Валерий Киселев

Непримиримый

© Валерий Киселёв, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Майор Иван Потёмкин ехал из Чечни домой, в отпуск.

Отпуск был очередной, но не вовремя: месяц как началась вторая кампания, войска медленно, но надёжно обкладывали Грозный, и вдруг вызвал комбат и, не глядя в глаза, какие-то бумажки на столе перебирая, приказал:

– Съезди домой на десять суток, тихо у нас будет недели две. Нервы подлечи, отоспись. Можешь водки попить…

«При чём здесь мои нервы?» – подумал тогда Иван. Комбат и сам-то, бывали дни, по-русски ни одного нормального слова, мат сплошной. Но перечить не стал и язык прикусил: три дня назад комбат сам видел, как он – «Пальцы на броню, сука!» – кувалдой отдубасил их пленному: «Теперь иди воюй!»

А что было делать, если этот угрюмый и наглый бородач добрых слов ну никак не понимал? Даже прапорщик Казанцев, известный тем, что у него любой пленный ваххабит, как кто-то засекал на спор, чуть ли не на пятой минуте допроса просил принять его в христианство, не смог его расколоть. Нормальный с виду мужик этот Казанцев, до пленных даже и не дотрагивался, но так умел с ними тихонько говорить – две пары волчьих глаз друг на друга, – что пленные после этого как-то подозрительно быстро начинали строчить показания в тетрадке целыми страницами, даже номера автоматов в банде вспоминали.

В офицерской палатке батальонной столовой Потёмкин, ковыряя густую перловую кашу с надоевшей тушёнкой, услышал сзади:

– Ну, как твой, быстро раскололся?

– А куда он денется? Пообещал ему зубы напильником почистить, так и заговорил.

В палатку вошли ещё двое, лейтенанты, командиры групп, только что вернувшиеся с «боевых».

– Ну, и дальше что? – спросил один из них, наливая из закопчённого чайника в кружку.

– А ничего, – ответил второй, – постукал его башкой по броне.

– Кого и за что? – хмуро спросил у лейтенанта Потёмкин.

– Артиллериста, товарищ майор. Я уходил – он спит, вернулся – опять спит. А огонь нужен был срочно: в засаду попали. Вызываю этого тетерева по рации – ни звука! Еле ушли! А он спит, понимаешь. Вот и постукал…

– Ну, это за дело… – сказал Потёмкин. И подумал: «Звереем…»

Второй лейтенант, отхлёбывая из кружки горячий чай, стал рассказывать:

– А мы сидим у перекрёстка в квадрате «Рысь», вдруг вижу: КамАЗ едет. Остановился, вылезли человек двадцать, достали свои шланги… Я смотрю в бинокль – да это же негры! К «чехам» на подмогу ехали, скорей всего. Быстро вызвал залп «Градов», через две минуты – ни КамАЗа, ни этих негров. Но какой кайф был это видеть, ты бы знал… У меня боец бегал посмотреть. Вернулся – одни, говорит, клочки по кустам…

«Звереем… – опять подумал Потёмкин, когда услышал, с каким удовольствием этот лейтенант рассказывает… – И война ещё только начинается…»

– Мы тоже вчера чёрного взяли, – добавил второй лейтенант. – Сначала подумали, что «чех», но у костра так закоптился, а ножом по щеке поскребли – негр!

– Я, мужики, что-то своей пехоты при возвращении с задания боюсь больше, чем «духов»: какой-нибудь один наш цирик выстрелит, заметив перед собой что-то подозрительное, и понеслось – беспорядочная пальба по всему фронту, – рассказал лейтенант. – Недавно выходим к своим позициям, темно, ни зги не видно. Вижу силуэт – кто-то идёт навстречу, без оружия, а мы лежим. Подошёл ко мне и ширинку расстёгивает. Я ему засунул ствол в ширинку, а то бы он меня обдул…

Засмеялись.

– А мы в позапрошлый раз ухитрились всей группой спрятаться за кустом, прижались друг к другу, «духи» прошли мимо дружной толпой, не заметили, – рассказал другой лейтенант.

Один из лейтенантов снял со столба палатки гитару и негромко, но с чувством запел:

Мы сумрачным Доном

Идём эскадроном,

Так благослови ж нас, Россия-страна.

Поручик Голицын, раздайте патроны,

Корнет Оболенский, надеть ордена…

«Эх, пацаны… – подумал Потёмкин, когда лейтенант так же неожиданно поставил гитару. – Что-то с вами будет через месяц-два… Ведь в этой песне есть и такие слова: „За что же мы дрались, поручик Голицын, и что теперь толку в моих орденах…”»

Отпуск у Потёмкина по графику должен был быть в сентябре, но начались сборы на Кавказ, а когда их разведывательный батальон погрузился в эшелон, стало ясно, что в этом году дома ему вряд ли придётся побывать.

«Ничего, справимся без тебя… Езжай», – сказал Ивану комбат.

В части майор Потёмкин, заместитель командира батальона, чувствовал себя пока как не в своей тарелке: перевели сюда за месяц до отправки, людей знал плохо. Да и круг обязанностей – он отвечал за боевую подготовку – был не по сердцу: война началась, какие уж теперь тренировки, поздно пить боржоми.

«Ну и справляйтесь, хрен с вами!» – психанул Потёмкин и пошёл в строевую часть штаба оформлять отпускные документы.

«Пять часов», – взглянул Иван на свои «командирские», проснувшись от криков за окном. Приподнялся и посмотрел сквозь грязное стекло на улицу. Вдоль вагона шумно бегали тётки и ребятишки с вёдрами яблок и огурцов и криками будили пассажиров, предлагая свой товар. «Господи, какая же нужда так рано вставать, чтобы огурцы свои копеечные продать… – подумал Потёмкин. – До чего же надо довести людей…»

В толпе торговцев его внимание невольно привлёк дедок в стареньком пиджачишке с орденом Славы на засаленном лацкане. Он шкандыбал на деревяшке вдоль вагона, то и дело протягивая к окнам ведро с яблоками. «Как дед», – подумал Иван. Тот тоже вернулся с фронта без ноги и всю оставшуюся жизнь ходил в кузницу с деревяшкой – какие там в деревне были тогда у инвалидов протезы… «Но уж дед-то никогда бы не унизился, чтобы бегать вот так с ведёрком по станции».

Иван невольно вспомнил, как однажды тот, прижавшись ухом к настенному радио, слушал свою любимую песню, «Коробейники», – слёзы горошинами катились по щекам. Дед в молодости был гармонистом и славутником… Иван своим дедом, да и прадедами, гордился: основателем династии был денщик самого князя Потёмкина, от него и получивший фамилию. По семейному преданию, этот предок хаживал со светлейшим князем аж до Крыма, турок бить.

А недавно племянница Ивана, Ольга-историк, раскопала в архиве, что их ещё более давним предком был Вьялица Кузьмич Потёмкин, дьяк Аптекарского приказа. В числе полутора тысяч отличившихся при обороне Москвы от поляков в 1618 году получил от царя-государя землицу в нынешней Вологодской области, где с тех пор его потомки и обитали. Иван, правда, никак не мог взять в толк, почему это они, потомки дьяка, со временем превратились в обычных крестьян. Племянница даже уверяла, что поскольку Потёмкиных в те времена было немного, то они светлейшему князю точно какая-нибудь дальняя родня. Иван, впрочем, ничего ни благородного, ни тем более княжеского в себе никогда не ощущал.

Майор Потёмкин посмотрел на бутылки, стоявшие на вагонном столике – все были пустые, – и стал одеваться. Сосед его, капитан Евстигнеев, продолжал храпеть с верхней полки, другой попутчик – мясистый кубанский казачина, ехавший по делам в Москву, – проснулся.

– За пивом, майор? Купи и мне пару…

Иван вышел в тамбур. Проводница прижала его к стене вагона своим огромным задом, принимая вёдра с помидорами от такой же дородной торговки.

– Дяденька, купите горячей картошки с укропчиком и с малосольными огурчиками, – протянул мальчишка тарелку Потёмкину.

Завидев потенциального покупателя, к дверям вагона сбежалась толпа человек в двадцать. Все они наперебой, мешая друг другу, совали Потёмкину свои вёдра. Оказались в толпе и несколько его возраста мужиков, тоже с кошёлками.

– Неужели другой работы у вас нет, что бегаете сюда, да ещё в такую рань, торговать? – спросил Иван одного из них.

– Да какая у нас тут работа, – замялся мужик. – Шахту давно закрыли…

– А ты попробуй, военный, на мою пенсию прожить! – закричала вдруг тётка в старом цветастом платке.

Толпа завелась быстро. Наперебой кричали, что работы нет, пенсии нищенские – «Ну не воровать же идти на старости лет!» – да и яблок с огурцами нынче – самим столько не съесть.

– Так требовали бы от властей, чтобы порядок наводили! Вы же народ! – завёлся и Иван. – Нехрен было выбирать кого ни попадя!

И осёкся: он же сам защищал эту власть в девяносто третьем. Тогда польстился на обещание квартиры и согласился сесть в танк. Стрелял по Белому дому, стараясь, правда, не смотреть на чёрные клубы дыма из окон.

Когда командир полка показал им перед штурмом фотографии баркашовцев с вроде как даже свастикой на нарукавных повязках, маршировавших у Белого дома, Иван обомлел: «Дед с такими же воевал, ногу потерял, и опять власовцы, да где – в России!» А после стрельбы, когда увидел, как рослые, похожие на американцев омоновцы, подгоняя дубинками, заталкивали в автобусы пленных из этого Белого дома, обыкновенных парней и мужиков в штатском, казнился: «Ведь свои же люди, русские, неужели нельзя было миром им мозги вправить?..»

Незадолго до этих событий он в выходной специально съездил из гарнизона в Москву, в штаб баркашовцев, – связался по контактному телефону, наклеенному на столбе. Неприятно поразила его тогда одна деталь: ноги у двери надо было вытирать об израильский флаг. Иван переступил через этот заляпанный грязью флаг. «Как-то это не по-русски. Хотя и чужое государство, но надо же уважать их флаг, тем более что с нами оно не воюет».

Баркашовцы, все почему-то похожие на «дедов» перед дембелем, ему в ту короткую встречу не понравились – одни разговоры про сионистский заговор… «У нас и своих дураков хватает, нечего наш бардак на происки каких-то заморских врагов списывать…» – решил тогда Иван.

Толпа у вагона, оказавшись без покупателей, явно была настроена на продолжение политической дискуссии.

– Вот ты бы и вёл нас тогда на Москву! – робко, но громко крикнул кто-то из мужиков.

– Да какие из вас, на хрен, вояки… – ответил Иван. – С кошёлками…

И только тут заметил в толпе двоих милиционеров.

– Это кто же здесь такой Стенька Разин выискался? – ухмыляясь, спросил один из них, загорелый и мордатый старший лейтенант. И со злостью: – По какому случаю митинг?

Толпа стала торопливо и молча рассасываться.

– По случаю необходимости покупки пива, – с неприязнью ответил Иван и протянул тётке у вагона деньги. – Шесть бутылок.

Старлей недобро посмотрел на Потёмкина. Впереди натужно и тоскливо загудел тепловоз, и состав медленно стал набирать ход.

Иван поставил бутылки с пивом на стол. Казачина любовно резал своё сало большими, но аккуратными кусками.

– И чего они там гутарили про политику? – спросил он Ивана.

– Да предлагали мне на Москву их вести, – просто и грустно ответил Иван.

– «На Москву», – передразнил казак. – А я вот у себя в станице половину бы перестрелял.

– Это за что ж так? – оторопел Иван.

– А красюки все… – спокойно ответил казак, отрезая ломоть от каравая.

Кровь ударила Ивану в голову. «Красюки!» В памяти вспыхнул рассказ деда, когда он его в детстве в бане спросил, откуда эта пулевая отметина почти под сердцем. «Да это ещё в двадцатом казак один подстрелил». В Гражданскую деда, тогда девятнадцатилетнего вологодского паренька, мобилизовали красные, и попал он на деникинский фронт, под беспощадные казацкие шашки.

– Так с меня, может, и начнёшь? – едва сдерживая бешенство, спросил Иван.

– А ты из коммуняк, что ли? – спросил казак, сжимая нож над салом.

– Эй вы, кончайте этот базар! – свесил голову с полки Евстигнеев.

Потёмкин открыл бутылку пива и выпил его залпом.

«Есть же ещё дураки на белом свете… – со злостью думал Иван. – Красюки… коммуняки… В Чечне я вас что-то не видал, таких героев, мальчишки за вас воюют, только дома щеголяете своими лампасами, понторезы…»

Вспомнил рассказ отца, пехотного комбата в Отечественную, как они зимой сорок третьего на Дону перехватили целый обоз казаков: с бабами и ребятишками на санях тикали с немцами «от красных» всем хутором. Вспомнил, как отец говорил, что в Австрии его батальон схлестнулся с казаками; на кубанках были германские орлы, а рожа у единственного взятого в том бою пленного была – на немецких харчах – того и гляди треснет. Так что к казакам в целом относился Потёмкин без романтического пиетета. Но песню «Едут-едут по Берлину наши казаки…» послушать любил. Иной раз чуть не до слёз прошибала его эта песня…

В их батальоне контрактников – или, как их там называли, «контрабасов», – уже через месяц кампании стало около половины. Заменили на срочников, отслуживших меньше полугода. Мужики были почти со всей России. Ростовские шахтёры, мурманские рыбаки, ивановские мастера с остановившихся ткацких фабрик, орловские, брянские работяги, много воронежских. Кого только не было, а вот из коренных казаков, да и то на срочке, был только один.

Ещё до отправки в Чечню приезжал к нему его отец, поставил в кабинете комбата трёхлитровую бутыль самогона, рядом положил нагайку.

– Ну, как мой сын служит?

А сын его был рослый красивый сержант.

– Он у вас молодец! – ответил тогда Потёмкин.

– Ты правду говори! Если хороший – пей, если плохой – секи его! – И кивнул на нагайку.

Иван тоже посмотрел на неё. Кончик – с утолщением. Слыхал, что казаки в кончик нагайки кусочек свинца зашивают…

Выпили, закусили салом.

А через неделю этот сержант-казак погиб: в строй роты, когда она шла по обочине дороги, влетела иномарка с пьяным новым русским. Троих искалечил, подлец, а сержанта – насмерть…

«Лежу на диване, смотрю телевизор – бегущей строкой объявление военкомата о наборе на контрактную службу, – вспомнил Иван бесхитростный рассказ одного из таких парней. – А почему бы не повоевать? Я каменщик, а полгода сижу без работы».

Другой рассказал: «Как собака и жена начинают лаять – значит, пора на войну собираться». Этот воевал в Югославии, в Африке, ни одной горячей точки не пропустил. А потом вдруг разоткровенничался, когда они закурили с Потёмкиным: «А если правду сказать, товарищ майор, то сейчас поехал, чтобы жене на лечение заработать: детей у нас нет…»

«Стыдно сказать, кто я был в мирной жизни, – говорил сибиряк-гранатомётчик, – товаровед по пушным и меховым изделиям. А в долгах был как в шелках».

Вспомнил усача из Ивановской области: «Землю мне государство дало, а вот на трактор и чтобы скотину купить, пришлось сюда ехать зарабатывать – автоматом».

Вспомнил, как один ивановец, это ещё в первую кампанию, получил расчёт и заплакал: «Сроду в колхозе таких денег в руках не держал, за всю прежнюю жизнь столько не заработал…»

Из нового пополнения особенно поразил Потёмкина один чудак-мужичок из Тульской области, директор сельского клуба: приехал в Чечню контрактником, чтобы заработать на электрогитару для ансамбля из местных ребятишек.

Запомнил Потёмкин и ивановца с лицом старого суворовского солдата: «Я здесь затем, чтобы сыну моему не пришлось с этими „духами“ воевать. Пацан ещё, пусть выучится на программиста, как мечтает, а я за него отвоюю, пока силы есть».

В начале кампании в их батальоне были только срочники. Разные попадались ребята – и нормальные, и затюканные службой.

«Его хоть каждый день умывай – всё равно как поросёнок!» – сказал об одном таком «воине» сержант-усач из Иванова. А паренёк был из Москвы.

– Какое сегодня число, знаешь? – спросил его тогда Потёмкин.

– Не интересовался. Как будет Новый год – ребята скажут.

– Но вот артиллерия вчера особенно сильно стреляла. В честь какого праздника, как думаешь?

– Не обратил внимания. Да каждый день вроде бы так стреляют…

Чернозём под ногтями этого солдата был ещё ставропольский, месячной давности.

– Вшей не накопил? – спросил Потёмкин.

– В голове – нет. В бане же были неделю назад. А до этого месяц не мылись.

– Мать знает, где ты сейчас?

– Знает: в Нижнем Новгороде служу, – ответил солдат. Хотя солдатам сказали, чтобы свой обратный адрес писали так: «Москва-400».

Запомнил Иван рассказ командира роты капитана Четверикова:

– Был у нас в роте мальчишка-срочник, над ним вся рота угорала. Вечно от него воняло – не мылся, не брился. Не солдат, а чушок, забитый, затюканный, как цыплёнок. А у меня одно время вообще не было людей. Думаю, возьму на задание лучше его, чем крутого «контрабаса». Взял его как ишака. Я ему сразу сказал: «Ты ходишь за мной и носишь патроны». У меня их всегда недоставало. Набил ему рюкзак цинками с патронами.

Так этот мальчишка от меня ни на шаг не отходил. Жмётся ко мне как цыплёнок. Когда у меня кончились патроны, мне его даже звать не пришлось. Рядом пули свистят: на меня весь огонь перенесли. Я поворачиваюсь – пули свистят, а он на голом месте лежит. Меня такая собачья преданность до глубины души потрясла. Я ему только магазины пустые швырял, он их заряжал.

В батальон пришли, я роту построил и говорю: «Слушайте, волки. Если хоть одно слово в его сторону, хоть один плевок – расстреляю, ей-богу». И все мои бойцы вдруг вспомнили его имя, да и он приободрился. Потом мой сержант подходит: «У него скоро дембель. Клянусь, через месяц вы этого ботаника встретите где-нибудь в Москве или в Питере и не узнаете». – «Это почему же?» – «Он мимо пройдёт, и вы его не узнаете: будет в галстуке и на хорошей машине».

Ждём вертолёт за дембелями. Этот солдат подходит: «Можно мне с вами на крайнее задание сходить?» – «На крайнее – не возьму». – «Но я же тогда больше никогда в жизни не смогу сходить в разведку!» – «Сиди всю ночь в роте, топи печку, целей будешь». Утром прилетел вертолёт. Я его обнял и: «Кругом, бегом – марш!» Надеюсь, добрался, дома сейчас… Хоть кого-то война перевоспитала…

И всё же из десяти срочников нормальный, более-менее подготовленный по своей специальности солдат был один, не больше. Особенно невзлюбил Потёмкин батальонных поваров: трое, а готовили так, что убивать пора, зато каждый вечер считают на калькуляторе, сколько за день заработали, потом галетами хрустят, как мыши.

Срочники даже обрадовались, когда в батальон где-то через две-три недели после начала кампании прибыла первая большая партия контрактников, сразу повеселели. Мужики быстро научили молодых ловко ставить палатки, дров заготовили, умываться стали заставлять. Даже маменькины сынки быстро становились солдатами. Сколько раз бывало: остановится колонна в чистом поле, а уже через минуту звенят пилы, стучат топорики, без суеты поставили палатки, печки, траншеи-нужники выкопали, уже и кухня дымит, а скоро и кашей с тушёнкой запахнет.

За первый месяц кампании их разведбат место дислокации менял раз пятнадцать-двадцать. В считаные минуты после получения приказа на движение – весь скарб в машинах, а на месте, где был лагерь, – чистота и пустота.

– Чтоб ни одной пустой консервной банки не валялось! – гремел комбат.

Но и среди «контрабасов» раздолбаев хватало. Незадолго до отпуска к майору Потёмкину пришла делегация стариков из ближайшего чеченского села.

– Двое ваших нашу женщину изнасиловали. Ей теперь надо руки на себя наложить.

Иван приказал немедленно заводить «бэху» – и в село, взял с собой только двоих разведчиков с РПК. Оказалось, что двое орловцев пришли в это село за водкой, нажрались, как поросята, и изнасиловали молодую женщину, а у той двое ребятишек маленьких. Муж её прибежал, чуть не разорвал обоих – они уже в отрубоне валялись. Соседи сошлись: мол, ладно, что хватило ума их сразу не прирезать. Послали стариков к командиру батальона, а тот «перевёл» их к Потёмкину.

Большего стыда за армию майору Потёмкину испытывать ещё не приходилось… Проспавшихся раздолбаев-контрактников пинками и не жалея кулаков, чтобы видели старики, затолкал в «бэху». Оправдываться перед толпой чеченцев было нечем. Поклонился тяжело, как с мешком картошки на шее, злобно смотревшим на него беззубым старикам и бабам-кликушам, попросил прощения за армию. Батальон недели на две останется без тушёнки, да и машину муки в придачу пришлось отдать в это село, чтобы «не поминали лихом», как, не придумав ничего другого на прощанье, брякнул тогда Потёмкин.

В поезде в двух купе под охраной везли в гарнизон человек семь-восемь проштрафившихся контрактников из их дивизии. В тамбуре, когда пошли покурить, Иван спросил одного:

– За что попался-то?

– Да варенья захотелось… Спросил у бабки, она ругаться, я и дал очередь. Но я же не по окнам стрелял, а по низу дома! Дед тут же выбежал с банкой, ну офицер и увидел…

Другой рассказал, что сменял на рынке гранату на бутылку, третий – ковёр в роту приволок, да ещё оправдывался: «Это же от благодарного чеченского народа…»

Словом, публика была та ещё.

Иван встал и вышел из купе.

– Скажите, а где вагон-ресторан? – спросил он у проводницы.

– В седьмом вагоне. А если водки надо, то у меня же есть…

– Нет, мне сигарет. Забыл купить на станции.

Майор Потёмкин прошёл один вагон, второй, вглядываясь в лица просыпающихся пассажиров.

– Эй, военный! – кто-то окликнул его сзади из купе.

Иван оглянулся. В купе сидели трое кавказцев, в угол у окна забилась, со страхом поглядывая на них, русская девчонка.

– Ну, и чего тебе? – спросил Иван.

– Посиди, поговорим, – предложил один из них, с тяжёлым взглядом мутных и наглых глаз. – Где воевал? Мы тоже с войны едем, отдыхать… – И вызывающе загоготал.

Двое его попутчиков, переглянувшись, встали и пошли по коридору.

– Садись. А не хочешь – пойдём в тамбуре покурим, – предложил кавказец.

– Ну пойдём, – ответил Иван, чувствуя, как всё тело наливается знакомым и привычным чувством предстоящей схватки.

Драться он любил, зверел мгновенно, страха никогда не знал, да и казак этот вывел из себя, надо было снять напряжение.

– Смотри, там тебя двое в тамбуре ждут, – успела шепнуть проводница.

– Да знаю я, – отмахнулся Иван. «Какая наблюдательная, надо же…»

Он заметил, что дверь из вагона на улицу открыта, рядом стоит один из кавказцев, второй, стало быть, ждёт его справа.

Ударил ногой в открытую дверь, быстро схватил стоявшего справа от двери за руку, заломил и швырнул его из вагона. Не разворачиваясь, чувствуя, что сзади на него прыгает тот, что предлагал покурить, перекинул его через себя – и туда же. Поднял за куртку третьего, с разбитым дверью лбом, и, пинком под зад – догонять компанию.

«Как в девяносто втором, когда из Тбилиси ехал», – вспомнил Иван давний случай. Тогда в вагоне к нему тоже привязались трое кавказцев: «Эй, русский, давай поговорим…»

Он прошёл в вагон-ресторан, купил сигарет у заспанной буфетчицы.

– Ты живой? – ахнула предупредившая его проводница, когда он возвращался. – А эти трое где?

– Пешком решили идти…

– Дядя, это вы? – услышал он сзади удивлённый девичий голос.

Потёмкин оглянулся. В купе сидела черноглазая девушка – надо же! – та самая, которой он два дня назад помог в Наурской. Тогда Иван ходил в комендатуру и у здания временного РОВД в толпе чеченцев, стоявших в ожидании оформления паспортов, обратил внимание на двух девушек. Одна из них, высокая и красивая, стояла и горько плакала, отвернувшись от очереди. Потёмкин подошёл, спросил, что случилось. Девушка рассказала, что получила вызов в Краснодар, в кардиологическую клинику, у неё больное сердце, но, чтобы ехать, сначала надо получить паспорт. А для его оформления требуется столько документов, что собрать их быстро невозможно.

– Справка из школы – она сгорела, из ЖЭУ – его тоже давно нет…

Иван, когда посмотрел список требуемых документов, понял, что даже в своём городе, даже его шустрой жене пришлось бы за ними побегать по инстанциям не один день.

– У меня только свидетельство о рождении и фотографии… – снова заплакала девушка.

У майора Потёмкина в РОВД, и как раз в отделе, где оформляли выдачу паспортов, служил земляк – видел его в тот день в комендатуре.

– Давайте ваши метрики, – сказал Иван девушке. – Ждите.

Он коротко объяснил земляку суть дела.

– Надо помочь девчонке, Михаил.

– Надеюсь, она эту клинику не взрывать поедет? Ну, давай, что у неё есть. Свидетельство о рождении?

Через полчаса Иван вышел на улицу к этим подругам-чеченкам. Заслонил их спиной от очереди и протянул девушке новенький российский паспорт. Едва взглянув на свою фотографию в документе, она с плачем бросилась ему на шею.

И вот эта неожиданная встреча в поезде…

– У вас есть где остановиться в Ростове? – спросил Иван девушку.

– У дяди. Но я сразу в клинику поеду. Спасибо вам, вы добрый человек…

Иван прошёл мимо купе, где сидели кавказцы, которых он выкинул из вагона. Русская девчонка всё так же тупо смотрела в окно.

– Обижали тебя?

– Да, – всхлипнула девчонка.

И только тут Иван заметил на её белой блузке пятна от немытых рук кавказцев.

– Лапали, нас не стесняясь, – тихо сказала ему старушка с бокового сиденья.

– А ты что смотрел? – спросил Иван сидевшего напротив старушки крепкого патлатого парня. – Трус? Или голубой?

– Они же с ножами… – виновато ответил парень.

– А если бы они её на твоих глазах здесь же изнасиловали? Так бы и сидел как пень? Дать бы тебе по роже, чтобы вспомнил, что ты русский…

Парень нахмурился и отвернулся к окну.

Потёмкин прошёл в свой вагон. Капитан Евстигнеев так и лежал на полке носом к стенке, а казачина, уставившись в окно, тихо и задумчиво пел:

Как на дикий Терек

Выгнали казаки,

Выгнали казаки

Сорок тысяч лошадей,

И покрылось поле,

И покрылся берег

Сотнями порубанных,

Пострелянных людей…

«И накаркает ведь», – подумал Потёмкин. Хотя вторая кампания вроде бы пошла легче и правильней, чем первая, особых иллюзий насчёт боевых качеств своих солдат и генералов он не строил.

В Москве они сразу же пошли на стоянку такси.

«Надо же, все стёкла целые… – удивился майор Потёмкин, глядя на окна домов, и подумал: – У меня уже чеченский синдром. В Москве не может быть разбитых стёкол». И вспомнил жуткие развалины Грозного первой кампании…

Он с интересом разглядывал рекламные щиты, когда машина останавливалась у светофоров, нарядных женщин. И предвкушал скорую встречу с женой. Свою Ленку любил он безумно, изменял только в крайних случаях, да и то по пьянке. Ленка досталась ему, можно сказать, с боем, в рукопашной, в первый год его учёбы в военном училище.

В тот вечер он бегал в самоволку на танцы и её на площадке увидел сразу – девчонкой Ленка была рослой, видной. Поскольку стакан портвейна в нём уже сидел, Иван пригласил её на танец сразу же. О чём-то говорили, она смеялась, он всё крепче прижимал её в танце.

Когда танец закончился, Ивана сзади подёргал за руку малец:

– Там тебя парень один спрашивает…

Едва Иван спустился с танцплощадки в темноту, даже оглядеться не успел, как на него со всех сторон обрушились кулаки. Били его, вставши в круг, человек шесть-семь. Как ни старался Иван отбивать удары или вырваться из круга, ничего не получалось, даже ремень со стальной бляхой никак снять не мог. Досталось ему тогда неплохо.

Натешившись, парни бросились врассыпную. Одного, в белой рубашке, Иван почти было догнал, закричал ему вслед:

– Ну, если ты такой смелый, говори адрес, завтра один на один поговорим!

– Речная, дом шесть, квартира восемь! – смело прокричал ему парень в темноту.

На следующий день Иван, прихватив лучшего друга Толяна Смирнова, снова ушёл в самоволку. Пришёл по этому адресу. Дверь открыл жующий парень, с губы свисала вермишель. Иван вытащил его за ворот на площадку и начал отхаживать своими железными кулачищами. Парень заорал. Из квартиры на площадку, услышав крики, пыталась выйти его мать, но Толян дверь держал крепко. Давно на душе у Ивана не было так легко, как после этой драки. Парня этого он хорошим пинком в зад затолкал в его квартиру, под ноги голосившей матери.

В тот же вечер Иван снова пригласил Ленку танцевать. Мальца к нему местные парни больше не присылали. Да и курсанты в тот вечер держались все вместе. А через месяц Иван, краснея и с трудом складывая слова, сделал Ленке предложение. Она, к его удивлению, тут же сказала: «Да!» – и первой его поцеловала.

В Чечне, когда случались свободные минутки, Иван любил разглядывать их семейную фотографию. Ленка смотрела со снимка с укором, словно спрашивала: «Опять на чужих баб уставился?» А вот дочка Танька, ангельское создание трёх лет от роду, смотрела на него серьёзно, как взрослая. Сын Сашка, тогда ещё курсант военного училища, словно стесняясь этой компании «предков», стоял на фотографии чуть в сторонке.

На трассе по пути в военный городок, за заправкой, махая рукой, к машине выскочила девчонка в рваных на коленках джинсиках и с голым пупом. Водитель вопросительно оглянулся на Потёмкина.

– Останови. Подвезём, не жалко.

Девчонка заёрзала на заднем сиденье.

– Спасибо, дяденьки. Я скажу, где мне выходить.

Салон машины быстро заполнился запахом дешёвого вина и косметики. Молчала девчонка не больше десяти секунд, скоро начала тараторить, что любит военных больше всех мужчин, назвала свое имя – Лиля, – назойливо стала спрашивать имена у Потёмкина и Евстигнеева. Как ни далёк был Иван от гражданской жизни, всё же скоро сообразил, что девчонка – обыкновенная проститутка, а они для неё – потенциальные клиенты.

Когда она прямо предложила им развлечься, причем тут же, в машине, Иван тронул водителя за плечо:

– Останови! – И девчонке: – Ты надоела! Неужели ничем другим нельзя заработать, дрянь ты такая! Выходи! – коротко, но твёрдо приказал он девице.

Они вылезли из такси.

– Вперёд, – скомандовал Потёмкин. И через несколько шагов, когда они прошли к лесопосадкам: – Всё, прощайся с жизнью.

– Да вы что, дяденька! – завизжала девка и упала на колени.

– Спиной ко мне, встать! – приказал Иван, доставая из-за пазухи газовый револьвер, который он всегда носил с собой на всякий случай.

Девица с рёвом, но повернулась к нему спиной и стала приподниматься. От выстрела с деревьев неподалёку с карканьем взлетела стая ворон.

– Иван Павлович! Да вы что там? – испуганно крикнул из такси Евстигнеев.

– Да ничего, капитан. Поучил сучку немного.

Иван сел на сиденье.

– Эй, иди в машину! – крикнул он девчонке. И добавил, когда она через минуту молча и отрешённо села рядом: – Ещё раз здесь мявгнешь – пристрелю по-настоящему. Вот из-за таких стерв, как ты, кавказцы и презирают наших женщин.

Через несколько километров, у заправки, девчонка попросила её высадить. Ушла, шмыгнув соплями, не простившись.

Иван вспомнил, как в первую кампанию к ним в роту приползла на четвереньках истерзанная русская, молодая, но совершенно седая женщина. Рассказала, что чеченцы стащили её прямо с поезда (была она проводницей) и месяца три ежедневно насиловали всей бандой. Она даже плакать не могла…

Скоро показался и военный городок, где жили семьи офицеров. Расплатившись с таксистом и попрощавшись с Евстигнеевым, Иван зашёл в минимаркет купить бутылку шампанского да по шоколадке Ленке и Таньке. У прилавка двое молодых кавказцев громко ругались с продавщицей, как понял Иван, из-за того, что она не могла найти им сдачи.

– Ты как с женщиной разговариваешь, молокосос! – сделал Потёмкин замечание тому, кто кричал громче.

– Рот закрой! – грубо ответил ему парень.

Кулак Потёмкина влетел ему в нос на автомате, да так, что кровь брызнула на дверь. Парень удержался на ногах, но не посмел ответить и, злобно сверкая зрачками, вышел из магазинчика. Второй кавказец молча ушёл за ним.

– Так ему и надо, а то совсем распоясались… – ответила продавщица.

«Ни хрена себе! „Рот закрой!“ – мне, офицеру, какой-то щенок!..» – с бешенством думал Иван.

У бабушки, сидевшей на ящике, Потёмкин не глядя купил букет каких-то цветов, понюхал зачем-то и зашагал к дому, почти успокоившись и предвкушая, как будет сейчас тискать тугие груди жены.

– Давай погадаю, командир красивый! – выскочила ему наперерез молодая и худющая как смерть цыганка.

– Отстань, – едва повернув голову, резко ответил Иван на ходу, и цыганка мигом замолкла.

Цыганок Иван не любил: одна из таких в прошлом году выманила у его жены-простофили кольцо и серёжки. Ладно, что та спохватилась быстро, прибежала с рёвом домой. Пришлось идти искать эту цыганку. Нашёл там же, у рынка, дёрнул сзади за рукав и так на неё зыркнул, что та мгновенно оценила ситуацию и молча протянула тонкую ладошку с колечком и серёжками.

На аллее недалеко от дома Иван заметил впереди двоих мальчишек лет двенадцати. Обнявшись, они, изображая пьяных, нарочно толкали встречных женщин.

– Щенки! – догнал их Иван и, стукнув лбами, швырнул на газон.

«Надо же, свет горит в подъезде…» – опять удивился Иван. В подъезде на первом этаже, у подоконника, в табачном дыму стояли двое подростков.

– Курите? Школьники херовы…

«Херовы… Херовы…» – понеслось эхом на пятый этаж.

Иван загромыхал сапогами по лестнице.

Жена была дома, сразу же сладко прижалась к его груди.

– Фу! Опять «Шипр»! – поморщилась Ленка. – Иван, ну даже солдаты, у которых денег кот наплакал, и то сейчас «Шипром» не пользуются. Им же только комаров отгонять!

Ленка никак не могла отучить своего благоверного от курсантской привычки душиться «Шипром»: уж и выливала эти пузырьки не один раз в унитаз, и покупала ему «Ожон», но он всё равно его где-то находил.

– У прапорщика Шустрова его ещё целый ящик! – простодушно сказал Потёмкин.

– Но он же прапорщик, а ты-то офицер! Неужели никто в части тебе про этот запах не говорит?

– Никто. А что, запах как запах. А Танька где? – спросил Иван.

– В садике ещё.

Через полчаса, в постели, Ленка вдруг осторожно спросила:

– Вань, ты в этой командировке убивал людей?

– Людей? Нет.

– А кого же тогда, если не людей?

– Ну, те были не люди – звери.

Не рассказывать же Ленке, как он сам неделю назад добил двоих взятых в плен раненых арабов. У одного из них нашли фотографию – держит в руках отрубленную голову нашего солдата. И не рассказывать же, как он пристрелил подростка, которого солдаты в траншее-нужнике посадили умирать «очком» на вбитую в землю арматуру. Сидел он на арматуре – обоссанный, весь в дерьме, но в сознании. Иван добил его, чтобы не мучился. Хотя помучиться пацану стоило: взяли его, когда с такими же отморозками резал глотки раненым спецназовцам, попавшим в засаду. Хвастался, что нож у него – от самого Басаева, закалённый в русской крови.

– А почему ты это спрашиваешь?

– Да какой-то ты не такой…

– Сашка когда звонил?

– Неделю назад. Вань, кажется, он в Чечню напросился: предупредил, что в командировку уезжает скоро, сказал, что поближе к нам.

Сашка, их сын, прошлым летом окончил военное училище и служил командиром разведвзвода в глухом гарнизоне в Приморском крае.

В квартире под ними начал орать, явно куражась, чтобы его слышали соседи, какой-то пьяный мужик.

– Кто это пасть дерёт? – спросил Иван у жены.

– Да сосед… Помнишь, наверное, телемастером когда-то работал. Каждый день орёт, надоел – сил нет. Нигде не работает несколько лет, в чапке стаканы облизывает. И представляешь, оформил недавно инвалидность! Пьянь, рвань, работать не хочет, а теперь ещё и пенсию ни за что получает, в такие-то годы…

«И за эту мразь в том числе ребята в Чечне кровь проливают… Ну что за страна…»

Иван стал надевать брюки.

Спустившись этажом ниже, Потёмкин позвонил в квартиру. Вышел мужичонка лет сорока, в трусах, с похмельной и давно небритой рожей.

– Ты чего это глотку дерёшь? – спросил Иван.

– А какое твоё дело?

Иван стукнул его ладонью в лоб, и тот со звуком пустой тыквы ударился затылком о стену.

– Ещё раз услышу – яйца оторву! Понял?

У пьянчуги с испугом забегали мышиные глазёнки. Иван ещё раз толкнул его широченной своей ладонью в лоб, так что мужик свалился в прихожей, и закрыл за ним дверь.

Поднявшись к себе, Иван увидел, что жена куда-то собралась.

– Ой, мне же за Танькой пора бежать, в садик.

Едва Потёмкин лёг на диван, в квартиру позвонили.

«Чего-то забыла…»

Перед дверью стоял рослый парень в майке-тельняшке, скрестив на груди руки, чтобы были видны наколки перстней на пальцах. Морда тупая, и смотрит, нагло прищурившись, явно с приглашением подраться.

– Вы почему моего папу обидели?

«Ладно хоть на „вы“», – подумал Иван.

По бокам от соседа стояли два хорька, готовые броситься ему на подмогу. Иван вспомнил этого соседа: ещё подростком он сел первый раз: бросил, забавляясь, с балкона кирпич пьяному прохожему на голову. Первая ходка на зону ума не прибавила. Второй раз сел за шапку, тоже года на два, не больше. От армии «пацан», таким образом, благополучно откосил и пока что «гулял» перед очередной ходкой.

Объяснять ему, за что он его «папу обидел», Потёмкин счёл излишним. Вступать офицеру в дискуссию «о правах человека» с каким-то крысёнышем, сбивавшим шапки с прохожих, – это уж ни в какие ворота…

Иван молча и с силой ударил парню голой пяткой в зубы и, почти одновременно, слева и справа, кулаками хорькам по зубам. Все трое покатились по ступенькам.

– Ну, мы тебя ещё достанем… – процедил, держась за скулу, кто-то из хорьков.

Иван закрыл за собой дверь и улёгся на диван. Потом, вспомнив, сел к телефону, достал записную книжку и начал обзванивать матерей своих солдат, у которых перед отъездом взял номера их домашних телефонов.

– Да точно живой ваш сын, не беспокойтесь… Да не плачьте вы… – успокаивал Потёмкин.

Набрал ещё один номер.

– Это мама младшего сержанта Макарова? – переспросил по телефону. – Я офицер из его батальона. Ваш сын на днях был ранен…

– Только ранен? Ой, спасибо вам! – услышал Иван.

– За что спасибо-то? – опешил Потёмкин, – У вашего сына сквозное ранение плеча, госпитализирован.

Он посмотрел на вернувшуюся из садика жену.

– Ну и матери пошли. Скажешь, что их сын ранен, – рады…

– А ты не говори сразу в лоб, что сын ранен, подготовь как-нибудь… Эх ты, солдафон… Надо же быть толерантным! И чувства материнские понимать надо!

Больше часа звонил по телефону Потёмкин в разные концы страны, передавал приветы, успокаивал, слушал, вздыхал… После материнских рыданий так и пришлось махнуть стакан водки.

И всё же, подумал Иван, в эту кампанию порядка в армии стало побольше. Тогда, в самом начале войны, было много больных, даже с педикулёзом. И с медикаментами очень плохо, не было даже аспирина, а чистое бельё, случалось, привозили уже со вшами.

«Надо же быть толерантным…» – вспомнил Иван упрёк жены. Достала она его в последнее время этим не очень-то понятным модным словом.

– Почему я должен быть терпимым к разной сволочи? – отвечал он в ответ. – Так и сядут на шею!

– Но ты ж чуть что не по-твоему – сразу в лоб!

– Ну и что? Бью – значит, за дело!

Он долго нюхал волосики дочки, когда они с Ленкой пришли из садика. «Господи, как же ты, такая красота, у меня зародилась…»

– А про шоколадку-то я и забыл, – полез Иван в дорожную сумку.

– Ну, такая же, как дядя Витя всегда приносит… – недовольно сказала дочка.

– Это какой дядя Витя? – громко спросил Иван, чтобы и жена слышала.

– Который сюда приходит, к маме в гости.

– Да это Фирсов, начфин наш. Картошки два мешка привозил… – выглянула из кухни вдруг покрасневшая жена.

– Иди-ка сюда, – встал Иван и провёл её в другую комнату. – Смотри в глаза. Было? – грубо взял её за плечи.

– Да ты что, Вань… – А в глазах ложь. – Что, опять скажешь, что жена Цезаря должна быть вне подозрений? – засмеялась глупо.

Иван швырнул жену на кровать.

Когда Ленка ушла на кухню, он услышал пронизывающий душу горький плач дочки и чуть слышно, но с ненавистью:

– Чтоб не болтала!

Малышка со слезами прибежала к отцу, прижалась:

– Она меня по голове стукнула сильно!

«Вот и кончилась наша семейная жизнь…» – подумал Иван, с трудом успокоив дочку. Ленка громко скребла на кухне сковородку.

Ужинали молча, и про шампанское не вспомнил. Спать легли, отвернувшись друг от друга. Ленка осторожно трогала его своей полной коленкой. Иван лежал, не шевелясь, словно застыл не только мозг, но и тело: он всегда долго держал в себе обиду.

Под балконом кто-то начал громко кричать:

– Аслан! Аслан!

Аслан не отзывался. Если бы он лежал при смерти, всё равно бы, наверное, поднялся на такой крик.

– Ну и чего ты орёшь на всю улицу? – вышел Иван в трусах на балкон. – Какой тебе тут может быть Аслан? Страной не ошибся?

– Он здесь живёт! Аслан!

– Это соседи под нами, – сказала Ленка. – Торгаши с Кавказа квартиру снимают.

– Какие у нас могут быть торгаши с Кавказа? – не понял Иван.

– Да наш командир части им целый этаж в общежитии офицерском сдал!

– Как сдал? А пиджаков-лейтенантов куда?

– Их теперь возят ночевать в какие-то заброшенные казармы, километров за девяносто, по-моему. Каждый день туда и обратно, на «Урале».

«Это сколько же надо горючки-то… – подумал Иван. – С ума тут все посходили, что ли?..»

– А дневальные на КПП с этих кавказцев берут за въезд по червонцу каждый вечер, – добавила Ленка.

Иван лёг, заворочался. Под окнами залаяла собака. Лаяла она громко, во всю пасть и, что особенно било по нервам, беспрерывно и глупо, в никуда.

Иван посмотрел на настенные часы, вздохнул.

– Собака мешает? – спросила Ленка. – Лает, стерва, часами без передышки. Бывает, что Танька просыпается, плачет.

– А чья псина-то?

– Да ничья, бродячая. Каждую ночь так заливается. Надоело – сил нет.

– И что, унять некому? Мужиков же в доме полно!

– Никому здесь ничего не надо… – зло ответила Ленка и закрыла ухо подушкой.

Иван встал, прошёл в прихожую.

– Где у тебя тесак, которым ты капусту шинкуешь?

– Ну ещё что придумал?

Иван оделся, достал из ящика с инструментами старый сапожный нож.

Собака гавкала где-то на территории детского садика. В темноте Иван перелез через забор, призывно посвистел. Лай прекратился, а через несколько секунд ему в руки ткнулся холодный собачий нос. «Дворняга, – ласково потрепал её за ухом Иван, – а чёрный-то – как чёрт!» Он с силой вогнал собаке нож в горло, прижал дёргающееся и жалобно взвизгивающее тело к земле. Взял её за шкирку и оттащил в стоявший неподалёку мусорный бак.

И всплыла в памяти картинка из далёкого детства… Как он насмерть дрался со Шмагой (был у них в деревне такой шпанёнок), когда тот палкой убил их любимую общую деревенскую собаку. Звали её Тайга, тоже была чёрная, как чёрт, да и гавкала так же… Тогда он из-за Тайги готов был убить этого Шмагу; долго, весь в слезах от обиды и злости, пинал его в дверях дома, еле отняли родители. А сейчас такой же Тайге он легко перерезал горло… Чтобы дочка Танька не плакала по ночам в страхе из-за собачьего лая.

Пока Иван шёл домой, вспомнил, как в лейтенантские годы съел свою первую собаку. Тренировал солдат ловить и драться с окрестными собаками. Один из них как-то уж очень легко и проворно перерезал псине десантным ножом горло. А потом этот солдат предложить её съесть: «А что, мясо как мясо, у нас в Приморье корейцы их за мёд едят, надо только уметь приготовить…» Съели, ничего, не подавились.

Вспомнил Иван и ещё одну собаку такой же масти и породы – Дика, который в первую кампанию с сапёрами сопровождал колонны до Шатоя. Каждый день зигзагами от обочины к обочине, принюхиваясь – нет ли заложенного фугаса. Двадцать километров в одну сторону, столько же в другую. Однажды утром Потёмкин услышал за палаткой её жалобное, с какой-то детской обидой повизгивание. Вышел. Дик едва сидел от усталости, глаза его слезились, и такая в них была боль! Сбитые в кровь лапы мелко дрожали…

– Господи, до чего довели собаку! – не выдержал тогда Иван. – Лейтенант Комлев! Заменить сегодня Дика!

– Некому, товарищ капитан. Казбек же позавчера подорвался… Он один остался. Я давал заявку в тыл – не шлют собак.

– Здесь их нет, а там гавкают впустую… – разозлился Иван.

Только стал было засыпать, за окном опять начался вой – человеческий. Выл, а скорее орал, какой-то парень. Без остановки и, казалось, на одном дыхании, с молодой дурью. Через пять минут такого ора Потёмкин сам был готов завыть от бешенства: «Ну, сколько же можно! Как не надоест!»

Иван опять надел штаны.

– Да это наркоманы воют, – подняла голову с подушки Ленка. – Неужели опять пойдёшь?

Потёмкин шёл в темноте на так и не смолкающий вой.

На лавочке, едва видимые под дальним светом тусклого фонаря, сидели четверо. Иван подошёл к тому, что выл, он сидел к нему спиной, и молча, без предисловий, свалил его с лавки ударом кулака в ухо. Второй улетел с лавки направо.

– Ты что, мужик?! Оборзел?! – крикнул кто-то из сидевших на второй лавке за столиком.

Потёмкин молча, вместе со столбиками, выдернул освободившуюся из-под сбитых им на землю парней лавку и с силой забросил её в кусты. Своротил стол – и туда же. Раскачал вторую лавку, вытащил – и тоже в кусты. Двое подростков, которым не перепало кулаков, молча и со страхом смотрели на Ивана, первые двое тихо постанывали где-то рядом в темноте.

– Пошли на хер отсюда спать! – сказал Потёмкин.

Он вытер руки о штаны и пошёл домой.

– Спаси и сохрани… – прошептал, засыпая, Иван молитву, которой его в детстве научила бабушка-покоенка.

В Бога Потёмкин не верил, но от этой привычки шептать на ночь короткую молитву избавиться не мог: был он из тех русских мужиков, которые одной рукой крестятся, а другой яйца чешут.

Утром Иван по привычке сунул руку под подушку и похолодел: «А где автомат? Тьфу ты, чёрт, я же дома…»

Жена, собираясь с дочкой в садик и на работу, как ни в чём не бывало попросила:

– Вань, купи сметаны. Банка в кухне на столе.

Всё равно надо было за пивом, и Иван быстро собрался. Отстоял очередь в молочном отделе, мысленно чертыхаясь на старух, медленно, как в сельпо, заказывающих товар.

Наконец подошла очередь Ивана.

– Сметаны!

– Давайте тару! – ответила продавщица.

«Тьфу ты, чёрт, банку-то дома забыл…»

Пришлось вернуться домой. Ещё раз отстоял очередь, с банкой в кошёлке. Подал банку.

– С вас двадцать шесть рублей.

Иван сунул руку в брючный карман. «Кошелёк забыл, будь он проклят!» Опять пришлось идти домой. Банку со сметаной оставил на прилавке.

Наконец сметана в кошёлке. «А где же ключи? Неужели на полочке оставил, когда кошелёк искал? Точно…» Пришлось идти на работу к жене, в поликлинику, за ключом. Ещё полчаса потерял.

Отпирая дверь, Иван уронил кошёлку с банкой. Всё – вдрызг!

«Да будь ты проклята со своей сметаной!» Иван добил кошёлку с банкой о стену и выбросил её в мусорное ведро. «Сходил в магазин, полдня потерял… И про пиво забыл…»

Иван взял ведро со стекляшками и пошёл на помойку. В баке копошился бомж. Иван вывалил ведро, бомж поднял голову из бака. Льдинками блеснули знакомые глаза…

– Юрка? – спросил Иван. – Ты что тут делаешь?

– Бутылки пустые ищу…

Иван оглядел Юрку. Драные, век не стиранные брюки, рубашка с чёрным от грязи воротником. Однажды, ещё в мирное время, этот Юрка, проживавший недалеко от военного городка, попросил Потёмкина, как офицера, помочь создать ему военно-патриотический клуб для местных оболтусов. Иван не поленился, обошёл все нужные инстанции, чтобы получить для Юрки заброшенный подвал в одном из домов. Дружными усилиями оболтусы выгребли оттуда мусор и даже покрасили стены. Но энтузиазм у них быстро угас: курить, матюгаться и болтаться по улицам оказалось легче и интересней, чем ворочать гири и отжиматься на турнике. Клуб распался.

Юрка от обиды, что патриотизм его здесь никому не нужен, решил уехать куда-нибудь в горячую точку, но так что-то и не собрался. Хотя были они тогда на выбор: Карабах, Абхазия, Приднестровье… Мечтал даже в Сербию уехать, братьев-славян спасать. И мечтал-то долго: не один раз, как встречал его Потёмкин, расспрашивал, как туда доехать.

Скоро патриотизм у Юрки иссяк, да и быт заел. Пропил бабкину квартиру, потом свою и покатился… Работать не хотелось, связался со шпаной.

– Сидел? – прямо спросил его Потёмкин.

– Два года, – вздохнул Юрка.

– Эх, патриот ты херов, – рубанул ему Иван. – Живёшь-то где?

– Нигде…

– Мудак!

Иван брякнул пустым ведром и пошёл домой. Юрку было не жаль. «Сколько ему можно помогать в жизни? Не за руку же, такого-то лба, вести на работу устраивать?» – подумал Потёмкин.

Побрившись, Потёмкин пошёл в часть.

Майор Фирсов в кабинете был один. Встал навстречу, пытаясь изобразить улыбку:

– Привет, а за отпускными ещё рано, дня через три…

Иван подошёл, молча, сильно и точно ударил его в челюсть.

– За что – понял? – спросил он, склонившись над свалившимся у стола Фирсовым, и так зыркнул потемневшими от бешенства глазами, что заметил, как мгновенно у того расширились от ужаса зрачки.

Как никогда раньше захотелось напиться. Иван взял в ближайшем от дома киоске бутылку водки и пошёл к подъезду. У дверей соседнего стояла толпа.

«Кого-то хоронят», – понял Потёмкин. Спросил у одного из сидевших на корточках парней, то и дело сплёвывавших на асфальт перед собой:

– Кого?

– Алёшку Рыжова, – ответил пацан и выдохнул пивным перегаром: – Передоз.

С отцом Алёшки, Андреем, Потёмкин служил ещё в Германии. В начале чеченской кампании он был контужен под Грозным и после госпиталя ушёл служить в райвоенкомат. Хорошо помнил Иван и его Алёшку – симпатичного мальчишку с васильковыми глазами. Тот был младше его сына года на два.

Иван поднялся на второй этаж, в квартиру Рыжовых. Отец, почерневший от горя, сидел у гроба с сыном, придерживая за плечи рыдающую жену, Марину. Что-то причитали старушки-соседки…

Потёмкин, всегда тяжело переносивший похороны, вышел на улицу, закурил.

– Вторые похороны в доме на неделе, – сказал ему сидевший на лавке пожилой мужчина. – В первом подъезде внучка задушила насмерть свою бабушку – она до пенсии преподавала научный коммунизм в каком-то институте.

– Ничего себе живёте вы тут… – удивился Потёмкин.

– Так внучка наркоманкой была. Не училась, не работала… Бабушка ей денег на дозу не давала, вот она её и придушила. И внук у неё был. Тот, пока за что-то не посадили, в макулатуру отнёс полное собрание сочинений Ленина, пятьдесят пять томов. Это мне сама Марья Васильевна, профессорша наша, говорила… Царствие ей небесное…

– А родители их где? – спросил Иван.

– Так они ещё в девяносто втором в Америку укатили, за свободой… – ответил ему мужчина.

Подъехал катафалк, и минут через десять гроб вынесли. Андрей Рыжов, заметив в толпе у подъезда Потёмкина, молча кивнул ему.

Пока соседи успокаивали почти потерявшую сознание мать, Рыжов подошёл к Потёмкину.

– Иван, достань мне «Муху»…

– Да ты что, Андрей, мы же не в Чечне. Да и зачем она тебе сейчас?

– Поедешь на кладбище?

– Конечно…

– Родственники усопшего, прощайтесь… – громко, пропитым и прокуренным голосом сказал один из могильщиков.

Когда Алёшку Рыжова засыпали песком под желтеющими берёзками и толпа с кладбища стала рассаживаться по автобусам, Андрей подошёл к Потёмкину.

– Знаю, кто загубил сына, на иглу его посадил, а ничего, Вань, сделать не могу…

– А милиция что же?

– Да что милиция… Одна отговорка: «Очень трудно документировать факт продажи», – махнул Рыжов рукой. – В посёлке за гарнизоном цыгане обосновались, домов понастроили – палаты царские! И всё на продаже наркотиков. Я в январе был на совещании по итогам осеннего призыва. Знаешь, сколько в области от передозировки наркотиков ребят за год погибло? Четыреста пятьдесят пять… У нас в городке с начала года мой сын – пятый уже.

– Ни хрена себе… Это же батальон! Так чего ж вы тут смотрите-то? Неужели управы на них не найти? Здесь, в тылу, и столько парней погубили!

– Так достанешь «Муху», Иван?

– Поехали-ка в эти «палаты царские»!

После поминок они, налив в канистру бензина, на машине Рыжова поехали в посёлок, где обосновались наркоторговцы.

– Вот в этом доме их старший живёт, – показал Андрей Ивану на двухэтажный особняк. – Построен на слезах наших матерей… Героин можно купить в любое время дня и ночи.

Подошли к забору. Во дворе подметал парень.

Иван позвал его и, присмотревшись, сказал:

– Что-то мне рожа твоя знакома… Погоди, ты же у меня в роте служил. Першин, кажется?

– Я, товарищ майор.

– Что ты тут делаешь? Ты же давно дембельнулся. Почему домой не поехал?

– Да вот, застрял здесь…

– На барона, что ли, работаешь? За наркотики?

Потёмкин вспомнил, как в Грозном Першин, тогда механик-водитель танка, по его приказу, под огнём боевиков, хоронил гусеницами наших погибших солдат, чтобы собаки не растащили.

– А ну, позови-ка хозяина…

Вышел цыган – пожилой, с животом, как у деревенской беременной бабы на последнем месяце.

– А ну, хозяин, садись-ка, поговорим, – поставил ему Иван дорогой стул, оказавшийся у забора рядом с лавочкой. – Ты что же делаешь, стервец? Ребят наших губишь…

– Ничем я никого не гублю. А ты докажи! Ты кто такой здесь? – закричал вдруг цыган.

Иван опять почувствовал, как всего его охватывает неукротимое бешенство. «Ты кто такой?» – мысленно повторил он наглый крик цыгана.

– Ты что, думаешь, на тебя и управы нет? Есть! – Иван осадил барона кулаком в лоб, схватил за руки и быстро прикрутил к стулу брошенной Андреем верёвкой. – Неси канистру!

– Эй, эй! Вы что, ребята, с ума сошли? – заорал цыган.

На крик из дома выбежали несколько женщин, таких же крикливых, как чеченки, да и одетых почти так же, но Иван подпёр дверь калитки доской. Потёмкин опрокинул на голову цыгана канистру. Захлёбываясь и мотая головой, тот орал что было мочи, пытаясь высвободить руки.

– Царица Небесная, да вы что задумали-то, нехристи?! – услышал Иван голос за спиной.

К ним почти бежал чернобородый мужичок в рясе священника и с большим крестом на груди.

– Это отец Виссарион, священник местный, – подсказал Рыжов Ивану. – Он же замполит наш бывший, подполковник Выдрин, помнишь его? В отставку вышел и теперь не КПСС служит, а Богу.

– Да вот, суд вершу, товарищ подполковник, – пытаясь успокоиться, ответил Иван.

– Не суд, а самосуд! По какому праву?! – закричал священник. В голосе его зазвучали армейские нотки. – Разве так-то можно – человека живьём жечь?!

– А ему можно наших детей губить? – жёстко спросил Иван. – Или, если у самого дочь, так парней не жалко? Как, бывало, и солдат в армии? Нет, «батюшка», или как там вас сейчас, сам его буду судить, по простому праву русского офицера, как врага нашего.

– Да ведь не по-божески это, Потёмкин! – закричал Выдрин. – Побойся Бога!

– А я не Богу служу, а России! Отойдите, товарищ подполковник, от греха…

Потёмкин достал из кармана коробок со спичками. За забором опять взвыли цыганки.

– Пощади! Мы уедем сегодня же, всё бросим! – взмолился барон.

Из-за поворота выехал и резко затормозил милицейский уазик. Из машины неторопливо вылез седой капитан в сером поношенном мундире.

– Что здесь происходит? – грозно спросил на ходу страж порядка.

– Они меня, товарищ начальник, хотят сжечь! Бензином облили! За то, что я будто бы наркотиками торгую, – закричал цыган.

– Так ведь и правда же торгуешь, – спокойно сказал милицейский капитан. – Три из пяти твоих дочерей сидят за героин, сына посадили за это же, и тебе, дай срок, не отвертеться. Мужики, – подошёл капитан к Потёмкину и Рыжову, – и охота вам за это гнилое мясо потом сидеть? Успокойтесь, посажу я его всё равно.

Иван молча сдавил коробок в кулаке. Ненависть уходила, душу заполняла звенящая пустота. «Вот такие мы, русские, дураки… Травят нас, губят, а раздавить гадину, если не в бою, и духу не хватает…»

– А ты… как там тебя? Забыл, – склонился милицейский капитан к самой роже барона. – Чтобы завтра к утру в посёлке не было ни тебя, ни баб твоих, никого вообще из ваших, что здесь у нас жить вздумали. Понял меня? А то ведь я в другой такой раз и не приеду… Развяжи его, – приказал капитан водителю.

Цыган проворно, качая пузом, убежал в дом. Бабы его мигом стихли. Капитан сел в уазик и уехал.

– А пойдёмте, мужики, вмажем, – предложил Потёмкин. – Надо залить это дело.

– Мне бы надо зайти минут на пятнадцать в администрацию районную, – сказал Выдрин. – Обещал выступить там перед трудновоспитуемыми. Это недалеко, вон крыша зелёная виднеется. Я ведь туда и шёл…

Шли молча. Выдрин то и дело что-то вздыхал и украдкой крестился.

Вошли в просторный актовый зал. Выдрин сразу же прошёл в президиум – за стол, где уже сидели две девушки в милицейской форме.

В зале – это было видно по серым лицам с тупыми глазами – собралась явно не лучшая часть местной молодёжи. Некоторые подростки хихикали, бросали «умные» реплики, можно было услышать и матерщинку. Девушка-лейтенант, сидевшая перед ними за столом, то и дело грозила кулачком расшалившимся недорослям.

Потёмкин и Рыжов сели в кресла в зале с краю, рядом с женщиной, явно из администрации.

– А вы чьи родители? – спросила женщина. И, не дождавшись ответа от растерянно крякнувшего Потёмкина, сообщила: – Многие по четыре-пять лет условного срока наказания имеют, к восемнадцати годам по две-три судимости. – И, с удивлением, глупо округлив глаза, воскликнула: – Куда идём-то?!

Миловидная девушка-лейтенант с пухлыми детскими губами представила Выдрина собравшимся:

– Священник отец Александр.

Свою душеспасительную беседу Выдрин начал с экскурса в историю.

– Все мы произошли не от обезьян – Бог создал первого человека! – рубанул, сверкнув глазами, да так уверенно, словно классиков марксизма никогда и не читал.

Глядя на этих хихикающих оболтусов, Потёмкину захотелось возразить: некоторые, как и наука утверждает, всё же произошли от обезьян.

– Надо бы к Богу стремиться, а он, человек, – «давай выпьем и потом подерёмся», – посетовал отец Александр на современные нравы и вдруг грозно спросил: – Кто из вас был на зоне?

Никто не откликнулся.

– На зоне можно заразиться туберкулёзом, – стал стращать недорослей священник. – Там невесело! Там и работать заставляют! – И, совсем уж перейдя на язык молодёжи, заключил: – Там можно оказаться не тузом, а шестёркой! И удовольствий там немного: выпил водки – ложись под одеяло, а кто-то чифирит. Человек приходит с зоны и не может здесь жить: друзей нет, его забыли. Покуролесит – и опять на зону.

Выдержав паузу, отец Александр спросил:

– Есть среди вас крещёные?

В зале – лес рук.

– Если вы ведёте себя не по заповедям, вы и Бога можете прогневить! – продолжал нравоучения священник. – А Бог видит всех насквозь. С Богом шутки опасны!

В зале ненадолго присмирели, но скоро опять начали хихикать.

Наконец Выдрин не выдержал смеха двоих развалившихся перед ним наглецов и приказал:

– Кто из вас постарше, дайте им по затылку! – И продолжил: – Зона – это вам не кино! Бог любит каждого из вас, но придёт время – заберёт на тот свет, а там Богу лапшу на уши не повесишь! – И опять грозно спросил: – Кто из вас носит крест на шее?

Несколько человек подняли руки.

– Кто хоть раз в жизни исповедовался?

Человек пять робко подняли руки.

– Я вас за шиворот в храм не могу притащить, но прислушайтесь к своей душе. Благодарите Бога, что вас ещё в узде держат.

На этом выступление отца Александра и закончилось. Слегка поклонившись залу, он уверенным армейским шагом пошёл к дверям.

Потёмкин, поднявшись следом, услышал, как кто-то из подростков спросил девушек-лейтенантов:

– Что нам хотел объяснить этот батюшка? Чтобы мы сразу пошли в церковь? Этого не будет!

Потёмкин заметил, как две рослые голоногие девицы из трудновоспитуемых с жадностью закурили, едва выйдя на крыльцо районной администрации.

– И на хрен тебе всё это нужно? – с удивлением спросил Иван у Выдрина, когда они отошли от здания.

– Ну нельзя же совсем-то без веры!

– Да ведь и это не вера, а херня какая-то! – зло сказал Потёмкин.

– А вот это ты зря! Зёрна всё-таки упали им в души!

– Да какие зёрна, в какие души?! Сколько можно врать самим себе?!

– Мужики! Мне ведь надо переодеться, не в рясе же в кабак идти! – сказал Выдрин. – Ты, Потёмкин, недалеко от истины ушёл, это я, как бывший коммунист, признать должен. Недавно вот ездил я в колонию для трудновоспитуемых… Целый час им мораль читал да про Бога. Оставил целую пачку Библий, чтобы хоть что-то читали. Перед отъездом зашёл в их туалет – лежит Библия на подоконнике, и уж несколько страниц выдрано на подтирку… Богохульники, одно слово…

Свернули к церквушке. Выдрин у порога зацепился ногой за какую-то железяку и так вкусно и от души выматерился (крестясь, правда), что Потёмкин невольно улыбнулся.

Пока Выдрин переодевался в закутке, Иван оглядел расписанные изображениями святых стены. На столике обратил внимание на скреплённые листы бумаги, взял, вчитался.

Заголовок под крестом гласил: «Исповедь», а под ним под номерами:

Не верил в Бога, в Святую Соборную Апостольскую Церковь.

Сомневался в существовании Бога, грешил маловерием, неверием.

Отрекался от Бога (перед людьми, мысленно).

Не верил в Святое Писание.

«Это что же, вопросы, которые священник должен задавать на исповеди? – сообразил Иван. Посмотрел на последний, под номером 291. – Ого!»

А глаза сами выхватывали со страниц:

Богохульствовал, насмехался над какой-либо святыней.

Сам рассказывал или слушал богохульные шутки, стихи, анекдоты и смеялся и других вводил в грех.

Пел и слушал богохульные песни.

«Это что же, анекдоты слушать – грех?» – удивился Потёмкин.

Вступал ли в пионеры, комсомол, партии, профсоюз и др.?

Ходил ли к мемориалам, памятникам, вечному огню (в т. ч. во время бракосочетания), возлагал ли цветы?

«Ну это уж слишком! Что же, и к Вечному огню на День Победы ходить нельзя?»

Справлял ли языческие праздники (Новый год, 8 марта, 7 ноября, 1 мая)?

Смотрел ли телевизор (если отец лжи – диавол, то его пасть – это телевизор, из которого течёт поток лжи): телесериалы, боевики, ужастики, порнографию?

Посещал ли Музей Ленина? Сколько раз?

«Ну был один раз, и что? В этом тоже надо на исповеди каяться?» – всё больше начинал заводиться Иван.

Верил ли школьной пропаганде, что царский режим – кровавый?

Иван быстро пробежал глазами ещё пару страниц, а глаза выхватывали из текста:

Разговаривал до утренней и после вечерней молитвы.

Не носил на себе креста по небрежению или стеснялся.

Ложился на постель ногами к иконам.

Портил воздух в храме.

Имел с кем-нибудь вражду, ссору, злобу, ненависть и не хотел мириться, просить прощения.

Ругался, сквернословил, матерился (значит, материл Царицу Небесную, мать Церковь и свою родную мать).

«Почитать бы это в батальоне мужикам, вот было бы смеху…» – подумал Потёмкин.

Не молился за нападающих, обижающих тебя.

Презирал и осуждал начальство и власти («Начальство от Бога поставляется», – говорит преп. Серафим Саровский).

Пьянствовал, упивался до опьянения, до рвоты.

«Ну а это с кем из мужиков не бывало?..»

Играл ли в карты и другие азартные игры?

Не помышлял ли о ком блудно?

«Что же теперь, и на баб не смотреть?!»

Сколько было партнёров?

Участвовал ли в групповом сексе?

Выдрин накрыл листы рукой:

– Дай сюда! Тебе нельзя!

– Это что, ты такие вопросы всем на исповеди задаёшь? Да это же похлеще парткома будет!

– Не все, конечно, задаю, по обстановке.

Они вышли из церкви и направились к ближайшей закусочной в переулке.

– По сколько будем брать? Грамм по двести сразу? – спросил Рыжов.

– Я сначала пива, – сказал отец Александр.

Потёмкин с удивлением смотрел, как тот жадно осушил бутылку – она ушла в его солидный живот за какие-то мгновения. Отец Александр вкусно крякнул и вытер ладонью прокуренные усы.

– Да, чувствуется тренировка в немецких гаштетах… – улыбнулся Иван.

«Как изменилась жизнь…» – вздохнул Иван и невольно вспомнил, как у них в батальоне, в Афганистане, проходило единственное на его памяти отчетно-выборное партсобрание. Комбат сидел в майке и трусах, замполит Ерофеев, правда, одетый. Начштаба Галиев и зампотех Вашкевич пришли поддатые, но немножко. Коммунисты набились в палатку, сели все.

Комбат начал:

– Давай. На повестке два вопроса. Первый – отчёт секретаря парторганизации, то есть меня. Второй – выборы секретаря первичной парторганизации второго танкового батальона. Кто за то, чтобы утвердить повестку дня? Утверждаем, ну её на хер. Так. Что по первому вопросу? Нехер слушать, всё знаем, удовлетворительно, всё хорошо. Протокол потом напишем. Кто против? Есть кто против?

Все в палатке дружно:

– Никак нет!

– Пиши: все за. Давайте ко второму вопросу. Какие кандидатуры будут по выдвижению секретаря партийной организации?

Иван с друзьями-лейтенантами сидел в углу. Привык, пока учился, что партия – наш рулевой, а тут всё так опошляется, всё так просто…

– Кто вторая кандидатура?

Ротный Майстренко:

– Я предлагаю майора Вашкевича!

– У меня самоотвод!

– Какой, на хер, самоотвод! Молчи, товарищ майор! Ещё есть кандидаты? Веди собрание, капитан.

Встал замполит батальона капитан Ерофеев:

– Я должен напомнить, товарищи коммунисты, что несколько кандидатур выставляется! Но коли одна кандидатура поступила, значит, за одну будем голосовать.

Комбат:

– Ведите собрание!

– Товарищи коммунисты, поступила кандидатура…

– Я не могу, у меня самоотвод!

– Товарищ коммунист Вашкевич, вас никто не спрашивает!

Комбат встаёт, грузный, в майке, трусы семейные, синие:

– Ну что, товарищ Вашкевич, я вас поздравляю с назначением вас секретарём парторганизации. И смотри у меня, блять…

Замполит вдруг вспомнил:

– А кто протокол будет писать? Надо выбрать!

Комбат:

– Нехрен выбирать, вон Галиев был секретарём, а сейчас писарем будет при нём. Всё, заканчивайте.

Так партсобрание и провели.

Только выпили по первой, как к ним за столик, со своим стаканом и бутербродом с селёдкой, подсел отставник из их гарнизона майор Жбан. Толстенький, под стать фамилии, с длинным носом, ушки топориком. Прославился он на весь гарнизон как бабник, не пропускавший ни одной юбки, однажды выскочившим изречением «Если бы я был женщиной, я бы хуй изо рта не выпускал» и поэмой собственного сочинения, которая начиналась так:

Ты элегантно вводишь во влагалище

Упругий член с одною парою яиц,

Потом галантно оседаешь на седалище,

Касаясь ляжками упругих ягодиц…

Жбану, чувствуется, требовалось излить душу. Сбиваясь на ненужные подробности, отхлёбывая глотками водку, словно чай, он стал рассказывать, как его жена привела в дом какого-то работягу с наколками, они спят в открытую, и всё это на глазах дочерей.

– Что делать-то, мужики? – вдруг тихо спросил Жбан.

– В милиции был? – спросил его Выдрин.

– Участковый сказал, что пока нет тела, не будет и дела… Подрались с ним, так дал по рёбрам, что в больницу ходил…

Потёмкин хорошо знал эту пару. Благоверная Жбана была намного его младше, имела дочь от первого брака, жадные на мужиков глаза и не самую лучшую репутацию.

– Нехрен было вообще на ней жениться, Толя, – сказал Иван. – Она у тебя кто по национальности?

– Мать – русская, отец – какой-то кавказец.

«Хотя при чём здесь национальность, – подумал Потёмкин. – И наши дуры на любую подлость способны…»

– Да, надо жениться только на своих, – с огорчением протянул Жбан. – Вот у моего старшего брата дочь, дура, вышла замуж за какого-то дагестанца и живёт теперь там, как в гареме. Внук его уже не наш… И я дочь свою теперь потерял…

– А у меня, мужики, дочка вообще за египтянина вышла, – сказал грустно Выдрин. – В турпоездке была, он её окрутил, теперь вот внук у меня – египтянин! Скоро год будет мальцу…

«Так вот и размывается русская нация… Сами мы дурак на дураке, а бабы наши вообще дуры», – подумал Потёмкин, закуривая беломорину.

Иван вспомнил, как на партсобрании, только их вывели из Германии, они обсуждали этого Жбана, тогда ещё капитана, за аморальный образ жизни: бросает жену и женится на другой.

А Толя сидит:

– Товарищи коммунисты! Она жрать не готовит! Я вот из Германии вышел, а она ковры, тряпки собрала и в Москву отвезла…

– Это не является основанием для развода, нужно воспитывать её!

Жбан снял ботинок, палец из дырявого носка торчит.

– Вы видите, как я хожу?!

– Товарищ Жбан, вы тут не ёрничайте, спрячьте свой большой палец!

Проголосовали объявить ему выговор, обязать восстановить отношения с женой.

Когда собрание закончилось, Жбан выдал товарищам-коммунистам:

– Хрен ей!

– Надо же жену воспитывать!

– Какое, на хер, воспитывать?! Она спит с другим, все вещи уволокла, а я её буду воспитывать?!

Сзади за столиком, склонившись друг к другу, перетирали что-то своё четверо в кепках, надвинутых по глаза. Вдруг один из них крикнул громко и с вызовом:

– Да я вор! У меня четыре ходки, а ты – чмо!

Иван невольно оглянулся. «Это он гордится, что вор?» – ударило Потёмкину в голову.

Иван встал, подошёл к парню.

– Ты – вор? И этим ещё и гордишься?

– Мужик, хиляй отсюда… Заглохни, я сказал…

Потёмкин ударом в ухо свалил парня, тот улетел вместе со стулом. Трое его дружков вскочили. Потёмкина схватили сзади за руки Выдрин с Рыжовым.

– Иван, угомонись!

Трое «пацанов» не решились заступиться за своего дружка, а тот, быстро вникнув в ситуацию, на четвереньках пополз к выходу.

Буфетчица сделала музыку погромче.

Ах, какая женщина, какая женщина,

Мне б такую… —

загремело в динамике.

– Чего ты вдруг вскочил-то? – спросил Ивана Рыжов.

– Ненавижу эту сволочь… Паразиты, убивать надо на месте… Ладно, лучше расскажи: как ты из политработников в попы попал? – спросил Иван у Выдрина.

– В госпитале, когда после контузии лежал, я с Богом разговаривал…

– Чего-чего? – переспросил Иван. – С Богом?

– Ну да… Он сначала меня спросил: «Сколько тебе лет? Рано, в семьдесят восемь, ко мне. На тебе нет грехов». – «Да как нет? На каждом человеке грехи!» – говорю.

– И как же он выглядел? – усмехнулся Иван.

– Как дымка, как туман. Я стою перед ним, как на облаке, чувствую, что во мне веса нет, ещё пытаюсь на себя посмотреть, но не вижу, а чувствую, что у меня руки, ноги, я невесомый. А он метрах в трёх-пяти от меня – светящийся шар, но это не огонь, не солнце, а что-то вроде плазмы. И в этом шаре я вижу лицо – глаза, нос.

– Так это был Христос?

– Не чётко лицо, а как образ, и я с ним разговариваю. Шутливый такой, весёлый, с чувством юмора. Анекдоты пошли, как разговорились: он мне, я – ему!

– Какие анекдоты? – оторопел Потёмкин.

– Не помню!

– Он тебя спросил, как ты тут оказался, или ты его спросил?

– Он спросил, как-то просто: «А ты что тут делаешь? Я тебя ещё не звал!» А я, прежде чем лечь спать…

– Трезвый?

– Трезвый! Я молитву прочитал и – «Боже, расскажи, как устроен мир?»

– А что тебе вдруг взбрело в голову?

– А хрен его знает! Вот лежу и думаю о своём. «Как устроен мир?» А глаза закрыл – и чернота, какие-то белые точки скачут, я в полном сознании, не засыпаю и чувствую, как меня в эти точки втягивает, не тело, а меня – тело-то на кровати! Моё сознание в эти точки тянет!

– Ну и что он тебе рассказал? – улыбнулся Иван.

– Всё рассказал! Откуда человечество произошло, для чего человек живёт, умирает.

– И для чего? Что ты понял-то?

– Это всё стёрлось, но основа осталась. Они душами нашими всё питают. То, что мы на земле, тело, – это тлен, в землю. Вот что в душе накапливается – это как энергетический заряд, и когда человек рождается… Физическое тело на земле. Когда ребёнок рождается, он совершенно пустой, в него Бог этот энергетический заряд и посылает, часть себя – он же энергия! Ребёнок вылез из… этой… – и он стал духовный! Когда в душе идут все эти накопления – позитивные, негативные – и человек умирает, тело закапывают, а душа улетает туда. Вот то, что на душе в течение жизни накоплено, это всё счищают, как сортируют, и они всем этим питаются. Я про себя тогда думал, когда с ним разговаривал: «Это же мировая сенсация!»

– Ну хорошо, а где же тогда там его апостолы? Рай – где? Ад – где?

– Ну нет там такого, как в нашем понимании, что ад – это где на сковородке жарят. И апостолов нет. Мужики бородатые вокруг него стоят? Этого там нет. Позитивная энергия – она копится, копится… Это информационное поле, тут учёные правы: Вселенная – это огромное информационное поле. В чём-то они и правы. Жизнь – она вечная! Побывав там и ощутив там себя в другом состоянии, я понял, что жизнь может проходить не только в телесном виде, как у нас. Она может быть совсем в другой форме, в другой материи!

– То есть что твоя душа может быть в чём-то другом?

– Моя душа – она во мне. Вот в данный момент – она во мне. Душа – это энергия. Мозг без души работать не будет. Видов энергии на земле столько! Только мы об этом понятия не имеем.

– В общем, ты вернулся оттуда с полной убеждённостью, что Бог есть?

– Я и смерти не боюсь, совершенно! Её нет, смерти-то!

– Как нет-то? – удивился Иван. И в памяти всплыли груды убитых на улицах Грозного в первую кампанию.

– Умирает только твоё физическое тело, а душа выходит из него и живёт. Какая тебе разница, живёт твоя душа в физическом теле или нет?

– А где гарантия, что душа существует после смерти человека? Никто же это не докажет! Где они, души-то?

– Там, у Бога.

– Ну а если это не так?

– Так или не так, перетакивать не будем…

– Ерунда всё это, – сказал Потёмкин. – Приснилось тебе. Нет никакого Бога и быть не может… Если он есть, то что же смотрит на весь этот бардак?

– Если Бога нет, то зачем его хулить? А если он есть, зачем с ним портить отношения? У нас на земле всё сводят к вере. Веришь ты, не веришь… Я-то знаю, что он есть. Я не верю, а знаю! И меня никакая книга не разубедит. Это самый смертный грех, когда ты отрекаешься от Бога! Если для тебя нет Бога, то и тебя для него нет! Я священникам говорил, что был у Бога, а они в этом сомневаются!

– Ты и священникам это рассказывал?

– Рассказывал.

– И тоже не верят?

– «А может быть, это дьявол был, тебя искушал в образе Бога?» Ну уж Бога я от дьявола не отличу? «Да ты знаешь, он ведь коварный, дьявол…» – «А вы видели Бога?» – спрашиваю. «Нет». – «Что же тогда нам с вами об этом разговаривать?»

– А если ещё раз доведётся с Богом поговорить… Спросил бы его, что будет с Россией дальше?

– Ему на Россию глубоко наплевать.

– Это почему?

– Россия – одна страна из многих, у него – Вселенная!

– Ты считаешь, что Россия Богу не очень-то и интересна? Всё же мы православные…

– А ему какая разница, православные мы или мусульмане…

– Ну здрасьте…

– Ему нужна информация, которую человек накапливает на земле. Если больше позитивной – это лучше, вкусней. Больше негатива – это стирается. Ты, когда туда попадёшь, так и будешь себя ощущать…

– Поэтому ты и смерти не боишься?

– Не боюсь! Да плевать, что она физическая… Сколько людей умерли за тысячелетия? Миллиарды! И они сейчас где-то чего-то боятся, что ли? Они не умерли, они все до сих пор живут…

– А если, допустим, младенец умер месячный… Какая у него душа? Только орать и научился…

– Душа и у него есть! А как же? И в него закладывается душа.

– Ну, ты меня не убедишь, что смерти нет…Уж я-то мертвецов повидал… А душа умирает, она же живёт только с телом!

– Кто тебе сказал? Может жить душа отдельно! Потому что душа – это сам Бог!

– Душа каждого человека – Бог?

– Да!

– Что ты молотишь-то? Совсем меня запутал…

– Душа – это часть Бога! Она вечная…

– Мужики, хватит ругаться! Водка киснет от болтовни вашей… – сказал Жбан. – Давайте допивать, да домой пора…

Домой в тот вечер Иван Потёмкин пришёл поздно. И пьяный, конечно.

Включил видик, поставил кассету с записью своего батальона, когда к ним перед вторым штурмом Грозного приезжали артисты с концертом. Он вглядывался в лица своих солдат, под тогдашний шлягер «Крошка моя» месивших в танце с автоматами в руках липкую, как пластилин, чеченскую грязь, вспоминал, кто и где из них погиб – на Минутке, когда штурмовал её второй раз, под Ачхой-Мартаном, в Аргунском ущелье… Десятки простых русских лиц – мужики, солдаты, братья… Глаза застилали слёзы…

«Нет, к чёрту этот отпуск, поеду в батальон, – решил Иван. – Там всё ясно, там врага можно казнить…»

– Вань, – села рядом на диван жена. Прижалась тугой грудью. – Ну, прости ты меня, дуру, я же тебя люблю. – И заплакала. – Не могу я без тебя… – И пропела горячим шёпотом на ухо:

Мой ласковый и нежный зверь,

Я так люблю тебя, поверь…

Иван не смог сбросить со своей шеи её тёплую руку, но всё же тихо сказал:

– Лицемеришь, дражайшая…

Утром Иван пошёл пить пиво. Вышел из подъезда – соседка со второго этажа, Маринка.

– Здравствуйте, дядя Ваня!

С Маринкой, яркой фигуристой блондинкой, был мальчонка лет двух, совершенно на неё не похожий. Иван знал, что Маринка сразу после школы вышла замуж и уехала в Израиль.

– Вот, вернулась домой, – сказала Маринка и грустно добавила: – Я там была чужая… Ладно, что сына отдали…

– А муж где? – спросил Иван.

– Давид там остался, с родителями…

«Вот ещё одна сломанная судьба», – подумал Иван, глядя на женщину.

– Да, глупая я была, – вздохнула Маринка. И вдруг с оптимизмом добавила: – Но теперь поумнела…

«Надолго ли… – подумал, глядя ей вслед, Иван. – Не головой ты привыкла думать, а другим местом…»

У подъезда помигала фарами проезжавшая мимо драная «копейка». Из окошка машины выглянул Фёдор Квасов, недавно дембельнувшийся командир их медбата. Когда-то, ещё в начале первой кампании, Квасов зашивал Ивану подраненную осколком мины ногу, с тех пор они и подружились. Иван вспомнил, как Квасов распекал перед строем своих подчинённых-санитаров: «Ну, пришёл к вам друг, ну выпили по сто граммов. Ну по двести! Ну на гитаре поиграли. Так нет, вам надо потом обязательно пострелять, да ещё трассирующими!»

– Далеко ли с утра, Иван Павлович?

– Да так, вышел погулять, пива попить. В отпуске я. Недолго, правда, десять дней дали.

– Поехали со мной, если не торопишься. Я тут один заказ выполню, и посидим. Только никаких вопросов, всё увидишь сам.

Заинтригованный, Потёмкин сел в машину. Приехали в один из микрорайонов города. Мурлыча песенку из репертуара группы «Дюна», Квасов достал из багажника саквояж (с подобным незабвенный Остап Ибрагимович работал гинекологом), и они вместе вошли в подъезд.

– Где? – тихо спросил Фёдор у открывшего дверь мужчины.

– Здесь, – так же тихо кивнул мужчина на дверь комнаты.

Фёдор тихо назвал сумму, мужчина согласно кивнул.

В комнате на столе со свечкой в скрещённых руках смиренно лежала старушка в стареньком ситцевом платье в горошек и в чёрных тапочках.

– Принесите мне, – деловито попросил Фёдор хозяина, – ведро, литровую банку и два целлофановых пакета. А это мой ассистент, – представил он Ивана мужчине, сыну усопшей старушки.

Требуемое было быстро доставлено, и хозяин оставил их наедине с покойницей. Фёдор достал из своего саквояжа мятый синий халат, какие носят грузчики в магазинах, длинный нож с отлично заточенным стальным лезвием, небольшую канистру, вылил её содержимое в принесённую хозяином банку, а потом ловко натянул на руки тонкие резиновые перчатки.

Не успел Иван закрыть глаза, чувствуя, что сейчас будет нечто ужасное, как Фёдор уверенно вонзил нож в живот старушки. Комната, несмотря на открытое окно, быстро наполнилась крепким гнилостным запахом. С трудом сдерживая подступающую рвоту, Потёмкин одной рукой зажал нос, другой прикрыл глаза, чтобы не видеть, как Квасов чайной чашкой вычерпывает что-то из живота покойницы и выливает в ведро.

Черпая, Квасов стал убеждать Потёмкина в острейшей необходимости его новой необычной профессии для людей:

– Бывает, что труп и через трое суток как малосольный огурчик, но чаще всего уже через три часа начинает портиться. Труп на труп не приходится, – философски изрёк Фёдор, – поэтому и надо его бальзамировать, чтобы все родственники могли приехать и к похоронам приготовиться по-человечески.

Краем глаза Иван увидел, как Фёдор по локоть запустил руку в живот покойницы.

– Вскрываю лёгкое, – комментировал он свои действия.

Содержимое банки – формалин, как понял Иван по запаху, – было вылито старушке через разрез в брюшную полость. Жидкость долго булькала, занимая объём в опавшем животе.

– Ну вот, смотри, как она сразу похорошела! – с гордостью сказал Фёдор, оглядывая плоды своего труда. – И лицо даже порозовело!

– Господи, неужели тебе не страшно? – удивился Потёмкин.

– А кого мне тут бояться? – искренне удивился Квасов. – Покойник драться не полезет. Ни одного случая не было, чтобы покойник очнулся и с кулаками полез.

Он достал из саквояжа длинную иглу с загнутым кончиком, толстую нитку и аккуратно, даже любовно, зашил покойнице разрез на животе.

– Сейчас сделаем масочку на лицо, и будешь как живая, – с нежностью сказал Фёдор, доставая марлю из саквояжа.

Через минуту лицо усопшей было закрыто марлевой повязкой, пропитанной формалином.

– Ну вот и всё, – с удовлетворением сказал Квасов, убирая инструменты.

Он тщательно вымыл руки. Хозяин квартиры принял «работу», расплатился.

– Ну и занятие ты себе здесь нашёл… – с удивлением протянул Иван. – Ты же классный хирург!

– На хер здесь не нужна никому моя хирургия… Да это занятие и лучше, чем проституток развозить по клиентам.

На дороге их скоро остановил инспектор ГАИ. Квасов долго доказывал, что правил движения он не нарушал, и, наконец, не вытерпел:

– Вот вы меня сейчас оштрафовали, но всё равно рано или поздно вы окажетесь в моих руках.

Инспектор, заинтригованный, стал допытываться, кем же он работает:

– Вы хирург, что ли?

Иван невольно представил, как Фёдор любовно зашивает живот этому инспектору, и внутренне содрогнулся.

– Ну, примерно… – вздохнул Квасов и включил зажигание.

Они проехали до автостоянки, и, пока Квасов ставил машину, Потёмкин заказал под ближайшим навесом по паре пива.

– Как хоть живёшь-то? – спросил Иван у Фёдора.

– А-а, – махнул рукой Квасов, – разве это жизнь?.. Никак не привыкну, что на пенсии. Мы нужны были только там.

По глазам его Потёмкин понял, что Фёдор Квасов душой всё ещё в своём медбате.

– Там ни одного сна не приснилось, а здесь – то и дело: то руку ампутирую, то ногу. Всё думаю, почему тогда не спасли одного, другого… Помнишь, как пытались спасти одного твоего солдатика, Рому, ему пуля в сердце попала… Пока везли к нам, ещё живой был, а только на стол положили – агония началась. Если бы на полчаса пораньше… Однажды ко мне на улице парень подбежал: «Доктор, а я живой! Вы у меня пулю из живота вытащили!» Разве всех запомнишь… Когда под Урус-Мартаном стояли, восемьдесят человек раненых за день приняли! Представь себе: восьмидесятый раненый к концу дня, и крови, стонам нет конца. Подойду к Софье Ивановне, нашей старшей операционной медсестре: «Стоп! Выдохни! Почему слёзы? Всё, всё, всё…» А сам чуть не плачу: как люди всё это выдержали?!

Потёмкин встал и сходил к буфетчице, заказал водки. Выпили. Вздохнули дружно и замолчали, думая каждый о своём.

Домой Иван поехал на троллейбусе, остановки три было ехать. Народу в салоне было немного. Иван заметил, как парень с характерной внешностью отсидевшего срок ловко выудил из сумки молодой женщины кошелёк. Потёмкин подошёл и молча, сильно, чтобы наверняка сломать пальцы, сжал вору кисть руки.

Тот завопил:

– Ты мне руку сломал!

Парень затряс ладонью, в глазах его блеснули слёзы. Потёмкин пинком в зад вышвырнул его в открытую дверь на асфальт. Парень катался, тряс сломанной кистью, дул на неё.

Пассажиры троллейбуса с испугом оглядывались на Потёмкина. Иван подал женщине её кошелёк, валявшийся на полу.

Она как-то неслышно сказала:

– Спасибо… – И добавила: – Аванс сегодня получила. А у меня двое детей…

Иван сел на освободившееся место, стараясь успокоиться. Напротив сидел мужик лет пятидесяти, в дешёвой китайской куртке, в руках держал книгу, причём нарочно так, чтобы Потёмкину было видно название – «Библия». Мужику явно хотелось поговорить.

– Вот, рекомендую… – протянул он книгу Потёмкину. – Вся мудрость человечества, добру учит. Вы верите, надеюсь, в Бога?

– Нет, не верю…

Мужик оживился и с удивлением спросил:

– Как можно не верить в Бога?

– А вы, когда грабили и воровали, верили в Бога? – кивнул Иван на татуировки трёх перстней на руке мужика, державшей Библию. – Сколько судимостей? Три, судя по этим наколкам? И сколько же отсидел?

– Я грешил, но в Бога поверил…

– Ты, мужик, эту лапшу про Бога вешай на уши старухам, мне не надо… Сколько отсидел-то, если честно?

Они вышли на одной остановке и ещё минут десять спорили. Мужик с Библией всё пытался убедить Ивана, что Бог есть, надо верить, полез в какие-то философские дебри…

– А где был Бог, когда нашим солдатам «духи» глотки резали, когда их на крестах распинали?

– За грехи наши…

– Какие такие грехи могли быть у солдат-мальчишек? – Иван едва сдерживался, чтобы не схватить этого проповедника за грудки. – Так за что ты, говоришь, отсидел?

– Ну, за убийство, по глупости… Сначала за кражи…

– И ты, вор и убийца, будешь меня вере в Бога учить? Да иди ты…

Иван отвернулся и пошёл домой.

Подходя к дому, Потёмкин услышал крики.

– Не бейте! Помогите!

Трое подростков старательно пинали лежащего на асфальте парня. Иван подбежал, быстро расшвырял их в стороны. Двое успели убежать, а третьего Иван прижал лбом к земле, больно скрутив руки за спину.

– Трое на одного? За что?

– Он же чёрный!

– Ну и что? Только за это бить?

Иван рывком за шкирку поставил парня на ноги.

– Почему не в армии? Косишь?

– Учусь… В политехе.

– Что он тебе сделал конкретно? – показал глазами Иван на всё ещё лежавшего, скорчившегося в клубок мужчину.

– Да надоело на них смотреть! Как ни придёшь на рынок, одни чёрные торгуют!

– А тебе кто не даёт? Торгуй!

– Я? Торговать? Вот ещё… Они свои цены устанавливают, у наших деревенских товар по дешёвке силой скупают и перепродают. Да вы что, дядя, с луны свалились вообще-то?

Потёмкин задумался. У «студента», наверное, тоже своя правда. Но бить из-за этого кого ни попадя?

– Ладно, иди отсюда, – сказал он парню.

Иван помог подняться избитому.

– Откуда?

– Из Ташкента. На стройке работаю.

– Из Ташкента… Друг у меня там жил, в школе учителем работал. А потом ваши выжили, квартиру почти задаром отдал, сейчас у сестры в Москве в коммуналке, вчетвером в одной комнате. А теперь вы и сюда следом приехали… Что там-то без русских не живётся? Теперь мы вам ведь не мешаем!

– Работы нет. Платят мало. Жену надо кормить, двое детей.

– Эх, парень… Ехал бы ты на родину да наводил там порядок, а то ведь здесь так и будут бить…

Иван вспомнил своего русского ташкентского приятеля и чертыхнулся. Не любил его Иван. В конце восьмидесятых этот Эдик был ярым горбачёвцем, в КПСС вдруг вступил, в девяносто первом резко сменил ориентацию – Белый дом защищал, потом новая любовь занесла его в Ташкент, а когда узбеки создали ему там «уют», вернулся в столицу. Раз в год, почему-то обязательно перед Новым годом, Эдик считал своим долгом приезжать к Ивану в гости, чтобы вспомнить молодость. Каждый раз при этом Эдик заводил разговор о Боге, религии – в Москве он вступил в какую-то евангельскую церковь.

Два или три года Иван терпел эти его занудные разговоры, для приличия даже разглядывал религиозные газеты и журналы, а потом, когда до него наконец-то дошло, что Эдик просто хочет привлечь в церковь и его, просто и по-армейски чётко послал того на три русских буквы. Тех, кто служит Богу, Потёмкин не любил, считая либо мошенниками, либо невежами.

Как-то, ещё в первой кампании, Потёмкин отвозил в Козельск труп погибшего солдата, и после похорон вместе с офицером из военкомата пошли в церковь, в Оптину пустынь. Вокруг аналоя вереницей ходили священники в дорогих рясах, махали кадилами. Народу в храме было много. Иван встал рядом с молодой и красивой женщиной с хорошей грудью и невольно обратил внимание, что священники, проходя мимо, поглядывают именно на неё, а не на старух рядом.

– Это наш бывший кап-два, – прошептал Ивану на ухо офицер из военкомата. – А за ним – кап-один, командир подводной лодки…

После службы вышли из храма, и офицер рассказал:

– Когда на флоте после распада Союза сокращения начались, кто-то из наших курсы окончил и здесь оказался, вот помаленьку и перевёл сюда сослуживцев… А что, такая же служба…

Потёмкин спорить не стал: у дверей церкви это было бы глупо, да и бесполезно. Тем более что предстояло перекусить с этой братией в столовой обители. Похлебали какого-то дешёвого постного супчика… Надеялся, что хоть кагору нальют по стакану – так и не налили.

«Братия хренова…» – мысленно ругался Потёмкин.

Вечером, после молчаливого ужина, Иван сказал жене:

– К матери надо съездить, на родину…

Дома, в деревне, Иван Потёмкин не был больше года – как похоронил отца. Матери писал редко: не любил это дело. Да и что писать, расстраивать: отца с фронта в Отечественную ждала, а теперь вот ещё и сына с чеченской войны. Последние письма матери удивили: сначала написала, что приснилось, как китайцы по деревне ходят («Сроду их не видала, как могли присниться?» – не понял Иван), а потом, что бывший их колхоз купили китайцы («Ну это уж вообще ни в какие ворота: какие там китайцы, в нашей-то вологодской глухомани?..»).

Собрался Иван быстро – покидал в сумку рубашки из шкафа, сунул две пары чистых носков, взял из ванной мыльно-рыльные принадлежности – и в гараж: с женой прощаться не хотелось, а дочка с утра была в садике. Его старенькая «пятёрка» завелась, на удивление, с полпинка. Прогрел мотор, заправился на выезде из городка – и вперёд, на север.

После МКАД пейзаж за окном сменился быстро: вместо рекламных щитов и роскошных особняков новых русских всё чаще стали попадаться бескрайние, заросшие кустами да сорняками поля и заброшенные деревеньки с потемневшими от времени и дождей шиферными крышами.

«Эх, Россия… – вздохнул Иван, глядя на железные прутья пустого купола старой церкви, показавшейся в стороне. – А где же, вообще-то, народ? Неужели все вымерли?» В сёлах, которые он проезжал, изредка попадались сидящие на лавочках у домишек старушки, а чаще у дороги просто стояли вёдра с картошкой да банки с огурцами.

Включил радио, Расторгуев запел, и, как нарочно, тоже тоску:

Забытые Богом российские вёрсты,

Люблю я дороги печаль.

Я помню равнины, леса и погосты,

Святая великая даль…

У какой-то деревеньки Ивана тормознул робко поднявший руку мужичонка. Потёмкин открыл ему дверь:

– Садись!

Одному ехать было скучно.

– Только у меня денег – ни копейки, – предупредил мужичонка. – Из больницы добираюсь, домой.

Иван краем глаза осмотрел попутчика. Обычный мужик из сельской глубинки, в старой заношенной куртке, со следами много выпитого «Агдама» на сухом и морщинистом лице.

– Чем болел-то? – поинтересовался Иван, чтобы завязать беседу.

– Да избили меня… Две недели и пролежал. Ездил к сестре в райцентр, пошёл было на автобус, домой ехать, подошли двое, закурить спросили. Пока я доставал, они и давай меня хлестать. Часы сняли… Денег у меня с собой не было, так за это ещё надавали, пинками. Три ребра и сломали да по голове настукали сильно.

– А в милицию обращался?

– Милиционер в палату приходил, заявление ему написал. Обещал разобраться.

– Ну и как, разобрался?

Мужик глубоко вздохнул.

– Разберутся они… Со мной в палате такой же парень лежал, тоже избитый, на день раньше. Цыгане нас били! – вдруг прорвало мужика.

– Как цыгане? – невольно притормозил Иван.

«Это в ярославской-то глухомани цыгане стали бить и грабить русских мужиков?»

– Так! Я и раньше их в райцентре видал: ходят по рынку, плюют где попало. Домов понастроили, цыганят настругали, как тараканы бегают…

– Ну а вы что?

– А мы спились все, вот что… – с горечью ответил мужик. И вдруг низко наклонил голову, весь сжавшись.

Потёмкин невольно сбавил газ.

– Ты что приушипился-то?

– Они стояли…

Потёмкин посмотрел в зеркало заднего вида. Позади на обочине осталась какая-то иномарка с поднятым капотом, рядом стояли двое парней.

– Те цыгане, что ли?

– Ну да… – Мужичонка так и сидел, весь сжавшись.

Иван развернул машину. Подъехал, остановился впереди. Парни, действительно цыгане, стояли у машины и чему-то своему смеялись.

– Эй, это вы тут хозяева? – спросил, подойдя к ним, Потёмкин.

– Ну, а что? – с вызовом ответил один из них.

Иван молча, короткими ударами, свалил с ног сначала одного, а потом и другого. Оба заорали, катаясь по земле. Иван, взявши обоих за шкирки, несколько раз очень хорошо постукал лбами, приговаривая:

– Не цыгане тут хозяева, не цыгане…

И, вспомнив Яшку-цыгана из «Неуловимых мстителей», которого он уважал, добавил кулаками.

– Не позорьте свой народ, шпана, не позорьте.

А потом пинками в задницу отбросил обоих далеко в канаву. Выдернул в машине свечные провода, выворотил какие-то трубы в моторе и пошёл в свою драную «пятёрку».

– Да не трясись ты, смотреть противно! – выругался Иван.

Мужичонка так и не посмел расправить плечи.

– Мне тут жить…

– Тем более нехер трястись!

Замолчали.

– Останови у тех берёзок, моя деревня под тем лесом.

Потёмкин долго смотрел, как мужичонка семенит по тропинке через заросшее дурной травой поле к темневшим вдалеке избам, и думал: «И это русский мужик? Который Наполеона и Гитлера победил?»

Включил радио. Высоцкий заорал:

Вдоль дороги

Лес густой

С Бабами-ягами,

А в конце дороги той —

Плаха с топорами…

Выключил. «И так тошно…»

У выцветшего от времени знака их колхоза на дороге – «Родина» – Иван остановился. Вышел из машины, вдыхая лёгкий запах осенних трав. В небе тревожно стонала пигалица. С заброшенной церкви взлетела стая ворон.

«Так и не поставили кресты…» – вздохнул Иван.

Несколько лет назад молнией повалило два креста с церкви, а третий вообще унесло в озеро. «За грехи наши…» – шептались в магазине старухи. Когда в пятидесятые годы посадили местного попа – порезал кого-то по пьянке, – церковь быстро стала пустеть. Сначала установили в ней зерносушилку, местные оболтусы расписали изнутри стены, прямо на закопчённых святых, своими именами, а потом и огромные ворота куда-то исчезли, крыльцо сгнило. Развалился колхоз – не нужна стала и зерносушилка, так и стояла она в божьем храме.

Одно время местные активистки из верующих стали было собирать деньги на восстановление церкви, ходили с кружками по деревням, насобирали три тысячи от старушечьих пенсий, но грянула Павловская реформа, так и отступились от этой затеи. Кому надо было, молились по домам.

Мать болела, лежала под старым лоскутным стёганым одеялом. Иван поцеловал её в сухие губы.

– Как ты, мама?

– Да никак не помру…

– Лежи, лежи… Я сам всё сделаю и самовар поставлю.

Мать жила одна, ухаживала за ней её младшая сестра из соседней деревушки, прибегала каждый день проведать, а то и не по одному разу.

Иван ходил по избе, вдыхая родные запахи – печи, старых тряпок на лежанке, дедовских промасленных фуфаек и валенок. Мать лежала на кровати, на которой когда-то спали и умерли по очереди сначала его дед, потом бабушка, затем отец…

«Подай-ка ковшик… Да давай и второй…» – невольно вспомнил Иван слова деда. По утрам он, маясь с похмелья после выпитого накануне со встречи, не мог сам встать за водой.

На стене та же тарелка радио, давно молчащая. Когда радио ещё работало, дед обязательно слушал все новости, особенно когда по колхозному радио передавали наряды на работу на завтра. Давно уж был на пенсии, а всё равно слушал, кому и где косить, на каком поле пахать.

– Всё воюешь? Или победили, да я не слыхала? – спросила Ивана мать.

– Воюю, мама… – вздохнул Иван.

– Что так долго-то? Отец три года на фронте был, а ты вроде уж пять. Оружья мало, солдат ли? У нас уж не помню сколько годов как некого и в армию брать во всей волости: нет молодёжи совсем, одни пьяницы…

– Есть и оружие, и солдаты, – ответил Иван.

«Тогда почему же никак не победим? – сам себе задал он вопрос. И не смог на него ответить. – Если нас там ненавидят даже пятилетние дети…»

Иван вспомнил, как в первые дни этой кампании в каком-то чеченском селе, когда остановилась колонна, к его БМП подошёл мальчуган ростом с автомат.

– Слышь, командир, а это у тебя «стечкин».

«Как этот пацанёнок узнал, что я командир? – удивился тогда Потёмкин: на нём не было знаков отличия. – Как он догадался, что это именно „стечкин“? Многие офицеры не знали!» Пистолет было не видно под мышкой в кобуре, а этот мальчишка по пропорциям определил его марку!

– А откуда ты знаешь про такой пистолет? – спросил его Потёмкин.

– У моего брата такой же.

– А брат где?

– В горах, против вас воюет.

– Ты-то, надеюсь, не будешь против нас воевать? – растерялся Иван.

– Не, я подрасту чуть-чуть, смогу автомат держать и тоже пойду вас убивать.

– Кто тебя так учит? – удивился откровениям малыша Потёмкин.

– Как кто? Мама! У меня все старшие братья в горах, и я туда пойду!

В Первомайском, когда колонна остановилась на улице у киоска, Потёмкин слез с брони, чтобы купить минералки. Подбежал какой-то мальчишка лет шести-семи, не больше, и, смело глядя ему в глаза, кулачком вверх:

– Аллах акбар! Аллах акбар!

Его схватил в охапку вышедший из-за киоска молодой, в тельняшке, давно не бритый чеченец – отец, наверное.

«Ну и дела…» – опешил тогда Иван. И тут же в киоске резанула по глазам надпись на выставленной для продажи видеокассете: «Казни русских солдат».

Ещё в первый отпуск, в девяносто шестом, Иван пытался объяснить матери, с кем он воюет и за что. Кто такие чеченцы и что такое Кавказ, она не знала, правда, вспомнила, что в детстве читала книжку под названием «Битва русских с кабардинцами», доставшуюся ей от дедушки. А вот почему эта война, Иван так и не смог ей объяснить: сам тогда толком не понимал.

Мать всю вину за войну перекладывала на президента. Главу родного государства она называла только так: «Стамохрёп твердолобый» – и всё сравнивала с каким-то Мишкой Козловым: в первые послевоенные годы назначили его председателем колхоза, и он до того дохозяйничал, что через два года одни старые дровни в деревне и остались. Мужики отходили его, краснорожего, оглоблями, тот после этого дураком сделался, а скоро и помер.

Иван своего президента тоже не любил, считал, что за одну Чечню со всеми её проблемами для России ему стоило бы яйца оторвать.

В дверь постучали. Вошёл мужичонка. Иван с трудом узнал в нём своего ровесника, Кольку.

– А я вижу – машина по деревне проехала. Дай, думаю, проведаю земляка.

Обнялись. От Кольки пахнуло застарелым перегаром. За несколько лет, что Иван его не видал, изменился Колька здорово – поседел, похудел, стал какой-то испитой весь, зубы сгнили.

– Самовар поставлю, чай пить станем, – пошёл Иван в кухню. Взял пустые вёдра – и, босиком по холодной траве, на колодец под домом.

«Господи, хорошо-то как… – вздохнул Иван, оглядываясь по сторонам, пока спускался по тропинке к колодцу. – Простор, тишина… А луг-то как зарос кустами!»

Зачерпнул воды, постоял у старенькой баньки. «Надо бы затопить сегодня…» Вспомнил, как дед окачивал его здесь, маленького, холодной водой, а он ойкал от восторга; как потом, уже парнем, парился здесь с отцом. От банных воспоминаний закружилась голова и защемило сердце.

– Нет ничего, Колька, не налью… – услышал он материн голос, когда вошёл с полными вёдрами в избу.

– И я не догадался бутылку взять, – сказал Иван. – За рулём, да и просто не подумал, что сейчас это проблема.

Колька наклонился к матери и что-то ей зашептал. Она тяжко вздохнула, поднялась с кровати и побрела в чулан. Через несколько минут принесла старый жбан, из которого тянуло брагой.

– Забирай всё, не жаль, тебе болеть: год как стоит!

Колька взял жбан. Едва попрощавшись, крикнул Ивану на кухню: «Побегу, дела…» – и торопливо ушёл.

– Что он убежал-то? – спросил Иван у матери.

– Да ведь опохмелиться просил и учуял в сенях, что в чулане жбан с брагой, ещё отец-покойник ставил. Вот и выпросил.

– Прошлогоднюю брагу? Ну дела… Отравиться же можно.

– И не такую дрянь пьёт, лишь бы запах был.

– Так и не работает? – спросил Иван.

– Какая тут у нас работа… В город, сказывал, ездил, на церкви по ремонту работал – не заплатили, а сулили девять тысяч. Потом батюшке квартиру ремонтировал – тоже обдурил, говорит: «Никак не могу кольцо с бриллиантом продать, чтоб с тобой рассчитаться». В райцентре кому-то из богачей с бригадой дом строили – тоже только расписались, а денег не дали, ладно что кормили. Да у нас таких дураков, как Колька, в каждой деревне. Работают на чужих людей бесплатно, а деньги тянут с матерей. Ещё ладно, что пенсии матерям платят. Один обман стал кругом, без толку и работать-то… А на глотку всякой погани всегда найдут!

Иван вспомнил, каким работящим – золотые руки – был Колька всего-то несколько лет назад. Сколько домов по волости обшито его руками, сколько одного лесу нарубил-настрогал за эти годы…

– Мам, не спрошу: много ли народу померло за зиму по сельсовету?

– У нас в деревне – Агнея Пышкарова да Ваня Платонов.

– Дядя Ваня Платонов? Ему же сносу не было!

Иван вспомнил, как ещё года три-четыре назад говорил с ним, когда тот косил у них в лугу за баней. Мужик был как кряж, за зиму один телёнка съедал да картошки мешков пять.

– Да, ещё ведь Серёга Чудинов умер, в июне. От рака.

– Да ты что?! Какой здесь может быть рак? На таком-то воздухе и природе? Он же меня на три года младше!

– Так ведь как ушла от него баба-то, пить стал всякую дрянь да курить не переставая. Вот и помер, долго ли…

Утром после чая Иван засобирался:

– На кладбище, мама, съезжу. Отца надо проведать…

Пока искал в шкафу на сарае краску-серебрянку и кисточку, оградку покрасить, услышал, что в избу опять кто-то пришёл. Услышал женский голос, слов было не разобрать.

– Кто приходил-то, мама? – спросил Иван, переступая порог.

– Да Агнеюшка, соседка. Луку спрашивала…

– Что, у неё луку нет? – удивился Иван и подумал: «Как в деревне, в хозяйстве, может не быть луку?!»

– Не только луку, они нынче опять картошку не сажали. Каждый день и ходит: то ей морковки дай, то сахарку, то мучки, за всякой мелочью идёт. У самой загорода – как поле, а всё крапивой заросло.

Иван хорошо знал эту соседку с детства. Век не рабатывала, даже в колхозное время, девчонку нагуляла с каким-то трактористом, та выросла, съездила ненадолго в Москву, на трамвае будто бы работала, вернулась и ещё двух ребятишек в подоле принесла, от таких же молодых трактористов. Ребятишек Марютка (так звали эту беспутную девку) сдала в городе в детдом, а сама так и проживала вместе с маткой в своём доме и летом, и зимами. Кормились тем, что дадут старушки в ближних деревеньках. Сажать хоть что-нибудь в огороде обеим было лень. Летом Марютка, распустив волосы, задумчиво ходила по заросшим травой грядкам и поглядывала то на облака, то в окна Потёмкиных – не приехал ли кто-нибудь в гости.

– Мама, и зачем ты её приваживаешь, эту лентяйку? – спросил Иван.

– Да и как не дать? Начнёт по деревне говорить, что вот луковицу ей пожалела…

Скрипнула дверь на крыльце. В избу вошла Агнеюшка – с хитрыми глазками, в давно не стиранном переднике, в старых, с заплатами катаниках.

– Мне бы, Александра, ещё морковинку для супчика-то, забыла спросить…

– Тётка Агнея, – строго начал Иван. – Ты кончай сюда ходить попрошайничать, у больной-то старухи. Морковку, лук и картошку свои надо иметь! Не в городе живёшь! Ещё раз здесь увижу – морковку эту знаешь куда тебе воткну? Не посмотрю, что старая…

Агнея, поджав губы, ушла за порог. Скрипнула дверь на крыльце.

– Зря ты так, Иван, – сказала мать. – Будет теперь по деревне трещать, что вот какие мы жадные, морковки ей пожалели!

Не любили Потёмкины семейство этой Агнеи издавна, почти исторически: в Гражданскую её отец, которого до конца дней звали Миша-комбедчик, немало насолил хорошим и, главное, работящим мужикам.

По дороге на кладбище Потёмкин купил в магазине у церкви бутылку, плавленых сырков да хлеба. Удивился, разглядывая ассортимент, что на прилавке лежат пакеты с молоком.

– А это откуда? – спросил продавщицу.

– Из города возят…

Дед бы в гробу перевернулся, если бы узнал, что теперь молоко не из деревни в город возят, а наоборот.

– Одна корова на три-четыре деревни… – добавила, вздохнув, продавщица.

Вышел из магазина – у порога мужик знакомый, трясётся с похмелья.

– Здорово, – подал Иван ему руку. – Живой?

– Я-то живой, а Серёга Смирнов помер…

– Как Серёга Смирнов помер? – опешил Иван. – Когда?

– Под Новый год. Руки отморозил, гангрена началась. Я к нему пришёл – мясо отваливается. Знаешь, как он стакан держал? – Мужик показал.

«Серёга умер…» – не укладывалось в голове у Потёмкина. Они были друзья детства, встречались каждый раз, как Иван приезжал домой в отпуск. Несколько лет, как развалился колхоз, Серёга не работал, если не считать, что сена накосит какой-нибудь старухе или дров нарубит. Жил на материну пенсию. Пока мать была жива, ещё как-то держался, а умерла – совсем слетел с катушек: пил, пил и пил и за жизнь не держался.

«Эх, Серёга…» Потёмкин с трудом сглотнул горькую слюну. И вспомнил их последний разговор. «А у меня смысла жизни нет», – грустно сказал тогда Серёга. Жена от него ушла лет десять назад – переехала жить в соседний район с каким-то трактористом и дочерей забрала. Работы в деревне нет, зимой вообще хоть волком вой.

– Я ему скорую вызвал из района, приехала, а он не дался врачам, не хотел в больницу. Ему жить было незачем, так я его понял… А дай мне, Иван, десять рублей…

Потёмкин машинально, всё ещё отказываясь верить в эту нелепую смерть друга, подал десятку. Мужик быстро нырнул в открытую дверь магазина и вышел ровно через секунду, словно пузырёк «Тройного» ждал его на прилавке.

– Ну, я пойду, а то… – Мужик показал рукой себе на голову: болит, дескать.

– Так не пей, и болеть не будет! – сказал ему Иван.

– Как не пить-то… Сын из армии вернулся – и сразу в баню. Нет и нет, я туда, а он лежит на лавке в крови: вены себе на руке перерезал. Да не вдоль, а поперёк… Чтоб кровь быстрее вышла…

– Спасли?

– Нет… И ничего не рассказал об армии, как там и чего…

«Да ясно чего – дедовщина…» – подумал Иван.

Потёмкин прошёл к памятнику погибшим в Отечественную, долго считал фамилии – триста шестьдесят. «Да, досталось нам… Почти всех мужиков из волости, с пятидесяти деревенек, прищёлкали». А вот оба его деда и отец вернулись живыми – повезло.

И вспомнил, как отец любил петь на гулянках частушку:

Не глядите на меня, рубаха не немецкая,

Хоть из плохонького ситца, да она – советская!

В двадцать три года был майором и комбатом. Вернулся, раненый, в начале сорок пятого и всю жизнь работал в колхозе простым пастухом. А ранили, когда с другом-комбатом жребий бросали, кому в академию ехать: пришла разнарядка на полк. Бросили жребий – и случайная мина за спину. Друга наповал, отца посекло осколками.

Кладбище за год заметно прибавилось – могил на двадцать. Иван, пока шёл к могиле отца, смотрел на новые деревянные кресты с табличками и дешёвые металлические памятники. Смотрел и вздыхал: «Эту бабушку помню, в магазине любила подолгу стоять, товар разглядывать. Этого старичка тоже – ровесник отца был… А это же Сашка Проворов! Ему же сорока, наверное, не было…»

Ещё несколько могил с молодыми мужиками. «Эти, конечно, не на войне, а от водки палёной».

Нашёл могилу Серёги Смирнова, постоял, поговорил с ним мысленно…

Дед, бабушка и отец Потёмкина лежали все трое рядом. Иван выдергал траву с могил, налил деду и отцу по стопочке, отрезал хлеба. Бабушке положил кусок пирога.

Задумавшись, Иван не заметил, как сзади кто-то подошёл.

– Иван Павлович, доброго здоровьица. – Это был Иван Григорьевич, друг и однополчанин его отца. – Я вот тоже здесь, старуху свою пришёл проведать. Скучно, понимаешь, без неё! Нет-нет да и приду поговорить… Хорошая у меня была старуха… – Голос его дрогнул.

Сели на лавочку у могил. Иван достал пачку сигарет.

– Служишь или в отставку вышел? – спросил Иван Григорьевич.

– Служу пока.

Иван налил водку в стаканчик.

– Воюешь?

– Воюю, Иван Григорьевич, – вздохнул Потёмкин.

– А плохо вы, ребята, нынче воюете! – вдруг взорвался старик. – Мы воевали – не жалели ни себя, ни немца. Отец твой, к примеру, пленных вообще не брал… Да и как их брать, если в любой деревне бабы да детишки побитые рядами лежат, кишки наружу? Бывало, если молодой солдат приведёт ему после боя пленного, так винтовку у солдата отберёт и пленного прикладом по башке, а потом и его, чтоб впредь знал: не нужны они нам живые! Ох и злой был твой отец до немца-то… Под Бобруйском, помню, много их нам тогда сдалось. Отец идёт вдоль строя (выпивши, конечно, был) и каской их, одного, другого, третьего, по башке хрясь – знай валятся. Замполит подбежал, еле унял. Наказать хотели да отступились: лучший батальон в дивизии. А где-то за Минском загнал пленных в пруд, человек двадцать, и давай их как уток: кто вынырнет – хлесь из винтовки. Ладно не видел никто…

– Ну, Иван Григорьевич, это уж перебор, так-то с пленными…

– Да если б ты знал, какие они, немцы, звери были! Нелюди – одно слово. Я помирать буду – никогда им ничего не прощу и не забуду. Это сейчас тихие да смирные…

Иван Григорьевич выпил стопку, занюхал краюшкой.

– Да я видал их, в Германии же служил…

Иван вспомнил, как мгновенно замолкали немцы, когда они, советские офицеры, входили компанией в гаштет выпить пива. Взгляды чувствовали на себе любопытные, но недобрые.

Потёмкин, когда начал воевать, жалел, что редко говорил с отцом о войне. Тот если и рассказывал, то очень скупо, а выпьет под литр – давай стонать, закрыв глаза, еле слёзы унимает, зубами скрипит.

Когда Иван похоронил отца, в его записной книжке с адресами однополчан обнаружил стихотворение:

Мой товарищ,

В смертельной агонии

Не зови понапрасну друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони,

Ты не маленький,

Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки:

Нам ещё наступать предстоит.

Иван тогда несколько раз прочитал это стихотворение. «Почему отец записал именно его?» – недоумевал. Как мало, оказывается, он знал своего родного отца…

К ним подошёл ещё один земляк – Фомичев Геннадий, тоже фронтовик. Поздоровались.

– Ты, Иван Григорьевич, – спросил Фомичев, – читал вчера «Советскую Россию»?

– Нет, а что там?

– Моя статья, – гордо сказал Фомичев. – Обращение к президенту. На третьей странице, поищи.

– И чего ты к нему обращаешься? – равнодушно спросил Иван Григорьевич. Он знал, что Фомичев любит писать в разные газеты, иногда его и печатали, поэтому не удивился статье в «Советской России».

– Да по льготам всё – ведь обижают нас, ветеранов! Ты почитай, почитай статью-то…

– Да почитаю, – успокоил его Иван Григорьевич.

Фомичев ушёл, и Иван Григорьевич сплюнул:

– «Обижают нас»… Опять, небось, требует машину от государства, пенсию ему повысить, лекарства чтоб сколько хошь и даром… А сам, хоть и в Бресте начал воевать, в артполку, аж до Калуги драпанул за месяц, впереди фронта бежал, и стреляли в их полку всего-то раза два – сам рассказал как-то по пьянке. Половину России немцам отдали тогда, а льготы и машину ему давай! Да и был бы артиллерист, а то ведь ездовый, всю войну при лошадях! За всю войну одна «Красная Звезда», и то уж в конце, когда её всем без разбору стали давать. Зато после войны медалей надавали – иконостас! И кто ему на эти льготы должен зарабатывать? Вдовы да сироты? После войны было что ни семья – вдовы да сироты.

Вот ты представь: пришли мы с твоим отцом с фронта, баб, у которых мужиков на фронте прищёлкали, девок, ребятишек малых, сирот собрали бы и сказали: «А теперь, бабы и девки, будете нам на машины зарабатывать!» Мы, дескать, вас спасли от немца, теперь нам за это льготы. А то, что мы миллионы тех же девок да ребятишек оставили под немца, – это как? За это тоже нам льготы? Мне от государства за Победу ничего не надо, сколько платят, столько и ладно, и машины не надо, и таблеток тоже, я вот как заварю зверобоя…

Иван вспомнил их соседку Агнею, недавно умершую. Муж у неё убит был в первых боях, одна в войну в колхозе вырастила троих ребятишек, младший и родился в сорок первом, в самый сенокос.

– Ну ладно, Иван Павлович, пойду я, надо ещё в магазин зайти… – стал прощаться Иван Григорьевич. – О, опять эти едут! – махнул он на проехавшую по дороге вдоль кладбища белую иномарку.

– Кто такие? – спросил Иван.

– Как их… рэкетиры. Из райцентра приезжают пенсии у наших старух трясти.

– Не понял. Как это – трясти?

– Да чего непонятного-то? Приезжают к нам дань собирать. Каждая, если не хочет, чтоб по голове тюкнули да в крапиву, должна с пенсии им по триста рублёв, как они говорят, отстегнуть. Вот так все наши деревни в волости и обложили – получается, как в старину иго татарское.

– Ни хрена себе… А в милицию жаловались?

– Да какая у нас здесь милиция… Один участковый на три или четыре волости. Ездил я однажды в райцентр, бумагу написали, оставили начальнику, а что толку? А эти сначала доедут до крайней деревни, до Марковской, а от неё и заворачивают в каждую деревню. К нам, стало быть, заедут часа через два. И что ведь особенно обидно – кавказцы ездят!

Иван побелел: «И здесь они? В нашей-то глухомани?»

– Иван Григорьевич, иди сейчас домой, приготовь какую-нибудь кочергу и пару лопат, – сказал Потёмкин. – А лучше найди, должен у тебя быть, такой тесак, лучину на самовар щипать.

– Да ты что, Иван… Их же трое и наверняка с ножами, а то и с чем посерьёзней.

– Делай, что сказал…

Потёмкин посидел ещё немного у могилок и стал собираться. И всё думал, думал, о войне своей проклятой…

«Заново бы её начать, да ничего не переиграешь…»

Иван вспомнил, как ему довелось побывать в Москве в день начала первой чеченской кампании, двенадцатого декабря. В штаб округа посылали, а приехал что-то рано в тот день в столицу, надо было убить время, и Потёмкин пошёл на Красную площадь. На самой площади ещё не было ни души, на окрестных улицах тоже. Только у Мавзолея жалобно выл бездомный пудель. Впечатление было такое, что население оставило город, а неприятельская армия в него ещё не вошла.

Первый повстречавшийся Потёмкину прохожий занимался тем, что расклеивал листовки на стенах домов. Листовка приглашала на митинг протеста женщин, который должен пройти у ВДНХ. Протеста, как гласила листовка, против начавшейся войны в Чечне.

«Война? А мы почему ничего не знаем?» – удивился Иван.

Получив бумаги в штабе округа, Потёмкин к двенадцати часам, времени начала митинга, приехал к ВДНХ. На площади перед выставкой уже бродили несколько сотен человек, то и дело колыхались на ветру красные знамёна.

Какой же митинг в тогдашней Москве без Виктора Анпилова – «агитатора, горлана, главаря».

– Англия… Америка… Буржуазия… – заглушал громогласный Анпилов плач Танечки Булановой из ближайшего «комка».

Ивана толкнули двое мужчин, пробиравшихся через толпу с импортным телевизором, только что купленным где-то на выставке.

Некоторые старушки стояли с кастрюлями и ложками в руках. «Это при трещащих-то от изобилия прилавках московских магазинов!» – подумал Иван.

Анпилов предоставил слово «национальной героине СССР» Сажи Умалатовой. Оказалось, что она только что из Чечни, у неё там под гусеницами российских танков погиб отец. Толпа завелась ещё больше.

Вот слово взял дьякон Виктор Пичужкин. Такой безобидный с виду, и фамилия более чем скромная, но сколько же оказалось энергии в этом человеке! «Эх, комиссаром бы ему в Чапаевской дивизии вместо Фурманова, а не дьяконом в наши дни, – подумал Потёмкин. – Не дали бы тогда бойцы сгинуть Василию Ивановичу, а как бы обогатился наш фольклор после его комиссарства!»

– Да здравствует советская власть! – от души воскликнул дьякон в заключение своей речи.

После выступления представителя Украины над площадью разнёсся призыв:

– Слава социалистической Украине!

«Социалистической? Совсем охренели!» – подумал Потёмкин.

В мегафон Анпилов предложил собравшимся быстрее переместиться на Пушкинскую площадь. Вместе с толпами людей, в основном бойких бабушек, Потёмкин доехал до места назначения. На постамент памятника Пушкину уже взгромоздился Анпилов.

Тут же были группы людей из «Выбора России», кто-то орал как на рынке:

– Это наше место! Уходите к себе на Манежную!

Какой-то здоровяк в чёрном построил цепочку из решительно настроенных мужчин, чтобы «красные» не занимали их место, но тщетно – толпа анпиловцев всё прибывала.

Демократы отошли чуть в сторону, но подняли трёхцветные флаги и лозунги – «Борис, очнись!», «Борис, на сей раз ты неправ!», «Независимость Чечне!», «Военщина подставила президента!». Из толпы торчали портреты Ельцина и Сахарова. «Красные» подняли свой лозунг – «Свободу чеченскому народу!». Тут же молча стояли несколько групп явно из чеченской диаспоры, все в новых дублёнках.

Обстановка на митинге накалялась с каждой минутой.

– Стрелять, стрелять и стрелять! – рычал мужчина в потёртом пальтишке в сторону «красных».

– Я тебя запомнила, демократ проклятый, первого повешу! – закричала женщина с портретом Ленина в руках.

Рядом с Потёмкиным сцепились две старухи:

– Это вы, коммунисты, во всём виноваты!

– Это вы, демократы, всё развалили!

Иван стал их разнимать:

– Да ведь обе же наверняка выполняли одни пятилетки, да и пенсии получаете одинаковые!

– Я не гражданин, а господин, – процедил сквозь зубы мужчина в дублёнке, явно из новых русских, когда какая-то женщина попросила его посторониться.

– Я Белый дом два раза защищал! – орал какой-то длинный сухой старик.

– Ну и дурак ты старый! – сказала ему бойкая бабулька.

Демократы тщетно пытались организовать здесь свой митинг, но переорать Анпилова было невозможно, и они отошли к ступенькам кинотеатра «Россия». Многие из толпы перебегали туда-сюда, чтобы послушать ораторов из обоих лагерей.

Из выступлений ораторов Потёмкин понял, что обе стороны против ввода войск в Чечню, и те и другие осуждают президента.

– Давайте объединимся, если сейчас мы вместе! – громко крикнул высокий парень в очках.

– С коммунистами? Ни за что! – ответила толстуха в дорогом пальто.

– Гай-дар! Гай-дар! – скандировала толпа.

Появился Егор Тимурович, что-то стал говорить сразу в три мегафона, но у Анпилова глотка была как лужёная – переорал. Что-то говорили Юшенков, Боровой, ещё какие-то незнакомые депутаты Госдумы, но Потёмкин понял только, что все они осуждают ввод войск в Чечню.

Появилась Валерия Новодворская – в роскошной шубе, с группой седых мальчиков.

– Ввод войск в Чечню – это крах демократии в России! – заключила Новодворская.

«Ну и хрен бы с ней, с демократией», – озираясь, подумал Потёмкин.

– На Кавказ хочу ездить отдыхать! – заорала вдруг над ухом какая-то баба пудиков шесть-семь весом.

«Красные», услышав выступления Гайдара и Новодворской, стали напирать всё сильнее и скоро оттеснили митинг демократов с площадки перед кинотеатром. Чудом не дошло до схваток, насколько разгорелись страсти.

– Я спрашиваю майора милиции, – услышал Иван слова Новодворской, которая как раз проходила мимо, – «Почему вы не разгоняете коммунистов? У них же несанкционированный митинг!» Так он мне отвечает: «Мы их боимся!»

Её осторожно, поддерживая за локотки, свели вниз по лестнице.

– Давайте уйдём, а то опять начнут про жидомасонский заговор кричать, – сказала Новодворская.

Вокруг неё суетились её сторонники:

– Лера! Лера! Скорей в машину!

Анпиловцы на этом митинге явно взяли верх. Одна группа затянула «Вставай, проклятьем заклеймённый…», другая – «Вставай, страна огромная…», но тоже кто в лес, кто по дрова.

Ещё час-другой кипели страсти, люди доказывали друг другу, что нельзя было вводить войска в Чечню. Потёмкин, переходя от одной группы к другой, слушал яростные споры и вдруг поднял голову на Пушкина. Александр Сергеевич стоял и грустно смотрел на своих потомков…

«Однако в часть пора, надо, пожалуй, на войну собираться… – подумал тогда Потёмкин. – И дома теперь война предстоит».

Он встал со скамеечки, выбросил пустую бутылку в кусты и пошёл в деревню Ивана Григорьевича. Давно ему не было так тошно. «Мы их на Кавказе бьём, а они здесь наших матерей обирают… Дожила Россия».

Тесак для лучины и лопаты Иван Григорьевич приготовил.

– Может, позвать ещё кого, Иван? Может Витьку Синцова? Правда, он инвалид после армии…

– Не надо. Справлюсь.

На обочине перед деревней Потёмкин выбрал поваленную ветром суковатую лесину и вытащил её на дорогу. Сел на камень, закурил, тяжко вздохнул и стал ждать.

В голове крутился куплет:

По заснеженной белой обители

Вдаль кибитка по полю мчит.

А за то, что Россию обидели,

Емельян Пугачёв не простит…

Через полчаса на дороге показалась легковая машина. Притормозила у лесины, перегородившей дорогу. Водитель посигналил. Иван встал, поправил тесак сзади за поясом. Подошёл к водителю. Глянул в салон – трое, кавказцы, молодые, с наглыми глазами.

Водитель открыл дверь, выставил голову, поднимаясь с сиденья. Иван с силой рубанул ему тесаком в переносицу. В салоне заорали, оба пассажира выскочили, один сразу же побежал в кусты, а второй передёрнул затвор пистолета и, подаваясь назад, стал прицеливаться в Ивана. Тесак влетел ему в глотку. Потёмкин вытащил из рухнувшего тела тесак и побежал за третьим, в кусты. Догнал его и в прыжке рубанул по затылку. Вытер тесак от крови о штаны убитого и пошёл к машине, у которой уже стоял и трясся Иван Григорьевич.

– Ну ты наделал делов, Иван… Что теперь делать-то будем? Отвечать же придётся!

– Что делать? Закапывать будем. А машину в пруд спихнём. Принеси-ка лопаты…

Иван заглянул в салон. На заднем сиденье лежала барсетка. Открыл – большая пачка денег: сотенные, полусотенные, даже мятые десятки. Потом подобрал «макаров», валявшийся рядом со вторым убитым. «Пригодится ещё…»

Подошёл Иван Григорьевич с лопатами.

– Вот уж не думал, Иван, что ты на такое способен… Людей так просто порешить.

– Какие же это люди?.. Это говорящая биомасса.

– Говорящая – чего? Не понял…

– Биомасса, – повторил Иван. – И не просто так, а за дело. Я их не убиваю, а убираю с нашей земли. Таких, как эти, просто не должно быть на этом свете. – И добавил, чуть подумав: – В барсетке деньги, потом сходи по деревням, раздай старухам, у кого эти брали.

Они стащили ещё тёплые трупы в канаву, выкопали в ней же траншейку и столкнули туда убитых. Забросали землёй. Молча покурили. Вроде успокоились.

– А ты знаешь, что предок твой однажды острогой троих разбойников заколол? – спросил Иван Григорьевич.

– Слыхал, – ответил Потёмкин.

Была такая легенда в их семье. Где-то в начале девятнадцатого века в соседнюю деревню пришли трое разбойников, мужиков грабить, а когда пришли и к ним, то прадед всех троих и убил. И закопал у большого камня на берегу озера.

Машину Иван, разогнав, пустил с горы в пруд. Затонула быстро.

– Эх, бензин надо было слить, воду попортит, – чертыхнулся Потёмкин.

– Пойдём хоть обмоем это дело, что ли… – позвал Потёмкина Иван Григорьевич. – А то мне что-то не по себе… Давно крови не видел. Хотя доводилось и мне в своё время так же орудовать, но это штыком и в бою. А в Восточной Пруссии у меня случай был…

Он шёл сзади и что-то рассказывал, но Иван уже не слушал. Случившееся, конечно, подействовало и на него. Всё-таки убивать в бою – это одно, а у себя дома – совсем другое.

«Приехал, называется, в отпуск, отдохнуть от войны…»

– Вот ты скажи, – наливая по первой, спросил Потёмкина Иван Григорьевич, – под каким лозунгом вы сейчас в Чечне воюете?

– Под каким?.. – задумался Иван. – Ну как же: восстановление конституционного строя, борьба с международным терроризмом.

– Так уж и с международным?

– Да ты что, Иван Григорьевич? Там против нас воюют и афганцы, и казахов встречал, арабы, негры, даже украинцы. Ну эти бандеровцы, конечно.

Иван вспомнил, как в первую кампанию они взяли одного такого в плен. Тот понял, что жить ему осталось немного, и попросил разрешить спеть перед смертью. Когда украинец громко запел «Распрягайте, хлопцы, коней…», в глазах его блеснуло влагой. Посмотрел последний раз на тусклое солнце и, не допев куплет, свалился с пулей во лбу. Если бы спел он тогда эту песню, застрелить бы его Потёмкин уже не смог.

Труп валялся дня три в канаве, пока собаки яйца не сожрали. Потом Потёмкин приказал солдатам его закопать. На могилку поставили крест из палок, повесили на него дырявые кроссовки этого украинца.

Тогда Иван не понимал, почему же этот украинец так ненавидел русских, что пошёл с ними воевать. Хотел поговорить с ним на эту тему, пока не расстреляли, но как-то почувствовал, что разговор будет бесполезным: не перепрёшь ничем этого бандеровца, у него какая-то своя правда.

– Значит, интернациональный долг теперь уж не надо выполнять?

– Да вроде и речи об этом давно никто не ведёт. А что вдруг спросил?

– А приезжал к нам нынче летом какой-то историк из района, сказывал, что собирает материал для книги памяти о погибших в Афганистане. Я как раз из магазина выхожу, а он и спрашивает, как в деревню Спириху проехать. А деревни такой у нас нет уж лет двадцать. «Зачем вам, – спрашиваю, – эта деревня?» – «А там родился ваш земляк Рябков, погиб в Афганистане, подполковник был». Я Рябковых помню, ребятишек у них было много, а этого, Юрия, не помню, не знал его.

– Так чего этому историку надо было? – спросил Иван.

– Хотел расспросить родных и односельчан этого Рябкова, чтобы написать, каким он был, из какого корня. А и рассказывать оказалось некому: родни его нет, все примёрли, хотя я ещё помню после войны девок Рябковых – в почёте были. И домов нет этой деревни давно, на дрова растащили, всё и место-то кустами заросло.

– К чему ты всё это рассказываешь, не пойму, Иван Григорьевич.

– А к тому, что пока в этом Афганистане Рябков свой интернациональный долг выполнял, здесь его родная деревня запустела и исчезла. Это как? Это ладно? Что должно быть дороже: родная деревня или кишлак афганский?

– Раз он был подполковник, значит, послали, приказ выполнял…

– Приказ… Башкой надо думать, прежде чем любой приказ выполнять.

– Но ведь в Афганистане мы добра-то больше принесли, чем зла. Сколько заводов там построили, писали же об этом…

– А ты спроси какого-нибудь старика-афганца – есть же там крестьяне! Что тебе, отец, важней: построенный русскими завод где-нибудь в Кабуле или то, что эти русские двоих твоих сыновей убили? Что он тебе ответит? Зачем ему, крестьянину, этот наш завод в Кабуле, если у него сыновей убили? Интернационализм-то и нам боком выходит. Пока другим народам помогали, свои деревни порушили. А главное, что сколько народу споили и водкой погубили – ничем этой беды не измерить…

Посидели ещё с полчаса, и Иван засобирался домой. Шёл по начавшей подмерзать, но ещё бесснежной дороге. Вдалеке, на той стороне озера, вдруг заиграла, но сразу же замолкла гармонь.

Иван вспомнил любимую частушку его матери:

Через пять полей широких,

Через пять поляночек

Дроли выберу игру

Из сорока баяночек…

«Неужели и правда когда-то на гулянки в одной деревне собиралось по несколько гармонистов? – подумал Потёмкин. – Эх, – вздохнул, – а сейчас одни вороны…»

Он вдруг вспомнил, как в шестнадцать лет шёл этой же дорогой поздним вечером первый раз со своей первой девчонкой – Веркой, как она дрожала – не от холода, а от чувства, что её прижал к себе парень. «Такое больше не повторится…» – горько подумал Иван.

Впереди на дороге он увидел старую «Волгу» серого цвета. Рядом стоял мужчина и разглядывал окрестные поля в бинокль. Потёмкин заметил у него на боку офицерскую планшетку.

– Рекогносцировку проводите? – спросил, подойдя, Иван.

– Да вот смотрю, где сеять на будущий год, – ответил мужчина.

Поздоровались.

– Третий день, как принял дела. Назначили меня директором вашего ООО, – сказал мужчина и представился: – Сергей Комаров.

Иван назвал себя и спросил, показывая глазами на планшетку:

– Из военных бывших? Давно в отставке?

– Угадал… Полгода. Я родом из соседнего района, друзья предложили возглавить это хозяйство, вот и согласился: всю жизнь мечтал, выйдя в отставку, заниматься сельским хозяйством. Сначала на родине у себя хотел, в соседнем районе, но родители ни в какую: «Все у нас развалилось, не поднять…»

– Да и у нас здесь не подарок… – сказал Иван. – Всё умирает… И что теперь осталось в нашем колхозе? – Иван по старинке назвал ООО колхозом.

– Четыре трактора, один, правда, не на ходу, комбайн старый. Друзья обещали помочь второй купить. Ферма – шестьдесят голов коров.

– А работников-то сколько? – спросил Иван.

– Двадцать человек… Ты, случайно, не знаешь, есть ли тут безработные трактористы? Мне хотя бы одного. Пусть будет и пьющий – перевоспитаю. Хочу будущей весной сто гектаров рожью засеять.

– Нет, трактористов не знаю, – ответил Иван. – Я хоть и местный, но в отпуске. Приехал на несколько дней, мать повидать. Служу я ещё…

– Где? – спросил Комаров.

– Сейчас в Чечне, майор, войсковая разведка.

– А я вэвэшник бывший, тоже майор… Бывал я в этой Чечне, будь она проклята…

Закурили.

– Неужели сейчас опять её не раздавим? – спросил Комаров.

– Не знаю, но сейчас взялись вроде бы серьёзней, – ответил Иван. – И войск больше, и армия сейчас уже не та, что была в девяносто пятом…

– А меня вот угораздило тогда в плен попасть, да ещё, наверное, самым первым… – вдохнул Сергей Комаров. – Одиннадцатого декабря девяносто четвёртого. Батальоном командовал. Хотя по численности какой там батальон – сто двадцать человек. Солдаты большинство молодые, необстрелянные, всего пять дней как прибыли в Дагестан, из милицейских частей округа собрали. Стрелять, тем более по мирным жителям, не готовы были просто психологически. Ну и командиры боевиков хорошо просчитали ситуацию – понимали, что не будем мы стрелять по женщинам с грудными детьми.

Вариантов у меня было два: стрелять по мирным жителям или сдаться в плен, надеясь на помощь своих или на политическое разрешение конфликта. Ну, боевики тогда, прикрываясь толпами женщин и детей, и захватили нас в плен, человек шестьдесят. Чувствую, что нас вот-вот начнут буквально с брони снимать, успел по рации сообщить о ситуации командиру полка.

– Стрелять надо было сразу! Нечего было яйца мять, – перебил его Потёмкин.

– Сейчас в такой же ситуации, на этом же месте, первая моя команда была бы «Огонь!» – сказал Комаров. – Но тогда никто из нас и представить себе не мог, что в Чечне настоящая война начинается. Да ведь нас и захватили-то ещё на территории Дагестана! Недалеко другие подразделения полка стояли, я думал, что нас выручат! В общем, привезли нас куда-то, сидим в подвале. А в час ночи, откуда ни возьмись, вдруг приезжают корреспонденты – и наши, и иностранные. И давай нас снимать, расспрашивать: зачем мы сюда приехали? Ты представляешь, что было: наши же телевизионщики примчались на приглашение боевиков снять первых русских пленных!

– Да уж, дури хватало… – сказал Потёмкин. – И что, не могли они, эти журналюги, рассказать командованию, где вы находитесь?

– Никто и ничего! Утром двенадцатого нас подняли, – продолжал Комаров. – Вижу, на улице стоят две «Волги» и иномарка. Нас, восьмерых офицеров, посадили в машины, вокруг чеченцы стоят, все оружием увешаны. И повезли нас из Хасавюрта в сторону Чечни по трассе Ростов – Баку. Едем мимо места, неподалёку от которого командный пункт нашего полка стоит. «Кто-то же должен нас спасти! – думаю. – Ну не слепые же все!» Хрен там – стоят, копошатся вдали…

Провезли нас совершенно открыто по дороге, а вдоль неё недалеко подразделения нашего полка. Никаких наших блокпостов на границе с Чечнёй не было, дагестанский ОМОН стоял. Менты дагестанские эту кавалькаду машин с бандитами и с нами, пленными, даже не остановили! Шлагбаум подняли спокойно – езжайте, мол, куда и кто хотите…

Комаров стрельнул окурок в канаву и достал из пачки новую сигарету.

– Через несколько часов оказались в Грозном, на площади Минутка, – продолжил он после двух-трёх жадных затяжек. – Поместили в подвале библиотеки рядом с Домом правительства Чечни. На следующий день привезли ещё одиннадцать человек – экипаж бронетранспортёра: ночью ребята заблудились и залетели в Чечню. Сам Аслан Масхадов к нам тогда пришёл, стал расспрашивать, кто и откуда. Я у него ещё карту с дислокацией наших войск случайно увидел. Потом прокуроры чеченские начали допрашивать: «Зачем вы пришли в Ичкерию?» Дотошные были ребята, даром что мусульмане: дела на нас завели, сфотографировали. Представляешь, всё вроде бы как по закону! И опять корреспонденты – из Египта, Иордании, других стран, кого только не было. С особым удовольствием снимали нас поляки, «братья-славяне».

Через несколько дней наши войска начали штурм Грозного. Кто-то из чеченцев предупредил нас, чтобы мы легли спать на пол. Так и сделали. Начались бомбёжки. Все почему-то сразу вспомнили о Боге… За стенкой в подвале стояли ящики с противотанковыми минами. Если бы в наш дом попала бомба, от нас ничего бы не осталось. Видел из окна подвала, как на площадь, под самый Новый год влетели наши танки и БМП, как они горели… Начался бой, дед-чеченец сломал замок в подвале и – «Бегите!» А куда мы пойдём? Везде чеченцы и бой идёт. Решили остаться в подвале.

За ночь к нам в подвал привели ещё больше двадцати наших пленных, из них человек шесть-восемь раненые. Фельдшер был в подвале, перевязал их, подштанники разорвали… Одного лейтенанта чеченцы стали при нас допрашивать, он сказал, что из своего БМП сделал сто выстрелов. Чеченцы вывели его и расстреляли. Был среди пленных штурман вертолёта. Тоже расстреляли бы запросто. Говорю ему: «Ты им скажи, что отказался бомбить, вот в наказание в пехоту и направили, так и попал в плен».

Несколько дней относительного затишья, а потом – новый штурм. Пленных в подвале прибавилось. В Рождество к нам пришёл батюшка. Спрашиваю его: «За какие грехи мы здесь? Людей не убивали, не калечили». – «Крест божий!» Потом пришли какие-то правозащитники, опять снимали на видеокамеру. Кинули нам по пачке сигарет, да и то неполные… Один, шкура, предлагал подписаться под петицией о прекращении войны. Я отказался.

На следующий день после Рождества вывели нас, пленных, на площадь перед дворцом собирать в кучу трупы убитых, наших русских солдат, чтобы собаки их не ели… Солдаты, в БМП сгоревшие, были такими маленькими… – вздохнул Комаров. – А потом нас перевели в подвал дудаевского дворца. Здесь нас было семьдесят шесть человек. Из них шестнадцать – офицеры, прапорщики и контрактники. Хлеб и воду делили поровну, следил, чтобы раненые поели. Каждую ночь к нам на артиллерийском тягаче приезжали солдатские матери, искали своих сыновей среди пленных и забирали, если находили. Попросил одну женщину переслать домой записку, что жив. Отказалась. Потому что я офицер, а не солдат. Зато этот же тягач привозил не только солдатских матерей, но и боеприпасы чеченцам.

Потом боевики начали одеваться в марлю, готовиться к прорыву. Пленных разделили на группы и заставили нести раненых и убитых чеченцев. Мне досталось нести «жмурика». Вышли из дворца – никто из наших вокруг не стреляет. Ушли за Сунжу. Как можно было не заметить три сотни людей, уходящих из дворца в разных направлениях?.. Заметили, да поздно. Постреляли вдогонку. Догонять не стали. Несколько дней пленные и охрана, а с ними и штаб Масхадова находились в черте Грозного, в какой-то больнице. Там всех пленных солдат разобрали их матери.

А я и несколько офицеров оказались в роте охраны Дудаева. Чеченцы переезжают – и нас с собой таскают. Видел, как наши вели бой за Аргун. Несколько раз приходилось видеть Масхадова и «товарища» Басаева. Возили в Шали, Ведено. Здесь нас бил каждый желающий, дней восемь подряд. Отольют водой и снова бьют. Предлагали перейти к ним на службу. Особенно били пацаны тринадцати-пятнадцати лет, это настоящие зверьки. Но не так тяжело было физически (дадут пару раз, и теряешь сознание), как морально – выслушивать оскорбления.

– Господи, – вздохнул Потёмкин, – и как же ты всё это выдержал?..

– И сам не пойму, – ответил Комаров. – Мужицкая закалка. Почти девять месяцев. В августе девяносто пятого чеченцы меня обменяли на какого-то нужного им человека.

– И ты ещё служил после этого?

– А куда было деваться?.. Служил ещё два года. И в Дагестан опять ездил. Ментов тех, которые нас тогда сдали в плен, нашёл. Повозил одного рожей по земле, чтоб запомнил…

– Вот это правильно… – сказал Потёмкин.

Они молча выкурили ещё по одной. Комаров поехал куда-то дальше по пустой полевой дороге, пошёл и Иван, но не домой, а в соседнюю деревню, где жила его первая любовь – Вера Смекалова. «Я бы не пошёл, да ноги меня сами несут», – вспомнил он слова своего любимого дядьки Сивири, когда тот, давно уже старик, оправдывался, почему он каждый раз, приезжая из города домой, бегал, как выпьет, от жены к своей любимой.

Сердце заколотилось, как у мальчишки, когда Потёмкин подошёл к Веркиному дому. Ничего и не было у них с Веркой, один раз, в шестнадцать лет, прошли под руку из клуба до деревни. Шли тогда молча, она, прижавшись к нему, дрожала, и не от холода – вечер был летний. С тех пор они не виделись. Изредка, приезжая в отпуск, Иван узнавал от матери, как живёт Верка. Она рано вышла замуж, родила сына, скоро овдовела: муж утонул в озере по пьянке. Никогда раньше, даже если, случалось, приезжал в отпуск один, не заходил, а тут ноги сами привели…

Иван открыл дверь, услышал, как на дворе под домом дзенькает молоко в подойник – Верка доила корову. Он тихо подошёл, но Верка почувствовала, что кто-то стоит, и обернулась.

– Ты? – смутилась она, вставая из-под коровы. – Подожди, я сейчас закончу…

Дурманил голову запах сена и парного молока.

Вера поставила ведро на скамейку, Иван вдруг поцеловал ей пахнущую молоком руку, она отдёрнула её, смутившись и стесняясь, понимая, что от неё пахнет коровой.

Молча прошли в избу.

– В отпуске? – спросила Вера.

Иван ответил, но разговор не складывался. «Столько лет даже голоса её не слышал…» – подумал Потёмкин.

Сидели за пустым столом, с фотографий на стенке на них с укором смотрели родители Веры.

– Так одна и живёшь?

– С коровой, – улыбнулась Вера.

Иван посмотрел в её всё ещё васильковые глаза. «И как бы судьба у нас с тобой сложилась, будь я тогда посмелее?» – с грустью подумал.

– Я самовар поставлю! – встала Вера из-за стола.

– Как у тебя сын? – спросил Иван, когда сели пить чай.

– С Серёжкой у меня была беда… – тяжело вздохнула Вера. – Ушёл в армию весной девяносто пятого, всё бы нормально, я и не беспокоилась: служил во внутренних войсках, охранял заключённых, в такой глухомани на Урале, в таких болотах, что, думала, до них командование и до конца войны не доберётся. А как-то в воскресенье постучали, вошли двое. Я сразу поняла, что это чеченцы и что они что-то знают о моём сыне. Как ещё приехали в такую даль… Сначала обмерла… Но поняла, что сын жив, и это главное. Сказали, что если хочу его выкупить, то должна приехать в Кизляр, иначе его продадут или убьют. Пошла по родне деньги занимать… Я же его два раза из Чечни привозила…

– Как это? – удивился Иван.

– Сначала писал, что ездит на зачистки сёл от боевиков. Но письма были такие тревожные, что решила сама ехать в Чечню, выпросить для сына отпуск у командиров. Приехала, а там на каждом столбе висят объявления матерей, ищущих своих пропавших без вести сыновей. Женщин видела – совершенно безумные от горя… Добралась до части, где сын служит. Вызвали мне его. Идёт навстречу что-то в фуфайке… Сначала я его и не узнала… Худой, спина ссутулилась, чешется – весь во вшах, оказалось. У нас, говорит, почти все солдаты-срочники такие. А на контрактников насмотрелась – все толсторожие, сидят на блокпостах, вокруг горы из банок от тушёнки и пива.

Дали Серёжке отпуск, уехали домой. Смотрю – у него со здоровьем совсем неладно: острая боль, как повернётся. Поехали к врачам, рентген сделали. Оказалось, что у него два ребра сломаны! Рассказал, что его свои же солдаты били, москвичи, заставляли стирать их грязные носки и портянки, отказывался, вот и били. Так весь отпуск и ушёл на лечение. Съездила в военкомат, к прокурору, попросила по состоянию здоровья перевести его в другую часть.

А через две недели он опять в Чечне оказался. Потом рассказывал, что за ним тогда из его старой части приехал лейтенант, пьяный, наручниками связал его с другим солдатом, в аэропорт – и самолётом в Грозный, это летом девяносто шестого. Привезли в часть. Они спросили лейтенанта, что им делать. «Пока, – говорит, – свободны, можно осмотреться на территории части». Всех позвали на обед, солдаты ушли, а у него и друга котелков не было, присели покурить за гаражами. Из оврага подошли трое… Оказались чеченцами. Автоматы наставили, повели к дороге, посадили в машину. Я вот всё думаю, – продолжила Вера, – как такое могло быть? Совсем рядом одни солдаты котелки ложками скребут, и тут же вражеские разведчики у самой части ходят…

– Ничего удивительного, – ответил Иван и с горечью вспомнил давнюю армейскую поговорку: «Пока в Красной армии бардак, она непобедима…»

– В общем, привезли его в какое-то село, – продолжала Вера. – Старик-чеченец запер Серёжку в сарай. Не понравится, как работаешь, били. Кормили один раз в день. Скотину, за которой сына заставляли ухаживать, кормили два раза. Вот уже и мир заключили с бандитами, а от Сергея ни весточки. Пока эти двое чеченцев не пришли… Приехала в Кизляр, стою на вокзале, подошёл мужчина, спросил фамилию. Потом повёл к машине. Там двое мужчин сидят и – узнала по глазам – сын. Деньги чеченцам отдала, получила сына. Старалась не заплакать… В поезде наревелась… А когда дома Серёжку врач осмотрел, был потрясён: у него на теле совсем не было мышц. Похож был на маленького динозаврика из музея – одни позвонки и косточки, как-то видела по телевизору…

«Интересно, – подумал Иван, – если бы Лев Толстой оказался в нашем времени и узнал об этой истории, то продолжал бы исповедовать свою теорию непротивления злу насилием или попросил бы немедленно дать ему автомат Калашникова?..»

– Где он сейчас?

– В Северодвинске, на заводе работает, – ответила Вера.

«А ведь если бы я на тебе тогда женился, Серёжка был бы моим сыном…» – с ужасом подумал Иван.

Домой Иван пришёл под утро. Мать не спала.

– Где был-то? – спросила.

– Со своей любовью, мама, был…

– Да ведь ты же женатый, Ваня…

– Да мы так, мама, посидели… – ответил, едва сдерживая вдруг подступившие спазмы в горле.

Иван побыл дома ещё два дня, отоспавшись досыта и напарившись в бане на полгода вперёд, а на третий, оставив мать на её младшую сестру, такую же старушку, но покрепче здоровьем, поехал в город.

Поднялся на машине в горку. Слева, у церкви, копошился народ. Иван остановил машину, пригляделся – несколько женщин и мужиков выносили из церкви старые доски.

Подошёл Иван Григорьевич.

– Что тут у вас? – спросил Потёмкин.

– Субботник, – ответил Иван Григорьевич. – Разобрали старые полы.

Церковь стояла в строительных лесах. Ремонт её затеяли несколько лет назад, но дело шло медленно: пожертвований, хоть и собирали их всем здешним миром, прибывало мало.

«Ну и народ же у нас, – подумал Иван. – Школу закрыли – даром, медпункт тоже, колхоз довели до ручки, считай, что развалили, земля хрен знает у кого сейчас, вроде как у какого-то банка в закладе – и никаких митингов. А на восстановление церкви своих же денег и трудов не жаль… И ведь кто работает? Все эти старушки, бывшие доярки, телятницы, были когда-то комсомолками».

– Иван Григорьевич, всё забываю спросить: у нас здесь остались коммунисты?

– Настоящих-то, чтобы без подмеса, никогда, пожалуй, и не было, – ответил тот. – Разве что твой дед по матери – вот это честнейший был человек, никогда себя не жалел, так он был беспартийным. Потому что выпить любил…

– Но ведь была же в колхозе парторганизация! Куда все подевались-то?

– Была, да сплыла… Как и не было… Как Советский Союз распался, так и партия с ним исчезла у нас…

«Беспартийный коммунист…» – подумал Иван и вспомнил своего второго деда – Константина Афанасьевича. До войны он работал секретарём сельсовета, воевал в блокадном Ленинграде. После войны пожил недолго: как-то выпил с устатку после работы и заснул навечно на лавочке у магазина сельпо.

– Вы же понимаете, что эту церковь восстанавливать придётся много лет и денег нужны миллионы, – сказал Иван. – А кто и как будет восстанавливать фрески на стенах?

– Понимаем… А куда нам торопиться-то? Главное, начали, а начин дороже дела, – ответил Иван Григорьевич. – Теперь у нас есть цель в жизни.

«Моя бы воля, – подумал Потёмкин, – так вместо древних святых на этих фресках изобразил бы лица солдат-земляков, погибших на фронтах, их вдов, поднимавших детей-сирот. Вот они-то – настоящие святые и, главное, свои…»

– Ну тогда, как говорится, Бог вам в помощь, – пожал Потёмкин руку Ивану Григорьевичу. Посмотрел ещё раз на старушек, таскавших доски. – Мне надо ехать…

«Цель в жизни появилась, – думал Иван. – Хлеб в магазин за пятьдесят километров возят, и никому не надо, чтобы что-то придумать, сложиться ли, открыть здесь пекарню – вот хотя бы это было бы целью! А то церковь… Ну народ…»

И вспомнил, как летом девяносто восьмого, в отпуске, один его друг, кандидат философских наук, много лет преподававший научный коммунизм, сманил его на крестный ход староверов в Нижегородскую область. Виктор, так звали друга, после смерти жены и сына стал верующим, да ещё старой, как он говорил – настоящей веры. На тот крестный ход люди приехали даже из дальних углов России. Женщины – все в платочках, как мусульманки на Кавказе, мужики – сплошь бородатые, даже молодые, отчего Иван, побрившись на дорогу, чувствовал себя как не в своей тарелке. Ему казалось, что все на него, бритого, смотрят с укором.

Тогда прошли за день какими-то тропами километров двадцать, а вернувшись в село, откуда вышли, уселись дружно за столы, поставленные буквой «Т», и паломники начали петь. Иван сообразил, что это молитва перед обедом, но как ни пытался понять, о чём они поют, так ни слова и не понял. Хотя пели явно не по-английски или по-немецки… Спросить друга Виктора, о чём это они поют, тогда, за столом, постеснялся, но задумался: вроде бы на вид все здесь свои, русские, в простых рубахах и платьях, и в то же время какие-то не такие.

Себя Иван всегда считал русским мужиком, хотя и офицером, да и мир, в котором он жил, был в общем-то русским, каким он привык его видеть, но эти люди, староверы, хотя и русские, но какие-то другие. Впервые Иван тогда, за столом, поглядывая на бородатых мужиков, дружно певших что-то непонятное, задумался: кто же здесь русский – я или они? Краем глаза заметил, как двое молодых мужиков тихонько пронесли к столу со старейшинами ящик с бутылками… «Ну, значит, свои люди, русские…» – подумал Иван и успокоился.

После этой встречи Потёмкин серьёзно поспорил со своим другом-философом. Началось с того, что Иван сказал:

– Все мои деды и прадеды были безбожниками, и я ими горжусь.

– Ты можешь гордиться дедами-безбожниками, а мы будем Мининым и Пушкиным, – ответил ему друг-философ. – То, что некоторые пытаются доказывать, будто святые пророки и Христос-Спаситель – «евреи», а ещё что, мол, русские цари были «немцы», говорит не только об их расизме, но и о духовном невежестве. Неверие твоей родни и друзей – их проблемы. Экстремизм на протяжении веков исходил и сегодня исходит от безбожников. Во всех конфессиях и уж тем более в христианстве, краеугольный камень – любовь, в том числе к Отечеству. О значении православной веры для русского человека почитай, например, у Достоевского. Один старец говорил, что неверующие – это самые несчастные люди на земле. Всё их неверие пройдёт через минуту после смерти, но будет уже поздно…

– Да верьте вы во что хотите, хоть в Деда Мороза, – ответил ему Иван. – А старец этот мне не указ: и своя голова на плечах есть. Несчастным из-за моего неверия в чудеса ничуть себя не ощущаю.

– А в какие сказки ты веришь? В светлое будущее, построенное по талмуду Маркса и Ленина на костях миллионов, не верующих в них, но верующих в Бога? При этом не понимаешь одного: уничтожение тысячелетней отеческой веры, помогавшей нашим предкам создавать и благоустраивать великое государство от Балтики до Тихого океана, великую культуру Пушкина, Достоевского, Нестерова, порождает вакуум, который обязательно заполнит какое-нибудь чужебесие.

– Не молебны и молитвы помогали строить государство, – ответил Иван.

– Ты отрицаешь благотворную и укрепляющую роль православия в истории Руси? – удивился Володя, друг-философ. – Обыкновенное невежество! Русь, её государственность и культура созидались православием, с помощью него и через него. Откуда наша азбука? Наша книжность? Наша архитектура? Наша словесность? Кто помог выстоять и сохранить идентичность за три века монгольского ига? На Куликовом поле реяли алые стяги Донского с ликом Спасителя. Благословил на брань Донского преподобный Сергий. За русскую честь бились с врагом перед строем не кто-нибудь, а иноки Ослябя и Пересвет. Минин, Пожарский, вдохновлённые святым Гермогеном, всё делали во имя Христово. Перед Бородинской битвой войско обносили Смоленской иконой Богоматери. Православные батюшки окормляли войско и сами шли с крестом впереди. Сталин недаром открывал храмы, провёл архиерейский собор и разрешил патриаршество, ибо знал, где черпать духовную силу народа.

– А Комсомольск-на-Амуре семинаристы строили во главе с архиереями? И Магнитку, Кузбасс – тоже они? – возразил ему Иван. – У Жукова с Коневым начальники штабов были, может быть, архимандриты? А бойцов в атаку поднимали попы или всё же политруки? Сталин же лишь привлёк дополнительные силы верующей части народа, причём не определяющие Победу. Это ничуть не значит, что Сталин верил в божьи силы больше, чем в солдат. В тяжёлые времена Золотой Орды церковь не столько звала народ на сопротивление, сколько смиряла его. Иначе бы ордынцы вырезали всех священников, а так – благоволили им.

Наша книжность? Русь отстала от Европы на столетия в написании и чтении именно художественной литературы. Молитвенники – это культура? А что Лев Толстой писал о церковниках? Напомнить? Первый университет открылся также на столетия позднее, чем в Европе. Архитектура? Церкви – да, но вокруг десятилетиями стояли деревянные гнилушки народа! Иноки Ослябя и Пересвет – да, молодцы, но успех сражения решили тысячи простых мужиков, а не они двое. Смоленская икона Богоматери? Да, обносили, но успех сражения решила не икона, а пушки и храбрость солдат.

Минин и Пожарский всё делали не «во имя Христово», а во имя спасения Родины. Те же поляки были вообще-то христиане, только католики. Немцы Гитлера шли на нас с надписью на бляхах «С нами Бог». Как звать их Бога? Да так же – Христос. И немцы-крестоносцы шли на Русь с именем Христа, а не какого-нибудь другого бога. Так что государственность и культура России созидались не одним православием, а прежде всего тяжким трудом народа. Попы же в массе своей ловко сели на шею народа. Да ты почитай хотя бы русские пословицы о попах! Мои прадед и дед за сто лет кузнечного ремесла одних плотницких топоров сковали тысяч пятьдесят и если вспоминали Бога и Божью Матерь, то разве лишь когда молотком по пальцу попадали от усталости.

– Минин, Пожарский, Суворов не отделяли Отечество от православной веры. Суворов говорил: «Мы русские, с нами Бог!» И всюду возил за собой походную церковь. Тысячу лет русские воины и полководцы сражались за веру, царя и Отечество. На Куликовом поле тысячи мужиков сражались под стягом Спасителя, осеняя себя крестным знаменем!

– Победы Суворова были обеспечены уж точно не наличием походной церкви, а боевой подготовкой, храбростью солдат и умелым командованием, – ответил ему Потёмкин. – Так же и на Куликовом поле – не крестным знамением, а стойкостью, умением и смелостью русских воинов. Во время Русско-японской войны в войска иконы везли чуть ли не вагонами – здорово помогли? Лучше бы тогда занимались боевой подготовкой, чем молебнами!

Расстались они тогда с взаимной неприязнью. Иван долго думал: «Как же ты с таким мировоззрением долгие годы преподавал студентам научный атеизм? Да ещё и диссертацию защитил!»

Домой из деревни Потёмкин добрался без приключений, под вечер. Ленка вела себя как ни в чём не бывало – так же стала ластиться: «Ну что ты у меня такой ревнивый? Я же тебя не ревную к разным там медичкам!»

На следующий день, когда Иван стоял у чапка и пил пиво, рядом остановился милицейский уазик. Вышел тот самый капитан, который не дал ему сжечь цыгана-наркоторговца.

– Поговорить бы надо, – сказал капитан.

Сели на заднее сиденье уазика.

– Меня Олегом звать, – представился капитан, – я здесь старший участковый. Мужик, я вижу, ты нормальный… В общем, может быть, подумаешь к нам в милицию перейти служить? Я ведь тоже армеец бывший, из артиллерии, после девяносто первого года пришёл сюда.

– Я вообще-то в армии служу, и мне там нравится. Да и через два дня в командировку ехать. Догадываетесь куда? Да и дел ваших, специфики то есть, не знаю…

– Да какая у нас здесь специфика… Главное, порядок надо наводить. Ты же видишь, куда страна катится.

– Да, бардака хватает… – ответил Иван.

– Вот именно, бардака хватает, и мужики, сильные да честные, нам позарез нужны. Хочешь, покажу тебе, чем Россия живёт? Есть у тебя сейчас время? Давай покатаемся, посмотришь, как мы здесь воюем.

Время у Потёмкина было.

– Ну, давай, показывай…

Капитан завёл машину. Только захлопнулась дверь, как заговорила милицейская рация: «У пикета на площади Революции груз…»

– «Груз» – это по-нашему значит пьяный валяется. Ну что тебе показать? – спросил капитан. – Есть семьи, где из троих детей, например, двое сидят. Во всех притонах давно коммунизм: никаких замков. Приходи кто хочешь, всё общее. Вот здесь притон, – показал Олег на окна с давно не мытыми стёклами в одном из домов. – Здесь тоже. Но вряд ли там сейчас кто-то есть: на улице потеплело…

Остановились в одном из переулков неподалёку от автостанции. Во дворе на столике играли в карты девчонка лет одиннадцати-двенадцати, размалёванная как малайская проститутка, и двое такого же возраста мальчишек.

– А где дядя Серёжа? Дома? – спросил их капитан милиции.

– Нет, он пустые бутылки пошёл искать, – ответил кто-то из ребят.

На лавочке у дома сидела колоритная старуха в драной шубе и с разной давностью синяками на испитом лице. Вместе с ней была бледненькая девочка лет пяти с куском белого хлеба в ручонке.

– Пошли, Иван, покажу, как живёт эта женщина, – пригласил капитан Потёмкина.

Дверь в квартиру этой старухи была давно выбита с петель и пробита насквозь каким-то тараном, не иначе бревном.

Зашли в комнату.

– Да, абсолютно чёрных потолков мне видеть ещё не приходилось… – удивился Потёмкин.

– Это у неё сегодня ещё порядок, – прокомментировал обстановку в комнате милиционер. – На кухне здесь мак отваривают.

Невозможно было поверить, что в этой насквозь провонявшей квартире с оборванными обоями и каким-то тряпьём вместо постелей живёт женщина.

– У неё в гостях вся улица бывает, – охотно рассказала Потёмкину выглянувшая из соседней квартиры женщина-соседка. – Самой ей тридцать три года всего, это на вид все семьдесят.

– Оксане, дочке её, она сейчас под следствием, пятнадцать, – добавил Олег. – Сыну двенадцать, тоже под следствием.

– А за что эта Оксана под следствием? – спросил Потёмкин.

– Ворует. Недавно вот плащ у соседки украла.

– Учится или работает?

– Зачем ей учиться, она уже всё знает, – ответила соседка.

Светлана – так, оказывается, звали существо в драной шубе – делиться впечатлениями своей весёлой жизни была не в настроении и гордо ушла к пивному киоску.

– Поехали дальше, – предложил Олег.

Метров через двести остановились у полуразвалившегося домика.

– Здесь живёт весёлая молодуха по имени Тамарка. Стёкла в окнах её «квартеры», как видишь, выбиты.

– Это её друзья-товарищи, – охотно стала рассказывать старушка-соседка. – Кто освободится, все сюда. Каждый день праздник. Вот сегодня её что-то не видать. Не за пивом ли ушла… Мужа нет, сын в армии, вот она и гуляет – дым коромыслом. Вчера вам надо было сюда приехать: картина была – лучше всякого кино.

– Поехали дальше, – предложил Олег. – Тоже недалеко.

Ещё одна «квартира». Здесь и двери были нараспашку. На полусожжённом диване в лохмотьях спала женщина.

– А вонь-то какая… – зажал нос Иван.

– Да уж, ведро «Шанели» надо, чтобы её истребить.

– Почему вы так плохо живёте? – спросил Потёмкин проснувшуюся женщину.

– Плохо? – искренне удивилась она.

– Угадай, сколько ей лет, – сказал майор.

– Лет шестьдесят? – предположил Иван.

– Тридцать четыре! Ещё? – спросил милиционер, садясь в машину. – Поехали проверим одного нашего «знакомого». Хозяйка когда-то работала буфетчицей, живёт с сыном, недавно отсидел.

Подъехали к ещё одной развалюхе. Зашли.

– Пол в доме частично отсутствует, – прокомментировал домашнюю обстановку капитан.

Иван обратил внимание, что к свету в грязном окне прямо с пола тянутся какие-то сорняки.

– Три раза сидел, нигде не работает, а пенсию мою за три дня пропивает, – пожаловалась старушка на сына.

– А своя семья у него есть? – спросил её Иван.

– Невест навалом: одна уходит – пять стоят. «Вы что к нему ходите?» – спрашиваю. «А он нам очень нравится».

– А сейчас где ваш сын?

– Не знаю.

– Порезали его вчера, – рассказал милиционер. – Такие же «друзья». Но не сильно порезали, должен бы быть дома…

– Хоть бы его посадили, хоть бы он не приходил, – плачет мать.

– Поехали ещё один адрес проверим, – предложил Потёмкину капитан.

Ехали молча. Иван переваривал увиденное.

Зашли в подъезд пятиэтажки. Замка на двери не было.

– Смотри пейзаж, – предложил Олег.

Лампочек в квартире нет, сразу обратил внимание Иван, дверцы платяного шкафа выдернуты с мясом. Прошёл на кухню – невообразимое количество пробок от бутылок вперемешку с костями, ложками, осколками тарелок и стаканов. На полу рубаха, тут же ботинок. Газовые конфорки почернели от грязи. Мебели в квартире, кроме раскуроченного шкафа, никакой.

– Вовка, – запросто представился Потёмкину хозяин квартиры. На вид ему было около пятидесяти, оказалось – тридцать два.

– Судимостей много? – спросил Потёмкин.

– Две, – ответил он с интонацией Шуры Балаганова.

– Давно не работаете?

– Года два.

– А пьёте на что?

– Свинья грязи найдёт, – вздохнул Вовка.

– Он у нас не буйный, – стала заступаться за Вовку зашедшая в комнату соседка. – Он постоянно у нас избитый.

– А за что бьют-то? – спросил Иван Вовку.

– Ни за что, – равнодушно ответил он.

– А что вчера здесь было… – стала рассказывать словоохотливая соседка. – Я милицию семь раз вызывала. А уж когда здесь драка…

Ещё один притон капитан показал Потёмкину в новом доме. На первый взгляд это была обычная трёхкомнатная квартира.

– Тихо, мирно живём, – стала уверять капитана потасканная женщина, открывшая дверь.

Зашли. И здесь в комнатах ни одной лампочки, обратил внимание Потёмкин.

– Слишком, видно, бьющийся предмет, хотя и высоко висит, – прокомментировал систему освещения в этой квартире Олег. – На кухне постоянно горит газ, потому что покупка спичек не входит в обязательные статьи расходов этой семьи. Квартиру хозяева собираются разменивать.

– Зачем? – спросил Иван хозяйку. – Квартира новая, только порядок навести.

– У нас тут убийство было, – сделав таинственное лицо, стала рассказывать хозяйка. – Зашёл к нам ночью незнакомый парень, а мы с мужем спали уже, поддатые, и говорит: «Мне срочно нужно женщину». А потом я его в кладовке нашла, зарезанного. Сутки там пролежал, пока вонять не стал.

– Давно не работаете? – спросил Иван хозяина, дохленького мужика.

– А меня никто не берёт на работу: я тубик.

Не сразу до Ивана дошло, что тубик – это больной туберкулёзом.

Поехали дальше. По рации усталым равнодушным голосом дежурного одно за другим шли сообщения: «Из окна дома на проспекте Ленина выпрыгнула старушка… На посту милиции у автостанции пятеро задержанных, пришлите машину… У пикета на улице Дзержинского задержанный…»

На перекрёстке у светофора рядом встала иномарка, в салоне четверо парней, на патрульную машину смотрят с ухмылками…

«На посту у гостиницы „Заречной“ груз, – монотонно передаёт новости дежурный радист УВД. – На улице Голубева у киосков драка. Двое задержаны…»

Подъехали к дому, откуда из окна выпала старушка.

– А её уже труповозка увезла, – сообщил капитану не очень трезвый мужчина, сидевший на лавочке. – С пятого этажа бабулька сиганула!

– Я одну бабушку знаю – десять раз со второго этажа прыгала, – рассказал Потёмкину Олег.

Подъехали по вызову к месту драки. В патрульной машине сидят двое мужчин с окровавленными носами.

– Не ври… Не ври… Не ври… – повторяет соседу по машине одно и то же мужичонка, размазывая сопли и кровь по щекам.

– Сколько выпил сегодня? – спросил его Потёмкин.

– Да и всего-то стакан!

Только сели в машину, опять рация: «На проспекте Ленина иномаркой сбит мужчина… Машина уехала в сторону рынка…» И опять монотонное: «У роддома груз… У кафе „Восход“ груз… На улице Моховой двое неизвестных избили мужчину. Приметы подозреваемых…»

На середине проспекта, у виадука, лежал сбитый автомашиной мужчина. ГАИ и скорая были уже здесь. Врач бинтует голову пострадавшему, но тот, кажется, уже не дышит. Рядом лужица крови, ботинки отлетели в сторону. Инспектор ГАИ рулеткой измерил расстояние от тела до дороги. Тело кладут на носилки. Медсестра отнесла в машину ботинки сбитого мужчины.

Заехали в пикет милиции на автостанции. На стуле сидел мужичонка, глаза смотрят в разные стороны.

– Как ты сюда попал? – спросил его Потёмкин.

– Милиция забрала.

– А ты сейчас трезвый или пьяный?

– Нормальный.

– А почему выпил сегодня?

– От хорошей жизни.

– А работаешь где?

– Нигде.

– Сколько выпил?

– Ноль пять.

– Закусывал?

– Сегодня ещё нет.

– Садимся в машину! – позвал Потёмкина капитан.

По рации повторяли сообщение: «У дома номер пять по проспекту Ленина попытка ограбления. Две девушки пытались снять серёжки…»

Подъехали к дому. Стоит с десяток жильцов. Пострадавшая, девчушка лет пятнадцати-шестнадцати, плачет, вздрагивая от потрясения.

– Я ходила в магазин, мама послала за горохом, – рассказала она, – а они взяли меня за руку, спросили спички. Я не курю, сказала, а они меня в подъезд повели и говорят: «У тебя есть золотые серёжки, а у нас нет, снимай». Я и закричала…

Налётчиц задержал брат девочки.

Потёмкин сел в машину к задержанным. Одна девица плачет, другая отворачивается.

– Зачем вы повели девочку в подъезд? – спросил он.

– Она нам нагрубила! Она орала!

В окно машины какая-то старушка закричала:

– Вот и у моей внучки такие же, как эти, серёжки сняли!

– А зачем вам понадобились спички? Давно курите?

– С начала учебного года.

Девчонок повезли в отделение милиции.

Поехали дальше, остановились у киосков на уличном рынке. Бегает стая бродячих собак, стоят иномарки. Торговый день заканчивался. Две женщины быстро спрятали бутылку в пустой ящик, завидев офицера милиции.

– Почему вы выпиваете? – спросил Потёмкин одну из женщин. Он за эти три часа уже вполне вошёл в роль милиционера.

– Да жизнь такая, что хочется или выпить, или повеситься, – ответила одна из женщин. – Мы сейчас уйдём отсюда, выпили с устатку: целый день же на холоде стоим!

– Поехали на Игарскую, покажу цыганские особняки, где торгуют наркотиками, – предложил Ивану капитан.

– Ну поехали, – ответил Потёмкин, хотя впечатлений уже хватало. А про себя подумал: «Если бы ты мне предложил сжечь их „Мухами“ – с удовольствием…»

– В этом прямо из окна продают, – показал на один из особняков капитан. – Вчера задержали девчонку – на пятом месяце беременности и наркоманка. Не редкость, когда попадаются подростки одиннадцати-тринадцати лет.

Мимо прошли двое парней, сгорбленные, глаза прищуренные.

– Эти уже укололись сегодня, – сказал Иван. – Я знаю одного амбала: год назад был килограммов сто весом, а встретил недавно – весь высох, руки в язвах от уколов.

Резко свернула в сторону иномарка. Рядом с водителем парень с прищуренным глазами, характерными для наркоманов.

– Спугнули, явно они сюда ехали, – сказал Олег, показывая на цыганский дом.

Только развернулись, машину тормознул парень.

– Точно укололся, иначе бы не спутал милицейскую машину с такси. Ну-ка, рукав куртки закатай! Посмотри, Иван!

На сгибах рук у парня были багровые язвы от уколов. Наркотиков у него не было, но денег – полные карманы.

– Вот скажи мне: из твоих одноклассников многие колются? – спросил его Иван.

– Человек пять, да двое уже умерли.

– Сколько у тебя уходит денег на наркотики?

– Немного, тысячи две.

– В месяц?

– В день… На мне одном цыгане уже на машину себе заработали…

– Ну и чем ты, дурак, гордишься? – рассердился Иван. – Дать бы тебе по роже… – Он с трудом удержался, чтобы не сбить этого обормота с ног.

Сели в машину. Молчали. А рация в машине не давала покоя: «Внимание всем постам! На требование остановиться иномарка прибавила скорость и следует в направлении площади Ленина… От ресторана „Ассамблея“ угнали автомашину, госномер… На площади Советской в „Мерседес“ тёмного цвета насильно посадили девушку, увезли в неизвестном направлении…» И то и дело: «Груз… груз…»

Темнота опустилась внезапно. Прохожих на улицах почти не было видно, лишь тревожно мигали огоньки светофоров. На фоне освещённой витрины гастронома силуэт – Потёмкин удивился – бегущей гориллы! В руках у существа были две бутылки.

Встали в засаду у гаражей.

– Я здесь в прошлом году «Форд» с автоматом гонял, – рассказал капитан, – он в луже застрял.

Олег остановил «Волгу»: чем-то она ему показалась подозрительной. Документы были в порядке, но в багажнике оказались дефицитные запчасти.

Водитель совершенно спокоен:

– Купили у парней, там… Занимаемся коммерцией.

«Хочу в Америку, хочу в Америку…» – доносится песня из динамика «Волги».

«Этим парням, – подумал Иван, – дома живётся, пожалуй, не хуже, чем за океаном».

Вызвали из отделения патрульных, отправили «Волгу» на проверку.

А рация не умолкает ни на минуту: «На задержание ГАЗ-24 белого цвета! Произвели выстрел из автомашины в районе завода „Труд“, скрылись в неизвестном направлении… Внимание всем экипажам! По улице Горького в сторону площади Советской движется ВАЗ-2105, задержать…»

Из динамика магнитолы очередной остановленной капитаном автомашины несётся мелодия:

День и ночь воюет страна,

кому хрен, а кому ордена…

И снова рация: «Трое молодых людей ограбили КамАЗ… От Ивановки по направлению к городу движется пьяный водитель на самосвале ГАЗ-53… Не остановился джип на площади Советской… На проспекте Победы в подъезде лежит пьяный, заберите… Всем постам ГАИ! Просим подготовиться записать данные на очередной угон…»

Проверили массив гаражей. Все замки на месте, ничего подозрительного.

Приехали на сигнал о попытке проникновения в квартиру.

– Знаю я эту семью, – сказал Олег. – Девчонке всего четырнадцать лет, а уже проститутка.

По пустынному вечернему шоссе промчалась с мигалками пожарная машина. Через минуту – скорая.

Остановили на проверку иномарку. «Сверкнула финка, прощай, Маринка, не пить с тобой нам больше белого вина…» – несётся из динамика. Водитель трезв, но его юная подруга явно в отрубоне.

– Олег, смотри налево! – попросил Иван.

Картинка слева впечатляла: парень тащил по тротуару за волосы роскошную длинноногую блондинку.

Оба быстро выскочили из машины ей на помощь.

– Он меня изнасиловать хотел!

Девица была пьяная, еле стояла на ногах, когда капитан её поставил.

– Мне сказали доставить её на Московское шоссе, – сказал парень, вполне трезвый.

– За волосы? – спросил его капитан.

– Я беременная, – стала капризничать девица, когда её сажали в машину.

– Сколько? Два часа?

– Нет, три месяца.

Доставили девицу и её ночного провожатого в отделение милиции.

– Идём, дочка, – со вздохом пригласил девицу в камеру пожилой старшина милиции. – Отпускать её сейчас нельзя: изнасилует первый же попавшийся мужик.

Вернулись в машину. Опять работает рация, но информация уже просто не воспринимается…

– Эх, – сказал Потёмкин, – если бы хотя бы на часок переключить эту рацию на прямой эфир, на весь город, сколько было бы инфарктов, инсультов от прослушивания этих сообщений о преступлениях… У вас что, так каждый день?

– Да ничего особенно и нет: убийства за весь вечер ни одного, – ответил Олег. – Бывает и похлеще. По пятницам особенно. В дни получек, конечно, тоже весело.

Заехали на пост ГАИ на выезде из города. Капитан поздоровался с инспектором, представил Ивана:

– Вот, стажирую…

– А наркомана сейчас можете задержать? – спросил Иван.

– Элементарно, – улыбнулся сержант и поднял жезл, давая водителю знак остановиться. – О, это знакомый, закоренелый.

Из автомашины вылез парень с характерным блеском глаз. В комнате поста он вывернул карманы. Смятая пачка денег, сигареты, шприц.

Парня заставили раздеться до трусов.

– Недавно один такой присел, и у него из заднего прохода шприц вывалился, – сказал инспектор ГАИ. – Сколько вколол сегодня?

– Два с половиной куба, – без запинки ответил парень.

Сержант записал его фамилию.

– Кайфуй дальше! – И Потёмкину: – Наркотиков при нём не было, стало быть, нет и вины. Такие у нас дурацкие законы.

– Ну а ещё наркомана можете задержать? – У Ивана не выходил из головы погибший Алёшка Рыжов.

– Да сколько угодно!

Из остановленной сержантом машины вылезли двое парней. Какие-то чумные, но утверждают, что просто с похмелья. Охотно закатывают рукава и показывают ранки от уколов…

Иван вспомнил, как Рыжов просил у него «Муху» и подумал: «В этом городе одной „Мухой“ не обойтись».

В машине опять заработала рация: «На улице Макарова ограблена квартира… Двое в масках… По Московскому шоссе из города мчится „Газель“ на большой скорости и якобы без тормозов…»

– Не устал ещё? – спросил капитан у Потёмкина.

– Да как тебе сказать… Не устал, но…

– Понял. Поехали домой, – сказал капитан.

Ехали молча. Потёмкин прокручивал в памяти увиденные за день сцены, и ему становилось не по себе оттого, что такое сегодня можно увидеть в каждом городе России. «Что-то надо делать… – подумал он. – Такое не может продолжаться долго: страна не выдержит».

– Нет, на войне всё же легче, – сказал Иван. – Там враг впереди, и его можно убивать сразу.

– На завтра у тебя какие планы? – спросил его капитан.

– Да в общем-то никаких: ехать мне послезавтра утром. А что, ещё предложишь куда-то съездить?

– Хочешь побывать в женской колонии? Завтра я за тобой заеду, к девяти. Мне приказано прокурора нашего туда сопровождать: амнистию будет проводить.

Ивану очень хотелось последний день побыть дома, поиграть с дочерью, но отказать Олегу он не смог.

Ленка встретила его неприветливо:

– Пошёл пиво пить и пропал на весь день! – Принюхалась: – Трезвый? У женщины был?

– У женщины, и звать её Россия, – грустно ответил Иван.

Он вспомнил женщин, которых видел сегодня. Прошёл к спавшей дочке, посмотрел, как она спит – с умным видом, словно что-то рассказывает во сне, – поправил одеяло и пошёл спать.

Утром, около девяти, Иван Потёмкин услышал звонок в дверь. Открыл – в дверях Олег.

– Готов? Документ какой-нибудь захвати… Я в машине…

Заехали за прокурором, тот представился просто – Геннадий Петрович – и ничуть не удивился, что с ними в колонию пойдёт совершенно посторонний человек.

«Наверное, договорились заранее, – догадался Иван. И впервые задумался: – Какие-то у этого Олега на меня планы… Неужели действительно так хочет, чтобы я перешёл работать в милицию? Значит, у них с кадрами совсем хреново…»

– Только за этими каменными заборами с колючей проволокой искупают свои грехи более двух тысяч женщин, – сказал прокурор Потёмкину, когда они подъехали к колонии. – От сопливых девчонок-«хулиганочек» до восьмидесятидвухлетней бабушки, осуждённой за убийство.

– Господи, как сумела-то? – не удержался спросить Иван.

– Дедушку пьяного поленом, – ответил прокурор. – Достал он её.

– И что, обязательно надо было её сажать?

– Так у ней уже было две судимости… Пришлось – закон такой.

У входа их встретил начальник колонии – пожилой, но подтянутый и крепкий полковник. Поздоровались. Чувствовалось, что прокурор и начальник колонии знакомы давно и близко.

– Я эти ёлочки, когда сюда служить пришёл, сам сажал, за макушку их, маленьких, держал, – показал полковник на огромные деревья у входа в зону. Глаза его потеплели.

«Какой нежный, надо же – „маленьких“… – подумал Потёмкин. – Словно и не на зоне служит, а в детском саду воспитателем…»

Проход в зону с прокурором оказался не сложней, чем в магазин. Резкий звонок сигнализации – и проходи, вот и зона. Потёмкину прежде, естественно, в таких учреждениях бывать не доводилось, и он с интересом оглядывал зарешеченные корпуса, из окон которых с любопытством смотрели молодые женщины в серых фуфайках.

– Отпустили мы хулиганочек, сорок семь человек. Мошенницы идут на свободу, – рассказывал Потёмкину по дороге начальник колонии. – Видимо, Госдума заинтересована в том, чтобы такая категория людей ушла на свободу. А вот те, кого надо было бы освобождать, кто за мелкие кражи, они, к сожалению, останутся.

«Почему он это мне говорит? – не понял Иван. – Словно я начальник какой-нибудь…»

– А старушка восьмидесятидвухлетняя будет сидеть. Потому что дедушку своего убила, алкоголика, – продолжал полковник.

– Ну а будь ваша воля, сколько бы вы отпустили из своей колонии? – спросил Иван у начальника колонии.

– Не четыре процента, как предусмотрено этой амнистией, а двадцать – двадцать пять с чистой совестью, будучи уверенным, что подавляющее большинство из них никогда сюда не вернутся. Четыре процента от такой массы людей – разве это амнистия!

Зашли в казарму. Койки в два яруса, возле них на табуретках смирно, сложив руки на коленях, сидели несколько десятков женщин. Потёмкин заметил, что все женщины-осуждённые одеты в свои платья.

Начальник колонии, словно перехватив его взгляд, сказал:

– Это только потому, что у государства нет средств на казённую форму.

Некоторые женщины были с макияжем, хотя форсить здесь вроде бы не перед кем.

– Это для себя, – сказала одна из женщин, – чтобы не опускаться. Посмотришь на себя в зеркало, и сразу другое настроение.

– Интересно, а кто вы по профессии? – спросил её Потёмкин.

– Я парикмахер, – ответила молодая женщина. – У нас здесь и бухгалтер есть, завхоз, художница по хохломской росписи, воспитатель детского сада.

– У нас и доярки есть, телятницы, гусятницы, – с гордостью добавила одна из женщин.

– Многие хорошо поют, – стал расхваливать своих подопечных начальник колонии, – даже романсы, играют, танцуют. Одна пишет прекрасные стихи.

– Да я вообще-то к вам не свататься, – улыбнулся Потёмкин.

– Сколько из вашего отряда идут домой по амнистии? – спросил прокурор.

– Ушли четверо. И всё, наверное.

– Чем конкретно вас не устраивает амнистия? – снова спросил прокурор, почувствовав, что женщины ей недовольны.

– Ничем не устраивает. Ушли единицы, – начала говорить одна из женщин. – Даже мамочки, у кого здесь дети, если статья не подходила, остаются сидеть. Инвалиды остались. А о тяжелостатейниках и говорить нечего. Зато освободили таких, которые даже и не поняли, что такое отбывать срок наказания. Пришли, год побыли и ушли. Амнистия должна была хотя бы немного касаться тяжёлых статей. Многие женщины находятся здесь длительный период времени, отбывают наказания без нарушений режима, работают на производстве, участвуют в общественной жизни. А получается, что им никаких поблажек по амнистии.

– В основном ушли на свободу по статье за хищение в крупных размерах, – продолжила другая. – Раньше эта статья считалась «звонковой». Они воровали у государства – и ушли на свободу. А у нас в отряде сидит бабушка за мешок корма для поросят, три с половиной года. Сидит женщина пять лет за лук с капустой. Сидят за бутылку водки.

– Я за четыре стаканчика мороженого сижу, – перебила девушка. – Потому что я его люблю. У нас сидит одна женщина, я с ней разговорилась, она так рассказала: «Я сижу за велосипед. Выпили мы с подругой, пошла её провожать – стоит велосипед. Села и поехала. Трезвая и не села бы на этот велосипед. Приехала домой, поставила велосипед в сарайчик и заснула. Приходит участковый. Сначала дали условно. А через какое-то время опять: выпила, пошла провожать подругу, стоит велосипед – села, поехала. И приехала сюда на три года». А люди с исками тысяч по пятьдесят все ушли по амнистии. К женщинам-«первоходкам» должно было быть снисхождение.

– Как вы считаете, вас справедливо осудили или дали больше, чем заслуживаете? – спросил одну из женщин прокурор.

– Мне дали очень много, шесть лет, – сказала она. – Три года было бы нормально. Я бы и за два всё поняла. Для женщины три года – достаточно, чтобы понять.

– Мне бы хватило и одного дня… – тихо сказала парикмахерша.

– Страшат не годы, а то, что судьбы ломаются. У нас почти у каждой есть дети, – добавила бухгалтер.

– Кого вы вините в том, что здесь оказались? – спросил женщин Потёмкин.

– Себя! – дружно ответили все.

– Как я могу кого-то винить, если сама всё совершила, – грустно сказала средних лет миловидная женщина. – Нужно было думать… А здесь мы очень много думаем. Всё вспоминаем, взвешиваем все ошибки.

– Ну что ж, Юрий Иванович, – повернулся прокурор к начальнику колонии, – давайте начинать…

– Пойдёмте ко мне в кабинет, Геннадий Петрович.

Женщины, кандидатки в амнистированные, заходили в кабинет по одной. Потёмкину стало не по себе, когда молодая красивая женщина, представившись, перед своим именем сказала «осуждённая», назвала номер статьи и срок, который отбывает…

«Эх, бабы, дуры вы, дуры…» – с горечью подумал Потёмкин.

Прокурор полистал приготовленные для него материалы на осуждённых.

– Где вы работали? – спросил он красавицу.

– На стройке.

– Почему совершили преступление?

– По неосторожности.

– Не по неосторожности, а по пьянке, – поправил её прокурор. – Мы вас освобождаем, но учтите, что, если вы ещё что-то сделаете, больше вам поблажек не будет.

Второй робко вошла цыганка.

– У всех цыганочек одна статья. Раньше сидели за спекуляцию, сейчас – за торговлю наркотиками, – сказал Потёмкину на ухо начальник колонии. – Здесь, кстати, наказание отбывают около сотни цыганок.

– Я вынужден применить к вам амнистию, но я вам не верю, – говорит прокурор. – Вы опять будете заниматься торговлей наркотиками.

Ещё одна цыганка. И у этой трое детей.

– А если и ваши дети станут наркоманами?

– Я этого не допущу…

Потёмкин почувствовал, что не лежит у прокурора душа освобождать досрочно эту цыганку, но по закону об амнистии обязан.

Вошла русская девчонка.

– У меня была растрата в магазине, – тихо ответила она на вопрос прокурора, за что получила срок.

– Неужели эти десять тысяч вам были дороже детей? – спросил её прокурор.

Следующая осуждённая – почти старуха, фуфайка висит, как на колу.

– Украла ковёр и две подушки, – прочитал из материалов дела прокурор. – Есть сын, девятнадцать лет, тоже сидит.

– Я всё поняла, – уверяет женщина.

– Обязательно надо было сначала сесть в тюрьму, чтобы понять, что надо работать? – спросил её прокурор.

Следующая, молодая женщина, получила срок за продажу санитарных книжек. Реализовала их всего-то три штуки.

– А здорово заработала? – спросил её прокурор.

– Семьдесят пять рублей.

– И год лишения свободы. Дома остался мальчик одиннадцати лет.

Потом вошла та самая старушка, про которую женщины в казарме сказали, что сидит за кражу велосипеда.

Отсидела она к моменту амнистии десять месяцев.

– На велосипедах больше не катайтесь! – советует ей прокурор.

– Завтра в тринадцать часов вы будете освобождены, – объявил женщине решение прокурора начальник колонии.

Следующей осуждённой прокурор посоветовал, как увидит гусей, переходить на другую сторону улицы.

Вошла симпатичная черноглазая женщина, даже под фуфайкой угадывается стройная фигурка.

– Двое детей от разных мужей. Разведена, – зачитал прокурор из бумаг на столе. – Помогла украсть. Из ларька.

– Много? – спросил Потёмкин.

– Порядочно.

– По тебе, наверное, ребята сохли, а ты в тюрьму попала, – с укором сказал ей прокурор.

Ещё одна девушка. Срок – два года.

– Обвес. На рынке, – ответила она на вопрос, за что сидит.

– У вас же семь нарушений режима – как из рога изобилия, – сказал прокурор. – По закону не можем вас амнистировать как злостную нарушительницу.

В глазах девушки блеснули слёзы. Прикусила губу, чтобы не разреветься.

Ещё одна с двумя детьми. Молодая, красивая. Осуждена за превышение пределов необходимой обороны. Лишена родительских прав на старшего сына. Второй сын со свекровью, потому что муж пьёт. Стоит и плачет.

– Ради ваших детей освобождаем вас, – сказал прокурор.

Ещё одна история. Интеллигентная женщина, двадцать пять лет отработала инженером-конструктором. Когда их институт закрыли, пошла торговать на рынок. Села за обман покупателей. Если бы не развал оборонной промышленности, она и сейчас бы чертила что-нибудь на своём пульмане, получала бы почётные грамоты к праздникам. Ей в освобождении отказано: совершила повторное преступление, ещё одного покупателя обманула.

Вошла старушка, и у Потёмкина чуть не навернулись слёзы: в заношенной фуфаечке, в валенках с заплатами.

– Дважды осуждена за хулиганство, – зачитал из её документов прокурор. – Поленом выбила стекло в сельсовете.

– Ни капельки в рот не возьму этой заразы… Поверьте мне. Как схоронила дедушку, так у меня всё пошло неладно. Напьюсь – и в контору, беспокоить… Господи, пожалейте меня, стыдно-то как…

– Эх, Мария Ефимовна… – тяжко вздохнул прокурор. – Когда срок-то кончается?

– В июле месяце… – размазывает слёзы по впалым щекам бабушка.

– Ну а вы чего натворили? – спросил прокурор очередную осуждённую. Девчонка – копия Софии Ротару в молодости. – Такая симпатичная – и хулиганка! Я просто поражаюсь! – воскликнул прокурор. – Замуж надо выходить, а не в тюрьме сидеть!

В освобождении ей отказано: отбывая срок, совершила ещё одно преступление.

Ещё одна красавица-воровка… Будет сидеть и дальше. Деревенская бабёнка с тремя детьми, за пьянку уволена с работы, попалась на краже. В освобождении отказано: не подходит по статье.

Когда они вышли из колонии, прокурор сказал Потёмкину:

– Эти две тысячи женщин, отбывающих сроки в колонии, все вместе не украли и сотой доли того, в чём обвиняют газеты некоторых мужчин из правительства… Законодатель, желая защитить собственников, новых русских, многие преступления перевёл в категорию тяжких. И эта категория не амнистируется. Зато законодатель освободил тех, кто обманывает государство. Мы освободили очень много тех, кто не платил налоги, обманывая государство; тех, кто за присвоение вверенного имущества, освобождаем, а бабку, укравшую гусей, трёх куриц или банку варенья – нет. Мы думали, что по амнистии освободим колонии, а у нас и освобождать почти некого! Эта амнистия – политический трюк, чистая демагогия.

Потёмкин слушал его и думал: «Зачем он мне это говорит? Какое мне дело до этих несчастных бабёнок? Я завтра уже под пулями буду…»

– Я в СИЗО. Поедемте со мной, – предложил Потёмкину прокурор. – Это рядом, и там недолго, – успокоил он.

– Что ж, поехали, – ответил Иван. «Всё равно день потерян…»

Следственный изолятор действительно оказался в пяти минутах езды.

– Здесь всего четырнадцать кандидатов на амнистию, – успокоил Потёмкина прокурор. – Недолго.

Первый кандидат на амнистию – мужчина средних лет, интеллигентной внешности. Оказалось, что обвиняется в уклонении от уплаты налогов в особо крупном размере. Отсидел уже восемь месяцев. Чувствуется, что мужчина за это время многое передумал.

– Уплатили бы налоги вовремя, дешевле было бы, – с укоризной сказал ему прокурор. И неожиданно добавил: – Пусть сын встречает завтра с цветами.

Потёмкин заметил, как в глазах мужчины мгновенно вспыхнули искорки счастья.

Следующий заключённый был почему-то в белых, не первой свежести кальсонах.

– Сижу за детей, они украли, – сказал он.

– Опять воровать пойдёте? – спросил прокурор.

– Нет, работать, детей кормить…

– Какой из него кормилец… Туберкулёзом болеет, – сказал тихо на ухо Потёмкину прокурор.

– Жить осталось совсем немножечко… – грустно сказал мальчишка, ВИЧ-инфицированный, в весёлых шортах, словно только что из Сочи.

Ещё один кандидат на амнистию. Пришёл парень из армии, на радостях подрался, проснулся в СИЗО. И засел здесь на двадцать месяцев.

– Если ещё раз… – строго сказал ему прокурор. – Свободен.

Очередного кандидата прокурор спросил:

– Чем же тебе мать-то не угодила?

Мужчина жестоко избил родную мать.

– Пьяный был. Раскаиваюсь.

– Приедете домой, попросите у матери прощения.

Следующим был убийца. В состоянии аффекта парень убил сожителя своей матери.

– Он в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году был виновником гибели моего отца, – сказал парень. – А в этот день умерла и моя мама…

– Домой! – быстро принимает решение прокурор.

Очередного кандидата на амнистию, щуплого мужчину, прокурор с недоверием спросил:

– Неужели ты один двоих милиционеров разогнал? «Поленом и лопатой», – процитировал он из его следственного дела.

– Пьяным был, не помню ничего, – ответил мужчина. И вдруг тихо добавил: – Жену у меня убили, пока здесь сижу… Детям, внукам и правнукам накажу, чтобы не вступали в конфликт с законом.

«Да, сколько же мужиков сидят здесь по собственной глупости, по пьянке…» – подумал Потёмкин.

Или – ещё смешней.

– За поджог, – рассказал сорокалетний мужчина. – С женой поскандалил и поджёг квартиру. Сам и тушил, пока сознание не потерял. Жена простила…

Но всё равно пришлось отдохнуть на нарах и на казённых харчах несколько месяцев.

Ещё один – почти чеховский персонаж: похитил шестьдесят метров провода, выручил за него шестьдесят рублей. А потом полтора года размышлял о бренности бытия в душной камере.

– Прямо завтра освободят? – не поверил этот «персонаж».

– Сиди ещё, если нравится, – ответил ему прокурор.

Когда они вышли за проволоку, прокурор сказал Потёмкину:

– По этой колоритной публике не стоит делать выводы, что в СИЗО и в колониях люди сидят за пустяки и почти все здесь достойны выйти на свободу по амнистии. Это далеко не так. Большинство обитателей колоний – изощрённые жулики, на которых пробу ставить негде, убийцы, воры и грабители, и на амнистию они не рассчитывают даже в глубине души. Амнистия прежде всего для тех, кто ещё сможет жить по-человечески.

– Геннадий Петрович, не знаю, что вам рассказал обо мне капитан Соломин, но я, в общем-то, оказался с вами сегодня совершенно случайно. Я завтра в Чечню улетаю, воевать.

– Да-да, я знаю… Олег мне говорил. Вы извините, что, наверное, день со мной напрасно потратили.

– Ну что вы… Было очень интересно. Я этого никогда не видел, такой России.

И подумал: «И за эту Россию придётся воевать…»

Потёмкину на аэродроме «Чкаловский» удалось сесть в транспортный Ил-62, который вместе с пополнением вёз в Чечню гуманитарку: в фирменных пакетах какого-то банка – тельняшка, шапочка, шоколад, сигареты, письменные принадлежности. Несколько коробок с книгами. Иван посмотрел на надписи – «Флибустьеры» и «Ночь в Лиссабоне».

«Охренели, что ли?.. – подумал Иван. – Лучше бы туалетную бумагу положили. Неужели не понимают, что все эти книги солдаты, не читая, раздерут на подтирку?..»

Лётчик, закрывая дверь самолёта, привычно проинструктировал:

– Попрошу не курить, пить мелкими глотками и не совращать экипаж.

Через несколько часов майор Потёмкин был уже в Моздоке.

В Моздоке коробки с гуманитаркой, пока не пришли машины из группировки, на ночь перегрузили на склад мотострелкового полка. Сопровождавший груз седой полковник построил взвод молодых солдат, закончивших таскать из самолёта коробки.

– А теперь покажите, что вы украли. Расстегнуть ремни!

Из строя на землю посыпались пачки сигарет, конфеты, пряники, зубные щётки. Несколько человек ухитрились украсть из коробок фотоаппараты и радиоприёмники.

– А ты что стоишь, как беременный Буратино?! – заорал полковник на солдата, стоявшего в строю как баба на последнем месяце беременности.

На землю, когда он расстегнул ремень, посыпались банки с тушёнкой. Полковник заставил сосчитать – двадцать четыре.

– Откуда родом? – спросил его полковник.

– Земляк Ельцина.

– У своих же товарищей воруете… Такие вот дети криминальной России… – вздохнул полковник и посмотрел на Потёмкина. – Как это ни горько признать, но часть гуманитарной помощи при перегрузке разворовывается солдатами тыловых частей.

Иван не знал, что и сказать… Таких картинок из жизни армии он ещё не видел. Пожалел, что не додумался наблюдать, как шла разгрузка этой гуманитарки…

В Моздоке, пока ждали колонну из группировки, просидели целый день. Рядом с Потёмкиным сидели три женщины, ехавшие в одну из бригад внутренних войск, и он невольно прислушался к их разговору.

– После третьей командировки в той кампании я у себя нашла трёх вшей, после четвёртой – сразу четырёх. Интересно, сколько будет после этой… – со вздохом сказала одна.

– И в плен страшно, и себя убить – тоже страшно… Хорошо ещё, если заставят овец в горах пасти. А если попадёшь в банду, одна на полсотни мужиков… – грустно сказала вторая.

– А много ли у вас женщин в бригаде? – спросил Иван.

– Да процентов семь личного состава, – ответила молодая брюнетка в ладно сидевшей военной форме. – Санинструкторы, писари, делопроизводители различных служб. Есть такие, кто уже по восемь раз бывал в командировках. Есть матери-одиночки, у одной – четверо детей. А что делать? Детей поднимать надо, а в больнице медсестра получает всего ничего…

– А вы кем раньше работали? – спросил Потёмкин.

– В морозильнике, трупы по полкам раскладывала, – простодушно ответила девушка.

Иван невольно крякнул. И вспомнил, как он с майором Квасовым ездил бальзамировать умершую старушку. «Покойник драться не полезет…»

Женщины стали говорить об оставшихся дома детях, как бы после войны съездить отдохнуть на море. Забавно было слушать, как они вспоминали боевые эпизоды – с крутой мужской лексикой. Рассказывали, что, когда боевики обстреляли вертолёт с женщинами, у одной начался невроз, у другой случился нервный срыв, а девчонки, пережившие ад в Грозном в августе девяносто шестого, про эту стрельбу к вечеру и забыли.

Потёмкин в целом отрицательно относился к пребыванию женщин на войне, только подумал, что раненому солдату всё же легче, когда его лечит красивая девчушка.

Вернувшись в казарму с перекура, Потёмкин сел на свободную койку. Ходившая туда-сюда по проходу нервная женщина, поглядев на его погоны, сказала:

– Майор… Почему-то в Чечне самые злые офицеры – майоры.

– Я не злой… – ответил Иван. И почему-то вспомнив упрёки жены, добавил, вздохнув: – Я просто нетолерантный.

Женщина присела рядом.

– Вы-то по каким делам в Чечню? Комитет солдатских матерей? – спросил Потёмкин.

– Да. Едем из Ростова, из судебно-медицинской лаборатории при прокуратуре военного округа.

Потёмкин слышал, что в Ростове есть пункт опознания и содержания трупов погибших российских солдат. Лежат они в огромных рефрижераторах.

– И много там ещё солдат наших? – спросил Иван.

– Всего туда попало более восьмисот неопознанных. С начала войны удалось опознать и передать или отправить родителям останки примерно трёхсот солдат.

– Жуткое зрелище, конечно…

– Запахи там ужасные, и вообще зрелище не для слабонервных: многие трупы страшно обезображены. Да и сам процесс опознания – работа очень сложная и кропотливая. С поля боя привозят не человека, а то, что от него осталось… Но это лучше не описывать. На каждое тело заводится номер, личное дело. Сначала фотографируют в одежде, если она есть, потом снимают на видеокамеру, очень тщательно, чтобы можно было установить какие-то приметы – родинки, шрамы.

– И что, мамы там, в этих рефрижераторах, ищут своих сыновей? – с недоверием спросил Иван, представив, как матери рассматривают десятки останков погибших.

– Ну что вы, нет. Мам туда не пускают. Хотя со всей России там мамы. Ходят как тени… Не плачут, слёзы кончились. Им разрешают только смотреть видеозаписи, по ним они и определяют, их это сын или нет. Потом солдаты-срочники кладут то, что осталось, на носилки, кувырк в цинковый гроб – и получай, мама, своего сыночка. Надо же стальные нервы, чтобы просто смотреть на всё это…

– Ну а сейчас-то вы зачем в Чечню? – спросил Иван.

– Раз армия теперь пошла вперёд, то скоро начнём вести эксгумационные работы на местах боёв той кампании, и останков погибших будет больше.

– И давно вы этим занимаетесь? – спросил Потёмкин. Хотел было уточнить, что и у неё тоже, наверное, сын там погиб, но не решился.

– Да почти сразу, как первая кампания началась… Жизнью я не дорожу, она мне не нужна. Вот и езжу по Чечне да нервы мотаю по судам. Если бы все матери так же ходили, война бы давно кончилась. И каких только жутких историй за это время не было…

Женщина вздохнула, помолчала немного…

– Как-то от одного из пленных мы получили письмо, сообщил, что их освободят, если письмо обнародуют. По словам этого солдатика, обменять отказался командир их же части. Будто бы сказал: «Пусть мне лучше принесут их головы». И боевики их расстреляли. Потом наши продали – да-да, именно продали – чеченцам одно захоронение, где были их погибшие. Среди трупов был и наш солдат. Чеченцы своих перезахоронили, а его просто выбросили из могилы. Потом один старик-чеченец сообщил нашим командирам, что там лежат останки русского солдата. Мама его опознала и увезла хоронить домой. Очень часто было, что мамы сами находят захоронения и увозят погибших сыновей домой. А в Ростове ещё более пятисот неопознанных погибших, и полковник Щербаков, начальник этой спецлаборатории, может установить личность не более одного-двух в день. Так что там работы ещё не на один год. Да сколько неопознанных ещё добавится…

Женщина замолчала. Потом достала из сумки пачку писем.

– Если бы бардак творился только в зоне боевых действий, а то ведь и в тыловых частях… Это даже в страшном сне не приснится: дети оборванные, грязные, вшивые, голодные, избит каждый второй.

– Какие дети? – с недоумением переспросил Потёмкин.

– Для нас, матерей, они дети. Я была в Ханкале незадолго до вывода наших войск, летом девяносто шестого. Там пьют все – и контрактники, и офицеры. Если там найдётся человек десять порядочных офицеров, то это редкость. Наши сыновья были просто брошены на самовыживание, мы отдали их на гибель – не от пьяниц, так от бандитов. Да вы только почитайте, что мне писали солдаты, – подала она Потёмкину пачку писем.

Иван взял первое попавшееся письмо и стал читать.

…Мы сейчас здесь заживо гниём. Помните, зимой вы с другой женщиной осматривали нас, тогда в роте с больными ногами было человек десять-пятнадцать. Сейчас весь батальон в каких-то нарывах и язвах. Нам говорят: весна, не хватает витаминов. Какие витамины? Мы уже месяц хлеба не видим, дают гнилые сухари и какую-то баланду. Раньше мы смотрели фильмы про военнопленных и зэков. Сейчас мы в таком же положении. Офицеры и врачи приезжают сюда на сорок дней. Вот эти дни пробухают – и покатили домой, а мы здесь никому не нужны. О выводе у нас только болтают. Ротный сказал: «Мужики, нам быть здесь до дембеля, если доживём». Всё бесполезно. Нам он сказал: «Я бессилен. Вызывайте свою Людмилу Васильевну».

Тётя Люда, не надо нам ни одежды, ни деликатесов: мы знаем, как сейчас всем трудно. Если можно, привезите зелёнку, йод, марганец, мазь от нарывов. И самое главное, что-нибудь от вшей. Они нас прямо съедают. Вши везде – в белье, в матрасах, в одеялах. Вы у нас последняя надежда. Наши комитеты далеко, а из всех, кто к нам приезжал, только ваш так к нам отнёсся по-матерински, и мы получили всё в руки. А то приедут, в штабе покрутятся, двумя пальчиками ложку потрогают и кричат: «Всё хорошо».

Все ребята из бригады передают вам привет. И ждём вас. Помогите нам, пожалуйста, выжить.

– Ну, было такое, в той кампании, сейчас же лучше! – сказал Потёмкин.

– Пока не знаю, как сейчас, а тогда, в той бригаде, например, пропавших без вести практически никто не искал. «Если матери их в бригаду не обращаются, то мы и не ищем» – так мне тогда дали понять командиры. А в бригаде без вести пропавшими считались двадцать три человека. На самом деле гораздо больше, потому что, оказывается, в списках без вести пропавших из состава бригады нет прикомандированных, присланных из других частей. Вы хотя бы знаете, что в Чечне, по официальным данным, пропали без вести более тысячи двухсот наших солдат? Реально – гораздо больше. Это только те, кто как-нибудь дал о себе знать или о нём знают в части. О многих вообще нет данных, что они в плену, потому что в бой бросали наспех сформированные части из солдат, собранных чуть ли не из всех гарнизонов России. Путаница в документах такая, что сам чёрт не разберётся.

– Ну было, конечно… – согласился Иван. – Но ведь не только же офицеры в частях в этом виноваты!

– У меня после перемирия в Хасавюрте долго было ощущение, что командование хочет только поскорее забыть всё, что связано с чеченской войной. Офицеры жили совершенно без денег, все заботы у командования – как остаться живым после этой войны. А поиски пропавших без вести – лишняя головная боль, – продолжала женщина. – Можно ещё как-то понять, почему после Великой Отечественной было столько пропавших без вести: огромные масштабы войны, окружения, отступления, всеобщая неразбериха… Но в наше-то время… После той войны поисками без вести пропавших солдат занимались в основном пионеры-следопыты, после этой – одни матери.

Потёмкин стал читать ещё одно письмо.

…Обещают нас закинуть в Чечню, но только через полгода. Знаешь, здесь даже не считаются с тем, хочешь ты служить там или нет, хотя в анкете есть такой вопрос. Погода стоит помягче, чем у нас: снег, например, выпал только сегодня, но большой, замучились разгребать. Мороз-то здесь небольшой, но ходим-то мы в афганках одних, так что зубы стучат о-го-го как. А шинели пока не разрешают надевать. Все офицеры ходят пьяные почти всегда и, конечно, нас молотят – ходим все в синяках. Но это всё фигня, конечно. Самый прикол – одеваться за сорок пять секунд и отбиваться за время, пока спичка горит…

– Этого солдата тоже из плена вытащили? – спросил Иван.

– Да, с его мамой в Чечню ездила… Это где-то конец девяносто пятого года… Сначала познакомилась там с Резваном. Он местный авторитет, раньше был директором кирпичного завода. Потом через него познакомились с Молди, это комендант одного района. Он нас успокоил: «Не плачь, мать, жив твой сын». Поняла, что он и брал парня в плен. Солдат-контрактников они сразу в расход, а срочников пощадили. У чеченцев тогда много было русских женщин, разыскивающих своих сыновей. Живут у них, стирают, готовят. Молди возил меня в горы, были в трёх сёлах. У села Агашты маме этого солдата вдруг дают в руки японскую рацию, и она… слышит голос своего сына. Так нам дали убедиться, что он жив. Но всё равно тянут и тянут… Поразило, что чеченцы очень хорошо одеты, все в новых камуфляжах, лучше наших офицеров.

Вернулись в бригаду. Туда как раз приехали генералы Тихомиров и Шаманов. Я к ним, попросила, чтобы уговорили чеченцев вернуть сына. Они чеченским командирам сказали это, но те всё равно тянут. Соглашаются на словах, а на деле ни с места. Поняла там, что у наших военных человеческих контактов с чеченцами нет. Наконец в Шали в нашей комендатуре заместитель министра юстиции Чечни сказал, что завтра привезут сына. Мы как на иголках сидим, в каждую проходящую машину смотрим, Молди проходу не даём. Встретили Резвана, мать ему: «Резван, миленький, отдай мне сына, денег дам…» – «Зачем мне деньги? Я здесь самый богатый на пять сёл».

Наконец подъехала машина, вывели парня. Худой – кожа да кости, цвет лица землистый, глаза пустые. С мамой сразу плохо стало, валидола таблетку под язык – и как заревёт… Потом сказала: «Одна треть от парня осталась…» Он стоит, молчит. Потом он что-то сказал, что тоже чуть не разревелся, но постеснялся, что кругом много мужчин. Всю ночь мы с ним проговорили, не спали совсем… Всё тело у него было изъедено вшами, ноги в болячках, во сне разговаривает.

Мама держит за руку: «Серёжа, я мама, мама». Мы ему масла, кофе, а он: «Хлебца бы». Рассказал, что кормили так: на рассвете три ложки риса и кусочек лаваша, и как солнце зайдёт – то же самое. Или кормили какой-то шулюмкой из муки на одной воде. Рассказал, что держали их в одних наручниках, прикованными друг к другу и к ножке кровати. Ещё он рассказал, что, когда его уже везли, чтобы вернуть матери, их машину обстрелял снайпер. Чеченцам это было не нужно… Молди сказал, что как мужчина был обязан сдержать слово и вернуть мне сына.

– А почему же чеченцы не вернули его нашим военным, а матери отдали?

– Не доверяли они нашим военным. Сыну сказали, чтобы не делал глупостей, бежать не пытался, а мать приедет – отдадут ей. Да я вам столько жутких историй могу рассказать…

– Я пойду покурю: и так не по себе… – ответил Потёмкин.

– Самое страшное было летом девяносто шестого, – продолжала рассказ женщина, когда Потёмкин вернулся с перекура. – На блокпостах что творилось – не описать… Кругом использованные шприцы, контрактники все обкуренные или пьяные сидят, а солдаты-срочники – голодные, с синяками, в тапочках, спрашивали у нас хлеба всё время. Контрактники туда приезжали только пить и стрелять. Сами чеченцы запретили своим женщинам продавать на блокпосты водку, потому что там перепьются и стреляют друг в дружку и куда ни попадя.

Ко мне один контрактник пристал, за версту от него водкой несло: «Какая ты мать? Ты что, его в одиннадцать лет родила? Мало тебе дома мужиков, так ещё в Чечню приехала?» Сначала посадили меня в подвал, в туалет под автоматом выводили. Потом уж меня одна чеченка выручила. А когда ехали на «Жигулях», водитель и мы, три женщины, вертолёт нас обстрелял. Лётчику хотелось просто поиграть пулемётом. Чеченка меня прикрыла своим телом.

В Аргуне я жила в одной семье – у женщины погибли трое сыновей, семь детей остались сиротами, и сама она на костылях. Как мне было стыдно за Россию всё это время… Столько сожжённых сёл… А видели бы вы, как трясутся дети, если раздаются взрывы, это непереносимо…

Рассказывали, что бывали случаи, как наши вертолёты стреляли по аулам, чтобы замести следы, если узнавали, что здесь матери ищут своих пленных детей. Стали пропадать уже и матери солдат, которые ищут своих детей. А сколько случаев, когда с вертолётов сбрасывают блестящие мешки с телами… У чеченки, где я жила, это в самом Аргуне, жил наш паренёк, Денис, из Подмосковья, такой маленький, худенький, весь в болячках. Привёл его контрактник: «Кому работник нужен? Дёшево продам, за двести тысяч».

– Как? Русский продал русского в рабство? – опешил Потёмкин.

– Ну да. Женщина сбегала к соседке за деньгами и купила, четыре месяца он у неё жил, пока мама за ним не приехала.

– А как вы узнали, что с вашим сыном? – спросил Иван. Он давно понял, что женщина ездила в Чечню не с гуманитаркой, а сына искать.

– В одном ауле раненый боевик по фотографии узнал и сказал, что в живых его нет, расстреляли двенадцатого июня. Наши начали бомбить это место, надо было уходить, а пленные были все слабые, вот их и расстреляли, чтобы легче уйти. Нашли их восемнадцатого июля, десять человек, тела уже начали истлевать. Поехала в Ростов, в судмедлабораторию. Там сотни мам сутками смотрят видеозаписи, чтобы опознать своих детей, останки же им не показывали. Там даже в столовой невыносимый трупный смрад…

Пока я смотрела, искала своего, привезли останки ещё тридцати пяти человек, да в Ханкале, лётчик сказал, ждали вертолёта останки ещё сорока пяти солдат. Одна мама четыре могилы раскопала, пока своего сына не нашла. Самое жуткое было видеть в Чечне радость родителей, которые находят кости своего сына. Радость, вы понимаете? Одна мама узнала своего сына только по ногтям.

Когда я смотрела видеокассету, то в описании останков под номером четыреста восемьдесят один увидела записку со своим адресом. Стали работать с этими останками, но не совпали данные крови, и рост меньше, чем у моего сына. У всех десятерых были страшно разбиты лица. У другого похожего череп был совсем не моего сына. Можно было бы сделать экспертизу по ДНК, но это огромных денег стоит, в судмедэкспертизе их нет. Есть ещё вариант – определить по флюорограмме, но её не оказалось в личном деле, хотя я сама относила в военкомат. Я всё время там молила Бога, чтобы он не отнял у меня разум. Если найду косточки своего сына, то буду чувствовать себя самой счастливой женщиной на свете…

Она замолчала, тяжело вздыхая. Потом покопалась в сумке.

– А вот почитайте-ка эти листочки… – И подала Потёмкину несколько страниц. – Если нервов хватит…

Иван взял их в руки и стал читать.

Выписки из карты признаков военнослужащих, находящихся на опознании в 124-й судебно-медицинской лаборатории Северо-Кавказского военного округа.

Особые приметы одежды (цифры – номер опознаваемого, данные – всё, что имелось при трупе).

11. Нательный крест из белого металла, шлемофон танкиста.

37. Оржавленная крышка часов.

42. Часы «Слава», на них надпись: «Папе в день 60-летия. Саша, Гала, 883638». (Возможно, Маленьких, Имамов, Сухарев, Барабин, Мохов, Ануфриев, Казбеков, Капустин, 81 мсп – инф. м-ра Соколова.)

47. Сапоги с надписью «Кагарманов».

50. На теле медный крест фигурной формы с надписью «Спаси и сохрани».

57. На теле цепочка из белого металла с изображением Спасителя и надписью «Спаси и сохрани».

218. Нательный крестик с распятием Иисуса Христа.

229. На брюках надпись: «Наприенко 9589814» (Наприенко жив, 81 мсп; в Чечне не был, своё обмундирование передал молодёжи, помнит имена Дима и Олег, 1 рота 81 мсп).

253. В х/б «Наприенко», на сапоге «Фоменко», в сапоге «Шашков» (по УрВО сведений нет).

254. Алюминиевая ложка с надписью: «7 мср» и «Ищи мясо, сука».

481. Семь фотографий, листок блокнота с адресами: 606019 Нижегородская обл., г. Дзержинск, ул. Черняховского, офицерское общежитие, Бараненко Людмиле Петровне (далее следуют адреса).

485. Молитвенный пояс. Кубик деревянный для игры в кости самодельный.

523. Самодельный брелок из двух патронов калибра 5,45 с цепочкой.

534. Труп доставлен обёрнутым в женское демисезонное пальто коричневого цвета.

543. В кармане обнаружен магазин от ПМ с восемью патронами (возможно из 205-й омсбр, 1 батальон).

561. Часы «Пограничные», письмо.

574. Брелок из патрона 7,62 с цепочкой и английской булавкой, ложка с надписью «Ищи мясо».

579. Значок «Россия» с изображением Георгия Победоносца.

616. Крестик чёрный самодельный, плетёный.

624. Шлемофон танкиста.

666. На голове зелёная повязка (чеченец?).

710. На груди мешочек-амулет из кожи с арабским текстом.

713. Завёрнутая в носовой платок игрушечная лошадка белого цвета, часы «Камелер».

718. Записка с молитвой.

Бирка на одежде

70. Найден возле президентского дворца.

86. С БМП с привокзальной площади (возможно, рядовой Короткий, сгорел в БМП, инф. к-на Кудиярова).

95. Неизвестный с БМП-1 № Е-04 ХТ 3931, водитель-механик.

96. Найден возле ж/д вокзала.

97. Вытащен с сиденья БМП-КШ № 301.

124. Найден возле президентского дворца.

234. Возможно, ст. л-т обгоревший с танка. Найден возле Белого дома.

289. Найден возле дома парламента рядом со сгоревшим БТР.

502. Неизвестный лейтенант, в/ч 22033, 6 рота, 2 батальон, поступил 09.08.96 из района Минутка.

691. 04.09.96. Не опознан. Татуировка на левой груди в виде патрона, пули и колючей проволоки и гр. крови А (111) Rh+.

Клеймо на одежде

337. Сапоги кирзовые: «Суматохин», р. 41 (по УрВО сведений нет).

516. На внутренней поверхности портупеи надпись: «Никто не обнимал меня так долго».

Потёмкин, читая эти страницы, невольно подумал, что в списках – все образцы амуниции, которая положена солдату. От кого-то остался, кроме окровавленных костей, остаток бронежилета, от кого-то – сапоги, ремень или фляжка, нательная рубашка с армейским клеймом, ложка, брелок из патрона… А как, например, определить личность погибшего солдата, если документов при нём не было, на бушлате – одна фамилия, на сапогах – вторая, а на ремне – третья? Как будто бросали их в бой, собирая не только из разных частей, но и обмундировывали из одной огромной кучи бывшего в употреблении барахла…

К ним на койку присела ещё одна женщина.

– Лида, расскажи-ка майору, как ты своего сына искала… Месяц была в Чечне…

– Долгая будет история…

– Время у нас есть… Да и тебе легче станет. Хотя, наоборот, конечно, что это я…

– Сначала сыну вроде бы повезло: служить попал в Кантемировскую дивизию, – начала свой рассказ вторая женщина. – Правда, военному делу учиться не пришлось: полгода простоял дневальным у тумбочки, потом болел воспалением лёгких. По штатке, как потом узнала, Вадим числился водителем в танковом батальоне, хотя водительские права получить ему было негде – ни на гражданке, ни в армии. Вместо боевой учёбы он и другие солдаты части капусту на подмосковных полях собирали, потом работали на какой-то стройке. А перед новым, тысяча девятьсот девяносто пятым годом такие вот солдаты оказались в Чечне…

Писем от сына не было, я написала в штаб полка, оттуда прислали бумажку, что Вадим жив. Потом командиры сказали, что сын пропал без вести. Поехала в полк… Один из солдат на фотографии узнал Вадима и рассказал, что он погиб ещё в январе, когда бэтээр из их роты попал в засаду. Погибли все трое. В части я с ужасом поняла, что никто из командиров даже не предпринимал попыток выяснить обстоятельства гибели этой группы, найти их тела. Проще всего было сообщить, что пропали без вести. Что они и сделали.

Месяц искала место гибели сына… В одном посёлке под Грозным местные жители рассказали мне, что здесь в овраге сорок дней лежали, чуть прикопанные, тела троих русских солдат. Сколько раз люди обращались в комендатуру, чтобы приехали и забрали их – ноль внимания. Потом уж кто-то из местных остановил какой-то проходящий бронетранспортёр, и на нём убитых отвезли в Моздок. А в Чечне никто из военных и пальцем не пошевелил, чтобы нам помочь…

Женщина замолчала, достала платок, стала вытирать слёзы…

– Ну, Лида, успокойся…

Первая женщина – Людмила Васильевна, как узнал из разговора её имя Потёмкин, – продолжала свой рассказ:

– Помню, в Моздоке уговорили вертолётчиков взять нас с собой до Ханкалы. Летели вместе с контрактниками, они все пьяные в дугу, и на нас с такой бравадой: «А вы зачем в Чечню?» – «А вы зачем? – отвечаю. – Убивать очень хочется или быть убитыми?» Как ни просились в Ханкале взять нас с колонной в Грозный, ни в какую, дорога так обстреливалась, что носа не высунешь.

В Ханкале переночевали в вертолётном полку. Всю ночь стрельба, бухает тяжёлая артиллерия, «Грады» стреляют так, что вагончик подпрыгивает, сполохи по всему небу, слева Аргун горит, справа – нефтехранилища в Грозном. В Ханкале к штабу нас не подпустили даже близко. Потом всё же направили в казарму, где разместились матери, разыскивающие своих детей. Многие жили здесь давно, со всей страны. Такое рассказывали – жутко слушать… Обменялись фамилиями, фотографиями разыскиваемых солдат.

То и дело ходили все в комиссию по розыску военнопленных. Возглавлял её какой-то полковник. У него был такой ритуал: каждый день в шестнадцать часов выходит из штаба к мамам и сообщает, что ничего нового нет, но, как только что-то узнает, сообщит. Однажды в этой комиссии какой-то офицер нам сказал, что мы плохо воспитали своих детей, раз они не пишут столько времени.

Из Ханкалы, пока мы там были, каждый день по пять-шесть вертолётов с убитыми солдатами, улетали, и лётчик говорил, что бывает до шестидесяти трупов в вертолёте. А сейчас двадцатилетний парень без ног, спивается напрочь на глазах… Другой пришёл из Чечни – и ему человека убить, что клопа на стенке раздавить…

– Извините, но я больше не могу слушать, надо перекурить, – поднялся Потёмкин и вышел на улицу.

Пошёл, глубоко вдыхая табачный дым, к вокзалу Моздока. У здания – одни патрули. Пассажиров практически нет. От офицера патруля Иван узнал, что движение по железной дороге на Гудермес открыто.

– Но желающих путешествовать на поезде, впереди которого платформа с песком на случай подрыва пути, немного, – добавил лейтенант.

Потёмкин зашёл в вокзал – ни души. Вспомнил, как летом девяносто пятого, когда уезжал домой… Тогда он ехал вместе с подполковником Коневым, заместителем командира полка. Денег на билеты не хватило. Собрали тушёнку, что брали с собой, пошёл к начальнику смены кассиров на вокзале. Рассказал ситуацию, положил на стол тушёнку, деньги, что были. Женщина долго смотрела, вздыхая, потом говорит: «Иди к кассе…»

Потом, за год до начала второй кампании, Потёмкин снова встретил случайно Конева, и тот ему рассказал о своей жизни за это время:

– Приехал на старое место службы, а должность мою сократили. Командующий армией говорит мне: «Плохо ты воевал, грубил. Увольняйся!» Отправил в округ своего зама по воспитательной работе, как я воевал. Генерал Трошев, когда узнал об этом, сказал им: «Вы сошли с ума! Отдайте его мне!» В конечном итоге девять месяцев числился командиром танкового взвода. Надо было как-то жить – продавал машины, таксовал. Раз пять ездил в Москву на беседу в отдел кадров – «Нет для тебя ничего, все вакансии заняты!» Наконец в марте тысяча девятьсот девяносто шестого был назначен командиром танкового полка в Дзержинске. Командовал полком, потом дивизией. В Академию Генерального штаба не пустили – лишний!

Иван Потёмкин вспомнил, как тогда уезжал из части солдат-срочник родом с Сахалина. Уезжал он по ранению. Солдатам-срочникам билет на самолёт был не положен, а на поезде он на остров никак не попадёт. «Ничего не знаем, – сказали ему в финчасти, – вот тебе проездные…» Тот стоит и плачет, бедолага. Выдали ему деньги за восемь месяцев службы в Чечне, но их не хватило даже на билет на самолёт. Купил он билет только до Москвы… Он ещё к нему домой заезжал за деньгами. На Сахалине как раз было землетрясение, ему так хотелось попасть скорей домой…

Тогда с ними увольнялся один контрактник из Твери, прямо из окопов в замызганной хэбэшке. Когда ехали на попутном чеченском автобусе в Грозный, то увидели контраст между ментами, летевшими домой, и пехотой. У ментов всё обмундирование было новенькое, а у пехоты – зашитая и изношенная хэбэшка, стоптанные и рваные сапоги и ни рубля в кармане. Как было тогда унизительно и стыдно, что армия не может обеспечить своих солдат и офицеров новой формой, чтобы они ехали домой как военнослужащие Российской армии, а не как бомжи.

Запомнился лейтенант: перед отъездом домой выменял у чеченцев новый камуфляж за две канистры бензина. Им менять было нечего. Вспомнил, как ночевали на вокзале в Моздоке, где их накормили простые люди, а привокзальный напёрсточник купил им бутылку водки.

А сразу за вокзалом бурлила обычная южная жизнь, работали магазины и киоски. Водка, удивился Потёмкин, в киосках стоит дешевле пива. Зашёл в магазин. Женщина в белом халате раскладывала из тележки по полкам пачки с мукой. «Трупы в морозильнике по полкам раскладывала», – вспомнил Иван бесхитростный рассказ летевшей в Чечню девчонки-медички на вокзале.

На станции, вопреки предположению, практически не было воинских эшелонов, хотя Моздок – главный перевалочный пункт грузов для армейской группировки. Стоял лишь эшелон с трубами для строительства нефтепровода. По путям ходили молодые люди в штатском, но с армейской выправкой и с торчащими из карманов рациями. На аэродроме неподалёку гудели самолёты.

Когда Потёмкин вернулся в казарму, солдаты уже перегрузили в автомашины ящики и коробки с гуманитарным грузом для их дивизии. Впереди колонны стояла БМП из батальона. Иван поздоровался со старлеем, спросил, как дела.

– Нормально. Только грязи столько, что утренние построения отменили…

«Грязи… – подумал Иван и посмотрел на свои берцы. – Да уж, чеченская грязь как липкий пластилин…»

Потёмкин залез на броню, и скоро колонна тронулась. Сразу же за Моздоком на шоссе в сторону Чечни через каждые несколько километров – блокпосты. Омоновцы там откровенно скучают. Лишь на мосту через Терек, за которым уже Чечня, некоторое оживление: проехал мальчик на ослике да прошла в Чечню группа женщин с сумками. Через несколько километров догнали ещё одну женщину, она брела по обочине на восток в туче пыли, но с российским флагом в руках.

В Горагорском следов боёв Потёмкин не заметил, на улице – группы молодых мужчин, некоторые на корточках, вышли из домов погреться на солнышке. Иван обратил внимание, что колонну они провожают, явно считая в ней глазами количество автомашин.

«Продаётся дом» – написано на фанерном щите. «Интересно бы посмотреть на пожелавшего купить здесь жильё», – подумал Иван.

Остановились на несколько минут на дороге у нефтяного бака с дырой от ПТУРС. Выстрел, прикинул Потёмкин, сделан со стороны Грозного.

Старлей и механик-водитель пошли было за бак по малой нужде, но их остановил возникший как из-под земли омоновец:

– Куда?

Услышав ответ, равнодушно сказал:

– Идите. Но там заминировано…

Далеко от дороги не пошли.

Колонна двинулась вперёд, и Потёмкин стал смотреть по сторонам. Вдоль дороги – столбы с давно оборванными проводами, но все поля, в отличие от многих российских, на удивление, вспаханы, то и дело попадаются стада коров и овец. На холме – памятник погибшим в Великую Отечественную, изрешечён пулемётным огнём. У дороги стоит «Беларус», крыша вмята в сиденье, словно на трактор наступил Кинг-Конг. На горизонте – чёрный дым от горящих в нескольких местах нефтяных скважин. Объехали убитую телушку. Неподалёку, справа от дороги, ещё две-три убитых коровы со вздувшимися животами.

Опять остановка, в каком-то придорожном селе, недалеко от школы.

– Часа два простоим, – услышал Иван от полковника, старшего колонны.

Потёмкин, пока было время, решил зайти в школу. В классах расположился отряд спецназа. Рядом со школой стоял танк, трое солдат, один из них явно азиат, не торопясь копали окоп, что-то со смехом рассказывая друг другу. Вокруг школы выкопана траншея, часть её укрыта большим красным одеялом. «Наверняка „от благодарного чеченского народа“», – понял Иван.

У огневой точки, сложенной из мешков с песком, стоит принесённое из учительской школы дорогое кресло. Сидевший в нём командир спецназовцев – рослый, крепкий мужик – рассказал об обстановке в селе и почему-то добавил:

– У меня восемь дырок в голове…

Потёмкин зашёл в первый попавшийся класс… «23 сентября. Классера болх» – написано детской рукой на доске. «Наверное, в этот день здесь был последний урок…» – подумал Иван.

Чувствуется, что классы к новому учебному году были отремонтированы – стены и полы покрашены. Но сейчас парты сдвинуты в кучу, в выбитом окне стволом на Грозный стоит станковый гранатомёт. В коридоре школы разбросаны учебники – русского языка, физики, советского права – и классные журналы. Валяется книга «Живые и мёртвые» Константина Симонова. Кто-то из солдат нечаянно, пробегая по коридору, наступил на раскрытую книгу «Где-то гремит война» Виктора Астафьева.

«Интересно, о чём вздохнул бы писатель, если бы посмотрел из сибирской дали на свою книжку с отпечатком сапога русского солдата на обложке?..» – подумал Иван.

Целый ворох табелей успеваемости на тетрадных листочках. Потёмкин посмотрел – у одной девочки в табеле только пятёрки, в том числе и по русскому языку, у другой в основном тройки. «Где-то сейчас эти дети…» – грустно подумал Иван.

Зашёл в ещё один класс. На всю стену – диорама. В левой части картины отважные чеченские воины на фоне дворца Дудаева на площади Минутка в Грозном в упор расстреливают из автоматов атакующих русских солдат. Чеченцы (один из них нарисован на картине даже с сигаретой в зубах) гордо стоят в полный рост, русские же падают им под ноги. «Герои газавата», – прочитал Потёмкин подпись к картине.

Наши спецназовцы, разместившиеся в этом классе, навешали на картину автоматы, гранатомёты, бронежилеты, вот и получилась диорама.

Посмотрел на стенд с фотографиями молодых мужчин, надпись на нём гласила: «Жертвы геноцида». «О том, что эти „жертвы“ как на работу ходили на железную дорогу грабить пассажирские поезда, резали глотки пленным русским солдатам и насиловали девушек-казачек, детям, надо полагать, учителя не говорили», – подумал Иван.

На другом стенде – изречение Солженицына, восхваляющее мужественных чеченцев, статья об одном из героев чеченского Сопротивления, памятка русскому солдату, воюющему в Чечне. На стене в коридоре среди правил поведения учащихся Потёмкин прочитал и такой пункт: «Запрещено приносить в школу огнестрельное оружие». На полу валялись тетрадки со списками учащихся, в классных журналах в графе «Место работы родителей», посмотрел, то и дело попадалась запись «Сотрудник Национальной службы безопасности».

Вышел на улицу. У школьной калитки – группа местных жителей: старик в высокой бараньей папахе и с десяток женщин. Все худые, похожи на цыганок. Пришли отмечаться к коменданту, командиру отряда спецназа. Зачем надо отмечаться, сами ещё не понимают. В лучшие времена, рассказала одна из женщин, в селе проживало триста семей, сейчас, вместе с вернувшимися беженцами, около шестидесяти человек. Детей нет совсем.

Собравшиеся, когда Потёмкин подошёл к ним, начали откровенно ругать армию и спецназ за поведение во время боёв и зачисток.

– У нас в селе, когда «Грады» стреляли ночью, погибло пятьдесят четыре человека, а сколько скота побили… Пятнадцать детей погибло, – заплакала молодая женщина.

Женщины уверяли, что в их селе не было ни одного боевика.

– Если у вас убили мать, сожгли дом, вы будете боевиком? – спросила старуха у Потёмкина. – У меня убили свёкра, ему восемьдесят лет, какой он боевик? Деверя застрелили, мужа, сын умер от болезни. Умела бы я стрелять, клянусь, пошла бы с боевиками. Вы пройдите по нашим домам, посмотрите, что после себя оставили ваши солдаты. А это что? – И показала на кучу пустых консервных банок в школьном дворе.

– Мы всю жизнь жили среди русских, – продолжала другая пожилая женщина, – в каждом втором доме были русские, учителя были русские. Мы жили в дружбе, вместе работали, как одна семья… До начала этой войны свет у нас был, газ был, пенсии платили. Школу обустроили своими силами, учителей наняли. Мы на зиму всем запаслись, а пришли солдаты… Танком в сарай заехали, всех индюков задавили. Внучка, два годика, только разговаривать начала, никак не хотела выходить из подвала после обстрела, так боится самолётов.

– Как можно было бомбить мирное село?! – ругались женщины. – Ну хотя бы сообщили, что будет обстрел, чтобы мы могли спрятаться. Германия – та предупреждала, что будет бомбить. У нас от снаряда погибла женщина-почтальон – восемь сирот осталось…

– А если тебе показать в Москве развалины домов, взорванных вашими сыновьями? – оборвал её Потёмкин. – А солдат-мальчишек с перерезанными глотками? А русских рабов, которых мы из ваших подвалов вытаскивали?

– Пусть Россия скажет, куда нам уйти и где жить, только чтобы нас больше не бомбили! – в отчаянии крикнула пожилая женщина.

– А ты, мать, ругала так же своего сына, который наших девчонок насиловал в Грозном? – взорвался Иван. – Ругала, когда он на железную дорогу поезда грабить ходил?

По дороге со стороны Ингушетии с белым флагом в окне к школе подъехали «Жигули». Вышли четверо крепких бородачей. Одна из женщин сказала, что это их мужья, беженцы, жили в Малгобеке. Бородачи, нагло ухмыляясь, прошли мимо Ивана, как проходят через стадо баранов.

Солдат, стоявший рядом с Потёмкиным, чтобы избежать соблазна выпустить в них очередь, закинул ствол автомата за спину, сплюнул вслед.

– Беженцы они, – выругался матом, – с такими-то рожами… Нельзя верить ни одному их слову. Днём он вам улыбается, а ночью из гранатомёта по колонне стреляет. И у этих все мужья и сыновья в бандах.

Потёмкин давно, ещё в первой кампании, понял, что все жалобы чеченцев надо фильтровать: что-что, а плакаться они, особенно женщины-кликуши, умели.

Подошёл командир отряда спецназа, простодушно рассказавший, что у него в голове восемь дырок после нескольких командировок в Чечню, предложил проехать по селу на бронетранспортёре.

Разрушенных домов в селе оказалось не более десятка. Черепицу с крыш многих домов местные жители заранее аккуратно сняли и сложили во дворах, чтобы ввести в заблуждение артиллерийских наводчиков: если дом без крыши, значит, раньше по нему уже стреляли.

По русским понятиям село богатое, хотя особняков, как у новых русских, здесь всего два-три. Это в других сёлах Потёмкин встречал дворцы, где заборы вокруг как кремлёвская стена. У многих домов – это после бомбёжек и обстрелов – огромные скирды сена в тюках, какие и в довоенные времена увидеть можно было не в каждом российском колхозе. Во дворах многих домов стоят брошенные автомашины, даже «Феррари», джипы, обратил внимание Иван.

– Все машины в Чечне – угнанные из России, – сказал спецназовец. – Их новые хозяева не считают нужным даже менять номера. И каких номеров только нет: волгоградские, ростовские, ставропольские, московские…

По улицам села бегали уцелевшие после зачистки куры и индюшки, кое-где бродили коровы и телята. Несколько раз попадались убитые овцы и коровы. Посмотрели на взорванный сапёрами дом какого-то полевого командира. Во дворике, среди обломков, разбитый телевизор и старые чёрные брюки. Проехали мимо магазина с выбитыми витринами, сбитым бронемашиной углом. На полках, конечно, шаром покати.

– А вот мечеть здесь – ни одной пулевой отметины, – сказал спецназовец. – И мулла якобы не ушёл, остался. В доме напротив школы мы нашли удостоверения боевиков, пропуска в Дом правительства Ичкерии, около двухсот патронов, снаряжённые автоматные магазины, снайперские прицелы, три винтовки.

Стоявший у дороги старик в папахе злобно помахал клюкой вслед бэтээру.

– Этот дед ночью сам поджёг своё сено у дома, чтобы свалить на русских, – кивнул на него спецназовец. – Пожар мы потушили, но машина у него сгорела. Соседи, когда узнали, что дед сам поджёг скирду, хотели ему накостылять.

В батальоне Иван Потёмкин, не заходя в свой кунг, пошёл сначала к комбату, доложить, что прибыл из отпуска. Тот сидел над картой. Поздоровались.

– Чепэ у нас, – сказал комбат, – разберись.

– А что случилось-то?

– Рядовой Иванцов раздавил «бэхой» машину с «чехами». Тормоза якобы отказали. Надо понять, зачем он это сделал. Со мной молчит.

– Так вроде бы это не моя епархия, а замполита…

– Не всё надо знать замполиту, а тем более прокуратуре, – глубокомысленно протянул комбат. – Разберись по-человечески. Пока наверху никто не знает. У парня, похоже, крыша поехала…

«Иванцов… – стал вспоминать Потёмкин. – Так это же Образец! Действительно странный парень».

Когда в батальон привезли первую партию контрактников – с испитыми рожами, патлатых, с торчащими разноцветными вшивниками из-под хэбэ, – и построили у штабного кунга, комбат, пройдя вдоль строя, брезгливо поморщившись, сказал:

– Ну и войско, цирики хреновы… Всем постричься сегодня же, вот вам образец. – И показал на солдата-срочника с короткой стрижкой.

Так к Иванцову и прилепилось это погоняло – Образец. По штатке был он механиком-водителем БМП, но ездил всего несколько дней: сломался, и пока машина была в ремонте, Потёмкин взял его к себе истопником. Парнишка оказался расторопным, раздобыл дров из снарядных ящиков у стоявшего неподалёку артдивизиона «саушек», и в кунге ночью всегда было тепло.

Серёжка, так звали солдатика, всегда что-нибудь тихонько напевал: то «И зовёт нас на подвиг Россия, веет ветром от шага полков…», то «Я голодный, но весёлый и злой…». У Потёмкина потом в голове целый вечер крутились эти припевки.

Однажды, за несколько дней до отъезда Потёмкина в отпуск, Образец, пошурудив в печке кочергой, вдруг спросил:

– Товарищ майор, а как вы думаете, что тому мужику из фильма «Калина красная» потом было?

– Какому ещё мужику?

– Ну, который на ЗИЛе машину с бандитами в реку столкнул. Потом вылез и сидит на крыше машины…

Иван вспомнил этот эпизод из фильма.

– Посадили, наверное. Там же несколько человек были. Хотя и воров.

– Но они же Егора Прокудина застрелили! Правильно он сделал!

Потёмкин закинул сумку с вещами в свой кунг и пошёл искать рядового Иванцова.

– Образец! Тебя к замкомбата! – послышался чей-то звонкий голос.

– Рядовой Иванцов по вашему приказанию прибыл, – даже козырнул Образец, вынырнувший как из-под земли.

– Ну-ка, садись, поговорить надо, – показал Иван на пустые снарядные ящики. – Расскажи-ка, как всё было на самом деле. Догадался, о чём я?

– Догадался, – вздохнул солдат. – Тормоза отказали… Она, машина эта с «чехами», стояла у дороги, я выехал сбоку, а как раз с горочки, тормоза и отказали. И всмятку… Случайно…

– Мне-то не ври, Сергей.

Замолчали.

Образец, после тягостного молчания, опять тихонечко запел:

Я смотрю в темноту,

Я вижу огни там, где слышится смех,

Это значит теперь, что зверю конец…

– У тебя ведь, кажется, старший брат в первую кампанию здесь воевал, в Чечне…

– Да. Его «чехи» в Гойском на кресте распяли, в плен попал… «Он был добрым, он плакал, встречаясь со злом…» – опять пропел тихонько Серёжка. В глазах его блеснули слёзы. – Товарищ майор, почему раньше пели «Гнилой фашистской нечисти загоним пулю в лоб» и воевали так же, а сейчас – нельзя?

– В бою – можно. И нужно, – ответил Потёмкин. – Но в бою, а не так, что «тормоза отказали».

– Да у них, в той машине, рожи были бандитские! Ну, парни мне знак и дали… Может, они моего брата и распяли! Мать, как узнала, что его больше нет, сразу поседела…

Иван тяжело вздохнул и вспомнил, как за несколько дней до отпуска разбирался с солдатами на временном блокпосту: два случая за один день, когда после проверки документов легковушки с сидевшими в них бородатыми наглецами, отъехав метров на двести, взрывались так, что железяки разлетались и колёс было не найти. Парни на блокпосту простодушно признались, что после проверки документов, явно липовых удостоверений каких-то помощников депутатов, оставляли в багажнике по паре толовых шашек, поджигали шнур, с расчётом, чтобы сработало не сразу…

«Надо было сдать их в прокуратуру!» – «Товарищ майор, тогда эти уроды останутся жить. А зачем им здесь жить? Они же после смерти сразу в рай. А мы здесь, в аду, остаёмся…» Пожурил. «Больше так не делайте, а то начальство узнает…»

Вспомнил, как перед этим сцепился с замполитом. Потёмкин на каком-то придорожном рынке вместе с минералкой купил видеокассету с надписью «Казни русских солдат» и – додумался! – поставил её в трофейный видик в палатке второй роты, чтобы солдаты знали, как «чехи» режут глотки нашим пленным солдатам.

«Ты что творишь?! – орал тогда замполит. – Они же теперь, понимаешь, что будут с пленными делать?!» – «Так же резать точно не станут, – пытался успокоить его Потёмкин, – но злее в бою будут. Должны понимать, что ни при каких обстоятельствах живыми к ним попадать нельзя. Рвать зубами, пока живой…»

– Товарищ майор, а как вы думаете? – опять спросил Иванцов. – Вот у Высоцкого в одной песне есть слова: «Как бы так умереть, чтоб не сам, чтобы в спину ножом…». Почему он так написал? Ведь умереть, чтобы в спину ножом, страшней, чем сам!

– Не знаю… И что с тобой делать, не знаю пока. Иди. Комбат решит.

Образец встал и опять тихонько и грустно запел:

Мы все потеряли что-то на этой безумной войне.

Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?..

– Комиссовать бы надо парня, – сказал Потёмкин, когда пришёл к комбату. – Или опять что-нибудь натворит, или убьют. А у матери он один…

– Хорошо. Я скажу медикам, пусть подумают, как это сделать.

«Медикам…» – повторил про себя Иван и вспомнил, как у них в полку в первую кампанию, в медроте же, съехала крыша у одного паренька-санинструктора – расстрелял из автомата своих же товарищей из-за какой-то ерунды. Двоих – наглухо. Десять лет вроде бы дали. И как было не заметить самим же медикам, что у парня незадолго до этого крыша пошла?..

Утром Потёмкин вышел из кунга и сел на ящик покурить. Из тумана показалась вереница бойцов с оружием; последний, восьмой, заметно отстал, шёл хромая. Когда группа поравнялась с Потёмкиным, ему показалось, что ведёт её сын Сашка.

«Показалось, – решил Иван, – он же в Приморье…»

Но минут через десять к нему подошёл крепкий парень в новом камуфляже.

– Сашка! – невольно воскликнул Потёмкин. – Ты как здесь оказался?

– Стреляли… – улыбнулся сын.

Обнялись.

– Давно здесь? – спросил Иван. – Почему мы с матерью ничего не знаем? «И комбат ничего не сказал…» – подумал.

– Неделю. Два раза уже сходил. Всё нормально, отец, сейчас вот принесли образцы натовской формы и снаряжения. А в той части, – продолжал сын, – мне надо было выбирать: или трибунал, или Чечня.

– Что опять натворил?

– Дедов воспитывал… Был дежурным по роте, зашёл в умывальник, они на молодых упражняются, начал их гонять по казарме. Они, трое, в окно со второго этажа, ну ноги и переломали. Накатали на меня, комбат вызвал, и вот я здесь, – рассказал Сашка. – Да не переживай ты, всё равно бы здесь оказался рано или поздно. А что в твоём батальоне – случайно. Мать пусть пока не знает…

– Были за это время опасные моменты? – спросил Иван у сына.

– Со мной вроде нет. Но насмотрелся, как воюем… Не думал, что у нас столько бардака. Где-то в первые дни нашу группу десантировали на вертолётах на помощь группе спецназа ГРУ. Летели на бреющем. Вылетели утром, пока прилетели – уже светло, часов одиннадцать дня. Группу гэрэушников, как я понял, выбросили на незнакомой, простреливаемой противником местности. Только их вертолёт улетел, начался бой. Через час группа была перебита. Ладно хоть успели передать сигнал о помощи. Пока мы экипировались, вооружились, пока нам подогнали вертолёт, пока долетели – там уже трупы дымились. Из шестнадцати человек выжил один прапорщик, зам командира группы. Мы его грузили – он весь перебитый был.

Прапорщик этот рассказал мне следующее. «Командир группы говорил командованию: „Ну так не делается, ну выбросьте нас на сутки раньше, но ночью“. – „Нет, вы должны быть выброшены тогда-то, а к обеду вы должны быть там-то“». Сидит такой стратег за картой и рулит. В вертолёт – и вперёд! Высадили этих спецназовцев на голую гору, прямо в лапы бандитов. У наших убитых в головах пули торчат ёршиком. Пуля череп пробивает, и сердечник с другой стороны головы торчит. По магазину в каждую голову всадили точно. Прапорщик тот был весь в дырках, не уверен, что жив остался. Всё их оружие «духи» собрали.

Эти спецназовцы лежали в задроченных, дырявых ботинках, пятки стёртые, пошорканная форма, драные разгрузки, которые даже боевики не взяли, постеснялись. А как-то я видел трупы боевиков – рыла откормленные. У наших, даже у мёртвых, полуголодный взгляд. У «духов» – экипировка новая, чёрные комбезы, удобные разгрузки. У моих бойцов – штопаные, от ментов подаренные, от добрых тыловиков забранные. На ЦБУ видел офицеров – все отлично экипированы.

– Но снаряги на тебе и оружия о-го-го… – заметил Иван.

– Этого добра да, хватает, – ответил Сашка. – Бинокль, ночной прицел, подствольник, ночные очки, автомат с глушителем. По две «Мухи» обычно беру, по двадцать ручных и подствольных гранат. Заряженных магазинов – двенадцать, спарка по сорок пять патронов, пулемётные магазины, подствольник, пистолет Стечкина с глушителем. Плюс нож разведчика стреляющий со своим бэка. Всего кило под тридцать. Из продуктов – пачка печенья и банка консервов. Есть патроны – есть жратва. Нет патронов – нет ничего. И все у нас так, вся моя группа. У меня пулемётчик тысячу патронов к пулемёту таскает. Сам пулемёт двенадцать кэгэ весит, и тысяча патронов в ленте. Я специально подобрал «мастодонта» в группу, чтобы носил патроны.

– С таким грузом упадёшь – не встанешь… – заметил Иван.

– А если бросишь груз, тебя голыми руками возьмут. Это только в кино упал, перекатился, здесь – только на колено. И в бою огонь ведёшь только на коленочках. С каждого задания прихожу – на правом колене кровавый синяк.

– А кто это у тебя тащился последним в группе? Ранен? Или случилось что?

– Сломался. На обратном пути. Идти больше не мог, – ответил Сашка.

– Как же он в разведку тогда попал? – удивился Иван.

– Из недавнего пополнения. Да, такой вот «мальчик» ростом под два метра. Знаю, что мама у него ингушка, а папа из Абхазии. – ответил Саша. – Я бойцам приказал: «Раздевайте его!» Идёт почти голый, без снаряжения, без оружия – и автомат отдал, и пистолет! Идёт голый и всё равно скоро садится: «Дальше не пойду!» А мне останавливаться нельзя, очень сильно рисковал: много было признаков, что бандиты нас сопровождали по лощине. И местность была невыгодная для боя. И этот ещё начинает капризничать! Я патрон в патронник вогнал: «Живым оставить здесь не могу, ты уж извини». Он же знал радиочастоты, позывные, состав группы. Смотрю – у ребят в глазах никакого сочувствия к нему. Он понял: либо шевелить ножками, либо остаться в этих горах навсегда. Я бы его кончил, но всё же предложил: «Перейди в головной дозор. За тобой иду я. Если я тебя догоняю, остаёшься в горах, если попытаешься вправо-влево уйти, то здесь остаёшься». И он шёл. И дошёл.

– Ладно, иди отдыхай, – сказал Иван и закурил, задумавшись.

По расположению батальона бродили уставшие бойцы, снявшие снаряжение и оружие, кто-то, голый по пояс, умывался, кто-то уже и смеялся чему-то.

Через полчаса к майору Потёмкину, так и сидевшему на ящиках из-под снарядов, снова подошёл его сын Сашка, умывшийся, чуть посвежевший, но по-прежнему очень бледный.

– Садись, – сказал ему Иван. – Как тебе наши командиры? Есть впечатление?

– Как-то в первые дни, как сюда прибыл, меня послали на сопровождение одного подполковника из разведотдела группировки, – начал Саша. – Он должен был из нашего батальона срочно доставить карты с обстановкой. Взял я четверых разведчиков и экипаж бэтра. Путь по времени – часа два, по горам, ехать надо было через неконтролируемое пространство. Выехали в четыре часа утра, в густейший туман. Подполковник мне: «Гони!» А как гнать, если территория не наша? По сопкам надо аккуратненько ехать, не больше пяти километров в час ведётся разведка. У нас закон: не слышу, не вижу – не стреляю, не еду. «Ты не разведчик, лейтенант!» Я водителю тихонько: «Гони, только не шибко». – «Куда гони? Ничего не видно, такой туман!» Подполковник: «Меня Шаманов расстреляет, гони!» И бойца по шлемофону ножкой.

Я по карте еду, куда – ничего не видно. Вышел посмотреть дороги, развилки. Сопки же очень похожие. Проходит полчаса. Подполковник вышел из бэтра. «Ты не знаешь, куда ехать! – И матом на меня. – Дай карту, я поведу». Покрутил её. «Вперёд!» А дорога – серпантин, обрывы. Едем – вижу, что заблудились: по одному месту уже третий раз проезжаем, водитель уже свои протекторы узнаёт.

Стало светать. Ситуация такая, что мы можем или оказаться между двух своих полков и нас могут принять за «духов», или, поскольку территория неконтролируемая, «духи» здесь могут ходить. Начинаю нервничать, потому что даже негде спрятаться: ни лесочка, ничего. И связи нет: раннее утро, спят радисты. И подполковник нервничает. «Всё, мне хана! – бросает карту. – У тебя карта неправильная! – швыряет эту карту. – Какого она у тебя года? Семьдесят четвёртого? Где ты её взял?» – «Карты в штабе группировки дали! Я её, что ли, рисовал?!» – «Стой, я с тобой разговариваю! Иди сюда!» А мы уже встали.

«Товарищ подполковник, – говорю, – у нас есть один выход: дождаться рассвета, пока упадёт туман, и идти по биноклю. Где люди, туда и пойдём». Я понять не могу, где нахожусь: или в обрыв упадём, либо под огонь своих попадём, либо «духам» подарочек. Обругал меня этот подполковник матом при моих бойцах: «Ты ничего не умеешь!» Повёл нас сам и заблудился. Водитель начинает нервничать, экипаж тоже. «Не трогай пулемёт!» – говорю башенному пулемётчику.

Светает. Стоим. Решаю: надо идти в открытую. Достал ракеты и начал стрелять. «Ты что делаешь, дурак?! Тут „духи“!» – подполковник кричит. «Лучше „духи“, у них группы небольшие, отобьёмся, чем два полка своей пехоты!» А свои и разбираться бы не стали, что это за незнакомая группа здесь бродит… Я стреляю – красный, зелёный. Подпол мне: «Перестань стрелять!» Жду, что кто-нибудь из наших ответит. Ответил – я ему тоже зелёную. Включаем всё, что есть – фары, сигнал, – и прём на те ракеты. Едем – руками, шапками машем, по-русски материмся! Выехали… Вот таким было первое моё впечатление о командирах из группировки. Но, надеюсь, там не все такие…

«Не все, – подумал майор Потёмкин. – Но настоящих дураков ты ещё не видел…»

– Или вот ещё случай, – продолжил Сашка. – Как-то мы работали вместе с батальоном разведки Северо-Кавказского военного округа. Вечером с их офицерами немного водки попили, и вижу: сидит командир их разведдесантной роты, капитан, и слушает магнитофон, какую-то трофейную плёнку. Какой-то их патриот типа нашего Газманова блеет, как русские танки горят, и подпевает «Аллах акбар». Сидит этот наш русский капитан и млеет от этой «духовской» дряни!

«Ну ладно, – говорю ему, – послушали, гаси её, выключай». – «Нет, ты послушай, как поёт!» – «О чём поёт? Как они наши танки жгут? Как пленных режут, как баранов? Выключи, солдаты же слышат». – «Нет, они же за правду воюют!» И это говорит командир разведдесантной роты Российской армии! Сидит и в пятый раз слушает эту плёнку! Как он будет воевать с таким отношением к противнику? Чему он может научить своих солдат?

– Не мне он попался, – ответил Иван. – Я бы ему уши и мозги мигом прочистил…

Сашка ушёл в свою палатку, отлежаться. Иван направился к штабной палатке. Комбата и замполита не было, и Иван вышел покурить.

Подошёл незнакомый боец с полоской старшины на погонах, крепкий симпатичный парень. Представился по уставу, чётко, и продолжил:

– Поговорить бы, товарищ майор… Знаю, что вы зам комбата. Я здесь вторую неделю, контрактник, зам комвзвода.

– Ну, давай посидим…

– Первый раз попал в часть, чтобы срочники и контрактники были вместе, – начал боец. – Сначала к этому скептически относился. Группы в роте были ещё толком не сформированные. Одни уезжали, другие ждали отправки, словом – приток-отток. Понимаю: сформировать разведгруппу – это же не компанию в магазин собрать за водкой…

Посмотрел в роте на технику, вооружение – всё такое старое… Для меня это было разочарование. У нас в девяностом году в Фергане были станции-дешифраторы, и то говорили, что их будут снимать с вооружения, и здесь это старьё, хотя прошло почти десять лет. Автоматы – «вёсла», с деревянными прикладами, год выпуска шестьдесят девятый, мои ровесники. Вооружение из какого-то давнего прошлого. У приборов ночного видения нет батареек. Парни говорили, что сначала не было элементарных вещей для ведения разведки. Ни разгрузок, ни магазинов – со всего батальона собирали на одну группу.

На первое боевое задание мы двумя группами пошли с одной картой! Да и та семьдесят четвёртого года выпуска, с уточнениями восемьдесят третьего. «Как пойдём без карты?» – спрашиваю ротного. «Вот, азимут у вас есть. Расстояние, ориентиры. Считайте шаги». Первое моё впечатление – шок. Я думал, что такого не может быть. Толпа непуганых идиотов с палками пойдёт на пулемёты. Ну, я-то выживу, а ребята-срочники?

Посмотрел на личный состав. Дембеля – конченые выродки. В разведке святое дело: свой котелок ты моешь сам, ложку за собой – сам. А здесь как на зоне: дембеля гоняют молодых. Говорим дембелям: «Пойдёмте в группу, работать». Они в ответ: «Нашим мамам наши трупы не нужны». – «Добровольно сюда шли?» – «Да, добровольно». – «А зачем тогда припёрлись сюда? Отсидеться? Чтобы потом говорить, что на войне были?»

Дембелей мы сразу осадили. Прекратили традицию, чтобы им молодые котелки мыли. Очень сложно было сформировать в роте такой коллектив, чтобы было взаимное доверие и не было бы страха друг друга. Сразу договорились: никакой ругани в роте. Как только кто-то начинает орать – высылать за палатку. Вообще запретили все конфликты. Считаю, очень важно, что показали срочникам, как мы обращаемся с офицерами: называем их только на «Вы», «товарищ лейтенант». Никакой фамильярности! Хотя многие офицеры были намного младше нас, контрактников. Разрушим субординацию – дисциплины вообще не будет. И это отношение к офицерам все приняли!

В первые дни меня удивило, как командир роты матом разговаривает с дембелем, и тот ему так же в ответ. Я подхожу: «Товарищ капитан, в моё время службы офицер мог выругать солдата матом, но я себе представить не могу, чтобы дембель ответил офицеру матом даже полушутя. Любой такой дембель трое суток потом скакал бы по горам с рюкзаком камней, ломом и киркой копал себе окоп. Это немыслимо было, чтобы я, сопляк, мог ответить офицеру матом! Вы же присаживаетесь с ним вместе на две дырки! Вам будет сложно потом».

– Молодец, старшина! – сказал Потёмкин. – Некоторые проблемы скорей к замполиту, но в целом согласен с тобой полностью. Учту, всё посмотрю. Я же только что из отпуска, да и вообще в батальоне недавно. А родом откуда, старшина?

– Казак. Донской, – кратко ответил боец.

«Первый раз встречаю здесь казака… – подумал Иван. – Все бы вы такие были, воевать можно…»

Дни шли за днями. Почти каждый день майор Потёмкин лично провожал группы на задания. Проверял снаряжение, оружие. Старался не смотреть парням в глаза: они уходят, может быть, на смерть, а он здесь остаётся. Безжалостно гонял группы, которые готовились на боевые. Старался не упустить ни одной мелочи. Пока в батальоне, на удивление, обходилось без потерь, даже «трёхсотых» ни одного. Но Иван понимал, что потери неизбежны: гул и грохот по сторонам, да и пулемётная стрельба, с каждым днём усиливались.

Его сын, лейтенант Александр Потёмкин, эти дни охотился за «духовским» миномётом, который задолбал целый мотострелковый батальон. Миномёт начинал работать почему-то ровно в семнадцать часов, обстрел вёл всего по несколько минут, и так несколько дней подряд. Засечь его никак не удавалось. К семнадцати часам в батальоне жизнь замирала, свет вырубали, всё переставало двигаться. Бойцы сидели в окопах, молясь и гадая, куда попадёт мина.

«Целый батальон задрочил, сука», – ругался комбат, обратившись к разведчикам. Выполнить задание – найти и уничтожить этот миномёт – выпало сразу двум группам, в том числе и лейтенанта Потёмкина. Пропал он на целую неделю. К удивлению Ивана, его Сашка вернулся живым и здоровым, а то он начал уж беспокоиться.

– Приезжаем в батальон где-то за полчаса перед обстрелом, – рассказал Саша. – Там все уже на корточках бегают. Приказал своим: «От машины не уходить, быть здесь начеку». Комбата пехоты искали долго – палаток нет вообще, голое поле! Пехота так врылась в землю из-за этого миномёта, что палатки закопали по самые шпили. Смотрю – вспышка взрыва впереди. Идём дальше. Слышу – мина свистит, падаю. Вдруг под ногами откидывается люк из земли: «Стой! Кто идёт?» Это пехота в землю зарылась, как кроты. «Разведка пришла!» – «А мы вас давно ждём. Что ж вы так, под обстрел приехали?» – «А где ваш комбат?» – «Здесь, здесь».

В предбаннике палатки часовой с автоматом. Захожу – деревом всё обшито, как в блиндаже, и темно. «Держитесь за меня – и вперёд!» Часовой провёл меня дальше. Захожу – в тамбуре радист сидит, вижу чайник, ещё двое часовых, за пологом свет пробивается. «С оружием нельзя!» – «Так я и есть оружие, меня раздевать надо полчаса, на мне всё стреляет. Доложите, что командиры разведгрупп прибыли». Часовой докладывает. «Ну что? Можно?» – «Можно, с оружием». И откидывает полог.

Я минуту стоял, не шевелился. Думаю: мне приснилось или меня убило и я на том свете? Палатка армейская, а по стенам ковры, наверху громадная люстра горит ярким светом, стоит огромный телевизор, на полу белый пушистый персидский ковёр, прозрачный столик, большой дубовый стол с резными стульями, кожаный огромный диван, стенка стоит из морёного дуба, на полках хрусталь. Везде мягкие игрушки. Сразу видно: подарки от нищего, но благодарного чеченского народа.

В углу сидит здоровый уставший мужик в ярком халате с винни-пухами, в тёплых домашних тапочках, и выставил забинтованную окровавленную ногу. На столе пульт, по телевизору – мультики американские. Стою и соображаю: «Куда я попал?» А наверху обстрел идёт. По забинтованной ноге понял, что это комбат: солдаты рассказывали про его ранение.

«А-а, это вы, разведчики». Стою в резиновых сапогах, грязных по колено, на белом пушистом ковре. «Идти по нему, что ли?» – думаю. «Ну, что ты там встал, проходи, разведчик!» – «По белому ковру?» – «Ну что там, язык, что ли, проглотил? Да так проходи, у меня этих ковров…» Иду, с сапог грязь отлетает на белый ковёр. «Садитесь. Чай, кофе, водка? Поймайте мне этого грёбаного миномётчика, только живого мне его приведите!» Комбат этот рассказал, что у него вчера солдата ранило, офицера убило, сам он вышел поссать – и вот. «Сейчас здесь сижу и в баночку писаю. Приведите живого, что хотите за него дам – шмотья любого, оружие».

Комбат расстелил на столе карту. Определились с обстановкой, и я пошёл с группой работать. Почти неделю возились, все маршруты движения бандгрупп отработали, засаду подготовили, но этот комбат приказал мне отдохнуть: вымотались мы здорово. А ночью пришла группа спецназа «чучкарей», и взяли этот миномёт! Так было обидно! Оказалось, что боевики возили его в нашем тылу разобранным, на ослике, под хворостом, труба была в виде оси телеги. А мины мальчишки заранее приносили в корзинах и раскладывали в тайниках. Тележку с осликом на блокпостах проверяли не один раз и ничего подозрительного не находили… Такое вот кино…

– Ничего, не переживай, – успокоил сына Иван. – Война будет длинная, надоест ещё.

Каждые два-три дня батальон менял место дислокации, продвигаясь к Грозному всё ближе и ближе. Группы разведчиков так же уходили в поиск одна за другой, и майор Потёмкин все эти дни был в ожидании первых потерь. Тем более что разведчики действовали фактически за пехоту.

Наконец этот день и настал… Его Сашка жив остался едва ли не чудом…

– Первая группа в ходе боя стала отходить, эвакуируя раненых. Я в начале атаки бандитов оказался у пулемётчика, – рассказал Потёмкину запыхавшийся сын, только что, под утро, вернувшийся из боя. – Ему пуля в голову попала. Мозг вроде не задело, хотя кости черепа вывернуло. Он уже ничего не соображал. Ребята его понесли назад.

Проверяю его пулемёт – заклинило. На ощупь – в темноте же! Определяю неисправности: одна пуля отстрелила сошки, вторая перебила антабку ремня, третья попала в ствольную коробку и повредила механизм, повреждён и гильзовыбрасыватель. А у меня всего две гранаты оставалось, далеко их не бросишь: мы внизу горы, да и был риск попасть под осколки своих же гранат. Соображаю: либо через минуту рукопашный бой, либо попробовать за эту же минуту починить пулемёт. А в училище мы пулемёт проходили в конце первого курса. С тех пор я его и в руках не держал.

Но жить захочешь – вспомнишь всё. Все слова преподавателя вспомнил в эти секунды, когда «духи» приближались. Из автоматов палят, «Аллах акбар!» кричат. И ремонтировал без инструментов, голыми руками. Вспомнил, что пулемёт может не стрелять, потому что зажата крышка гильзовыбрасывателя. Если зажать гильзовыбрасыватель, то остановится стрельба. Ощупал рукой – точно! Пуля скрутила крышечку в трубочку. И всё на ощупь, в темноте: время – около часу ночи, на небе ни луны, ни звёзд, да ещё и туман.

Выкручиваю руками калёную сталь, ставлю на место. В общем, стрелять начал, когда «духи» были от меня в пяти метрах. Хорошо ещё, что лента была полная и вставил её быстро. Если бы не пулемёт, и сам бы не выжил, и ребят бы не вытащил.

– Оружие проверь – и спать, – сказал ему Иван.

И задумался: «Обошлось и на этот раз… Надолго ли такое везение? И как лучше: не видеть и не знать всего этого с сыном и понимать, что кончиться всё это может бедой?.. Ленка мне тогда задаст…»

Жена так и не знала, что они воюют вместе.

Почти каждый день майор Потёмкин провожал группы разведчиков на боевые задания. Беспокоился за всех, особенно за сына. Часто курил. Когда группы возвращались в расположение батальона, всматривался, все ли идут, мысленно считал. Потом слушал рассказы командиров групп. Особенно опасными были выходы в Самашкинский лес и его окрестности: там ещё с прошлой войны всё было засыпано минами – и нашими, и не нашими.

– Как сходили? – спросил Иван сына, когда они разгрузились, напились воды и поели. – Почему так долго?

– Первые сутки только рекогносцировка, – рассказал Сашка. – Я чувствовал, что в этом лесу точно кто-то есть. Сначала подготовил несколько вариантов своего выхода из леса, свалили несколько деревьев на переправе на случай отхода, обозначил проходы. Сделал переправы, заминировал.

«Молодец, грамотно», – подумал Потёмкин.

– На второй день начал плотно работать, – продолжал сын. – Одну половину леса отработал, нашёл места, где останавливались бандиты, небольшой схрон боеприпасов – заряженные магазины, – отстрелял и побежал налегке. Видел их конные патрули, хотел взять одного, но мне собаки помешали – впереди коней бежали. Находил в этом лесу свежие пачки из-под сигарет «Мальборо», фантики от шоколада. Нашёл свежие шкуры двух кабанов – значит, едят их мусульмане, когда жрать захотят.

Рано утром над нами низко, прямо по макушкам деревьев, пролетел вертолёт, и этот конный патруль, за которым мы охотились, его обстрелял из пулемётов. Хорошо было видно, как трассёры прошивали борта вертолёта, как бумагу, входили и выходили, только искры летели. Но вертолёт не упал, а пошёл на второй заход на этих конных «духов». Ускакали вглубь леса. А стреляли бандиты по вертолёту всего метрах в ста от нас.

И вот этот вертолёт возвращается и идёт прямо на нас… Как представил его залп из НУРСов… Что делать? Если дам зелёную ракету, себя обозначу, «духи» меня, значит, увидят, и всё, что наработал, насмарку. Не дам ракету – он даст залп, и всё, нас никого нет. Дал команду: «Быстро закапывайтесь в снег!» Бойцы как кроты давай закапываться. Вертолёт прошёл над нами и ушёл, за ним лёгкий дымок струился…

На карте отмечена водокачка, сунулся туда, а следы сходятся в одно место. И, что удивило, следы мужских туфелек на тонкой коже, летних туфелек. Но видны и следы армейских ботинок. До водокачки было ещё метров двести, увидел перед ней забор – сетка натянута, колючка. За забором вокруг этого объекта тропа и собачьи следы. Потом идёт ещё один забор колючей проволоки. В итоге, значит, двойное ограждение объекта и посредине охрана. А дальше стоят три-четыре пятиэтажных дома и какие-то подсобки типа электроподстанции. Крутил-вертел эту карту – как я мог заблудиться? На карте вокруг леса овраги, я не мог их пройти! На карте обозначена только водокачка, домов рядом нет.

До сих пор я всё здесь делал абсолютно грамотно, и поэтому «духи» меня не засекли. Стал подходить к водокачке, идём вдоль забора. Слышно, как работает бензиновая электростанция, бойцы из дозорной группы доложили, что видят антенны. Ретранслятор, наверное, здесь и стоит. На карте только водокачка, а на самом деле здесь целый городок! Наши вертолёты летают, самолёты – неужели они ничего не видят?

Подошли к стогу сена; видно, что из него недавно пучки вырвали. Нашпиговал это сено «эфками» без колец, для приправы, и пошли по конным следам. Впереди шёл головной дозор. Мы же все грязные, зачуханные, обросшие, уставшие и, главное, очень похожие на тех, кто прорвался с Басаевым из Грозного. Это нас и спасло.

Слышу – первый из дозорной группы с кем-то разговаривает на чеченском языке, стоят друг от друга метрах в десяти, лоб в лоб, и базарят. Я догадываюсь, что чеченец говорит: «Здравствуй, брат, салам, заходи, дорогой». По зачуханному внешнему виду моего бойца этот чеченец подумал, что кто-то ещё из Грозного выходит.

А после головного дозора иду я, потом радист, корректировщик, дальше группа замыкания. Второй боец из головного дозора шёл с пулемётом, оружие всегда заряжено, и он пулемёт-то не опускает, смотрю – рука напрягается вниз, доворачивает. Я сразу, моментально понял: опасность! Третий боец из головного дозора сразу отскакивает (он стоял за бетонным забором) и автомат – раз! – опускает вниз: дал мне знать. Это был сигнал на готовность оружия к бою.

Я сразу даю сигнал: «Группа – к бою!» Снайпер сразу занял позицию, гранатомётчик ко мне – заряжает осколочным. Первый мой боец, который разговаривал с чеченцем, стал руками махать. А третий боец из головного дозора выглянул из-за бетонного забора и стал махать вверх прикладом. Я понял, что это не наблюдательный пункт, не ретранслятор, здесь база.

«Я не один», – говорит мой первый боец этому чеченцу. «Да я вижу, вылезай, не бойся, иди». Вижу – люди здесь явно одеты с нуля: ботинки как со склада, оружие блестит, кокарды, эмблемы с волками. Лошади стоят, кормятся, дизель работает. Вижу ангар во дворе, здоровый – самолёт можно заталкивать. Антенны спутниковые. А мы на них с одним пулемётом…

Мой боец из головного дозора опять поднял приклад кверху. У меня уже подствольник заряжен, рядом гранатомётчик с осколочной гранатой. Ну, мы бы тех бандитов, кто был в это время во дворе, всех бы уложили, а сколько их ещё в этих ангарах, пятиэтажных домах… И куда мне потом бежать, как спасаться… Очень глупо мы попали. Оттуда, где мы стояли, никак не отойти тихо.

Лежу в авиационной воронке и слышу голос моего первого бойца: «Я их сейчас всех позову!» Пробегает мимо меня, я спрашиваю: «Что?» – „Духи”!» Второй бежит, спрашиваю: «Сколько?» – «Много!» Какое там стрелять, куда! Хотя бы один выстрел – и всё, нам конец. Даю сигнал на отход.

Повёл группу по дороге, где конные ходят, и как дал стрекача! Дал связисту координаты. Мы же засекли в этом жилом квартале и охрану, вышки, проволоку, конюшню, сенохранилище, подземный ангар для самолётов с защитой от бомбометания. И самое главное, ретранслятор со спутниковыми антеннами. У меня на связи была батарея САУ. Три минуты – и летят снаряды. Дал по рации команду артиллеристам: «Сколько есть снарядов, бей по этому квадрату!» – и сам давай, как заяц, оттуда быстро уходить. Понял, что обнаружен противником и меня преследуют.

Артиллерия наша работает как дали, снаряды со свистом летят над головами, только ветки с деревьев сыплются. И бьют так, что после разрыва дышать трудно – такая идёт взрывная волна. Бежим, вдруг радист догоняет, бледный: «Командир, вас на связь!» Взял наушник и слышу: «Русский хочет бегать? Ты сильно-то не старайся, вот встретимся – поговорим». Я сразу выключил рацию, закопали её в снегу, таскать с собой не было смысла, да и батарея сдохла. Я понял, что попал. Надо было немедленно уходить. Если вступлю в бой, мне уже никто не поможет. Двадцать минут боя – и меня нет.

Несколько часов бегали всей группой по лесу. «Духи» то справа, то слева. Гнались за нами на лошадях с пулемётами, да ещё собаки бегут, лают. Хорошо они меня погоняли… Играли в этом лесу друг с другом как в кошки-мышки. И так грамотно они нас преследовали: идут параллельно – справа и слева. Я мины ставил, ловушки – ни одного взрыва не было. А они идут сзади и улюлюкают, как индейцы, хохочут. Просто охотятся за нами, как зверя гонят. Они уже просто глумились над нами.

Парни у меня, конечно, труханули, и сам я с жизнью попрощался. Ну всё, думаю. Никуда теперь не денешься, и те места, которые я приготовил для выхода, давно отрезаны. Петлял, петлял по лесу и тупо пошёл по своим следам. «Духи» знали, что я ставлю за собой мины, поэтому и сопровождали параллельно. Я этим воспользовался и ушёл через свои ловушки.

Вышел на наш комендантский взвод и попал под их огонь. Мои ребята этой пехоте рожи набили за то, что нас обстреляли, прямо в их же окопах, хотя мы им кричали, что свои и сигнальную ракету дали. Связи у этого взвода ни с кем не было. Все они были срочники. Сказали, что был какой-то подполковник с разведчиками, кого-то ждали, съездили в лес, вернулись и уехали. Солдатики эти плачут: «Нас тогда бросили, нас сейчас бросили… Куда нам деваться? Что делать?» Они сидели в окопах и стреляли куда попало: закопались и палят. Элементарно могли нас перестрелять. Боеприпасов у них было море…

Сашка ещё долго рассказывал, но Иван его почти не слушал и думал: «Ленка ничего не знает, и знать ей ничего этого не надо…»

Через несколько дней Потёмкина вызвал комбат.

– В соседний мотострелковый полк командир батальона требуется… Пойдёшь?

– Пойду.

С середины января начались бои за Грозный. На новой должности майор Потёмкин освоился быстро. Дни пошли – сплошной ад. Даже поспать хотя бы час-два почти не удавалось. Все на нервах, такого напряжения не было даже в самые тяжёлые дни первой кампании. Когда бои за город закончились и наступила тишина, в ушах долго ещё стоял звон. Потёмкин по вечерам пытался вспоминать ход боёв, но мысли путались, да и думать ни о чём не хотелось. Устал…

После штурма Грозного из полка стали уезжать солдаты, у которых закончился контракт. В штабе полка Потёмкину дали понять, что и его в армии больше никто не держит. Выслуги для пенсии хватало с избытком, и он стал оформлять дембель.

Только вернулся домой – сообщение из батальона, где воевал сын: тяжело ранен, в госпитале. Ленка рвалась ехать с ним, но Иван отговорил. Поехал в Подольск один.

В палате с Сашкой было ещё несколько раненых. Кто-то стонал… Сашка лежал с перевязанной головой, на глазах повязка, да и тело всё было в бинтах.

Иван присел на его кровать.

– Как ты? Говорить можешь?

– На фугас налетел… – тихо ответил сын. – Сейчас немного полегче. Самого взрыва не помню. Слышу близкий топот, кто-то бежит. Мелькнуло в голове: «Наши так бегать не будут». Хватаюсь за автомат – не работает. Уже потом мне рассказали, что его разворотило. Автомат и принял на себя часть осколков. На мне ещё было два ряда металлических магазинов, они приняли такой удар осколков, что патроны вылезли наружу. Спасло, что на мне были металлические магазины и подствольные гранаты, а на рёбрах – ручные гранаты. На поясе был трофейный «духовский» пояс подрывника – там тротил, детонаторы, пластиковая взрывчатка, детонационные шнуры… И как это всё не сработало…

Ног не чувствую: болевой шок, не чувствую вообще ничего. Слышу чьи-то крики, а речь не понимаю. Они борются со мной, не пойму кто, думаю – «духи». Пытаются скрутить, пистолет я выпустил, несколько рук меня держат. «Держи руку, у него там граната!» В кармане штанов камуфляжа у меня была спрятана граната на случай плена. Только кольцо вырвать, и всё, по крайней мере мучиться не будешь. Руку засовываю в карман, но мне не дают её вытащить. «Свои, дурак, свои, Саня!» – кто-то кричит в ухо.

Я не понимаю ничего, в глазах кровавая пелена и темнота. Но понимаю, что меня не бьют, знают, что у меня там граната. «Саня!» – на ухо. Значит, свои, кто-то живой остался. Слышал, словно откуда-то издалека, крики и выстрелы, но слов не понимал. Кто-то схватил за ноги, я не сопротивляюсь: сил нет. Потом, чувствую, игла пошла в тело, вторая, прямо через одежду. Слышу, как кричат: «Саня, что делать?! Командир, не умирай!» Сознание потерял.

Очнулся – такая дикая боль! Как они меня вытаскивали, тащили – ничего не знаю. Привезли в медбат, сказали, что ещё бы пара минут – и не спасли бы. Ребята мне рассказывали, что, когда меня привезли в медбат, я был почти чёрный. Меня стянули жгутами, а лицо не перевязывали, оно всё в крови. Крови – полный рот. Боялся, что своей кровью захлебнусь. Слышу – девчата рыдают. Ну, думаю, если даже медсёстры при виде меня рыдают, то, наверное, точно всё…

Пришёл хирург, всех из палатки выгнал. На мне гранаты развороченные, которые от удара взрываются, подствольники. Всё надо снимать, а как? Вызвали сапёров, они стали снимать гранаты. Чувствую, что по мне идёт холодный нож, под штанами. Матом ругался: «Суки, суки, новая тельняшка, новая разгрузка…» Мне так было жалко эту тельняшку. А этот сапёр уже и ремень режет, который на мне с училища. Всю одежду на мне порезали в клочья, на столе лежал, как окровавленная капуста. Потом всё это тряпьё унесли, а меня – на операцию…

Сашка замолчал. Потом добавил:

– Матери не рассказывай ничего… Скажи, что приезжать ко мне не надо.

В палате работал телевизор. Передавали какие-то мирные новости. Иван почему-то вспомнил, что, когда он попал в госпиталь в первую кампанию, то такой же телевизор загораживала кровать с панцирной сеткой. «Зачем? Не видно же ничего…» – сказал тогда Иван медсестре. «Так раненые в телевизор табуретки бросали, вот и загородили его, чтобы не разбили…» – простодушно ответила девушка-медсестра.

– Отец, открой верхний ящик моей тумбочки, – попросил Сашка.

Открыл. Там лежали три ордена Мужества.

– Поздравляю, сын, – сказал Иван.

Он знал, что награды были за боевые выходы на разведку. И было их ровно сорок с начала кампании. Сороковой оказался последним и роковым…

– Это из батальона наши приезжали, привезли, – ответил Сашка. – Пока могу их только потрогать: не вижу ничего…

Потёмкин долго разговаривал с лечащим врачом, уставшим и равнодушным мужчиной. Что было итогом ранения сына: ампутация левой руки, тяжёлые осколочные ранения почти всего тела. Зрение, обещал врач, ещё можно будет восстановить, но операций предстоит много.

23 февраля 2000-го, как и положено военным, Потёмкин крепко выпил. С майором Квасовым, у него в гараже. Домой пришёл на автопилоте, свалился на диван, не снимая сапог.

Утром продрал глаза и, как когда-то его отец с похмелья, сказал жене Ленке:

– Подай-ка ковшик…

– Я вот тебе сейчас ковшиком-то – по лбу!

Но принесла кружку воды. И начала ругаться.

– В деревню поеду, – сказал Иван, когда она умолкла, выговорившись.

– Какая сейчас деревня?! Зима же! И до дому не дойти!

– К матери, на могилу. Надо.

Извещение, что мать умерла, ему передали в самый разгар штурма Грозного. Нельзя было ехать. Да и было кому мать похоронить: сестра младшая, какие-то мужики в деревнях ещё должны были оставаться.

Иван выпил три кружки воды и засобирался. Быстро собрал походную сумку – и на вокзал. Часов через двенадцать сошёл с поезда на своей станции, на такси доехал до церкви.

– Дальше? – спросил таксист.

– Нет. Дойду.

На двери сельского магазина замка не было. Иван зашёл, купил бутылку водки и кое-чего закусить, затолкал в сумку. Дорога у церкви была недавно прочищена трактором.

«Значит, и на кладбище пройти можно…» – подумал Иван и пошёл туда. С дороги до могил шёл, проваливаясь по пояс в сугроб.

Мать была похоронена рядом с отцом, дедом и бабушкой. Утоптал снег в оградке, поправил крест. Постоял, подумал. Ветром выбило слезу – вытер перчаткой.

На кладбище рядом было несколько свежих могил. Посмотрел. Две-три старушки и – о господи! – крест с табличкой «Иван Григорьевич Соколов». «Надо же, – подумал Иван, – а ведь осенью ещё ничего был, и выпивали…» Вспомнил, как тогда толкали в пруд машину рэкетиров.

С кладбища пошёл к магазину. У крыльца стоял мужичонка, лицо показалось знакомым. Поздоровались.

– Никак не вспомню… – сказал Иван.

– Миронов я, Витька, – ответил мужичонка.

– Вспомнил! Но я тебя не видел лет, наверное, с двадцать.

– Если не больше.

– У тебя ещё брат старший, Вовка. Живой, однако?

– Похоронил в начале января.

– А что с ним? – спросил Потёмкин. Вовку он хорошо помнил, тот всю жизнь работал в автохозяйстве слесарем.

– Туберкулёз… – ответил Витька.

– Ни хрена себе! В деревне, на свежем воздухе – и туберкулёз?

– Бывает… – вздохнул Витька. – Он и не лечился. До последнего не верил, что туберкулёз у него. Три года до пенсии оставалось.

Иван знал, что этот Витька чуть не с детства по тюрьмам, отсидел лет двадцать, если не больше. Нигде никогда не работал и вот стоит, здоровый, бывший зэк, а брательник его, работяга, от туберкулёза загнулся.

– А ты в отпуск или как? – спросил Витька.

– В отпуск, – ответил Иван. Не хотелось с ним говорить, почему он ушёл из армии.

Попрощались, и Потёмкин пошёл по дороге к своей деревне. Ночью и утром выпал снег, и сейчас ещё мело, но мороз спал, и идти было легко, хотя колея и не чищена, никаких следов. Прошёл мимо первой деревеньки – почерневшие избушки с сугробами на крышах.

«Странно, ни одного дыма не видать, – подумал Иван. – Пора бы уж печи затопить, время – одиннадцатый час».

Вспомнил, как этой дорогой мальчишками бегали в школу, по семь километров в день туда и обратно. Старую их школу до щепочки давно растаскали на дрова…

Впереди в серой снежной мгле показался трактор «Беларус» – ехал навстречу, чистил дорогу.

Поравнялись, тракторист выглянул в дверное окошко:

– Куда это в такую непогодь?!

Вылез из кабины, поздоровались. Хотя тракториста Иван не узнал.

– Домой? В такую погоду хороший хозяин и собаку на двор не выпустит…

– А есть ли ещё здесь собаки и хорошие хозяева?

– Да две-три наберётся, собаки-то. А вот хозяев… Половина деревень вообще пустые, на зиму никто не остаётся, – ответил тракторист.

Закурили.

– То-то я иду, и ни одна печь по деревням не топится! – сказал Иван. – Но дорогу, смотрю, чистишь.

– Надо. Автолавка всё же ездит по четвергам, хотя покупателей с десяток, не больше. Да и охотники из города на выходные приезжают. Зайцев полно стало… Ты не пройдёшь деревней-то: снегу нынче как никогда…

– Пройду как-нибудь. – Иван посмотрел на свои берцы: ноги стали мёрзнуть. – Я осенью встречался с новым вашим директором хозяйства. Как он, работает?

– Ну! Месяц побыл и уехал, бросил. Помечтал только. Работников не мог найти. Нет больше у нас никакого хозяйства. – И полез в кабину.

Когда до его деревни оставалось с километр, Иван почему-то вспомнил Джека Лондона: «Белое безмолвие… Аляска…» Потом вспомнил описание перехода пехоты в декабрьском наступлении из «Живых и мёртвых» Константина Симонова. «И как вы тогда, мужики, только воевали…» – подумал. «Дойти хотя бы до Вязьмы…» – вспомнил слова политрука Синцова.

«Мне – каких-то несколько километров».

Хотя повоевать и ему довелось немало, но какие там зимы в Чечне? В январе там как у нас в октябре…

А вот и его родная деревня… Никаких признаков жизни. Один снег. Восемнадцать домов – и ни души…

«Ну что ж, последний бросок…» – подумал Иван.

Но эти триста метров до дома он шёл минут двадцать, с трудом вытаскивая ноги из сугроба. Поматерился, конечно, для облегчения.

Но вот и крыльцо. Ногами откидал снег от двери, открыл замок.

В избе было всё как при матери… Снял промокшие насквозь берцы, брюки, носки, переобулся в старые дедовы катаники с заплатами. «Хорошо, что не сжёг тогда вместе с промасленными фуфайками: пригодились», – подумал.

Ржавой лопатой прокопал в снегу траншею до сарая с дровами, принёс в избу пять охапок. Затопил печь. Вынул из сумки припасы, выпил стаканчик водки. С чердака скинул старые отцовские лыжи, сходил на Царёв ручей за водой на чай. Над ручейком нависли огромные валы снега, но вода бежала, как и летом, звеня на камнях. Начерпал ковшиком ведёрко, побрёл в гору домой.

Выглянул из окна на колодец в сугробе под горкой. «Не дойти. Да и вода, конечно, замёрзла…» Вышел на улицу, набрал три ведра снега, набил бак, поставил на плитку растапливать. «Как же тут жили зимами старики?..» – задумался. За водой не сходить, снег топили, за дровами матери раз десять сходить, по паре поленьев, чтобы печь истопить. С продуктами же… Подумать страшно, что и ели. Картошка да хлеб…

В печи весело потрескивали дрова. В окна завывал ветер. А к ночи у лампочки Иван заметил муху.

«Ни хрена себе! Какая-то муха сдохшая – и воскресла!» – подумал он и вспомнил, как в Грозном после боя у санитарной «мотолыги» лежали трупы его погибших солдат. Вздохнул тяжело. Вспомнил мать. Налил ещё стопку. Лёг, заснул быстро.

За ночь печь остыла. Сходил по траншейке за дровами. Затопил. Чайник поставил. Стало повеселей. Хотя всё равно тоска… Взял с полки томик рассказов Шукшина. Отец любил Белова, Шукшина, Астафьева…

Прочитал несколько рассказов и подумал: «Ещё лет двадцать, ну тридцать, и вся эта жизнь из рассказов Шукшина и Белова станет такой далёкой и никому не нужной… Как быстро меняется жизнь… Кто бы мог подумать ещё лет пятнадцать назад, что опустеют деревни, поля ёлками зарастут… Да и что тут делать зимой? Только печи топить да снег топтать… Тысячу лет мои прадеды здесь жили, работали… А интересно, какой была бы тут жизнь, если бы все мои двоюродные и троюродные братья и сестры по городам бы не разъехались?.. Что бы мы тут делали, такими-то зимами? Но ведь раньше-то жили и не думали, чем бы заняться…»

К обеду в дверь кто-то постучал. Зашёл мужик из третьей по дороге деревни, Василий.

– Где у тебя веник – валенки обмести? Шёл по деревне по твоим следам и всё равно еле прошёл.

– На крыльце посмотри…

Поздоровались.

– Витька-тракторист сказал, что ты приехал. Вот и решил зайти попроведать… Молока тебе банку несу – принимай. Это у соседа беру, он ещё корову держит. – Достал банку из рюкзака. – Картошки если надо, приходи завтра, дам.

Сели за стол.

– Как ты здесь выживаешь? – спросил Иван.

– Нормально! Мне такая жизнь нравится: сам себе хозяин, – ответил Василий.

– И не скучно?

– Нет. Всегда найду чем заняться. Дров полно, телевизор работает: антенну новую сам сделал. Мотоцикл у меня есть, уазик-«буханка» на ходу, трактор, в огороде всего наросло.

Василий долго рассказывал о своих житейских делах, планах на будущее лето: землю он после четырёх лет хождений по инстанциям всё же оформил в собственность.

Ночью Потёмкину приснился странный сон: лежит он, маленький, в деревянной кроватке и пальчиком давит на стенке с обоями клопов. Кровавые пятна… Бабушка склоняется над ним и шепчет: «Андели Господне, свичушко светлое…»

Через пять дней Иван поехал в город: насмотрелся на снег и огонь в печке… Читать и думать надоело.

На пустом вокзале долго ждал поезд. Пожилая женщина, техничка, возившая мокрой шваброй по полу, сказала ленивому чёрному коту:

– Васька, на улицу не выходи: вьетнамцы сожрут!

– Какие это ещё в нашей глухомани вьетнамцы? – спросил её Потёмкин.

– Так они везде здесь работают…

Не стал её ни о чём расспрашивать Иван: мимо станции с севера то и дело громыхали длиннющие составы с лесом.

Выйдя в отставку, Иван Потёмкин убивал время за телевизором и за книгами. За новостями в стране и в мире следил внимательно. От бывших сослуживцев, таких же пенсионеров, узнавал, как идёт реформа армии при новом министре обороны. Вместо дивизий появились бригады, с чем он никак не мог согласиться. Что на самом деле происходит в армии, понимал смутно. В стране дела то вроде бы налаживались, то опять шли чёрт знает как. Олигархи, либералы, депутаты, коррупция, на всех телеканалах – сплошной базар…

«Что-то надо делать… – всё чаще задумывался Иван. – Страна явно идёт куда-то не туда».

Каждое лето подолгу жил в своей деревне. Копошился по хозяйству, как-то быстро отвык от армии, чувствовал, что всё больше превращается в обыкновенного мужика, как его деды и прадеды. Много косил, и всё равно деревня зарастала травой буквально на глазах. Он ещё хорошо помнил, как по деревне вечером, после выпаса, ходил не один десяток коров и телят, кони с топотом пробегали под окнами их дома к реке. У реки он нашёл место, где они ребятишками играли в городки. Здесь вымахали три огромные берёзы. Все окрестные поля за какие-то десять-пятнадцать лет заросли кустами да ёлками. Даже не верилось, что совсем недавно на лугах вокруг деревень стояли сотни стогов сена.

Как-то разговорился с бывшим ветеринарным фельдшером из соседней деревни Евстафием Беляевым. Память у старика была удивительная. Помнил, сколько было ферм, одних коров – три тысячи голов. В их деревне, рассказал, до войны в тридцати двух домах жили сто двадцать девять человек. Сейчас же из восемнадцати оставшихся домов половина заброшены, и летом живут всего человек десять-двенадцать, одни пенсионеры. Живут…

«Настанет время, что жить станет добро, но жить будет некому…» – вспомнил Иван строчки из какой-то книги Василия Белова.

«А что здесь было бы, если бы не уезжал народ из деревень?..» – задумался Потёмкин. Одних только его двоюродных и троюродных братьев было с десяток, сестёр – столько же; в детстве из деревни в клуб за два километра ходили ватагой человек с двадцать.

«Где вы все? Никто в деревне жить не остался… – думал Иван. – А если бы остались? Это почти каждому надо было бы поставить новый дом. А хватило бы на всех земли и покосов, если бы жили только своим хозяйством, как до колхозов? Но ведь жили же как-то наши прадеды… Без электричества, газа, воду надо было таскать вёдрами, скотину обряжать, дрова рубить, печь зимой топить каждый день. Да мало ли в деревне забот…»

Вспомнил, как курсантом он зимой приезжал в деревню. Корова мычала, в избе две козлушки, куры на насесте. Выпьют с дедом, он обязательно скажет: «Вот теперь всё хорошо, всё в порядке…» Перед расставанием дед каждый раз говорил: «Остатний год живу…» Заплачет…

«Война да горлопаны подкосили деревню…» – так, кажется, написал однажды Фёдор Абрамов.

«Нет, прежней жизни здесь не вернуть…» – всё больше понимал Иван.

Хотелось разобраться: что же на самом деле происходит в стране, куда она идёт? Поехал к давнему другу, философу Виктору Виноградову: он-то, надеялся Иван, в политике понимает.

– Сколько я повидал разных партий, движений, начиная с тысяча девятьсот девяносто первого года… – начал говорить Виктор. – И с «Памятью» Дмитрия Васильева дружил, и с Баркашовым из «Русского национального единства» не раз встречался, и с Жириновским, с Зюгановым. Побывал на многих съездах «Русского собора» и всех разновидностей демдвижения. И с Новодворской был знаком, с генералом Лебедем. Да всех даже не перечислить…

– И почему же мы вроде как топчемся на месте? Вон как Китай поднимается! – перебил его Потёмкин.

– Да потому что нет у нас единства в стране, да и, пожалуй, долго ещё не будет. Вспомни, как Ленин однажды сказал: «Что может быть хуже наших разногласий? Мнимое единство!» Ну невозможно объединиться, условно, красным и белым, патриотам и либералам-западникам! У коммунистов раскол. Кроме партии Зюганова знаешь сколько ещё компартий? Про патриотов и говорить нечего: тут тебе и царебожники, и нацболы, и Бабурин, и «Левый фронт», и «Фронт национального спасения». Думаю, что только какая-то общая беда может сплотить страну, да и то ненадолго. Ты вот следишь ли, что на Украине происходит?

– Конечно! Добром там не кончится. – ответил Иван.

– Как-то сижу у себя в кабинете, открывается дверь – мужик стоит, морда кирпича просит. «Первый раз вижу живого путиноида!» – процедил сквозь зубы, да с такой ненавистью! Это мне-то! Как будто он только мёртвых таких, как я, видел. Я же много пишу в соцсетях, комментирую события на Украине. И давай на меня: «Где ты видел на Украине бандеровцев и русофобию?!» Включаю интернет, показываю, как скачут и кричат «Москаляку на гиляку!», факельные шествия нациков, портреты и памятники Бандере. Смотрит и не верит! «Это всё неправда!»

Долго мы с ним спорили, чуть до драки не дошло. И знаешь, кем он оказался? Окончил наше зенитно-ракетное училище, послужил недолго, остался жить у нас, каким-то бизнесом занимается. А сам из Херсонской области. Как раз только прошёл референдум в Крыму, так он и против возвращения Крыма в состав России, конечно. Я удивляюсь: живёт в России, а менталитет – украинский, бандеровский можно сказать. Как же у нас всё запущено в информационном противостоянии с ними…

Как-то был на пикете, проводили его противники возвращения Крыма в Россию. Какой-то дедушка спрашивает пикетчицу: «Ну вот кто для вас Бандера?» – «Национальный герой Украины!» – «Да кто вас этому научил, девушка?» Та называет фамилию – известный в городе педагог. Ты знаешь, Иван, я тогда просто охренел. Ну ладно там они молодёжь в бандеровском духе переформатировали, но ведь и у нас постарались!

– Так доживём до того, что как бы и воевать с ними не пришлось, – вздохнул Иван.

– Я же срочную служил на Западной Украине, в батальоне связи, так у нас в роте около половины были западенцы, – рассказал Виктор. – Я тогда (восемнадцать же всего было) понятия не имел, кто такие бандеровцы. Представляешь, эти западенцы нам, русским, говорили: «Служишь в Украине – говори по-украински, сука! Учи украинску мову!» – «Это с какого же хрена? – отвечаю. – А если бы ты служил в Эстонии или в Грузии и тебя бы местные заставляли говорить по-эстонски или по-грузински?» Спорить с ними было бесполезно. Мы для них были «москали», то и дело давали понять, что они как будто высшая раса.

А меня с первого же дня службы поражало их жлобство. Попросил у одного закурить, он сигарету дал и требует денег – две копейки! Пошёл в самоволку в магазин, продавщица сигарет мне, солдату, не продаёт: «Не розумею». Показываю жестами, что курить надо и спички, – «не розумею». Ладно на улице одну женщину уговорил купить мне пачку сигарет.

Помню, патрулировали по городу, я в Бориславе служил, к нам пристал какой-то дед: «Ненавижу вас, москалей… Все вы сволочи». Я долго понять не мог, за что они нас так ненавидят. Сколько было случаев, когда эти западенцы били русских, даже сержантов. Я же тогда чудом не сел, пять суток был под следствием за драку – заступился за дружка-еврея, когда эти западенцы деньги у него отнимали. В одной армии служили, а такая была между нами вражда, что, уверен, случись война, они бы нам в спину стреляли… Так что, не приведи бог, но как бы и до войны с Украиной у нас не дошло…

Расстались они тогда, так ни о чём конкретном и не договорившись. Не пошёл тогда Иван ни к коммунистам, ни к «эсерам» Миронова, ни в ЛДПР.

– Что читаешь? – спросила его, зевая, жена Ленка.

Прочитала обложки книг: «История Пугачёва» Пушкина, «Я пришёл дать вам волю» Шукшина, «Санькя» Захара Прилепина.

– Ты это что задумал?! – вдруг со злостью закричала Ленка. – Думаешь, я не понимаю?! Забыл про Рохлина и Буданова?! Не сметь даже думать об этом! Тоже мне, Стенька Разин нашёлся! Хватит, навоевался! О нас бы хоть подумал!

Иван промолчал.

Да, эти книги он выбрал читать не случайно. Хотел понять, почему у этих людей в борьбе с таким враждебным для народа государством ничего не получилось. Одно время даже думал: собрать бы в одном месте, хоть бы и у себя на родине, друзей-офицеров, солдат, с кем воевал, взять бы власть сначала в одном районе, а потом и на Москву. «Задавят всё равно, и до областного центра не дойти… – понимал Иван. – Но сначала же у Пугачёва и Разина получалось неплохо… В чём были их ошибки?»

Особенно был разочарован Иван книгой Шукшина: чуть не половину её Стенька Разин метался – начинать поход или ещё подождать да потерпеть. И кровушки безвинной этот народный герой пролил слишком много. И Емелька Пугачёв недалеко от него ушёл. Да, время было жестокое, нам его не понять, но и казнить направо и налево – это уже перебор. «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный», – вспомнил Иван чьи-то слова.

Тяжёлые эти думы не давали покоя.

В начале 2014 года начались драматические события на Украине. Иван не отходил от телевизора.

Весной того же года позвонил однополчанин, в одной роте ещё взводными служили, уехавший добровольцем в Донбасс.

– Иван, ездил на нашу сторону за боекомплектом, вот звоню… Мы вчера пятерых бандеровцев взяли… Стали обыскивать – у одного в кармане нашли почерневшие детские ушки с серёжками… Этот упырь признался, что убил пятилетнюю девочку… Сможешь приехать? Да, ещё: среди них был один парень из нашей роты – Климчук. Помнишь, наверное.

– Помню, конечно, он на моей «бэхе» механом служил. И что вы с ними?

– Да тут же расстреляли, пока головы как арбузы не разлетелись…

«Климчук… – стал вспоминать его Иван. – Нормальный же был парень, исполнительный. Себе на уме, молчаливый. Призывался из Ровенской области… Но как он мог таким стать?»

На следующий день Иван поехал, несмотря на скандал, который закатила ему жена Ленка. Сначала в Воронеж, к другу Серёге Хорышеву, с которым воевали в первой кампании в Чечне.

– Какими судьбами? – спросил Сергей.

– В Донецк еду. Надо нашим помочь.

Выпили по рюмке.

– Не понимаю, почему нам вдруг нужно убивать хохлов?

– Никогда от наших официальных лиц такого не слышал, что надо обязательно убивать. Сказать такое – «нужно убивать хохлов» – мог только дурак и подлец или провокатор, работающий на СБУ.

– А как насчёт присяги, которую мы давали советскому народу? В этот народ входили и украинцы. Как я могу воевать против своих однокурсников? Я же Киевское кончал…

– Так практически все генералы нынешней армии Украины, да и многие офицеры, давали присягу ещё во времена СССР. И ничего, их сейчас не смущает, что придётся воевать против своих сослуживцев из России. С твоей логикой в годы Великой Отечественной наши командиры не должны были воевать против однокурсника и сослуживца Власова и других предателей? Ты разве не знаешь, что у них сейчас Бандера – национальный герой? Узнали бы это ребята-молодогвардейцы…

– А какое наше дело, кого они считают национальным героем? Бандеры и молодогвардейцев давно нет в живых. Не нужно, Иван, некрофилию разводить. Стоит ли всего этого мёртвый Ковпак с мёртвым Бандерой? Бандера – национальный герой Украины, и не наше дело, кого им считать своим героем.

– Мёртвому Бандере на Украине памятники ставят, а мёртвому Ковпаку – сносят. Значит, эти символы важны для нынешней власти на Украине. Нужные ей ставят, вредные для неё – сносят. А «наша хата с краю» – это выгодно тем, кто эти памятники Ковпаку и другим героям сносит.

– Украина – отдельное государство вот уже больше двадцати лет. Всем миром признана в границах тысяча девятьсот девяносто первого года. Почему мы должны лезть в её проблемы?

– Не спорю. Но государство государству рознь. Если бы такая Украина была где-то между Чили и Парагваем, за океаном, да и хрен бы с ней. А если бы у США соседями были не Мексика и Канада, а такая вот Украина, там вряд ли были бы рады. Это как под боком у тебя обезьяна с гранатой. Если бы Украина была нейтральным государством, как Швейцария и Финляндия, то почему бы нам и не дружить с ней? И дружили, газ даём со скидкой, на многое закрывали глаза.

А когда Украина начала скакать «Москаляку на гиляку» и в НАТО засобиралась, это уж России не могло понравиться. И почему мне и миллионам других русских должно быть всё равно, кто у соседней страны герои – упыри вроде Бандеры и Шухевича, а то и Гитлер, каратели-бандеровцы или наши советские солдаты и офицеры, которые их били? Если всем нам согласиться и принять, что на Украине теперь такие герои, это значит не только предать память наших отцов и дедов, воевавших с нацистами и бандеровцами, но и заложить мину под наше будущее.

Ты что, Сергей, правда не понимаешь, что, если не уничтожить их сейчас, это всё равно придётся делать нашим внукам? Примирение с ними – это хуже, чем смердяковщина. То есть я должен, по-твоему, хотя бы нейтрально относиться и к тем, кто восхваляет сейчас этих «героев», – персонажам типа Фарион, Яроша, Тягнибока? Не могу.

А некрофилия и историческая память – разные понятия. То есть, по-твоему, если на Украине начали чтить память упыря Бандеры, это не некрофилия, а если кто-то вдруг просто вспомнит в России, что были такие мальчишки-молодогвардейцы, замученные в том числе и националистами-украинцами, это уже некрофилия? Ну у тебя и логика… Избирательная! Память, знание фактов истории – тоже оружие, пусть и специфическое, информационное.

Да, мне не всё равно, кто на Украине национальный герой. Если это звание и было присвоено официальными властями Украины, то не значит же, что его с радостью приняли все украинцы и миллионы русских, там проживающих. Не думаю, что этому рады сотни тысяч людей, родственники которых были убиты бандеровцами. И это не значит, что и в России, раз так решили власти Украины, все обязаны принять это решение и смириться с ним. А если бы в Германии приняли решение объявить Гитлера национальным героем, нам и это надо принять?

– Иван, если Германия захочет сделать Гитлера своим национальным героем, то уж нам точно никакого дела до этого быть не может, это не нашего ума дела. Он уже был национальным героем Германии. И завернул люлей нам будь здоров сколько.

– Эта позиция твоя, считаю, жлобская, типа «моя хата с краю». Кому выгодна такая позиция? Явно не русским людям, а тем, кто стремится их психологически обезоружить. А чем кончил Гитлер? Какой оставил Германию после своего самоубийства? И это только у немцев. А что в мире из-за развязанных им войн? Десятки миллионов убитых, разорены целые страны.

– Да и мне уже звонили на днях из военкомата, предлагали… Нет, Иван, я так не могу…

– Ну, как знаешь. А я эту сволочь давить буду до последнего.

По телевизору как раз запела Вика Цыганова: «Офицеры России, вся надежда на вас…»

Расстались, не пожимая друг другу руки.

…Иван Потёмкин погиб 18 февраля 2015-го в Дебальцево, в последний день вступления в силу Минских соглашений, от украинской мины.

Content

Валерий Киселев
Непримиримый