На чаше весов. Следствие ведёт Рязанцева

Детектив

Елена Касаткина

Ты — это то, что ты делаешь. Ты — это твой выбор.

Тот, в кого ты себя превратишь.

Джонни Депп

Благодарности:

Работник культуры Иванова Светлана Анатольевна, г. Великий Новгород

Пролог

Звук захлопнувшейся двери ударной волной прошёлся по телу Тамары Козявиной и застрял где-то в районе сердца. Тяжёлый живот зашевелился. Тамара обхватила его руками и опустилась на плоскую поверхность обувной полки. Восьмимесячный плод нервно стучал маленькими конечностями, каждой клеточкой своего уже сформировавшегося организма чувствуя отчаяние женщины. Почему? Что с ней не так? Когда же она наконец станет счастливой?

В зеркале напротив отражалась привлекательная молодая женщина. Самая красивая в классе, она вызывала зависть подруг, которые ревновали её к своим парням. Вроде бы всё, что нужно для счастливой семейной жизни у неё было, и касалось это не только внешности. Тамара считала себя идеальной женой — хозяйкой, каких поискать. Готовила лучше любого заправского повара. В доме всегда порядок — ни пылинки, ни соринки, ни грязной тарелочки. А какая рукодельница! Вязать крючком и спицами научила бабушка, шить — мама. Почему же тогда простое женское счастье так упорно обходит её стороной? Тамара закрыла лицо руками и горько заплакала.

Из комнаты выглянуло конопатое личико. Валька неуверенно шагнул в прихожую и остановился. Следом за ним выскочил такой же конопатый мальчуган. Митька был копией старшего брата, только чуть меньше ростом. Резкий хлопок двери и рыдания матери напугали обоих, Митька захныкал. Прозрачные горошины слёз, оставляя влажные дорожки на щеках, повисали на подбородке. Вальке тоже хотелось плакать, но он сдерживал себя, больно зажав зубами нижнюю губу. Надо было что-то делать, он уже большой, а значит должен как-то всех успокоить. Мальчик подошёл к матери и погладил её по голове.

— Мама, не плачь, — всхлипнул Валька и снова прикусил губу. Слова сына не успокоили, а, наоборот, вызвали ещё более бурный поток слёз у женщины. Перепуганный Митька, не решаясь подойти к матери вслед за братом, заревел в голос. — Мам, а хочешь, мы тебе подснежников из леса принесём? Там их много, мне Тимка говорил. Его отец матери целый букет подарил. Мы с Митькой вдвоём, знаешь, сколько наберём? — Валька раскинул в стороны маленькие ладошки, показывая, как много там может уместиться.

Неожиданно слова мальчика успокоили женщину. Она оторвала руки от лица и посмотрела в прозрачно-серые глаза сына. Митька тоже перестал реветь и уставился на мать. Тамара молча встала, подхватила с полки резиновые сапожки и протянула Вальке.

— Урррра! — раскатисто воскликнул Митька, выговорив наконец так сложно давшуюся ему букву.

Часть первая

Глава первая

Как только оранжевый диск солнца нырнул за горизонт, лес, весь день живой и шумный, онемел. Небольшие островки снега ещё лежали кое-где, хотя весна пришла в этом году рано, и чуть тёплым солнечным лучам удалось довольно быстро свести на нет все старания зимы. Треск сучьев под ногами пугал Ивана Солянку, хотя трусом он не был. Что- что, а природа никогда не страшила его, ни днём, ни ночью. Скорее наоборот, он сам старался убежать от городской жизни, находя упоение в слиянии с естественной, натуральной средой обитания. Уединение давно стало не просто потребностью, а смыслом его жизни.

Иван любил, как это называют, заложить за воротник. Пил он много и часто, но не от личной неустроенности, а от какого-то внутреннего непокоя. Когда беспробудная пьянка накаляла обстановку в доме до предела, Иван снимал с гвоздя старый, потёртый, брезентовый рюкзак, складывал нехитрые пожитки и отправлялся туда, где ему было спокойно. Жена давно привыкла к регулярным отлучкам мужа и не препятствовала ему, используя представившуюся свободу в личных интересах. Так что к лесной жизни Солянка привык.

Но в этот раз получилось иначе. А всё Стёпка Курков. Вернее, его привычка ставить под сомнение каждое слово Ивана. Конечно, верить нетрезвому человеку не стоит, но только ни ему, ни Ивану, и Стёпка это прекрасно знает. Пьяный или трезвый Иван никогда не «заливал». Если только самую малость. Но это не враньё, а так, небольшое преувеличение. Гипербола, вот. Это слово он прочёл в Интернете, и оно отложилось в глубинах его памяти. Раньше он знал только о математической гиперболе. Информация о гиперболе в литературе показалось ему интересной, и он взял её на вооружение. Если оппонент уличал его в какой-нибудь неточности и начинал выражать сомнение в правдивости его баек, он тут же с умным видом уточнял, что всё вышеизложенное является чистейшей правдой с использованием литературного приёма, называемого гиперболой, для предания рассказу более яркого изображения происходящего. Аргумент был убойным, и обычно слушатели принимали его безропотно, упирался только Стёпка, похихикивая в огромный кулак.

— Ничего ты, Стёпка, не смыслишь в литературной гиперболе, — снисходительно пожал плечами Солянка.

— Скажешь тоже. Гипербола. Ты ещё про параболу вспомни, — подтрунивал толстяк, выслушав очередной рассказ о злоключениях Ивана. — Ладно, давай, ври дальше.

На этот раз ему всё-таки удалось разозлить Солянку.

— Не веришь? Да я этот лес, как свои пять пальцев знаю. Вот с самолёта меня сбрось с завязанными глазами, я дорогу в город слепым найду в любое время суток.

— Ну да, в прошлом году грибники две недели плутали, пока их МЧС не обнаружило. А ты с завязанными глазами выберешься, — не унимался Курков, всё больше раззадоривая Ивана.

— Спорим? — разозлился Солянка и протянул руку. — На ящик портвейна.

— Ну ты хватил. На ящик. Может ограничимся бутылкой. Да и где я тебе самолёт возьму.

— А не надо самолёт. Вот сейчас солнце сядет, я в лес отправлюсь. Зайду отсюда, со стороны гаражей, а выйду к станции. Ну что, спорим?

— А как же я проверю? Может ты за деревом постоишь, а потом опять мне заливать будешь.

— А я, как на железнодорожную дорогу выйду, сфотографирую на телефон и фотку тебе отправлю.

Разгорячённые алкоголем спорщики ударили по рукам. День был на исходе, и друзья выдвинулись в сторону леса.

Путь от гаражей до края лесного массива был недолгий. Природа, как всё живое, готовилась ко сну. Озорничавший весь день ветер внезапно стих. Небо, словно натягивая на себя одеяло, от горизонта стало заволакиваться облаками. Мир из цветного постепенно превращался в тёмно-серый.

— Быстро стемнело, — искоса поглядывая на товарища, произнёс Степан, как только на их пути возникли первые кустарники.

— Ты-то чего дрейфишь? — усмехнулся Солянка. — Иди домой и жди отчёта.

— Может ну его? Я тебе бутылку прощаю, — сделал попытку остановить друга от рискованного шага Курков.

— Чего? — Иван дёрнул молнию, застёгивая куртку до самого подбородка. Глянул на резиновые сапоги, довольно подумал — «как знал» и похлопал Куркова по плечу: — Бутылка с тебя.

Он подобрал валяющуюся у ног палку, зачем-то постучал ею о землю и уверенным шагом направился в лес. Через несколько секунд коренастая фигура стала невидимой. Ещё минуту Курков пытался разглядеть что-либо в зарослях ночного пейзажа, потом махнул рукой и повернул назад в сторону гаражей.

Уверенный шаг, которым Солянка двинулся в заросли, стал замедляться, как только он понял, что идти в лес ночью без специального снаряжения ему ещё не приходилось. Хмель тут же выветрился, и стало страшно, но гордость не позволяла повернуть обратно. Обвинить Солянку в преувеличении можно, но вот в трусости никогда. Ничего, и не из таких передряг выбираться приходилось. Жаль, конечно, что фонарика нет. Иван пощупал карман.

— Вот, балда, телефон же есть, — обрадовано воскликнул он и достал небольшой аппарат малоизвестной фирмы.

Рассеянный свет дисплея выхватил из темноты лишь небольшую часть пространства между телефоном и лицом, но этого вполне хватило, чтобы предательский страх отступил. Иван глянул на индикатор заряда. Значок показывал двадцать два процента. Вот чёрт! Надолго не хватит. Дисплей потух, и Солянка понял, что потерял ориентацию. Он посмотрел наверх. Затянутое облаками небо было таким же чёрным, как и всё вокруг. Но надо двигаться. Он снова включил телефон и, направив его дисплеем в землю, пошёл наугад в ту сторону, где (по его мнению) должна была находиться станция. Старенький телефон был первым и единственным. Сын за это время сменил уже три, каждый раз предлагая очередную устаревшую модель отцу на смену, но Солянка отказывался. Он не любил сенсорное управление, чёткие грани кнопочек — надёжней и понятней. Да и все эти современные навороты тоже ни к чему.

Он шёл по тропинке, тыкая перед собой палкой и сжимая в руке телефон, впервые жалея, что не послушал сына. Дисплей постоянно отключался, приходилось вновь и вновь нажимать на кнопку. Кажется, в новых моделях есть компас и фонарик. В его телефоне кроме камеры ничего не было. Кто же знал, что ему придётся пробираться ночью через лес вот так — без фонарика и компаса.

«Ну и фиг с ним», — подумал Иван, когда телефон в очередной раз погас. — «Слепые же как-то ходят». Иван представил себя незрячим, и ему стало не по себе. Захотелось кому-нибудь позвонить. Он начал торопливо перебирать список контактов. Первой значилась супруга Алевтина.

Алевтине Фёдоровне очень нравилось её имя, она произносила его нараспев и никому не позволяла сокращать до пошловатого Аля. Звонить супруге не хотелось. Спит небось, да и вряд ли ответит, увидев, кто ей названивает посреди ночи. Пусть дрыхнет.

Иван пробежал глазами вниз. Третьей в списке была Дульсинея, его зазноба. Вообще-то звали даму сердца Дашей Красавиной, жила она в Твери и никогда с Иваном не встречалась. Их случайное знакомство произошло в Интернете. От нечего делать Солянка любил «потроллить баб» в соцсетях. Для этого он вступал в какую-нибудь, чаще всего женскую группу и принимался подшучивать над сообщницами. Язычок у него был острым, дамы обижались, а чаще всего злились. Заканчивалось всё одинаково — очередная доведённая до отчаяния его шуточками жертва жаловалась администратору группы, и его банили, закрывая доступ в сообщество навсегда. Благо групп было много и простора для развлечений, соответственно, тоже.

Даша не только не обижалась на его язвительные комментарии, но и, отличаясь редким для женщины остроумием, отвечала в той же манере. Они часто пересекались на одной интернет площадке и с удовольствием вступали в словесную борьбу. Странное влечение к этой, как оказалось ещё и привлекательной, особе накрыло Ивана Солянку нежданно-негаданно. Выпросив номер телефона, он ещё долго стеснялся позвонить, но однажды, сильно перебрав, осмелился наконец набрать заветные цифры. Услышав приятный волнующий голос, Солянка потерял дар речи. Даша говорила с небольшим южным акцентом, повышая нотки в окончании фразы. Он не знал что ответить на её: — «Алло, я слушаю. Чего молчишь?», — и неожиданно для себя самого запел: — «Раскинулось море широко…».

Даша выслушала до конца.

— Хорошо поёшь, Шаляпин. Только пьяным мне больше не звони.

Но Солянка звонил и трезвым, и пьяным, и днём, и ночью. Звонил часто. Всегда, когда хотелось. Даша не возмущалась, лишь слегка журила.

Иван ткнул пальцем в кнопочку с зелёной трубкой. Телефон загудел, отдаваясь в немой тишине гулким эхом. Наконец в трубке послышался сонный голос Даши:

— Солянка, ты совсем сбрендил, — в голосе звучало раздражение.

— «Раскинулось море широко…», — затянул Иван.

— Ты охренел? — крикнула в трубку Даша, — кончай выть.

— Ты же говорила, что у меня красивый баритональный дискант? — вспомнил Иван крылатую фразу из фильма, которой однажды Даша охарактеризовала его пение.

— Ты на часы смотрел? Я же просила по ночам мне не звонить. Весь дом на уши поднял.

— Вы ведь с мужем в разных комнатах спите, сама говорила. Да и нет у меня часов, чтобы на время смотреть. А кстати, сколько там?

— Первый час. Всё, я отключаюсь. И не твоё дело, как мы с мужем спим, понял.

Даша уже было собралась отключиться, но Солянка быстро затараторил:

— Слушай, Красавкина, не отключайся, а? У меня и так скоро трубка сядет.

Что-то в голосе инетного друга насторожило.

— У тебя всё хорошо? — чувствуя неладное, осторожно спросила Даша.

— Да нормально всё. Вот только скучно здесь.

— Где это здесь?

— В лесу, где.

— В каком ещё лесу? Ты что, опять в путешествие отправился?

— Ага. В такое мини путешествие по близлежащему лесу. Вот только из снаряжения у меня один телефон, так что ты не отключайся, мне с тобой спокойнее.

— Солянка, ты сдурел? Ты бродишь один ночью в лесу?

— Да лан, — Иван придал голосу бодрости, — ничего со мной не случится, поплутаю малость, к утру выберусь как-нибудь.

Телефон предательски запищал, предупреждая о разрядке.

— Ты заблудился? — Даша встревожилась не на шутку. — Ты где? Зачем мне звонишь? Звони жене, пусть организует поиски.

— Успокойся, Красавкина. Не надо никому звонить. У меня есть палка, телефон и ты, и больше мне ничего не надо. Ты только не отключайся, лепечи чего-нибудь, а я буду идти и тебя слушать.

Тут палка уткнулась в какое-то препятствие и, не успел Солянка сориентироваться, как споткнулся и полетел носом вниз. Палка треснула, разломившись на две части, но крепко сжатый телефон остался в ладони. Не успев подставить руки, Иван, падая, больно ударился лицом о землю. Все семь матерных слов в разных вариациях трелью полились из его уст.

— Что случилось? — раздался почти рядом встревоженный голос Даши. — Ваня, что с тобой?

— Чё, чё, наткнулся на какую-то хрень. — Мужчина стал на четвереньки и направил слабосветящийся монитор на то, что послужило препятствием. — Мешок какой-то, — услышала в телефоне глухой голос Даша.

Солянка поднялся, потрогал разбитый нос и почувствовал липкую жидкость.

— Вот чёрт, нос разбил, — сердито пнул ногой непонятный свёрток. Свёрток странно колыхнулся, словно что-то живое лежало под ногами. Почему-то в голову лезла странная аналогия с женой Алевтиной. Иван присел, чтобы разглядеть получше и обомлел.

Глава вторая

В два часа ночи в ОВД Заволжского района города Твери раздался звонок. Старший оперативный дежурный Денис Соколовский смотрел очередную серию «Ментов» на подаренном женой ридере. Достоинства этого гаджета Денис поначалу поставил под сомнение — планшет был бы лучше, конечно. О том, что хочет получить в подарок айпад, он стал намекать супруге ещё за полгода и очень на него рассчитывал. Получив красиво упакованный плоский пакет, он расплылся в благодарной улыбке и стал торопливо сдирать обёртку. Скрыть разочарование было очень трудно, глаза потухли, а улыбка стала кривоватой. Когда на следующий день он попытался высказать жене своё недовольство, то в ответ услышал:

— Это тебе за кастрюлю на восьмое марта.

— Так это же Цептер, мировой бренд, очень полезное приобретение.

— Вот и я так подумала, когда тебе подарок выбирала, — парировала супруга.

Как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. К тому же электронная книжка оказалась действительно вещью полезной. Помимо текстовых файлов в неё можно было закачивать фильмы. Это помогало скоротать время дежурства.

— Алло, милиция? — голос в трубке был встревоженным не на шутку.

— Лейтенант Соколовский. Дежурное отделение…

— Лейтенант, миленький, — перебил голос, — звони скорей в Москву. Там, в лесу заплутавший путник наткнулся на труп ребёнка.

Это было похоже на розыгрыш, но тревога в голосе настоящая.

— Какой путник? В каком лесу? И причём тут Москва? Представьтесь, пожалуйста, и говорите спокойно, что у вас случилось.

— Не у меня. У моего знакомого из Москвы, — Даша сама поняла абсурдность ситуации и, боясь, что лейтенант бросит трубку, спокойно продолжила. — Ну ладно. Я Дарья Красавина. В час ночи мне позвонил Иван Солянка, сказал, что заблудился в лесу. Только не у нас, а в Москве или в Московской области, я точно не знаю.

— Ну, а мы тут причём? — растерянно спросил Денис. — Пусть звонит в местное отделение.

— У него мобильник сел. Он со мной по телефону разговаривал, когда споткнулся. Поднялся, глянул под ноги, а это оказался мёртвый ребёнок. Больше я его не слышала. Позвоните в Москву по своей связи, пусть организуют поиски, он там один, ночью, рядом с трупом.

— Вот это история. — Соколовский почесал затылок. — А этот ваш друг ничего не выдумывает? Может, решил вас разыграть, вот и приврал.

— Он не врёт. — Девушка отключилась.

Ну, допустим это не розыгрыш, хотя очень похоже. Что же делать? Звонить в Москву и нести этот бред? Допустим свяжется с Москвой, поднимет на ноги столичную милицию, но на основании чего? Странного звонка среди ночи какой-то особы? Да его, наверняка, и слушать не станут. Но голосу девушки верилось. Блин, ну хоть бы в чьё-нибудь другое дежурство. А если правда, если действительно сидит сейчас ночью в лесу человек один рядом с трупом и ждёт помощи? Что же делать? Соколовский почувствовал неприятное волнение. Эти внутренние колебания казались ему подленькими. И тут его осенило.

Летом прошлого года он похоронил отца. Потеря была для Дениса тяжёлой, он никак не мог оправиться от этой утраты. Каждый день ходил на кладбище, подолгу сидел у свежей могилы и, как с живым, делился с отцом насущными проблемами. Он никому не говорил об этом, но отец каким-то чудесным образом помогал ему в казавшихся неразрешимыми проблемах. Решение находилось само собой. То, что это была помощь отца, он не сомневался.

Сентябрь в Твери — один из самых комфортных сезонов. Маленькая берёзка, высаженная возле могилы, перекрасилась в нежно-жёлтый цвет. Тёплый ветерок, заигрывая с юной красавицей, нежно трепал её листву. Денис протёр рукой фотографию отца на железном кресте. «Ставить памятник ещё рано, земля должна утрамбоваться», — сказала ему кладбищенская служащая. Значит, подождём до весны.

— До завтра, отец, — попрощался Денис и направился к выходу. По тропинке, от ворот кладбища шагал человек с букетом тёмно-красных роз. Что-то в фигуре и походке казалось знакомым.

— Махоркин! — узнал Денис. — Откуда ты взялся?

— Дениска! — Мужчина расплылся в улыбке. — Вот так встреча.

Они не виделись более пяти лет. А когда-то жили на одной улице. Ребята во дворе подшучивали над Махоркиным — Махоркин с улицы Курилова. Кто такой был этот Курилов, никто не знал, думали революционер. Почти все улицы в городе назывались в честь либо писателей, либо революционеров. Только в семнадцать лет у Дениса появился компьютер, поздновато, как он считал, но зато с Интернетом. Юноша открыл Яндекс и задумался — чего бы такого узнать? Первая мысль, которая пришла ему в голову — проверить, кто же такой этот Курилов. К огромному удивлению улица была названа в честь советского океанографа и писателя Станислава Васильевича Курилова, известного своим побегом с корабля авиалайнера. В это было трудно поверить, но кто-то рискнул назвать улицу в честь человека, бросившего вызов советской системе и сбежавшего за границу. Денис поискал ещё, но никаких других Куриловых в Википедии не значилось. «Уж лучше бы это был революционер», — подумал Денис, который не симпатизировал таким вот беглецам, считая их скорее предателями, чем борцами с режимом.

Они не были друзьями. Маленький Дениска был младше всех во дворе. Как-то так получилось, что среди уличной ребятни ровесников ему не нашлось. Это для взрослых людей пять лет разницы не заметны ни по внешним данным, ни по уровню развития, но между пятилетним и десятилетними — целая пропасть. Ребята не брали его в свою компанию, называя обидным словом «сопля». Особенно тоскливо было летом, когда все разъезжались: кто в лагерь, кто к бабушке, кто с родителями на море. Дениска не ездил никуда. В лагерь ему было рано, море обещали только в сентябре (отец не любил жару), а бабушка жила вместе с ними.

Тягучая, словно сироп варенья, скука заполняла его дни. Чувствуя себя ужасно одиноким и несчастным, Дениска бесцельно слонялся по окрестностям, мысленно подгоняя лето к его окончанию.

Счастье пришло в виде маленького плюшевого комочка. Третий раз он прошёлся по улице от одного перекрёстка до другого, хотел повернуть обратно, но заметил странное шевеление кустарника с другой стороны дороги. Переходить проезжую часть было запрещено строго-настрого, но Дениска решил нарушить запрет. Огляделся по сторонам, машин вроде нет, и быстро припустил через дорогу. За кустарником в траве копошился щенок.

Каждый мальчишка мечтает иметь велосипед и собаку. У Дениски не было ни того, ни другого. Но мечта была такой же, как и у всех. Пушистый белый комочек сопел, тыкая смешную мордочку в траву. Мальчик не мог поверить своему счастью, он огляделся, но в жаркий июльский полдень на улице никого не было, поднял щенка и прижал к груди. Пёсик задёргал головой и радостно завилял изогнутым хвостиком.

Домой мальчик летел, как на крыльях. Дверь открыла бабушка.

— Это ещё кто? — строго спросила женщина, глядя сквозь спущенные на самый кончик носа очки.

— Бабуль, это Татошка, — выпалил счастливый Дениска, удивляясь, почему бабушка не прыгает от радости.

— Фу! — сморщила нос старушка. — Глянь, он же весь блохастый и на затылке, вон, лишай.

Ни блох, ни лишая Дениска не видел, он, вообще, не знал, что это такое.

— Бабуль, он будет жить у нас. Надо его покормить, — начал делиться планами внук.

— Ещё чего! Ну-ка неси этого цуцика туда, откуда принёс, пока блохи по квартире не разбежались. И руки вымой после него с мылом. — Бабка открыла дверь и, подтолкнув Дениску на площадку, захлопнула её за ним.

Размахивая эмалированным бидончиком, Шурка Махоркин нёс домой свежее парное молоко. Вернее свежим и парным оно было в семь утра. Молоко на рассвете привозил весёлый грузный старик в тельняшке из близлежащего посёлка и, остановившись посреди улицы, громогласно кричал на всю округу: — «Молоко».

С вечера мама приготовила Шурику деньги и, указав на бидон, попросила утром сбегать за молоком. Что тот и сделал. Но донести молоко домой никак не получалось, сначала он слушал рассказы бывшего моряка, а теперь молочника о морских приключениях, потом на пути ему попался Васька Копытин со своим поломанным велосипедом. Ваське требовалась помощь, и бросить товарища в беде Шурик не мог. Чтобы починить велик, нужны были инструменты, и друзья направились в сарай, где, собственно, и провели всё оставшееся время. Только в полдень Шурик, посмотрев на часы, вспомнил про бидон с молоком, который стоял всё это время в углу сарая.

На скамейке возле песочницы сидел мальчик и, прижимая к груди тёплый белый комочек, плакал горькими, детскими слезами.

— Чего ревёшь? — спросил Махоркин, подходя к Дениске. Этот светловолосый малыш и раньше вызывал у Шурика жалость. Он всегда был один. Принимать его в свою компанию взрослые ребята не хотели. Что с малышнёй водиться? Многие из считавших себя взрослыми втайне от родителей покуривали, и лишние свидетели им были не нужны.

— Бабушка, — всхлипывал малыш, подбородок украшенный ямочкой обиженно подрагивал, — не хочет… говорит бляхи у него и …лишний. А он никакой не лишний, он голодный. — Малыш заревел сильнее.

— Ничего не пойму. — Махоркин сел рядом с малышом и погладил щенка. — Какие бляхи?

Щенок, чувствуя настроение Дениски, притих, зажав крючковатый хвостик между лапками. Он выглядел таким же жалким, как и его хозяин.

— Он чей? — спросил Шурик.

— Ничей, я его в кустах нашёл. — На секунду Дениска перестал лить слёзы. — Он сирота. — И снова заревел в голос.

До Шурки стал доходить смысл всего вышеизложенного.

— Понятно. Хотел домой отнести?

Малыш кивнул.

— А бабка не разрешила?

— Ага, — всхлипнул мальчик.

— Ладно, не реви, сейчас что-нибудь придумаем. Итак, сначала его надо накормить. — Шурик глянул на бидон. — О, а вот и обед. Как по заказу.

Он поставил бидон на скамейку и снял крышку. Оттуда на него пахнуло кислятиной. Молоко, простоявшее несколько часов на жаре, поднялось творожной шапкой и угрожающее шипело мелкими пузырьками.

— Мда, — разочарованно произнёс Шурик, — ну да ладно. — Он наклонил бидон и вывалил в крышку шипящий творог. — А ну-ка, давай его сюда.

Дениска, благодарно глядя на Махоркина, оторвал собачонку от груди и усадил рядом на скамейку. Шурик поднёс крышку к носу щенка. Тот пару раз неуверенно ткнулся в белое крошево носом и вдруг стал лакать мягкую творожистую массу с такой скоростью, что через мгновение от прокисшего молока уже ничего не осталось. Щенок вылизал крышку и вопросительно глянул на Махоркина. Мордочка собаки, вымазанная белой кашицей, вызвала весёлый смех у обоих пацанов. Шурик снова перевернул бидон и вывалил в неё дополнительную порцию.

— Вот молодец! На тебе добавочки.

К вечеру у Татошки был уже свой домик. Шурик притащил из Васькиного сарая доски и под пристальным контролем Дениски соорудил собачью будку. Васька Копытин сгонял домой и принёс кусок плотной шерстяной ткани.

— Вот, от отцовской шинели отрезал. Надо простелить внутри, чтоб ему мягче было.

— Ты что, шинель порезал? — остолбенел Шурик, который всегда с уважением смотрел на военную форму Васькиного отца, статного усатого майора. — Он же тебя убьёт.

— Не убьёт. Ему шинель только зимой понадобиться, а сейчас лето, он и знать не будет. А зимой что-нибудь придумаю.

— Ага, скажешь, что моль съела, — пошутил Махоркин, но шинель расстелил.

С этого дня всё в жизни Дениски переменилось. Татошка стал всеобщим любимцем. Дети носили ему еду, играли и даже пытались дрессировать. Денис считался хозяином собаки, и те самые ребята, которые ещё вчера прогоняли его, теперь просили у него разрешение, чтобы поиграть с Татошкой. Денис великодушно давал согласие, ни на кого не держа обиды.

Мальчик был благодарен Махоркину, и когда в девяностых, окончив десятилетку, Шурик собрался ехать в Москву, поступать в юридический, Соколовский сам пришёл к нему домой.

— Ты поступишь, я знаю. — Денис пожал товарищу руку, — и знаешь что, спасибо тебе за всё.

Он не ошибся, Махоркин действительно поступил и в Тверь уже не вернулся. Много времени прошло с тех пор, кажется, лет десять. Денис видел молодого юриста дважды. Первый раз, когда умерла Антонина Петровна, мать Шурика, а потом через полгода, когда умер отец Василий Петрович.

— Давно приехал? — Денис искренне был рад встрече.

— Вчера вечером. Вот решил родителей навестить. Дали недельку отпуска. Хочу дом поправить. А ты чего здесь?

— Да, я тоже. Навестить… отца.

— Владимир Васильевич?! — Денису было приятно, что Махоркин помнит имя его отца. — Он же молодой совсем… был.

— В мае юбилей отмечали, пятьдесят пять. Через месяц инфаркт. Сердце у него слабое было. — К горлу подкатил комок, Денис опустил голову.

— Надо же, а такой богатырь был, даже не скажешь. Я ведь его хорошо помню. — Махоркин замолчал. — Слушай, приходи вечером. Помянем моих и отца твоего. Да и как у тебя жизнь сложилась, мне тоже интересно послушать.

— Приду, — обрадовался Денис, — обязательно. И дом помогу поправить…

Воспоминания с космической скоростью пронеслись в голове лейтенанта Соколовского. И опять отец помог найти решение в сложной ситуации. Стоило ему только подумать о нём, и подсказка сама пришла в голову. Денис достал мобильник и набрал телефон Махоркина.

Александр Васильевич мало чего боялся в жизни. За десяток лет, проработанных в Следственном отделе, насмотрелся всякого, так что испугать его было трудно. Единственное чего он боялся — ночных звонков. Этот страх появился после того, как пять лет назад ночью его разбудила тревожная трель телефона. Как будто из преисподней он услышал встревоженный голос сестры:

— Саша, мама умерла.

Махоркин растерянно положил трубку и вышел на балкон. Середина декабря была морозной, но он не чувствовал холода. Он будто провалился во временную дыру. Только спустя десять минут опомнился и перезвонил сестре.

Ровно через полгода разбуженный точно таким же звонком посреди ночи, он сразу понял — что-то случилось. На этот раз весть была о смерти отца.

Теперь он точно знал — хорошие новости по ночам не приходят. С хорошими подождут до утра. С плохими ждать не будут. Поэтому звонок среди ночи заставил сердце колотиться с бешеной скоростью, предчувствуя беду. Меньше всего он ожидал услышать голос давнего знакомого Дениса Соколовского. Но, как оказалась, беда может прийти откуда угодно.

Глава третья

Ствол старой берёзы, украшенный шрамом лопнувшей от влаги и времени коры, был почти чёрным у основания. Облокотившись о дерево спиной, прямо на земле сидел мужчина, которого только к утру обнаружила поисковая группа. Махоркин внимательно разглядывал лицо мужчины, пытаясь представить, что мог чувствовать этот человек, просидевший рядом с трупом ребёнка ночью в лесу несколько часов в полной темноте. Заикаясь, мужчина рассказывал, как наткнулся на тело, упал и не сразу понял, что под ногами. Рассказ о том, как он поспорил с другом, хоть и казался чудным, но почему-то вызывал доверие.

Махоркин записал весь рассказ, данные самого мужчины и его товарища, а так же телефон той самой девушки, которая позвонила в ОВД, и вопросительно взглянул на Волкова.

— Что скажешь?

— Задушили. Видишь, синяя полоса на шее. — Судмедэксперт приподнял одно плечо ребёнка и отодвинул ворот курточки. На розовой коже хорошо просматривался багровый след.

— Странная полоса. На верёвку не похоже, широковата.

— Не верёвка, это точно.

Мальчик лежал лицом вниз. Синяя курточка задралась, из-под неё была видна коричневая клетчатая рубашка. Чёрные болоньевые штанишки заправлены в резиновые сапожки, на голове синяя вязаная шапочка с помпоном. Шапочка съехала на затылок, курчавые волосы цвета кофе с молоком испачканы липкой чёрной грязью. В маленьком кулачке увядший букетик подснежников. Задушенный ребёнок в лесу — картина сама по себе страшная, но этот букетик в руках производил на Махоркина особенно тягостное впечатление. Рядом с телом маленький, почти детский след. Кусок земли, как будто специально расчищенный от листвы, хранил чёткий отпечаток обуви. Больше следов видно не было.

— Глянь, — Махоркин махнул рукой, подзывая Волкова.

— След? Но не ребёнка. У этого на сапожках виден отчетливый рисунок, да и размер хоть и маленький, но гораздо больше чем резиновый сапожок. Подошва гладкая — это даже на сапоги не похоже.

— Что с собакой? — Вопрос был адресован тому самому лейтенанту, который первым обнаружил Ивана Солянку, сидящего рядом с трупом. Всё время, пока мужчину допрашивали и осматривали тело, собака не находила себе места, беспокойно дёргая поводок в руках лейтенанта.

— Сам не пойму, что с ней. Сидеть, — приказал лейтенант. Собака послушно села у ног хозяина и заскулила.

— Плохо воспитываешь, видать, ты её, — не удержался от язвительного замечания Волков.

— Да она послушная, — оправдывался лейтенант. — Первый раз с ней такое. Как будто ещё что-то чует.

Махоркин перевёл взгляд с тела на собаку.

— Ёжика она чует, — ехидно усмехнулся судмедэксперт и склонился над трупом.

— Пусть ведёт, не сдерживай её. — Махоркин выпрямился.

— Ищи, — приказал лейтенант и отпустил поводок.

Собака рванула в лес и Махоркин, отложив портфель, направился вслед за лейтенантом. Долго идти не пришлось. Под колючим голым кустарником лежало ещё одно такое же маленькое тело, которое вполне можно было принять за брошенный кем-то мешок. Мальчик так же лежал вниз лицом, и в руке у него был точно такой же увядший букетик подснежников.

— Ничего себе, — присвистнул подошедший сзади оперативник Виктор Котов. Следом за ним уже подходили Олег Ревин и судмедэксперт Волков.

— Сколько же их тут. — Волков приподнял тело за плечо. — Да это точная копия того.

Действительно, конопатое личико мальчика было уменьшенной копией того, которого нашли первым.

— Может близнецы? — предположил Олег.

Махоркин отодвинул ворот куртки. На шее красовалась знакомая уже багрово-синяя полоса.

— Так. Надо бы лес прочесать полностью. — Махоркин подошёл к успокоившейся собаке и погладил её по голове. — Как тебя зовут, дружище?

— Верный, — ответил за собаку лейтенант.

— Молодец, Верный.

Чувствуя интонацию, собака радостно завиляла хвостом и снова дёрнулась.

— Неужели ещё? — вопросительно глянул на Махоркина Ревин.

Лейтенант спустил поводок. Верный, уткнув в землю нос, осторожно обнюхал территорию около мальчика. Покружил у тела и двинулся в сторону стоящего поодаль Волкова.

— Э, ты чего? — попятился судмедэксперт.

Собака, не обращая на него внимания, принялась рыть лапами притоптанную им листву, потом легла на землю, положив поверх вытянутых лап испачканный грязью нос. Лейтенант присел, вынул из-под носа пса обрывок плотной полосатой ткани и протянул Махоркину.

— Так, так, так, — подскочил Волков. — Куда без перчаток хватаешь, — огрызнулся на лейтенанта.

— Ты только что своими ботинками на нём топтался, — вступился за парня Махоркин. Прищурившись, внимательно стал рассматривать грязную полоску в руках судмедэксперта. — Похоже на орудие преступления, как считаешь?

— Похоже. Только кусок маловат, — Волков сжал пальцами края обрывка и потянул в разные стороны, — не пойму, что это. Тугая резинка. Что-то напоминает, но что?

— Ладно, выясним. Если есть обрывок, значит, где-то должна быть и его вторая часть. Надо искать. Ну что, Верный, поможешь?

Услышав своё имя, собака поднялась с земли, но больше активности не проявляла.

— Видимо, это всё, — констатировал Махоркин, — ну что ж, на сегодняшний день находок и так достаточно.

Глава четвёртая

На небо Рязанцева могла смотреть часами. И этого времени ей абсолютно не было жаль. Небо манило и затягивало. В детстве она раскладывала на балконе шезлонг и, удобно устроившись, часами пялилась в голубое бездонное пространство. Особенно нравилось, когда белые пушистые комья ваты, медленно проплывая над ней, меняли свою замысловатую форму, превращаясь из кучерявых овечек в зловещих чудовищ. Некоторые облака были похожи на лица людей, чаще всего почему-то стариков. Совершенно незаметно у них менялось выражение, и улыбающаяся старушка становилась похожей на злобного старика. Иногда это были забавные зверушки с других (как представлялось Лене) планет. Девочка придумывала им имена и невероятные истории, которые вполне могли стать сюжетом для какого-нибудь мультфильма. Это было так увлекательно, что Лена забывала поесть, и так же как облака, приготовленный мамой обед, плавно превращался в ужин.

Смотреть на небо сверху вниз оказалось таким же увлекательным занятием. Втиснувшаяся в крохотный овал иллюминатора часть молочно-голубой бездны была прозрачной, пока они летели над территорией Европы. Как только самолёт пересёк границу с Россией, стадо белых барашков плотно облепило самолёт со всех сторон и сопровождало его вплоть до посадки в аэропорту.

— Даже небо у нас другое, — под нос себе проговорила Лена.

— Добро пожаловать домой, — усмехнулся в ответ Михаил. — Романтика закончилась.

— А мне дома нравится, — заулыбалась Лена.

— Ты ещё скажи, что у нас жить интересней?

— Интересней. А тебе разве нет?

— Мне? Нет. Что я тут не видел. Разбитые дороги, грязь на улицах, алкашня на лавочках.

— А мне вот Франция не понравилась, — выпалила, обидевшись за Россию, Лена. — Я её себе другой представляла. В Париже грязи побольше, чем у нас будет. Алкаши может на лавках и не спят, но маргинальных личностей в парках и скверах пруд пруди. И, вообще, настоящих коренных французов на улицах единицы, в основном эмигранты, давно уже чувствующие себя там хозяевами.

— Ну вот. Сама же просила — Париж, Париж, а теперь получается весь отдых насмарку, — буркнул Миша и поспешил схватить проплывающий по ленте чемодан.

— Ну, Миш, я же о другом, — постаралась исправить положение Лена. — И отпуск мне очень понравился, и Париж, честное слово. Я только хотела сказать, что у нас тоже хорошо. — Лена привстала на цыпочки и чмокнула спутника в щёку.

— Ладно, — зарделся довольный Миша, — в следующий отпуск в Испанию махнём, в Барселону. Никита Гороховский в прошлом году ездил, вернулся полный впечатлений.

— Ой, я и не знаю, когда у меня теперь отпуск будет.

— Бросай ты свою работу. Не женское это дело — бандитов ловить.

— А какое женское? У плиты стоять?

— А почему бы и нет. Что в том плохого? Женщины для того и созданы, чтобы очаг беречь.

— Это вы — мужчины так считаете. А не желаете узнать, что нам женщинам хочется?

— Да вы сами не знаете, что вам хочется. То в Париж хочу, то обратно домой. А мы только прихоти ваши выполняй.

— Не выполняй, — почти шёпотом произнесла Лена и отвернулась.

— Ну ладно, масик, не обижайся.

Чтобы понять, любишь ли ты свою работу, надо уйти в отпуск. Этот двухнедельный перерыв в работе у Рязанцевой был первым. Париж поначалу её заворожил, но даже не знаменитой Эйфелевой башней и Елисейскими полями, а скорее маленькими кафешками на Монмартре, столики и кресла которых занимали всю пешеходную часть улицы так, что и мимо не пройдёшь. Попробовав местные «Терамису» и «Панна кота», они долго гуляли по площади дю Тертр, наблюдая за тем, как художники рождают на своих мольбертах собственное видение мира. Но наиболее яркое впечатление осталось после посещение «Мулен Руж». Это была заветная мечта Лены Рязанцевой. Просмотр некогда телевизионного мюзикла с одноимённым названием покорил девушку. Влюблённые Николь Кидман и Юэн Макгрегор были так нежны друг к другу, что под конец фильма Лена расчувствовалась и всхлипнула.

Посещение знаменитого канкана входило в составленную ею программу осмотра достопримечательностей Франции. Насчёт борделя Миша не возражал, а даже восхищённо присвистнул:

— А ты уверена, что туда женщин пускают?

— Конечно, это же историческое место. Люди туда ходят не только развлечься и посмотреть канкан, но и для того, чтобы ощутить истинную атмосферу Франции прошлого. К тому же ты особо губу не раскатывай, «Мулен Руж» давно уже не бордель, и мы с тобой пойдём смотреть «Феерию», если удастся взять билеты, конечно, а там, насколько мне известно, всё прилично, стриптиза не будет.

— А что неприличного в стриптизе? Мне так очень нравится смотреть на красивое женское тело.

— Ага, я помню, как ты чуть стейком не подавился, когда к нашему столику в «Каре» стриптизёрша подплыла, размахивая из стороны в сторону своими вторичными половыми признаками.

— Я подавился, потому что ты на меня смотрела в этот момент таким взглядом, что чуть дыру не просверлила.

— Мне была интересна твоя реакция?

— А какая у нормального мужика может быть реакция, когда он смотрит на обнажённое женское тело?

— То есть стоит кому попало перед тобой обнажиться, и всё? Играй гормон?

— Рязанцева, кончай меня пытать, ты же помнишь, что я ей сказал — «Я с девушкой», она и отвалила.

— Как-то ты не убедительно это сказал, — рассмеялась Лена, вспоминаю сцену со стриптизёршей.

В отпуск Рязанцеву отправил Махоркин сразу после раскрытия убийства Ольги Воронец. Дело о гибели маленькой девочки от рук родного брата настолько сильно повлияло на Лену, что это стало заметно всем окружающим. Не слышно было весёлого серебристого смеха, который обычно раздавался из её кабинета, яркая зелень глаз потускнела, а улыбка при встрече казалось вымученной.

— Так дело не пойдёт, — заметив её отстранённый взгляд, сказал Махоркин, когда совещание в его кабинете закончилось, и все присутствующие вышли, оставив их вдвоём. — Вам надо отдохнуть.

— Не надо. Со мной всё в порядке, это скоро пройдёт.

— Вот и отлично. Оформляйте двухнедельный отпуск. Вы мне нужны работоспособной, а сейчас вы никакая. — Махоркин был в высшей степени строг. Неделю назад он был назначен временно исполняющим обязанности начальника Следственного отдела, и всё шло к тому, что в скором времени он мог получить официальное назначение на эту должность. — И не спорьте. В таком состоянии я не могу допустить вас к расследованию даже самого простого дела. Тем более, тьфу, тьфу, тьфу, пока ничего особенного не произошло.

— Но за две недели может случиться много чего.

— Как-нибудь справимся без вас.

Лена сама понимала, что отпуск необходим. Она действительно чувствовала себя опустошённой. Ночами почти не спала, а если засыпала, ей снилась чёрная дыра подвала, освещаемая лучиком фонарика мобильного телефона, в свете которого рисовались нечёткие очертания маленького детского тела Оли Воронец.

Узнав про отпуск, Мишка обрадовался и тоже написал заявление.

— Всё. Едем во Францию.

— Как во Францию? — растерялась Лена, — я ещё язык плохо знаю.

— Да кому твой язык нужен. Скачаем онлайн-переводчик. — Миша достал мобильник. — Собирайся детка. Загранпаспорт, надеюсь, у тебя есть?

Паспорт был. Два года назад Лена оформила его на всякий случай, но ещё ни разу в своей жизни не выезжала никуда дальше территории бывшего Советского Союза. Было немного страшновато, но уверенный в себе Мишка разогнал её сомнения.

— И у меня есть. В Турцию в прошлом году летал, так что турист я опытный, со мной не пропадёшь.

— Но это же так быстро не делается? Визы, билеты и что там ещё надо?

— Детка, ты не знаешь, кто с тобой рядом. Не волнуйся у меня всё схвачено. Ты Витьку Дорохова помнишь?

— Это тот ушастый, что в параллельном классе учился?

— Точно, так вот он мне в прошлый раз за три дня всё оформил.

— Как это?

— А так это, надо правильную профессию выбирать. Ладно, не забивай себе голову, сказал — всё устрою, значит устрою. А тебе бы не мешало хоть раз на встречу выпускников сходить. Вот где нужные люди бывают.

— Из всех нужных одноклассников у меня ты есть, — улыбнулась Лена.

— И то правда, — залился довольным румянцем Мишка.

Франция и правда вывела её из депрессии. Стоило только спуститься по трапу, как она забыла обо всём на свете. Лена порхала бабочкой по улочкам и площадям Парижа и чувствовала себя невероятно счастливой, всё время восклицая «Шарман. Сэ фантастик». В таком волшебном состоянии она пробыла ровно неделю. Затем, пресыщенная впечатлениями, начала ловить себя на мыслях о доме. Она перестала замечать местные красоты, размышления уносили её назад в Россию, в родной Следственный отдел, а по ночам стал сниться Махоркин. Утром, закусывая кофе круассанами, почему-то вспоминались их совместные обеды в странном кафе «Синяя птица», и то, как нежно Махоркин вытирал кетчуп с её губ.

Последние три дня она всё больше молчала, тупо глядя перед собой и с трудом улавливая то, что говорит гид. Куда-то делся романтический ореол, которым была окутана столица Франции в её представлении ранее. Раздражали лепечущие на непонятном языке тёмнокожие граждане, не понимала она и коренных французов, которые говорили слишком быстро и так же не понимали её, хотя она и пыталась складывать предложения из тех слов, что знала. Поэтому, когда они наконец поднялись на борт самолёта, девушка облегчённо вздохнула.

Прилетели в Москву рано утром. Лена наскоро приняла душ, выпила чая с засохшим овсяным печеньем, которое она оставила на столе перед отъездом, нанесла лёгкий макияж и принялась собирать сумочку.

— Ты куда это собралась? — удивлённо повернул голову в её сторону Миша, оторвавшись от монитора.

— Миш, я сгоняю по-быстренькому на работу.

— Зачем? У тебя же ещё три дня отпуска? — Удивление сменилось недовольством.

— Я только узнаю, как там и чего, — стала оправдываться Лена.

— Рязанцева, не нарушай Конституцию, которая великодушно предоставила тебе право на отдых. Обойдутся твои орлы без тебя как-нибудь.

— Ты мне ещё не муж, а уже командуешь, — рассердилась Лена, но сумочку отложила.

— Считай, что муж. Сама не захотела расписываться, — не принял упрёка Михаил, — лето, видите ли, ей подавай. Так что дело в тебе, детка.

— Ты сам вон в свой компьютер полез, как только в дом вошли. И не называй меня деткой, мне это не нравится.

— Ну ладно, масик, чего ты злишься, мне просто кажется, что ты ищёшь причину от меня сбежать, — удручённо произнёс парень.

— Что за глупости приходят тебе в голову, — Лена подошла к Михаилу и провела ладошкой по его щеке. — Мы же решили в августе.

— А ты не сбежишь до августа? — как-то по-детски спросил парень, заискивающе глядя ей в лицо.

— Не сбегу, я же дала тебе слово. Но и ты обещай, что не будешь чинить мне препятствия касательно моей работы.

— Ладно, беги на свою работу, я пока в инете покопаюсь.

Лена сунула пропуск и ключи в кармашек сумки, подхватила пакет с подарками и, хлопнув дверью, исчезла. Миша вздохнул и вновь уткнулся в монитор.

Глава пятая

Тяжёлая ночь сменилась не менее тягостным утром и отозвалась головной болью. «Выпить, что ли, чаю?», — подумал Махоркин и полез в тумбочку. Где-то была мелисса, которую принесла Рязанцева от какой-то старушки, проходившей у них по делу. Он точно не помнил по какому, но зато помнил о том чудодейственном эффекте, которым якобы обладало растение. Лена с упоением рассказывала ему об этом средстве от всех болезней в течение получаса, заваривая мелиссу в небольшом фаянсовом чайничке. Махоркин, будучи по натуре скептиком, в чудодейственное средство не поверил, но Рязанцевой об этом не сказал, выпив чай просто из вежливости. Мелисса обладала приятным ароматом, но он любил натуральный вкус чая, причём крепко заваренного. Пакетик с мелиссой лежал где-то здесь на полке, он точно это помнил. Бумажный коричневый пакет всё время мешался, пришлось затолкать его подальше в тумбочку.

Махоркин пригнулся, чтобы засунуть руку поглубже, нащупал пакет и потянул к себе, задев по дороге кружку с надписью «Мой босс» — подарок Рязанцевой на Двадцать третье февраля. Чашка упала на бок, мгновение поколебалась, будто выбирая себе дальнейшую участь, и шлёпнулась на пол. На вид казавшаяся массивной ручка тут же отлетела от основания. Махоркин поднял кружку. Вот незадача. С одной стороны, кружка как бы и целая, пить из неё можно, но без ручки она выглядела убого, и Махоркин задумался. Выбрасывать не хотелось. «Ленка обидится», — придумал он себе оправдание и поставил чашку на тумбочку. Затем набросал в заварочник травы, которая тут же заполнила ароматом кабинет, и подошёл к окну.

Он заметил её сразу. Полы стильного тёмно-синего пальто развевались на ветру. Женщина одной рукой прикрывала воротником лицо, другой хватала полы, чтоб не путались в ногах. Она была так похожу на его рыжеволосую коллегу. Он постоянно думал о ней. И злился. Злился, что не мог выкинуть из головы. Рязанцева отсутствовала чуть больше недели, а он уже успел соскучиться так, что каждое его действие странным образом наводило на мысли о ней. Махоркин отвернулся от окна и потряс головой, прогоняя наваждение.

«Может быть, получится как-нибудь приклеить?», — размышлял он, вращая пальцами дужку ручки, когда дверь приоткрылась, и показалось улыбающееся, раскрасневшееся от ветра лицо Елены Рязанцевой.

— Здравствуйте, Александр Васильевич! — Лена прошла в кабинет, отогнула завёрнутый на лицо воротник тёмно-синего пальто. — Как у нас дела?

Махоркин потерял дар речи.

— Что это у вас мелиссой пахнет? — девушка бегло перебирая пальцами, расстегнула пальто.

— Лена, вы ли это?

— А кто же ещё? Смотрю, стоило мне на недельку уехать, и вы обо мне совсем забыли.

— У вас же вроде две недели отпуска?

— Значит, не ждали. Понятно. — Лена сделала обиженно-рассерженное лицо.

— Нет, я хотел сказать, — Махоркин замялся, — вы изменились.

— «Я уверен, что в вашем сердце я потерян. Во мне любили вы слугу, тщеславие всегда любило господствовать над тем, что мило…», — нараспев продекламировала девушка фразу из Лопе де Вега.

— А почему не по-французски? — пришёл в себя Махоркин. — Вы разве не во Францию летали?

— Во Францию, да. Но только, знаете, я совсем ничего не понимала, что там мне говорили. И они меня, кажется, тоже. — Лена сняла и повесила пальто на крючок.

— Ну не расстраивайтесь, я тоже не сразу стал понимать, что вы хотите сказать, — широко заулыбался Махоркин, — даже, когда вы говорили по-русски.

— Как же я соскучилась по вашим шуточкам, Александр Васильевич.

— Вы скучали во Франции? Не может этого быть.

— Ну не сразу, конечно. — Лена по обыкновению придвинула стул к окну и села, перекинув ногу на ногу. — Знаете, мне совсем не хочется говорить про Францию. Потом как-нибудь…

— Странно, обычно вы только о ней и говорили.

— Не сейчас. Лучше вы мне расскажите, что у нас нового?

— Вот в понедельник выйдете на работу, тогда и узнаете. А сегодня пятница, и я не хочу портить вам выходные.

— Ну, Александр Васильевич. Я же специально через весь город сюда ехала. Мишку бросила…

— Это весомый аргумент, — нахмурился Махоркин. — Ладно, раз уж вы Мишку ради этого бросили, тогда потом не жалуйтесь.

Махоркин открыл белую папку, которая лежала у него на столе, и протянул Рязанцевой фотографии.

— Вот, сегодня ночью обнаружили. Два трупа. Мальчики. Предположительно братья. Причина смерти — асфиксия. У обоих. Видите полосу на шее? Оставлено пока не очень понятно чем. Мы нашли недалеко от второго трупа обрывок то ли ремня, то ли пояса.

— А что это у них в руке?

— Подснежники.

— Подснежники? Мальчики собирали в лесу подснежники? Зачем?

— Неизвестно. Вам кажется это странным?

— Ну да. А вам нет? Если б это были девочки, то и вопросов бы не было. Но мальчики… — Лена скривила губы. — Если только они не собирались их кому-то подарить. Например, какой-нибудь девочке.

— Возможно.

— Или матери. Мать-то нашли?

— Никого мы ещё не нашли. Никто о пропаже детей не заявлял.

— Надо опросить жителей близлежащего населённого пункта.

Пока Лена разглядывала фотографии, Махоркин незаметно спрятал кружку назад в тумбочку.

— Этим сейчас занимаются Ревин с Котовым. А вас мы ждём в понедельник.

— Александр Васильевич, ну какой понедельник. Дети погибли. Вы всерьёз думаете, что я теперь спокойно буду на диване лежать, просматривая сериалы? Всё, считайте, что я уже вышла.

— Если честно, я хотел вам поручить расследование. У вас уже есть некоторый опыт в подобных делах. Но до понедельника может и подождать.

— Не может. Всё. Я беру это дело. Прямо сейчас. — Лена сгребла снимки, сложила их в папку и, подхватив с вешалки пальто, двинулась к выходу.

— Вы куда? — окликнул её Махоркин.

— Как это куда? К себе.

Кабинет встретил свою хозяйку душным, или как когда-то говорила её бабушка, «спёртым» воздухом. В остальном всё было так же, как и до отъезда. Даже декабрист не успел засохнуть — пластинки стеблей цветка, несмотря на потрескавшуюся без воды почву в горшочке, оставались такими же мясистыми, как и раньше. Лена открыла окно, впуская мечущийся ветряной поток свежего воздуха.

Всё, как и раньше — какое счастье. Повесив пальто на плечики, она села за стол и принялась внимательно изучать документы. Сначала прочла подробное описание места преступления, сверяя прочитанное с фотографиями, затем несколько раз перечитала показания свидетеля Ивана Солянки. Свидетеля ли? Какой-то странный рассказ. Надо бы по свежим следам связаться с другом, как там его? Курков, кажется.

Рязанцева достала мобильник и набрала телефон Олега Ревина. После третьего гудка в трубке послышалось радостное и громкое:

— Елена Аркадьевна!!! Вот это да! Не ожидал вас услышать. Как там Франция?

— Здравствуй, Олег! Не кричи так. С Францией всё нормально. Лучше расскажи, что там у вас.

— У нас всё как всегда — убийства, интриги, расследования, — немного понизив децибелы, продолжал напрягать связки оперативник.

— А подробней?

— Елена Аркадьевна, вам подробней будет дорого стоить? Сколько там евро за минуту разговора с Россией?

— Олег, я из кабинета звоню, из Следственного отдела. Я уже приступила к расследованию, как раз дело изучила. Вернее, то, что есть на данный момент. А что у вас? Кто-нибудь опознал детей?

— Нет. У нас же фотографий нет, — наконец спокойно заговорил оперативник. — Мы сразу с места преступления опрашивать поехали, так что приходится на словах внешность описывать, а это не так просто. Хотя, у них характерная примета, они оба конопатые, причём, довольно сильно. На это мы и рассчитывали, но пока безрезультатно.

— Олег, надо ещё этого Куркова допросить, товарища Ивана Солянки. Проверить, насколько правдива его история. В протоколе допроса сказано, что Курков работает охранником в гаражном кооперативе «Спутник». Загляните туда, пока они «случайно» не встретились.

— Будет сделано, Елена Аркадьевна. Доложусь по результату. Рад был вас услышать.

— Я тоже, Олег, очень рада. — Лена отключилась.

Странное убийство. Вновь и вновь рассматривая фотографии, Рязанцева задавалась вопросом: зачем? Зачем убивать маленьких детей? Какую опасность они могли представлять и для кого? Почему дети оказались в лесу одни? Или не одни? Кто-то был с ними? Может, заманили? Но зачем? Неужели маньяк?

Лена внимательно посмотрела на снимок лоскутка, найденного на месте преступления. Что это за тряпочка? Полоска. Для детского пояска широковата. Лена снова взялась за телефон. На этот раз ответили сразу, в трубке послышалось язвительное:

— О, никак Мирей Матье, собственной персоной?

— Здравствуйте, Игорь Ильдарович! Чтобы отсечь ненужные вопросы, сразу ставлю вас в известность, что я уже на службе, и дело с двойняшками буду вести я.

— Махоркин, что ли вызвал? Сам не справляется или соскучился? — ехидно хохотнул Волков.

— Давайте о деле, — оставив судмедэксперта без ответа, продолжила Рязанцева, — удалось выяснить, что за лоскуток был найден на месте преступления?

— Точно не удалось. Полоска эта — обрывок какой-то резинки.

— Резинки?

— Ну, не резинки в чистом виде, а прорезиненной ленты. Блин, даже не знаю, как правильно сказать.

— Ладно, потом сама посмотрю. И что? Это ею задушили детей?

— Скорей всего, ею. Не обрывком, конечно, а целой частью.

— Странно.

— А что странного?

— Странно, что валялся обрывок, а не сама резинка. С чего она вдруг порвалась?

— Ткань, хоть и с резинкой, но не такая уж и крепкая, как может показаться.

— Ладно, спасибо.

Не успела Лена отключиться, как телефон запиликал «Жэтем».

— Рязанцева, ты же сказала быстренько, туда и обратно. — Миша сердился, что бывало с ним нечасто.

— Ой, Миш, тут такое дело…

— Понятно, опять кого-то убили, и я остался без обеда.

— А разве уже обед? — Лена глянула на часы, стрелки замерли на отметке четырнадцать ноль пять.

— Нет, обед уже давно прошёл. Причём мимо меня, — распылялся Михаил.

— Слушай, приготовь чего-нибудь сам. Ты же всё равно дома и делать тебе особо нечего. Там в морозилке, кажется, пачка пельменей оставалась.

Миша несколько секунд посопел в трубку, а потом отключился.

Да, обед она проморгала. Желудок тут же откликнулся сигналом SOS. Лена спрятала папку в сейф, схватила пальто и вышла из кабинета. Легко взбежав по лестнице, она остановилась у дверей в кабинет Махоркина и постучала заточенными ноготками. Ответа не последовало, Лена дёрнула ручку, но дверь оказалась заперта.

— Рязанцева, не ломай дверь. Твой Махоркин ещё в двенадцать свалил. Может, я на что сгожусь?

И почему неприятные люди всегда появляются там, где их меньше всего хочешь видеть? Что делать здесь судмедэксперту? Его лаборатория находится внизу. Так нет же, тут как тут.

— Сгодитесь. Хочу посмотреть на вещдок.

— Ну, тогда пожалуйте в святая святых. Мы как раз закончили его исследовать.

В прохладном полуподвальном помещении было неуютно. Приторно-сладковатый запах вызвал вторичное возмущение желудка, и Рязанцеву слегка затошнило.

— Вот, — Волков показал пакетик с тканью. Потом вынул из коробки стерильные латексные перчатки и протянул всё Рязанцевой. — Наденьте перчатки.

Ткань была, действительно, не совсем обычной и что-то напоминала, но что именно — не приходило в голову. Это был кусочек широкой резинки. На белом фоне синяя полоса, почти у самого края обрывка рисунок — острый красный угол какой-то геометрической фигуры, то ли ромб, то ли звезда. Где-то Лена видела нечто похожее, но, сколько ни вертела лоскуток в руках, вспомнить так и не смогла.

Телефон в кабинете судмедэксперта затрезвонил, как старый советский будильник — громко и бесцеремонно, оглушая всё замкнутое пространство помещения грохотом бьющихся друг о друга медных тарелок. От неожиданности Рязанцева вздрогнула и выронила лоскуток.

— Эх, растяпа, руки дырявые, — ругался Волков, подбирая двумя пальцами ткань с пола. — Трубку возьми.

Лена послушно взяла трубку и услышала голос Махоркина.

— Алло, Волков, в семнадцать ноль-ноль у меня.

— Это Рязанцева, — спокойно произнесла в трубку девушка.

— Лена? Вы что там делаете? Впрочем, это и вас касается. Котов с Ревиным тоже подъедут. Волкову не забудьте передать.

— Да слышу я, — крикнул в сторону трубки судмедэксперт. — У тебя же голос громовой.

Глава шестая

Как же она любила эти совещания. Неужели, чтобы это прочувствовать, надо было уехать так далеко?

— Давайте обобщим, что у нас есть, и попробуем выстроить картину преступления. Начнём с вас, Игорь Ильдарович. Что показали ваши исследования?

— Исследования? Ты мне льстишь, Махоркин.

— Не отвлекайтесь, Волков, говорите по делу, — не выдержала Рязанцева.

— Ладно. Мои исследования… — пафосным тоном продолжил судмедэксперт, — показали, что трупы пролежали в лесу не больше трёх дней. По анализу крови определили — дети являются ближайшими родственниками.

— Это и без анализа видно. Они же похожи, как две капли воды, — вставил Котов.

— Близнецы? — не поднимая головы, спросила Лена, что-то быстро записывая в тетрадку, которую предусмотрительно держала на коленках.

— Нет, одному лет семь, другому приблизительно пять. — Волков приподнял козырёк и почесал залысину. — Причина смерти у обоих — асфиксия. Орудие преступления — прорезиненная ткань, обрывок которой мы нашли недалеко от второго трупа.

— Понятно. Олег, кто-нибудь признал детей? — Махоркин повернулся к Ревину.

— Пока нет. Территория, прилегающая к лесу, большая, Александр Васильевич. Чтобы всех опросить, много времени надо. К тому же непонятно, с какой стороны они зашли, может, мы вообще не там опрашиваем.

— А с Курковым вы разговаривали? — перебила Лена.

— Курков рассказ Солянки подтвердил. Фактически слово в слово. Похоже, не врёт наш свидетель.

— Итак, двое детей отправляются в лес, собирать подснежники. Кто-то убивает их, оставляя на месте преступления обрывок ткани и маленький след. След хоть и маленький, но никому из детей не принадлежит. Но и на взрослый след не похоже, — Махоркин замолчал.

— Размер тридцать четвёртый, — уточнил Волков.

— Если след не ребёнка и не взрослого, значит подростка, — предположила Лена.

— Дети хоть и маленькие, но чтобы их задушить, подросток должен обладать силой недюжей для своих лет, — засомневался судмедэксперт.

— Может, спортсмен? — Котов вопросительно посмотрел на Махоркина.

— Кто его знает? Может, это вообще не преступника след. Забрёл какой-нибудь подросток, наткнулся на труп, испугался и убежал. Может быть такое?

— Вполне.

— Вот то-то же.

— Странно, если смерть наступила три дня назад, то почему никто не обратился с заявлением о розыске? У них что, нет родителей?

— Тоже вариант. Хотя рядом вроде никаких интернатов нет, откуда можно было бы сбежать, да и сигналов не поступало. — Махоркин снова задумался. — Елена Аркадьевна, какие будут предложения?

— В первую очередь, сузить круг поиска. Дети сами далеко от дома не могли уйти, и не похоже, что они плутали. Надо искать в той стороне, которая ближе всего к лесу. Один из детей школьник, значит, надо обойти школы с фотографией старшего из детей, а заодно и детсады.

— Круг подозреваемых?

— Их пока немного. Странный человек Иван Солянка, неизвестный подросток, чей след мы видим на снимке, ну и предположительно маньяк, о котором мы на данный момент ничего не знаем. Пока всё.

— Тогда работаем с тем, что есть. Я думаю, все уже поняли, кому в каком направлении двигаться? Самое главное сейчас — это выяснить личности погибших. Ребята, — обратился Махоркин к оперативникам, — возьмите фотографии и обойдите все имеющиеся в округе учебные и дошкольные учреждения. На этом пока всё. По рабочим местам, — скомандовал Махоркин.

— Постойте! — вскрикнула Лена.

— Тьфу, Рязанцева, ты мёртвого из могилы поднимешь, чего так орать-то? — возмутился Волков.

— Кто о чём, а Волков о мёртвых, — усмехнулся Котов.

— Ребят, не расходитесь, я же вам подарки из Франции привезла.

— А вот это другой разговор, — обрадовался, потирая руки, долговязый судмедэксперт.

Лена вскочила со стула и выбежала из кабинета.

— Люблю подарки. Интересно, что она мне привезла? — Волков ёрзал на стуле.

— Что, что, кепку новую. Твоя, вон, уже до дыр протёрлась.

— Это она от мыслей. Извилины давят.

— Ага, распрямились и давят.

Звук скрипнувшей двери прервал разговор. Лена несла впереди себя большой пластиковый пакет с изображением Эйфелевой башни.

— Рязанцева, никак ты главную достопримечательность Франции по частям нам притаранила? А я уж размечтался.

— Что за жаргон, Волков? — возмутился Ревин. — Словно ты из воровской малины к нам прибыл.

— А что здесь такого? Подумаешь…

Лена осмотрелась в поиске места для пакета. Стул казался маловат, а поставить пакет на стол она не решалась. Махоркин заметил колебания девушки.

— Ладно, ставьте. Всё-таки не каждый день нас французскими гостинцами балуют.

Лена взгромоздила пакет на стол, раскрыла и заглянула внутрь.

— Тогда с вас и начнём, Александр Васильевич.

Делать подарки она любила. По плану на покупку презентов был выделен последний день их пребывания в Париже, но присматривать подарок шефу Лена начала уже с первого дня. Она забегала в небольшие магазинчики, изучала ассортимент товара, прикидывала в уме, что может понравиться Махоркину и к концу отпуска совсем запуталась. Бутылка популярного во всём мире «Бордо» поначалу казалась элегантным подарком, но затем она стала сомневаться, считая, что это слишком просто, и добавила к ней плитку французского шоколада. Потом к вину и шоколаду добавилась баночка «фуа-гра», упаковка сыра с голубой плесенью, бутылка коньяка, кофе, перчатки, солнцезащитные очки, кружка.

Всё это Лена вытаскивала из пакета, словно фокусник из шляпы. Заинтересованные коллеги обступили стол, разглядывая необычные упаковки.

— Ничего себе. И это всё одному Махоркину. Умеешь ты прогнуться, Рязанцева, — съязвил Волков.

Не обращая внимания на едкие слова, Лена вынула из пакета коробку с прозрачными стеклянными баночками.

— Вить, это тебе. Я знаю, ты кулинарить любишь. Вот тебе настоящие французские специи. Здесь много чего… — Лена потрясла стекляшками перед носом Волкова, — от кориандра до прованских трав.

Довольный Котов принял коробку и стал вертеть прозрачные баночки:

— Ух ты, и шафран есть. А откуда ты знаешь, что я готовить люблю?

— Сорока на хвосте принесла, — заулыбалась Рязанцева и протянула тарелку расписанную видами Парижа. — И вот ещё.

Затем из пакета на свет появилась тёмно-синяя футболка с изображением Эйфелевой башни и надписью «Bonjour, Paris».

— Тебе, Олег. Но это ещё не всё, — Лена вновь опустила руку в пакет и вынула небесно-голубого цвета шарфик из шифона, — это для Иры. Под её глазки.

— Ну, а мне-то когда? — не выдержал Волков.

— Сейчас, — хитро сузила кошачьи глазки Лена и вновь нырнула рукой в полупустой пакет.

— Вуаля! — В её руке ярко-красным огоньком алел странный головной убор — что-то среднее между колпаком и пилоткой. Она протянула его Волкову, лицо которого тут же стало недовольным. — Примерьте.

Котов с Ревиным переглянулись и покатились со смеху.

— Рязанцева, я не художник, я поэт, мне твоя шансоньерская бутафория ни к чему, — обиженно огрызнулся Волков.

— При чём здесь шансонье? Это барретина, национальный мужской головной убор провансальцев.

— Выходит, я угадал, — ухахатывался Котов. — А чего, сменишь имидж. Надоела уже твоя потрёпанная бейсболка с погнутым козырьком.

— Много ты понимаешь, кепка — это моя фишка, мой логотип, если хочешь. — Волков взял колпак и стал вертеть его в руках. — Хотя вещь фирменная, хорошего качества, сразу видно.

— Между прочим, барретину носил Сальвадор Дали, она была частью его образа, — добавила Рязанцева.

Последние слова возымели действие, Волков снял кепочку, обнажив редкие волосы, обрамляющие глубокие залысины, и натянул колпак.

— Где у вас тут зеркало?

— Нет у меня зеркала. Поверь на слово, тебе идёт, — расплылся в улыбке Махоркин.

— Даже какая-то солидность появилась, — прибавил Котов.

— А я бы сказал — эксцентричность, свойственная тонкой натуре, — еле сдерживаясь от смеха, вставил Ревин.

— Ну, а это всем в качестве сувениров, — Лена высыпала на стол клубок брелоков в форме главного символа Франции.

— Вот, я же говорил, что там Эйфелева башня, да ещё и не одна, — забыв свою обиду, Волков кинулся разбирать спутавшиеся брелоки. — Я себе два возьму, Рязанцева, как компенсацию за твой неудачный выбор. Махоркину и так подарков много, обойдётся без брелка.

— Да ради бога, забирай. Мне бы и кружки хватило, а то я тут намедни ваш, Лена, подарок нечаянно разбил, — решился повиниться Махоркин и посмотрел на часы. — Ну что, рабочий день подошёл к концу, предлагаю попробовать заморские деликатесы. А Елена Аркадьевна расскажет о Франции. Нам ведь вряд ли удастся туда выбраться в ближайшее время.

— Неужели ты, Махоркин, догадался поделиться с коллегами? Я думал, зажмёшь коньячок, — Волков подтянул стул к столу, — только из чего пить будем, если ты кружки побил.

— Кто же пьёт коньяк из кружек? — Лена задумалась. — Я знаю, где взять. Когда Всеволода Степановича на пенсию провожали, то рюмки брали у Андрея Николаевича. Я сейчас сбегаю, а вы пока фуа-гра откройте, сыр нарежьте и смотрите за Волковым, чтоб он шоколад не съел раньше времени.

К моменту прихода Рязанцевой стол уже был накрыт. Махоркин достал из коробки с надписью «Мартель» бутылку необычной формы, наполненную золотисто-красной жидкостью. Янтарный напиток по-праздничному заискрился в рюмках.

— «Кордон Блю» — не хухры-мухры, — присвистнул Котов, любуясь переливами цвета в рюмке, — даже пить страшно.

— Страшно, не пей, я за тебя выпью. — Волков поболтал напиток в рюмке, поднёс к носу и отпил глоток. — Да… Вот это я понимаю.

— Он же сумасшедших денег стоит! — смакуя приятный ореховый привкус напитка, заметил Олег.

— Это у нас. А там всего сто долларов. Не такие уж и большие деньги. Его с шоколадом вкусно. — Лена разломила плитку на квадратики, один из которых отправила себе в рот. Шоколад, содержащий большое количество специй, таял во рту, оставляя нежное послевкусие корицы.

— Рязанцева, ты там не наелась, что ли? Давай лучше рассказывай, что видела и где была. — Волков допил коньяк и плеснул себе ещё.

То ли алкоголь так подействовал на Лену, то ли родная обстановка, но её как будто прорвало. Она порхала по кабинету, листая фотографии на телефоне и выплёскивая на слегка охмелевших коллег бурный поток эмоций, впечатлений и восторгов, что-то изображала, размахивая руками, пританцовывая и напевая. Её рассказ был настолько ярким и увлекательным, что никто и не глядел на часы. Когда коньяк кончился, открыли вино. Фруктовые нотки «Бордо» с минеральными оттенками растушёвывали сыром и фуа-гра. Наконец настала очередь кофе.

— Ну и зачем нам в эту Францию ехать, — пошутил Котов, — считай, мы уже там побывали.

Глава седьмая

Такси притормозило на остановке автобуса. Хотелось немного пройтись, унять возбуждение и осмыслить происходящее. В районе новостроек, куда они переехали три месяца назад, чувствовалась необжитость. Красивые высотки, отделанные коричневым тонированным стеклом и такого же цвета глянцевой плиткой, выглядели помпезно и впечатляли импозантностью. Шары жёлтых фонарей заливали двор и ведущую к нему аллею золотистым светом. Район «Золотая корона» считался элитным. Выбирая новое местожительство, Лена выдвинула только одно условие — поближе к родителям, поэтому упрекать Мишку за эти понты было поздно. Дом, в котором он снял квартиру для их совместного проживания, был всего в десяти минутах ходьбы от того места, где жили Рязанцевы.

Лену сразу же напугала такая претензия на состоятельность, настолько разительно отличалось место, где она прожила больше десяти лет, от того, что было перед нею. Посмотрев на шоколадно-золотистую отделку домов, она скривилась, но возражать не стала, позволяя другу продемонстрировать свою главенствующую роль в их отношениях.

Поначалу Лена чувствовала себя здесь чужой, но прошло совсем немного времени, и она привыкла к этим чисто вымытым ступенькам лестницы, к обилию на площадке редких растений в красивых цветочных горшках, к инкрустированным замысловатым ажуром зеркалам в лифте. «К хорошему быстро привыкаешь», — сказала мама, когда она пожаловалась ей на несоответствие нового места обитания своему социальному положению.

Лена не спеша шла по аллее, засаженной с двух сторон молодыми клёнами. На фотографиях, которые ей показывал Мишка, нахваливая район, клёны были тёмно-бордовыми, почти одного цвета с фасадом зданий и имели шаровидную форму кроны. Трудно было поверить, что деревья никто специально не стриг, а круглые шапочки из листвы имели природное происхождение. Впрочем, без селекционеров тут вряд ли обошлось. Сейчас деревья стояли голые, и оценить редкую по красоте листву не представлялось возможным. Двор был пуст, из подъезда соседнего дома вышел молодой человек. Низко наклонив голову, он шёл навстречу. Что-то неприятно-знакомое было в его фигуре и походке. Что именно — стало понятно, когда молодой человек поравнялся с ней и поднял голову.

— Лена?!

Парень остановился, растерянно и немного пристыжено глядя на Рязанцеву. Буря чувств, вызванная неожиданной встречей, никак не могла разродиться нужной эмоцией на его лице. Удивление, радость, стыд, горечь — всё сплелось и перепуталось, меняя мимику со смущения на улыбку и обратно. В конце концов, определившись, лицо украсила гримаса вины. Под пристальным взглядом зелёных глаз парень сгорбился и отступил на полшага, как будто опасаясь, что его могут ударить.

Это была первая встреча после их разрыва, после того, как он ушёл провожать её подругу и остался у той, как оказалось, навсегда. С тех пор прошло несколько лет, Лена уже и не помнила точно сколько. Она давно переболела тем двойным предательством и жила, совершенно позабыв об этих людях, которых когда-то считала самыми близкими.

— Здравствуй, Стас, — она сама удивилась спокойной интонации произнесённых ею слов. На мгновение Лена заглянула внутрь себя и поняла, что не испытывает совершенно никаких чувств ни к этому человеку, ни к своей бывшей подруге. Простить не простила, просто вычеркнула их из своей жизни.

Когда-то давным-давно бабушка научила её не держать в душе обиду. С первым предательством в своей жизни Лена столкнулась в пять лет, когда её закадычная подружка, которая была старше её на два года, вдруг перестала с ней играть.

…На их улице Инка считалась главной. Будучи старше всех детей дошколят, она пользовалась среди них непререкаемым авторитетом. Золотоволосая Инка была некрасива. На длинном лице выделялся столь же длинный нос, и даже голубые глаза не придавали лицу привлекательности. Но девочка брала другим. Её, ничем особо не примечательный отец был отправлен на месяц в Германию «по обмену опытом» — это и сыграло решающую роль в определении статуса его дочери в среде дворовой ребятни. Неизвестно, приобрёл ли полезный опыт у немцев Инкин отец, но из командировки он привёз целый чемодан импортных шмоток и разных вкусностей. Среди шмоток оказались и фирменные джинсы для Инки. В то время джинсовые брюки были редкостью, носила их только золотая молодёжь, и для семилетней девочки — это был настоящий шик.

Инка, напялив «фирму», стояла посреди двора, активно двигая челюстями. Вокруг неё собрались все, кто остался в летнюю пору в городе. Лена тоже стояла в толпе зевак и вместе со всеми рассматривала замысловатые буквы на лейбле иностранных брюк. Инка, снисходительно позволяя тыкать в лейбл пальцами, равнодушно взирала на суетящуюся вокруг неё детвору, потом вытянула губы уточкой, и из её рта вылез маленький розовый шарик. Все взоры сразу же обратились на него. Инка дула, шарик увеличивался, и всем было интересно, до каких размеров он может вырасти. Дети глядели на этот фокус, раскрыв рты, пока шар не лопнул. Ошмётки жвачки прилипли к носу и подбородку Инки. Без тени смущения девочка сгребла ошмётки назад в рот и достала из кармана небольшую коробочку, похожую на пачку сигарет. Толпа детей начала смыкаться. Всем было интересно, что там в этой коробочке. Инка, как заправский курильщик, откинула пальцем крышку, и все увидели плотный ряд розовых трубочек, похожих на сигаретки. Толпа начала надвигаться плотнее.

— Эй, вы чего толкаетесь? — Инка вынула розовую трубочку и, зажав её между указательным и средним пальцем, красивым жестом поднесла к губам.

— Ни фига себе, — выдохнул с восхищением Колька Николаев, — дай и мне закурить.

— Ты чё, дурак? — Инка свысока посмотрела на Кольку. — Это не сигарета, а жвачка.

— Ни фига себе, — снова выдохнул восхищённый пацан, — врёшь небось.

— Чёй-та я вру? — Инка запихнула трубочку в рот и снова задвигала челюстью. Затем открыла рот, выталкивая языком бесформенную розовую массу, но перестаралась, жвачка слетела с языка и плюхнула под ноги Кольке.

Шустрый пацан присел, схватил розовый в крупинках песка комок, для порядка дунул на него, пару раз поплевал, потрусил и засунул в рот. Жвачка заскрипела песчинками на зубах, но довольный Колька расплылся в улыбке.

— Всё из-за тебя, — досадливо замахнулась на него Инка.

— Ин, дай мне, пожалуйста, — тихо попросила маленькая курносая Юлька из соседнего двора.

— Хитрая какая, я, может, тоже хочу. — Серёжка Светлов оттолкнул Юльку и заискивающе поглядел на одетую в фирму девочку. — А помнишь, Инка, я тебя яблоком угощал в прошлом году?

— Так ты же его с земли поднял, оно к тому же ещё и с червяком внутри было. — Инка измерила толпу ребятишек надменным взглядом. — Отстаньте, вас много, а жвачек мало. Мне самой не хватит.

Лена стояла с краю, и ей тоже очень хотелось попробовать эту чудо-сигаретку.

— Жадина, — зло выпалил Серёжка, — попросишь ещё у меня… — мальчишка наморщил лоб, придумывая, чтобы такое он мог ей не дать, — …чего-нибудь. — Смачно сплюнул себе на ботинок. — Пойдёмте, ребята, отсюда, пусть подавится своей жвачкой. Айда в казаки-разбойники.

Ребята нехотя повернули за ним. Рядом с Инкой остались только верная Лена, маленькая Юлька-пулька и девочка-альбинос Лариса Холмогорова, которая жила с Инкой в одном дворе.

— Ну и идите, больно вы мне нужны. А жвачку получит… — Инка оглядела оставшуюся троицу, вынула розовую сигаретку и протянула Лариске Холмогоровой, которая тут же от удовольствия залилась ярко-розовым румянцем, при этом ярко-розовыми стали и глаза девочки, и нос, и надбровные дуги.

— Пойдём, — Инка горделиво подняла подбородок, подхватила счастливую Лариску под руку и, не глядя на Лену, двинулась в сторону парка.

Такого поворота Лена не ожидала, Инну она считала лучшей подругой и была уверена, что та считает так же.

Маленькая Юлька долго смотрела вслед удаляющейся парочке, её обиженно опущенная нижняя губа подрагивала. Когда фигуры скрылись за воротами парка, Юлька всхлипнула и во весь голос заревела.

Лена сунула руку в карман платья, бабушка всегда клала туда с утра конфетку, нащупала маленький квадратик и протянула «Ириску» девочке. Та, похлопав белёсыми ресничками, успокоилась, содрала прилипший фантик, всунула конфету в рот и принялась так же активно двигать челюстями, как это делала только что Инка. Липучая «Ириска» приставала к зубам, но девочка растянула рот в довольной улыбке, обнажив широкую прореху между верхними зубами.

Лене тоже очень хотелось плакать, но показывать свою обиду перед маленькой Юлькой было стыдно, и она побрела за сарай, туда, где за ограждением бегали, громко кудахча, глупые куры. Выбрасывая жёлтые трезубцы лап, вдоль сетки забора степенно прохаживался хохлатый петух. Она всегда приходила сюда поплакать. Безмятежная, мирная обстановка курятника действовала успокаивающе и отвлекала от горестных мыслей.

Лена завернула за сарай и столкнулась с бабушкой. Расстроенное лицо девочки не осталось незамеченным.

— Что случилось, Нёня?

Этим именем бабушка звала внучку не случайно. Говорить Лена начала рано, по-детски коверкая слова. Первая произнесённая ею фраза была обращена к старшей сестре и прозвучала так: «Няня, мени Нёню», что в переводе с тарабарского означало — «Света, возьми Алёну».

— Ничего. — Лена отвернулась, но через секунду бросилась к бабушке и, уткнув нос в передник, заплакала.

Бабушка погладила внучку по голове, потом отодвинула от себя, присела на пенёк спиленной сливы и заглянула в глаза.

— Кто тебя обидел?

Лена молчала.

— Не хочешь говорить?

— Я никогда, никогда ей этого не прощу, — выпалила девочка, давясь слезами.

— И правильно, — кивнула бабушка. — А чтобы ты случайно не забыла о своей обиде… — бабушка встала, прошлась вдоль дорожки, подобрала несколько камней и разложила перед внучкой на пеньке. — Вот, смотри, как ты считаешь, какого размера твоя обида?

Лена, не раздумывая, ткнула пальцем в самый увесистый булыжник.

— Так. — Бабушка взяла указанный Леной камень и положила в тот самый кармашек, куда обычно клала конфету.

— Что это? — Лена шмыгнула носом и вытерла мокрые щёки.

— Это твоя обида. Носи её, чтобы никогда не забывать и не прощать обидчика.

Камень некрасиво оттопыривал кармашек платьица.

— Долго?

— Всегда. Ты же сама сказала, что никогда не простишь. Значит, теперь тебе носить этот груз всю жизнь.

Из курятника Лена вышла с серьёзным лицом. У калитки стоял Колька и демонстративно чавкал жвачкой.

— Чой-та там у тебя? — ткнул Колька в оттопыренный карман.

— Это моя обида, — гордо ответила девочка.

— Чего? — Колька подошёл ближе и заглянул в карман. — Тьфу ты, это же камень. — Колька прищурился. — Ты что, убить её задумала?

— А ну тебя, — отмахнулась девочка, — скажешь тоже.

— А пойдём в «шандыр-вандыр» играть, там Витёк мяч вынес.

Мяч подлетал к самым верхушкам сосен, высаженных вдоль аллеи, и с весёлым звоном падал на асфальт. Ребятня разбегалась в разные стороны. Бегать с камнем в кармане было неудобно, но Лена, помня наказ бабушки, придерживала готовый выпасть булыжник рукой. Отбежать далеко не получалось, и Лена постоянно проигрывала. Край кармана надорвался, и уголок ткани с торчащими нитками неряшливо болтался во время бега. Наконец она не выдержала, вынула булыжник, положила его между торчащими из земли корнями огромного каштана. «Пусть полежит, потом заберу», — и припустила вслед друзьям.

Домой она пришла весёлая и разрумяненная.

— А где же твой камень? — Бабушка смотрела сквозь линзы очков, и её глаза казались огромными.

— Ой. — Лена совсем забыла про оставшийся лежать под каштаном булыжник. — Да ну его, только мешает. Выбросила.

— Вот и молодец, — улыбнулась в ответ старушка, таким нехитрым способом навсегда отучив внучку копить в себе обиды…

Стас переминался с ноги на ногу.

— Ты прости меня, — не поднимая головы, произнёс он тихо.

Лене очень хотелось уйти, но сделать это так сразу было не совсем удобно.

— А что ты тут делаешь?

— Я… — Стас замялся, — Мы тут живём. Ирка свою двушку продала и здесь купила, вон в том доме. Правда, только на однокомнатную хватило. — Стас показал на стоящий впритык с их подъездом дом.

«Этого ещё не хватало», — недовольно подумала Лена. Возникла неловкая пауза, надо было срочно что-то сказать, но на ум ничего не приходило.

— Лен, — Стас шагнул вперёд к девушке.

— Не надо, — остановила его Лена и, обогнув, пошла в направлении своего дома.

Встреча оставила неприятный осадок в душе. Она долго копалась в сумочке в поисках ключей, но так и не найдя, нажала на кнопку звонка. Глазок вспыхнул яркой точкой, и дверь открылась.

— Ну ты даёшь, мать. — Миша был возмущён.

— Прости, я, кажется, ключи на работе забыла.

— Да при чём здесь ключи? Ты совсем на своей работе помешалась? — распалялся Миша. — Тебе там мёдом намазано, что ли? Даже трубку не берёшь.

— Телефон разрядился, Миша, а зарядку я дома оставила.

— Ленка, бросай ты свою работу. Не женская это профессия.

— Что значит «бросай»?

— А то, иди в нотариусы или вообще сиди дома, а деньги я буду зарабатывать. На двоих нам с тобой всегда хватит. И на троих тоже.

— Разве в деньгах дело? — Лена сняла пальто и протянула его Мише. — Мне нравится моя работа.

— Что может нравиться в убийствах и изнасилованиях, вот скажи, пожалуйста. Тем более женщине.

— А что может нравиться в твоих циферках — ноль, один? Никогда не понимала в этом ничего. Чушь какая-то. — Лена села на стул, чтобы расшнуровать ботиночки. — И не убийства мне нравятся. Мне нравится помогать людям, избавляя мир от убийц и насильников.

— А без тебя не обойдутся?

— Нет. — Лена выпрямилась. — И не хочу я сидеть дома, замыкаясь на кастрюлях и телевизоре, как ты не понимаешь.

— Глупая. — Миша повесил пальто, присел и начал стягивать ботиночки с её ног. — Все бабы мечтают сидеть дома и не работать. И не кастрюли я тебе предлагаю. Будешь по салонам ездить. Массаж, релакс, солярий и всё такое.

— Ой! — Лена отмахнулась, потом добавила: — Я не все.

Глава восьмая

Сорок первая школа была самой обычной. Таких в районе почти не осталось. С некоторых пор слово «средняя» в сфере образовательных учреждений стало звучать уничижительно, и многие школы, будто стыдясь этого, быстренько переименовались в гимназии и лицеи. Простому обывателю трудно уловить разницу, но новые слова, а, точнее, хорошо забытые старые оказались магическими, и большинство родителей, не вдаваясь в истинный смысл переименования, решили, что их ребёнок должен учиться непременно в таком учебном заведении. И неважно, что педагогический состав остался прежним, что денег на оснащение современными средствами обучения нет и неизвестно, когда они появятся, что внутреннее состояние самого учреждения требует кардинальных перемен, а внешние изменения ограничились только новой табличкой с красивым словом, родители не жалели сил и средств, чтобы устроить туда своё чадо.

Посеревшую побелку стены сорок первой школы украшала неказистая доска, на которой жёлтыми буквами на красном фоне было написано: «Средняя школа № 41 им. Л. Н. Толстого». Учились в ней самые обычные дети, родители которых не причисляли себя к классу элиты. Школа давно требовала ремонта. Выцветшая краска стен и потёртые ежедневными касаниями перила всколыхнули в душе Олега Ревина ностальгические воспоминания по тем далёким временам, когда он мальчишкой бесшабашно съезжал вниз по такой же лестнице, успевая по дороге стукнуть кого-нибудь ранцем. Он не спешил, тянул время, хотелось чуть-чуть задержаться в этом броске в прошлое. «Старею, что ли?», — очнулся опер и, перепрыгивая ступеньки, взлетел на второй этаж.

За длинным столом «учительской» напротив друг друга сидели две женщины — молодая и старая, с тщательно зачёсанными назад и собранными на затылке в пучок волосами. У старой пучок походил на растрёпанный бублик, у молодой был аккуратно завёрнут в узел. Когда дверь в учительскую открылась, и на пороге возник оперативник, голову повернула только молодая, из чего Олег сделал вывод, что старушка скорей всего плохо слышит. Он громко кашлянул и прокричал:

— Здравствуйте.

Голова с растрёпанным бубликом медленно повернулась в его сторону и, глядя из-под очков, заговорила спокойным голосом:

— Приходит мужчина к врачу: «Доктор, помогите, я наполовину глухой». Врач ему: «Наполовину глухих не бывает». «А вы проверьте». Врач отходит подальше и шепчет: «Сорок четыре». Мужик в ответ: «Двадцать два».

На последнем слове старушка разразилась заливистым смехом, который по тембру больше бы подошёл молодой учительнице, но та только улыбнулась. Олег протянул удостоверение.

— Милиция? — удивлённо вскинула брови пожилая учительница. — Тогда это скорей к тебе, Ларочка.

На приятном лице молодой женщины отразилось беспокойство. Она встала, протянула руку и представилась:

— Мельникова Лариса Васильевна — директор данного учебного заведения. А это… — повернула голову в сторону старушки, — Овчинникова Лидия Петровна — наш завуч. Чем могу помочь?

— Лариса Васильевна, посмотрите, пожалуйста, на эти фото, вам знаком кто-нибудь из этих детей? — Олег протянул фотографии с места преступления.

— Господи! — директриса покачнулась и схватилась рукой за сердце.

— Вы лучше сядьте, — Олег усадил даму и налил ей в стакан воды из графина.

— Лара, что там? — забеспокоилась старушка и потянулась к директрисе за снимками. От увиденного морщинки вокруг её глаз на секунду разгладились, чтобы затем ещё глубже прорезать тонкие бороздки. — Вы с ума сошли, у неё же сердце.

— Я не знал, — стал оправдываться Олег.

— Ничего, Лидия Петровна, я в порядке. — Директриса допила остатки воды и глубоко вздохнула. — Это Козявин Валя, он у нас в 1 «Б» классе учится… учился. Второй мальчик, кажется, его брат. Я точно не знаю как зовут. Видела его с мамой на линейке 1 сентября. Он маленький, в школу пока не ходит.

Заливистый звонок известил об окончании урока, и в коридоре сразу стало суматошно. Пожилая учительница протянула фотографии Ревину.

— Сейчас придёт Хорошевская Надежда Сергеевна — классный руководитель 1 «Б», поговорите с ней. Только не пугайте её этими фото. Хотя бы не сразу.

В кабинет один за другим входили учителя. Олег вопросительно смотрел на Лидию Петровну, но та отрицательно мотала головой. Когда в дверях показалась высокая брюнетка с собранной в хвост копной вьющихся волос, завуч, прикрыв глаза, утвердительно кивнула.

— Надежда Сергеевна, тут молодой человек пришёл, хочет задать вам несколько вопросов. Думаю, в моём кабинете вам будет удобней. — Лидия Петровна порылась в кармане, достала связку ключей, протянула их недоумевающей учительнице и строгим взором измерила преподавательский состав, который с интересом разглядывал удаляющуюся парочку.

— Надежда Сергеевна, хочу вас сразу предупредить, я из милиции, — приступил к разговору Ревин, как только они оказались в кабинете завуча, — меня интересует ваш ученик Валя Козявин.

— Валя? Так он уже несколько дней не ходит в школу. — Глаза учительницы округлились, брови приподнялись, а на шее появились красные пятна.

— Несколько — это сколько? И по какой причине?

— Кажется дня три, может четыре. Причина мне неизвестна. Наверное, заболел.

— А разве классный руководитель не обязан знать, почему его ученик не ходит в школу?

— У Вали маленький брат, который постоянно болеет. То ветрянку из садика принесёт, то грипп. Обычное дело. Как правило, Тамара Васильевна — его мать звонит и предупреждает, но в этот раз звонка не было. Может, закрутилась? Трудно одной с двумя малышами управляться. А что случилось?

— Мне нужен адрес, где проживал Валя Козявин, — не ответив на вопрос, Олег взял со стола чистый лист и карандаш и приготовился записывать.

— Проживал? — растерянно пролепетала учительница, собираясь с мыслями. — Так здесь недалеко, в соседнем доме. А почему проживал?

— Продиктуйте, пожалуйста, адрес, — настаивал Ревин.

— Улица Маршака, дом 13, квартира 63.

Глава девятая

Бывают дни, когда всё ладится с самого утра, сегодняшний был не таким. Лена, стараясь не разбудить того, кто сладко посапывал рядом, попыталась незаметно выбраться из-под одеяла, но тяжёлая Мишкина рука, соскочив с её бедра, выдала эти намерения.

— Ты куда? — послышалось недовольное бурчание.

— Спи, я на работу.

— Опять на работу? — Мишка протёр глаза и окончательно проснулся, — сегодня же суббота.

— Ты это преступникам скажи. Миш, у нас двойное убийство детей…

— И что? Что ты будешь сегодня там делать? Чем заниматься? Трупы рассматривать или что? Дома шаром покати. Пельмени, если что, уже кончились. Ты обо мне совсем не думаешь, тебя только жмурики интересуют.

Лене стало стыдно. Ей действительно нечего было делать в отделе. На поиски отправились Котов с Ревиным. Пока они обойдут все школы и детсады… А дома дел полно. Чемодан, вон, до сих пор в прихожей лежит неразобранным. Прав Мишка.

— Хорошо. Я никуда не пойду, — уныло согласилась Лена и поплелась в кухню готовить завтрак.

Холодильник оказался не таким уж и пустым. Дыхнув в лицо морозной свежестью, он обрадовано завибрировал, булькая бегущим по трубкам фреоном. На полках лежали привезённые из Франции продукты. На дверце в лотке позабытое яйцо. Лена заглянула в нижний короб. Там, прижимаясь друг к другу боками, лежали два зелёных яблока, одно побольше, другое поменьше. «Как два братика», — проскочила дурацкая мысль, — «ну всё, началось».

Это происходило с ней каждый раз, как только она приступала к новому расследованию. Что бы она ни делала, о чём бы ни думала, куда бы ни шла, на что бы ни натыкался её взгляд, мысли неустанно возвращали её к совершённому преступлению. Так было всякий раз, и поначалу она пробовала сопротивляться этому наваждению, даже читала специальную литературу, изучала способы избавления от навязчивых мыслей, но вскоре поняла всю тщётность своих усилий. В глубине души ей это нравилось, она сама этого хотела, это увлекало, это затягивало. Загадки были её страстью с детства. Тайна завораживала, воспитывая в ней поклонницу Босха, Брейгеля, По, Кинга, Уайльда. Всё сложное, запутанное, то, что надо было анализировать, разбирать, а потом собирать по деталям манило, заполняя собой свободное и несвободное время. И всё-таки была в этом, как она считала, некая патология.

Лена вынула фрукты, сполоснула их горячей струёй воды, порезала кубиками, присыпала корицей и бросила в чашку. Взбила в миске яйцо с сахаром, добавила две ложки муки, размешала и залила яблоки. Это был эксперимент. Возиться с шарлоткой не хотелось, к тому же для духовки порция была совсем маленькая. Лена поставила чашку в микроволновку и установила время. Через три минуты печка радостно дзынькнула, извещая о готовности блюда, на тарелку из чашки вывалился ароматный цилиндр яблочного пирога.

«Мишка прав. Сто раз прав. Ну кого я обманываю. Мне не интересно дома. Не интересно готовить, как это делает мама. Хлопотать вокруг мужа, как Светка. Наверное я не создана для семейной жизни? Даже шарлотку и ту приготовила на скорую руку. Хотя получилось ничего так. Вкусно. И всё же. Как заставить себя полюбить быт?».

До обеда она что-то мыла, что-то готовила, что-то убирала, но делала это скорей на автомате, чем по зову души. К полудню настроение окончательно испортилось. Всё раздражало — сверлящий звук из квартиры этажом выше, свист неизвестной птицы из дома напротив, гора продуктов, принесённых Мишкой из магазина. Раньше с ней такого не бывало.

В сумочке радостно завибрировал смартфон. «Наша служба и опасна, и трудна…». Шум работающего пылесоса заглушал нотки знакомой мелодии, но не услышать их она не могла. Лена подлетела к вешалке, вынула телефон, нажала на соединение и услышала голос Олега Ревина:

— Всё, Елена Аркадьевна, мы их нашли. Мать Козявина Тамара. В школе дали адрес, только дома никого не оказалось.

— С соседями говорили?

— Нет ещё.

— Узнайте, где она работает. Спросите, как давно её видели, ну и про детей тоже. Странно, суббота вроде, выходной, — Лена задумалась, — возможно, придётся квартиру вскрывать.

В телефоне послышались короткие звуки, кто-то пытался дозвониться по параллельной линии. Лена отключила Ревина и услышала голос Махоркина:

— Лена, тут женщина пришла в отделение, говорит, что у неё пропали дети, два мальчика, по описанию похожи на наших двойняшек. Я, конечно, могу её сам допросить, но подумал, лучше это будет сделать вам.

— Конечно, Александр Васильевич. Я сейчас приеду.

— Я хотел машину за вами отправить, но вспомнил, что вы переехали, а новый адрес мне неизвестен.

— Не надо машину, меня Миша привезёт. Вы главное, женщину эту не отпускайте. Кстати, как её фамилия?

— Козявина. Тамара Козявина.

— Ясно. Значит, она. Сейчас буду, — отчеканила Лена и отключилась. Из комнаты на неё сердито смотрел Миша.

— Опять работа? Имей в виду, я никуда не поеду и тебя не пущу.

— Что значит «не пущу»? Я что, в заключении?

— Понимай, как хочешь. Я тоже человек, и хочу провести с тобой нормальный выходной. Нормальный, понимаешь?

— Миша, — Лена задохнулась в негодовании, — там детей убили. Двоих маленьких детей, — голос срывался на крик, — а ты мне про свои желания…

— Да плевать мне на этих детей, — не сдержавшись, выкрикнул Миша.

— Плевать?! — Лена застыла в изумлении, не в силах произнести больше ни слова. Её лицо исказила гримаса ужаса, как будто перед ней стоял не тот Мишка, с которым ей было весело и легко, а восставшее из ада чудовище. Миша сразу понял, что перебрал и пошёл на попятный.

— Ну ладно, масик, чего ты сразу… Дай мне хотя бы пять минут на то, чтобы одеться. Про обед я уже и не говорю.

Глава десятая

Тамара Козявина выглядела женщиной зрелой и, по мнению Рязанцевой, красивой. Только красота эта была какой-то непритягательной. Чего-то не хватало. Яркости, что ли. Лена внимательно рассматривала круглое, немного припухлое лицо, миндалевидные глаза, тонкий нос, крупные губы, пытаясь найти причину этой «непритягательности». Обычно женщины во время беременности расцветают, от них невозможно отвести глаз. Тамара Козявина, несмотря на огромный живот, такого желания не вызывала. Она сидела, некрасиво сгорбившись, сжимая коленками кисти рук, испуганно переводила взгляд с Махоркина на Рязанцеву и что-то быстро лопотала. Речь была невнятной, казалось, язык не помогает, а мешает ей говорить.

— А почему вы сразу не начали поиск? Почему только сейчас обратились в милицию? Прошло уже несколько дней, а вы даже не задались вопросом, где ваши дети? — Почему-то даже жалости Тамара Козявина у Лены не вызывала. «Неужели я становлюсь такой же бесчувственной, как Мишка», — мелькнула неприятная мысль.

— Так я же говорю, я думала, что их отец забрал к себе. Он и раньше их забирал.

— И вы не проверили? А почему сейчас решили начать поиски?

— Мне учительница утром позвонила. Сказала, что милиция приходила, интересовалась Валей. Я решила проверить, позвонила мужу… бывшему, а он пьяный, говорит, нет у него никого. Вот я к вам сразу и побежала. Где мои дети? Вы что-нибудь знаете про них?

— Вам бы пораньше озаботиться этим. — Махоркин замялся. Огорошить беременную женщину новостью о гибели её детей — рискованно. Так можно и ещё не родившегося младенца потерять. Он посмотрел на Рязанцеву, этот взгляд был сигналом — требуется помощь.

— Нам придётся сообщить вам не очень хорошую новость, — Лена сделала паузу, внимательно наблюдая за реакцией женщины. Лицо Тамары вытянулось, но не побледнело. Лена налила из графина в стакан воды и протянула женщине. — С вашими детьми случилось несчастье. Мы нашли их в лесу.

Лена замолчала, подбирая щадящие слова.

— Что? Что с ними? — Губы и подбородок женщины мелко задрожали.

— Они погибли, — набравшись мужества, выдохнула из себя Рязанцева.

Женщина выпрямила спину и замерла. Несколько минут смотрела на следователя безучастным взглядом, наконец опустила голову и тихо заплакала. Крупные слёзы падали на торчащий живот. Она не вынимала рук из сомкнутых коленей, не обхватывала ими голову и не старалась утереть мокрые щёки, как обычно это бывает. Просто мерно раскачивалась взад-вперёд, поскрипывая старым стулом.

— Выпейте воды, — фраза повисла в воздухе. Лена выждала ещё пару минут и продолжила.: — Тамара, мы понимаем ваше горе, но нам необходимо кое-что выяснить.

— Как они погибли? — невнятно спросила Козявина.

Лена протянула фотографии. Дрожащими руками Тамара перелистала снимки и вернула их следователю.

— Скажите, у вас есть предположение, кто бы мог это сделать? — Лена глянула на ноги беременной женщины. Размер тридцать восьмой не меньше.

— Нет. Нет. Я не знаю, — сквозь кашу лишних звуков послышался ответ.

— А муж… бывший, где проживает?

— В Строгино.

Лена быстро записала адрес и, не поднимая головы, спросила:

— Давно вы в разводе?

— Официально с июня 2005-го. А что?

— А какое сейчас у вас семейное положение? Вы замужем?

— Нет. А что? — Тамара Козявина с вызовом смотрела на Рязанцеву. — Вас волнует моя беременность? Я что, не имею права на личную жизнь?

При повышении тональности голоса, речь становилась более внятной, а выкрикиваемые слова всё чётче. «Надо же!», — подумал Махоркин. — «Заговорила. И даже фифекты фикции куда-то подевались».

— У меня дети погибли, а вы мне морали читаете. Ах, ах, какой позор — незамужняя женщина беременна. Да, беременна, и не собираюсь ни перед кем отчитываться в том, с кем и когда сплю.

— Извините. — Лене стало не по себе. — У меня только один вопрос. На месте преступления рядом с телом был чёткий отпечаток обуви тридцать четвёртого размера. Скажите, Тамара, нет ли среди ваших знакомых человека с маленькой ножкой. Может подруга какая или родственница.

— Нет, — после секундного раздумья ответила женщина.

— Ну что ж, вы можете быть свободны,

Тамара Козявина, тяжело опираясь о стол, поднялась и, не попрощавшись, вышла из кабинета.

— Странная реакция, вы не находите? Что это её так задел ваш вопрос о беременности?

Лена пожала плечами.

— Найти этому объяснение нетрудно. Возможно, она живёт с устаревшими представлениями о морали. Возможно, соседи в лицо тычут. Есть такая категория бабулек на лавочке, которые не преминут лишний раз гадость вслед сказать. Мало ли. Меня другое озадачило, то, как она про детей сказала.

— А как она сказала?

— У меня дети погибли.

— А что здесь не так?

— Как-то отстранённо. Будто про чужих. Хотя, может, я придираюсь в отместку за то, что она меня осадила. Кстати, размер ноги у неё, как минимум тридцать седьмой.

— Я тоже обратил внимание. Надо бы с отцом детей поговорить.

— Надо, причём, не откладывая, прямо сейчас.

— Позвоните Котову, пусть съездят по указанному адресу.

— Нет, я сама поеду, мне надо видеть человека, его реакцию.

— Ещё чего, — Махоркин сдвинул густые брови, — одну я вас не пущу.

— Да что ж это такое. Почему мне все чинят препятствия сегодня. Александр Васильевич, вы это дело мне поручили, значит, я сама буду определять зону ответственности членов следственной группы. Котов с Ревиным пусть опрашивают соседей, а я поеду в Строгино.

— Ничего себе, как вы заговорили, — заулыбался Махоркин, — тогда я поеду с вами.

Глава одиннадцатая

В школе Фёдор Козявин слыл шебутным, но очень добрым парнем. Он мог бы легко стать отличником, но больше чем на твёрдую тройку его не хватало, учиться было лень. Ситуацию спасала смекалка и хорошая память. Трудолюбие и старательность заменяли другие, не менее, а может и более, ценные качества. Даже самые строгие учителя не могли устоять перед его обаянием. Но больше всего подкупала открытая улыбка. А улыбался Фёдор постоянно, чем заслужил себе среди сверстников кличку — Гуимплен.

В десятом классе Фёдор неожиданно для себя по уши втрескался в темноволосую красавицу из 8 «А». Завоевать сердце Томы Горошкиной было непросто. Но ему удалось.

После звонка на перемену очередь в буфет разрасталась со скоростью света, причём не в длину, а вширь. Ученики роились вокруг окошечка буфетчицы, просовывая руки с зажатой в кулачки мелочью и, получая в ответ заветную булочку, проталкивались назад к выходу. Тома вместе с подругой становилась в конец очереди и терпеливо ждала. К моменту, когда основная масса голодных школьников дожёвывала свои сосиски и котлеты в тесте, выбирать из оставшегося на прилавке ассортимента было нечего. В лучшем случае подругам доставалась помятая булочка или засохший коржик. Этим и воспользовался Фёдор.

За десять минут до окончания урока он, скривив лицо и схватившись одной рукой за живот, другую вытягивал высоко вверх и неистово тряс ею до тех пор, пока перепуганный учитель не отпускал его. За дверью, распрямив спину и, перепрыгивая ступеньки, он спускался в буфет и первым становился у закрытого окошка.

Федя был широкоплечим, но даже ему было непросто сдерживать напирающую со всех сторон толпу ребят. Однако он стоял насмерть. Когда в буфет заходила Тома, юноша расталкивал руками толпу, огораживая место у окошка, и, обворожительно улыбаясь, приглашал подруг занять освободившееся местечко.

Поженились они сразу, как только прощальные аккорды выпускного проводили Тамару Горошкову в жизнь. К этому времени Фёдор, которого из-за плоскостопия не взяли в армию, устроился работать на обувную фабрику. Давно прошли времена, когда служба в армии была почётной. Многие сверстники Фёдора искали любую возможность уклониться от этой обязанности, он был не из таких. Другие придумывали недуги, примеряя на себя куда более постыдные болячки, на фоне которых плоскостопие выглядело благородным заболеванием, но Фёдору было стыдно. Ему казалось, что плоскостопие перевело его в разряд не совсем полноценных мужчин. Чтобы заглушить в себе разъедающие душу чувства, он стал потихоньку выпивать. На какое-то время становилось легче.

Медовый период их совместной жизни пришёлся на самые сложные годы. В стране творилось что-то непонятное. С экрана телевизора все кричали о свободе и открывшихся перспективах, но для простых людей свобода обернулась массовыми сокращениями, а перспективы — задержками зарплат. Закрывались заводы и фабрики, а то, что всегда считалось народным достоянием, незаметно перекочевало в «карман» ушлым дельцам.

Заочно окончив лесотехнический институт, Тамара осталась не у дел. Найти работу по специальности стало сложно. ю и, помыкавшись, она устроилась швеёй в ателье. Но жизнь продолжала испытывать их на прочность. Кризис коснулся и фабрики, на которой работал Фёдор. Полгода им не платили зарплату, потом всех распустили без содержания, неизвестно, до каких времен. Привычка уходить от проблем с помощью алкоголя осталась. И чем больше их становилось, тем сильнее Фёдор пил, а решать всё приходилось Тамаре.

Известие о беременности стало той соломинкой, ухватившись за которую Тамара надеялась спасти свою семейную жизнь. И это сработало — пить Фёдор перестал. Худо-бедно вновь заработала фабрика, в семье появились деньги. Жизнь постепенно налаживалась.

Задолго до рождения ребёнка Фёдор прикатил домой красивую немецкую коляску-трансформер. Такую Тома видела впервые. Коляска из зимней легко превращалась в летнюю. Довольный Фёдор демонстрировал супруге все преимущества приобретения.

— Вот, смотри, можно вынуть люльку. — Подхватив ручки, он отделил внутреннюю часть коляски и прошёлся с ней по комнате. — В ней Вальку из роддома будем забирать.

— Где ты достал это чудо? — Тамара глядела восхищёнными глазами на коляску. Больше всего ей нравился тёмно-фиолетовый оттенок обшивки, разрисованный цветными лоскутами, и белые пластиковые колёса.

— Это секрет. — Фёдор обнял жену и поцеловал в щёку. — Купил по объявлению у одного офицера. Он её с Новой земли привёз два года назад. Теперь его ребёнок вырос, и он решил продать. Конечно рановато для нас, но ведь потом такую не найдёшь. Ничего, пока на балконе постоит.

Через шесть месяцев в семье Козявиных появился долгожданный малыш. Казалось, что счастью Фёдора не будет конца. Тамара успокоилась, но, как оказалось, зря. Через год Фёдор вновь стал прикладываться к бутылке.

С Вовкой Жаровым они встретились случайно, столкнулись на улице. Фёдор шёл из магазина, из пакета торчала упаковка подгузников. Вовку в красивой форме морского офицера не заметить было сложно.

Домой Фёдор вернулся далеко за полночь, изрядно пьяным и без подгузников. После встречи с Вовкой забытые на время ощущения своей мужской неполноценности вновь всколыхнулись и приобрели гиперразмеры. Вовка не только отслужил в морских войсках, но и поступил в мореходку. За бутылкой виски он с гордостью рассказывал о суровых буднях настоящей мужской профессии, даже не подозревая, какую бередит рану в душе друга.

Всё вновь вернулось на круги своя. Алкоголизм прогрессировал, к тому же наметились первые признаки деградации личности. Тома решила повторить некогда спасшую положение ситуацию. Она забеременела и тут же сообщила радостную новость мужу. Реакция Фёдора на этот раз была менее восторженной, пить он не бросил, всего лишь перестал делать это дома. Теперь по пути с работы он захаживал в местную забегаловку под названием «Вишенка», пропускал несколько рюмок водки и только после этого шёл домой.

Рождение Митьки стало очередным поводом напиться. Всю неделю, пока Тамара была в роддоме, он провёл в пьяном угаре, и забирать ребёнка явился с опухшим лицом, в грязной, мятой рубахе, обдавая всех вокруг себя мощным амбре перегара. Так стыдно Томе ещё не было.

Она замкнулась. Не обращая внимания на мужа, попыталась найти счастье в детях. И возможно, её жизнь осталась бы такой навсегда. Терпение закончилось, когда доведённый алкоголем до ручки Фёдор впервые поднял на неё руку. Это стало последней каплей, и она подала на развод.

Глава двенадцатая

Строгино не зря называют белым островом Москвы. Жилой массив из бело-кирпичных высоток, окружённый с трёх сторон Москва-рекой, даже ранней весной выглядит живописно. Выйдя из машины, Махоркин и Рязанцева полной грудью вдохнули воздух, который по праву считается самым чистым в пределах столицы.

— Вот его дом. Подъезд, скорей всего, первый. — Лена указала на двенадцатиэтажное строение, к которому вела растрескавшаяся от осадков и перепада сезонных температур асфальтовая дорожка. — Пойдёмте.

Перед подъездом на лавочке сидели две пожилые женщины. Приближение незнакомой парочки насторожило обеих. Особенно пристально всматривалась в лица непрошеных гостей та, голову которой украшала поблёскивающая люрексом красная газовая косынка. Этот старомодный головной убор привлек ответное внимание Рязанцевой. Точно такую же носила её бабушка, папина мама в далёком… Лена уже и не помнила, каком году.

…Бабушка жила в частном доме, в котором не было горячей воды. В тёплое время года обходились летним душем, сооружённым из железной бочки. Солнце в Молдавии горячее, и за день вода в бочке нагревалась до вполне комфортной температуры, но с наступлением холодов нехитрое сооружение разбирали, и мыться бабушка ходила к сыну в благоустроенную квартиру.

Лена шла домой расстроенная. Ларискина Анфиска хоть и была толстощёкой, с руками-колбасками, но всё же свадебное платье с многослойной шёлковой юбкой и украшенная блестящими нитями фата автоматически определили ей место первой красавицы среди всех кукол, подвинув на второй план её Катюшу. И зачем только Ларискина сестра вышла замуж. Когда куклу-невесту сняли со свадебной машины, Лариска вцепилась в неё обеими руками и побежала хвастаться перед подружками. До этого самой красивой считалась Катюша, подаренная Лене дядей Колей на день рождения. Длинные, отливающие рыжиной волосы, обрамляли красивое смуглое резиновое личико. Мягкие, густые, чёрные ресницы были как настоящие, а пухлые губки выделялись розочкой над выступающим подбородком. Но платье на Кате было обычное, ситцевое в синий горошек, подвязанное белой атласной лентой, и этот факт позволил противной Анфиске низвергнуть красавицу Катю с пьедестала.

Из кухни вкусно пахло фаршированным перцем, но аппетита у Лены не было. Не включая в прихожей свет (почему-то все выключатели в квартире находились на недосягаемой для неё высоте), огляделась в поисках места для Кати, и тут перед глазами что-то блеснуло. На стуле лежала тонкая прозрачная ткань и переливалась серебристыми нитями. Не веря своим глазам, девочка схватила лёгкую материю и устремилась к себе в комнату. Сложив ткань так, как делала это с мамой, вырезая к Новому году снежинки, Лена начала кроить. Кукла легко проскочила в отверстие юбки, но из посечённых ножницами краёв некрасиво торчали нити разной длины. Недолго думая, девочка обмотала талию куклы атласной лентой, спрятав под неё вылезающую наружу бахрому. Ну вот, теперь Катюшка снова будет первой красавицей.

— Доченька, ты дома? — В двери показалась мама.

— Мама, смотри, какую я Катюше юбку сшила. — Лена повертела куклу, и серебристый люрекс заиграл малиновыми бликами.

— Что это? — Евгения Анатольевна взяла из рук дочери куклу, и глаза её испуганно распахнулись. — Это же… — Она оглянулась на дверь ванной комнаты, — Да и ладно.

То, что газовая косынка бабушки в то время была «писком моды» Лена узнала гораздо позже, когда на её семнадцатилетние об этой истории, смеясь до слёз, гостям поведала Евгения Анатольевна. Открытием для девушки стало и то, что, как оказалось, название своё «газовая» косынка получила не потому, что была лёгкой, почти невесомой, а в честь ближневосточного города Газа, откуда эта ткань и начала своё триумфальное шествие по планете…

Старомодной была не только красная косынка пожилой дамы на лавочке, но и то, как она была повязана. Квадрат ткани, свёрнутый в широкую полосу, ободом обхватывал уложенную плетёнкой копну волос, аккурат по моде семидесятых годов. Женщина подозрительно прищурила глаза и строгое «Стой, куда идёшь» уже готово было сорваться с её губ, но положение спасли грузчики. Тяжёлая металлическая дверь подъезда была подпёрта солидным куском непонятно от чего отвалившегося бетона (у Рязанцевой даже мелькнула мысль, что грузчики, возможно, специально возят его с собой). Это и позволило следователям беспрепятственно проскочить в подъезд вслед весёлым парням в синих спецовках, которые словно пушинку тащили огромных размеров шкаф.

В ряду неприступных металлических дверей площадки второго этажа обитая дерматином дверь в квартиру Фёдора Козявина производила впечатление гостеприимной и доброжелательной. Глазка не было, что также говорило в пользу хозяина. Звонок ласково пропел «Подмосковные вечера», почти весь куплет до конца, но дверь так никто и не открыл.

— Вот незадача. Неужели зря приехали. Куда это он мог в выходной день уйти? — Махоркин снова нажал на звонок.

— Да куда угодно. Выходной же.

— Ну и что будем делать?

Лена пожала плечами.

— Я там двери не закрыл, как думаешь, не сопрут стулья? — послышался голос сверху.

— Не сопрут. Видал, какие церберы сидят на лавке, — хохотнул в ответ другой.

— Я знаю, что делать. — Лена развернулась и быстрым шагом сбежала по ступенькам. Не столь прыткий Махоркин направился за ней.

Дама в газовой косынке на этот раз была одна.

— Добрый день, — поздоровалась Лена.

— Неужели? — недовольно зыркнула на неё женщина и завернула за ухо выбившуюся прядь волос. — А чего же сразу не поздоровались?

— Извините. — Лена смутилась.

Женщина была похожа на постаревшую куклу. Некогда красивые миндалевидные глаза придавливали обвисшие веки. Было заметно, что она всячески старается сохранить былую привлекательность, но делает это неумело. Как и газовая косынка, всё в ней было из далёкого прошлого. И подведённые сурьмой брови, и размазанная по щекам вместо румян красная помада, и даже малюсенькие золотистые часики с тусклым циферблатом на таком же тонюсеньком ремешке выдавали в ней человека, застрявшего в семидесятых годах прошлого века. Смешно нарисованные той же красной помадой губы бантиком вызывали жалость, а в плохо прокрашенных волосах, как и в косынке, поблёскивала люрексом проседь. «Как страшно, наверное, расставаться с красотой», — подумала Лена, усаживаясь рядом с женщиной.

— Мы из милиции. Следователи. Пришли к Фёдору Козявину. Знаете такого?

— А как не знать. Чай, сосед мой. Только этажом выше. А чего он натворил? Или Носопыркины опять накляузничали? Вот люди, — женщина возмущённо покачала головой. — Только опоздали вы, минут пятнадцать как ушёл. Я из дома выходила, и он по ступенькам спускался, поздоровался, — женщина с укором посмотрела на стоящего рядом Махоркина, — культурный человек, не то что некоторые.

— Разрешите представиться, — официальным тоном отчеканил начальник, — майор юстиции Махоркин Александр Васильевич.

Лена в удивлении вскинула на него глаза, но промолчала. Официальный тон сработал, женщина выпрямила спину и вежливо-серьёзно произнесла:

— Савёнкова Галина Сергеевна. Соседка Фёдора Козявина. Готова ответить на все ваши вопросы.

Столь деловая беседа рассмешила Рязанцеву. Лена подавила усмешку и выжидательно посмотрела на Махоркина.

— Итак, гражданка Савёнкова, что вы можете рассказать о Козявине?

— А что надо-то? — растерянно посмотрела на Лену женщина.

— Галина Сергеевна, а вы расскажите, что знаете и сами думаете про этого человека. Какой он?

— Да хороший он мужик, не слушайте вы никого. Пьющий, да, но для русского мужика — это обычное дело. Главное, что человек он хороший, душевный.

— Что значит обычное дело? Вы как будто оправдываете пьянство? — возмутился Махоркин.

— Ничего я не оправдываю. Просто… — женщина замолчала, подбирая нужные слова, затем продолжила: — Давно заметила, нутро человека видно, когда он выпьет.

— Как это? — удивилась Рязанцева.

— А так. Один напьётся и буянить начинает, другой плакать и на жизнь жаловаться, третий беспричинно смеётся.

При этих словах Лена покраснела, даже пятьдесят грамм лёгкого вина вызывали в ней волну беспричинного смеха, а смех без причины, как говорится, признак ещё тот.

— И какой Козявин когда выпьет? — с обидой в голосе спросила Рязанцева.

— Добрый, щедрый и заботливый.

— Прямо идеальный он у вас получается. Алкоголик с нимбом святости, — усмехнулся Махоркин.

— А вы не ёрничайте. Вот я вам сейчас одну историю расскажу, выводы сами сделаете. Случилось это полгода назад, только я, значит, пенсию получила, ни копейки ещё потратить не успела, как у меня её в автобусе из сумочки и вытащили. Иду я домой, плачу, а тут меня Фёдор обгоняет и спрашивает: «Что, баб Галя, случилось?». Я ему и пожаловалась. Так он карманы свои вывернул, и всё, что в них было, мне отдал. Я брать не хотела, говорила: «Оставь себе хоть половину», а он: «Бери, баб Галь, я же всё равно пропью, а тебе до следующей пенсии должно хватить». Я деньги взяла, домой пришла, а совесть-то мучает, думаю, проспится мужик, пожалеет, что деньги мне отдал, на следующий день с утра понесла ему обратно, а он смеётся: «Это теперь, баб Галь, твои деньги». Так и не взял.

— Что ж этот ваш идеальный алкоголик один живёт, где же его семья, дети? — осторожно спросил Махоркин, провоцируя женщину на откровенность. Хитрый ход удался, и Галина Сергеевна, вскинув возмущённо брови, с упоением затараторила:

— Есть у него семья, и дети есть. Только жена его стервой оказалась, гулять начала, он с горя-то и запил, так она его из дома и выперла. Хорошо, что квартира родителей пустовала, а то так бы на улице оказался.

— А откуда вы всё это знаете?

— Так он мне и рассказал. Когда, значит, деньги мне отдал, я переживать стала, как же он жить будет, что есть. Напекла пирогов и понесла ему. А он чайник поставил и говорит: «Давай, баб Галь, вместе чаёвничать, а то мне одному всё не съесть». Вот за чаем он мне всё и рассказал. Да вот же он и сам.

По дорожке к подъезду шёл высокий плечистый мужчина в тёмно-зелёной куртке, с набитым продуктами пакетом-майкой в руке. Ничто в нём не выдавало запойного пьяницу. Лицо украшала россыпь бледно-коричневых конопушек, которые в сочетании с белёсыми ресницами делали его по-детски милым. Вот уж где и без генетической экспертизы понятно, кто приходится отцом погибшим мальчикам.

— Здравствуйте. — Проходя мимо, мужчина, слегка кивнул, здороваясь со всеми сразу, и направился в сторону открытой двери подъезда.

— Фёдор Козявин? — окликнул Махоркин.

— Да. — Мужчина остановился и развернулся. Лицо его не выражало ни страха, ни удивления, какая-то благодушная безмятежность читалась в усталых глазах. — Вы ко мне?

— К вам. — Махоркин раскрыл удостоверение и, пристально наблюдая за реакцией мужчины, протянул красную книжицу почти к самому носу Козявина.

— Ого, Следственный комитет, — близоруко сощурив глаза, прочёл мужчина, — ну что ж, пойдёмте в дом тогда.

Обычная холостяцкая квартира не отличается ухоженностью и уютом, а если хозяин ещё и пьющий, то ожидать можно всякое. Но то, что предстало взорам следователей, приятно удивило. Обстановка хоть и не блистала роскошью и стильным дизайном, но была вполне комфортной. Конечно, квартира требовала ремонта, да и мебель, оставшаяся от родителей, выглядела раритетной, но ни бутылок по углам, ни бычков от сигарет, валяющихся где попало, видно не было. Аккуратно застеленный шерстяным одеялом диван, в углу лакированный, без ожидаемого слоя пыли письменный стол, напротив — книжный шкаф, заставленный собраниями сочинений классиков.

— А вы один живёте? — вырвалось у Рязанцевой.

— Один, ага, — Козявин взвалил тяжёлый пакет на стул, — да вы присаживайтесь, чего стоять-то.

— Скажите, Фёдор, как давно вы виделись со своими детьми? — с ходу, прямо в лоб задал вопрос Махоркин.

— Ну это, — Козявин насупил брови, силясь вспомнить конкретную дату, — точно не помню, где-то месяц назад. А что? Неужели Томка снова откажет. Я же трезвый был.

— О чём это вы?

— Как о чём? Я же своё обещание выполнил. Две недели уж, как не пью. Завязал. За что мне теперь детей не давать?

— Вашу бывшую супругу понять можно, — подхватила направление разговора Рязанцева, — доверить двух маленьких детей пьющему человеку ни одна мать не рискнёт.

— Так не пью же я больше. Да и раньше, когда детей брал, не пил. Что, я совсем без мозгов? Я же их, знаете, как люблю, я для них на всё готов. Мы последний раз весь день в парке Горького провели, я их и на каруселях катал, и на лошадках, и всё, что они хотели, любые желания выполнял, ну там мороженое, соки, жвачки, шарики, в общем, всё, что дети любят. Потом в «Детский мир» их отвёл, говорю: «Выбирайте любую игрушку». Митька самосвал схватил, а он почти с ним одного роста, — заулыбался Козявин, — еле до дома донёс, я хотел ему помочь, так он ни в какую, сам, говорит, донесу. Я и Вальке хотел игрушку какую-нибудь этакую, ну там железную дорогу, например, но он отказался, выбрал подтяжки. Ну хочет, ребёнок, я и купил.

При слове «подтяжки» Лена и Махоркин переглянулись.

— Странный выбор. Что такого в этих подтяжках было, что они ему так приглянулись?

— Сам не знаю, может, мода у них сейчас такая, он ведь уже большой, первоклассник, — гордо заметил Козявин, — подтяжки хоть и китайские, но на них спереди английскими буквами написано и звёзды нарисованы, красиво.

— Звёзды красные?

— Что? А, красные, ага, на синей полосе. — Козявин вдруг погрустнел.

— А почему вы с женой не живёте? Она ведь вроде беременна, — аккуратно начала прощупывать почву Рязанцева.

— Эх, — Козявин махнул рукой, — я уже и сам думал, чёрт с ним, с ребёнком этим, пить брошу, усыновлю, будем жить, как и раньше. Тома ведь хорошая, это я ей жизнь сломал. Натерпелась она от меня. Да и от других тоже. Вечно ей всякая шушера попадается.

— Вы кого имеете в виду?

— Да кавалеров ейных.

Лена снова переглянулась с Махоркиным.

— Так она не вашим ребёнком беременна?

— Нет, конечно. Вы что? Мы уже почти пять лет вместе не живём. После меня у неё разные мужики были. За одного она даже замуж собиралась, только оказалось, что у него уже есть жена, которая каким-то образом обо всём узнала и прикатила из своей Винницы с ребёнком прямо к Тамаре домой. Скандал был, конечно. Потом какой-то альфонс у неё жил полгода, нигде не работал, исчез так же неожиданно, как и появился, прихватив всё, что было ценного в квартире. Я ж за её судьбой внимательно слежу, потому как люблю до сих пор.

— Так сейчас она от кого беременна?

— Точно не знаю, видел их вместе однажды, то ли таджик, то ли узбек, я в этих национальностях плохо разбираюсь, но не русский, это точно. Не понравился он мне. Взгляд у него равнодушный. Ну, думаю, опять Томка попалась на крючок какому-то проходимцу, даже пытался с ней поговорить на эту тему, предупредить, так она меня послала, сами знаете куда. Я обиделся, ну и пусть, думаю, ещё раз нарвётся, может, умней станет. А что? — вдруг очнулся Козявин. — Никак я прав оказался, и опять её ограбили? Да? Вы поэтому меня расспрашиваете?

— Фёдор, к сожалению, мы пришли сообщить вам плохую новость. — Лена сделала паузу, собираясь с духом. — Ваши дети погибли, два дня назад их обнаружили задушенными в лесу.

Лицо Козявина на мгновение застыло, потом исказилось странной улыбкой, он отрицательно покачал головой, как будто отгоняя от себя страшное известие и, забыв о пакете, опустился на стул. Придавленное телом мужчины содержимое пакета вырвалось наружу. На пол упали и покатились помидоры, яблоки, за ними шлёпнулись упаковка майонеза и пачка сливочного масла, коробка кускового сахара, пакет с макаронами, последним выпал рулон туалетной бумаги.

«Логично», — подумала Лена и ужаснулась собственной иронии. — «Я становлюсь бездушным циником, как Волков».

* * *

— Нет, не он это, — твёрдо заявила Рязанцева, когда они вышли на улицу. «Газовой» старушки у подъезда уже не было.

— На чём основывается ваш вывод? На женской интуиции? — в голосе слышалось недоверие.

— Пока да. Кстати, размерчик ноги у него тоже не детский.

— Зато подтяжки им куплены.

— Это не значит, что он ими воспользовался как орудием преступления.

— Кто знает, что алкашу в голову прийти может.

— А вы обратили внимание, — Лена остановилась, — Козявина сказала, что позвонила утром и Фёдор был пьян. А он утверждает, что завязал, как минимум две недели не пьёт. Зачем она соврала?

— Может, и не соврала. Мало ли что перепуганной матери по телефону может показаться. Да и привыкла она, что он вечно пьяный. Лично я не склонен его идеализировать, как соседка. Тем более, что она, как ни крути, лицо им подкупленное.

— Скажете тоже. — Лена фыркнула. — Это ужасно, с этой работой и я становлюсь циничной и недоверчивой.

— В нашей работе доверие не самый лучший помощник. Можете мне поверить.

— Как же вам верить, если вы врёте. — Лена обошла Махоркина и преградила путь. Кошачьи глазки сделались лисьими, носик вздёрнулся, а уголки сжатых губ забавно сморщились.

— Это когда же я вам врал?

— Ну, не мне, а Савёнковой. Вы же капитан, а представились майором. Я понимаю, хотели произвести впечатление, так сразу бы генералом и назвались, — издевалась, похихикивая Лена.

— Не мог я, Елена Аркадьевна, генералом представиться, — в тон ей ответил Махоркин, — так как присвоили мне пока только майора, что соответствует порядку присвоения очередных званий, ну и занимаемой должности, конечно.

— Что? — Брови-чайки взлетели вверх.

— Сегодня утром пришло, не успел вам сообщить. Хотелось в другой обстановке, но раз уж вы взялись меня на чистую воду выводить, пришлось раскрыть тайну. Но у меня есть для вас ещё один сюрприз, о нём пока умолчу.

— Нет. Александр Васильевич, теперь уже поздно, сейчас же мне всё расскажите, что ещё за сюрприз?

— Потерпите, Лена, всему своё время, — забавлялся Махоркин, разжигая любопытство девушки, — полгода ждали, и пару часиков подождёте.

— Полгода? Да что это за новость. Говорите немедленно, я теперь от вас не отстану. Начну пытать. Вы щекотки боитесь?

— Очень.

— Вот. Я знаю теперь ваше уязвимое место. Так что, если не хотите умереть защекоченным, лучше признавайтесь сразу.

— Умереть от ваших рук — не самая страшная перспектива для меня. — От собственных слов Махоркин смутился. — Ладно, скажу, считайте, что выбили показания силой.

— Ну говорите уже, — подпрыгивала на каблучках от нетерпения Лена.

— Вам тоже присвоено звание. Младшего лейтенанта.

— Ураааа, — захлопала в ладоши Рязанцева, — наконец-то. И вы весь день молчали. Я вас убью, точно.

— Хотел в официальной обстановке, в кругу коллег, так сказать.

— Ничего страшного, я с удовольствием ещё раз послушаю. Товарищ майор, а поедемте в «Синюю птицу», что-то я проголодалась. Вы не представляете, как я мечтала во Франции о курице в ажуре с кетчупом.

— Вы не перестаёте меня удивлять, товарищ младший лейтенант. — Махоркин раскрыл перед Рязанцевой двери своего автомобиля и протянул руку.

— Как вы галантны сегодня! — Лена, пружиня шаг и, церемонно подав Махоркину руку, заскочила в авто.

Когда они подъехали к знакомому зданию, было уже почти темно — тот самый промежуток времени, когда сумрачный город вот-вот осветится ярким светом фонарей.

Из машины Махоркин вышел первым, учтиво открыв перед Рязанцевой двери авто и протянув руку для поддержки.

— Вы уверены, что мы приехали к «Синей птице»? — Лена вертела головой в поисках знакомой неоновой вывески с силуэтом посиневшего петуха.

— Приехали-то мы правильно, вот только наша «Синяя птица», кажется, улетела, — предположил Махоркин.

Вглядываясь в тёмные окна здания, они двинулись в направлении кафе. Вывеска на входе отсутствовала, с внутренней стороны на двери висела картонка с безапелляционным «закрыто». С внешней стороны на стекло была наклеена белая полоса с надписью «аренда» и номером телефона.

— Как? Почему? — От досады Лена топнула ножкой и стала дёргать закрытую дверь.

— Перестаньте. Нет там никого, сами же видите.

— Ну, почему, почему? Как они могли? — не унималась Лена.

Вынув из сумочки мобильник, она стала набирать телефон арендатора.

— Зачем вы туда звоните? — Махоркину было и смешно, и грустно.

— Узнаю, что случилось. Куда делась «Синяя птица».

— Не надо звонить. И так понятно.

На Рязанцеву жалко было смотреть, уголки глаз и губ опустились, и в своём разочаровании она стала похожа на Пьеро.

— Да что вы так расстроились? Найдём другое кафе. Уж в этом недостатка сейчас нет.

— Расстроилась, да, — Лена чуть не плакала, — не хочу другое. «Синяя птица» была моим талисманом, понимаете. Моей птицей удачи. С него началось моё первое самостоятельное дело. И вы…

— Что я? — заинтересовался Махоркин.

— Вы тогда дали мне «путёвку в жизнь». А теперь что? Всё? Как вы говорите — птица удачи улетела?

— Я не знал, что вы так суеверны.

Телефон в руке Рязанцевой завибрировал.

— Это мама, — отчиталась Лена, прижимая телефон к уху. — Алло, мамуль, что случилось?

Махоркин почувствовал себя неловко, ненароком подслушивая разговор, он уже хотел отойти, но Лена выключила телефон и положила его в сумочку.

— Александр Васильевич, отвезите меня домой, к родителям. Сестра с племянником приехали.

* * *

Маленький Жека был непоседлив и хулиганист, знающие люди таких детей называют гиперактивными. Русые пружинки кудряшек, подскакивали на его голове, когда, разогнавшись, он влетал в комнату и запрыгивал к Лене на диван. Мальчик обхватывал её сзади за шею ручками и чмокал в щёку мягкими тёплыми губами.

— Смотри, как он соскучился, — улыбалась сестра. — Ты просто обязана завтра пойти с нами.

— Свет, ну ты же знаешь, я не люблю зоопарки. Куда угодно, но только не в зоопарк.

— Тогда в цирк.

— В чилк, в чилк! — запрыгал на диване и захлопал в ладошки Жека, на миг отпустив шею тёти Лены.

— Ещё лучше! Свет, ну не могу я видеть, как над животными издеваются, заставляя медведей на велосипедах ездить и под гармошку приплясывать. У меня сердце разрывается.

— В чилк, в чилк! — Жека снова обхватил Лену за шею и стал обильно чмокать её щёки.

— Ну и как ты ему откажешь?

— Я знаю что делать, — вступила в разговор Евгения Анатольевна, — не надо медведей. Вчера реклама по телевизору была — шоу лилипутов «Сияние маленьких звёзд». Это тоже цирк, но без зверей, там у них своя программа — клоуны, акробаты, гимнасты.

— Ула, липуты, — закричал Жека.

— Ладно, пусть будут лилипуты, — неохотно согласилась Лена.

Часть вторая

Глава первая

Серое полотно неба прорвал ливень. Мощные струи дождя хлестали по дорожкам, разлетаясь миллиардами стеклянных брызг-осколков. Пепельный асфальт моментально стал графитовым, и дождевые ручейки побежали, толкаясь, перепрыгивая и тесня друг друга, чтобы в конце концов слиться в одну огромную лужу у крыльца торгового центра.

Махоркин уже десять минут стоял под козырьком недавно отстроенного супермаркета, с надеждой глядя на хмурящееся небо. Собираясь в магазин за продуктами, он предусмотрительно глянул в окно на низко висящие тучи, секунду поколебался и решил зонт не брать.

По воскресеньям он затаривал холодильник продуктами на всю неделю. Другого времени у него на это не было. Поэтому обычно пакетов получалось много — по два, а то и три в каждой руке, туго набитых всякой снедью, которая позже до отказа заполняла собой пустоту холодильника.

Большой чёрный зонт с костяной ручкой был подарен Рязанцевой на какой-то праздник, кажется, День милиции (Лена очень любила делать подарки). Вручая зонт, торжественно произнесла по-французски: «Экиль ву протеж де тут ле требью лэсьён».

— Интересно, каким образом он сможет меня уберечь от всех невзгод? — с сомнением в голосе поинтересовался Махоркин, который зонтиками не пользовался вообще.

Услышав скепсис, Лена выхватила из рук Махоркина только что врученный ею подарок и постучала им о свою ладошку. Зонт был тяжёлым не только на вид.

— Мало ли. Помните историю, как я зонтиком отбилась от маньяка?

— Такое вряд ли забудешь.

— Таким зонтом не только от дождя укрыться, а и убить можно. Ну в смысле, если нападут.

— А что, хорошая идея, — усмехнулся Махоркин, — поменять табельное оружие на зонтики.

— Вот вы всё шутите, Александр Васильевич, а зря. Никогда не знаешь, где тебя насильник поджидает.

— Хочется надеяться, что я для насильника, особенно сексуального, интереса не представляю. — Глаза Махоркина заискрились весельем.

— Кто знает? — хихикнула Рязанцева.

Зонт Махоркин не взял. Лишний груз был ни к чему.

Набитые под завязку провизией пакеты оттягивали руки. Махоркин посмотрел на залитую водой бетонную плитку под ногами, но опустить пакеты не решился.

Сквозь плотную завесу дождя, перепрыгивая лужицы, бежала женщина. Фиолетовый зонтик с торчащим вверх чёрным наконечником под напором сумасшедших, падающих с неба струй поник и был похож на увядающий цветок эхинацеи. Женщина, самоотверженно вцепившись в ручку, пыталась держать зонт против ветра, но получалось плохо. Спицы гнулись, то выворачивая шляпку зонта наизнанку, то вновь возвращая её в рабочее состояние, каждый раз при этом обдавая незнакомку фонтаном брызг.

Женщина взбежала по ступенькам под козырёк и принялась складывать зонт, натягивая фиолетовый купол на ручку. Зонт так долго трепало ветром, что механизм заклинило, и сложить его никак не получалось. На глазах у собравшейся на крыльце публики дама мучительно дёргала непослушное устройство, уперев ручку себе в живот.

— Давайте я вам помогу. — Махоркин опустил пакеты на мокрую плитку.

Услышав позади себя голос, женщина повернулась и протянула ненавистный зонтик.

— Сашка! Махоркин! Вот это да! — Карие глаза Алёны Тихоходовой сверкнули радостью. — Не узнаёшь?

— Алёна? — Махоркин едва узнал бывшую одноклассницу. За десяток с лишним лет после окончания школы он ни разу не вспоминал школьные годы и оставшихся в Твери одноклассников.

Женщина протянула зонт и протиснулась поближе, оттеснив плечом почти вплотную стоявшую рядом с ним, тётку.

— Вот это встреча! А я тебя сразу узнала. Возмужал, конечно, но так же хорош. Правда, родинка стала меньше заметна, а ведь девчонки наши были в тебя влюблены именно за эту родинку.

— Придумываешь, — смущённо зарделся Махоркин, дёргая зонт. — Ты здесь откуда вообще?

— Думаешь, ты один после школы в Москву переехал? Здесь почти половина нашего класса осела, в девяностых многие сюда в поисках работы перебрались. Кстати, мы в прошлом году встречались, снимали домики на Медвежьих озёрах, гудели три дня. Кое-кто из Твери приехал. Только тебя разыскать не удалось. Но вспоминали тебя много, ты же старостой у нас был. Всегда такой… — Алёна на мгновение замолчала, подбирая подходящее слово, — респектабельный, вот.

— Слово-то какое нашла. Респектабельный.

— Это слово мне Галина Васильевна подсказала в девятом классе. Я его вычитала в книжке одной, а значение не понимала, у неё и спросила, что это значит. А она мне на тебя указала и говорит: «А вот такой, как Махоркин». Это уж я потом узнала, что респектабельный — значит солидный, но и тогда сразу поняла, что она имела в виду.

— Надо же. А я совсем про учителей наших забыл. Да и ребят, честно признаюсь, тоже никогда не вспоминал.

— Бессовестный, — хитро прищурилась Алёна.

Махоркин смотрел на улыбающееся лицо бывшей одноклассницы и удивлялся произошедшим с ней метаморфозам. За несколько лет Алёна Тихоходова успела превратиться из гадкого утёнка в прекрасного лебедя. Это было загадкой. Он смотрел на её круглое лицо, карие глаза, тонкие губы и идеальной формы нос — всё было таким же, как и в школьные годы, но теперь она была не просто очаровательна, она была красива. Он никогда не понимал, как это у женщин происходит: вчера ещё серая мышка, и вдруг, раз — и богиня.

В школе он не обращал на Алёну внимания. Несмотря на тёмно-карие глаза под чёрными бровями, девушка была натуральная блондинка, и даже больше, чем блондинка. Такого белоснежного цвета волос можно было добиться только многоразовым осветлением, Алёне же это счастье досталось от природы. Но даже обладание такими преимуществами во внешности не делало её в глазах сверстников красавицей и совершенно не выделяло среди подруг, таких же «гадких уточек».

В Алёне была только одна особенность, которая запомнилась Махоркину — она всегда опаздывала. Почему-то сразу всплыло в памяти, как в очередной раз, когда девочка заявилась в класс через пять минут после звонка, строгая учительница русского языка, и по совместительству классный руководитель, Галина Васильевна тяжело вздохнула и покачала головой.

— Алёна, я же видела тебя с полчаса назад на школьном дворе. Как же ты опять умудрилась опоздать?

Алёна, потупив взор, переминалась с ноги на ногу.

— Так она же Тихоходова, — выкрикнул Махоркин, — она тихо ходит.

Класс разразился бурным смехом. Больше ничего примечательного об этой девочке ему не помнилось.

После нескольких неудачных попыток Махоркина справиться с заевшим механизмом, шляпку зонтика от яростных атак сорвало, и она покатилась по ступенькам вниз. В руке остался лишь металлический штырь.

Подхваченный ветром купол зонта носило из стороны в сторону, кидая то на фонарный столб, то на ограждение. Вырвавшись на свободу, он кувыркался, веселя собравшуюся публику.

— Я сейчас. — Махоркин сделал попытку перешагнуть пакеты и ринуться догонять зонт, но Алёна успела схватить его за руку.

— Да бог с ним.

Тёплая ладонь женщины неожиданно всколыхнула в теле Махоркина медленно нарастающую волну возбуждения. Их взгляды пересеклись и застряли во времени.

— Может, отметим нашу встречу? — тихо промолвила Алёна, крепко сжимая ладонь Махоркина.

— Угу, — буркнул он, растерявшись, и закашлялся.

— К тебе или ко мне? — карие глаза Тихоходовой потемнели.

Махоркину казалось, что ещё мгновение, и эта чёрная дыра проглотит его всего без остатка. Он бросил металлический остов зонта в урну и, взяв Алёну за руку, твёрдо сказал:

— Ко мне.

Глава вторая

Звери всё-таки были. Шустрые собачки породы терьер вполне гармонично смотрелись рядом с маленькими дрессировщиками. Они прыгали вместе с ними через скакалку, перелетали через хулахуп, катали по манежу шары и совсем не вызывали жалость.

Жалость у Лены вызывали сами артисты, и она ничего не могла с этим поделать. Даже рыжему клоуну в широких полосатых штанах и больших дурацких ботинках не удалось её рассмешить. Она улыбнулась лишь один раз, когда клоун, уходя с арены, зацепился носком ботинок и, совершенно не играя, растянулся на сморщившемся покрытии пола. Огромный ботинок слетел с его ноги, предоставив зрителям возможность рассмотреть маленькую ступню мужчины. Зрители покатывались со смеху.

Клоун постарался обыграть случившееся. Он потешно поднялся, потирая свою заднюю часть, хотя упал носом вниз, выставил босую ногу вперёд и уставился на пальцы ноги.

— Ничего не понимаю, — прокричал клоун детским голосом и, надавив на спрятанную в кармане штанов спринцовку, заревел струйками слёз, бьющих из прозрачных гибких трубочек, прикрепленных к вискам в уголках глаз.

— Интересно, какой у него размер ноги? — уставившись на клоуна, вслух спросила Лена.

— Что? — хохочущая Света на мгновение застыла и удивлённо уставилась на сестру.

— Какой у них размер ноги, как думаешь? Они ведь маленького роста, значит, и размер ноги у них должен быть маленьким. При этом они взрослые и наверняка сильные.

— Не знаю, а зачем тебе?

— Надо.

* * *

Проходя по широкому коридору циркового закулисья, Лена старалась собраться с мыслями, но реквизит на пути отвлекал внимание. Огромные ящики (похожие на те, в которых фокусники распиливают женщин), обклеенные разноцветными афишами, загромождали проход и загораживали и без того тусклые лампы.

Изгибающийся полукругом коридор казался бесконечным, и Лена пожалела, что отказалась от услуг охранника, который при виде удостоверения, уважительно предложил свою помощь. Наконец она увидела то, что искала. В череде гримёрок и подсобных помещений эта дверь была последней. Сквозь щель пробивался слабый свет. «Директор цирка» — гласила табличка, под которой на скотче болтался белый лист с надписью — «Не входить!!!».

На мгновенье Рязанцева заколебалась. Три восклицательных знака могли остановить кого угодно, но только не её. Предупредительно постучав, она решительно нажала на ручку. Несмотря на грозное предостережение, дверь оказалась не запертой.

Если бы не табличка, Лена бы решила, что попала в музей. Стол, навесные полки, шкаф, тумбочка — всё, что имело полезную площадь и горизонтальную поверхность, было заставлено различными статуэтками, фотографиями, книгами и другой ненужной мелочью. На небольшом свободном островке стола, почти на самом его краю, лежала голова. Обволакивали голову редкие седые кудряшки, отчего она была похожа на огромный одуванчик. Казалось, если встряхнуть ею, то несколько десятков поникших волосинок разлетится по кабинету, чтобы дать всходы другим, таким же божьим одуванчикам. Голова сладко посапывала.

— Кхе, — громко кашлянула Рязанцева.

Голова дёрнулась, и одуванчик, описав дугу, упёрся в спинку кожаного кресла. На круглом розовом лице беспомощно забегали глазки, мужчина как будто завис в коридоре между бессознательным и реальностью. Он протёр кулачками глаза и окончательно проснулся.

— В чём дело? — сердито пробурчал директор и, заглянув под стол, вынул оттуда чёрный кожаный портфель. — Вы кто такая и что здесь делаете?

— Моя фамилия Рязанцева, я следователь.

— Следователь? — директор вернул портфель на место, расправил плечи и зачем-то вытянул шею, отчего ещё больше стал похож на одуванчик. — А что понадобилось следователю в цирке?

— В цирке, в общем-то, то же, что и всем, а вот от вас мне бы хотелось получить кое-какую информацию.

— Какую информацию? — недоумевал директор. — Что, в конце концов, случилось?

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет влетел красивый молодой человек кавказской внешности. Мужчина одарил Рязанцеву жгучим взглядом из-под густых чёрных бровей и обратился к директору:

— Викентий Гаврилович, Искра слегла. Я же предупреждал…

— Рашит, я занят, зайди позже.

— Когда позже? Номер же срывается!

— Я сказал, позже, — повысил голос директор и стукнул кулаком по столу.

Красивый кавказец снова взглянул на Лену, усмехнулся, но перечить директору не стал и вышел.

— А разве у вас не только лилипуты выступают? — удивилась Рязанцева.

— Нет, конечно, только в первом отделении, во втором у нас джигиты, как видите, вполне нормального человеческого роста. А вас кто интересует?

— Понимаете, мы расследуем убийство двух маленьких мальчиков…

— А мы здесь при чём? — испугался одуванчик.

— Рядом с трупом был обнаружен след обуви редкого размера — тридцать четвёртого. По характеру преступления можно утверждать, что совершил его человек взрослый, обладающий достаточной силой, чтоб задушить семилетнего ребёнка, но маленький размер ноги, говорит о том, что преступник был невысокий.

— Лилипут? — обомлел одуванчик.

— Вполне возможно.

— Так вы на кого-то из наших думаете? — Директор наклонился вперёд.

— Мы не думаем, мы предполагаем.

— Этого не может быть, нет, мои артисты не убийцы, зачем им это, к тому же они только в пятницу вернулись из гастролей.

— В пятницу? — разочарованно переспросила Лена и сникла.

— Да, почти всю страну объездили со своим шоу. Около года дома не были.

— А все ездили? Или может кто-то здесь оставался?

— Весь состав шоу лилипутов «Маленькие звёзды». Это я вам точно могу сказать. Все лилипуты до единого.

* * *

— Ты неисправима. Вот чего тебя понесло за кулисы, скажи на милость? — Миша говорил, улыбаясь, но недовольство читалось в несвойственной ему интонации.

— Ух ты, «на милость», ты никогда не использовал подобные фразеологизмы. Что с тобой, ты заболел? — Лена протянула руку к его лбу.

— С тобой ещё не так заговоришь. А сбежать посередине представления, коротко бросив: «Я сейчас», и пропасть — это, по-твоему, нормально, да?

— Миш, я по делу, не сердись.

— Лена, по какому делу? Ты в цирке, а не на работе.

— Миш, я всегда на работе. Где бы я ни была, понимаешь.

— Нет, не понимаю. Ты в цирке, что ли, преступников ловишь?

— И в цирке тоже.

— Мне кажется, у тебя паранойя. — Миша сделал шаг назад и пристально посмотрел на неё. — С этим надо что-то делать.

— Поздно, Миша, поздно. Меня легче убить, чем исправить, — сокрушённо покачала головой Лена, выпятив нижнюю губу.

— Ладно, придётся любить тебя такой, какая ты есть, больше ничего не остаётся.

— Придётся.

До припаркованной машины оставалось пройти сто метров. С ночного неба сыпал мелкий колючий дождик. Лена подняла голову вверх, подставляя лицо холодным капелькам.

— Миш, а мне звание присвоили. Младшего лейтенанта.

— Фьюить, — присвистнул Михаил. — Это надо отметить. Поехали, что-нибудь купим по дороге.

— Подожди. — Лена остановилась возле стеклянной витрины магазина «Офис» и принялась что-то внимательно рассматривать.

— Ну ты чего?

— Да нет, ничего. — Перепрыгнув лужицу, она заскочила в авто. — Поехали.

Глава третья

Статистика — наука, с которой спорить сложно. Если сказано, что с утра в понедельник шестьдесят процентов людей соображают плохо, то остаётся одно — подчиниться. А куда деваться, если отовсюду только и слышишь, какой он ужасный — этот понедельник. Садишься в лифт, сосед с помятым лицом сокрушённо тебе: «Ну вот, опять понедельник!». Включаешь магнитолу в авто, оттуда язвительный голос радиоведущего: «Ох, ох, ох, опять начало трудовой недели» (а разве можно не поверить радиоведущему?). Придёшь на работу, коллеги сочувственно: «Ну что, впрягайся, до выходных теперь далеко». Вот и поддаёшься всеобщему настроению, начинаешь подстраиваться, плохо соображать и демонстративно ненавидеть понедельники. А может, правы те страны, в которых неделя начинается с воскресенья, и отношение у них к понедельнику другое?

Лена Рязанцева относилась к тем сорока процентам, которые не только хорошо соображают в этот день, но и считают его лучшим днём недели. Секрет такой любви прост — ей нравилась её работа. Поэтому и воспринимала понедельники с энтузиазмом, ехала на работу, строя планы на всю неделю, и чувствовала себя счастливейшей из людей.

Утро понедельника в кабинете Махоркина начиналось с совещания. Стрелки на часах показывали начало десятого, в кабинете собралась почти вся группа по расследованию убийства двойняшек (так между собой называли оперативники дело братьев Козявиных), не хватало только Рязанцевой.

— Ну и где наш младший лейтенант ходит? — Волков многозначительно уставился на циферблат настенных часов. — Или всё, звание получила, теперь можно расслабиться и на работу не ходить?

— Откуда ты про звание знаешь? — удивился Махоркин.

— Да ладно тебе, все уже знают. И про твоё тоже. Чего скрываешь-то, проставляться не хочешь? — ухмыльнулся Волков.

— Ну, раз вы уже всё знаете, то первый пункт пропускаем и переходим ко второму. — Махоркин достал из кармана мобильник. — Осталось только выяснить, где Рязанцева.

— Да вон она. Бежит. Торопится. Чего-то тащит. — Ревин кивнул в окно.

Лена спешила, неудобная ноша всё время норовила выскользнуть из рук, к тому же ремешок сумочки постоянно соскальзывал с плеча, приходилось останавливаться и поправлять его.

— Что это она несёт? — удивлённо спросил Махоркин, разглядывая длинные металлические ножки непонятной конструкции.

— Что, что, стремянку, — ответил Волков.

— Стремянка-то ей зачем? — с сомнением в голосе спросил Котов.

— Как зачем? Чтоб на нас сверху вниз смотреть, она же теперь при звании, — глупо захихикал Волков.

— Вместо того, чтобы ржать, пошёл бы помог девушке, — Котов направился к двери.

— Я сам, — остановил его Махоркин. — А то вы сейчас все разбежитесь.

Тяжёлая входная дверь распахнулась как раз в тот момент, когда Рязанцева приставила странную конструкцию к стене и протянула руку, чтобы открыть дверь. На пороге стоял Махоркин.

— Александр Васильевич, здравствуйте, подержите, пожалуйста, двери, а то мне самой не справиться, — скомандовала запыхавшаяся Рязанцева.

— Давайте наоборот, вы держите дверь, а я занесу вашу… Кстати, что это?

— Сейчас расскажу. Только давайте быстрей её занесём ко мне в кабинет.

Махоркин приподнял устройство, оно оказалось лёгким.

— Нет уж, давайте сначала ко мне в кабинет. Между прочим, у нас совещание уже полчаса, как идёт.

— Ой, извините меня, магазин открывается только в девять, я еле упросила продавщицу пораньше отпустить, пришлось даже удостоверением воспользоваться и соврать, что подставка мне нужна для расследования. Хотя почему «соврать», она действительно мне нужна для расследования, — не переставала тараторить Лена, взбегая по ступенькам лестницы, ведущей в кабинет Махоркина. — Конечно, я опоздала, но зато теперь моя производительность вырастет, вы сами в этом убедитесь, а возможно и ваша тоже.

— А я и не сомневаюсь. Лишние ноги, тем более железные, в нашем деле не помешают.

— Это не просто ноги, эта штука поможет нам визуализировать ход расследования, — Лена распахнула дверь кабинета и пропустила Махоркина, заскочив за ним следом.

— Ну что, с чего начнём? — вопрос адресовался Рязанцевой, после того, как все приветствия были произнесены, а пальто снято и отправлено на вешалку.

Проводить совещание, когда всё внимание сотрудников приковано к непонятной, перетянутой скотчем конструкции, бесполезно. Легче уступить и удовлетворить внимание подчинённых и своё заодно.

— Елена Аркадьевна, может, вы начнёте? С вашего визуализатора, например, раз уж из-за него пришлось отложить совещание.

— Ага. Только давайте снимем скотч и соберём её.

Когда необходимые манипуляции были проделаны, посреди кабинета стоял треножник, напоминающий мольберт художника.

— Уроки рисования? — скривил губы Волков.

— Это магнитно-маркерная доска. И да, рисовать будем. Я буду. Схематично. Это позволит нам по-другому взглянуть на дело более конкретно. Думаю, Маруся нам поможет.

— Маруся?

— Ну я её так назвала. — Лена достала из кармана пальто три разноцветных магнитика, взяла со стола чистый лист и прикрепила его к доске. — Теперь к делу. Итак, что мы имеем.

Лена нарисовала два пересекающихся круга, внутри написала буквы «В» и «М» и прокомментировала:

— Это жертвы — братья Козявины. А это… — Лена нарисовала ещё несколько кружочков вокруг и в каждый вписала по букве, — подозреваемые, те, кто мог убить детей. «С» — странный человек Солянка, «Т» — их мать Тамара Козявина, «Ф» — отец Фёдор Козявин.

— Солянку можно исключить. У него стопроцентное алиби. Его супруга Алевтина… как её, — Котов задумался, — да ладно, без разницы. В общем, супруга сказала, что он весь день во вторник просидел дома за компом. Я проверил, действительно весь день Солянка активно общался в соцсетях, в частности в «ОК». В группах рядом с его комментариями стоит время. Так что не подкопаешься.

— Вот, оказывается, как бывает полезно убивать время в соцсетях, — ухмыльнулся Махоркин. — А не мог кто-нибудь другой писать с его аккаунта, например, жена?

— Теоретически можно, конечно, но уж больно характерный у него почерк. Подделать стиль выражения гораздо сложнее, чем буквы в написании, уж поверьте мне.

— Что ж, отлично, значит, можно считать Солянку отработанным, — Рязанцева перечеркнула кружок с буквой «С».

— А «Л» с вопросительным знаком? — поинтересовался Олег Ревин.

— «Л» — это лилипут.

— Какой ещё лилипут? — удивился Махоркин.

— Какой-нибудь. У нас предположительно есть приметы преступника. Он маленького роста, но достаточно сильный. Я вчера была в цирке на представлении лилипутов, так там один силач гири подкидывал, не каждый нормальный мужик так сможет. Вот я и подумала про лилипута. Но в день убийства цирковые все были на гастролях, я проверила. Хотя ведь не все лилипуты работают в цирке, есть и те, что живут обычной жизнью. Их немного, и найти труда не составит.

— Логично, — поддержал Махоркин, — а пустые кружочки зачем?

— Это места для будущих версий. — Лена наклонилась и вписала в один из пустых кружков букву «М» также с вопросительным знаком. — Можно ещё предположить маньяка или маньячку. Мы отработали три версии, но ничего из того, что мы знаем об этих людях, не свидетельствует об их причастности к убийству. Да, отец мальчиков подарил одному из них подтяжки, которые стали орудием убийства, но если предположить, что они были на мальчике в тот день, то воспользоваться ими мог кто угодно. — Лена положила на стол ручку и задумчиво добавила: — У нас нет главного. У нас нет мотива. Мотива, из-за чего каждый из подозреваемых мог пойти на это преступление.

— Мотив, может, и есть, просто мы его не знаем, — поправил Котов.

— Не знаем, да, но можем предположить, — Махоркин посмотрел на кружки, — например, Фёдор Козявин таким образом хотел отомстить жене, помешать ей снова выйти замуж. Или Тамара Козявина насолить бывшему мужу.

— Что вы такое говорите, — возмутилась Рязанцева, — убить собственных детей, чтобы насолить мужу? Она же нормальная женщина, не шалава какая-нибудь. Просто не повезло ей, но ведь она старалась устроить свою личную жизнь, сделать семью вновь полноценной, чтоб у детей был отец.

— Женская солидарность, — усмехнулся Волков.

— Может, и так, но не могу я поверить, что беременная женщина может убить своих детей. Зачем?

— А чтобы руки себе развязать. Троих детей вырастить одной — это в наше время подвиг.

— Проще было сделать аборт. Тем более что это и преступлением не является. Муж её тоже не показался мне зверем. Всё-таки, я думаю, нам надо тщательней поработать с маленьким следом. Людей с таким размером ноги немного, будем искать в этом направлении.

— Хорошо, но я бы продолжил работать и над другими версиями, — без назидания посоветовал Махоркин. — Надо больше собрать информации об этой парочке. Поговорить с соседями, может даже организовать слежку за обоими. По словам Фёдора Козявина, дети иногда оставались у него по несколько дней подряд. Нельзя исключить возможность, что кто-то приходил к нему в гости в это время, или какой-нибудь заезжий гастролёр высмотрел детей, когда те были без присмотра на улице.

Махоркин взял ручку, вышел из-за стола, подошёл к «Марусе» и в пустой кружок вписал букву «К».

— Кстати, не мешает выяснить, от кого же беременна Тамара Козявина. Что за таинственный кавалер? Почему-то этот человек ни разу не попал в наше поле зрения, а ведь он знал детей, жил с ними под одной крышей. Кто он? Пора с ним познакомиться.

— Вы правы. Мне даже показалось, что Козявина сознательно скрыла от нас виновника своей беременности. Ну что ж, этот вопрос я возьму на себя. Олег, ты занимаешься следом. Виктор, на тебе соседи Фёдора Козявина. Всё, работаем, ребята.

* * *

Чтобы составить точный психологический портрет личности, необходимо понаблюдать, как она ведёт себя не только в официальной, но и в домашней обстановке. Как правило, ты видишь перед собой два разных человека.

Разговор с Тамарой Козявиной в кабинете Следственного отдела оставил у Рязанцевой неприятный осадок. Беременная женщина была похожа на затравленного зверька, который пытался себя защитить, а потому агрессивно реагировала на каждое слово следователей. Возможно, у себя дома она будет более расслаблена.

К полудню Лена уже входила в подъезд серенькой типовой пятиэтажки. Открыть кодовую дверь труда не составило: достаточно было посмотреть на стёртые частым касанием пальцев цифры кнопок, чтобы понять числовой код (этому приёму её научил Махоркин). Стандартный дом, стандартный подъезд и такая же стандартная площадка с четырьмя стандартными металлическими дверями.

Звонок заливался недолго. Глазок сначала ярко сверкнул, затем потемнел, потом снова сверкнул, однако дверь не открыли. Лена два раза коротко нажала на кнопку и прислушалась. Изнутри доносилось слабое шуршание. Наконец замок лязгнул, и дверь открылась.

Как и ожидала Лена, у себя дома Тамара Козявина оказалась совершенно другой — тихой, уставшей женщиной с каменным лицом. В тёплом байковом халате она казалась доброй и нежной. Никаких признаков агрессии не читалось в её настроении. Странным было одно — Козявина по дому ходила в туфлях.

Тамара перехватила удивлённый взгляд Рязанцевой и, не дожидаясь вопроса, ответила, пришепётывая:

— На балкон выходила, бельё вешала. Скажите, а когда я могу похоронить своих детей?

— Тамара, мы пока не можем выдать вам… — У Рязанцевой сжалось сердце. — Следственные действия ещё не закончены. Мы делаем всё возможное, чтобы скорей найти преступника, но нам нужна ваша помощь. — Лена сделала недолгую паузу и продолжила: — У меня есть к вам один деликатный вопрос, мы должны знать, кто отец вашего будущего ребёнка. Поверьте, я не из праздного любопытства спрашиваю. Это же не ваш бывший муж?

— Фёдор? — Тамара вскинула глаза к потолку. — О, боже! Нет, конечно. Отцом ребёнка является мой гражданский муж Рашит Айгумов.

— Он не русский?

— Он с Дагестана.

— Вы давно с ним вместе живёте?

— Примерно год.

— А как он относился к детям?

Лицо Тамары потемнело, глаза сузились, она тяжело задышала.

— Плохо. Плохо относился. А как он мог ещё относиться? Это же не его дети. К тому же они так похожи на моего мужа, и это его бесило. Он потому и расписываться не хотел, говорил, что родственники его не поддержат. У меня вся надежда была на эту беременность. Он ведь как узнал, что у нас ребёнок будет, в ЗАГС меня повёл. Но тут, как назло, УЗИ показало, что это девочка, и всё, Рашита как подменили. Своё раздражение он на мальчишках срывал, стал из дома уходить.

Лена слушала и не понимала. Вроде бы Козявина обвиняла своего сожителя, но создавалось впечатление, что одновременно она его и оправдывает.

— А где он был во вторник, когда погибли дети?

Тамара замолчала, от её возбуждения не осталось и следа. Лицо снова сделалось каменным, а речь невнятной.

— На работе.

— А где он работает?

— В цирке.

— Лилипутом?

— Почему лилипутом? Наездником.

* * *

В отдел Рязанцева вернулась в три часа дня. По дороге заскочила в придорожное кафе, чтобы перекусить, заказала стафф пиццу и кофе. Она не сразу поняла, что ошиблась, — вместо кусочка ей принесли огромный круглый пирог, съесть который одной не представлялось возможным. Лена выпила кофе, остальное попросила упаковать с собой.

Дел было невпроворот, она открыла компьютер и принялась печатать. Эту самую скучную часть следственной работы делать не хотелось, но деваться было некуда. Ох уж эти отчёты. Пальцы бегали по клавиатуре, отбивая пулемётную очередь.

В начале шестого дверь приоткрылась. Первым в кабинет вошёл Махоркин.

— Елена Аркадьевна, чаем угостите?

— Сами мы не местные… — раздался сзади весёлый голос Олега Ревина.

Лена оторвала глаза от монитора и весело закончила фразу:

— …голодаем и скитаемся. Заходите, а то я скоро ослепну от этой писанины.

— А вы думали, основная наша работа заключается в аналитической части? Вот и не угадали. Как выглядит обычный будний день следователя? Вы приходите на работу, включаете компьютер и начинаете печатать. Бесконечные отчёты, осмотры, допросы, обвинительные заключения. За этим занятием может пройти не только весь день, но и неделя. — Махоркин включил чайник. — Это только в детективных сериалах всё так захватывающе, а на деле рутина.

— Точно. Я чувствую себя скорее машинисткой, чем героиней телевизионных сериалов. — Лена открыла тумбочку и достала три одинаковые голубые чашки, затем выложила из пакета на стол коробку с пиццей, подумала и поставила её в микроволновку. — Надо кое-что обсудить.

— Это я удачно зашёл. — В дверях показалась голова улыбающегося Котова. — А вы тут пиццей, значит, балуетесь.

— Удачно, удачно. — Лена достала ещё одну кружку. — Как раз вовремя успел.

— Вот за что я вас уважаю, Елена Аркадьевна, так это за душевную щедрость. Всё-таки хорошо, что в нашей нелёгкой профессии, в стройных мужских рядах, плечом к плечу с нами, так сказать… — с ироничной патетикой в голосе отсыпал комплименты Котов.

— Ешь уже, льстец. — Махоркин подхватил кусок пиццы и оглянулся на дверь. — Пока Волков не унюхал.

Голодные оперативники последовали его примеру и быстро приговорили свои порции, прихлёбывая их горячим чаем.

— Хорошо пошло. Чего-то намёрзся я сегодня. — Олег с вожделением посмотрел на оставшийся лежать в коробке последний кусок.

— Давайте подведём итоги дня. — Лена взяла красный маркер, подошла к «Марусе», исправила букву «К» на «Р» и обвела кружок красным цветом. — Вы оказались правы, Александр Васильевич, насчёт сожителя Козявиной. Теперь это главный наш подозреваемый. Но сначала я хочу послушать вас, ребята. Что нового удалось выяснить? Давай, Олег, ты первым.

— Ну что, поговорил я с соседями. Хороших отзывов практически нет, кому понравится с алкашом рядом жить. Правда, признают, что и каких-то значимых хлопот он им не доставлял. Особо недовольными оказались ближайшие соседи — Носопыркины. Но я так понял, что они на жильё позарились. Люди они не бедные, семья большая, выкупить квартиру предлагали ещё родителям Козявина, но те отказывались. Когда родители умерли, они к сыну начали подъезжать, но он тоже ни в какую, сам жить стал. Тогда и начались кляузы. Я с участковым переговорил, он пожаловался — заколебали его эти Носопыркины, одно заявление за другим пишут, а не рассматривать нельзя, приходится на сигналы реагировать. Но вот что важно, соседи говорят, последнее время мальчишек видели часто, по три-четыре дня они у Козявина жили, слонялись по двору без присмотра. Старший, по-видимому, школу пропускал. Учительница говорила, что мать обычно звонила, предупреждала, что Валя болеет. Звонила часто, вроде младший братишка из детского садика болячки приносил.

— Выходит, мать врала, просто отдавала мальчиков отцу, чтоб не мешались, — Лена задумалась.

— Похоже на то. У меня всё. — Олег снова посмотрел на оставшийся кусок.

— Да съешь ты его уже, — не выдержал Махоркин. — Вить, что у тебя?

— А почему он, я тоже голодный, думаете, я меньше сегодня накопал?

— А вот мы и посмотрим. По заслугам и приз будет. Давай докладывай, на кону кусок пиццы.

— Короче, лилипутов в городе, не работающих в цирке, всего пять, трое из них в доме инвалида. Кстати, это не лилипуты, а карлики, так мне объяснили врачи.

— А в чём разница? — удивилась Рязанцева.

— Лилипуты — это генетическая патология, а карлики рождаются нормальными людьми, результат их уродства — это перенесённые в детстве заболевания, которые останавливают развитие. Они даже внешне отличаются.

— Ясно, нам без разницы. Важно, где они были в день убийства, — поторопил Махоркин.

— На месте, персонал поручился. У них там строго. Да и не способны они на убийство. Самим постоянный уход нужен.

— А что с другими?

— Два других — лилипуты, и вполне себе неплохо устроились в жизни. Один довольно успешный, даже в фильмах снимается, но его сейчас в городе нет, отдыхает в Италии. Другой или другая — счастлива в замужестве. Кстати, муж у неё нормальный, и ребёнок здоровый, мальчик лет пяти, с мамой почти одного роста. В день убийства мать с ребёнком были дома.

— М-да, но всё-таки версию со следом надо раскручивать дальше, вот чувствую — это след преступника. Надо выяснить, у кого в городе тридцать четвёртый размер ноги.

— Елена Аркадьевна! В городе проживает почти пятнадцать миллионов человек, это же всё равно что искать иголку в стоге сена.

— Ничего. Методом исключения будет меньше. Ищите, до конца недели у вас уйма времени. В пятницу к концу дня жду результат. Найдёте раньше — с меня пицца.

— Ладно, — почесал затылок Котов, — а этот-то кусок кому?

— А вы не торопитесь, я ещё свои результаты не доложила. Так что, кто победитель — пока вопрос.

— Я так понимаю, мне ничего не светит, — сокрушённо посмотрел на коробку Махоркин. — Чувствую себя на вашем фоне бездельником.

— Зато вы бьёте прямо в цель. С кавалером Тамары Козявиной в самую точку попали. Вот кому чужие дети мешали. Из всех подозреваемых у него самый очевидный мотив. Тамара подтвердила, что Рашит Айгумов ненавидел детей, при виде их приходил в ярость, беспричинно наказывал и даже бил. Возможно, поэтому мать и старалась спрятать их у отца. Я пообщалась с соседями во дворе, говорят, мальчиков последнее время видели редко. Со слов Козявиной, в день убийства Айгумов был на работе. Эту информацию я ещё не проверила. Олег, займись этим завтра.

— Хорошо. А где он работает?

— В цирке.

— Лилипутом, — предположил Котов.

— Нет, наездником и, кажется, я его видела?

— Где? — удивился Махоркин.

— В цирке, в воскресенье.

— Так, может, его задержать и допросить, как следует? Дети ему чужие не нравились, видите ли, — распалялся Котов.

— Не будем торопиться. Что у нас против него есть? Показаний сожительницы недостаточно, — рассудил Махоркин. — Лучше вообще не светиться раньше времени. Олег, поговори завтра с директором, расспроси подробно обо всём, что за человек этот Рашит, где был в день убийства, кто может подтвердить его алиби. Только возьми с него слово, чтоб он джигиту этому ничего не говорил и постарайся сам на глаза ему не попасться.

— А чем тут у вас пахнет? — В кабинет, широко распахнув дверь, вошёл Волков. — Ух ты, пицца.

Он протянул длинную худую руку, сгрёб сиротливо оставленный без внимания кусок, почти целиком запихнул его в рот и, шамкая, процедил:

— Вкусно.

* * *

Лена отбивалась как могла, кричала, кусалась, брыкалась, но мощная рука одного из лилипутов заталкивала её в чёрный ящик, словно кусок теста в форму для выпечки. Просунутые в отверстия руки и ноги тряслись от страха. Устав сопротивляться, Лена беспомощно свесила голову, продолжая сорванным от крика голосом хрипеть по-французски: — «Киконг мед».

Огромная фреза приближалась с металлическим скрежетом. Собрав остаток сил, Лена попыталась крикнуть, но голоса не было, и она, как рыба без воды, шлёпая губами, стала хватать ртом воздух. Наконец, смирившись с судьбой, она зажмурилась и тотчас почувствовала, как нижняя половина тела отделилась от верхней, причём абсолютно безболезненно.

— Какие ощущения? — поинтересовался, вращая половинки её тела по кругу, один из лилипутов, в котором Лена узнала Мишку. В ответ зал взорвался аплодисментами, Миша сложился в поклоне и в таком положении двинулся в сторону кулис, а разрезанная на две части Лена, осталась лежать на потеху публике.

Повернув голову, она упёрлась взглядом в свои ноги и в этот момент услышала второго лилипута.

— А ведь у вас тридцать четвёртый размер ноги, Елена Аркадьевна!» — объявил во весь голос Махоркин.

В этот момент Лена с криком проснулась.

Глава четвёртая

Вторник — это, конечно, не понедельник, но всё же лучше начать его с чашечки кофе. Махоркин выскользнул из-под одеяла и сладко потянулся.

— Саш, я сейчас встану и приготовлю завтрак, — сонно пролепетала Алёна.

— Не надо. Я сам. Спи. Ты в отпуске.

— Мне неловко. Я ведь женщина. — Алёна приподнялась, обхватила Махоркина длинными тонкими руками и прижалась головой к его спине. — Завтрак — это моя обязанность.

— Вот уж не думал, что ты поклонница домостроя. Мне не нужен завтрак, я не привык к кашам с утра.

— Ты же вчера сказал, что вкусно.

— Это правда было вкусно, но очень сытно, а я привык до обеда только кофе.

— Раньше ты был один, а теперь у тебя есть я. Теперь есть кому завтраки готовить.

— А мне приятно думать, что когда я работаю, моя женщина ещё нежится в постели. — Махоркин высвободился из рук Алёны, на секунду прижался щекой к её ладошке, поцеловал и внимательно посмотрел на линию судьбы. — Интересно, где же тут я отмечен?

На тумбочке завибрировал телефон. «Соколовский» — высветил дисплей фамилию звонившего.

— Денис? — удивился Махоркин. — Что случилось?

— Саша, извини, тут такое дело…

— Я слушаю, Денис, говори.

— Даже не знаю, может зря я…

— Не зря, говори.

— Ну, в общем, у нас тут случай похожий на ваш. В лесу нашли пятилетнюю девочку. Задушенную. Я бы не стал вас беспокоить, но мать девочки тоже оказалась беременной, вот я и подумал.

— Правильно подумал. Молодец, Дениска. Сегодня выезжаю.

Махоркин отключился и набрал Рязанцеву. Телефон долго и безответно гудел, Махоркин уже хотел его выключить, как в трубке раздался приглушённый голос:

— Да, Александр Васильевич, я слушаю.

Махоркин оглянулся, прикрыл рукой телефон, наклонился к Алёне, поцеловал в щёку, затем вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

— Лена, я еду в Тверь.

— В Тверь? — полушёпотом переспросила Рязанцева, и Махоркин догадался, что рядом с ней тоже кто-то ещё спит. — Зачем?

— Там произошло убийство, похожее на наше. В лесу нашли задушенную пятилетнюю девочку. Мать ребёнка беременна. Возможно, что это наш гастролёр. Надо выяснить на месте.

— Я поняла. Хорошо, Александр Васильевич. Удачи вам, и держите меня в курсе.

— Так и быть, к концу дня доложусь, — заулыбался Махоркин и отключил телефон.

— Кто эта Лена? — В дверях, кутаясь в белый махровый халат, стояла Алёна.

— Следователь, моя подчинённая.

— Интересно. — Алёна прошла в кухню и открыла кран, чтобы набрать в фильтр воды. — А почему ты отчитываешься перед подчинённой?

— Я не отчитываюсь, — смутился Махоркин, — просто предупредил.

— Ты же сказал «к концу дня доложусь», или мне послышалось?

Махоркин совсем растерялся. Как объяснить Алёне? И что объяснять? И почему он должен что-то объяснять? Тут его осенило.

— Ты что, ревнуешь?

— А надо? — парировала Алёна. — Ты собираешься в Тверь и первой, кого ставишь в известность, это свою подчинённую. Мог бы сначала мне сказать, я ведь вот она, рядом с тобой, и звонить никуда не надо.

Этого Махоркин объяснить не мог. Действительно, почему он сразу бросился звонить Рязанцевой?

— Я просто ещё не привык, что ты рядом. Извини.

* * *

— Неужели твой шеф не может потерпеть до начала рабочего дня? Что за бесцеремонность такая? — ворчал Миша, заливая кипятком кофейный порошок.

Лена молчала, не зная, что на это ответить.

— Скажи ему, что до девяти у тебя личная жизнь, пару часиков может подождать. — Молчание подруги ещё больше выводило его из себя. — Или я в следующий раз сам ему отвечу, если ты боишься.

— Что значит сам? Ты что, полезешь в мой телефон?

— А как иначе поставить твоего шефа на место? — Миша всё больше распылялся. — Или он лицо неприкасаемое? Или, может, у тебя с ним неформальные отношения?

— Что?!

Лена вскинула брови, и Миша поёжился — таким холодным стал тёмно-зелёный свет, льющийся из её глаз.

Но он не собирался сдаваться.

— А что ты так на меня смотришь? Я только и слышу: — «Александр Васильевич, Александр Васильевич», сама прислушайся, с каким придыханием ты о нём говоришь. Ты целый день там, с ним. Я тебя вообще не вижу. Может, я тебе уже и не нужен?

— Может быть.

Лена накинула куртку и вышла на площадку. Позавтракать не получилось. Да уже и не хотелось. Утро встретило ярким солнцем и слегка морозным воздухом. Начинался апрель.

* * *

— Девочка гуляла во дворе, мать наблюдала за ней из окна. — Капитан Севрюгин щедро делился имеющейся информацией со столичным гостем. — Отвлеклась минут на десять, пришли счётчики поверять. Когда вернулась, девочки уже не было. Мать выбежала, стала звать, оббежала почти все дворы в округе, ребёнок как сквозь землю. Женщина на восьмом месяце беременности. Естественно, стало плохо, прохожие вызвали скорую, заодно и нам позвонили. Мы сразу организовали поиски, девочку нашли через три часа в лесополосе, задушенной пояском от пальто.

— Да, очень похоже. — Махоркин внимательно рассматривал снимки места происшествия. Тело лежало также ничком, поясок на шее, убийца даже не счёл нужным убрать его.

Одно сбивало с толку — его знаменитая чуйка молчала. Он прислушивался к себе, ждал — вот-вот тёплая волна завибрирует внутри, как это бывало всякий раз, когда он был близок к разгадке, но ничего даже отдалённо похожего не происходило.

— А следы какие-нибудь были?

— Нет, там всё прогнившей листвой покрыто, собака след не взяла. Мать допросить не удалось. Страшное известие вызвало у неё преждевременные роды, врачи пока не пускают. Завтра попробую.

— Я бы хотел присутствовать при допросе. Возможно, надо будет объединить оба дела в одно.

— Не возражаю.

— Похоже, очень похоже на нашего. Одного не пойму, чем же ему беременные так насолили?

День на всех парусах уходил в прошлое. Махоркин посмотрел на часы и достал мобильник. Три пропущенных от Алёны. Он совсем забыл, что отключил телефон. Секунду подумал и набрал Рязанцеву.

— Александр Васильевич, не поверите, только взяла телефон вам позвонить, и тут вы. Ну что, как там дела?

— Плохи дела. Всё указывает на то, что мы имеем дело с гастролёром. И почему-то объектом его мести становятся беременные женщины.

— Он либо псих, либо у него какая-то обида. Что, в общем-то, тоже из области психиатрии.

— А почему он, вы исключаете возможность женской мести?

Лена задумалась.

— Вы правы, это вполне может быть и женщина, тем более тридцать четвёртый размер… Кстати, с таким размером ноги удалось обнаружить пока всего трёх женщин. Но все они мало похожи на убийц. Одной уже за девяносто, другая парализована, третья в день убийства в городе отсутствовала. — Голос в трубке стих, и Махоркину показалось, что Рязанцева отключилась. Он посмотрел на телефон, но тут снова послышался знакомый голосок: — Мне надо подумать, увязать информацию в одну целостную картину.

— Завтра попробуем допросить мать. У вас есть какие-нибудь вопросы?

— Постарайтесь узнать, не связана ли она как-то с Тамарой Козявиной. Вдруг их что-то объединяет помимо беременности.

— Слушаюсь, — отчеканил Махоркин и отключился.

— Так, так, так, — Лена подошла к «Марусе» и добавила в схему ещё один кружок. — Итак, что мы имеем. Два убийства…

— Три, — поправил Котов.

— Условно будем считать, что два. Состав преступления в первом и втором случаях идентичны — убийца с помощью подручных средств душит маленьких детей, матери которых беременны. Что кроме внешних признаков связывает жертвы, пока неясно. Будем исходить из того, что есть.

— Теперь мы можем смело исключить из подозреваемых Тамару Козявину, — подсказал Олег. — Вряд ли она сгоняла в Тверь, чтобы кого-то убить.

— Ты прав. — Лена вычеркнула кружок с буквой «Т». — Кто у нас остаётся?

— Фёдор Козявин вполне мог съездить, убить и вернуться, — вставил Котов.

— Не мог. У него железобетонное алиби. В день, когда в Твери убили девочку, он был дома, и мы тому свидетели.

— Повезло мужику, вы своим посещением обеспечили ему надёжное алиби, тем самым уберегли от излишних подозрений. Ну что, вычёркиваем? — Ревин ткнул пальцем в третий кружок.

— Да. — Лена зачеркнула кружок с буквой «Ф». — Что у нас остаётся? Лилипут и маньяк.

— Лилипута надо было ещё вчера вычеркнуть, — подсказал Котов.

— Да, — Лена нехотя вычеркнула очередной кружок, — должна признаться, что эта версия мне нравилась больше всех. Всё совпадало. И знаки мне были.

— Какие знаки? — удивлённо вскинул брови Котов.

— Я цирк никогда не любила, первый и последний раз там была в шесть лет, и этот визит оставил у меня самые неприятные впечатления. Я даже расплакалась.

— Серьёзно? Почему? — Теперь настало время удивляться Олегу Ревину. — Я вот цирк очень люблю, хотя тоже последний раз в детстве был.

— Животных мне жалко. Зверь, живущий в неволе и пляшущий под гармошку дрессировщика ради развлечения публики, теряет своё величие. Есть в этом что-то унизительное.

— А знаки при чём?

— Так что меня в цирк направило, да ещё и на шоу лилипутов.

— М-да, — Котов посмотрел на Ревина и улыбнулся. — Получается, зря вы в цирк ходили.

— Выходит, зря, — кивнула Рязанцева. — Хотя… А что с этим ездоком?

— Наездником, — поправил Котов. — Директор говорит, что в день убийства Рашит Айгумов в цирке не был, взял отгул. И, вообще, по описанию… В общем, нехороший он человек.

— Нехороший человек — это не преступление. Давай подробней. — Лена уставилась на кружок с буквой «Р».

— Судя по описанию коллег, Рашит Айгумов — заносчивый и самовлюблённый эгоист, по темпераменту — холерик, конфликтен, раздражителен, но наездник отличный, и лошадей любит, потому директор и прощает ему его несносный характер. Вот фото, взял из личного дела. — Виктор протянул снимок Рязанцевой.

— Он. Надо же. Всё-таки не зря меня судьба в цирк отправила. Видела я там этого джигита, когда с директором общалась. Как говорится, на ловца и зверь бежит. Только я сначала решила, что он с лилипутами на гастролях был, только теперь поняла — гастролировало шоу с лилипутами, остальные артисты продолжали участвовать в цирковых представлениях и из города никуда не выезжали. А где он сейчас? Ты его видел?

— Видел. В цирке он был, с лошадьми. Я не стал к нему подходить, Александр Васильевич же не велел раньше времени.

— Мне кажется, время настало. Хорошо бы выяснить, где он был, когда в Твери произошло убийство. Пора его допросить. Надо отправить фотографию Махоркину, пусть покажет пострадавшей. И Козявиных заодно, что-то должно связывать этих женщин — мотив у Айгумова должен быть общий. А что, если тверская пострадавшая была его любовницей.

— Зачем ему так далеко любовницу заводить? Здесь, что ли, женщин мало? — засомневался Олег.

— Не забывай, что циркачи по всей стране разъезжают, подолгу живут в разных городах и вполне естественно заводят себе любовниц, — ответил Котов.

— Для кого это естественно? — Лена с удивлением посмотрела на Виктора.

— Для циркачей, Елена Аркадьевна, для циркачей.

Глава пятая

Вера Смолина лежала в отдельном боксе. Белые стены угнетающе действовали на Махоркина, лекарствами пахло даже в вестибюле, отчего сразу заболела голова.

Они были абсолютно разными. Светлые, спутанные, разбросанные по подушке волосы женщины, напоминали голову медузы Горгоны, но лицо… Лицо было ангельским. Про таких женщин не говорят «красивая», про таких говорят — «милая». Даже в таком состоянии Вера Смолина была невероятно притягательно-женственной, чем резко отличалась от Тамары Козявиной.

Севрюгин пододвинул стул к кровати и учтиво предложил:

— Присаживайтесь, я тут возле окна постою.

Лицо женщины оставалось безучастным. Врач выделил им всего десять минут, и необходимо было, как можно быстрее разговорить её.

Махоркин начал без лишних предисловий:

— Вера Васильевна, у нас есть к вам несколько вопросов, постарайтесь ответить на них, это поможет нам найти преступника.

Махоркин достал телефон. Вчера Рязанцева прислала ему фотографии Тамары и Фёдора Козявиных. Махоркин поднёс телефон к лицу Веры.

— Посмотрите внимательно, вам знакомы эти люди?

Женщина перевела взгляд с потолка на дисплей телефона.

— Нет, — тихо произнесла Смолина. — Первый раз вижу.

Махоркин перелистнул и на экране крупным планом показалось лицо Рашита Айгумова.

— Может этот человек вам знаком?

— Нет, — так же коротко ответила женщина.

— Вера Васильевна, как по-вашему, кто мог это сделать? Есть у вас какие-нибудь предположения? — уже не надеясь на удачу, на всякий случай спросил Махоркин. Женщина отрицательно покачала головой, всё так же глядя в потолок. — Подумайте, может быть, вы кого-то ненароком обидели, или кто-то вам завидовал?

— Кого я могла обидеть? И завидовать особо нечему, живём как все вокруг.

В дверь заглянула медсестра:

— Десять минут вышло, пора капельницу ставить, закругляйтесь.

— Да, да, — засобирался Махоркин, — мы уже закончили.

— Стойте. — Смолина приподнялась. — Я знаю, кто.

— Говорите, Вера. — Махоркин взял женщину за руку.

— Ко мне приставал Уточкин, он в соседнем подъезде живёт. Однажды подкараулил меня, когда я от врача выходила, стал лапать, ну хватать за разные места, а я уже с животом, на седьмом месяце была, еле отбилась, сказала, что мужу расскажу. Он и раньше ко мне клеился, в любви объяснялся, но я не обращала внимания, он же того…

— Что значит того?

— Ну больной на голову, с детства. Я ему пригрозила, но мужу говорить не стала. Уточкин ко мне больше не приставал, я и забыла про него. Только сейчас вспомнила, когда вы спросили, не обидела ли я кого. Он ведь тогда мне кинул: «пожалеешь, сука», только я значения этим словам не придала.

* * *

Артём Уточкин любил комиксы. К ним он пристрастился в девяностых. Кто-то выбросил два журнала с картинками в мусорный бак, и они наверняка бы сгнили в общей куче отбросов и нечистот, если бы не он. Уточкин подарил им новую жизнь. Мать, тщетно пытающаяся приучить мальчика к чтению книг, находку не одобрила.

— Бусурманское развлечение. Текста кот наплакал, картинки дурацкие, где ты их взял?

— Мне Петька Шляпин подарил, — соврал Артём и спрятал брошюры под подушку.

Читать. Ещё чего! Что за бессмысленное занятие. Фильмы — ещё куда ни шло. Но пялиться в книгу, какой смысл, если то, что описано на двадцати листах, можно увидеть на одной картинке. Перед сном Артём доставал припрятанную находку и рассматривал забавные картинки, на которых супергерой спасал мир от злодеев. По ночам ему снились удивительные истории, в которых этим героем был он — Артём Уточкин.

В школе готовились к Новому году, классная объявила — будет костюмированная вечеринка, всем придумать и смастерить себе к празднику костюм. Ребят, считающих себя уже взрослыми для подобных забав, такая идея вряд ли могла обрадовать, но возражения не принимались — кто придёт без костюма, получит неуд за поведение и будет все каникулы отрабатывать в школьной библиотеке, протирая пыль с полок и книг. В раздевалке одноклассники возмущались, называя классную старой маразматичкой, радовался только Артём. Наконец-то все узнают, кто скрывается под маской супермена.

Создание костюма не потребовало много времени. Синее спортивное трико от долгой носки немного вытянулось на коленках, но было почти впору. Артём подтянул брюки повыше, достал из ящика с бельём завалявшиеся с лета ярко-оранжевые плавки, надел их поверх трико и подпоясался ремнём. Посмотрел в зеркало — похоже. Нужен был ещё красный плащ. Артём почесал затылок и полез в шкаф. Ага, вот кое-что подходящее! На вешалке красным полотнищем висела мамина юбка. Всё равно лежит без дела, последний раз мать надевала её, кажется, на Восьмое марта, с тех пор вещь пылилась в шкафу. Недолго думая, Артём снял её с вешалки и осмотрел со всех сторон. Юбка была широкой, этот фасон знающие модницы называли «солнце-клёш». Поддев ножницами подол с одной стороны, Артём разрезал юбку на две части. Вот и всё. Костюм готов.

Актовый зал сверкал мишурой. Всё было готово к началу торжественной части. Для проведения праздничного мероприятия было решено объединить сразу четыре класса. Несмотря на угрозы классной, никто и не подумал прийти в костюме. Ребята были одеты в модные джинсы, водолазки и толстовки. Девчонки стреляли неумело подведёнными глазками и громко, неестественно смеялись, стараясь обратить на себя внимание мальчиков. Оглушительно играла музыка, её было слышно даже на лестнице, по которой мчался опаздывающий на торжество Артём. Влетев в пустую раздевалку, он быстро стянул с себя шапку и пальто, кинул их на скамью и вбежал в зал.

Он стоял посередине зала в ярко-оранжевых плавках, надетых поверх трико, оглушённый всеобщим хохотом. Казалось, время растянулось до бесконечности, а главное — он не знал, что ему делать. Ребята, держась за животы и тыча в него пальцами, покатывались со смеху, девчонки презрительно хихикали и крутили пальцем у виска, и даже классная учительница прыснула в кулак, увидев его наряд.

* * *

Задержание Артёма Уточкина прошло тихо. Он что-то мастерил в своей комнате, склеивая спичечные коробки, и на появление оперативников не реагировал. Двери открыла мать Уточкина и тут же запричитала:

— Что вам надо? Мой сын больной человек. Он как ребёнок, он никому вреда причинить не может.

— Разберёмся, — отчеканил оперативник, защёлкивая наручники на запястьях равнодушного к происходящему Артёма.

Кабинет, выкрашенный в бледно-зелёный цвет, веял холодом и отчуждённостью. До конца отопительного сезона оставалось две недели, но кто-то поспешил отключить подачу тепла, и температура в помещении быстро опустилась ниже установленной охраной труда нормы. Чернила в ручке замёрзли, и Махоркин взял карандаш. Он сидел за соседним столом и всем своим видом демонстрировал полную безучастность, чиркая что-то в блокноте. Допрос проводил капитан Севрюгин.

— Это ты убил девочку? — вопрос прозвучал словно выстрел.

Уточкин молчал.

— Прикидываешься дурачком? Ладно. Зачем ты приставал к Смолиной? Говори, сволочь. — Капитан наклонился, схватил Уточкина за грудки, приподнял, с силой тряхнул и вновь отбросил на стул. Голова «супермена» ещё несколько секунд вибрировала, как у китайского болванчика, но действие возымело успех, и Уточкин заговорил:

— Я любил её. А она меня игнорировала. Я хотел её защищать, а она меня придурком обозвала.

— А девочка при чём?

— А пусть ей тоже будет больно. А то ходит довольная, счастливая такая. — Глаза Артёма стали прозрачными и засверкали каким-то бесноватым светом. — Ничего, у неё ещё ребёнок будет, так что переживёт.

— Как ты убил девочку? — напирал Севрюгин.

— Она во дворе гуляла одна. Я из окна видел. Подумал, вот так мамаша, за дитём совсем не смотрит, надо проучить. Вышел, позвал девчонку, она подошла, дальше не помню, как мы до леса добрались. — Уточкин наморщил лоб, силясь восстановить воспоминания. — Я ей всю дорогу про супермена истории рассказывал, она слушала. Я её спрашиваю: «Интересно?», а она: «Не-а, лучше про Красную шапочку расскажи». Разозлило меня это. Такая же, как её мамаша. Я ей про супермена, а она про какую-то Красную шапочку. Ну, хотела про Красную шапочку, вот и получила, показал ей, как одной в лес ходить, что может случиться. Я не хотел её убивать, хотел просто напугать.

— Вот же мразь, — не выдержав, выругался капитан.

— А Тамару Козявину вы за что хотели наказать? — вмешался Махоркин, стараясь не упустить момент, пока из Уточкина лились признания.

— Какую ещё Козявину? Я такой не знаю.

— А где вы были восемнадцатого марта.

— Я помню, что ли? У матери спросите.

* * *

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь отверстия полуоткрытых жалюзи, расчертили стену полосатым узором. Рашит Айгумов, развалившись на стуле, сверлил Рязанцеву жгучим кавказским взглядом, демонстрируя своё бесстрашие перед органами власти.

— Гражданин Айгумов, где вы были восемнадцатого марта? Если можно по часам, — начала допрос Рязанцева.

— Восемнадцатого? — Айгумов поджал губы. — А это какой день недели?

— Вторник. Две недели назад.

— Так в цирке, где ещё я мог быть.

— Ваш директор сказал, что в этот день вы взяли отгул. По словам вашей гражданской супруги Тамары Козявиной, вы утром ушли на работу. Но на работе вы не появились. Где вы были всё это время?

— Всех уже опросили, да? — Взгляд Рашита сверкнул, как кавказский клинок. — Я что, не могу отдохнуть от всего этого?

— От чего? — быстро вставила вопрос Рязанцева.

— От этого быта. Дома дети орут, бегают, хохочут, жена ноет, вечные претензии. На-до-е-ли, — по слогам произнёс последнее слово Айгумов.

— Значит, вы не отрицаете, что дети вам мешали?

— Слушай, мешали не то слово. Они у меня в печёнках сидят.

— И поэтому вы решили от них избавиться?

— Хотел, да. Пусть их родной папашка с ними возится. Я чужих детей воспитывать не нанимался.

— И вы решили их убить? — Лена пристально смотрела в глаза Айгумову.

Последний вопрос заставил мужчину очнуться, в глазах на мгновение мелькнула растерянность, но тут же густые чёрные брови плотнее сжались у переносицы, и он зло произнёс:

— Кого убить? Что вы на меня хотите повесить?

— Гражданин Айгумов, мы собираемся предъявить вам обвинение по факту убийства детей Тамары Козявиной. У вас есть сейчас возможность смягчить будущий приговор, если вы сами напишете признание.

— Ты это… Вы чего мне тут лепите? — Лицо лихого джигита стало меняться на глазах. Это уже не был самоуверенный красавчик, спесь сошла, и стало заметно, как нервно задёргался его левый глаз.

— Я так понимаю, признания не будет?

— Признания? В чём? Я никого не убивал. Да, не нравились они мне, — смягчил формулировку Рашит, — и видеть их не хотел, но убивать не собирался. А их что, убили?

— А вы не знаете? — Лена усмехнулась. Она не верила ни единому слову Рашита.

— Чего не знаю? Что вы меня тут за нос водите?

Лена достала из папки фотографии убитых братьев и протянула Айгумову. Мужчина впился взглядом в снимки, и глаз его при этом задёргался ещё сильнее.

— Вы думаете, это я? — Теперь у Айгумова дёргалось не только веко, но затряслись и руки тоже.

— У нас есть на то основания. К тому же вы так и не ответили на вопрос — где вы были в день убийства.

— Я… — Рашит замялся, — я был у любовницы. Но я не могу назвать вам её имя.

— Почему?

— Она, ну, в общем, если станет известно… — мямлил джигит.

— В таком случае у вас нет алиби, и мы вынуждены вас задержать.

— Ладно, — испугался Айгумов. — Только обещайте ничего не говорить нашему директору, потому что… это его дочь. Он меня уволит. Ей всего шестнадцать. Он над ней трясётся… Если узнает…

— Ничего не могу вам обещать. Тем более, что совращение малолетних тоже уголовно наказуемое деяние. Но ваше алиби мы проверим, если оно подтвердится, то вы будете свободны.

* * *

Вечерний сбор в кабинете Рязанцевой приобрёл вкус свежезаваренного кофе и булочек «Синнабон», купленных оперативниками по пути в Следственный отдел.

— Это наш ответ на вашу пиццу, — улыбнулся Олег, протягивая прозрачную коробку с обильно политыми зелёной глазурью булочками.

— Ух ты, с фисташками, мои любимые. — Лена распечатала коробку и понюхала аппетитные изделия. — Ладно, только давайте сначала о деле. Вы проверили алиби?

— Проверили. — Котов с сожалением посмотрел на отодвинутые на край стола булочки. — Девчонка перепугалась поначалу и всё отрицала. Она пигалица совсем. Пришлось ей сказать, в чём её любовника подозревают. Расплакалась. Она отца очень боится. Просила ему не говорить. Но утверждает, что Айгумов был у неё весь день, ушёл в одиннадцать часов вечера.

— Может, врёт, выгораживает любовника? — с сомнением спросила Рязанцева. — Не нравится мне этот Айгумов. Прикидывается, что об убийстве ничего не знал.

— А зачем ему прикидываться? — также с сомнением спросил Котов.

— Вот и я думаю — зачем? Ведь не могла же Козявина ему не сообщить, что детей убили. Кто же врёт? И зачем? Кому это выгодно? Как-то странно всё. Что-то внутри этого треугольника нечисто. Вот почему Козявина сначала выгораживала своего сожителя, а потом сдала?

— Узнала про любовницу? — предположил Олег.

— Точно. Я думаю нам надо устроить им очную ставку. Завтра.

— Ну что, можно уже к булочкам переходить? — Котов подошёл к чайнику, потирая руки. В этот момент дверь в кабинет открылась, и на пороге с сумкой в руках появился Махоркин.

— Ага, вы тут плюшками, значит, балуетесь. — Махоркин положил сумку рядом с вешалкой, скинул куртку и посмотрел на «Марусю».

— Что-то вы, Елена Аркадьевна, всех подозреваемых повычёркивали. С чем работать прикажете?

— Вычеркнула, да, но не всех, а почти всех. Сбили вы нас с этим тверским сумасшедшим.

— Отрицательный результат тоже результат. Что делать, обстоятельства обоих преступлений очень сходны, такое случается в нашей практике. Артём Уточкин скорей всего закончит свои дни в психушке. Врачи признали, что его шизофрения прогрессирует, он опасен для общества, но из Твери он не выезжал, проверено. Значит, в нашем случае убийца кто-то другой, и придётся вернуться к старой схеме.

— А пока давайте по булочке, а? — вопросительно глянул на начальника Котов.

— А давайте, — весело подхватил Махоркин, — я прямо с поезда, голодный, как волк.

— С возвращением, — Лена, улыбаясь, протянула начальнику кружку.

В кабинете раздался звук вибрирующего телефона. Рязанцева потянулась к сумочке.

— Блин, я же совсем забыла, обещала Мишке по магазинам пробежаться, — Лена поднесла телефон к уху, но глухой звук вибрации продолжался даже после этого.

— Это у меня. — Махоркин достал телефон из кармана куртки и отключил звонок.

— Выхожу, — коротко бросила Рязанцева и положила телефон обратно в сумку. — Мне пора.

— А как же булочки? — разочарованно произнёс Олег.

— Вы тут сами, ребят, хорошо? — Лена сняла с вешалки пальто, достала из кармана ключи и протянула Махоркину. — Вот, попьёте чай, закроете кабинет, а ключ я завтра утром заберу.

* * *

Она заметила их сразу. Они свысока смотрели на прохаживающихся между полками людей, как будто знали о том впечатлении, которое производили на окружающих. Узкий носик, красиво изогнутая форма, высокая шпилька и серебрящаяся под ярким светом лампы кожа делали их неотразимыми. Точно такие Лена видела только в старом фильме-сказке про Золушку. Они могли стоить сколько угодно, для неё это не имело значения. Она их хотела.

— Се шарман се кю эй, — прижимая туфли к лицу, восхищалась Лена.

— Лен, я тебя сколько раз просил, говори по-русски, — ворчал Миша, — а то я не понимаю, они тебе нравятся или ты ругаешься на цену?

— А разве по интонации непонятно, что я выражаю своё восхищение? Это же не туфли, это мечта.

Лена быстро прошла к стульчику, поставила туфли на коврик рядом с зеркалом и, торопливо скинув ботиночки, просунула ноги в туфли.

— Ну как? — поинтересовался Миша.

— Большие. — Лена сняла с ноги туфлю и перевернула. На заднике стояла цифра тридцать восемь. — Ого, на два размера. Миш, узнай у продавца, есть у них тридцать шестой.

— Нет, — раздался сзади голос продавщицы, которая перекладывала обувь на полках. — Это последняя пара. Туфли разобрали за два дня.

— Но может где-нибудь на складе? — запричитала Лена. — Девушка, посмотрите, пожалуйста, нам очень надо. У нас в августе свадьба, эти туфли идеально подходят под свадебный наряд.

— А чего смотреть? Вы не первая спрашиваете. Кончились. Берите эти, а то они до завтра уже не долежат, на них многие заглядываются.

— Так они же на два размера больше, — чуть не плакала от досады Лена. — Как же я их носить буду?

— Как, как. Как все. Вату в носок подложите и будете ходить. Первый раз, что ли?

Лена во все глаза смотрела на продавщицу.

Глава шестая

Если глаза — это зеркало души человека, то взгляд, без сомнения, отражение его внутренних чувств. Между Тамарой Козявиной и Рашитом Айгумовым сверкали молнии. Казалось, воздух в кабинете раскалился до предельных температур, ещё немного, и они вцепятся друг другу в глотки. Махоркин глянул на Рязанцеву — «пора начинать».

— Итак, гражданка Козявина, вам знаком этот человек? Кто это и кем вам приходится? Когда вы его последний раз видели?

— Это мой гражданский муж Рашит Аджаматович Айгумов. Последний раз я его видела неделю назад.

Рязанцева вопросительно глянула на Махоркина.

— Как неделю, он что, не живёт с вами?

— Я не знаю, с кем он живёт, но домой он не приходит.

— Так, это интересно. Что вы, гражданин Айгумов, можете сказать по этому поводу?

— Это правда. Я в цирке ночую.

— Почему?

— Мне там больше нравится.

— Понятно. Рашит Аджаматович, вы утверждаете, что ничего не знали о гибели детей. Разве ваша сожительница вам ничего не сказала?

— Ничего она мне не говорила.

— Тамара Сергеевна, что вы можете сказать по этому поводу?

— Не говорила, потому что он и так всё знал. Это он их убил.

Глаза Рашита сверкнули ненавистью.

— На основании чего вы сделали такой вывод? — поинтересовалась Рязанцева.

— Он всегда их ненавидел. Это он… он забрал у Вальки подтяжки, ими же его и бил.

— Бил, да, но не убивал. — Рашит повернулся к Рязанцевой. — Она наговаривает на меня, разве вы не видите?

— Нет, не вижу, — слукавила Лена. — А зачем? Зачем вашей гражданской супруге на вас наговаривать?

— Вот именно, — поддакнула, не почувствовав подвоха, Козявина. — Он их убил. Потому что ненавидел, видеть их не мог, и в тот день, когда уходил, сказал: «Вернусь, чтоб их дома не было».

— Да, — растерялся Рашит, — сказал, но я имел в виду, чтоб ты их к отцу отправила. — Глаза джигита расширились, он приподнялся со стула и, тыча пальцем в беременную женщину, чуть слышно произнёс: — Я понял, это она убила.

Лицо Тамары Козявиной оставалось каменным.

— Кто тебе поверит? — Тамара посмотрела на Рязанцеву, ища поддержку, но Лена опустив голову, что-то быстро писала, как будто и не слышала, о чём говорят супруги.

Окончив писать, она медленно сняла колпачок с конца ручки и так же медленно надела его на стержень, оставаясь как бы безучастной ко всему происходящему. Посмотрела долгим взглядом на Козявину и спокойным голосом произнесла:

— Тамара, снимите, пожалуйста, ваши туфли.

— Зачем это? — испуганно спросила Козявина и спрятала скрещенные щиколотки под стул.

— А чего вы боитесь? Я хочу проверить, действительно ли вы носите тридцать седьмой размер.

— Тридцать седьмой? Ха! Да у неё же ноги, как у наших лилипутов. Такую обувь даже не выпускают. Приходилось шить на заказ, там же, где наши лилипуты заказывают себе. Я специально у них интересовался, — радостно выдавал тайны женщины Рашит Айгумов, не подозревая, что подписывает этим своей сожительнице приговор.

— Но сейчас на вас туфли тридцать седьмого размера. Зачем вы носите обувь на три размера больше?

Тамара молчала.

— Я прошу вас снять туфли, — снова потребовала Елена. — Не хотите? Я знаю, почему вы не хотите? Когда я приходила к вам домой, вы открыли дверь не сразу — замешкались в прихожей. Когда вошла, на вас были вот эти самые туфли. При этом вы были в халате. Вы сказали, что выходили на балкон. Но почему же тогда не накинули пальто? Мало того, вы и дальше продолжали сидеть в туфлях, хотя это неудобно. Я видела рулон ваты в прихожей на тумбочке. Вы набивали ею туфли, чтобы они не слетали с ноги. Вы боитесь показать ступни, потому что у вас тридцать четвёртый размер, и отпечаток в лесу возле трупа был ваш. Это вы убили своих детей.

— Это всё из-за него, — Тамара, не поднимая глаз, кивнула в сторону Рашита. — Я его любила и готова была на всё ради него. Они ему мешали, он требовал от них избавиться, и мне пришлось их убить.

— Ты… — Айгумова переполненный эмоциями, давился собственными словами. — Ты хотела на меня свалить.

— Я бы никогда и не подумала на тебя свалить, если бы ты не ушёл к этой малолетке. Всё бы было прекрасно, мы бы поженились, родился ребёнок, была бы нормальная полноценная семья. Но ты предатель. Я следила за тобой, я видела тебя с этой малолеткой.

На последних словах Айгумов снова подскочил с места и, наклонившись к Козявиной, плюнул ей в лицо.

— Тварь!

— Прекратите, — вмешался Махоркин, с силой усадив джигита обратно на стул.

— Пусть он уйдёт. Я всё расскажу, но только пусть он уйдёт.

* * *

— Блестяще, — Махоркин развёл руками, — я восхищён. Как виртуозно у вас это получилось, я даже заслушался.

— Ваша школа, Александр Васильевич. — Лена театрально захлопнула папку с делом. — Ну что, хорошая я ученица?

— Не то слово. Это тот самый случай, когда ученик превзошёл своего учителя. Итак, очередное дело раскрыто, а вы боялись, что удача от вас улетела.

— Видимо, я успела схватить её за хвост. Но, если честно, я не очень довольна.

— Просто вы перфекционистка.

— Не в этом дело.

— А в чём?

— Я ведь до последнего не могла поверить, что это Козявина. Никак не укладывалось у меня это в голове. А подозрения были. Почти сразу. Особенно, когда она меня в туфлях дома встретила. Чувствовала, что-то не так, но отгоняла от себя эти мысли.

— Это уже не важно. Дело раскрыто. Конечно, рассчитывать на то, что ей дадут по полной программе, не приходится. Адвокаты скажут, что виной всему беременность, что причина в гормональном сбое.

— Это ужасно. Неужели её даже не лишат родительских прав на будущего ребёнка? — Лена снова открыла папку и достала фотографию убитого мальчика. — А знаете, что мне покоя не даёт? Что ужаснее всего?

— И что же?

— Подснежники в руках детей. Они же для неё их собирали, для своей матери. — Лена вернула снимок на место, закрыла папку и положила её в сейф.

Махоркин вспомнил, что, когда он прибыл на место происшествия, эти подснежники в маленькой закоченелой ладошке вызвали у него точно такие же чувства.

— А что вы думаете насчёт того, чтобы обмыть наконец наши звания? Волков мне проходу не даёт. Да и вам поможет отвлечься от мрачных мыслей.

— Он и меня уже замучил, от него не отделаешься. А мы не торопимся?

— Думаю, нет. Дело закончилось, и вам надо расслабиться. Иначе опять выпадете на несколько недель из строя.

— Не выпаду. Я стала черствее.

— Вы не черствее стали, а закалённее. Растёте в профессиональном плане, взрослеете. А помните, какой вы пришли к нам? Порхали, как бабочка.

— Раньше вы говорили «стрекоза».

— Я был неправ. — Махоркин улыбнулся.

— Вы были правы.

— Лена, поймите, есть такие профессии, где могут работать только люди определённого склада.

— Хладнокровные?

— В некотором роде — да.

— А разве это хорошо?

— Хорошо. Вот представьте, как бы хирург делал операции, если бы принимал на себя боль и мучения своих пациентов.

— Значит, мы все такие же, как Волков?

— Ну вы сравнили. — Махоркин сделал паузу. — Люди ко всему привыкают, если имеют с этим дело каждый день. И это не говорит об их бездушии. Даже на войне, где люди постоянно видят смерть, грязь и боль, находится место шуткам, любви и счастью. Так устроена жизнь. Как говорят французы: «Се ля ви».

— Наверное, вы правы. Ладно, тогда давайте завтра.

* * *

— Мать убила собственных детей?! — И без того огромные глаза Светы стали ещё больше. — Разве такое возможно? А как же материнский инстинкт?

Света сильнее прижала к себе сынишку. Всегда такой непоседливый мальчик смирно сидел на её коленях и, раскрыв рот, смотрел на тётю Лену.

— Сама не понимаю, что это за любовь такая сумасшедшая?

— Ну и работа у тебя, сестрёнка. Как ты выдерживаешь? Мне даже слушать страшно, а ты живёшь с этим.

— Сейчас уже легче, поначалу совсем невмоготу было. Долго отходила от каждого преступления.

— С ума сойти! Может, бросишь эту работу?

— Да что вы все заладили — бросай, бросай…

— Кто это все? — поинтересовалась Евгения Анатольевна.

— Да Мишка тоже…

— Вот и слушай Мишку, а то сбежит от тебя. — Света опустила на пол беспокойно ёрзающего Жеку. Мальчик, быстро семеня ножками, добежал до дивана, смешно вскарабкался и сел рядом с тётей Леной, прислонив маленькую кудрявую головку к её плечу. — Замуж выходи, детей рожай, живи нормальной семейной жизнью, и работу найди себе более спокойную, а то совсем свихнёшься.

— Стоп. Во-первых, одно другому не мешает, — вмешался в разговор Аркадий Викторович, который до этого внимательно слушал диалог сестёр. — Во-вторых, работа следователя сложная, да, и не каждому по плечу, но если получается, а у тебя получается, дочка, значит, ты должна продолжать это дело. Пасовать перед трудностями не в твоём характере. И вообще, каждый должен заниматься тем, что у него лучше получается. Книжки выдавать — библиотекарь. — Аркадий Викторович повернулся в сторону Светланы. — А расследование вести сыщики. Люди разные нужны, люди разные важны.

* * *

— Александр Васильевич, Елена Аркадьевна, вы не представляете, как я рад за вас. Вы такие… в общем, мне нравится с вами работать…

— Хватит расшаркиваться, Котов, а то я сейчас слезу пущу, — прервал Волков, — такие, сякие… не тяни, переходи к делу, за что пить-то будем?

— А ты не перебивай, — одёрнул судмедэксперта Олег Ревин.

— А чего водку греть? И так две недели тянули. Если бы не я, так и вовсе не проставились бы. Ты давай, Котов, переходи к пожеланиям.

— Ну вот, забыл, что хотел сказать, — Виктор посмотрел на сидевших рядом Махоркина и Рязанцеву. — Ребят, я вам желаю не останавливаться на достигнутом и двигаться вперёд. Александр Васильевич… Саша… тебе дальнейшего карьерного роста, а вам, Елена Аркадьевна, большого женского счастья. В общем, пусть у вас всё будет хорошо.

— Надо же, какое красноречие, — ехидничал Волков, — тебе, Котов, не в органах служить, а в Государственной думе выступать. За что пить будем? За женское счастье? Сегодня вроде не восьмое марта.

— А что это — женское счастье? В чём оно? — не удержалась Рязанцева.

— «Женское счастье, был бы милый рядом», — пропел Волков. — Может, мы уже выпьем, наконец?

— А разве в этом женское счастье? Других вариантов нет?

— А чё те ещё надо? — Волков опрокинул рюмку и продолжил музыкальную фразу, — «…ну а больше ничего не на-а-до».

— Какое-то примитивное понимание. Прямо, как у Козявиной. — Лена поставила бокал с вином на стол. — Что-то мне пить расхотелось.

— Козявина — это яркий пример вашей бабьей сущности. Собственных детей укокошить ради полюбовника своего. Во, как за своё женское счастье боролась.

— Слушай, Волков, ты за языком-то следи. И не надо обобщать. — Олег тоже поставил рюмку на стол.

— А, — махнул рукой Волков, — обобщай, не обобщай, а смысл один. Не может баба без мужика.

— Что-то мы не в ту степь заехали. Давайте назад отмотаем, а то, вон, Елена Аркадьевна совсем приуныла. Лучше выпьем просто за счастье. У каждого оно своё. Кто-то его находит в работе, кто-то в любви, кто-то в детях, а кто-то…, — многозначительно взглянув на Волкова, продолжил Махоркин, — …в себе самом. Главное, чтоб это счастье у каждого было.

* * *

— Ну, — Миша недовольно смотрел на расстёгивающую пальто Лену, — что на этот раз? Ты же говорила, что дело раскрыто. Чем же ты занималась до одиннадцати в Следственном отделе?

— А почему такой тон? Я что, должна перед тобой отчитываться?

— А как ты думала? Семейная жизнь подразумевает определённые обязательства.

— Я думала, что семейная жизнь подразумевает, в первую очередь, доверие. А в таком тоне я вообще отказываюсь что-либо тебе говорить.

— От тебя пахнет алкоголем. Ты что, пила?

— Да, выпила два бокала вина. Это что, преступление? Мы отмечали звания, моё и Александра Васильевича.

— Ну конечно, как же тут без Махоркина. Даже звания вы вместе обмываете.

— Я не виновата, что назначения пришли одновременно.

— Со мной ты так и не удосужилась отметить это знаменательное событие. — Лене послышалось презрение в слове «знаменательное». — Зато со своими мусорами не побрезговала.

— Что?! — Зелёные глаза сверкнули молнией. Лена схватила сумочку. — Я у родителей переночую.

Эпилог

В чуть подмёрзших лужицах, окантованных, словно осколками бриллиантов, ледяным крошевом, оранжевым светом отражались фонари. Лена ускорила шаг. Страх, что её могут догнать и остановить, а ещё хуже вернуть, подстёгивал. До конца аллеи оставалось несколько шагов, а там через наземный переход, два квартала и дома.

Лена шла, не оглядываясь, вдруг где-то совсем рядом раздался еле слышный писк. Она огляделась. Тихо. Может, послышалось? Сделала шаг, звук повторился. Под красиво изогнутой кованой ножкой скамейки дрожал пушистый рыжий комочек. Лена присела. Две голубые бусинки глаз доверчиво смотрели на неё из-под укрытия.

— Ты что здесь делаешь? — Лена подхватила котёнка и прижала к груди. Дрожащий комочек чуть слышно заурчал. — Как же ты похож на меня. Такой же рыжий и одинокий. Куда же мне тебя деть?

Лена присела на скамейку. Что же делать? Нести котёнка домой нельзя. У мамы аллергия на кошачью шерсть, и появление даже маленького котёнка грозило закончиться отёком и слезами. Лена подумала, достала телефон и вызвала такси.

«Надеюсь, он не спит», — думала, заходя в знакомый подъезд. Котёнок, согревшись в такси, мирно посапывал у неё на груди. — «А даже если и спит!».

Лена нажала кнопку звонка. Дверь открыли не сразу. «Всё-таки спит», — подумала Лена и протянула руку, чтобы нажать посильнее, но тут дверь распахнулась. На пороге стояла высокая красивая блондинка в белом махровом халате.

— Вам кого? — спросила женщина, прищурив карие, почти чёрные глаза.

— А мне… — на миг Лена решила, что перепутала двери, — Александра Васильевича.

— Он в ванной, душ принимает, — тряхнув копной волос, с вызовом ответила женщина.

— Извините. — Лена повернулась и направилась к лестнице.

— Ему что-нибудь передать? — с усмешкой бросила ей в след блондинка.

— Нет. Ничего не говорите. Же ви тор.

ЧИТАЙТЕ В СЕРИИ «СЛЕДСТВИЕ ВЕДЁТ РЯЗАНЦЕВА»

«Чужими руками» — захватывающая история о трагической участи семьи известного художника. Что прячется за красивым фасадом загородного особняка? Какие тайны хранят его обитатели? Найти ответы на эти вопросы предстоит следователю Махоркину и его юной помощнице Елене Рязанцевой.

«Отложенная месть» — время не лечит раны и не помогает забыть обиды. Только месть может успокоить душу того, кто не умеет прощать. Распутать клубок загадочных смертей пытается следователь Махоркин и стажер Елена Рязанцева.

«Взрастить чудовище» — трагедия, случившаяся во внешне благополучной семье, ставит в тупик опытных сыщиков. А для молодого следователя Елены Рязанцевой — это первое самостоятельное дело, в котором ей предстоит вступить в поединок с тёмными силами зла.

«Амплуа убийцы» — исчезновение ведущей балерины накануне премьеры — событие из ряда вон выходящее. Ход расследования не предвещает ничего хорошего. Только тщательный анализ событий может помочь следователю Елене Рязанцевой напасть на след преступника.

«Последний звонок» — странная гибель одного из участников встречи одноклассников становится первой, но не единственной в серии последующих загадочных событий. Под подозрение попадают все, кто присутствовал на мероприятии, в том числе и сама Рязанцева. Чтобы распутать преступление, ей придется заглянуть в прошлое, в которое она не хотела возвращаться все эти годы.

«Завороженные» — в приморском городе, где отдыхают московские сыщики, от рук неизвестных погибает семья. Жестокая расправа — лишь очередное звено в серии ограблений и убийств, совершаемых бандой оголтелых подонков. Странные обстоятельства дела вводят в тупик опытных сыщиков. Личная заинтересованность толкает Рязанцеву на отчаянный шаг — обратиться за помощью к экстрасенсу. Каким образом распорядится своим даром известный эзотерик? К какому повороту событий приведёт привлечение к расследованию потусторонних сил?

«Невольницы ада» — В старинном русском городе, куда приезжает бывший следователь Елена Рязанцева, странным образом исчезает девушка. За её поиск берутся местные сыщики. Выясняется, что похожим образом уже в течение нескольких лет в городе пропадают молодые женщины. Прилагаемые усилия не приводят к результатам, пока в дело не вмешивается «случай».

«Крысиная ненависть» — Он всегда нападает ночью. Он жесток и коварен. Безжалостен и неуловим. Его удушающий захват смертелен. Поймать его почти невозможно, но у следователя Елены Рязанцевой свои счёты с безжалостным зверем.

«Отродье» — На пустыре найдено тело мужчины, убитого выстрелом из подводного ружья. Кто и за что так жестоко мстит? Гарпун в сердце — последний аргумент против человеческой жестокости. Но можно ли остановить зло с помощью ответной агрессии? Поможет ли месть избавиться от тяжелых душевных ран, способна ли вернуть счастье и покой? Противоречивые чувства одолевают следователя Елену Рязанцеву, которая невольно симпатизирует убийце.

«Прошлогоднее Рождество» — Смерть молодого успешного финансиста становится сложнейшей загадкой для следователя Рязанцевой. Запутанная история отравления, в которой каждому из свидетелей вполне подходит роль убийцы. Что стало причиной гибели мужчины — ревность, зависть, алчность? Или это наказание за невнимание, пренебрежение, равнодушие?

«Салат из одуванчиков» — Новое дело Рязанцевой поднимает важную моральную сторону отношений стариков и их детей. Раскрыть страшную тайну дома инвалидов следователю помогает её старая знакомая — пенсионерка Агата Тихоновна.

«Кукольный домик» — Поначалу обвинение молодой женщины в гибели собственных детей кажется следователю Елене Рязанцевой надуманным, пока нить преступления не выводит её на целый клубок страшных преступлений. Это похоже на безумие, на чью-то больную фантазию, на бред сумасшедшего, в которые нормальному человеку трудно поверить. Но эта реальность. Реальность, отражающая самую тёмную сторону человеческой души.

«Солнце на блюде» — В городе одновременно бесследно исчезают три абсолютно ничем не связанные между собой женщины. Немного любви, немного мистики, немного ужаса, немного лжи — всё это переплелось в новом деле следователя Елены Рязанцевой.

«Розовый кокон» — Он экспериментатор. Обладая поверхностными знаниями в области психиатрии, ему удаётся добиться небывалой власти над сознанием людей. К чему может привести ощущение собственной исключительности у посредственности с раздутым эго? В этот раз следователю Рязанцевой предстоит столкнуться с жуткой обыденностью зла.

«Параллельный вираж» — Любовь рождает в нём злобное одинокое существо, готовое через смерть удовлетворить свой внутренний голод. Только смерть становится проявлением его любви. Остановить его невозможно, вычислить сложно, но Елена Рязанцева попробует.

«БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ»

«Непрощенное воскресенье» — В небольшом южном городке проживает многодетная семья, во главе которой стоит властная женщина. Вырастив семерых детей, мать считает вправе полностью распоряжаться их судьбами. Но дети выросли, каждый хочет жить своей жизнью. Пытается создать свою семью и Анатолий, но встречает неодобрение матери. Анатолий решается проигнорировать ее мнение. Ослушание дорого обходится молодым.

«Змея подколодная» — Обладая страшным даром проклятия, очень непросто держать в узде свои чувства и эмоции. Как жить с тем, что нечаянно брошенное тобой слово калечит чужую судьбу, а исправить последствия не в твоей власти?

«Обет безбрачия» — Ее жизнь — вечное преодоление. Расплата за ошибку, совершённую в молодости. Случившаяся трагедия и последовавшие за ней события — что это? Наказание, испытание, урок?

«Блудница» — В небольшом южном городе живут две подруги, две полные противоположности. Лёлька Калясникова любит море, мечтает ходить в плавание на корабле, и после школы она поступает в мореходное училище. Путь к заветной мечте обрывается почти в самом начале — Лёлька отчислена за аморальное поведение. Она возвращается домой и поступает в кулинарное училище. Жизнь подруг то сводит, то разводит. Лёлька рано вступила во взрослую жизнь, она легко влюбляется и нормы морали ей не преграда. Но вот она встречает того, кто становится для неё смыслом жизни.

«Запруда» — История вхождения юной и наивной девушки во взрослую, полную соблазнов, противоречий, зависти и непонимания жизнь. Попав в ловушку собственной доверчивости, Вета пытается выбраться из неё, сохранив чистоту и целостность. Осознание ответственности за чужую судьбу в истории о любви и предательстве.

«Списанная торба» — Лола Торбина рациональна и предприимчива. Она легко решит любую задачу и преодолеет все проблемы. Но даже самый точный расчёт не может гарантировать счастья в личной жизни.

«Вдовий полог» — Она просто хотела быть заботливой женой и хорошей матерью. Но у судьбы на неё другие планы. Странная штука — жизнь. У одного всё как по маслу, а другому столько бед достанется, что на нескольких хватило бы с лихвой. Вот и ей досталось столько, что большой ложкой черпай. Говорят, Бог даёт человеку столько страданий, сколько он может вынести. Значит, она выдержит.

Content

На чаше весов. Следствие ведёт Рязанцева
Детектив
Елена Касаткина

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Эпилог

ЧИТАЙТЕ В СЕРИИ «СЛЕДСТВИЕ ВЕДЁТ РЯЗАНЦЕВА»

«БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ»