Отродье

Следствие ведёт Рязанцева

Елена Касаткина

В истории цивилизации куда больше примеров верности собачьей, чем человеческой.

(Александр Поуп)

Пролог

Сыпавший мелким крошевом снег был совсем некстати. Конечно, рассчитывать на то, что именно в этот ноябрьский день случится хорошая солнечная погода, было опрометчиво, но Дина надеялась. Оказалось, зря. С середины четверга и всю пятницу моросил противный дождик, который постепенно превратился в снежную крупу. Крупа, падая в грязь, образовывала серо-коричневую кашу и хрустела под каблучками белых модельных туфелек. Подол свадебного платья с каждой минутой намокал все больше, приобретая землистый оттенок. Положение спасало лишь меховое манто, подаренное накануне братом. Оно не только согревало обнаженные плечи, но и придавало Дине роскошный царственный вид. Все-таки норка — это шик!

До машины оставалось всего ничего, каких-то пару шагов. Чтобы окончательно не вымарать наряд, Дина приподняла кринолин и вскочила на бордюр. В этот момент из арки в направлении свадебной процессии с громким лаем вылетела соседская колли.

Лайму во дворе все любили. Длинноногая собака с узкой мордочкой и длиной шерстью отличалась добродушным нравом. Старшее поколение еще помнило чудный детский фильм «Лэсси», а местная детвора спорила за право подержаться за ошейник. Никто никогда не требовал от хозяев выводить псину на поводке или в наморднике. Причин для этого не было, собака не представляла опасности.

Остервенелый лай оглушил зажатый кольцом домов двор. Добежав до невесты, собака вскинула длинные лапы и уперлась ими в белоснежный фатин корсета. Стоявшая на цыпочках невеста от толчка покачнулась, вскинула руки и, не устояв, мягко села в лужу воды. Слюнявая пасть угрожающе тявкнула Дине в лицо. От страха девушка зажмурилась и закричала.

Все произошло с такой скоростью, что ни жених, ни сопровождавшая молодых процессия не успели ничего понять. Первым очнулся брат невесты. Он схватил собаку за ошейник и попытался оттянуть, но та крепко вцепилась зубами в меховое манто и не отпускала. Спасла положение подоспевшая хозяйка собаки. Перехватив ошейник, она резко дернула псину. Раздался треск, и собака с куском мехового манто в зубах отлетела в сторону, а Дина рухнула спиной на землю, разбрасывая ошметки перемешанной со снегом грязи.

— Лайма, фу! — Хозяйка со всей силы тряхнула собачий загривок, но выпускать свой трофей псина не желала.

— Диночка, — подоспел растерянный жених, — вставай скорей.

— Отойди, — оттолкнул его брат, протянул Дине руку и с нескрываемой досадой посмотрел на манто. Еще минуту назад нежно-кофейного цвета мех мгновенно превратился в грязную «облезлую кошку», от которой отвратительно воняло псиной.

Часть первая

Глава первая

Цветет черемуха. Стоит, сыплет «снегом». Значит, жди холода. От этого у нее в горле спазм, как грустное напоминание о том, что еще не лето. Хотя зачем себя обманывать? Прилипшие к асфальту лепестки белых цветов напомнили зиму и все, что тогда произошло. Все, что она усиленно старалась забыть. Потому и согласилась на этот подмосковный пансионат.

Надо отвлечься.

Лена вынула из сумки телефон, вставила наушники, пролистала список аудиофайлов. Чтобы нас, людей, понять, нас систематизируют и делят на разные группы, и по восприятию все мы делимся на визуалов, аудиалов и кинестетиков. В ней присутствовало всего понемногу, но все же она больше тяготела к первой группе, потому воспринимать информацию только на слух было непросто. Слушать музыку неинтересно, книги долго, она предпочитала лекции. Еще ни разу ей не удавалось внимательно прослушать текст полностью. Уже на пятой минуте собственные, не в тему, мысли начинали перебивать чтеца, завладевать сознанием и уводить совсем в другую сторону от смысла произнесенного.

На этот раз выбор пал на лекцию о жанре «исповедальной поэзии» в англоязычной литературе. Личность основательницы этого жанра американской поэтессы и писательницы Сильвии Платт привлекала ее давно. Интерес был почти профессиональный, а может и личный. Хотелось разобраться — что заставило женщину 30 лет, мать двоих детей, уложив их спать, написав последний стих, открыть газ и убить себя? При этом соблюдая все меры предосторожности, чтобы не навредить детям. Не смогла пережить разрыв с мужем, которого любила? Тогда зачем она нужна — любовь эта. Что в ней толку?

Бестолковая любовь… Хм. Не бывает такой. В каждой любви свой толк. У несчастной, у вечной, у романтичной, у практичной… Даже у безответной. Той, где игра в одни ворота. Хотя бы для того, чтобы мышцы потренировать. Чтоб не забыть, где они.

Ну вот… Опять мысли увели ее в другую сторону. А в наушниках уже звучит:

«Глаза закрою — мир умрет тотчас.

Я поднимаю веки — все по-новой…»

Черт! Опять пропустила самое интересное. Надо вернуться.

Лена нажала «отключить» и в наступившей тишине услышала странный звук позади себя. Кто-то догонял. Стало страшно. Развившуюся 4 месяца назад фобию не отпускало подсознание, не помогли даже консультации психотерапевта. Она пробовала бороться самостоятельно, и специально совершала прогулки в парковой зоне вокруг пансионата в одиночестве. Ей казалось, что она справилась, и вот снова.

День клонился к закату. Короткая, но глухая улочка, ведущая от остановки до пансионата, в этот час оказалась безлюдна. Куда-то подевались все попутчики, которые вышли вместе с ней из автобуса. Опрометчиво. Ах, как опрометчиво. Ходить в таких местах одной, да еще и в наушниках…

Прислушалась. Да, действительно кто-то двигался вслед за ней, но звук необычный, легкий, частый. Это не человек. Лена обернулась и похолодела. Вдоль серых бетонных стен забора двигалось животное. Несмотря на сгустившиеся сумерки, ей удалось разглядеть не только его очертания, но и взгляд. Пристальный, пугающий. Волк!

Откуда? Рядом лес, но ведь это черта города.

Зверь стремительно приближался.

Кажется, волки сами на людей не нападают. Что-то где-то когда-то она читала про это. Или нет? Черт его знает. В Интернете чего только не напишут.

До ворот пансионата оставалось метров 100, не больше. Если ускориться, вполне можно успеть добежать. Лена повернулась и припустила на свет фонаря. В тот миг, когда она уже схватилась за ручку калитки, в коленку ей уперлось что-то мокрое.

Вот же правду говорят, что у страха глаза велики. Хаски. Милые, добрые собачки, действительно, внешне, чем-то напоминают волков. Но как она могла перепутать?

Лена улыбнулась и погладила собаку по голове.

В фойе полумрак и булькающая вода в аквариуме с золотыми рыбками. На ресепшене девушка, с опущенными под стойку глазами. В интернете сидит. Сейчас все они с опущенными глазами. В кафе, в метро, некоторые даже по улице умудряются ходить, не поднимая головы. И уже не знаешь, где у них жизнь реальная, здесь или в анналах смартфона.

Лена бесшумно проскользнула мимо.

— Стареющая женщина должна иметь много юмора, — 70-летняя соседка по комнате растянула губы в улыбку и отвернулась от зеркала.

— Вы замечательно выглядите, — попыталась утешить Лена.

— Да ладно… замечательно. Спасибо, что хоть на свои 70. — Агата Тихоновна скомкала сухонькой рукой покрывало, стянула его с кровати и бросила на стул. — А вам молодым надо ложиться спать пораньше, сон очень важен для сохранения красоты и свежести лица. Эх, жаль я это поздно поняла. Все куролесила по ночам. А теперь уже поздно что-то спасать. — Села, сняла хлопковые чулки и натянула на искореженные подагрой ступни мохнатые носки. — Почитаю, а ты ложись.

Лена с завистью посмотрела на теплые носочки, в которых утонули ноги старушки. Ей бы такие сейчас тоже не помешали. Кажется, где-то и у нее были, правда, не совсем такие, простые, хлопчатобумажные, но все приятней в холодную постель ложиться.

Лена подтянула пакет с вещами, порылась и вытянула один голубой в ромбик носок. Надела и продолжила поиски. Второй не находился, пришлось вывалить содержимое пакета на кровать, но парного носка не было, был только розовый махровый гольф, и он тоже был одиноким. Лена повертела гольф в руках, чертыхнулась и натянула на другую ногу.

— Ай, под одеялом все равно не видно, — подмигнула улыбающейся соседке.

— Эх, молодость, молодость. — Старушка открыла тумбочку и вынула пару таких же, как у нее, мохнатых вязаных тапочек-следочков. — Вот держи, новенькие, еще ни разу не надевала. Дарю.

— Ой, неудобно как-то, — заскромничала Лена.

— Бери. Не ломайся. — Агата Тихоновна размахнулась и кинула следочки Лене на кровать. — Должна же я как-то отблагодарить тебя за то, что ты терпела мое присутствие здесь целых две недели.

— Ну что вы, Агата Тихоновна, это я вам должна быть благодарна за такое милое соседство.

— Хватит тебе. Я же понимаю молодым со стариками рядом находиться в тягость. Мы докучливы, навязчивы, все время жалуемся на свои болячки, вечно всем недовольны.

— Но вы же не такая.

— Я старалась, — женщина грустно улыбнулась. — Надевай, они не только теплые, а еще и лечебные. Говорят, от ревматизма спасают. Мне дочка специально купила, чтоб я свои косточки грела. Да только мне уже ничего не поможет. Надевай, сразу согреешься.

Лена натянула следочки и почувствовала, как живое тепло нежно обволокло ступни мягкой волной.

— Ух, и правда, словно кошка мне на ноги легла.

— Ты почти угадала. Они связаны из собачьей шерсти.

Последняя фраза неприятно резанула слух. Лена хмуро посмотрела на следки и поморщилась — вспомнился уткнувшийся часом ранее в коленку мокрый нос. Захотелось снять вмиг ставшие неприятными носочки, но сделать это незаметно не получалось, и Лена спрятала ноги под одеяло в надежде стянуть следки при первой возможности.

Ждать пришлось долго, бабуле не спалось, она полусидела в своей кровати напротив, уткнувшись диоптриями в толстую книгу. Любая попытка сбросить могла вызвать подозрения.

Лена закрыла глаза и долго всматривалась в темноту, пока отважная дружина обезьян, тряся хвостами и корча рожи, не стала кидать ей в спину каштаны. Она убегала, наступая на колючие шарики, а острые шипы вонзались ей в ступни.

Уф! Приснится же такое! А все эти носки! Лена посмотрела на спящую под тусклым светом прикроватного бра соседку и быстро стянула следки. Ступни горели. Скомкала и сунула злополучный подарок в карман сумки.

Глава вторая

Вот так просыпаешься утром, опускаешь голые ноги на пол, встаешь с кровати, идешь на кухню, подходишь к окну, открываешь занавеску, а там..

Вот это да! Цветок расцвел! И думаешь, твою мать, весна, что ли?

И ты делаешь себе кофе, маленькая ложечка бренчит о стенки чашечки, но ты сначала этого не замечаешь, а потом начинаешь прислушиваться и понимаешь, йопть, ведь это музыка…

Оглушающий вопль разрезал утреннюю тишину, заставив Тоню Бережную подпрыгнуть на стуле и облить себя горячим напитком. Девушка зло выругалась, выбралась из-за стола, оторвала от рулона бумажное полотенце, протерла стол, прошла в ванную комнату, обмыла облитые ноги и только после этого подошла к окну.

На прибитой вчерашним дождем земле лежал человек, из его живота торчал длинный металлический стержень.

Кровавое пятно в форме огромного тюльпана почти полностью покрыло надпись на белой футболке.

— Невер ту анивар. Эт чего означает? — Ревин повернулся к Котову.

— Откуда я знаю.

— Эниуан, — поправил молодой стажер. — Никогда никому.

— Там буквы не видно, — сконфузился опер. — А хорошо его припечатали. Никогда никому. Судя по надписи, жлоб был. Может задолжал?

— Может, может. Хотя за долги не убивают. Мертвый ничего уже не отдаст. — Котов наклонился над металлическим стержнем, торчащим из буквы «y». — Должников пытают, мучают, а этого похоже одним ударом, без предупреждения. Что скажешь, Волков?

— По предварительному осмотру следы насилия отсутствуют.

— А что за железяка?

— Сейчас узнаем. — Судмедэксперт обхватил руками металлический стержень и потянул, но штырь лишь приподнял тело. — Крепко сидит. Как рыба на крючке.

— Это и есть крючок, — снова встрял стажер.

— Чего? Какой еще крючок? — покосился Котов, который изначально не хотел в отсутствии Рязанцевой брать стажера с собой.

— Это гарпун. Им стреляют из ружья для подводной охоты.

— И откуда ты все знаешь, знаток? — презрительно скривился судмедэксперт.

— У моего отца такое было, он занимался подводной охотой.

— Молодец, — оценил не щедрый на похвалы Котов. — Не зря тебя Рязанцева вместо себя прислала.

— Ага, — не упустил случая съязвить Волков, — Рязанцевой лишь бы не работать. Что-то ее внеплановый отпуск затянулся.

— Она сейчас приедет, — обиделся за начальницу Сергеев. — Звонила, такси в пробке застряло.

— А что ж ты ей свое авто не подогнал? У вас вроде ж любовь? — Членистоногий судмедэксперт снял перчатку и почесал костлявым пальцем длинный острый нос.

— Ну началось в колхозе утро, — отмахнулся Котов.

— Я хотел. Елена Аркадьевна не разрешила.

— Да что ты перед ним оправдываешься, язык у него — единственное место без костей.

Из-за угла вырулила машина с шашечками.

— О! Вот и сама… — поднял в небо указательный палец Волков.

Тонкая фигурка с копной рыжих волос в узких серых джинсах и синей короткой курточке направлялась в их сторону.

— Всем привет! — Улыбнулась, кивнула, и склонилась над трупом. — Ну, что тут?

— У нас рыбка на крючке.

— В смысле? — Лена подняла голову и вопросительно посмотрела на судмедэксперта.

— Вон его спроси, — кивнул в сторону стажера Волков.

— А он причем? — непонимающе взглянула на Сергеева.

— А больно умный. — Волков отвернулся.

— Олег, Виктор, что у вас здесь происходит?

— Да все нормально, Лен, все как обычно — труп, — попробовал пошутить Котов.

— А из необычного что?

— Из необычного — орудие убийства.

— А что это? — Лена снова склонилась над трупом.

— Вот стажер говорит, что это гарпун.

— Да? — Рязанцева обернулась и встретилась глазами с Сергеевым. — Действительно, необычное оружие.

— Это не оружие, это поражающий элемент. Можно сказать, снаряд. — Пристальный взгляд зеленых глаз не смутил, и Вадим продолжил. — А оружием является ружье для подводной охоты.

— Вот это да! — иронично процедила Рязанцева, вскидывая дугообразную бровь, — а я тебя недооценивала. Каюсь. Что ж, выходит, нападавший выстрелил ему в живот из охотничьего ружья, — отступила от тела на несколько шагов, — с… а с какого расстояния можно попасть из такого ружья?

— Я точно не знаю. Самому мне не приходилось из него стрелять, но я думаю метров с 10, не более.

— Значит, нападавший должен был подойти достаточно близко.

— Скорей всего.

— Следы есть какие-нибудь?

— Следов полно, через этот пустырь много народу ходит на остановку.

— Значит, есть свидетели?

— Нет. Сегодня воскресенье, народ спит почти до обеда.

— Что, совсем никого?

— Совсем.

— Но кто-то же вызвал милицию?

— Ага, вон та Мальвина в серой кофточке, — кивнул в сторону зевак Котов.

Лена оглянулась, за лентой ограждения стояло человек десять. О ком говорил Виктор стало понятно сразу — невысокая девушка с короткой стрижкой яростно махала руками, как будто знала, что говорят о ней. В свете утреннего солнца ее волосы пылали ярким малиновым цветом.

— Я, я, это я, — тыча в грудь себе пальцем, кричала Мальвина.

— А почему Мальвина? — удивилась Рязанцева.

— Ну, как почему, ну волосы у нее розовые.

— Так у Мальвины же голубые.

— Да какая разница, — отмахнулся Котов, — голубые, розовые, серо-буро-малиновые. Не знают, как выпендриться, нашли способ…

— Это цвет фуксии, — поправила Лена. — Ультрамодный нынче цвет.

— Вот и поговори с ней, эта фуксия нам ничего вразумительного не сказала, только про цветок на окне.

— Какой цветок?

— Откуда я знаю. Фуксия, наверное.

— Ой, — покачала головой Рязанцева, — ладно, — и направилась к толпе зевак.

— Я, я, это я все видела, — тараторила девушка, в перерывах между словами смешно вытягивая губы в трубочку.

— Хорошо, хорошо, давайте отойдем в сторонку, — Лена схватила девушку за рукав вязаной кофточки.

Мальвина нырнула под ленту заграждения и уверено зашагала в сторону следственной бригады.

— Постойте, вам совершенно незачем сейчас идти туда, давайте поговорим здесь.

— Ладно, — девушка недовольно покосилась на тело.

— Итак, представьтесь, пожалуйста, и расскажите, что вы видели. — Лена достала смартфон и коснулась иконки диктофона. — Наш разговор будет записываться.

— Ага, — кивнула девушка, расправила плечи и вытянула губы уточкой. — Я Тина Бережная. Сегодня утром, я как обычно встала рано, я всегда встаю в одно и тоже время, так советуют ученые и врачи, надо придерживаться режима…

— А в какое время вы встали?

— В 7 утра.

— Что было дальше?

— Я умылась, заправила постель…

— Давайте опустим эти подробности, и перейдем к главному, как и когда вы обнаружили труп?

— Я не обнаруживала.

— Как так, это же вы вызвали милицию.

— Я, да, но я не обнаруживала, я услышала крик. Знаете такой… Даже не крик, а вопль боли, отчаяния и…

— Во сколько это было? — перебила Лена.

— Когда кофе пила.

— А когда вы пили кофе, сколько было времени? — от нетерпения заныло в подреберье.

— Я на часы не смотрела.

— Хорошо, от момента, когда вы проснулись и до момента, когда услышали крик, сколько приблизительно прошло времени, можете сказать?

— Ну вот вы же меня сами перебили. Я встала, умылась, оделась, подошла к окну…

— И?

— Что «и»?

— И что вы увидели за окном? Оно выходит на этот пустырь?

— Да.

— Так что вы увидели?

— Цветок.

— Какой цветок?

— В горшке. Цветок расцвел, я уже говорила вашему сотруднику, вон тому с родинкой на переносице. — Тина ткнула пальцем в сторону Котова.

— А кроме горшка вы еще что-нибудь видели?

— В тот момент нет.

— Дальше… что вы делали дальше? — Лена набрала в легкие воздуха. Очень сильно захотелось дать пинка этой Мальвине, может быть, тогда она бы затараторила ещё быстрее и сэкономила ей время.

— Пила кофе.

— Ну и?

— Ну, вот тогда и услышала крик. Он был такой душераздирающий, что я испугалась и пролила кофе.

— Так. Вы услышали крик и бросились к окну?

— Да… Да… Но не сразу, я же должна была сначала убрать со стола, там такая лужа и халат весь залила. А ведь, если кофе впитается в ткань, то потом уж ничем не выведешь. Хотя есть одно средство, одна блогерша на своем канале советует пятна…

— Что вы увидели, когда наконец-то подошли к окну во второй раз.

— А… ну… вот его, — Тина ткнула пальцем в труп.

— Живого?

— Что вы? Мертвого, конечно.

— Еще кто-нибудь был рядом или неподалеку? Может, кто-то убегал?

— Нет, я как увидела кровь, сразу все поняла и к соседке побежала. Нине.

— Зачем?

— Ну, чтоб ей рассказать.

— А милицию вы когда вызвали?

— Тогда же. Мне Нина сказала: «звони в милицию». Я и позвонила.

— Ясно. Давайте теперь подойдем ближе, вы посмотрите на лицо мужчины, и скажите нам, видели ли вы его где-нибудь раньше?

Лена только успела коснуться рукой вязаной кофточки, как Мальвина тут же рванула к трупу.

— Нет, никогда его не видела раньше, — замотала головой Бережная и нежно посмотрела в глаза Котову. — У меня фотографическая память на мужчин. Я всегда помню, где, когда и с кем…

— Не сомневаюсь, — отрезал Котов и отвернулся.

Глава третья

В сумерках темно-синий форд кажется черным. Машина плавно подъехала к шлагбауму и остановилась.

— Я быстро, у меня вещей немного, все сдам и вернусь.

— Вы не торопитесь, Елена Аркадьевна, я подожду.

Лена выскочила из автомобиля и остановилась. Минуту всматривалась в серую сумеречную даль ведущей к пансионату дорожки, но так ничего и не обнаружив, дернула калитку.

Заморосило. Вадим раздраженно посмотрел на куцую тучку и поморщился. Такой дождик совсем некстати, только пыль по капоту размажет. Все-таки, перед тем как поставить машину в гараж, надо было ее помыть, а он поленился. Даже не поленился, а просто услышав прогноз, решил, что мыть перед дождем не имеет смысла.

Дождь заморосил, как раз в тот момент, когда он вечером вышел из гаража. Пока шел к дому, дождь все еще продолжал моросить. Не дождь, а насмешка. Ночью дождя не было. И вот сейчас снова стал накрапывать.

Окна в машине моментально запотели, и Вадим опустил стекло. В салоне заблагоухало петрикорой. Запах земли и дождя — это он узнал от Лены. «В его образовании принимает участие органическое соединение — какие-то бактерии и водоросли», — старалась объяснить начальница по дороге в пансионат.

Откуда только она это знает? Хотя знает же он про гарпун. Вадим самодовольно улыбнулся. «А она удивилась! Может даже восхитилась. Все-таки его знания сегодня оказались более кстати, чем какая-то петрикора. Вот так вот!».

И тут же вспомнилась противная ухмылочка Волкова: «У вас же вроде любовь?». Если бы!

Серая хмурь и минорный настрой мелодии в магнитоле убаюкивали. Из-за убийства на пустыре встать пришлось рано. А ведь воскресенье — самое время отоспаться. Надеясь на это, он лег спать только в два часа ночи. Сначала футбол смотрел, потом еще перебирал в голове интересные моменты. Футбол — его страсть!

Ко сну клонило все сильнее, глаза слипались, момент, когда Лена вышла из здания, он пропустил. Всего на миг отключился, а когда открыл глаза, она уже стояла у ворот с толстой сумкой в одной руке и пакетом в другой. К машине не шла, вертела головой, посвистывая.

Вадим выскочил из машины и бросился к сумкам.

— Извините, Елена Аркадьевна, я не заметил, как вы вышли. А что вы в машину не идете, промокните же?

Лена протянула сумки, грустно посмотрела вдаль.

— Да, пора, пойдем.

Легко впорхнула в салон и тут же прильнула носом к стеклу.

— Понравился?

— Кто?

— Пансионат.

— Не знаю… Наверное… Не думала об этом.

— Сразу видно, с грустью покидаете, взглядом тоскливым провожаете. Значит понравилось.

— Это не… Не в пансионате дело. — Лена отлепила нос от стекла и откинулась на сиденье. — Просто друг у меня тут остался, мы с ним каждый день гуляли, хотела попрощаться, а он не пришел.

Укол ревности отразился на лице стажера глупой улыбочкой.

— Друг? А как же ваш генерал?

— Генерал? Какой генерал?

— Потенциальный.

— Что за потенциальный генерал? — Лена вопросительно посмотрела на стажера. — Что ты несешь?

— Ну как же. Все капитаны рано или поздно становятся генералами. И этот ваш Безродов точно станет.

— Почему это?

— Сразу видно, старается.

— Во-первых, не Безродов, а Бизров, во-вторых, перестань ревновать, мы расстались.

— Недолго ж длился ваш роман, — повеселел Сергеев. — А что так? Он же вроде вам нравился.

— Не твое дело, — Лена опустила подбородок в шифоновый шарфик, чтобы скрыть улыбку. — Мы разошлись на почве музыкальных предпочтений.

— Вам не нравились военные марши? «Прощание славянки» — очень даже вдохновляющее произведение.

— Чересчур, — вынырнула из шарфика и рассмеялась.

— Ну а тот, другой, что ж не пришел вас проводить?

Лена пожала плечами и отвернулась.

— Может он не знал, вы бы ему позвонили.

— Позвонила? — Лена печально усмехнулась. — У него нет телефона.

— Как это? Даже у моей 80-летней бабушки и то есть.

— У бабушки может и есть… А у него нет. Потому что это пес.

— Пес? — повеселел стажер.

— Да. Хаски. Он каждый день встречал меня у ворот, мы гуляли с ним по аллейке, потом он провожал меня до калитки. И так всю неделю. И вчера мы тоже гуляли. А сегодня… вот, как назло… куда-то пропал.

— Он что, дикий?

— Не знаю. Может быть. Я его звала Дарт. Он откликался.

— Так может хозяева его на цепь посадили, чтоб не убегал.

— Может.

— А почему Дартс?

— Не Дартс, а Дарт, сокращенно от Д'Артаньян.

— Понятно, — Сергеев включил зажигание. — А ехать-то куда, домой или сразу на работу?

— Давай на работу. Я на час совещание назначила, можем не успеть.

— Как скажите, Елена Аркадьевна.

Ехать в машине в промозглую погоду приятно, ненавязчиво пахнет терпким мужским парфюмом, журчит релаксирующая мелодия, тепло, уютно. Так бы ехать и ехать, но вот только пробка… Она стопорит движение, и ты невольно начинаешь раздражаться, потому что чувствуешь себя в западне. Впереди машины, справа, слева, сзади. В пустом желудке начинает урчать и от этого становится стыдно, как будто ты виновата, что телефонный звонок разбудил раньше, чем ты планировала встать. Что завтрак твой так и остался нетронутым, и в лучшем случае был съеден столовским прикормышем — кошкой Бусей, в худшем — отправился в помойное ведро.

— Жутко хочется кофе с пряниками, — вздохнула Лена, рассматривая сувенирную собачку на задней панели автомобиля, в который они уже десять минут упирались носом. От постоянных дерганий голова собаки начинала бестолково болтаться.

— У меня есть сливы, будете?

— Я буду все, что не предложишь. Сливы? Где ты их взял? — удивилась.

— В супермаркете, вчера. Они импортные, но вроде ничего.

— А, — Лена махнула рукой. — Давай, что есть.

Вадим потянулся к «бардачку», и рука случайно коснулась ее ноги. Она резко, слишком резко дернулась в сторону. Рывок получился нарочитым, как будто ей это было неприятно, брезгливо. Она не хотела, но это получилось само собой.

— Извините, — сконфузился стажер. — Я не хотел.

— Я тоже, — сказала и поняла, что фраза прозвучала двусмысленно и ужасно глупо, и это усугубило ситуацию.

— Я случайно.

— Я тоже.

Тут произошло странное. Не успела она опомниться, как мягкие губы стажера впились в ее губы, а руки его, теплые, чуть шершавые обхватили лицо. Он целовал нежно, чувственно, будто прорастая нервами, молекулами, каждой клеточкой, каждой волосинкой на коже, вбирая в себя ее запах и теплоту. Эти ощущения поглотили ее волю. В эту минуту оба словно прятались друг в друге, сливались, становясь одним целым, и не сразу услышали, что сзади надрывно сигналят.

Громогласный звук клаксона вернул в реальность. Путь впереди был расчищен, теперь пробку создавали они. Вадим вцепился руками в руль, нажал на газ и машина с диким ревом рванулась вперед, оставляя произошедшее в нереальном, в невозможном, в несбыточном.

До офиса ехали, не разговаривая, смущенно-виновато, оба боясь объяснений, пугаясь понимания чего-то, чему понимания ни у одного из них не было.

Когда подъехали к серому зданию Следственного комитета, Лена торопливо схватилась за ручку.

— Постойте, я вам открою.

— Я сама. И вообще… не надо…

— Что не надо?

— Ничего этого не надо… Я уже говорила… в прошлый раз…

— Почему?

— Потому. Потому что такое уже было. На одни и те же грабли наступать я не собираюсь, — и тут же перейдя на «вы», — для вас, как и для меня на первом месте должна быть работа. А все эти сопли и слюни ни к чему, они только мешают. Однажды я уже из-за этого работу бросала, больше не собираюсь.

— Так и не надо…

— Нет, — оборвала. — Я все сказала.

Толкнула дверь и вышла из машины.

Шли рядом, молча, с каждым шагом отдаляясь друг от друга, разрывая, разделяя то проросшее, что было немногим ранее. Почти физически чувствуя это. Боль? Нет еще. Досаду? Нет уже.

Войдя в кабинет, Лена первым делом направилась к чайнику.

— Будешь кофе? Или может чай? — спросила так, будто и не было между ними ничего этим утром. И это было обидней всего.

— Не хочу, — буркнул стажер, стукнул рукой по голове китайского болванчика и упал на стул.

— Ну и зря. — Лена присела, открыла тумбочку, заглянула, вынула бумажный пакет, развернула. — Ух ты, сухарики!

Через минуту кабинет заполнил аромат горячего кофе, который исходил из двух одинаковых синих чашек. Одну из них Лена поставила себе на стол, другую протянула стажеру.

— Я не буду.

— Ты приглашен. — Поставила кружку и вынула из пакета сухарик. — Должна же я тебя отблагодарить за так и не съеденные сливы.

— Смеетесь? Вам смешно.

— Просто я веду себя адекватно. — Лена отхлебнула кофе, и выражение блаженства отразилось на ее лице. — Пей, утренний кофе имеет вкус счастья.

— Да уж.

Через полчаса, когда следственная бригада собралась полным составом, терпкий запах кофе еще витал в воздухе.

— Ну что, начнем? — Она оглядела собравшихся, будто собирая всех в кучу. — Итак, что мы имеем? Убийство на пустыре. Труп обнаружен предположительно в 7.30. Свидетелей, я так понимаю, у нас, кроме Бережной, нет. Правильно? — посмотрела на Котова.

— Мы опросили всех, кого было возможно из жителей близлежащих домов. Никто ничего не видел. Это странно.

— Это вообще странное преступление. Почему убийца выбрал такое место? Оно ведь легко просматривается со всех сторон, да еще и гарпун этот… Игорь Ильдарович, фотографии готовы?

— А как же, — Волков вынул из нагрудного кармана конверт. — Чтоб вы без меня делали? — протянул Рязанцевой.

— По своей части что можете добавить?

— Рязанцева, я не электровеник. Пока ты по своим санаториям разъезжала, я фотографиями занимался, и заметь, меня на авто никто не возит.

— Свое пора иметь, — огрызнулся Сергеев.

— И когда это и чем вы в своем возрасте успеваете на такие машины заработать, ась? — осклабился судмедэксперт.

— Не ваше дело.

— Не отвлекайтесь, — Лена пролистала снимки. — Тут на фото рюкзак. По-видимому, он принадлежал погибшему. В нем что-то было?

— Веревка и складной нож.

— А документы?

— Паспорт на имя Виктора Герасимовича Федорова. 30 лет, разведен. Пробили по базе — работает… работал разнорабочим на стройке. Три месяца назад уволился.

— Отлично. В паспорте должна быть прописка, возможно, он жил с родителями. Надо съездить, сообщить, и заодно внимательно осмотреть квартиру.

— В кармане брюк обнаружены ключи и билет, — равнодушно сообщил Волков, — они у меня внизу остались.

— Брюки? — хохотнул Котов.

— Ключи, балда.

— Сам балда.

— Билет? Какой билет? — прервала перепалку Ряанцева.

— На пригородный поезд, до станции Подлипки. Билет старый, недельной свежести.

— Интересно, что он делал в Подлипках? Так, Виктор, на случай, если вам никто не откроет, возьмите ключи. Хорошо все осмотрите. Жилище может пролить свет на причину, по которой его убили. Пока, все что мы может, собирать сведения о стиле жизни убитого, его интересах, о явном и тайном. Необходимо понять его характер. Психологический портрет жертвы может вывести на мотив убийцы. Надо опросить соседей. Вадим, ты тоже поезжай, а я подумаю, что нам дальше делать, составлю план расследования и буду ждать вас здесь. Пока все.

Глава четвертая

Кнопка звонка утонула в пластиковом квадрате, но не издала ни звука. Котов попробовал еще раз, но результат был тот же.

— Не работает. Стучи, — скомандовал Ревин и сам забарабанил кулаком по дверному наличнику. Звук получился глухим. Таким, что даже если стоять под дверью, вряд ли услышишь, а если кто в глубине квартиры, да еще и глуховат по возрасту, то и не надейся.

— По дерматину стучать вообще без вариантов. Если только ногой. — Котов почесал затылок, оглянулся на соседние двери, размахнулся и саданул носком ботинка в обитую утеплителем дверь.

— Ботинки не жалко? Давай лучше я, у меня кроссовки.

— А кроссовки не жалко, что ли? — покосился Котов на ноги стажера. — Они у тебя фирменные, дорогущие, наверное.

— Не жалко, к тому же я бывший футболист, у меня удар профессиональный. — Сергеев несколько раз стукнул ногой по двери. Дверь вздрогнула, но никакой потусторонней реакции не последовало, зато из соседней квартиры выглянула женщина и подозрительно уставилась на оперативников.

— Чего дубасите? Я сейчас милицию вызову.

— А мы и есть милиция. Не знаете, есть кто дома?

— Не знаю. Я за ним не слежу.

— А гражданин Федоров один в квартире проживает или еще кто?

— Один. Раньше жена была, но она от него сбежала.

— Сбежала? А родители?

— Родителей его отродясь не видывали, может, и нет у него родителей, и не было никогда.

— Как это не было? — удивился Котов, заглядывая внутрь прихожей через голову повисшей на цепочке хозяйки.

— Ай, не знаю я ничего, и знать не хочу. — Женщина резко захлопнула дверь перед носом оперативника.

— Ну, раз никого нет, значит, открываем, — Ревин вынул ключи, повертел связку в руках, выбрал подходящий, вставил в ячейку замка и провернул два раза.

В нос ударил неприятный запах. Котов, мающийся сезонной аллергической заложенностью носа, поморщился, пару раз вдохнул и смачно чихнул.

— Фу, псиной воняет.

— По всей видимости, здесь обитает животное.

— Так и есть. — Сергеев приподнял висящий на крючке собачий поводок.

— Раз есть поводок, значит должна быть и собака.

— Собака бы первая на стук откликнулась, и первая бы нас встретила, значит, нет собаки.

— Может раньше была. Собака сдохла, а ошейник остался.

— Давайте уже пойдем дальше, чего мы в прихожей застряли, — Сергеев отпустил поводок и направился в кухню, за ним следом двинулись остальные.

— Мда, сразу видно, мужик один жил, — оценил обстановку Ревин, — женщина такой беспорядок не допустит. Прокурено все.

— Пчхи, — громко чихнул Котов и с остервенением зачесал нос. — Ну все, началось. Достала аллергия.

— Это на никотин? Ты же вроде сам куришь.

— Да какой никотин? На собак это у меня. Если и померла собака, то совсем недавно.

— А разве на собак бывает аллергия? Я думал, что на кошек только.

— Бывает. Теща на даче пуделя себе завела, так у меня теперь уважительная причина туда не ездить, — хохотнул Котов и потер глаза. — Да нет тут ничего интересного. Пойдемте в комнату, по-быстрому осмотрим, пока я задыхаться не начал.

В комнате, не обремененной порядком, ничего вызывающего интерес не нашлось.

— По нулям. Даже зацепиться не за что. Все, как у обычного холостяка. Ну что, звоню Рязанцевой?

— Подожди. — Ревин вынул из кармана ключи. — Смотрите, на связке четыре ключа, а замок в двери один. Вот этим я открыл, он по форме подходит. А эти три совсем другие.

— Этот… — Котов ткнул пальцем в самый короткий, — похоже, от амбарного замка. Теща такой от погреба на груди носит. За свой консервный завод переживает.

— Слушайте, ребят, так может и у этого Федорова тоже дача есть, может и собака там, время сейчас — как раз на дачи перебираться.

— Точно. Потому я и чихаю, что собака еще недавно здесь была.

— А на кухне ни мисок, ни еды собачей.

— Это объясняет и поводок на крючке. На даче он не нужен, выгуливать собаку не надо, там у нее свобода передвижения.

— Значит этот… — Олег отделил самый длинный ключ, — скорей всего от ворот.

— Похоже, — кивнул Котов. — Тогда этот от домика.

— На дачу надо ехать, пока собака не умерла от голода.

— Надо. Только куда? Где эта дача находится?

— В Подлипках! — хором выкрикнули Сергеев и Ревин.

Внешне председатель дачного кооператива «Последний из могикан» Егорыч мало чем напоминал героя Фенимора Купера. Разве что двумя глубокими залысинами на лбу и желтым от старости цветом лица, а может все это армянская фамилия — Могикян. При рождении сына русская мать настояла на русском имени — Андрей, а вот отчество, происходившее от имени Егише, было настолько труднопроизносимо, что народ не заморачивался и звал председателя по-простому — Егорычем.

— Раньше наш кооператив назывался «Путь Ильича», тогда им Ильин командовал. Загибался кооператив, времена тяжелые были, девяностые годы, сами понимаете, ни света, ни воды, ни дороги нормальной. Это и понятно — откуда тогда деньгам у народа взяться. Потом меня выбрали, ну и решили сразу переименовать, значит. А народ же у нас шутейный, грит, раз Ильина на Могикяна сменили, так пусть и название будет соответствующее. — Свою речь председатель сопровождал безостановочной и бессмысленной жестикуляцией. — И, посмотрите, как теперь расцвело наше садово-огородническое товарищество, а? Вот, вот, — тыкал Егорыч высохшим пальцем в разные стороны. — А дорога, а? — Остановился и для убедительности подпрыгнул на месте. Резиновые калоши издали смешной «чмок», что совершенно не смутило старика. — Видите, какая? Вот! Тут теперь круглый год жить можно, и свет тебе, и вода. Живи — не хочу.

— А про Федорова что можете рассказать?

— А что про него рассказывать? Взносы платит исправно. А в личное его я нос не сую. И не интересно мне, да и живет он на отшибе. Вон его дом, последний справа. Мне обязательно дальше с вами идти, или сами дойдете?

— Мы и сами дойдем, а не знаете, собака там у него злая? Не кинется?

— Собака? — Егорыч почесал затылок. — Чет не знаю я. Вроде не было у него собаки. А может и завел. Говорю же, я в том конце редко бываю, некогда мне разгуливать, дел по горло. — Для убедительности председатель резанул рукой по шее. — Сейчас вот мусоровозка должна подъехать. Так что звиняйте, но пойду я обратно.

Незамысловатое одноэтажное строение с обветшалой крышей и полуобвалившимся крыльцом с трудом просматривалось сквозь плотные железные реи забора и не производило впечатления обитаемости. Ключ, вставленный в замок калитки, со скрежетом провернулся, и оперативникам открылась удручающая картина запущенности.

— Ну и что он за этим забором прятал?

— Мало ли. Может лень свою.

— Скорее беспорядок от соседей. — Котов пнул ногой валяющийся на земле мешок. — Эх, тещи моей на него нет.

— Собаки тоже не видно. Ни будки, ни вольера.

— Мда, — Ревин потеребил ключи, — пошли в дом, может там чего интересного обнаружится.

Снаружи неприглядный дом и внутри был ничем не лучше, та же убогость и запущенность. Стол, заваленный газетами, разбросанные где попало тряпки, обрывки веревок, рваная телогрейка на крючке и замызганные грязью потрепанные ватные штаны, пыль, хлам, картонные коробки — все это производило гнетущее впечатление. Но объяснить возникшее чувство отвращения одним беспорядком было бы неверно. Что-то во всем этом было не так. Что-то давило, вызывало в душе неприятие и отторжение.

— Такое впечатление, что ни человек здесь жил, а… Даже не знаю кто.

— Ирка моя сказала бы, что аура здесь тяжелая, — уточнил Ревин.

— Да уж. Я хоть во всю эту хрень не верю, но точнее не скажешь.

— А я и раньше-то дачи не любил, а теперь тем более. — Котов прикрыл рукой нос и громко чихнул. — Ну все, теперь мне обострение гарантировано, как же я ненавижу весь этот хлам и пыль. Вонь здесь не меньше, чем в квартире его.

— Странно, запах какой-то специфический. Жаль, Волкова нет, может он бы подсказал, чем пахнет. Или Ирка моя, она все-таки химик.

— Пахнет? Олег, ты издеваешься, что ли? Это не запах, это вонь. Я даже сквозь свою заложенность чувствую. Давайте все откроем и проветрим.

Ворвавшийся со сквозняком поток воздуха взъерошил газетный пук, и из него вылетело несколько квадратиков, вырезанных из школьных тетрадей. Сергеев присел и подобрал упавшие на пол листы.

— Интересно.

— Что там?

— Это объявления.

— Объявления? Он что, собирался продать эту халупу?

— Нет… Это… — Сергеев стал читать: — Отдам в хорошие руки щенка породы такса…, — протянул Ревину листок и зачитал другое. — Найден мопс-потеряшка, хозяину звонить по номеру… Тут все про собак.

— Значит, собака все-таки есть. Но где?

— Может быть она потерялась, потому и объявления? — предположил Ревин.

— Это чужие объявления, написаны разными людьми, здесь разные номера телефонов, и собаки разные, не псарню же он содержал.

— А может и псарню. Собирал по объявлениям собак, может у него приют был? Или… — Олег обернулся, — А что если он кинолог или дрессировщик, вон там штаны и куртка драные висят.

— А что, вполне логично.

— Что логично? Где собаки эти, только вонь одна.

— Так разобрали всех. Вот и нет ни одной. Может благим делом человек занимался, а мы сразу: аура дурная.

— Тяжелая, — поправил стажера Ревин. — С другой стороны, про приют бы известно всем было, уж председателю кооператива стопудово.

— Не факт. Народ сейчас все больше политикой интересуется, всех волнует, что там за рубежом делается, а что под носом, что у соседей происходит, никому не интересно. Ты вот много про своих соседей знаешь?

— Так мы только недавно переехали, не успел еще.

— Вот, вот. А что за газеты там? Олег, посмотри, не хочу я в них копаться, и так уже глаза слезиться начали.

Ревин взял со стола стопку газет, пролистал и удивленно взглянул на товарища.

— Это какое-то старье в основном. Тут… тут все про собак. А вот есть и поновей… но тоже про… догхантеров.

— Про кого?

— Это такие уроды… Ненавистники собак. Дог по-английски собака, хантер — охотник. Это целое направление. Недавно образовалось. У них своя философия. Они считают, что делают благое дело — очищая город от бродячих собак. На самом же деле они уничтожают всех подряд, разбрасывая везде отравленную еду.

— Вот сволочи, я и не знал о таких. Не, ну слышал об отдельных идиотах, но так, чтоб целое направление… — На лице Котова отразилась злоба. — У меня хоть и аллергия на собак, но я за них удушил бы подобную тварь.

— Надо забрать эти газеты, покажем Лене, возможно все это имеет отношение к убийству. — Ревин огляделся, снял с вешалки старую тряпичную сумку, — давайте сложим их вот сюда.

— А почище ничего нет? Какая-то она вся замызганная, вся в пятнах, — скривился стажер, представив сумку на сиденье своего автомобиля.

— Здесь все такое. А пятна старые, засохшие, не вымажут твой салон, не беспокойся, — Котов взял из рук Ревина сумку, — странные пятна, вот эти на сопли засохшие похожи, а эти… А эти… Ребят, эти на кровь похожи.

— Вот и держи, я газеты сложу, а там и сумку на экспертизу отправим.

Ревин сгреб бумаги со стола и запихнул их в сумку.

— Все, что ли?

— Вроде все. Поехали! — скомандовал Котов, у которого от аллергии стали распухать веки.

— Стойте, у нас же еще один ключ есть, который от амбарного замка. — Сергеев вопросительно посмотрел на Ревина.

— Точно. Тот, что от погреба.

— И где этот погреб?

— Надо обойти участок.

Выйдя на крыльцо, оперативники придирчиво оценили заросли прошлогодней растительности, из которой кое-где торчали огромные зонтики сухого борщевика.

— Ничего себе укроп, — присвистнул Сергеев.

— Эх, ты! — усмехнулся Котов. — Английский знаешь, а обычный дачный борщевик от укропа отличить не можешь. Кстати, аккуратней, он ядовит, так что руками лучше не касаться. Хоть и сухой, да мало ли чего.

— Так как же мы тогда сквозь эти заросли проберемся?

— Идите сюда, вот тропинка, — позвал Ревин, который за время их разговора успел обойти дом.

Узкая свежеутоптанная тропинка привела оперативников к странного вида конструкции, которая представляла собой вкопанный в земляной вал строительный вагончик. То ли сарай, то ли бункер.

— Замок амбарный. — Ревин вынул ключи и вставил самый короткий в ячейку. — Подходит.

Внутри полумрак. Свет попадал в помещения из одного единственного небольшого окошка.

— Опять этот запах, — поморщился Сергеев.

— Нет, этот еще хуже, напоминает… — обнаружив выключатель, Котов нажал на кнопку, — точно, так пахнет в морге у Волкова.

— Ну не совсем, — поправил Ревин, — хотя похоже. Пряный запах смерти, запах разложения, запах трупов.

— Ничего себе, — присвистнул Сергеев, уставившись на стену, где в рядок висели разного размера поводки, ошейники и намордники. — Да тут целая коллекция. Что-то мне это всё не нравится, ребята.

— Тихо! — цыкнул Котов.

В наступившей тишине слышался слабый писк, доносящийся из-за двери предбанника. Виктор толкнул дверь и заглянул вглубь. В нос ударил смердящий поток, он зажал нос и, набирая ртом воздух, прошел вглубь помещения.

— Твою ж мать!

Ревин и Сергеев вошли вслед за товарищем. От увиденного оба содрогнулись. Стены комнатенки были увешаны жуткого вида приспособлениями, похожими на инструменты для пыток. Веревки, ремни, металлические скобы. Из угла сквозь тряпично-картонные завалы раздавалось сдавленное попискивание.

Подхватив торчащий край, Сергеев приподнял обрывок картонной коробки. Оттуда на него испуганно смотрели два маленьких слезящихся коричневых глаза. Щенок дрожал то ли от холода, то ли от страха. Сбившаяся в колтуны шерстка открывала кровавые раны.

Измученный пес попытался встать на лапы, но тут же рухнул в скопище рваных тряпок, в смесь собственной мочи и кала и заскулил. Тяжелый ком подкатил к горлу, и, пытаясь сдержать слезы, Сергеев громко кашлянул. Собака вздрогнула и засучила лапками.

— Иди сюда, — Вадим присел, загрёб руками искалеченное животное и прижал к груди. В наступившей тишине никто не мог произнести ни слова. Чтобы справиться с ситуацией, Олег Ревин отвернулся, и его взгляд наткнулся на набитый чем-то мешок. Он с трудом развязал узел и вытряхнул содержимое на пол. От увиденного всем стало плохо.

Глава пятая

Растрёпанное небо за окном опускалось все ниже и ниже, но оторвать от него глаза Рязанцева боялась. Боялась перевести взгляд на оперативников, а ещё — больше на снимки. Те, что переправил Котов ей на электронную почту.

При первом же взгляде на них ей стало плохо. Сколько трупов она уже видела в своей жизни, сколько отрубленных частей человеческого тела. Думала, ничего уже не сможет вывести её из равновесия, но то, что показали оперативники, было настолько шокирующим, что с трудом удалось собраться с силами и заставить себя взять распечатанные с принтера снимки в руки.

— А где Сергеев? — спросила скорее для того, чтобы хоть на секунду отвлечься от увиденного.

— Повёз пса к ветеринару.

— Не могу на это смотреть, — отложила снимки. — И думать не могу. Как-то не укладывается это в моей голове. Может, вы что скажете.

— Что тут скажешь? Сначала у нас были сомнения, думали, может, он кинолог или приют для животных содержит. Но после этого… — Ревин ткнул пальцем в распечатки. — Мы, конечно, можем и ошибаться, но, похоже, что урод этот устроил у себя на даче пыточную для животных. В частности, собак, но, возможно, и кошек. Скелетированные останки, которые он хранил в мешке, мы передали Волкову, хотя и без него всё ясно.

— А мне не ясно, Олег. Ни ясно, ни понятно — зачем?.. Нет, то, что он измывался над животными, можно объяснить садистскими наклонностями, но зачем он хранил кости?

— Может, не успел закопать?

— Почему кости? Где все остальное? Шкуры, мясо… Или как это назвать?

— Может, мясо ел? Говорят, корейцы едят собак, может, и он ел.

— Я уже ничему не удивлюсь.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Сергеев. Кремового цвета мастерка в грязных кровавых пятнах на груди была окончательно испорчена. Ни на кого не глядя, он прошел к своему столу, молча сел на стул и уставился пустым взглядом на китайского болванчика, впервые не стукнув его по голове.

— Ну что, Вадим? Что с псом? — Тихо, словно боясь нарушить его молчание, спросила Лена.

— Всё плохо. Врач сказал: «Вряд ли выживет». Я сразу не заметил, а у него в боку оказался обломок ножа. Вот. — Сергеев полез в карман и вынул завернутый в полиэтиленовый пакет кусок железа.

— Ничего себе! Так вот почему он дернулся, когда ты его к себе прижал.

— Вадим, отдай его Волкову. — Лена вышла из-за стола и стала расхаживать по кабинету. — Из полученных сведений уже можно составить портрет жертвы.

— Жертвы? — эхом отозвался стажер, не отрывая взгляда от китайчонка.

— Да, называть этого живодера жертвой после того, что мы о нем узнали, язык не поворачивается, но формально он является жертвой преступления.

— Да я бы его сам своими руками…

— Успокойтесь, Вадим, вы будущий следователь, и вам надо научиться сдерживать эмоции и подходить к делу с холодным сердцем. — Поймала на себе злой взгляд серых глаз и продолжила: — Да, да… Такая у нас работа, мы не можем, не имеем права идти на поводу у собственных чувств. Наша задача — найти того, кто совершил преступление. Из того, что мы знаем, а знаем мы главное, — Фёдоров был садистом, а это уже мотив. — Посмотрела на Сергеева. — Мотив для того, чтобы его убить. Значит, убийство было умышленным. Кто-то решил свести счёты и действовал наверняка.

— Судя по объявлениям, этот ублюдок забирал у людей собак для пыток. Возможно, кто-то из тех, кто отдал ему собаку, как-то узнал об этом и решил отомстить, — предположил Котов.

— Хорошая версия. Будем её разрабатывать. Для этого распределим задачи и направления поиска. Олег, ты поговори с соседями и дома, и на даче, узнай всё, что можно узнать. Заодно сходи к нему на работу. Ну сам знаешь, что делать, не первый раз.

— Ага.

— Виктор, на тебе объявления. Пройди по адресам, поговори, узнай подробности передачи животных, и к тем, кто отдавал, тоже присмотрись, возможно, среди них убийца.

— Будет сделано! — «Откозырял» Котов.

— Так, Вадим…

— Я не буду…

— Что не буду?

— Не буду искать убийцу. Не хочу!

— Ах, не хочешь! Ну не хочешь, тогда иди домой, футбол посмотри, а лучше сам мяч во дворе погоняй, пока мы будем убийцу искать. И не переживай, характеристику я тебе хорошую напишу. Можешь быть свободен! — сказала хлестко и зло. Прошла к столу, села и продолжила как ни в чём не бывало, обращаясь к оперативникам: — Пока вас не было, я нашла адрес и телефон его бывшей супруги, договорилась о встрече. — Посмотрела на часы. — Через сорок минут, так что расходимся. Завтра жду вас всех, — покосилась на стажера, — кроме Сергеева, часам к пяти с предварительными результатами. Если что-то из ряда вон… Я на телефоне круглосуточно. Тутэ кле?

— Кле… Кле, — улыбнулся Котов и направился к двери.

— Постойте… — Сергеев шлепнул по голове статуэтку. — Я не прав… Елена Аркадьевна… извините… Я тоже хочу участвовать в расследовании. Извините меня.

Котов завис в дверях, с интересом ожидая реакции Рязанцевой.

Лена пристально посмотрела на стажёра, выдерживая многозначительную паузу, наконец сжалилась.

— Отправляйтесь домой, Вадим…

Лицо стажёра стало по-детски обиженным, что казалось смешным и совсем не вязалось с его брутальной внешностью. Опустив голову, он поднялся со стула и направился к выходу.

— Я не договорила, — остановила Рязанцева. — Идите домой… Вы ведь с родителями живёте?

Сергеев кивнул.

— Поговорите с отцом, узнайте всё про орудие убийства, кому выдается, имеется ли в свободном доступе. Может, существуют какие-то клубы, как у обычных охотников. Может, кого-нибудь из них ваш отец знает. Наверняка ведь есть такие. Возьми, если есть их телефоны и адреса. Всё, что может вывести нас на след убийцы. Справишься?

— Конечно.

— Хорошо, расходимся.

Глава шестая

Безумно красивый сад. С дивно растущими деревьями, с благоухающими цветами, с повсюду гуляющими, ничего не боящимися зверями и разноголосыми птицами с баснословно красивым оперением. Сад, где морской бриз веет ароматом земляники и апельсина, одурманивающе пахнущей декоративной конопли и лаврового дерева. И где птица Алконост высиживает искристые яйца, которые делают мир спокойным, без бурь. Но лучше не искать эти яйца, ибо нашедший их обречен затосковать до смерти. В том саду самым большим грехом была бы скука, но не настолько тяжким, чтобы надо было его искупить кровью.

Она открыла глаза. Ощущение полного одиночества у нее, сидящей на скамейке в парке. Вот если бы все будничное и привычное осталось по другую сторону заросшей кустарником ограды. Посмотрела на часы. Пора бы уж. Подняла глаза. Рыжий всполох волос на секунду ослепил.

— Здравствуйте, вы Полина Македонова? Это я вам звонила.

Ощущение одиночества тут же улетучилось. Так вот откуда этот аромат земляники и еще чего-то экзотического. А она думала — померещилось.

— Что у вас за духи?

— Эсте Лаудер, экзотик.

— Я так и подумала. — Хрупкая женщина с тонкой, почти прозрачной кожей чуть прищурила оливковые глаза.

Есть такое качество женской личности, манкость называется. Манящая загадочность, таинственная привлекательность, божественная сексуальность, исходящая от нее. Такой была Полина Македонова.

— Вы уже знаете, что ваш бывший супруг Виктор Фёдоров был найден убитым?

Лицо женщины осталось равнодушным, новость о погоде и та вызывает больше эмоций.

— Убили, значит?

— Вы даже не удивлены?

— Когда вы позвонили утром и представились, я сразу поняла: что-то случилось.

— Его тело было обнаружено сегодня утром на пустыре.

— Будьте добры, избавьте меня от этих подробностей, вы что-то хотели узнать?

— Да.

— Что?

— Всё. Как и где вы познакомились, что это был за человек и почему вы расстались?

Женщина склонила голову, пшеничная прядь свесилась на грудь, обнажив шею, увитую легкой тканью платка.

— Вызывает ли у вас смешок измена? А смерть, болезнь, увечье? Веселит ли вас вид юмора, который используется для выражения абсурда, нечувствительности, парадокса и жестокости современного мира?

Лена не ответила.

— Чёрные шутки. Чёрный юмор. Оказывается, люди, кои такие шутки находят более интересными, гораздо умнее и образованнеё других. Вы знали об этом?

— Нет.

— А я, на свою беду, знала. Это была тема моей диссертации. Так вот, исследователи объясняют это тем, что обработка болезненного юмора требует немного больше умственного труда, чем обработка большего количества ванильных шуток. Они назвали феномен «сочетанием кадров», это когда конкретная ситуация оформляется одним образом, а затем перемещается в другой кадр для сочетания юмористического эффекта. Это действие — смешение фреймов — требует больше познавательных ресурсов, когда предмет того или иного фрейма зловещий или чем-то неприятный, поскольку сознательному разуму фактически приходится преодолевать это отвращение, чтобы достичь изюминки шутки. Я понятно объясняю?

— Не совсем. Но какое это имеет отношение к вашему супругу?

— Да какой он мне супруг?

— Бывший.

— Скорее никакой, мы и года не прожили.

— Всё равно. Он был юмористом?

— Он так думал о себе. И я, начитавшись умной литературы, восприняла его как человека неординарного, с особенным чувством юмора. Дура!

— А оказалось?

— А оказалось, что у него совершенно отсутствует эмпатия, он вообще социопат. Для него не было авторитетов, не было вообще хоть кого-то, кого бы он уважал. Все для него были придурками и идиотами, поэтому и глумление над людскими страданиями и бедами доставляло ему особенное удовольствие. Когда у моей подруги умер отец, он очень мерзко пошутил, дословно я уж не помню, но что-то насчет того, что она сама виновата, довела его до могилы. И заржал так, что мне захотелось его ударить. Я и ударила, дала пощечину.

— А он? Он вас бил?

Полина стянула голубой платок, обнажив часть шеи и совсем небольшой участок плеча, нервно затеребила ткань длинными пальцами. Лена невольно залюбовалась — японцы считают самым чувственным местом женского тела переход линии плеча в абрис шеи.

— Нет… Да… Один раз… Тогда… В ответ на пощёчину. Ударил сюда, — Полина провела пальцем вдоль той линии, которой любовалась Рязанцева. — Сильно. Я упала. Он стал пинать ногами в живот.

Лена сжалась, чувствуя, как перехватило горло. От фобии окончательно избавиться ей так и не удалось.

— После этого я и ушла.

— А как вы с ним познакомились?

— На встрече с одноклассниками.

— Он ваш одноклассник?

— Нет, он пришел с Борькой Косоворотовым. Там многие привели кто жен, кто подруг, ну и началось… Вы же знаете, как проходят такие встречи.

— Не совсем. Я была всего один раз. И закончилось всё не очень хорошо. А как прошла та встреча?

— Ну как обычно. Сначала, конечно, все обращают внимание на внешность и внешний вид. Если человек выглядит моложаво и одет современно и аккуратно, то он молодец. А потом всё сводится к тому, кто сколько зарабатывает, какое имеет жилье, давно ли ремонт сделал, какой унитаз поставил.

— Даже так?

— Так, да. Ну и, конечно, есть ли машина, какая, сколько автомобилей в семье. А потом о детках, у всех же гении, и так далее. Хорошо, что еще время не настало забавные истории о внуках слушать. В общем, ужас, что такое. Не люблю я это всё, но приходится сидеть, слушать и глупо улыбаться. Мне-то похвастаться нечем, к тому времени я ничего не нажила: ни семьи, ни детей, ни денег. Жила с родителями, только поступила в аспирантуру. Я социолог по образованию. И надо ж было так проколоться. Не зря говорят, что самая малая практика во много раз ценнее любой теории. Вот я свою малую практику и получила. Действительно ценный опыт. — Полина печально улыбнулась.

— Так что же произошло на том вечере?

— Ничего особенного. Началась ярмарка тщеславия. Слушать это было приторно.

— А Федоров?

— Вот тут-то он и блеснул своим остроумием. Негромко так. Мы рядом сидели. Он вроде как Борьке говорил, но и мне было слышно. Тогда мне показалось это смешным и не особо злобным. Стала подхихикивать, познакомились. И еще показалось, что возникла симпатия. Это я уже потом поняла — ему просто понравилось, что я смеялась над его шутками, а серьезного ничего там и не было.

— Но он же сделал вам предложение.

— Сделал, да, — снова усмехнулась. — Для того чтобы прикрыть свои извращённые наклонности.

— Это какие? — тут же заинтересовалась Рязанцева.

— Я думаю, там целый букет. Он сделал мне предложение в тот же вечер. С вечеринки мы уходили втроем, ржали всю дорогу над его шуточками. И как-то так получилось… с наскоку… Подвыпившие мы были. Фёдоров всех тупыми обозвал, и только, типа, я одна адекватная и чувство юмора у меня на высоте (это он про то, что я одна его шуточки понимаю), а Борька и говорит: «Вот и женитесь». Фёдоров говорит: «Ну и чё, поженимся». На следующий день они с Борькой приехали ко мне домой и всё так же с шуточками стали сватать. — Полина замолчала, погрузившись с головой в воспоминания.

— А что было дальше?

— В тот же день мы подали заявление, а через месяц расписались, без всякой свадьбы. Пивка выпили в соседней кафешке, вот и вся свадебная церемония.

— Вы про извращения начали…

— А… Ну вот… Пожениться мы поженились, но никакой физической близости у нас так и не случилось.

— Почему?

— Я не могу утверждать, но у меня есть предположение, что Федоров — латентный гомосексуалист.

— С чего вдруг такие подозрения? Вы что-то замечали?

— Ну как вам сказать. Сначала я недоумевала, думала, со мной что не так. Потом появились подозрения, что у него другая есть. Однажды решила за ним проследить… — Полина снова замолчала, погрузившись в себя.

— И что? Вы что-то увидели?

— Да. Увидела.

— Что?

— О боже! Уж лучше б у него была другая! Мне даже противно об этом говорить. В общем, оказалось, что он эксгибиционист.

— Вы из этого сделали вывод, что он скрытый гомосексуалист?

— Не из этого. Но я стала к нему присматриваться, заглянула в ноутбук, открыла историю просмотров. Он не чистил кэш, и это позволило мне узнать его пристрастия. В общем, он смотрел порно определенной направленности, понимаете?

— Кажется, да. Он смотрел порно про геев?

— Да.

— Скажите, Полина, а вы не думали завести собаку?

— Собаку? Нет. Как-то в голову не пришло. А что?

— А как Федоров относился к животным?

— Не знаю, мы никогда не говорили об этом. Мы вообще мало разговаривали.

— А про его родных вы что-нибудь знаете?

— Почти ничего. Он никогда не говорил о них. Когда он мне предложение сделал, я, конечно, поинтересовалась. Он сказал, что родители умерли, а больше у него никого нет.

— А на дачу его вы часто ездили?

— Дачу?.. Я ничего о даче не знаю. А у него была дача?

— Вы можете мне дать телефон этого Бориса?

— Косоворотова? Нет, телефона у меня нет, извините.

— Ничего страшного. Думаю, мы его и сами найдём.

Глава седьмая

Вечер, как морской отлив, который забирает с собой всё, что было днём. Но есть подозрение, что с рассветом прибьет всё заново, а может, ещё и что-то новое. Прибило.

— Рязанцева, есть новости. Говорить? — Волков окинул кабинет беглым взглядом в поисках места, но, несмотря на пустые стулья, прошел к окну и присел на подоконник.

Надо бы смолчать, но у нее особое отношение к окнам. За ними небо, и сегодня небо было необычным. Она долго рассматривала его утром, упираясь руками в подоконник, в который теперь упирался костлявый зад судмедэксперта. Цвет неба был не таким, как всегда, странный какой-то оттенок, розовый, как мясо лосося.

— Слезь с окна и сядь на стул.

— Ох, ты! Какая строгая! А я ведь могу обидеться и уйти. — Сказал, но не двинулся с места, нагло и выжидательно.

Она молчала, смотрела твердо, так что он не выдержал и отошел от окна.

— Какая ты стала…

— Какая?

— Стальная. Помнится, ласточкой тут носилась. Быстро же это с тобой произошло.

— Что это?

— Деформация профессией.

— Ты скажешь наконец, с чем пришёл, или мы так и будем меня обсуждать?

— Тебя интересней.

— Мне нет.

— Ладно, так и быть, скажу. По предварительным данным, останки, те, что в мешке, принадлежат животным, которые были умерщвлены в разное время.

— Удивил. — Лена хмыкнула и опустила глаза в бумаги.

— Ты не поняла. Разница не в день и даже не в месяц, а в несколько лет. Большей части останков лет 15 не меньше. А есть свежие, которым от силы год-два.

Лена вскинула голову и уставилась в окно. Небо, пусть даже цвета лосося, обычно помогало думать. Мешали только облака, они, как бред, потрошили мысли, которые надо было собрать в кучу.

— И что это значит? — Лена вдавила кончик ручки в ямочку на щеке. — Пятнадцать лет — большой срок. Если сейчас ему 30, то 15 лет назад он еще мальчишкой был.

— Самое время животинок мучить.

— Но что он делал следующие пятнадцать лет? И почему снова занялся живодерством?

— Зачем, зачем… Я откуда знаю. Но вот ещё деталь: в одном черепе… том, что из недавних… обнаружено отверстие?

— Отверстие? Какое отверстие?

— Просверленное. Просверлил он голову собаке.

Лена почувствовала, как похолодели кончики пальцев.

— Зачем?

— А вот тут я тебе не помощник. Думать — это твоя работа, тебе за неё деньги платят. Вот и думай.

— Ладно, а что с обломком, который из собаки вынули?

— Ну ты наглая, Рязанцева. Мне разорваться, что ли?

Дверь захлопнулась.

Думай. Легко сказать. Как тут думать, если мысли, как отдельные слова, записанные на листочках? Она так учила французский. Писала слова и фразы на листочках и прикалывала их на стену в комнате. Со временем на стене их скопилось очень много, и всё это новое надо было сложить штабелями в памяти. Иногда, когда она открывала окно и возникал сквозняк, эта листочковая стена шелестела. Почему-то возникало ощущение реющих парусов.

Думай. Как можно думать над тем, что какая-то скотина, изверг и садист сверлил собакам головы? Как ей, нормальному человеку, хоть и следователю, думать над этим, стараться понять, объяснить себе и другим, зачем он это делал? Для этого надо либо быть такой же, либо влезть в шкуру этого живодёра. А она не может и не хочет. Потому что…

Стальная. Не впервые она слышит такое о себе. Да она и сама заметила эти изменения. Профессиональная деформация. Это плохо или хорошо? Когда долго в профессии, любой невольно становится профессионалом. Вот если человек много лет занимается ремонтом, то он будет всё знать о красках, грунтах, обоях, ламинате и прочей отделочной бурде. Но это же не делает его хорошим или плохим, это вообще не прививает ему никаких моральных качеств и даже не гарантирует в нем солидарности и уважения к тяжелому физическому труду. То же самое с работой в другом месте, от хосписа до борделя. И всё-таки налагает ли многолетний труд отпечаток на человека? Можно ли остаться интеллигентным продавцом, элегантной стриптизершей, сентиментальным медиком или наивным следователем?

Стальная, значит, бесчувственная? Разве она бесчувственная? Ну да, мы стараемся выразить чувства словами, но часто это вербальное выражение кому-то, а порой и нам самим начинает казаться чересчур сентиментальным и даже лицемерным. Сколько раз ей приходилось это наблюдать, и это ли не причина ее собственной профессиональной деформации?

Нет, нет и нет. Она не бесчувственная! Самодостаточная, может быть.

«Самые страшные люди — это люди самостоятельные, нашедшие в себе целый мир и этим миром увлеченные. У них уже нет потребности в каком-либо обществе. Они легко отпускают. Вы можете быть очень важны таким людям, но они не станут терпеть несчастье. Они просто уйдут. Потому что люди со вселенной внутри ничего не потеряют. Не ждите, что они будут без вас страдать. Самодостаточность — это подарок судьбы и проклятие одновременно». Но ведь Агата Тихоновна говорила это тогда ей, но не про нее. Она говорила о своих детях, которые постоянно отправляли мать во всевозможные санатории, чтоб ей, как они считали, было не одиноко. Хотя на самом деле (и Агата Тихоновна об этом знала), чтоб не тратить свое время на старушку-мать. Забота, она разная бывает.

Лена посмотрела в окно. Небо меняло цвет, превращаясь в грязное, хмурое, тревожное. Припыленный розовый быстро становился серым. Цвет придает небу тревожность? Или эти взбитые в пену облака? А может, и нет ничего, только ее ощущения?

Небо. Как и море, небо оказывало на нее магическое влияние. Как и на море, на небо она могла смотреть вечно. Смотреть и думать. Мысли сразу потекли, как теплое молоко, а факты стали складываться в оригамный кораблик.

Пора бы научиться автоматически складывать рыбку, чтоб она золотистым вуалехвостым карасиком плутала в водорослях памяти и смотрела на меня извне. Стоп! …Надевай, они не только теплые, а еще и от ревматизма спасают, они из собачьей шерсти…

Из собачьей шерсти! Дочка купила…

Сверкнуло и громыхнуло одновременно. В ту же секунду в дверь постучали. Вошли Котов, Ревин и Сергеев.

— Успели! — Котов щелкнул выключателем. — Первый гром в этом году!

Оказывается, в кабинете был полумрак, а она этого даже не заметила.

— Если верить примете, то холодов больше не будет, — добавил Ревин. От сказанного почему-то сразу стало уютно.

— Значит, по вечерам теперь можно смотреть на небо, не кутаясь во что-то теплое, — Лена улыбнулась. Пора возвращать эмоции туда, где им положено быть. Тем более что эмоции эти искренние, она действительно рада их видеть и вот так просто болтать о погоде. — Ну, рассаживайтесь и начнем. Вадим, достань доску из-за шкафа, будем наглядно освещать всё, что вы… Мы нарыли.

Сергеев достал доску и поставил у окна.

— Нет. Передвиньте ее, пожалуйста, к стене, а то она окно загораживает. — Лена вынула из ящика маркер и приготовилась писать. — Итак, кто начнет?

— Давайте я, у меня информации немного, — предложил стажер.

— Хорошо, начинай.

— Вы спрашивали, есть ли клубы подводной охоты в Москве? Они действительно есть, их несколько. Отец мне сказал, что он когда-то состоял в таком под названием «Ундина». Но это давно было, и с членами его он связи уже не поддерживает. Я порылся в интернете и вот, — стажёр протянул лист бумаги, — здесь все клубы Москвы. Их не так много, можно все обойти.

Лена взяла листок.

— Ничего себе — немного!

— Нет, ниже — это магазины, которые торгуют таким оружием.

— Значит, если эксперты дадут заключение по типу использованного оружия, то можно будет установить, в каком магазине оно было приобретено.

— И что нам это даст? У магазинов, скорей всего, один и тот же ассортимент. Убийца мог и не покупать ничего, вдруг ружье ему досталось в подарок или вообще не его, взял у друга, например, или вон как Вадим — у отца. Нет, хлипкая зацепка, только время потратим, — сделал вывод Котов.

— Хлипкая, согласна, но проработать не мешает. А вдруг?

— Ну, может быть, — уступил оперативник.

— А что тебе удалось узнать?

— Прошёлся я по объявлениям. По описанию внешности, которое дали некоторые авторы объявлений, всё сошлось. Он это. Я никаких фото никому не показывал, чтобы не вспугнуть, на тот случай, если среди них убийца. Представлялся хозяином собачек, заодно спрашивал, не навещал ли кто питомцев, отданных в «хорошие руки», не проверял ли.

— И?

— Представляешь, никто, ни один человек не удосужился проверить. Видимо, этот живодер умел внушать доверие.

— Виктор, сделай пофамильный список всех, кто давал объявления, и обойди клубы, вдруг кто-нибудь окажется членом одного из них. Так, Олег, что у тебя?

— Я поговорил с соседями и сходил к Федорову на работу. Все характеризуют его как человека замкнутого, себе на уме. Говорить о нем никто особо не хочет. Рассказывают, что человек он был неприятный. Вроде ничего плохого никому не делал, но что-то было в нем отталкивающее. Про собак никто ничего не знает. Но вот соседку по площадке мне удалось разговорить, и она поделилась со мной воспоминаниями о родителях Федорова. Оказывается, жили они с женой плохо, все время ссорились, пока мать не ушла, оставив сына на попечение отцу, мальчику в то время было 7 лет. Отец по профессии скорняк, шил шубы, шапки. Продавал через кооператив какой-то. Соседи тоже у него кое-что приобретали, в частности, соседка эта … — Ревин заглянул в блокнот, — Студеникина Ольга Александровна купила у него полушубок. Говорит, что сосед ей за недорого по-соседски уступил. Так что в деньгах нужды у Герасима Федорова не было. Мать за все время так ни разу и не объявилась. Поговорил я и с бывшей классной учительницей Федорова, и вот что интересно. Мальчик в классе был изгоем, над ним издевались и насмехались. Однажды учительница решила пристыдить класс, но Федоров повел себя странно, стал паясничать, изображать клоуна. Он как будто бы принял на себя роль пересмешника. Рассказала и еще один случай, который ей особенно запомнился. Однажды она застала Федорова за препарированием лягушки. Он остался после уроков убирать класс, а она что-то забыла в кабинете и вернулась. Он был так увлечен, что даже не заметил ее, и только когда она вскрикнула, сказал, что хочет стать патологоанатомом, и вид при этом у него был торжествующе-довольный. Это очень напугало учительницу. Она пробовала поговорить с отцом, но тот равнодушно выслушал и, ничего не сказав, ушел.

— Ну вот, как всегда, ноги преступления растут из детства. Неужели развод родителей так повлиял на него или издевательства сверстников?

— Скорей всего, и то, и другое. Не будем сбрасывать со счетов и предательство матери, мальчики особенно остро это переживают. Своё унижение он вымещал на животных, а обиду — на собственной жене. Она рассказала мне сегодня, что ушла от него сразу, как только он поднял на нее руку. К тому же этот Федоров оказался грязным извращенцем, но желания копаться в его грязном белье меня не вдохновляет. — Лена посмотрела на доску и отложила маркер. — Ну что, материала собрано достаточно. Все это подтверждает сделанные ранее выводы: Федоров — садист и изувер, а еще он трус, потому что мучит тех, кто слабее. Но к поиску убийцы нас это не приблизило. Версия с отмщением за домашнего питомца остается в силе. Олег, пообщайся с хозяевами собак в районе, где жил Федоров, а также в том районе, где был найден его труп. Кстати, забыла вам сказать, Волков утверждает, что по характеру окоченения большая часть костей — двадцатилетней давности. Но есть и совсем свежие.

— Вот это новости. И как это понимать?

— А вот так и понимать. Свои изуверства он начал еще ребенком.

— Патологоанатом, блин. Всегда считал, что только ненормальный может выбрать такую профессию, как Волков…

— Подожди, Виктор! Олег, ты говоришь, отец Федорова по профессии скорняком был?

— Да. Шил меховые изделия и продавал их на рынке. То же девяностые годы были, тогда все на рынке торговали.

— Да. Но не все шили сами, в основном везли из Турции и… Кореи?! Шубы, шубы… Из шкуры волка…

— Да, были такие, у моего тестя с тех времен шапка из волка сохранилась. Теща ее на пугало огородное нацепила. Страшное получилось — жуть! Я раз ночью в туалет вышел, случайно фонариком подсветил…

— Заодно и покакал, — хохотнул Сергеев, стукнул широкой ладонью по голове китайского болванчика, тот неистово замотал ею, нарабатывая кивки счастья. Ревин с Котовым весело рассмеялись. Серьезной осталась лишь Рязанцева.

— А что, если он… шил эти шубы из шкуры тех самых замученных собак.

— Ничего себе артель вырисовывается, — присвистнул Котов, вмиг став серьезным. — Сынок убивал, отец шкуру сдирал.

— Шил шубы и шапки и продавал. Похоже на то. Но отца-то уже нет давно. — Ревин вопросительно посмотрел на Рязанцеву.

— Нет. И я думаю, что как раз 15 лет назад он и помер, потому и костей не стало. А свежим костям, Волков говорит, от силы два года. Значит, до этого Федоров собак не убивал, а два года назад… что-то должно было произойти, чтобы он снова принялся за старое.

— Но что?

— Может, развод с женой на него так повлиял? Не над кем стало измываться.

— Так, а шкуры куда делись? Тоже шубы шил? — Сергеев вытянул длинные ноги. Из-под стола показались носки модных кроссовок известной спортивной фирмы.

— Не знаю, может, закапывал, а может… — Брови съехались на переносице. — Так, ребят, у меня тут одна мыслишка родилась, надо ее проверить.

— Говори, проверим.

— Нет, я сама. — Лена перевела задумчивый взгляд с кроссовок на стажера. — Вадим, отвезешь меня в санаторий?

— Вы что-то забыли?

— Да. Долг вернуть.

— А нам что делать?

— Виктор, займись списком, а ты, Олег, поезжай к этой соседке и любыми путями уговори ее дать тебе шубу на несколько дней. Отдашь Волкову на экспертизу, пусть установят, из шкур какого животного был сшит этот наряд.

— А если не отдаст? Старики за свое старье, знаешь, как цепляются.

— Найди подход. Ты у нас парень обходительный, старушки таких любят. Купи ей там чего-нибудь. Коробку конфет, например.

— Спасибо тебе, конечно, за любовь старушек, — усмехнулся Олег, — но конфеты обычно молодым дарят. У старушек, как правило, диабет, им конфеты нельзя.

— Ты прав. А что дарят старушкам?

— Я откуда знаю? Хоть ты и утверждаешь, что меня старушки любят, но я к ним с подарками ни разу не подъезжал. Это вон Виктор знает, у него теща есть.

— И то верно. — Рязанцева вопросительно посмотрела на Котова.

— Что?! У меня жена подарки покупает, я только дарю. А она для мамаши своей денег не жалеет. Последний раз платок какой-то дорогущий купила, аж за семь тысяч. Я обалдел, когда узнал. Тряпка с рисунком, а таких деньжищ стоит. Даже со своей поругался. Специально в магазине посмотрел, есть ведь и по 700 рублей, и не хуже, даже лучше… в цветочек… а этот бесцветный, просто в клетку, а жена орёт: «Бери-бери».

— Может, «Барберри»? — поправила Рязанцева.

— Да какая разница!

— Большая. Это шведская фирма. Очень модная сейчас.

— Ну конечно, тёща мне, значит, на все праздники носки дарит за сто рублей, а я ей модный платок за семь тысяч должен.

— «Не мелочись, Наденька», — рассмеялся Сергеев.

— Слышь ты, Ипполит, я тебе что — Рокфеллер? Зарплата у нас, сам знаешь, какая. Мне эти бренды оплачивать не по карману, к тому же теще. Бабка старая, а туда же! Ее подруги в родных цветастых ходят, а этой шведский подавай…

— Вот не любишь ты свою тещу, Виктор, а ведь это твоя вторая мама. Мог бы и умаслить, — пожурила Рязанцева.

— Да ну вас, — отмахнулся в сердцах Котов.

— Ладно, куплю ей мороженое, — решил Ревин. — Моя бабушка, когда жива была, всегда просила пломбир в вафельном стаканчике ей купить. А соседка эта мне мою бабушку очень напомнила.

— Вот и хорошо. Езжайте. — Лена посмотрела на залитое дождём окно. — Вадим, вы тоже без зонта?

— У меня в машине есть.

— Ладно, поехали сначала в магазин, тоже за презентом, а потом в санаторий.

Глава восьмая

Странно. Можно часами сидеть на подоконнике и с удовольствием смотреть на почти статичный, размытый дождём ландшафт за окном, но совершенно не хватает сил чуть-чуть переждать там, где мы оказались по воле случая зажаты в тиски автомобильной пробки.

Полчаса Лена боролась с желанием отстегнуть ремень, открыть дверь, выйти из машины и, скинув туфельки, прошлепать забитое автомобилями шоссе пешком, но всё плохое, как и всё хорошее, рано или поздно заканчивается.

К санаторию подъехали, когда кто-то главный по городской освещенности уверенно нажал на рубильник. Дождь, отгрохотав первой грозой, успокоился, и реальность в свете не очнувшихся до конца фонарей приобрела оттенок распадающейся амальгамы.

Лена вышла из машины, прихватив пакет с угощениями. Обернулась в открытую дверь.

— Придется подождать.

— Конечно, Елена Аркадьевна. Я пока прогуляюсь по окрестностям, вдруг встречу вашего друга.

Лена с благодарностью посмотрела на стажера. Помнил? Или догадался по ее грустному взгляду вдаль? Да, она надеялась увидеть своего верного спутника по прогулкам, но около санатория было пустынно.

— Спасибо, Вадим, если вдруг увидишь его — не отпускай. Хорошо?

— Не беспокойтесь, Елена Аркадьевна, не отпущу.

В фойе всё тот же полумрак и булькающая вода в аквариуме с золотыми рыбками. И всё та же девушка на ресепшене так же сидит, опустив голову под стойку, опутанная всемирной паутиной.

— Здравствуйте, а можно мне к Агате Тихоновне пройти?

Девушка неохотно оторвала глаза от телефона и медленно подняла голову. По ее отсутствующему взгляду было понятно, что в реальный мир она еще не вернулась.

Чтобы не ждать целую вечность, Лена повторила вопрос, повысив тональность на несколько децибел. Наконец взгляд девушки оформился, что стало свидетельством запуска мыслительного процесса.

— Что вы кричите? Я прекрасно слышу. — Девушка откинула с лица длинную прядь и залистала журнал. — Это которая в 330 жила?

— Что значит жила? — испугалась Рязанцева.

— Ну так она же съехала сегодня утром.

— Как съехала? Она говорила, что еще неделю…

— Ну не знаю. Собрала вещи и уехала. Там уже все убрали, так что ничем не могу вам помочь.

— Ой, девушка, а вы не подскажете её домашний адрес?

Мобильный телефон, оставленный без внимания аж на целых пять минут, решил напомнить хозяйке о своем существовании негромким «и-и». Девушка покосилась на загоревшийся экран, и внутри нее засвербело страстное желание немедленно прочитать пришедшее сообщение.

— У меня нет ее домашнего адреса.

— Как нет, вы же паспорт сканируете при заселении.

— Нам не положено сообщать кому попало чужие адреса, — ответила раздраженно и потянулась за смартфоном.

Справиться с виртуальной зависимостью незадачливого администратора пришлось удостоверением Следственного комитета. Красные корочки подействовали на красавицу отрезвляюще, она отложила телефон и стала рыться в папках.

— Вот, — протянула листок с адресом прописки, — а что, убили бабусю?

Луна, как китайский гонг, висела низко и плыла следом за ними в окне автомобиля. Небо после грозы блестело, красуясь перед луной тем баклажановым оттенком, в который красились модницы несколько лет назад. Надо же такое придумать? Волосы цвета баклажана.

Звонок пропел «Подмосковные вечера», и дверь открылась. На пороге стояла симпатичная стройная женщина. Её волосы отливали… баклажаном. «Какой-то баклажановый беспредел», — подумалось некстати.

— Здравствуйте, мне нужна Агата Тихоновна.

— Мама? — Женщина оценивающе оглядела Рязанцеву. Похоже, рыжим она не доверяла. Ну да, как можно доверять человеку с волосами цвета апельсина?

— А кто вы?

— Мы вместе отдыхали в пансионате, она сделала мне подарок, и теперь я хочу ее отблагодарить.

— Подарок? — Женщина не сдвинулась ни на йоту.

Пустая трата времени начинала раздражать.

Дать бы ей баклажаном по голове, чтоб мозги на место встали.

— Что-то я вас не видела ни разу.

«Еще бы! Надо было приезжать хоть иногда, проведывать мать, а не отделываться дежурными звонками перед сном», — хотелось высказать, но Лена сдержалась. В конце концов, это не ее дело, можно ведь и нарваться на грубость. «Не советуйте, что мне делать, тогда не услышите, куда вам пойти». А у нее сейчас другая цель.

— Ладно, проходите, — наконец смилостивилась женщина и пропустила Рязанцеву в прихожую. — Проходите туда, в дальнюю комнату, она там. — Женщина отвернулась, чтобы закрыть дверь.

Завернутая в плед, как гусеница шелкопряда, Агата Тихоновна с книгой в руке раскачивалась в кресле-качалке. Увидев Лену, старушка так обрадовалась, что выпустила из рук книгу и кинулась выпутываться из коконного плена, но запуталась в нем окончательно.

— А вы знаете, Леночка, что в основном несчастными чувствуют себя те, у кого много свободного времени. У меня всё время свободное, и оттого мне скучно и несчастно. — Агата Тихоновна, освободившись с помощью Лены от пледа, схватила ее руку и, опустившись на диван, заговорила спокойным, немного скрипучим голосом. — Ты спрашиваешь, почему уехала? Потому и уехала, что без тебя совсем стало мне… свободно. Даже заботиться не о ком. Встречать, провожать. Решила, дома лучше. Ан нет. Всё тоже. И вообще, только дурак считает свободу высшим достижением человечества. Свобода — синоним ненужности. Я никому не нужна. Хотя нет, тебе же я понадобилась зачем-то? Ты же не просто так приехала меня проведать? — Старушка печально улыбнулась. — Время тимуровцев прошло безвозвратно.

— Ну что вы, я… — Лена покраснела. Она совсем не умела врать, но что сказать, если она действительно приехала с определенной целью, а отнюдь не по доброй воле.

— Не оправдывайся. И никогда не ври, даже ради благого дела. Да ты и не умеешь.

— Не умею. Сама не люблю, когда врут, чем бы ни оправдывалось вранье. Не знаю, но у меня какая-то неловкость возникает за человека, который обманывает. Неловкость и растерянность от незнания, как поступить и делать-то что? Проглотить, не пачкаясь?

— Да, да. И ведь ты понимаешь, как при этом радуется лжец своей удаче и твоему, как это сейчас называют, лохоству. И не понимает и никогда не поймет, как низко опустилась его душа.

— Или понимает, но уступает этой своей потребности.

— Вот видишь, правду говорить легче. Вот и говори, зачем пришла. Мне это даже приятней. Значит, и я для чего-то еще нужна на этом свете.

— Вот, — Лена протянула пакет.

— Что это?

— Это к чаю.

— Зачем? Я же не больная, чтоб мне передачки носить.

— Это благодарность за носочки.

— За какие еще носочки?

— А те, помните, из собачьей шерсти, что вы мне подарили?

— Ох, ты, боже мой. Не знаю, какой подарок. — Агата Тихоновна пристально посмотрела на Лену. — А ну говори, что тебя ко мне привело на самом деле.

— Хорошо, — сдалась Лена, — я вам не говорила, но я работаю следователем.

— Вот это да! Так ты детектив?! Ну что же ты не сказала сразу. Я ведь так люблю Агату Кристи, мы с ней тезки. — Старушка самодовольно задрала нос, как будто имя поднимало её до высот королевы детективного жанра. — Сколько интересных историй ты могла бы мне рассказать. Вот не прощу тебе этого, не прощу.

— Да нет в них ничего интересного.

— Вам, сыщикам, так кажется, потому что для вас это будни. Вы просто не умеете облечь всё в красивые формы, как это делают писатели. Постой, а твой приход не связан ли с каким-то происшествием?

— Да, — наконец призналась Рязанцева и почувствовала облегчение. Все-таки врать и выкручиваться она так и не научилась. И хитрить, кажется, тоже. — Понимаете, дело, над которым мы сейчас работаем… Ну как бы вам сказать… неприятное.

— Понимаю. Что уж приятного в вашем деле.

— Да… Но я не могу вам раскрывать подробности…

— Тайны следствия. Я понимаю. Сериал такой есть. Очень мне нравится. Но от меня-то что требуется?

— Агата Тихоновна, скажите, а вот те носочки, связанные из собачьей шерсти… Вы говорили, что их вам дочь купила. А вы не знаете, где она их купила?

— Почему же не знаю? Знаю. У них на работе женщина сама вяжет и продает.

— А где она шерсть собачью берет?

— Этого я не знаю. Но можно у дочери спросить.

— А можно как-то у нее узнать… Но так, чтобы это не вызвало подозрений.

— Чтоб не вызвало подозрений… — Старушка задумалась. — Попробую.

Агата Тихоновна приоткрыла дверь и крикнула:

— Оленька, подойди, пожалуйста.

В коридоре показалась женщина-баклажан с телефоном в руке и, плохо скрывая раздражение, бросила в их сторону:

— Ну что, мам?

— Оленька, вот тут наша гостья интересуется носочками, которые вяжет твоя коллега по работе.

— Ну и?.. — недовольно поджала губы Оленька, вежливо произнесла в трубку «подожди секунду» и опустила телефон. — Что нужно-то?

— Я забыла, как ты говорила, её зовут?

— Нинка Овсяникова. А что вы хотели? — посмотрела на Лену.

— Я… — начала Лена и замялась.

— Она хочет свой бизнес начать, тоже вязать носки, — быстро добавила Агата Тихоновна.

— Да… — подхватила Лена. — Только я не знаю, где шерсть брать.

— Бизнес?! Ха! Какой это бизнес, даже смешно.

— И всё же? Может, вы знаете, где она берёт такую шерсть… Лечебную.

— Где берёт, — женщина, как и в первый раз, оценивающе измерила Лену, — муж у неё грумер. Знаете, кто это?

— Да. Спасибо.

— Всё? Теперь я могу договорить? — Не дожидаясь ответа, Оленька приложила телефон к уху и скрылась в комнате.

— Ну что? — Глаза старушки загорелись любопытством. — Пригодилась вам информация?

— Да как сказать. Не совсем.

— Ну отрицательный результат — это тоже результат. — Агата Тихоновна прикрыла дверь. — А говорила, что врать не умеешь.

— Так вы первая…

Дружный смех смыл осадок лукавства.

— Я пойду, а то меня там человек ждёт.

— Если ждёт, то конечно.

Часть вторая

Глава первая

В кабинете участкового Андрея Бездетко утренний полумрак. Маленькое оконце полуподвального помещения обрезает небо тонкой серой полоской. Остальной выход в свет заполняет такой же серый асфальт с мелькающими ногами прохожих. Какие могут быть ощущения реальности у человека, не видящего облака на небе? Примерно вот такое: газ атмосферы создает цвет четвертого порядка, что-то между сине-зеленым плюс белила. В нескольких километрах от поверхности земли перемещаются продукты конденсации водяного пара. Короче, небо голубое, а облака белые. Так, без напряга воображения, просто информация, ничего больше. Зачем участковому воображение? Только мешает думать, анализировать и принимать решения.

Бездетко перелистал очередную пачку кляуз известной ябедницы Матрёшкиной. Отшвырнул и посмотрел с тоской на серую полоску. Чёрные женские туфельки промелькнули и исчезли. Через пару секунд послышалось глухое постукивание каблуков по ступенькам, ведущим в его каморку, и в кабинет быстро вошла полноватая женщина с кудрявыми, хаотично разбросанными по плечам волосами. Круглое личико с пухлыми щечками придавало образу детскую непосредственность. При взгляде на неё так и хотелось сказать: «Ути-пути».

— Здрасти. — Женщина-ребенок кивнула, прошла к столу и села напротив участкового. — У меня к вам дело. Пожалуйста, посадите моего мужа в тюрьму.

Участковый Бездетко скучал на своей работе, разбирать жалобы соседей на припаркованную «не там» машину или выброшенный с балкона окурок осточертело. Хотелось серьезных преступлений. Пару раз ему улыбалась удача, пусть хоть и косвенно, но ему удалось поучаствовать в двух серьезных делах, и, возможно, благодаря именно ему были раскрыты сложнейшие преступления, однажды даже с участием колдуна. Андрей часто с тоской вспоминал про те случаи и надеялся, что когда-нибудь и на его участке произойдет что-то из ряда вон. И вот, кажется, что-то наклюнулось.

Андрей поддался вперед, приблизив лицо к женщине:

— Он кого-то убил?

— Что вы! — отшатнулась женщина. — Бог с вами! Это его хотят убить.

Участковый удрученно откинулся на спинку стула. Опять мимо. Вечно этим дамочкам что-то мерещится. Очередной муж-гуляка плетет дурочке-жене страшные истории, чтобы прикрыть свои неблаговидные похождения. Сколько таких историй ему уже пришлось выслушать в своем кабинете.

— С чего вы взяли? — Бездетко подтянул к себе лист бумаги и сделал вид, что записывает.

— Его преследуют!

— Кто?

— Я не знаю кто! Но думаю, он во что-то вляпался.

— Во что?

— Да не знаю я.

— Тогда с чего вы взяли, что его хотят убить?

— А что еще? Вот послушайте…

Участковый отложил ручку и приготовился слушать очередную бабскую чушь.

— В последнее время я стала замечать, что с мужем что-то не так…

Ну конечно, как я и думал, все эти рассказы именно так и начинаются: «стала замечать», «что-то с ним не так»… Сейчас скажет, что он стал где-то пропадать…

— Он стал часто где-то пропадать, на мои расспросы говорит, что ездил по делам.

Вот-вот, именно так и происходит…

— Куртку купил кожаную.

Господи! И дураку понятно, что парень завёл любовницу, вот и прихорашивается.

— А откуда деньги? Он же не работает уже второй год. Наверняка в долги влез. А вчера задержался где-то и даже не позвонил. Я спать не ложусь, на часах двенадцать, его нет…

Кстати, сегодня же в двенадцать матч отборочный, не забыть бы, а то придешь домой, жена сразу мусор заставит выносить, потом за подгузниками в магазин отправит или ещё зачем-нибудь, вот ведь нельзя сразу всё написать, чтоб он по дороге домой купил и сто раз потом не бегал за всякой малышнячьей ерундой. И зачем только людям смс-связь создали? Может, купить сразу? Хотя она всё равно что-нибудь придумает, скажет: «Иди, купай ребенка», потом: «Спать уложи», ей же в декретном отпуске времени на всё не хватает. А его пока уложишь, ухандохаешься так, что уже и про матч забудешь. Что же придумать?

— … Еще есть шанс спасти. Если вы его посадите, то вряд ли кто до него там дотянется.

— Вы в своем уме? Как я могу человека невинного в тюрьму посадить?

— Если вы его не посадите, его убьют так же, как его друга убили, — захныкала женщина совсем по-детски.

— Слушайте, как вас?..

— Нина, — всхлипнула женщина и полезла в карман за платком.

— Послушайте, Нина, не могу я человека посадить в тюрьму просто так, без достаточных на то оснований.

— А вы посадите его по подозрению в убийстве. — Женщина вытерла нос и участливо посмотрела на Бездетко.

— Здрасти, приехали, в каком еще убийстве?

— Я же говорю, друга его! А что? Последнее время они часто уезжали по делам каким-то, а друг у него, я вам скажу, та еще сволочь, так ему и надо. Знаете, как он меня называл? Пуклик!

— Так вроде ласково?.. — Участковый с интересом оглядел выпирающие из кофточки округлости.

— Вы не поняли, не Пухлик, а Пуклик, через «К», вроде как и на формы мои намекая, ну и сами понимаете на что… И при этом ржал, как конь. А за что, спрашивается? Что я ему сделала? Вот и поделом! Видать, кому-то надоели его скабрезности, вот и прибил. А вы моего мужа по подозрению и посадите.

— Не думаю, что ваша идея придется по душе вашему супругу. Как бы он вас не отблагодарил потом.

— А вы ему о моем визите не говорите.

— Ерунда какая-то. От кого мне его прятать, не пойму.

— Так я же вам говорю, от того, кто на него напал.

— Так на него напали?

— Я же вам только что рассказала.

Тут участковый Бездетко понял, что за футболом и подгузниками он что-то пропустил. И, похоже, что-то важное, но виду не подал.

— Вот вам бумага, напишите всё, что случилось.

Женщина схватила ручку и застрочила со скоростью писчика аппарата ЭКГ. Закончив, протянула лист Бездетко.

Прочитав заявление, участковый мысленно обозвал себя идиотом и еще парочкой более крепких словечек. По своей невнимательности он чуть не упустил важное происшествие на вверенном участке.

— А где сейчас ваш муж?

— Дома спит, я потому пораньше к вам и пришла, что он снова уходить собирается, вчера вечером у меня тональный крем попросил, чтоб наутро синяки замазать. А вообще мне на работу пора. Только боюсь я, убьют его. Вот чует мое сердце. Всю ночь не спала. Сделайте что-нибудь! Запретите ему из дома выходить, посадите под домашний арест или что-нибудь еще…

— Ладно, ладно, идите на работу, а я, так и быть, за вашим мужем прослежу. Вы в каком доме живете?

— Так в тринадцатом, подъезд первый.

— Хорошо, идите спокойно на работу. Ничего с вашим мужем не случится.

Вот так вот сидишь, сидишь в своей каморке, как в подвале, а тем временем на земле случилось… Утро — свежее, влажное после дождя. Надо всё-таки почаще выходить на улицу.

Бездетко заглотил, сколько мог, воздуха в легкие.

Слежка — это уже дело серьезное. «Чёрт, а как же я его узнаю? Надо было хоть приметы какие спросить», — думал Бездетко, пока шёл к дому, где проживала… Чёрт, как же её… Нина… Нина… Ах, да… Овсяникова. Вот он — дом тринадцать.

В целях конспирации Бездетко спрятался за трансформаторную будку и сделал это вовремя, так как металлическая дверь первого подъезда пропикала домофоном, и на выходе показался мужчина лет тридцати. То, что это был именно тот, кто нужен, Бездетко понял сразу — толстый слой тонального крема не мог скрыть от опытного глаза синюшно-кровавый след.

«Ничего себе, как его отделали! Видать, серьезно кому-то насолил».

Выйдя из подъезда, мужчина вынул пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и прикурил. Огляделся и уверенно зашагал в сторону. Бездетко выждал, когда объект полностью скроется за домами, и только после этого отправился за ним.

Народу к этому времени на улице прибавилось. Понимая, что милицейская форма может вызвать подозрение и даже вспугнуть мужчину, Бездетко прятался за спины прохожих. Довольно быстро Овсяникову удалось оторваться на значительное расстояние. Каждую минуту участковый рисковал потерять объект из виду, но когда впереди показался подземный переход, Бездетко решил сократить путь, проскочив перекресток по верху, а объект встретить на выходе из перехода. Перепрыгнув ограждение, он перебежал на другую сторону улицы и стал возле киоска, рассматривая витрину. В отражении стекла выход хорошо просматривался. Вот из перехода вышел школьник с ранцем за спиной, за ним седой старик с клюкой, через минуту — женщина в синей куртке со спортивной сумкой через плечо. Прошло ещё минуты три, но из перехода никто не выходил. «Где же он застрял?» — только и успел подумать Бездетко, как, перекрывая грохот проносящегося мимо КамАЗа, окрестности огласил женский вопль.

Глава вторая

Бывает же так: на небе мрак, под ногами чавк и совершенно не знаешь, что надеть, чтобы душу обрадовать, и вдруг взгляд останавливается на «совершенно не к месту будет» красной кофточке. И пока разум шепчет: «С ума сошла! Только не на работу!», отражение в зеркале уже улыбается тебе дозволенностью нарушить правила: «Ну и пусть! Весна же!»

«Рано радуешься!» — издевательски заголосил телефон в сумочке.

— Лена, ты ещё дома? У нас труп! — услышала Рязанцева пробивающийся сквозь гул машин голос Олега Ревина. — За тобой Сергеева прислать?

— А что там?

— Мужика в подземном переходе убили. Угадай, из чего был произведен выстрел?

— Только не говори, что из подводного ружья!

— Именно!

— Чёрт! Давай Сергеева, и как можно быстрее.

— Вообще-то я ему уже позвонил. Он едет.

Лена посмотрела на часы, перевела взгляд на отражение красной кофточки в зеркале и развела руками: «Ну извини, в другой раз». Дёрнула молнию, бегунок проскочил полпути и застрял, подавившись боковым отворотом. В дверь позвонили. Пальцы нервно задергали бегунок, отчего ткань увязла еще сильнее, окончательно похоронив шанс вызволить ее из цепких зубцов. Зажав одной рукой разъехавшиеся на груди части кофты, Лена открыла дверь. На пороге стоял запыхавшийся Сергеев.

— Ты что, по лестнице бежал? У нас вообще-то лифт есть.

— Спешил, а вы… — Стажёр покосился на сжатую в кулак ткань, в открытых просветах виднелась ничем не прикрытая нежная розовая кожа. Сергеев покраснел и отвел взгляд. — Чего?..

— Ничего. Постой здесь, сейчас переоденусь и поедем. И не красней так, а то я провалюсь от стыда сквозь землю.

Призрачность седого морока вселяла ужас.

— Словно бабочка, пронзенная булавкой!

— Да ты романтик, стажер! — ухмыльнулся Волков, презрительно скривив губы. — Небось графоманством балуешься. Вам, малолеткам, это присуще. — Последнее слово в произнесенной фразе так понравилось поэту-патологоанатому, что он прищелкнул языком.

— А ты что, конкуренции испугался? — вступился за Сергеева Котов. — Так зря волнуешься, в графоманстве тебе равных нет.

— Кто бы мог подумать, что за какие-то 30 секунд… — в унисон оправдывался неведомо перед кем Бездетко.

— Эх, ты! — осуждающе посмотрел в сторону старого друга Ревин. — А еще в оперативники собирался…

— Олег, ну… Ну, виноват, согласен, но я же не думал, — лепетал Бездетко. — Ты же меня знаешь.

— Потому и удивляюсь!

— А как фамилия убитого? — прервала обвинительно-оправдательный процесс Рязанцева.

— Жена подписала заявление как Овсяникова, наверное, и он Овсяников, — уцепился за вопрос участковый.

— Овсяникова? А зовут?

— Его? — Бездетко кивнул на труп. — Борис, кажется.

— Не его, а жену.

— Жену — Нина.

— Нина?!

— Знакомая, что ли? — заинтересовался Котов.

— Нина Овсяникова. А не та ли эта Нина Овсяникова, что вяжет носки из собачьей шерсти?

— Чего?!

Все, включая Волкова, удивленно посмотрели на Рязанцеву, но вместо объяснений Лена спросила, обращаясь к Бездетко:

— А где работал этот муж Нины Овсяниковой?

— Нигде. Она сама сказала, что он нигде не работает уже больше года. И она подозревает, что дружок его втянул в какие-то грязные делишки, так как в последнее время у него появились деньги.

— Хм. А ей уже сообщили о смерти мужа?

— Нет пока, — насупился Бездетко.

— Надо сообщить. Мне бы с ней побеседовать, да как можно скорее. — Лена посмотрела на Ревина. — Олег, сообщить придется тебе, но так, чтоб вдова от горя разум не потеряла. Мне она вменяемая нужна.

— Попробую. Не уверен, что получится…

— Постарайся. — Лена повернулась к Волкову — Ну что там, Игорь Ильдарович?

— Что «что»? Очень похоже на первое убийство. Только на этот раз преступник оставил ружье на месте преступления.

— Значит, есть отпечатки?

— Есть.

— Уже хорошо.

Когда женщина плачет, она выглядит беззащитной. Нина Овсяникова выглядела более чем беззащитной. Она выглядела ребенком, которого надо было срочно от кого-то защитить. Только вот от кого? Лена не знала. И слов утешения тоже. Она так и не научилась выражать сочувствие. Можно ли этому научиться вообще?

— Нина, вы вязать умеете?

Женщина вздрогнула, на мгновение замерла, разок всхлипнула, больше по инерции, и захлопала длинными ресницами, на которых подрагивали крохотные шарики слез. Красиво! У какой-то певицы такое было, только там стразы приклеивались специально на ресницы, и ресницы тоже приклеивались, в этом не было сомнения, потому что их длина была нереальной. У Овсяниковой все было реальным и искренним. И ресницы и слезы. Неожиданность вопроса на время заставила женщину забыть причину собственных рыданий.

— Я… Да.

— Носки связать можете?

— Смогу.

— Вы работаете в конструкторском бюро, кажется?

— Да. А что?

— Скажите, вы продавали носки сослуживцам?

— Да… Нет… — испуганно залепетала Овсяникова. — Я же не задорого. А что, нельзя? Но там же нитки, они тоже денег стоят? Я недорого…

— А собачья шерсть у вас откуда?

— Шерсть? А… Ну…

— Муж приносил?

— Да. — Слово «муж» снова вызвало поток слёз, но уже не столь бурный.

Лена налила из чайника воды и протянула стакан Овсяниковой.

— А откуда он её брал, он вам говорил?

Женщина сделала один глоток и протянула стакан обратно.

— Он говорил, что друг его собак стрижет.

— Каких собак?

— Я не знаю точно. Боря говорил, что его друг — грумер, это такая модная и очень доходная сейчас профессия. Боря говорил, что у них совместный бизнес, он ходит на всякие выставки собак, знакомится с хозяевами и предлагает услуги грумера, а друг ему с каждого клиента процент отстегивал, ну и шерсть заодно отдает. Собачья шерсть очень полезная, а я с детства хорошо вяжу, меня бабушка научила, вот он меня и надоумил вязать вещи и продавать, как лечебные. Носки и пояса Боря через интернет продавал а я на работе предложила. Люди с удовольствием брать стали. Сначала себе, потом родным и близким, затем по цепочке заказы пошли от знакомых знакомых. Нарасхват.

— А что за друг?

— Я его плохо знаю, он у нас почти не бывал. Борька всё больше сам к нему ходил. Друга этого убили недавно, а теперь и Борюююю… — завыла Овсяникова.

— А друга звать Виктор Фёдоров?

— Да, кажется. Борька его Витьком звал.

— Борька? — Брови съехались к переносице. — А вы Овсяникова по мужу?

— Нет. Это моя девичья фамилия. Я не стала брать фамилию Бори, она у него не очень красивая, Борька не настаивал, наоборот мою взял.

— А какая у него фамилия до этого была? — спросила, уже зная ответ.

— Косоворотов.

Мельхиоровая ложечка отбарабанила положенную дробь о стенки чашки, запустив механизм вращательного движения засахаренных ягод. Зелёная жидкость напитка тут же окрасилась в темно-синий. Лена сделала глоток, и ароматный чай пустился в свой путь, согревая душу приятным теплом.

— Вот, — Ревин протянул листок. — Это заявление Овсяниковой. У Бездетко изъял.

— Бездетко твоему всыпать бы выговор за халатность, — ревниво вставил Котов, который и раньше недолюбливал бывшего по школе милиции однокашника Ревина.

— Перестань, Виктор, это наша вина, — Лена отодвинула чашку и взяла из рук оперативника документ.

— Почему это?

— Потому что надо было в первую очередь этого Косоворотова проверить. А мы… Я во всем виновата, не в ту сторону следствие увела.

Лена пробежала глазами по заявлению и зачитала вслух:

«Вчера Боря задержался и не позвонил, и я отправилась встречать его на остановку. Когда издалека увидела мужа, идущего мне навстречу, за ним по пятам шёл какой-то человек. Вдруг он вынул из-за пазухи железный прут и ударил мужа по спине, а когда Боря упал, стал пинать его ногами куда попало».

Котов взял из рук Рязанцевой заявление и тоже пробежал по нему глазами.

— В заявлении нет никаких примет нападавшего. Она тебе что-то рассказала?

— По приметам — немного. Было темно. Чёрная куртка. Правда, ей показалось, что волосы рыжие, но это неточно, потому что там фонарь жёлтым цветом светил. Скорей всего, это и есть убийца. Только где теперь его искать, неизвестно.

— Но у нас есть отпечатки.

— Ну и что, вряд ли это уголовник бывший, с чего ему убивать мучителей собак? Но проверить надо. Версия с местью остается основной. — Лена подошла к доске и вывела маркером кружок, внутри написала букву «У». — Давайте еще раз попробуем составить портрет убийцы. Меня интересует внешность. Что мы знаем?

— Это мужчина, — начал Ревин.

— Так, что ещё?

— Крепкого телосложения, предположительно рыжий, но неточно, — добавил Котов.

— Слушайте, но Бездетко говорит, что никакой мужчина из перехода не выходил, была только женщина и старик, — вставил Ревин. — И нашла его девушка.

— Да твой Бездетко…

— Виктор!

— А что? Этот мог и не заметить! Пока спускался со своей стороны, убийца мог выскочить с другой.

— Да, скорей всего, так и было, — к досаде Ревина, согласилась Рязанцева. — Хотя свидетельница сказала, что ей навстречу никто не выходил.

Олег понимал, что друг опростоволосился, но желание заступиться за товарища взяло верх.

— Вот! Может, не будем женский след отбрасывать. Убийцей мог быть и старик, кстати.

— Ага, с арматурным прутом, — усмехнулся Котов.

— Да и ружьё, оставленное на месте преступления, оружие серьёзное и довольно опасное, — подлил масла в огонь молчавший до сих пор Сергеев. — Зарядить такое очень непросто, вряд ли старик справится, а женщина тем более.

— Да и так понятно, тем более у нас есть показания Овсяниковой. — Котов посмотрел на Лену. — Избивал его мужчина.

— Ещё она сказала, что, когда к мужу подбежала, он её руку оттолкнул и на расспросы отвечать не стал, и в милицию идти запретил. Из этого можно предположить, что убийцу Косоворотов знал. Еще она думает, что это из-за денег. Возможно, он был кому-то должен. Говорит, муж купил дорогую кожанку, а с деньгами в последнее время у них было негусто. Кроме так называемого бизнеса, который со смертью Федорова заглох, дополнительных источников дохода не было, а сам Косоворотов нигде официально не работал.

— Тоже версия.

— Да. — Лена нарисовала две стрелочки, идущие от кружка с буквой «У», и пририсовала к ним квадратики. В одном нарисовала букву «М», в другом — «Д». — Итак, у нас появилась еще одна версия. Убийство за долги. В этом случае нам надо проработать круг знакомых этого Косоворотова. Как это сделать, я пока не знаю. Если только еще раз с его женой поговорить, когда она немного придет в себя. Ладно, я буду работать по этой версии, а вы по версии мстителя. Олег, что там с шубой?

— Отобрал у старушки, передал Волкову.

— Так. — Лена достала из сумочки телефон и набрала номер судмедэксперта. — Игорь, что там с шубой? — Пока слушала, в кабинете стояла такая тишина, что ход настенных часов казался оглушающим грохотом. — Понятно, как я и думала. — Лена отключила телефон и обвела взглядом сотрудников. — Ну что, шубка оказалась на собачьем меху, причем ручной работы. И выделка шкур, и шитьё двадцатилетней давности. Анализ показал, что шкурки эти и кости, найденные в мешке, принадлежали одним и тем же животным.

— Вот сволота, — стукнул кулаком по столу Сергеев. — Верно говорят, от осинки не родятся апельсинки. Жаль, папаша этот уже помер, я бы его своими руками… Стажёр хлопнул раздающего счастье китайчонка с такой силой, что статуэтка слетела со стола и покатилась под ноги Рязанцевой.

— Подожди-ка. — Лена нагнулась, подобрала статуэтку и, глядя на болванчика, спросила: — А что мы знаем о смерти Федорова-старшего? А ничего! Как он умер? Когда? При каких обстоятельствах? Сам? Или?.. Олег?

— Да я не спрашивал.

— Отправляйся к Волкову, забери шубу и дуй к бабульке, отдашь шубу и спросишь, как умер отец Фёдорова, и сразу мне отзвонись.

— Понял.

— Виктор, запиши данные оружия, возьми его фотографию и пройдись по магазинам, торгующим подобным арсеналом. Постарайся узнать, где и когда оно было куплено, может, даже узнаешь, кем, — Лена подмигнула. — Роль случая в нашем деле еще никто не отменял. Союзы охотников тоже остаются за тобой.

— Есть.

— Вадим, пройди по клубам собаководства, узнай, когда и какие выставки собак проводились в последнее время. Покажи фотографии Фёдорова и Косоворотова, поспрашивай, не крутился ли кто из них там, не предлагал ли услуги грумера, вообще пообщайся с собачниками, возможно, удастся найти что-нибудь интересное. Нас сейчас любая деталь может вывести на след убийцы.

— Хорошо, я только к Татошке заеду?

Лена удивленно посмотрела на стажёра.

— К Татошке? Кто это?

— Тот щенок, которого мы в бункере на даче нашли. Я сегодня звонил, врач сказал, что ему лучше стало, можно навестить. Я ему вкусняшек накупил, хотел отвезти, но тут Олег позвонил, и я сразу к вам, потом сюда, в общем, не успел, а туда только до восьми пускают. Если можно, я заеду, буквально на 10 минут.

Сбивчивый рассказ и волнение Сергеева не оставили равнодушными.

— Конечно, поезжай и от нас привет передавай.

Глава третья

В квартире Студеникиной Ольги Александровны пахло сдобой и хозяйственным мылом. Старый, местами истертый до дыр домотканый коврик возвращал всяк сюда входящего во времена всеобщего дефицита, равноуровневой зарплаты и повального увлечения рукоделием. Одним словом, хозяйка зависла где-то на стыке пятидесятых-шестидесятых годов прошлого столетия.

Впустив оперативника, старушка недовольно выхватила из его рук пакет с полушубком, чересчур резво для своих лет выпотрошила содержимое и принялась придирчиво осматривать дорогую ей вещь. Лицо ее при этом выражало крайнюю степень недовольства.

Никаких следов от проведенных в лаборатории манипуляций с мехом заметно не было, но владелицу полушубка это скорее огорчало, чем радовало. Старушка явно готовилась поворчать, а отсутствие видимых на то причин нарушало ее планы. Наконец, откинув рукав, она что-то обнаружила и, тыча трясущимся пальцем в подмышечную проплешину, произнесла:

— А это что?!

— Это было…

— Не было! Думаете, я слепая, не замечу, а я всё вижу! — Для убедительности Ольга Александровна подтолкнула повисшие на переносице очки. — Испортили такую вещь!

— Да что вы, Ольга Александровна, этой шубе уже тысячу лет, ее моль сто раз могла съесть.

— Могла, но не съела же. Знаете, как я её берегла? Ведь каждое лето на балконе проветривала, и всё зря, всё зря, — сокрушалась старушка. — И не носила почти.

— Нет, не зря, — сменил тактику Ревин. — Хорошая вещь! И выглядит вполне прилично. Эта маленькая потертость под рукавом совсем не видна. Вот наденьте. — Олег подхватил полушубок и галантно распахнул его перед старушкой. Ольга Александровна кокетливо развернулась и нырнула в рукава. Подошла к зеркалу, погладила ветхий мех.

— Ну вот, видите, прям королева.

— Да уж! — прошамкала старушка, но довольный вид с лица не убрала.

— Видимо, хорошим скорняком был ваш сосед.

— Хорошим, да. Человеком, правда, не очень.

— Да что вы? Хлопотный сосед?

— Ну как вам сказать. У нас же площадка на четыре семьи, ну мы все по-соседски дружили, за солью бегали, спичками, и просто так на чай заходили, поболтать, в жилетку поплакаться, и только с Федоровыми отношения ни у кого не сложились. Жена его вроде ничего так, женщина вежливая была, а Герасим иной раз и поздороваться забывал. Идет такой мимо тебя и как будто не видит, а может и не видел. Так что, когда убили его — никто особо и не пожалел.

— Так его убили? — насторожился Ревин.

— Да, средь бела дня застрелили.

— Застрелили? Из пистолета?

— А я почем знаю? Из ружья или из пистолета. Тогда времена лихие были. А он кооператор. Наверное, платить отказался, ну этим, как их… рокертирам.

— Рэкетирам, наверное.

— Ну да, я же говорю. Я подробностей не знаю, нас тогда вот так же опрашивали всех. Благодаря чему убийцу быстро нашли и посадили.

В квартире Нины Овсяниковой пахло стиральным порошком, грузинскими приправами и недорогими духами. Всюду висело влажное белье: на спинках стульев, на дверях и даже на крючках в прихожей.

— У нас нет балкона, это так неудобно. Вот и приходится развешивать по всей квартире. Батареи давно отключили, теперь болтается по несколько дней. — Маленькая круглая женщина говорила сбивчиво, словно торопилась заполнить словами тишину. — Не могу одна. Страшно. Борис в последнее время мало бывал дома, но все равно, когда знаешь… Не чувствуешь пустоты. А сейчас… Стараюсь себя чем-то занять. Так, чтобы не было свободного времени. Чтобы не думать. Ну вы понимаете. Вот перестирала все, курицу приготовила, как Боря любил, в аджике. А для кого, кто есть будет? Мне не лезет. Будете?

— Нет, спасибо. — Обиженный желудок тут же выразил свое недовольство обильным слюноотделением. Лена постаралась незаметно сглотнуть, но незаметно не получилось.

— Ну, пожалуйста, я очень хорошо готовлю, правда, правда. Видите, какая я пышка. Худые женщины редко хорошие кухарки, — нахваливала себя Овсяникова, перекладывая в тарелку аппетитно пахнущие куриные ножки.

— Хорошо, только немного, — сдалась Лена, тут же придумав себе оправдание, что она просто не хочет обидеть хозяйку. На самом деле в животе еще с порога настойчиво урчало и требовало хоть какого-то наполнения.

Совместное чревоугодие располагает к доверительной беседе, и не воспользоваться таким шансом было непростительно.

— Знаете, я, как человек мягкотелый и подверженный чужому влиянию, всегда старалась подстроиться под мужа, стремилась понять его предпочтения, смотреть то, что смотрел он. Я боевики терпеть не могу и ужастики там всякие, но смотрела и делала вид, что мне нравится. Это глупо, да?

— Не знаю. Может, так и надо. Я слышала, что счастливый брак — это когда в паре один ведущий, а другой ведомый.

— А вы замужем?

— Нет. — Лена на секунду помрачнела, но тут же тряхнула рыжей головой и улыбнулась.

— Почему?

— Наверное, потому что не умею подстраиваться… И не хочу.

Нина задержала на гостье заинтересованный взгляд и отрешенно произнесла:

— Ох уж это удобство разобщенных санузлов. От этого в финале результат один — боль.

Лена удивленно взглянула на хозяйку.

А она глубже и интересней, чем кажется на первый взгляд. Затолкала свое подальше, чтоб быть под мужем — совершенно примитивнейшим созданием. Что любовь с нами, женщинами, делает? Подстраиваться!

— Нина, у вашего мужа были враги?

— Не знаю. Наверное, раз убили.

— Я имею в виду, знаете ли вы кого-нибудь, кто мог его так возненавидеть, чтоб убить? Вам известно, чем он занимался? С кем общался?

— Да ничего я не знаю. — Курносый нос зашмыгал, и Лена испугалась, что сейчас придется снова успокаивать эту мягкотелую женщину, а потом разговорить ее уже вряд ли удастся. Но Овсяникова потерла нос и совершенно спокойно заявила:

— Я думаю, он мне изменял.

— С чего вы взяли?

— А что еще думать, если он от меня в туалете прятался и там по телефону с кем-то переписывался. А телефон запаролил, чтобы я не могла влезть и посмотреть.

— Почему вы думаете, что он с любовницей переписку вел, если переписка была вам недоступна? Может, он деловые переговоры вел.

— А зачем переговоры вести в туалете? Ну ладно, допустим, но это ведь не единственная причина для подозрений.

— А что ещё?

— Полгода назад где-то я стала в кладовке прибираться, смотрю, пакет незнакомый, посмотрела, а там манто меховое, норковое, красивое… — при этих словах глаза Овсяниковой загорелись вожделением. — Я подумала, наверное, мне, у нас в ноябре как раз годовщина свадьбы. Обрадовалась, не забыл и подарок вон какой приготовил. Достала манто, стала примерять, а оно мало. Я расстроилась, конечно, но ничего крамольного в тот момент не подумала, аккуратненько его сложила и обратно в пакет. Хожу, переживаю, манто такое огромных деньжищ ведь стоит. Вечером не выдержала и сказала, что нашла его подарок, но маловат, надо бы пока не поздно обменять или вернуть, а то потом поздно будет.

— А он?

— Он как заорет. Дурой меня обозвал, схватил пакет и убежал.

— Ну так удалось выяснить, кому манто предназначалось?

— Потом да… Сказал, что пакет не его, что манто это для невесты какой-то на свадьбу он должен передать. В общем, наплел, чтоб меня успокоить, но я с тех пор ему верить перестала. — Женщина вздохнула. — Доверие мое расползлось, как почиканное молью манто.

— Нина, у Бориса при себе телефона не оказалось, не знаете, где он может быть?

— Дома. Забыл, наверное. Он там, в комнате, на зарядке до сих пор и стоит.

— А никто ему за это время не звонил?

— Нет, ни звонков, ни смс, ничего.

— Нина, мне придется телефон на время изъять.

— Да берите, я все равно войти в него не могу. Он пароль так и не снял.

Овсяникова, отряхивая передник, отправилась в комнату за телефоном. В эту минуту «айфоня» ревниво задребезжал в кармане. «Котов» — светилось на дисплее.

— Лена, у нас труп. В дачном поселке в собственном домике с гарпуном в животе обнаружен мертвым председатель дачного кооператива «Последний из могикан».

Опять дождь. Весне это даже идет. Крупные капли отбивают по шиферу степ. Впечатление такое, что кто-то стучит и не может достучаться.

Дышать тошнотворным запахом начинающего разлагаться тела, было невмоготу. Первым из домика председателя дачного кооператива на улицу вышел стажер, за ним цепочкой потянулись все остальные. Последним переступил порог судмедэксперт.

— Как минимум неделю пролежал, — Волков стянул латексные перчатки, огляделся и бросил их в кучу мусора, сваленного возле крыльца.

— Выходит, его убили вторым. — Лена оттянула ветровку, понюхала, но запах разложения успел просочиться сквозь волокна ткани, забивая тонкий цветочный аромат духов Кензо. В надежде смыть с себя тошнотворный флер она сделала глубокий вдох, соскочила по ступенькам и стала под дождь.

— Вскоре после нашего визита, — кивнул Котов.

— Выходит, все три трупа между собой как-то связаны… — Олег Ревин перепрыгнул ступеньку и встал рядом с Леной.

— Или кто-то слишком много знал, — добавил Сергеев и спустился следом.

— Или так, да. Возможно, что его убрали, как свидетеля.

— Ясно одно, что-то этот последний из Могикян знал, но нам не сказал. — Подняв воротник, Котов спрыгнул с крыльца и присоединился к мокнущей под дождем компании.

— Одно можно сказать точно, раз убийца бросил оружие, трупов больше не будет.

— Это очень похоже на месть, очень.

— Я не успел вам сказать, отца Федорова тоже убили.

— Фьюить, — присвистнул Котов. — Вот это поворот. Тоже гарпуном?

— Этого я еще не выяснил.

— Надо срочно выяснить, Олег. — По рыжим, облепившим лицо прядям стекали мокрые струйки. Лена поежилась. — Возможно, это наш мститель.

— Студеникина сказала, что убийцу вроде нашли. И вообще там, похоже, рэкетиры постарались, так что может и мимо.

— Почему мимо, может, отсидел человек, вышел на свободу и принялся мстить дальше.

— Чего гадать, надо ехать и поднимать дело. Виктор, — Лена полезла в карман и вынула телефон. — Вот, это мобильник Косоворотова, он дома был. Телефон запаролен. Надо раскодировать, ты вроде спец по этой части.

— Да приходилось…

Лена покачала рукой, словно взвешивала аппарат.

— Отложи пока свой обход по магазинам, и займись в первую очередь этим. Сдается мне там ключ ко многим тайнам, — протянула телефон. — Вадим, тебе удалось что-нибудь узнать?

— Я прошелся по клубам, не по всем пока, но там, где был, никто фоторобот не признал.

— А как Татошка?

— С Татошкой все гуд. Разрешили забрать, только привозить на осмотр надо еще в течение недели, как минимум.

— Так ты его себе взял?

— Да, — заулыбался стажер.

— Молодец! — Лена с нежностью посмотрела на Сергеева.

Дождь усиливался, смывая с одежды стоящих под ним людей следы трупного запаха.

— Поехали, — Лена тряхнула головой, разбрасывая вокруг себя фейерверк серебряных брызг. — Не хватало еще заболеть.

Промокшая группа, во главе с Рязанцевой цепочкой направилась к машине.

— Эй, мокрушники, а я? — крикнул вслед безмолвно куривший все это время на крыльце Волков.

— Работай! — не поворачивая головы, бросил через плечо Котов.

— Ну и нафига было мокнуть? — пожал плечами судмедэксперт, выпуская тонкую струю сизого дыма.

— Есть!

— Что?

— Вот. — Котов положил на стол распечатку переписки с телефона Косоворотова.

— Так, так, так. Интересно. — Лена склонилась над листками.

Сергеев, немного поколебавшись, поднялся со своего места и подошел к столу Рязанцевой.

— Вадим, отойди, ты мне окно загораживаешь.

— У вас же лампа включена.

— Все равно!

— Ну ладно!

Дочитав до конца, Лена подняла глаза на обиженное лицо стажера, перевела на Котова.

— Пилипенко?

— А ты как сама думаешь?

— Вполне возможно. Во всяком случае, тут реальные угрозы. Похоже, подтверждается версия «за долги». Вот что он пишет две недели назад… — Лена заглянула в листок. — «Когда деньги вернешь, гад? Я ждать больше не намерен». Косоворотов отвечает: «Скоро отдам». Пилипенко: «Ты меня уже полгода завтраками кормишь. Последний срок тебе в четверг».

— В четверг на Косоворотова напали, но помешала жена.

— А на следующий день его убили, значит, долг он не отдал. Думаю, все ясно. Надо брать этого Пилипенко. Виктор, пробей его место жительства, я пока ордер на арест оформлю.

— Подождите, а Федорова и Могикяна тоже он, что ли, убил? — окликнул Сергеев. — За что? За долги? И что, собаки, получается, не причем?

— Хороший вопрос, но ответа у нас на него пока нет. — Рязанцева на секунду замерла. — Будем надеяться, что на все эти вопросы нам ответит Пилипенко.

Глава четвертая

Задержание Максима Пилипенко прошло без особых эксцессов. Ни удивления, ни сопротивления, ничего такого, что обычно бывает в подобных ситуациях. Высокий рыжеволосый парень пожал плечами и двинулся к вешалке за курткой. Вот только жена — «рафаэлевская Мадонна» — вцепилась цепкими пальцами в эту самую куртку и неистово завершала: «Не пущу!».

Виктору Котову, хоть и не любил он с женщинами связываться, но пришлось отдирать женщину от мужа силой.

Через час доставленный в кабинет Рязанцевой подозреваемый сидел, вдавив локти в собственные колени, подпирая тяжелый подбородок сложенными в замок пальцами.

— Наручники-то зачем? — Пилипенко расцепил руки и погладил широкой ладонью легкую небритость подбородка.

— Положено, — буркнул Котов.

— Не убегу я.

— Да кто тебя знает.

— Я бы и сам пришел.

— Ага. Все вы так говорите. — Котов покосился на Рязанцеву.

— Сними, — кивнула Лена и открыто посмотрела на мужчину. С самого первого взгляда задержанный вызвал у нее доверие и даже симпатию, может, потому что был таким же рыжим, как она. — Неужели с чистосердечным признанием?

— И этим тоже, но главное, на ублюдка этого заявление написать.

— На какого ублюдка?

— Бориса Овсяникова.

— На жертву, значит, ещё и заявление?

— Жертву, — зло усмехнулся Пилипенко. — Да его убить мало.

— Убить мало? А что ещё вы планировали с ним сделать?

— Ай! — махнул высвободившейся из наручников рукой Пилипенко. — Так и знал, что вы его еще и защищать будете. Но вот то, что на меня наручники наденут, как на убийцу какого-нибудь, не ожидал, да.

— Почему какого-нибудь, вы и есть вполне конкретный убийца.

— Чойта я убийца? Навалял ему по заслугам. Это я еще долго тянул, целых полгода, надо было ему сразу в пятак двинуть.

— Хотелось бы знать, за что вы конкретно убили Овсяникова? — Лена не мигая смотрела на Пилипенко.

— Что значит убил? Что вы тут мне… — рыжий богатырь откинулся на спинку стула и растерянно посмотрел на Рязанцеву. — Э не… Я видел, как он поднялся, баба его подхватила и потащила домой. Сказки мне не рассказывайте.

— Сказки кончатся, когда отпечатки совпадут. — Котов угрожающе прокрутил на пальце наручники.

— Какие еще отпечатки?

— С ружья и теми, что с тебя откатали.

— С какого еще ружья?

— Которое ты на месте преступления бросил.

— Ничего я не бросал. Если вы про арматурный штырь, то он у меня в гараже валяется. Можете проверить. Я и ударил-то им один раз по спине. Потом, когда он упал, ещё ногами пару раз пнул и все. От этого не умирают.

Звонок внутреннего телефона прервал речь Пилипенко. Лена, всё так же не отрывая взгляда от рыжеволосого мужчины, подняла трубку и поднесла к уху.

— Рязанцева слушает.

Вырывающийся зашифрованными звуками голос Волкова царапал тишину. Лена положила трубку, перевела взгляд на Котова и поджала губы. За несколько лет совместной работы у следственной группы выработались свои условные сигналы. И без слов стало понятно: «Отпечатки не совпали». От досады Котов хлопнул ладонью себя по колену и чертыхнулся.

— Максим, расскажите, где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Овсяниковым. И из-за чего в четверг вечером вы напали и избили его в переходе?

Словно догадавшись о том, что подозрение с него снято, Пилипенко расправил плечи, сделал глубокий вдох и заговорил приятным низким доверительным голосом:

— Понимаете, он сам ко мне подвалил. Мы сестре выбирали свадебное платье в салоне, а он на выходе ко мне подошел и в сторонку отвел. Подумал, что я жених. Предложил манто меховое для невесты. Ноябрь был холодный. Я посмотрел — красивое манто. И цвет такой приятный… кремовый. Решил, сделаю сестре подарок на свадьбу. Тем более, что он недорого продавал, за 20 тысяч. Для норки, пусть и стриженой, как он меня уверял, это вполне приемлемая цена. Ну я и купил. А потом оказалось, что не норка это никакая, манто сшито из меха собаки, представляете? Это выяснилось, когда мех намок и от него понесло псиной. У сестры истерика была, свадьба испорчена. А у меня только телефон этого Овсяникова. Я ему позвонил, а он трубку не берет, сволочь. Знает кошка, чье мясо съела. Короче, я ему написал, чтоб он деньги вернул, а шкуру свою собачью назад забрал. А он в отказуху. Ты, говорит, видел, что брал, и назад вещь не принимается, так как ношеная и вами испорченная. Представляете! Ну я его вычислил, подкараулил, хотел для начала нормально с ним поговорить, просто припугнуть. За грудки схватил его, а он сразу испугался, отдам, говорит, деньги, но пока нет у меня. И так полгода меня мурыжил. Думал, наверное, что надоест мне, и я отстану, но я уже на принцип пошел. А в четверг не выдержал, отследил его и в переходе отделал, как следует. Нет, не как следует, жена евойная помешала, а так бы я отметелил его под первое число, может, и убил бы с горяча ненароком. Но, видимо, Бог меня уберег от греха. А если кто-то его пришил, то одно могу сказать, этого человека именно такой конец ждал, видимо, не одного меня он обманул.

— А манто где сейчас?

— Выкинули, его собака на куски подрала. Оно еще и старым оказалось, шкурки мгновенно разлезлись. — Пилипенко снова потер места от наручников. — А сколько мне дадут? Я готов отсидеть. Знал, на что шел. Но терпение мое лопнуло.

— Я вам сейчас пропуск выпишу. — Лена открыла ящик стола. — Идите домой.

— Серьезно? — Пилипенко обернулся на Котова. — А когда прийти?

— Когда будет нужно, мы вас вызовем. А пока свободны.

— Ребят! — В кабинет влетел Ревин. Увидев задержанного, замер.

— Всего хорошего, — Рязанцева протянула Пилипенко пропуск. Когда дверь за ним закрылась, кивнула Ревину: — Ну что у тебя?

— Ребят, тут такое дело… — Оглянулся на дверь, как будто хотел убедиться, что посторонний уже точно ничего не услышит. — А вы чего его отпустили?

— Он не убийца. Давай, рассказывай, что узнал.

— Отец Федорова был убит гарпуном из ружья для подводной охоты! Вот так!

— Ничего себе! — Подпрыгнул на стуле Котов.

— Да, но… — Ревин многозначительно поднял вверх указательный палец. — Убийца был пойман, оружие нашли у него дома, изъяли и приобщили к делу. Осужденный некий Коробкин Иван Леонидович вину свою признал и получил 12 лет лишения свободы. Отбывал срок в колонии строгого режима с мая 1998 года.

— Постой, 12 лет, значит, он должен был освободиться в мае этого года.

— Именно.

— Значит, он вышел и пошел убивать, — заерзал на стуле Котов.

— Я тоже было обрадовался, только в апреле этого года Коробкин умер от туберкулеза, не дожив до своего освобождения 2 недели.

— Что же получается? Кто-то действует точно по сценарию того преступления?

— Похоже. Но кто?

— Мститель, которого мы так до сих пор и не вычислили.

Час назад мне звонил Сергеев, ничего дельного в клубах собаководов ему узнать не удалось. А что по магазинам, Виктор?

— Пока ничего, я же на задержании был, сейчас поеду, полдня у меня еще есть, думаю, к вечеру управлюсь.

— Я с тобой, — подхватился Ревин.

Глядя в спины сотрудникам, Лена вдруг почувствовала странное волнение, как будто она упустила что-то важное, то, что должно вывести их на убийцу. Что-то такое, от чего они отмахнулись, а оно было. Какая-то деталь, незначительная на первый взгляд, но являющаяся тем самым крючком, зацепившись за который можно раскрутить весь клубок преступления. Что же это? Что?

— Уже уходите? — в дверях нарисовалась тощая фигура судмедэксперта.

— Какой же ты некультурный, Волков, хоть бы для приличия поздоровался сначала. — Котов открыл пошире дверь, пропуская эксперта.

— Да ты и так здоров вроде?

— Вашими молитвами, — усмехнулся оперативник.

— Я в Бога не верю.

— Оно и видно.

— А ты иди, куда собрался. Я, собственно, не к тебе, а к Рязанцевой пришел, весточку притаранил.

Возникшее секунду назад волнение ударило в лицо румяным приливом и вырвалось наружу сдавленным:

— Говори.

Чтобы затормозить время, достаточно не спеша, вразвалочку пройти от двери до стола стажёра, расхлябанно усесться на стул, потеребить голову китайскому болванчику и, захватив с одной стороны зубами, а с другой большим и указательным пальцем жвачку, и тянуть её до тех пор, пока резиновая нить не провиснет до подбородка.

— Я его сейчас прибью, — не выдержал Котов.

— Э… э… — Волков отлепил резиновые ошметки с подбородка и запихнул обратно в рот. — Надо же соблюсти интригу.

— Слышь ты, драматург хренов…

— Ну правда, Игорь, не томи. — Рязанцева подалась телом вперед, словно приближая себя к развязке, которая неминуемо, она это чувствовала, должна была наступить с минуты на минуту.

Глава пятая

Он был обыкновенный, а она…

Он заметил её сразу. Её и нельзя было не заметить. Она была единственной в группе женщиной, девушкой. То, что из 30 бравых парней она выберет именно его, особо ничем не примечательного Ваньку Коробкина, казалось невероятным и было оглушающе приятно. Ну ладно, женщина радиофизик, такое случается, но то, что она вместе с другими ребятами вступит в клуб подводной охоты и наравне со всеми будет справляться с абсолютно мужскими задачами… Если сам не увидишь, не поверишь.

Настя Гребцова родом из маленького подмосковного города, в котором одна главная улица и парк, где выгуливают собак. После переезда на учебу в Москву там остались родители и две псины — черный шпиц и безродная белая дворняга.

Он влюбился мгновенно, потому что не влюбиться в эту молочного цвета кожу, пушистые каштановые волосы и болотного цвета глаза было невозможно. Когда она смеялась, то кончик языка выступал за линию зубов, и это было так мило, что хотелось впиться поцелуем в припухлый бутон губ и прикусить настырный язычок. Он так и сделал в самый первый раз, когда решился ее поцеловать. Она оттолкнула и рассмеялась.

Ей нравились татуировки и пирсинг. В носовой перегородке над верхней губой посверкивал бирюзовый камешек, а под кофточкой в районе пупка прятался сложный сине-красный концентрический узор. Впервые он увидел его, когда они студентами ехали на юг в старой отцовской «Волге». Сотня и не одна километров, где от миражей на раскаленном асфальте слипались глаза и, чтобы взбодриться, она тогда (вуаля!) стащила с себя маечку, опустила стекло и высунулась по пояс из окна. А он выкрутил до конца радиолу и по газам под восхищенные сигналы клаксонов, ошалевшие взгляды водил и улюлюканье проезжающих мимо пассажиров.

Имеет ли значение, где именно зачат ребенок? Сказывается ли это как-то на его развитии, умственных и творческих способностях, на умении чувствовать, мыслить и созидать? Занимался ли кто-нибудь изучением этого вопроса?

Тимка был зачат на море. Море, которое блестящими штрихами касается сердца мягким умиротворительным дыханием. Море, которое они оба так любили, особенно его подводный мир.

— Он будет маринистом, вот увидишь. Ну а кем, кем еще? Конечно, художником и обязательно маринистом, как Айвазовский. И не спорь.

— Я и не спорю. Пусть будет кем угодно. Я его так люблю, что мне без разницы, кем он станет. Хоть космонавтом, хоть садовником.

— Каким ещё садовником, ты что? — изображая негодование, она шлепала его пальчиком по носу, он хватал ее за руку и опускал в теплую ладошку лицо.

Тимка, Тимофей, родился в канун Нового года.

— Он у нас новогодний, почти что Дед Мороз, — смеялась Настя в трубку, делясь своим счастьем с родителями.

Говорят, что все люди счастливы одинаково, ну и пусть, какое им дело до других. Они счастливы, и так будет всегда.

Но счастье закончилось. Странное поведение ребёнка Настя стала замечать, когда мальчику исполнилось 2 года. Поначалу она не придала этому значения, все дети развиваются по-разному — кто-то быстрее, кто-то медленней. «Ничего, еще наверстает», — успокаивал Иван.

— К сожалению, мы бессильны что-либо сделать, наука до конца не разобралась с причинами возникновения аутизма у детей, и, увы, случаев исцеления я тоже не знаю. — Врач вывел крючковатым почерком приговор в карточке Тимофея Коробкина.

— Но что это такое и как с этим жить?

— Как вам сказать, наука определяет это как нарушение развития головного мозга. Живите, как жили. Опасности аутизм не представляет.

— Да что вы все наука, наука! — вспыхнула Настя. — Что это за наука, которая бессильна.

— А я что могу сделать? Лекарства от аутизма нет, — развел руками врач. — Вы можете, конечно, пытаться его социализировать, но, в таком случае вам придётся отказаться от собственных интересов и посвятить этому всю свою жизнь. Хотя и в этом случае успех более чем сомнителен. Вы к такому готовы?

Была ли она готова? Если бы врач хоть немного знал Настю, он бы никогда не задал столь глупый вопрос.

Чтобы глубоко вникнуть в суть заболевания или, как уточняли источники, нарушения, она ежедневно перелопачивала гору литературы. Изучила все способы адаптации к жизни, методы и модели развития детей с подобными нарушениями.

Она испробовала все из известного. Логопедическую и трудотерапию, обучение социальным навыкам и даже еще до конца не исследованную безглютеновую диету. Но тщетно. Мальчик продолжал жить в своем замкнутом мире, не желая идти на контакт с внешней средой.

Настал момент, когда обычный человек просто бы опустил руки, смирился, но Настя была необыкновенной и осталась такой же, несмотря на годы. Если нет никакого средства, то она придумает его сама. Сама придумает способ.

— Я знаю, знаю, знаю! — Настя бросила журнал «Мир животных» ему на колени. Он с удивлением поднял на нее глаза.

— Понимаешь… Я тут прочла… Оказывается, у животных биологические часы отлично отрегулированы. И если петуха, например, взять и в самолете перевезти в другое полушарие, то он еще долго будет патриотично кукарекать где-нибудь в Сан-Франциско московское время. А вот если человека лишить связи с внешним миром, то очень быстро его сутки начинают удлиняться и в них оказывается не 24 часа, а 30–36. Понимаешь?

— Пока не очень.

— Ну чего тут непонятного. Ставили такой опыт. Помещали человека в пещеру, предоставляли все необходимое, и получался излишек во времени. Мы ощущаем свои биологические часы как нормальные человеческие сутки. А надо энергичней. Отсюда бегом-бегом, успеть-успеть, а не успевается, всего-то 24, а впихнуть надо 36.

— Бред какой-то! Ты вообще о чем?

— О нашем мироощущении, о связи внутреннего с внешним. Там про это не было, но я подумала, не от этого ли неудовлетворенность, нереализованность, некомфортность? А им комфортно.

— Кому?

— Детям, у которых аутизм, и животным.

— Настя, по-моему, ты устала, тебе надо отдохнуть. — Иван отбросил журнал, встал с кресла и обнял жену за плечи. — Давай съездим на море, все вместе, мы не были там уже 5 лет.

— А как же Тимка?

— Так и он с нами.

— Я не о том. Ему ведь через пару лет в школу надо идти.

— Насть, ну какая школа? Ты же сама понимаешь, нельзя ему в школу. Будем дома с ним заниматься… Попробуем.

— Нет. Нет. Я знаю, как его вылечить.

— Насть…

— Ты не веришь? Не веришь?! — она тяжело дышала, и Иван испугался, что сейчас зреющий долгое время вулкан выбросится на него накопленной магмой гнева и усталости.

— Верю, только не совсем понимаю, как ты хочешь его вылечить, превратив в петуха из Сан-Франциско.

— Ты считаешь это смешным? Ты ничего не понял, — сказала тихо, но твердо. — У Тимки такое же ощущение себя в мире, как у животных. Наверное… Я не знаю… Но вдруг. Вдруг получится.

— И что мы должны для этого сделать?

— Завести собаку.

— Собаку?

— Да. Я ведь почему про это подумала, когда статью в журнале прочитала, потому что вспомнила, как сама выходила из депрессии.

— Ты ничего мне не рассказывала такого?

— Не обижайся, не рассказывала, потому что вспоминать не хотела. Это в последнем классе случилось, ерунда, несчастная любовь, у всех бывает, но у меня как-то уж очень сложно всё. Так сложно, что волосы повыпадали, ногти расти перестали, терять в весе начала катастрофически, ни ела ничего, ни спала, и вот когда осталось во мне 35 кило веса, родители забили тревогу. К врачу потащили, те поставили диагноз — депрессия, таблетки успокаивающие выписали, я их не выбрасывала, под маминым присмотром глотала, как положено, только мне до лампочки они. В какой-то момент вообще вставать с постели перестала, лежала, в потолок смотрела и ждала смерти. Вот тогда отец принес домой Ульку. Шпица. Тому месяц был отроду. Такой маленький пушистый комочек. Прижался ко мне, дрожит, я в глаза его взглянула и… про депрессию свою забыла. Можно сказать, Улька мне жизнь спас. Через месяц к Ульке прибилась дворняга. Подружились они, так в доме у нас появилась Фима.

— Я понял.

Иван накинул куртку и вышел из дома.

Глава шестая

«Шерше ля фам», — крутилось в голове. Как же она могла забыть. Ведь с этой фразы начался ее профессиональный путь. И потом не раз убеждалась, что за многими преступлениями, пусть не всегда напрямую, чаще косвенно, но маячит женская тень. И значит, исключать такую возможность никогда нельзя.

Недовольство собой мешало думать. Ругать себя — контрпродуктивно. Потом, потом, а сейчас надо срочно исправлять положение.

Как можно было упустить… Ведь из перехода никакой мужчина не выбегал, была женщина и старик, и Ревин тогда на это указал. А она отмахнулась. Не придала значения. Не поверила, что женщина с таким оружием может справиться. Оказалось, может. Как же так, она ведь знала — и не с таким бывало женщины справлялись. Но смутил, смутил выбор оружия. Зачем так заморачиваться? Не свойственно такое женщинам.

— А что, сразу нельзя было установить, что отпечатки женские? Только время потеряли. — Взгляд Котова упирался в переносицу Волкова. — Ты ж вроде себя позиционируешь опытным судмедэкспертом. Самомнение выше крыши.

— Да вы сами сразу уцепились за этого Пилипенко. А у меня дел знаешь сколько? — Розовый прыщ на переносице привлекал внимание и вызывал легкое отвращение. — Да и чо я тут перед вами отчитываюсь? Сами ничего не можете…

— Раз отпечатки женские, значит, будем рассматривать всех так или иначе причастных к этой истории дам. Возьмем у каждой отпечатки. Чьи совпадут — та и убийца.

— Ту, что нашла в переходе тело… как ее… Кудрина, кажется, … можете исключить. Её отпечатки я уже на идентичность проверил. Не она. У других не брали. А надо было, — не преминул упрекнуть в ответ долговязый судмедэксперт, направляясь к выходу. И уже в дверях, не поворачивая головы, сказал, словно плюнул: — Соберёте, позовёте. — И громко хлопнул дверью.

— Неожиданно, да. — Котов потр замученный сезонной аллергией нос. — Ну хотя бы какая-то ясность вырисовалась. Теперь мы её быстро вычислим.

— Ой ли? — засомневался Олег, поглядывая на расстроенное лицо Рязанцевой. — Не люблю я эти женские преступления. Как ни пытайся в голову женщины влезть, логику их никогда не понять. Извини, Лена.

— А чего тут понимать? Вызвать, взять отпечатки, и всё будет ясно.

— А мотивация?

— Зачем нам её мотивация, когда есть отпечатки? — отмахнулся Котов.

— А мне интересно. Хотя бы предположить, чтобы мозги потренировать. И на будущее. Как говорится, в жизни все пригодится.

— Некогда, Олег. Сейчас дамочку эту брать надо, пока она не сбежала. — За поддержкой Виктор повернулся к Рязанцевой. — Командуй, шеф.

Странное, глупое, совершенно не к месту возникшее желание вкусить чего-нибудь такого, чья плоть сочна, сладка и чуточку кисла. Оно приводит к мысли о собственном несовершенстве, слабости, малодушии и даже греховности и против всякой логики не усиливает раздрай в душе, а наоборот, отвлекает. Лена покосилась на стол стажера. Где-то там, в глубине одного из ящиков, лежит коробочка тех самых монпансье. Она с трудом подавила соблазн подняться и залезть в стол Сергеева. Вместо этого она направилась к магнитной доске.

— Хорошо, давайте составим список женщин, которые предположительно могли пойти на это преступление. Итак, жена Фёдорова — Полина Македонова.

— У этой веская причина желать смерти мужу. Он её избивал.

— Ты прав, Олег. Мотивация весомая, хоть и с натяжкой. В ее случае можно объяснить и ненависть к другу Косоворотову. Правда, пока не совсем ясно, причём тут Могикян. Вернее, совсем не ясно.

— Если отпечатки совпадут, она нам все и объяснит. — Продолжил гнуть свою линию Котов, считающий разбор женских заморочек пустой тратой времени.

— Мотив? — не обращая внимания на друга, спросил Олег.

— Ревность, например. Для женщин это очень сильный мотив.

— Да ну… Эта пышка и мухи не обидит, — засомневался Котов.

— Это у нее видимость такая, на самом деле Нина Овсяникова не так уж и проста. Я это вчера поняла после разговора с ней. Она очень ревновала мужа, сама в этом призналась и, возможно, что не беспочвенно.

— Ну и что? Все ревнуют. Нет такого человека, который не испытывал бы это чувство, но убивать?.. — засомневался Котов. — Нет, я согласен, убивают иногда по пьяни или совсем уж оголтелые, у кого с головой не все в порядке, а эта божий одуванчик. Маловероятно.

— Да. Все испытывают, меня вот даже мой кот ревнует, вопрос только в том, кто как проявляет это чувство. Кто-то закатывает истерики, испепеляя ими себя и любимого. Кто-то строит планы мести. А кто-то совершает необдуманные поступки, спокойно идет и убивает, не в силах справиться с болью. И чем тише и спокойней человек, тем неожиданней проявления. Но мы отвлеклись. Кто следующий?

Ревин и Котов переглянулись и пожали плечами.

— Не, ну не Студеникина же! — улыбнулся Ревин. — Постойте, а мать?!

— Мать?!

— Ну да, мать Федорова, которая сбежала, когда он был еще ребенком, мы совсем выпустили ее из вида.

— Действительно. Мы про нее ничего не знаем. Где она, что с ней стало?

— Студеникина говорила, что она уехала на север куда-то. В Тюмень, кажется.

— Так, Олег, запроси Тюмень. Пусть проверят, проживает ли там такая, и где она находилась весь последний месяц.

— Думаете, мать убила собственного сына? Зачем?

— Все равно не пойму, Олег, зачем ты все время ищешь логику в женских поступках. Вот у меня дома женское царство, сколько лет я уже наблюдаю за женой своей и ее мамашей, и точно могу сказать — нет в женских поступках никакой нормальной логики. Одни эмоции.

— Попахивает мужским шовинизмом, Виктор.

— Прости, Лен, к тебе это не относится. И у вас бывают исключения.

Ну да! Лена покосилась на стол стажера, желание найти коробку монпансье никуда не делось.

— Кажется, это все. — Лена положила фломастер в ложбинку доски. — Не густо. Если ни одна из трех не подойдет, придется начинать все с начала. Не будем терять время. Я займусь повестками. Олег, ты свяжись с Тюменью. А ты, Виктор, все-таки отправляйся по магазинам, если ружье покупала женщина, это должно было запомниться. Да, и позвони Сергееву. Скажи, чтоб он снова по клубам прошелся, узнал — нет ли среди их членов женщины.

Когда за оперативниками закрылась дверь, Рязанцева прошла к столу стажера и открыла боковую дверцу. Заветная коробочка с разноцветными леденцами, однажды перемещенная Вадимом из бардачка автомобиля в ящик рабочего стола, манила воспоминаниями из детства. Лазить в ящиках чужого стола ей еще не приходилось, но она чувствовала, что именно эти незамысловатые конфетки могли сейчас скрасить ее недовольство собой. Словно это маленькое преступление было способно заглушить большой просчет в работе.

Из сладкого разноцветья леденцов она выбрала три оранжевых круглешка.

Интересно, где он их берет? Вкус точно такой, как двадцать лет назад.

Лена подошла к окну, чтобы, наблюдая за тем, как заходит солнце, вновь передумать, пережить, переосмыслить и успокоить окончательно в себе чувства прошедшего дня, но в голову лезло другое.

«— Ах, что такое далеко? — ответила Треска.

— Где далеко до Англии, там Франция близка.

— А задом наперед совсем наоборот, — подхватила Труляля.

— Если бы это было так, это ещё ничего, оно бы так и было, но так как это не так, так оно и не так. Такова логика вещей!»

Не следуйте женской логике. Вы можете заблудиться.

Глава седьмая

Джек не носит костюм и галстук, у него нет портфеля и носового платка, не смотрит на часы и не зависает в смартфоне. Ничего такого ему не нужно. Всё, что есть у Джека из джентльменского набора, — это расчёска. Широкая щётка с многорядьем тонких стальных зубчиков.

— Наверное, он думает, что это ежик, — хихикает Тимка, нежно проводя щеткой по гладкой шерстке друга.

Настя смотрит на сына, и щемящее чувство счастья наполняет её. Всё получилось. По-другому и не могло быть. С момента появления в квартире маленького хаски жизнь вернулась в их дом. Жизнь и счастье, полноценное, всеобъемлющее, такое, которое ощущаешь каждой артерией, каждым капилляром своего организма, а не только пресловутыми струнами души.

Наконец-то в их доме зазвучал детский смех, чередующийся с вопросами, ставящими в тупик и требующими немедленного ответа. Всё как должно быть, всё как у нормальных, обыкновенных людей. Оказывается, быть обыкновенным, быть как все — это огромное счастье. Понимают ли это те, кто так старается выделиться, примеряя на себя образ фрика, и всё ради того, чтобы засветиться на экране? Нет, не понимают, раз наводнили своими дурацкими образами эфиры всех телеканалов.

Удивительно, как быстро собака сумела вывести погрузившегося в аутизм ребенка из глубокого транса. На такой быстрый эффект даже она не рассчитывала. Хватило полугода, чтобы Тимка стал таким же, как остальная ребятня его возраста. Еще полгода потребовалось, чтобы подтянуть его знания и умения до уровня первоклассника. Настя усиленно занималась с сыном, в результате к 1 сентября мальчик уже знал все буквы и даже умел складывать их в слоги. Цифры давались сложнее, но и с ними удалось справиться. Зато в чем сын точно превосходил других, так это в рисовании.

Маленький смешной сизый комочек быстро вырос в большого умного статного пса. Вместе с ним вырос и Тимофей. Они были не просто друзьями, они были одним целым. Никто из одноклассников не мог заменить мальчику его любимца. Никто ему и не был нужен. Они почти не расставались. Если бы можно было, он бы и в школу с Джеком ходил.

— Я же говорила, что он художником будет, — с гордостью комментировала Настя рисунки сына, развешивая их на стене в спальне.

— Я больше никогда не буду с тобой спорить. — Иван обнял жену и чмокнул в каштановую пену волос.

— Мам, я гулять, — послышалось из прихожей.

Они давно перестали опасаться отпускать его одного. Ведь Тимка и не был один, он всегда был под надежным присмотром собаки.

— Только недолго, сынок. Уже темнеет.

— Мы чуть-чуть. На площадке в прятки поиграем.

Тимка вернулся через двадцать минут. Этот вой был похож на завывание ветра, и они не сразу поняли, откуда исходит странный звук. Мальчик сидел в углу прихожей и бился затылком об угол стены. Глядя на сына, Настя почувствовала, как в ее сердце вонзились тонкие стальные штырьки. В глазах потемнело.

— Тима, Тима, что произошло? — Иван тряс сына. — Где Джек?

При слове «Джек» мальчик замер, откинул назад голову, и Настя увидела, как изо рта у него выплеснулась и потекла по подбородку серая струйка слюны. В эту секунду она отчетливо поняла, что счастье снова покинуло их дом и теперь навсегда.

Рассвет в городе — это только смена оттенков серого. И, возможно, где-то далеко причудливая фата-моргана уже создала на небе образ облачка — Магритт, которое обязательно превратится в камень и погубит город.

Ее мысли, как это облачко. Будто прочитав их, дверь открылась… Она с интересом перевела взгляд от окна на дверной проем. Неужели все будет, как на картине Рене Магритта, и сейчас в кабинет вплывет облако ее мыслей?

Облако вплыло в оболочке молодого человека. Сергеев поздоровался, прошел к своему столу и остановился.

— Безрезультатно, женщины не увлекаются подводной охотой, сейчас все увлекаются дайвингом, это модно.

— Плохо. — Лена вздохнула. — И ни одни отпечатки не совпали, и мать Федорова давно умерла. Тупик какой-то. Что это за женщина? Где ее теперь искать?

Сергеев обогнул стол и подошел к окну. Широкая спина загородила небо, но на этот раз она промолчала. Что-то трогательно-печальное было в этой застывшей фигуре.

— Какое серое утро.

— Что-то случилось?

— Нет, но… — Он повернулся, чуть подался корпусом вперед. — Моя стажировка закончилась.

Где-то с левой стороны, глубоко внутри, кольнуло и болью отдало в лопатку.

— Я должна тебе кое в чем признаться.

— Да? — Он сразу повеселел и смутился одновременно. — В чем?

— Я съела твои монпансье. Не все. Несколько штучек.

Вадим улыбнулся, подошел к столу, вынул жестяную баночку, взвесил на руке.

— Ого, да тут почти ничего не осталось.

— Мне очень стыдно, но я не смогла удержаться.

— Это очень ценные леденцы, вам придется компенсировать убыток.

— Я готова. Как?

— Надо подумать. — Он сделал серьёзное лицо. — Компенсация должна быть равноценной, сами понимаете. Это должно быть что-то такое же сладкое на вкус.

— Так, — теперь настала её очередь улыбнуться. — На что это ты намекаешь?

— Может быть, поцелуй?

— Отлично!

— Да? — удивленно-обрадованно.

— Да. Тем более, что я уже расплатилась с тобой в прошлый раз. В машине. Авансом.

— Это не считается.

— Считается. Поцелуй был? Был. А конфеты я тогда так и не заполучила.

— В тот раз были сливы.

— Какая разница, их я тоже не попробовала. Значит, мы в расчете.

— Нет, ну так нечестно. — Сергеев шлепнул ладошкой по китайчонку, и тот неистово закивал в ответ головой. — Подарите хотя бы свидание.

— Свидание? — Лена кокетливо закатила глаза к потолку, вращая пальцами ручку. Наконец смилостивилась. — Ну ладно, только придется подождать.

— Ждать? А сколько? Всю жизнь?

— То есть ждать ты не готов?

— Нет-нет, готов! Но хотя бы предположительно назовите срок?

— Срок? Ты словно наказание отбываешь.

— Конечно. Может быть, для меня это ожидание равносильно заключению.

— Ах, вот как! Однако ассоциации у тебя. — Лена пристально посмотрела на стажёра. Вот оно, облачко-Магритт. Кто сказал, что логика ассоциативна? — Срок, говоришь? Когда найдём убийцу.

— А если не найдёте?

— Теперь точно найдём. Теперь я знаю, где искать.

Наверное, у каждого бывало такое. Пытаешься найти хоть сколько-нибудь приемлемое объяснение, понять причины, уяснить последовательность, вникнуть в смысл, перевести необъяснимое в мир привычных, знакомых вещей, подобрать сравнения и аналогии. Понять, как работает и в чём секрет. А всё бесполезно. И вот, когда уже начинаешь терять надежду, — ниоткуда возникшая мысль, нечаянно оброненное слово, — и всё встает на свои места. Всё становится просто и ясно. Нагромождение разрозненных фактов укладывается в акрополь строгой причинно-следственной связи. И ты не можешь сдержать легкого разочарования. Настолько всё оказалось простым и незамысловатым….

Она представляла её совсем не такой. Чудилась почему-то этакая гром-баба, способная горы свернуть или хотя бы, как у Некрасова, коня на скаку…

Фарфоровая статуэтка с твёрдым взглядом глаз цвета болотистой тины. Покатые плечи, длинные руки, тонкие запястья. Как такими молитвенно-покорными руками возможно зарядить ружьё? Лена залюбовалась снежно-лайковой кожей, вызывающей сомнения. Вот бы ошибиться. Но нет.

— Он снова погрузился в свой внутренний мир и уже не выходил из него. Мы облазили все окрестности, развесили повсюду объявления о пропаже, обещали солидное вознаграждение хоть за какую-нибудь информацию о Джеке, но все безрезультатно, никто ничего не видел, а Тимка уже ничего сказать не мог. С того момента он вообще перестал разговаривать, просто смотрел в одну точку и молчал. Он вернулся в то состояние, из которого его вывел Джек.

— А вы не пытались завести новую собаку?

— Мы повезли его к моим родителям, там две собаки, но когда Тима их увидел, у него началась истерика, остановить которую смог только врач уколом снотворного. Мы тогда так перепугались, что больше на подобный эксперимент не отваживались.

Чёрные небеса спустились на крыши домов. Усталость. Она есть у всего. Даже у металла. И ей уже, наверное, никогда ее не превозмочь. За окном погасшие огни, за спиной немые голоса, неужто это всё, что ей осталось?

— Ты своему уже купила подарок? — Марина Карпикова не то чтобы подруга, просто приятельница. Марина была настолько легкомысленной, что ей даже не приходило в голову сочувствовать Насте и уж тем более проявлять, как остальные, жалость. Считается, что люди с проблемами, как у семьи Коробкиных, нуждаются в сочувствии. Настя ни в чем подобном не нуждалась. И потому именно легкомысленная Маринка удостоилась ее расположения. Насте нравилась эта непосредственность, и глупость подруги тоже ей импонировала, отвлекала от навязчивых мыслей.

Своему — это мужу.

— Нет. Еще не думала об этом.

— Ты что? — округлила глаза Маринка. — До Нового года неделя, а ты еще не думала? Ну ваще.

— Даже не знаю. Ничего в голову не приходит. А ты? Уже что-то купила?

— Не купила, но присмотрела. Вчера. Недалеко от моего дома кооператив есть, там такие вещички, отпад. Я себе там горжетку приглядела.

— Так ты себе подарок выбирала или мужу?

— Ну как тебе сказать, мужу, конечно, но она такая красивая…

Настя вопросительно посмотрела на коллегу.

— Вот я и подумала, куплю ее, а чтоб мой не ругался, куплю еще ему шапку в подарок, а внутрь чек на горжетку положу. Шапку вручу, он чек увидит, спросит, что это. Тут я горжетку и достану. А он уже ничего мне сказать не сможет, потому как шапка вполне равноценный горжетке подарок.

— Хитрая ты, — улыбка спряталась в уголках Настиных губ, не изменив выражения глаз.

— Умная, — Марина кокетливо поправила челку. — Слушай, а пойдем вместе. После работы. Подберешь и ты своему что-нибудь, и себе заодно.

Настя уже хотела отказаться, но, увидев в оконном междурамье проснувшуюся не ко времени муху, передумала. Муха ошалело билась о стекло. Понимала ли она, что обречена? Что ей уже не выбраться из этого заклеенного белой лентой окна?

— Хорошо. Пойдем. — Она взяла со стола канцелярский нож, воткнула в бумажную ленту и с хрустом разрезала обклейку.

— Ты чего?

Настя дернула фрамугу, выпуская несчастную муху.

— Душно.

«Крошка моя, я по тебе скучаю…", — неслось из-под стойки. Толстый мальчик надрывал динамик кассетного магнитофона незамысловатой песенкой. В каморке кооператива под чудным названием «Последний из могикан» было жарко. Настя размотала шарф и окинула взглядом помещение.

— Небогатый ассортимент.

— Это да, раскупили, наверное. Самый сезон ведь, да и Новый год на носу, так что надо срочно брать, пока и это не раскупили. Шапки вон там, на полках, можно выбрать. — Маринка закрутила головой. — А где горжетка? Я не вижу горжетку! Неужели купили! Я этого не переживу. Где хозяин? Пойдем, разберемся. Я же просила не продавать.

Марина дернула Настю за руку, но та стояла как вкопанная, не сводя глаз с переливающего серебром меха мужской шапки-обманки.

Глава восьмая

Она сидела в тишине на узкой полоске дивана, поджав под себя ноги, и слушала ход стрелок, разрезающих ножницами грусть. Печальные часы на стене. Их было жаль. Они отмеряли застывшее время. Печальным казался даже черный атлас ее халата, вырез которого открывал жутко белый, по сравнению с наплечиями, цвет кожи. Глядеть в эти недвижные глаза было невыносимо, но отвести взгляд было еще труднее.

— Я купила её и принесла домой. В прихожей я услышала плеск, накануне отключили воду, и я подумала, что Тимка, наверное, не закрыл кран, и не хватало ещё затопить соседей. Испугавшись, я положила шапку вместе с сумкой на стул и побежала на кухню. — Она замолчала, и Лена увидела, как вмиг постарело её лицо. — Мне до сих пор снится этот крик. Пока я закручивала кран, Тимка вышел из комнаты и увидел шапку. Он сразу узнал в ней Джека. — Она сделала глубокий вдох, чтобы подавить в себе боль, которая пыталась скатиться слезинкой по щеке. — То, что мы пережили после этого, я не буду рассказывать. Не все можно передать словами.

Слушая рассказ, Лена пыталась стать на место несчастной женщины, истязая себя вопросом — как бы поступила она. Убеждая, что, наверное, как-нибудь иначе, по-другому. Она пока не знала как, но думать об этом не могла и тем более осуждать эту женщину, мать, отомстившую за своего ребенка, за мужа, за разрушенное счастье.

— Ваня знал, на что шёл, мы с ним вместе приняли это решение. Вернее, решил он, я отговаривать не стала. Вычислить этого гада теперь уже труда не составило. Арест и задержание мы приняли спокойно. Не ожидали, правда, что такой срок дадут за этого изверга. Но суд посчитал иначе. Фёдоров же не людей убивал, а собак, и это вроде как не преступление, а Иван человека убил. Так сказал следователь. Человека! По мне, так Фёдоров и есть животное. Хуже, чем животное.

Настя вытянула из-под себя тонкие ноги, в разрез распахнувшегося халата выглянули красиво очерченные скульптурные коленки. За окном кто-то заливисто хохотал. В сложившейся звуковой картине, где стрелок ход и тихий голос сплетались в одну ажурную вязь, этот смех был не к месту и вызывал диссонанс, но Настя не замечала этого, она была погружена в собственные воспоминания, из которых, скорей всего, она никогда и не выходила.

— Убить сына Фёдорова вы решили, когда узнали о смерти мужа?

— Ждать. Много лет, месяцев, недель, дней, часов, минут, секунд… Вы знаете, как это? Как это — жить параллельно, когда образуются эти километры между. Когда твоя жизнь рассыпается на пазлы, и каждый твой день начинается с того, что ты собираешь её… себя по крохам, по крупицам. Впервые я совсем растерялась, не зная, что мне делать дальше. Отмщение не сделало нас счастливей, и Тимке никак не помогло. — Выдох. — Однажды в интернете я наткнулась на видео — молодой человек показывал измученную собаку. Говорил, что подобрал на улице. Какие-то изверги над ней поиздевались, а он взял собаку себе и решил открыть приют для таких вот собак, но у него пока нет на это денег, и если кто хочет помочь, то пусть напишет. Знаете, я вдруг сердцем почувствовала, что это тот путь, по которому я должна пойти. Что это как жертва, как плата за то, что поможет Тимке. Я написала автору и стала ежемесячно пересылать деньги, а он отчитываться. Каждый раз показывал новых замученных собак, которых, по его словам, ему приводили люди, и только наши пожертвования помогают ему их содержать. Так прошло полгода, мне стало казаться, что Тимка немного оживился. Одно смущало, этот человек не показывал ту первую собачку, а когда я его спросила в комментариях, он сначала долго не отвечал, потом написал, что отдал в хорошие руки. Но мне как-то неспокойно было. Еще меня смущало, что собаки каждый раз новые. Но откуда они брались? Кто-то специально мучил собак? И я решила проверить, написала, что хочу с ним встретиться, хочу взять одну собаку себе. Но автор так и не ответил. И вот, когда мои сомнения достигли пика, я решила разузнать — кто этот человек. Попросила на работе нашего Лёшку, сисадмина, он тот ещё хакер. Лёшка взломал сайт. В общем, в скором времени имя и адрес у меня появились. Конечно, фамилия сразу резанула, но это же ничего не доказывает, мало ли Фёдоровых, фамилия распространённая, но сердце не обмануть. Я очень много книг прочитала по психологии. Не просто прочла, а серьёзно изучила. Склонность к насилию передается генетически. Когда я его близко увидела, то сразу поняла — сынок это… изувера того… и все для меня сразу ясно стало. Особенно мучило то, что я сама своими деньгами поддерживала это живодерство. Выследила я его, на даче он собак мучил. А дача эта в дачном кооперативе под названием «Последний из могикан», представляете? — Бледное лицо Насти покрылось багровыми пятнами, и Лена испугалась, что бедное сердечко не выдержит, но Настя сделала глубокий вдох и продолжила: — Андрей Могикян был председателем того мехового кооператива и сотрудничал вместе с отцом Федорова. Он был свидетелем на суде. Там, на даче, я с ним и столкнулась. Он сделал вид, что меня не узнал. Но Федорова, видимо, предупредил, потому что тот сразу после этого аккаунт свой удалил. Представьте, что я тогда чувствовала. Я не знала, что делать. Решила Ваню дождусь, ему месяц оставался до освобождения, и тогда решим, может, в милицию пойдем, заявим, сейчас вроде статья есть за издевательство над животными. А тут извещение пришло, что умер Ваня. Вот и все! Это стало последней каплей. На тот момент я уже всю информацию про этих ублюдков собрала: дружок его собак отлавливал и ему поставлял, Федоров их мучил, снимал на видео и под это дело собирал деньги. Вы знаете, сколько таких доверчивых и сочувствующих, как я?

— Почему же вы не пошли, как планировали, в милицию?

— А что милиция? В худшем случае выпишут штраф, в лучшем дадут условно, но, скорей всего, никто этим заниматься не будет. Тем более рассматривать заявление от жены осужденного за убийство. По-вашему, какова плата за нашу загубленную жизнь? Я думала над этим и приняла решение — наказание должно быть равноценным, вот и довела дело до конца. Я знаю, Ваня бы меня поддержал, он со мной никогда не спорил.

— А как же Тима? С кем он останется, когда…

— Пять лет назад умер папа. У нас было две собаки. Это правда, что, когда умирает хозяин, следом за ним умирает и его пес. У них такая верность. После смерти папы сначала пропала Фима, просто ушла со двора и не вернулась. Ее так и не нашли. А потом и Улька слегла. Боясь и ее потерять, мама перестала выпускать Ульку во двор. А она… Есть отказывалась, даже воды не пила. Так и умерла, свернувшись калачиком на пороге. После этого мама переехала к нам. Каким-то удивительным способом ей удалось найти к Тимке подход, специально не искала, просто так получилось, бабушки — это такая особая категория людей. — Настя чуть заметно улыбнулась. — Тима останется с бабушкой, а я… Отсижу и вернусь.

— Но вы же понимаете, что три трупа… Срок будет немаленький.

— Понимаю, но я надеюсь, что, освободив мир от этой падали, я заслужила прощение, пусть не здесь, ни перед людьми, но там, перед Всевышним.

— Имеем ли мы право сами решать такие вопросы? Все-таки нельзя брать на себя функции, которые принадлежат небесам.

— Но вы же берете. Я имею в виду правоохранительные органы.

— Да, мы служим закону, но даже у нас нет права лишать человека жизни.

— Вот и плохо. Это бы не вынуждало людей самим брать на себя такую миссию.

— Если бы такое право у нас было, то ваш супруг, скорей всего, получил бы высшую меру, а вы и подавно. Вы понимаете, что вас бы тогда лишили самого ценного — жизни.

— Нас уже давно лишили жизни. Сначала Фёдоров, а потом его сынок. И, может быть, жизнь — не есть самое ценное. Возможно, есть вещи и поважнее, за что ее и отдать не жаль.

Их взгляды переплелись. Они молчали, провалившись в тишину холодной комнаты. Глаза. Только они способны транслировать мысли без лишних слов, вообще без слов. Жизнь. Для чего она? Жизнь хоть кого-то чему-то научила? Я забыла ее смысл… Напомните.

— Настя, всё, что я могу для вас сделать… Я уже сделала. Я в некотором роде пошла на должностное преступление. Мне не хочется вас арестовывать, но я должна. Я пришла к вам, зная, что вы не будете отрицать своей вины, не будете увиливать. Мне хотелось просто вас выслушать. Я не знаю, как относиться к тому, что вы рассказали, я не была в вашем положении, не могу судить, но я обязана выполнить свой долг. — Лена встала. — Последнее, чем я могу вам помочь, это сейчас просто уйти в надежде, что завтра вы сами придете к нам и напишете чистосердечное признание. Суд примет это во внимание, и срок будет меньше. Подумайте о сыне.

На вешалке в прихожей среди женской одежды Лена заметила мужскую куртку большого размера. Вещь была не новой, ткань на сгибах локтя потерлась. Перехватив ее взгляд, Настя кивнула.

— Это куртка мужа. Тима носит. Она ему велика, но он надел её в тот день, когда Ваню посадили, и носит до сих пор. Я не сказала ему, что папа умер, но в день похорон он, уткнувшись бабушке в плечо, расплакался. Он всё понимает… и чувствует… на каком-то своем, недосягаемом для нас уровне.

Когда, всунув ноги в туфельки и перекинув через плечо ремешки сумочки, она уже нажала на дверную ручку, за спиной послышался скрип. Лена обернулась. В дверном проёме стоял молодой человек. Рост и фигура взрослого, почти сформировавшегося мужчины, и только глаза… Болотного цвета глаза пятилетнего ребенка смотрели прямо на неё.

Она ещё долго тряслась в автобусе, печально созерцая проносящуюся за окном реальность, пока эта реальность не схлопнулась в одну болотного цвета точку.

Эпилог

Мы стремимся в комфорт, в уют, погрузившись в плед, поджав под себя ноги, не отвлекаясь, не суетясь. Привычно копошимся на кухне, а взгляд нет-нет и в окно, где дороги на все четыре стороны зовут прочь из логова, с улиц, из города. А там уже решим куда.

— Ну что? Поехали?

Она задумалась. Телефон в руке настойчиво ждал решения.

— Куда глаза глядят?

— Почему нет? Отметим начало лета.

Пикник на природе — это так здорово. От такого невозможно отказаться, тем более, что она обещала. Черт возьми! Она же собиралась помыть окна. Она любила их мыть весной, но этой весной у нее абсолютно не было на это времени. И вот уже лето, а окна так и стоят неразбуженные. И снова сорвалось.

— Но для пикника нужны продукты.

— Все купим по дороге. Ну что, поехали?

— Ну хорошо.

— Тогда полчаса тебе на сборы.

Полчаса растянулись на час. Она никогда не ездила на пикник для двоих. Бывало компаниями в студенческие годы, это называлось «вылазки». Тогда все было просто и ясно, а сейчас… Сейчас все было томительно непонятно. И она не знала, как одеться, что с собой взять, как себя там вести, и чем вообще может закончиться это мероприятие. Не знала и боялась. Чего боялась, тоже не знала. Может, этой неизвестности и этой дрожи внутри, когда и хочется, и колется, и…

Вадим опоздал, долго извинялся, проклиная пробки. Долго — чтобы скрыть смущение. Видно было, что он тоже боится того, чего хочет и тоже мучается незнанием, чем все в итоге закончится. Или, наоборот, начнется.

Пробки! Жизнь иногда загоняет нас в такие пробки, где унылое «здесь» и «сейчас» оказывается давящей западней, и мы становимся пленниками наивного реализма, зачем-то стремясь сбежать в абсурд «как в единственную форму, в которой нам явлена реальность непознанная». Прочь, прочь из этой западни!

— Попробуем объехать по 2-й Тверской-Ямской до Садово-Триумфальной, а там налево до Малой Дмитровки, — бубнил Вадим, пытаясь заполнить неловкую паузу.

Лена посмотрела на его руки и покраснела. Представила, как они касаются ее лица, шеи, плеч…

Мужская кожа отличается на ощупь от женской. Женская глаже, она как шелк. Это всё потому, что мужчина был сделан из того, что было, а мы, женщины, из гладкой кости. Да. О, Боже! Чего себя обманывать? По-другому и не может закончиться этот пикник на двоих. Малая Дмитровка, Старопименовский переулок…

— Стой!

Сергеев резко затормозил.

— Ты что-то забыла?

— Нет. Да. Тут… Вадим… Сверни, вон к тому дому.

— Куда?

— Налево!

— Зачем?

— Очень надо… Пожалуйста… Извини.

— Человеку очень тяжело смириться с тем, что даёт ему Господь… Ну или чего не дает. И тут ты права, нельзя брать на себя функции Всевышнего.

— Но этот мальчик… Его взгляд… Совершенно осмысленный и только кажущийся детским. Эти болотного цвета глаза с того момента снятся мне каждую ночь. Чувство такое, как будто я должна что-то сделать. Но что? Чем я могу ему помочь?

— Не мучьте себя, Леночка, ответ придет либо сам по себе, либо не придет никогда. Пожалейте свое сердце, оно вам еще пригодится, — хитро прищурив один глаз, Агата Тихоновна кивнула в сторону синего «Форда».

— «Док, вырежьте мне только сердце, и смотрите, не увлекитесь своей человеколюбивой работой…».

— Вот-вот. Леночка, я так благодарна вам, что вы пожертвовали ради меня своим выходным и привезли меня сюда. Я скучала по нашим пансионатовским прогулкам, по тихим нескучным беседам. Но, честно говоря, мне немного совестно, что я отвлекла вас от вашего молодого человека. Мне кажется, он в вас влюблен, и нам пора возвращаться, а то он обидится.

— Я тоже скучала, Агата Тихоновна. Мне с вами очень интересно.

— Да ладно! Как может быть интересно молодой девушке со старухой. Нет, я же все понимаю. Понимаю, что связала вас обязательством рассказать мне эту историю, а вы как человек честный и совестливый не могли проигнорировать мою просьбу.

— Не могла, но не потому, что совестливая, а потому что мне нужно было ее вам рассказать, чтобы услышать в ответ то, что услышала. В какой-то момент я усомнилась в правильности того, что я делаю. Стою ли я на службе справедливости или тупо помогаю машине закона хладнокровно перемалывать чужие судьбы — вот в чем вопрос.

— Вы всё делаете правильно. А вот я, я выбросила все носочки и пояс тоже, как вспомню, так мурашки по коже. — Агата Тихоновна пригладила растрепавшиеся от ветра волосы. — Пойдемте, пойдемте, возможно, вы еще успеете осуществить намеченные на сегодня планы. А где же ваш молодой человек? Пошел прогуляться, чтоб нам не мешать, и пропал.

— Где-то здесь? Сейчас наберу. — Лена достала телефон и набрала номер Сергеева.

Тихая, едва слышная мелодия знакомой с детства песни. «Помнишь, Алёнушка жила, в сказку она меня звала…» — откуда-то едва различимо пел Евгений Мартынов. Лена оглянулась. Из глубины аллеи показалась чуть ссутуленная фигура Вадима, рядом с ним бежал пес, внешне так похожий на волка.

— Дартс! — вскрикнула Лена и бросилась им навстречу. Пес, виляя хвостом, смешно заюлил задом и поскакал к ней, подпрыгивая так, будто перед ним не утоптанная аллея, а усыпанная кочками труднопроходимая тропинка.

— Дартсик, миленький, я же думала… — Лена уткнула лицо в серую шерстку собаки и расплакалась. Собака не понимала этих слов, она радовалась, прыгала вокруг своей знакомой, тыкала мокрый нос ей в щёку, облизывала лицо.

— Я сразу понял, что это он.

— Где ты его нашел?

— Можно сказать, на помойке. За этой посадкой гаражи, похоже, он там обитал. Во всяком случае, так мне сказал местный мужичок, который его прикармливал.

— Какой мужичок? Хозяин?

— Нет. Его хозяин за моря укатил. Гараж продал, собаку бросил и умотал за границу. А мужичок этот у него гараж купил. А собака мотается там как неприкаянная, хозяина ждет.

— Бедный пёс. — Подоспевшая Агата Тихоновна потеребила собачье ухо. — Может и хорошо, что собаки не знают, что такое предательство? С надеждой и верой в человека жить легче… И умирать.

Читайте в серии «Следствие ведёт Рязанцева»

«Чужими руками» — захватывающая история о трагической участи семьи известного художника. Что прячется за красивым фасадом загородного особняка? Какие тайны хранят его обитатели? Найти ответы на эти вопросы предстоит следователю Махоркину и его юной помощнице Елене Рязанцевой.

«Отложенная месть» — время не лечит раны и не помогает забыть обиды. Только месть может успокоить душу того, кто не умеет прощать. Распутать клубок загадочных смертей пытается следователь Махоркин и стажер Елена Рязанцева.

«Взрастить чудовище» — трагедия, случившаяся во внешне благополучной семье, ставит в тупик опытных сыщиков. А для молодого следователя Елены Рязанцевой — это первое самостоятельное дело, в котором ей предстоит вступить в поединок с тёмными силами зла.

«На чаше весов» — страшная находка в лесу выглядит, как жуткая сказка. Кто убивает детей? Маленький след, оставленный на месте преступления — загадка, решить которую предстоит следователю Елене Рязанцевой.

«Амплуа убийцы» — исчезновение ведущей балерины накануне премьеры — событие из ряда вон выходящее. Ход расследования не предвещает ничего хорошего. Только тщательный анализ событий может помочь следователю Елене Рязанцевой напасть на след преступника.

«Последний звонок» — странная гибель одного из участников встречи одноклассников становится первой, но не единственной в серии последующих загадочных событий. Под подозрение попадают все, кто присутствовал на мероприятии, в том числе и сама Рязанцева. Чтобы распутать преступление, ей придется заглянуть в прошлое, в которое она не хотела возвращаться все эти годы.

«Завороженные» — в приморском городе, где отдыхают московские сыщики, от рук неизвестных погибает семья. Жестокая расправа — лишь очередное звено в серии ограблений и убийств, совершаемых бандой оголтелых подонков. Странные обстоятельства дела вводят в тупик опытных сыщиков. Личная заинтересованность толкает Рязанцеву на отчаянный шаг — обратиться за помощью к экстрасенсу. Каким образом распорядится своим даром известный эзотерик? К какому повороту событий приведёт привлечение к расследованию потусторонних сил?

«Невольницы ада» — В старинном русском городе, куда приезжает бывший следователь Елена Рязанцева, странным образом исчезает девушка. За её поиск берутся местные сыщики. Выясняется, что похожим образом уже в течение нескольких лет в городе пропадают молодые женщины. Прилагаемые усилия не приводят к результатам, пока в дело не вмешивается «случай».

«Крысиная ненависть» — Он всегда нападает ночью. Он жесток и коварен. Безжалостен и неуловим. Его удушающий захват смертелен. Поймать его почти невозможно, но у следователя Елены Рязанцевой свои счёты с безжалостным зверем.

«Отродье» — На пустыре найдено тело мужчины, убитого выстрелом из подводного ружья. Кто и за что так жестоко мстит? Гарпун в сердце — последний аргумент против человеческой жестокости. Но можно ли остановить зло с помощью ответной агрессии? Поможет ли месть избавиться от тяжелых душевных ран, способна ли вернуть счастье и покой? Противоречивые чувства одолевают следователя Елену Рязанцеву, которая невольно симпатизирует убийце.

«Прошлогоднее Рождество» — Смерть молодого успешного финансиста становится сложнейшей загадкой для следователя Рязанцевой. Запутанная история отравления, в которой каждому из свидетелей вполне подходит роль убийцы. Что стало причиной гибели мужчины — ревность, зависть, алчность? Или это наказание за невнимание, пренебрежение, равнодушие?

«Салат из одуванчиков» — Новое дело Рязанцевой поднимает важную моральную сторону отношений стариков и их детей. Раскрыть страшную тайну дома инвалидов следователю помогает её старая знакомая — пенсионерка Агата Тихоновна.

«Кукольный домик» — Поначалу обвинение молодой женщины в гибели собственных детей кажется следователю Елене Рязанцевой надуманным, пока нить преступления не выводит её на целый клубок страшных преступлений. Это похоже на безумие, на чью-то больную фантазию, на бред сумасшедшего, в которые нормальному человеку трудно поверить. Но эта реальность. Реальность, отражающая самую тёмную сторону человеческой души.

«Солнце на блюде» — В городе одновременно бесследно исчезают три абсолютно ничем не связанные между собой женщин. Немного любви, немного мистики, немного ужаса, немного лжи — всё это переплелось в новом деле следователя Елены Рязанцевой.

«Розовый кокон» — Он экспериментатор. Обладая поверхностными знаниями в области психиатрии, ему удаётся добиться небывалой власти над сознанием людей. К чему может привести ощущение собственной исключительности у посредственности с раздутым эго? В этот раз следователю Рязанцевой предстоит столкнуться с жуткой обыденностью зла.

«Параллельный вираж» — Любовь рождает в нём злобное одинокое существо, готовое через смерть удовлетворить свой внутренний голод. Только смерть становится проявлением его любви. Остановить его невозможно, вычислить сложно, но Елена Рязанцева попробует.

«Быть женщиной»

«Непрощенное воскресенье» — В небольшом южном городке проживает многодетная семья, во главе которой стоит властная женщина. Вырастив семерых детей, мать считает вправе полностью распоряжаться их судьбами. Но дети выросли, каждый хочет жить своей жизнью. Пытается создать свою семью и Анатолий, но встречает неодобрение матери. Анатолий решается проигнорировать ее мнение. Ослушание дорого обходится молодым.

«Змея подколодная» — Обладая страшным даром проклятия, очень непросто держать в узде свои чувства и эмоции. Как жить с тем, что нечаянно брошенное тобой слово калечит чужую судьбу, а исправить последствия не в твоей власти?

«Обет безбрачия» — Ее жизнь — вечное преодоление. Расплата за ошибку, совершённую в молодости. Случившаяся трагедия и последовавшие за ней события — что это? Наказание, испытание, урок?

«Блудница» — В небольшом южном городе живут две подруги, две полные противоположности. Лёлька Калясникова любит море, мечтает ходить в плавание на корабле, и после школы она поступает в мореходное училище. Путь к заветной мечте обрывается почти в самом начале — Лёлька отчислена за аморальное поведение. Она возвращается домой и поступает в кулинарное училище. Жизнь подруг то сводит, то разводит. Лёлька рано вступила во взрослую жизнь, она легко влюбляется и нормы морали ей не преграда. Но вот она встречает того, кто становится для неё смыслом жизни.

«Запруда» — История вхождения юной и наивной девушки во взрослую, полную соблазнов, противоречий, зависти и непонимания жизнь. Попав в ловушку собственной доверчивости, Вета пытается выбраться из неё, сохранив чистоту и целостность. Осознание ответственности за чужую судьбу в истории о любви и предательстве.

«Списанная торба» — Лола Торбина рациональна и предприимчива. Она легко решит любую задачу и преодолеет все проблемы. Но даже самый точный расчёт не может гарантировать счастья в личной жизни.

«Вдовий полог» — Она просто хотела быть заботливой женой и хорошей матерью. Но у судьбы на неё другие планы. Странная штука — жизнь. У одного всё как по маслу, а другому столько бед достанется, что на нескольких хватило бы с лихвой. Вот и ей досталось столько, что большой ложкой черпай. Говорят, бог даёт человеку столько страданий, сколько он может вынести. Значит, она выдержит.

Content

Отродье
Следствие ведёт Рязанцева
Елена Касаткина

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог

Читайте в серии «Следствие ведёт Рязанцева»

«Быть женщиной»