Гребнев Григорий Никитич

Арктания

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.

«ТРУП АМУНДСЕНА ДОЛЖЕН СОХРАНИТЬСЯ ВО ЛЬДАХ»

Это был обычный утренний выпуск хроники для школьников. Не показываясь на экране, дикторша говорила:

— Первого мая ребята пойдут на традиционные уличные карнавалы. А второго мая дети будут путешествовать.

Юра взглянул на экран: белое сафьяновое полотно экрана, мягкое и нежное, опущенное во всю длину и ширину одной из стен комнаты, внезапно превратилось в голубой квадрат неба. В этом небе тоненькой цепочкой плыл стратосферный поезд: один ракетный стратоплан и девять буксирных планеров.

— Стратопланы… — перечисляла дикторша. — Подводные электроходы… Подземные сверхскоростные поезда…

На экране мелькали, мчались, всплывали, причаливали и вырывались из тоннелей разнообразные машины. Их движение сопровождалось легким шелестом и ровным естественным голосом женщины:

— Все это для детей! Второго мая дети будут кататься по всему земному шару!.. Дети Арктики смогут взобраться на кокосовые пальмы в Африке!..

Юра с восхищением рассматривал тонкие пальмы на экране и негритянскую детвору. Ему нестерпимо захотелось путешествовать.

— Дети с берегов Конго будут играть в снежки и кататься на аэросанях с гор Новой Земли, — продолжала дикторша.

На экране возник знакомый снежный пейзаж.

— Дети степей будут охотиться в сибирской тайге. Дети тропических лесов и тайги будут седлать лошадей и скакать верхом в американских прериях…

Очарование окончилось внезапно. Юра с минуту сидел в полной растерянности, потом выхватил из кармана свой карманный фонограф и крикнул в эбонитовую ракушку:

— Не забыть! Второго мая непременно полезть на пальму!..

Затем дикторша сообщила, что скоро в Париже созывается всемирная конференция лингвистов. Конференция собиралась выработать единый алфавит для всех народов.

На экране появился какой-то старенький лингвист, сияющий и улыбающийся.

Московский профессор Британов отлично поставил опыт оживления двух искусственно замороженных обезьян. Обе мартышки уже сидели на экране, и одна из них искала насекомых у своей подружки.

Французский профессор и инженер О. Ливен при помощи подземной торпеды, заряженной радием, собирался поднять затонувшую десятки тысяч лет назад горную гряду на дне Гибралтарского пролива. Естественная плотина — высотой в пятьсот метров и длиной в семнадцать километров — должна была преградить путь постоянному течению из Атлантического океана в Средиземное море и вооружить человечество космической по мощности энергией. Эта энергия должна была в недалеком будущем электрифицировать все средиземноморские страны вместе с Малой Азией и оросить водами Конго пустыню Сахару.

Перед глазами мальчика происходили работы по сооружению шлюзов где-то на южном побережье Испании и в северном Марокко. С экрана задумчиво смотрел начальник гибралтарской экспедиции профессор Ливен, старомодно одетый француз, похожий на Ромэна Роллана. Юра с уважением и завистью смотрел на человека, который мог создавать новые острова, горы и моря.

На экране появился портрет Роальда Амундсена.

Последним появился на экране Роальд Амундсен. Мужественный облик норвежского полярного исследователя воспроизводился по старым музейным кадрам кинохроники, плоским, немым и одноцветным. Приближалась памятная дата, которая напоминала людям, что много лет назад из бухты Кингсбей[1] вылетел в свой последний полет Амундсен, вылетел — и не вернулся больше. В ознаменование этой годовщины правительство Норвегии устанавливало неугасаемую мемориальную световую надпись на небе над бухтой Кингсбей. Гигантскими буквами, подобными ленте северного сияния, над бухтой с сегодняшнего дня должны засверкать слова на трех языках — норвежском, английском и русском:

«ПОМНИМ АМУНДСЕНА»

* * *

О мартышках профессора Британова, о парижских лингвистах и гибралтарской плотине Юра вскоре перестал думать, но об Амундсене не забыл. Каждый день он включал фонограф и выслушивал свою собственную фразу, сказанную им в тот день, когда он узнал о надписи над бухтой Кингсбей:

«Я мало знаю об Амундсене. Прочесть все книги о нем. Выслушать все звукозаписи о нем. Не! Пре! Мен! Но!..»

С этого и началось. Юра перерыл всю отцовскую библиотеку, связался по радио с центральной детской фонотекой в Москве и просил каждый день от трех до четырех часов дня передавать ему самые интересные звукозаписи об Амундсене.

Однажды Юра сидел у себя в комнате и листал книгу, изданную в 1940 году по старому летосчислению. Называлась книга скучно: «Высказывания об Амундсене», но мысли и слова ученых, литераторов, политических деятелей, рабочих и колхозников, напечатанные в этой книге, были очень интересны. Юра то и дело поворачивал голову к своему фонографу и произносил отдельные понравившиеся ему фразы. Вдруг он умолк. Отложил книгу. Удивленно оглянулся вокруг, потом снова взял книгу. Он прочел всего несколько слов, но эти слова ошеломили его.

Вот что напечатано было там:

«Когда искали пропавшего без вести Амундсена, мне хотелось сказать во всеуслышание: „Если найдете живым, привезите его нам; если же найдете мертвым, не берите с собой, похороните его тело во льдах Арктики. Там вечный холод, там мало бактерий, — тело погибшего Амундсена сохранится во льдах до той поры, когда мы, ученые, сможем оживить его, вернуть человечеству одного из самых замечательных героев Арктики…“

Доктор С. С. Брюхоненко.

Москва, 1935 год».

2.

«ДЕДУШКА, ВЫ БУДЕТЕ МОИМ ПОМОЩНИКОМ…»

Шестого мая Юра продиктовал в свой фонограф:

— Говорил со Свенсоном. Он сказал: с холодным течением льды должны были продвинуться от восточных берегов архипелага Амундсена прямо к Исландии, потом пойти вниз, мимо Гренландии, итти, итти все время рядом с Гренландией, на юг, а потом повернуть направо (если смотреть от нас, от полюса), то есть на запад. Дальше льды очень медленно должны были пробираться Северо-Западным проходом. Значит, если Амундсен замерз в тех льдах, он во второй раз прошел, как когда-то на яхте «Йоа»[2], сквозь Северо-Западный проход. Свенсон говорит: течения и ветры за это время десять раз выносили его к Аляске, а потом к Врангелю, а потом к архипелагу Вейпрехта–Пайера, к бывшей Земле Франца-Иосифа, и сейчас, если льды с его трупом не растаяли, они должны быть на восемьдесят шестом градусе северной широты и девятнадцатом градусе восточной долготы… Я сам догадывался, что он где-то близко от нас. Это очень хорошо… Теперь у меня все готово. Нет только кирки… Вчера осмотрел раструб ракеты у своего «Жука». Теперь выброска газа идет хорошо… Мама все время спрашивает, что я задумал. Обещал ей сказать потом. Скажу, и она не пустит. Не сказать — нельзя, это будет обман. Как быть? Поговорю с дедом…

Вечером в тот же день Юра позвонил у двери маячной рубки. Репродуктор над дверью засопел, покряхтел, наконец скрипучий старческий голос спросил:

— Кто?

Там, у себя в рубке, дед отлично видел на визитном экране Юру, стоящего за дверью, но по обыкновению, прежде чем впустить кого-нибудь в маячную, задавал этот неизменный вопрос.

— Это я, дедушка, — ответил Юра.

— Сын начальника станции?

— Да, дедушка.

— Сын старшего метеоролога станции?

— Да, дедушка.

— А разве сын начальника станции и сын старшего метеоролога станции не знает, что в рубку входить посторонним воспрещается?

Юра уже привык к подобным вопросам. Дед был веселым человеком. И имя у него тоже было веселое — Андрейчик. Собственно говоря, это была фамилия деда, а имя и отчество — Степан Никитич, но все привыкли называть деда по фамилии, и это больше шло к нему. Несмотря на свои семьдесят три года, дед Андрейчик ходил почти бегом, всегда хитровато подмигивал и разговаривал преимущественно в шутливом или ироническом тоне.

— Я не посторонний, я ваш родной внук, — кротко ответил Юра.

Юра ясно представлял себе, как там за дверью щуплый маленький дед прячет улыбку в седые, оттопыренные, как у моржа, усы.

— Предупреждаю родного внука: войдя в данное помещение, он обязуется ничего не трогать и вести себя сознательно, — сказал старик.

— Есть вести себя сознательно! — крикнул Юра.

Дверь поползла в стену. Юра шагнул в рубку.

Дед сидел перед оранжевым яхонтовым щитом, на котором мерцали разноцветные светящиеся точки, линии и пунктиры. Это был график трансарктических воздушных трасс и подводных линий. В рубке на стенах и на потолке вспыхивали и гасли контрольные огоньки радиомаяков, которыми управлял дед: стратосферных, тропосферных[3], подводных.

Юра посмотрел на коричневую морщинистую шею деда, кашлянул и сказал:

— Здравствуйте, дедушка.

Дед повернулся на своем вертящемся стуле и поднес к уху кулак. Это было старинное революционное приветствие[4], от которого дед никак не хотел отвыкать, хотя в мире уже не было ни одного капиталиста и фашиста, которым адресовался когда-то этот традиционный кулак.

— Здравствуй.

— У меня к вам, дедушка, серьезное дело.

Дед отвернулся к щиту.

— С серьезным делом приходи ко мне домой.

Юра встревожился.

— Не совсем серьезное. Его можно рассказать здесь.

— Значит, вопрос не животрепещущий. Говори.

Дед Андрейчик часто употреблял смешные старинные слова, вроде: «данный», «упомянутый», и постоянно повторял слово «факт». Особенно веселило Юру одно выражение деда: «животрепещущий вопрос».

— Мне нужна ваша кирка, дедушка.

— Для какой надобности?

— Сейчас — чтобы научиться ею работать.

— А впоследствии?

— А потом…

Юра замялся: говорить или нет?.. Хотя деду можно сказать, даже нужно. Юра знал, что дед уважает смелых и решительных людей. Он не раз рассказывал Юре увлекательные истории из жизни первых полярных исследователей, из эпохи гражданских войн. Дед сам когда-то участвовал в ледовом походе против Северной армады крестовиков.

— …а потом она мне нужна для одной важной экспедиции!

Дед пошевелил бровями и сделал вид, что страшно озадачен.

— Для какой экспедиции? Гм… интересно. Полет на Луну?

— Нет.

— Экспедиция на Эверест?

— Нет.

Юра приблизился к деду и шопотом спросил:

— Вы, дедушка, знаете об опытах профессора Британова?

Дед пожевал губами. С минуту он уже с подлинным удивлением смотрел на внука.

— Слыхал… Это тот, который собирается умерших воскрешать? Так, что ли?

— Нет, не вос… не то, что вы говорите, а оживлять. Я узнал, где лежит один умерший… один герой Арктики. Он замерз. Я его откопаю во льду. Профессор Британов его оживит.

Дед отстранился от него.

— Постой, ты про кого говоришь?

— Угадайте, — тихо сказал Юра.

— Про… Амундсена?

— Да.

— Какие у тебя данные, что его труп сохранился?

— Знаю. Читал. Он замерз. Как Андрэ и Скотт[5]. Я все знаю.

Дед улыбнулся, привлек к себе Юру, снял с него шапку и погладил по белой вихрастой голове.

— Идея благородная. Вопрос об Амундсене всегда был и останется животрепещущим. Но ты ошибаешься, мальчик. О гибели Амундсена мы ничего не знаем. Одни говорят, что он разбился, другие — что замерз после вынужденной посадки, третьи — что упал вместе с самолетом на чистую воду и утонул. Вряд ли мы узнаем. Факт.

Юра упрямо мотнул головой.

— Я найду труп Амундсена.

— Я найду труп Амундсена.

Старик вновь плутовато прищурил глаза.

— Ну, что ж, если ты так уверен, желаю тебе удачи. Только где же ты будешь его искать?

Юра вынул из кармана ленту фонографа.

— Вот. Здесь все записано. Я проследил дрейф льдов за много лет и определил: сегодня искать нужно в районе восемьдесят шестого градуса северной широты и девятнадцатого восточной долготы.

— Так. Значит, сын начальника воздушной станции «Арктания» собирается в экспедицию?

— Да.

— А сам начальник станции и его жена знают об этом?

— Они узнают потом.

Дед покачал головой.

— Кто еще будет участвовать в данном предприятии?

— Вы, дедушка, — не сморгнув, ответил Юра.

Дед взглянул на своего решительного внука сбоку.

— Ты в этом уверен?

— Да, дедушка, вы будете моим помощником.

— Гм… благодарю за честь. Ты думаешь, двоих достаточно?

— Вполне, дедушка.

— Трудновато двоим.

Дед старательно поддерживал серьезный тон.

— Настоящие полярники не должны бояться трудностей.

Фраза была чужая, — Юра вычитал ее в книге. Тем не менее произнес он ее самым торжественным тоном.

Дед сделал вид, что нахмурился, а на самом деле лишь заслонил смеющиеся глаза густыми бровями.

— Факт. Но настоящие полярники готовились к своим экспедициям очень тщательно и досконально.

Юра на мгновение смутился. В тщательности своей подготовки он был уверен, а вот насчет «досконально»… Надо будет узнать, что это значит.

— Я подготовился, — неуверенно сказал он.

— Все равно, я в этом деле не могу участвовать. Занят, да и годы не те, чтобы соваться в такие затеи.

Юра заговорил быстро, пришептывая и глотая слова от волнения:

— Ну, что вы, дедушка! Какие трудности? Это недалеко. Четыреста километров. Мы туда на моем «Жуке» в один день слетаем и вернемся.

Он неискренне улыбался и заглядывал в глаза деду.

— Полетим, дедушка! Это же очень интересно. А вдруг найдем? Полетим, а то меня одного не пустят. Гулять пускают, а в экспедицию не пустят.

Дед иронически взглянул на юного дипломата: вот оно что! Теперь понятно, зачем он понадобился Юре в помощники.

— Ну, ладно. Разве что в один день. Попробую.

Юра просиял и сразу же переменил тон:

— Вот и хорошо. Вы, дедушка, смелый и решительный человек. Я одобряю ваше решение. А теперь давайте кирку. Я лечу гулять. Хочу опробовать ее на льду.

Дед отвернулся к оранжевому щиту.

— Возьми. Она у меня в инструментарии. Только не испорти.

— Есть не испортить! — крикнул Юра и выскочил из рубки.

3.

СОРОК ПАПАНИНЦЕВ, СОРОК АРКТАНИНЦЕВ

Юра вылетел в солнечную, безветренную погоду. Его прогулочный автожир[6] «Полярный жук» поднялся над станцией на высоту двести метров и повис в воздухе. Снизу он и впрямь был похож на темно-зеленого жука.

«Полярный жук» поднялся над станцией и повис в воздухе.

Лопасти ротора над кабиной машины вращались так быстро, что их почти не было видно: лишь слюдяной кружок в воздухе мерцал над Юриным «Жуком». Автожир почти неподвижно парил над станцией. Глушители умерщвляли шум его ракетной камеры.

В кабине было тепло, уютно; кроме того, в кабине… находился пассажир. Вернее — пассажирка. Это была Ася[7], десятилетняя дочка гидрографа станции «Арктания» Эрика Свенсона и закадычный друг Юры. Детей на станции было двое: Юра и Ася. Жили они очень дружно, несмотря на то, что Юра был старше своей подруги на три года. Ася часто летала вместе с Юрой гулять, и сейчас она занимала свое обычное место — позади Юры.

Юра полностью включил камеру ракеты, убрал ротор, и автожир стал набирать высоту, кружась над станцией.

Ася взглянула через окно вниз. Перед нею был укреплен небольшой экран; ей достаточно было глянуть на него — и вся панорама станции и ледяного поля внизу была у нее перед глазами. Больше того, — регулируя изображение при помощи небольшого колесика у правого локотника своего сидения, она могла приближать, увеличивать изображение на экране и при желании с любой высоты прочесть газету, брошенную на лед. Но Ася предпочитала экрану непосредственное наблюдение.

— Как высоко! — сказала она, плюща нос о гибкое стекло окна.

Юра взглянул на альтиметр[8]: стрелка показывала тысячу метров высоты.

— Это еще не настоящая высота, — внушительно сказал Юра. — Вот мы туда подальше заберемся, тысячи на три. Тогда будет высоко.

— Юра, а если плюнуть, слюни долетят до льда?

— Долетят в виде… града. Только ты не открывай окна.

— Какая наша «Арктания» красивая! — искрение изумилась Ася и тоненьким голоском затянула бойкую ребячью песню о папанинцах-арктанинцах.

Смысл песни был тот, что когда-то, много лет назад, на Северном полюсе поселились первые зимовщики; течения и ветры унесли льдину с четырьмя героями-папанинцами далеко к югу. Но большевики перехитрили ветры и течения: они создали над полюсом висящую в воздухе большую станцию «Арктания», которую не унесут никакие ветры и льды. И теперь на полюсе живут и работают уже не четыре, а сорок папанинцев, сорок арктанинцев.

«Арктания» висела в воздухе, далеко внизу под автожиром. Сверху она напоминала большой желток в яичнице-глазунье, посыпанный крупной солью. Но только сверху. Вблизи это была круглая плоская площадка диаметром в пятьсот метров — целый воздушный городок.

Эта станция была сооружена из золотистого сплава магния, кальция и алюминия. Жилые и служебные строения на этой площадке, казавшиеся сверху крупными кристаллами соли, возведены были из легкой пластмассы стального цвета.

Вся станция парила в воздухе, поддерживаемая огромными газопонтонами, подведенными под ее дно. Рвущийся прочь от земли газ гелий наполнял резервуары под станцией, и она неподвижно висела на высоте ста метров над той географической точкой земного шара, которая называется Северным полюсом.

«Арктания» парила в воздухе, поддерживаемая газопонтонами.

Тридцать якорей, или, вернее, ракетных двигателей, в полых бортах площадки придавали ей устойчивость и неподвижность. Стоило хотя бы легчайшему ветерку коснуться бортов станции — и электронные двигатели ракетных якорей бесшумно несли станцию навстречу ветру. Станция как бы летала в направлении, противоположном ветру, со скоростью, равной скорости ветра. Но, летя вперед… она оставалась на месте. Стоило ветру усилиться — и в равной степени убыстрялся неподвижный полет воздушной станции. Ветер менял направление — и тотчас автоматически включались и начинали работать противоположные и донные ракетные раструбы, выталкивая мощные струи электрического ветра. Никакие бури не могли поколебать эту огромную, парящую в воздухе станцию, ибо бури автоматически вызывали такие же бури в раструбах двигателя — боковых, верхних и донных. И «Арктания» стояла в воздухе, не испытывая даже самых легчайших толчков и колебаний.

Ее строили в окрестностях Мурманска, в огромном эллинге[9]. На берегу Ледовитого океана большевики сооружали воздушный остров. И когда все работы были закончены, большевистская Лапута[10] из магния и сверхлегкого алюминия поднялась в воздух и, сопровождаемая тучами самолетов и «Интернационалом» оркестров всего мира, ушла к полюсу.

Долетев до полюса, первая в мире летающая станция «Арктания» замерла над океаном в неподвижном своем полете на многие годы.

И недаром девочка в прогулочной авиэтке[11] тоненьким голоском пела о папанинцах-арктанинцах. Этот второй спутник Земли был прямым потомком дрейфующей черной палатки первых обитателей Северного полюса — папанинцев.

Над станцией «Арктания» на высоте пятидесяти километров, подобно метеорам, неслись стратопланы с исполинскими планерами на буксире. Внутри стратопланов люди беседовали, слушали деловые записи своих фонографов, говорили по радиофону со всеми материками. Их полет нельзя было назвать даже ураганным, ибо электрический ветер ракет в разреженном воздухе стратосферы нес их с быстротой, в десять раз превышающей движение воздуха в момент самого сильного урагана.

Над станцией «Арктания» серебристые, издали почти прозрачные, скользили в торжественном полете гигантские дирижабли. В комфортабельных каютах и залах этих летающих городов люди уже меньше занимались делами, но зато больше танцовали, пели, сидели в лонгшезах[12] у огромных иллюминаторов, похожих на окна «Наутилуса». Эти люди были экскурсантами, отпускниками и пенсионерами почтенного возраста. Они отдыхали, им некуда было спешить, и потому они избегали головокружительных стратосферных полетов.

Под станцией «Арктания», под бесконечной броней льдин, в глубине Северного Ледовитого океана, шли мирные подводные грузовозы, потомки старинных военных субмарин[13], и легкие прогулочные яхты — субмаретты.

А на самой «Арктании» люди зорко следили за движением льдов, составляли сводки еще не родившихся бурь и туманов, посылали в мир сигналы и радиограммы, похожие на донесения лазутчиков; при помощи стереовизора и радиофона с глазу на глаз разговаривали с жителями Москвы, Берлина, Коломбо, Буэнос-Айреса, Мельбурна, Скоттбурга в Антарктике и Северограда на Диксоне.

4.

86° CЕВЕРНОЙ ШИРОТЫ И 19° ВОСТОЧНОЙ ДОЛГОТЫ

«Полярный жук» с небольшой скоростью шел на юг. Юра молча поглядывал на альтиметр и счетчик скорости. Он с намерением не убыстрял полета и не забирался высоко. Почти выключая иногда сопло ракеты и повисая на одном роторе, мальчик с серьезностью заправского полярного летчика разглядывал волнообразные снежные надувы внизу, приглядываясь к разводьям и торосам. Лед на всем пути был старый, бурый и, повидимому, рыхлый.

Ася ерзала на своем сиденье, заглядывала в окно, присматривалась к экрану и тараторила безумолку.

— Дирижабль! — вдруг крикнула она.

На расстоянии приблизительно пяти километров от «Полярного жука», почти в том же направлении, шел дирижабль. Он издали был похож на серебристую рыбешку. Юра тотчас же узнал его, — это был один из двадцати исполинских дирижаблей, совершавших регулярные рейсы между Ленинградом и Сан-Франциско. Дирижабль принимал на борт сто пятьдесят пассажиров.

— «Лучезарный М-5». Папа называет его воздушной танцулькой, — сказал Юра. — Волна двадцать три и три десятых[14], позывные «Карл».

Черев две минуты стройная серебряная рыбка нырнула в далекую солнечную завесу, а «Полярный жук» снизился и пошел над льдами в обратном направлении. Но лишь только «Лучезарный М-5» скрылся из виду, Ася вновь подпрыгнула на своем сиденье:

— Ой, Юра, что это там?..

Юра глянул на экран.

— Вон, вон черное…

Ася показывала пальцем на экран.

Он внимательно присмотрелся: на сползающем вниз белом квадрате экрана ясно видна была черная точка. Юра попробовал увеличить изображение, но точка уже сползла с поля экрана.

Юра положил руку на руль поворотов и ввел машину в вираж. Через минуту черная точка снова появилась на экране. Когда она добралась до середины экрана, Юра стал увеличивать ее.

— Тюлень! — крикнула Ася.

Юра молча продолжал рассматривать темный предмет.

— И совсем не тюлень. Это морж, — сказал он.

— Ой, как хорошо! Морж! Усатый! — в восторге запищала Ася.

— И даже не морж, а моржонок, — наставительным тоном сказал Юра.

— Маленький моржонок! Давай поймаем его!

Юру и самого уже подмывало желание пойти на посадку: морж, а тем более моржонок, был редкостью в районе полюса, из-за этого стоило задержаться.

Юра отвел автожир метров на сто от места, где лежал моржонок, выключил камеру и стал опускать машину на одном роторе.

Через две минуты «Полярный жук» мягко и бесшумно коснулся задним полозом льда и по-птичьи присел на запорошенную молодым снежком площадку.

Юра поднял подушку сиденья и достал две пары ботинок, похожих на пьексы[15], с шипами на подошве. Одну пару, поменьше, передал Асе, другую стал напяливать сам. Затем достал моток легкого троса.

— Идем. Только держись за руку, а то упадешь. В трещину можно угодить.

Спотыкаясь о ледяные заусенцы, Юра и Ася побрели к моржонку. Когда подошли поближе, Юра шепнул:

— Тш-ш, тихо! Уйдет…

Ася затаила дыханье.

Моржонок между тем и не думал уходить, да и полыньи поблизости не было, куда он мог бы нырнуть. Подогнув под себя передние ласты и уткнувшись усатой мордой в снег, он продолжал спокойно лежать все в том же положении.

Юра пригнулся и, крадучись, подобрался к нему, неся наготове трос с петлей на конце. Он уже собирался броситься вперед, но вдруг остановился: странно, он совсем не видел пара от дыхания моржонка. Юра внимательно глянул на темную тушу на льду: она лежала совершенно неподвижно.

«Дохлый?» подумал он и пошел уже смелее вперед. За ним, ковыляя по льду, шла Ася.

Моржонок не шевельнулся.

Юра подошел и толкнул его ногой.

— Дохлый, — сказал Юра.

— Умер? — испуганно спросила Ася.

— Моржи не умирают, а издыхают, — поправил ее Юра и снова толкнул усатую тушу ногой. — Непонятно, откуда он взялся и почему издох?

Ася подошла и с состраданием посмотрела на мертвого моржонка.

Вдруг ей пришла в голову замечательная мысль.

— Знаешь, Юра, давай его похороним.

— Ну, вот еще! Кто же моржей хоронит?

Юра насмешливо посмотрел на свою неопытную спутницу.

Но Ася не хотела расставаться со своей мыслью. Она хныкала, просила и заглядывала Юре в глаза.

И вдруг Юра вспомнил: кирка! Ведь это же чудесный повод воспользоваться ею и опробовать. Как мог он забыть про нее?! Юра знал, как ею вспарывают лед, но сам никогда этого не делал.

— Хорошо! — крикнул он. — Отлично! Ты подожди здесь. Я достану кирку.

Спотыкаясь и падая, он помчался к машине. Через несколько минут Юра бежал уже обратно, неся в руке кирку.

Этот инструмент напоминал короткий пневматический ломик старинного образца. Он имел две рукоятки для упора; конец его, расширенный и острый, походил на детскую лопатку. Юра, не подводя к кирке никакого провода, воткнул в лед, нажал рычажок в правой рукоятке, и из-под блестящей лопатки фонтаном взметнулись куски льда и белая пыль.

Ася присела около мертвого моржонка и с жалостью стала его разглядывать.

Юра энергично орудовал киркой. Он снял слой льда в виде прямоугольника на полметра. Густая ледяная пороша засыпáла его и таяла на электродохе[16].

Ася присела около мертвого моржонка, Юра энергично орудовал киркой.

Вдруг кирка глухо застучала: она наткнулась на что-то твердое. Юра нагнулся. Небольшой металлический темный предмет торчал во льду. Юра ударил его каблуком; предмет не поддался, — он, видимо, плотно вмерз в лед. Тогда Юра подвел под него лопатку кирки, нажал на рычажок, — кирка заворчала; темный предмет отвалился вместе с куском льда. Юра поднял его и стал осторожно сбивать лед.

Асе надоело сидеть над моржонком, она подошла и вытянула шею, чтобы лучше разглядеть ледяную могилу.

— Ой, как глубоко! А что это?..

Юра вертел в руках свою находку.

— Не знаю. Похоже на молоток.

Металлическая вещица действительно напоминала по форме своей молоток. Но только по форме. Сделанная из легкого вороненого металла, она не имела деревянной рукоятки, — длинная толстая трубка с очень узким каналом внутри заменяла рукоятку, а та часть, которой в обычных молотках ударяли по гвоздю или по долоту, была плоская и будто даже полая внутри.

— Юра, — сказала Ася, — ты знаешь, на что это похоже? Это оружие, из которого раньше люди стреляли на войне. Я видела картинку про войну.

Юра широко открыл глаза, глянул на Асю, потом на свою находку. Как он сразу не догадался?

— Револьвер?

Ася смотрела уже с опаской на Юрину находку.

— Юра, — тихо сказала она, — а вдруг этот револьвер в нас выстрелит?..

— Ну, ты ничего не понимаешь. Он сам не стреляет. Его надо взять вот так в руку, потом нажать здесь под трубкой такой рычажок… Забыл, как он называется. После этого раздавался громкий выстрел, а затем отсюда, из отверстия, быстро выскакивала пуля, летела вперед и убивала человека. Вот здесь, видишь?.. Постой… а где же рычажок?

Юра повертел револьвер, оглядел его со всех сторон, — курка не было. Только маленькая, похожая на бугорок кнопка торчала на том месте, где обычно у револьвера помещается курок. Юра нажал пальцем на бугорок, — револьвер слегка дернулся в его руке, раздался звонкий щелчок, будто кто стукнул по револьверу пружиной, кусок льда взвизгнул у ног Юры, разлетелся вдребезги: образовалась большая воронка.

Юра испуганно взглянул себе под ноги.

— Этот револьвер стреляет без рычага и без шума, — растерянно сказал он.

Ася стояла бледная. Юра видел — еще немного, и она расплачется.

— Я боюсь, Юра. Положи его обратно.

— Да-а… — сконфуженно сказал Юра и недоверчиво поглядел на свою опасную находку. — С ним нужно быть осторожным.

Он переложил револьвер из руки в руку и взял его на всякий случай за дуло.

— Положи его, Юра, — плаксиво просила Ася.

Юра подумал с минуту.

— Нет, — решительно сказал он. — Нужно его свезти на станцию…

Уже в воздухе Юра вспомнил, что он не определил координат места своей находки. Вычисления заняли у него всего полминуты, но их результаты произвели на Юру ошеломляющее впечатление: он находился точно на 86° северной широты и 19° восточной долготы. Это было то самое место, где он собирался искать труп Амундсена, замерзшего после вынужденной посадки самолета «Латам» у восточных берегов Шпицбергена и, как Юра твердо был в том уверен, много лет дрейфовавшего со льдами мимо Исландии, Гренландии, Аляски и острова Врангеля.

5.

ТЫСЯЧА РАЗРЫВНЫХ ПУЛЬ В МИНУТУ

— Стоп! Не торопись! Рассказывай спокойно. Где вы его нашли?

Юра уселся против отца. Выдержал небольшую паузу, по его мнению, вполне достаточную для того, чтобы приобрести спокойствие и равновесие духа, и подробно, но путанно стал рассказывать, при каких обстоятельствах и где именно он нашел револьвер.

Ася присутствовала тут же. Она вскакивала со своего места, вновь садилась и опять вскакивала. Ася пользовалась каждой щелочкой в рассказе Юры, чтобы вставить свое слово:

— …Юра подкрался к нему, и мы вместе крикнули: «Это дохлый моржонок!»

— …Юра вытащил его, и мы вместе крикнули: «Это револьвер!»

Разговор происходил в кабинете отца Юры, начальника полюсной станции, Владимира Ветлугина. Комнатка была маленькая, немногим больше купе. Кроме Юры, его отца и Аси, здесь собрались: мать Юры, Ирина Ветлугина, — маленькая голубоглазая женщина с лицом тихой и умной девочки, дед Андрейчик и отец Аси, гидрограф Эрик Свенсон — рыжий, долговязый норвежец.

Револьвер, найденный Юрой, лежал на письменном столе.

— Что думает об этой находке товарищ Андрейчик, Степан Никитич? — спросил Ветлугин.

Дед Андрейчик пошевелил бровями.

— Да, я ее рассмотрел. Это электронный ручной пулемет. Крестовики называли его «пращой Давида»[17]. Появился у них незадолго до разгрома Северной армады. Вооружены им были командиры.

— Верно, — степенно подтвердил Свенсон. — У нас в Норвегии я был однажды в военно-историческом музее. Там собрана хорошая коллекция огнестрельного оружия: старинные французские мушкеты, ручные бомбометы крестовиков и всякая всячина. Есть и эта штука…

— Тысяча разрывных пулек в минуту, или две обоймы по пятьсот, — сказал дед Андрейчик.

Старик потянулся к столу, чтобы взять револьвер.

Ирина тревожно взглянула на отца.

— Папа, не надо.

— Ну-ну, трусиха!

— Здесь дети.

— Дети успели выпалить из этой игрушки еще на льду.

Старик взял в руки револьвер.

— Не беспокойся. Я разрывную крупу из него вытряхнул. Сердитая вещь! И ведь думал какой-то прохвост, изобретал.

— Так. Значит, этот ручной пулемет, по-вашему, имеет прямое отношение к историческому разгрому Северной армады крестовиков на льду? — спросил Ветлугин.

— Прямехонько, — убежденно сказал дед Андрейчик и положил револьвер на стол.

— Мне тоже так кажется, — подтвердил Свенсон.

Ветлугин встал и, задевая сидящих на диване Ирину и Свенсона, сделал несколько шагов по кабинету. Огромному, широкоплечему начальнику «Арктании», видимо, тесно было в его каюте-кабинете.

— Но я все же не пойму, как этот револьвер оказался во льду? — спросила Ирина. — Насколько я знаю, после боя в Арктике несколько специальных экспедиций занимались поисками и сбором оружия, брошенного и оброненного на лед. Помню, говорили о каких-то сильнейших электромагнитных щупах, которыми собирались все металлические предметы на льду и под снегом.

— Как он спрятался во льду от магнитов, — этого я не знаю, но то, что он попал туда с неба вместе с каким-нибудь воздушным бомбометателем, — в этом я уверен, — сказал Ветлугин.

Асе не терпелось. Она давно уже хотела спросить о чем-то и все не решалась, уж очень серьезные разговоры вели взрослые. Наконец решилась:

— Дядя Володя, а как туда моржонок дохлый попал?

— Боюсь, что ты разочаруешься. Ничего таинственного, — сказал Ветлугин. — Я уже догадался, как он попал на лед. Недавно грузовой дирижабль бостонского зоопарка прилетел в заповедник на Новую Землю за партией ластоногих. Одного моржонка отняли от больной матери и вместе со всей партией погрузили на дирижабль. Партия благополучно прибыла в Америку. Все звери вели себя прилично, кроме этого, внезапно осиротевшего усатого младенца. Он ревел всю дорогу, как сирена. Реветь не перестал и в зоопарке. Орал, пока не заболел. Видят работники зоопарка, что он вот-вот околеет. Жалко им стало моржонка или что, — не знаю. Словом, решили с первым грузовым дирижаблем отправить его обратно к мамаше. Погрузили на попутный дирижабль, но он, бедняга, не долетел, околел в дороге. Его и швырнули в люк. Мне рассказывал об этом директор новоземельского заповедника. Вы с Юрой наткнулись на тушу этого неудачного ластоногого путешественника. Не иначе.

— А как же моржонок так высоко упал и совсем целым остался? — изумилась Ася.

— Значит, по всем правилам упал, — наставительным тоном сказал Андрейчик. — Я видел, как во время воздушного боя один крестовик грохнулся об лед. Ему парашютные стропы пулеметом перерезали. С пятисот метров стукнулся — и остался целехонек.

— Ну, мы пойдем, — сказал Ветлугин и вместе со Свенсоном вышел из кабинета.

Ирина и дети тоже вышли вслед за ними, но деду Андрейчику, видимо, не хотелось уходить. Он остался в тихом маленьком кабинетике Ветлугина и долго еще шагал взад и вперед, от стола к двери и обратно.

6.

«А ЧТО, ЕСЛИ ВО ЛЬДУ ЛЕЖИТ ЧЕЛОВЕК?»

Наступила ночь. Вернее, наступило время, соответствующее ночи в Европе, и так как почти все работники станции «Арктания» работать приехали в Арктику из Европы, то они и называли «ночью» часы, когда солнце медленно катилось над горизонтом, подкрашивая ледяные поля фиолетовыми тенями от торосов.

Все свободные от работы и дежурства работники станции разбрелись по своим маленьким квартирам и готовились уснуть, либо уже спали.

Юра попрощался с отцом и матерью и пошел в свою комнату. Он разделся и лег в постель. Но уснуть ему не удалось; события этого дня настойчиво и последовательно стали вновь проходить перед его глазами: он работал киркой, мысленно разглядывал револьвер, опять рассказывал в кабинете у отца о своей находке и перебирал в памяти все, что говорили взрослые о ней.

Юра был разочарован. Находка никак не вязалась с твердой его уверенностью, что именно там, во льду, на 86-й параллели, следует искать если не самый труп Амундсена, то хотя бы каких-то следов его пребывания в этом месте. Конечно, он знал, что на поверхности льда он ничего не мог бы найти, понадобились бы раскопки, нужно добраться до того слоя, который когда-то был поверхностью ледяного пака[18]. Он уже почти добрался до него, он нашел во льду какую-то вещь, и вот, оказывается, эта вещь не имеет никакого отношения к Амундсену. Если бы он нашел банку из-под консервов, перчатку, даже пуговицу, это было бы гораздо лучше. А револьвер?..

Хотя… почему Амундсену и его спутникам не взять с собой оружия на время полета? Все экспедиции всегда брали с собой оружие. Брали большей частью винтовки, но кто-нибудь мог прихватить и револьвер. С Амундсеном летал французский лейтенант Гильбо. Лейтенант! То есть военный… Если Гильбо был командиром, он носил револьвер. Дед Андрейчик говорил, что все офицеры и красные командиры носили револьверы. Но тот же дед всех уверял, что при Амундсене не было таких револьверов. Хорошо. Допустим, что дед прав. Но что, если лейтенант Гильбо сам себе сделал такой бесшумный револьвер? Все может быть. Что, если это было его секретное изобретение? Ведь было же так часто. Вот, например, радио. Все говорили, что его изобрел Маркони[19], а оказывается, еще до Маркони изобрел его русский преподаватель физики Попов[20].

Юра отбросил одеяло и сел на постели.

…А что, если там, во льду, лежит человек?.. Пусть это будет Гильбо. Он потом поможет найти Амундсена. Да, да, конечно, лежит! Во льду! Человек, которому принадлежит бесшумный револьвер. Как он, Юра, сам тогда не догадался? Как не догадались отец, мать, Свенсон? Они ошибаются. Они говорят, что револьвер принадлежал крестовику. Это неверно.

Но что же делать?..

Юра растерянно озирался по сторонам.

Бежать к деду? Сказать? Нет, дед не захочет лететь… Надо действовать самому, действовать решительно и смело, как настоящие полярники.

Юра уже одевался, натягивал штаны, сорочку.

Крадучись, он пробрался в столовую, достал из буфетной ниши три плитки шоколада, несколько кубиков твердых сливок, набрал горсть печенья и рассовал все это по карманам. В передней он натянул свои пьексы с шипами, поверх шерстяных штанов надел меховые шаровары, напялил на голову малахай[21] и надел меховое пальто с гибкой металлической сеткой между мехом и подкладкой, проводящей тепло от карманных электрических печек. Называлось такое пальто электродохой. Несмотря на свое волнение, Юра все же сохранил способность размышлять трезво. Он одевался тепло и основательно, как и полагалось для серьезной экспедиции, не забыл прихватить перчатки, очки-светофильтры и складной походный нож.

Через пять минут Юра был уже в ангаре. Ни запоров, ни сторожей подле ангара не полагалось. По дороге к ангару Юра никого не встретил. Он вывел «Полярного жука», удостоверился, что кирка в кабине под сиденьем, и влез в машину.

Автожир, поблескивая на солнце металлическими частями, медленно приподнялся над площадкой и мгновенно пошел вверх, набирая высоту и уходя одновременно на юг.

Четыреста километров «Полярный жук» покрыл в двадцать минут. В своем полете Юра почти строго придерживался девятнадцатого меридиана. Убедившись по счетчику, что расстояние в четыреста километров покрыто, Юра сделал несколько крутых виражей и пошел на снижение.

На высоте в пятьсот метров он внимательно стал следить за ледяным паком, ползущим по экрану. «Полярный жук» почти висел на одном роторе, — раструб его ракеты едва дышал, продвигая машину вперед со скоростью двадцати километров в час.

Юра уже дважды вернулся назад и пересек в поперечном направлении, с востока на запад и обратно, то место, где, как он предполагал, они с Асей вчера нашли револьвер. Но нигде не было видно темной туши моржонка, — покрытый льдом океан лежал внизу равнодушно и безмолвно, похожий на бесконечную пелену облаков под самолетом.

Сравнение с облаками промелькнуло в голове Юры случайно, оно породило мысль о движении, и мальчик ясно и отчетливо понял, почему моржонка нет на старом месте: лед дрейфует на юго-запад, и моржонка следует искать уже гораздо южнее. Он вспомнил, как Свенсон при нем третьего дня говорил отцу, что льды движутся сейчас со скоростью полутора километров в час. Следовательно, за эти двенадцать часов моржонок «уехал» со своей льдиной на юго-запад километров на восемнадцать–двадцать, не больше.

Юра направил машину на юго-запад и уже через две минуты, мельком заглянув на экран, увидел, что какая-то пылинка медленно катится по белому квадратику экрана. Он дунул, — пылинка осталась на месте и только передвинулась ближе к центру экрана. Юра дождался, когда это едва заметное пятно окажется как раз в центре, и, даже не увеличивая его, стал опускать машину на роторе.

Посадил он «Полярного жука» на лед метрах в тридцати от туши моржонка так же отвесно и уверенно, как и вчера. Выскочил из кабины, вытащил кирку и, прыгая через ледяные ухабы и заусенцы, побежал к яме во льду. Здесь он остановился в минутной нерешительности: где рыть? Револьвер он нашел в нескольких шагах вправо от моржонка. Значит, надо начинать с того места. Если там ничего не будет, тогда надо рыть ощупью в разных местах. Затем он вертикально приставил кирку ко льду, налег на нее и нажал рычажок, — ледяной фонтан вырвался из-под блестящей лопатки.

Орудуя киркой, Юра не переставал внимательно наблюдать за обломками льда. Волнение, с которым он приступил к работе, уже улеглось, он работал упорно, но спокойно, как обыкновенный землекоп на археологических раскопках. Ему пришло в голову, что вгрызаться киркой в лед круто не следует: наткнувшись на труп, он может сильно повредить его. (Юра ни на минуту не забывал о профессоре Британове, который должен оживить Амундсена или Гильбо.) Он тотчас же уменьшил угол между киркой и льдом и стал уже не рыть, а срезать лед.

За временем Юра не следил, но когда, наконец, площадка размером в добрых тридцать могил была вспахана, ему показалось, что работал он не менее полутора часов. Ладони у него горели; от толчков кирки ломило в плечах, дышал Юра порывисто и шумно, мех электродохи и лицо были влажными. Юра не чувствовал усталости, и только тревога все больше овладевала им: он разворотил уже несколько тонн льда вокруг моржонка, но никаких следов человека во льду не нашел.

Юра опустил рычажок кирки, сдвинул со лба малахай и рассеянным взглядом обвел угрюмые торосы, обступившие его со всех сторон: молчание пустыни стояло над ним. На минуту Юре показалось, будто он находится на самой макушке пустой, необитаемой холодной планеты: мать, отец, дед, станция, весь мир будто остался где-то в прошлом… Но Юра взглянул на «Полярного жука», и тотчас минутное ощущение одиночества улетучилось: автожир, как живое близкое существо, стоял тут же, — терпеливый и верный «Жук», с мощной камерой ракеты, с теплой кабиной, которая примет и умчит его, Юру, отсюда, как только он сам того пожелает. Но Юра уже не желал этого, он успел передохнуть, и ему захотелось еще порыться в этом скользком, рыхлом льду.

Он должен искать! Надо рыть! Рыть во что бы то ни стало! Настоящие полярники, герои Арктики, никогда не отказывались от тяжелого труда. Разве не читал он, как когда-то, много лет назад, челюскинцам[22] приходилось долбить и перетаскивать тысячи тонн льда, чтобы устроить посадочную площадку для летчиков. Разве сам Амундсен и Эльсворт[23] не долбили вот так лед, когда их самолет сделал вынужденную посадку среди торосов и трещин?

Юра приладил кирку и снова налег грудью на рукоятку. Несколько кусков льда метнулось в сторону. Юра хотел долбить лед дальше, но вдруг ему показалось, что в ямке что-то темнеет. Юра отбросил ледышку, разгреб ледяную пыль и застыл на месте: изо льда торчала темная кисть руки со скрюченными пальцами…

Юра отполз назад, но тотчас, еще не доверяя себе, бросился плашмя на лед и вплотную приник лицом ко льду. Темная ладонь и судорожно сведенные пальцы стояли перед его глазами. Казалось, тот, кто был под ним во льду, хотел сжать кулак и ударить Юру в лицо, но лед сковывал его страшную руку, не давал ей сжаться в кулак. Юра отвел лицо в сторону, мурашки побежали по всему его телу. Юра видел мертвых людей; он не представлял, как можно бояться их. Он сам сейчас искал во льду мертвеца, он только обрадовался бы, если бы вдруг этот мертвец появился перед его глазами. Но при виде темной скрюченной руки, вдруг высунувшейся изо льда, мальчику стало страшно…

Юра отполз в сторону и остался лежать на льду животом вниз, не смея подняться.

Так он лежал несколько минут. Перед глазами у него валялась его собственная перчатка, которую он бросил, когда долбил лед. Юра искоса поглядел на нее: это была обыкновенная, простенькая меховая перчатка; ее привычный, домашний вид немного успокоил мальчика. Он хотел было протянуть руку, чтобы взять ее, но внезапный порыв ветра понес перчатку прочь. Юра вскочил и погнался за нею. Прыгая через куски льда, он наконец наступил на нее ногой, нагнулся, поднял, надел, и в этот момент сильный удар ветра в лицо отбросил его на несколько шагов. Едва удержавшись на ногах, Юра остановился и оглянулся: яростный ветер крутил вокруг него густую снежную кашу. «Полярный жук» виднелся впереди, как сквозь белый полупрозрачный занавес. Машина вздрагивала и раскачивалась из стороны в сторону. Юра, ослепленный снегом, защищаясь руками от ветра, пошел к машине. Но чем ближе он к ней подбирался, тем больше увеличивалось расстояние между ним и автожиром. Юра остановился и стал вглядываться: «Полярный жук» уходил от него. Ветер выл и крутил над ним снежное месиво. Все еще не отдавая себе отчета, откуда взялся этот ветер, Юра побежал к машине, но и машина прибавила ходу, — она будто убегала от него. Наконец Юра понял: ураган гонит автожир, «Полярный жук» мчится от него прочь на своих лыжах, подгоняемый ветром.

Ветер выл и крутил над Юрой снежное месиво.

Уже выбиваясь из сил, сам не зная, зачем он это делает, Юра стал кричать тонким голосом:

— А-а-а-а-а!..

Ветер зажимал ему рот и бил в лицо охапками снега, по Юра все еще брел вперед. Затем он услышал глухой удар и, сгребая снег с глаз, увидел, что «Полярный жук» лежит на боку подле высокого тороса. Тогда Юра стал на четвереньки и пополз обратно. Так он прополз в водовороте взбесившегося воздуха метров двадцать. Вдруг над его головой раздался чудовищный треск. Юра споткнулся, на мгновение повис в воздухе, почувствовал сильный толчок в грудь, и на глаза его медленно опустилась тьма…

7.

«СПАСАТЬ СЫНА ДОЛЖЕН Я…»

Ирина открыла глаза и прислушалась: в комнате стояла тишина, нарушаемая далеким шмелиным гудением ракетных якорей станции. Время от времени за окном бился яростный ветер, и снова ровно и настойчиво гудели раструбы ракетных двигателей.

Это была та самая буря в районе полюса, о которой Ирина вчера предупредила аэропорты на континентах. Она взглянула на розовые огоньки радиевых часов[24]: 2 часа 15 минут по гринвичскому времени[25]. Да, она вчера не ошиблась; именно в это время, по ее прогнозу, должен был разразиться ураган. Ирина была совершенно спокойна: аэропорты предупреждены, все ракетные якоря станции тщательно осмотрены Владимиром и механиками, все закреплено, убрано в помещения. Владимир сейчас, очевидно, в конденсаторной, — следит за равномерной подачей и распределением по всей поверхности станции нагретого воздуха, которым снег и корка льда превращаются в пар. У Владимира много забот. Буря будет свирепствовать всю ночь.

«Юра, наверное, спит, — подумала она, — иначе он давно уже перебрался бы поближе ко мне».

Ирина улыбнулась. Странно, почему это буря поселяет тревогу в детях и животных? Не потому ли, что дети еще не утратили первобытных инстинктов?

Но надо посмотреть, спокойно ли спит этот первобытный человечек.

Она оделась и направилась к Юриной комнате. По дороге обратила внимание, что буфетная ниша раскрыта.

«Наверное, Владимир взял что-нибудь и забыл закрыть».

Прикрыла нишу и вошла в Юрину комнату.

Постель была пуста. Ирина оглянулась по сторонам, позвала:

— Юра!

Ей никто не ответил. Она прошла в гостиную. Там тоже никого не было.

«Странно! Где же он?»

Ирина вышла в переднюю, вновь обошла все комнаты. Никого.

Еще раз окликнула:

— Юра! А Юра!..

Молчание.

Тогда она подошла к внутреннему радиофону, включила конденсаторную и спросила:

— Володя, ты здесь?

Ветлугин тотчас же отозвался:

— Да. Это ты, Рина?

— Юра с тобой? — спросила она.

— Нет. По-моему, он спит.

— Нет его. Обыскала весь дом.

— Не понимаю. А у деда? Постой, я его вызову.

Через минуту она снова услышала голос мужа:

— Ты слушаешь? Нет его там. Не понимаю… — Ветлугин уже, видимо, сердился. — Куда он мог уйти в такую погоду? Ты у Свенсонов справлялась?

— Нет. Они, наверное, спят.

— Эрик дежурит. Сейчас я его спрошу.

Опять наступила тишина, нарушаемая яростными рывками ветра за окном.

— Ты слушаешь? — спросил Ветлугин спустя короткое время. — Эрик говорит, что Ася с матерью легли спать еще в десять часов.

— Что же делать?

В голосе Ирины уже явно слышалась тревога.

— Ты не волнуйся. Я его постараюсь отыскать, — сказал Ветлугин и выключил радиофон.

Она пошла к себе в комнату, взяла с ночного столика книгу, рассеянно прочла название: «Находки во льдах», вспомнила револьвер, найденный Юрой (ради него она вечером и книжку эту стала читать), вспомнила лицо сына во время разговора в кабинете (он сидел, боясь шелохнуться, и с жадностью ловил каждое слово, сказанное по поводу его находки), и вдруг у нее мелькнула тревожная, еще не вполне ясная ей самой мысль.

«Неужели он?.. Нет. Этого ему в голову не могло притти».

Но неясная мысль уже стала отчетливой и настойчивой, и Ирина не могла от нее избавиться. Еще вечером, ложась спать, она сказала Владимиру, что следовало бы слетать туда, где Юра нашел револьвер, и поискать во льду. Ведь это же естественно — где револьвер, там может оказаться и труп человека, которому он принадлежал. Неизвестно, кем он может оказаться, этот человек: полярником, погибшим во льдах, крестовиком, убитым при разгроме Северной армады, — так или иначе, поискать следовало бы. Но неужели эта мысль пришла в голову и мальчику? Он мог тайком ночью вылететь туда. Ведь он же ничего не знал о надвигающейся буре…

Ирина вскочила и побежала к радиофону.

— Володя! — крикнула она. — Володя!

— Да, да, я слушаю, — ответил Ветлугин.

— Сейчас же узнай, в ангаре ли «Полярный жук».

— Что?.. — Голос у Ветлугина дрогнул, он, видимо, тотчас же понял все.

Через десять минут тревожная весть разнеслась по всем служебным помещениям станции: исчез Юра вместе с автожиром.

* * *

Ветлугин ворвался в спальню. Одежда его была мокрой. Он казался растрепанным, наскоро одетым.

Ирина стояла посреди комнаты. Она молчала и широко открытыми глазами смотрела на мужа.

— Надо лететь! — крикнул он. — Немедленно!

Вошел Свенсон. За ним, сутулясь и сопя, вполз дед Андрейчик.

— Владимир, — сказал Свенсон, — нужно сейчас же связаться с восьмой авиабазой. Через двадцать минут машины будут там.

Ветлугин мотнул головой.

— Я не имею права поднимать машины с острова. Мой сын терпит бедствие по моей вине. Спасать его должен я сам.

— Факт, — посапывая, сказал дед Андрейчик. — Сами управимся. В ангар! Запрягай машину!

— Вы с ума сошли! — крикнул Свенсон. — Владимир, ты погубишь себя и не спасешь ребенка… Ирина! — Свенсон шагнул к Ирине.

Она села на стул и стала ладонью тереть висок.

— Я ничего не соображаю.

— Я должен попытаться, — упрямо сказал Ветлугин. — Ты, Эрик, замещаешь меня на станции. Если со мной что случится, сделаешь доклад Северограду.

Ирина растерянно взглянула на него.

— Я не знаю, Володя… постой… Володя, куда же ты?

Но Ветлугин уже выбежал из комнаты. За ним трусцой побежал дед Андрейчик.

Свенсон подошел к Ирине, опустил руку ей на плечо.

— Они очень рискуют. Надо сейчас же сообщить в восьмую базу.

Она вскочила, бросилась к двери:

— Эрик! Скорее! Вызывайте остров!.. Я побегу. Так нельзя…

Свенсон подошел к радиофону и вызвал остров Георгия Седова[26].

8.

МАШИНЫ ИДУТ СКВОЗЬ ПУРГУ

— Остров Седова слушает, — сказала радиофонистка.

— Говорит «Арктания». Дайте начальника авиабазы.

Через секунду между «Арктанией» и островом Георгия Седова произошел следующий разговор:

— Я начальник восьмой авиабазы.

— Я Свенсон. Замещаю начальника станции. В районе полюса попала в шторм машина с сыном Ветлугина. На помощь вылетел сам Ветлугин. Положение угрожающее. Прошу выслать противоштормовой отряд. Координаты — восемьдесят шесть и двадцать минут широты, семнадцать и тридцать минут восточной долготы.

— Сколько машин штормует?

— Две. Прогулочный автожир и роторная молния.

— Сколько людей?

— В автожире один мальчик. В молнии двое. Ветлугин и старик Андрейчик.

— Площадь штормового района?

— Двадцать три тысячи квадратных.

— Высылаю дивизион. Сноситься с машиной командора можно через двадцать пять минут. Волна и позывные известны?

— Известны.

— Вызовите меня, Свенсон, через пять минут. Расскажите, как это случилось.

— Вызову.

— Все?

— Все…

Через пятьдесят секунд корреспонденты Арктики сообщили в свои радиогазеты о людях, застигнутых ураганом у полюса. Еще через минуту поступило сообщение, что противоштормовой дивизион, вооруженный гаубицами-излучателями и мощными обводнителями, вылетел к полюсу. Затем, с разрешения Свенсона и начальника восьмой арктической авиабазы, корреспонденты слушали их второй разговор.

Но и сам Свенсон не мог объяснить, как случилось, что тринадцатилетний сын начальника полюсной станции оказался со своей машиной в момент пурги за четыреста километров от станции. Это казалось тем более непонятным, что мать мальчика, Ирина Ветлугина, работала на той же станции старшим метеорологом и знала о надвигающемся шторме. Объяснить это могла только сама Ирина Ветлугина. Но ни Свенсон, ни начальник авиабазы, ни даже корреспонденты не решались обращаться с расспросами к этой женщине в момент, когда над нею нависла угроза потерять сына, мужа, отца.

В городах и поселках радисты-любители не разлучались со своими комнатными и карманными приемниками: они хотели непосредственно поймать сигналы терпящих бедствие. Но даже эти беспокойные следопыты эфира пока ничего не могли сообщить.

Ровно через восемнадцать минут после отлета дивизиона с острова Георгия Седова радиогазеты сообщили, что воздушные крейсера вступили в полосу шторма.

В четырехстах километрах от станции «Арктания» в это время происходило следующее.

Дивизион, перейдя из стратосферы в тропосферу, строем по три, журавлиным углом несся навстречу урагану. Головастые, почти бескрылые, противоштормовые машины походили на вороненые браунинги[27], обращенные дулом назад. Впереди пилотских рубок, подобные огромным глазам глубоководных рыб, укреплены были куцые жерла гаубиц-излучателей. Эти гаубицы являлись артиллерийскими орудиями в полном смысле этого слова; их назначение было расстреливать взбунтовавшиеся массы воздуха. Но только снаряды не рвались при подобном расстреле: беснующаяся воздушная стихия усмирялась звуками высочайших и самых низких частот и амплитуды колебания.

Когда пурга рванула кверху головную машину, в пилотских рубках крейсеров прозвенел голос командора:

— В боевую позицию! Дистанция пять километров! Стройся!

В несколько секунд машины сломали журавлиный угол и растянулись ровным фронтом на сто пятьдесят километров.

Затем раздалась другая команда:

— На сменные частоты и колебания! От пяти миллионов до одной тысячной! Орудия включить!

Воздушные крейсера шли навстречу шторму.

Уменьшив скорость, крейсера пошли навстречу шторму, посылая вперед не ощущаемые человеческим ухом звуки. Высокое звуковое мерцание, постигаемое умом человека лишь как математическая формула, потрясло воздух и тотчас сменилось низкими инфразвуками. Затем снова последовал залп звуков высочайших частот и колебаний, за ним — опять мощные, низкие окрики. И так на всем пути, сквозь бурю. Это походило одновременно и на бомбардировку и на заклинание музыкой. В воздухе гремела необычайная, стремительная и торжественная музыка, но ни одному человеку не дано было ее слышать, ибо фантастическая ее мелодия находилась за порогом слышимости.

Яростный ветер падал плашмя на лед, разгребал могучими лапами снежные сугробы, конвульсивно вздрагивал и замирал… Умерщвленный ветер превращался в мертвый, неподвижный воздух, и сквозь него свободно шли головастые вороненые машины, похожие на огромные браунинги, обращенные дулом назад. Позади машин мягко и отвесно ложился снег.

Сквозь весь охваченный пургой район в двадцать три тысячи квадратных километров дивизион прошел в семь минут, то есть с быстротой приблизительно шестьдесят пять километров в минуту. Начальник противоштормовых авиаотрядов в разговоре со Свенсоном не ошибся ни на одну секунду: шторм был ликвидирован спустя ровно двадцать пять минут после их разговора. Дивизион пронесся над станцией «Арктания» и вернулся обратно. Когда он вновь появился над станцией, машины уже шли строем по четыре, сохраняя дистанцию между шеренгами приблизительно в один километр. Командорская машина шла впереди. Словно обессиленные и усталые после боя с пургой, машины медленно и низко скользили над льдом: в обратном рейсе они уже искали людей. Казалось, эту вторую часть задачи воздушному дивизиону осилить не удастся: глубокий покров снега лежал на огромном пространстве внизу и вокруг станции «Арктания». Однако как раз в этот момент корреспонденты из Арктики сообщили всему миру:

«Шторм ликвидирован в семь минут. Сейчас противоштормовой дивизион идет низко над льдом в обратном направлении. Передовые машины обводняют снег; следующие за ними внимательно наблюдают за поверхностью льда. Передаем панораму с командорского самолета через североградскую стереовизионную установку».

И действительно, усмирив только что естественную холодную пургу, дивизион медленно и низко скользил над снежным покровом и превращал его в воду уже при помощи искусственной горячей пурги. Мощные струи нагретого до пятидесяти градусов воздуха из нижних раструбов передовых машин стремительно низвергались вниз, и наблюдатели в рубках машин последних шеренг уже разглядывали на экранах перед собой чистую ледяную кору, омываемую потоками прозрачной воды.

9.

ТРУП В СКАФАНДРЕ

Дивизион вышел с острова в 2 часа 52 минуты по гринвичскому времени. В 3 часа 35 минут радиогазеты сообщили:

«В четырехстах километрах от станции „Арктания“, на восемьдесят шестом градусе северной широты и на семнадцатом градусе тридцати минутах восточной долготы подобран труп сына начальника станции „Арктания“, Юрия Ветлугина, замерзшего во время пурги. Здесь же обнаружен разбитый штормом о торос двухместный автожир с надписью „Полярный жук“. В семидесяти пяти километрах к юго-востоку от места гибели мальчика найдены в обломках отцепной кабины самолета типа „Молния“ начальник станции „Арктания“ Владимир Ветлугин и его тесть, радист на маяках той же станции Степан Андрейчик. Оба они легко ранены при спуске и аварии парашютной кабины своего самолета, один из них слегка обморожен. Поиски мальчика передавались по стереовизору с командорского противоштормового крейсера…»

Все, кто следил в те дни за стремительным развитием этой арктической трагедии, понимали и видели, что дивизион свою работу выполнил блестяще и сделал все, что от него зависело, но сообщение это все же подействовало удручающе на миллионы людей. Слишком внезапно обрушилась беда на семью Ветлугиных.

Судьба Амундсена, Скотта, Андрэ, Седова и многих других полярных исследователей прошлого снова вставала перед всем миром. История гибели благородных рыцарей Арктики, эти трогательные предания недавнего прошлого вновь были на устах у миллионов людей.

Через тридцать минут радиогазеты передавали новое сообщение. Это пространное сообщение заслуживает того, чтобы его привести полностью. Вот оно:

«Профессор Сергей Сергеевич Британов, известный своими замечательными работами по оживлению высохших и обмерзших млекопитающих, вылетел из Москвы сверхскоростным самолетом на остров Георгия Седова, куда доставлен труп замерзшего мальчика.

Нашему корреспонденту сообщили, что профессор Британов намеревается вернуть к жизни мальчика, замерзшего на льду у Северного полюса. Сергей Сергеевич Британов, продолжая историческую работу профессора Бахметьева[28], поставил ряд удачных опытов по оживлению замерзших млекопитающих. Опыты эти являлись завершением его долголетних работ по анабиозу. Профессор Британов готовился к окончательному эксперименту — к оживлению замерзшего человека. Сейчас, повидимому, печальный случай в Арктике дает возможность профессору Британову произвести свой опыт в самое ближайшее время.

Перед отлетом в Арктику профессор снесся с поселковой больницей острова Седова и просил главного врача больницы принять все меры, чтобы труп замерзшего мальчика не оттаял и был сохранен в том виде, в каком найден.

Обращают на себя внимание два совершенно необъяснимых обстоятельства: труп мальчика найден летчиками противоштормового дивизиона не на льду, а вмерзшим в огромную глыбу льда, по всей видимости отколовшуюся от ледяного пака при передвижке и нагромождении льда в момент шторма. Как мальчик мог попасть внутрь льдины, остается до сих пор загадкой.

По настоянию профессора Британова, до его прибытия на остров Седова труп мальчика оставлен в глыбе льда в таком виде, в каком он был найден. Однако врачей больницы и летчиков поразила необычайно темная окраска лица, которое смутно можно разглядеть сквозь лед. Необъяснимым обстоятельством является и то, что, за исключением головы и рук, все тело мальчика облачено в какую-то странную одежду, которая напоминает скафандр водолаза. Почему мальчик, перед своим побегом из дому одевший электродоху, оказался во льду в какой-то не то гуттаперчевой, не то каучуковой одежде водолаза, — до сих пор тоже остается загадкой».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

10.

«БУДУТ СУЩЕСТВОВАТЬ БОЛЬНИЦЫ ДЛЯ УМЕРШИХ»

Это была просторная комната, облицованная большими, цвета слоновой кости, кафельными плитами. Посреди комнаты стояло сооружение из белого мрамора, напоминающее саркофаг[29], с той разницей, что никаких надгробных надписей и рельефных изображений на верхней его крышке не было.

Кроме мраморного сооружения, в комнате около большого окна, похожего на вход в зал, в углу находился небольшой стол, уставленный стеклянными сосудами с трубками и металлическими ящиками, соединенными проводами. Провода, уходя под пол, видимо, соединяли эту установку с «саркофагом».

Возле мраморного сооружения группа корреспондентов в белых халатах окружила профессора Британова. Седой, величественный профессор объяснял журналистам устройство и назначение мраморного «саркофага»:

— Вы находитесь в операционной комнате островной больницы. Временно она превращена в дилатометрическую[30] камеру. Тело замерзшего мальчика еще до моего прилета сюда помещено с куском льда в эту мраморную кану[31], соединенную с термоэлектронной установкой. Вы видите установку вон там в углу. Здесь происходит измерение количества льда в организме. Я вас предупреждал: ничего исключительного в этой комнате нет. Взглянуть на тело сейчас нельзя, да я его и сам еще не видел. Приходится положиться на тщательность и заботливость, с которой местные врачи выполнили все мои указания.

Ирина Ветлугина с Асей стояли позади всей группы корреспондентов. Мать сегодня Асе сказала: «Смотри, чтобы тетя Рина не плакала, а если будет плакать, утешай ее». Ася не отходила от Ирины ни на шаг. Она часто тревожно заглядывала ей в глаза: тетя Рина не плакала и не говорила о Юре, и все же Ася догадывалась, что мать ее друга сильно страдает.

— Что произошло с объектом моей предстоящей работы? — продолжал профессор. — Живой, сложный человеческий организм оледенел под воздействием низкой температуры. Что это значит с точки зрения науки об анабиозе?

Профессор умолк. Тишину нарушил лишь легкий шорох валиков портативных фонографов, висевших на груди у всех корреспондентов.

— Произошло вот что: в этом организме прекратилось кровообращение; затем кровь, лимфа и межклеточная жидкость кристаллизовались. Все жидкие элементы организма, кристаллизуясь, обезводили органическую клетку. Это произошло путем наращивания кристаллов вне клетки. Разрастаясь, кристаллы как бы вытягивали из клетки сок. Стенки клеток сжались, потрескались, покоробились. Простите, что я так примитивно объясняю.

— Ничего, ничего. Очень хорошо, — нестройно загудели корреспонденты.

— Живая ткань омертвела и распалась, — подсказал кто-то из группы.

Профессор улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Нет, не распалась. Вот на этом и основаны мои работы по оживлению замерзших организмов. Если мы возьмем такой процесс, как гниение, и сравним его с обмораживанием живой клетки, разница получится колоссальная. Гниение — это именно и есть распадение всех элементов организма. Обмораживание же поражает все элементы организма, вносит в организм серьезные разрушения, но не уничтожает его…

— Я уже говорил, — продолжал Британов после небольшой паузы, — мы, ученые, не просто размораживаем трупы, мы ищем путей к самой долгой жизни каждого появившегося на этой планете человека. Такой долгой, что она будет почти эквивалентна бессмертию.

— Бессмертна только амеба, профессор. Она размножается делением…

Корреспонденты обернулись к маленькому коротконогому человечку в больших желто-зеленых полярных очках-светофильтрах, произнесшему эту фразу.

Профессор поглядел поверх голов на своего неожиданного оппонента (очкастый человечек стоял позади всех, рядом с Ириной).

— Вы, товарищ Мерс, твердо уверены в том, что бессмертна только амеба? — спросил профессор.

— Да.

— А вот у меня вызывает сомнение человек. Я очень подозреваю, что человек, даже не размножаясь делением, также бессмертен. Медицина сейчас уже располагает такими средствами, которые позволяют ей восстанавливать любой орган человеческого тела, вплоть до клеток нервного волокна, поврежденного болезнью или старостью. Кстати, последними своими работами профессор Гофман доказал, что старость. — это тоже болезнь…  Так вот, мы можем у человека, страдающего пороком сердца, извлечь его больное сердце, произвести в нем, если можно так выразиться, капитальный ремонт и водворить обратно. Мы искусственным путем можем вызвать сокращение сердечных мышц. Другое дело, если человек умер… Кровь умершего человека, как известно, продолжает жить еще восемь часов после остановки сердца. Не сразу умирают и некоторые другие элементы организма, но с момента остановки сердца, паралича мозга и дыхательных органов во всем организме умершего начинаются большие физические и химические изменения. Сейчас мы еще не можем устранить эти изменения, но уже с некоторыми видами смерти мы научились бороться, например со смертью, вызванной холодом. Наша наука получила могучее средство борьбы с обмораживанием и вновь утвердила некогда разрушенную бахметьевскую теорию анабиоза. Мы сейчас уже имеем право сказать, что для нас человек замерзший не есть — умерший; мы рассматриваем его как субъекта, подвергшегося тягчайшей болезни. И я замерзшего мальчика собираюсь не воскрешать, как о том возвестили многие газеты, я собираюсь его вылечить…

— Вылечить от смерти? — насмешливо спросил очкастый Мерс.

— Вылечить от смерти, — твердо сказал профессор. — Может быть, вас это ошеломит, но я твердо убежден, что в скором времени будут существовать особые больницы для умерших от холода… Я, по крайней мере, собираюсь в недалеком будущем организовать такую клинику. Ну, а от оживления людей замерзших близко, очевидно, будет и до оживления любого умершего, — улыбаясь, закончил профессор. — Немедленное замораживание трупа только что умершего человека позволит нам устранить основную причину его смерти, а затем мы уже легко выведем его из анабиоза, вызванного холодом. Вот о чем я хлопочу уже тридцать лет.

С улыбкой на устах этот человек говорил невероятные вещи: с уверенностью, не оставлявшей никаких сомнений, он объявил перед своей случайной аудиторией самую сумасбродную и затаенную мечту человечества — мечту о бессмертии — научной дисциплиной.

Коротконогий Мерс помолчал вместе со всеми и вкрадчиво спросил:

— А если человек умрет насильственной смертью? Ну, например, от сильного удара с полным разможжением головы?

На мгновение стало тихо. Потом корреспонденты сразу все зашумели, зашевелились, послышались возмущенные восклицания:

— Бред!

— Дикая фантазия!..

Мерс стоял, чуть склонив голову набок, и, повидимому, ни малейшего внимания не обращал на шум.

Ирина Ветлугина отодвинулась от него и внимательно оглядела с головы до ног, — ей стало не по себе от спокойного, почти деловитого тона, каким задал свой вопрос этот человек.

Ася тоже отстранилась от своего соседа, который явно рассердил всех.

Здесь уместно будет познакомить читателя с тем, кого профессор Британов называл Мерсом. Этот маленький круглый человек появился на острове накануне ночью. Утром он явился к профессору, прибывшему в Арктику ночью со сверхскоростным стратопланом, и, назвавшись специальным корреспондентом антарктического биологического радиовестника, взял у профессора интервью о применении радия при размораживании обмерзших организмов. Уже при первом свидании профессор обратил внимание на странную внешность антарктического корреспондента: у него было круглое женоподобное лицо, необычайно бледное. При первом взгляде на него профессор определил злокачественное малокровие, но, наблюдая дальше, заколебался: у Мерса лицо было не бледное, а какого-то фарфорового цвета. «Отсутствие пигмента в коже», решил профессор. С желто-зелеными очками Мерс, видимо, никогда не расставался.

— Почему вы носите светофильтры? — спросил Британов.

— Остатки полярной слепоты, — нехотя ответил Мерс.

Задав свой странный вопрос, Мерс продолжал стоять все в той же позе смиренного молодого пастора, исповедующего грешника.

Профессор с любопытством разглядывал его.

— Вы хотите спросить, сможет ли в будущем наша наука вернуть жизнь человеку, у которого будет совершенно деформирован или даже уничтожен мозг? — спокойно спросил Британов.

— Да, — кротко ответил Мерс.

— Сможет. Я твердо знаю, что в будущем для человечества не будет ничего невозможного. Человек сможет сделать все. Я думаю, что я ответил на ваш вопрос, товарищ Мерс, — закончил профессор и отвернулся от бледного антарктического корреспондента.

— Я думаю, что я ответил на ваш вопрос, товарищ Мерс.

— Вы меня простите, друзья, — сказал он, взглянув на свой перстень-хронометр, — я не могу вас дольше задерживать в этой комнате. Длительное пребывание здесь такой большой группы людей может вызвать скачок температуры в кане. Я, кажется, не удовлетворил вашей любознательности и не рассказал о сущности предстоящей своей работы. Но я надеюсь, что мы еще не в последний раз встречаемся.

Профессор подошел к Ирине. Погладил Асю по золотым кудрям.

— Я хочу попросить вас остаться на минуту, — сказал он.

Корреспонденты стали откланиваться, Последним вышел Мерс.

— Я хотел спросить у вас, Ирина… простите, Ирина Степановна, кажется?

— Да.

— …спросить у вас, Ирина Степановна, вот о чем. Удовлетворительное ли здоровье было у вашего сына?

Ирина удивленно взглянула на него.

— Да… А что?

— Мне необходимо знать все о его здоровье.

— Юра был абсолютно здоровым ребенком. Больше того, он вырос в Арктике. Он окреп и закалился в наших суровых условиях.

— Да, совершенно верно. Я это упустил из виду. А теперь скажите, не было ли у него каких-либо кожных заболеваний на лице и на руках?

— Нет. Абсолютно здоровая кожа на теле и на лице.

— Может быть, краснуха?

— Да нет же, говорю вам — ничего.

— Странно…

Профессор задумался.

— А что такое? — с беспокойством спросила Ирина. — Почему вы об этом спрашиваете?

— Я вам отвечу. Но предварительно разрешите еще вопрос.

— Пожалуйста.

— Ваш муж белой расы?

— Да, он русский.

— Значит, цвет кожи у вашего сына точно такой же, как и у вас? — спросил он.

— Да.

— У тети Рины родинка есть на шее, и у Юры родинка, — вставила Ася.

— Очень хорошо, — профессор ласково взглянул на девочку. — А теперь я вам объясню этот вопрос. Я еще не видел тела мальчика. Но главный врач островной больницы, когда водворял тело в эту кану, обратил внимание на совершенно необычайный, темный оттенок кожи на той руке, которая не была покрыта льдом. Он меня предупредил об этом, вот почему я и стал расспрашивать вас о здоровье мальчика и даже о цвете кожи его отца. Для меня это очень важно.

— А разве это хуже, когда темная кожа? Хуже для опыта? — тихо спросила Ирина.

— Нет, нет. Вы не тревожьтесь. Это решающего значения не имеет. Просто я удивлен. Нормальный цвет кожи у него сейчас должен быть бледновосковой. Но мы посмотрим, посмотрим. Завтра я увижу вашего сына и первого приверженца моей теории, поплатившегося жизнью за свою глубокую веру в науку.

— Профессор! — Ирина схватила его за руку. — Профессор, я верю в вас. Сперва не верила, но когда слушала вот здесь, я поверила, — вы совершите чудо. Да, да, я знаю: это наука, но это будет и чудо. Профессор, я в жизни никогда не плакала. Как мне рассказать вам о моем горе?

Профессор растерянно бормотал что-то успокоительное, но, видимо, он и сам волновался и поэтому ничего внятного не мог сказать.

Ася совсем забыла, что должна успокаивать тетю Рину. Глядя на ее заплаканные глаза, она размазывала по лицу свои собственные, не менее обильные слезы и, всхлипывая, шептала:

— Профессор… профессор…

11.

БИЕНИЕ СЕРДЦА

Татьяна Свенсон сидела между двумя койками. Справа лежал Ветлугин, слева, опустив ноги, обутые в мягкие комнатные туфли, сидел дед Андрейчик.

В этой палате они лежали вдвоем: Владимир Ветлугин и его тесть. Здесь было тихо и уютно. На подоконнике стояли цветы и маленький аквариум с красивыми амазонскими рыбками-полумесяцами[32].

Все трое молчали, и оттого больничный уют, тишина, цветы и даже ярко раскрашенные рыбки в аквариуме казались печальными, как тишина, цветы и яркие огни на похоронах. Татьяна Свенсон, Ветлугин и дед Андрейчик думали каждый по-своему, но все об одном и том же: о погибшем мальчике.

— Я все же не пойму, — сказала Татьяна, — почему Ирина не сказала ему в тот день, что будет буря?

— Откуда ей знать, что он такое выдумает? Это я, старый осел, знал о его затеях и молчал, — сокрушенным тоном произнес дед Андрейчик.

И снова наступила тягостная тишина. Молчание нарушил Ветлугин. Он будто рассуждал вслух:

— Это преступление…

Дед Андрейчик взглянул на него вопросительно.

— Ты о чем?

— Это преступление, — словно не расслышав вопроса, продолжал Ветлугин. Он поднял над одеялом свои забинтованные руки. — Подарить ребенку самолет и разрешить ему летать у полюса, где погода меняется каждые полчаса…

Ветлугин приподнялся на локтях.

Татьяна Свенсон с тревогой взглянула на бледного взлохмаченного начальника «Арктании».

— Владимир Андреевич, что с вами?

Он подержался еще немного на локтях и вновь опустился на подушку.

— Не в полюсе дело, а в том, что мы с тобой ротозеи, — ворчливо сказал старик. Затем добавил уже более примирительным тоном: — А я все-таки надеюсь на этого профессора. Если бы он не был так уверен, он не взялся бы за это дело. Факт…

В наступившей тишине явственно послышались шаги за дверью. Кто-то прошел по коридору и снова вернулся.

Это прошла Ирина. Уже пять часов подряд, прижав ладони к щекам, ходила она по коридору взад-вперед мимо белой двери, на которой висела дощечка с надписью: «Операционная». Тут же в коридоре рядком стояли журналисты, жадно прислушиваясь к таинственным шорохам за дверью операционной. Пригорюнившись, сидели в конце коридора няньки. Но Ирина ничего этого не замечала. Она запомнила одно: там, за белой дверью, лежит ее мальчик, ее Юра. Он мертвый. Над его трупом хлопочут какие-то люди в белых халатах. Они хотят оживить Юру. Они могут оживить его. Но могут и не оживить. Это опыт. И перед глазами молодой женщины возникала величественная голова профессора Британова. Ирина вновь и вновь до мельчайших подробностей вспоминала, как распахнулась дверь, как вошел вот в этот коридор седовласый, похожий на какого-то северного Зевса старик. Пар клубился вокруг его серебряной гривы. Зычным голосом (будто врач, пришедший с визитом к ребенку, больному коклюшем) он спросил:

— Ну, где тут умерший?

Она, Ирина, так растерялась тогда, что ни слова не могла вымолвить. Только испуганными глазами проводила Британова и его ассистентов в операционную комнату.

На минуту вспомнилось: «Но почему же у Юры черная рука, не покрытая льдом?..»

Кто-то окликнул ее:

— Рина!

Ирина вздрогнула и остановилась.

Перед нею стояла Татьяна Свенсон.

— Рина, присядь. Ведь ты свалишься так.

Ирина вздохнула, повела плечом и опять пошла по коридору мимо насторожившихся корреспондентов.

Внезапно дверь операционной открылась. Молодая белокурая ассистентка вышла, прикрыла за собой дверь и, сняв с лица марлевую маску, спросила:

— Корреспондент «Радио-Правды» здесь?

Бледный Мерс подошел вплотную к ней и вытянул шею, стараясь заглянуть в приоткрытую дверь, но его отстранил высокий плечистый юноша в золотистом костюме.

— Я от «Правды», — сказал он.

— Профессор разрешил вам установить микрофон. Наденьте халат, маску и войдите.

Ирина стояла в отдалении. Она хотела поймать взгляд ассистентки, но та, опустив глаза, ушла.

* * *

В этот необычайный день на устах всего человечества было два имени: «Юра Ветлугин» и «профессор Британов». Люди всех рас и национальностей говорили и думали об одном и том же: об опыте московского профессора, запершегося вот уже несколько часов со своими ассистентами в операционной комнате на острове Седова. Будет ли оживлен замерзший мальчик? Этот вопрос волновал миллионы людей на всех континентах и островах: в странах, окутанных мраком ночи, озаренных первыми лучами утренней зари и освещенных ярким дневным солнцем. Особенно волновались дети. О трагических происшествиях в Арктике они читали лишь в книгах и слышали рассказы стариков, а тут на их глазах стремительно развернулась арктическая трагедия. И потому десятки тысяч малолетних радиолюбителей не отходили от своих комнатных экранов и приемников.

Центральный дом пионеров решил устроить коллективное слушание передачи с острова Седова для ребят всего мира. В тот момент, когда ассистентка на острове позвала в операционную корреспондента в золотистом костюме, из московской редакции «Радио-Правды» был дан сигнал в Центральный дом пионеров; и буквально через несколько минут все свободные залы клубов, театров и университетские аудитории во всех городах мира были заполнены детьми. Там, где была ночь, ребят, любивших поспать, будили их сверстники и уводили с собой. Это было явление, невиданное до сих пор на нашей планете: дети, миллионы детей сидели в огромных и малых залах и, затаив дыхание, смотрели перед собой; на сценах, на подмостках, подле университетских кафедр — всюду стояли на тонких столиках маленькие компактные приемники радиофона, и стрелки на их дисках установлены на одну рубрику: «Остров Седова».

В 5 часов 35 минут по гринвичскому времени в залах, наполненных детьми, раздался голос корреспондента «Радио-Правды»:

— Слушайте! Слушайте! Говорит остров Седова. Наш аппарат установлен в комнате, где профессор Британов производит опыт оживления замерзшего мальчика Юры Ветлугина!..

Затем последовала короткая пауза, после которой все тот же ровный голос продолжал:

— Слушайте! Слушайте! Появились первые признаки жизни у замерзшего мальчика. Сейчас по его телу прошли сильные конвульсии. Температура повысилась уже до тридцати пяти и одной десятой! Сейчас должно забиться сердце мальчика! Включаю микрофон, соединенный с грудной клеткой. Слушайте!

И вот, в глухой тишине огромных залов и аудиторий, переполненных притихшей детворой, стал зарождаться в воздухе легкий шорох. Шорох исходил из радиофонных приемников. Это были даже не удары сердца, скорее эти звуки напоминали легкие вздохи. Но звуки слышались все четче, все ритмичнее, все звонче. И наконец гулкое биение ожившего сердца наполнило все залы, все улицы и площади, весь мир. И дети, собранные в залах и аудиториях, зашумели: они вскакивали, они что-то кричали и размахивали руками. За мощным, в несколько сотен раз усиленным биением сердца слов их разобрать нельзя было, но горящие глаза и пылающие щеки лучше всяких слов говорили о том великом восторге, который переполнял их собственные сердца.

Кульминационный пункт этого исторического дня наступил, когда миллионы детей с музыкой вышли на озаренные солнцем и электрическим светом улицы. Они пели быстрые, как скороговорка, песни и пританцовывали на мостовых. Дети несли огромные портреты профессора Британова и Юры Ветлугина вперемежку с большими транспарантами, на которых было написано:

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОВЕТСКАЯ НАУКА!»

«МЫ ЛЮБИМ ПРОФЕССОРА БРИТАНОВА!»

«ЮРКА, ЖИВИ ТЫСЯЧУ ЛЕТ!»

* * *

А в это время в операционной комнате больницы острова Седова профессор Британов стоял над умывальником и мыл руки. Его окружали журналисты. Профессор прислушивался к успокоительному плеску воды. Восклицания корреспондентов доносились до его слуха будто издалека:

— Это исторический опыт!..

— Древние назвали бы это чудом…

— Мы убедительно просим, Сергей Сергеевич, хоть несколько слов…

В умных молодых глазах Британова жило еще то нервное творческое напряжение, которое лишь полчаса назад разрядилось великолепным научным экспериментом, но усталость и глубоко запрятанное волнение сделали свое дело: стариковские морщины легли на лице Британова, и лицо его приобрело оттенок серого воска.

— Вы просите несколько слов для ваших радиогазет… — сказал он, осушая руки в стенных пневматических перчатках. — Но что я могу сказать в этих нескольких словах о своем опыте, если я тридцать лет работал прежде, чем его совершить, и если до меня многие поколения ученых веками подготовляли этот эксперимент?..

Профессор осмотрел свои сухие руки и окинул смеющимися глазами окружившую его молодежь:

— Здесь кто-то из вас произнес одно старинное слово: «чудо». Вот по поводу чудес я могу сказать для ваших газет несколько слов, именно несколько… Нет таких чудес, которых не сможет совершить наука коммунистического человечества…

Оглянувшись вокруг, Британов спросил:

— Позвольте, а где же папа-мама? Позовите их, пусть они полюбуются на своего сорванца…

* * *

Ирина все еще стояла в коридоре, не решаясь войти в операционную. От волнения на бледном лице ее появился румянец. Видно было, что в этом волнении есть еще большая доля страха: Ирина еще боялась верить, что Юра жив. Но верить этому приходилось: она слышала за дверью оживленный гул голосов, рядом с нею стояла и плакала счастливыми слезами ее лучшая подруга Таня Свенсон.

Наконец открылась дверь, и на пороге появилась та самая белокурая ассистентка, которая раньше боялась смотреть ей, Ирине, в глаза. На ассистентке не было уже марлевой маски. Улыбаясь, она сказала Ирине:

— Пожалуйте. Профессор просит вас войти…

Ирина набрала полную грудь воздуху и, не ощущая под ногами пола, пошла, поддерживаемая Татьяной Свенсон.

Сразу ей показалось, что в комнате чересчур много людей. Юры среди них не было. Ирина остановилась. И вдруг поняла:

«Ах да, он лежит вон там, в углу, на койке… После смерти он еще, видимо, не совсем здоров… Какие странные мысли приходят в голову!..»

В углу, заслонив своими широченными плечами лежавшего на койке мальчика, профессор Британов слушал у него пульс. Заметив вошедших женщин, он осторожно положил руку мальчика, стал в сторону и сказал громко:

— Ну, вот он, ваш красавец…

Ирина взглянула… и остановилась.

Разметав тяжелые черные кудри по подушке, на койке лежал смуглый, почти темнокожий мальчик с длинными изогнутыми ресницами и с красным пятном на лбу, похожим на силуэт ползущей улитки. Грудь его ровно вздымалась: мальчик, видимо, спал.

— А где же… Юра? — тихо спросила Ирина и обвела всех изумленным взглядом.

Из-за ее плеча Татьяна Свенсон испуганно глядела на незнакомое лицо мальчика.

— Как где? — хмуря густые брови, сказал Британов. — Он перед вами…

Переглянувшись, корреспонденты, как по команде, навели на Ирину раструбы фонографов. Мерс насмешливо глянул на профессора сквозь свои оранжевые светофильтры.

— Это… не… он… — запинаясь, сказала Ирина и стала отступать спиной к двери, словно видела перед собой страшное видение. — Это не Юра! — вдруг крикнула она и бросилась вон из комнаты.

Навстречу ей, услышав ее вопль, уже бежали в одном белье забинтованный Ветлугин и босой дед Андрейчик.

— Володя! — крикнула Ирина и добавила тихо: — Это… не… Юра.

Ветлугин во-время подхватил на руки жену: Ирина была без сознания.

12.

КУДА ИСЧЕЗ ЮРА

25 мая утром корреспонденты радиогазет передали с острова Георгия Седова экстренное сообщение:

«21 мая спасательная экспедиция доставила на остров вместе с глыбой льда труп мальчика, погибшего на льду во время шторма. Врачи островной больницы обратили внимание на темный цвет кожи рук и лица погибшего. Недоумение вызвала также одежда мальчика, общие очертания которой можно было различить сквозь лед. Когда труп был вынут из мраморной каны, в которой производилось оттаивание под высоким давлением, с мальчика сняли его одежду. Она действительно оказалась каучуковым глубинным скафандром с металлическим креплением. Шлема и камер верхних конечностей (рукавов) не оказалось. Под скафандром на трупе были надеты одни грязные трусы. Матери эту одежду мальчика своевременно увидеть не довелось, а врачи, не знавшие в лицо Юру, не придали его странному наряду особого значения. Но, после того как мальчик был оживлен, молодая женщина лишилась сознания: перед нею лежал чужой мальчик. Только тогда для всех стало очевидным, что спасательная экспедиция нашла на льду какого-то другого, неизвестного замерзшего мальчика.

Нам точно известно, что Юра Ветлугин вылетел со станции один. Непонятно, каким образом очутился во льду на восемьдесят шестой параллели второй мальчик.

Командор дивизиона и пилоты спасательной экспедиции утверждают, что все пространство в двадцать три тысячи квадратных километров, на котором 21 мая свирепствовал шторм, обследовано самым тщательным образом: подобраны не только люди, но даже разбитый автожир, самолет „Молния“ и обломки отцепной кабины, в которой спустились Владимир Ветлугин и старик Андрейчик. Подобрана также и электрокирка Юры, которой он рубил лед. На льду оставлен лишь дохлый моржонок, который служил для Юры Ветлугина своеобразным посадочным знаком во время поисков трупа Амундсена.

Сегодня же, как только была обнаружена ошибка, шестьдесят легких самолетов-разведчиков вылетели на поиски исчезнувшего Юры Ветлугина. Двадцать машин самым тщательным образом обследовали район, где был обнаружен разбитый автожир „Полярный жук“. Остальные сорок машин взяли под наблюдение соседние районы и обследовали в общей сложности двести тысяч квадратных километров поверхности льда и воды. Во всех соседних районах они не обнаружили никаких следов пребывания мальчика. Только в одном месте на льду самолеты сверху заметили какой-то блестящий предмет. Он был подобран и оказался консервной банкой из-под персикового компота.

Отряд, совершавший разведывательные полеты над районом, где был найден разбитый автожир Юры Ветлугина, также не нашел мальчика.

Пилоты и альпинисты-разведчики, участвовавшие в экспедициях, склонны думать, что Юра Ветлугин угодил во время пурги в трещину и пошел под лед. Иного объяснения столь загадочному исчезновению мальчика никто дать не может.

Нашим корреспондентам удалось переговорить с профессором Британовым. Профессор смог уделить им десять секунд. Передаем его собственные слова, записанные фонографом».

Вслед за этим абоненты радиогазет услышали ровный бас профессора Британова:

«Врачей и пилотов поразила странная окраска кожи мальчика. Теперь я понял, в чем тут дело: темная кожа является для мальчика естественной, он не принадлежит к белой расе…»

13.

ТАИНСТВЕННЫЕ ГОСТИ НА СТАНЦИИ «АРКТАНИЯ»

26 мая, около 12 часов дня, Свенсон находился в диспетчерской станции «Арктания». Вдруг он услышал глухой, но очень сильный удар, похожий на взрыв. Свенсон уставился на репродуктор внутреннего радиофона. Прошло двадцать секунд, никто ничего не сообщал. Свенсон выбежал на площадку. Подле барьера стояли два механика, метеоролог, пилот-разведчик и Татьяна. Механик показывал пальцем в стеклянный барьер.

Свенсон пошел осведомиться, что их так заинтересовало.

— А вот, взгляните, Свенсон, вон туда и скажите, почему в тихую погоду вдруг взломался лед? — сказал один из механиков и передал Свенсону биноскоп[33].

Действительно, то, что Свенсон увидел в телескопический бинокль, показалось ему очень странным: приблизительно в полукилометре от станции, во льду, который плотным массивным полем лежал под станцией на много километров вокруг, образовалась огромная полынья, диаметром метров в пятьдесят. Свенсон знал, что ледяные поля в районе станции в эти дни достигают трех метров толщины. В шторм они часто трескаются, взламываются, льдины с грохотом нагромождаются одна на другую, но очень редко в тихую погоду здесь образуются такие большие полыньи. Воронка же почти правильной круглой формы, с огромными глыбами льда по краям, выброшенными каким-то неведомым могучим ударом снизу, из воды, — это было действительно диковинное явление. Свенсон родился в Арктике, он знал все, что касалось льда и воды северных полярных морей, но такую полынью он видел впервые.

Гидрограф уже хотел было сходить к радиосейсмографу посмотреть, не зарегистрировал ли он землетрясения или вулканического извержения на дне океана в районе полюса, как вдруг странное движение в полынье привлекло его внимание. Свенсон вновь поднес к глазам биноскоп и ясно увидел, что из воды поднимается башенка подводного судна. Затем крышка в башне откинулась, и на лед полетел трап с кошками на конце. Немного погодя по трапу стали подниматься люди: один, другой, третий.

О том, что какое-то подводное судно взорвало лед и, пользуясь воронкой, всплыло на поверхность, уже догадались и Свенсон и остальные работники станции. И все же Свенсон был удивлен: с тех пор как подводные корабли стали совершать безостановочные тысячекилометровые переходы подо льдом, ему никогда не приходилось видеть, чтобы субмарина таким образом выбиралась на поверхность. Он уже твердо был уверен, что на судне случилась серьезная авария и людям нужна помощь станции.

Трое людей, поднявшихся на лед, приближались к станции: они спотыкались и неловко ковыляли среди глыб и ледяной крошки, выброшенных взрывом.

Свенсон велел одному из механиков, Хьюзу, опустить подъемник. Люди поднялись. Свенсон направился к ним навстречу, но гости остановились, не подходя близко и не произнося никакого приветствия. Один из них, косоглазый, скуластый старик-японец с зеленоватым лицом, вяло глядя на Свенсона, спросил:

Гости остановились, не произнося никакого приветствия.

— Вы Свенсон?

— Я, — сказал Свенсон, недоумевая, откуда может знать его фамилию этот старик.

Дальше последовало несколько вопросов подряд. Японец задавал их безразлично, словно следователь, которому подобные вопросы уже надоели и сам допрашиваемый нисколько не интересен. Говорил он на плохом английском языке.

— Вы замещаете Ветлугина?

— Да.

— Сам Ветлугин где?

— На острове Диксон.

— Жена Ветлугина где?

— Там же.

Японец оглянулся на своих спутников и заговорил с ними на каком-то непонятном гортанном языке, явно не европейском.

Торопливость была несвойственна Свенсону. Он видел, что Татьяна и группа работников станции сгорают от желания узнать, кто такие подводные путешественники и что заставило их подняться на поверхность. Но Свенсон молчал, пристально разглядывая неожиданных гостей. Все в них казалось ему непонятным и необычайным. Одеты все трое были почти одинаково: на них были серые короткие куртки, подбитые мехом, стального цвета военные рейтузы[34], желтые краги[35] на ногах и лисьи малахаи на головах. Но особенно поразительными казались их лица. Свенсон знал, что лица подводников всегда отличаются некоторой бледностью; у этих же людей лица были даже не бледные, а какие-то белые, будто фарфоровые. У старого японца бледность породила зловещую зелень на лице. Кроме того, все трое оседлали свои носы желто-зелеными светофильтрами, хотя положение солнца в это время не было угрожающим для зрения.

Чем больше присматривался Свенсон к загадочным посетителям, тем больше недоумевал.

— Может быть, я или мои сотрудники сможем вам быть полезными? — спросил наконец Свенсон.

Старик навел на него свои желто-зеленые окуляры, помолчал и промямлил:

— Нет, нам нужен кто-нибудь из Ветлугиных.

Свенсон стал объяснять, что случилось и почему вся семья Ветлугиных оказалась вне станции, но старик бесцеремонно перебил его:

— Мы все знаем. Мы получили сведения, что Ветлугины вылетели с острова Седова на станцию.

— Нет, они в последнюю минуту изменили маршрут и направились в Североград. А вам с Ветлугиным необходимо говорить по личному делу или по служебному? — спросил Свенсон.

— По личному.

— Вы можете поговорить с ним отсюда по радиофону.

— Нет, — старик мотнул головой, — мне нужен разговор с глазу на глаз.

Затем последовали новые переговоры между стариком и его бледными спутниками на непонятном наречии. Свенсон терпеливо ждал. Наконец, когда гости умолкли, сказал:

— Мне показалось, что ваше судно поднялось на поверхность из-за какой-то аварии.

— Нет. Все благополучно, — промямлил старик.

— Вы шли из Европы в Америку или в обратном направлении? — спросил Свенсон.

На этот раз японец ничего не ответил. Он отвернулся от Свенсона и произнес несколько слов на своем таинственном языке. Его спутники, застывшие словно адъютанты, повернулись на каблуках. Все трое зашагали к подъемнику.

Старик вел себя вызывающе. Это расшевелило даже флегматичного норвежца. Он сделал шаг вперед и сказал:

— Хелло! Товарищи! Объясните, что значит эта комедия?

Странные посетители гуськом продолжали пробираться к подъемнику, не обращая внимания на слова Свенсона. Тогда норвежец засопел и крикнул каркающим голосом:

— Хелло! Хьюз! Спустишь вниз этих людей только по моему приказанию.

Механик Хьюз запер люк подъемника и стал в сторону.

Подводники остановились и повернули к Свенсону свои фарфоровые физиономии.

— Сейчас же спустите нас на лед, — негромко, но внятно сказал старик-японец.

— Я должен знать, кто вы такие и зачем пожаловали на станцию, — спокойно сказал Свенсон.

Спутники японца мгновенно забросили руки назад и стали отстегивать что-то подле задних карманов. Старик строго взглянул на них, и они опустили руки.

— Ну что вы пристали? — с досадой сказал старик. — Ну… мы… океанографическая экспедиция…

— Фамилия? — резко спросил Свенсон.

— Мы… мое имя… Осуда… Профессор Осуда.

Свенсон вопросительно взглянул на жену. Татьяна Свенсон работала на станции океанографом и была знакома почти со всеми океанографами мира. Татьяна Свенсон пожала плечами, давая понять, что о таком профессоре океанографических наук она не слыхала.

— Что вам здесь нужно?

Свенсон спрашивал спокойным тоном, но формой вопросов явно мстил посетителям-невежам за их бесцеремонный допрос и за нежелание объяснить цель своего визита.

— Ветлугин — мой старый друг… — сказал старик.

Японец лишь внешне казался смущенным. Свенсон угадывал, что он чувствует себя здесь, на станции, очень независимо. Гидрограф задал еще несколько вопросов и велел спустить всех троих на лед.

Они спустились вниз, добрались до своей воронки и полезли по трапу к башенке подводного судна.

14.

ВОДОХОД ИДЕТ ПО ДНУ БАССЕЙНА

Мерс всхрапнул, пожевал губами и открыл глаза. В комнате было темно; только розовые огоньки радиевых часов светились на стене. Мерс прищурился, взглянул на часы и тотчас же вскочил. Заслонил рукой у окна тонкий луч света, направленный на катодную лампу, и послушное реле швырнуло вверх от подоконника к потолку темную вуалетку[36]. Буйный поток утреннего света ворвался в комнату. Мерс фыркнул, прикрыл глаза и, словно слепец, стал шарить на ночном столике. Наконец нащупал очки-светофильтры, надел их и только тогда спокойно огляделся вокруг. Затем напялил канареечную[37] пижаму и направился в смежную комнату.

Гостиницы в поселке острова Седова не было, но здесь зато существовала прекрасно оборудованная больница, и второй этаж жилого дома медперсонала при больнице заменял приезжающим гостиницу. По старой памяти, люди, живущие в Арктике, считались до известной степени подвижниками, и им полагался здесь, в виде компенсации за злющие морозы, полугодовые ночи и пургу, такой комфорт, о котором советские полярники первых десятилетий Октябрьской революции даже и мечтать не могли. Полагался он и в той части жилого дома больничного персонала, которая была отведена для корреспондентов, профессора Британова, его ассистентов и прочих неожиданных гостей на острове. Каков был этот комфорт, можно было судить хотя бы по той комнате, в которую вошел Мерс. Называлась она «ванной». Здесь находились ванна и великолепный мраморно-зеркальный умывальник, с потолка свешивались гимнастические кольца, в углу стояли штанги, с пола поднимался и вился змеевиком вверх спиральный душ. Тут же в стене устроена была воздушная ниша, теплыми струями воздуха заменявшая простыню. Эта светлая, просторная, сверху донизу выложенная фаянсовыми арабесками[38] комната как бы делилась на две части: в одной помещались все уже перечисленные блага гигиены, в другой изразцовый пол был опущен на два метра в глубину, — таким образом половина комнаты, отгороженная барьером и сообщавшаяся с верхней ее частью небольшой лесенкой, превращена была в бассейн.

Мерс заглянул в бассейн, отвернул один из пяти кранов и вышел. Затем он вызвал по внутреннему радиофону буфет и попросил подать завтрак в его комнату.

Через пятнадцать минут молодой, необыкновенно белокурый и кудрявый санитар с разбитными глазами остановился у двери пятнадцатой комнаты и, вежливо улыбаясь в рамку комнатного стереовизора, вделанную вместе с микрофоном в дверь, сказал:

— Вы, если не ошибаюсь, просили подать завтрак…

Санитару никто не ответил. Парень переступил с ноги на ногу, покосился вверх на репродуктор и уже громче повторил:

— Алло! Если не ошибаюсь, вы просили завтрак… Он уже поступил к вам в комнату. Разрешите накрыть стол.

Никто не отозвался.

Санитар тронул дверь, — она оказалась незапертой, — вошел, оглянулся: никого. На столике стоял изящный портативный фонограф, похожий на флакон духов с небольшим раструбом вместо горлышка.

— Накройте стол и можете итти, — сказал сухим, потрескивающим голосом фонограф.

Санитар подмигнул фонографу и открыл в стене дверку конвейера: завтрак, посланный из буфета, был уже в конвейерной нише. Затем он поставил поднос на маленький столик, расставил приборы и завтрак и хотел уже уйти, но в этот момент из ванной послышался плеск воды. Санитар прислушался и сказал негромко:

— Товарищ Мерс, завтрак в номере.

Ответа не последовало. Из ванной опять послышались фырканье и плеск.

Парень постоял в раздумье. Он успел уже узнать, что жилец из пятнадцатой комнаты отличается нелюдимым характером и неприятными манерами. То, что Мерс и сейчас отмалчивается, очевидно входило в его обычную манеру обращения с персоналом больницы. Подумав с минуту, санитар решил все же дать о себе знать Мерсу.

— Стол накрыт. Вам больше ничего не нужно? — громко спросил он.

Но и на этот раз в ответ раздалось только продолжительное сопенье. Санитар недоуменно взглянул на дверь ванной: странно, он никогда не слыхал, чтобы купающийся человек мог так долго и громко сопеть. Не случилось ли чего? Он тихонько толкнул дверь ванной, — эта дверь также оказалась незапертой, — заглянул: никого. Шагнул смелее, приблизился к бассейну и испуганно попятился к двери… То, что он увидел, было так необычайно, что санитар на минуту остолбенел от неожиданности: в бассейне, до краев наполненном водой, на бледнорозовом мозаичном дне его, разбросав в стороны руки и ноги, лежал великан с огромной стальной головой и с железными клещами вместо кистей рук. На поверхность воды головастое чудовище выбрасывало с громким плеском и сопеньем пенистый фонтан. Затем внезапно сопенье прекратилось, и великан затих.

Санитар выпрыгнул из ванной, растерянно метнулся по комнате, заколотил кулаком в стену соседней комнаты, а потом, видимо вспомнив о внутренней сигнализации, набросился на кнопку у кровати с надписью «Экстренный вызов». Через минуту в пятнадцатую комнату ворвались сразу трое: дежурный врач, уборщица и старик Андрейчик, поселившийся по соседству с Мерсом после выписки из больницы.

— Там… — заплетающимся языком сказал санитар и указал на ванную. — Посмотрите…

Дежурный врач решительно шагнул вперед, а за ним двинулись остальные. Вошли и застыли с изумленными лицами: великан с металлической головой продолжал лежать на дне бассейна. Потом он шевельнул железной клешней, уперся ею в дно и сел.

Для всех уже было ясно, что перед ними водолаз; но кто именно находится в скафандре и зачем этому чудаку понадобилось опускаться в комнатный бассейн в костюме водолаза, — этого ни врач, ни санитар, ни уборщица понять не могли. По лицу старика Андрейчика трудно было догадаться, понимает ли он что-нибудь в этой забавной истории, или нет: дед Андрейчик стоял, опершись на барьерчик, и с видимым интересом следил за поведением водолаза.

Водолаз между тем довольно легко встал в воде на ноги и пошел по дну бассейна к ступенькам. Тяжко ступая высокими свинцовыми подошвами, взошел он по лестнице, остановился перед изумленными «спасателями» и стал распадаться у них на глазах. Сперва на пол упал один рукав с клешней, потом другой, затем, повозившись у подбородка, комнатный подводник, как крышку, откинул назад тяжелый шлем. Под шлемом оказалась круглая фарфоровая физиономия Мерса с неизменными желто-зелеными очками на носу. Сердито сопя и бросая косые взгляды из-под очков на непрошенных гостей, антарктический корреспондент отцепил укрепленный у него за плечами баллоновидный аппарат.

Это была последняя модель скафандра, выпущенная несколько месяцев назад заводом подводных приборов и механизмов «Океанстрой». Назывался скафандр «водоходом», и назывался так не случайно. Это была уже не только защитная одежда водолаза. Водоход был самостоятельным механизмом, он передвигался по дну моря вместе с человеком, стоящим в нем. Двумя верхними конечностями, снабженными автоматически выдвигаемыми инструментами, водоход мог рыть дно, переносить различные предметы, сверлить, долбить, освещать, фотографировать и делать многое другое. Немного похожий внешне на гигантский комплект рыцарских доспехов, водоход сооружен был из высококачественной легкой стали, способной выдержать давление до трехсот атмосфер и удар разрывной пули электронной «пращи Давида». Плотно закрытый водоход сохранял внутри себя нормальное давление и обогащал воздух необходимым для дыхания кислородом «собственного производства»: он электролизовал и разлагал воду при помощи компактной аппаратуры, заключенной в баллоне. Выделяющийся при разложении воды газ аргон использовался водоходом для освещения дна и для получения электроэнергии от фотоэлемента, которым был снабжен. Каскадный усилитель наделял это стальное морское чудовище огромной силой. Это был скафандр и батисфера[39] в одно и то же время. По желанию водолаза он мог моментально всплыть в любом месте, даже посреди открытого океана, и, в случае надобности, плыть по воде, как закрытая лодка, при помощи винта. Каучуковый скафандр со стальным креплением и с запасом сжатого воздуха, бывший в употреблении до водохода, выглядел по сравнению с ним так, как выглядел бы воздушный шар Монгольфье[40], случайно залетевший на газопонтонную станцию «Арктания».

Мерс вылез из воды и тотчас же стал освобождаться от своего громоздкого одеяния. Освободившись, он поправил очки и холодно спросил:

— Чем обязан?

Врач и санитар переглянулись.

— Мы думали, случилось что-нибудь…

— Нас вызвали…

— Чепуха! — небрежно сказал Мерс и надул свои белые щеки. — Я опробовал кислородный прибор в этом скафандре.

— Вы подводник? — вежливо спросил врач.

— Любитель, — нехотя ответил Мерс. Он явно ждал, чтобы непрошенные гости убрались восвояси.

Уборщица и санитар, извинившись, вышли. Дежурный врач задержался. Он наклонился над фаянсовыми плитами пола: некоторые из них были выщерблены металлической обувью скафандра.

— Если вы, товарищ, станете когда-нибудь любителем-археологом, не вздумайте здесь у нас в доме заниматься опытными раскопками, — сказал дежурный врач.

— На этот счет можете быть спокойны, — ответил деревянным тоном Мерс.

— Постараюсь, — врач критически взглянул на беспокойного постояльца.

— Хам! — сказал Мерс, когда дверь закрылась за врачом. Затем он направился к себе в комнату. Разложил здесь огромный чемодан и стал упаковывать в него легкие стальные части скафандра.

Кто-то кашлянул за его спиной. Мерс быстро обернулся: перед ним стоял дед Андрейчик.

— Вы… вы разве не ушли? — спросил Мерс.

— Нет, — кротко сказал старик. — А я вам уже надоел?

— Я сейчас ухожу, мне некогда.

— Я тоже ухожу. Гулять идете?

— Да.

— Где вы раздобыли этот скафандр?

— Здесь. На острове.

— Давно?

— Вчера.

— Купили?

— Нет, взял для ознакомления.

— У кого?

— Это неважно.

— Знаете, товарищ Мерс, о чем я хочу вас попросить? Пока вы будете гулять, дайте мне рассмотреть данный подводный костюмчик. Это что-то новое. Я тоже такого еще не видел. А? Как вы на этот счет?

Старик говорил просительным тоном, но смотрел он на своего соседа отнюдь не просительно, скорее даже испытующе, словно проверял: даст или не даст?

— Нет, — резко сказал Мерс. — Я должен его сегодня вернуть.

— Жалко…

— Я сейчас буду переодеваться, — нетерпеливо сказал Мерс.

— А-а… Ну-ну. Переодевайтесь.

Старик пошел к двери.

— Да, — вспомнил он. — Вы сегодня в больницу придете?

— А что?

Мерс насторожился.

— Интересный сеанс предстоит. Известный бразильский языковед дель-Грасиас будет по радио беседовать с ожившим мальчишкой.

Дед Андрейчик взялся за ручку двери.

— В какое время? — спросил Мерс.

— В двенадцать по Гринвичу… — Старик постоял с минуту. — Ну, я пойду. Вы здесь переодеваться хотели.

Через несколько минут после ухода старика Мерс уже спускался по лестнице в вестибюль. В руках он держал тяжелый большой чемодан.

— Съезжаете? — спросил дежурный.

— Нет. Отлучаюсь. Прикажите подать аэросани. Поеду без водителя.

Дежурный связался с гаражом и попросил подать к подъезду аэросани.

Через минуту под самую дверь больничного дома подкатил изящный пепельный лимузин обтекаемой формы, маленький и изолированный, как старинная танкетка, юркий и тихий, как мышь. Это были аэросани последнего выпуска Горьковского автозавода. Вернее, это были ракетосани, но назывались они «аэросанями» по старой памяти, в честь пропеллеровых снеговых самокатов, появившихся еще в первые годы Октябрьской революции.

Водитель вылез из саней, помог Мерсу укрепить позади кабины его чемодан, закрыл в нем дверку и отошел в сторону. Сани легким птичьим полетом пошли по снеговой дорожке по направлению к берегу.

Маршрутом саней Мерса никто не интересовался в тот день. Лишь один человек стоял у окна на втором этаже жилого дома больницы и не выпускал из поля биноскопа удалявшийся к морю изящный пепельный лимузин. Это был дед Андрейчик. Он видел, как аэросани Мерса, нырнув за темную, со снеговыми отметинами скалу, выпрыгнули прямо на береговой лед и пошли прочь от острова. Отъехав около полукилометра, Мерс вылез из саней и скрылся за ближайшим торосом.

Старик отнял от глаз свой телескопический бинокль.

— Факты интересные, — сказал он и отошел от окна.

15.

МАЛЬЧИК ГОВОРИТ НА ЯЗЫКЕ ПЛЕМЕНИ «ЗОЛОТАЯ УЛИТКА»

В четвертой палате больницы острова Седова ждали появления на экране стереовизора известного бразильского языковеда Мартина дель-Грасиас. В палате присутствовали: профессор Британов, знаменитый ирландский психиатр профессор О’Фенрой, главный врач островной больницы и Ася. Шесть корреспондентов, в том числе и Мерс, помещались в смежной комнате. Открытая дверь и дублетный[41] экран стереовизора позволяли корреспондентам слышать и видеть все, что будет происходить в соседней комнате, и задавать в случае необходимости вопросы.

Подлинным виновником этого несколько необычайного собрания был, конечно, не бразильский языковед. Внимание всех в четвертой палате и в соседней комнате приковано было к загадочному пациенту профессора Британова. Он, этот пациент, тоже находился в палате, и с ним должен был беседовать бразильский языковед.

Худенький мальчик, на вид лет тринадцати, одетый в белое больничное белье, укрытый до груди легким шерстяным одеялом, полусидел на койке, обложенный подушками со всех сторон. Смуглое, будто подернутое табачным загаром лицо его казалось сонным и усталым. Большие черные глаза были прикрыты густыми длинными ресницами, — казалось, он дремал. Это и был тот самый мальчик, которого нашли 21 мая летчики противоштормового дивизиона замерзшим в глыбе льда. Профессор Британов блестяще довел до конца свой исторический опыт оживления замерзшего человека; и вот он, этот первый в мире человек, вырванный из холодного, никогда не разжимавшегося кулака смерти, тело которого всего несколько дней назад издавало почти металлический звук при ударе, — этот человек сидел теперь на больничной койке. Он дышал, он видел, он слышал, он осязал, он обонял. Единственное, что отличало его от прочих людей, это общая слабость, постоянная сонливость и апатия. Профессор О’Фенрой тщательно изучил мальчика и пришел к выводу: физически мальчик вполне нормален, апатия и сонливость суть следствия общей слабости, которая в свою очередь вызвана применением радия при реставрации клеточной ткани.

— Вполне возможно, что у мальчика отсутствует полностью или частично память. Но это мы сможем проверить лишь после того, как кто-нибудь побеседует с мальчиком, — сказал однажды профессору Британову ирландский психиатр.

Однако побеседовать с мальчиком оказалось не таким легким делом. Мальчик молчал и на все вопросы на всех языках отвечал лишь удивленным взмахом своих изумительных ресниц и долгим напряженным взглядом. Затем его взгляд рассеянно скользил по стенам комнаты, и мальчик впадал в дремоту. За десять дней своего пребывания в больнице острова Седова он не произнес ни одного слова. Заговорил молчаливый пациент профессора Британова три дня назад, то есть на тринадцатый день своей жизни. Собственно говоря, он даже не заговорил, он только произнес несколько слов. Случилось это благодаря Асе.

После отъезда Ветлугиных Ася и дед Андрейчик не покинули острова. Старик воспользовался отпуском и остался здесь по каким-то своим таинственным соображениям. Асе мать разрешила остаться с дедушкой Андрейчиком при условии, если она будет его слушаться.

Дочь долговязого гидрографа полюсной станции, лишившись единственного друга, Юры, всю свою привязанность перенесла на смуглого и молчаливого обитателя палаты № 4. И потому Ася с большой радостью и безоговорочно подчинилась совету деда Андрейчика: никуда не отлучаться от мальчика из четвертой палаты и обо всем вечером рассказывать ему, деду Андрейчику. В первые дни врачам не нравилось, что рыжая курносенькая болтушка вертится под руками у знаменитых профессоров, съехавшихся в больницу ради невиданного больного, но, после того как профессор О’Фенрой как-то шутя сказал: «Держу пари, что эта щебетунья разговорит нашего молчальника», — после этого Асю беспрепятственно стали допускать к ее молчаливому другу. И он, видимо, узнавал ее: стоило Асе куда-нибудь надолго отлучиться или с утра притти попозже, мальчик беспокойно ворочал головой во все стороны, отыскивая ее.

Ася вбегала к нему в палату и, не обращая ни на кого внимания, принималась поправлять постель, поднимала у него со лба тяжелые кудри, щупала лоб и говорила, говорила: о каком-то Андрюшке Голикове с Новой Земли, который всякий раз, когда она разговаривает по радио с учителем, показывает ей на экране язык; о своей станции, о дедушке Андрейчике.

Три дня назад произошла сцена, которая стала уже обычной для четвертой палаты: мальчику принесли обед; он безразлично взглянул на янтарный бульон и устало опустил свои удивительные ресницы. Тогда Ася приступила к своим обязанностям:

— Почему ты не хочешь кушать? — спросила она, забывая, что мальчик может не знать русского языка. — Не кушать — вредно. Ты больной, и тебе нужно кушать. Вот доктор говорит, что ты умрешь, если не будешь кушать. Правда, доктор, он умрет?

— Обязательно, — ответил ирландский психиатр, с интересом наблюдавший эту сцену.

— Вот видишь, — тоном взрослой сестры сказала Ася. — Ты уже раз умер и опять умрешь… Только теперь уже на самом деле.

Мальчик поднял тяжелые веки, в глазах у него появилось выражение не то недоумения, не то внимания. Он следил за выразительной мимикой Аси, за ее широко открытыми глазами, в которых она хотела отразить весь свой ужас перед его неминуемой голодной смертью. Обычно подобные увещевания кончались тем, что Ася насильно всовывала мальчику в руку одну ложку, сама брала другую и, причмокивая и закатывая глаза от наслаждения, которое ей, якобы, доставляет бульон, показывала, что она уже ест, что уже сыта и что теперь очередь за ним. Мальчик зачарованно глядел на нее, он, как автомат, опускал ложку в тарелку, подносил ко рту, снова опускал. Несколько глотков он, во всяком случае, делал. Но три дня назад, глядя на уморительные гримасы маленькой хлопотуньи, мальчик вдруг слабо улыбнулся и пошевелил губами. Тихо, едва слышно, он произнес несколько слов. Может быть, это были даже не слова, а лишь нечленораздельные и не связанные между собой звуки, но необычайно чувствительный фонограф, постоянно висевший у него над койкой, в точности записал эти звуки. Третьего дня фраза, произнесенная мальчиком, была отделена от других звуков и несколько раз с пленки передана по радио. В самых различных уголках мира ее внимательно выслушали люди всех племен и национальностей. Ответы поступали тридцать часов подряд. За исключением одного человека, никто не понял языка мальчика. Лишь один бразильский языковед Мартин дель-Грасиас, известный знаток языков Южной Америки, сообщил, что он понял значение слов, сказанных мальчиком. Фраза, как утверждал Грасиас, произнесена на языке индейского племени курунга, некогда открытого в лесах Боливии этнографом Венгером, но затем бесследно исчезнувшего. Всех слов четыре: «Та гра бай нгунко…»

Одно из слов («гра») означает еду, другое («нгунко») — желание с отрицательным предлогом («бай»), аналогичным русскому «без» или «не». «Та» есть местоимение, в зависимости от ясности произношения гласной «а» означающее либо «я», либо «мы». В целом вся фраза означает: «Я не хочу есть…»

Заявление бразильского языковеда произвело ошеломляющее впечатление на этнографов и языковедов всего мира. Ошеломило ученых, конечно, не содержание фразы мальчика, расшифрованной Мартином дель-Грасиас, а то обстоятельство, что обнаружен живой индеец племени курунга.

Нужно знать, что курунга (так называли себя люди этого племени, что означало на их языке «Золотая улитка») в свое время очень заинтересовали ученых. Курунга были открыты этнографом Венгером случайно в самых непроходимых тропических дебрях Южной Америки. Никто не успел хорошо изучить это племя. От Венгера ученые узнали, что он нашел племя курунга — «Золотая улитка» — в сельвасах[42] восточной Боливии, что оно вымирает от гриппа и ведет довольно примитивный образ жизни. Вот описание индейцев курунга, опубликованное пятьдесят лет назад Венгером:

«Все курунга удивительно красивые люди: у них темная, почти негроидная кожа и необычайно правильные, если так можно выразиться, „эллинские“[43] черты лица. Они великолепно сложены, и взрослые мужчины у них ростом не ниже двухсот сантиметров. Волосы у курунга не жесткие, а мягкие и волнистые, глаза большие, у женщин и детей весьма выразительные. Одежды курунга не носят, на лбу у детей выжигают красное пятно, отдаленно напоминающее улитку (для курунга улитка — священное, покровительствующее племени существо)».

Венгер записал все слова, которые ему удалось услышать от индейцев курунга. Кроме того, этот этнограф вывел из лесов Боливии попугая, говорящего на языке курунга. Попугай был необычайно старый, сморщенный и голый; он был похож на большого дряхлого птенца.

Затем племя «Золотая улитка» внезапно исчезло; ни знаменитая экспедиция Карльса, ни другие этнографические экспедиции не могли обнаружить следов этого племени. Ученые решили, что грипп доконал боливийских лесных великанов и красавцев. В руках у этнографов и языковедов остались лишь записи Венгера и полумертвый от старости попугай. Эти записи и болтовня столетнего попки помогли восстановить язык племени курунга — «Золотая улитка» — бразильскому этнографу и знатоку индейских наречий Южной Америки Мартину дель-Грасиас, появления которого на экране стереовизора в четвертой палате и ждали профессор Британов, ирландский психиатр О’Фенрой, главный врач и шесть корреспондентов, расположившихся в соседней комнате. Мало значения его предстоящему появлению придавала лишь Ася. Она сидела подле койки и, нимало не заботясь о том, понимает ли ее мальчик, рассказывала своему новому другу, как они с Юрой нашли сперва дохлого моржонка, а затем револьвер, а потом летчики на том же месте нашли его самого и не нашли Юру.

Ровно в 12 часов по гринвичскому времени радиофонная и стереовизорная станция острова соединила больницу с Рио-де-Жанейро, и Мартин дель-Грасиас, маленький человек с чахлым лицом, необычайно живыми глазами и вздыбленной шевелюрой, заулыбался с экрана. Профессор Британов был уже знаком с ним по вчерашним переговорам и потому представил бразильца О’Фенрою и главному врачу.

— Очень приятно, очень приятно, — на чистейшем русском языке сказал дель-Грасиас и чопорно раскланялся с ирландским академиком и арктическим врачом.

— Ну, а с нашим молодым курунга, мы надеемся, вы сами познакомитесь, — улыбаясь, сказал московский профессор.

— Да, да, конечно. Но где же он?

Дель-Грасиас, вытягивая шею и вставая на носки, стал издали разглядывать койку с мальчиком.

— Вам видно? — спросил главный врач.

— Да, благодарю вас. А это кто сидит рядом с ним?

— Это приятельница нашего курунга, та самая девица, которая заставила заговорить неразговорчивого молодого человека, — смеясь, сказал профессор Британов.

— Ах! Очень приятно, — дель-Грасиас галантно поклонился Асе, на что она ответила ему традиционным приветствием пионеров.

Наступила тишина. Бразильский языковед, ероша свою и без того взвихренную шевелюру, с минуту присматривался к мальчику. Вдруг, внезапно, почти одним горлом, дель-Грасиас выкрикнул какую-то короткую фразу. Мальчик шевельнулся, поднял веки, повел глазами и остановил их на пышной серебряной бороде Британова. Московский профессор энергично замотал головой, отступил на шаг и указал мальчику на экран. Несколько раз Грасиас выкрикивал непонятные, похожие на заклинание слова. Наконец мальчик обратил внимание на тщедушную фигурку косматого языковеда. Бразилец сигнализировал ему самой эксцентрической жестикуляцией с другого конца комнаты.

Оба профессора и врач внимательно следили за выражением лица мальчика. Для них было ясно, что он не ощущал экрана.

Маленький индеец пристально смотрел на языковеда, видимо собирая свои разбегающиеся мысли и стараясь понять, чего хочет взъерошенный человек, разговаривающий с ним издали. Наконец губы его шевельнулись.

— Та бай сгино, — тихо сказал он.

Дель-Грасиас просиял и обвел всех взглядом победителя.

— Он понимает язык курунга. На мой вопрос, как его зовут, он ответил: «Я не знаю». Это настоящий язык «Золотой улитки»!

Профессор и врач переглянулись. О’Фенрой выразительно поглядел на Британова.

— Спросите мальчика, кто его родители, — обратился к бразильцу О’Фенрой.

— Кхаро! — крикнул Грасиас и защелкал пальцами у себя над головой.

Мальчик поднял на него глаза.

— Простите, что означает это слово? — спросил профессор Британов.

— Этим словом курунга окликали друг друга. Нечто вроде европейского «алло» или русского «эй».

Грасиас вновь заговорил с мальчиком на своем горловом языке.

Корреспонденты в соседней комнате внимательно следили за переговорами. Вряд ли кто-нибудь из них мог похвастать, что он когда-либо уже присутствовал при переговорах с представителем вымершего племени. Можно поэтому представить душевное состояние этих потомков никогда не вымирающего племени репортеров. Они ходили на носках, делали большие глаза, перешептывались и поминутно кидались к своим фонографам, установленным на столике подле самой двери.

Спокойнее всех вел себя Мерс: он ничего не записывал, его фонограф не стоял на столике, он не ходил на носках по комнате. Засунув руки в карманы, неподвижно стоял он подле двери и, шевеля ушами, вслушивался в разговор бразильца с мальчиком.

Мартин дель-Грасиас между тем, по просьбе профессора, задал мальчику еще несколько вопросов. На все вопросы — об имени, о родителях, о родине, обо всем, что с ним случилось, — мальчик вяло отвечал:

— Та бай сгино…

Это означало: «Я не знаю».

То же самое он ответил, когда Грасиас взял у себя со стола книгу и, подняв ее над головой, спросил мальчика, как называется предмет, который он держит в руках. Далее оказалось, что мальчик не знает, как называется одеяло, подушка, стакан и много других вещей.

Профессор и главный врач подошли к экрану, поближе к стереовизору, и тут же, в присутствии Грасиаса, составили небольшой консилиум. Профессора и врач приходили к выводу, что мальчик одержим психической болезнью, именуемой в науке «провалом памяти».

— Курунга, если не ошибаюсь, были обитателями тропической местности, — в раздумье сказал профессор Британов.

— Совершенно верно, — подтвердил Грасиас.

— Тогда я никак не пойму, каким же все-таки образом очутился во льдах у полюса этот представитель давно вымершего экваториального племени?

— Будем надеяться, коллега, — сказал ирландский психиатр, — что ваш пациент когда-нибудь сам об этом расскажет. Провал памяти — это не кретинизм. Память может вернуться к нему совершенно внезапно при столкновении с таким обстоятельством, которое напомнит ему прошлое. Возможно, что припоминать прошлое и запоминать настоящее он станет постепенно, при хорошем лечении.

— Что касается меня, то я просто сбит с толку, — сказал дель-Грасиас, с искренним недоумением глядя с экрана на своих собеседников. — Я полагал, что являюсь единственным человеком на земном шаре, говорящим на языке курунга. Ваш феноменальный пациент, профессор, разубедил меня в этом. Вы себе не представляете, какое значение для этнографов имеет появление этого мальчика. Он опровергнет все предположения о судьбе племени курунга. Ведь нельзя же предполагать, что голые, беспомощные курунга совершали полярные экспедиции, прихватывая с собой детей и запасшись водолазными скафандрами довольно усовершенствованных глубинных моделей.

— Факт. Я слышу мудрые слова…

Изображение Грасиаса перекосилось. Дед Андрейчик отодвинул экран, как портьеру, и шагнул в палату.

Неизвестно почему, но старик решил воспользоваться дверью, прикрытой экраном и выходящей в коридор.

— Товарищ Грасиас говорит сущую правду, — сказал он, подходя к ученым и приветствуя их поднятой рукой, сжатой в кулак. — Никаких данных насчет индейских полярных экспедиций нет. Но есть другие данные. Во-первых, усовершенствованный, но устаревший уже после появления водохода скафандр и, во-вторых…

Старик опустил руку в карман и извлек электронную «пращу Давида».

— …во-вторых, вот эта бесшумная хлопушка.

В соседней комнате возникло движение. Мерс вылез почти до половины в дверь, нарушив общий уговор корреспондентов не мешать консультации ученых. Корреспонденты сдержанно загудели, но Мерс, не обращая на них внимания, стоял в дверях, исподлобья разглядывая револьвер в руках деда Андрейчика.

— Я слыхал ваш разговор с мальчиком по отводному репродуктору, — продолжал старик. — Мне кажется, что вы его не про те вещи спрашивали. Факт. Давайте спросим его, как называется данный предмет, найденный моим внучком Юрой на льду.

— Пожалуйста, — сказал Грасиас. — Но профессор О’Фенрой определяет у мальчика провал памяти. Вряд ли вы добьетесь от него чего-нибудь, кроме «Та бай сгино»…

— Нет, нет, — перебил его О’Фенрой. — Это очень важно. Покажите мальчику это оружие, — я о нем знаю: есть предположение, что револьвер когда-то принадлежал ему. Только не давайте в руки, если револьвер заряжен. А вы, товарищ Грасиас, медленно и ясно задайте мальчику три вопроса подряд: «Вспомни, что это. Где ты это видел? Как это называется?»

— Вот-вот. Только пусть кто-нибудь другой покажет мальчику данный предмет. Ну, хотя бы…

Старик оглянулся. Мерс отпрыгнул от двери и отошел в глубь соседней комнаты.

— Ну, зачем же вы прячетесь, товарищ Мерс? А я вас как раз и хочу призвать на помощь, — сказал старик. — Товарищ Мерс!

Молчание длилось несколько секунд. Мерс не отзывался. Наконец он медленно подошел к двери и засунул руки в карманы брюк.

— Что вам от меня нужно? — резко спросил он по-английски.

— Ничего особенного, — со смиренным видом сказал старик. — Я стар, руки дрожат. Револьвер заряжен. Факт.

— Разрядите…

— Не умею.

Мерс шагнул к старику, взял револьвер. С минуту он держал его как бы в нерешительности, затем твердым шагом направился к мальчику. Подойдя вплотную к койке, Мерс снял очки. Щурясь от света, он уставился в лицо мальчику блеклыми водянистыми глазами и высоким горловым голосом выкрикнул какую-то непонятную фразу.

Мартин дель-Грасиас обеими руками рванул свои вихры и встал на экране на носки, как танцор, исполняющий лезгинку. Казалось, в следующее мгновенье бразилец выпрыгнет с экрана.

Оба профессора и врач удивленно переглядывались. Ася испуганно смотрела на злое бледное лицо Мерса. Корреспонденты заглядывали в дверь.

— Что он сказал? — спросил дед Андрейчик.

— Он говорит на языке курунга! — крикнул дель-Грасиас. — Он спросил: «Как ты сюда попал?»

— Друмо! — раздраженно крикнул Мерс.

— Он приказывает мне молчать, — жалобно сказал дель-Грасиас.

— Я не приказываю. Я прошу, — уже спокойнее сказал Мерс. — Я тоже языковед и знаю язык «Золотой улитки». Не мешайте мне. Я сам поговорю с мальчиком.

— Пожалуйста, — сказал О’Фенрой. — Мы все очень заинтересованы.

— Факт замечательный! — патетически воскликнул дед Андрейчик, ни на секунду не сводя зорких, наблюдающих глаз с Мерса и с револьвера в его руке.

Между тем мальчик, словно загипнотизированный, тоже не сводил широко открытых глаз с белой прищуренной физиономии Мерса. Он дышал глубоко и порывисто, бестолково хватаясь худыми руками за одеяло.

— На тум га тархо? — угрожающим тоном спросил Мерс, исподлобья глядя на мальчика.

Грасиас подпрыгнул на экране. Он был возмущен:

— Позвольте! Вы ругаетесь!..

— Друмо!.. — сказал Мерс, покосившись на экран.

Бразилец развел руками.

— То чхо разро? — обратился Мерс к мальчику и ткнул пальцем себе в грудь.

— Раз… ро… — тихо повторил мальчик, не сводя с него глаз.

— Узнал… — прошептал бразилец.

— То чхо разро? — вновь спросил Мерс, медленно поднимая руку с револьвером и нацеливаясь мальчику в голову.

— А-а-а!.. — закричал мальчик и закрылся подушкой.

— Он выстрелит! — крикнула Ася и бросилась к мальчику, желая закрыть его собой.

— Он выстрелит! — крикнула Ася и бросилась к мальчику.

Звонкий щелчок револьвера и сипловатый смешок деда Андрейчика раздались почти одновременно.

— А ведь я пульки высыпал, — насмешливо сказал старик. — Факт…

Мерс швырнул револьвер, бросил на нос очки и, по-бычьи поводя шеей, стал задом отступать к двери, закрытой экраном. На ходу он судорожно хватался за задний карман, стараясь, очевидно, вытащить свой собственный револьвер.

— Держи его! — крикнул старик и бросился на Мерса одновременно с двумя корреспондентами, выпрыгнувшими из соседней комнаты.

Грасиас на экране отпрыгнул в сторону, позабыв там, у себя в кабинете, что он видит лишь изображение схватки, происходящей в Арктике, за четырнадцать тысяч километров.

Вытащить револьвер Мерсу так и не удалось. Он оборвал экран, запутался в нем сам, запутал корреспондентов, врача и деда Андрейчика, и все они рухнули на пол. На одно мгновенье несколько человек сплелись в живой клубок. Мерс отбивался молча.

— Не-ет, не уйдешь, голубчик! — кричал дед Андрейчик и выкручивал за спину руку Мерсу. — Теперь мы тебя самого расспросим!..

Но вдруг, изловчившись, Мерс лягнул ногой деда Андрейчика, пнул кулаком в зубы врача и бросился к двери. Через мгновенье, сшибая на пути нянек и сестер, Мерс мчался уже по коридору.

Дед Андрейчик, врач и корреспонденты гурьбой ринулись к двери, на минуту в ней застряли, и когда вывалились в коридор, Мерса там уже не было… Стоявшие подле крыльца больницы аэросани с чемоданом позади рванулись вперед и, сверкая бликами, понеслись по снеговой дороге прямо к морю.

— Это возмутительно! Его непременно нужно задержать! — гневно сказал профессор Британов, провожая глазами юркую пепельную танкетку.

— Скорей! Сани! Скорей! Под лед уйдет! У него в чемодане чужой водоход! — суетился дед Андрейчик, бегая подле крыльца.

Главный врач побежал в свой кабинет и вызвал гараж.

— Немедленно! Все сани давайте к крыльцу! — крикнул он.

Только через три минуты погоня тронулась на четырех санях вслед за Мерсом. Впереди ехал дед Андрейчик. Он показывал дорогу, по которой проехал на берег Мерс сегодня утром. Когда преследователи подъехали к тому месту на льду, где стоял брошенный Мерсом пепельный лимузин, — они увидели большую полынью с разбитой тонкой коркой льда и раскрытый пустой чемодан, валявшийся возле аэросаней.

16.

«ЛИГА АПОСТОЛА ШАЙНО»

Ветлугин ходил по своему кабинету, вернее, делал два шага вперед — к Свенсону, прислонившемуся у двери, и два шага назад — к Ирине, сидевшей на крохотном диванчике у стола.

— Я скоро совсем перестану разбираться во всей этой истории, — говорил он, обращаясь не то к Ирине и Свенсону, не то к самому себе. — Таинственные исчезновения, покушения, погони…

— В старое время в Америке показывали такие фильмы о похитителях детей. Точка в точку, — сказал Свенсон.

— Но почему папа думает, что все это имеет прямое отношение к Юре? — спросила Ирина.

Все трое — Ветлугин, Ирина и Свенсон — находились под свежим впечатлением потрясающих новостей, только что переданных дедом Андрейчиком по коротковолновому приемнику с острова Седова.

— Крестовики! Этого еще не хватало! Нет, старик что-то напутал…

Ветлугин двинул плечом и вновь стал мерить пол своего кабинета: два шага вперед, два шага назад.

— Не думаю, — сказал Свенсон. — Это похоже на кинокартину, но это вполне допустимая вещь.

— Девятнадцать лет прошло с тех пор, как их разгромили над льдами Арктики! Я, признаться, и забыл даже, что эта дурацкая секта когда-то существовала.

— А я хорошо помню, — сказала Ирина. — Мне тогда четырнадцать лет исполнилось. В день моего рождения мы услышали по радио, что через Арктику летят на нас какие-то крестовики, и после этого началась война. Папа ушел в море со своей субмариной, и мы его не видели около года.

— Я был чуть постарше вас, Ирина, но воевать мне не пришлось, о чем я очень жалею, — сказал Свенсон.

Ветлугин порылся в ящичке, висевшем на стене, вынул из него моток пленки.

— Не пришлось воевать, так придется, — сказал он, разглядывая надпись на футляре. — Крестовики, оказывается, еще не перевелись и даже, если верить сообщениям моего тестя, на младенцев в Арктике начинают охотиться… Вы ничего не имеете против? — спросил он, заряжая пленкой фонограф. — Я и вправду позабыл всю эту историю с апостолами, перевернутыми крестами, нитроманнитовыми[44] бомбами и прочей гадостью. Хочу восстановить в памяти.

— А что это? — спросил Свенсон.

— «Лига апостола Шайно». Исторический фельетон. Автор… автор… Венберг, кажется.

— Что ж, послушаем, — сказал Свенсон и пошел к диванчику, на котором сидела Ирина.

Фонограф заворчал и сказал скрипучим голосом насмешливого старикана, говорящего немного в нос:

«Началось это вскоре после крушения фашистских режимов в наиболее воинственных капиталистических странах.

Итак, впервые он появился у Геннисаретского озера[45]. Венгерский беглый унтер-офицер Петер Шайно стал геннисаретским рыбаком. Это была самая убогая мистификация, какую когда-либо знал мир. Американские газеты утверждали, что до этой авантюры унтер-офицер Шайно был неудачником: его бросили три жены, изводил солитер и донимали кредиторы. Он едва перебивался скудным жалованием и тем, что продавал своим солдатам увольнительные записки. На механическом ипподроме Шайно проигрывал регулярно. Однажды после неудачной кражи у командира роты ему пришлось скрыться. Петер Шайно исчез навсегда; вместо него через два года в грязной арабской деревушке Эль-Табарие у Геннисаретского озера появился угреватый субъект с плохо выбритой тонсурой[46] величиной в блюдце. Он надоедал туристам своими рассказами об Иисусе и попрошайничал. Полиция засадила его на три месяца в кутузку. Но и сидя в полицейском клоповнике, Петер Шайно не переставал болтать о «сыне господнем» и о том, что он сам не кто иной, как «геннисаретский рыбак», апостол Петр.

Собственно говоря, сам унтер Шайно не додумался бы до подобной мистификации. Случай столкнул обросшего бородой, грязного и босого венгерского дезертира с итальянским художником, католиком Антонио Лорето, на пристани в Каире. Лорето задумал написать фантастическую картину, которая, по его замыслу, должна была возродить идею папской власти над миром. Перед отъездом в Палестину, где он собирался работать над картиной, Лорето сказал своим друзьям:

— Итальянская живопись слишком долго и слишком хорошо служила католицизму, для того чтобы в наши дни отвернуться от него. Рафаэль и Тициан[47], живи они сейчас, писали бы, очевидно, только на антибольшевистские сюжеты.

Лорето привез Шайно на берег Геннисаретского озера и здесь написал с него картину. Называлась она «Возвращение апостола Петра». К суровому каменистому берегу захолустного палестинского озера причаливал огромный перепончатокрылый, как доисторический летающий ящер, гидробомбардировщик. На крыле его, рядом с огневой башней, положив левую руку на узкое тело пулемета, во весь рост стоял Петер Шайно; правая его рука была вытянута вперед указующим жестом. «Апостол» указывал прямо на зрителя. От этой картины люди подолгу не отходили: каждому казалось, что стоит только отвернуться от лохматого человека с глазами убийцы — и он будет стрелять в спину.

В мире реакционеров картина Лорето стала сенсацией.

Вслед за этим внимание буржуазной печати привлекло странное поведение того, с кого писал своего «Апостола» Лорето. Венгерский унтер Петер Шайно угодил в тюрьму за то, что, показываясь туристам, посещавшим Эль-Табарие, утверждал, что он не натурщик, позировавший Лорето, а самый настоящий и подлинный апостол Петр. Он, оказывается, был вновь послан на землю богом-отцом и богом-сыном для того, чтобы уничтожить безбожников и прекратить рознь между богатыми и бедными. Врал он довольно уверенно. Чувствовалось, что у него есть очень энергичные помощники в этой затее.

Свою «Лигу военизированного христианства» Шайно создал уже после освобождения из кутузки. Деловым предприятием она стала с того момента, когда ее начал финансировать концерн отравляющих веществ «Амброзия».

Толпы искателей приключений, бывших агентов гестапо, бывших чернорубашечников, фанатиков и уголовников двинулись в захолустную арабскую деревушку на берегу Геннисаретского озера.

Коминтерн обнародовал по радио манифест.

«У трудового и прогрессивного человечества появился новый враг. Нужно бороться с ним уже сейчас, пока он еще не окреп», — так начинался манифест.

В ответ на манифест Коммунистического интернационала концерн «Амброзия», Петер Шайно и его «ученики» обнародовали свою политическую программу. Она была несложна и состояла из нескольких пунктов:

1) «Апостол Петр» послан на землю господом богом прежде всего, чтобы покарать безбожников.

2) Никакой классовой борьбы господь бог не признавал, ибо создал всех людей равными и одинаковыми. В обязанность «апостола Петра» поэтому входила карательная экспедиция против всех сеющих классовую рознь.

3) На земле не должно быть ни бедных, ни богатых. Для достижения полного равенства люди условливались, что все богатства принадлежат богу и лишь временно, в виде особой божьей милости, вручены в полное, безраздельное пользование их собственникам. Уничтожению подлежат все несогласные с этой «теорией».

4) «Апостолу Петру» господь бог поручил создать военизированную христианскую лигу для борьбы с безбожьем. Вое священники и последователи Шайно отныне должны носить символическую одежду: серую военную гимнастерку (в память пыльной апостольской одежды) с большим черным «крестом Петра», нашитым на груди и спине (крест с перекладиной внизу, похожий на меч, поднятый острием кверху; на таком кресте, согласно христианской легенде, был пригвожден вниз головой один из учеников Иисуса — Петр).

Отсюда и пошла кличка «крестовики». Сами себя крестовики называли «воинами сына господня».

Поступившие в газеты корреспонденции из Эль-Табарие с изложением основных принципов лиги напечатаны были на сером шелке. Назывались они «посланиями» и украшались обычно эмблемой Шайно — перевернутым крестом — и девизом:

«Кто без креста, тот на кресте!»

Смысл зловещего девиза крестовиков стал понятен позднее, когда в некоторых капиталистических странах была введена смертная казнь путем пригвождения к кресту вниз головой.

Полковник Ансельмо Граппи, он же последний папа римский Пий XII[48], удравший из Рима в Женеву после победы народного фронта в Италии, долго делал вид, что не замечает геннисаретского шарлатана. «Полковник» выжидал; и когда, наконец, стало ясно для всех, что дела у Лиги крестовиков идут отлично, когда текущий счет Петера Шайно был открыт в банках «Амброзии», тогда Пий XII торжественно признал «апостола Петра», — он добровольно сложил с себя тиару сорока пяти католических самодержцев и перешел служить к Шайно.

У Петера Шайно не закружилась голова, когда миллионы потекли на его личный текущий счет в банки Европы и Америки. Он ничуть не смутился, когда вместо толпы зевак его стала окружать свита «архиепископов», а перед его «штабом-храмом» проходили полки вооруженных крестовиков. Самое замечательное было то, что полки, батареи и эскадрильи прибывали в Эль-Табарие как «паломники». Свидетели этих событий помнят исторический вопрос депутата Редклифа, заданный в английском парламенте министру, лорду Крочестеру:

— Известно ли господину министру, что на подмандатной Британии территории, в резиденции так называемого «апостола Петра», в Эль-Табарие, под видом паломников в настоящее время сосредоточено десять корпусов с эскадрильями дредноутов-бомбардировщиков, с бронетанковыми частями и химическими командами, приданными этим корпусам?

Лорд Крочестер ответил:

— Правительству его величества по этому поводу ничего не известно. Но правительство его величества предполагает изучить этот вопрос.

Шайно строил свою лигу на армейский манер и даже в своих проповедях умышленно придерживался грубоватого стиля унтера, разъясняющего нижним чинам полевой устав. Он говорил:

— Господь бог приказал мне искоренить безбожие. Господь бог предлагает честно: «Довольно дурака валять». Я получил распоряжение лично от его святости сына господня водворить мир между бедными и богатыми, и я не остановлюсь перед самыми крутыми мерами.

У Петера Шайно были свои министры; назывались они «архиепископами», а министерства и ведомства, которыми они управляли, — «епархиями».

Епархия воздушных сил «апостола Петра» возглавлялась архиепископом Гастоном Кошонье, известным французским политическим авантюристом, основателем партии «боевых хлыстов[49]».

Во главе епархии бронетанковой стоял бывший полковник чернорубашечников, Ансельмо Граппи, последний папа римский. Епархией военно-морской заправлял Курода, азиатский барон.

Шпионажем, диверсиями, провокацией ведала особая разведка Лиги, названная Шайно «епархией святого духа». Во главе этой епархии стояла какая-то таинственная личность — Лилиан. Это имя было у всех на устах, оно не сходило со страниц газет, но никто, кроме самого апостола Шайно, не мог похвастать, что он знает или видел главу апостольских шпионов и диверсантов. Никто толком не знал: Лилиан — это имя, фамилия или кличка? Не только о национальности главы апостольских шпионов ничего не было достоверно известно, но даже пол архиепископа разведки вызывал споры: многие буржуазные репортеры утверждали, что Лилиан — молодая красивая немка.

Прошло три года, и Лига военизированного христианства приступила к выполнению «приказа господа бога»: на первых порах авиадредноуты крестовиков стали бомбами разрушать убогие жилища чернокожих людей; потом сожжено было несколько балканских селений, населенных безбожниками. Из специальных дальнобойных мортир-распылителей эти селения были окроплены кармонзитом, страшной ядовитой росой (крестовики цинично называли ее «святой водой»). Пиратские крейсера барона Куроды все чаще стали пускать ко дну теплоходы с бастующими командами.

Затем Лига крестовиков перекупила у Дании Гренландию. Здесь Шайно создал аэродром, гаражи и казармы для своего воинства, которое до того вело бродячий образ жизни, ютясь под крылышком различных капиталистических государств. Гренландия понадобилась крестовикам еще и по другой причине: разведка архиепископессы Лилиан донесла штабу крестовиков, что самой уязвимой границей Советского Союза является… Арктика. Огромная, растянувшаяся на многие тысячи километров береговая полоса на севере Союза действительно казалась защищенной слабее других границ. Но беззащитной она только казалась. Через Арктику Шайно бросил свою армаду, и здесь нашли себе могилу его воздушные полчища наемных головорезов. Необозримые косяки советских подводных крейсеров вышли навстречу полярным пиратам, взорвав над собой несколько миль ледяного поля, и из холодной каши льда и снега встретили грозных «бомбачей» залпами своих зениток…

С гренландского плацдарма воздушная армада крестовиков поднялась невиданным строем: длинными крестами, направленными основанием к Советскому Союзу, — по шестнадцать машин в кресте. После первого же залпа зениток на восемьдесят третьей параллели воздушные кресты распались, и армада стаями стала прорываться вперед. Но дальше ее ждали такие же подледные зенитки. И когда, наконец, в штопор перешли добрые две трети вражеских машин, вдогонку за остальными выпорхнула советская москитная авиафлотилия. Маленькие воздушные «воробышки», вооруженные одной пушечкой-скорострелкой и пулеметом, буквально увивались вокруг неповоротливых авиадредноутов крестовиков. Попасть из пулемета или орудия в такого вьющегося над головой «воробышка» невозможно было, ибо он и летал-то не по прямой линии, а внезапными прыжками: вверх, в сторону, вниз.

Последние машины крестовиков падали уже над своими аэродромами… Это был конец.

Последние самолеты крестовиков падали уже над своими аэродромами.

Но конец авантюры Шайно стал началом общего нападения капиталистических хищников на советские государства. Банковские тузы и политические шулеры всех стран света в разгроме крестовиков увидели свой разгром в будущем. Подготовка к нападению не потребовала у них много времени, ибо они к нему готовились уже давно. Первые бомбы стали пахать пограничные советские земли почти одновременно со снарядами, разорвавшимися в Арктике…

Это была не война, а грандиозное разбойничье нападение, исступленная атака мирового империализма на советские города и сокрушительная контратака красных армий и флотов на вражеские аэродромы, военно-морские базы и штабы. Революционные восстания в тылу у врага довершили эту последнюю схватку социализма с капитализмом…

От апостольской Северной армады крестовиков и кичившихся своей «непобедимостью» армий и флотов капиталистических государств остались лишь мелкие разбойничьи шайки, вооруженные танками, самолетами и субмаринами. Они несколько месяцев еще скрывались в тропических лесах, на плавучих льдинах и в глубине океанов у коралловых островов, но и эти шайки были истреблены.

В тот исторический год народным революционным трибуналам во всех бывших капиталистических странах пришлось поработать немало. Самые непримиримые и активные враги прогрессивного социалистического человечества были уничтожены. И только основателя Лиги военизированного христианства, самого «апостола» Шайно, не нашли. Думали, что он со своими «архиепископами» разбойничает где-нибудь у коралловых островов, выловили все пиратские субмарины, искали его в индийских джунглях, в сельвасах Южной Америки, но «апостола» не нашли. Есть основания предполагать, что весь генеральный штаб крестовиков руководил сражениями по радио с самолета. Самолет был подбит советскими истребителями и, падая, загорелся в воздухе. Если это было так, вряд ли кто из его команды и из генерального штаба спасся…»

* * *

Фонограф кашлянул и умолк. В кабинете Ветлугина наступила тишина.

Сообщение старого радиста, переданное им с острова Седова на станцию, как бы дополняло звуковой историко-политический фельетон о Лиге апостола Шайно, выслушанный только что Ветлугиным, Свенсоном и Ириной.

Дед Андрейчик рассказал о том, как он стал приглядываться к очкастому корреспонденту Мерсу, запросил Антарктику и узнал, что Мерс — самозванец и никакого отношения к антарктическому радиовестнику не имеет. Потом старик подглядел за странными манипуляциями Мерса с водоходом и, наконец, решил столкнуть лицом к лицу подозрительного корреспондента с ожившим мальчиком. Дед Андрейчик был уверен, что между смертью неизвестного мальчика на льду и появлением Мерса на острове Седова существует какая-то связь. Он оказался прав: Мерс не выдержал и выдал себя. Теперь все разъяснилось. После того как Мерс набросился на мальчика, маленький индеец тотчас же вспомнил решительно все, что предшествовало его гибели на льду. Мальчик рассказал невероятные вещи. Его имя Рума, он действительно индеец из племени «Золотая улитка». В то время, когда он замерз на льду, то есть пять лет назад, ему было тринадцать лет. Он последний из племени курунга, погибшего на дне Ледовитого океана.

Оказывается, племя «Золотая улитка» не вымерло, как предполагали ученые, — оно тайно было вывезено из лесов Боливии двадцать один год назад, за два года до разгрома крестовиков, и переброшено по личному секретному приказу Лилиан, атаманши апостольских разведчиков, для каких-то таинственных работ на дне Северного Ледовитого океана.

Обстоятельства, при которых индейцы курунга попали на дно океана, могут показаться совершенно невероятными. Однако дед Андрейчик утверждал, что рассказу мальчика можно верить, тем более, что профессор О’Фенрой признал его сейчас психически вполне нормальным. Да и сам старик теперь кое-что припомнил. И многое, что было когда-то для него и для других неясным, сейчас находило себе логическое объяснение. Дед Андрейчик, например, отлично помнит один любопытнейший факт: двадцать лет назад, за год до налета апостольских орд на советские государства, в Рио-де-Жанейро агентами Лилиан был убит один перуанский крестовик. Незадачливый перуанец болтал о том, что по личному приказу «апостола» в лесах Боливии якобы было выловлено какое-то племя индейских богатырей и великанов, затем будто бы было вывезено в Арктику и потоплено в океане. Тогда этой неуклюжей выдумке никто не поверил, ибо перуанский крестовик, повидимому, и сам толком ничего не знал. Теперь болтовня перуанца облекается смыслом: племя курунга, которое считалось вымершим, оказывается, было разыскано крестовиками в боливийских сельвасах и тайно вывезено в Арктику на подводных транспортах. Сам мальчик-курунга родился позднее, через два года после этого события, и потому все, что относится к истории гибели его племени, он рассказывает уже со слов своего отца, которого звали Маро.

Очевидно, крестовикам нужны были именно такие рослые, здоровые люди, какими являлись курунга. Кроме того, внезапное исчезновение нескольких сот людей не осталось бы незамеченным, а племя, которое считалось вымершим, было самым подходящим для секретной затеи Лилиан.

Под водой курунга работали в батисферах, в кессонных камерах[50] (в «водяных хижинах», как называл их отец мальчика) и в костюмах водолазов («тяжелые одежды», на языке Румы). Зачем понадобились эти подводные работы крестовикам, мальчик, конечно, не мог знать, но отец его, повидимому, догадался о назначении подводного строительства, — индеец Маро понял, что «люди племени Апо-Стол воевали с людьми какого-то другого племени, были побеждены и ушли на дно моря». Его господа часто с ненавистью произносили слово «Больше-Вик». Это слово они выговаривали как ругательство, когда обращались к Руме или к Маро. И Маро догадался, что так называется могущественное племя, которое победило людей Апо-Стол и изгнало их на дно моря. Эту же мысль о могущественном племени Больше-Вик, обитающем где-то над водой, он внушил и своему сынишке. Индеец Маро не ошибся. Восстанавливая всю историю Лиги крестовиков, ее бесславное поражение и исчезновение апостольского генерального штаба, теперь можно понять назначение секретного подводного строительства и объяснить, куда девались Петер Шайно, папа-полковник Пий XII, барон Курода, их личная охрана, их дети и жены. Вожаки крестовиков, очевидно, были людьми дальновидными; они допускали в будущем провал своей авантюры, провал, который им лично ничего хорошего не сулил. Кроме того, нужно было защитить и засекретить ставку главнокомандующего, из которой будет осуществляться руководство всеми военными операциями против большевиков. Отсюда и родилась эта идея подводного «штаба-храма».

Расчет был правильный, и он во многом оправдался. Таким образом, версия о гибели самолета вместе с генеральным штабом Петера Шайно где-то у берегов Гренландии рушилась: Шайно и его компания, оказывается, преспокойно сидели на дне Ледовитого океана в каком-то фантастическом своем штабе-храме.

Возможно, что верхушка крестовиков надеялась на «лучшие времена»; возможно, что контрреволюционный мятеж во Франции в первые годы после крушения апостольской авантюры был делом рук таинственной Лилиан и ее шпионской «епархии святого духа».

Но надежды апостола крестовиков на реставрацию капитализма не оправдались — народ Франции в несколько дней ликвидировал реакционный мятеж в своей стране.

Рума оказался смышленым мальчиком: прежде всего он рассказал о том, что белые люди племени Апо-Стол убили всех курунга, которые строили «большую хижину в воде» (так говорил Маро, его отец). Они не убили только Лоду, Таго, Мытго, Мума, Харо, Кунгу, мать Румы Миду и отца Маро. Но оставленные для черной работы индейцы не захотели жить в неволе, когда убедились, что их не отпустят обратно в лес. Они сами стали себя убивать. Лода перерезал себе ножом горло, когда работал на кухне. Мытго и Харо повесились. Двое пытались спрятаться в подводной лодке, которая отправлялась за запасами продовольствия, закупленного в Аргентине агентом Лилиан. Они выкрали водолазные костюмы и вышли вместе с командой субмарины в воду из шлюзовой камеры главного входа, но вода залила их скафандры, и они захлебнулись. Отец Румы Маро говорил, что Мум и Кунга не умели надевать «тяжелую одежду» и вода убила их. Таго узнал, что в железной банке у белого, по имени Хи-Мик, хранится жидкость, которая сжигает людей. Он выкрал банку и хотел бросить ее в вождя белых, в самого бородатого Апо-Стола, но умер, как только открыл ее. Белые разбежались. Лишь один из них не испугался, — это был Хи-Мик. Он издали подул на огненную воду из какого-то большого твердого шара (повидимому, направил из баллона струю дегазирующего вещества), и все белые остались живы.

Мать Румы худела-худела и умерла. Не умерли только отец Маро и он, Рума. Что случилось дальше с его отцом, Рума не мог сказать. Он только знал, что отец Маро ушел из подводной тюрьмы и, наверное, погиб, иначе он вернулся бы за своим сыном и привел бы с собой людей «могущественного племени Больше-Вик», которое победило племя Апо-Стол. Надо полагать, что отцу Румы удалось наконец найти какую-то очень сложную по своей технике тайную лазейку из штаба-храма; он, видимо, долго к ней приглядывался, пока наконец не разобрался, как можно через нее убежать. Маро, несомненно, представлял себе, какому риску он подвергался, уходя через этот тайный люк, и потому не взял с собой сына. Он решил добраться до поверхности океана, а потом и до земли, привести других людей и выручить сына. О том, что над его головой стояла сплошная кора ледяных полей, Маро, видимо, не знал, так как ни разу в жизни не видел льда. Если он и всплыл в своем скафандре и выбрался благополучно на лед через какую-нибудь полынью, он неминуемо должен был погибнуть от холода, ибо, по словам мальчика, под «тяжелой одеждой» (скафандром) у Маро была одна только набедренная повязка. Но, уходя, он подвел сына к стене в подводном тоннеле и ногтем сделал царапину на камне:

— Если ты вырастешь на четыре твоих пальца выше этой метки, а твой отец еще не приведет людей племени Больше-Вик, чтобы тебя увести отсюда в лес, тогда знай, что он умер. Тебе тогда незачем жить здесь. Жди, когда можно будет выкрасть из склада другую тяжелую одежду, и уходи той же дверью, что и я. Если ты не умрешь в дороге, ты придешь в лес, где жили курунга. Если умрешь, ты попадешь в дом «Золотой улитки», где живут все умершие курунга. И так и так будет хорошо…

Затем Маро долго учил сына, каким образом он может уйти от злых людей племени Апо-Стол…

Но тут рассказчика и разоблачителя крестовиков охватил глубокий сон, внезапный, как обморок. Рума умолк на полуслове; он так и не рассказал, каким же образом ему удалось уйти из штаба Петера Шайно и что с ним случилось дальше. Мальчик заснул, откинувшись на подушку, окруженный небольшой группой людей, потрясенных невероятной повестью маленького курунга, переведенной Мартином дель-Грасиас.

Сколько их там засело в подводном штабе? Как они вооружены? Что замышляют Петер Шайно и его архиепископы, отсиживаясь вот уже девятнадцать лет подо льдами и водой Ледовитого океана? На эти вопросы, очевидно, ответит самое ближайшее будущее. А пока Свенсон и Ирина с Владимиром должны помалкивать и никому не говорить ни слова из того, что им рассказал он, дед Андрейчик. Все сведения, полученные от Румы, держатся пока в тайне, до приезда ответственного комиссара милиции из Северограда. Все присутствующие при разговоре мальчика с Мартином дель-Грасиас, в том числе и радиофонистка станции острова Седова, обязались честным коммунистическим словом не разглашать услышанного. Только ему, деду Андрейчику, разрешено по особому личному передатчику Ветлугина уведомить мать и отца Юры обо всем, что он узнал.

— Кстати, — сказал в заключение старик, — какую мы дичь упустили, оказывается! Ведь этот толсторожий агент подводных крестовиков вовсе не Мерс, это…

Старик тревожно оглядел с экрана кабинет Ветлугина и показал глазами на репродуктор личного радиофонного приемника Ветлугина, по которому шел разговор.

— Подойдите поближе…

Все трое — Свенсон, Ирина и Владимир, — недоумевая, подошли к диффузору[51] репродуктора, похожему на большой белый венчик магнолии, и старик, гримасничая и делая большие глаза, едва слышно прошептал несколько слов.

То, что он сказал, ошеломило всех троих. Они удивленно переглянулись.

— Факт, — сказал дед Андрейчик и выключил свой стереовизор и радиофон.

Все, что Ветлугиным и Свенсону пришлось узнать в эти несколько минут от деда Андрейчика, совершенно озадачило их. Это было похоже на сказку, на фантастический роман о каком-то новом капитане Немо и о его таинственном подводном обиталище «Наутилусе», с той только разницей, что гордый подводный навигатор Жюль Верна сам отверг мир насилия и зла и ушел в глубины морей и океанов, а здесь авантюрист Шайно и его банда соучастников были отвергнуты миром как враги человечества, как носители зла и насилия и укрылись на дне океана…

17.

«АРКТАНИЯ» ЛЕТИТ

Ветлугин убрал в свою фонотечку моток пленки с звуковым фельетоном о крестовиках и вновь отправился в прерванное путешествие по крохотному кабинетику: два шага вперед, два шага назад.

Свенсон несколько минут сидел молча, потирая руки.

— Теперь я понимаю, какие гости вынырнули тогда к нам из-подо льда. Ты помнишь, Владимир? — сказал наконец гидрограф.

— Я думаю о них. Что им здесь нужно было? — в раздумье ответил Ветлугин.

Он остановился, прикрыл глаза и стал раскачиваться, как человек, у которого болит зуб.

Свенсон все еще потирал руки и старался представить себе, что последует за разоблачением мальчика-курунга, как вдруг издалека донесся гул. Все трое переглянулись.

Свенсон бросился вон из комнаты. Ветлугины последовали за ним.

Механик Хьюз и Татьяна Свенсон уже стояли подле стеклянного борта станции и оживленно разговаривали о чем-то.

— Что случилось, товарищи? — крикнул еще издали Свенсон.

— Хелло, Свенсон! — сказал Хьюз. — Старые знакомые нас не забывают.

— Вы думаете, Хьюз, это те, что уже были здесь? — спросил Ветлугин.

— Держу пари, что это вторая океанографическая экспедиция. — Хьюз весело подмигнул океанографу Татьяне Свенсон. — Вам везет, Татьяна, вы еще раз увидите профессора Осуду.

— Глупости! Океанография не знает профессора с таким именем, — серьезно сказала Татьяна Свенсон.

Подошло еще несколько человек: мать Аси, ненец Гынко, два механика, моторист.

— Эрик, ты видишь кого-нибудь? — спросил Ветлугин.

— Да, один человек идет сюда, — ответил Свенсон, не отнимая от глаз телескопического бинокля.

— Володя! — воскликнула Ирина, разглядывая в биноскоп приближающегося маленького человека. — Это он! Тот самый, что называл себя Мерсом.

— Ты не ошибаешься? — спросил Ветлугин.

— Нет, нет! Я его прекрасно помню. Это он!

— Он тоже океанограф? — спросил Хьюз.

— Нет, он крестовик. — сказал Ветлугин.

— Любопытно! Забытая специальность, — сострил Хьюз.

— Поднимите его, Хьюз, — сказал Ветлугин. — Всем остальным механикам и мотористам разойтись по ракетным камерам, к двигателям, и ждать моих распоряжений. Предупреждаю: станция должна быть готова ко всему. Ты, Эрик, встретишь его и проводишь ко мне в кабинет. Разговаривать буду только там. Я иду установить тихую связь с островом Седова.

— Есть, товарищ начальник.

Хьюз, насвистывая, направился к подъемнику, остальные разошлись, не дожидаясь появления Мерса на борту станции. На месте остался только Свенсон.

Мерс в сопровождении Хьюза подошел к Свенсону минут через пять. Не доходя нескольких шагов до гидрографа, крестовик остановился и сказал угрюмо:

— Мне нужен ваш начальник.

Свенсон с интересом разглядывал коротконогого человечка в серой меховой куртке. Перед ним стоял живой крестовик, представитель апостольского штаба-храма, какого-то таинственного подводного форта, все еще надеявшегося повернуть вспять историю человечества. Это был редкий экземпляр, и Свенсон старался разглядеть его хорошенько.

— Кто вы такой? — спросил наконец долговязый гидрограф по-английски.

— Я скажу вашему начальнику, кто я.

На лице у представителя «апостола Петра» были царапины и вздутая нижняя губа.

«Следы схватки в больнице», подумал Свенсон и сказал:

— Хорошо. Идите за мной. Я провожу вас к нему.

— Я хочу говорить с ним здесь, — глухо сказал крестовик.

— Начальник здесь не принимает.

— Скажите, что у меня очень важное дело.

— Все равно. Начальник станции принимает только в своем кабинете.

Свенсон и очкастый крестовик пощупали друг друга внимательным взглядом. Свенсон не видел глаз своего собеседника, защищенных очками-светофильтрами, но он чувствовал, что Мерс разглядывает его настороженно и подозрительно.

— Где помещается его комната?

— Здесь недалеко.

— Хорошо, — Мерс снял перчатку и опустил руку в карман своей куртки. — Вы идите вперед… показывайте мне дорогу.

Свенсон зашагал к квартире Ветлугиных. За ним осторожно двинулся Мерс.

— Итак, ты, Джеф, слушаешь все, о чем я с ним здесь буду говорить. Понятно? Я постараюсь его задержать. Кроме того, как мы условились, в случае надобности, ты действуешь по своему усмотрению, не дожидаясь конца нашей с ним беседы.

Ветлугин, сидя в кресле перед кабинетным столом, казалось, говорил сам с собой, — никого в кабинете не было.

— Правильно, — неожиданно ответил кто-то гулким басом.

— Все, — сказал Ветлугин.

— Все, — подтвердил невидимый Джеф.

Минуты две Ветлугин сидел в абсолютной тишине.

— К вам можно, товарищ начальник? — спросил за дверью Свенсон.

— Можно, — не глядя на визитный экран, сказал Ветлугин.

Вошел Свенсон, за ним бочком протиснулся в дверь Мерс.

— Вот этот… — Свенсон замялся, подыскивая для своего спутника соответствующее обращение, — этот человек хотел с вами говорить.

Необъятная спина Ветлугина шевельнулась.

— Да, я вас слушаю. Садитесь.

— Нет. Я постою.

Ветлугин пожал плечами, мельком заметив руку Мерса, засунутую в карман.

— Как хотите. Я вас слушаю.

— Вам известно, кто я? — спросил Мерс.

Ветлугин глянул на него удивленно.

— Я надеюсь, мы с вами познакомимся.

— У меня к вам поручение, — глухо сказал Мерс. — Но прежде всего должен предупредить вас, что ни на какие вопросы, касающиеся моей личности и того, кто меня послал, я не отвечу. Не имею я права также отвечать на вопросы о мотивах поведения лиц, меня сюда направивших.

Ветлугин многозначительно глянул на Свенсона и снова пожал плечами, как бы желая сказать: «Воля ваша».

— Вы, очевидно, знаете, что на острове Седова сейчас находится мальчик-индеец? — осторожно спросил Мерс.

— Да, знаю.

— Вам также известно, что у мальчика отсутствует память?

Ветлугин помолчал. Что бы это могло значить? Притворяется апостольский парламентер, что не слыхал о возвращении памяти к мальчику, или действительно ничего не знает?

«Хотя… откуда ему знать, если агентов крестовиков на острове не осталось, а сам он удрал оттуда часа три назад?..» размышлял Ветлугин, внимательно разглядывая Мерса.

— Известно, — сказал он наконец и вдруг понял: «Да ведь он у меня выпытывает! Мальчик его опознал, это он помнит, а что было дальше — не знает. Однако, дешевый прием…»

Свенсон презрительно усмехнулся. Долговязому гидрографу очень хотелось сказать: «Шпионаж в „епархии святого духа“ когда-то был лучше поставлен, чем сейчас. Красивая немка Лилиан явно постарела». Но Свенсон воздержался от замечаний и внимательно продолжал слушать разговор Ветлугина с бледнолицым крестовиком.

— Теперь слушайте меня внимательно, — почти тоном приказания сказал Мерс. — У этого мальчика есть отец. Он хочет, чтобы сын его вернулся домой. Он предлагает вам, чтобы вы были посредником между ним и администрацией острова Седова. Поясняю: вы должны уговорить кого следует, чтобы мальчик был отвезен на то же самое место, где он был найден. Там его подберет отец…

— Почему отец мальчика не переговорит с островом Седова лично? — перебил его Ветлугин.

— Я вам уже сказал, что не имею права отвечать на подобные вопросы.

— Почему этот таинственный отец мальчика избрал меня своим посредником?

— Потому что взамен того мальчика вы получите другого мальчика.

— Какого?.. — чуть задохнувшись, спросил Ветлугин.

— Вашего сына, — твердо сказал Мерс.

Наступила пауза. Все трое молчали. Свенсон настороженно глянул на своего друга. Мерс, казалось, внимательно разглядывал фонограф на кабинетном столе.

— Значит, Юра… Значит, мой сын… — сказал Ветлугин.

— Жив, — спокойно докончил Мерс.

Ветлугин недоверчиво поглядел на крестовика.

— Вы что, морочите меня?

— Нет. Я явился сюда с серьезным деловым поручением. И потому не будем терять времени. Как, почему — это вы узнаете потом.

Ветлугин еще раз внимательно и испытующе поглядел на Мерса.

— Так, — сказал он наконец. — Значит, вы предлагаете…

— Обмен, — подсказал Мерс и склонил голову набок.

— От имени отца ожившего мальчика?

— Да.

— Сына за сына?

— Сына за сына.

— Та-ак… — еще раз сказал Ветлугин. — А почему вы руку в кармане держите?

— Привычка, — невозмутимо сказал Мерс.

— Меня раздражает ваша привычка, — повышая голос, сказал Ветлугин. — А ну-ка, выньте руку из кармана. Живо!

Мерс отступил к двери, но Свенсон уже крепко держал его сзади за обе руки.

Свенсон крепко держал Мерса за обе руки.

Ветлугин встал и, как огромный полярный зверь, двинулся на коротконогого крестовика, парализованного, словно током, могучими руками Свенсона.

— Выпусти револьвер! — сказал Ветлугин, подходя вплотную к Мерсу.

Крестовик презрительно скривил губы:

— Отпустите руку и возьмите его сами.

Свенсон тотчас же вытащил у него из кармана новенькую электронную «пращу Давида», точно такую же, какую когда-то нашел на льду Юра.

— Так оно будет лучше, — сказал Ветлугин и спокойно уселся в свое кресло. — А теперь выслушайте мое предложение.

Мерс молчал, независимо поглядывая сквозь свои светофильтры на широкоплечего начальника станции.

— Вы тоже являетесь чьим-то сыном. Не так ли?

— Допустим…

— Допускать нечего, — резко сказал Ветлугин. — И дальше разыгрывать эту комедию тоже нечего. Мы все знаем. Вы сын бывшего венгерского дезертира и политического авантюриста Петера Шайно, основателя контрреволюционной Лиги крестовиков и организатора бандитского налета на Советский Союз.

Презрительная усмешка медленно сползла с губ Мерса. Он смотрел на Ветлугина испуганно.

— Так вот, — продолжал Ветлугин, наклонив вперед голову и глядя прямо в бледную скопческую[52] физиономию крестовика, — меняться сыновьями мы будем с Петером Шайно, а не с тем несчастным индейцем, который ушел от вас шесть лет назад и, наверное, погиб во льдах Арктики. Понятно вам, Золтан Шайно?

— Понятно, — спокойно сказал парламентер апостольского штаба. Он уже овладел собой, голова его вновь склонилась набок. — Но из этого ничего не выйдет.

— Посмотрим! — сказал Ветлугин и отвернулся от него.

Мерс, который внезапно превратился в Золтана Шайно, поднял глаза на розовые огоньки часов.

— Если я через пять минут не спущусь на лед, ваша станция будет разгромлена снарядами моей субмарины, а остров Седова взлетит на воздух, — он минирован.

Ветлугин быстро обернулся и несколько секунд внимательно смотрел на бледную физиономию крестовика с желто-зелеными очками. В его голосе и во всей фигуре было что-то такое, что заставляло верить в серьезность его угрозы.

«Ася… Британов… Люди…» вспомнил Ветлугин.

— Джеф? — окликнул он. — Ты слыхал?

— Все, — отозвался невидимый Джеф.

— Скажи, Джеф, ты сможешь поднять в воздух всех людей с острова за четыре минуты? — снова спросил Ветлугин своего собеседника-невидимку.

— Смогу. Я уже отдал распоряжение о посадке, — спокойно сказал Джеф.

— В добрый час! — Ветлугин взглянул на Свенсона. — Эрик, свяжись сейчас же с Хьюзом, прикажи от моего имени снять станцию с якорей, набрать высоту и итти с максимальной скоростью к материку…

— Что вы хотите делать? — спросил Золтан Шайно.

— Это вас не касается, — небрежно ответил Ветлугин и направился к приемнику.

Крестовик ринулся к двери, но костлявый кулак Свенсона опустился на его меховой малахай раньше, нежели он успел выпрыгнуть. Удар, очевидно, был так силен, что даже мех не защитил Золтана Шайно. Он взмахнул руками и повалился на диван.

— Звони Хьюзу! — крикнул Ветлугин. — Я его свяжу сам.

Через девяносто секунд огромная, полукилометровая площадка станции «Арктания» чуть качнулась и, медленно набирая высоту, стала уходить к югу. В тот же момент над нею, завывая, пронесся снаряд. Он пролетел над станцией и разорвался на льду километрах в трех, подняв целый фейерверк ярко освещенных солнцем ледяных обломков.

В кабинете Ветлугина, держа палец на спусковой кнопке «пращи Давида», сидел Гынко и, не мигая, смотрел припухшими раскосыми глазами на связанного сына Петера Шайно. Сам Золтан Шайно полулежал на диване и, не глядя на деревянное лицо Гынко, прислушивался к завыванию снарядов и к далеким их разрывам.

Где-то во льдах, почти невидимая, стояла субмарина и обстреливала уходящую станцию. Выстрелов не было слышно, но взрывы снарядов отдавались оглушительным грохотом над молчаливыми льдами. Два снаряда прошли мимо станции, и лишь один разорвал борт и повредил два ракетных якоря. Затем субмарина притихла.

Ветлугин и Свенсон стояли на аэрологической вышке и в биноскопы наблюдали за врагом. Они видели, как тонкая пушка спряталась в башенке субмарины. Затем крышка люка задвинулась, и субмарина стала погружаться.

— Уходят, — сказал Свенсон.

— Боюсь, что нет, — ответил Ветлугин. — Они вынырнут впереди под нами и пустят нам снаряд в упор. Эрик, крикни в усилитель, чтобы все немедленно надели кислородные приборы и стратосферные костюмы… Хелло, Хьюз! — крикнул Ветлугин, наклонившись над рупором.

— Все! Все! Все! — заорал Свенсон прямо в микрофон, стоявший перед его губами.

— Хьюз, выключай бортовые! Давай максимальную скорость донных! — приказал Ветлугин в рупор.

— Надеть кислородные маски и стратосферные костюмы! — страшным, во сто крат усиленным рыком разнесся по станции голос Свенсона.

— Сколько, Хьюз? — спросил в рупор Ветлугин. — Восемь тысяч?.. Давай, давай выше — и ни метра в сторону, Хьюз! Пойдем на юг на высоте тридцати тысяч метров.

18.

«ДРАГОЦЕННАЯ ПЕСЧИНКА»

В 17 часов 23 минуты станция «Арктания» прибыла с одним «пассажиром», Золтаном Шайно, в город Североград. Станция была повреждена снарядами апостольской субмарины в трех местах, но повреждения эти казались незначительными.

В Северограде Владимир Ветлугин узнал, что сто двадцать самолетов и пять дирижаблей восьмой авиабазы забрали все население острова Седова и через минуту небольшой благоустроенный поселок острова был поднят на воздух нитроманнитовыми минами и стал осыпаться в море обломками бетона и гранита. Епархия взрывчатых и отравляющих веществ химика-крестовика Кармона давала миру знать, что она еще существует.

В 18 часов 30 минут супруги Ветлугины и все работники станции были свидетелями замечательного явления: над Североградом появилась гигантская фигура заместителя председателя Всемирного Верховного Совета социалистических и коммунистических государств. В тот миг она появилась не над одним только Североградом. Гигантское изображение возникло в воздухе над тысячами городов всего мира.

Гигантское изображение возникло в воздухе над тысячами городов всего мира.

Это был Бронзовый Джо. Под этим именем заместителя председателя Всемирного Верховного Совета знал весь мир, хотя у него была и фамилия: Стюарт. Бронзовый Джо был любимым героем молодежи и уважаемым человеком среди всего взрослого населения земного шара. Он происходил из потомственной пролетарской семьи негров — строителей Америки. Отец его был коммунистом, и от него Джо унаследовал чудесный дар агитатора и пропагандиста. Каучуковые плантации в Венесуэле, золотые прииски в Гондурасе, плавучая тюрьма на Багамских островах, китобойный промысел у Шпицбергена и, наконец, блестящая эпопея первой партизанской интернациональной эскадры, во главе которой стоял коммунист-адмирал, негр Джо Стюарт, — таков жизненный путь этого замечательного человека.

Старый апостольский пират Курода, архиепископ военно-морской епархии Шайно, не смел сунуть носа в те воды, где замечено было присутствие супер-дредноутов, авианосцев и субмарин Бронзового Джо. Искуснейший агитатор-коммунист оказался талантливым командором революционной интернациональной армады. Джо собирал свою партизанскую эскадру из восставших боевых единиц капиталистических флотов и наконец собрал такой бронированный военно-морской кулак, что даже владычица морей Британия не решалась затевать с ним драку.

Партизанские авианосцы и субмарины Джо лишь продолжали дело, начатое много лет назад славной интернациональной дивизией под Мадридом. Это ее легендарный опыт породил идею партизанской интернациональной воздушно-морской эскадры. И негр-коммунист осуществил эту идею.

Эскадра Бронзового Джо не имела своего официального отечества, — ее родиной становилась любая страна, которой нужна была революционная боевая помощь против интервентов и национальных поработителей. Черный молот на красном поле был эмблемой революционной международной партизанской эскадры. И истребители с черными молотами на пурпурных дисках появлялись всюду, где апостольские воздушные и морские дредноуты «неизвестной национальности» сеяли смерть и разрушение.

Негр-адмирал ни на минуту не оставлял в покое флот крестовиков. Он пускал ко дну лучшие боевые суда барона Куроды. Джо имел немало орденов разных стран, но высшую награду, орден Ленина, Джо получил от правительства Союза советских государств. Он получил его за то, что всей могучей массой своих кораблей и гидросамолетов обрушился на апостольскую эскадру у берегов Аляски, когда дредноуты и авианосцы под серыми знаменами архиепископа Куроды двинулись на помощь своей Северной армаде через Берингов пролив. Совместно с советским флотом до самых Маршальских островов гнал тогда Бронзовый Джо остатки флота крестовиков и здесь пустил их все ко дну.

Его любили люди всех рас и национальностей, называли ласковыми именами «наш Джо», «славный парень Джо». Это был Чапаев эпохи окончательного разгрома капитализма. Когда три года назад происходили очередные выборы во Всемирный Верховный Совет, Джо был избран на пост заместителя председателя подавляющим большинством голосов депутатов.

В 18 часов 30 минут исполинская фигура легендарного командора интернациональных партизан появилась над Североградом. Это могло показаться людям прошлого сверхъестественным, но люди новой эпохи знали, что над тысячами городов «гениозоры» — чудесные аппараты, отражающие в воздухе свечение потока электронов, — передают лишь объемное изображение человека с темным, бронзовым лицом, знакомым по портретам.

Передачи гениозора стали практиковаться лишь три года назад, и Владимиру Ветлугину, да и многим другим работникам станции «Арктания», постоянно работающим вдали от населенных мест, впервые довелось видеть это чудо современного объемного телевидения. Сперва огромный столб воздуха над Североградом стал темнеть, потом он начал принимать очертания человека, и наконец исполинская фигура Бронзового Джо ясно определилась в воздухе. Фигура имела в высоту не менее трех километров. Темнокожий великан казался стоящим в воздухе над городом, причем стоял он не над самым городом, а где-то на его окраине. Будто фантазия Свифта стала действительностью и некий реальный Гулливер явился перед взволнованным народом лилипутов.

Голосом, подобным раскатам грома, он заговорил на родном языке Ленина. Говорил он с небольшим акцентом, медленно, подбирая каждое слово и выдерживая паузы между фразами. Видно было, что русским языком Бронзовый Джо владеет несвободно.

— Товарищи! Заседание Всемирного Верховного Совета социалистических и коммунистических государств окончилось. Совет обсуждал случай в Арктике. Несколько дней назад исчез мальчик Юра Ветлугин… Сегодня мы узнали, что мальчика захватила подводная организация крестовиков. Они обстреляли полюсную станцию и взорвали поселок Седова. Верховный Совет постановил принять все меры и освободить мальчика из рук шайки контрреволюционеров, а организацию врагов мирного человечества предать народному суду. Выполнить свое решение Совет приказывает Чрезвычайной арктической комиссии, созданной сегодня…

«Что случилось на земле, товарищи?.. На земле пропал мальчик… исчезла маленькая песчинка человечества… Но мы живем уже в такое время… когда каждая человеческая песчинка есть большая драгоценность… Поэтому мы спасем мальчика во что бы то ни стало…»

Темнокожий великан умолк и глянул вдаль. Казалось, Джо видит миллионы людей, с которыми так просто сейчас говорит.

— От имени Верховного Совета посылаю вам привет, товарищи!.. — сказал он и потряс над головой обеими руками.

Несколько секунд негр-великан стоял неподвижно, затем он стал прозрачным и исчез, словно растаял в воздухе.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

19.

РАЗГОВОР НА ХОЛМЕ ТОУЭР

Полуостров лежал внизу, как огромный океанский электроход, — кормой к Европе, носом к Африке. Ливен повернулся на каблуках и окинул его взглядом. На минуту Ливену показалось, что он стоит на капитанском мостике, вознесенном на четыреста метров над морем.

— Знаете, Силера, — обратился Ливен к стоявшему рядом с ним молодому человеку, — мне иногда не верится, что я через несколько дней приступлю к осуществлению мечты моего отца.

— Но это так очевидно, дорогой мэтр, — почтительно и серьезно сказал молодой человек.

Ливен и Силера стояли подле большого камня, похожего на огромную заплесневелую краюху хлеба. Они находились на вершине одного из «Геркулесовых столпов», на гибралтарском холме Тоуэр. У подножия холма рабочие сооружали гигантский шлюз. Под ними лежал крохотный полуостров, который называли в старое время «английским замком на дверях Средиземного моря». Вдали в голубом сиянии пролива висел берег Африки. Джебель-Муса — марокканская «Гора обезьян»[53], второй «Геркулесов столп», — стояла на том берегу нерушимо, как вековой пограничник на рубеже двух материков.

У подножия холма рабочие сооружали гигантский шлюз.

Ливен смотрел на Джебель-Муса. Там, у подножья горы, расположилась вторая партия возглавляемой им экспедиции. Он торжественно указал рукой вдаль.

— Если бы это видел мой отец!.. Вы замечаете, Силера: профессор геофизики и инженер французского комиссариата энергетической промышленности сентиментальничает.

— Пусть это вас не смущает, дорогой мэтр, — сказал Силера.

— Спасибо! Я хочу вам рассказать историю двух поколений инженеров Ливен. Слушайте, Силера. Я немного экзальтирован сейчас, и мне, старику, хочется болтать безумолку, даже имея слушателем такого уравновешенного испанца, как вы… Это было давно, Силера, еще до зловещей «Лиги апостола Петра» и его крестовиков. Французский инженер Оноре-Жак Ливен предложил министерству энергетики свой проект электрификации средиземноморских стран и обводнения Сахары. Все гениальные идеи по сути своей просты. Не так ли, Силера? Проста была и идея Оноре-Жака Ливена. Течение в Гибралтарском проливе преграждается плотиной. Высота плотины — пятьсот метров над уровнем моря. На африканском берегу сооружается гидро-электростанция, и даровую энергию в сто шестьдесят миллионов лошадиных сил человечество ежедневно бросает на ирригацию[54] Сахары. Средиземное море, лишенное бесконтрольного притока атлантической воды, оскудевает, и мелководная адриатическая лужа превращается в цветущую страну, равную по величине двум Италиям. Дарданельские воды, воды Роны, По, Тибра и Нила, сопутствуемые судоходными шлюзами, не вливаются в обмелевшее море, а низвергаются вниз, как водопады. И к сказочной энергии марокканской станции присоединяется энергия станций египетской, турецкой, итальянской, французской. Эта энергия обогащает народы трех материков. Мой отец, инженер Оноре-Жак Ливен, автор проекта гибралтарской плотины, был утопистом, — он хотел осчастливить миллионы людей без единого выстрела. И самое трагическое для него заключалось в том, что его проект был вполне реален. Вы знаете, Силера, как печально кончил этот чудак?

— Я что-то читал об этом, — сказал молодой человек.

— Он всем надоел, он нажил себе врагов в штабе крестовиков и в военных министерствах трех последних капиталистических держав. Его привезли в сумасшедший дом вполне нормальным человеком. Но когда я, его сын, после разгрома крестовиков приехал за ним, чтобы взять его домой, он сидел на полу и пускал слюни, складывая из детских кубиков игрушечную плотину. Вам это кажется нездоровой фантазией, Силера, не так ли?

— Да, — сказал молодой человек.

— Увы, мой друг, такие истории были возможны в эпоху неврастении и Лиги крестовиков… Тогда я взял похороненную идею моего отца и на своих плечах понес ее дальше… Простите, Силера, я люблю фигуральные выражения… Я нес ее через много стран, я шел вместе с нею вслед за танковыми полками красных армий, когда истреблялись на земле последние двуногие волки капитализма. Я, как знамя, нес в сердце своем идею отца, я пронес ее через геофизические кабинеты и тысячные аудитории студентов и красноармейцев. И вот я принес ее, эту идею моего отца, к древним «Геркулесовым столпам».

— Да, — сказал молодой человек, — я знаю эту историю, но с удовольствием прослушал ее из ваших уст, дорогой мэтр. Вы только забыли упомянуть о своих работах над проектом отца.

— Это лишь небольшое обновление, — ответил Ливен. — Я геофизик, кроме всего прочего, мой мальчик.

— Вы правы, профессор. Но ваше предложение поднять при помощи радия затонувшую горную гряду, вместо того чтобы воздвигать плотину на тысячеметровой глубине пролива, имеет самостоятельное научное значение. Ваш снаряд «тератом», который вот отсюда, с поверхности этого полуострова, унесет к недрам земли мощные запасы радия, — это гениальное изобретение, профессор. Я инженер, но я увлечен вашей идеей, как школьник.

— Да, конечно, — медленно сказал Ливен. На его глазах Силера преображался, искра волнения зажглась в уравновешенном испанском юноше. — Геофизика далеко шагнула в последнее время. И разве сэр Джоли, который только лишь допускал участие радиоактивных элементов в геологических процессах, поверил бы, что мы сейчас с помощью радия сможем поднять поверхность земли и дно моря? Кстати, вы знаете, Силера, что Гибралтарский полуостров увеличится в своих размерах, Алжесирасская бухта исчезнет, а часть дна в Атлантическом океане у берегов Мадейры опустится?

— Да, я знаю, — невозмутимо сказал Силера.

Ливен оглянулся вокруг.

— Ну, что ж, пойдемте вниз.

Ливен и Силера стали спускаться по тропинке к лагерю геофизической экспедиции, раскинувшему свои изящные передвижные домики у холма Мидл-Гилл. Навстречу им вышел практикант Бельгоро, щуплый юноша в красном берете. Не доходя нескольких шагов до Ливена, он подбросил вверх свой борет и крикнул:

— Салют, камарада Ливен! — И затем уже деловито сказал по-французски: — Говорили с Африкой, слушали Североград, видели гениопередачу.

— Ну, и что же? — спросил Силера, останавливаясь против общительного практиканта.

— Африка просит профессора Ливена к себе. В Арктике объявились крестовики. Гениозор Центрального правительства показывал Бронзового Джо.

Ливен удивленно взглянул на Бельгоро.

— Что в Арктике?

— Настоящие чудеса, профессор. Только что сообщили, что вынырнувшие со дна моря крестовики обстреляли газопонтонную северную станцию и взорвали поселок на острове Седова.

Ливен и Силера переглянулись.

— Это невероятно! — сказал профессор.

— К сожалению, я ничего не выдумал.

И Бельгоро рассказал Ливену и Силера все, что он узнал по радио и из речи Джо Стюарта.

— Что вы думаете об этом, профессор? — спросил Силера.

— Мальчика нужно спасти во что бы то ни стало, — строго сказал Ливен. — А морских чудовищ уничтожить.

— Да, но как это сделать? Если все обстоит так, как рассказывает Бельгоро, их, очевидно, будет очень трудно взять, не подвергая опасности жизнь мальчика.

— Вы очень рассудительный юноша, Силера, — улыбаясь, сказал Ливен, — а я увлекающийся старый профессор. И я, кажется, увлекся уже одной идеей, которая пришла мне в голову минуту назад.

— Интересно! — закричал Бельгоро.

— Но я пока о ней ничего не скажу, кроме того, что она имеет прямое отношение к этой арктической истории, — добавил профессор.

— Пойдемте ко мне, дорогой мэтр, и я изложу вам сущность вашей идеи, — невозмутимо сказал Силера.

Профессор Ливен с минуту смотрел испытующе на своего молодого помощника.

— Пойдемте, — сказал он наконец. — Если угадаете, признаю ваше соавторство.

— Хорошо.

— А мне можно будет узнать, в чем дело? — спросил Бельгоро.

— Только после того, как идея будет отвергнута или осуществлена, — ответил Ливен.

— Я не предложу идеи, которая будет отвергнута, — сказал Силера.

Профессор рассмеялся.

— Я начинаю вас любить и бояться, Силера. Вы часто меня поправляете и всегда оказываетесь правы.

20.

«МЕРТВЕЦЫ ВЕДУТ СЕБЯ, СЛОВНО ЖИВЫЕ»

Субмарина архиепископа — пирата Куроды — согнала с Северного полюса газопонтонную станцию; нитроманнитовые мины крестовиков превратили в пустырь маленький благоустроенный островок в архипелаге Вейпрехта–Пайера; белоголовый мальчик, снедаемый жаждой полярных подвигов, опущен на дно океана, в загадочное логово последних контрреволюционеров. Таков краткий список событий в Арктике за двадцать четыре дня — с 21 мая по 15 июня — этого памятного для многих года. Но Земля не изменила из-за этих событий своего пути в мировом пространстве, и люди не перестали трудиться, смеяться и видеть солнце. Конференция по выработке единого алфавита собралась в Париже. Профессор Британов готовился к докладу о своем историческом опыте на внеочередном всемирном съезде биологов. Обе партии экспедиции Ливена стояли на берегах Гибралтарского пролива, готовые в любую минуту, по первому слову своего начальника послать в глубь земли солидные заряды радия. Короче говоря, жизнь струилась на этой интересной планете все так же логично и вдохновенно.

Тем не менее инцидент в Арктике продолжал занимать умы миллионов людей. Арктические корреспонденты не забывали ни на минуту о последнем выступлении заместителя председателя Верховного Совета, и радиогазеты среди прочих немаловажных сообщений по нескольку раз в день возвращались к этой теме. 15 июня газеты передавали, что через два дня после выступления по гениозору Бронзового Джо известный французский ученый, профессор Оноре-Жан Ливен, сын автора проекта гибралтарской плотины Оноре-Жака Ливена, и молодой испанский инженер Силера посетили на острове в городе Северограде председателя Чрезвычайной арктической комиссии и долго беседовали с ним. Но сенсацией стало сообщение о том, что политический авантюрист Шайно, называющий себя апостолом Петром, вступил в переговоры с Чрезвычайной комиссией и комиссия согласилась выслушать его представителя на экстренном своем заседании.

Это заседание состоялось в Северограде в тот же день, 15 июня, в 20 часов 30 минут. В просторном кабинете начальника воздушных путей Арктики собрались члены Чрезвычайной комиссии. Пришли специально приглашенные на заседание Владимир и Ирина Ветлугины, профессор Ливен с инженером Силера. Последними явились старик Андрейчик и Рума.

Представитель крестовиков, барон Курода, должен был появиться на экране стереовизора ровно в 20 часов 30 минут. Курода собирался разговаривать с комиссией из своей субмарины, предварительно пообещав, что если большевики во время переговоров попытаются захватить субмарину, в ту же минуту сын безбожника Ветлугина, арестованный на льду воинами сына господня при попытке напасть на них с ножом в руках, будет пригвожден к кресту.

Барон Курода появился на экране в 20 часов 30 минут, секунда в секунду. Это был маленький старичок с зеленоватым лицом, косоглазый и скуластый. Архиепископ военно-морской епархии был чистокровным самураем[55].

Одежда на старичке была незамысловатая: военная серая гимнастерка крестовиков с опрокинутым черным крестом, нашитым на спине и груди, рейтузы стального цвета, желтые краги. Отчужденность маньяка и старческая нетерпимость явственно проступали в облике барона. Когда-то этот человек хладнокровно пускал ко дну пассажирские теплоходы с женщинами и детьми, топил торпедами японские мятежные крейсера с революционными командами, обстреливал портовые города нитроманнитовыми снарядами. Сейчас он был уже не страшен никому. Даже маленький индеец-курунга независимо и недружелюбно поглядывал на изображение своего недавнего властелина. И только Ирина Ветлугина с ужасом смотрела на раскосого старичка: она знала, что этот человек, сидящий сейчас в своей субмарине где-то во льдах, в любую минуту может послать ее ребенка на мучительную, варварскую смерть.

Молчание продолжалось почти полминуты. Наконец председатель Чрезвычайной комиссии, розовый человек с блестящей бритой головой, похожей на большой биллиардный шар, сказал:

— Мы готовы выслушать ваше заявление.

Японец шевельнулся, но глаз не поднял (он как уселся в кресло, как заслонил дряблыми красноватыми веками свои глаза, так и сидел, не шевелясь, словно буддийский божок). Заговорил он по-английски:

— Я не говорю по-русски. У вас есть переводчик?

Голос у него был резкий, как скрежет ножа о тарелку.

— Я думаю… — председатель обвел глазами всех присутствующих, — я полагаю, здесь все понимают по-английски.

Все закивали головами.

— За исключением одного, — сказал дед Андрейчик. — Но это ничего, я Руме потом все изложу досконально.

— Его святость господин апостол, — вяло сказал Курода, — изволил приказать мне, чтобы я передал вам следующее. Его святость господин апостол много лет назад изволил покинуть ваш греховный мир и удалился в далекую обитель. Его святость господин апостол изволит все свое время проводить в посте и молитве. Это единственное, в чем его святость господин апостол видит цель всей своей дальнейшей жизни. Устремления его святости господина апостола разделяются всеми господами архиепископами, также покинувшими мир греха и соблазна. В том числе и мною. Нам ничего не нужно от вашего мира, и мы хотели бы, чтобы ваш мир также оставил в покое нас.

Курода замолчал. Минуту подумал и продолжал все так же нехотя:

— Его святость господин апостол приказал передать, что готов отпустить своего пленника с миром, но не ранее как после освобождения вами сына его святости.

Наступило молчание.

— Все? — спросил председатель.

— Все, — безразличным тоном ответил японец.

— Прежде чем мы вам дадим ответ, разрешите задать несколько вопросов, — сказал председатель.

— Разрешаю, — сказал Курода. — Но предупреждаю, что отвечу только на те из них, на которые сочту нужным ответить.

— Хорошо. Скажите, зачем вашему апостолу понадобились орудия, мины и прочее вооружение, если он, как вы говорите, удалился из мира для поста и молитвы?

Японец попрежнему не поднял глаз, но в голосе его все почувствовали явную иронию.

— Его святость господин апостол, — сказал он, — опасается, что посторонние люди помешают его молитве. Оружие его святости нужно для ограждения своего покоя.

— Так, — председатель обвел всех сияющим выразительным взглядом. — Разрешите тогда спросить, разве кто-нибудь из жителей поселка на острове Седова нарушил покой вашего апостола?

— Да, его нарушил беглый индеец.

— Чем?

— Тем, что он ушел от своего господина.

Председатель, казалось, был в восторге: он сиял и улыбался, одаряя присутствующих выразительными взглядами.

— У кого еще есть вопросы? — спросил он.

Переговоры начинали походить на общее собрание, когда докладчику задают вопросы.

— Скажите, — спросил Ветлугин, — это вы хотели видеть меня? Я говорю об одном посещении станции неизвестными мне людьми, когда я был в Северограде.

— Нет, — скучным голосом ответил Курода.

— Зачем вы украли моего сына и для чего держите его у себя? — тяжело дыша, спросила Ирина.

— Вопрос задан в оскорбительной форме. Я на него не отвечаю.

Курода, видимо, тяготился допросом, и только какие-то дипломатические соображения заставляли его продолжать переговоры.

— Разрешите мне вопрос, — по-русски сказал дед Андрейчик.

— Пожалуйста, — разрешил председатель.

— Известно ли тебе… — начал дед Андрейчик по-русски и запнулся. — Известно ли вам, — продолжал он по-английски, — как ушел мальчик-индеец из вашей норы… виноват, я хотел сказать — из вашей обители?

Все насторожились. Председатель посмотрел на деда Андрейчика укоризненно: вопрос был явно нетактичным.

И вдруг японец поднял свои опущенные веки. Поднимал он их медленно и тяжело, как гоголевский Вий. Поднял, прищурился и отыскал в углу деда Андрейчика. Глаза их встретились: голубые, лукавые у старого радиста и черные, настороженные у Куроды.

— Известно, — нетвердо сказал японец.

Дед Андрейчик захохотал.

— Врешь, шельма! — крикнул он и вскочил с места.

Раздался шорох выключенного радиофона, и экран опустел.

— Шель! Ма!.. — повторил Рума. Он тоже вскочил и, гневно поводя глазами, приготовился защищать деда Андрейчика.

Маленький курунга успел привязаться к старику за эти несколько дней. Во все время беседы с Куродой здесь в кабинете он лишь несколько раз глянул враждебно на изображение японца и безразлично — на председателя. С деда Андрейчика же Рума не сводил преданных, обожающих глаз. Он, наверное, искренне полагал, что во всей этой церемонии главная роль принадлежит его учителю и другу. И когда дед Андрейчик возбужденно выкрикнул какое-то слово, Рума повторил его, ибо привык уже во всем подражать старику.

— Это вы напрасно, товарищ Андрейчик, — сказал председатель. — Во-первых, грубить на деловом совещании вообще не полагается, а во-вторых, вы его спугнули раньше времени.

— Извините, товарищи, трудно удержаться, когда видишь перед собой живого палача и бандита.

— Мало ли что, — сказал один из членов комиссии. — Нам тоже трудно было смотреть на него. А раз надо — значит, смотри и вежливо разговаривай.

— Ну, вы все-таки помоложе, вы совсем другой народ, — посмеиваясь, сказал старик.

— Знаете, Силера, — волнуясь, сказал профессор Ливен, — когда он появился и заговорил, мне захотелось проснуться. Я не выношу снов, в которых мертвецы получают равноправие и ведут себя, словно живые.

— Хуже всего то, что это не сон, дорогой мэтр, — невозмутимо ответил Силера.

Рума ткнул пальцем в экран, потом со всего размаху хлопнул себя по щеке.

— Он… мне… вот!.. — сказал он деду Андрейчику ломаным русским языком. — Факт!

Председатель Чрезвычайной комиссии обвел глазами всех присутствующих.

— Конечно, это наглость, — сказал он, показывая всем свое круглое сияющее лицо. — Конечно, нам смешно выслушивать их наглые требования. Мы не оставим их в покое. За свои преступления они должны предстать перед судом. Кроме того, они опасны, их нужно обезвредить. Но Верховный Совет поручил нам прежде всего спасти сына товарища Ветлугина. Поэтому мы пригласили на заседание родственников мальчика… Что мы можем сделать? Мы можем предложить крестовикам обмен — сына Шайно за сына товарища Ветлугина. Мы можем удержать арестованного крестовика и спасти мальчика прямой атакой. Вот два пути спасения пленника. Первой прошу высказаться мать мальчика.

Все обернулись к Ирине.

Обращение председателя застало Ирину врасплох. Она растерянно оглянулась, провела рукой по лбу, сказала неуверенно:

— Я думаю… мне кажется… — и внезапно умолкла в раздумье. Так она сидела молча несколько долгих секунд.

Мужчины, затаив дыхание, ждали. Перед ними была мать. Это обстоятельство создавало мучительную серьезность положения. Так или иначе, но в эту минуту решалась судьба ее сына, и самое веское слово принадлежало ей. Вначале она заговорила тихо:

— Мне очень хочется спасти нашего мальчика… — Потом сказала громче: — Но я подумала: неужели мы так беспомощны? Неужели только договор с врагами коммунизма может спасти моего сына?

— Браво, дочка! — загремел дед Андрейчик. — Она говорит сущую правду! Факт!

Он вскочил, и вместе с ним вскочил Рума.

Ветлугин пожал жене руку, чувствительный Ливен украдкой смахнул слезу, и все заговорили сразу об одном: комиссия не допустит никаких сделок и сговоров с политическими авантюристами, комиссия будет действовать осторожно, чтобы не подвергнуть опасности жизнь мальчика, но вместе с тем и очень решительно.

— Итак, разрешите зачитать ответ, — сказал председатель.

Секретарь включил фонограф.

— Северный Ледовитый океан, гражданину Куроде… — начал председатель. — Чрезвычайная комиссия, созданная Всемирным Верховным Советом, обсудила ваше заявление и нашла его неприемлемым. Чрезвычайная комиссия предлагает вам и другим лицам, проживающим вместе с вами, немедленно явиться на остров в город Североград и поселиться там, где вам укажут. Чрезвычайная арктическая комиссия предупреждает: вам и проживающим с вами лицам, замешанным в контрреволюционной деятельности в прошлом и виновным в диверсионных актах против воздушной станции и населенных мест в Арктике, придется предстать перед народным судом. Но если вы тотчас же по получении нашего ответа освободите своего пленника и явитесь в суд добровольно, вы облегчите вашу участь в дальнейшем, тем более, что нам сейчас уже не страшны никакие враги.

Все закивали головами, зашевелились, раздались восклицания:

— Очень хорошо!

— Факт!

— Силера, мой мальчик, запомните этот момент навсегда!

— Товарищ секретарь, отправьте радиограмму на субмарину, — сказал председатель. — А теперь, товарищи, поговорим о предложении профессора Ливена и инженера Силера… Конечно, Шайно и его банда, получив наш ответ, не примчатся в Североград с повинной. Но и нападать на нас они вряд ли станут без нужды. Думаю, что они еще не совсем спятили с ума и учитывают соотношение сил. Скорее всего, старый разбойник зароется в свою нору и покажет зубы, только когда мы попытаемся его оттуда вытащить. Вот на этот случай у нас и припасен замечательный проект товарищей Ливена и Силера. Этот проект очень поможет нам освободить мальчика.

Председатель, продолжая говорить, поднял руку и показал на карту: огромная рельефная панорама Арктики, выполненная знаменитым художником — эскимосом Каукеми, висела на стене.

— Мы уже точно установили, где находится скромная обитель апостола Шайно. Вот…

Толстяк чуть шевельнул на столе световой регулятор, и тонкий красный луч с другого конца комнаты окрасил пурпуром два небольших островка, самых крайних на севере архипелага Вейпрехта–Пайера.

— Между островом Рудольфа, ныне Седова, и островом Гогенлоэ, ныне Брусилова[56]. Как раз вот в этом проливчике между ними, на дне. Глубина пролива — четыреста метров, ширина — четыре километра.

— В пять раз ýже Гибралтарского пролива у Джебель-Муса и в два с половиной раза мельче, — сказал Силера.

— Совершенно верно, — подтвердил председатель. — Итак, что же предлагают нам товарищи Ливен и Силера?

Все слушали, затаив дыхание. Дед Андрейчик также с величайшим вниманием вслушивался в слова председателя Чрезвычайной комиссии. Время от времени он записывал что-то в свой старенький потрепанный блокнот (старик никак не мог привыкнуть к фонографу), и сидевший рядом с ним Рума благоговейно следил за движением нехитрого, допотопного «вечного пера» деда Андрейчика.

Наконец старик кончил записывать. Воспользовавшись тем, что вся комиссия и Ветлугины вместе с гибралтарскими инженерами собрались подле директорского стола и стали разглядывать модель какого-то прибора, дед Андрейчик мигнул Руме, и они на цыпочках вышли вместе из кабинета.

21.

«КОСТЮМ КРЕПКИЙ, И ПАРЕНЬ КРЕПКИЙ»

Покинув заседание Чрезвычайной комиссии, дед Андрейчик вышел на улицу и зашагал по широкому тротуару. Мощная серая лента синтетического каучука, сверкающая, как новая калоша, под неугасаемым летним солнцем Арктики, неторопливо ползла вдоль улицы, — тротуар был движущимся. Рядом с дедом Андрейчиком с независимым видом шагал Рума.

Небольшой поселок на острове Диксон возник в первые годы строительства социализма. Огромный же социалистический город Североград, с населением в пятьсот тысяч человек, насчитывал всего десять лет своего существования. Это была своеобразная столица Арктики. Вполне благоустроенный, мало чем отличающийся от лучших городов Азии, Европы и Америки, Североград, однако, имел свое собственное лицо. Это был город-полярник. Здесь сосредоточены были учреждения, ведавшие хозяйством Арктики, научно-исследовательской работой в полярных областях, промыслами, морскими и воздушными путями, службой погоды. Аэросаням жители Северограда явно отдавали предпочтение перед другими средствами передвижения. Город-полярник жил деловитой жизнью, чуждой резким жестам и шумам. Нередко он погружался в необозримые, как море, туманы и внезапно замирал летом среди бела дня, именуемого здесь «ночью».

Это был город-полярник.

Дед Андрейчик часто бывал в Северограде и любил этот город. Рума всего несколько дней назад увидел это чудо во льдах и привыкал к нему, как существо, внезапно свалившееся на землю из неведомых звездных миров. Кроме того, он обучался русскому языку и все время находился в состоянии азарта.

Дед Андрейчик шел рядом с Румой и время от времени тыкал пальцем вниз, в сторону, вверх.

— Резина… сосна… сани… — говорил он.

Мальчик внимательно вглядывался в каждый указанный ему предмет и с трудом повторял:

— Ре-зина… со-сна… са-ни…

В одном месте тротуар запрудила большая семья закутанных в меха медлительных и любопытных чукчей. Белые лайки шныряли между ног у этих полярных провинциалов, оглушительно лаяли на вереницу аэросаней и, случайно забегая на соседнюю ленту движущегося тротуара, уезжали вместе с нею назад под громкий хохот своих хозяев.

— Чукчи, — сказал дед Андрейчик.

— Чук… — повторил Рума и запнулся.

— Не выговоришь? — спросил старик, плутовато улыбаясь. — Слово трудное. Факт.

— Ффаккт! — сердито сказал Рума.

— Ну, ладно. На сегодня хватит.

Дед Андрейчик остановился на углу площади Северного Сияния и показал рукой на десятиэтажный дом, почти совершенно лишенный по прихоти архитектора двух первых этажей. Три огромные надписи, сделанные светящимися красками на фасаде дома на русском, английском и норвежском языках, говорили о том, что в доме помещаются Арктический институт океанографии.

— Я туда… — сказал дед Андрейчик. Потом показал пальцем куда-то влево вдоль улицы. — Ты… домой.

Мальчик кивнул головой в подтверждение того, что понял.

— Ты… до… мой…

И все с тем же независимым видом зашагал вдоль улицы по каучуковой ленте тротуара.

Дед Андрейчик с минуту глядел ему вслед, затем двинулся к институту. Механический робот-привратник открыл ему дверь легким мановением руки и сказал ржавым голосом:

— Эскалатор направо. Лифт налево-ево-ево-ево-ево-ево.

Старик удивленно взглянул на робота. «Черти! — сердито подумал он. — Выставили испорченного болвана».

* * *

Рума тем временем добрался до дому. Жил он вместе с дедом Андрейчиком в гостинице «Скандинавия», куда перекочевал почти весь временно бездействующий штат станции «Арктания». Дома его ждала гостья из соседнего номера, Ася. Рума подарил Асе электронный отмыкатель от комнаты, в которой он жил с дедом Андрейчиком, и девочка часто приходила к ним в номер, когда их не было дома. Здесь она бесконтрольно пользовалась радиофоном и стереовизором. Ася вызывала всех знакомых девочек и мальчиков с Новой Земли и с острова Врангеля и вела с ними оживленные беседы. Особенным успехом у ее сверстников пользовался рассказ о том, как «крестовик в желтых очках хотел выстрелить в Руму и как она, Ася, не дала ему выстрелить». Здесь, в чужом номере, болтать можно было вволю, тем более, что поблизости не было отца, который мог бы сказать: «Ася, не засоряй эфир пустяками».

Но еще чаще Ася приходила, когда Рума был дома. С ним она тоже вела бесконечные беседы на самые разнообразные темы, нимало не заботясь о том, что ее новый друг плохо разбирается в ее рассказах. Маленькому курунга эти непонятные словоизлияния Аси, видимо, доставляли удовольствие. Он с восторгом следил за ее губами, прислушивался к ее звонкому голосу и шевелил губами сам, повторяя схваченное на лету слово. Иногда только, когда на экране появлялся бразильский языковед Мартин дель-Грасиас, Рума сам начинал говорить, и Грасиас, внимательно и благоговейно выслушав фразу, произнесенную на подлинном языке курунга, переводил Асе.

— Мальчик говорит, что ему нравится наше солнце. Он раньше такого солнца никогда не видел. Там, где он жил, на дне океана, Рума видел много длинных солнц; люди племени Апо-Стол называют эти солнца на своем языке «аргон». Они хуже нашего солнца.

В этот раз Рума застал Асю по обыкновению перед экраном. Востроглазая черноволосая девочка, в синей школьной форме с белым передником, прыгала на экране через красную веревочку. Ася внимательно следила за ней и отсчитывала:

— Раз! Два! Три! Четыре!..

В руках у нее была такая же веревочка. Повидимому, Ася ждала своей очереди прыгать.

— Вот Рума! — закричала она. — Рума, хочешь с нами играть?

Девочка на экране при виде Румы сбилась и зацепилась за веревочку.

— Вот она зацепилась! — крикнула Ася. — Теперь прыгай ты.

Рума стоял перед экраном, хлопал похожими на опахала ресницами и никак не мог понять, чего от него хотят. Тогда Ася показала ему, как нужно прыгать. Конфузясь и смущенно поглядывая на изображение чужой девочки, Рума неуклюже прыгнул, зацепился и запутался в веревке. Обе девочки расхохотались. Рума еще раз растерянно хлопнул глазами и сам стал смеяться. Насмеявшись вдоволь, все трое стали изобретать новое развлечение. На этот раз инициатива перешла к маленькому курунга. Он поднял руку, сделал серьезное лицо и сказал:

— Папа… Маро… но-ги… хо-дила… Вот!

При этом Рума стремительно повернулся вокруг несколько раз и издал какой-то гортанный возглас.

Ася с минуту смотрела удивленно и вдруг поняла:

— Отец Румы Маро научил его танцовать. Рума предлагает танцовать. Танцовать! Танцовать! Рума начинает первым! — закричала она.

— Танцовать! — пискнула востроглазая девочка на экране.

Рума медленно двинулся на середину комнаты; здесь он остановился и стоял несколько секунд с поднятой головой, положив обе руки на живот, потом вдруг стремительно завертелся и издал громкий возглас, почти вопль. Так он вскрикивал и вертелся несколько раз. Потом Рума, к ужасу обеих девочек, ринулся вдоль комнаты и, рыча и приседая, стал ловить воздух обеими руками.

Асе стало жутко, она уже хотела крикнуть Руме, чтоб он перестал ее пугать, но в этот момент открылась дверь, и на пороге остановилось какое-то чудовище с огромной металлической головой, с толстыми круглыми трубами-ногами. Вместо рук у чудовища были такие же трубы, со стальными клещами на конце.

Дети оцепенели. Востроглазая девочка на экране быстро заморгала и… исчезла, с перепугу выключив свой стереовизор.

— То чхо разро? — глухо спросил металлический великан.

— А-а-а! — яростно крикнул Рума и отпрыгнул к кабинетному столу. — Друмо!

Он рванул ящик из стола. В руках у мальчика тускло сверкнула вороненая сталь электронного револьвера «праща Давида».

— На тум га тархо! — сердито сказал великан и, тяжело ступая, двинулся на мальчика.

Ася подбежала к стене и заколотила кулаками:

— Мама-а-а!

И вдруг оглушительный звон потряс комнату: Рума, присев за кресло, разрядил обойму «пращи» прямо в стальное брюхо чудовища.

Когда в номер сбежались люди, их глазам представилось странное зрелище: из брони водохода, кряхтя, вылезал дед Андрейчик, а Рума и Ася, глупо хлопая глазами, стояли поодаль и наблюдали за ним.

— В чем дело?! — каркающим голосом крикнул Свенсон. — Кто шумел?

— Ничего особенного, Эрик, — спокойно ответил дед Андрейчик. — Это я пробовал свой новый костюм, а заодно и вот этого мальца. Все в порядке. Костюм крепкий, и парень тоже крепкий. Факт…

22.

ЖИЛЕЦ «АВАРИЙНОЙ ГОСТИНИЦЫ»

Золтан Шайно жил при здании народного суда, в особой пристроечке, называемой жителями Северограда иронически «аварийной гостиницей». В первые годы строительства социализма, когда возник поселок на острове Диксоне, его жители обходились без специальных тюремных сооружений; в большом же социалистическом городе Северограде тюрьму строить было незачем: преступления не часто совершались в Арктике, а совершаемые не заслуживали того, чтобы ради них строить особый дом лишения свободы. Вот почему редкие клиенты подследственных органов народного суда в Северограде помещались в пристроечке подле здания суда, именуемой «аварийной гостиницей». Особым комфортом эта «гостиница» не отличалась: это был обыкновенный дом с коридорной системой и комнатами, меблированными просто и строго всем необходимым. Отпечаток неволи ложился не на самый этот дом, а на сознание жильца, когда надзиратель, поселяя его в одной из комнат, угрюмо бормотал:

— Дом оборудован самой усовершенствованной сигнальной аппаратурой. Здесь нет замков, вместо них есть невидимые инфракрасные лучи и фотоэлемент. Убежать невозможно. Правила внутреннего распорядка висят на стене. Радиофоном и стереовизором можно пользоваться с разрешения следователя. Питание в обыкновенное время. Библиотека напротив.

Золтан Шайно, оседлав нос своими желто-зелеными очками, валялся на диване в седьмом номере «аварийной гостиницы» и читал единственную книгу, которую он счел достойной своего внимания: роман Гюисманса[57] «Наоборот». Герой романа дез-Эссент уже успел полностью отгородиться от внешнего мира и зажить «наоборот», то есть жизнью, достойной подлинного аристократа и убежденного роялиста[58], когда вдруг дверь открылась, и на пороге седьмого номера появился молодой белокурый человек, высокий и румяный.

Молодой человек попросил у Золтана Шайно разрешения войти, поздоровался и понес к столу изящный аппаратик-фонограф.

Золтан Шайно снял ноги с дивана и настороженно поглядел на своего гостя.

— В прошлый раз мы с вами только познакомились, — сказал белокурый молодой человек, устанавливая на столе свой аппаратик, как большой мальчик игрушку, которой он собирался играть с товарищем. — Теперь, я надеюсь, мы сможем поговорить поподробнее.

Молодого человека звали Алексеем Ивановичем Померанцевым, и служил он следователем при народном суде в Северограде.

— Вы знаете, я долго думал над вашей фразой о званых и избранных[59], — сказал он. — По-вашему, выходит, что так называемый бог призвал к жизни миллиарды людей, а избрал среди них немногих. Вначале я решил, что вы имеете в виду какую-то особую систему выборов, но затем вспомнил, что в старые времена подобные теории были в большом ходу у клерикалов[60], и назывались они притчами.

Золтан Шайно иронически поджал губы.

— Вашим мыслям, очевидно, несвойственна торопливость, господин следователь…

— Что вы! — с ноткой искреннего протеста воскликнул Померанцев. — Наоборот! Я свое мышление уподобил бы ракете стратоплана. Надеюсь, вы знакомы с устройством ракетных двигателей?

— Нет. Не знаком.

— Но вы говорили, что в вашей подводной колонии есть ракетный самолет.

— Я этого не говорил. Включите фонограф, проверьте запись.

— Да?..

Померанцев испытующе глянул на бледнолицего крестовика.

— Простите, почему вы никогда не снимаете очков?

— Не выношу солнечного света.

— Ах, да, у вас там аргон. Оттого у вас такое бледное лицо. Вы мне напоминаете какое-то опытное растение, лишенное хлорофильных зерен.

Золтан Шайно засопел и отложил книгу.

— Какое совпадение! Вы мне тоже напоминаете одно растение.

— Какое?

— Крапиву.

— А где вы видели крапиву? — быстро спросил Померанцев.

— Видел в детстве, когда жил еще в Венгрии.

— Вы в каком возрасте переселились в подводный штаб?

— Пятнадцати лет. Но откуда вы взяли, что это штаб?

— Его так называет мальчик курунга.

— Мальчик врет. Отец называет свое жилье обителью. У нас даже комнаты именуются кельями.

— Да? Вы знаете, я никак не пойму, как же все-таки ушел из штаба мальчик?

— Я тоже этого не знаю, — угрюмо сказал Золтан Шайно. — Вам лучше всего спросить об этом у него самого.

— Он говорит, что ушел общим выходом.

— Ха-ха! Ушел через шлюзовую систему, минуя несколько камер с личным конвоем отца? Он фантазер.

— Разве система шлюзов так уж сложна? — осторожно спросил Померанцев.

Молодой Шайно прикусил нижнюю губу и замолчал. Потом сказал:

— Очень. И прекрасно охраняется. Передайте это всем, кто захочет проникнуть в колонию носителей креста. А те, кто выпустил мальчишку-индейца и его отца, уже сожжены кармонзитом. Это можете сообщить своему краснокожему выродку.

Померанцев внимательно глянул на своего подследственного, проверил, работает ли фонограф, и спросил:

— Да, хорошо, что напомнили. Откуда вы знаете язык курунга?

— Выучился.

— Как?

— От работавших на кессонных работах индейцев.

— И затем уже выучили этому языку других в колонии?

— Да.

— Значит, вы присутствовали при постройке штаба?

— Да.

— Шлюзовую систему выхода также строил Варенс?

— Да…

— Талантливый инженер! Как он погиб? Расскажите.

— Не помню. Это было давно.

— Кажется, он не поладил с начальницей вашей разведки Лилиан, — глядя безмятежными глазами прямо в желтые окуляры крестовика, спросил Померанцев.

— Он хотел уйти из колонии, — глухо ответил Золтан Шайно.

— Кто его судил?

— Не помню… Кажется, заочно.

— Как мальчик Юра Ветлугин попал в ваше убежище?

— Барон Курода подобрал его на льду. Мальчишку засыпало битым льдом и снегом, почти рядом с автожиром. Ваши летчики сразу же наткнулись на того краснорожего и обрадовались. Так что, если рассуждать правильно, вашего постреленка спасли мы, а не вы.

— А почему вы его стали искать?

— Странно… — Золтан Шайно презрительно скривил губы. — Неужели вы сами не догадываетесь?

— Нет, я обо всем отлично догадываюсь, — иронически поглядывая на крестовика, сказал Померанцев. — Пожалуйста, я вам могу сказать, почему вы стали искать Юру Ветлугина. От вас когда-то сбежал мальчик-индеец, который мог раскрыть местопребывание Петера Шайно. Вы его искали, но не нашли, так как он тотчас же погиб, как только выкарабкался на лед, и лед отнес его труп в открытый океан. Но вот однажды ваши радисты приняли радиокорреспонденцию о том, что другой мальчик погиб на восемьдесят восьмой параллели, что труп его, облеченный в какой-то странный скафандр, подобран противоштормовой экспедицией. Вы тотчас догадались, что летчики ошиблись и приняли за Юру маленького курунга, удравшего от вас. Тут вмешался профессор Британов, и вам угрожало разоблачение. Был смысл поэтому порыться во льду и, живым или мертвым, подобрать Юру. Его вы собирались выменять на Руму. Затея наивная и подстать только таким политически отсталым элементам, какими являетесь вы и ваш родитель. В ее несостоятельности вы убедились.

— Зачем вы мне все это говорите? — с раздражением спросил Золтан Шайно.

— Затем, чтоб вы, наконец, поняли, что имеете дело не с подводными провинциалами, а с людьми вполне современными и вполне развитыми, — сказал Померанцев и добавил: — Так что вы свои шутки насчет спасения бароном Куродой мальчика Юры оставьте раз и навсегда. Тем более, что ваш выживший из ума барон оказался откровеннее вас и уже успел выболтать, что «мальчик арестован на льду воинами сына господня при попытке напасть на них с ножом в руках». Нам теперь ясна вся цепь злоключений Юры Ветлугина. Мальчик был засыпан снегом в обморочном состоянии, электродоха не дала ему замерзнуть, очнулся он и выбрался из своей временной ледяной могилы лишь после того, как дивизион подобрал Руму. Очевидно, Юра побрел по льду пешком, тут-то на него и накинулся ваш японец. Обращался он с мальчиком, видимо, грубо, и Юра прибегнул к ножу как к орудию самозащиты.

Следователь шагал по комнате и говорил, почти не обращая внимания на своего подследственного. Он словно рассуждал вслух. Золтан Шайно, не сгоняя со своего лица презрительного выражения, провожал его глазами из угла в угол.

Вдруг Померанцев остановился.

— Я совсем забыл спросить вас: сколько человек было в штабе крестовиков к моменту нападения на Советский Союз?

— Не помню, — буркнул Шайно. — Мне тогда было пятнадцать лет.

Померанцев внимательно оглядел коротконогого человека с фарфоровой физиономией.

— С какого возраста у вас плохо работает память?

— С пятнадцати лет, — сказал Шайно и усмехнулся. — С того момента, как я попал в подводную колонию. Это тоже от аргона. Прошу учесть смягчающее обстоятельство.

— И вы не помните даже, сколько людей живет сейчас под водой?

— Точно знает один отец. Но я полагаю: человек четыреста, не меньше.

— Рума перечислил всех, получалось тридцать два человека.

Шайно презрительно хмыкнул и пошел к окну.

— Вы у него обо всем и расспросили бы. Почему вы ко мне пристаете с расспросами? Вы что думаете, я не понимаю? — резко сказал он. — Против моего отца готовится карательная экспедиция, и вы хотите обо всем выведать у меня. Так знайте, что у отца и его людей хватит продуктов, чтобы продержаться еще десять лет, пока какой-нибудь новый Гитлер или новый Шайно наконец свернет шею большевикам!

Золтан Шайно свирепо оттопырил губы и пошел по комнате, хватаясь за свои очки.

— Разве ваша подводная химическая лаборатория и сейчас вырабатывает кармонзит? — быстро спросил Померанцев, делая вид, что не заметил оскорблений, — Я слыхал, что знаменитый химик убит начальницей вашей разведки Лилиан одновременно с Варенсом.

— Чепуха! — крикнул Шайно. — Не утешайте себя. Кармон еще жив!

— Он также проводит все свое время в посте и молитве?

Шайно остановился и недоуменно поглядел на следователя:

— Что такое? Откуда вы это взяли?

— Это я цитирую барона Куроду, — невозмутимо сказал Померанцев. — Барон вчера вел переговоры с Чрезвычайной арктической комиссией о вашем освобождении. При этом он утверждал, что ваш отец и весь его штаб проводят время в постоянном посте и молитве.

Золтан Шайно ухмыльнулся.

— Раз барон это утверждает, значит это так и есть…

23.

ВПЕРЕДИ РАЙОН, ОТРАВЛЕННЫЙ КАРМОНЗИТОМ

За пятьдесят лет до Октябрьской революции Русское географическое общество собиралось отправлять в Арктику экспедицию. Ученый секретарь этого общества, впоследствии известный революционер-анархист Петр Алексеевич Кропоткин, готовил правительству доклад о цели экспедиции.

«К северу от Новой Земли, — писал Кропоткин, — должна существовать земля, лежащая под более высокой широтой, чем Шпицберген. На это указывают: неподвижное состояние льдов на северо-запад от Новой Земли, камни и грязь, находимые на плавающих здесь льдах, и некоторые другие мелкие признаки».

Русское царское правительство не разрешило отправить экспедицию. Но спустя шесть лет другая экспедиция, австрийская, во главе с Вейпрехтом и Пайером, открыла большой архипелаг севернее Новой Земли. Это и была та земля, открытие которой предсказал Кропоткин.

Земля Вейпрехта–Пайера долго носила имя одного из бездарнейших австрийских императоров — Франца-Иосифа. И только последний всемирный географический съезд, на котором уже не было ни одного капиталистического ученого, постановил снять имя австрийского царька с географической карты. Архипелагу везло на двойные имена: он стал называться «Архипелагом Вейпрехта–Пайера». Один из самых крупных его островов, называвшийся прежде Землей Георга, получил имя человека, открывшего этот архипелаг одной лишь силой своего ума и логических заключений, — имя Кропоткина. Исчезли с карты архипелага имена королей, принцев и сановников: Александры, Карлы, Виктории, Гогенлоэ; острова стали называться именами Мальмгрена[61], Брусилова и героев красного воздушного флота, погибших у этих островов в бою с Северной армадой крестовиков в дни памятного разгрома апостольских орд.

Тот же всемирный географический съезд, по ходатайству правительства Норвегии, переименовал группу островов Шпицбергена в архипелаг Амундсена. Ученые-географы только отдали дань историческим фактам: знаменитый норвежский полярник неоднократно отправлялся в свои ледяные полеты со Шпицбергена и погиб неподалеку от его берегов.

Остров Рудольфа в архипелаге Вейпрехта–Пайера, долго носивший имя какого-то безвестного австрийского лоботряса-кронпринца, был переименован в остров Георгия Седова. На этом острове был похоронен когда-то знаменитый русский полярный исследователь Георгий Седов, погибший во время своего санного похода к полюсу. Это был исторический остров: в 20-м году, по революционному летосчислению, с этого острова вылетели советские самолеты и впервые в истории полярных путешествий совершили посадку на полюсе, высадив первых зимовщиков полюса — папанинцев. Этот остров некоторое время служил промежуточной аэростанцией, когда большевики организовали первую постоянную трансарктическую воздушную линию Москва–Сан-Франциско.

И вот у этого острова, подле самой северной границы Советского Союза, тайком обосновался со своим секретным подводным штабом Петер Шайно. Изобретательности «апостольской» разведки нужно отдать должное, — место для штаба было выбрано с умом: никому и в голову не приходило искать штаб крестовиков в северных территориальных водах Советского Союза, и вместе с тем именно здесь должен был он находиться, ибо решалась судьба Лиги крестовиков над льдами Арктики.

Много лет подряд на острове Георгия Седова, носившем тогда имя Рудольфа, работала одинокая в архипелаге советская радиостанция. Долгое время эта крохотная советская колония из двадцати человек была самой северной станцией на земле. Безлюдные, задавленные тяжелой пятой материкового льда, годами лежали перед советскими полярными робинзонами восемьдесят островов архипелага, восемьдесят верхушек затонувшего миллионы лет назад горного кряжа. Пришло время, и на островах угрюмого архипелага появились новые жители: строители, летчики, метеорологи, океанографы, врачи, актеры, повара и педагоги. Люди селились на скудных островах — плешинках песчаника, не покрытых льдом. Так возникли благоустроенные поселки на островах Седова, Мальмгрена, Кропоткина. Люди изучили здесь причуды земного магнетизма, таинственную жизнь дна океана, повадку льдов, непостоянный нрав погоды. И не только изучили, но нередко и вмешивались в дикий распорядок арктических стихий, — так было при ликвидации шторма дивизионом противоштормовых воздушных крейсеров в ночь на 21 мая, когда пурга застигла на льду сына начальника полюсной станции Юру Ветлугина. И все же архипелаг Вейпрехта–Пайера продолжал оставаться землей суровой, и многие его острова были попрежнему безлюдны и первобытны.

23 июня на одном таком пустынном островке, Ева-Лив[62], появились люди, двое мужчин. Усталые и измученные, едва ковыляя среди фантастической мешанины торосов, увязая по пояс в сугробах снега, они пришли с острова Мальмгрена, преодолев 50 километров по льду. Это были Эрик Свенсон и Владимир Ветлугин. Собачья упряжка в пять лаек тащила за ними эскимосские нарты с продовольствием, одеждой и необходимыми в пути предметами.

Они остановились на льду около берега Ева-Лива, вернее — у подножья высокого ледяного барьера, каким выглядел этот дикий и неприступный островок. Свенсон тотчас же утоптал две небольшие снежные площадки, метров по десять, и принялся сооружать «иглу» — эскимосские снежные хижины. Из рыхлого спрессованного снега длинным деревянным ножом долговязый норвежец быстро и ловко вырезал метровые квадратные плиты и устанавливал их ребром одна на другую. Ветлугин тем временем вытащил плитки пеммикана[63], покормил злых молчаливых собак, затем установил походную рацию и стал выстукивать радиограмму.

Свенсон успешно заканчивал свою работу, и вскоре около ледяного барьера Ева-Лив выросли два белых домика, не очень высоких и просторных, но вполне способных вместить пять собак, нарты и двух мужчин, закутанных в медвежьи шкуры: одного могучего, широкоплечего и другого худого, высокого и сутулого. Во всей экспедиции преобладал белый цвет: электродоха Свенсона, электродоха Ветлугина, их унты, рукавицы, чистая масть собак, чехол, плотно прикрывающий нарты, — все было белым, не говоря уже о хижинах, выстроенных Свенсоном.

Путешественники мало разговаривали между собой. Загнав в одну хижину собак, они забрались в другую; уселись на оленьи шкуры, поджав под себя ноги, вынули из огромного термосного чемодана горячие котлеты и сосредоточенно стали жевать. Кроме котлет, в чемодане оказался алюминиевый баллон с горячим шоколадом. Апельсины Свенсон извлек из кожаного рюкзака. Затем оба забрались в меховые мешки и вскоре захрапели разом, будто сговорились.

Странное зрелище представлял этот маленький лагерь у подножья острова Ева-Лив. Будто вышел из прошлого Фритиоф Нансен и, оставив свой дрейфующий где-то во льдах корабль «Фрам», во второй раз двинулся по старому пути, к полюсу, пешком.

Свенсон и Ветлугин шли в поход особого назначения. Они направлялись к островам Седова и Брусилова, между которыми на дне моря стоял насторожившийся штаб крестовиков. Два разведчика приближались к серьезному врагу. Враг этот мог подкарауливать их во льдах на каждом шагу. Здесь не годились ни ясно видимый в небе автожир, ни ледовый танк-амфибия, ни подводная лодка. Бесшумные, эти машины все же возмущали вибрацией воздух, воду и льды. Световые и звуковые уловители крестовиков дали бы знать об их приближении в штаб, и тогда… Свенсон, Ветлугин и те, кто их сюда послал, знали, на что способны Петер Шайно, его архиепископы и инженер-химик Кармон, ушедший вместе с крестовиками под воду. Безголосые собаки, легкие нарты, молчание, защитный белый цвет и хороший густой туман были лучшими спутниками и помощниками в подобной разведке. Так возник у острова Ева-Лив бивуак[64], напоминавший старинную ночевку Нансена.

От Ева-Лива до острова Брусилова расстояние равнялось приблизительно пятидесяти километрам. В первый день Свенсон и Ветлугин благополучно прошли в густом тумане около половины всего пути, если, конечно, под рубрику благополучия можно подвести и то, что в дороге один раз в трещину угодил Ветлугин и два раза нарты вместе с собаками. Только невероятными усилиями Свенсона и собак удалось вытащить привязанного веревкой Ветлугина и благодаря находчивости и хладнокровию обоих друзей не погибли собаки и нарты. Но то, что случилось на другой день, предвещало явную гибель разведчикам. Мгновенная смерть была уготована Свенсону и Ветлугину крестовиками, и лишь случайно два друга избежали ее.

Произошло все так: к вечеру друзья прикорнули подле тороса, завернувшись на ночь в спальные мешки, и спокойно уснули под покровом белой палатки. Утром, проснувшись, Свенсон, как и накануне, к своему огорчению увидел, что солнце старательно расцвечивает миллиардами сверкающих кристаллов лед и снег вокруг палатки. Температура опустилась до десяти градусов. Для летнего времени это был чувствительный мороз, даже в этих широтах. Туман исчез. Свенсон осторожно оглянулся по сторонам: палатка их стояла около огромного тороса; к палатке жались собаки. Над ледяной равниной рыхлого льда стояла чуткая арктическая тишина. Казалось, достаточно было негромко крикнуть, и возглас отзовется раскатами тысячеустого громового эха над всей этой замерзшей пустыней моря.

— Хороший денек!..

Свенсон оглянулся. Позади него стоял Ветлугин и скептически смотрел на прекрасный дикий пейзаж.

— Тебе он нравится? — угрюмо спросил Свенсон.

— Не больше, чем тебе.

— Итти или ждать?

— Лучше подождать. Не могла же станция наврать.

— Ты вчера жалел, что наша метеорология разучилась врать. Сегодня наоборот. Тебе трудно угодить, Эрик, — смеясь, сказал Ветлугин и кинулся к собакам, устроившим очередную потасовку.

Белый клубок немых псов извивался на снегу, — вся свора потрошила одного взлохмаченного, яростно отбивавшегося от своих врагов пса, белого с черными кончиками ушей: клочья шерсти и комья снега летели во все стороны.

Ветлугин запустил палкой в забияк. Но черноухий уже отбился от своры и понесся прочь, яростно прыгая через рытвины во льду. Свора врассыпную шла за ним с высоко поднятыми хвостами.

— Загонят пса, — сказал Ветлугин, наблюдая за погоней.

— Ничего. Помирятся, — спокойно ответил Свенсон. — Вместе друзьями вернутся. Мне эти собачьи бега по другой причине не нравятся.

— Ты думаешь?..

Ветлугин оглянулся.

— Вообще мы здесь должны быть тише воды и ниже травы. Так, кажется, говорят у вас, у русских? — сказал Свенсон.

— Так…

Ветлугин вынул из футляра биноскоп и стал следить за гонкой собак. Три лайки уже отстали и беззаботно, как ни в чем не бывало, возвращались к палатке. Один пес продолжал еще гнать черноухого. Невооруженными глазами обе собаки были едва видны среди ледяных глыб и сугробов снега. В биноскоп же ясно было видно, как мчался вперед истерзанный черноухий, как болтались у обеих собак языки, как летели из-под лап у них комья снега. Собаки ушли уже почти на целый километр.

— Придут, — безразлично сказал Свенсон.

Он хотел итти в палатку, но вдруг Ветлугин схватил его за руку.

— Смотри! — крикнул он и сунул Свенсону биноскоп. — Вот там, у тороса, похожего на гриб… Видишь?

Свенсон вгляделся, оторвался от биноскопа, удивленно глянул на Ветлугина, потом снова прижал к глазам телескопический бинокль.

— Они издыхают! — крикнул Ветлугин.

Свенсон медленно опустил биноскоп.

Ветлугин взял его у Свенсона и снова навел на двух собак. Обе лежали неподвижно, одна в двух шагах от другой; у обеих лапы были вытянуты, как культяпки у туго налитых вином бурдюков[65]; кровавая пена пузырилась из оскаленных пастей, и белая шерсть их стала бурой.

Это случилось внезапно. Собаки мчались по гладкой льдине. И вдруг, одновременно, обе споткнулись, точно с размаху ударились о какую-то невидимую стену, и покатились в разные стороны, извиваясь и судорожно царапая лапами лед. Затем собаки замерли; лишь легкие конвульсии сводили их окоченевшие тела.

Свенсон и Ветлугин переглянулись, обвели горизонт настороженными глазами.

— Да-а… — наконец сказал Ветлугин. — Это любопытно.

— Там начинается отравленная зона, — спокойно резюмировал Свенсон.

Ветлугин вновь поднес к глазам биноскоп.

— Они совсем почернели, как уголь!

— Это кармонзит. Сильнейший яд. Крестовики называли его «святой водой». — Свенсон иронически взглянул на своего друга. — Мы с тобой сейчас мало отличались бы от тех двух псов, если бы вчера продвинулись вперед хоть на один километр.

— Значит, «апостолу Петру» суждено раньше помереть, чем нам с тобой. Не так ли, Эрик? — весело ответил Ветлугин, но тотчас же стал серьезным. — Что ты предлагаешь?

— Нам другого ничего не остается: надо дать знать Ливену и вернуться на Ева-Лив.

— Будем ждать тумана?

— Подождем. Так будет вернее. Станция могла ошибиться на час–полтора, не больше.

* * *

В тот же день профессор Ливен получил шифрованную радиограмму от Ветлугина. Радиограмма очень напоминала сводку о погоде: она изобиловала цифрами и специальными метеорологическими эпитетами. После расшифровки она выглядела так:

«25 километров к западу от Ева-Лива прошли днем при густом тумане. Ледяной припай стоит на месте. Эрик полагает, что он зашевелится не раньше 15 июля. Дорога очень трудна: торосистый лед, заусенцы, надувы, трещины, разводья в некоторых местах. Во время разведки ни звукоуловители, ни вибриометры не дали подозрительных показателей. После ночевки случайно обнаружили в километре от себя зону, отравленную „святой водой“. Погибли две собаки. Возвращаемся на Ева-Лив. Ждем ваших сообщений».

Радиограмма эта была зачитана профессором Ливеном вслух в большой комнате гостиницы Мальмгрена. Слушали ее: Силера, Ирина Ветлугина, механик Хьюз, практикант Бельгоро и четыре других сотрудника Ливена из его гибралтарской экспедиции.

Ливен заметил, как вытянулись физиономии у его слушателей.

— Товарищи, — сказал Ливен, — мы прибыли на архипелаг Вейпрехта–Пайера не для того, чтобы отсиживаться в гостинице. Поэтому мы завтра же выступаем в путь на Ева-Лив, где нас ждут товарищи Ветлугин и Свенсон. «Святая вода» — это пустяки; талантливый Кармон отстал в своем развитии, — времена Северной армады и крестовиков прошли. Пять лет назад открыто дегазирующее средство, которое полностью нейтрализует кармонзит.

Ливен смеющимися глазами обвел своих слушателей.

— И мы с вами скоро будем тревожить юрские песчаники[66] острова Брусилова, — продолжал он.

Хьюз подмигнул остальным.

— Если на этот остров апостол крестовиков не пошлет манну небесную, как он сделал это на острове Седова.

Хьюз имел в виду «манну» — съедобный мох-лишайник, произрастающий в Палестине, продуктом которого является нитроманнит, одно из сильнейших взрывчатых веществ, известных на земле.

— Может быть, и пошлет, — сказал Ливен. — Но он все же опоздает. Мы проберемся на заколдованный остров Брусилова и зароемся в землю раньше, чем Петер Шайно услышит над собой наши шаги.

— Проберемся, профессор! — крикнул Хьюз. — С вами я не пробрался бы, но со Свенсоном? Ого! По-моему, у Эрика кто-то из предков был ластоногим.

— Хьюз, вы говорите глупости, — с легким укором сказала Ирина.

— Честное слово, Ирина Степановна! Мне Свенсон в этом сам признался.

— Точка, — сказал Ливен. — Завтра мы выступаем к Ева-Ливу. Займитесь собаками, товарищи. Силера, останьтесь со мной. Мы сейчас будем говорить с Североградом. Надо сообщить комиссии о кармонзите и узнать у баренцбургских инженеров, в каком состоянии оставлены шахты законсервированных рудников на острове Брусилова…

24.

«СТЕПАН НИКИТИЧ АНДРЕЙЧИК И МАЛЬЧИК РУМА УЕХАЛИ ДАЛЕКО, НО, ПОЛАГАЮТ, НЕ НАДОЛГО»

С тех пор, как из гостиницы «Скандинавия» уехали Ливен, Силера, Эрик Свенсон, Хьюз и Ирина Ветлугина с мужем, прошло десять дней. Асю мать отослала к себе на родину, в Чернигов. И только дед Андрейчик и Рума продолжали жить все в той же гостинице и в том же номере.

Старик часто отлучался из дому. Он каждый день бегал по каким-то своим таинственным делам и приводил в номер молодых техников, вместе с которыми часами копошился над левыми рукавами двух водоходов, разложенных по всей комнате в разобранном виде. Молодые техники отнимали у левых рук водоходов набор инструментов и приспосабливали их для каких-то иных функций.

Наведывался дед Андрейчик и к председателю Чрезвычайной комиссии и к следователю Померанцеву.

— Как вы думаете, за что крестовики убили строителя подводного штаба, Варенса? — спросил он однажды Померанцева, когда тот познакомил его с показаниями Золтана Шайно.

— Не знаю, — ответил следователь. — У меня такое впечатление, что мой подследственный вряд ли и сам знает, что у них там произошло.

— А я знаю…

Померанцев недоверчиво поглядел на старика.

— Интересно! Скажите.

— Извольте. Рума ушел от крестовиков через тайный шлюзовый ход, в котором, по словам его отца Маро, обитала какая-то таинственная женщина. Маро знал ее имя, но ни он, ни Рума в секретной комнате никогда эту женщину не видели, хотя и умели проникать в шлюз, чего не умели прочие крестовики.

— Да, я это знаю со слов Румы, — сказал Померанцев.

— Имя женщины?..

— Лилиан. Мальчик слыхал это имя от отца. Вы правы, Степан Никитич.

— Так, — дед Андрейчик прищурил один глаз и продолжал с видом фокусника, разъясняющего секрет своего искусства: — Теперь слушайте дальше. Варенс, когда строил штаб, сделал один тайный выход, специально для атаманши апостольских шпионов, на тот случай, если дела у апостола совсем испортятся, — чтобы она могла, бросив апостола и всех своих сообщников, во-время удрать из штаба. Индейцы и техники, которые строили штаб, были убиты. Вы это знаете. Те индейцы, которых оставили в живых, ничего не знали о тайной лазейке. После смерти Варенса оставался, следовательно, один единственный человек, который знал об этом секретном ходе, — красивая немка Лилиан. Но как ни хитра Лилиан, все же она обмишурилась, оставив в живых одного индейца, отлично знакомого с устройством тайного хода и притом самого смышленого из всего племени. Факт. Я в этом уверен.

— Вы имеете в виду отца Румы, Маро? — спросил Померанцев.

— Да, его.

— Я спрашивал мальчика через Грасиаса, но он ничего не говорил мне о взаимоотношениях Варенса и Лилиан.

Дед Андрейчик расхохотался.

— Ну, еще бы! Откуда ему знать обо всех фортелях апостольской разведки? Относительно Варенса это так… плоды моих собственных размышлений. Тот, кто хорошо помнит мастера высшего класса провокации, красивую немку Лилиан, тот знает, как умеет маскироваться и на что способна эта обольстительная дама.

— Возможно, что вы и правы. Но… не во всем, — сказал Померанцев. — Да, кстати. Я собрался завтра еще раз побеседовать с вашим приемышем. Можно к вам зайти часов в пятнадцать?

— Нет.

Померанцев удивленно глянул на старика.

— Почему?

— Завтра мы с Румой будем далеко отсюда.

— Как?!

— Так.

— Значит, вы все-таки получили разрешение Чрезвычайной комиссии на эту свою экспедицию?

— Получил. А вы откуда о ней знаете, товарищ Померанцев?

— Да вы же при мне с председателем беседовали.

— А-а!

Дед Андрейчик пошевелил усами, помолчал и стал собираться.

— Получил.

— И сколько людей идет с вами? — спросил следователь.

— Нас будут провожать человек пятьдесят проводников-добровольцев. Но до конца пойдет со мной один Рума.

— Почему один Рума?

— Это очень рискованное дело. Мы с Румой его придумали, и мы вдвоем только и имеем право рисковать собой. А кроме того… там, где пройдут два человека, там не пройдут четыре. Понятно?

— Понятно.

Следователь уже с явным уважением смотрел на старика.

— Ну, что ж, желаю вам успеха…

— Благодарю.

— Передайте привет красивой немке Лилиан.

— Незамедлительно.

— При первом же знакомстве с нею вас, Степан Никитич, ждет большой сюрприз.

— Факт. И не один. Я в этом не сомневаюсь.

— Но об этом сюрпризе вы все-таки не догадываетесь.

— И не берусь догадываться.

— Вы меня перещеголяли в своей догадке насчет смерти Варенса, а я вас перегнал по части личности самой красивой немки, — загадочно улыбаясь, сказал Померанцев.

Старик внимательно взглянул на белокурого следователя.

— Если эти данные могут способствовать моей экспедиции…

— Очень мало, — сказал Померанцев. — Но я вам все же скажу. Вы знаете, кто такая красивая немка Лилиан?..

— Знаю. Квалифицированная шпионка, стоявшая во главе апостольской разведки.

Померанцев расхохотался. Отсмеявшись, он поманил к себе пальцем деда Андрейчика:

— Красивая немка Лилиан…

Следователь наклонился к уху старика и, щурясь от удовольствия, прошептал несколько слов. Дед Андрейчик вытаращил глаза от изумления и с минуту смотрел на следователя недоверчиво:

— Шутите, молодой человек?

— Честное коммунистическое…

— От кого вы это узнали?

— А это, видите ли, — Померанцев улыбнулся, — это тоже… плоды собственных размышлений.

— Так вы думаете, что красивая немка Лилиан… Аха-ха-ха!.. Вот это здорово!

Дед Андрейчик хохотал, похлопывал себя по бедрам, приседая и всхлипывая от восторга. Наконец успокоился и сказал серьезно:

— Я это проверю. Если окажется, что вы правы, я буду считать вас очень сообразительным юношей. Хотите?

— Очень хочу, — с жаром сказал Померанцев.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

* * *

Целую ночь после этой беседы дед Андрейчик обучал вместе с молодыми техниками Руму, как управлять скафандром-водоходом. Утром старик и мальчик исчезли из гостиницы. Местному корреспонденту радиогазеты «Юманитэ»[67], который явился утром раньше всех своих коллег, чтобы разузнать у деда Андрейчика, не слышно ли чего нового о Юре, портье сказал:

— Степан Никитич Андрейчик с мальчиком Румой просили отвечать всем, кто их будет спрашивать, что они уехали далеко, но, полагают, не надолго…

25.

МАНОМЕТР ПОКАЗЫВАЕТ ДАВЛЕНИЕ В ТРИДЦАТЬ АТМОСФЕР

Занесенный снегом и вечным льдом маленький остров Брусилова сиротливо стоял в сырой каше берегового припая. Пасмурный безветренный день и тишина делали крохотный островок еще более сиротливым и хмурым. Тихо было в воздухе над островом, тихо и сумрачно было в воде у его берегов. Вода подле острова Брусилова, покрытая тяжелой корой битого и рыхлого льда, казалась непроницаемой, как огромная лужа выплеснутого и застывшего чугуна.

На дне Ледовитого океана, в четырех километрах от острова Седова, у берегов маленького, соседнего с ним островка Брусилова было абсолютно темно. Дневной свет терялся где-то вверху, на глубине ста метров, а здесь, на самом дне, на многие десятки метров вглубь и вширь стояла непроницаемая тьма. И тем не менее в этот день по дну моря на глубине в триста метров мимо подводных скал острова Брусилова пробирались люди. Они не видели друг друга, они только знали, что их пятьдесят человек, что идут они вперед сквозь холодную коричневую мглу, все время вперед.

Малейший звук в воде отдается десятикратным грохотом, но высокие металлические подошвы скафандров были защищены толстыми каучуковыми пластинками, и шаги могучих водоходов глохли тут же, в песчаном грунте. Люди осторожно обходили последнюю подводную скалу, стоявшую на их пути у острова Брусилова.

Во главе отряда шли трое. Огромные скафандры этих троих были связаны прочным тросом-кабелем, который был для них телефонным проводом и тем, чем является веревка для привязанных друг к другу альпинистов.

Внезапно кабель-трос обмяк и упал на дно: три передовых подводных путешественника стали сходиться. На миг из трубчатой руки одного скафандра брызнул сиреневый луч, осветил вместе с серой мутью какую-то обалдевшую от света, полуслепую рыбешку и остановился на огромном металлическом шлеме. В иллюминаторе шлема неверно обрисовалось темное лицо Румы, усталое и сонное. В сиреневом свете аргона оно казалось лицом мертвеца. Затем луч погас, и Рума услышал чуть приглушенный телефоном голос деда Андрейчика:

Три подводных путешественника стали сходиться.

— Ну как, парень? Идешь?

Рума шевельнул плечами в своей броне, обвел глазами тьму, обступившую его со всех сторон, и сказал по своему обыкновению в два слога:

— И… дешь…

Затем луч скользнул в сторону и осветил лицо женщины в другом иллюминаторе водохода. У женщины были строго сдвинуты брови, она смотрела перед собой не моргая, словно силилась услышать далекий шум. Это была океанограф Татьяна Свенсон. Вместе с дедом Андрейчиком и Румой она шла впереди подводного отряда.

— Через десять минут я отцеплю твой кабель, Таня, и мы с Румой дальше пойдем одни, — говорил дед Андрейчик. — Ты меня слышишь, Таня?

— Слышу, — сказала Татьяна, глядя широко открытыми глазами в сиреневый пучок света.

Затем между женщиной и стариком произошел следующий разговор:

— Сигнал я тебе подам только в случае серьезной опасности. Понятно?

— Да.

— До того — никаких сигналов: ни вы мне, ни я вам. Понятно, Таня?

— Да.

— Эта часть дна тебе знакома?

— Да.

— Своим радиокомпасом я приведу тебя и твоих людей к себе, если понадобится.

— Хорошо.

— Нитроманнитом пользуйтесь только в крайнем случае. Лучше обойтись без взрывов.

— Хорошо.

— Пошли!

Луч погас. Кабель вновь натянулся, и подводные путешественники двинулись вперед. И тотчас же, как только шевельнулись автоматические ноги водохода, в шлеме над головой у Румы кукушкой закуковал радиокомпас:

— Ку-ку!.. Ку-ку!.. Ку-ку!..

Компас куковал размеренно, однотонно, но Рума с удовольствием прислушивался к нему. Стоило только ему направить водоход на несколько метров в сторону, влево или вправо, и кукование подводного радиокомпаса замирало. Это означало, что он уклоняется от правильного пути.

О Руме нельзя было сказать, что он устал от ходьбы, ибо шел не он, а тот непроницаемый автомат, в котором он был заключен. И тем не менее Рума устал от ходьбы. Уже около пяти часов мальчик шел вместе со своим водоходом. Ничто не стесняло его в этом металлическом человеке, защищающем тело от тысячетонного давления. Электролизующий воду аппарат исправно обогащал воздух внутри скафандра кислородом, по постоянная ритмическая встряска утомляла и усыпляла Руму. Все чаще стал затихать голос радиокукушки, и Рума не замечал этого. Просыпался он от тонкого телефонного окрика:

— Кабель порвешь! Рума! Никак, заснул?!.

Рума не понимал всех слов деда Андрейчика, но сразу соображал, в чем дело, и ступнями ног энергично выворачивал ходовые рули водохода. Радиокукушка начинала вновь куковать.

Наконец Рума услышал шопот у себя над ухом:

— Стоп! Тш-ш-ш…

Радиокомпас умолк.

Несколько секунд весь отряд стоял неподвижно, окутанный серой мутью, слабо различая друг друга. По-видимому, море над ним очистилось от льда, а небо — от облаков, потому что муть вокруг из коричневой превратилась в белесую.

— Здесь мы вас оставим, Таня, — сказал дед Андрейчик, и тотчас кабель, соединяющий его скафандр с водоходом женщины, упал на дно.

— Рума! Близко… хижина… апостола… — услышал Рума голос деда Андрейчика.

Эти слова сразу прогнали всю сонливость маленького курунга.

— Хи-жина… Апо-Стол… — шопотом повторил он, вглядываясь в темную громаду базальтовой скалы, смутно видневшуюся впереди.

— Ход… — тихо произнес дед Андрейчик у Румы над ухом. — Где ход?.. Где аранга?..

— Аранга… — так же тихо повторил Рума.

С минуту мальчик напряженно вглядывался сквозь иллюминатор в темную стену, смутно маячившую перед ним. Затем его водоход решительно двинулся вперед.

Он шел, чуть дотрагиваясь металлической клешней до бородавчатой, скользкой от серых мхов стены. Мальчику очень хотелось пустить впереди себя сильный луч аргонового рефлектора, но он во-время вспомнил, что ему категорически запрещено зажигать свет здесь, у самой подводной крепости крестовиков.

Несколько раз дотронувшись клешней до какого-то большого бугристого камня и обойдя его вокруг раза три, Рума уже уверенней повел водоход вперед. Дед Андрейчик двигался вслед за ним. Так они шагали несколько минут. Наконец старик заметил, как окружавшая его серая муть потемнела, — расплывчатая громада скалы нависла над головой: они входили в подводный грот. Дед Андрейчик пошел в темноте наугад, время от времени окликая Руму по телефону. Оба водохода шли с самой минимальной скоростью.

В просторном шлеме водохода перед глазами у деда Андрейчика прикреплены были часы и компас, но старик не хотел зажигать свет, чтобы узнать, сколько времени они шли внутри скалы. Грот, повидимому, превратился уже в подводный тоннель. Внезапно он услышал голос Румы:

— Ходи… верх… нога… верх…

«Лестница… ступеньки», сразу сообразил старик и осторожно пошарил внизу стальной ногой водохода, — нога стукнулась о камень. Водоход медленно поднимался по невидимой лестнице, как подводная статуя Каменного гостя. Тьма окружала его со всех сторон, и человеку, заключенному в скафандр, опасным и чудовищно коварным казался тот таинственный Дон-Жуан, к которому в гости он вел свою стальную статую.

— Ходи… ла?.. — услышал дед Андрейчик осторожный вопрос Румы.

— Ходила, ходила, — весело ответил старик и в тот же миг заметил вдали и вверху небольшое светлое сиреневое пятно, будто где-то там, в конце лестницы, брезжил хилый пучок света. Дед Андрейчик вгляделся в пятно.

— Там… — сказал Рума.

Да, там, впереди, был свет. Теперь старик ясно видел грандиозные очертания поднимающегося впереди по ступенькам водохода Румы. Свет все больше усиливался. Дед Андрейчик уже различал грубо отесанные ступени под ногами и корявые базальтовые своды тоннеля, покрытые коричневым мхом и полипами. Но откуда исходил свет, понять он не мог.

Едва передвигая трубоподобные ноги, то укорачивая, то выдвигая их, осторожно всходили по лестнице два стальных гиганта, окруженные плотной массой зеленоватой воды. Так они дошли до бокового хода, из которого пробивался яркий сиреневый сноп света. Передний водоход остановился и поднял свою руку, похожую на дуло гаубицы. Из руки выдвинулась короткая трубка с мушкой на конце. Второй водоход тоже грозно выставил свою левую руку, внезапно превратившуюся в пулемет. Так они стояли в трех шагах от бокового входа минуты две и вдруг разом рванулись вперед, прямо в сиреневый омут аргона…

Несомненно, это была комната, комната-бассейн, доверху наполненная светом и до половины — водой. Несколько гранитных ступенек вели наверх, к узкой стальной площадке, сооруженной перед входной дверью этой комнаты на уровне воды. Дверь над площадкой ломалась и искажалась водой. Но даже со дна бассейна было видно, что она необычайно массивна и сделана, по-видимому, из толстых листов стали, так же как и стены этой странной комнаты. Рума, как только ввел свой водоход в бассейн, тотчас же направил указующим жестом свою руку-пулемет прямо в дверь над площадкой. Дед Андрейчик с минуту подождал, огляделся вокруг и только тогда повел свой водоход по ступенькам к площадке. За ним двинулся Рума.

— Стой!.. — сказал старик, когда они вышли из воды и ступили на площадку. Он кивнул в своем иллюминаторе на дверь: — Смотри…

— Смо-три… — повторил Рума и зверски вытаращил глаза на дверь.

— Кто войдет… стреляй.

— Вой-дет… Стре-ляй… — тяжко дохнув, сказал мальчик.

Дед Андрейчик направил свой водоход к манометру, висевшему на стальной стене.

— Ого! — тихо сказал он, глядя на круглый бесстрастный лик прибора. — Давление в тридцать атмосфер! Факт любопытный. Значит, мы на глубине в триста метров. Отлично, отлично!

— Рума! — окликнул старик мальчика по телефону. — Можешь опустить пулемет. В эту спрессованную атмосферу вряд ли кто сунется. Руку!.. — сказал он, видя, что Рума его не понимает.

Мальчик отвел дуло с мушкой от двери.

Водоход деда Андрейчика сделал поворот: старик, вертя головой в своем скафандре, озирался, как человек, всю жизнь проработавший в машинном отделении старинного парохода и вдруг внезапно попавший в моторное отделение новенького электрохода. Значит, вот эта стальная комната и есть секретный шлюз? Какие-то рычаги, манометр, стальные стены, стальной потолок и площадка. И все? Маловато! Оставалось предположить, что все движущие механизмы этого секретного шлюза находились по ту сторону стен, здесь же было только самое необходимое: манометр, рычаги, толстые осветительные трубки в потолке да вот эта, несомненно подвижная, площадка. Но как же все-таки пробраться, пользуясь этой секретной лазейкой, в штаб-храм Шайно? Вряд ли эта толстенная дверь откроется, если по ту сторону шлюза давление нормальное. Да и выйти из скафандра нельзя, пока давление не будет понижено. Высокое давление удерживает воду на уровне площадки и не дает ей залить весь этот шлюз до потолка. Но смерть от удушения ждет того, кто хоть на несколько секунд подвергнется такому давлению без скафандра.

Рума внимательно наблюдал сквозь свой иллюминатор за дедом Андрейчиком. Он видел беспокойные взгляды старика и наконец понял, чего хочет его спутник. Рума тотчас же вспомнил, что нужно сделать для того, чтобы эта комната впустила человека в другую, и что для того, чтобы выпустила. Об этом долго, очень долго говорил ему отец Маро перед тем, как уйти от людей племени Апо-Стол. Он сам, Рума, ушел через эту комнату, когда отец Маро не вернулся. Тогда он долго подглядывал за сыном Апо-Стол Золтаном и наконец утащил у него «тяжелую одежду». Отец сказал, что без «тяжелой одежды» в эту комнату нельзя входить: можно умереть. Это была другая одежда, не такая, как сейчас на нем, та одежда сама не ходила. Рума ушел через эту самую комнату, и он знает все, что здесь надо делать…

Мальчик повел свой водоход к стене, из которой торчали растопыренные пальцы пяти рычагов, захватил левой клешней крайний рычаг и откинул его вверх. Площадка, на которой стояли оба водохода, поехала вместе с ними, выдвигаясь из стены и накрывая собой поверхность воды в бассейне. Через несколько секунд вместо бассейна, из которого они вышли, появился сплошной стальной пол.

— Факт замечательный! — сказал дед Андрейчик.

Он был в восторге: просто и остроумно. Теперь в эту комнату не ворвется вода, если даже и понизить в ней давление. Конечно, это была кажущаяся простота: где-то там, за стеной, очевидно, скрывались замаскированные сложные механизмы, но принцип сам по себе превосходен. Покойник Варенс был не только прекрасным подводным строителем, но и талантливым механиком.

Размышления деда Андрейчика прервал Рума.

— Одина, — сказал мальчик и, захватив клешней другой рычаг, чуть перевел его вверх. — Два… одина…

Стальной потолок отполз вверх и замер на месте. Старик взглянул на манометр и только свистнул: стрелка показывала давление в двадцать атмосфер.

Дед Андрейчик никогда не поверил бы, если бы ему раньше сказали, что он попадет в комнату, в которой потолок будет сжимать и разрежать воздух, словно поршень в обыкновенном цилиндре. Но это было так. Приходилось верить. Старик с интересом посмотрел на Руму: понимает ли он, какие чудеса творит в эту минуту?.. Лицо у маленького индейца, отчетливо видимое сквозь иллюминатор, было потным и озабоченным. Он старательно переводил рычаг с одного деления на другое, соблюдая, очевидно, до малейших подробностей указания своего отца.

— Быть тебе, последнему из племени «Золотая улитка», советским инженером, — тихо и серьезно сказал дед Андрейчик. В эту минуту ему очень захотелось потрепать смуглого мальца по кудрявой черной голове.

Но Рума ничего не понял; он мотнул головой и отпустил рычаг, поднимающий потолок.

Манометр показывал нормальное давление. Дед Андрейчик быстрым движением открыл у себя над головой в шлеме теменной клапан. Случайно он взглянул на дверь и застыл.

Массивная, тяжелая плита двери медленным, угрожающим движением уползала в стальную стену, приоткрывая вход в смежную комнату…

26.

БОЙ У СТАЛЬНОЙ КАМЕРЫ

В комнате было почти темно. Лишь тонкая колбочка с горящим синеватым газом освещала угловатую мебель. На постели, прикрытой простыней, спал человек. Простыня казалась синей от цветного освещения. Космы седых волос, крючковатый нос, вызывающе выброшенный вперед пук бороды и черный провал рта делали лицо спящего похожим на отвратительные и наивные изображения князя тьмы на картинах Дюрера[68].

Резкий, как вопль младенца, звонок и яркий сиреневый свет ворвались в комнату одновременно: косматый старик вскочил и взмахнул рукой, как фокусник. В его руке появился револьвер. В ярко освещенной двери стальной шлюзовой камеры, оказавшейся частью стены этой комнаты, стояли два металлических чудовища. Левые руки их были указующим жестом направлены на косматого старика.

— Спокойно, — сипловатым, чуть приглушенным голосом деда Андрейчика сказал по-немецки один из стальных великанов. — Положи револьвер! Он бесполезен. Не вздумай бежать.

— Положи револьвер! Он бесполезен, — сказал дед Андрейчик.

Косматый старик недоверчиво взглянул на левые руки водоходов, направленные на него: пулеметные дула смотрели из стальных рукавов недвусмысленно и грозно. Все было ясно…

Косматый старик, не сводя глаз с неожиданных гостей, медленно отложил револьвер.

— Кто вы такие? — тихо спросил он.

— Это несущественно, — сказал дед Андрейчик. — Кто бы я ни был, я ликвидирую тебя на месте, если ты вздумаешь бежать, позвать на помощь и вообще…

— Что вам нужно? — спросил старик.

— Что нам нужно? Это другой разговор. Кому поручена охрана мальчика? — строго спросил дед Андрейчик.

— Ворсу.

— Включи микрофон и прикажи Ворсу немедленно привести мальчика сюда.

Старик пошарил ногами, надел туфли и сказал небрежно:

— Разрешите надеть пенсне.

— Нет! — резко сказал дед Андрейчик.

— Но я ничего не вижу.

— Найдешь ощупью.

Косматый крестовик пожал плечами и пошел к микрофону, стоявшему на кабинетном столе.

— Стоп! — приказал дед Андрейчик. — Запомни. Приказать нужно: немедленно привести мальчика. И больше ничего. Ворсу запрети входить сюда. Пусть доведет мальчика только до двери. Понятно?

— Понятно.

— Помни, — угрожающе сказал дед Андрейчик, — возьмут нас твои друзья или нет, но тебя в живых не будет, если хоть одно лишнее слово или какую-нибудь кнопку…

Старик презрительно скривил губы.

— Я не так глуп, как вы воображаете.

— Я в этом уверен. Говори только по-русски, английски, немецки.

Старик включил настольный радиофон, затем набрал на диске какую-то цифру. Спустя несколько секунд в репродукторе кто-то завыл, зевая, засопел и опять зевнул.

— Ворс!

Старый крестовик оглянулся на своих бронированных караульных и спросил по-немецки:

— Ты меня слышишь?

— Так точно, ваша святость, — прохрипел невидимый Ворс.

— Что делает мальчик?

— Я полагаю, он спит, ваша святость.

— Приведи его ко мне, Ворс… мне нужно его кое о чем расспросить.

— Слушаюсь, ваша святость.

— Постой, Ворс…

Крестовик еще раз оглянулся.

— Ты, Ворс, это… когда приведешь мальчика… останься за дверью.

— Слушаю, ваша святость…

— Пусть мальчик войдет один.

— Микрофон… — зашипел дед Андрейчик.

Косматый старик выключил микрофон. Дед Андрейчик отбросил иллюминатор и внимательно вгляделся в мертвенно-серое лицо старого крестовика. Так вот она какая, «красивая немка Лилиан», обольстительная архиепископесса апостольской разведки! Следователь Померанцев не ошибся. Каким нужно быть ловким авантюристом, чтобы морочить весь мир, создавая вокруг своей разведки ореол тайны и поддерживая легенду о «красивой немке»! В бородатой «Лилиан» дед Андрейчик по старым портретам признал самого вождя крестовиков, бывшего унтера и бывшего «апостола», Петера Шайно.

«Красавица неважная, — думал дед Андрейчик, разглядывая заспанного лохматого старикашку. — Но мерзавец высшего сорта. Факт».

Шайно не любил, видимо, когда его разглядывали в упор; он двинул плечом и сказал деланно-беспечным тоном:

— Ну вот, как будто все в порядке…

Ответа не последовало. Молчание тяготило старого авантюриста. Он подтянул кальсоны, переступил с ноги на ногу и осторожно спросил:

— Вас интересует только мальчик?

— Пока да… — не сводя с него глаз, ответил дед Андрейчик.

Рума тоже отбросил свой иллюминатор и не отрывал сумасшедших от ненависти глаз от щуплой фигурки своего кровного врага.

Шайно молчал; видимо, он над чем-то размышлял. Наконец заговорил, пощипывая бороденку:

— Я не знаю, кто вы. Но это неважно. Раз вы сюда проникли, я должен пойти на компромисс. Я предлагаю: давайте разойдемся по-деловому. Я даю вам третий скафандр для мальчика. Вы оставляете меня в покое и уходите так же, как и пришли. Через двадцать четыре часа вы можете этим же ходом привести своих людей, но не раньше. Я должен уйти отсюда. Даю слово, что я уйду один. Судьба остальных меня не интересует.

Дед Андрейчик с интересом разглядывал старого предателя.

— Узнаю архиепископа «епархии святого духа» и апостола Лиги военизированного христианства, — криво усмехаясь, сказал он. — Факт.

Шайно с беспокойством упер в него подслеповатые глаза.

— Вы меня знаете?

Дед Андрейчик засопел и сказал сухим, потрескивающим голосом:

— Да, я знаю тебя. Я помню тебя. Ты дурной сон человечества. Теперь я тебя вижу наяву.

Крестовик нетерпеливо повел плечом.

— Оставим это. Сейчас здесь будет мальчик. Я даю третий водоход, вы мне — двадцать четыре часа на эвакуацию.

— Нам хватит двух скафандров. А с тобой я поступлю так, как поступил бы на моем месте всякий коммунист и старый радист Мурманского порта, — резко сказал дед Андрейчик.

— Например? — тревожно спросил крестовик.

— Унтер Шайно! Оставить разговоры! Стоять смирно! — крикнул дед Андрейчик.

За дверью послышались шаги.

Дед Андрейчик кивнул Руме:

— В сторону, Рума… стань к стене…

— Кх… стене… — угрюмо сказал Рума и отвел свой водоход в сторону.

Шаги затихли. Кто-то негромко стукнул в дверь.

— Говори!.. — шопотом приказал крестовику дед Андрейчик.

— Это ты, Ворс? — неестественно громко спросил Шайно.

Дед Андрейчик шевельнул рукой-пулеметом.

— Так точно, ваша святость. Вы изволили приказать… — раздалось за дверью.

— Пусть мальчик войдет! — крикнул Шайно.

Дверь чуть вползла в стену, и в комнату вошел худой, бледный мальчик. В нем трудно было узнать краснощекого вихрастого неусидчивого пилота «Полярного жука». Усталым, недружелюбным взглядом он обвел комнату и остановил глаза на двух стальных гигантах. Оба стояли неподвижно и указывали толстыми круглыми ручищами, с короткими дулами на конце, на заспанного «апостола» крестовиков, стоявшего в одном белье у кабинетного стола.

Юра широко открыл глаза…

— Ворс! — сказал Шайно.

Дед Андрейчик прищурился и навел дуло своего пулемета прямо в рот авантюристу.

— Ты… можешь итти, Ворс, — внезапно осипшим голосом сказал Шайно.

— Дверь… — зашипел дед Андрейчик.

Шайно протянул руку к стене, и дверь поползла из стены.

— Рума! — позвал дед Андрейчик.

Юра вздрогнул и испуганно глянул на стального великана. Только теперь он заметил, что из иллюминатора выглядывает человек.

— Смотри… — сказал дед Андрейчик.

— Смо-три… — мрачно повторил Рума и, сделав неуклюжий шаг вперед, навел свой пулемет в грудь лохматому крестовику.

— Дедушка! — крикнул Юра и бросился к водоходу.

Из иллюминатора смотрели на него подернутые слезой знакомые голубые глаза. Дед Андрейчик шевелил усами и громко кряхтел, чтобы окончательно не расплакаться.

— Ну, ну… ты это… тово… — бормотал он. — Сейчас надо уходить…

— Дедушка! — Юра привстал на носки, заглядывая в иллюминатор. — Он жив?

Дед Андрейчик настороженно глянул на внука.

— Кто?

— Амундсен. Я нашел его. Рука во льду… черная… Разве его не подобрали? — быстро заговорил Юра, хватаясь за иллюминатор.

Старик улыбнулся.

— Того, кого ты нашел, мы подобрали. Оживили. Все в порядке.

— Где он теперь? — свистящим шопотом произнес Юра.

— Вот он…

Дед Андрейчик кивнул на своего стального спутника. Юра обернулся и сделал шаг к водоходу Румы.

Маленький курунга не сводил глаз с крестовика. Уже несколько раз Руме казалось, что пора стрелять, что явно подозрительны движения этого ненавистного косматого старика, который когда-то бил по лицу его и отца Маро и кричал на всех противным, визгливым голосом. Но вдруг перед иллюминатором Румы появилось бледное лицо. Чуть приоткрыв рот и широко раскрыв изумленные глаза, Юра разглядывал суровое лицо незнакомого смуглого мальчика.

Дед Андрейчик, прикрыв смеющиеся лукавые глаза густыми бровями, с интересом наблюдал за обоими мальчиками. О косматом крестовике на минуту забыли все трое. Юра стоял спиной к нему, загораживая Шайно от Румы. Вдруг Юра почувствовал, как кто-то сильно схватил его за плечи и поволок назад. Шайно, пригнувшись и прикрываясь Юрой, волок мальчика к двери.

— Ни с места! — заревел дед Андрейчик.

Но крестовик уже был подле двери. Не успел дед Андрейчик навести на него свою левую руку, как Юра вдруг отлетел в сторону, дверь раздвинулась, и Шайно метнулся в коридор.

— Стой! — крикнул дед Андрейчик и бросился к двери.

Раздался глухой удар: дверь стукнула по бронированной руке скафандра и отпрыгнула назад. Стальной гигант вывалился в полутемный коридор, похожий на тоннель метро, и остановился. Где-то за поворотом справа замирал топот убегающего.

Дед Андрейчик направил скафандр вдоль коридора вслед за беглецом, но, сделав несколько шагов, остановился: погоня была бесполезна, вряд ли он догнал бы Шайно, но заблудился бы в этом подводном лабиринте наверняка.

— Назад! — крикнул он Руме, который тоже вывел свой водоход в тоннель. — В люк! Аранта! Юра, беги за ним!..

Через несколько секунд все трое уже были в стальной шлюзовой камере.

— Рума! Голову! — скомандовал дед Андрейчик. — Голову!

— Голову!.. — крикнул Рума, и шлем его со звоном откинулся назад, словно крышка огромной чернильницы. Теперь Рума выглядывал из скафандра, как водопроводчик из водомерного люка.

— Юра, полезай внутрь! Становись позади него! — приказал старик. — Живо!

Юра мгновенно вскарабкался на плечи стальному гиганту и влез в его объемистое нутро: для двух мальчиков места в просторном скафандре вполне хватило.

— Закрывай! — крикнул дед Андрейчик и прислушался: за стеной, в тоннеле, неистово выла сирена, выла пронзительно, не умолкая, приглушая топот многих ног в далеких переходах тоннеля-коридора. Умолкла сирена внезапно, и тотчас же снаружи загрохотал удесятеренный усилителем голос:

— Противник в четвертом повороте! В первом секторе, келья двадцать четвертая! Личный конвой его святости, наверх! Мортирщики, к третьему и пятому повороту!.. — кричал кто-то по-немецки.

Дед Андрейчик шагнул к рычагам в стене и только тут обратил внимание, что рычаги все опущены вниз. Уходя, они с Румой оставили их поднятыми кверху. Теперь, для того чтобы закрыть шлюзовую камеру, повысить давление и открыть пол, нужно было опустить рычаги, но они, оказывается, уже опущены. Все еще не доверяя себе, старик захватил правой клешней крайний рычаг и поднял его: рычаг свободно пошел вверх, но тотчас же упал, как только дед Андрейчик его оставил. То же произошло и с другими рычагами.

Рума испуганно наблюдал за порывистыми движениями водохода деда Андрейчика. Удивленное лицо Юры выглядывало из-за его плеча.

— Гадипа! Выключил ток…

Дед Андрейчик растерянно смотрел на повисшие рычаги.

Простой и четкий план набега на подводный штаб был нарушен. Уверенный в том, что даже после побега Румы и после его оживления профессором Британовым Шайно не открыл тайны своего стального шлюза остальным крестовикам, дед Андрейчик решил: после того как они с Румой проберутся в секретную комнату «апостола», отбить у крестовиков Юру и уйти тем же ходом, забросав своих врагов гранатами со снотворным газом чанзитом. Газ этот только недавно стал применяться при хирургических операциях, и дед Андрейчик был уверен, что противогазов от чанзита в штабе Шайно нет. Остальное должна была довершить экспедиция Ливена, которая уже проникла в заброшенные штольни острова Брусилова. Главное было вырвать Юру из рук крестовиков, не дать им выместить свою злобу на беззащитном мальчике в момент штурма подводного штаба сверху и отрядом Татьяны Свенсон через тайный ход Шайно.

Первая часть набега на штаб удалась блестяще. Дед Андрейчик даже не ожидал, что он в соседней со шлюзом комнате столкнется с Шайно и что ему удастся так легко, без боя, освободить внука. Но теперь путь к секретному тоннелю был отрезан: надо пробиваться к главному ходу. Десяти тысяч микроскопических патронов с разрывными нитроманнитовыми пульками, которыми были набиты магазины обоих левых рук водоходов, и пяти гранат со снотворным газом, прикрепленных к внутренней стенке груди скафандра деда Андрейчика, хватило бы на три таких штаба крестовиков, но… кто знает, какие сюрпризы готовят крестовики врагу, ворвавшемуся в их крепость?

Молниеносный полет мыслей старика прервал страшный грохот: столб пыли ворвался в шлюзовую камеру из «кельи» Шайно-Лилиан, и щебень брызнул по стальному полу.

Дед Андрейчик сделал шаг к двери и выглянул: большой пролом зиял в наружной стене комнаты «апостола», и сквозь него, занавешенный кисеей пыли, виден был ярко освещенный коридор-тоннель. Крестовики, видимо, стреляли откуда-то справа, под небольшим углом, потому что снаряд разворотил не только наружную стену, но и левую внутреннюю, обнажив чью-то смежную «келью». Стреляли легкими снарядиками (очевидно, тоннельные артиллеристы учитывали, что как полигон[69] их подводное жилье мало пригодно). Стальная камера во всяком случае подобные орудийные щелчки должна была выдержать. Эти наблюдения успокоили деда Андрейчика.

— Стойте на месте! — крикнул он, и голос его донесся до Юры будто издалека.

Юра потрогал за плечо стоявшего впереди него смуглого мальчика и сказал ему на ухо:

— Стой! На месте…

В это время новый удар потряс комнату Шайно. Громили ее из коридора уже с двух сторон, — второй снаряд разворотил внутреннюю стену слева. Затем резко захлопали щелчки пуль из «пращей Давида». Дед Андрейчик захватил клешней массивную стальную дверь и попытался задвинуть ее, но дверь не поддавалась.

Грохнул еще один удар снаряда, и все смолкло.

«Та-ак… — дед Андрейчик прислушался. — Значит, артиллерийская подготовка кончилась. Теперь начнется атака. Факт».

На минуту старик подумал об отряде Татьяны Свенсон. Но он тотчас же вспомнил, что стальной пол плотно прикрыл вход в штаб. Отряд Татьяны мог бы только взорвать нитроманнитом пол, затопить водой весь штаб и лишь таким образом притти на помощь ему, Руме и Юре. Но это была крайность, к которой дед Андрейчик пока еще не хотел прибегать. Он нащупал первую газовую гранату на груди водохода, снял ее, отправил в правый рукав и крикнул:

— Юра! Там у вас над плечами есть две маски. Сними их, дай Руме одну! Надевать, когда скажу!

В тоннеле послышался далекий шум. Он приближался, нарастал, и наконец все трое услышали тяжелые шаги и легкое дребезжанье: будто шел по коридору какой-то гигант с огромными чугунными ступнями и волок за собой жестяной детский возок.

Дед Андрейчик направил левую руку водохода на пролом в наружной стене «кельи» Шайно; в правой он приготовил гранату. Каково же было его удивление, когда сквозь брешь в стене он увидел своего двойника: водоход точно такой же, в каком был заключен он сам, шагнул к бреши и, беспокойно вертя головой, стал разглядывать через свой иллюминатор разрушенную комнату. Стрелять в него было бесполезно: его броня, очевидно, также была непроницаема для пуль; бросать гранату — рано, можно усыпить одного и предупредить других: возможно, в тоннелях существует несколько отсеков с плотно изолирующими воротами-щитами. Захлопнут всех троих тут, в этой норе, а сами через главный ход удерут. Но то, что дед Андрейчик увидел в следующую минуту, превзошло все его ожидания: вражеский водоход попятился назад и стал устанавливать прямо против бреши в стене кургузую пушечку — распылитель «святой воды», страшной жидкости кармонзит, испепеляющей все живое.

Дед Андрейчик и сам не помнил, как включил он свой водоход на максимальную быстроту, как ворвался в коридор, опрокинул кармонзитовую пушечку и стал пулеметным ливнем хлестать в иллюминатор врага. Пули не брали стекло вражеского скафандра. Водоход с двумя мальчиками делал крутые внезапные повороты и держал под обстрелом весь тоннель-коридор, и, очевидно, небезуспешно, ибо крестовики удрали и слева и справа в глубь тоннеля, побросав свои мортиры.

Дед Андрейчик ринулся на врага.

Дед Андрейчик совсем прижал к стене водоход крестовика. Но вдруг крестовик занес руку своего водохода, взмахнул, и старик увидел, как жирная желтая жидкость заструилась по стеклу его иллюминатора, затем стекло стало оранжевым — пламя бушевало на всем скафандре. Водоход деда Андрейчика, облитый жидким термитом и подожженный крестовиком, на минуту застыл на месте, потом он отступил два шага назад и вдруг ринулся на врага. Тот не выдержал бокового удара, опрокинулся, горящий термит со скафандра деда Андрейчика переполз на него. Задыхаясь и чувствуя, что раскаленная сталь жжет все его тело, старик отбросил шлем, выпрыгнул из водохода и бросился в разрушенную комнату.

— Рума, назад! — заревел он.

Но Рума не спешил, он подождал, когда полуобгоревший остроносый человечек выбрался из своего поверженного наземь, объятого пламенем водохода, и расстрелял его из пулемета в упор. Затем, пятясь и грозно поводя своей огнестрельной левой рукой, водоход с двумя мальчиками стал задом отступать к разрушенной комнате.

— В камеру! — крикнул дед Андрейчик.

Два мальчика в одном скафандре едва успели ввалиться в бронированную камеру, как раздался оглушительный взрыв: это в горящем водоходе деда Андрейчика взорвались сразу все пять газовых гранат. Сильный аромат не то шалфея, не то ромашки ворвался в ноздри деду Андрейчику. Его рука лихорадочно забегала по одежде: маски не было, она осталась там, в горящем водоходе.

— Маски надеть! — крикнул он и в ту же минуту почувствовал, как внезапная слабость отяжелила его руки, ноги, все тело. Старик опустился на колени, потом стал на четвереньки, постоял так секунду и повалился на бок.

Юра рванулся за спиной у Румы, чуть было не сорвал свою маску и по спине и плечам Румы выбрался из водохода, подбежал к деду, наклонился: старик спал, оглушительно храпя.

«Теперь конец, теперь убьют», мелькнуло в голове у Юры, и в этот момент вся шлюзовая камера чуть наклонилась вперед, как каюта корабля от легкой волны. Сильный подземный гул наполнил всю стальную комнату…

27.«Я УВИДЕЛ ЗДЕСЬ НЕОБЫЧАЙНЫЕ ВЕЩИ»

Старик, с седой, давно не бритой щетиной на тонком бледном лице, сидел перед большим ящиком, заменявшим ему стол. Старик писал. Неуютные пещерные стены окружали его. Колбочка с мерцающим газом тускло освещала это странное помещение без окон и дверей. Несомненно, здесь кончалась штольня, и хижина, отгороженная ящиками от ее ствола, была тупиком этой штольни.

Между ящиками и стеной возникла темная фигура.

— Это вы, Силера? — спросил небритый старик, не отрываясь от своего «стола».

— Я, — ответил вошедший.

— Кто это шумел сейчас там, в штольне?

— Хьюз. Он говорит, что привык петь во время работы.

— Вы его предупредили, что нужно соблюдать тишину?

— Да, профессор.

— Что он вам ответил?

— Он просит разрешения свистеть, профессор.

— Свистеть?

Профессор Ливен удивленно взглянул на Силера. В небритом старике, наряженном в серую спецовку горняка, трудно было узнать всегда тщательно выбритого, старомодно, но со вкусом одетого начальника испано-марокканской экспедиции.

— Если ему так хочется, пусть свистит, но не громко. Скажите Хьюзу, что через четверть часа он сможет петь, танцовать и делать все, что ему заблагорассудится. Но не раньше.

— Хорошо. Я ему скажу.

Профессор встал и стал разминать руки и плечи.

— Предупредите всех участников экспедиции, что тератом будет пущен в глубь земли через десять минут. Раздайте всем маски.

— Свенсон раздает маски.

— Очень хорошо. Вы проверили систему охлаждения в снаряде, Силера?

— Да. Я только что проверил. Охлаждение оболочки идет нормально.

— Отлично. Прикажите всем собраться у выхода из штольни. Кто с нами остается у снаряда?

— Хьюз.

— Великолепно! Идите к снаряду. Я сейчас туда приду.

* * *

Ливен сидел над своими чертежами еще около пяти минут. Затем быстро встал и стал застегивать пуговицы своей серой горняцкой куртки.

— Хьюз хочет петь… — Ливен оглянулся. Безмолвные каменные стены окружали его. Улыбка всколыхнула худое, бледное лицо профессора. — Я это понимаю… Но ведь можно свистеть…

Ливен быстро собрал бумаги, в последний раз оглянул свой кабинет-штольню и, насвистывая бравурный марш из «Вильгельма Телля»[70], двинулся в глубь шахты. Через несколько минут он уже был подле своего снаряда.

Если бы вместе с Ливеном сюда пришел любопытный наблюдатель, ему так и не удалось бы увидеть знаменитый снаряд профессора Ливена, о котором во всем мире рассказывали легенды. Тератом находился внутри небольшого металлического сооружения, высотой около полутора метров, формой своей напоминавшего старинный водолазный колокол, плотно поставленный краями на земляной пол высокой просторной комнаты пещерного вида. Очевидно, какая-то сложная аппаратура внутри «водолазного колокола» должна была швырнуть в землю снаряд Ливена.

Непреклонная человеческая логика родила идею этого снаряда. В свое время ученые геофизики доказали, что горообразование, поднятие и опускание почвы происходили в прошлом и происходят сейчас благодаря присутствию в глубинах земного шара радия. Ливен сделал отсюда вполне логический вывод: если привнести на ту или иную глубину земных недр радиоактивные элементы, то можно будет вызвать искусственный геологический процесс: поднятие и опускание поверхности земли или дна моря, вулканическое извержение и так далее.

Придя к такому выводу, профессор Ливен стал работать над своим снарядом, который, как некая подземная торпеда, должен был унести в глубь земли радий и совершить задуманный человеком геологический процесс. Прежде всего Ливен собирался применить такой снаряд для осуществления замечательной идеи своего отца при сооружении гибралтарской плотины.

Десять лет Ливен работал над созданием своего тератома и все же создал это чудо геофизической техники. Тератом был уже испытан: он выровнял знаменитую долину за хребтом Варада у Новороссийска, в которой веками рождался смертоносный ледяной ветер «бора». Следующим на очереди был затонувший в доисторические времена горный хребет на дне Гибралтарского пролива. Но события в Арктике поставили на очередь вместо гибралтарского хребта подводную скалу крестовиков. И вот он, этот сказочный снаряд, стоит здесь, в штольне на острове Брусилова, заключенный в металлическое сооружение, похожее на малый водолазный колокол…

Подле металлического футляра стояли Силера и Хьюз. Когда появился Ливен, испанский инженер, наклонившись, заглядывал в глазок, сделанный в верхней части сооружения, и, легко передвигая в боковой стенке рычажок, диктовал Хьюзу:

— Тридцать восемь… тридцать восемь и один… тридцать восемь и восемнадцать сотых…

Хьюз записывал цифры в блокнот.

— Ну как? — спросил Ливен.

— Очень хорошее испарение. Я полагаю, что снаряд придет в текучую зону с температурой оболочки минус пятьдесят, — сказал Силера, отрываясь от глазка.

— Скажите, профессор, а потом, когда ваш пломбир там, в земле, начнет кипеть, он не разнесет вдребезги остров имени лейтенанта Брусилова? — сказал Хьюз.

— А вы что, боитесь взлететь на воздух? — спросил Ливен.

— Наоборот! — с ноткой деланного протеста воскликнул Хьюз. — Мне так надоело сидеть в этой норе, что я готов взлететь хоть сейчас.

— Никто не взлетит, Хьюз. Перестаньте балагурить, — сказал Силера. — Итак, профессор…

Ливен выпрямил свой указательный палец с перстнем-хронометром, взглянул на него, затем поднял голову:

— Включайте!

Силера нажал на рычаг в стенке металлического сооружения. Раздалось сердитое жужжание, потом глухой удар потряс земляной пол, жужжание усилилось, переходя в гул…

— Вперед! К выходу! — крикнул Ливен.

Сильный подземный гул дал знать всей экспедиции, собравшейся у выхода из штольни, что подземная торпеда профессора Ливена отправилась в далекий путь к недрам земли. Постепенно гул перешел в отдаленный стон: будто какое-то огромное раненое пещерное животное зарывалось глубоко в землю, и по мере того, как оно уходило все глубже, стон его становился глуше и глуше. Наконец стон замер совсем, и тотчас же штольня качнулась из стороны в сторону, как трюм парохода от легкой волны…

Вдоль штольни, с магниевыми факелами в руках, спотыкаясь, бежали Ливен, Силера и Хьюз. У выхода с тревогой и нетерпеньем их ждали остальные участники экспедиции.

Все тотчас же бросились вон из тоннеля и врассыпную побежали к берегу. Первым на берег прибежал Хьюз, последним Ветлугин. (Начальник «Арктании» бежал с портативной походной рацией в руках.)

Пролив между островами Брусилова и Седова уже несколько дней как очистился от льда; лишь редкий ледяной припай кое-где болтался по обоим берегам. Вдали виднелись серые утесы острова Седова, покрытые корой льда.

— Я ничего не вижу, профессор! — крикнул Хьюз.

— Спокойно, Хьюз. Через двадцать секунд начнется поднятие нашего острова и подводной скалы, — сказал Ливен.

— Море! — вдруг крикнула Ирина. — Смотрите!

Действительно, на поверхности пролива происходили странные вещи: вода внезапно почернела, стала клокотать, как кипяток в огромной кастрюле, и покрылась пеной. Высокая волна ударила в берег и отошла далеко назад, обнажая дно.

— Сигнал! — крикнул Ливен.

— Володя, сигнал! — задыхаясь, закричала Ирина. Ветлугин припал к микрофону:

— Остров Мальмгрена? Алло! Говорит остров Брусилова. Давайте машины! Да! Да! Дно поднимается! Через пять?.. Стратопланы в воздухе, — крикнул он, — будут через пять минут!

— А я жалел, что поздно родился, — сказал Хьюз, не отрывая взгляда от клокотавшего пролива. — Оказывается, еще можно увидеть гражданскую войну.

— Это не война, а экспедиция по спасению мальчика, — вразумляющим тоном сказал Силера.

— Да, но для этого нашей милиции пришлось обобрать несколько военных исторических музеев, — ответил Хьюз и тотчас же закричал: — Позвольте! Но ведь мы поднимаемся! Наш остров!.. Профессор!

Море медленно уходило прочь от берега, яростно рыча и оставляя обнаженное дно, покрытое водорослями, грязной пеной и копошащейся морской мелкотой. Вдали, в бурлящих потоках обмелевшего пролива, росла перед изумленными взорами людей черная точка, превращаясь в утес, в новый остров. Берег, на котором стояли участники экспедиции, медленно уходил от воды, торжественно, без малейших толчков, вознося их на все возрастающую высоту. Величественное явление: рождение новой горы здесь и суши — там, внизу, где еще несколько минут назад клокотал холодный кипяток пролива. И люди, завороженно глядя перед собой, забыли, что это они послали в глубь земли чудесный снаряд тератом, заряженный мощными запасами радия, этого извечного творца материков, морей и горных хребтов.

Оглушительный свист заставил всех поднять головы кверху: огромные самолеты почти под прямым углом шли на снижение. Их было несколько десятков. Небо, внезапно покрытое геометрическими силуэтами машин, на несколько секунд потемнело. Машины сразу же взяли направление на новый скалистый островок, появившийся вдали, и скоро окружили его, как стая гагар. Вдруг один за другим раздались два сильных взрыва…

— Товарищи! Наденьте маски! Милиция взорвала вход в убежище контрреволюционеров! Сейчас туда будет пущен снотворный газ чанзит! — крикнул кто-то позади группы.

Все обернулись. В нескольких шагах от них стояла пассажирская машина. Пилот, махнув приветственно рукой, стал напяливать маску, похожую на намордник, с миниатюрным пятаком репродуктора на месте рта. Увлеченные необычайным зрелищем, развернувшимся перед их глазами, все участники экспедиции Ливена даже не заметили, как за их спиной на крохотную песчаную площадку, бесшумно опустившись на роторе, присел автожир.

— Прошу садиться! — крикнул пилот через свой миниатюрный репродуктор, вкомпанованный вместе с маленьким индивидуальным передатчиком в маску.

Все бросились к самолету, извлекая из карманов и напяливая свои маски, розданные Свенсоном еще в штольне.

— Это нечестно, профессор! — загудел неугомонный Хьюз из своего пятачка-репродуктора прямо в ухо Ливену, усаживаясь в машине. — Мы подняли со дна новый материк, а другие люди уже поселились на нем и придумывают для него название.

— Не скулите, Хьюз: мы летим туда же, — сказал Свенсон.

— Предлагаю назвать новый остров именем Хьюза! — крикнул практикант Бельгоро.

Ответить Хьюз не успел: нужно было вылезать, машина уже стояла у самого подножия огромной серой скалы, острой, как готический собор. Прямо против машины, у черной пещеры, поросшей ракушками и поникшими водорослями, сновали вооруженные милиционеры и санитары с носилками.

У черной пещеры сновали милиционеры и санитары с носилками.

Резко и неприятно заголосила сирена. Милиционеры и санитары застыли.

— Подрывной взвод! В третий проход налево! — загрохотал громкоговоритель с командорской машины, когда умолкла сирена. — Первая рота, за ним, остальные немедленно в воздух!

Команда подрывников и рота милиционеров едва успели добежать до входа в пещеру, как подле самой скалы один за другим раздались два сильных взрыва. К счастью, никто не пострадал. Через две минуты остальные люди, в том числе и все участники экспедиции Ливена, были уже в машинах, а машины — в воздухе. Взрывы продолжали раздаваться внизу; казалось, взрывались сами подводные камни и песок вокруг скалы.

Ветлугин сидел рядом со Свенсоном в той самой машине, которая только что перенесла их с острова Брусилова на этот поднятый со дна океана скалистый островок и теперь снова унесла в воздух.

— Как ты думаешь, Эрик, что это значит? — спросил начальник полюсной станции, глядя вниз на мелкий щебень, разлетающийся от взрыва вокруг скалы.

— Простая штука, — безразличным тоном сказал Свенсон. — Мины с замедленным действием. Быстро работают гренландские налетчики! Успели эту гадость расшвырять.

— А зачем подрывной взвод? Неужели чанзит не уложил спать весь этот подводный сброд?

— Не уложил, так уложит. В какой-нибудь келье закрылись наглухо. Не иначе.

Взрывы раздавались не только вокруг скалы, но и внутри штаба крестовиков. Глухие толчки отчетливо слышны были на далеком расстоянии.

Пилот кругами стал набирать высоту, и перед глазами участников экспедиции Ливена предстала необычайная картина: отряды самолетов кружились над мокрой сумрачной скалой, словно потревоженная стая птиц; миниатюрные, как игрушки, танки-вездеходы, увязая в иле, подбирались к пещерному входу в штаб крестовиков; полсотни стальных головастых человечков выходили из воды и, неуклюже передвигая свои трубчатые ноги, шли на штурм последней твердыни контрреволюционеров. Это был подводный отряд Татьяны Свенсон, сопровождавший под водой деда Андрейчика и Руму. Не рискнув взорвать стальной пол в тайной шлюзовой камере Шайно, Татьяна Свенсон вела своих бронированных подводников в обход, к главному шлюзу штаба.

Взрывы и удары внутри скалы прекратились почти одновременно. Свенсон не ошибся, — уже потом выяснилось, что Шайно, Курода, папа-полковник Ансельмо Граппи, химик Кармон и прочие главари крестовиков успели опустить в одном из отсеков тоннеля непроницаемый металлический щит, который плотно закупорил их в нескольких кельях, но подрывной взвод двумя минами вдребезги разнес металлический щит и, как сусликов, обдал «апостола» и его «архиепископов» успокоительной волной чанзита. Петер Шайно и его сподвижники проснулись лишь через три часа в «аварийной гостинице» в Северограде, по соседству с Золтаном Шайно.

Разрешение опуститься вновь подле штаба крестовиков машина с участниками экспедиции Ливена получила только спустя полчаса, когда уже вся скала давно была окружена милиционерами и санитарами.

Пилот опустил машину возле самого входа в пещеру. Первой из машины выпрыгнула Ирина Ветлугина. Она увидела, как из черного зева пещеры то и дело санитары выносили на носилках спящих крестовиков и укладывали их в самолеты-грузовики по шесть человек. Против входа в штаб-храм стояли веером штурмовые милицейские самолеты, грозно выставив вперед свои орудия и пулеметы. В воздухе над островком парили на роторах и кружились разведчики. Батальон милиционеров и отряд Татьяны Свенсон оцепили мокрую скалу со всех сторон… Последний акт уничтожения Лиги крестовиков подходил к концу.

Ирина Ветлугина, придерживая свою маску рукой, побежала к входу в пещеру. За нею, прыгая с камня на камень и скользя в водорослях, промчались муж и Эрик Свенсон.

Ирина добежала до входа и остановилась. Санитары тащили мимо нее спящего седого старика в одном нижнем белье.

— Юра! — крикнула Ирина. — Где Юра?

Ей никто не ответил. Она оглянулась на мужа, на Свенсона и побежала прямо в черный провал пещеры. Вряд ли Ирина сознавала в этот момент, куда она бежит и где она в этом мрачном подземелье будет искать своего сына. Мужчины не отставали от Ирины. Они бежали по темным переходам, шли по освещенным магниевыми факелами коридорам, останавливали встречные носилки и, взглянув на бледную физиономию какого-нибудь крестовика, бежали дальше. Вдруг за одним поворотом блеснул яркий свет: луч милицейского прожектора освещал разгромленную, исковерканную стену. Возле нее валялся окровавленный труп какого-то крестовика в серой куртке с черным крестом на груди; рядом с ним лежали опрокинутые два огромных стальных скафандра. Несколько милиционеров, укрывшись за блиндажами опрокинутых мортир, сидели подле прожектора и тихо переговаривались между собой.

— Шш-ш-ш! Тихо! — зашипели на Ирину и ее спутников милиционеры, когда те подбежали к ним. — Тут стреляют. Вы бы отошли. Вы кто такие?

— Я мать мальчика Юры, — сказала Ирина.

— А-а-а! Так это вы самая?

— Как же! Слыхали. А это ваш муж?

— Да, я Ветлугин, — сказал Владимир. — Что тут происходит?

— Да вот засели какие-то из их банды и отстреливаются, — сказал кто-то из-за блиндажа. — Одну засаду мы уже взорвали. Пришлось повозиться. Но те быстро заснули, а вот с этими канитель. У них, видно, есть маски от чанзита.

Милиционеры заговорили вполголоса:

— Откуда у них маски? Говорили, что у крестовиков масок нет.

— Держу пари, что они туда, в эту разрушенную дыру, и мальчика с собой уволокли!

Свенсон тронул Ветлугина за рукав, отвел в сторону и зашептал ему что-то на ухо.

— Ты думаешь, Эрик, это он? — спросил Ветлугин.

— Уверен, что это дед Андрейчик. Ты разве своего старика не знаешь?

— Стоп! — сказал Ветлугин и направился к милиционерам.

— Товарищи, разрешите мне поговорить с ними.

— Напрасный труд, — сказал один из милиционеров. — Мы им уже предлагали сдаться, а они из пулемета в ответ палят. Сейчас подойдет бронированный отряд океанографа Татьяны Свенсон. Он с этими разбойниками поговорит иначе.

— Я не о сдаче буду говорить, — сказал Ветлугин. Не дожидаясь разрешения, он сделал из ладоней рупор вокруг своего пятачка-репродуктора и крикнул: — Степан Никитич!

Ирина изумленно глянула на мужа, потом на Свенсона и вдруг все поняла.

— Папа! — крикнула она и бросилась вперед.

Но вместо деда Андрейчика из пролома в стене нерешительно выглянул худенький мальчик в маске. Еще через секунду мальчик уже висел на груди у Ирины. Сорвав маски, мать и сын плакали, смеялись, целовали и сквозь слезы разглядывали друг друга. Ветлугин стоял тут же; он гладил сына по вихрастой белой голове и только покряхтывал, чтобы не расплакаться самому.

Юра выбежал из пролома в стене и бросился к матери…

Свенсон поднял брошенные маски и укоризненно покачал головой.

— Ох, как я устала! — сказала Ирина и, не отнимая от своей груди сына, опустилась вместе с ним на пол.

Ветлугин отступил на шаг и с грустной улыбкой посмотрел на жену: она спала, лежа на боку, прямо на полу тоннеля, прижимая во сне спящего рядом с нею Юру.

Ветлугин наклонился, подвел под них свои могучие ручищи, поднял и бережно понес к выходу среди расступившихся милиционеров.

На три часа мать и сын усыплены были чанзитом. Они крепко спали на руках у Владимира Ветлугина. Так он донес их до пассажирского самолета и уложил в кабине на несколько медвежьих шкур, предупредительно постланных пилотами.

— Вы не жалеете, Силера, что мы на несколько дней оторвались от своей работы у Гибралтара? — спросил профессор Ливен, влажными глазами провожая Ветлугина, пронесшего мимо него на руках сына и жену.

— Что вы, профессор! Я рад, что мы смогли быть полезными. Я увидел здесь необычайные вещи.

— Хелло, профессор! — крикнул Хьюз. — Взгляните вон туда. Я, кажется, тоже вижу необычайные вещи.

Все обернулись к пещерному входу штаба-храма крестовиков. Там на черном фоне входа отчетливо выделялась огромная фигура стального гиганта, с головой, похожей на котел, и с трубами-ногами. Обе руки его были вытянуты вперед, и на них, разбросав врозь руки и ноги, лежал дед Андрейчик. Стальной гигант стоял так всего несколько секунд. Потом шагнул вперед и, провожаемый удивленными взглядами милиционеров, пилотов и санитаров, понес громоподобно храпящего старика к самолету.

Когда он, тяжело ступая, шествовал со своей ношей мимо профессора Ливена, тот успел разглядеть в иллюминаторе строгое и торжественное лицо Румы.

Информация об издании

ГРИГОРИЙ ГРЕБНЕВ

АРКТАНИЯ

(Летающая станция)

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РОМАН

Рисунки Ф. Н. БОЧКОВА

Центральный Комитет Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи

ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Москва 1933 Ленинград

ДЛЯ СТАРШЕГО ВОЗРАСТА

Ответственный редактор Ф. Пушкарев.

Художественный редактор И. Иванов.

Технический редактор Р. Кравцова.

Корректоры О. Ковалевская и Е. Балабан.

Сдано в производство 28/I 1938 г. Подписано к печати 17/V 1938 г.

Формат 72×108^1/32. 13 печ. лист. (9 уч.-авт. листов). Детиздат № 1690. Индекс Д-7. Уполномоченный Главлита № Б-46541. Тираж 25 300 экз. Зак. № 130.

Цена 2 р. 50 к. Перепл. 1 р.

Фабрика детской книги Издательства детской литературы ЦК ВЛКСМ.

Москва, Сущевский вал, 49.

Примечания

1

Кингсбей — один из крупных заливов архипелага Шпицбергена.

2

Яхта «Йоа» — парусно-моторное судно, на котором в 1903–1905 годах Амундсен совершил историческое плавание вдоль северных берегов Америки.

3

Тропосфера — самый нижний слой земной атмосферы.

4

«Рот фронт» (нем. «красный фронт») — интернациональное рабочее приветствие. Самую широкую известность приветствие получило во всём мире как символ борьбы с фашизмом в 1930-х годах, особенно во время гражданской войны в Испании. — прим. Гриня

5

Андрэ и Скотт — полярные исследователи. Андрэ — швейцарский инженер; в 1898 году пытался долететь до Северного полюса на воздушном шаре, но погиб у берегов Шпицбергена. Скотт — английский капитан; погиб во время санной экспедиции к Южному полюсу в 1912 году.

6

Автожир — винтокрылый летательный аппарат, похожий на вертолёт, однако, у автожира несущий винт свободно вращается в режиме авторотации используя набегающий поток воздуха для вращения и создания подъёмной силы. Необходимая для этого поступательная тяга, придающая автожиру горизонтальную скорость, обеспечивается отдельным тянущим (расположен в передней части фюзеляжа) или толкающим (расположен в задней части фюзеляжа) пропеллером или иным движителем (здесь описан реактивный). — прим. Гриня

7

Ася может быть как самостоятельным именем, так и сокращённой формой имен Анастасия, Александра, Анна и других, таких как Агнесса или Таисия. — прим. Гриня

8

Альтиметр — высотомер, прибор для определения высоты полета летательного аппарата. — прим. Гриня

9

Эллинг — особое сооружение, в котором строятся и хранятся дирижабли и воздушные шары.

10

Лапута — фантастический летающий остров, описанный английским писателем Свифтом в его произведении «Путешествие Гулливера».

11

Авиетка — устаревшее название лёгкого одно- или двухместного самолёта с двигателем малой мощности. — прим. Гриня

12

Лонгшез — устаревшее название шезлонга. Лёгкое кресло для отдыха полулёжа, трансформируемое на время использования. — прим. Гриня

13

Субмарина — подводная лодка.

14

Скорее всего здесь подразумевается частота радиоволны в мегагерцах (23.3 МГц), относящаяся к коротковолновой (декаметровой) радиосвязи. Подобная частота радиоволн (23.3) в Гц, кГц и ГГц имеет более специфическое применение. — прим. Гриня

15

Пьексы — специальная обувь для ходьбы на лыжах — ботинки с загнутыми кверху заострёнными носками. — прим. Гриня

16

Доха — шуба из шкур мехом и внутрь и наружу. Электродоха — с электроподогревом. — прим. Гриня

17

«Праща Давида». — Согласно библейской легенде, иудейский юноша Давид победил в единоборстве великана Голиафа, врага иудеев. Давид поразил Голиафа камней, брошенным из пращи. Здесь название «праща Давида» дано револьверу в переносном смысле.

18

Пак — многолетний морской лед, выдержавший минимум 2 годовых цикла нарастания и таяния, голубого цвета, толщиной 3–5 м. Встречается в виде дрейфующих ледяных полей значительных размеров или припая (неподвижный лёд у побережья) вдоль берегов в Арктическом бассейне и в Антарктиде. В английской литературе — любой дрейфующий лед. — прим. Гриня

19

Маркони (1874–1937) — итальянский инженер, изобретатель радио.

20

На момент изобретения «грозоотметчика» (1895), Александр Степанович Попов (1859–1906) служил преподавателем физики в Техническом училище Морского ведомства в Кронштадте. — прим. Гриня

21

Малахай — здесь — распространенная в Сибири разновидность зимних меховых мужских шапок с длинными наушниками и задником до плеч. — прим. Гриня

22

Челюскинцы — участники неудавшегося зимнего плаванья по Северному морскому пути 1933–1934 годов на пароходе «Челюскин» экспедиции под руководством О. Ю. Шмидта. Пароход был затерт льдами и затонул. Экипаж и члены экспедиции были эвакуированы самолетами в период с 5 марта по 13 апреля 1934 года. — прим. Гриня

23

Эльсворт — американец, оказавший материальную помощь в организации экспедиции Амундсена и принявший участие в полете в Арктику.

24

К моменту написания этого романа уже было известно о вредном воздействии радиации. Радий был открыт в 1898 году, и его применение распространилось очень быстро. В 1920-х годах болезни и смерти часовых мастеров, которые в процессе работы употребляли в пищу небольшое количество радия, показали учёным и врачам, что воздействие радия может быть опасным. В 1925 году физик Артур Мутшеллер опубликовал статью под названием «Физические стандарты защиты от опасности рентгеновских лучей». Впрочем, эти знания еще не получили широкого распространения, а автор романа ни физиком, ни медиком не был. — прим. Гриня

25

Разница между московским и гринвичским временем составляет +3 часа. — прим. Гриня

26

Архипелаг Земля Франца-Иосифа (переименованный автором в архипелаг Вейпрехта–Пайера) — архипелаг в Северном Ледовитом океане, на севере Европы. Был открыт австро-венгерской экспедицией под руководством Карла Вейпрехта (1838–1881) и Юлиуса Пайера (1841–1915) в 1873 году. Самым северным островом архипелага является остров Рудольфа (переименован автором в остров Георгия Седова), который также является самой северной точкой России, Европы и Евразии. — прим. Гриня

27

Браунинг — общее обиходное название различных пистолетов конструкции Джона Мозеса Браунинга. Кроме пистолетов, Браунинг создал несколько типов автоматических винтовок, ручной и станковый пулемёты, крупнокалиберный пулемёт с воздушным охлаждением ствола, принятые на вооружение армий многих стран. — прим. Гриня

28

Бахметьев П. И. (1860–1913) — выдающийся русский ученый. Известен работами по анабиозу (анабиоз — явление оживания в видимо мертвом организме).

29

Саркофаг — в древнем мире каменный гроб.

30

Дилатометрия — раздел физики и измерительной техники, изучающий зависимость изменения размеров тела от воздействий внешних условий: температуры, давления, электрического и магнитного полей, ионизирующих излучений и т. д. — прим. Гриня

31

Не удалось установить происхождение и значение слова «кана». Но, судя по контексту, возможно имеется в виду камера стабилизации температуры и влажности (климатическая камера). — прим. Гриня

32

Возможно, имеется в виду скалярия — аквариумная рыбка, тело которой благодаря удлинённым спинному и анальному плавникам приобретает форму полумесяца. — прим. Гриня

33

Биноскоп — тип бинокулярного телескопа или бинокля для дальнего использования, который обычно применяют в любительской астрономии или для артиллерийской разведки. — прим. Гриня

34

Рейтузы — «штаны для езды верхом» — вязаные шерстяные штаны, плотно обтягивающие ноги, обычно с лампасами и с кожаной обшивкой. — прим. Гриня

35

Краги — здесь — кирзовые или кожаные голенища, плотно охватывающие голени (краги шьются по форме голени). Используются всадниками для защиты ног (вместо сапог) при езде верхом, носятся с ботинками. — прим. Гриня

36

Вуалетка — небольшая короткая вуаль, прикрепленная к женской шляпе. Здесь автор использует это слово для обозначения оконной плотной светозащитной шторы. — прим. Гриня

37

Канареечный — светло-жёлтый, цвета перьев канарейки. — прим. Гриня

38

Арабески — скульптурные, мозаичные или живописные украшения.

39

Батисфера — камера, в которой люди без водолазных костюмов опускаются под воду для изучения морских глубин.

40

Монгольфье Жозеф и Жан-Этьен — братья, французские ученые, изобретатели первого воздушного шара (1782 год).

41

Дублет — двойник, второй экземпляр какой-нибудь вещи. Здесь, по-видимому, имеется в виду двойной экран. — прим. Гриня

42

Сельвасы — влажные тропические леса Южной Америки.

43

Эллинские — греческие.

44

Нитроманнит — мощное взрывчатое вещество из группы азотнокислых эфиров-спиртов, гексанитрат маннита C_6H_8(NO_3)6. Впервые получен в 1843 году. Используется в медицине в качестве сосудорасширяющего средства и в качестве взрывчатого вещества в капсюлях-детонаторах. — прим. Гриня

45

Геннисаретское озеро (или Тивериадское) находится в западной части Палестины. По евангельским преданиям, на этом озере Иисус Христос завербовал из числа геннисаретских рыбаков некоторых своих учеников.

46

Тонсура — макушка, выстриженная у католических духовных лиц.

47

Рафаэль и Тициан — великие итальянские художники конца XV и начала XVI века.

48

Через год после публикации романа «Арктания», а именно 2 марта 1939 года, очередным папой римским, получившим имя «Пий XII», был избран кардинал и госсекретарь Ватикана Эудженио Пачелли (1876–1958). — прим. Гриня

49

Хлысты — христианская секта, не признающая священников и поклонения святым, отвергающая священные и церковные книги. По одной из версий, название произошло от обряда самобичевания, практикуемого в некоторых общинах секты. — прим. Гриня

50

Кессонная камера — камера, в которой люди без водолазных костюмов опускаются под воду для работ.

51

Диффузор — в радиотехнике — большая мембрана из шёлка, бумаги или другого материала, применяемая в безрупорных громкоговорителях для усиления звука. — прим. Гриня

52

Скопческий — свойственный скопцу. Скопец — человек, подвергшийся кастрации, евнух; член изуверской секты скопцов. — прим. Гриня

53

Джебель-Муса (араб. Гора Мусы) — гора в Марокко, на африканской стороне Гибралтарского пролива. Джебель-Муса и Гибралтарская скала, расположенная на другой стороне пролива, известны как Геркулесовы столбы. Именно Гибралтарскую скалу (арабское название Джабель Тарик) часто называют «Горой обезьян», поскольку здесь существует единственная на всей территории Европы колония живущих в дикой природе обезьян маготов или магрибских макак. — прим. Гриня

54

Ирригация — искусственное орошение полей.

55

Самурай — японский аристократ, происходящий из древнего феодального рода.

56

Брусилов — лейтенант и штурман русского флота; в 1914 году во время полярной экспедиции погиб.

57

Гюисманс (1848–1907) — реакционный французский романист.

58

Роялисты — монархисты, сторонники королевской власти.

59

«Много званых, но мало избранных» — фраза из притчи, описанной в Евангелии от Луки (14:24). Она иносказательно говорит о многих соискателях чего-либо, что достанется лишь немногим, истинно достойным, или о деле, которым занимаются многие, но успеха добиваются лишь талантливые люди, настоящие мастера. — прим. Гриня

60

Клерикалы — духовенство.

61

Мальмгрен — шведский ученый, участник нескольких полярных экспедиций; погиб в 1928 году во время воздушной катастрофы в Арктике.

62

Название острову дал норвежский полярный исследователь Фритьоф Нансен (1861–1930), достигший его побережья в 1895 году и ошибочно принявший Ева-Лив за два отдельных острова, в честь своей жены Евы и дочери Лив. В 1932 году, когда было установлено, что остров един, по предложению контр-адмирала Николая Николаевича Зубова (1885–1960) остров получил своё нынешнее двойное название. — прим. Гриня

63

Пеммикан — вид консервированной пищи у индейцев Северной Америки — затвердевшая паста из высушенного на солнце и истолчённого в порошок оленьего или бизоньего мяса, смешанного с растопленным жиром и толчёными ягодами. К началу XX века пеммикан стал основным мясным продуктом полярных путешественников. При изготовлении пеммикана для ездовых собак применялись дешёвые сорта мяса — тюленье, китовое и др. — прим. Гриня

64

Бивуак — временный лагерь, стоянка для отдыха войск, участников похода, экспедиции и т. п. — прим. Гриня

65

Бурдюк — мешок из цельной шкуры животного, предназначен для хранения и транспортировки жидкостей. Культяпки — здесь — выступы шкуры от лап животного с перевязанными отверстиями. — прим. Гриня

66

Юрские песчаники — песчаники Юрского геологического периода (начало 185±5 млн. лет назад, продолжительность 53 млн. лет). — прим. Гриня

67

«Юманите» (фр. «L’Humanité» — «Человечество») — ежедневная коммунистическая газета во Франции, до 1994 г. — центральный орган Французской коммунистической партии. — прим. Гриня

68

Дюрер — крупнейший немецкий художник конца XV и начала XVI века.

69

Полигон — учебное поле для артиллерийской стрельбы.

70

«Марш швейцарских солдат» из увертюры к опере Джоаккино Россини (1792–1868) «Вильгельм Телль». — прим. Гриня

Content

Гребнев Григорий Никитич Арктания

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. «ТРУП АМУНДСЕНА ДОЛЖЕН СОХРАНИТЬСЯ ВО ЛЬДАХ»

2. «ДЕДУШКА, ВЫ БУДЕТЕ МОИМ ПОМОЩНИКОМ…»

3. СОРОК ПАПАНИНЦЕВ, СОРОК АРКТАНИНЦЕВ

4. 86° CЕВЕРНОЙ ШИРОТЫ И 19° ВОСТОЧНОЙ ДОЛГОТЫ

5. ТЫСЯЧА РАЗРЫВНЫХ ПУЛЬ В МИНУТУ

6. «А ЧТО, ЕСЛИ ВО ЛЬДУ ЛЕЖИТ ЧЕЛОВЕК?»

7. «СПАСАТЬ СЫНА ДОЛЖЕН Я…»

8. МАШИНЫ ИДУТ СКВОЗЬ ПУРГУ

9. ТРУП В СКАФАНДРЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

10. «БУДУТ СУЩЕСТВОВАТЬ БОЛЬНИЦЫ ДЛЯ УМЕРШИХ»

11. БИЕНИЕ СЕРДЦА

12. КУДА ИСЧЕЗ ЮРА

13. ТАИНСТВЕННЫЕ ГОСТИ НА СТАНЦИИ «АРКТАНИЯ»

14. ВОДОХОД ИДЕТ ПО ДНУ БАССЕЙНА

15. МАЛЬЧИК ГОВОРИТ НА ЯЗЫКЕ ПЛЕМЕНИ «ЗОЛОТАЯ УЛИТКА»

16. «ЛИГА АПОСТОЛА ШАЙНО»

17. «АРКТАНИЯ» ЛЕТИТ

18. «ДРАГОЦЕННАЯ ПЕСЧИНКА»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

19. РАЗГОВОР НА ХОЛМЕ ТОУЭР

20. «МЕРТВЕЦЫ ВЕДУТ СЕБЯ, СЛОВНО ЖИВЫЕ»

21. «КОСТЮМ КРЕПКИЙ, И ПАРЕНЬ КРЕПКИЙ»

22. ЖИЛЕЦ «АВАРИЙНОЙ ГОСТИНИЦЫ»

23. ВПЕРЕДИ РАЙОН, ОТРАВЛЕННЫЙ КАРМОНЗИТОМ

24. «СТЕПАН НИКИТИЧ АНДРЕЙЧИК И МАЛЬЧИК РУМА УЕХАЛИ ДАЛЕКО, НО, ПОЛАГАЮТ, НЕ НАДОЛГО»

25. МАНОМЕТР ПОКАЗЫВАЕТ ДАВЛЕНИЕ В ТРИДЦАТЬ АТМОСФЕР

26. БОЙ У СТАЛЬНОЙ КАМЕРЫ

27.«Я УВИДЕЛ ЗДЕСЬ НЕОБЫЧАЙНЫЕ ВЕЩИ»

Информация об издании

Примечания