Амплуа убийцы

Следствие ведёт Рязанцева

Елена Касаткина

Притворство у людей в крови: сущность человека полнее всего проявляется, когда он изображает другого.

Уильям Хэзлит

Благодарности:

Работник культуры Иванова Светлана Анатольевна, г. Великий Новгород

Пролог

Апрель капризничал. Несмотря на заверения синоптиков, как только солнце спряталось за городскими высотками, сухая, ясная погода сменилась мелким дождиком и сквозящим ото всюду ветром. Вдоль тёмной, глухой улицы, ведущей к причалу «Кленовый бульвар», двигалась длинная чёрная тень. Сквозь дождевую завесу слабо угадывался силуэт фигуры в плаще, сжимающий ручку большого чемодана. Тень нервно оглядывалась, но прохожих в этом районе в поздний час почти не было. Вечернюю тишину нарушали только лёгкие всплески воды и гул моторов на причале.

Фигура приблизилась к краю набережной, поставила на бетонное заграждение тяжёлую ношу, огляделась, щёлкнула замками и резко дёрнула ручку вверх. Части человеческого тела вывалились из чемодана и полетели вниз, разбивая тёмно-серую гладь Москвы-реки. Налегая всем телом на парапет, фигура какое-то время всматривалась в водное пространство, по которому в разные стороны расплывались человеческие останки. Надежда, что река поглотит страшный груз, таяла с каждой минутой. Белая кожа плавающих на поверхности конечностей хорошо просматривалась с берега. Фигура размахнулась и отправила чемодан вслед содержимому. На этот раз громкий всплеск от удара вспугнул, и тень так же незаметно исчезла в глухом переулке, как и появилась.

Часть первая

Глава первая

Уединение — это маленькая свобода. В последнее время Лене Рязанцевой очень не хватало этих минут одиночества, и вот сегодня вечером как раз представился такой случай. Премьера балета «Жизель», на которую отправились родители, позволили ей наконец побыть наедине с собой. Она уже и не помнила, когда в последний раз оставалась одна и поначалу даже растерялась, не зная, чем себя занять. Вариантов было несколько. Можно запустить караоке и потерзать соседей своим фальцетом или (более щадящий) включить на всю громкость музыку и танцевать до тех пор, пока не свалишься с ног. Был ещё третий (который она особенно любила) — перемерить всю одежду, пытаясь скомпоновать несочетаемые, на первый взгляд, вещи. Иногда рождались интересные модели.

За то время, пока родители будут наслаждаться балетом, можно успеть всё из вышеперечисленного, но начать Лена решила с нарядов, тем более что весна в самом разгаре, а значит настала пора сменить зимний гардероб на более лёгкий. К тому же прикупленные во Франции наряды до сих пор висят ненадёванными. Лена открыла шкаф, сгребла всё его содержимое и вывалила на кровать. Поработать было с чем.

Есть вещи универсальные, которые отлично сочетаются со всем, что на себя не наденешь. Вот как эта кремовая блуза с мелкими защипами на груди. Подходит и к чёрной юбке-карандаш и к тёмно-коричневым прямым брюкам, но лучше всего блузка смотрится с облегающими джинсами. Лена повертелась перед зеркалом. Да, джинсы, обтягивая тело, выгодно подчёркивают фигуру. Вот только на работу так не пойдёшь. Несмотря на то, что некоторые сотрудники, такие как Волков, например, позволяли себе подобную вольность, да и оперативники тоже, но они же не следователи. «Махоркин вот никогда не ходит на работу в джинсах, хотя они ему очень идут», — с грустью подумала Лена и оглянулась на шкаф. У дальней стенки одиноко висел её форменный костюм, она надела его лишь однажды, когда обмывали звание. Где-то она читала, что мужчинам очень нравятся женщины в форме. Лена сняла костюм с вешалки и неспешно надела.

«Ну и зря», — сказал в тот раз Махоркин в ответ на её «уж больно официально». — «Вам очень идёт!».

Да, определённо, форма ей шла. Узкая синяя юбка, белая блузка и строгий жакет подчёркивали стройность фигуры не хуже предыдущего наряда.

— Как ни ряди нашу Машу, она всё красавица, — ухмыльнувшись, бросила шутку своему отражению в зеркале Лена. В ответ на кухне раздался звон бьющейся посуды.

— Рыжик! — воскликнула девушка, вбегая в святая святых Евгении Анатольевны. На малиновой сетчатой скатерти, съехавшей одним концом почти до самого пола, висел рыжий котёнок. Силясь повернуть голову в сторону хозяйки, Рыжик растягивал рот в почти немом мяуканье. Тонкий голосок срывался на писк. Котёнок дёргал лапками, но острые коготки прочно застряли в отверстиях и каждый очередной рывок опускал его вместе со скатертью всё ниже и ниже, пока тарелка с котлетами не грохнулась со стола на пол рядом с разбитой чашкой.

— Рыжик! — снова вскрикнула Лена и, присев, стала осторожно вытаскивать острые крючки коготков из дырочек скатерти. — Ах ты ворюга! Вот мама нам задаст.

Как будто услышав её, в прихожей послышался скрежет проворачиваемого в замке ключа. «Кто это?», — встревожилась Лена. Ей стало не по себе — раньше десяти она родителей не ждала и, оставив котёнка на полу рядом с котлетами, поспешила в прихожую.

— Вы чего так рано? — удивилась Лена, наткнувшись на родителей.

— А ты чего в форме? — с той же интонацией спросил Аркадий Викторович.

— Просто примерила. Вы почему не на спектакле?

— Отменили, — разочаровано ответила Евгения Анатольевна. — У них прима, видите ли, не явилась.

— Как это? Разве такое может быть?

— Я вот тоже думала, что не может. Случай просто вопиющий. Подумать только, я целый месяц ждала этой премьеры, весь день провела в парикмахерской, а она взяла и не явилась. Безобразие!

— Ну что ты, Женя, сразу обвинять. Может человек заболел.

— А позвонить и предупредить нельзя, что ли? Сейчас у всех при себе телефоны.

— Тем более. Значит, что-то случилось серьёзное. — Аркадий Викторович старался быть объективным.

— Ничего не понимаю. Расскажите уже, в чём дело?

— Я же говорю. Вероника Лебедева, прима, не явилась на спектакль, никого не предупредила, на звонки не отвечает. Так нам Станислава Афанасьевна рассказала.

— Кто такая эта Станислава Афанасьевна?

— О! Станислава Афанасьевна — главный человек в театре. Она раздаёт программки в фойе, — подняв вверх указательный палец, произнёс Аркадий Викторович.

— Сарказм здесь не уместен. Станислава Афанасьевна моя давняя знакомая, и именно она, между прочим, достала нам билеты на премьеру.

— Всё, молчу, молчу, — ретировался мужчина.

— Мам, расскажи всё по порядку.

— Может быть, я действительно зря возмущаюсь, может в самом деле что-то случилось. За ней ведь и машину домой отправили, но никто не открыл.

— А родным звонили?

— Не знаю. Они там сами все в растерянности, к тому же народ стал сильно возмущаться. Деньги, конечно, пообещали всем вернуть, хотя вряд ли они могут компенсировать моральный ущерб. Да и репутация театра пострадала, конечно. — Евгения Анатольевна всунула ноги в тёплые меховые тапочки и направилась в кухню.

Лена озадачено посмотрела на отца.

— Ах ты, негодник! — раздался громкий крик матери. Вспомнив про перевёрнутую тарелку с котлетами, Лена поспешила на возглас. Аркадий Викторович последовал за ней.

Целых котлет почти не осталось. Каждая была либо съедена наполовину, либо надкушена с одного бока. Раздувшийся от изобилия поглощённой еды Рыжик, несмотря на громкий вопль, дожёвывал очередной кусок.

— И что же за день сегодня такой, — причитала женщина. — А ещё говорят, что желудок у котёнка меньше напёрстка.

— Это смотря какого размера палец. — В синих глазах Аркадия Викторовича заискрилась улыбка.

— А раньше за ней такое водилось — опаздывать, не приходить? — Лена, не обращая внимания на котёнка, продолжала задавать матери вопросы.

— Да что ты меня пытаешь, откуда я знаю.

— Вот ты, дочка, и разузнай, ты же у нас сыщик, — предложил отец.

— Для этого должно поступить заявление. — Лена присела, чтобы собрать котлеты с пола.

— Не думал я, что ты у нас такая формалистка. — Слова отца прозвучали, как обвинение.

— Я не формалистка, просто с чего вдруг её искать. Может она укатила куда-нибудь с любовником. Времени прошло всего ничего, как я понимаю. Никто из родных в розыск не подал. У меня нет оснований. — Лена уговаривала сама себя. Где-то там «под ложечкой» сверлило нехорошее предчувствие.

— Ты же в знаки веришь, — не унимался отец.

— И что? Какие тут знаки?

— А самые что ни на есть верные. Чтобы прима не явилась на премьеру — случай, в самом деле, из ряда вон. Так? И именно сегодня, когда мы туда пошли.

— Кроме вас там ещё были люди.

— Да, но не у всех дочери следователи. И ты, заметь, встретила нас в форме. С чего вдруг?

— Да просто решила примерить.

— Вот! Ничего просто так не происходит, — то ли в шутку, то ли в серьёз рассуждал Аркадий Викторович.

— Папа, но ты же в знаки не веришь. — Лена сделала последнюю попытку отвертеться.

— Я нет. Но ты же веришь.

— Ладно, завтра схожу в театр. Может к тому времени она сама объявится.

Глава вторая

— Театр начинается с вешалки не только для зрителей, но и для всех служителей Мельпомены, — с расстановкой пояснила Станислава Афанасьевна. Гладко причёсанные с серебряной проседью волосы и тёмный, почти чёрный костюм придавали пожилой женщине значительность не только в собственных глазах, но, наверняка, и в глазах окружающих. Встретив Рязанцеву в фойе, она любезно предложила ей провести небольшую экскурсию по театру.

Взглянуть на закулисную жизнь — предложение заманчивое, но затягивать визит не хотелось.

— Станислава Афанасьевна, а где можно посмотреть на портрет Вероники Лебедевой, и поговорить с кем-нибудь, кто лучше всего знает её. Собственно, я за этим сюда и пришла. Насколько я понимаю, артистка до сих пор не объявилась.

— Ну как хотите, — обиделась женщина. — Тогда вам лучше поговорить с заведующей труппой Щербань Лидией Васильевной, а портрет вот висит. — Станислава Афанасьевна указала на стену с фотографиями артистов балета и работников театра. — Вот она.

Чёрно-белый портрет Вероники Лебедевой — ведущей балерины театра висел первым в ряду представителей актёрского состава. Фотография женского лица была намного больше реальных человеческих размеров, что позволяло подробно разглядеть миловидные черты. С портрета на Лену смотрели добрые и немного грустные глаза.

— А как давно здесь висит эта фотография?

— Давно уж, лет пять точно, а то и больше.

— А как она сейчас выглядит?

— Да так же. Балетные ведь до старости почти не меняются. Даже не знаю, в чём секрет их вечной молодости, может потому что худые, — пожала плечами Станислава Афанасьевна.

— У неё глаза грустные. Не знаете почему?

— Нет, не знаю. Девушка она приятная, милая такая, не чета остальным. Вежливая, внимательная, но это на мой взгляд. Я ведь с ними почти не пересекаюсь. Вам лучше с Щербань поговорить, она их всех, как облупленных знает. Вон её кабинет. — Женщина указала на дверь в конце коридора.

Заведующая труппой — похожая на Фрекен Бок грузная светловолосая женщина восседала за маленьким письменным столом, который визуально ещё больше увеличивал её в размерах. Тёмное клетчатое платье выглядело бы убого, если бы не золотистая квадратная подвеска. «Аксессуар делает костюм», — подумала Лена, с трудом отрывая взгляд от похожей на египетский иероглиф подвески.

— Лидия Васильевна, а почему вы не заменили Лебедеву, ведь у вас есть второй состав?

— Мы думали над этим вариантом, но… понимаете… Люди шли именно на Лебедеву, заменить её, значит, обмануть их ожидания. Вероника не просто балерина, помимо выдающихся хореографических способностей она обладает драматическим талантом, искусством перевоплощения. А роль Жизель, как будто специально написана под неё. Эта постановка экспериментальная, совершенно иное прочтение уже известного произведения. В основе режиссёр оставил классический сюжет, но видоизменил его окончание, сделав финал более трагичным. Сейчас это модно. Зритель настолько искушён, что его стало не просто заинтересовать. Всем подавай эмоций, страстей, остроты.

— Скажите, а раньше Лебедева позволяла себе подобное — не прийти на премьеру?

— Что вы? Верочка и на репетицию-то никогда не опаздывала. Она очень ответственный человечек. Мы потому и испугались, что такое отношение совсем для неё не характерно. — Женщина встала и подошла к окну, почти полностью закрыв его собою. — Что-то случилось. С ней что-то случилось, иначе она бы уже дала о себе знать.

— А она одна живёт? Есть у неё семья?

— Почти одна. Точнее, она замужем, но муж её известный актёр, много снимается, постоянно в командировках.

— А как фамилия?

— Ой, я что-то и не припомню.

— Такой известный, что даже фамилия не запомнилась? — усомнилась Рязанцева.

— Так он же в основном в сериалах снимается, а я сериалы не смотрю. То, что знаменитый, знаю с чужих слов. У нас ведь тут от сплетен никуда не денешься.

— И что, кроме мужа у неё никого нет?

— Есть мать, но живёт отдельно, где-то за городом.

— У вас есть её адрес или телефон?

— Нет, откуда. Хотя знаете что. Надо спросить у её подруги Олеси Дорофеевой. Я сейчас её разыщу. — Заведующая сняла трубку и отдала кому-то распоряжения. — Кстати, Олеся и есть Жизель из второго состава. Неплохая балерина, но до Лебедевой ей далеко.

Через пять минут в кабинет вошла высокая худая брюнетка. Длинные, зачёсанные назад волосы открывали огромный лоб. Девушка могла бы казаться красивой, если бы не эти залысины и длинный с горбинкой нос. Но больше всего портили лицо брови. Их линия круто поднималась вверх и на середине, будто сломанная ветка, резко меняла своё направление. В этом было что-то неестественное, театральное и даже нелепое. Если бы пришлось создавать её фоторобот, то ничего кроме — «палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек» — Лене бы в голову не пришло.

На миг пронзив Рязанцеву ледяным взором, девушка быстро перевела взгляд на заведующую. Глаза тут же стали сладко-приторными, нет, не тёплыми, а какими-то елейными. Казалось, ещё немного и из глаз на заведующую брызнет сироп.

— Олеся, ты телефон матери Вероники знаешь? Или где она живёт?

— Телефон не знаю, а живёт она в Починках, это в семидесяти километрах от Москвы. Номер дома не помню, но его легко найти, он прямо впритык к почтовому отделению стоит. Голубой с резными ставнями. Я там только один раз была, мы с Никой малину ездили собирать. Туда электрички каждый час ходят.

— А как её имя и отчество? — перехватила инициативу Рязанцева.

— Серафима Андреевна Лебедева.

— Кстати, а как зовут мужа Вероники? — последовал вопрос от заведующей.

— Дмитрий Королёв, — процедила сквозь зубы девушка в сторону Рязанцевой. — Только он сейчас в командировке. В Калининграде, на съёмках.

«Я ей не нравлюсь». — Лена в ответ измерила девушку холодным взглядом. — «Впрочем, она мне тоже».

Тратить время собственного выходного дня на поездку за город было жаль. Но если не довести дело до конца, значит вычеркнуть то время, которое она уже потратила на поиски исчезнувшей балерины. Попрощавшись, Лена вышла в коридор и набрала номер Виктора Котова. Ответа пришлось ждать долго, она уже хотела отключиться, но тут весёлая мелодия, звучавшая вместо гудка, резко оборвалась, и послышался запыхавшийся голос Котова:

— Алло, Елена Аркадьевна, что случилось?

— Вить, ты что, стометровку бежал? — рассмеялась Рязанцева.

— Ага, почти. Из кухни в гостиную за телефоном. Я там плов затеял, увлёкся, сразу и не расслышал, что телефон разрывается.

— Ммм, плов! — Лена почувствовала, как рот наполнился слюной. Самый вкусный плов на свете готовил муж её сестры Светланы, но Махоркин уверял, что лучший плов, который он когда-либо ел, готовит Виктор. Спорить было глупо — Лена никогда не пробовала плов Котова, а Махоркин — плов её зятя, и спорили они, так, больше ради забавы.

— А вы приезжайте, отведаете моё коронное блюдо. Тем более, что я использовал и те специи, что вы мне привезли из Франции. Получилось кавказское блюдо с французским оттенком. Пальчики оближете.

— Ох, я бы с удовольствием, но тут такое дело… в общем, ты можешь мне пробить телефон одного человека?

— Запросто. Только мне надо позвонить кое-куда.

— Хорошо тогда запиши или запомни — Лебедева Серафима Андреевна, проживает в Починках. Как получишь информацию, перезвони мне.

— Ага, дайте мне пятнадцать минут.

Виктор не обманул, и уже через двадцать минут Рязанцева набирала телефон Лебедевой.

— Алло. — Голос в трубке был спокойным и немного вялым, как будто женщина только проснулась.

— Серафима Андреевна?

— Да? А кто это?

Вопрос застал Рязанцеву врасплох. Представившись следователем можно напугать пожилую даму, вызвать панику, да мало ли чего… С другой стороны, как иначе объяснить свой интерес. Так ничего и не решив, Лена начала с главного, а там будь что будет.

— Серафима Андреевна, ваша дочь вчера не явилась на премьеру. В театре негодуют. Вы не знаете, где Вероника может сейчас находиться?

— Как не явилась? — встревожилась женщина. — Что вы такое говорите?

— Серафима Андреевна, когда вы последний раз общались с дочерью?

— В пятницу вечером. Она мне лекарства привезла, чайку попила и уехала в девять часов, хотела выспаться перед премьерой.

— И она вам больше не звонила?

— Нет.

— А вы ей?

— У нас с ней договор, звонит обычно она мне, когда свободна. Ну, я беспокоить и не стала, ждала, что она сегодня сама позвонит, расскажет, как премьера прошла. — Голос женщины дрожал. — А что случилось? Её нет дома?

— Она не отвечает на звонки и дверь не открывает, никто не знает, где её искать.

— О боже! — Услышала Лена громкий всхлип.

— Серафима Андреевна, вам надо приехать в Москву. Я следователь, моя фамилия Рязанцева. Я буду ждать вас на вокзале, у входа в зал ожиданий. У вас есть ключи от квартиры вашей дочери?

— Есть. Да. Она держит у меня запасные на всякий случай. Я сейчас… сейчас приеду.

Она узнала её сразу — встревоженное, но такое же миловидное лицо, как и на фотографии в театре, только… даже не постаревшее, а будто уставшее. Такое же, как яблоки, которые бабушка доставала из подвала в феврале. Жёлтые сочные плоды на вид были слегка сморщенными, но на вкус невероятно сладкими. Лена старалась вспомнить сорт, но детская память избирательна, и название никак не хотело всплывать в голове.

Серафиме Андреевне Лебедевой косметика была не нужна. Она относилась к тому типу женщин, которые не пытаются удержать молодость, и потому потерявшая к ним интерес старость почти не задевает внешность.

«Голден делишес», — вспомнила Лена замысловатое название сорта. За зиму яблоки набирали сладости и на вкус становились медовыми. По утрам бабушка протирала плоды белым вафельным полотенцем, укладывала в плетеную вазу-корзинку и ставила на стол. Кухня наполнялась пряно-карамельным ароматом. Жёлтый цвет до сих пор ассоциировался у Лены с этим запахом.

Высокое здание с выпуклым фасадом внешне выглядело неприступной стеной, но на деле оказалось гостеприимным, уютным домом с чистыми лестничными площадками и кремовыми стенами, увешанными картинами и горшками с извивающимся плющом.

— Раньше здесь консьержка была, потом решили, что это лишнее, повесили камеру. А разве камера надёжней? — открывая дверь, сокрушалась Серафима Андреевна, стараясь справиться с внутренним страхом. — Вы первая заходите. Что-то у меня ноги идти отказываются.

Яркое солнце, легко просачиваясь сквозь золотистую органзу, заливало паркетный пол гостиной охрой апрельского света. От зелёного цвета штор и кремового бархата дивана веяло не показной роскошью, а изысканностью вкуса. В квартире царили идеальный порядок и чистота, но, невзирая на это, ощущения «необжитости» ни возникало.

— Серафима Андреевна, посмотрите внимательно, есть ли в квартире следы, указывающие на то, что ваша дочь вчера здесь была?

— Следы? А какие могут быть следы? Она по дому в сапогах ведь не ходит.

— Я имею в виду следы не в буквальном смысле, а… что-то такое… что может… ну одежда, например, в которой она у вас была. Посмотрите на вешалке, в шкафу, в ванной. Если она была дома, то наверняка, переодевалась, загляните в урну с грязными вещами. Надо определить, была ли она вчера в квартире. Заодно проверьте, не пропало ли чего из личных вещей, драгоценностей, например.

Серафима Андреевна в сопровождении Рязанцевой неторопливо обошла все помещения, но никаких результатов осмотр не дал. Последней на пути была спальня.

— Вроде бы всё на месте. Вещей — тех, в которых она у меня была, я не вижу. — Женщина погладила рукой нежно-розовое покрывало и бросила взгляд на сверкающий чистотой глянец столика трюмо. — Кольцо!

— Что? — Лена не сразу заметила надетое на флакончик духов золотое обручальное кольцо.

— Она его никогда не снимала! Оно ей было немного велико, и она сверху надевала ещё одно с изумрудиком, но его я не вижу. Странно.

— Когда Вероника вас навещала, на ней было обручальное кольцо?

— Я не помню. Внимания не обратила. Она ведь и побыла-то всего полчасика.

— Серафима Андреевна, а у вас телефон Дмитрия Королёва есть? Надо с ним связаться, может она к нему уехала?

— Нет у меня его телефона, — сердито отозвалась женщина, — зачем он мне. Мы с ним не общаемся. И ни Королёв он никакой, а Пирожников.

— Как Пирожников?

— А так. Королёвым он себя сам нарёк. Пирожников — не так благозвучно на слух, по его мнению, а он же артист, — сделала акцент на последнем слове Серафима Андреевна и презрительно скривилась. — У него роли героев. Как будто Пирожников не может играть героя.

— Не любите вы зятя, я вижу.

— А за что его любить? Да и зачем мне? Достаточно, что Верочка его любит. Эх, не зря говорят — любовь зла — полюбишь и козла.

— А могла Вероника к нему уехать?

— Нет. Вместо премьеры? Нет. Она, конечно, его очень любит, но не до такой же степени. Театр для неё святое. Тем более премьера.

— Серафима Андреевна, вам надо будет завтра с утра прийти к нам в отделение и написать заявление о том, что ваша дочь пропала. Тогда мы начнём её поиски.

— Завтра? Нет, нет. Я здесь не останусь. Мне страшно. Поеду домой, в Починки. А можно я заявление сейчас напишу, а вы сами его отнесёте? — Женщина умоляюще глядела на Лену, и сердце девушки дрогнуло.

— Хорошо. Пишите.

Глава третья

Дверь стремительно распахнулась. Первая мысль, которая возникла у Махоркина — «сквозняк», — но огненная голова в проёме заставила передумать — «обычный пожар», — он улыбнулся.

— Вот. — Лена положила на стол лист бумаги. При этом лицо её было таким серьёзным, что улыбка тут же сползла с довольной физиономии Махоркина.

— Что это? — спросил начальник, недоверчиво уставившись на сотрудницу.

— Что вы спрашиваете, Александр Васильевич? Вы прочтите.

Махоркин взял лист и пробежал по нему глазами.

— Фу! Ну вы меня напугали. Я уже было подумал, что вы заявление об увольнение принесли.

— Шутите опять. А тут не до шуток.

— Так вы бы своё лицо видели. — Махоркин перечитал заявление.

— Откуда это у вас?

— Лебедева написала под мою диктовку вчера в доме своей дочери.

— Вы с ума сошли. Что вы там делали? Что, вообще, это значит? — Махоркин нахмурился.

— Должна же я была убедиться, что её дочери там нет.

— И вы решили, что можно сделать это вот так, без понятых и представителей органов правопорядка. А если бы там был труп? И где сейчас эта Лебедева… — Махоркин снова заглянул в заявление. — Серафима Андреевна?

— Она уехала назад. Домой. В Починки. Вчера вечером.

— У меня нет слов. Кажется, вы нарушили все правила, какие можно было. Вернее, нельзя было. И что я теперь должен с этим делать?

— Понять и простить.

— Может ещё и наградить?

— Или уволить. Вы ведь всё равно уже к этой мысли привыкли.

— Могли хотя бы мне позвонить.

— Не могла. Вдруг вы душ принимаете? — саркастично произнесла Рязанцева.

— Причём тут душ? — не понял намёка Махоркин.

«Значит, не сказала», — с облегчением подумала Лена, у которой её неудачный вечерний визит к Махоркину несколько недель назад оставил неприятный осадок. В этом осадке было и разочарование, и обида, и унижение, и ещё что-то непонятное. И это непонятное саднило, вызывая где-то глубоко внутри тупую боль. Кто была эта высокая блондинка в белом махровом халате — Лена не знала, но то, каким взглядом кареглазая красавица её измерила — говорило о многом. Махоркин ни разу не проговорился о своей пассии, а спрашивать было унизительно, да и ни к чему.

— Ладно. Закрою глаза на ваши проделки, — махнул рукой начальник. — А в наказание поручу вам заниматься расследованием. Собирайте группу на десять часов, будем думать, что с этим делать.

— Вот такая история, — закончила Рязанцева рассказ о несостоявшемся спектакле и всех последующих за тем событиях.

— Да, тёмное дело какое-то. Ну телефончик мужа я сейчас пробью. Как, говорите, его фамилия? — Котов достал мобильник.

— Королёв. Дмитрий Королёв.

— Что-то я про такого артиста ничего не слышал. А в каких фильмах он снимался? — поинтересовался Олег Ревин.

— Не знаю я. Мать говорит, что это не настоящая фамилия, а псевдоним.

— А зачем актёру псевдоним? Артисты же вроде псевдонимы не берут, свою фамилию прославляют. Он же не певец эстрадный, это там нужно красивое сценическое имя, чтобы хоть чем-то привлечь зрителей, если таланта нет, — вслух рассуждал Махоркин.

— Наверное посчитал, что Пирожников — фамилия не благозвучная для знаменитого актёра.

— Пирожников, — повторил Ревин, — какая-то поварская фамилия.

— Скорее кондитерская, — хохотнул Котов. — Ладно, скоро найдём вашего Королёва-Пирожникова.

— Виктор, как узнаешь телефон, первым делом поинтересуйся — нет ли с ним жены. Если нет, пусть срочно вылетает в Москву.

— Ага

— Вить, а отследить, где находится Лебедева по её номеру можно?

— Если только телефон при ней.

— Попробуй, чем чёрт не шутит.

— Сделаем, Елена Аркадьевна.

— А пока будем исходить из того, что Вероники Лебедевой там нет. — Лена задумчиво повертела в руках ручку и продолжила: — Попробуем нарисовать картину происшествия. Что мы знаем? В девять часов вечера Лебедева выходит из дома своей матери в Починках и направляется на станцию. Время позднее, на улице темно, дорога идёт вдоль лесополосы. Если этот участок пути она преодолела без происшествий, то у себя дома она должна была появиться часов в одиннадцать — двенадцать. В подъезде на площадке первого этажа установлена камера. Ребята, найдите председателя ТСЖ или домоуправа, не знаю кто там у них, и посмотрите записи. Надеюсь, они их не стёрли. Нас интересует промежуток с восемнадцати часов вечера двадцать пятого апреля по семнадцать часов двадцать шестого.

— А зачем с восемнадцати, она же в Починках была? — удивлённо спросил Олег.

— Кто-то мог войти в квартиру до её возвращения. Например, вор. Лебедева могла застигнуть его врасплох, а тот её убить.

— Логично, — согласился Котов.

— Если выяснится, что Лебедева дома так и не появилась, надо организовать поиск. Прочесать Починки, особенно путь от дома её матери до станции. — Лена вопросительно посмотрела на Махоркина.

— Будет исполнено, — улыбнулся начальник. — Витя, отзвонись сразу, как будет ясно. Я вышлю поисковую группу. А пока не будем бежать впереди паровоза. Ну что, все задания получили, а чем же вы сами займётесь, Елена Аркадьевна?

— В театр поеду, поговорю с коллегами Лебедевой.

Хрупкий стан метущейся по сцене танцовщицы, повинуясь трагическим аккордам музыки, изгибался дугой то в одну, то в другую сторону. Балерина взмахивала тонкими руками, стараясь передать внутреннее напряжение и показать ту грань переживаний, зайдя за которую теряешь рассудок.

— Ну что ты всё дёргаешься, Дорофеева, — недовольно покрикивал седовласый и немного грузный мужчина. — Эмоции мне дай. Э-мо-ци-и!

Балерина в последний раз взмахнула руками и шлёпнулась на пол, изящно уложив под себя одну ногу. Позвоночник словно резиновый изогнулся сначала назад, потом вперёд, голова поникла, а руки, описав кривую, упали на прозрачный корсаж юбки.

«Умерла», — сделала вывод Лена. — «Но как-то неубедительно».

— Что ты грохнулась, как подкошенная, — не унимался режиссёр. — Тебя же не подстрелили. Тебе сердце разбили. Ты должна умереть одухотворённо. А, — махнул рукой мужчина, — перерыв двадцать минут.

Измученные привередливостью режиссёра артисты балета поспешно покинули сцену. Валдис Жюлькявичюс (так было написано на афише) достал бутылку минеральной воды и залпом осушил почти всё её содержимое.

Лена вынырнула из своего укромного местечка на последнем ряду и направилась к сцене. Звук шагов поглощала красная ковровая дорожка.

— Здравствуйте! — Лена произнесла это не слишком громко, но от неожиданности режиссёр дёрнулся и выронил незакрытую бутылку. Расплёскивая остатки содержимого, бутылка стремительно покатилась по паркетным доскам театра, оставляя за собой влажный след.

— Это ещё что такое? — тем же грозным тоном, что и минуту назад прогрохотал мужчина. — Вы кто такая и что здесь делаете? — и, не получив ответа, заорал натренированным голосом: — Кто пустил?

— Если вы перестанете кричать, я отвечу на все ваши вопросы, — спокойно произнесла Рязанцева.

Привыкший к повиновению режиссёр опешил от такой наглости и, не зная, как на это реагировать, замолчал.

— Я следователь, моя фамилия Рязанцева, впустила меня заведующая труппой Щербань, а нахожусь я здесь, потому что расследую дело об исчезновении Лебедевой Вероники. Ну что, я на все ваши вопросы ответила?

Жюлькявичус сглотнул слюну и, потеряв на время дар речи, кивнул.

— Вот и хорошо, а теперь я хочу задать вам несколько вопросов и надеюсь, что вы так же подробно и честно на них ответите.

— Да, да, я, конечно же, отвечу на любой вопрос, — сконфужено залепетал коротышка. — Верочка, боже мой… если бы вы знали, какую артистку мы потеряли. И что теперь делать? Всё полетело в тартарары.

— Вы говорите — «потеряли», разве Лебедева умерла? Вы что-то знаете об этом?

— Нет, нет, что вы. Это я так, фигурально выражаясь, — перепугано тараторил режиссёр. Его лоб был покрыт крупными каплями пота, которые стремительно стекали по одутловатому лицу до самого подбородка. Мужчина вынул из кармана смятый носовой платок и принялся усиленно растирать им лицо, задевая при этом маленькие круглые очки, которые обиженно съезжали на кончик носа. Обтерев платком лицо, коротышка поднёс его к картофелеобразному носу, громко высморкался, скомкал платок и запихнул назад в карман. — Для театра это такая потеря, такая потеря. Хоть увольняйся. Кто будет танцевать Жизель? Кто, вообще, будет здесь танцевать?

— А как же Олеся Дорофеева?

— Кто?! Дорофеева?! Не смешите меня. Вы видели, как она танцует?

— Я мало, что смыслю в балете, но на мой дилетантский взгляд танцует она неплохо.

— Вот именно — неплохо. А надо — потрясающе. Понимаете? Ах, да! Сразу видно, что в балете вы не разбираетесь, — высокомерно произнёс Жюлькявичус. Странно, но при такой фамилии, в его речи совершенно отсутствовал акцент, и свойственная жителям Прибалтики медлительность тоже не наблюдалась. Скорее наоборот — он был излишне суетлив. — Лебедева умела передавать эмоции, в совершенстве владела актёрским мастерством. А как тонко она чувствовала характер музыки. Ах, если бы вы видели, как выразительно она танцевала. Чрезвычайно точное воплощение, столько трагизма в сцене сумасшествия, вы бы видели. А теперь что?

— А какие у неё были взаимоотношения с партнёром и другими артистами балета?

— Отношения? Даже не знаю. Обычные, — сразу утратив интерес к разговору, стал растягивать слова режиссёр. Много говорить он мог только о балете и о своей роли в искусстве. Все остальные аспекты актёрской жизни его волновали мало. — А что вас интересует?

— Бытует мнение, что между артистами балета существует своего рода конкуренция, соперничество и даже битва за роли. Это так?

— Наверное, — равнодушно согласился режиссёр.

— Я слышала, что даже стекла битые подсыпают в пуанты?

— Сплетни, — отмахнулся Жюлькявичус. — У Лебедевой нет конкурентов, она лучшая.

— Тогда должны быть завистники… — Лена внимательно вглядывалась в спрятанные за стёклами очков глаза, пытаясь понять действительно режиссёр ничего не знает или просто прикидывается. — Или завистницы.

— Ну завистники у всех есть, даже у меня, — вздёрнув голову, согласился Жюлькявичус, — а к чему вы клоните?

— Меня интересует — не могла ли Лебедева стать жертвой закулисных интриг. Может, кто-то намерено сорвал спектакль.

— Да, да, да, да… — задумчиво произнёс мужчина, — как же я сразу не подумал.

— О чём?

— Спектакль могли сорвать мои завистники. Это же экспериментальная постановка, я полностью изменил концовку, и спектакль должен был произвести фурор. Про это все СМИ трубили уже давно, и билеты были раскуплены моментально. Боже мой, боже мой. Это я ещё хорошо отделался. Ведь такие случаи бывают, вы знаете?

— Нет.

— Могут и кислотой облить. Да. Надо быть осторожней. — Мужчина одной рукой снял очки, другой достал платок, протёр окуляры и снова нацепил очки на нос. Прозрачные стёкла покрылись мутноватыми разводами слизи.

В сумочке завибрировал телефон.

— Извините, мне пора. — Лена достала телефон. Звонил Ревин.

На сцене один за другим стали появляться артисты и с интересом посматривать в сторону Рязанцевой и режиссёра. Лена перехватила жёсткий взгляд Олеси Дорофеевой. Балерина кивнула и отвернулась. Телефон в руке перестал вибрировать, и Лена направилась к выходу.

У каждого человека есть первобытная потребность в тишине, но для горожанина эта особая привилегия почти недоступна. Найти её можно только в заводи рек или высоко в небе или… днём в театре. На сегодняшний день эта потребность для Лены была удовлетворена. Выйдя на улицу, она с удовольствием вдохнула апрельский воздух, свежий настолько, насколько он может быть в городской среде. На секунду прищурилась, подставив лицо уже почти по-летнему тёплым лучам солнца и, улыбаясь непонятно чему, набрала номер Ревина.

— Нечем мне вас порадовать, Елена Аркадьевна! Камера, как выяснилось, не рабочая — обычный муляж. Никого из соседей по площадке на данный момент дома не оказалось. Так что информации — ноль.

— Ясно. А что там с Королёвым-Пирожниковым?

— Это пусть вам Виктор расскажет, он с ним разговаривал. — На мгновение в трубке всё стихло, потом раздался голос Котова. — Нет там Лебедевой. Сам Королёв ничего про её исчезновение не знает. Во всяком случае, так он заявил, при этом голос был очень взволнованным. Сказал, что вылетит первым самолётом.

— А телефон Лебедевой?

— Установить местонахождение аппарата не получается.

— Ясно. Звоните Махоркину, пусть высылает в Починки группу поиска.

День был настолько хорош, что спускаться в подземелье метрополитена не хотелось. Рязанцева мельком глянула на круглый циферблат наручных часов и решила, что вполне может себе позволить пройти часть пути пешком. Она любила городскую суету и чувствовала себя среди какофонии уличных звуков очень даже комфортно. Город жил своей деловой жизнью.

После пешей прогулки ноги гудели, и впервые работа за компьютером показалась приятной. Остаток дня поглотили отчёты. Было на удивление спокойно, никто не звонил, не врывался в кабинет. Оторвалась от монитора Рязанцева только в конце рабочего дня, когда зарябило в глазах. «Вымерли что ли все?» — не успела подумать, как зелёный телефонный аппарат оглушительно задребезжал.

— Елена Аркадьевна, вас Ревин обыскался, а вы оказывается здесь. Почему у вас телефон не отвечает? — послышался голос Махоркина.

— Не знаю. А что случилось?

— Нашли Лебедеву.

— Где?

— В Починках, в болоте.

— Убита?

— Изнасилована и убита. Зверски. Двенадцать ножевых ранений в грудь. Лицо изуродовано.

— Надо ехать.

— Не надо. Я сам туда поеду, теперь это дело под моим контролем.

— Я с вами.

— Нет. Незачем вам это видеть. Олег говорит: зрелище ужасное. Тем более ночь уже на дворе. Езжайте домой, я всё сам сделаю. А завтра утром в девять у меня.

— Но как же…

— Никак, — оборвал Махоркин. — Это приказ.

— Но…

— Никаких «но». — Махоркин бросил трубку.

Лена достала мобильный телефон и сердито посмотрела на чёрный дисплей. «Вот чёрт, разрядился!». Бросила безмолвный аппарат назад в сумочку, натянула куртку и, громко хлопнув дверью, вышла из кабинета.

Дома, как всегда, вкусно пахло. Пряный аромат запечённой с чесноком курочки проникал, казалось, во все щели. Знакомый запах Лена почувствовала ещё в лифте.

— Лёха, идём ужинать, — послышался голос отца, как только она вошла в квартиру.

Лена сняла куртку и направилась в сторону кухни.

— Как вкусно пахнет. Даже на лестнице чувствуется. Это прямо какая-то кулинарно-химическая атака. Соседи, наверное, уже утонули в собственной слюне. — Лена сделал глубокий глоток.

— Не очень лестное сравнение, — улыбнулась Евгения Анатольевна.

Мать поставила на стол тарелку с изображением мультяшного медвежонка, играющего с ёжиком в мяч. Это была любимая тарелочка маленькой Лены. Удивительным образом блюдо пережило многочисленные переезды семьи, и не только сохранилось в целости, но и выглядело, как новенькое. Два поджаристых куриных крылышка и подрумяненная картошка дымились волнистыми сизыми струйками.

— Ну, как дела? Какие новости? — поинтересовался Аркадий Викторович, как только тарелочка опустела.

— Плохие новости. Нашли Лебедеву.

— Раз ты говоришь плохие, то это может означать только одно…

— Да, папа, ты правильно понял.

— Ох, — Евгения Анатольевна всплеснула руками и медленно опустилась на стул. — Её убили?

— Не только. Изнасиловали и изуродовали.

— Какой ужас! Но кто? Вы уже нашли убийцу?

— Лебедеву нашли всего три часа назад в болоте. Убийцы рядом не было, — горько пошутила Лена.

— Но ведь бывает, что по горячим следам находят в течение нескольких часов.

— Бывает. Только какие тут горячие следы, если с момента исчезновения прошло почти три дня.

— А предположения какие-нибудь есть? — не унималась Евгения Анатольевна.

— Не знаю. Я сегодня утром была в театре, разговаривала с режиссёром Жюлькявичусом. У меня были подозрения, что исчезновение балерины может быть связано с театральной жизнью, с постановкой. Но теперь понимаю, что это больше похоже на действия маньяка.

— А может какой-нибудь свихнувшийся поклонник Лебедевой? — предположил Аркадий Викторович.

— А что? Вполне. Такие случаи известны, — поддержала мужа Евгения Анатольевна.

— Может, конечно. Если учесть, что Лебедева была изнасилована… и изуродованное лицо… да, версия хорошая. Берём в разработку, — снова заулыбалась Лена. — Мам, а ты хорошо знаешь, этого режиссёра Жюлькявичуса?

— Лично не знакома, но наслышана, конечно. А что с ним не так?

— Что-то не так, а вот что, не пойму. Не понравился он мне, какой-то склизкий, что ли.

— Ну гении редко бывают хорошими людьми, надо заметить.

— А он гений? — засомневалась Лена.

— Несомненно. И это не только мнение критиков. Я смотрела практически все его постановки, это всегда ярко, неожиданно, виртуозно.

— А зачем надо менять классическую постановку, разве она плоха сама по себе?

— Это не из категории — хорошо-плохо. Это новое видение. Я думаю, ты зря на него взъелась. Он не убийца, это точно. Лебедева его муза. Зачем ему её убивать?

— Да я ни то чтобы его подозреваю… просто он какой-то сам по себе подозрительный. Вот фамилия у него прибалтийская, а на прибалта он не похож, и говорит без акцента. И фигура у него какая-то… не для балетного режиссёра. Слишком грузен, ещё и в очках.

— Ну очки — это же не преступление? А насчёт акцента… фамилия ему досталась от отца, которого он и в глаза-то не видел. Мать его русская, из Литвы они переехали, когда Валдису два года было, так что говорить он начал на чисто русском языке. А насчёт его полноты? Валдис был прекрасным танцором, но в 1989 году они по программе поддержки ликвидаторов Чернобыля поехали в Припять с концертом. После этого начались проблемы со щитовидкой, а со временем ещё и диабет добавился. Как следствие — стало падать зрение. Но зато мы получили выдающегося балетмейстера.

— Ладно, уговорила, больше у меня к нему претензий нет.

Лера Краснощёкова была девушкой с претензиями. Как и большинство красавиц капризной и требовательной, но Никите Пермякову это нравилось. В конце концов, «красота требует жертв», на свой лад понимая известный афоризм, думал парень, готовый пойти на всё что угодно ради своей «любимки». Девушка, чувствуя власть над юношей, и поощряемая его кротостью, изобиловала желаниями, которые Никита с готовностью исполнял. Редкое свидание влюблённых обходилось без сюрприза с его стороны, но раз уж дело дошло до помолвки, то это должно было быть что-то особенное.

Никита долго выбирал кольцо, которое могло понравиться Лере, мучая продавщицу ювелирного отдела. Перебрав десяток вариантов, выбрал самое, на его взгляд, изящное — из белого золота с крохотным бриллиантом.

— У вас хороший вкус, — с облегчением вздохнула девушка. — Выбирайте футляр.

Проворная блондинка разложила перед клиентом несколько вариантов упаковки.

— Ничего себе, — озадачился Никита, — я и не знал, что они разные бывают, думал просто коробочка бархатная, а тут… даже глаза разбегаются.

На витринном стекле в рядочек стояли футляры различных оттенков и форм. «Цвет должен быть красным», — сразу решил юноша, — «Лера всегда выбирает всё красное, к тому же — это цвет любви». Из ряда стоящих перед ним коробочек он выдвинул сначала ту, что была в форме шляпки, потом в виде бутона розы и, в конце концов, остановил выбор на алом сердечке.

Купить кольцо оказалось делом самым простым. А вот где и как его преподнести, чтобы это было романтично, трогательно и не банально? Никита перерыл весь интернет, но ничего из того, что там предлагалось, ему не нравилось. Всё слишком помпезно и вычурно, а хотелось интима и нежности. Решение пришло неожиданно просто — с голосом Аллы Пугачёвой. «Речной трамвайчик тихо встал у сонного причала», — доносилось из-за стены. Соседская девчушка была страстной поклонницей великой артистки эстрады.

Обычный апрельский денёк затихал неспешно и величественно. Чёрные краски ночи настырно сгущались над Москвой-рекой и от этого набережная, искря золотым ожерельем огней, казалась изыскано нарядной. В баре теплохода «River castle» собирался народ, кому-то хотелось выпить, кому-то послушать живую музыку, для Никиты этот вечер был решающим.

Лера с удовольствием потягивала коктейль, что-то щебетала и хихикала. Никита взглянул на часы.

— Я отлучусь на минутку.

— Ты куда? — Красотка недовольно округлила серые глазки.

— Я быстро.

Не успела Лера рассердиться, как Никита вновь появился рядом, протягивая ей куртку.

— Пойдём на палубу.

— Зачем?

— Здесь душно, подышим свежим воздухом.

— Здесь тепло, а там холодно, — заупрямилась девушка. — Я не хочу.

— Ну пойдём, Лера. Это сюрприз.

— Сюрприз? — заинтересовалась красотка и взяла куртку из рук друга. — Ну хорошо.

На палубе действительно было прохладно, но зато без посторонних свидетелей, а значит всё пройдёт по задуманному плану. Никита пощупал нагрудный карман куртки, где лежало красное бархатистое сердце с золотым колечком внутри.

— Зачем ты меня сюда вытащил, — недовольно пробурчала Лера, заглядывая через поручни и всматриваясь в водную гладь. — Ты же знаешь, как я боюсь глубины.

— Зато отсюда можно посылать сигналы в космос, а потом наблюдать, как под мостом тянется созвездие Рыб, отражая вечность.

— Это под каким таким мостом ты увидел созвездие Рыб?

— Мостом под названием Млечный путь.

— Ну ты и романтик, Никитка, — улыбнулась Лера и поёжилась, — но всё равно пошли отсюда, тут холодно и немножко страшно.

В эту минуту дверь открылась. На палубу вышел высокий худой мужчина, держа в руках скрипку. Порыв ветра подбросил длинные кудрявые пряди. Мужчина прошёл к бортику, положил одной рукой инструмент на плечо, зажал его подбородком, другой вскинул вверх смычок и нежно опустил на струны. Пространство заполнилось знакомой мелодией. Музыка, создаваемая движением смычка, разливалась в пространстве ночи.

— Титаник?! — Лера нервно рассмеялась. — Что дальше? Мы пойдём ко дну? Нет, ты точно решил меня доконать. Если что, я плавать не умею.

Девушка недовольно отвернулась и с опаской вновь стала разглядывать мутную поверхность воды.

— Лера, я только хотел сказать, как сильно я тебя люблю. — Заготовленная речь вылетела из головы. Понимая, что всё испортил, парень спешно опустился на одно колено и, протягивая красное бархатное сердечко, взволнованным голосом произнёс: — Я прошу твоей руки.

— Рука!!! — истошно закричала девушка, вцепившись в металлический поручень так, что костяшки пальцев стали белыми. Музыка оборвалась, как будто в одночасье лопнули все струны.

— Что с тобой? — растерянно спросил Никита.

— Там рука! — Леру трясло.

Поднявшись с колена, парень заглянуть через перила. В борт теплохода упирался обрубок человеческой руки.

Глава четвёртая

Бывают такие дни, когда даже фотоэлементы на дверях на тебя не реагируют. А все возможные препятствия на свете выступают против тебя единым фронтом. Сегодня был именно такой день. Как не торопилась Лена, весь мир был настроен ей мешать. В результате в кабинет Махоркина Рязанцева влетела в пятнадцать минут десятого, когда основной состав был уже в сборе. В кабинете пахло кофе. Трое мужчин молча потягивали из кружек ароматный напиток.

— Опаздываете, Елена Аркадьевна, — не зло пожурил Махоркин. — Хотя вы не последняя — ждём ещё Волкова. Кофе будете?

— Буду, — выдохнула Рязанцева, утомлённая утренним невезением. Горячий напиток моментально вернул настроение. — А можно мне фотографии с места происшествия пока глянуть?

— Их Волков должен принести. Предупреждаю сразу — то, что вы увидите, может шокировать. — Махоркин допил кофе и спрятал чашку в тумбочку. — Хорошо, что я вас вчера не пустил, хоть спали нормально. А мне вот всю ночь кошмары снились. Но не будем терять время, давайте составим картину преступления. Елена Аркадьевна, вам — главному нашему аналитику, хочу предоставить такую возможность.

— Спасибо за доверие, Александр Васильевич. Хоть чем-то я могу быть вам полезна, — съязвила Лена.

— Вы зря на меня обижаетесь, — попробовал оправдаться Махоркин. — Вы это поймёте, когда увидите фотографии.

— Хорошо. Давайте предположим, как это могло быть. Вечером двадцать пятого апреля Лебедева приехала к матери в Починки, пробыла у неё полчаса и поспешила назад домой, хотела выспаться перед премьерой. По дороге на станцию на неё кто-то напал, затащил в лес, изнасиловал, потом убил… — Лена повернулась к Махоркину. — Или наоборот?

— Это только Волков сказать может. — Махоркин посмотрел на часы. — Скорей всего Лебедева сопротивлялась, и насильник сначала её убил, а уже потом изнасиловал.

— Что-то мне подсказывает, что так и было. Ярость, с которой он наносил ножевые ранения… правда, я могу судить только по вашим рассказам, так как на месте преступления не была, — не удержалась от упрёка Рязанцева, — говорит о многом. Вряд ли он бы стал уродовать её уже после того как изнасиловал, хотя…

— Ну для расследования это большого значения не имеет, — вставил Махоркин.

— Имеет. Нам необходимо составить психологический портрет убийцы. Узнать мотивацию. Кто это был? Случайный человек, маньяк, фанатичный поклонник, псих-одиночка? Специально ли он выслеживал Лебедеву или жертвой могла стать любая девушка, прогуливающаяся поздно вечером одна в глухом месте. Если мы это определим, то сможем сузить круг поиска.

— Заждались? — В дверях показался красный козырёк. — Хорошо устроились, кофе распивают.

Махоркин открыл, было, рот, чтобы выговорить Волкову за опоздание, но передумал. Всё равно это не возымело бы результата, а время будет потеряно.

— Фотографии принёс?

— Вот не гостеприимный ты, Махоркин. Злой. Может, я тоже кофю хочу.

— Остыло, пока ты добирался.

— Да ладно. Вот ваши фотографии. — Долговязый судмедэксперт вынул из папки стопку снимков и протянул Махоркину.

— Давайте уж мне. — Лена выхватила фото и впилась в них глазами.

Махоркин был прав — вглядываясь в то кровавое месиво, где должно быть лицо женщины, Лена почувствовала лёгкое головокружение.

— А вот предварительное заключение экспертизы. — Волков достал из той же папки сложенный вдвое лист бумаги.

— Уже? — удивился Котов.

— Ну пока тут некоторые кофеи распивают… — Волков многозначительно посмотрел на Махоркина, — мы — работники интеллектуального труда, делом занимались.

— Ладно, говори уж, не тяни.

— Зачитаю главное. — Судмедэксперт развернул лист и с выражением продекламировал: — Смерть наступила в результате множественных ножевых ранений. После смерти жертва была неоднократно изнасилована.

— Получается — он её сначала убил, — заключила Рязанцева, продолжая рассматривать снимки.

— На теле обнаружены следы побоев, а это позволяет предположить, что жертва сопротивлялась, — добавил Волков, — причём достаточно уверено.

— И, чтобы справиться, ему пришлось её убить, — продолжил рассуждения Котов. — По-видимому, она своим сопротивлением очень его разозлила. Балерины они на вид только хрупкие, но гоняют их там, в театре, как настоящих спортсменов.

— А почему мы решили, что это Лебедева? — Вопрос Рязанцевой прозвучал, как гром среди ясного неба. — У нас что, есть заключение дактилоскопической экспертизы?

— А кто ещё? — растерянно спросил Ревин.

— Я не знаю, но это не Лебедева. — Лена протянула фотографии Махоркину и повернулась к Котову. — Лицо, конечно, обезображено настолько, что сличить с портретом я не могу. Но ты сам сказал — на вид хрупкие… А теперь посмотрите на лодыжки и щиколотки трупа. У балерины щиколотки тонкие, а икры накаченные. Я почитала немного в интернете, так вот, в хореографических училищах ведут очень строгий отбор. Не каждая девочка может его пройти, здесь играют роль физиологические особенности строения. Хрупкость достигается не только ежедневными тренировками и постоянными недоеданиями, это врождённая особенность.

— Ну, глядя на Волочкову — этого не скажешь. Дама она достаточно видная, и формы у неё очень даже выдающиеся, — возразил Ревин.

— Потому из балета и попёрли, — глупо захихикал Волков.

— Волочкова стала жертвой интриг, — вступилась за балерину Рязанцева. — Возможно, её формы несколько не укладываются в установленные непонятно кем рамки, но это говорит только в её пользу. На своём примере она доказала несостоятельность этих критериев.

— Давайте всё же ближе к делу. — Направление разговора Махоркину не нравилось. — Значит, вы считаете, это не Лебедева. А что скажет судмедэксперт?

— Тело пролежало в воде несколько дней, могло разбухнуть.

— А сколько оно пролежало, удалось точно установить?

— Шустра ты, Рязанцева, вопросы задавать. Точно пока не установили, но дня три, не меньше.

— Мне надо взглянуть на труп.

— Да пожалуйста. Ещё есть желающие?

— Не, я вчера насмотрелся, я лучше ещё кофейку заварю, — отказался Ревин.

— Я пойду с вами, — шагнул вперёд Махоркин.

Зловещие стены морга излучали холодный ужас. В пропитанный формалином воздух подмешивался приторно-сладкий запах разлагающихся трупов.

— Вот тут она. — Волков подошёл к крайней каталке и приподнял простыню.

У Лены потемнело в глазах.

— Закройте. На это, действительно, невозможно смотреть.

— Я вас предупреждал, — тут же вставил Махоркин.

— Я хочу взглянуть на её руки и стопы. — Не дожидаясь Волкова, Лена сама приподняла простынь. Распухшие пальцы были синими.

— Нет, не Лебедева это.

— Вы по пальцам определили? — усмехнулся судмедэксперт.

— По маникюру. Не может балерина, готовясь к премьере, ходить с облупившимся лаком на ногтях.

— Может он от влаги облупился, как вы говорите? — предположил Махоркин.

— Или во время драки, — добавил Волков.

— Ну допустим. Но посмотрите на её стопы. Вы когда-нибудь видели, чтоб у балерины были живые стопы?

— Ну у этой точно не живые, — хохотнул судмедэксперт.

— У балерин пальцы ног разбиты в кровь, им же приходится по нескольку часов прыгать на кончиках пальцев. Это точно не стопы балерины.

— Вот те раз. — Волков посмотрел на Махоркина. — Придётся вернуть труп на место и искать дальше.

— А это что? — пропустив мимо ушей шуточку, заинтересовалась Рязанцева. На соседней каталке из-под простыни выглядывала изящная женская ручка с аккуратным маникюром. На безымянном пальчике руки посверкивал изумруд, вкраплённый в колечко из белого золота.

— Ночью привезли. Из реки выловили. Прикиньте, парень на теплоходе девушке предложение делал. Прошу твоей руки, говорит, а она в ответ как заорёт — рука! Он за борт глянул, а там рука плавает, — брызгая слюной и заикаясь от смеха, рассказывал Волков.

— Что вы несёте?

— Это правда, — подтвердил Махоркин. — Всю ночь водолазы собирали человеческие останки в Москве-реке.

— Покажите мне. — Лена отдёрнула простыню. На каталке лежали руки, ноги и фрагменты туловища. Головы не было. — А голова где?

— Голову не нашли.

— Это Лебедева.

— Почему вы так решили? — От удивления брови начальника приподнялись.

— Кольцо. Про это кольцо мне говорила её мать. Зелёный изумруд в белом золоте. И стопы, видите, разбиты. Это Лебедева, и без головы ясно.

— Ну, я не знаю, что сказать, — развёл руками Махоркин, — похоже, Волков, вам пора увольняться.

— Вот так дела, — ошарашено смотрел на Рязанцеву Котов. — Вы прям ясновидящая. А кому же тогда принадлежит труп из Починок?

— Это нам ещё предстоит выяснить. Значит так. Делом Лебедевой будет заниматься Рязанцева. Труп неизвестной беру на себя. А вам придётся заниматься одновременно и тем, и другим, — распределил обязанности Махоркин.

— Так может объединить их в одно? — предложил Котов.

— У нас нет для этого оснований. Разный почерк и характер преступления. Сходится только время и место. Но это совпадение, и то не чистое. Останки Лебедевой были обнаружены в Москве, а не в Починках.

— А голова?

— С головой не ясно. Но вряд ли преступник спрятал голову в Починках, а остальные части тащил в Москву. Легче было там же их и спрятать. Значит, убийство скорей всего произошло в Москве. Теперь установим порядок работы. По утрам совещание у меня в кабинете, в конце дня у Рязанцевой. Олег, ты берёшь образец ткани с одежды неизвестной, едешь в Починки, обходишь дома, опрашиваешь жителей. Виктор, что там с мужем Лебедевой?

— Сегодня в полдень ждём, — отчитался Котов.

— Встретишь его в аэропорту и сразу сюда. Елена Аркадьевна его жаждет допросить, не так ли? — улыбнулся Махоркин Рязанцевой.

Именно таким она его и представляла. Высокий стройный брюнет с синими глазами, которые обрамляли длинные, пушистые, загнутые на концах ресницы. Таким ресницам можно обзавидоваться. Пухлые губы масляно блестели. Безупречную, чуть смугловатую кожу лица заливал яркий, чётко очерченный румянец. Подобный румянец бывает у детей во время температуры. У Дмитрия Пирожникова он был всегда. Лицо мужчины казалось столь же приторно-слащавым, как и его фамилия. Многим женщинам такие нравятся, но у Лены мужская смазливость всегда вызывала лёгкую тошноту. Словно пирожных объелась. Вёл себя мужчина так же приторно-слащаво, как и выглядел. Старался выглядеть галантным и вежливым, но, как говорят в театре — переигрывал. Так и хотелось крикнуть — «не верю!».

— Значит двадцать пятого числа, вечером вы были в Калининграде в гостинице «Москва»? — Делала записи в блокнот Лена. — А чем вы занимались? Кто-нибудь может подтвердить ваше пребывание там?

— Ну, конечно. Мы с друзьями посидели внизу в баре, в десять часов разошлись по номерам. Девушка на ресепшене выдала мне ключ. Я думаю, она меня запомнила.

— И до утра не выходили из номера?

— Нет. — Пирожников поправил выбившийся завиток кучерявых волос. — Ах да, после полуночи я выходил, попросил у горничной утюг. Она точно меня запомнила, так как на тот момент уже улеглась спать, и получилось, что я ненароком её разбудил. Она была недовольна, но что делать, не могу же я явиться на съёмку в мятых брюках.

Костюм на Пирожникове был с иголочки. И даже чёрный плащ выглядел так, как будто его только что надели. Ни помятостей, ни заломов, словно и не было этого перелёта из Калининграда в Москву.

— Сейчас вам необходимо будет опознать труп вашей супруги. Но… — Лена замялась, — мы не можем вам показать её лицо, только части тела.

— О Боже! — театрально заломил руки Пирожников.

— О Боже! — театрально заломил руки Пирожников, когда Волков откинул простынь с каталки. При этом малиновый румянец на щеках актёра стал розовым. — Какой ужас!

— Дмитрий Вячеславович, вы можете узнать в этом вашу супругу?

Пирожников хлопал длинными ресницами и молчал.

— Может нашатырь, — предложил Волков.

— Нет, спасибо, я обойдусь, — пролепетал Пирожников, постепенно приходя в себя.

— Так что? — поторапливала Рязанцева.

— Не… не знаю. Как тут определить?

— По рукам, например.

— По рукам? Не знаю. Разве можно узнать по рукам?

— Ну хорошо. Может быть, вы узнаете кольцо? Вот это. — Рязанцева указала на посверкивающий изумруд.

— Кольцо? Чёрт, кольцо… я забыл… — На какой-то миг Пирожников перестал быть актёром, в глазах его читался настоящий животный страх.

— Что забыли? — сузила глаза Рязанцева.

— Кольцо, да, кольцо, — опомнился мужчина, снова надевая актёрскую маску. — У неё было… похожее, но точно ли это то самое, я сказать не могу.

— Мать Вероники обнаружила у вас дома обручальное кольцо, которое, по её словам, дочь никогда не снимала. У вас есть объяснение — почему Вероника его сняла в тот день?

— Нет, — замотал головой Пирожников. — Я не знаю. Я же в командировке, в Калининграде был.

— Когда вы последний раз виделись со своей супругой?

— Так двадцать третьего, перед отлётом.

— Как вы расстались?

— Как всегда, нормально. Поцеловал её на прощание и поехал в аэропорт.

— Видимо, мне в пару к вашей «Маруси», надо какого-нибудь «Ивашку» завести, — пошучивал Махоркин, глядя, как Рязанцева устанавливает магнитно-маркерную доску, которую она любовно называла Марусей.

— Но пока не завели, придётся потесниться. — Чёрный маркер разделил металлическое полотно доски на две части. — Ну что ж, раз все в сборе, давайте подведём итоги дня. Начнём с Починок. — Лена кивнула в сторону Олега.

— Как я уже докладывал, нам удалось установить личность погибшей, ею оказалась студентка строительного техникума Баньщикова Диана. Мать погибшей узнала в лоскутке ткани, который я ей показал, юбку девушки. О том, что случилось с дочерью — ничего не знала. Последний раз Диана Баньщикова приезжала в Починки одиннадцать дней назад. В воскресенье, двадцатого апреля вечером, она, как обычно, отправилась на станцию, но до Москвы не доехала, и в общежитии, где проживала, не появилась. В техникуме никто на отсутствие студентки не обратил внимания, а соседка по комнате решила, что Баньщикова осталась у матери. Вот так.

— При опознании трупа мать сначала грохнулась в обморок, — добавил Волков, — пришлось ей водки плеснуть, чтоб к жизни вернулась.

— Вы в своём уме? — Ошарашено глядела на судмедэксперта Лена.

— Не шуми, Рязанцева, это обычная практика. Сначала нашатырь под нос, затем полстакана водки — самолично разработанный рецепт привода в чувство. Помогает. Без этого средства обморочным место только на каталке. А у меня свободных нет.

— Баньщикова-старшая сказала, что на девушке были часики, правда, недорогие, золотая цепочка и серьги. На трупе ничего из перечисленного обнаружено не было.

— У неё мочки ушей разорваны, — добавил Волков.

— Выходит, преступник не только надругался над телом девушки, но ещё и ограбил её. У меня всё, — закончил Ревин.

— Это хорошо, что он её ограбил.

— Вы серьёзно, Александр Васильевич?

— Абсолютно. Это поможет нам выйти на след изувера. Олег, нужно точное описание, а лучше эскиз похищенных вещей. Возьми кого-нибудь из наших художников, пусть попробуют изобразить их на бумаге. Потом надо обойти все возможные места, где эти вещи могут всплыть. В первую очередь ломбарды. Перешерсти интернет, все сайты, где продают и покупают с рук. На всякий случай просмотри подобного рода объявления в газетах, хотя вряд ли он будет так светиться.

— Понял, — кивнул Ревин.

— Теперь, что у нас есть по Лебедевой? — Махоркин записал со своей стороны доски план действий и передал маркер Рязанцевой.

— И так — Лебедева. В разговоре с Королёвым — Пирожниковым мне не удалось найти какой-нибудь подозрительной зацепки, но и симпатии у меня этот человек не вызвал.

— Как же так, — ухмыльнулся Волков, — такой красавец, известный актёр и не вызвал симпатии? Почему?

— Не знаю, это на подсознательном уровне. Слишком он слащавый весь какой-то и не искрений. И потом, что это за муж такой любящий, что по руке жену узнать не может.

— Ну это вы зря, Елена Аркадьевна, я вот тоже свою жену по руке не узнал, когда приехал её в ЗАГС забирать, — вставил Котов. — Они там с подружками такую хитрую штуку придумали. Короче, спрятались все за занавеской, и каждая кисть в прорезь выставила, а мне, значит, угадывай, чью руку просил. Так вот мне Наташка до сих пор простить не может, что я её подругу Людку тогда за руку из-за занавески вывел. При каждом удобном случае пеняет. Стоит только какое-нибудь недовольство выразить, так она мне — «А надо было на той, чью руку выбрал, и жениться».

— Может, я и придираюсь, конечно, но алиби его в любом случае надо проверить. Виктор, тебе придётся слетать в Калининград и поговорить со всеми, кто может подтвердить алиби Пирожникова. Надо поговорить с друзьями, что были с ним в баре, с администратором, которая выдала ключ от номера, и горничной, у которой он брал утюг. В общем, со всеми из тех, кто его видел вечером двадцать пятого и утром двадцать шестого. — Лена расписала план действий на доске и закрыла маркер. — Вот так, каждый действует в соответствии со своим заданием.

— Я думаю, излишне проводить завтра утреннее совещание. У каждого есть чем заняться. А всю полученную за сутки информацию мы обсудим в четверг.

Глава пятая

Случается — ты чего-нибудь очень хочешь, но откладываешь в долгий ящик — нет времени, возможности, ещё чего-нибудь. И вот, когда ты уже смирился с тем, что мечта останется мечтой, подворачивается случай, который наконец открывает перед тобой двери, и то, что раньше мешало, как бы в благодарность за терпение, теперь помогает.

Виктор никогда не был в Калининграде, хотя всегда мечтал там побывать. Постоянная загруженность работой не позволяла ему такую роскошь. Нет, у него, как и у всех, был отпуск, но жена всегда тянула его либо к родителям в Саратов, либо в Адлер на море. Взвесив оба варианта, как правило, Виктор выбирал море. Мог ли он предположить, что именно работа поможет осуществлению его давней мечты.

Калининград — загадочный, непохожий ни на один город России, с остроконечными шпилями готических соборов, красными крышами исторических зданий и кое-где сохранившейся брусчаткой, оказался точно таким, каким он видел его накануне во сне — величественно строгим. Во сне — на клумбах покачивали головками необыкновенно красивые цветы, а когда часы на башне местного собора пробили двенадцать, одинокий прохожий с тросточкой, приподняв цилиндр, склонил в приветствии голову.

Даже само слово Калининград — какое-то остроконечное и красиво звучащее. Приветливый таксист охотно согласился провезти его по главным достопримечательностям города. Время позволяло. Ранее майское утро только-только окрасило небо в бледно-розовый цвет, и серо-коричневые дома с красными зазубринами крыш отливали нежным малиновым светом.

— Въезжаем в Бранденбургские ворота, — хвастливо известил молодой весёлый водитель, заруливая в одну из арок. — Загадывайте желание, говорят, исполняется. Правда, только у того, кто первый раз въезжает. И поторопитесь, пока мы арку не пересекли.

Виктор растерялся, суетливо стал собираться с мыслями, но так ничего и не успел придумать. «Не успел! Ну и ладно. А то жирно мне будет. За Калининград ещё не поблагодарил».

— А это одна из главных достопримечательностей города, считается символом Калининграда — замок «Кёнигсберг», — кивнул в сторону красивого архитектурного ансамбля шофёр и с выражением прочёл: «Пришпиленное небо Кёнигсберга манило неподкупной чистотой». Вот так говорят о нём современные поэты.

Виктор глянул на пронзённое шпилем замка небо — оно и вправду было прозрачно-голубым.

— Красиво. А что за поэт?

— Женщина какая-то. Малоизвестная. Я на сайте "Стихи. ру" прочёл. Фамилия у неё интересная — Охота. Стихи красивые, но я всё не помню, только эту строчку. Каждый раз, когда здесь проезжаю, на небо смотрю, и оно всегда чистое. Совпадение, конечно, но какое-то мистическое.

Наконец шофёр притормозил возле высокого серого здания, утыканного многочисленными квадратами окошек. На фасаде большими красными буквами было написано: «МОСКВА».

— А вот и ваша гостиница.

Виктор дёрнул тяжёлую дверь и оказался в широком светлом фойе. К стойке дежурного администратора, за которой виднелась светлая макушка, вела малиновая ковровая дорожка — настолько чистая, что Виктор непроизвольно глянул на свои ботинки. Девушка вскинула русую головку и, заметив посетителя, подскочила, как бравый солдат. Лицо украсила милая улыбка.

— Здравствуйте, — первой поздоровалась девушка. — Рада приветствовать вас в нашей гостинице. У вас забронировано?

— Нет, — ответил Котов, протягивая удостоверение.

Девушка бросила равнодушный взгляд на документ и, всё так же дежурно улыбаясь, произнесла:

— У нас в гостинице есть свободные номера для всех категорий граждан, ваше удостоверение мне не нужно. Давайте паспорт.

— Вы не поняли, я не заселяться пришёл. Я здесь по долгу службы, и мне надо допросить некоторых ваших сотрудников.

Даже эти слова не смутили девушку — она всего лишь убрала с лица улыбку, но вопрос задала тем же равнодушным тоном:

— Кто именно вас интересует?

— Меня интересуют горничная и администратор, дежурившие в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое апреля.

— Это были мои сутки, — пожала плечами блондинка, — а дежурства мои совпадают с дежурствами тёти Клавы — Клавдии Шушкевич. Она сейчас уборку в номерах производит, но я могу её найти.

— Давайте не будем пока беспокоить тётю Клаву, а поговорим с вами. Меня интересует один ваш постоялец по фамилии Королёв.

— Это артист который? А что он натворил?

— Давайте всё же вы будете отвечать на мои вопросы, а не наоборот. Итак, Дмитрий Королёв живёт у вас в каком номере?

— В 123, — не задумываясь, ответила администратор.

— А двадцать пятого апреля вы его видели в гостинице?

— Ну да.

— Во сколько?

— Ну… несколько раз в течение суток. Я на пост заступила в двенадцать. Он со съёмок вернулся около пяти часов, потом они компанией из трёх человек в бар проследовали, было около восьми, оттуда вернулись около десяти, он взял ключ и пошёл к себе.

— И всё?

— Всё.

— А утром?

— Утром видела, да. Запомнила, потому что обычно он на завтраки никогда не ходил, несмотря на то, что они входят в стоимость, — зачем-то уточнила девушка. — Но артисты ложатся поздно и, соответственно, поздно встают. Завтраки всегда пропускают. Но в тот день Королёв пришёл чуть ли не первым, сказал, что почти не спал, роль репетировал.

— А сколько было времени?

— Завтраки у нас с восьми часов и до десяти. Где-то около девяти, наверное.

— Вы так хорошо помните всё. Даже удивительно.

— Так его трудно не запомнить. Артист ведь известный.

— Хорошо. А теперь давайте я пройду к горничной. В каком номере она убирает?

Девушка опустила глаза куда-то под стойку.

— Она либо в 204, либо в 209. Это второй этаж.

— Я найду.

Горничную Котов нашёл по пылесосу. Огромный чистящий прибор рядом с открытой дверью 209 номера загораживал почти весь проход. Из проёма торчала задняя женская округлость, обтянутая светло-голубым рабочим халатом. Обладая пышными формами, тётя Клава легко складывалась вдвое, когда это требовалось. Почти упираясь носом в пол, женщина водила по изношенному паркету тряпкой, раскачиваясь из стороны в сторону, и не замечала стоящего сзади мужчину.

— Кхе, — громко кашлянул Котов.

— Ой, — вскрикнула тётя Клава и присела. — Вот же зараза, — ругнулась женщина, — напугал.

Виктор вежливо протянул горничной руку, но та, упираясь ладонями о косяк, подскочила так легко, будто в ней был не центнер веса, а килограмм этак пятьдесят.

— Клавдия Шушкевич? — задал нужный для деловой беседы тон Котов.

— Осподя, как будто под арест меня хочешь взять. Тётя Клава я. Так и зови. А чо тебе надоть-то от меня? — Женщина прищурила маленькие глазки. — Чота я тебя не припомню. Из вновь заселимшихся, што ли?

Своеобразный лексикон тёти Клавы вызвал у оперативника улыбку. «Всё-таки тон беседы придётся менять. Подстраиваться», — подумал Виктор.

— Тёть Клав, я из милиции. Мне поговорить с вами нужно. Давайте пройдём в номер, чтоб никому не мешать.

— В номер? — Тётя Клава взглянула на ботинки Котова и недовольно поджала губы. — Я тока пропылесосила, а ты с улицы. — Женщина склонилась к металлической этажерке на колёсиках, заставленной бутылками с санитарными средствами, и вынула пакет с одноразовыми тапочками. — Вот. Перебувайся. Ботинки свои в колидоре оставь. Не бойся. Не сопрут. У нас тута отродясь ничо ни крали. Да и чо там красть, — усмехнулась бабуля, — растоптыши твои? У нас тут знашь, каки знаменитости селяца? Вот как-то певец один жил, фамилию чот позабыла я, ну ты-то точно знаешь. Такой невысокий блондин. Он сначала оперы всё пел, а потом про шарманку. Видать, шарманка-то ему больше денег приносила, так и задержался среди бомонта, — ввернула мудрёное слово тётя Клава, уверенно исказив его на свой лад.

— Басков, что ли? — невольно поддержал монолог тёти Клавы Котов, покорно расшнуровывая ботинки.

— О! Точно! Басков! Так уж у него-то ботинок ентих два чумадана было. Хоть целый день рассматривай. Разные всякие, блестючие, я таких в жизни не видывала. Даж с вышивками, представляешь? И как они умудряюца ботинки вышивать? Я вот тапочки дома попробовала, так неудобно жеж? Две иголки сломала, плюнула.

— А… — попробовал влезть с вопросом Котов, но словоохотливая бабуля не готова была уступать.

— А уж пинжаков разных, у-у-у-у… — Тётя Клава закатила глаза и опустилась на аккуратно застеленную гобеленовым покрывалом постель. Пристроиться на соседнюю кровать Виктор не решился и, передвинув от окна стул, сел напротив — разговор ожидался долгим. — Все вешалки, что у меня в каптёрке есть, ему отдали, и всё равно на все пинжаки не хватило, — продолжала делиться впечатлениями женщина. — А пинжаки красивые, один даж с перьями. Я одно пёрышко себе на память отщипнула, — хихикнула старушка, приложив к губам пухлую ладошку. — Ты меня только не выдавай. Но шоп чота украсть, нет, такого никогда не было, так что ты, милок… — Тут тётя Клава замолчала и захлопала нависшими на глаза веками. — А чо ты пришёл-то? Неужто кляуза какая поступила на меня? — Лицо женщины вытянулось. — Неужто Басков пожаловался? Так я перо верну, оно у меня на комоде в шкатулочке лежит.

— Тётя Клава, — успел вмешаться в монолог бабули Виктор, — я здесь по другому поводу. Вы — очень ценный свидетель, от ваших показаний много что зависит, поэтому позвольте я наконец задам вам нужные вопросы.

— Ну давай, задавай, — закивала горничная.

— Я смотрю, память у вас хорошая. — Виктор сделал паузу, чтобы женщина оценила комплимент. В ответ тётя Клава расправила плечи и, как королева, повелительно кивнула. — Вы помните своё дежурство в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое апреля?

Женщина опустила взор, но зрачки её стремительно забегали из стороны в сторону.

— Эт который день-то был?

— Это с пятницы на субботу.

— Ну и чё? День как день. Ничего подозрительного я не помню.

— Меня интересует Королёв. Красивый такой брюнет. Артист.

— Артист? Красивый? — тётя Клава задумалась. — Они все красивые, артистов-то у нас много. Ты мне номер скажи, в котором он поселился, тогда вспомню.

— Сто двадцать третий.

— Сто двадцать третий, говоришь? Эт значит на первом этаже, правое крыло, левая сторона. А! — вскрикнула тётя Клава, — вспомнила. Услужливый такой. Так вроде не дебошир какой, на вид приличный человек. Вежливый. Хлопот не доставляет.

— Вы его в тот день видели в гостинице? — не стал уточнять время Котов.

— Видела, тока не днём, а ночью.

— Ночью? Где же вы могли видеть его ночью?

— Так он ко мне за утюгом приходил. Приспичило ему брюки гладить. Я уж спала. Так сладко, так сладко. Муж покойный снился. Да. Вроде как мы молодые, идём с ним по аллейке, гуляем. У нас возле дома парк, а там аллея липовая. Нравилось нам с ним там вечерами прохаживаться. В любую погоду ходили, до самой его смерти. — Тётя Клава подхватила отворот халата и вытерла набежавшую слезу. — А мы ведь с ним ни много ни мало, а пятьдесят пять годочков прожили. Душа в душу, между прочим. Сейчас так не живут. Вот у меня соседи…

— Тётя Клава, а можно про Королёва, — не выдержал Котов. — Когда он к вам за утюгом пришёл? Время можете сказать?

— Ой, да уж поздно было. Я на часы-то не глядела. Может, час ночи, а может, и два. Я потом долго уснуть не могла. Меня вот если среди ночи разбудить, я потом вжисть не засну. Ничо не помогает, ни снотворное, ни хрен запечённый.

— А хрен-то зачем, — совсем запутался Виктор.

— Так это Малахов по телевизору учил, я рецепт еле успела записать. Надо хрен в духовке запечь, а потом в кашицу растереть, но только в алюминиевой посуде, ну и перед сном принимать по три столовых ложки, запивая топлёным молоком. Ты рецепт-то себе запиши, аль запомнишь?

— Мне-то он зачем, я же про…

— Понятное дело, пока молодой — незачем, — перебила тётя Клава. — Но я те так скажу, время-то быстро летит, не успеешь оглянуться и того…

— Чего того? — рассердился Котов.

— Ну чего, чего, сам знаешь. Вино, кино и домино — вот чего. А рецептик этот мужчинам ох как помогает — силу мужскую за неделю восстанавливает.

— Вы же говорили, от бессонницы?

— Так после этого дела спишь как убитая, — моментально выкрутилась тётя Клава, хитро подмигнув Котову. — Когда мой Коля…

— Так! — возопил Котов. — Вернёмся к нашим баранам. Итак, вы отдали утюг Королёву и больше не спали. После этого вы Королёва видели?

— Ну да, он же утюг мне вернул.

— Когда это было?

— Так утром.

— Время сколько было?

— Часов восемь.

— Он сам вам отдал утюг?

— Сам, ага, из рук в руки.

— Спасибо, — выдохнул Виктор, — вы нам очень помогли.

Глава шестая

«Утро добрым не бывает», — вспомнила Лена известную шутку популярного радиоведущего, дёргая застрявший на середине молнии бегунок. Механизм никак не хотел перемещаться — ни вверх, ни вниз. И зачем только она решила надеть эти сапоги, погода вполне позволяла ходить в ботильонах, но именно сегодня захотелось пофорсить в изящных замшевых сапожках на шпильке.

В очередной раз проклиная своё опрометчивое решение, она яростно дёрнула металлический язычок бегунка, язычок хрустнул и остался в руке.

К такому повороту Лена была не готова. Чтобы переобуться, надо как-то снять сапог, но вытащить ногу из узкого голенища, плотно облегающего тонкие щиколотки, нереально. Остаётся одно — каким-то образом протолкнуть бегунок вверх и застегнуть молнию.

Лена проковыляла в распахнутом сапожке в кладовку, порылась в ящике с инструментами и извлекла на свет пассатижи. Захватив основание бегунка, дёрнула вверх, и (о счастье!) молния послушно сцепила свои зубчики. Можно было бы радостно выдохнуть, если бы не ноготь, который при этом сломался.

Спросите любую женщину, что может вывести её из себя, и в девяти случаях из десяти услышите в ответ — сломанный ноготь. Лена посмотрела на свои руки, коричневый обрубок указательного пальца разрушал картинку идеального маникюра, пришлось вернуться в комнату и поработать пилочкой. На это ушло ещё десять минут.

Лена взглянула на часы, схватила сумку и выскочила из дома, но чёрная полоса невезения не собиралась заканчиваться так быстро. При выходе из подъезда коварный бегунок зацепил обломившейся частью язычка соседнюю ногу, и тонкая паутина колгот вмиг украсилась длиннющей стрелкой.

Теряя самообладание, Лена ринулась в сторону магазина, но вовремя опомнилась — магазины ещё закрыты. Пришлось вернуться домой. На совещание она снова опоздала.

— Это уже становится дурной привычкой, — недовольно бросил в её сторону Махоркин.

— Я больше не буду, — пролепетала Рязанцева, немного удивлённая его неприветливостью.

— Надеюсь, — холодно добавил начальник. — Давай, Виктор, докладывай, что там с алиби Королёва.

— Алиби полностью подтвердилось. Двадцать пятого вечером его видели и дежурная, и горничная. Причём горничная говорит, что к ней за утюгом он заходил в час или два ночи, а вернул утюг в восемь утра. Администратор видела, как в восемь тридцать он прошёл на завтрак. На всякий случай я поинтересовался в баре, Королёв действительно был там вечером, почти сразу после съёмок. И днём двадцать шестого весь день тоже провёл на съёмочной площадке.

— Мда, не подкопаешься, — угрюмо заметил Махоркин. — Олег, что у тебя?

— Кажется, мне удалось отыскать часы потерпевшей.

— Что значит «кажется»? Удалось или нет? — всё так же недовольно спросил начальник.

— По описанию — совпадает. Вот картинка, которую нарисовал художник, а вот снимки с «Авито». — Олег положил на стол перед Махоркиным рисунок и рядом с ним фотографию с сайта. Четыре головы одновременно склонились над столом.

— Похоже, — согласилась Рязанцева. — Но таких часов, наверное, много. Фирма «Омакс» довольно известная, не очень дорогая, но часы у них неплохие.

— Вы и по часам эксперт? — недоверчиво спросил Махоркин.

— У меня были Омакс. Купила за сущие копейки, а носила очень долго. Поэтому могу судить о качестве. А что с серёжками? Нигде не всплыли?

— Нет. Я все ломбарды обошёл. Никто не признал, — покачал головой Олег.

— Ну что ж, часы — хоть какая-то зацепка. Там же на сайте наверняка телефон указан.

— Да вот, я записал. Но звонить пока не стал. Часы ведь дамские, подумал, достоверней будет, если женщина позвонит.

Все посмотрели на Рязанцеву.

— Ну ладно, могу прямо сейчас. Давай номер.

— Лена, включите на громкую, — Махоркин прошёл к двери и закрыл её на ключ. — А то не ровен час Волков свой нос присунет. Всё. Тишина. Звоните.

Лена ткнула в телефон указательным пальцем и поморщилась, впопыхах подпиленный ноготь выглядел кривовато, и это окончательно испортило настроение. Понимая, что все взгляды прикованы именно к нему, готовая провалиться от стыда сквозь землю Лена залилась краской.

Телефон долго гудел, наконец в трубке раздался хриплый кашель.

— Да. Кто это? — прокашлявшись, спросил мужчина.

— Здравствуйте. Я по объявлению. Вы часы продаёте?

— Часы? А… Ну да.

— Я бы хотела купить. Как нам встретиться?

— Так подъезжайте ко мне домой.

— А можно прямо сейчас, а то я вечером уезжаю.

— Можно и сейчас. Я дома. Пишите адрес.

Лена торопливо вывела на листе название улицы, номер дома и квартиры и отключила телефон.

— Двенадцать, значит, этаж скорей всего, третий. Мы с Рязанцевой заходим в квартиру. Виктор, ты дежуришь на лестнице между вторым и третьим этажами. Олег, ты — внизу на улице под окнами, — раздал указания Махоркин.

— Может, я лучше сама зайду, а то вы его своим видом спугнуть можете.

— Чем вам мой вид не нравится?

— Мне-то нравится, а вот…

— Так, возражения не принимаются, — оборвал Махоркин. — Вы видели, что он с Баньщиковой сделал. Я вами рисковать не намерен. Пойдём вместе, как будто бы вы моя девушка и я хочу сделать вам подарок.

Лена снова покраснела и опустила глаза.

— Всё, поехали.

Глухая металлическая дверь поглощала все звуки, и понять, работает ли звонок, было невозможно. Почти минуту Махоркин жал на кнопку, но дверь никто не открывал.

— Стучать, наверное, тоже бесполезно.

— Не надо. Я сейчас по телефону позвоню.

Лена быстро набрала нужный номер, и в трубке тут же ответили.

— Здравствуйте, это снова я… по объявлению, за часиками. Я у дверей стою, но звонок, похоже, не работает, — изображая растерянность, лепетала Рязанцева.

— А, ну да. Ща открою.

Через несколько секунд раздался глухой скрежет отпираемого засова. Наконец в дверном проёме показалось скуластое лицо худощавого молодого мужчины. Из-под белёсых бровей блеснул оловянный взгляд холодных серых глаз. Не сказав ни слова, мужчина дёрнулся назад, пытаясь захлопнуть за собой дверь, но Махоркин успел просунуть в щель ногу. Мужчина рванул вглубь помещения, цепляя по пути разбросанную на полу обувь, но от Махоркина ему уйти не удалось. Тяжёлая рука следователя успела схватить подол растянутой тельняшки, которая прикрывала худосочное тело.

— Рррр… — зарычал мужчина, смешно взмахивая руками.

— Порычи мне ещё. — Отпуская тельняшку, Махоркин толкнул мужчину в спину, и тот полетел вперёд, носом раскрывая створки стеклянных дверей комнаты.

На кровати, прижимая одеяло к обнажённым плечам, сидела девушка. Маленькие ушки украшали золотые серёжки в форме ромашки с крохотным сапфиром посередине.

— А вот и вещдоки. Узнаёте, Александр Васильевич? — Рязанцева кивнула в сторону растрёпанной блондинки.

— Собирайтесь, вы тоже поедете с нами, — жёстко обратился Махоркин к незнакомке. — Лена, позовите Котова.

Разворачиваясь к двери, Рязанцева краем глаза заметила мимолётный взгляд, которым обменялись хозяева квартиры.

— Отвернитесь, я оденусь, — кокетливо произнесла блондинка и, откинув одеяло, оголила похожие на дыни груди. В глаза Махоркину бросились два светло-розовых соска, он инстинктивно отвернулся, и в этот момент мужчина в тельняшке бросился к балконной двери.

— Александр Васильевич, — успела крикнуть Рязанцева, но мужчина юркнул в распахнутую дверь и, забравшись на перила, проворно перепрыгнул на соседний балкон.

Вера Ёжикова — одинокая, рано постаревшая женщина, в прошлом спортсменка, согнулась в наклоне, когда за окном загрохотало, и в комнату ввалился мужчина в растянутой тельняшке. Делая по утрам зарядку, Вера всегда включала музыку и открывала балконную дверь, свежий воздух — залог здоровья. Благодаря ежедневным тренировкам Вере удалось сохранить неплохую физическую форму. В свои сорок с лишним лет она ещё надеялась устроить личную жизнь и для этого не только истязала себя ежедневными тренировками, но даже разучила модный танец «сальса». Несмотря на прикладываемые усилия, суженный в её жизни всё никак ни хотел появляться.

Увидев возникшего из неоткуда мужчину, Вера охнула, но не растерялась, схватила лежащий рядом на столе фолиант под названием «Домашняя энциклопедия» и запустила им в незнакомца. Броска мускулистой руки хватило, чтобы тяжёлая книга, ударившись о коротко остриженную голову, сшибла с ног незваного гостя. К такому развитию событий мужчина был не готов и от неожиданности попятился назад. Оставался только один путь спасения — прыгнуть с балкона. Третий этаж, высоковато, но внизу козырёк подъезда, деваться всё равно некуда.

Когда мужчина в тельняшке, хватаясь за трубу, спустился с козырька, его с наручниками встретил Олег Ревин.

— Константин Пугайло в убийстве Баньщиковой сознался, но категорически отрицает свою причастность к делу Лебедевой, — подвёл итог Махоркин.

Хмурое лицо не отражало удовлетворения. Не понятно было, доволен он успешно проведённой операцией или нет.

«Да что с ним такое?» — снова подумала Рязанцева, разглядывая глубокие морщинки на лбу. Раньше их не было, или она не замечала? «Может с дамочкой своей поссорился?». Лена почувствовала ехидное удовольствие от этого предположения и зудящее желание узнать причину раздражительности начальника. Надо было срочно взять себя в руки.

— Так вы же сами изначально не хотели объединять дела? Сказали, что почерк разный?

— Говорил, да. Но всё-таки была надежда, хоть и слабая.

— Так может он врёт? С чего вы ему верите? — спросил Котов.

— Не похоже. Вряд ли он мог совершить два таких дерзких и абсолютно отличающихся по составу преступления с разницей всего в пять дней. Да и какой у него мотив по балерине? Расчленил, а кольцо не взял.

— Но мы не видели лица Лебедевой, может он её изуродовал, как и Баньщикову, — предположил Олег.

— Кстати, установить, была ли она изнасилована, не представляется возможным. Нижняя часть тела отсутствует, — вставил Волков, — но зато имеются ссадины и кровоподтёки. Похоже на следы борьбы.

— И что колечко не снял, тоже можно как-то объяснить, например, торопился, а возможно, что цель его была именно в изнасиловании, а с Баньщиковой украшения он попутно снял. — Лена сама не очень верила в сказанное ею, но проработать необходимо все версии, даже те, что кажутся не очень достоверными. Интуиция ведь может и подвести.

— Вы будто сговорились. Ладно, хоть и не очень верится, но узнать так это или нет, мы сможем только, если найдём голову и остальные части тела Лебедевой. Поиски в реке результата не дали. — Махоркин задумался. — Надо провести рейды по городу, осмотреть по возможности все чердаки и подвалы. Шансов мало, но чем чёрт не шутит. Я организую патрулирование, но и вы, Олег, тоже займитесь поисками. Обойдите в первую очередь прилегающую к дому Лебедевой территорию, соседние дворы осмотрите и причал тоже за вами.

— Есть, — почти одновременно произнесли Котов и Ревин.

— Елена Аркадьевна, какие у вас планы? Что там с версиями?

— Ну что ж, отрицательный результат — тоже результат. — Лена взяла маркер и вычеркнула фамилию Королёв из списка подозреваемых. — Продолжу разрабатывать версию — театр. Надо поплотнее познакомиться с коллективом, узнать, были ли у Лебедевой завистницы, соперницы, фанатичные поклонники, как складывались отношения с коллегами, друзьями.

— Вижу, дел у вас немерено, тогда на сегодня закончили. До понедельника меня не будет. Я в кратковременном отпуске. Думаю, справитесь без меня. Всем до свидания. — С тем же озабоченным выражением лица Махоркин вышел из кабинета Рязанцевой, оставив за собой вопросительно переглядывающихся сотрудников.

Глава седьмая

Один великий пророк, чтобы доказать людям своё могущество, приказал горе подойти к нему. Когда попытка не увенчалась успехом, мудрый старец подошёл к горе и сказал: «Если гора не идёт к Магомеду, то Магомед сам придёт к горе».

Рязанцева долго думала, с кем из работников театра ей поговорить по душам. Правильней было бы выбрать ближайшую подругу Лебедевой, но взгляд, которым измерила её Олеся Дорофеева, ясно дал понять, что откровенного разговора не получится. «Может быть с Щербань?», — размышляла Лена, барабаня ручкой по столу, когда в дверь деликатно постучали.

— Можно? — послышался воркующий голосок, и в дверном проёме нарисовался миниатюрный силуэт девушки в укороченном ярко-малиновом плаще. В потоке льющегося из окна солнечного света перетянутая широким поясом талия девушки казалась почти прозрачной. Расклешённая юбка была похожа на балетную пачку, и на мгновение Рязанцевой показалось, что это призрак балерины впорхнул в кабинет.

Анастасия Феофелактова смотрела на Рязанцеву большими умными глазами. Нежное личико могло бы показаться детским, если бы не резко очерченные брови. Всё в сидящей напротив девушке было таким же утончённым, как и её изящный стан. Заострённый носик, узкие губы, треугольный подбородок придавали лицу оттенок аристократизма.

— Я хочу сделать заявление, — решительно начала Анастасия. — Этот человек… я не знаю, кто он. Сначала он дарил букеты и коробки конфет, улыбался, признавался в любви. Но это обычное дело, у нас таких поклонников тьма. Но затем он как-то умудрился прорваться за кулисы, начал приставать, полез с поцелуями, а вчера подкараулил меня в парке, когда я возвращалась домой с репетиции, напал и стал душить. Я еле вырвалась. И глаза у него при этом были бешеные. Я боюсь. Сделайте что-нибудь.

— Настя, вы должны написать заявление, но давайте прежде немного поговорим. С какого времени этот человек начал к вам приставать?

— Где-то примерно с месяц назад, но в театре он появлялся и раньше. Он ведь не только ко мне приставал, он ко всем.

— И к Лебедевой? — заинтересовалась Рязанцева.

— Да ко всем, я потому и пришла к вам, что подумала, а вдруг исчезновение Вероники — его рук дело.

— До нападения в парке он вам угрожал?

— Ну да, когда охранник его взашей вытолкал, он напоследок крикнул: «Вы ещё пожалеете все».

— Когда это было?

— Недели две назад.

— Вы сможете описать его внешность?

— Смогу, наверное. Глаза у него сумасшедшие, такие, знаете, как у Чикатило.

— Хорошо, сейчас вы напишете заявление, после чего попробуем составить фоторобот на случай, если ваш поклонник затаится. А как вам удалось вырваться от него? Вы такая хрупкая…

— Ой, меня один знакомый приёмчику научил, — девушка заулыбалась, — ну… в общем… пришлось применить. Думаю, он надолго меня запомнит.

— Или захочет отомстить. — Лена немного помолчала, разглядывая выражение лица балерины. — Настя, а какие у вас были взаимоотношения с Вероникой Лебедевой?

— Нормальные, — пожала плечами девушка. — Она очень хорошая, я ведь в театре не так давно, а у нас там знаете какие… — Феофелактова замялась.

— Настя, чтобы вам помочь и найти убийцу Лебедевой, нам надо знать всю подноготную жизнь вашего коллектива. Поймите меня правильно, мы тут не сплетни собираем, хотя и сплетни тоже. Чтобы подстраховать вас и отыскать убийцу, мы должны владеть всей информацией. Но только правдивой.

— Ну хорошо. Я, конечно, не привыкла жаловаться, но если это поможет Веронике… А её убили? — Лицо девушки исказила гримаса ужаса. — Я не знала. — Настя на минуту замолчала, а потом уверенным тоном продолжила: — В театр я пришла год назад. Моё появление было встречено, мягко сказать, в штыки всеми, кроме Лебедевой. Мы не были с ней подругами, но она подсказывала мне некоторые вещи профессионального характера и даже чуточку опекала, что ли. Вероника — талант, несомненно.

— У неё были завистницы?

— Конечно, она же прима.

— Кто именно? Можете назвать фамилии?

— Да все. Вплоть до партнёра.

— А партнёру-то в чём ей завидовать? — удивилась Лена.

— Ну внимания больше, поклонников, похвал от режиссёра. Главное, таланта больше, вот этому и завидуют. И не просто завидуют, но и гадости разные делают. Всячески подставляют, сплетни распускают, пытаются выбить из седла, понимаете.

— А вы, значит, ей не завидовали? — недоверчиво спросила Рязанцева, но девушку это не смутило, и она уверенно ответила:

— Нет. Я, вообще, не умею завидовать. Хотя не так. Я, конечно, тоже ей завидовала, но не чёрной завистью, не так, чтоб у неё было хуже, а так, чтоб у меня тоже было хорошо. Вы понимаете?

— Кажется, да.

— Тем более я же не дура, сама знаю, что мне до неё ещё расти и расти.

— А какие у них были отношения с Олесей Дорофеевой?

— Ох, Олеся официально как бы её подруга.

— Что значит «как бы»?

— Знаете, я вот в женскую дружбу не очень верю, особенно когда есть в чём соперничать.

— Чтобы так думать должны быть основания. Они есть у вас?

— Ну как вам сказать, прямых улик может и нет. Но однажды я видела, как в отсутствии Вероники Олеся кокетничала с её мужем.

— Да? Интересно. И где это было?

— В гримёрке. Я мимо проходила, а дверь неплотно была прикрыта. У них одна гримёрка на двоих. Я так думаю, что Королёв ждал жену, ну а Олеся воспользовалась её отсутствием.

— А можно поподробней, что вы слышали, почему сделали такое заключение?

— Я дословно не помню, Олеся говорила что-то о свидании… то ли о будущем, то ли о несостоявшемся. Королёв ей сказал, что у него и так из-за этого неприятности. А она ему в ответ: «Верни хотя бы туфли и зонтик».

— Туфли и зонтик? Вы точно помните? О чём это?

— Не знаю, я потому и запомнила эту фразу, что она мне тоже показалась странной.

— Это всё?

— Да, я же не подслушивала, просто мимо проходила и услышала.

— Хорошо. Вы сейчас куда?

— В театр на репетицию.

— Настя, с сегодняшнего дня вас будет сопровождать наш сотрудник. Видеть вы его не будете, но ходить можете смело. Знайте, что он рядом и в случае чего поспешит вам на помощь.

— Чхи! — Котов громко чихнул и потёр нос. — Ну всё, аллергия пожаловала, а это ведь только второй чердак. Надо было антигистамины по дороге купить.

— Да кто ж знал, что тут такая пылища. Ладно, будем чередовать с подвалами. Пошли отсюда, всё равно ничего подозрительного нет. — Олег направился к выходу.

— В подвалах сырость, а у меня на неё тоже аллергия. — Виктор полез в карман за платком и почувствовал вибрацию телефона. — Подожди, Рязанцева звонит.

— Виктор, как у вас дела? — послышался в трубке знакомый голос.

— Пока без результатов, Елена Аркадьевна. Чхи! — снова чихнул Котов.

— Будь здоров! Слушай, у меня к вам дело. Надо за одной балериной последить. На неё поклонник напал, когда она из театра возвращалась. Есть подозрение, что это тот, кого мы ищем. Вы пока там занимайтесь поисками, но к концу дня один из вас должен быть у театра и незаметно проследовать за балериной до самого дома. Она предупреждена. Провожать будете каждый день по очереди. С кого начнём?

— С Олега, у меня аллергия разыгралась, могу чихнуть в самый неподходящий момент.

— Ну тогда передай Олегу мои указания. Пусть заедет в отдел часиков в шесть.

— Есть, — отрапортовал Котов и поспешил на выход.

— Ну что, давай вон туда зайдём? — Олег кивнул в сторону серой «хрущёвки», окна подвала которой выглядывали из-под земли чёрными дырами.

— А, без разницы, — махнул рукой Виктор и набрал в лёгкие побольше свежего воздуха.

Пропасть подвала встретила оперативников тошнотворным запахом сточных вод. Выскочившая навстречу кошка взвизгнула протяжным «мяу» и прошмыгнула в открытую дверь. От неожиданности Ревин шарахнулся в сторону.

— Тьфу ты, думал крыса.

— А ты что, крыс боишься? — усмехнулся Котов, разглядывая свисающие с потолка ошмётки штукатурки и изъеденные ржавчиной трубы. Цветущая плесень, словно экзема на теле больного, расползлась по всем углам и щелям и грозила вызвать новый приступ аллергии. — Давай по-быстрому осмотрим и на воздух, а то я уже задыхаться начинаю. — Виктор присел и заглянул под уступ в стене. Из-за обмотанной дранным утеплителем трубы торчал палец. Перед глазами оперативника совсем некстати предстал кадр из старой детской сказки. «Должок!», — грозно напоминал вытянутый вверх указательный палец. — Фьюить, — присвистнул Виктор.

Что-то не так. Фильм давно уже закончился, но какая разница, он всё равно ничего не видел и не слышал. Уснуть не получалось. Махоркин поискал пульт от телевизора, но не нашёл и, опустив ноги с кровати, сел.

Поехать на майские выходные в Тверь — была идея Алёны. Он не хотел. Всё его естество противилось этой поездке, но Алёна настаивала, и он согласился.

— Ты слишком раздражителен в последнее время. Тебе надо отдохнуть, иначе твоя работа тебя доконает. — Алёна, как всегда, была убедительна.

Это было правдой. Он не понимал, откуда появилось это раздражение, но оно нарастало с каждым днём как снежный ком. Что-то в жизни перестало устраивать. Он легко бы мог найти причину, но боялся, ведь тогда надо принимать какое-то решение. Понимая, что может нанести удар человеку, который его любит, который ничем этого не заслужил, Махоркин впервые в жизни спрятал голову в песок. Он сдался — отчего раздражение только усилилось.

Последняя надежда на возвращение душевного равновесия рухнула, как только они пересекли порог отчего дома Алёны. Ему не нравилось всё — и то, что приходится жить в не родном ему доме, что чужая женщина называет его фамильярно «зятьком», а слегка подвыпивший мужчина панибратски похлопывает по плечу, настойчиво предлагая рюмочку. Он чувствовал себя невестой на смотринах.

Возможно, это была хитрость со стороны Алёны. Все, ну или почти все, женщины хотят иметь законные отношения, и Алёна не исключение. То, что жена из неё получится замечательная, Махоркин знал, но было одно но… Он не мог представить, что проживёт с ней до конца своих дней, что она станет матерью его детей. Не мог и не хотел.

Алёна была замечательной, с ней ему было хорошо, удобно, комфортно. Казалось, что ещё-то нужно? Но не было привязанности. Уйди она завтра из его жизни, и он даже не пожалеет об этом. В их отношениях не было главного — любви. Во всяком случае, с его стороны.

Махоркин повернул голову и посмотрел на мирно спящую женщину, взгляд остановился на бледно-розовых пятнах сосков, едва заметных на пышной (на его вкус даже чересчур) груди. В этот раз возбуждения увиденное не вызвало, скорее наоборот, ему вспомнилась сцена задержания в доме Пугайло и, наклонившись, он прикрыл одеялом бесстыдно обнажённое тело. Махоркин встал и вышел на лоджию.

Майские ночи ещё дышали холодом, и для измученного внутренним дискомфортом мужчины это было, как глоток ледяной воды в знойный день. На миниатюрном столике лежали оставленные Алёной сигареты. Махоркин вынул одну и закурил. Давно забытый вкус горечи ему понравился. Он выдыхал сизый дымок, как будто избавляясь вместе с ним от того лишнего, что накопилось в душе.

Махоркин затушил окурок и вернулся в комнату. В бледном свете телевизора он увидел на подушке пульт, одним концом упирающийся в щеку спящей красавицы. Он потянулся и осторожно вынул пульт. Почувствовав движение, Алёна заворочалась и сквозь дремоту глухим голосом спросила:

— Ты что, курил?

— Нет, — коротко ответил Махоркин, пытаясь выключить телевизор. Пульт не работал.

— Зачем ты врёшь, я же чувствую. — Алёна приподнялась, опираясь на локоть руки.

— Тебе можно, а мне нельзя?

— Я всегда курила, а ты нет. Что случилось?

— Ничего. Спи. Просто не могу уснуть.

— Теперь и я не смогу уснуть.

— Лена, давай без ночных разборок.

— Лена?!

— Ну Алёна. Какая разница? — попытался выкрутиться из щекотливого положения Махоркин.

— Большая. Ты меня Леной никогда не называл. И никто никогда. Кто эта Лена? Твоя рыжая сотрудница? Рязанцева, кажется?

— Не говори ерунды.

— Это не ерунда. Оговорочка-то по Фрейду. Чьё имя у тебя на устах? Ты назвал меня именем своей подчинённой. Странно, не правда ли?

— Не заводись, — нервно попытался прервать её Махоркин, чувствуя, что сам начинает закипать.

— Я завожусь? — Алёна села. — Да, я завожусь. А как я должна себя чувствовать, по-твоему? Сначала твоя распрекрасная сотрудница является к тебе домой около полуночи… Это что? Так у вас заведено? Теперь ты меня называешь её именем…

— Когда она приходила? — холодно спросил Махоркин.

— Тогда… Когда вы свои звания обмывали, — зло выкрикнула Алёна.

— А почему я об этом ничего не знаю?

— Ты в душе был.

— В душе, — эхом повторил Махоркин, припоминая непонятую им фразу Рязанцевой. — Почему ты мне не сказала?

— А что, это так важно для тебя? С какой стати она припирается к нам домой посреди ночи, да ещё котёнка прихватила.

— А ты не забыла, что это мой дом?

— Твой? Я думала наш.

— Ты поторопилась. Извини. — Махоркин встал и принялся одеваться.

— Ты куда? — испуганно спросила Алёна.

— Я переночую в доме родителей, а завтра вернусь в Москву.

— А я?

— Тебе лучше остаться здесь.

— А потом? Что потом?

— Ничего. Алёна, извини, ты милая, хорошая девушка, но я не хочу тебя больше обманывать. Я не люблю тебя.

Глава восьмая

Нежный майский рассвет окрасил кабинет в бледно-розовый оттенок. Лена чувствовала внутреннее возбуждение. Прошедшие сутки были богаты на события. Такое в раскрытии преступлений бывает нечасто. Надо было всё разложить по полочкам, а потом попробовать собрать воедино. Лена посмотрела на присутствующих, подошла к «Марусе», вытерла старые записи и задумалась.

— Так, разрабатываем версию «Поклонник». — Фломастер красиво вывел ядовито-зелёные буквы на доске. — Я так поняла, Олег, что вчера Анастасия Феофелактова добралась до дома без происшествий.

— Так точно.

— Виктор, сегодня твоя очередь, не забыл?

— Обижаете, Елена Аркадьевна.

— Теперь о результатах поиска… — решила перейти к главному Рязанцева, но в это время в дверь осторожно постучали.

— Разрешите? — Лицо Махоркина освещала довольная улыбка.

От неожиданности в кабинете возникла пауза.

— И откуда это такого красивого дяденьку к нам занесло? — язвительно вставил Волков.

— Александр Васильевич, вы же сказали… — растерянно произнесла Лена, но быстро взяла себя в руки. — Ну конечно, заходите. У нас тут… В общем, нашли ещё одну руку.

— Что?! — опешил Махоркин. — Какую руку?

— Правую, — скривился в ухмылке Волков.

— Ничего не понимаю. Чью руку?

— Ну ты даёшь, Махоркин. Уж точно не Лебедевой, если только у неё до убийства не три руки было.

— Что вы мелете? — возмутилась Лена.

— Не, ну а чего глупые вопросы задавать? Как я скажу — чья это рука? Таких отпечатков в нашей картотеке нет, — оправдывался Волков.

— Мда, стоит на день уехать и всё — выпал из дела окончательно. Давайте по порядку, а то я совсем запутался.

— Хорошо. Вчера во время рейда нашими оперативниками в подвале одного из домов была обнаружена отрубленная человеческая рука. Установить, кому она принадлежит, пока не удалось. Никаких других фрагментов расчленённого тела найдено не было.

— Вообще, сюрреализм какой-то, — вставил Ревин. — Мы же голову Лебедевой искали и другие части тела, а тут вдруг рука. К тому же чужая. Не могу понять, что происходит. Какой-то мясник бродит по улицам.

— Маньяк? — Махоркин посмотрел на Лену.

— Похоже на то. Тут вчера одна из балерин заявила о нападении на неё неадекватного поклонника. Говорит, что он и к Лебедевой приставал. Возможно, что маньяк и есть этот самый поклонник. Установили слежку за балериной.

— Маньяк, специализирующийся на балеринах? Очень может быть. Есть такие поклонники, которые проходу своим кумирам не дают, превращая жизнь последних в ад. А когда им дают отпор, способны и на убийство. Это даже не поклонники, а фанатики.

— А что, в театре у них никто больше не пропадал? Или может, кто без руки на работу пришёл, вы бы поинтересовались.

— Ох, Волков, и шутки у тебя, — покачал головой Котов.

— Да ладно. В нашем деле без шуток вообще с ума сойдёшь. «А у кошки четыре ноги, позади длинный хвост, но ты трогать её не моги за её малый рост…», — фальшиво запел судмедэксперт.

— Волков, пожалей мои уши, — оборвал Виктор.

— Ребят, не отвлекайтесь. Надо решить, в каком направлении дальше работать. Основной версией… — Лена ткнула маркером в надпись на доске, — будем считать версию про маньяка-поклонника. Что делать? Первое… — внизу надписи появилась цифра 1, — узнать, кому принадлежит обнаруженная часть тела. Для этого опросить жителей дома, в подвале которого найден фрагмент, и изучить все заявления о пропаже людей за последнее время. Второе направление — это Анастасия Феофелактова. Будем надеяться, что сумасшедший поклонник скоро проявит себя. Есть ещё кое-что… — Лена замолчала.

— Елена Аркадьевна, поделитесь с нами вашими мыслями? — Несмотря на серьёзность обстановки Махоркин всё время улыбался.

— В разговоре с Феофелактовой выяснилась одна, на мой взгляд, очень интересная деталь. Похоже, что у Королёва и подруги Лебедевой Олеси Дорофеевой были близкие отношения. Это уводит нас от основной версии, но что-то подозрительное в этом есть.

— А что там подозрительного? — скривил рот Волков. — Обычное дело. Муженёк загулял с подругой.

Слова Волкова больно резанули Лене сердце. Она вспомнила, что тоже пережила подобную драму в своей жизни. «Надо же, — удивилась Рязанцева, — мне казалось, что я давно уже забыла про это, а выходит — рана зажила, но рубец остался».

— Это несколько подрывает репутации Королёва и Дорофеевой, но к делу вряд ли имеет отношение. У Королёва железобетонное алиби, а Дорофеева не смогла бы совершить это преступления в силу своих слабых физических данных. Фуэте крутить — это вам не топором махать. И вообще, рассматривать женский след в этом деле, считаю нецелесообразным. Это убийство — не женское. Расчленёнка — чисто мужское преступление.

— Это точно, женщины скорее яд в чай подсыпят, — вставил Волков.

— А я всё-таки думаю — нельзя сбрасывать со счетов возможность женского участия, — возразила Рязанцева. — Да, женщина не будет сама разрубать тело, но она легко может сделать это чужими руками, вспомните дело Снежиной. Шерше ля фам.

Махоркин внимательно посмотрел на Рязанцеву, раздумывая над её словами. Он вспомнил то, первое их совместное расследование, когда, услышав эту фразу из уст юной стажёрки, он не придал ей значения. И напрасно. Рязанцева оказалась права. Второй раз допустить подобный промах было бы непростительно.

— Ну что ж. Я согласен. Такая версия тоже имеет право быть.

— Меня озадачила фраза, произнесённая Дорофеевой, когда они были наедине с Королёвым.

— И что это за фраза?

— Дорофеева просила вернуть ей туфли и зонтик.

— Что бы это могло означать?

— Не знаю, но почему-то эта фраза не идёт у меня из головы.

— Может вам напрямую спросить об этом у Дорофеевой или у Королёва?

— Вряд ли они скажут, надо иметь что-то веское. Такое, что заставило бы их признаться в адюльтере, — рассуждала Рязанцева под прицелом глаз следственной группы.

— Если роман действительно был, то их могли видеть вместе, — резонно предположил Котов. — Возможно, Королёв приводил даму к себе домой. Или сам к ней захаживал.

— Вполне возможно. Тогда, Олег, ты сегодня работаешь с соседями по адресу Дорофеевой, Виктор, ты страхуешь балерину, а я поговорю с соседями Лебедевой. Давно надо было это сделать.

— Предлагаю другую схему. Если основная версия «Поклонник», то и работать надо, в первую очередь, по ней, а вы, Елена Аркадьевна, все силы направили на сомнительную версию с мужем балерины. Не адюльтер нам сейчас надо раскапывать, а искать этого поклонника. Значит так. Ревин, Котов и Волков сейчас отправляются в тот самый подвал — заново осмотреть место, может что-то упустили, какие-то следы.

— Какие там следы, Александр Васильевич? В воде всё.

— Ничего, Игорь Ильдарович у нас профессионал, каких мало. У него и нюх, как у собаки, и глаз, как у орла.

— Ты мне льстишь, Махоркин.

— Я в вас верю.

— Мне вечером балерину провожать, — попробовал увильнуть Котов, вспоминая аллергию, которую удалось приостановить только с помощью таблеток.

— Ничего — успеешь. Осмотрите всё тщательно и не только в подвале, но и всё поблизости: подъезд, лестничную площадку, прилегающую к дому территорию. Где-то недалеко должны быть ещё куски тела. Не бегал же он с ними по всему городу. Лена… — Махоркин повернулся к притихшей Рязанцевой, — вы так и быть езжайте по своему плану. А я побеседую с Дорофеевой. Вызову её к себе на допрос. Может со мной она будет поласковей, чем с вами, — подмигнул Махоркин, снова удивив присутствующих. — План понятен? Или мне «Марусю» разрисовать?

— Не надо.

Волков, Котов и Ревин покинули кабинет, оставив начальника и подчинённую один на один.

— Сэ кю эт авек туа? — Лена смотрела на Махоркина сквозь малахитовый прищур лисьих глаз.

— А что со мной? — улыбаясь, переспросил Махоркин.

— Я вас таким первый раз вижу. Где вы были?

— Эх, Лена! — Махоркин подошёл к окну. — Весна на дворе, у людей праздники, все за город на маёвку выезжают, а мы тут с вами куски тел собираем.

— Вот и отдыхали бы. Зачем так рано вернулись, вы же сказали — через три дня.

— Оказалось, что не могу я без этой чёртовой работы. И отдых не в радость и предателем себя чувствую, что оставил вас одних.

— Ну мы уж как-нибудь обошлись бы.

Новый приступ аллергии начался у Котова, как только в поле зрения оперативников показалась та самая серая «хрущёвка», в подвале которой они обнаружили страшную находку.

Двор огласило громогласное «апчхи».

— Ну вот, началось, — недовольно буркнул Виктор и полез в карман за таблетками.

— Мы ведь ещё даже в дом не зашли, чего ты расчихался? — удивился Ревин.

— Да прикидывается он, просто идти не хочет, — как всегда в своей манере отреагировал Волков. — Вот я тут точно — ни пришей кобыле хвост.

— Не прикидываюсь я, — утирая нос, оправдывался Котов, — эта зараза, похоже, от одной мысли обостряется.

— Ага, рассказывай… — ухмыльнулся судмедэксперт, — хотя… вот герпес на губах — этот да, вылезает, как только о нём вспомнишь, по себе знаю, но чтоб аллергия…

— Стоп. А это кто? — прервал его разглагольствования Олег.

Вдоль дома двигалась юная особа. Проходя мимо каждого подвального окошка, она приседала и пристально вглядывалась в зияющую темнотой дыру.

— Чего это она там высматривает? — Котов придержал Волкова за куртку. — Давайте-ка понаблюдаем.

Странная девушка оглянулась на оперативников. Трое мужчин увлечённо осматривали старую «копейку», не обращая на неё внимания. Больше во дворе никого не было. Уверенная в своей незаметности девушка проскользнула в подъезд.

— Ну что, пора, — скомандовал Котов и двинулся вслед за ней.

Сквозь маленькие квадратные отверстия в стене подвала пробивались слабые солнечные лучи, которые позволяли рассмотреть двигающийся вдоль трубы силуэт.

— Стоять, — выкрикнул Котов.

— Ой, — вскрикнула девушка и обернулась. Яркая шёлковая косынка съехала с головы, рассыпая пружинки коричневых локонов. — Извините, а вы тут руку не видели?

До окончания мединститута Ане Простаковой оставалось всего-то ничего — месяц, а там экзамены, и она — дипломированный врач-ортопед. Её будущее было предопределено с самого рождения. А кем ещё могла стать Аня, если и её родители, и родители её родителей, и… все в роду у Простаковых были лекарями.

Ещё в детстве любимой игрой была «больничка». Девчонки во дворе выносили небольшие клеёнчатые сумочки с красным крестом посередине, в которых был целый арсенал игрушечных медицинских инструментов, и только у Ани инструменты были настоящими. Но главным объектом всеобщей зависти был всамделишный фонендоскоп.

Все, даже мальчишки, с завистью смотрели на это чудо техники, выпрашивая у хозяйки разрешение подержать в руках удивительный приборчик. Аня была девочкой не жадной. Фонендоскоп передавался из рук в руки в порядке живой очереди, давая возможность каждому приложить холодный металлический диск к груди товарища, чтобы послушать, как бьётся сердце.

В медицинский институт Аня поступила с первого раза, не понадобилась даже протекция родителей. Девушка прилежно училась, но за год до окончания курса в семье Простаковых случилось горе.

О том, что самолёт «Боинг 737–500» авиакомпании «Аэрофлот Норд», выполняющий рейс Москва-Пермь разбился, Аня узнала из вечерних новостей. Она не сразу поняла (а может просто мозг отказывался принимать информацию), что это тот самый самолёт, на котором её родители летели в гости к родственникам. Она смотрела в телевизор, пережёвывая котлету, и не понимала, что происходит. «Все 88 человек погибли», — выстрелом в голову прозвучали слова диктора.

Аня опустила вилку, проглотила не пережёванный комок фарша, поднялась из-за стола, прошла в комнату и упала на кровать.

Время не материально и к физической реальности не имеет никакого отношения. Соответственно и развиваться то, чего нет — не может. А как же часы? Ведь если они есть, то что-то же отмеряют бегущие по кругу стрелки. Движение — вот, что они отмеряют. Движение внутри нас. Движение снаружи.

Для Ани четырнадцатого сентября 2008 года время остановилось. Когда она очнулась, то долго не могла понять, сколько прошло времени, все часы в доме замерли на отметке 20 часов 13 минут.

Человека от машины отличает способность проявлять эмоции, потому что чувства поддаются программированию, а вот с эмоциями дело обстоит сложнее. Горе выбило Аню из равновесия. Она продолжала учиться, есть, спать, ходить по улицам, но всё это делала автоматически, ощущая лишь тупую боль внутри. Стипендии и бабушкиной пенсии катастрофически не хватало, пришлось устроиться санитаркой в хирургическое отделение четвёртой городской больницы.

Оттаяла Аня только через полгода вместе с серым мартовским снегом, который словно коктейль через трубочку втягивала в себя земля. Каждый день наблюдая страдания и муки других, собственная боль забывалась, отходила на второй план. Постепенно вернулись эмоции, краски и смысл.

В тот день она дежурила. Несмотря на Первомай в хирургическом отделении шла операция. Ночью на трассе Москва — Дон произошла крупная авария, пострадавших развозили по больницам столицы. Освободить из плена перевёрнутого автомобиля застрявших в кабине людей спасателям удалось только с помощью специального оборудования. На это ушло несколько часов. Когда потерявшую сознание женщину извлекли из-под обломков, зажатая всё это время стальными покорёженными кусками некогда шикарного «Шевроле» рука стала синей. Дежуривший врач принял единственно верное решение — ампутация.

Сменившись с дежурства, Аня уже держалась за ручку входной двери, когда её окликнула ассистировавшая врачу во время операции медсестра:

— Простакова! — Строгая женщина протянула кровавый свёрток, из которого торчали почти чёрного цвета пальцы. — Держи, отнесёшь в морг на сжигание.

Носить на сжигание ампутированные части тел после операций для Ани было не в диковинку. За восемь месяцев работы санитаркой она к этому привыкла, и потому спорить не стала, всё равно по дороге. Аня плотнее завернула руку в пелёнку, сунула свёрток под мышку и выскочила на улицу.

Сгущающиеся фиолетом майские сумерки пахли приближением тепла. В такой вечер хочется бессмысленно гулять по аллеям парка, ни о чём не думая, просто созерцая.

— Ань, постой, — услышала она за спиной знакомый голос. Сердце дрогнуло.

Серёжка Берёзкин давно ей нравился. Высокий худощавый брюнет не был красавцем. Увидев его впервые на студенческой вечеринке, посвящённой началу нового учебного года, она подумала: «Вот же обезьяна», но через полчаса безоглядно влюбилась. Серёжка был не просто весёлым парнем, он обладал редким остроумием. Этим и покорил Аню. Рассчитывать на то, что он тоже проявит к ней какие-то чувства, девушка не могла, вокруг столько красавиц, а она так… ни рыба, ни мясо.

Потом случилось то, что случилось. Все чувства заменила боль, и про Серёжку она почти забыла.

Три дня назад она встретила его в белом халате в коридоре той же четвёртой больницы, растерялась и попыталась отвести взгляд в сторону, но Серёжка подмигнул и весело произнёс: «Здорова! А я тебя знаю». Это незамысловатое приветствие всколыхнуло в душе горячую девятибалльную волну, которая, вырвавшись из плена, разлилась по телу, заполняя живительной влагой каждый закуток истосковавшегося по человеческому участию тела.

Аня покраснела, потупила взор, смущённо произнесла: «Привет», и прошмыгнула в первую попавшуюся на пути палату. Весь вечер и последующие два дня она постоянно думала об этой встрече, о том, как глупо себя повела и что ей теперь делать, но мысли путались, застревали на одном и том же, пугали надеждами и неопределённостью.

Услышав сзади окрик, Аня остановилась и резко обернулась. Серёжка тяжело дышал, как будто пробежал марафонскую дистанцию, но глаза — милые, добрые, смеющиеся- светились такой искренней радостью, что Аня снова зарделась.

— Пойдём в кино, — сказал просто, как будто у них всё уже было оговорено.

— Я… — Аня замялась, — у меня вот… рука. Надо в морг отнести.

— Так сеанс через пятнадцать минут начинается, а надо ещё билеты купить, — Серёжка посмотрел на свёрток, почесал затылок, — давай спрячем её до завтра, всё равно эта рука уже никому не нужна.

— Куда же я её спрячу?

— Да вон хоть туда закинь, — парень кивнул в сторону чёрного подвального оконца.

Аня просунула ношу в отверстие и отпустила. Свёрток мягко плюхнулся в лужицу рядом с трубой.

— Я же говорил — сюрреализм. — Олег Ревин не знал смеяться ему или плакать. — Кому рассказать — не поверят.

— М-да, Дали отдыхает, — поддакнул Котов.

— А что вы вздыхаете? Я, например, рада, что это не чья-то рука. В смысле она, конечно, чья-то, но не кого-то другого, а… — окончательно запуталась Рязанцева.

— Того кого надо рука, — рассмеялся Махоркин. — Какой-то чёрный юмор у нас получается. История, конечно, из ряда вон, но основная версия остаётся прежней. Её и будем отрабатывать. Сейчас важно, чтоб фанат-поклонник себя проявил. Есть у меня предчувствие, что он должен объявиться со дня на день. Чья сегодня очередь провожать дамочку? Впрочем, идите оба, только не светитесь. — Взглянул на часы. — Пора уже.

— Что у нас ещё по делу Лебедевой? — обратился Махоркин к Рязанцевой, когда Ревин и Котов покинули кабинет.

— Завтра по соседям пройдусь, вдруг что-нибудь интересное всплывёт. Может, кто видел Королёва вместе с Дорофеевой.

— М-да, эта Дорофеева ещё та штучка, мне не удалось от неё ничего добиться. Глазки строила, но ни про какие туфли и зонтик ничего не знает. Якобы. Твердит, что это всё наговоры и интриги против неё, теперь же она — прима. Полностью отрицает свою связь с Королёвым.

— А зачем Феофелактовой врать? Она в любом случае на место примы не рассчитывает… пока.

— Да кто их знает, этих артистов, тем более женщин.

— Расстроены, что Дорофеева не поддалась на ваше обаяние? — решила подколоть начальника Рязанцева.

— Да. Видимо, старею.

— Ну вы совсем-то не огорчайтесь, глазки же она вам строила, значит, не всё так плохо.

— А как ваш котёнок поживает? — вопрос для Лены прозвучал неожиданно. Мысли спутались.

— Рыжик? Хорошо поживает, шкодит только. А откуда… — Рязанцева осеклась.

— Значит, Рыжик. Весь в хозяйку, — усмехнулся Махоркин, скользнув нежным взглядом по огненным волосам коллеги. Относилось ли последнее замечание к рыжине волос или Махоркин имел в виду шкодливость животного — было непонятно, и Лена стушевалась ещё сильнее.

— Я, пожалуй, пойду. Что-то там хмурится, а я сегодня без зонтика.

Махоркин поморщился. Слово «зонтик» неприятно всколыхнуло воспоминания того дня, когда он встретился с Алёной Тихоходовой и все последующие за этим события.

— Хорошо, что вы без зонтика, — произнёс непонятную для Лены фразу и уткнулся в ноутбук.

Часть вторая

Глава первая

Константин Оплеухов очень любил балет. Нет, он не погружался в глубины магической музыки, его, вообще, мало волновали раздающиеся откуда-то из-под пола звуки, это был фон, на который не стоило обращать внимания.

Также он ничего не смыслил в искусстве передачи чувств и эмоций танцем, но ему очень нравились балерины. Костя не различал их, для него они все были на одно лицо, но как только на сцене в белой пачке появлялась танцовщица, он впадал в оцепенение.

Столь специфическая любовь к балету появилась давно и связана она была не с самыми приятными воспоминаниями. Хотя нет. Воспоминания о перенесённом заболевании только поначалу были неприятными, но то время, когда по настоянию матери его выписали из больницы домой долечиваться, он вспоминал с удовольствием.

Мама утверждала, что менингит стал следствием его непослушания — маленький Костик никак не хотел носить эту дурацкую шапку с помпоном на макушке. Но ведь другие мальчишки тоже стягивали свои головные уборы, как только выходили из подъезда, а менингит почему-то выбрал его одного. Другие отделывались соплями и кашлем, а Костик мучился страшными головными болями, от которых хотелось выть и кусать подушку.

Новый год — праздник семейный, и проводить его в больнице, среди измученных болезнью пациентов, не хотелось. Костик, вцепившись в юбку матери, рыдал крокодильими слезами до тех пор, пока сердце женщины не дрогнуло. Под диктовку главврача она написала расписку о том, что всю ответственность берёт на себя, и на следующий день Костик был дома.

Лежать в тёплой постели и смотреть весь день мультики, когда за окном трещат морозы — это наслаждение. Правда, удовольствие от постельного режима портили мучительные головные боли, отделаться от которых никак не получалось. Зато по вечерам перед сном мама садилась рядом на стул и читала ему сказки Ганса Христиана Андерсена.

Книжку сказок Костик обнаружил утром под ёлкой, когда утомлённые ночным празднованием родители ещё спали. На яркой глянцевой обложке были нарисованы красавица-балерина и солдат-инвалид. Мальчик долго разглядывал картинку, любуясь хрупкой танцовщицей и жалея одноногого военного, потом взял фломастер и дорисовал вторую ногу. Только вечером Костик узнал о трагической судьбе оловянного солдатика, безответно влюблённого в надменную красавицу. Ночью мальчика накрыл приступ головной боли. Сквозь сон ему мерещился образ вращающейся на кончиках пальцев балерины в белой накрахмаленной юбке.

Болезнь отступила только к весне, но свой отпечаток оставила на всю жизнь. Головные боли стали подвластны капризам погоды. Перепады атмосферного давления вызывали шум в ушах, головокружение и нервное возбуждение. Черепная коробка раскалывалась, как будто это и не голова вовсе, а полено, пронзённое остриём топора.

Небо мрачнело всё сильнее. Тучи, наливаясь свинцом, сбивались в волны, образуя слои грязных войлочных комьев. Раскат грома разорвал тишину. Небесный свод собирался вот-вот прорваться на землю водопадом холодных струй дождя.

Голова Константина наливалась свинцом вместе с тучами. Образ хрупкой балерины (не той, что в книжке, а той, которая улыбнулась в ответ на протянутые им букет и коробку конфет) снова возник перед глазами.

То, что огромный амбал-охранник вытолкал в прошлый раз его на улицу, не имело значения. Наверняка он ревновал. Нет никаких сомнений, что этот тугодум тоже влюблён в неё.

Попытка продемонстрировать свои чувства за стенами театра снова не увенчалась успехом. Балерина оказалась не робкого десятка — в паху до сих пор побаливало. Но она просто не поняла, глупая, он ведь даже не успел ничего сказать.

Оплеухов накинул серый, как сумерки, плащ и вышел на улицу.

Яркая вспышка молнии разрубила опустившееся на крыши домов фиолетово-серое небо на две половины. Сразу же за ней громыхнула и разлилась раскатистой очередью грозовая канонада.

Рыжик, игравший с привязанной на нитку бумажкой-бабочкой, подпрыгнул и забился в угол, испуганно поглядывая голубыми глазками из своего укрытия.

Крупные горошины дождя забарабанили по оконному стеклу и внешнему козырьку подоконника, отбивая звонкую металлическую дробь. Первая майская гроза выстукивала уникальную танцевальную мелодию, словно чечёточник подошвами своих ботинок.

На кухне от этого становилось ещё уютнее. В красивых розовых чашках из тонкого фарфора расплавленным янтарём искрился облепиховый чай. В прозрачном заварочном чайнике плавали бусины оранжевых ягод и кусочки японской айвы.

— М-м-м, как вкусно получилось, — Лена откусила нежный бисквит, смазанный взбитым с бананом творогом. Айва придавала чаю приятную кислинку, что слегка тонизировало и снижало сладость пирожного.

Евгения Анатольевна зачерпнула крохотной ложечкой ароматный липовый мёд и, опустив в горячий чай, быстро размешала. Прозрачный напиток помутнел, и от этого Лене почему-то стало грустно.

— Я сегодня разговаривала со Станиславой Афанасьевой, премьера «Жизели» состоится в следующую субботу. Главную партию исполнять будет Дорофеева. Уже и афиши повесили. Билеты, кстати, купленные на Лебедеву — действительны. Администрация так решила. Хорошо, что я не выкинула их. — Евгения Анатольевна отпила ароматный напиток и, немного посмаковав сладковатую жидкость, медленно проглотила. — Только мне идти туда не хочется. Горло болит, теперь ещё и кашель появился. Ну что я буду там людей пугать своими недомоганиями? И, если честно, я не представляю, как теперь этот спектакль смотреть, ведь постоянно мысль будет крутиться об расчленённом теле балерины. Отец тоже идти не хочет. А сходи ты?

— Я? — Лена задумалась. — Но у тебя же два билета, а мне не с кем.

— Может с Мишей?

— Мам, ну с каким Мишей, мы же расстались.

— Он приходил вчера, просил с тобой поговорить, хочет вернуть ваши отношения.

— Нет.

— Лена…

— Нет, нет и нет. Мама, Миша хороший парень, но мы с ним разные. Наша совместная жизнь показала, что вместе у нас не получается. Зачем же пытаться реанимировать то, что умерло.

— Да что умерло, дочка? Ну подумаешь — поссорились, что не бывает между людьми. Никогда не поздно всё исправить.

— Мам, я не хочу. Не хочу ничего исправлять. — Лена отложила пирожное и развернулась к окну. Гроза выдыхалась, крупные капли сменились тонкими струйками, которые, разлиновав пунктирами стекло, искажали заоконную действительность. — Миша чужой мне человек по духу, по взглядам, по жизненным ценностям.

— Ну хорошо. Но может быть тебе пригласить своего начальника. Махоркина. Уж с ним-то вы близки по духу и взглядам. Мне показалось, ты ему нравишься, и он тебе, кажется, тоже, — хитро прищурилась Евгения Анатольевна. — К тому же этот поход может вам помочь в деле. Я думаю, это неплохой повод пригласить его, а?

— Да. Повод неплохой. — Лена вздохнула. — Только вряд ли он пойдёт со мной. Его девушка, думаю, будет против.

— А разве у него есть девушка? — расстроилась Евгения Анатольевна.

— Теперь есть. И очень красивая.

— Ну вот, всех хороших мужиков разобрали. — Евгения Анатольевна прислушалась. — Кажется телефон.

— Точно. — Лена поспешила в прихожую. «Прорвёмся опера» распевал «Айфоня». — Это Ревин.

— Всё, Елена Аркадьевна, мы его взяли. При задержании оказал сопротивление — укусил Виктора за руку. Вы не знаете, надо ли теперь ему делать уколы от бешенства? — на полном серьёзе спросил Олег.

— Кому? Задержанному?

— Нет, того уже врачи осматривают на предмет вменяемости, я про Котова спрашиваю.

— Я не знаю, — растерялась Лена. — А что с задержанным, его кто-нибудь допросил?

— Нет пока. Махоркин сказал вас не беспокоить, но я не удержался, решил всё-таки вам сообщить. Только вы меня не выдавайте, хорошо?

— Ох, уж этот Махоркин. Ладно, не выдам. Но допросить надо.

— Он сказал, что завтра сам его допросит.

— Что значит сам? Это же моё дело, — возмутилась Рязанцева.

— Елена Аркадьевна, он же за вас переживает. Этот фанатик… Вы бы его видели… Он же в неадеквате. Прокусил руку, словно зверь. Пришлось Котову в травмпункт обращаться. Так что пусть лучше Махоркин сам, тут я с ним согласен.

— А девушка не пострадала?

— Нет. С девушкой всё нормально. Мы его по фотороботу сразу вычислили, так что он даже прикоснуться к ней не успел.

— Молодцы, ребята. Что бы я без вас делала?

— Я и сама могу его допросить, — обиделась Рязанцева. — Вы что, мне не доверяете?

— Дело не в вас. Вы это видели? — Махоркин кивнул в сторону Котова. Сквозь толстый слой бинтов укуса видно не было, но замотанная рука сама по себе производила неприятное впечатление. — Этот парень невменяем. Оставить вас с ним наедине я не могу.

— Но он же в наручниках.

— Это не обсуждается. Допрос будет проходить в моём присутствии. Скажите спасибо, что я вообще, согласился на ваши уговоры. По-хорошему я сам должен его допросить.

— Александр Васильевич, это всё-таки моё дело, — напомнила Рязанцева.

— А я ваш начальник и курирую это расследование.

— А ну вас. Пойду, узнаю в каком состоянии этот Оплеухов. Ну и фамиличка. А вы можете продолжать свой спор. Милые бранятся — только тешатся. — Волков распахнул дверь и вышел.

— Наручники вас не спасут, Елена Аркадьевна. Вот, если бы намордник, тогда ещё куда ни шло. — Ревин задумчиво посмотрел на Махоркина. — Интересно, а бывают человеческие намордники? Для безумных, например.

— Не бывают, это запрещено …конвенцией, — пошутил Котов, поглаживая забинтованную руку. — А вот про уколы от бешенства надо бы поинтересоваться.

— Вспомнил. Бывают намордники для людей, — подскочил на стуле Олег. — Я в одной передаче видел про Японию. Ой, ребята, эти японцы, скажу я вам, такие извращенцы. У них там заведения есть специальные, куда утомлённые тяжёлым трудом служащие заглядывают после работы, чтобы расслабиться. Приходит такой менеджер в костюмчике и белой рубашке, там этот прикид снимает, его подвязывают на верёвках к потолку и начинают причинять боль, ну всякими разными способами, не буду рассказывать какими, чтоб не пугать Елену Аркадьевну. Так вот на лице у них, я видел намордники.

— Господи, Олег, что ты смотришь? — покачал головой Махоркин.

— Да ладно, нормальная передача про путешествия и чужих тараканов в головах.

— Чтоб такой намордник увидеть, не обязательно в Японию ехать. Садомазохистов и у нас хватает.

— Ребят, с вами точно всё нормально? А то я уж начинаю думать, что укол от бешенства надо ставить обоим, — вслед Махоркину покачала головой Лена.

Дверь неожиданно распахнулась.

— Народ! — выдохнул запыхавшийся Волков, — у нас новости. Привезли голову Лебедевой.

Глава вторая

Афанасий Костюченко не всегда был бомжом. Когда-то и он ходил в начищенных штиблетах и выглаженной рубахе. На обочину жизни Афанасия выкинули ушлые братки, которые за пару дней лишили его всего.

После смерти жены он пил две недели. А как ещё было справиться с болью и образовавшейся пустотой, ведь никого кроме Надюшки у него не было. Беда, как известно, не приходит одна. А ещё говорят — пьяному море по колено, имея в виду, что ничего его не берёт. Афанасия взяло. Пролежав пьяным в сугробе всю ночь (до дома оставалось совсем чуть-чуть), он подхватил воспаление лёгких и, возможно, так и сгорел бы один дома от зашкаливающей температуры, если бы не сердечные соседи. Страшный, сотрясающий стены кашель пугал и, не выдержав, они вызвали «Скорую». Так он попал в больницу.

Его состояние было критическим, о чём ежедневно сообщал врач. «Скоро я увижу свою Надюшку», — думал Афанасий, слушая неутешительный приговор врача и не догадываясь, к чему тот клонит.

— Спасти вас могут только редкие лекарства, которые в нашей стране не производятся. Достать их сложно, и стоят они очень дорого, но у меня есть связи, и я мог бы вам помочь, — заговорщицки сказал доктор. — Вот только деньги…

Денег у Афанасия не было. За две недели бурных возлияний он не только потерял работу, но и лишился последних скудных сбережений, истратив всё на водку. Он обречённо покачал головой.

— Ничего. Выход всегда можно найти. Я что-нибудь придумаю, не отчаивайтесь, — участливо произнёс доктор и похлопал рукой по одеялу.

Остальное произошло настолько быстро, что Афанасий даже ничего не успел понять. Всё было, как в тумане. Сначала в палату вплыла медсестра, поставила укол, отчего сразу накрыла слабость и эйфория. Затем в палате появились какие-то люди, что-то ему говорили, в чём-то убеждали, подсовывали какие-то бумаги. Он глупо кивал головой, совершенно не понимая, что происходит, потом что-то подписывал. Наконец все ушли.

Очнулся на утро он свежим и совершенно здоровым. В голове была удивительная ясность. Всё, что происходило накануне, казалось тяжёлым сном.

В этот же день его выписали. Афанасий шёл домой с мыслью, что жизнь налаживается.

Ключ в замке никак не хотел проворачиваться.

— Что за чёрт? — громко возмутился Афанасий и заглянул в замочную скважину. В этот момент с внутренней стороны вставили ключ, два щелчка — и дверь отворилась. На пороге стоял двухметровый детина в выцветшей майке. Все бугристо-мышечные участки кожи украшали татуировки.

— Чё те, дядя? — осклабился мужчина.

На секунду Афанасий решил, что ошибся адресом, но нет — в просвет открытой двери была видна его прихожая, оклеенная жёлтыми в крапинку обоями.

— Я здесь живу, — оторопело выдавил из себя Костюченко.

— Теперь здесь живу я! — ухмылка перекосила лицо мордоворота.

При виде бомжа мы испытываем противоречивые чувства. Всё чаще презрение и негодование, всё реже сочувствие и заботу. Каждому из нас хочется отвернуться и поскорей пройти мимо. Ни видеть, ни слышать, ни знать о том, что они едят, где спят, чем болеют. И уж точно никто из нас не представляет, что может оказаться на их месте. Нам плевать на них, им плевать на нас. Два разных мира, две параллельные реальности.

Афанасий не ел давно, последний раз, кажется, два дня назад, когда отыскал на помойке пакет с изъеденным плесенью хлебом. Это был почти праздник. Афанасий соскрёб зелёный налёт с поверхности батона, размочил его в воде (зубов уже давно не было), долго мусолил во рту, сжимая твёрдый мякиш пустыми дёснами и перемещая его языком от одной щеки к другой.

Вспомнив вкус горьковатого хлеба, Афанасий вздохнул. Нужны были хоть какие-то деньги. Он посмотрел вверх на линию электропередач. Помнится, в девяностых, когда он только начал бомжевать, они с Гришкой Семипятовым умудрялись стянуть несколько метров провода и сбыть их в одной из множества открывшихся тогда контор по сбору металла. Нет, на провода он не полезет. Гришка был электриком, но даже ему не удалось избежать страшной участи. В очередной раз, позарившись на лёгкую добычу, он так и остался висеть пронзённый током на крючке электрического столба.

Был ещё второй вариант — крышка канализационного люка, и Афанасий уже приглядел такую в одном тихом местечке недалеко от пункта приёма металлолома, но для ослабленного недоеданием организма чугунный диск был неподъёмным. Одному не справиться. Желудок сжался в голодном спазме, и резкая боль пронзила тощее брюхо. Если крышку чем-нибудь подцепить, то, возможно, она и сдвинется с места. Затем дотолкать её до приёмного пункта, а там они уж сами дотащат. В прошлый раз так и было, громоздкий верзила, непонятно как умещавшийся в крохотном металлическом киоске, сунул Афанасию полтинник и, одной рукой подхватив крышку, скрылся в своём миниатюрном офисе.

Нужен был рычаг, а всё нужное обязательно есть на свалке. В первом попавшемся дворе возле мусорного контейнера Афанасий обнаружил то, что ему было нужно. Кто-то выбросил старую ржавую металлическую швабру. Такие швабры давно перешли в разряд раритетов. Когда-то и у его Надюшки была такая, с зажимающим внизу механизмом для тряпки. Даже удивительно, что это чудо конструкторской мысли до сих пор у кого-то хранилось. «Видимо, ждала своего часа», — радостно подумал Афанасий и, прихватив находку, направился к люку. Подковырнуть тяжёлую крышку оказалось делом непростым, пришлось помучиться, но приложенные усилия в конце концов себя оправдали, и крышка, слегка приподнявшись, немного сдвинулась с места. Афанасий огляделся — ранним утром во дворе никого, но надо торопиться, сейчас появится дворник и тогда не миновать ему тумаков. Уперев палку в край диска, он всем телом налёг на железный штырь — крышка сдвинулась ещё на несколько сантиметров. Сил почти не осталось, но бросить начатое было не в характере Афанасия, он набрал побольше воздуха в лёгкие и снова надавил на швабру. Вдруг крышка, как будто сжалившись над несчастным, легко съехала в сторону, открыв пустоту канализационного люка.

Чёрт его дёрнул заглянуть внутрь? Что он там хотел увидеть? Но даже бомжа может напугать вид отрубленной человеческой головы.

— Ну вот, всё в сборе. — Волков откинул простынь. На каталке перед следственной группой лежало собранное по частям тело Вероники Лебедевой. — Собирал, словно картинку из пазлов.

Лена покачнулась и схватила Махоркина за рукав пиджака.

— Я его слепила из того, что было, — пропел Волков, насмешливо глядя на Рязанцеву. — Вот, сделал пару снимков на память.

— Мне надо выйти, я не могу больше на это смотреть.

— А больше и не надо, нам тут делать нечего, пойдёмте ко мне в кабинет. — Махоркин подхватил Лену под руку. — Ну что, вы ещё хотите одна допрашивать задержанного?

— Пожалуй, нет.

— Допрос будем проводить в моём кабинете в полном составе. Волков, давай фотографии, при допросе могут понадобиться. Ты будешь следить за состоянием Оплеухова. Ему хоть и вкололи что-то, но мало ли чего. Как только заметишь признаки неадекватности, сразу дай знать.

— Мне только на признаки неадекватности Оплеухова реагировать или на твои тоже? — хохотнул судмедэксперт.

— Среагируешь, узнаешь. Всё, не до шуток.

Человека психически неуравновешенного выдают глаза. В результате колебания давления жидкости в глазах слизистая становится многослойной и появляется характерный блеск. Зрачки Константина Оплеухова метались по орбите глазного яблока с такой скоростью, что казалось ещё немного, и они сорвутся с этой орбиты и вывалятся на стол Махоркину.

— Что вам от меня надо?

— Хочу услышать рассказ о том, как вы убили Веронику Лебедеву.

— Какую ещё Лебедеву? — В стенах кабинета Махоркина этот вопрос звучал уже не однажды.

— Балерину Лебедеву.

— Никого я не убивал. Я её люблю.

— Кого?

— Её. Я только хотел, чтобы она об этом знала. А она меня коленкой. За что? Я бы её на руках носил, а она, как та… такая же … — сбивчиво забормотал Оплеухов. Мысли путались, в голове шуршало. Внезапно его охватил приступ смеха.

Смотреть на смеющегося психа — удовольствие малоприятное. Лена перевела взгляд на Волкова, но тот казался безучастным. Истеричный хохот оборвался так же резко, как и начался. Оплеухов принялся что-то усиленно стряхивать с себя.

Махоркин вынул из кармана фотографии собранного по частям тела Лебедевой и разложил перед Константином.

— Это ваших рук дело?

Оплеухов равнодушно глянул на снимки, потом наклонился поближе, всматриваясь в изображение, и вдруг выкрикнул:

— Это заговор! Уберите.

— Не нравится? Ты же только что говорил, что любишь? — спокойно спросил Махоркин, перейдя на «ты».

— Она голая. Я голых не люблю, — отвернулся Оплеухов.

— Тогда зачем ты её раздел?

— Я не раздевал, я только обнял её… не её… другую… я эту не знаю.

— Не узнаёшь? Ладно. — Махоркин достал из дела фото Лебедевой в белой пачке и пуантах и протянул Оплеухову. — А эту?

Оплеухов впился глазами в фотографию, его лицо растянулось в блаженной гримасе. Он взял двумя руками снимок и прижал к щеке.

— Зачем, зачем она меня оттолкнула? Я же не инвалид. Я бы всё для неё…

— Итак, вы признаёте, что Лебедеву знаете, что любите её и приставали к ней? — Махоркин снова перешёл на «вы».

— Знаю, да. Она из сказки.

— Какой ещё сказки? — не понял следователь.

— Про солдатика.

— Какого ещё солдатика? — начал закипать Махоркин.

— Оловянного, — донесся со стороны голос Рязанцевой, которая до этого предусмотрительно молчала. Лена встала, мужественно пододвинула свой стул к Оплеухову, села почти рядом с ним и вкрадчивым голосом заговорила: — Константин, вы часто бываете в театре?

— Часто. Но последний раз меня выгнали, и я больше туда не хожу. За что они меня? Я же ей цветы и конфеты… я про любовь хотел рассказать… я бы её не обидел, хотел только прикоснуться, поцеловать, чтоб она поняла, как я сильно её люблю, — почти хныкал допрашиваемый.

— А вы можете описать ту девушку, которую любите?

— Конечно, — Оплеухов задумался, — она красивая.

— А какого цвета у неё волосы?

Оплеухов снова погрузился в себя, потом нервно замотал головой:

— Мммм, я не помню, она тоненькая и красивая.

— Она вам отказала в любви, и вы решили ей отомстить?

— Да.

— Вы хотели её убить? — чеканила вопросы Рязанцева.

— Нет. Я хотел её обнять, прижать, защитить.

— Зачем тогда вы её убили?

— Не убивал я! — нервно выкрикнул Оплеухов, и глаза его стали наливаться кровью.

— Всё, — дёрнулся Волков. — Пора уводить.

— Ну и что мы выяснили? — развёл руками Махоркин. — А ничего. Как с этими психами разговаривать?

— Даже, если бы он вам сейчас признался, всё равно его показания нельзя было бы приобщить к делу. Он не в себе — это ясно, — сжал губы Волков, — наболтать может что угодно.

— Что же делать? — разочарованно спросил Ревин.

— Искать доказательства. Орудие убийства. Надо обыск учинить в его квартире. Займитесь этим, — отдал оперативникам приказание Махоркин.

— Мне кажется, он не убивал Лебедеву, — глядя в одну точку произнесла Рязанцева.

— На основании чего вы сделали такой вывод, неужто поверили в его бредни?

— Поверила, да. Разве вы не поняли, он не отличает Лебедеву от Феофилактовой, для него важен образ балерины. Он, похоже, одержим этим. Он не мог хладнокровно рубить тело той, которую обожествлял.

— Не мог? — Котов протянул забинтованную руку. — Да этот сумасшедший на всё способен.

— Да. В бешенстве он мог не только тебя укусить, но и убить. Тебя — мог, балерину — нет. Он защищал её, понимаешь, защищал от тебя. Хотя я могу и ошибаться, я не спец по психам. Может, вы, Игорь Ильдарович, нам что-нибудь по этому вопросу скажете. Всё-таки вам психи ближе… — улыбнулась Рязанцева, — в смысле по специализации.

— Ой, Рязанцева, поддеть меня решила? — Волков ехидно скривил рот. — Я на психах не специализируюсь, а вот подсела ты к нему напрасно. Он ведь уже был в крайней степени возбуждения, мог и наброситься. Похоже действие успокоительного уже давно закончилось.

— Что ж ты не предупредил? — сверкнул глазами Махоркин.

— Не хотел мешать.

— Ладно. — Лена встала. — Пусть ребята едут на квартиру Оплеухова, а я по соседям Лебедевой пройдусь.

Из соседей по площадке дома оказалась лишь симпатичная молодая домохозяйка — мать двух розовощёких малышей.

Алина Шарова дверь открыла мгновенно, даже не заглянув предварительно в глазок, чем сразу подкупила Рязанцеву.

— Из милиции? — обыденно спросила круглолицая полноватая соседка и распахнула дверь пошире. — Входите. Чай будете? Я как раз плюшек напекла.

Алина Шарова вела себя так, как будто милиция захаживала к ней в гости ежедневно. «Надо же, какие, оказывается, гостеприимные люди ещё остались в наше время», — приятно удивилась Рязанцева, не привыкшая к столь радушному приему представителей органов правопорядка, и непроизвольно расплылась в улыбке.

Просторная, в нежно-розовых тонах кухня сверкала чистотой. Бордовые, выполненные в технике 3D пионы на белоснежной скатерти, покрывающей массивный стол, казались почти живыми. На огромном, круглом блюде в центре стола горкой возвышались румяные крендельки, которые зазывно посверкивали сахарными песчинками. Два пухлых малыша, смачно чавкая, уплетали глянцевые плюшки, запивая их тёплым чаем, в котором ярким солнечным диском плавал кружок лимона. У Лены потекли слюнки. Алина достала чашки и, высоко приподымая металлический чайничек, наполнила их тёмно-зелёной жидкостью, источающей пряный запах тархуна.

— Мы в сентябре отдыхали в Марокко, и там нас научили этой чайной церемонии. Я сначала не понимала — зачем так высоко поднимать чайник, но нам объяснили, что струя кипятка таким образом успевает охладиться. — Словоохотливая соседка пододвинула к Рязанцевой чашку. — Правда, они там мяту заваривают, а я вот с тархуном люблю. Вам лимон положить?

— Нет, не надо, он отобьёт этот божественный аромат. — Склонившись над чашкой, Лена глубоко вдохнула сладковатый воздух.

Дожевав крендель, сидящий напротив черноглазый малыш, не задумываясь, сунул всю пятерню в чашку с недопитым чаем и принялся вылавливать из неё лимон. Лимон выскакивал, но настойчивый малыш, схватив его щепотью, быстро выудил строптивый цитрус из чашки и так же быстро затолкал его в рот. Глядя на него, второй мальчуган сделал так же.

— Вовка, как тебе не стыдно. Ты зачем рукой в кружку полез? Вот же лимон на тарелочке порезанный лежит, а в чае он для вкуса, — назидательно поучала манерам мать пятилетнего сынишку. — Извините. — Алина сконфужено посмотрела на Рязанцеву. — Никак не могу приучить их к порядку.

— Так они же ещё маленькие! Им простительно, — заулыбалась Лена.

— Не скажите. Вот меня родители стали учить вилкой и ножом управляться с того момента, как я смогла их в руках держать. Культура прививается с младенчества.

— Пример культуры показала английская королева, когда принимала у себя Гагарина. Во время чайной церемонии космонавт, допив чай, вот так достал из чашки лимон и съел. Как вы думаете, что сделала королева?

— Что?

— То же самое. Достала лимон и съела.

— Мда. Это, конечно, королевский поступок. — Алина выудила ложкой лимон из своей кружки и, придерживая двумя пальчиками за полоску цедры, аккуратно отделила зубами мякоть и, щурясь, принялась жевать.

Малыши, не обращая внимания на взрослых, один за другим сползли со своих стульчиков и, толкаясь, выбежали из кухни.

— Алина, — приступила к главному Рязанцева, — я к вам пришла, чтобы узнать о вашей соседке — Веронике Лебедевой. Когда вы её видели в последний раз?

— Ой, — девушка задумалась, — кажется, недели две назад, может больше. А что случилось?

— Дело в том, что Вероника погибла.

— Что?! — круглое лицо Шаровой вытянулось.

— Её убили. Зверски. Но нам не удаётся найти преступника. Поэтому я пришла к вам. В надежде, что вы поможете нам.

— Я? — Уголки губ девушки опустились, а из глаз выкатились крупные горошины слёз. — Но чем я могу…

— Какие у вас были отношения с Лебедевой?

Шарова молча плакала, как будто не слыша вопроса. Рязанцева терпеливо ждала, когда девушка придёт в себя. С трудом собираясь с мыслями, Алина наконец произнесла

— Отношения? Хорошие. Мы дружили. Вероника — чудный человек, совершенно неиспорченная славой. Она часто захаживала ко мне в гости.

— А вы к ней?

— Я? Нет, я не ходила.

— Почему?

— Как вам сказать, — всё ещё глотая слёзы, продолжала Шарова, — у меня в жизни всё хорошо. Муж замечательный, детишки. Мне и ходить некогда, да и повода пожаловаться нет.

— А Лебедева к вам зачем приходила? Жаловаться?

— Да не то чтобы жаловаться. Билеты в театр приносила, ну и так поболтать о том, о сём.

— Алина, пожалуйста, не утаивайте ничего, даже самая незначительная деталь может вывести нас на след преступника. Я ведь чувствую — вы недоговариваете. Чего вы боитесь? Выдать чужие тайны? Но вашей подруге уже всё равно. А вот нам нет. И вам, надеюсь, тоже. Ведь вы же хотите, чтоб преступник был наказан? Не так ли?

— Конечно, но… Я не знаю, что именно вас интересует?

— Нас интересуют её взаимоотношения с мужем, с сотрудниками театра. Она не жаловалась вам на кого-нибудь?

— Она вообще никогда не жаловалась. Мужа любила, а вот он…

— Что он?

— Он, на мой взгляд, кроме себя никого не любит. Я ведь потому к ней сама и не ходила — не нравится он мне. Вероника не жаловалась, но я видела, что она расстроена, однажды пришла в слезах. Я её спросила, что случилось, но она так ничего вразумительного и не сказала. Но я догадалась, что у них с Димой что-то не так.

— А поклонники? У неё были поклонники? Может она жаловалась вам на чьи-то преследования?

— Нет, не жаловалась, но… — девушка вновь замолчала. Влажные, белёсые ресницы захлопали, словно крылья бабочки капустницы.

— Что?

— Однажды я видела, как её провожал мужчина. Вернее, я видела его дважды. Один раз в марте, тогда ещё снег не весь сошёл. Мужчина огромный, больше двух метров ростом и страшный. Я почему-то мысленно прозвала его Квазимодо. У него всё лицо в шрамах. Он проводил её до подъезда, я из окна видела. Они немного постояли, потом Лебедева зашла в подъезд, а он подождал минут пять и ушёл. Я наутро, когда с малышнёй гулять вышла, его след на снегу увидела, огромный такой, размер 49, не меньше.

— Так, а когда во второй раз вы его видели?

— Недавно совсем. Точно не помню. Он так же её до подъезда проводил, постоял и ушёл. Я ещё, когда в первый раз их видела, потом у Вероники спросила — кто это. А она, улыбнувшись, сказала просто — мой поклонник, и всё.

Рязанцева достала из сумочки предусмотрительно прихваченный с собой фоторобот Оплеухина и положила перед Шаровой.

— Посмотрите, это не он, случайно?

Девушка окинула рисунок быстрым взглядом.

— Нет, этот по сравнению с тем — красавец. Я же говорю, у того лицо всё в шрамах.

— Алина, спасибо вам большое. Вы нам очень помогли. Но я попрошу вас прийти к нам в отделение и составить фоторобот на этого Квазимодо.

— Но я сейчас не могу, мне не на кого детей оставить. Если можно, я завтра их к свекрови отвезу и к вам зайду.

— Можно, конечно, только не забудьте.

— Ну что вы. Я бы и рада забыть об этом ужасе, но разве такое забудешь. Я приду, обязательно.

Глава третья

Майское утро бесцеремонно ворвалось в кабинет Махоркина, по-хозяйски заполняя его нежным солнечным светом. Рязанцева щурилась, яркий золотистый луч ослеплял и мешал сосредоточиться.

— Ещё один поклонник? — Махоркин заметил лисий взгляд и улыбнулся. — Надеюсь последний?

— Кто его знает, у артистов их миллионы. Каждого не проверишь, — пробурчал из угла Котов, усиленно потирая нос. Внезапно возникшая во время рейда аллергия набирала обороты. Ранняя весна поспособствовала столь же раннему цветению растительности. Несмотря на начало мая, некоторые деревья уже распустили свои первые бутончики, провоцируя у чувствительных к пыльце людей обильный поллиноз. Распустила их и берёза, что росла под окном спальни Виктора. «Вырублю заразу!», — каждый год давал себе зарок измученный сопливостью Котов. — У Оплеухова мы ничего не нашли. Что теперь с ним делать? Отпускать?

— Оплеухову место в Кащенко. А пока займёмся новым фигурантом. Думаю, найти его будет нетрудно, довольно характерные приметы. Урод-великан — личность заметная должна быть. Елена Аркадьевна, а вы что думаете по этому поводу?

— Я думаю, что нам давно пора обыскать квартиру Лебедевой.

— Вы же там были?

— Была. Но мы тогда ещё не знали, что Лебедева убита, поэтому осмотр был поверхностный. Надо бы тщательней порыться. Сейчас подготовлю постановление.

— Вы предполагаете, что Лебедеву в её же квартире убили? — с сомнением в голосе спросил Ревин.

— А почему нет? Канализационный люк, в котором нашли голову и другие части тела, находится неподалёку от её дома. Надо заметить, что в квартире Лебедевой на момент, когда мы туда вошли, был идеальный порядок. Такое ощущение, что кто-то специально всё вымыл и вычистил перед нашим приходом.

— Если преступление было совершено в квартире, то сделать это мог тот, кого Лебедева знала. Вряд ли она пустила в дом незнакомого человека, время было позднее. Другой вариант — кто-то вскрыл замок. Вы правы, чтобы понять, надо тщательно осмотреть квартиру и особенно личинку замка. Готовьте постановление, пусть ребята едут.

— Я поеду с ними.

— Зачем? Вы и здесь нужны. Кто Шарову примет?

— Александр Васильевич, а, может, вы примите? — Лена просительно изогнула брови и стала похожа на Пьеро. — Ну, пожалуйста. Это мой промах, я хочу его исправить, тем более я была в квартире ранее и теперь могу сравнить, если появились какие-нибудь изменения.

— Изменения там наверняка появились, туда же Королёв наведывался, когда мы его на допрос вызывали. — Махоркин замолчал. Рязанцева ещё сильней вытянула брови горкой и выпятила вперёд нижнюю губу. — Ладно, езжайте на квартиру, Шарову я сам приму, — сжалился над подчиненной начальник. Сдержать улыбку всё-таки не удалось. «Вот же хитрюга», — подумал Махоркин, провожая взглядом рыжеволосую красавицу. Ему и самому очень хотелось поехать.

В квартире Лебедевой мало что изменилось. Лена окинула быстрым взглядом зелёную гостиную и заметила лишь небольшой слой пыли на журнальном столике. В таком же состоянии оказалась и спальня.

— В первую очередь ищем следы крови, — распорядилась Рязанцева, приподымая угол ковра. — Олег, если бы ты собрался расчленить тело, ты бы где это делал?

Парочка приглашённых понятых испуганно переглянулась.

— Вот вы скажите тоже, — почему-то обиделся Олег.

— Я чисто гипотетически спрашиваю.

— Ну, не знаю. Скорей всего в ванной, наверное.

— Правильно, в ванной, там легче кровь смывать. Идите, осмотрите ванную, а я пока здесь поищу.

Лена обвела взглядом комнату. Привычной «стенки» — главного украшения квартир советской эпохи, здесь не было. Минимум меблировки — диван, кресло и столик. На одной стене модный цветочный триптих — лимонные с зелёным отливом соцветия кувшинок на сочных ножках в окружении мясистых листьев нагло выделялись на белом фоне полотна и казались живыми. На противоположной, аккурат напротив дивана, огромный плоский экран.

«Пора выбросить этот ящик, — вспомнила Лена давнишний разговор родителей. — Сколько можно жить прошлым веком. Этой коробке место на свалке». — Отец давно порывался избавиться от старого телевизора, заменив на новомодную «плазму». «Так ведь и этот хорошо показывает, — вступилась за телевизор мать, — вот кабы он сломался… А так-то какой смысл. И что ты всё за временем стараешься угнаться. Прошлый век… Мы-то с тобой тоже из прошлого века. Может, и нам уже место на свалке, может, и нас заменить на какой-нибудь современный гаджет. Пусть стоит, вот когда сломается, тогда выбросишь и купишь свою «плазму». С тех пор прошло пять лет, а телевизор, как назло, продолжал работать. «Плазму» так и не купили.

На стене напротив окна — изогнутая огромной каплей полка. На одной перекладине вазочка в форме бокала с искусственными белыми лилиями, рядом часы в виде домика, на другой — бронзовая статуэтка балерины.

Лена сняла фигурку, осмотрела со всех сторон, но никаких надписей на ней не обнаружила. Подержала в руке. Несмотря на изящество балерины, статуэтка оказалась довольно увесистой. Аккуратно поставила на место и прошла в прихожую. В прошлый раз мать Вероники осмотрела при ней шкаф и комод в спальне, даже тогда ничего подозрительного Лена там не заметила. Надо бы посмотреть ещё раз, но почему-то тянуло именно в прихожую.

Огромный шкаф-купе вызывал особый интерес. Такие шкафы всегда казались ей источником тайн и секретов, хранилищем чего-то сокровенного. К месту вспомнилось про скелет в шкафу и пошлые анекдоты про мужа из командировки. Тут же всплыл образ Королёва. «А что если?… Нет, Вероника не была похожа на прелюбодейку. Хотя… соседка видела её с этим странным уродом, и не раз. Но вряд ли такая женщина, как Лебедева, связалась бы со столь непрезентабельного (по описанию той же соседки) вида мужчиной. Хотя всякое бывает. Красавица и чудовище? Что-то много на сегодня ассоциаций».

Рязанцева посмотрелась в зеркальное отражение шкафа, кокетливо заправила рыжую прядь за ухо и медленно потянула дверцу влево. Внутри, где-то в области желудка возникла лёгкая дрожь. «Что за глупости? — удивилась Лена. — Чего я опасаюсь, найти ещё одну руку? Это уже было бы слишком». Смело толкнула дверцу дальше до упора. Внутри включилась подсветка. Нутро шкафа вполне могло вместить в себя весь ассортимент модного бутика. На вешалках — две шубки, короткая из дорогого меха шиншиллы (о такой Лена могла только мечтать), длинная — из норки. Кашемировое пальто, бежевый плащ. Лена передвигала вешалки, проверяя карманы одежды, но ничего в них не находила. На верхней полке шляпки, шапки, шарфы, перчатки, зонт. Лена перебрала все аксессуары — ничего. Заглянула вниз — изящные отороченные лебяжьим пухом тапочки на маленьком каблучке, и всё.

Высоченный шкаф почти доставал до потолка. Лена пододвинула стоящий в углу пуфик и ловко взобралась на него. В самом дальнем углу на крышке шкафа, упираясь в потолок, лежал свёрнутый белый пакет. Лена потянула, но пакет плотно засел между шкафом и потолком. Дёрнула сильнее, но перестаралась, пакет вылетел из укрытия, как пробка из бутылки, увлекая за собой и свою освободительницу. Пуфик качнулся. Чтобы не упасть Лена выпустила пакет и схватилась руками за крышку шкафа. Не чувствуя препятствий, свёрток пулей слетел вниз и шлёпнулся на пол, вывалив наружу почти всё своё содержимое. На коричневом ламинате, посверкивая лакированным бочком, лежала модельная женская туфелька, а рядом с ней синей колбаской зачехлённый зонтик.

— Ну хоть что-то. — Результаты обыска Махоркина не впечатлили.

— Вы недовольны? — Такой реакции начальника Рязанцева не ожидала.

— А что нам эти туфли дают? Ну, знаем мы теперь, что Дорофеева врёт, и что? Что из этого следует? Только уводит в сторону от главной версии.

— Как это что? История с туфлями довольно странная, согласитесь. Зачем Королёв спрятал их и зонтик? Как, вообще, они оказались у него дома? Какая-то тёмная история. Если у Королёва был роман с Дорофеевой, то это вполне может быть мотивом.

— К убийству? Вряд ли. — Волков почесал шею длинными сухими пальцами, после чего на ней остались ярко-розовые полосы, совпадающими по цвету с лепёшками мочек ушей. — Все мужики изменяют своим жёнам. Если бы это было мотивом — народонаселение уменьшилось бы, как минимум вдвое.

— Что значит все? — возмутился Котов. — Я не изменяю. И не изменял никогда.

— Ага, вот потому ты и нервный всегда такой. А признайся — хочется?

— Да пошёл ты, — огрызнулся Котов, который, и правда, с утра был не в духе. Но рассказывать коллегам о внезапно нагрянувшей к нему домой гостье не считал нужным. Тёща имела неприятную привычку приезжать без предупреждения, но ещё более неприятным было то, что ни Виктор, ни его супруга, ни сама тёща не знали, как долго продлится неофициальный визит. Это могла быть как неделя, так и полгода, что выводило Виктора из себя. Ведь знай он срок, мог хотя бы считать дни до её отъезда. А так… Правильно говорят — любовь к тёще измеряется километрами.

— Я тоже не изменяю и не хочется, — поддержал друга Олег Ревин. — Вообще, не понимаю, в чём смысл измен.

— Это ты просто в браке недолго ещё прожил. Вот лет через пятнадцать поймёшь и пожалеешь, что не понял раньше, — не унимался Волков.

— Ты сам-то и года не прожил, жена от тебя сбежала, — зло заметил Котов.

— Чего это сбежала?.. — Осёкся Волков, не зная, что сказать в своё оправдание. Всем было известно, что жена сбежала от него через полгода после свадьбы. Что послужило причиной, никто не знал, да и сам Волков так и не понял, но с тех пор его личная жизнь ограничивалась лишь кратковременными связями.

— Хватит разглагольствовать, давайте о деле. Даже если Королёв и изменял, то он не убивал. Во-первых, у него алиби, во-вторых, мотив притянут за уши. Измена — не повод для убийства.

— А вдруг Лебедева узнала…

— И что? Это ведь не она убила, а её. Нет, это тупиковая ветвь, надо сосредоточиться на поисках очередного поклонника.

— После обыска мы опросили людей во всех близлежащих к дому Лебедевой дворах. Никто человека со шрамами на лице не видел. Отсюда вывод — он не из местных и к Лебедевой скорее всего приезжал.

— Теперь у нас есть фоторобот, будем надеяться, что вскоре кто-нибудь его узнает и сообщит нам, а пока будем искать сами.

— Как?

— По характерной внешности. Человек этот должен где-то работать, ходить в поликлинику, магазины. И он не может не запомниться. Вот если бы знать, где и при каких обстоятельствах он заработал свои шрамы… — Махоркин задумался. — Давайте переберём возможные варианты. Если это бытовая травма, то знать о ней могут в больнице, если профессиональная — то, соответственно, на работе.

— Может он воевал? В Чечне, например. Пострадал во время взрыва, — предположила Рязанцева.

— Хорошая версия, — одобрил начальник, — тогда надо по военкоматам пройтись.

— Скорее уголовник, — озвучил свой вариант Волков.

— Очень может быть. Виктор, просмотри базу данных. Если уголовник, то ему ничего не стоило совершить убийство.

— Я не думаю, что такая женщина, как Лебедева, будет мило беседовать с уголовником. А они, по словам Шаровой, общались как друзья.

— А чем эта Лебедева такая уж особенная? Подумаешь, балерина. Баба как баба. К тому же всем известно, что хорошим девочкам нравятся плохие мальчики, — подмигнул Рязанцевой Волков.

— Будем отрабатывать все варианты. Виктор — ты в военкомат, Олег — на тебе база данных, — Махоркин посмотрел на Рязанцеву. — Вам, Елена Аркадьевна, предоставляю полную свободу действий.

Вечернее солнце — жёлто-малиновое, с прожилками растянутых в ниточку облаков, успокаивало и тревожило. Закат в ярких пятнах луж на сыром асфальте похож на палитру художника, кажется, обмокнёшь ботиночек, и он запестрит красками затухающего дня.

Лена поёжилась. Воскресная гроза продырявила небо, и все последующие дни лило как из ведра. Сыро и зябко. Полупрозрачные стенки автобусной остановки — плохая защита от перенасыщенного влагой воздуха.

За десять минут, которые Рязанцева терпеливо провела в ожидании автобуса, народу скопилось прилично. Это хорошо. Обычно водители маршруток торопятся, а ей нужно время, хотя бы несколько минут, чтобы человек не отмахнулся, а обстоятельно подумал, напряг память.

На жёлтом металлическом квадрате под огромной буквой А — ряд цифр. Пять маршрутных направлений в разные концы города. Неведомый поклонник Лебедевой вряд ли жил поблизости, тогда бы его хоть кто-нибудь узнал, но все, к кому вчера подходили оперативники, качали головами — человека со шрамом никто, кроме Шаровой, не видел. Впрочем, по словам соседки, оба раза дело происходило около полуночи, а в это время мало кто гуляет.

Маршрутный автобус номер 45 медленно вплыл в карман остановки. Лена вошла в переднюю дверь и, раскрыв удостоверение, заглянула в окошко к водителю.

— Здравствуйте, следователь Рязанцева. У меня к вам есть вопрос. Не волнуйтесь, я вас долго не задержу, — извиняющимся голосом протараторила Лена и протянула фоторобот. Лицо водителя искривилось недовольством. — Посмотрите внимательно, не видели ли вы этого мужчину?

— А где я мог его увидеть? — неприветливо бросил худощавый брюнет с седой прядью волос на лбу, мельком взглянув на снимок.

— В вашем автобусе.

— Да вы что! Вы знаете, сколько народа за целый день через мой автобус проходит, я что, всех помнить должен? — возмутился водитель.

— Вы ничего не должны, — резко отреагировала Рязанцева, — но могли бы. Посмотрите внимательно, у этого человека лицо обезображено шрамами, его трудно не заметить и уж точно напрочь забыть не получится.

Водитель поджал губы и уставился на фоторобот.

— Нет. Такого я точно не видел. И, вообще, никого даже близко похожего.

Ни один из двадцати опрошенных водителей разных маршрутов человека со шрамами не видел. Лена замёрзла, отчаялась, подумала, что ничего из этой затеи не выйдет и пора бы уже домой, а то ноги промокли, в шею дует и, не ровен час, подхватишь простуду, но природное упрямство не пускало. Вдалеке сверкнули фары. Маршрут 136, как раз в её сторону. «Значит, это судьба», — мелькнула предательская мысль.

Лена привстала на подножку автобуса и посмотрела на шофёра. Её взгляд упёрся в милое, добродушное лицо. Такие лица бывают у художников, музыкантов, стилистов, наконец, но с водителем автобуса оно никак не вязалось. Светлые кудряшки, стянутые сзади резинкой в хвост, окончательно сбили Рязанцеву с толку. Определить — молодой или пожилой человек сидит в кабине, было сложно. На ум пришёл стишок из детства: — «Шёл высокий гражданин низенького роста, кучерявый, без волос, тоненький, как бочка».

— Вы — водитель? — Вопрос прозвучал глупо.

— А кто же ещё? — рассмеялся «молодой человек преклонного возраста», обнажив сверкающие белизной зубы.

— А вы давно работаете?

— На этом маршруте уже месяц, я до этого на 78 рулил, — охотно отвечал водитель.

— Посмотрите, а вот такой человек вам не попадался случайно? — почти без надежды спросила Рязанцева, протягивая уже довольно потрёпанный снимок.

— А… Ну видел его я. Давно, правда.

Лена замерла, не веря в удачу и боясь ненароком её спугнуть.

— Точно его?

— Рил ток. Стопудово. Мне таких уродов … — Получилось грубо, и мужчина замолчал, подбирая правильное определение, — изуродованных… никогда раньше видеть не приходилось. Дело было ночью, у меня последний рейс, и я даже, признаюсь, струхнул малость. Он же здоровый, а в автобусе никого, кроме него. Но нет, пронесло, — заулыбался водитель. Он производил странное впечатление — какой-то мешанины из современности и древности. Даже язык, которым он изъяснялся, сочетал в себе словечки из молодёжного сленга и устаревших, малоупотребляемых слов. — Он молча вошёл. Бросил деньги в коробку. Без сдачи. Сел у окна, вон там, на последнее сиденье, и всю дорогу молчал. Вышел на конечной.

— А дальше? — Лена почти не дышала.

— Что дальше?

— Вышел и в какую сторону направился, показать сможете?

— Смогу, он во двор свернул. Я его взглядом проводил и поехал.

— Отлично, значит, едем до конечной.

Серые сумерки размеренно и протяжно опускались на город, цветные лужи почернели. В автобусе Лена отогрелась и стала подгонять время, нетерпеливо постукивая пальчиком по спинке кресла. Наконец автобус развернулся и замер возле будки диспетчера.

— Вон туда он пошёл. Видите женщину в красном? Вот в тот переулок и свернул.

— Мерси боку. Оревуар. — Лена махнула на прощание рукой и поспешила в переулок за красной курточкой.

Догнать незнакомку не удалось, зато во дворе возле мусорных баков топталась группа людей. Женщины одинакового возраста и комплекции, размахивая руками, напирали на единственного в их компании мужчину, тесня к металлическому ограждению. Мужчина недовольно пыхтел и отступал.

— Вы нам тут полигон отходов хотите устроить? Думали, мы молчать станем? Не будет этого, — выкрикивала покрывшаяся от негодования красными пятнами грузная пожилая женщина. Остальные возмущённо жужжали, словно рой пчёл.

— Согласитесь, — интеллигентно отвечал мужчина, — что одна мусорка лучше, чем две. Там детская площадка рядом, и ветром мусор несёт прямо в песочницы. Родители требуют перенести. Вы же должны понимать.

— Ага, и вы ничего умнее не придумали, как эту мусорку нам подсунуть. То были две маленькие кучки дерьма в двух дворах, а теперь будет одна, но большая в нашем дворе. У себя из-под окон убрали, а нам — нате, любуйтесь, дышите нечистотами.

— Но родители требуют, — оправдывался мужчина.

— Ах ты… — женщина некрасиво выругалась, — интеллигент проклятый. Да я тебя сейчас головой в эту мусорку окуну, чтоб ты…

— Секундочку, — вмешалась в инцидент Лена. — Что тут происходит? Я из Следственного комитета. Моя фамилия Рязанцева, — протянула удостоверение.

— Ой! — Разъярённая женщина мило заулыбалась и ласковым голоском произнесла: — а у нас тут собрание жильцов дома. Решаем наболевшие вопросы. Я старшая первого подъезда, а это… — женщина ткнула пальцем в живот интеллигента, — председатель ТСЖ.

— Сигаретов Антон Прохорович, — представился мужчина и передвинулся поближе к Рязанцевой.

— Когда только вызвать успел? — услышала Лена сбоку шепоток.

— Надеюсь, дело не дойдёт до драки?

— Ну что вы, — всё так же мило улыбаясь, пролепетала седовласая активистка. — Мы же тут все свои, в одном районе живём, дружим по-соседски, можно сказать. Все вопросы решаем сообща, коллективно. Так что вы зря беспокоитесь.

— Поверю вам на слово. А раз вы тут все свои, то наверняка знаете вот этого человека. — Лена развернула фоторобот.

— О, так это Матвей из 34-й квартиры. Конечно, знаем.

— А в каком доме?

— Да вот в этом же — 5А, вон его окно светится. Пойдёмте, я провожу, — воспользовался случаем председатель, чтобы удрать от разъярённой толпы.

— Спасибо, не надо, вы лучше с жильцами разберитесь. — Лена окинула взглядом притихших женщин. — Только мирно.

— Конечно, конечно, — закивала старшая по подъезду, и лицо её сразу посуровело.

Лена отошла к соседнему дому, поднялась на крыльцо и посмотрела на окно четвёртого этажа. Затем достала телефон и набрала Махоркина. В окне на мгновение мелькнула голова.

— Алло, — раздалось в трубке.

— Александр Васильевич, я его нашла, можно брать.

— Кого? — не понял Махоркин.

— Человека со шрамом.

— Подождите, — растерялся Махоркин, — где вы его нашли? Как?

— Потом расскажу. Он сейчас дома. Поторопитесь, а то вдруг уйдёт.

— Ну, вы даёте. Хорошо, я сейчас ребят пришлю, а где вы находитесь?

— Ой, я не знаю. Я сейчас спрошу. Это конечная остановка 136-го маршрута, надо свернуть налево в проулок и тут во дворе есть дом 5А. Я здесь сейчас за ним в окно наблюдаю.

— Хорошо, найдём. Вы пока его из виду не упускайте.

Свет в окне погас, и Рязанцева на секунду напряглась, но тут же загорелся в соседнем окошке, и стало понятно, что человек перешёл из одного помещения в другое.

Группа активистов, с оглядкой на следователя, ещё немного потопталась, пожужжала над председателем и разошлась. Во дворе стало пусто и темно. «Ну где они?», — тревожилась Рязанцева, нервно поглядывая на окно.

— Опергруппа в составе Махоркин, Котов, Ревин прибыла на место и находится в полном вашем распоряжении, — в шутку откозырял начальник, как только вышел из автомобиля. — Ну, Елена Аркадьевна, вы не перестаёте меня удивлять. Давайте, показывайте логово чудовища.

— Видите в окне свет горит на четвёртом этаже? Это и есть его квартира. Четвёртый этаж. Мне председатель ТСЖ сказал. Они тут по поводу переноса мусорных контейнеров спорили…

— Вы уже и с председателем успели пообщаться? — перебил Махоркин. — Имя узнали?

— Председателя? Сигаретов Антон Прохорович.

— Да не председателя, а жильца тридцать четвёртой квартиры.

— Матвей.

— А фамилия?

— Фамилия? Нет, фамилию я не спросила.

— Что ж вы так, Елена Аркадьевна. Про мусорные контейнеры узнали, а про фигуранта даже не спросили. А где сейчас этот Сигаретов?

— Не знаю, ушёл куда-то, — сконфуженно пролепетала Рязанцева.

— Не надо было отпускать, он мог бы нам пригодиться. Ладно, обойдёмся. Какой номер квартиры?

— Тридцать четвёртая. — Лена дёрнулась в сторону подъезда, но цепкая рука начальника успела схватить её за капюшон.

— Куда это вы собрались?

— Как это куда? — Лена попыталась освободиться, но Махоркин продолжал держать её, как собачку на поводке. — Отпустите.

— Нет уж. Вы своё дело сделали. Остальное предоставьте нам. — Махоркин огляделся. — На скамейке пока посидите.

— Александр Васильевич, так нечестно, это я его нашла. Я пойду с вами. Я внизу постою.

— Лейтенант Рязанцева, я вам приказываю остаться здесь и ждать дальнейших моих распоряжений.

— Но я замёрзла, я в подъезде погреюсь, — попыталась схитрить девушка, но увидев строгое лицо начальника, обижено надула губы и направилась в сторону скамейки, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Звонка на двери не оказалось. Глазка тоже. Видимо в квартире 34 никогда никого не ждали. Олег дёрнул на всякий случай ручку, но дверь оказалась заперта. Махоркин прислушался, изнутри доносилось лишь монотонное гулкое бульканье работающего телевизора. Он постучал, раздался скрип дивана, затем тяжёлое топанье ног по коридору. Кто-то приблизился к двери и низким глухим голосом спросил:

— Кто там?

— Здравствуйте. Это председатель ТСЖ. Сигаретов Антон Прохорович.

— Что надо? — неприветливо откликнулся голос.

— Мы тут с жильцами вопрос о переносе мусорных контейнеров решаем, опрашиваем всех, кто за, кто против. Хотим знать ваше мнение.

— Мне всё равно. Делайте, что хотите.

Заставить жильца 34 квартиры открыть дверь оказалось непросто.

— Хорошо, тогда распишитесь, пожалуйста, в документах, что вы не против.

— Это ещё зачем? — не подавался на провокации хозяин жилища.

— Так положено… для отчётности, а то вдруг вы потом жалобу напишите, что мы осуществили перенос без вашего ведома.

— Не напишу.

— Так все говорят, а потом жалуются.

Несколько секунд за дверью недовольно сопели, потом лязгнул замок, и в черноте дверного проёма показалась коренастая фигура. И без того страшное, исполосованное кривыми линиями шрамов лицо освещалось тусклой запыленной лампочкой, торчащей из стены под самым потолком. Рассеянный, мутноватый свет, преломляясь, тенью ложился на хмурую физиономию, удлиняя чёрные круги под глазами и пугая сходством верзилы с ожившим мертвецом. Первая мысль, которая одновременно мелькнула в голове каждого из стоящих по другую сторону двери — «Франкенштейн».

— Где подписать? — подозрительно поглядел на незваных гостей хозяин квартиры.

— Вы Веронику Лебедеву знаете? — не давая ему опомниться, в лоб спросил следователь.

Услышав имя балерины Франкенштейн как будто осел. Его тело уже не казалось таким огромным, зрачки черных глаз заметались в броуновском движении, а взгляд при этом стал мягким и по-детски обиженным. Так смотрят очкарики, когда остаются без очков.

— Что вам надо? — устало выдавил из себя Франкенштейн.

— Мы из милиции. Давайте пройдём в комнату. Там и поговорим. — Махоркин сделал решительный шаг, и хозяин отступил вглубь прихожей. В нос ударил горьковато-аппетитный запах гречневой каши и свежесваренных сосисок. — Вы не ответили. С Лебедевой были знакомы?

— Да, — процедил сквозь зубы Матвей.

— Когда в последний раз и при каких обстоятельствах вы её видели?

— Я не буду отвечать на ваши вопросы, — вдруг заупрямился человек со шрамами.

— Почему? — Махоркин сверлил Матвея глазами, но тот, насупившись, стоял истуканом, и было понятно, что больше из него ничего выдавить не удастся. — Значит, не хотите нам рассказать, как вы убили Веронику Лебедеву?

При этих словах тело истукана дёрнулось, лицо стало свирепым, глинистые губы изогнулись коромыслом, надбровные дуги опустились. Глаза из-под нависших век на миг сверкнули адским огнём и тут же погасли, но ни одного звука им произнесено так и не было.

— Ну что ж, тогда вам придётся пройти с нами. Одевайтесь. Виктор, помоги человеку, — подмигнул оперативнику Махоркин.

Котов первым вышел в прихожую, снял с вешалки единственную куртку, проверил карманы и протянул Франкенштейну. Верзила натянул её на сгорбленную спину, всунул ноги в растоптанные ботинки и, не проявляя никаких признаков сопротивления, спокойно последовал за Котовым. Махоркин кивнул Ревину, и тот пристроился за спиной великана. Сам же быстро прошёл в кухню, убедился, что плита выключена, с досадой посмотрел на нежно-розовые сосиски, плавающие в кастрюльке, сглотнул набежавшую слюну и поторопился за конвоем.

Цепочка из трёх человек спокойным, размеренным шагом спускалась по лестнице. Чтобы догнать их, Махоркину оставалось всего ничего — каких-то два пролёта. Чувствуя внутри непонятное волнение, он прибавил шагу.

На площадке первого этажа, согнувшись почти вдвое, у приоткрытой двери квартиры стояла старушка и нервно копалась в бесформенном кожаном ридикюле. Толстый зад бабули частично перегораживал проход.

— Позвольте, — галантно обратился Котов к престарелой даме, и та, прижимая спиной дверь, посторонилась, пропуская оперативника и всех, кто за ним следовал. Проходя мимо старушки, верзила неожиданно рванулся в открытую квартиру, и не успела бабка ахнуть, как дверь захлопнулась. Сумка выпала из рук женщины и из неё на битую плитку пола вывалились маленький круглый застёгнутый на шарики-поцелуйчики кошелёчек и пачка квитанций.

— А-а-а, внучок, — закричала старушка и заколотила в дверь.

Истошный крик заставил Махоркина перегнуться через перила. Вместо Франкентштейна между Котовым и Ревиным стояла какая-то женщина, которая попеременно кидалась то на дверь, то на Ревина и голосила.

— Ключ! Где ключ? — вопрошал Котов, хватая сумку и выворачивая остатки её содержимого на пол. На кафель сначала со звоном посыпались монетки, затем, сверкнув жёлтым металлом, брякнул значок «Ударник коммунистического труда», поверх него, словно подстреленная птица, взмахнув задравшимся уголком, медленно приземлился носовой платок, последним, шурша смятыми гранями, вывалился комок целлофановых пакетов. Всю эту картину словно в замедленной съёмке наблюдал летящий через две, три, четыре ступеньки Махоркин.

За дверью закричал, а потом громко заплакал ребёнок.

— Нету ключа, я же его искала, перед тем как дверь закрыть, и не нашла. Замок английский, захлопывается. — Бабульку била нервная дрожь.

— Так что же ты… — разозлившись на себя, прикрикнул на старушку Котов.

— Тихо, — скомандовал Махоркин и прильнул к двери. Плач постепенно стихал. Ребёнок ещё пару раз всхлипнул, потом замолчал, хохотнул, всхлипнул ещё разок, и вдруг звонко рассмеялся. Смех был такой заразительный, что все находящиеся на площадке заулыбались.

— Что это? — удивился Ревин.

— Виктор, ты на улицу под окно, а мы тут попробуем ворваться, — Махоркин оценивающе глянул на дверь и понял, что своими силами не обойтись. Надо вызывать подкрепление.

— Ой! — вскрикнула бабулька и вынула руку из кармана. На широкой ладони с такими же толстыми и розовыми, как сосиски в кастрюльке, пальцами лежал ключ. — Он, оказывается, у меня в кармане был. Я же помню, что с крючка его снимала.

— Эх, бабуля! — покачал головой Ревин и, выхватив ключ, осторожно вставил его в замок.

— Олег, только аккуратно. Там всё-таки ребёнок. — Махоркин обошёл женщину и стал рядом с оперативником. — Вы здесь стойте и ждите. И чтоб ни единого звука мне, — грозно шепнул старушке.

— Как же, как же… — непонятно про что забубнила пенсионерка и привстала на цыпочки, заглядывая через плечо Махоркина. — Вы главное Ванятку спасите.

Дверь легко и бесшумно подалась. Ревин вынул пистолет и медленно двинулся вдоль стены туда, откуда раздавался перекатистый звук серебристого смеха. Туннель коридора вывел оперативника в кухню. То, что там происходило, заставило Олега остановиться и опустить пистолет.

Маленький мальчик сидел на подоконнике, упираясь босыми ножками в заставленный посудой стол. Заплаканное личико светилось счастьем, из носа ритмично выдувался пузырь, который не лопался, а прятался при вдохе обратно в ноздрю. Перед ним, спиной к выходу стоял Франкенштейн. Вокруг него попеременно — то спереди, то сзади, в зависимости от того, куда верзила заносил руки, летали яблоки.

Всё это он проделывал так ловко, что Ревин невольно увлёкся происходящим. Яблоки гипнотизировали, казалось, вот сейчас одно из них упадёт и вся стройная картина кругового движения нарушится, но в самый последний момент, когда яблоко уже почти достигало пола, верзила приседал и ловко подхватывал его, успевая при этом просунуть руку под своё колено.

— Всё, циркач, допрыгался, — раздался сзади голос Махоркина.

Глава четвёртая

Тот, кто сказал, что счастья и горя каждому отмерено в жизни поровну, ошибался. Кому-то может и поровну, но не ему. Он, вообще, не понимал, зачем судьба каждый раз возвращает его назад в жизнь, которая ему не нужна. Если горе даётся как испытание, то свою проверку на прочность Матвей Гаевский прошёл с лихвой.

Как и для каждого ребёнка Новый год для Матвейки был самым любимым праздником. Он всегда с нетерпением ждал эту волшебную ночь, когда обязательно придёт Дед Мороз и положит под ёлку какую-нибудь игрушку!

Праздник начинался за несколько дней, с того момента, когда мама приносила с работы красиво разрисованную картонную сумочку-коробку. На рисунке, с одной стороны — прыгающие вокруг ёлки забавные зверюшки, с другой — присыпанный снегом бревенчатый домик с прорезанным окошком. Сквозь целлофан в окошке виднелись золотистые обёртки конфет. Мама вручала сумочку Матвею посмотреть и тут же отбирала назад.

— До Нового года ещё неделя, пусть пока под ёлкой полежат.

Почему надо держать конфеты целую неделю — Матвейка не понимал и, когда мамы не было в комнате, раскрывал сумочку-коробку и вытаскивал из неё заветные сладости. К концу недели конфет в коробке почти не оставалось. Удовольствие получалось размазанным и каким-то неприятным, мальчик чувствовал себя преступником, по-детски переживая, что мама всё узнает и накажет его.

По мере взросления менялись и удовольствия. Матвей уже давно знал, что подарок под ёлку кладут родители, но ещё долго, втайне ото всех писал деду Морозу письма, продолжая верить в чудеса. И они случались. Матвей старательно выводил круглыми буквами на конверте в строчке «Кому» — «деду Морозу», в строчке «Куда» — «на север». Письмо на почту относила мама.

То был его десятый Новый год. Он чувствовал себя взрослым. На подарочную коробку с конфетами от профсоюза, которую традиционно выдали матери на работе, даже не взглянул. Конфеты его не интересовали — они с пацанами уже пробовали курить, а конфетам пусть девчонки радуются. Курить Матвею не понравилось, он задыхался, всё время кашлял, пытаясь затянуть едкую порцию дыма поглубже, как учил второгодник Сёмка, но тошнотворный дым сдавливал внутренности и выскакивал наружу, от чего кружилась голова, а во рту образовывалась горечь.

Перед Новым годом у мальчишек появилось новое увлечение — петарды. Завезённые в огромных количествах из Китая, они продавались за копейки в каждом ларьке. Грохот разрывов разносился по округе, пугая не только собак и кошек, но и местных старушек. Некоторые из них ещё помнили этот звук со времён Великой Отечественной войны. Каждый уважающий себя пацан носил в портфеле хотя бы одну, пусть даже маленькую петарду, которой хвастливо размахивал перед одноклассниками. Взрывать обычно ходили за гаражи.

Такую же петарду на сэкономленные от завтраков деньги приобрёл и Матвей.

— Вот, — мальчик вынул из портфеля разноцветную трубочку, — после уроков айда за гаражи. Устроим веер… фейк, — незнакомое иностранное слово было трудным в произношении и непонятным по смыслу, но даже в исковерканном виде производило на детвору впечатление.

Ещё ни разу в своей жизни Матвею не приходилось поджигать петарду. То ли дело хлопушка, дёрнул и готово, но это развлечение для малышни. Показать свою неопытность в столь важном деле, как подрыв петарды, значило уронить себя в глазах товарищей. В конце концов, поджигал же он бенгальские огни, значит и с этой ерундой справится. Матвей достал спички.

— Мама говорит, что это опасно, может в руках взорваться, — прогундосил первоклашка Вовочка, который увязался за ними следом, как только компания друзей выскочила из школьного двора.

— Вот и иди отсюда, чё прицепился, — оттеснил его смуглый даже зимой Сенька и, вспомнив фразу из любимого фильма, скомандовал. — Махмуд, поджигай!

Матвей старался не показывать вида, но слова маленького Вовки холодным комочком ударили в грудь, вызвав в душе страх. На мгновение Матвей заколебался, потом присел и вставил петарду в сугроб. — Ладно, я поджигаю, а вы разбегайтесь, а то мало ли чего, — и, чиркнув спичкой, поднёс огонёк к торчащему из петарды фитилю.

Спичка уже почти догорела, но поджечь никак не получалось, ветер постоянно сдувал пламя в сторону от фитиля.

— Ветер мешает. — Матвей недовольно посмотрел на петарду. — Надо чем-нибудь прикрыть. — Огляделся. В узком проходе между гаражами, где обычно местные алкаши распивали палёную водку, заметил трёхлитровую банку с плавающей в остатках рассола плесенью. Освободив бутыль от жидкости, Матвей накидал в него снег и вставил петарду. На этот раз фитилёк загорелся сразу, и ребятня припустила в стороны. Отбежал подальше и Матвей, но никакого хлопка не последовало.

— Потух, — крикнул Сёмка, — фигня, а не петарда.

— Сам ты фигня, — обиженно процедил сквозь зубы Матвей и направился назад к петарде.

Подходя к банке, он увидел сквозь стекло слабый свет синеватого пламени на догорающем кончике фитиля. Времени на то, чтобы развернуться и дать дёру, уже не оставалось. Петарда рванула с такой силой, что осколки стекла разнесло на несколько метров, чудом не задев никого из ребят, кроме Матвея.

Лицо сшивали по кусочкам. Несмотря на то, что шрамы затянулись быстро, синие рубцы навсегда изуродовали лицо. «Штопаный» — моментально наделили его обидным прозвищем бывшие сотоварищи, которым по счастливой случайности удалось избежать последствий. Лицо, перетянутое зигзагами рубцов, и стало для Матвея тем самым испытанием, которое повлияло на всю его дальнейшую жизнь.

Можно сродниться со своей некрасивостью, даже с уродством, можно смириться с обидной кличкой, но привыкнуть к плохо скрываемому ужасу, любопытству и, в конечном счёте, отвращению, Матвей не мог. А именно это выражали лица тех, кто смотрел на него. Друзья как-то сами по себе отвалились, а новые не появлялись, его никто не приглашал в гости и даже за партой он сидел один на самом последнем ряду. Мальчишки уже вовсю встречались с девчонками, а он даже мечтать не смел об этом. Вчера ещё «гадкие утята», а нынче все как на подбор куклы Барби, такие красивые, тонконогие, с длинными волосами девушки брезгливо отворачивались, как только он появлялся в поле их зрения. Всё это сделало из Матвея замкнутого, угрюмого и глубоко несчастного человека. Его жизнь была лишена обычной людской радости, смысла в ней он не видел, но все попытки прекратить, оборвать эту мучительную канитель, не имели успеха. Что он только не пробовал…

Впервые это случилось, когда разнаряженные одноклассники отмечали свой и его выпускной. Накануне классная — пожилая учительница истории, вызвала его в свой кабинет и попросила не портить праздник. На него смотрело добродушное, исчирканное полосками морщин лицо. Морщины не пугали, морщины вызывали доверие и уважение. Рубцы на лице Матвея уважения и доверия не вызывали, поэтому лучше будет, если он останется дома, а за аттестатом придёт на следующий день.

Горстка таблеток могла покончить с этим постоянным унижением. Но мама (вероятно, что-то почувствовав) зачем-то отпросилась с работы и домой пришла в тот момент, когда его ещё можно было спасти. И скорая, как назло, приехала быстро. Ему промыли желудок и оставили в покое.

Вторая попытка, вообще, закончилась глупо. Прошло три дня, как он похоронил мать. Матвей долго прилаживал верёвку, быстро свернул петлю, не задумываясь, влез на стул и пнул его ногой. Провод, к которому была привязана верёвка, не выдержал, и Матвей всей своей массой грохнулся на пол, сломав при этом руку.

Все остальные попытки заканчивались так же нелепо — вены не резались (ломалось лезвие), поезд не шёл (лежать на рельсах надоедало). Провидение упорно мешало ему покинуть этот мир.

— А я ему верю. — Для убедительности Рязанцева тряхнула головой, разбрасывая по плечам рыжие локоны.

— Он же не сказал ни слова. — Удивлённо посмотрел на неё Котов.

— Потому и верю.

— Ну ты даёшь, Рязанцева. Красавчику Королёву не поверила, а этому уроду — вот так вот сразу и безоговорочно, — ухмыльнулся Волков. — А как же теория Ломброзо? Этот страшила куда больше на преступника похож.

— Теория Ломброзо давно уже признана несостоятельной и ещё неизвестно, что страшнее — искалеченное тело или изуродованная душа.

— А чего тогда он бежать пытался? Зачем невиновному убегать? — засомневался Ревин.

— Но ведь не убежал, а мог. Сами подумайте, как бы поступил настоящий убийца на его месте? Прикрылся бы ребёнком. Правильно? Что ему стоило нож приставить к горлу малыша, на кухне нож всегда найдётся. И вам бы пришлось его отпустить, не стали бы вы жизнью ребёнка рисковать. Почему же тогда он не воспользовался такой возможностью?

— Почему? — хором спросили Котов и Ревин.

— Потому что не хотел пугать малыша. Потому что он не убийца.

— Верю, не верю… Вот что нам с ним теперь делать? Прямых улик против него нет. Конечно надо осмотреть его жилище, но что-то подсказывает — ничего мы там не найдём. Не будет же он столько времени прятать у себя орудие преступления. Ну подержим мы его сколько по закону позволительно, а потом придётся отпускать. И в какую сторону дальше копать? — Махоркин вопросительно поглядел на Рязанцеву. — Есть какие-нибудь предложения?

— Есть. Позвольте мне самой его допросить.

— Елена Аркадьевна, но мы же только что его допрашивали, вы сами видели — это истукан. Непонятно, вообще, слышит ли он, понимает ли.

— Я хочу с ним поговорить тет-а-тет. Сан те муа. Пусть Олег с Виктором пока на квартиру к нему сходят, а я попробую разговорить нашего молчуна.

— Здравствуйте, Матвей! — Приветствие прозвучало странно, ведь каких-нибудь полчаса назад они уже виделись в кабинете Махоркина, но почему-то Лена решила, что так будет лучше. Она встала из-за стола, пододвинула стул поближе к задержанному, села, почти касаясь коленками его коленей и спокойным голосом произнесла. — Мне нужна ваша помощь. Я хочу найти того, кто убил Веронику Лебедеву. И почему-то мне кажется, что вам это тоже нужно.

Лена смотрела в опущенные глаза Матвея, но тот по-прежнему оставался безучастным.

— Матвей. — Она схватила его за рукав толстовки и затрясла. — Эй, очнитесь. Вы слышите меня?

Он поднял глаза. Она смотрела на него огромными тревожными (тревожными, но не испуганными) глазами его ангела. Её лицо было совсем близко, так близко, что чувствовалось тёплое дыхание. Она была другая — яркая, рыжая, совсем не похожая на его Веронику, но этот взгляд.… И вдруг он заплакал. Глупо, по-детски, как не плакал уже очень давно, с того времени, как умерла мама. Ему было стыдно за эти слёзы, но он не мог остановиться, словно плотину прорвало. Он утирал сбегающие вниз по лицу струйки огромным кулаком с такой силой, с таким остервенением, как будто хотел стереть вместе с ними всё своё уродство.

Лена ждала. Ничего не говорила и не двигалась с места. Чужие слёзы заразительны, и лицо её расчертили такие же влажные дорожки. Она чувствовала эту боль, боль, которая разрывала душу человека, изуродованного роковыми событиями его несчастной жизни.

— Матвей, я верю вам. — Лена вытерла слёзы и взяла руку великана в свою. — Расскажите мне всё.

Последний раз это было чуть больше трёх лет назад, как раз перед новогодними праздниками. Двадцать седьмое декабря — день, когда он подорвал ту злосчастную петарду, только пятнадцать лет спустя.

Где-то он слышал, что самая приятная смерть — это смерть от переохлаждения. Ты просто засыпаешь, и всё. День выдался удивительно морозным. Столбик на градуснике за окном медленно подползал к отметке -40 градусов. Для Москвы — небывалая стужа. На улице царила редкая для столицы тишина, транспорт отказывался заводиться, а люди всеми правдами и неправдами старались остаться дома.

Матвей вышел со двора и направился в парк. Вряд ли какой-нибудь сумасшедший решит прогуляться в такое время.

Обледеневший зимой парк застыл. Деревья, карусели, скамейки, фонари увязли в снегу, словно в манной каше, но центральная аллея расчищена, утоптана редкими прохожими. Белая дорожка протяжно поскрипывает под ногами.

Матвей сгрёб шапку снега с изогнутой буквой «г» скамейки и тяжело опустился в углубление. Минут пятнадцать он неподвижно сидел, ничего не чувствуя. Затем мышцы шеи и плеч стали сжиматься, неприятно заломило руки и ноги, словно тысячу иголок одновременно впились в конечности, начало трясти.

Пока всё, что происходило, было не очень приятно, даже можно сказать, очень неприятно, но Матвей сидел неподвижно, боясь шелохнуться и вызвать прилив крови. Через полчаса он впал в забытьё. Память обнулилась. Кто он и зачем здесь?

Сердцебиение постепенно затухало, веки закрылись сами собой, и он провалился в чёрный туннель. Никакой боли уже не чувствовалось, наоборот, приятное оцепенение сковало намертво — значит, обратной дороги нет. Его несло, несло куда-то, где, как он слышал, должен быть свет, но света не было. Зато как приятен сам полёт.

Вдруг его заболтало из стороны в сторону. Не до конца угасшее сознание вернулось удивлением: «И здесь турбулентность?» Трясло всё сильнее. «Ну и пусть», — мысленно сопротивлялся Матвей.

Потом что-то тёплое коснулось щеки, и он открыл глаза. Над ним в искрящемся кристаллами влаги воздухе склонился ангел. То, что это ангел сомнений не было. Милое, доброе и почти мраморное лицо с огромными тревожными глазами (тревожными, но не испуганными) было совсем близко, так близко, что захотелось коснуться его губами.

— Эй, вы что тут? — обеспокоенно прозвучал над ним серебристый голосок. — Вы замёрзнете, вставайте.

«Какое прекрасное видение», — безмятежное чувство счастья снова погрузило Матвея в забытьё, но ангел вдруг с размаху шлёпнул его по щеке.

— Вставайте, слышите. Прекратите спать, вы замёрзнете.

Матвей снова открыл глаза и попытался что-то сказать, но губы не слушались, из гортани пробивались наружу лишь слабые звуки «му».

Ангел, закусив край варежки, стянул её с руки и полез в сумочку.

— Скорая? Тут человек замерзает.

Он и теперь не сомневался, что это был ангел. Ангел навещал его в больнице, приносил апельсины и какой-то невероятно вкусный сок. Ангел улыбался, поглаживая его своей тёплой ладошкой по руке, а главное, он смотрел так, как смотрела на него так, как когда-то смотрела мама. У ангела были почти прозрачные голубые глаза, белокурые волосы и нежный серебристый голосок. И у ангела было красивое человеческое имя — Вероника.

Они подружились. Не так чтобы очень, ведь у ангела была семья и работа. Но теперь жизнь для Матвея приобрела смысл. Он дал себе клятву, что станет для Вероники Лебедевой таким же ангелом-хранителем, каким стала для него она, и будет оберегать её от любых невзгод.

Они виделись нечасто. Матвей старался не быть навязчивым, просто провожал её каждый день от театра до дома, оставаясь незамеченным.

В тот день у него сильно заболело сердце. Не та мышца-хронометр, которая отмеряет нашу жизнь, а нечто абстрактное, что умеет любить, жалеть и страдать. Его сердце любило только одного человека, а значит, и болеть оно могло только по одной причине.

Несмотря на позднее время, Матвей отправился к дому Вероники. Ангел потому и ангел, что приходит, когда тебе плохо. Он стоял под её окнами, по колено в сугробе, и смотрел на сиреневую вуаль кухонного окна. Наконец, в окне мелькнуло знакомое мраморное личико. Не прошло и десяти минут, как ангел спустился с небес.

— Ты чего здесь? — удивлённо прожурчала Вероника, запахивая белый пуховик.

— Не знаю. Что-то почувствовал. Мне кажется, тебе плохо.

— Ну что ты, — Вероника вскинула голову, посмотрела на окно, в котором ещё пять минут назад мелькал её силуэт, и протянула руку. — Надо же, куда забрался. Снег ведь в сапоги набьётся.

Выбраться из сугроба Матвей мог и сам, но он схватил протянутую ему руку, как утопающий хватается за соломинку. Подержать хоть несколько мгновений эту нежную тёплую ладошку — об этом он и мечтать не смел.

Они шли по тропинке вдоль дома. Морозный зимний вечер — почти ночь — убаюкивал. Что-то особенное, какая-то невидимая душевная связь была между ними, словно они породнились. «Ты мне как старший брат», — в голосе Вероники было столько нерастраченной нежности, что у Матвея закружилась голова. Они почти час бродили по каким-то улочкам, и впервые Вероника была с ним откровенна как никогда. Сердце его не обмануло. Его ангел был несчастен. И причиной несчастий был этот слащавый красавчик — её муж.

— Больше я её не видел. — Слёзы на щеках Матвея почти высохли. — Я уверен, это он… Он убил…

— Но зачем?

— Вероника мне сказала, что она его из дома выгнала и собирается развестись.

— А откуда она узнала об измене?

Матвей пожал плечами.

— Она что-то говорила про женские вещи, которые он домой принёс. Про туфли, кажется. Чужие.

— Туфли?.. — Лена озадачено посмотрела на сейф, в котором лежал пакет, найденный в доме Лебедевой. — Но это не доказывает его причастность к убийству.

— Он это. Я чувствую. Если вы его не арестуете, я сам с ним расправлюсь, вот только выйду отсюда…

— Не надо. Не берите грех на душу. У Королёва железное алиби. В день убийства он был на съёмках в Калининграде. Весь день, вечер и даже ночью он был на глазах у свидетелей, которые подтвердили, что видели его. Так что у нас нет оснований его подозревать.

— У вас нет, а у меня есть. Я не знаю, кто там и что подтвердил, а у меня с ним свои счёты. Найду, шею ему сверну, так и знайте, и сам к вам сдаваться приду. Мне теперь жизнь ни к чему. Кому я нужен в этом мире.

— У вас что, нет родных?

— Нет никого. — Матвей снова опустил голову, уперевшись взглядом в колени. — Одна Вероника и держала меня на этой земле.

— Но вы же где-то работаете?

— Работаю. В цирке жонглёром. Но даже там мне приходится выступать на арене в маске, чтобы не пугать зрителей. Вы не представляете, как это унизительно.

— Матвей, — Лена погладила руку исполина, совсем как когда-то в больнице Вероника, — мы вас сегодня отпустим, но обещайте мне, что вы не станете сводить счёты с Королёвым, пока мы не найдём настоящего убийцу. Дайте нам возможность самим вершить правосудие. Я вам обещаю, что найду того, кто это сделал, и как только это случится, сообщу вам. Вы верите мне?

Матвей кивнул.

— Только дождитесь. Хорошо?

Матвей кивнул.

— Пожалуйста, не подведите меня. Я буду вам звонить, если вы не против.

— Я… Я буду ждать.

Глава пятая

Калининград оказался точно таким, как на привезённых Котовым магнитиках, которые украшали сейф в кабинете Рязанцевой. Лена с интересом рассматривала готическую архитектуру теперь уже известных ей зданий, гармонично соседствующих с обычной городской средой новостроек.

В гостинице «Москва» было пустынно.

— Здравствуйте, — отчеканила медным голосом высокая синеглазая блондинка за стойкой.

— Здравствуйте, — эхом ответила Рязанцева. — А что у вас так тихо?

— Весь первый этаж свободен уже неделю. Как съёмочная группа съехала, так и пустуют номера. Любой в вашем распоряжении. Хотите с окнами во двор? Там тихо.

— Очень хорошо. А можно тот, в котором останавливался Дмитрий Королёв? Я его поклонница, и мне хотелось бы пожить в его номере.

— Да, пожалуйста. Этот номер как раз выходит окнами во двор. Пойдёмте, я вам покажу. Он чистый, готов к заселению. — Девушка нырнула рукой под стойку и звякнула ключами.

Номер действительно сверкал чистотой.

— Ну как, нравится? — участливо спросила девушка.

— Да, очень чисто и светло.

— Это из-за больших окон. Если вас пугает такое обозрение со двора, то можете не беспокоиться, окна покрыты специальной плёнкой, и оттуда вас не видно. Нано технологии, — хвастливо ввернула блондинка красивое, умное слово.

— Здорово! — Лена прошла к окну, размер которого практически совпадал с размерами стены. Рамы окна, несмотря на нано технологии, оклеены обычной белой бумагой. В одном месте бумажная полоска отклеена. — А они открываются?

— Мы их ещё с зимы не распечатывали, — сконфуженно пролепетала администратор, — но я сейчас пришлю горничную, она распечатает.

— Не надо. А кто сегодня дежурит?

— Тётя Клава заступила час назад.

— Не надо тётю Клаву, меня всё устраивает, вот документы, можете оформлять заселение.

Весь день она гуляла по городу. Местная архитектура почему-то выцарапала из памяти фильм-сказку «Город мастеров», который в детстве производил на неё тягостное, пугающее впечатление. Фильм был мрачным, с какими-то заунывными песнопениями. Маленькая Лена пряталась за шкаф и оттуда, выглядывая, досматривала историю про борьбу рабочего класса со своими угнетателями. Несмотря на то, что главный герой сказки был страшный горбун Караколь, пугал её не он, а сам антураж картины. В конце концов, горбун оказался хорошим и добрым, а за спиной у него был не горб, а крылья ангела. Впрочем, про крылья может быть и не оттуда.

В целом Калининград Рязанцевой понравился, особенно, какая-то трепетная тишина, которая царила в городе. А может ей это просто показалось? Шумная и суетливая Москва не может служить объектом для сравнения — другие масштабы, другие скорости. Для Лены столичная круговерть — норма, вряд ли она бы чувствовала себя комфортно, переехав жить сюда. Вспомнился рассказ соседки про кота Пуську. Когда домашнего, любившего погулять по дворовым окрестностям котика привозили на дачу, он забивался под автомобиль и втягивал чёрными ноздрями отравленные углекислотой выбросы выхлопной трубы. «Вот и я, как Пуська, тишину и свежий воздух могу воспринимать дозировано, небольшими порциями».

В номер Лена вернулась в пять. Ещё раз подошла к окну, подцепила ноготком оторванную бумагу, затем нажала на ручку и дёрнула. Окно с трудом подалось на рывок, но кряхтя и шелестя обрывками клейкой ленты, открылось. Лена высунула наружу голову — расстояние до земли каких-нибудь полметра. Из окна можно выйти, как через дверь. Ладно. Подождём.

В восемь часов вечера Лена подошла к стойке администратора.

— Скажите, а в какое кафе ходил с друзьями Королёв? Хочу тоже там поужинать.

— Да они всё больше по барам. Вот если выйдете, сразу направо сворачивайте и вдоль здания идите, увидите вывеску «Забей!». Вот в том баре они обычно и просиживали вечера, во всяком случае, я слышала, как они шутили по поводу названия, ну типа, что «Запей!» — звучало бы точнее.

Лена вышла из гостиницы и свернула по указанному направлению. Вывеска «Забей!» светилась ярко-зелёной люминесценцией, только буква «б» была тёмной.

Лена прошла в бар. Подобные заведения она не жаловала, никогда в них не ходила и теперь не знала, как ей себя здесь держать, но поставленная цель требовала. «Наверное, надо что-то заказать?» Ей предстояло провести здесь два часа. Что делать столько времени — непонятно. Лена заказала бокал «Вермута» и выбрала самый дальний столик в углу. Народу в баре немного. Тем лучше. Лена с опаской оглядела посетителей, но никому не было до неё дела. Группа молодых людей, потягивая пиво, пялилась в огромный монитор, на котором транслировался футбольный матч. Вот и хорошо. Лена достала смартфон, подключила наушники и запустила любимый сериал «Друзья».

В гостиничный номер Рязанцева вернулась около десяти, приняла душ, полистала прихваченный в фойе журнальчик и направилась к администратору.

— Извините, мне бы утюг.

Девушка, не отрывая глаз от телевизора, вяло произнесла:

— Утюг у горничной. Только она уже спать легла.

— Так рано?

— Это для нас с вами рано, а для пожилых — в самый раз. Они ведь рано ложатся и рано встают.

— Но мне очень надо.

— Придётся будить. Да вы постучите, она откроет. Вторая дверь слева. Только стучите громче.

Рязанцева подошла к указанной двери и постучала. За дверью слышалось смачное похрапывание, Лена забарабанила со всей силы.

— Ой! — взвизгнула перепуганная горничная, скрипнув кушеткой. — Кто там? Что случилось?

Дверь распахнулась и на пороге показалась заспанная тётя Клава в ситцевой ночной рубашке. Прядки редеющих седых волос, закрученные на свёрнутые в жгутики обрывки бумаги — самодельные бигуди, торчали острыми кончиками в разные стороны.

— Ты чё, сказилась, что ли? — заругалась на Лену горничная. — Чё дверь-то ломаешь? Пожар, что ли?

— Извините, — растеряно пролепетала Рязанцева, — мне утюг нужен.

— Утюг ей нужен, — недовольно повторила за ней баба Клава, но интонация, с которой она это произнесла, была гораздо мягче, чем первая реакция. — Зачем тебе среди ночи утюг? Неужели до утра подождать не может. — Горничная развернулась и полезла в нишу, которая находилась прямо на входе.

— Вы извините, у меня часов нет. А сколько сейчас? — простодушно спросила Лена.

— А я почём знаю. У меня, что ли, есть?

— А как же вы встаёте?

— Э, милая, встаю я с петухами. В шесть утра на посту, как штык. Уж сколько лет без будильника обхожусь. Привычка — вторая натура, слыхала?

— Слыхала, только я думала, что это о другом.

— Да всё об одном. Муж меня покойный приучил. Он жеж как на работу вставал?

— Как?

— А вот как… — разглагольствовала старушка, разматывая спутавшийся провод утюга. — Вот зараза.

— Кто?

— Да эт я про утюг. А ты чё подумала? Не про мужа, нет, — тётя Клава затряслась всеми своими волнообразными телесами. — Хотя к мужу тоже подходит. Он ведь, проказник такой, чё удумал. Ставил звонок всегда на полчаса раньше, чем ему вставать нужно было. Вот будильник прозвенит, он его ещё на полчаса переведёт и спит дальше, а я-то уж всё, не сплю. Встаю, иду на кухню, завтрак готовить.

— Так он, наверное, его для вас и ставил.

— Какое там. Он же военный был. Лётчик. — Женщина вздёрнула пухлый указательный пальчик вверх. — Завтракал он в столовой, так им положено.

— Зачем тогда он дважды будильник заводил?

— Говорил, что так ему приятнее. Первый раз-то он, знамо дело, злой просыпался, кому ж охота рано вставать. На время глянет, а там ещё полчаса в запасе, вот настроение-то у него и улучшалось.

— Надо же, — искренне удивилась Рязанцева такому необычному способу утреннего пробуждения.

— Что ты… — продолжала словоохотливая горничная, — с военным жить, это же целая наука. Всё по часам, всё по часам. Вот так до самой смерти и держал он меня в ежовых рукавицах. Даже когда на пенсию вышел роздыху мне не давал. Завтрак в восемь, обед в два, ужин в семь и ни минутой позже, иначе…

— А что иначе? — заинтересовалась Лена.

— Три наряда вне очереди, — снова заколыхалась, похохатывая, женщина. — Вот так он меня выму… вымуж… штрофовал, что до сих пор мне часы и не нужны, они как будто у меня унутри. И никогда никуда не опаздываю. Вот, — закончила свою тираду горничная.

— Не уж-то? — лукаво сощурилась Лена.

— Не веришь? — Лицо горничной вмиг стало серьёзным, и она обижено ткнула утюг в руки ночной гостье.

— Ни то чтобы я вам ни верю… — замялась девушка. — Просто сомневаюсь, что такое возможно. А давайте проверим ваши внутренние часы. Вот сколько сейчас по-вашему?

— Сколько, сколько… — сердито пробубнила Баба Клава. — Ну… спать я ложусь сразу после вечерних новостей — это где-то около десяти будет. Значит, сейчас… — женщина задумалась, — часа два ночи где-то.

— Удивительное дело, — театрально изумилась Лена. — Ладно, утюг я вам утром занесу, чтобы больше не мешать.

Лена вернулась в холл, часы на стене показывали пятнадцать минут двенадцатого. Девушка на ресепшене сидела всё так же, уткнувшись в экран телевизора. Лена зашла в номер, положила утюг на стол, надела куртку, перекинула сумочку через плечо, подошла к окну, дёрнула ручку и, протиснувшись в образовавшуюся щель, спрыгнула на бетонную дорожку. Заказанное час назад такси уже поджидало её недалеко от автобусной остановки.

— Алло, Александр Васильевич.

— Лена?!! — ошарашенно выкрикнул в трубку Махоркин. Ночной звонок напугал его. — Что с вами?

— Всё хорошо.

— Что-то случилось?

— Нет, всё хорошо, Александр Васильевич. Просто… — Лена замялась, — вы не могли бы меня встретить?

— Ничего не понимаю. Где встретить?

— В Домодедово

— Вы в аэропорту? — старался собраться с мыслями Махоркин.

— Ну да.

— А что вы там делаете?

— Я прилетела.

— Откуда?

— Из Калининграда.

— Из Калининграда?! А там-то что вы делали?

— А вот вы приезжайте и узнаете, только побыстрей, иначе сорвётся следственный эксперимент.

— Что?! — Махоркин оглянулся. Зелёные цифры на электронном дисплее показывали два часа тридцать минут. — С ума сойти.

Через полчаса взъерошенный Махоркин, оставив машину в неположенном месте, торопливо вбежал в фойе здания аэропорта. Спешно скользя глазами по фигурам двигающихся к выходу людей, он искал свою рыжеволосую сотрудницу. Искал, но не находил.

— Александр Васильевич, я здесь, — раздался сзади знакомый голосок. — Вы словно ураган промчались мимо меня, я даже окликнуть вас не успела.

— Фу, — выдохнул Махоркин. — Вы можете мне рассказать наконец, что случилось? Какой ещё следственный эксперимент?

— Спокойней, Александр Васильевич, сейчас я вам всё расскажу, только давайте скорей поедем к дому Лебедевой.

— К дому Лебедевой? — удивился Махоркин. — Зачем?

— Я вам всё по дороге расскажу.

Ночная Москва переливалась мягким оранжевым, почти розовым светом фонарей.

— Мы в очередной раз допустили непростительную ошибку. Мы не проверили его алиби, — делилась информацией Рязанцева, уютно устроившись на пассажирском кресле.

— Как не проверили? Котов же самолично летал в Калининград и опросил свидетелей.

— Ну да. Но этого недостаточно. Понимаете, я ведь постоянно чувствовала — что-то не так с этим алиби, уж очень оно гладкое какое-то, будто специально всё инсценировано. Утюг ему среди ночи понадобился, видите ли. Короче, после разговора с Гаевским я решила это алиби перепроверить.

— А почему вы мне ничего не сказали?

— Боялась, вы мне помешаете, скажете, что пустое это занятие, что Котов уже там был…

— Понятно. Самовольничали, значит.

— Ага. Ну вот. Я когда регистрацию стала проходить, на меня как будто озарение снизошло. Дай, думаю, узнаю, а не летал ли Королёв в ночь на двадцать шестое в Москву. Обратилась, куда нужно. Мне, конечно же, пошли навстречу, открыли базу данных и, что я вижу — вылетал Королёв ночным рейсом. Точнее в двенадцать тридцать ночи. Как же так, думаю, врут что ли горничная и администратор? И тогда я решила провести следственный эксперимент — проделать весь путь самой. И что оказалось?

— Что?

— Во-первых, горничная время перепутала. У неё вообще часов нет. Скорей всего утюг Королёв взял у неё около одиннадцати. Вернулся в номер, оделся и вылез в окно.

— В окно?!

— Да. Там окна такие, знаете, большие, в пол. Этаж первый, окна выходят во двор. Бумага, которой они оклеены, оторвана, выходит, кто-то открывал. Ну я также через окно выбралась и на такси. В аэропорт прибыла без двадцати двенадцать. В двенадцать тридцать вылет, два часа лёту, в два тридцать уже в Москве. Обратный рейс в шесть пятнадцать, значит, на всё про всё у него четыре часа. Багажа нет, так же как у меня, и он сразу на такси, я-то ещё вас ждала.

— Всё, приехали. — Автомобиль Махоркина зарулил во двор дома Лебедевой.

— Так, сколько? — Лена глянула на дисплей магнитолы.

— Три двадцать пять.

— Значит, он был здесь в три часа. Зашёл в дом, убил, расчленил, сложил всё в чемодан, что не вместилось — в пакет, вышел. Сколько на это надо времени? Часа хватит?

— Трудно сказать. Для неопытного человека проделать всё это не так-то и просто.

— Хорошо, накинем ему ещё полчасика. Сколько остаётся времени до вылета?

— Два часа. Но ещё надо успеть регистрацию пройти.

— Он прошёл. Я пока вас ждала, проверила, в шесть пятнадцать он был на борту авиалайнера. Значит, он берёт пакет и чемодан, выходит, пакет выбрасывает по дороге в канализационный люк. На это выделим ему минут пятнадцать, так как крышка тяжёлая, пришлось повозиться.

— Вы как будто фильм пересказываете.

— Хорошо бы, конечно, для верности весь этот путь самим пройти, а пока теоретически прикинем. Итак, от пакета он избавился и пошёл в сторону набережной. Гляньте навигатор, сколько тут до ближайшего причала по времени.

— Десять минут, но это на автомобиле.

— Выходит, если он шёл пешком, да ещё с тяжёлой ношей, то это где-то минут сорок. Приблизительно в пять тридцать он избавляется от чемодана и едет в аэропорт. Чтобы успеть, ему наверняка пришлось взять такси. В шесть пятнадцать вылетает, и в Калининграде он в восемь пятнадцать, берёт такси и тем же путём возвращается к себе в номер. Переодевается и с утюгом идёт к горничной. Всё — алиби обеспечено.

— Теоретически возможно, конечно, но практически — трудно осуществимо.

— Надо бы это всё заву… зави. за визуализировать на «Марусе», тогда картинка сложится.

— Предлагаете сразу на работу поехать?

— Нет. Спать хочу. Отвезите меня лучше домой.

— Отлично. Я как раз давно хотел взглянуть на «Золотую корону», говорят, там очень красиво.

— Не надо в «Золотую корону», отвезите меня к родителям.

— Не хотите Михаила будить?

— Нет. Просто… нет больше никакого Михаила.

Глаза Махоркина округлились.

— В смысле Михаил есть, конечно, но… он теперь сам по себе, а я сама по себе…

— Что вдруг так? — заулыбался Махоркин, но вовремя опомнившись, вернул лицу серьёзное выражение.

— А ничего. Как говорят — не сошлись характерами. Ну что, отвезёте меня?

— Ну конечно, — утвердительно кивнул Махоркин, и улыбка вновь растянулась на его лице.

Ездить по пустынному ночному городу — одно удовольствие. Ещё каких-нибудь пару часов и город увязнет в автомобильных пробках. А пока можно наслаждаться свободой — именно это чувство охватило Махоркина. Он всегда любил скорость, но сейчас, несмотря на поздний час, ему совсем не хотелось спешить.

Когда подъехали к дому Рязанцевых, Лена уже тихо дремала, свесив голову набок. Медные волосы отливали синтетическим блеском, спящая в кресле девушка напоминала куклу. Махоркин протянул руку и провёл ладонью по рыжим прядям, Лена тут же открыла глаза.

— Что, уже приехали?

— Приехали. Пойдёмте, я сдам вас в руки родителям.

— Пойдёмте, только они спят и лучше их не будить.

Лифт медленно догрохотал до девятого этажа и, недовольно скрежеща железными устами, выпустил поздних пассажиров.

— Где же эти чёртовы ключи? — В маленькой, но глубокой сумочке отыскать что-либо не так-то просто, особенно, если она заполнена всякими нужными и ненужными женскими штучками. Неизвестно, в какой момент следственного эксперимента была утеряна резиновая набойка на ботиночке, но, ступив на скользкую плитку, нога неожиданно поехала, и Лена легко бы растянулась на полу, если бы не крепкие руки попутчика. Вовремя подхватив, Махоркин нежно прижал девушку к себе, чем вызвал ярко-розовый прилив смущения на её растерянном личике. Секунду они неотрывно смотрели друг другу в глаза.

— А вот они. — Освободив зажатую руку, Лена побренчала связкой ключей перед носом Махоркина, который тут же выпустил её из объятий.

— Ну раз я вам больше не нужен, то до завтра. Вернее до сегодня, только выспитесь. Приходите к одиннадцати, а лучше после обеда, — грустно произнёс Махоркин и направился к лифту. Глядя ему в след, Лена ощутила укол в сердце.

— Ого, какая щедрость! — торопливо прощебетала Рязанцева. — Ну раз у меня есть столько времени, то я вполне могу себе позволить предложить вам выпить чашечку чая с изумительно вкусным пирогом «Трухлявый пень».

— Это намёк?! — засмеялся Махоркин.

— Это подарок, — прыснула в ладошку Лена. — Мама испекла папе на День рождения. Пойдёмте.

Тёмная прихожая встретила поздних визитёров оглушительной тишиной.

— Только тихо, — Лена схватила Махоркина за руку и потянула за собой в сторону кухни.

На столе в круглом подносе развалившись песочными боками и блестя шоколадной глазурью возвышался пирог «Трухлявый пень», вернее то, что от него осталось.

— М-да… Действительно трухлявый пень. А Аркадий Викторович не обиделся?

— Ну что вы, у папы отличное чувство юмора. Да и пирог уж больно вкусный, сейчас сами убедитесь. — Лена включила электрический чайник, достала две чашки и блюдца. — Только чай, уж извините, заваривать некогда, поэтому ограничимся пакетиками.

— Тем лучше, а то все эти ваши травы…

— Не пойму, что вы так травы не любите, они же аромат дают и к тому же полезны.

— Ну насчёт пользы я сильно сомневаюсь, а аромат да… Ваша мелисса мне всю тумбочку прово… пропахла.

— Неблагодарный. — Злой прищур зелёных глаз и сжатые трубочкой губы выражали крайнюю степень возмущения. — Вот. Пейте свой горький напиток, пахнущий опилками. — Лена бросила в чашку пакетик и залила его кипятком.

— Не горький, а терпкий, — поправил Махоркин и, ополовинив кусок пирога, переложил его себе на блюдце.

— Дочка, ты что так поздно? — В дверном проёме показалась голова Евгении Анатольевны. — Ой, Александр Васильевич, как я рада вас видеть.

— Здрасте, — сконфужено пробубнил набитым ртом Махоркин. — Извините, за столь поздний визит.

— Ну что вы, я же понимаю, у вас работа такая. Я вам мешать не буду. Приятного аппетита. — Евгения Анатольевна уже почти закрыла дверь, но что-то вспомнив вновь её распахнула, и кутаясь в махровый халат прошла в кухню. — Ой, Александр Васильевич, у меня есть к вам дело. Кстати, как вам пирог?

— Очень вкусно, — Махоркин смутился ещё сильнее.

— Это потому что я смородиновое варенье кладу, а в этом пироге всё зависит от того, какое варенье используешь…

— Мама, — перебила Лена. — Александру Васильевичу абсолютно всё равно, какое варенье. Он, вообще, не гурман.

— Нет, отчего же, — теперь возмутился Махоркин. — Я очень люблю смородиновое варенье, особенно в пирогах. А что за дело?

— Понимаете, у меня два билета на премьеру «Жизели». Но я приболела, а отец без меня идти не хочет. Я вот Лену хочу отправить, а она говорит, что ей не с кем идти. Так может вы ей компанию составите?

— Мама! — Лена состроила недовольное лицо.

— А что? Вы же расследуете дело, как раз по этой теме, вам это может помочь в расследовании. Правильно я говорю, Александр Васильевич? — Евгения Анатольевна уставилась на Махоркина ища поддержки.

— Конечно, конечно, это очень даже нам поможет, — подмигнул Махоркин Рязанцевой.

Глава шестая

Каждый из нас оценивает и воспринимает мир посредством собственных ощущений. В зависимости от способа восприятия человек попадает в одну из четырёх категорий, которые придумали и обосновали гуру человеческого сознания — психологи. Лена Рязанцева относилась к первой — категории визуалов. Любая информация полученная извне выстраивалась у неё в голове картинкой. Слишком большое и сложное количество материала требовало своего воплощения на бумаге.

— Вот приблизительная схема. — Лена положила маркер, расписав на доске пошагово все передвижения Королёва в ночь убийства Вероники Лебедевой.

— Не, Рязанцева, это, конечно, красиво, но так только в кино бывает. Ты книжки писать не пробовала? — первым выразил сомнения Волков, почёсывая небритый подбородок. Мелкая красная сыпь пробивалась сквозь торчащую чёрными иголками щетину.

— Не пробовала, выйду на пенсию, займусь.

— Да вы не обижайтесь, Елена Аркадьевна, но ведь, действительно, такой сценарий составить легко, но вот выполнить… Вряд ли. Тем более не слишком искушённому в таких делах человеку. Как правило, обычно что-то да пойдёт не так, а тут счёт на минуты. И прямых улик опять же у нас нет. — Котов пожал плечами.

— Но ведь есть данные его вылета в Москву и обратно.

— Ну и что, — вмешался Махоркин. — А он скажет, что к любовнице прилетал, ну или ещё чего-нибудь придумает. Так что Виктор прав.

— Вы тоже мне не верите? — опешила Лена.

— Я-то верю. Но нам нужно, чтобы суд поверил. И, вообще, это не игра в «верю — не верю». Нужны факты, а не предположения.

— Я знаю, что делать. Надо найти таксистов, которые возили Королёва из аэропорта и обратно. Они его опознают и скажут, куда и откуда он выезжал.

— А если он частника поймал? — Махоркин заметил расстроенный взгляд Рязанцевой и прибавил: — Но опросить таксистов надо. Виктор, займись этим.

— Хорошо, Александр Васильевич, но ведь он может сказать, что хотел сюрприз сделать, приехал, а ему никто не открыл, вот он назад в Калининград и вернулся.

— У него ключи есть, — вставила Лена.

— Скажет — забыл. Вы поймите, если человек такое хитрое преступление задумал и совершил, то он придумает и как ему выкрутиться, если что. Поэтому нам нужны неопровержимые доказательства, а лучше бы найти орудие преступления. Что это, кстати, было? — Махоркин вопросительно посмотрел на Волкова.

— Похоже на топорик для разделки мяса. Но я вам вот что скажу: чтобы так расчленить тело за короткий промежуток времени, надо иметь хоть какой-нибудь опыт, а откуда он у Королёва? Но это ещё не всё. У Лебедевой был проломлен череп. По характеру раны можно предположить, что удар нанесён тяжёлым тупым предметом, чем именно, трудно сказать.

— Статуэтка.

— Что? — Все уставились на Рязанцеву.

— Бронзовая статуэтка балерины, она на полке в гостиной стоит. Я её поднимала, она тяжёлая.

— Вполне возможно, кстати. — Волков вновь почесал подбородок, отчего покраснение стало ещё ярче. — Я с неё отпечатки снимал, на ней пальчики Королёва есть.

— Это ничего не доказывает, Королёв там жил, поэтому любой отпечаток объясним, даже если бы это был и топорик.

— Топорик он скорей всего выбросил. Только вот куда? В канализационном люке кроме недостающих частей тела, пластикового пакета и окровавленной ночной рубашки мы ничего больше не обнаружили. — Олег вопросительно посмотрел на Рязанцеву.

— Да куда угодно, хоть в контейнер для мусора. Утром мусор вывезли и всё.

— Тогда плохи наши дела. — Махоркин задумался. — В таких условиях нам остаётся надеяться только на его чистосердечное признание. Он скользкий тип, но надо попробовать прижать его теми уликами, которые у нас есть. Он, конечно, хитрый, но мы хитрее. Да, Елена Аркадьевна?

Ответить не удалось, кабинет оглушила телефонная трель. Лена подняла трубку и услышала голос дежурного:

— Елена Аркадьевна, тут к вам Влад Скаврони пришёл, вернее, его из Басманского отделения сюда направили, говорит, по делу Лебедевой.

— Проведите, — Лена положила трубку. — Ребят, вы не обижайтесь, но тут какой-то Скаврони по делу Лебедевой пришёл, мне бы с ним без свидетелей поговорить.

— Ну что ж, значит по рабочим местам. Олег и Виктор по таксопаркам, а Волков к себе в морг.

— Ой, как остроумно, Махоркин. Тебя, заметь, тоже за дверь выставляют, чтоб не мешался.

— Ладно, ладно, двигай конечностями…

Медовый вкус славы он почувствовал ещё в детстве. Именно тогда, стоя на табуреточке перед взрослыми дядями и тётями и декламируя непонятные ему стихи Рождественского, которые накануне весь день учил с мамой, он ощутил прилив сладкой волны удовольствия. У него была хорошая память, и запомнить длинные строчки оказалось несложно, так же как и повторять за мамой мимику и жесты, которыми должны были сопровождаться стихи. Дима усиленно выделял окончания, чётко проговаривая каждое слово, и пригласительно описывал полукруг правой рукой.

— Ах, какой молодец! Артист! — умиленно нахваливали гости, пережёвывая колбасу.

Слово «артист» запало в душу. Димка прочёл стих ещё раз и получил добавочную порцию комплиментов. Отец потянулся, чтобы снять мальчика с табуретки, но тот сердито оттолкнул руку отца.

— «Человеку надо мало: чтоб искал и находил. Чтоб имелись для начала друг — один и враг — один»… — в третий раз затянул Дима, отрепетировано разводя рукой и делая выразительные акценты на главных словах. В комнате повисла многозначительная пауза, комплиментов не последовало. Первым прервал молчание дядя Лёва, громко и раскатисто захохотавший.

— Слезай уже, артист. Твоя минута славы закончилась.

— Курлы, курлы… — нараспев выводил Дима, закатывая глаза к потолку и по-девчачьи взмахивая изогнутыми руками. Так в его представлении выглядел полёт журавлей. Одноклассники давились со смеху, но ему было всё равно. Что эти посредственности понимают?

— Браво, Димочка! — восхищалась учительница литературы. — Ты должен выступить с этим стихотворением на конкурсе чтецов.

На конкурсе чтецов победил долговязый, лопоухий парень с красивой фамилией Королёв. Дима остался за чертой победителей. А ведь он так старался, разводил руками, поднимал брови, сужал глаза, кивком отбрасывал волосы назад и растягивал строчки, точь-в-точь как это делали актёры в видеороликах. «Всё куплено», — сделал вывод Дмитрий Пирожников.

Поступить в колледж искусств ему помогла всё та же учительница литературы. Учиться было интересно, Дима старался, но пензенские горизонты слишком малы. Работать в местном ТЮЗе, изображая на новогодних утренниках Деда Мороза — не его уровень. Хотелось славы, но не стиснутой рамками провинциального города, а такой, чтоб в каждой газете и на всю страну. А за славой надо ехать в Москву. И он поехал.

Завоевать столицу оказалось непросто. Никто не собирался открывать ему двери и устилать дорожку к славе лепестками роз. Год он слонялся по съёмным квартирам, подрабатывая где придётся, и уже почти отчаялся, но возвращаться домой ни с чем было стыдно. Подсказка пришла неожиданно. Совершенно случайно на глаза попалось объявление о наборе молодых людей в новый телевизионный проект «За окном». Не раздумывая, Дима отправился на кастинг. Красивая внешность и актёрские навыки помогли. Теперь не надо было думать ни о том — где жить, ни о том — на что жить. Он стал участником проекта — и это решило все финансовые и бытовые проблемы.

— Пирожников? — сморщился режиссёр проекта. — Не, не пойдёт, надо что-то попрезентабельнее. С такой внешностью тебе подойдёт роль героя-любовника, но только не с этой фамилией. Надо придумать другую.

— Королёв! — выпалил Дима.

— Королёв? — опять скривился режиссёр. — Банально… Впрочем, пусть будет Королёв.

Проект шёл уже год, но желанной славы не было. Его узнавали на улице, но это были в основном глупые малолетки, которые забрасывали его аккаунт липкими, приторно-нежными признаниями в любви. Что-то надо было делать. Проект стремительно терял популярность, не сегодня завтра его закроют и куда деваться — назад в Пензу?

— Есть несколько способов. — Влад Скаврони (до проекта Артём Печкин), изображающий из себя эдакого мага, умеющего входить и выходить в порталы времени, тоже искал славы. Маленький, щуплый и некрасивый, он имел ещё меньше шансов выбиться в известные актёры. — Переспать с каким-нибудь гей-продюсером или жениться на богатой, стареющей звезде. Даже пусть и не на богатой, но влиятельной, понимаешь?

— И это всё. Других способов нет?

— Здесь? Нет. Это же столица, это же шоу-бизнес. Таковы законы, поверь мне, я уже через многое прошёл, знаю.

— А почему обязательно на старой?

— Потому что молодые сами нуждаются в спонсорах. Так что выбирай, что тебе больше по душе?

— Ну и выбор!

— А как ты хотел, в наше время выживает тот, кто умеет быстро приспосабливаться. Иначе назад в свой Мухосранск. Ты хочешь? Я нет. Я тебе так скажу: за всё в жизни надо платить, и каждый платит тем, что у него есть. У тебя есть смазливая внешность, вот и используй её, а мне, видать, кроме как с гомосеками спать — других шансов нет.

— А как к этим влиятельным старухам подвалить? Они же по улицам не ходят.

— Есть у меня один товарищ, — слегка скривился Скаврони, — так, не шибко влиятельный персонаж, но вход на тусовочки бомондские обеспечить может. Если надумаешь, обращайся.

Думал Дима недолго.

Изящный вечерний ресторан «Мистер Ли» по-азиатски утончённо-элегантный был заполнен до отказа. Дмитрий Королёв и Влад Скаврони сидели за крайним столиком в обществе двух пузатых мужчин с жирными, словно вымазанными бриолином, волосами и потягивали «Мохито».

— Присмотрись вон к той, — склонившись к самому уху, прошептал Скаврони. — Она уже год, как одна. Тётенька обеспеченная, многое может себе позволить.

Влад кивнул в сторону заметно немолодой дамы, лицо которой напоминало восковую маску. Несмотря на явное вмешательство в ход времени пластического хирурга истинный возраст проглядывался почти во всём — во взгляде, манере и, особенно, в навязчивом желании выглядеть девочкой. Женщина сидела, откинувшись на спинку стула, запрокинув ногу на ногу. В отрезок между краем леопардовой мини-юбки и высоким голенищем сапог-ботфортов вызывающе выглядывала затянутая в чёрный капрон ляжка.

Женщина надменно разглядывала поющую на эстраде красавицу, уже довольно известную певицу Карину. Дмитрий тоже залюбовался девушкой. Длинные стройные ноги, тонкая талия, обворожительные глаза и пикантное двоеточие родинок под губой…

— Не туда смотришь, — прервал любования Скаврони. — Этот орешек тебе не по зубам, тем более у неё муж продюсер. Тоже через постель на эстраду попала. Так что утри слюни, и лучше следуй её примеру. Твоя вон, гляди, скучает — Раиса Опёнкина. Видал, как ляхи свои выставила, ждёт, кто клюнет, — ехидно заржал Скаврони. — Давай, окучивай быстрей, пока какой-нибудь шустрик не подсуетился.

— А как?

— Я, что, тебя ещё и этому учить должен? Пригласи на танец, а там сам знаешь, чем старушке можно голову вскружить. Ей много не надо, слепи пару комплиментов, предложи на балкон выйти — подышать свежим воздухом, а там уж по обстоятельствам, главное ляжку её погладь, и тогда бабуся точно твоя, не зря же она её так настойчиво демонстрирует окружающим. — Влад снова заржал.

Карина допела про солнце, которое предлагалось кому-то забрать, спустилась под общие аплодисменты в зал и села рядом с виновником торжества. Грузный седовласый режиссёр что-то отмечал, не то день рождения, не то премьеру, Влад толком не сказал, да и какая разница. Главное, что здесь были известные люди и пресса. На несколько снимков они уже точно попали, значит, засветиться удалось, как минимум в бульварной прессе. Осталось завести нужные знакомства.

Дима снова посмотрел на натянутое усилиями хирургов лицо Раисы… Как там её по отчеству, тьфу ты, какое отчество, не лохануться бы… Фарфоровое лицо было точно таким же гладким, как и у сидящей неподалёку хрупкой девушки, но на девушку смотреть было приятней. Её личико — живое, настоящее, не кукольное. Дима увлечённо сравнивал эти два лица, которые разделяло почти сорок лет, пытаясь уловить разницу. Незнакомка внимательно слушала выступающего с речью режиссёра и мило улыбалась. Почувствовав на себе пристальный взгляд, она повернула голову и встретилась с глазами Дмитрия Пирожникова…

— Ну ты и хват, а прикидывался простофилей. — Понять, восхищается или завидует Влад Скаврони, было сложно. По-видимому, в его истеричном веселье было и того и другого поровну. — Закадрить приму, оставив с носом старушку Опенкину, вот это ход. — Влад не на шутку развеселился. — Подфартило, ничего не скажешь, всё-таки бабы на внешность падкие, и балерина, смотрю, на тебя всерьёз запала. А это, я тебе скажу, открытые двери не только на все тусовки, но… — Влад поднял длинный кривоватый указательный палец, — это тебе и связи, и протекции, и безбедная жизнь. Если, конечно, ты с умом это всё себе на пользу обратишь. Главное… ты когда в звёзды выбьешься, не забудь, кто тебе путёвку в жизнь организовал, — подмигнул Влад.

Билет в виде Вероники Лебедевой действительно оказался выигрышным, и Дмитрий Пирожников свой шанс использовал на полную катушку. Теперь у него было всё, что нужно для звёздной карьеры. Красавица жена — молодая, но уже знаменитая прима-балерина, трёхкомнатная квартира в престижном районе столицы, московская прописка, а главное знакомства.

Наконец-то Дмитрия Королёва заметили по-настоящему. Несмотря на просьбы супруги не афишировать личную жизнь, фотографии их совместных выходов в свет регулярно появлялись на обложках глянцевых журналов. Дмитрия стали приглашать в различные ток-шоу и популярные передачи, и он не упускал ни одной возможности блеснуть своей внешностью и, как он полагал, актёрским талантом.

Преодолев первую ступеньку на пути к славе, он вновь стал мечтать о большом, серьёзном кино, глубоких драматических ролях, но пока что все попытки оканчивались небольшими эпизодами во второсортных сериалах.

Прошёл год, он регулярно участвовал во всевозможных кастингах, но кроме проходных ролей героев-любовников в мыльных операх ничего не предлагали. Быстро забыли о нём и на телевидении, теперь там мелькал ушлый красавчик, присвоивший себе знаменитую фамилию русского оперного певца прошлого столетия и женившийся на Раисе Опёнкиной.

Дмитрий всё чаще стал задумываться о том, что просчитался, сделав свой выбор в пользу молодой балерины, которая совсем не хотела становиться светской львицей, была зациклена только на своём балете, и хоть и любила его всем сердцем, но совсем не способствовала его продвижению в актёрской карьере. Раздражал и успех, который окружал супругу, восторженные возгласы публики и всеобщее признание выдающегося таланта. О Веронике Лебедевой говорили, писали, а о нём никто уже и не вспоминал. Он пытался найти утешение в случайных связях, ему казалось, что таким образом он мстит этой выскочке за собственную никчёмность, за крах своих планов. С каждым днём он всё больше ненавидел супругу, но деваться было некуда. Он прекрасно понимал, что этой своей никчёмностью привязан к ней навсегда и ему приходилось усиленно скрывать и свою ненависть, и свои связи на стороне. Сколько бы так ещё продолжалось — неизвестно, если бы однажды он не нашёл себе единомышленника в лице лучшей подруги жены.

Олеся Дорофеева так же, как и он, была не чужда карьерных амбиций, но ей мешал успех подруги, которая всегда была первой. Она так же в душе ненавидела Веронику и так же старательно это скрывала, как и Дмитрий. Их роман связала не любовь, а общая ненависть, а такая связь бывает покрепче любовных отношений. Но именно она и стала началом конца.

Со съёмочной площадки Дмитрий сразу отправился в ресторан. Надо было отметить это долгожданное событие, ведь за последние полгода это была первая роль, на которую его утвердили. Сериал про красивую заграничную жизнь был так себе, снова сопли и слюни, но зато роль главная и снимать планировалось в основном в Калининграде, это конечно не Европа, по которой частенько гастролировала Вероника, но уже кое-что. Дмитрий самодовольно оглядел зал и направился к барной стойке.

— Дима? — Королёв не сразу узнал в длинноволосой девушке, кокетливо сидящей на высоком стуле, подругу жены. — Ты что тут делаешь? А где Ника?

— Олеся? Надо же, я тебя не узнал. Зачем ты убираешь волосы в пучок? Тебе с распущенными лучше.

— Ну да, мужчины любят, когда у женщины длинные волосы. Это, видимо, у вас тоска по тем временам, когда мужики баб за волосы таскали. Но ты не ответил на вопрос, что ты тут делаешь один без Ники?

— Забежал на минутку, отметить первый день съёмок, а Вероника к матери в Починки уехала, теперь только в среду вернётся. А ты что празднуешь?

— А я вот праздную своё вечное второе место. Сегодня распределение ролей было, Жюлькявичус новую постановку затеял, и я, как всегда, прима… — Олеся зло усмехнулась, — второго состава. Короче, прокатили меня в очередной раз. Угадай, кто опять обошёл?

— Вероника, что ли?

— Вероника твоя. — Злое, искривленное гневом лицо переливалось разноцветными лучами светомузыки.

— М-да… — чувства подруги были так понятны и близки Дмитрию, что испытываемая ярость передалась и ему, но выдавать себя он не торопился.

— Ну давай я тебе, что ли, компанию составлю, не чужие же мы друг другу. — Олеся томно взглянула на Дмитрия и прочла в его глазах похотливый азарт.

После двухчасового принятия на грудь и взаимных откровений они поняли, что Вероника Лебедева мешает им обоим состояться в карьере.

— Пойдём ко мне, — поглаживая острую коленку и упираясь слюнявыми губами в ухо, шептал Королёв. — Отомстим ей за всё.

Уговаривать не пришлось. Олеся переобулась в сапожки, надела чёрное пальто-френч и протянула пакет с туфлями и зонтиком Королёву.

В этот раз отомстить не удалось. На полпути в Починки Лебедева вспомнила, что забыла захватить с собой тёплые вещи, которые собиралась отвезти матери. Пришлось выйти на первой же станции и вернуться домой.

«Ладно, поеду утром», — решила она, доставая из шкафа меховое пальто. Нужна была подходящего размера сумка и Вероника направилась было в кладовую, но заливистый женский хохот за дверью остановил её. Одновременно с этим послышался скрежет ключа в замке. На пороге появился Дмитрий. Он был изрядно навеселе. Увидев в прихожей супругу, Королёв испуганно замер.

— Ты?! — выдавил из себя ошарашенный мужчина. Идиотская улыбка мигом сползла уголками губ на подбородок, он громко икнул и захлопнул за собой дверь.

— Я. А кого-то ты ожидал тут увидеть?

— Ни… — он стал заикаться, — никого. Ты же уехала?

— Я вернулась. — Вероника внимательно смотрела на мужа. В дверь забарабанили. — А вот кто там?

— Где? — вскрикнул Дмитрий, прикидываясь непонимающим.

Стук мгновенно прекратился.

— Там, за дверью. Кто там за дверью?

— Ни… никто, — снова стал заикаться перепуганный мужчина.

— Так давай посмотрим, кто это рвётся к нам в гости, — Вероника попробовала подойти к двери.

— Там никого нет, — снова выкрикнул Королёв, преграждая дорогу.

За дверью послышались быстро удаляющиеся шаги.

— Отойди сейчас же, — Вероника протянула руку, стараясь достать до двери, но Королёв с силой толкнул её в грудь и, не удержавшись, Лебедева упала. Слёзы брызнули из глаз. Она с трудом поднялась, на коленке красным пятном расплылась ссадина.

— Подлец, — сквозь слёзы прошептала Вероника. — Убирайся из моего дома… немедленно. Иначе я вызову милицию.

— Куда же я пойду, — растерялся Королёв. — Мне некуда идти.

— Туда, откуда пришёл.

Маленький, щуплый и некрасивый человечек с длинным носом и пустыми глазами вяло осматривал кабинет Рязанцевой. В его взгляде не было ни любопытства, ни заинтересованности, он смотрел не на стены и мебель, а как бы сквозь них, при этом взгляд выражал безразличие, граничащее с презрением.

Человечек был молодым, но всем своим видом демонстрировал усталость от жизни, как будто он уже много повидал, через многое прошёл. Эта показушная усталость могла обмануть кого угодно, только не Рязанцеву — фальшь она чувствовала сразу, а всё, что хотел продемонстрировать гость, было напускным, неестественным.

Попытка произвести впечатление провалилась, но всё это не имело значения, ведь то, что рассказал человечек, было главным недостающим звеном во всей выстроенной ею схеме преступления. Его рассказ почти полностью подтверждал подозрения.

— Значит, Королёв приходил к вам просить совета? Когда это было?

— Я точно не помню, приблизительно три недели назад, может больше.

— А почему вы вдруг решили всё это нам рассказать, разве вы не друзья?

— Друзья?! — ещё секунду назад скучающий Влад оживился. — Вот и он мне так же — мы же друзья! Вспомнил! А когда мне помощь была нужна, он даже трубку не брал, ни на одну смску не ответил гад.

— Влад, но мы же друзья!

— Ах мы, оказывается, друзья, — ехидно выдавил Влад. — Теперь тебе нужна помощь. А когда она была нужна мне — ты где был? Ты же ни на один мой звонок не ответил.

— Влад, прости. Кто старое помянет…

— Помянет, говоришь. Жить тебе негде? Ко мне припёрся. А ты знаешь, чего мне стоила вот эта квартира? Знаешь, под кого мне лечь пришлось и до сих пор, между прочим, приходится? Пшёл вон отсюда. Ты придурок, Пирожников, слышишь? При-ду-рок. Тебе такой шанс жизнь дала, а ты, бездарь, не только им не сумел воспользоваться как надо, ты ещё и умудрился всё это загубить на корню.

— А что же мне теперь делать, Влад? Убить её, что ли?

— Делай, что хочешь. — Влад опрокинул в себя остатки коньяка и грохнул стеклянной ножкой бокала о журнальный столик. — Убить. Да ты во всём бездарь, Пирожников, ты и убить-то толком никого не сможешь. Мой тебе совет — возвращайся в свой Мухосранск, лопату в руки и не высовывайся, второго шанса у тебя в этой жизни уже не будет.

— Я бы к вам раньше пришёл, но до меня слухи только вчера дошли.

— Да, — Лена не спускала глаз со Скаврони, — ваши показания очень ценны, но…

— Если надо, я и в суде выступлю.

— Хорошо, но, понимаете, ваших показаний тоже, увы, недостаточно. Мы выстроили всю картину происшествия, но у нас нет прямых доказательств. Преступление задумано и выполнено безукоризненно, и это может нам навредить. Очень трудно будет убедить судью, что человек без опыта смог всё так чётко проделать, уложиться в минимум времени и расчленить тело, как заправский мясник… Он ведь артист, а не мясник, и судью убедить будет сложно.

— Стойте, так он же до проекта рубщиком мяса на рынке подрабатывал. Сам рассказывал.

— Что вы несёте? У меня алиби. — Всегда румяное лицо Пирожникова стало багровым.

— Мы проверили ваше алиби, но как вы нам объясните вот это… — Лена протянула задержанному листки бумаги.

— Что это?

— Это распечатка базы данных аэропортов Калининграда и Домодедово. По ним мы выяснили, что вы вылетали в ночь на двадцать шестое апреля из Калининграда в Москву и обратно. Всё остальное я вам уже рассказала поминутно.

— Ну и что, это ничего не доказывает.

— Это доказывает всё, — подключился к разговору Махоркин. — У нас есть свидетельские показания водителей такси, которые возили вас в аэропорт и из аэропорта, и это доказывает, что вы были дома именно в то время, когда была убита ваша супруга.

— А вот показания вашего друга — Влада Скаврони, хотите почитать? — Лена протянула ещё один листок. — Почитайте, очень интересно написано.

— Скаврони? — Минуту назад багровый от возмущения Пирожников побледнел и замолк.

— Дмитрий Олегович, я вам настоятельно рекомендую написать чистосердечное признание пока не поздно. Это хоть как-то может смягчить приговор.

Крупные капли пота росой украсили лоб Пирожникова.

— Хорошо, я всё расскажу.

Он всё рассчитал, всё. Это было идеально разработанное преступление. И у него всё получилось. Он очень боялся, вдруг в последнюю минуту что-нибудь случится и всё пойдёт не по плану — задержат рейс, например. Но всё прошло как по маслу. Такси притормозило у подъезда ровно в три часа ночи. Он быстро поднялся на третий этаж, вставил ключ в замок и открыл дверь — эта глупышка даже не догадалась замок сменить. Включать свет в прихожей не стал, красный огонёк лампочки выключателя сориентировал верно, он вошёл в комнату и замер. По плану надо было идти в спальню, накрыть спящую подушкой, а когда тело перестанет биться — перетащить в ванную и там…

Но ему требовалась минутная пауза, чтобы унять волнение — руки дрожали, а сердце колотилось с такой силой, что казалось его стук слышен сквозь стены. Сейчас… сейчас он соберётся с духом и…

Щелчок и яркая вспышка всех девяти плафонов ослепили и напугали его. От неожиданности он дёрнулся вперёд, как будто его ударили в спину, развернулся — в дверном проёме не человек, нет — призрак балерины.

Её появления не входило в его планы.

— Что тебе здесь надо? — холодно спросила Вероника.

— Я хотел… хотел… забрать кое-что…

— Ночью? Интересно, что ты хотел забрать? Разве тут есть что-то твоё?

— Ну что-то, наверное, есть.

— Тогда забирай и уходи, мне надо выспаться перед премьерой. — Вероника прошла к окну и потянулась, чтобы открыть форточку. Сквозь полупрозрачное полотно ночной рубашки легко проглядывалась тонкая талия и хрупкие руки. Сколько изящества и грации в этой фарфоровой статуэтке. Статуэтке! Он развернулся — на перекладине каплеобразной полки небольшие часы в форме домика — три часа пятнадцать минут. Медлить больше нельзя. Он протянул руку, схватил с полки бронзовую балерину и…

Всё что происходило дальше, он мог бы рассказать по минутам. Резкий взмах, и тяжёлый диск основания статуэтки врезался в русую макушку. Странный, глухой звук, смертельный. Тело качнулось и стало оседать, медленно, неуклюже плюхнулось на пол. Странно, но крови почти не было. Он задрал подол ночной рубашки, завернул им голову — плотно, чтобы кровь не просочилась на пол, подхватил обмякшее тело за подмышки и поволок в ванную. Всё остальное он делал на автомате.

Разрубить тело труда не составило — какой-никакой опыт имелся, но вместить всё (как он планировал) в большой кожаный чемодан, когда-то привезённый Вероникой из гастролей по Германии, не получилось. Пришлось снова вернуться в кладовку. Осмотрелся — ничего подходящего, кроме нескольких пластиковых пакетов, набитых какими-то тряпками. Выбрал тот, что побольше, вытряхнул. Платки и шарфики — Вероника обожала аксессуары, везла их отовсюду, с удовольствием дарила знакомым и носила сама. Нет, это тряпьё надо бы прибрать, и, вообще, квартиру оставить в чистоте и порядке.

Он уложил голову и оставшиеся части тела в пакет, туда же положил топорик и мобильный телефон жены — «по дороге выброшу в мусорный контейнер, в шесть утра машина вывезет и поминай, как…». Тщательно смыл кровь со статуэтки, красные разводы на полу в гостиной и ванной комнате, осмотрел всё, заправил кровать, глянул на часы — без десяти четыре, оделся, подхватил чемодан, пакет и вышел из дома.

Эпилог

— Представляешь, Станислава Афанасьевна говорит, что Дорофееву с роли сняли, и партию Жизели будет исполнять Феофелактова. — Евгения Анатольевна протянула дочери два билета. — Даже не знаю, как Валдис решился, ну ты сходи, потом мне расскажешь.

— А когда спектакль?

— Так завтра. Ты главное Махоркину своему позвони, а то он поди уже и забыл.

— Мама, он не мой. А про спектакль у меня вчера спрашивал, так что всё он помнит. Даже не ожидала, что он окажется таким любителем балета.

— А может он не балета любитель, может ему просто с тобой приятно сходить.

— Со мной он каждый день видится.

— Так это на работе. Понимаешь, дочка, ваша работа не оставляет возможности для проявления романтических чувств. Ну какая романтика, когда вокруг трупы. К тому же служебная субординация и всё такое, а чувствам нужна неформальная обстановка. Ты ему нравишься, я же видела, как он на тебя смотрит. Так что это шанс, не упускай. — Евгения Анатольевна запила водой таблетку, сердито посмотрела на котёнка слезящимися глазами и вытряхнула из пакетика в миску кошачий корм. — Иди уже, ешь, чертёнок, глаза б мои тебя не видели. И, кстати, ты собиралась Рыжика Махоркину отдать. Поскорей бы, а то «Супрастин» уже с моей аллергией не справляется.

— Хотела, но… Всё как-то… Даже не знаю…

— А чего тут не знать. Предложи и всё. Ладно, пойду отсюда, а то глаза чесаться начинают. А ты позвони, пока не забыла.

Да, надо позвонить. Лена подошла к окну. Полоску чистого, ярко-синего неба, словно транспарант растянутого над крышей дома напротив, размыла лёгкокрылая облачная рябь. Где-то она читала, что облака — это души людей, когда-то живших на планете и покинувших её. Наверное среди них крутит свой пируэт и хрупкая изящная балерина — Вероника Лебедева, так же как Жизель, расплатившаяся жизнью за свою любовь. Лена достала телефон и пробежала глазами по списку контактов. Звонок — такая малость, для кого-то обычное дело, для кого-то — трепетное ожидание, надежда, шанс. Набрала номер. На другом конце долго не отвечали, наконец гудок прервался и Лена услышала низкий усталый голос:

— Алло.

— Здравствуйте, Матвей. Это Лена, следователь по делу Вероники. Вы меня помните?

В трубку тяжело дышали, пауза казалась бесконечной.

— Да, я вас помню.

— Я обещала вам позвонить, и сказать… мы поймали убийцу. Дмитрий Королёв арестован, во всём признался и ждёт приговора суда. Теперь вы можете быть спокойны.

— Да. Спасибо. — По голосу было непонятно обрадовался человек или ему всё равно.

— И ещё… Матвей, я хочу вас пригласить на спектакль… тот самый… «Жизель»… который должна была танцевать Вероника.

— Меня? — в голосе послышалось удивление и даже немного испуг.

— Да, вас. У меня есть два билета. Спектакль завтра. Я буду ждать вас в восемнадцать часов возле театра оперы и балета. Приходите. Вероника была бы рада.

Читайте в серии «Следствие ведёт Рязанцева»

«Чужими руками» — Захватывающая история о трагической участи семьи известного художника. Что прячется за красивым фасадом загородного особняка? Какие тайны хранят его обитатели? Найти ответы на эти вопросы предстоит следователю Махоркину и его юной помощнице Елене Рязанцевой.

«Отложенная месть» — Время не лечит раны и не помогает забыть обиды. Только месть может успокоить душу того, кто не умеет прощать. Распутать клубок загадочных смертей попытаются следователь Махоркин и стажёр Елена Рязанцева.

«Взрастить чудовище» — Ужасная трагедия, случившаяся во внешне благополучной семье, ставит в тупик опытных сыщиков. А для молодого следователя Елены Рязанцевой — это первое самостоятельное дело, в котором ей предстоит вступить в поединок с тёмными силами зла.

«На чаше весов» — Страшная находка в лесу выглядит, как жуткая сказка. Кто убивает детей? Маленький след, оставленный на месте преступления — загадка, решить которую предстоит следователю Елене Рязанцевой.

«Последний звонок» — Странная гибель одного из участников встречи одноклассников становится первой, но не единственной в серии последующих загадочных событий. Под подозрение попадают все, кто присутствовал на мероприятии, в том числе и сама Рязанцева. Чтобы распутать преступление, ей придётся заглянуть в прошлое, в которое она не хотела возвращаться все эти годы.

«Завороженные» — В приморском городе, где отдыхают московские сыщики, от рук неизвестных погибает семья. Жестокая расправа — лишь очередное звено в серии ограблений и убийств, совершаемых бандой оголтелых подонков. Странные обстоятельства дела вводят в тупик опытных сыщиков. Личная заинтересованность толкает Рязанцеву на отчаянный шаг — обратиться за помощью к экстрасенсу. Каким образом распорядится своим даром известный эзотерик? К какому повороту событий приведёт привлечение к расследованию потусторонних сил?

«Невольницы ада» — В старинном русском городе, куда приезжает бывший следователь Елена Рязанцева, странным образом исчезает девушка. За её поиск берутся местные сыщики. Выясняется, что похожим образом уже в течение нескольких лет в городе пропадают молодые женщины. Прилагаемые усилия не приводят к результатам, пока в дело не вмешивается «случай».

«Крысиная ненависть» — Он всегда нападает ночью. Он жесток и коварен. Безжалостен и неуловим. Его удушающий захват смертелен. Поймать его почти невозможно, но у следователя Елены Рязанцевой свои счёты с безжалостным зверем.

«Отродье» — На пустыре найдено тело мужчины, убитого выстрелом из подводного ружья. Кто и за что так жестоко мстит? Гарпун в сердце — последний аргумент против человеческой жестокости. Но можно ли остановить зло с помощью ответной агрессии? Поможет ли месть избавиться от тяжёлых душевных ран, способна ли вернуть счастье и покой? Противоречивые чувства одолевают следователя Елену Рязанцеву, которая невольно симпатизирует убийце.

«Прошлогоднее Рождество» — Смерть молодого успешного финансиста становится сложнейшей загадкой для следователя Рязанцевой. Запутанная история отравления, в которой каждому из свидетелей вполне подходит роль убийцы. Что стало причиной гибели мужчины — ревность, зависть, алчность? Или это наказание за невнимание, пренебрежение, равнодушие?

«Салат из одуванчиков» — Новое дело Рязанцевой поднимает важную моральную сторону отношений стариков и их детей. Раскрыть страшную тайну дома инвалидов следователю помогает её старая знакомая — пенсионерка Агата Тихоновна.

«Кукольный домик» — Поначалу обвинение молодой женщины в гибели собственных детей кажется следователю Елене Рязанцевой надуманным, пока нить преступления не выводит её на целый клубок страшных преступлений. Это похоже на безумие, на чью-то больную фантазию, на бред сумасшедшего, в которые нормальному человеку трудно поверить. Но эта реальность. Реальность, отражающая самую тёмную сторону человеческой души.

«Солнце на блюде» — В городе одновременно бесследно исчезают три абсолютно ничем не связанные между собой женщины. Немного любви, немного мистики, немного ужаса, немного лжи — всё это переплелось в новом деле следователя Елены Рязанцевой.

«Розовый кокон» — Он экспериментатор. Обладая поверхностными знаниями в области психиатрии, ему удаётся добиться небывалой власти над сознанием людей. К чему может привести ощущение собственной исключительности у посредственности с раздутым эго? В этот раз следователю Рязанцевой предстоит столкнуться с жуткой обыденностью зла.

«Параллельный вираж» — Любовь рождает в нём злобное одинокое существо, готовое через смерть удовлетворить свой внутренний голод. Только смерть становится проявлением его любви. Остановить его невозможно, вычислить сложно, но Елена Рязанцева попробует.

«БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ»

«Непрощённое воскресенье» — В небольшом южном городке проживает многодетная семья, во главе которой стоит властная женщина. Вырастив семерых детей, мать считает вправе полностью распоряжаться их судьбами. Но дети выросли, каждый хочет жить своей жизнью. Пытается создать свою семью и Анатолий, но встречает неодобрение матери. Анатолий решается проигнорировать ее мнение. Ослушание дорого обходится молодым.

«Змея подколодная» — Обладая страшным даром проклятия, очень непросто держать в узде свои чувства и эмоции. Как жить с тем, что нечаянно брошенное тобой слово калечит чужую судьбу, а исправить последствия не в твоей власти?

«Обет безбрачия» — Её жизнь — вечное преодоление. Расплата за ошибку, совершённую в молодости. Случившаяся трагедия и последовавшие за ней события — что это? Наказание, испытание, урок?

«Блудница» — В небольшом южном городе живут две подруги, две полные противоположности. Лёлька Калясникова любит море, мечтает ходить в плавание на корабле, и после школы она поступает в мореходное училище. Путь к заветной мечте обрывается почти в самом начале — Лёлька отчислена за аморальное поведение. Она возвращается домой и поступает в кулинарное училище. Жизнь подруг то сводит, то разводит. Лёлька рано вступила во взрослую жизнь, она легко влюбляется и нормы морали ей не преграда. Но вот она встречает того, кто становится для неё смыслом жизни.

«Запруда» — История вхождения юной и наивной девушки во взрослую, полную соблазнов, противоречий, зависти и непонимания жизнь. Попав в ловушку собственной доверчивости, Вета пытается выбраться из неё, сохранив чистоту и целостность. Осознание ответственности за чужую судьбу в истории о любви и предательстве.

«Списанная торба» — Лола Торбина рациональна и предприимчива. Она легко решит любую задачу и преодолеет все проблемы. Но даже самый точный расчёт не может гарантировать счастья в личной жизни.

«Вдовий полог» — Она просто хотела быть заботливой женой и хорошей матерью. Но у судьбы на неё другие планы. Странная штука — жизнь. У одного всё как по маслу, а другому столько бед достанется, что на нескольких хватило бы с лихвой. Вот и ей досталось столько, что большой ложкой черпай. Говорят, бог даёт человеку столько страданий, сколько он может вынести. Значит, она выдержит.

Content

Амплуа убийцы
Следствие ведёт Рязанцева
Елена Касаткина

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Эпилог

Читайте в серии «Следствие ведёт Рязанцева»

«БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ»