Джейн Дрейкотт

Дочь Клеопатры. Царевна Египта, пленница Рима, царица Африки

Jane Draycott

CLEOPATRA’S DAUGHTER

Egyptian Princess, Roman Prisoner, African Queen

© Jane Draycott, 2022

© Зенцова А. С., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

* * *

Посвящается Ами в благодарность за последние 17 лет.

Впереди у нас еще 17 и даже больше!

Предисловие

Сложно осмелиться написать биографию любой исторической личности античных времен, тем более если это женщина. В отличие от своих средневековых и современных коллег древние историки в большинстве своем не оставили после себя ни писем, ни дневников, и только в редких случаях их дословно запечатленные рассуждения могут послужить в качестве исходного биографического материала. Литературные, документальные, археологические или даже биоархеологические свидетельства, которые можно использовать в своих исследованиях, не вызывают особого доверия. Тысячи лет шовинизма, сексизма и мизогинии, грубых стереотипов о том, кем должна быть женщина, а кем она быть не может, что ей следует делать, а что – нет, похоронили под собой любую информацию о настоящей жизни древних женщин[1].

Как много нам известно на сегодняшний день, к примеру, о женщинах, которые создавали разножанровые литературные произведения, имевшие успех среди современников? Самая известная из них, поэтесса Сафо, жившая в конце VII века до н. э., была не единственной женщиной-литератором. Есть свидетельства, что около ста женщин писали и распространяли произведения на греческом и латинском языках. Еще больше было тех, кто писал на множестве других языков, распространенных в античном Средиземноморье, и чьи работы, к сожалению, не дошли до наших дней или были утеряны из-за многочисленного переписывания манускриптов[2]. Примерно в то же время, когда Сафо сочиняла поэзию в Греции, некая Аси Акарай писала стихотворения на этрусском языке, посвящая их богине Афродите. Эти стихи были затем выгравированы на арибаллах – амфорах, которые использовали для хранения масел и парфюма[3]. Не восстанови археологи церийские арибаллы, найденные на территории современного итальянского города Черветери, мы бы никогда не узнали о ее литературных начинаниях. Фреска, обнаруженная в Помпеях (Insula Occidentalis[4]) и известная под названием «Сафо», датируется приблизительно 50 годом до н. э. На ней нарядно одетая женщина, утопающая в золотых украшениях, кусает кончик пера, собираясь с мыслями, перед тем как написать что-то на восковой табличке. Такое изображение позволяет нам предположить, что многие женщины Античности были грамотными и наравне с мужчинами использовали свое образование в творческих начинаниях, создавая произведения поэзии и прозы в дополнение к остальной письменной работе, интегрированной в их каждодневную рутину, такую как написание писем и ведение домашних или торговых записей[5].

Также не столь известен факт, что женщины Античности создавали великолепные произведения искусства во всевозможных жанрах. На другой фреске приблизительно того же периода, найденной в доме хирурга в Помпеях, изображена женщина, которая в окружении завороженных сообщниц пишет портрет. Значит, женщины, жившие в те времена, могли заниматься искусством не только в частном порядке; некоторые из них были профессиональными ремесленницами[6]. Их работы выставлялись в самых престижных заведениях античного Средиземноморья. Согласно древнеримскому энциклопедисту Плинию Старшему, благодаря которому мы знаем достаточно об известных древних художниках и их выдающихся произведениях, расписное панно богини Артемиды, созданное афинской художницей Тимарет в V веке до н. э., выставлялось в Эфесе; портрет девочки авторства другой древнегреческой художницы, Эйрены, можно было увидеть в Элефсисе; портрет пожилой женщины и автопортрет, написанный с помощью зеркала, авторства древнеримской художницы Иайи Кизикской были показаны в Неаполе[7]. Несмотря на то что большинство произведений, созданных женщинами, с течением времени были утрачены, некоторые из них, относившиеся к наиболее практичным видам прикладного искусства (таким как гончарное дело), сохранились вместе с отпечатками пальцев и ладоней своих создательниц[8].

Тот тип женщин, чью биографию хочется написать или прочитать, – это женщины, с которыми особенно сложно столкнуться лицом к лицу. Успешные женщины – те, которых считали успешными их современники мужского пола, – практически не присутствуют в древних исторических текстах, потому что, если они выполняли свою работу должным образом и никак не выделялись, необходимость в их упоминании отпадала сама собой. Клеопатра Селена, египетская принцесса, римская пленница и африканская царица, проведшая всю свою жизнь под надзором, в исторической парадигме оказалась видна и одновременно незаметна. Начиная свое путешествие с целью написать ее первую современную биографию, я знала: это будет непростой задачей[9].

Чтобы заполнить пробелы, в дополнение к литературным, документальным, археологическим и биоархеологическим данным я также включила достаточно информации об окружавших ее людях. Эти материалы взяты из историй других выдающихся женщин эллинистического, римского и египетского периодов; они достоверны и позволяют составить нечто большее, чем просто хронология событий.

Я начала изучать личность Клеопатры Селены в 2009 году, будучи аспиранткой Ноттингемского университета, а в 2018-м, когда уже преподавала историю Древнего мира в университете Глазго, взялась за написание ее биографии. Тогда я и представить не могла, как сильно происходящее в мире повлияет на мою жизнь: только за последние пару лет длительная кампания запугивания, организованная британскими СМИ, привела к тому, что первый член королевской семьи, рожденный в межрасовом браке, был вынужден не только отречься от своего титула, но и уехать из Соединенного Королевства. В то же время движение Black Lives Matter, набрав достаточный размах, заставило мир задуматься о действительном, а не предполагаемом месте Африки и ее народов в истории человечества[10]. Все это еще больше укрепило мою уверенность в том, что работа над биографией Клеопатры Селены стоит своих усилий и что эта историческая личность достойна стать всем известной. Особенно это важно для молодых цветных женщин, ищущих такую историческую ролевую модель, с которой можно ассоциировать самих себя[11]. Определенно, Клеопатра Селена никогда не достигнет той же славы, забвения и признания, что ее мать, Клеопатра VII. Возможно, это и к лучшему, поскольку теперь о ней можно рассуждать как об отдельной личности, а не идее или архетипе. Та судьба, которая ждала Клеопатру Селену – родиться принцессой одного из древнейших царств античного мира, потерять затем всю семью и принадлежавший по праву рождения титул, стать римской пленницей, наконец принять корону совершенно другого, нового государства и править им в течение двух десятилетий, – несомненно, стоит нашего внимания. Далее начинается ее история.

Введение

В 1895 году неподалеку от Помпей, в Боскореале, археологи проводили раскопки в месте под названием «вилла делла Пизанелла». Это было одно из многочисленных зданий на побережье Неаполя, которые после извержения Везувия 24 августа 79 года н. э. оказались похоронены под слоями пепла и пемзы[12]. Шикарная вилла, villa rustica[13], была обустроена для комфортной жизни в сельской местности. В роскошной жилой зоне, включавшей в себя двухэтажную баню, стены были украшены прекрасными фресками, несколько фрагментов которых (например, богато одетая женщина, несшая фрукты) были восстановлены. Здесь производили вино и оливковое масло; кроме того, были обнаружены конюшни и пекарня[14]. После раскопок виллу вновь предали земле, и в настоящее время от нее почти ничего не осталось (Via Settermini пересекает северо-западную часть данного комплекса), но узнать о здешней жизни до извержения все-таки можно: предметы быта, найденные во время раскопок, хранятся в различных музеях, включая музей в Боскореале, Национальный археологический музей Неаполя, Лувр и Британский музей.

Исследуя помещение для отжима вина, археологи сделали невероятное открытие. Кроме останков двух мужчин и женщины, прикрывавшей рот куском ткани, чтобы защититься от пепла, они обнаружили люк, который вел к цистерне под полом. Спустившись, ученые нашли останки мужчины, который, очевидно, пытался спрятаться, но все равно погиб. Однако были обнаружены не только его останки. Мужчина лежал на золотых украшениях (включавших кольцо, ожерелье, пару сережек и браслеты), а в руках сжимал кожаный кошель, в котором хранилось больше 1000 золотых монет – на момент обнаружения это была одна из самых больших сумм, когда-либо найденных в местах вокруг Везувия. Позади этого человека, в широкой части цистерны, нашли клад – более сотни серебряных столовых приборов.

Мнение ученых разделилось: был ли этот человек верным слугой, которому поручили спрятать и защитить сокровища своей хозяйки (на множестве столовых приборов было выгравировано имя «Максима»), или же его незавидная судьба куда более зловеща? Может быть, он был вором, забравшимся в виллу после того, как большинство ее жителей сбежали или погибли? Чем бы он ни руководствовался, обнаруженные рядом с его останками сокровища поражали воображение. Римляне бы обозначили такую коллекцию словом ministerium: здесь хранилось как argentum escarium (серебро для еды), так и argentum potorium (серебро для подачи напитков). Это один из самых значимых и роскошных наборов столового серебра, сохранившийся со времен ранней империи, а некоторые из приборов были старше ее на сто лет. Многие из них могли передаваться из поколения в поколение. Многие предметы из этого набора выделяются оригинальностью и качеством работы. Знаменитые образцы римского серебряного дела были достойны украшать блестящие страницы изданий по древнему искусству. Среди них – большое, частично позолоченное серебряное блюдо, которое в настоящее время выставлено в Лувре[15].

В центре этого блюда находится горельеф женского бюста. Техника металлопластики (repoussé) заключается в придании объема фигуре путем выдавливания рисунка с задней стороны изделия, после чего на мелкие детали наносится гравировка и золоченый слой. На этом блюде изображена взрослая женщина с жесткими кудрявыми волосами, глубоко посаженными глазами, сильной челюстью и носом с едва заметной горбинкой. Неидеальное и реалистичное отображение ее лица означает, что она, скорее всего, существовала на самом деле, то есть не являлась богиней или чьей-то фантазией. Иначе ее внешность изображалась бы более идеализированно и привычно, как мы видим на тысячах предметов искусства Античности по всему миру. Такие исключительные черты лица позволяют предположить, что это портрет конкретной женщины, достаточно известной, чтобы люди узнавали ее, когда видели этот бюст на блюде во время обедов в триклинии, пиршественном зале[16].

Женщина носит головной убор из слоновьего черепа. В правой руке она держит египетскую кобру, в левой – рог изобилия, на котором выгравировано изображение бога солнца Гелиоса в облике юноши, сопровождаемого двумя звездами и заостренными шлемами, которые обычно олицетворяли близнецов-диоскуров Кастора и Полидевка. На навершии рога изобилия изображен полумесяц. На плече женщины сидит лев. Под бюстом расположен ряд религиозных и мифологических символов: колчан и палица Геракла, систр, или церемониальный инструмент, египетской богини Исиды, дельфин Посейдона, щипцы Гефеста, посох Асклепия, меч Ареса и лира Аполлона.

Чем мы можем объяснить настолько избыточный символизм? Я помню, как это блюдо заворожило меня, когда я впервые увидела его крупным планом в глянцевой книжке, посвященной античному искусству. Дважды я пыталась увидеть его во плоти, если можно так выразиться, но оба раза, во время двух поездок в Лувр в 2019 году, потерпела поражение. Несмотря на то что сайт музея утверждал, что сокровище Боскореале выставлено в зале 662 крыла Сюлли, его там не было. В первый раз я пыталась пробиться к нему на протяжении нескольких дней! C’est la vie[17]. Возможно, в третий раз мне все-таки повезет. В любом случае, попытке расшифровать его значение я посвятила свою первую содержательную статью[18]. Тот факт, что женщина изображена в сочетании с таким количеством политических, религиозных и мифологических символов, вызвал много споров относительно ее личности[19]. Среди претенденток была и Клеопатра VII, царица Египта, хотя этот портрет не похож на те, что дошли до нас. По другой версии, женщину предлагалось считать олицетворением Африки, однако, как я указывала выше, стиль портрета был слишком реалистичен. Немецкий археолог Андреас Линферт предположил, что это изображение Клеопатры Селены, дочери Клеопатры VII и Марка Антония, римского полководца и триумвира[20].

Клеопатра Селена была одной из трех детей Клеопатры и Марка Антония; другими двумя были ее брат-близнец Александр Гелиос и их младший брат Птолемей Филадельф. Клеопатра и Антоний остались увековечены в истории и популярной культуре, старший сын Клеопатры Птолемей Цезарь, более известный как Цезарион, сын Гая Юлия Цезаря, – также относительно известная историческая личность. Однако троих младших детей почти забыли после того, как их родители покончили с собой, а семнадцатилетнего Цезариона убил Октавиан, который вскоре после этого стал первым римским императором Августом. Будучи родным сыном Цезаря – тогда как сам Октавиан был всего лишь приемным, причем усыновленным посмертно, – Цезарион представлял слишком большую угрозу, чтобы оставлять его в живых[21]. Остальных детей увезли в Рим и воспитывали в доме Октавии, жены их отца (которая также приходилась Октавиану старшей сестрой).

Александр Гелиос и Птолемей Филадельф полностью исчезли из исторических хроник вскоре после своего прибытия в Рим, так что можно сказать, что о них действительно забыли. Когда-то считалось, что Октавиан приказал их убить, но сегодня ученые склонны думать, что они просто умерли от болезни, как и многие дети того времени[22]. Однако Клеопатра Селена не исчезла. Наоборот, она не только пережила свое заточение в Риме, но и достигла огромных успехов. В возрасте пятнадцати лет она вышла замуж за другого африканского правителя-изгнанника, Гая Юлия Юбу, более известного как Юба, единственного выжившего сына покойного короля Нумидии Юбы I. Впоследствии он стал королем Мавретании Юбой II. После его восхождения на престол Клеопатра Селена стала царицей Мавретании и правила вместе с мужем до конца своей жизни.

Клеопатра Селена – весьма вероятная кандидатка на роль женщины на боскореальском серебряном блюде. Царице Мавретании, номинально независимого от Рима государства, которое занимало большую часть территории современных Алжира и Марокко, вполне подобало носить головной убор из слоновьего черепа. Многие древние правители тех частей Африки и Индии, где обитали слоны, предпочитали изображать себя таким образом. Даже Александр Македонский, один из самых знаменитых предков Клеопатры Селены, был запечатлен так своим спутником Птолемеем I Сотером, основателем династии Птолемеев, и впоследствии Птолемей изобразил себя в той же манере[23]. Кроме того, затем представительницы династии Птолемеев появлялись на гравюрах и оттисках печатей в подобном уборе[24]. У римлян слоны особенно ассоциировались с Северной Африкой с тех пор, как карфагенский полководец Ганнибал Барка перешел на них через Альпы во время Второй Пунической войны в 218 году до н. э. Другие королевские семьи Северной Африки последовали его примеру и стали использовать этих животных в военных целях. Возможно, не случайно поднятый хобот слона напоминает Урея, которого часто можно увидеть на головных уборах египетских монархов.

Кобра на блюде символизирует не только способ, которым мать Клеопатры Селены предположительно окончила свою жизнь, но и древнеегипетскую богиню Исиду, с образом которой Клеопатра VII настолько прочно связала свою жизнь, что провозгласила себя «Новой Исидой». Месяц, увенчивающий рог изобилия, может отсылать к ее собственному имени «Селена», так как она была названа в честь древнегреческой богини Луны, а изображения на основной его части могут символизировать ее брата Александра Гелиоса и то, что, подобно диоскурам, они были близнецами. Лев, символ, также тесно связанный с Африкой, зачастую указывал на Юбу II, мужа Клеопатры Селены.

Что касается религиозных и мифологических символов, то колчан и палица Геракла могут обозначать связь ее отца Антония и одного из сыновей мифологического героя, Антона, ведь именно от него произошло их семейное имя. Для знатных римских семей было обычной практикой заявлять о божественном происхождении и увековечивать это в предметах материальной культуры (например, на семейных древах, нарисованных на стенах атриумов). Систр отсылает к Исиде, богине, которая, по верованиям египтян, переродилась в обличье Клеопатры VII; последнюю часто изображали как Исиду. Другие элементы иконографии относятся к покровителю Клеопатры Селены, Октавиану. Дельфин Посейдона ассоциируется с битвой при Акциуме, произошедшей в 31 году до н. э., в которой Октавиан разгромил флот Клеопатры и Марка Антония, в то время как лира Аполлона может относиться непосредственно к самому Октавиану. Он объявил Аполлона своим божественным покровителем и даже воздвиг в честь него храм, примыкавший к его дворцу на Палатинском холме в Риме. Храм был открыт 9 октября 28 года до н. э., а его убранство пронизано мотивами борьбы Аполлона, покровителя Октавиана, и Геркулеса, покровителя Антония, за дельфийский треножник.

Если на серебряном блюде из Боскореале действительно изображена Клеопатра Селена, то его, скорее всего, заказали с намерением не только отдать дань уважения самой этой женщине, но также признать ее принадлежность династии Птолемеев и почтить память о ее правлении в Мавретании. Примечательно, что посредством отсылок на римскую императорскую семью заказчик признал принадлежность Клеопатры к ней (как через непосредственное родство с Антонием, так и благодаря годам, проведенным в доме Октавии).

Клеопатра Селена росла при императоре Тиберии и приходилась родственницей Калигуле, Клавдию и Нерону (ее внучатый племянник Калигула казнит ее сына Птолемея, своего двоюродного дядю). Символика блюда в основном позитивна, даже празднична. Таким образом, на ней наконец прекращается период негативного и уничижительного изображения Египта, династии Птолемеев и Клеопатры VII, которое превалировало в Риме в те времена. Блюдо гораздо ближе к изображениям, найденным в Восточном Средиземноморье, на территории Ахеи, Кипра и Сирии. Вероятно, заказчик хотел воздать почести Клеопатре Селене и увековечить эту короткую, но чрезвычайно насыщенную событиями жизнь после ее смерти в 5 году до н. э. Семья, владевшая столовым серебром, могла быть как-то связана с императорской четой, так как на одном наборе солонок выгравировано имя вольноотпущенника Памфилия, освобожденного Октавианом где-то между 44 и 27 годами до н. э. (вольноотпущенники обычно сохраняли тесную связь со своими бывшими хозяевами). Один из членов этой семьи (или даже несколько) мог лично знать Клеопатру Селену, познакомившись с ней в Риме, где она пребывала в период между 30 и 25 годами до н. э. Среди других предметов этого хранилища – хвалебные портреты императоров Августина и Тиберия, а также брата Тиберия, Друза, успешного генерала, которого постигла преждевременная кончина. Многие из них знавали лучшие времена. Возможно, все это – подарки в память о связях и отношениях, что объяснило бы, почему их так долго и бережно хранили, а не отдали на переплавку, чтобы серебро не пропадало.

Изучая блюдо, я задалась вопросом: существуют ли другие изображения Клеопатры Селены, скрывающиеся в тени более известных фигур древности и их портретов, которые хранятся в государственных и частных коллекциях и которые я ранее не замечала? Я начала искать и обнаружила, что похожий экспонат ушел с молотка почти за 2 500 000 долларов на аукционе антиквариата Christie’s в декабре 2011 года. Это оказалась серебряная с позолотой эмблема, которая также может быть частью столового блюда и датируется периодом между концом I века до н. э. и началом I века н. э. К сожалению, ее не изучили должным образом. Созданная из цельного листа серебра, эта эмблема также выполнена в технике металлопластики и изображает женщину в головном уборе из слоновьего черепа. На ней привычная для того времени женская одежда – хитон, драпированная застегивающаяся туника, и гиматий (накидка). На правом плече изображен скорпион, на левом – кобра, а на груди – лев и львица. На заднем фоне видны фрукты и пшеница. Такую символику разгадать проще, чем боскореальское блюдо. Сама женщина может быть олицетворением Африки: скорпион, змея, лев и львица символизируют фауну региона, а фрукты и пшеница – сельскохозяйственную культуру. Однако такая интерпретация оставляет вопросы: женщина изображена реалистично, без идеализации черт внешности, у нее жесткие кудрявые волосы, глубоко посаженные глаза, длинный, слегка крючковатый нос, небольшой рот с толстой нижней губой, выступающий подбородок с сильной челюстью. Может ли эта эмблема быть еще одним изображением Клеопатры Селены, африканской царицы? Должна ли она была также занять почетное место в наборе столовой посуды какой-нибудь знатной семьи? Возможно. К сожалению, об этом экспонате известно слишком мало, чтобы выдвигать нечто большее, чем простые предположения. Но если это действительно Клеопатра Селена, это значит, что у нее были обожатели как при жизни, так и после смерти. Эти вероятные последователи – прислуга ее семьи, недовольные представители александрийской элиты или даже религиозные приверженцы, которые восхваляли ее как Новую Селену (так же, как ее мать возвели в статус Новой Исиды) – были преданы ей, если не одержимы, достаточно, чтобы воспевать ее в столь замысловатой манере.

В период Античности между Римом и Неаполитанским заливом существовали прочные связи, и многие знатные римляне владели загородными поместьями в тех землях. Желание богатых родов выказать таким образом уважение императорской семье и ее окружению совершенно объяснимо: точно так же сегодня люди приобретают сувениры в честь событий из жизни представителей британской короны. Члены семьи римского императора были звездами своего времени и устанавливали мировые тенденции в прическах, косметических процедурах и даже в лечении[25].

Несмотря на довольно бесславный конец, Клеопатра VII по-прежнему вызывала восхищение римлян и стала персонажем множества историй и биографий, стихов и произведений искусства. Некоторые бережно хранили память о ней, другие высмеивали, часто уделяя особое внимание ее личной жизни. Вполне вероятно, что по меньшей мере часть этого внимания передалась ее дочери, не в последнюю очередь потому, что у нее были и свои притязания на славу из-за приближенности к императорской семье, ныне широко известной как династия Юлиев-Клавдиев.

В жизни Клеопатры Селены случались повороты судьбы даже более драматичные, чем те, что происходили в жизни ее матери. Она была принцессой, ставшей пленницей; пленницей, ставшей царицей; египтянкой, ставшей римлянкой; женщиной, которая стала могущественной правительницей во времена, когда по всей Римской империи женщины были официально исключены из политической жизни. Чем больше я узнавала о ней, тем больше этот путь очаровывал и вдохновлял меня, и я понимала, что он не только открывает новый взгляд на историю ее печально известных родителей. Ее история также предлагает свежий взгляд на ряд иных вещей, о которых в последнее время заговорили вновь, таких как жизнь женщин и тех, кого мы сегодня называем темнокожими, азиатами, представителями этнических меньшинств, или жизнь людей с другим цветом кожи (people of colour) во времена Римской империи. История ее жизни проливает новый свет на политические, исторические и культурные конфликты Рима и Египта, а также на отношения империи и одного из самых примечательных царств, подвластных ей, – Мавретании.

История Клеопатры Селены также дает нам возможность представить альтернативную Римскую империю, где женщины могли бы обладать влиянием и возможностями. Это противоречит общему мнению, созданному древними историографами-мужчинами и с тех пор увековеченному поколениями преимущественно ученых-мужчин, согласно которому женщины не делали ничего значительного, оставаясь дома и проводя все свое время за ткачеством[26]. Клеопатра Селена была египетской принцессой, которую провозгласили царицей Крита и Киренаики (восточное побережье современной Ливии), когда ей исполнилось всего шесть лет. Она росла в ожидании, что пойдет по стопам своей матери и однажды станет царицей Египта, правя по египетской традиции вместе со своим старшим братом Цезарионом как сестра и жена.

В то время как споры об этнической принадлежности Клеопатры VII продолжаются, а ученые так и не пришли к окончательному выводу, мы можем считать, что Клеопатра Селена, с ее греко-египетским и римским наследием, была плодом межрасового союза. Более того, поскольку ее муж происходил из Северной Африки, неоспоримо, говоря современным языком, и межрасовое происхождение ее детей. Римская империя, императорская семья и социальная элита в целом были гораздо более этнически разнообразными, чем принято считать. Греческое, римское и египетское наследие Клеопатры Селены оказало сильное влияние на ее жизнь и идентичность. Оно особенно заметно в литературных, документальных и археологических источниках, которые могут помочь нам воссоздать жизненный путь Клеопатры Селены.

Следует признать, что для меня как для историка Античности и археолога главная проблема в реконструкции жизни любой античной женщины состоит в андроцентричности всех «каноничных» исторических документов; их создатели-мужчины были больше заинтересованы (и это неудивительно) в том, чтобы рассказывать о других мужчинах. Если они и писали о женщинах, то только о таких, которые, по их мнению, олицетворяли собой либо добродетель (как Октавия), либо порочность (как Клеопатра VII). Женщина вводилась в повествование исключительно ради того, чтобы рассказать о близких ей мужчинах и их роли в ее жизни, а не из какого-либо интереса к ней как к личности. Так, Октавия присутствует лишь в контексте своих отношений с братом Октавианом или мужем Антонием, а Клеопатра VII – в описаниях ее отношений с Антонием или Цезарем. Если ученые упоминают Клеопатру Селену, то весьма коротко, больше времени уделяя описанию ее отца, мужа или сына. Основная информация о ней содержится в произведении «Антоний» – биографии ее отца авторства Плутарха (произведение входит в его цикл о жизни знаменитых греков и римлян, который призван воспитать в читателях нравственность). Она упоминается и в произведениях периода Поздней республики и Раннего принципата, но они немногочисленны и часто никак не связаны между собой.

Более информативны источники других литературных жанров, например поэзия. Поэтические произведения показывают нам, какой Клеопатру Селену видели ее современники. Брак с Юбой и ее безвременная кончина отмечены в эпиграммах придворного поэта Кринагора Митиленского. Сохранились и другие эпиграммы, которые вполне могут быть посвящены ей[27]. Однако, к сожалению, Клеопатра – довольно распространенное имя. В одной из таких эпиграмм рассказывается о женщине, заказавшей кольцо из аметиста, который, по тогдашним представлениям, защищал человека от пьянства. Хотя мы не можем быть уверены, что все это имеет отношение к Клеопатре Селене, ее желание не разделять репутацию своих родителей и любовь к гравированным драгоценным камням все же дает повод задуматься. К счастью, ее муж, Юба, был плодовитым ученым, и большая часть его работ дошла до наших дней. Клеопатра Селена явно приложила к ним руку, например, в описаниях Клеопатры VII или исследованиях истоков Нила. Он подозрительно много знает о женщине, с которой встречался крайне редко, если встречался вообще, как и о стране, в которой никогда не бывал лично, и нет ничего необычного в том, чтобы в своих работах обращаться к многочисленным знаниям своей супруги.

Гораздо более полезными, на мой взгляд, являются документальные (надписи на камне) и археологические источники (например, чеканка монет), созданные непосредственно благодаря самой Клеопатре Селене. Почетные и памятные надписи могут помочь нам заполнить пробелы в тех периодах, когда она не фигурировала в исторических записях, и дать представление, чем она занималась в это время. Например, на месте столицы Мавретании, Иола Кесарии (современного города Шершель в Алжире), было обнаружено множество погребальных надписей. Они посвящены ее придворным, которые ранее служили при дворе Марка Антония. Благодаря им мы можем сделать вывод, что слуги ее отца последовали за ней (или она получила разрешение Октавиана взять их с собой).

За два десятилетия изучения Древнего мира я просмотрела множество древних монет, но никогда не видела ничего похожего на те, которые разработала, заказала и выпустила в обращение Клеопатра Селена во время своего правления. При их создании использовалось уникальное сочетание греческих и египетских языков и изображений, что было поразительным новшеством. В Монетном кабинете музея Хантера, находящегося прямо в Университете Глазго, хранится замечательная коллекция этих монет, мне посчастливилось подержать их в руках и рассмотреть вблизи.

Это не только прекрасные произведения искусства; они также несут в себе много информации о заказчиках и создателях. В то время как Юба использует латинский текст (REX IUBA – «Царь Юба»), а его портрет соответствует имперским стандартам, Клеопатра Селена использует греческий язык (BASILISSA KLEOPATRA – «Царица Клеопатра»), сопровождая его то собственным изображением, то набором символических изображений, таких как Луна, Солнце, систр Исиды, корона Египта и крокодил[28].

Многие сохранившиеся произведения искусства периода Ранней империи тяготеют к жанровому оформлению. Например, портреты Юбы и сына Птолемея, выставленные в Лувре, во многом соответствуют стандартам портретной живописи, установленным Августом. Но те вещи, которые предположительно принадлежат Клеопатре Селене, гораздо интереснее и информативнее. Мы можем судить так по мраморным скульптурам, сохранившимся в Мавретании, и частным портретам, выполненным из драгоценных металлов, которые ученые находят по всей Римской империи, таким как вышеупомянутые серебряное боскореальское блюдо или эмблема из серебра с позолотой. Эти удивительно человеческие черты Клеопатры Селены неизбежно вызывают вопросы о ее повседневной жизни, и я искала эти артефакты и изучала их, чтобы найти ответы.

Недавние археологические исследования выявили огромный объем информации о жизни в александрийском квартале царей в середине I века до н. э., а в Риме при раскопках на Палатинском холме и за его пределами обнаружили дома членов императорской семьи, которые хорошо сохранились и были богато украшены мозаикой и фресками. Многие объекты архитектурного наследия свидетельствуют, что римляне увлекались египетской культурой, посвящали храмы египетским божествам, таким как Исида, а многие обелиски, привезенные из Египта, до сих пор стоят в Риме. Все это может дать нам представление о странах, где жила Клеопатра Селена. Наконец, здания и памятники, построенные ею во время своего правления, можно найти в Шершеле и других местах Алжира и Марокко. Я побывала почти во всех этих местах, дышала тем же воздухом, что и она, и прошла по ее следам, чтобы попытаться понять, что она увидела и испытала.

Клеопатра Селена преуспела там, где ее мать и другие царицы, такие как Картимандуя из племени бригантов и Боудикка из племени иценов в Римской Британии, потерпели неудачу. Картимандуя правила племенем бригантов, жившим на территории современной Северной Англии, примерно с 43 по 69 год н. э. Она встала на сторону Римской империи и, руководствуясь ее интересами, выдала римлянам закованного в цепи мятежника Каратака, царя племени катувеллаунов, но была свергнута своими подданными и изгнана[29]. Боудикка правила племенем ицени, жившим на территории современной Восточной Англии. Ее отношение к Риму было в лучшем случае неоднозначным еще до того, как римляне захватили ее земли и обесчестили дочерей, а саму Бодуикку выпороли кнутом. После случившегося она возглавила восстание против римских захватчиков. В итоге, когда римляне разгромили ее войска (примерно в 61 году н. э.), она была вынуждена покончить с собой[30]. Клеопатра Селена, напротив, с малых лет управляла большим, процветающим и влиятельным государством, в то время когда женщины были исключены из большинства сфер жизни, а к правлению монарха относились с подозрением и тревогой. Учитывая, что она прибыла в Рим как незаконнорожденная дочь человека, объявленного врагом государства, и его ненасытной любовницы, это выдающееся достижение. Как ей это удалось? Возможно, она унаследовала обаяние и ум своей матери. Эти способности в сочетании с ее уникальным положением на стыке трех древних культур позволили ей адаптироваться к быстро меняющимся обстоятельствам богатой событиями жизни и преуспеть там, где не получилось у других. Полагаю, что она на все времена остается образцом для подражания, таким человеком, у кого мы можем учиться и кем вдохновляться.

1. Александрия: родина Клеопатры Селены

Чтобы понять саму Клеопатру Селену, необходимо понять место, в котором она родилась. Многое из того, что она совершала, будучи царицей Мавретании, основано на ее желании сохранить семейное наследие, насчитывающее 300 лет, а также обеспечить продолжение рода, хотя и в немного измененной форме. А наследство накладывало поистине огромную ответственность: основатель династии Птолемеев, Птолемей, сын Лага (отсюда пошло другое имя династии, которое использовалось в древности – Лагиды), в дальнейшем известный как Птолемей I Сотер, пришел к власти в 323 году до н. э., после смерти Александра Македонского, завоевавшего царство персов-Ахеменидов в 332 году до н. э. И, хотя сам он умер через девять лет, прямые наследники Птолемея с переменным успехом правили последующие три века.

Благодаря усилиям Птолемея I Сотера (жившего в период с 367 по 283 год до н. э.) и его ближайших преемников империя Птолемеев достигла своего расцвета в течение III века до н. э., во время правления Птолемея II Филадельфа (285–246 до н. э.) и Птолемея III Эвергета (246–222 до н. э.). Его империя состояла не только из Египта. Помимо прочего, в нее входили территории современных Ливии, Израиля, Иордании, Ливана, Сирии и Кипра, а также многочисленные заморские территории современной Турции, Фракии и греческого Пелопоннеса. Однако такое превосходство длилось недолго, и в течение II века до н. э. царство Птолемеев было уничтожено его соседями: македонскими Антигонидами, сирийскими Селевкидами и растущей Римской империей. Со временем все эти царства стали частью римского мира; в годы правления Клеопатры VII свою независимость смог сохранить только Египет, но даже ей, учитывая связи ее отца Птолемея XII Авлета с империей, приходилось поддерживать хорошие отношения с рядом влиятельных римлян[31].

Женщины Македонии (например, Олимпия (375–316 до н. э.), мать Александра Македонского, которая тяжелым трудом добилась славы для своего сына и внука после смерти первого), по всей видимости, обладали большим влиянием, чем их современницы-афинянки, древнегреческие женщины, о которых в большинстве своем и рассказывают сохранившиеся источники. Представительницы династии Птолемеев им не уступали. К их числу относится Арсиноя II (316–270 до н. э.), именно при ней братья и сестры стали вступать в брак между собой для сохранения династии, и она сама правила вместе со своим братом-мужем, а после смерти была обожествлена. Также Клеопатра Сира (205–176 до н. э.), будучи представительницей династии Селевкидов, которым подчинялись территории современных Турции, Сирии, Ирака, Ирана, Иордании и Израиля, вышла замуж за человека из династии Птолемеев. Она стала регентом при своем несовершеннолетнем сыне Птолемее VI и таким образом оказалась первой женщиной династии Птолемеев, которая правила без мужа. Еще стоит упомянуть Клеопатру Селену I, которая правила Египтом вместе с двумя своими братьями (последовательно), после чего покинула Египет и через брак породнилась с династией Селевкидов, став царицей при Антиохе VIII Сирийском, а затем и полноправной правительницей со своим сыном Антиохом XIII[32]. Эти могущественные женщины послужили примером женского правления в эллинистический и римский периоды, которому затем следовала Клеопатра VII и, в свою очередь, соответствовала Клеопатра Селена, будучи царицей Мавретании. Они доказали, что женщины-правительницы, будь то полноправная царица, регентша или супруга правителя, могут обладать значительной политической, военной и культурной властью в течение долгого времени.

О могуществе, влиянии и исключительной значимости женщин династии Птолемеев свидетельствует созданная приблизительно в 200 году до н. э. мастером Софилосом мозаика из Тмуиса, города в Нижнем Египте (греческий текст в верхнем левом углу мозаики гласит: «Это сделал Софилос»; очевидно, он гордился своим произведением искусства и хотел увековечить свое имя). В настоящее время она хранится в Греко-римском музее в Александрии[33]. Вероятно, по аналогии с картиной, эмблема на ней изображает Беренику II, жену Птолемея III, как олицетворение самой Александрии. Головной убор царицы выполнен в виде носа корабля с нарисованными по бокам морскими существами, ее красные, пурпурные и золотые одежды собраны на воротнике брошью в форме якоря, а в руках она держит флагшток с изображением корабля, украшенный лентами. Все это – символы военно-морской доблести Египта во времена ее совместного с мужем правления.

Александрия была политической столицей Египта, а Мемфис – его религиозным и административным центром (Птолемей I Сотер фактически перенес царскую резиденцию из Мемфиса в Александрию). В античном мире взаимосвязь двух городов была широко признана и даже нашла наглядное воплощение на византийской мозаике в церкви Святых Петра и Павла в древнем городе Гераса (современный Джараш на севере Иордании), на которой эти города изображены бок о бок[34].

Александрия, город, где родилась и провела первые десять лет жизни Клеопатра Селена, была основана Александром Македонским 7 апреля 331 года до н. э., после того как поэт Гомер, явившись ему во сне, одарил его вдохновением, хотя сам он и не дожил до завершения строительства[35]. Что примечательно, в классической Античности его египетское название означало «строительная площадка»[36], в то время как официальным греко-римским именем города было «Александрия Египетская». Справедливости ради стоит сказать, что город, намеренно расположенный на Средиземноморском побережье и обращенный скорее к Греции, нежели к Египту, всегда оставался несколько в стороне от остального царства. Произведение «Оракул горшечника», которое составляло часть пропаганды против династии Птолемеев и было переведено с демотического египетского на греческий, дает понять, как отличалась Александрия и ее население от остального Египта. В тексте Александрия описывается как «город у моря», «город иностранцев» и «город тех, кто носит пояса» в связи с греческой манерой одеваться[37]. Несмотря на то что произведение было создано в III веке до н. э., его не забыли и спустя несколько веков. Хотя к тому времени, когда Клеопатра Селена появилась на свет, Египет был далеко не таким могущественным, а империя Птолемеев не такой обширной, как раньше, Александрия по-прежнему оставалась самым крупным и важным городом в Восточном Средиземноморье. Центр политической, культурной, интеллектуальной и экономической жизни сохранял прочные связи с царствами, которые однажды превратятся в Мавретанию, вотчину Клеопатры Селены и Юбы. Александрия привлекала людей со всего античного мира, поэтому население города включало не только македонян и прочих греков, но также и египтян, евреев, сирийцев и персов[38]. Эти разнородные этнические группы жили в относительной гармонии[39]. Греческий мыслитель Страбон из Амасии (современная Амасья в Турции) описывал город как центр науки и торговли[40]. Позднее этот город послужит для Клеопатры Селены источником вдохновения для реконструкции Иола Кесарии, столицы Мавретании, которую она провела вместе со своим мужем Юбой.

Александрия занимала площадь 30 стадиев в длину и 7–8 стадиев в ширину, что составляло примерно 25,5 гектара. Город был разделен на пять отдельных районов[41], которые, по-видимому, назывались по буквам греческого алфавита (хотя известны названия только трех из них, об оставшихся можно догадаться). Район «Альфа» принадлежал судебным институтам, «Бета» составляли стóи и зернохранилища. В районе «Дельта» преобладало еврейское население Александрии. Что представляли районы «Гамма» и «Эта», неизвестно. Согласно греческому историку Диодору Сицилийскому, жившему в Александрии в I веке до н. э., в то время город населяли 300 000 человек, но, так как это число не включает рабов, реальное количество жителей могло быть гораздо больше[42]. Есть признаки того, что Александрию воздвигли по примеру Афин, города, где Александр Великий и многие другие выдающиеся деятели ранней Александрии провели значительную (и плодотворную) часть жизни[43].

Страбон прибыл в Александрию между 26 и 24 годами до н. э. вместе со свитой римского перфекта Гая Эллия Галла вскоре после римского завоевания Египта в 30 году до н. э. Благодаря ему у нас есть детальное описание города времен детства Клеопатры Селены, и во многом его слова подтвердили подводные археологические раскопки, предпринятые за последние три десятилетия[44]. В те времена этот город был намного красивее Рима, хотя сейчас, к сожалению, от его былого величия мало что осталось из-за природных катаклизмов и постепенного оседания грунта, в результате чего большая часть Александрии погрузилась под воду. К IX веку н. э. Александрия Клеопатры Селены уже исчезла в волнах Средиземного моря и осталась недостижимой до 1990-х годов, когда две соперничавшие между собой команды археологов под руководством Жан-Ива Эмперёра и Франка Годдио соответственно начали исследовать морское дно. Им удалось обнаружить удивительные вещи: под толщей воды были захоронены не только руины величественных античных зданий, статуи фараонов и их божественных покровителей, но также крошечные предметы, некогда принадлежавшие давно почившим горожанам, такие как монеты и украшения.

Страбон начинает свое повествование с Фаросского маяка, спроектированного и построенного из белого мрамора греческим архитектором и инженером Сократом Книдским в III веке до н. э. за 800 талантов золота. Он располагался на острове Фарос и смотрел в сторону Большой Гавани, которую соединяла с городом дамба, известная как Гептастадион из-за ее длины семь стадий[45]. Этот маяк был одним из семи чудес античного мира, при этом он выполнял свою непосредственную задачу, будучи заметным на расстоянии примерно 300 стадий[46]. Он состоял из четырех этажей: первый этаж был квадратным, второй – восьмиугольным, третий имел форму круга, на четвертом находились розжиг и зеркала, которые отражали огонь и направляли его свет в сторону моря (расположенную в Тапосирисе гробницу, которая датируется II веком до н. э., соорудили по подобию маяка в размерном соотношении четверть к одному, что дает полное представление о том, как он выглядел). Со времен Античности сохранились многочисленные описания маяка в период процветания. Особенно много их осталось на оборотных сторонах монет, выпущенных в Александрии, таких как эта бронзовая полудрахма, отчеканенная в царствование императора Адриана в 134–135 годах н. э.[47]. Хотя маяк был разрушен и разграблен ради строительных материалов, некоторые мраморные блоки, разбросанные по морскому дну, все же сохранились. Александрийский маяк не только вдохновил Клеопатру Селену и Юбу воздвигнуть такой же в Иоле Кесарии; он повлиял на появление маяков по всей Римской империи, в том числе и в Остии, главной гавани Древнего Рима[48].

Согласно Страбону, район царей Брухейон составлял четверть или даже треть всего города, поскольку последующие правители династии Птолемеев оставляли нетронутыми дворцы своих предшественников и возводили свои собственные, тем самым дополняя первоначальную застройку[49]. Археологические раскопки в этом районе обнаружили следы жизни и быта, относящиеся к IV веку до н. э.: дом, в оформлении которого прослеживаются черты македонских построек из родного города Александра Македонского, Пеллы, был найден в саду бывшего британского консульства[50].

Брухейон охватывал полуостров Лохиас на северо-востоке и север самого города. Именно здесь во время своего пребывания в городе жили и проводили бóльшую часть времени Клеопатра VII и ее семья. Авл Гирций, один из легатов Цезаря, заметил, что александрийские здания были практически несгораемыми, поскольку их строили из камня почти без использования дерева[51]. Все дворцовые здания в комплексе, каждое из которых состояло из множества дворов с колоннадами, отличавшихся друг от друга размерами и планировкой, были связаны между собой. При желании тот, кто имел доступ, смог бы пройти путь от самого последнего сооружения до самого первого – дворца Александра Македонского в Акрополе[52]. Места во дворцах было достаточно и для того, чтобы встречать и располагать важных гостей, таких как Цезарь, Антоний и Октавиан. Ряд комнат Цезаря, по всей видимости, находился близко к театру Диониса и выходил на царский порт и верфи[53].

Также к комплексу дворцов относились Мусейон и Великая библиотека, которые, как и маяк, пользовались международной известностью и влиянием. Точно так же, как Александрию построили по образцу Афин, Мусейон создали по образцу лицея Аристотеля[54]. Мусейон был храмом, посвященным девяти музам греческой мифологии, божественным покровительницам искусств: Клио (история), Урании (астрономия), Каллиопе (эпическая поэзия), Эвтерпе (лирическая поэзия), Полигимнии (священная поэзия), Эрато (любовная поэзия), Мельпомене (трагедия), Талии (комедия) и Терпсихоре (танец). Мусейон включал в себя экседру (похожую на галерею площадку с нишами и креслами, где ученые могли сидеть, слушать лекции и обсуждать свою работу) и общественные тропинки, проходившие через живописные сады, по которым посетители могли прогуливаться, как это делали Аристотель и его коллеги-перипатетики в Афинах. Украшали его прекрасные картины и статуи выдающихся философов[55]. Здесь находился вольер с птицами, включая фазанов, зверинец с экзотическими животными (в том числе жила огромная змея, пойманная в Эфиопии) и ботанический сад, в котором были собраны образцы растений не только из Северной Африки, но и из таких отдаленных мест, как Аравия и Индия[56]. Царские дети, несомненно, проводили там много времени, поэтому вполне вероятно, что именно благодаря зверинцу Клеопатра Селена прониклась любовью к крокодилам, пронеся ее через всю оставшуюся жизнь.

Монета с изображением Фаросского маяка

Ученые, которых Птолемеи выбирали и которым даровали свое покровительство, чтобы те могли воплощать в жизнь свою академическую мечту, хоть и не в башне из слоновой кости, а в мраморном храме, получали щедрое жалованье, освобождались от уплаты налогов и проживали там же, где работали. В связи с тем, что на территории Мусейона имелся зверинец, один древний сатирик, Тимон Флиазийский, в шутку назвал его птичьей клеткой, потому что ученых здесь держали и кормили, как птиц в сетчатом загоне: «Множество певчих птиц откармливают в клетке Муз, в Египте, где многие народы враждуют друг с другом»[57]. Создавалось впечатление, будто ученые толпились у своеобразного фуршетного стола и извлекали максимальную выгоду из своего положения «все включено» (любой, кто работал там, где хорошо кормят, узнает в них себя). Другой древний комментатор, драматург Антидот, проявлял больше жестокости и насмехался над этими учеными, называя паразитами[58]. Один из современников Страбона, Аристоник Александрийский, написал трактат, посвященный Мусейону, в котором, вероятно, описал его повседневное устройство, но текст, к сожалению, не сохранился.

В Античности при храмах обычно воздвигали и библиотеки. В Египте же эта традиция была еще более дальней, поэтому здесь до сих пор можно увидеть археологические остатки храмов и их библиотек, значительная часть коллекций которых была обнаружена и переведена[59]. Великая Александрийская библиотека была крупнейшей библиотекой Древнего мира и содержала самое обширное собрание произведений, общее количество которых составляло где-то от 500 000 до 700 000 наименований[60]. Ранние Птолемеи, несомненно, были большими любителями книг. Птолемей II Филадельф (309–246 до н. э.) приобретал солидные личные библиотеки известных коллекционеров, таким образом, книги попадали к нему из Пергама, Афин и Родоса[61]. Птолемей III Эвергет (284–222 до н. э.) еще больше преуспел в этом увлечении: он отправлял письма всем известным ему правителям с просьбой прислать в ответ литературные и научные труды[62]. От Сиракуз он получил очень большой дар, доставленный в Александрию на борту огромного корабля «Сиракузия», который изобретатель Архимед воздвиг для Гиерона II (тирана, правившего Сиракузами с 270 по 215 год до н. э.)[63]. В Афинах Птолемей III позаимствовал рукописи трагиков Софокла, Эсхила и Еврипида и отказался их возвращать. Ученый и врач Гален рассказывает, что он якобы даже ввел правило, согласно которому корабли, причаливающие в Александрию, подлежали обыску, и если на борту находили какие-либо книги, то их следовало переписать и приобщить к коллекции, причем владельцу возвращали копию, а не оригинал[64]. Для переписывания книг нанимались люди, владевшие двумя языками, или билингвы, которые переводили литературные произведения с их родных языков на греческий. Однако в 48 году до н. э., во время гражданской войны между Клеопатрой и ее младшим братом, Цезарь поджег корабли в гавани, которые блокировали город, и из-за направления ветра огонь распространился на ту часть Александрии, где находилась библиотека[65]. Ученые до сих пор спорят, насколько сильно она и ее коллекции пострадали, поскольку древние источники, упоминающие об этом событии, довольно противоречивы: одни утверждают, что библиотека была полностью уничтожена, другие – что пострадали лишь некоторые второстепенные книгохранилища[66]. Несмотря на это, вполне вероятно, что ремонтные и реставрационные работы продолжались на протяжении всего детства Клеопатры Селены. Антоний якобы подарил Клеопатре в качестве компенсации 200 000 книг, похищенных из царской библиотеки Пергама, главного конкурента Великой Александрийской библиотеки во всем, что касалось грандиозных эллинистических книгохранилищ. Если бы этот жест имел место в реальной истории, царская семья, так любившая книги, встретила бы его с энтузиазмом[67].

Значимым местом в городе был мавзолей Сома. В этой гробнице хранились мумифицированные останки Александра Македонского, человека, которому династия Птолемеев в первую очередь обязана своей властью над Египтом[68]. Птолемей I Сотер перехватил тело Александра по пути из Сирии в Македонию, выкрал его и увез в Египет. Первоначально Александра Македонского похоронили в Мемфисе, религиозной столице Египта, но Птолемей II Филадельф перенес его тело в Александрию, где построил священное место, достойное того, чтобы служить ему гробницей[69]. Мумия Александра была помещена в золотой саркофаг, но ко времени рождения Клеопатры Селены его заменили на стеклянный или, возможно, алебастровый, поскольку стесненные в средствах Птолемеи нуждались в золоте. Это осквернение никак не подорвало уважения, с которым относились к Александру, его телу и гробнице: Октавиан, как сообщается, избавил Александрию от нападений своей армии из почтения к покойному царю, кумиру своего приемного отца Цезаря[70].

Позднее неотъемлемой частью стал Кесареон, или Цезариум, храм, посвященный Цезарю. Строительство было начато Клеопатрой VII и завершено римским императором Августом. Хотя Страбон не упоминает о нем (вероятно, во время его пребывания в городе храм еще не успели достроить), еврейский интеллектуал Филон, который сам родился в Александрии примерно в 20 году до н. э. и жил там вплоть до своей смерти в середине I века н. э., дает подробное описание храма во всей его красе[71]. Согласно Филону, Кесареон не имел аналогов в римском мире. Расположенный напротив самой живописной гавани, украшенный серебром и золотом, портиками, дополненный библиотеками, рощами, террасами и внутренними двориками под открытым небом, он был самым большим и красивым храмовым комплексом в городе и всегда ломился от подношений, сделанных верующими. У входа в храм установили обелиски, известные как «Иглы Клеопатры». Изначально они были возведены в античном городе Гелиополе во время правления фараона Тутмоса III (1504–1450 до н. э.), но по приказу Августа примерно в 13–12 году до н. э. их перенесли в Александрию. На сегодняшний день один из этих обелисков находится на набережной Виктории в Лондоне, а другой – в Центральном парке в Нью-Йорке.

Наконец, здесь располагалась и гробница самой Клеопатры. Это был еще один строительный проект, начатый ею и завершенный Октавианом. Клеопатра, по-видимому, не хотела, чтобы ее похоронили рядом со своими предками и Александром Македонским. Памятник ее жизни, ее гробница, должен был принадлежать только ей. Двухэтажное сооружение соединялось с храмом Исиды; окна на втором этаже были достаточно большими для того, чтобы в 30 году до н. э. через них протащили Антония после его попытки самоубийства, а также впоследствии солдаты Октавиана смогли проникнуть внутрь.

Мемфис был вторым по важности городом Египта после Александрии. Его расположение на Ниле было стратегически обусловленным: именно в Мемфис отправился Александр Македонский, впервые прибыв в Египет, и именно там он принес жертвы быку Апису и другим египетским богам, демонстрируя свое уважение к ним. Его преемник Птолемей I последовал этому примеру. Когда Клеопатра VII и ее дети отправились в Мемфис, плывя вверх по Нилу на царском корабле, вполне возможно, что они остановились во дворце Априс, который был построен в VI веке до н. э. и спустя столетия все еще использовался в качестве царской резиденции. В Мемфисе находился храм Птаха и культ быка Аписа[72]. Хотя в Египте существовало несколько культов быка (став царицей, Клеопатра практически первым делом освятила быка Бухиса в Гермонтисе, и стела, посвященная этому событию, выставлена в Новой глиптотеке Карлсберга в Копенгагене), бык Апис был самым важным и известным. Это черный бык с особым набором белых отметин: треугольным пятном на лбу, изображением орла на спине и полумесяца на правом боку. Выбранный из числа телят, он отождествлялся с Осирисом и почитался как бог до конца своих дней, живя в роскоши в храме Птаха[73]. После смерти быка бальзамировали и хоронили в катакомбах под Серапеумом в некрополе Саккара. Ложу для бальзамирования, сделанную из алебастра и украшенную резьбой в виде львов, можно увидеть и сегодня[74]. В отличие от Александрии, греческого города, украшенного привезенными со всего царства египетскими артефактами, Мемфис представлял собой подлинную смесь раннего египетского и более позднего греческого строительства. Но, как и в Александрии, население Мемфиса было многокультурным и состояло из выходцев из Леванта, Сирии, Персии, Карии и Ионии (последние два региона соседствовали на западном побережье Анатолии/Малой Азии). В дополнение к египетским храмам еще один храм был посвящен финикийской богине Астарте, а другой – греческой богине Афродите или, возможно, Селене, тезке Клеопатры Селены.

По мере того как мы будем продвигаться по истории жизни Клеопатры Селены, станет ясно, какое значение для нее имели ее предки и наследие. То, как она чтила их, повлияло на решения и на то, что она поступала, будучи не только египетской принцессой, но и римской пленницей и африканской царицей. Ею двигало желание продолжить династию Птолемеев и жить в соответствии со стандартами, установленными предками, как мужчинами, так и женщинами. Пришло время познакомиться с ее родителями.

2. Антоний и Клеопатра: Восток встречает Запад

На жизнь каждого человека в большей или меньшей степени влияют его родители, однако влияние римского полководца Марка Антония и царицы Египта Клеопатры VII на жизнь Клеопатры Селены оказалось неоспоримо велико. Оно берет начало с момента ее зачатия, и, поскольку связь Антония и Клеопатры являлась не личной жизнью двух людей, а общественным делом, она представляла собой нечто гораздо более масштабное, чем простые романтические отношения. Это было важное событие – политическое и символическое – для Рима и Египта. Для римлян оно означало встречу Запада и Востока, переосмысление истории Елены Спартанской и Париса из Трои, чьи отношения привели к началу Троянской войны. Иногда римские авторы заходили так далеко, что проводили непосредственную связь между Клеопатрой и Еленой[75]. Встреча Антония и Клеопатры могла повлечь за собой подобные последствия: войну между Востоком и Западом, которая, по мнению римлян, обязательно закончилась бы триумфом последнего. Клеопатра Селена, несомненно, знала историю своих родителей; ей рассказали как версию матери, так и версию отца, а впоследствии она не могла не познакомиться с тщательно продуманными, хотя и в высшей степени беллетризованными произведениями латинской и греческой поэзии, прозы и даже искусства.

К началу 41 года до н. э. Антоний был чрезвычайно доволен собой. И имел на то полное право: годом ранее в битве при Филиппах в Македонии (современные Филиппы в Греции) он одержал победу над Марком Юнием Брутом и Гаем Кассием Лонгином, организаторами заговора, в результате которого в 44 году до н. э. был убит друг и наставник Антония Гай Юлий Цезарь. Когда гражданская война, после его смерти бушевавшая по всей Римской империи, завершилась победой Антония, он стал самым могущественным человеком в древнем Средиземноморье, членом триумвирата, состоявшего из него самого, Гая Юлия Цезаря Октавиана, приемного сына убитого Цезаря, и Марка Эмилия Лепида. Трое мужчин разделили между собой римский мир, и Антоний получил главную долю: Македонию, Азию, Вифинию и Понт, Сирию и Киликию богатые восточные провинции. Теперь он направлялся на восток, чтобы взять эти территории в свои руки и разобраться с каждым, кто успел воспользоваться хаосом гражданской войны между цезарианской фракцией и так называемыми освободителями, длившейся целых три года. Его план был прост: распространить ранее существовавшую систему, при которой территориями, прилегающими к римским провинциям, но не находящимися под контролем Рима, управляли союзные правители. За исключением царицы-регента Клеопатры VII, эти правители не принадлежали к существовавшим правящим династям, а избирались лично Антонием, что подразумевало их преданность не только Риму, но и ему самому. В рамках этого процесса он провел определенную территориальную реорганизацию и осуществил перераспределение власти. Одновременно началась подготовка длительной военной кампании против Парфии, старого врага Рима. Древние авторы считали, что Римская и Парфянская империи были крупнейшими известными областями, разделившими мир, но точный характер этого разделения был предметом споров и разногласий, поскольку обе империи претендовали на мировое господство[76]. О Парфянской империи династии Аршакидов (современный Северо-Восточный Иран) сегодня известно мало, и бóльшая часть того, что мы о ней знаем, почерпнута из древнегреческих и римских источников. В целом положительных описаний в них не найти ввиду долгой вражды парфян сначала с греками, а затем и римлянами и их восточными соперниками. Результатом военных действий стало поражение Рима и полное уничтожение римских войск под командованием полководца Марка Лициния Красса в битве при Каррах в 53 году до н. э. Именно за это, а также за потерю военных знамен Антоний и стремился отомстить[77].

Увы, Антонию было предрешено на себе узнать значение фразы: «История написана победителями». Благодаря как тщательно спланированному подрыву его репутации, так и чистой случайности древние литературные свидетельства, сохранившиеся со времен жизни и правления римского триумвира, написаны его врагами, а не друзьями и даже не им самим (представители богатой и образованной древнеримской элиты, как правило, создавали многочисленные прозаические и поэтические произведения). Знаменитый оратор Марк Туллий Цицерон испытывал к нему отвращение. Это объяснялось разницей их политических взглядов, о чем отчасти свидетельствует дружба Антония с заклятым врагом Цицерона, демагогом-популистом Публием Клодием Пульхром (после смерти Клодия Антоний женился на его жене, овдовевшей Фульвии), а также поддержка Антонием Цезаря, его поступков и его семьи после смерти диктатора. Так, в течение 44 и 43 годов до н. э. Цицерон написал четырнадцать речей, которые стали известны как «Филиппики» (в честь выступлений знаменитого афинского оратора Демосфена против Филиппа Македонского) и в которых он довольно подробно изложил все, что думал об Антонии. Ничего хорошего Цицерон не думал. Откровенно говоря, Антоний также имел свои причины презирать Цицерона, так как из-за него его отчим, Антоний Публий Корнелий Лентул Сура, был казнен за участие в заговоре Катилины в 63 году до н. э. За это Цицерона на год изгнали из Рима. «Филиппики» стали для Антония последней каплей; в качестве мести он решил не уничтожить его репутацию, а убить его самого. Цицерона объявили вне закона и казнили, а его голову и руки выставили на всеобщее обозрение на Форуме в центре Рима[78]. Хотя это может показаться чрезмерным, справедливости ради стоит отметить, что Цицерон считал Антония «отвратительным существом» и открыто сокрушался, что убийцам Цезаря не удалось прикончить и его. Он зашел так далеко, что заявил, что если бы он участвовал в планировании и проведении «великолепного обеда в мартовские иды», то «ничего не оставил бы»[79]. В дальнейшем, когда в рядах цезарианцев вспыхнули волнения, Октавиан начал пропагандистскую кампанию против Антония, которая длилась почти десять лет и увенчалась таким успехом, что большинство достижений Антония забыли или же приписали самому Октавиану[80]. Речи, памфлеты и письма Антония, написанные в его собственную защиту, к сожалению, не сохранились. Показательный пример: Антоний был известен своим пристрастием к выпивке, что зачастую сказывалось на его личной и политической жизни. Однажды он публично опозорился, когда его стошнило в складки тоги после того, как накануне вечером он посетил свадьбу. Этот и другие подобные эпизоды Цицерон взял на вооружение и использовал в своих «Филлипиках», чтобы разрушить его репутацию. В свою защиту Антоний был вынужден написать трактат под названием «О собственном пьянстве»[81], но поскольку эта работа не дошла до наших дней, мы понятия не имеем о ее содержании[82]. Мы можем только предположить, что такая защита оказалась не особо убедительной, поскольку Антоний сохранил репутацию отъявленного пьяницы.

Много позже философы морали, такие как Сенека Младший, называли Антония великим человеком, чье пьянство притупило его навыки и сделало жестоким, любящим в ярких красках осквернять людей, которых он незаслуженно обвинял и казнил, как, например, Цицерона[83].

В то время как большинство обвинений, выдвинутых в адрес Антония, были справедливы (что он пускал деньги на ветер и влезал в долги, ел, пил и устраивал абсурдно излишние празднества, предпочитал общество людей ниже, чем он, по положению, спал с не подходящими по статусу женщинами и мужчинами и позволял своим женам и любовницам командовать собой), типичные для римлян методы, которыми они оскверняли доброе имя других, по-видимому, содержали в себе немного больше, чем просто несколько правдивых сказок[84]. Следует иметь в виду, однако, что на каждого римлянина строгих нравов, такого как Цицерон или Октавиан, которые осуждали подобное поведение, приходилось множество других, которые не только одобряли его, но и с готовностью вели себя соответственно. На самом деле, если Цицерона и можно было в действительности назвать ханжой, Октавиан же проявлял лицемерие в этом отношении, будучи убежденным сторонником принципа «делай, как я говорю, а не так, как я делаю». Он любил изысканные вещи, дорогую мебель и бронзовую посуду, был заядлым игроком и страстным прелюбодеем, заигрывал с женами видных сенаторов (а особенно своих политических оппонентов). По-видимому, такие увлечения разделяли его жена Ливия Друзилла и друзья, и все это не ускользнуло от внимания Антония, когда во время очередного ожесточенного спора он поднял этот вопрос[85]. Октавиан даже устроил пиршество во времена, когда в Риме бушевал голод, на которое сам он нарядился Аполлоном, а его гости предстали в обликах других богов и богинь Олимпа[86]. В любом случае, как бы ни вел себя Марк Антоний, большую часть своей жизни он был достойным политиком и компетентным полководцем[87] и, разумеется, пользовался среди своих солдат огромной популярностью.

Идентифицировать изображения Антония – то еще испытание: после его смерти Октавиан потребовал от римского Сената подвергнуть его damntatio memoriae, «проклятию памяти», что привело к уничтожению любых его изображений и упоминаний в письменных источниках. Однако этот мраморный бюст, созданный в конце I века н. э. и найденный неподалеку от Порта-Маджоре в Риме в XIX веке, считается одним из немногих его портретов, дошедших до наших дней, ввиду явного сходства с изображениями на монетах. В настоящее время он хранится в музеях Ватикана. Благодаря ему у нас есть представление о том, как мог выглядеть Марк Антоний в расцвете своей жизни и на пике своей карьеры[88].

Итак, в 41 году до н. э. Антоний путешествовал на восток, и его праздный путь пролегал через все союзные государства, где цари и царицы стремились снискать его расположение всеми приемлемыми, а иногда и не очень способами. Например, во время своего пребывания в Каппадокии он завел роман с гетерой Глафирой. Очевидно, раз впоследствии он назначил ее сына Архелая царем Каппадокии, труды Глафиры увенчалась успехом[89]. Впоследствии Октавиан использовал этот роман против жены Антония Фульвии, с которой у него были напряженные отношения из-за недолгого брака с ее дочерью, Клавдией. С последней он развелся, чтобы жениться на другой женщине, при этом настаивая, что Клавдия оставалась девственницей[90]. Он написал грубое и провокационное стихотворение об этом любовном треугольнике, которое пережило все последующие попытки Антония реабилитировать свою репутацию только потому, что более ста лет спустя сатирик Мартиал включил его в одно из своих стихотворений[91]:

То, что с Глафирою спал Антоний, то ставит в вину мне

Фульвия, мне говоря, чтобы я с ней переспал.

С Фульвией мне переспать? Ну а ежели Маний попросит,

Чтобы поспал я и с ним? Нет, не такой я дурак!

«Спи или бейся со мной!» – говорит она. Да неужели

Жизнь мне дороже всего? Ну-ка, трубите поход![92]

Как и любого уважаемого римского гражданина мужского пола, Антония в его путешествиях сопровождала свита слуг и людей, задачей которых было не только вести дела, но и развлекать. В ее состав входили такие музыканты, как Анаксенор из Магнезии, всемирно известный кифаред и певец Ксуф, флейтист Метродор, танцоры и целая труппа артистов из Азии[93]. Антоний размыл границы между ведением дел и развлечениями, когда возложил на Анаксенора обязанность взимать дань с четырех городов и выделил ему из своих солдат собственную охрану, что, несомненно, римлянам казалось довольно неуместным, потому что больше соответствовало восточному способу ведения дел[94].

Марк Антоний расположился в Тарсе, столице провинции Киликия (современная южная часть Центральной Турции), в 41 году до н. э. Он планировал встретиться с царицей Египта Клеопатрой VII. Они уже были знакомы, так как ранее неоднократно встречались. Первый раз – в 55 году до н. э.: Марк Антоний, будучи солдатом, нес службу в Египте после того, как Рим вмешался во внутреннюю политику царства, чтобы вновь посадить Птолемея XII Авлета на трон после восстания. Таким образом, Птолемей оказался должен Риму, что дало империи возможность и дальше вмешиваться в египетские дела. Вторая их встреча случилась несколькими годами позже, когда Клеопатра пребывала в качестве гостьи Цезаря в период между 46 и 44 годами до н. э.[95]. Впоследствии стало известно, что Антоний влюбился в нее после их первой встречи и в дальнейшем просто выжидал нужный момент. Может, это соответствует действительности, однако в таком случае эта история в ретроспективе романтизирует их отношения[96]. Несмотря на то что Клеопатра была возлюбленной Цезаря и матерью его единственного задокументированного родного сына, по слухам, она оказала помощь Кассию, будущему убийце диктатора, предположительно снабдив его деньгами и ресурсами для продолжения кампании против цезарийской фракции. Антоний был явно недоволен таким вероломством, вызвал ее в Тарс и потребовал объяснений[97].

Как и внешность Марка Антония, облик Клеопатры сложно определить наверняка по аналогичным причинам. Ввиду большого сходства с изображениями на монетах искусствоведы считают этот парийский бюст, найденный в руинах виллы Квинтилиев на Аппиевой дороге (Via Appia) в Риме и принадлежащий теперь коллекции музея Грегориано Профано, одного из ватиканских музеев, портретом Клеопатры[98]. На голове женщины – широкая диадема, символ эллинистического монарха, а ее волосы уложены в фирменную прическу Клеопатры, «дыню». Если это действительно царица, то бюст был создан, когда она посещала Рим во времена диктаторства Цезаря, в период между 47 и 44 годами до н. э., и, вероятно, представляет собой копию золотой статуи Клеопатры, установленную по случаю рождения Цезариона в храме Венеры-Прародительницы на форуме Цезаря[99]. Если это так, у нас есть возможность понять, как выглядела Клеопатра за несколько лет до начала отношений с Антонием.

Портретный бюст Клеопатры. Белый мрамор

Когда Антоний, будучи наместником римского Востока, впервые призвал к себе Клеопатру, она управляла Египтом уже почти 10 лет. Сначала правила вместе со своим отцом, Птолемеем XII Авлетом, затем, после его смерти, боролась со своими братьями и сестрой за контроль над царством и в конце концов выиграла гражданскую войну, вернув трон с помощью Цезаря и его армии; она правила вместе с Птолемеем XIII Теосом Филопатором (62–47 до н. э.), старшим из двух своих братьев, до 47 года до н. э., затем с Птолемеем XIV Филопатором (61–44 до н. э.), своим младшим братом, до 44 года до н. э. После правление перешло ее сыну, Птолемею XV Цезарю, известному как Цезарион – Маленький Цезарь, который властвовал до вторжения Октавиана и смерти Клеопатры и ее сына в 30 году до н. э.

Хотя Клеопатра официально никогда не правила Египтом единолично, она была значительно старше обоих своих братьев и получала поддержку сначала от Цезаря, а затем от Антония, так что именно ее слово было законом. Соглашение между Египтом и Римом обрело человеческий облик в лице Цезариона. Египет был удивительно богатой страной: ежегодный разлив Нила покрывал оба берега реки слоем густого черного ила, и тот так удобрял землю, что сбор урожая дважды в год никого не удивлял. Восточная пустыня содержала невероятные запасы полезных ископаемых, в том числе золото и драгоценные камни, а на побережье располагались порты Береника (названный в честь знаменитой царицы эпохи Птолемеев Береники I) и Миос-Хормос, которые соединяли Египет не только с Южной Африкой, но и с Индией и Китаем. Благодаря этому в Европу через торговый маршрут, известный как Шелковый путь, попадали экзотические предметы роскоши. Вдобавок к преимуществам, которыми располагал Египет благодаря природе и географическому положению, стоит помнить и об Александрии, которая считалась величайшим центром торговли не только на побережье Средиземного моря, но и во всем мире[100]. Династия Птолемеев обладала неоспоримым правом на торговлю с Индией и Дальним Востоком. Так что, несмотря на все долги и злоключения Птолемея XII Авлета, Клеопатра была не только могущественной, но и очень богатой правительницей, а ее сила и власть сделали ее крайне желанным союзником[101].

Распространено мнение, что для того, чтобы привлечь внимание и получить поддержку двух выдающихся римских полководцев, двух самых влиятельных мужчин античного мира, при этом печально известных своими любовными приключениями как с женщинами, так и с мужчинами, Клеопатра просто должна быть красивой и сексуальной. На деле, по утверждению Плутарха, привлекательность египетской царицы заключалась скорее не в ее внешности, а в умственных способностях[102]. Она говорила на множестве языков, что впечатляло даже по стандартам Древнего Рима, где самые образованные люди могли знать только латынь и греческий. Клеопатра редко пользовалась услугами переводчика при ведении дел с иностранцами и могла полностью контролировать процесс переговоров, что, несомненно, давало ей большое преимущество[103]. Благодаря сухому и жаркому египетскому климату, сохранившему органические ткани, до нас дошли тысячи папирусных свитков и остраконов (черепки горшка, которые использовали для письма так же, как сегодня кусочки бумаги), которые отражают многоязычность египетского общества, где люди писали, читали и говорили на различных языках, включая египетский, греческий, латынь и арамейский[104]. Она передала своим детям понимание того, как важно знать несколько языков, и стремление получать преимущества не только лично для себя, но и для своего царства и подданных; более того, они вполне могли присутствовать на многих переговорах и воочию видеть их результаты. В дальнейшем Клеопатра Селена последует примеру своей матери и приложит все усилия для изучения африканских языков и диалектов, на которых говорили в Мавретании, – к примеру, пунического.

По словам Плутарха, Клеопатра, будучи полиглотом, была также крайне образованна и не лишена обаяния и харизмы. Она могла точно определить, что именно ждет от нее собеседник, и выстроить свое поведение соответствующим образом, поэтому, увидев, что Марк Антоний предпочитает общаться в неформальной обстановке, что он скорее похож на рядового солдата, чем на высокомерного генерала, она повела себя так же и сразила всех своим обаянием[105]. Для Антония, которого за неподобающее статусу поведение по-прежнему критиковали римские соотечественники наподобие Цицерона, это было глотком свежего воздуха.

Хозяйка де-юре автономного царства, Клеопатра не была настроена давать согласие на такое приглашение, не терпящее отказов, по крайней мере на первых порах. Она игнорировала письма Антония и не уступала ему, пока один из его друзей и представителей, Деллий Квинт, не прибыл в Александрию и не потребовал ее присутствия лично, сумев убедить ее в добрых намерениях своего покровителя[106].

Стоило Клеопатре прибыть в Тарс, как стандартная встреча влиятельного римлянина и римской союзницы превратилась в нечто экстраординарное ввиду различных обстоятельств и благодаря различным участникам. Она положила начало партнерству, которое было одновременно политическим союзом и страстным романом – практически беспрецедентное сочетание в политической истории Рима. Антоний имел заслуженную репутацию искателя порочных развлечений и любил совмещать приятное с полезным, то есть вести дела и развлекаться одновременно, поэтому было бы неудивительно, если бы он предпринял попытку соблазнить Клеопатру, чтобы сделать обсуждение дел насущных более приятным для обеих сторон. Клеопатра также уже дала понять, что она была не против флиртовать с римлянами, которые, по ее мнению, стоили внимания, а также рожать от них детей. Такой союз, амальгама работы и досуга, стал просто неизбежным, но никто не ожидал, что он продлится до самой смерти обоих его участников и даже переживет их. В Британском музее есть один мраморный рельеф, датируемый концом I века до н. э. или началом I века н. э. Он изображает пару, которая занимается сексом на борту лодки; принято думать, что это карикатура на Антония и Клеопатру, из-за изображенных рядом гиппопотама, символа Египта, и дельфинов, символов Средиземного моря. Такой выбор символики отображает двух людей и их государства[107].

Получив письмо Антония от его друга Деллия и убедившись в благосклонном к ней расположении, Клеопатра без особой спешки отплыла из Александрии в Тарс на борту своего царского корабля. Не сохранилось полного и подробного описания корабля Клеопатры, но дошло до наших дней описание судна, принадлежавшего ее предку, Птолемею IV Филопатору (ок. 240–204 до н. э.). Оно дает представление о том, насколько они были экстравагантными и какое впечатление произвели бы на человека, впервые поднявшегося на борт[108]. Такие прогулочные корабли отличались от военных и торговых судов; корабль Птолемея IV Филопатора был длиной полстадия (около 80–90 м), шириной 30 локтей (13,2 м) в самой широкой его части, высотой чуть меньше 40 (17,6 м), хотя мачта с пурпурными парусами была высотой 70 локтей (30,8 м). На этом корабле было все для комфортного путешествия, включая спальни, обеденные залы, крытые дорожки, внутренние перистили и закрытые дворики. К жилым комнатам вел вход, выполненный из слоновой кости и лимонного дерева, с фурнитурой из позолоченной бронзы. Колонны были сделаны из кипариса, а их капители – из слоновой кости и золота. На корабле даже располагалось святилище богини Афродиты, где стояла мраморная статуя, и еще одно, самих Птолемеев, с портретами членов династии, выполненными из полупрозрачного мрамора. Внутреннее убранство включало элементы греческого и египетского стилей. Таким образом, мы можем представить себе судно, чем-то похожее на те огромные яхты, которые сегодня приобретают сверхбогатые люди.

Хотя археологические останки каких-либо кораблей эпохи Птолемеев еще предстоит обнаружить, в 1929 году на дне озера Неми в Италии были найдены два корабля, построенные во времена правления внука Антония, императора Гая, более известного как Калигула. Считается, что их создали по мотивам кораблей Клеопатры, поэтому, хотя сами суда были уничтожены в 1944 году пожаром, случившимся из-за попадания американских снарядов в Римский военно-морской музей, некоторые элементы сохранились в специальном зале Национального римского музея, палаццо Массимо-алле-Терме. При взгляде на эти искусные бронзовые фигуры людей и животных становится ясно, что древние авторы, писавшие об этих кораблях, не преувеличивали их роскошь[109].

Важно помнить, что, согласно Плутарху, для знакомства в 48 году до н. э. с Цезарем, другим известным римлянином, с которым она искала союза, Клеопатра потребовала, чтобы ее тайно доставили в ее собственный дворец в Александрии в полотняном мешке (а не в ковре, как утверждает популярная теория) и бросили к его ногам[110]. За несколько лет до этого ее свергнутому отцу Птолемею XII Авлету, который тоже искал помощи у Рима, пришлось пережить еще более унизительную встречу. Он был допущен к сенатору Катону Младшему, который только что принял слабительное и, будучи не в состоянии встать, чтобы поприветствовать Авлета как подобало, продолжал бесконтрольно испражняться, пока они беседовали[111]. В сложившихся обстоятельствах неудивительно, что в этот раз Клеопатра пожелала организовать встречу, на которой она могла бы использовать все имеющиеся значительные ресурсы и ради разнообразия стать доминирующим партнером в этих отношениях. Наконец, она была одна, а римских триумвиров, способных или желавших в то время добиться ее внимания, – трое. У нее были все козыри.

Одно из описаний встречи в Тарсе, известное в древности, но с тех пор утраченное, принадлежало Деллию, который служил посредником между Антонием и Клеопатрой и непосредственно способствовал ее организации. Позже он опубликует непристойные любовные письма, как он утверждал, Антония к Клеопатре, в рамках пропагандистской кампании Октавиана. По сути, это было античным эквивалентом порномести и слатшейминга[112]. Сохранившуюся до наших дней версию Плутарх включил в биографию Антония, а спустя 1500 лет ее использовал Уильям Шекспир. Поскольку это описание содержит подробную информацию, которой нет ни в каких других современных исторических источниках, вполне возможно, что оно было основано на рассказе Деллия. Однако Деллий был не единственным свидетелем, чьи слова встречаются в этой биографии: источником других подробностей совместной жизни Антония и Клеопатры выступил друг его деда Ламприя, врач Филота из Амфиссы, который в то время жил в Александрии и был знаком со слугами Клеопатры.

Нет никаких сомнений в том, что Клеопатра тщательно спланировала каждую деталь своего прибытия в Тарс: она выступала не только перед Антонием, но и перед толпами людей, которые стекались, чтобы посмотреть на нее. Такие зрелища были еще одним аспектом монархического правления, важность которого она также продемонстрировала своим детям. В дальнейшем Клеопатра Селена увидит не только египетские и греческие, но и римские варианты публичных зрелищ, все они послужили для нее источником вдохновения в Мавретании. Тарс был одновременно крупным портом и стратегически важным городом. Цезарь даровал ему такие щедрые привилегии, что он был временно переименован в Юлиополис, в то время как сам Антоний провозгласил город civitas libera, «свободным государством», что предоставляло городу автономность и, следовательно, делало возможным выбор своих собственных магистратов, издание законов и даже чеканку местных денег. Римские дороги связывали Тарс с другими не менее важными городами: Эфесом, Коринфом, Антиохией и Иерусалимом, что позволяло новостям распространяться с огромной скоростью. Западные врата, через которые Антоний и Клеопатра вошли в Тарс и которые в честь этого названы Вратами Клеопатры, уцелели до наших дней.

Согласно рассказам тех, кто воочию наблюдал прибытие Клеопатры, корма ее корабля была покрыта золотом, весла – серебром, а паруса были пурпурными, вероятно, окрашенными тирским пурпуром, самым ценным красителем в античном мире, который кропотливо добывали из слизи моллюска мурекс[113]. Клеопатра, тщательно спланировав свое первое появление в городе, намеревалась сделать его настолько помпезным и торжественным, насколько это было возможно. Когда корабль плыл вверх по реке Кидн, она лежала под золотым балдахином в живописной позе, напоминающей изображение греческой богини Афродиты, окруженной с обеих сторон красивыми молодыми слугами в костюмах эротов (крылатых богов, ассоциирующихся с любовью и сексом, предшественников современных купидонов) и женщинами в костюмах нереид и граций. Музыканты, игравшие на флейтах, свирелях и лирах, сопровождали их трепетными звуками, а кадила, мерно покачиваясь, волна за волной источали пьянящий аромат благовоний. Неудивительно, что жители Тарса собрались на берегах реки, чтобы увидеть это зрелище, оставив Антония в одиночестве ожидать на трибуне (возвышении для ораторов) на городском форуме и все сильнее испытывать смущение и нетерпение. Когда же стало очевидно, что Клеопатра не намерена сама подниматься к нему, ему пришлось уступить и первым пригласить ее на ужин, от которого она тут же отказалась и предложила вместо этого трапезу на своем корабле. Представить, как это выглядело, можно благодаря картине «Встреча Антония и Клеопатры в 41 году до н. э.» британского художника Лоуренса Альма-Тадема, написанной в 1883 году. На ней Антоний нерешительно поднимается на борт судна, в то время как Клеопатра беззаботно отдыхает, не удосужившись даже повернуть голову, чтобы поприветствовать его. Эта композиция олицетворяет концепцию tryphé – экзальтированной и (с точки зрения римлян) несколько чрезмерной роскоши и экстравагантности. Изначально она развилась из дионисийского культа, и каждый правитель династии Птолемеев ревностно придерживался всех связанных с ним праздничных канонов.

Подробный рассказ о том, что случилось позднее, был задокументирован Сократом Родосским, греческим историком, который писал о гражданской войне между Антонием и Октавианом в конце I века до н. э. Его записи сохранились благодаря усилиям Афинея Навкратийского, который в конце II века н. э. составил сборник, включив в него все детали проведения торжественных пиров в античное время (в нем содержатся обширные материалы, почерпнутые из древних трактатов, которые в настоящее время утрачены). Первый вечер прошел на борту ее корабля в обеденном зале, украшенном множеством подвесных огней, расположенных так, чтобы тени от них создавали замысловатые узоры. Сначала она устроила то, что назвала вечером выпивки, непродолжительную встречу в приватной обстановке, а затем пригласила Антония, его друзей и командиров отобедать с ней на следующий день[114]. На этом званом вечере стояли сосуды из чистого золота, искусно обработанные и инкрустированные драгоценными камнями, стены столовой украшали пурпурные гобелены, расшитые золотой нитью, а диваны и тахты укрывали роскошные накидки. Когда Антоний выразил изумление от представшей перед ним обстановки, она просто улыбнулась и сказала, что все это подарок ему. На следующий день Клеопатра устроила второй банкет, и обстановка была настолько экстравагантной, что по сравнению с ней предыдущее пиршество померкло. К концу она вновь преподнесла в дар Антонию и его спутникам все, что их окружало[115]. Кроме того, для возвращения высокопоставленных гостей обратно в покои она предоставила золотые повозки и носильщиков, для всех остальных – лошадей в серебряной сбруе и рабов-эфиопов, которые сопровождали их, освещая путь факелами. В следующий раз она потратила талант золота на розы, которые мастера сплели и расстелили по полу, как ковер, который оказался по локоть[116]. Розы были самым популярным цветком в античном Средиземноморье; особенно ценился аромат, причем не свежих цветов и сплетенных из них венков, а эфирных масел и парфюма. Антонию и самому было не привыкать к зрелищам: однажды он проехал по улицам Рима на колеснице, запряженной львами, и удостоился чести стать первым человеком в римской истории, совершившим подобное[117]. Но на сей раз ни о каком соревновании в роскоши не могло быть и речи: когда, наконец, он сам принимал гостей, его банкет значительно уступал устроенным Клеопатрой торжествам, что он открыто признавал[118].

В ответ на обвинение Антония в том, что в гражданской войне она оказала поддержку убийце Кассию, Клеопатра терпеливо объяснила, что предоставила войска союзнику Цезаря Публию Корнелию Долабелле и что эти войска перешли на сторону Кассия после его смерти, и вряд ли в этом можно обвинить ее. Кроме того, она уточнила, что лично направила свой флот в Ионическое море, полностью подготовившись к участию в военных действиях, но он попал в шторм, а сама она заболела, и болезнь продлилась вплоть до окончания гражданской войны. Антоний благосклонно воспринял ее объяснение и принял приглашение перезимовать с Клеопатрой при царском дворе в Александрии. Поскольку он провел значительную часть последних трех лет в походах и жил в военном шатре, по-видимому, возможность несколько месяцев отдохнуть в одном из самых богатых и роскошных дворцов Древнего мира его сильно увлекла. Антоний находился в Египте по большей части неофициально, потому и одевался как рядовой гражданин, носил греческий гиматий, а не римскую тогу, и обувь, известную как фекасий, которую предпочитали носить афинские жрецы[119]. Он молился в храмах, посещал лекции и семинары ученых в музее и библиотеке, общался с жителями Александрии.

Подход династии Птолемеев к внутреннему убранству, как и ко многим другим вещам, был исключительно максималистским. Так, Антоний обнаружил, что по сравнению с Брухейоном царский корабль выглядел как простая лачуга. Стены и потолки дворцов были богато украшены мраморными, агатовыми и порфировыми панелями, несущие балки были покрыты золотом, пол выложен ониксом, дверные косяки сделаны из черного дерева, а двери инкрустированы слоновой костью и черепашьим панцирем[120]. С потолка ниспадали белоснежные, насыщенно-красные и темно-фиолетовые ткани и мягкие шкуры животных, миртовые и лавровые ветви были расставлены в подходящих местах, чтобы их аромат распространялся по помещению. Полы были усыпаны розами и подснежниками (даже не в сезон найти их в Средиземноморье было невозможно) или же покрыты персидскими коврами, расшитыми изображениями животных[121]. Мраморные статуи авторства известных скульпторов, а также картины, созданные лучшими мастерами, такими как Памфил из представителей сикионской школы, висели на стенах[122]. Человеку, который в юношестве был постоянно стеснен в средствах (у его отца было так много долгов, что Антонию пришлось отказаться от наследства) и который почти всю свою жизнь провел на поле боя, участвуя в военных кампаниях, зрелище, должно быть, казалось обескураживающим[123]. Возможно, именно тогда он начал пользоваться золотым ночным горшком, к большому недовольству своего современника Марка Валерия Мессаллы Корвина. Позже его возмущение было записано Плинием Старшим: дескать, жаль, что мятежного гладиатора Спартака уже нет в живых, чтобы призвать его к ответу[124]. Описывая дворец Клеопатры, более поздние авторы, к примеру Лукан и Афиней, изо всех сил старались подчеркнуть его исключительную роскошь по сравнению со сдержанными римскими интерьерами, доходя в своих сравнениях до абсурда. Однако подводные исследования местности у побережья современного города Александрия, где когда-то располагался дворец, подтвердили их правдивость. Дайверы даже подняли на поверхность некоторые предметы дворцового убранства, от скульптур до золотых украшений, и они были представлены по всему миру, в том числе на выставке в Британском музее, которую мне посчастливилось посетить в 2016 году[125].

Клеопатра славилась частыми и роскошными пирами. Они служили основным способом, которым эллинистический правитель мог продемонстрировать свои богатства и соответствующий стиль жизни. Клеопатра проявляла такое радушие, что гости часто возвращались домой, имея при себе подаренные столовые приборы из золотого сервиза[126]. Служанки подносили хрустальные кувшины с нильской водой, которой перед каждым блюдом и после него гости омывали руки, предлагали им масла с ароматом корицы и кардамона и украшали их венками из сплетенных цветов, которые, как считалось, обладали целебными свойствами, предотвращающими пьянство и, что было еще лучше и практичнее, похмелье. Плиний Старший рассказывает об одном примечательном случае: зная, что Антоний боится умереть от отравления, а потому нанимает дегустаторов, Клеопатра позволила себе своеобразное эротическое хулиганство. Она приказала украсить его корону отравленными цветами, а затем во время пира сорвала несколько бутонов и опустила их в его вино[127], которое затем предложила испить. Когда Антоний собрался подчиниться, она остановила его, сказав: «Марк Антоний, я – это та, которой ты не доверяешь, раз приглашаешь дегустаторов. Живи я без тебя, и смысла тому бы не было». Затем она велела привести в пиршественный зал осужденного преступника, приказала ему выпить вина, и вместе с Антонием они наблюдали за смертью несчастного.

На ее празднествах подавали разнообразные блюда и напитки, как местные, так и импортные, даже когда пиры были небольшими, а гостей – немного. Один из очевидцев, работавший на дворцовой кухне, рассказывал, что видел, как на вертеле жарили восемь диких кабанов, и потому предположил, что намечается грандиозное пиршество, но слуги сообщили ему, что из гостей будут только Клеопатра, Антоний и еще несколько человек[128]. Столько кабанов было необходимо потому, что прислуга никогда не знала, когда гости закончат пить и разговаривать и приступят к трапезе, оттого они начинали жарить каждого кабана в разное время в надежде, что хотя бы один да будет готов к моменту, когда Клеопатра или Антоний решат начать ужин.

Они ели и пили столько, что даже положили начало обществу пьяниц с названием «Союз неподражаемых». Внизу статуи, которая сейчас находится в Греко-римском музее в Александрии, есть подпись, указывающая на этот союз, что подтверждает его существование. Оно основано человеком по имени Парасит, чьим покровителем был сам Антоний, и подпись может нам поведать кое-что еще, поскольку в ней упоминается «Антоний, великий любовник, не имеющий равных». Так что он был не только неподражаемым любителем выпить, но и неподражаемым любовником[129].

Они были азартны. Они не только играли в азартные игры, такие как кости, но и заключали сумасбродные пари друг с другом. Однажды Клеопатра поспорила с Антонием, что сможет устроить банкет стоимостью десять миллионов сестерциев, что примерно эквивалентно 60 000 фунтов золота[130][131]. Разумеется, Антоний согласился. Так случилось, что Клеопатра владела двумя самыми крупными жемчужинами в истории, доставшимися ей по наследству и украшавшими ее серьги. На следующий вечер она устроила пиршество, которое хоть и было очень изысканным, определенно не стоило десяти миллионов сестерциев. Антоний рассмеялся и заявил, что он выиграл пари. Рассмеявшись в ответ, Клеопатра сказала, что пир – это лишь малая часть потраченной суммы. Затем она попросила принести ей чашу уксуса. Пока Антоний с любопытством и недоумением наблюдал за ней, она сняла одну из своих жемчужных сережек и опустила ее в чашу. Как только жемчужина растворилась в уксусе, она выпила его[132]. Друг Антония Луций Мунаций Планк, бывший римский консул, судивший их спор, вынес решение в пользу Клеопатры, а затем лично вмешался, чтобы помешать царице уничтожить вторую жемчужину[133]. С тех пор это событие было увековечено и прославлено в искусстве бесчисленное множество раз, например в работах «Пир Клеопатры» Якоба Йорданса и Джованни Баттисты Тьеполо и картине «Клеопатра, растворяющая жемчужину» Гвидо Рени. Последнюю случайно спасла Розамунда Уоррен Гибсон во время Великого пожара, бушевавшего в Бостоне в 1872 году. Клеопатра, очевидно, была не первой, кто проделал этот фокус. Несколькими годами ранее в Риме юноша по имени Клодий, сын самого знаменитого трагического актера Рима Клодия Эзопа, получил в наследство от своего преуспевающего отца целое состояние и пожелал узнать, каков на вкус жемчуг[134]. Растворив в уксусе одну из сережек, принадлежавших его любовнице Сесилии Метелле, он получил такое удовольствие, что пригласил своих друзей на банкет и угостил каждого собственной жемчужиной, предложив им последовать его примеру. Клеопатра, возможно, услышала эту историю, когда была в Риме, и ждала удобного момента, чтобы по-своему повторить этот трюк. Возможно, она также знала, что закон Цезаря о роскоши, принятый в 46 году до н. э., позволял носить жемчуг только матерям и запрещал незамужним женщинам или женщинам моложе сорока пяти лет. Хотя Клеопатра, как царица независимого государства, не подчинялась римским законам, она могла быть довольна тем фактом, что, будучи матерью, не была замужем и ей не было больше сорока пяти (возможно, ей даже нравилось щеголять в жемчугах во время своих предыдущих визитов в город, прекрасно понимая, что окружающие, хоть и не одобряли ее поведение, ничего не могли сказать или сделать). Согласно Плинию Старшему, жемчуг был относительно редок в Риме до присоединения Египта в 30 году до н. э., а редкие жемчужины были мелкими и довольно дешево стоили; жемчуг же Клеопатры отличался более крупным размером. Много позже Октавиан забрал оставшиеся жемчужины Клеопатры как трофи и украсил ими статую Венеры, установленную в Пантеоне, который построил Агриппа между 27 и 25 годами до н. э.[135].

Они развлекались. Они наблюдали за представлениями, которые устраивала для них свита Клеопатры, в том числе за выступлением обезьянки, обученной танцевать в такт певцам и флейтисту. Однако обезьянку было легко отвлечь такими лакомствами, как инжир и миндаль, ради которого она снимала с себя маску и рвала ее на лоскуты[136].

Они наряжались во всевозможные костюмы. Всю свою жизнь Антоний любил перевоплощаться, в разное время представая своим предком Гераклом или богом Дионисом, но в тот момент ему нравилось переодеваться в раба, поэтому Клеопатра стремилась соответствовать ему, что сильно отличалось от ее привычных нарядов из сидонского шелка, тонкой, весьма прозрачной ткани, облегавшей фигуру[137]. Вместе они бродили по городу, переодетые, хотя, конечно, все, с кем они встречались, узнавали их: жители Александрии, по слухам, любили Антония именно за то, что он не был чванливым и охотно разыгрывал из себя простака; говорили, что в Риме он носил маску трагедии, а в Александрии – комедии[138]. Похоже, что такое поведение было заразительным: в одном памятном случае спутник Антония Планк раскрасил все свое обнаженное тело в синий цвет, нарядился морским богом Главком, надев головной убор из тростника и рыбий хвост, и провел вечер, извиваясь на полу и танцуя на потеху своим друзьям[139].

Клеопатра обеспечивала Антонию множество других развлечений[140]. Она восхищенно наблюдала за ним, когда он тренировался с оружием и играл мускулами исключительно для того, чтобы ее впечатлить. Они охотились (охота на львов была царской прерогативой, и это дало бы Антонию возможность пойти по стопам не только Александра Македонского, но и его божественного предка Геракла, одолевшего Немейского льва). Они также ловили рыбу. Однажды Антонию не везло. Клеопатра наблюдала за рыбалкой, и он, смущенный, приказал нескольким рыбакам нырнуть под воду и насадить на крючок ранее выловленную рыбу, чтобы он мог притвориться, что поймал ее. Неглупая Клеопатра довольно быстро раскусила задумку, но притворилась впечатленной настолько, что на следующий день посмотреть на его мастерство пришли некоторые ее друзья. Пока все наблюдали за Антонием, а он готовился забросить удочку, она приказала одному из своих слуг нырнуть под воду и насадить на его крючок копченую рыбу из Черного моря. Антоний, полагая, что он наконец-то что-то поймал, вытащил свою леску и крайне удивился копченому улову. Зрители весело рассмеялись, а он смутился, но Клеопатра утешила его и приласкала поникшее эго, сказав: «Оставь жезл тем, кто правит Фаросом и Канопусом[то есть рыбакам]; твоя добыча – города, царства и континенты»[141].

Наконец, поскольку римляне уже более ста лет посещали Египет, чтобы осмотреть достопримечательности, а Клеопатра брала Цезаря в путешествие вверх по Нилу, вполне вероятно, что она предоставила такую же возможность и Антонию, хотя и в меньших масштабах[142]. Изначальная поездка с Цезарем была задумана как способ сообщить своим подданным о ее восшествии на престол и укрепить свое довольно шаткое положение, подчеркнув, что она пользуется поддержкой могущественного Рима. Ее корабль сопровождали 400 судов. Путешествие с Антонием было более скромным, хотя она все равно стремилась показать окружающим, что обладает силой, с которой необходимо считаться, и теперь у нее есть еще более могущественные друзья. Вместе они увидели украшенных драгоценными камнями священных крокодилов бога Себека, ели подношения из рук жрецов, а также посмотрели колоссальный храм, прозванный Лабиринтом, вероятно, в честь другого творения – построенного Дедалом для критского царя Миноса жилища Минотавра[143]. Возможно, именно после этого путешествия Клеопатру и Антония обвинили в том, что они участвовали в оргиях в городах Канопус и Тапосирис-Магна, расположившихся на берегах дельты Нила[144].

В обмен на такое гостеприимство Антоний помог Клеопатре раз и навсегда закрепить за собой положение царицы Египта: именно он организовал убийство ее сестры Арсинои. Та жила в храме Артемиды в Эфесе с тех пор, как появилась на церемонии четырехкратного триумфа Цезаря, и постепенно завоевывала поддержку и влияние[145]. Эфесский первосвященник Мегабиз, очевидно, признавал ее притязания на трон Египта и обращался к ней как к царице, за что был готов понести наказание[146], но был спасен мольбами эфесян и прощен за свой проступок. Арсиноя была мертва и больше не представляла угрозы для Клеопатры и ее ребенка, и только это имело значение.

К сожалению, Антоний не мог находиться в Египте вечно. В начале 40 года до н. э. он получил известие из Италии, что его жена Фульвия и брат Луций Антоний начали войну, сначала друг с другом, а затем, уладив свои разногласия, с другим триумвиром Октавианом. В то время как Фульвия настаивала на том, что в отсутствие Антония она представляет его интересы в Италии, другие были уверены, что она действовала исключительно из желания отвлечь мужа от Клеопатры и вернуть обратно. Антоний покинул Египет и направился в Италию. После этого он не виделся с Клеопатрой три года, но к тому времени, когда они наконец воссоединились, для них обоих многое изменилось: теперь они были неразрывно связаны благодаря появлению на свет близнецов Клеопатры Селены и Александра Гелиоса.

3. Рождение царицы

В древности Египет славился землями, которые благодаря ежегодным разливам Нила казались бесконечно плодородными. Еще Аристотель в IV веке до н. э. утверждал, что египетские женщины также были исключительно плодовиты и склонны к многоплодию, поэтому очевидцы совсем не удивились, когда весной 40 года до н. э. Клеопатра VII родила разнояйцовых близнецов, мальчика по имени Александр и девочку по имени Клеопатра. Беременность и роды представляли для античных женщин невероятную опасность, а материнская и детская смертность была чрезвычайно высока, даже если роженица происходила из богатой семьи и находилась под наблюдением лучших врачей и акушеров, что в полной мере относилось к Клеопатре VII. Она уже перенесла роды по меньшей мере единожды, в 47 году до н. э. подарив жизнь Цезариону. Однако переписка Цицерона, касавшаяся смерти Цезаря в 44 году до н. э., содержит некоторые намеки на то, что, возможно, в тот год она снова забеременела, но убийство Цезаря и ее драматический отъезд из Рима обратно в Египет стали причиной выкидыша[147]. Так или иначе, до того как Клеопатра забеременела близнецами, она уже испытала все плюсы и минусы этого положения и была хорошо подготовлена ко всем непредвиденным обстоятельствам.

Нам ничего не известно ни о появлении Клеопатры Селены на свет, ни о ее детстве до прибытия в Рим в 29 году до н. э. в возрасте 10 или 11 лет. Также мы ничего не знаем о детстве ее братьев, включая Цезариона, несмотря на столь выдающегося отца. Дети и детство попросту не интересовали античных авторов, и даже те, кто писал что-то вроде биографий, такие как Плутарх или Светоний, включали рассказы о юности своих героев только в том случае, если считали, что какие-то события в детстве имели влияние на последующую жизнь (например, пророчества и предзнаменования, предсказывающие будущее величие). Вместе с тем эти вставки не обязательно были правдивы. В дальнейшем я объединила сохранившиеся обрывки информации, которыми мы располагаем о Клеопатре Селене, с более общими знаниями о беременности, родах и детстве в Египте эпохи Птолемеев в середине I века до н. э.

Клеопатра VII крайне предусмотрительно пригласила наблюдать ее беременность и роды врачей александрийского Мусейона, обладавших должными теоретическими познаниями и практическим опытом благодаря различным медицинским школам. По всему античному Средиземноморью лишь в Александрии желающие изучать медицину могли препарировать тела не только казненных, но и живых преступников[148]. Герофил Халкидонский, врач, живший и работавший в Александрии в начале III века до н. э., был одним из самых ранних известных анатомов в греко-римской медицине. Он интересовался непосредственно гинекологией и акушерством и составил трактат «Акушерство», в котором описал длительность родов и их этапы. Он пользовался такой славой, что его известность породила множество слухов: говорили, что он провел вскрытие шестисот живых заключенных, а также стал учителем первой женщины-врача классической Античности, Агнодики[149]. Хотя до нас не дошла ни одна его работа, на него в II веке н. э. ссылается Соран в своем труде «Гинекология». Благодаря этому мы можем реконструировать некоторые результаты исследований Герофила и сделать выводы о его медицинской практике. Учитывая любовь Клеопатры к египетской богине Исиде, она, возможно, обращалась за поддержкой к другим египетским божествам, тесно связанным с беременностью, родами и защитой матерей и младенцев, таким как Таурт, богине-гиппопотамихе, и Бесу, карликовому богу. Сохранилось множество амулетов и статуэток этих божеств, что свидетельствует, как женщины Древнего Египта в это самое трудное и опасное время своей жизни ценили их очень высоко. Другое представление о том, что беременность значила в то время, получено благодаря мумифицированным человеческим останкам I века до н. э., которые в настоящее время находятся в Варшавском университете. Они принадлежали женщине в возрасте от 20 до 30 лет, которая умерла и была мумифицирована между 26-й и 30-й неделями беременности. Это единственный известный пример мумии беременной женщины[150]. Приобретенная университетом в 1826 году и, как утверждается, найденная в царской гробнице в Фивах в Верхнем Египте, она явно относилась к фиванской социальной элите, поскольку ее мумификацией занимались профессионалы, а саму женщину заботливо обернули в ткани и дали ей множество амулетов.

Финансовые средства Клеопатры VII как царицы Египта практически не знали пределов, в чем ей очень повезло, поскольку вынашивание и рождение разнояйцовых близнецов мужского и женского пола считалось античными врачами особенно рискованным. Полагали, что плоды развиваются с разной скоростью[151]. Но, насколько нам известно, роды прошли без осложнений: более того, в 36 году до н. э. у Клеопатры VII родился еще один ребенок, Птолемей Филадельф. В Египте в царский, эллинистический и римский периоды женщины рожали, сидя на специальном родильном стуле, а кто-то (или что-то) поддерживал ее сзади[152]. Существовало мнение, что даже боги разрождались таким же способом: александрийский поэт Каллимах, работавший при Мусейоне во времена правления Птолемея II Филадельфа и Птолемея III Эвергета, описывал, как титанша Лето развязала свой пояс и родила божеств-близнецов Аполлона и Артемиду, прислонившись к пальме на острове Делос[153]. В археологических источниках сохранилось множество образов родильных кресел, как, например, обнаруженная в Александрии терракотовая статуэтка, датируемая I веком до н. э. Она изображает беременную женщину, сидящую на таком стуле в подпоясанном греческом хитоне, на волосы накинут гиматий[154].

Родильный стул Клеопатры, вероятно, был роскошно украшенным, вырезанным из блестящего черного дерева или дерева с ароматом цитрусовых; его наверняка инкрустировали драгоценными металлами, слоновой костью или черепаховым панцирем, что вполне подобало новому поколению династии Птолемеев, от которых зависело будущее Египта.

Учитывая отождествление Клеопатры с Исидой, царица, возможно, хотела подражать богине, одним из обличий которой была Isis Lactans[155], и сама кормила своих детей грудью. Подобное изображение Исиды, безусловно, пользовалось в древнем Средиземноморье популярностью, если судить по количеству статуэток, сохранившихся с античных времен, таких как этот цельный бронзовый экземпляр из Египта, который сейчас выставляется в Музее искусств Кливленда[156]. Богиню можно безошибочно узнать по головному убору в форме солнечного диска, обрамленного с обеих сторон коровьими рогами. На коленях сидит ее сын, одной рукой она осторожно поддерживает его голову, а второй подносит свою грудь ко рту ребенка.

Бронзовая статуэтка богини Исиды, которая кормит грудью бога Гора

Однако обычно для кормления новорожденных и ухода за ними привлекали отдельных кормилиц. К Клеопатре Селене и Александру Гелиосу, вероятно, приставили рабынь, которые уже какое-то время принадлежали к царскому двору. Однако в Египте времен Птолемеев и Римской империи сохранилось несколько папирусных договоров о найме кормилиц, что позволяет нам понять, какие обязанности включала в себя эта должность[157]. Кормилица должна была соблюдать гигиену, обладать хорошими моральными качествами и привычками, а также воздерживаться от половых сношений и употребления алкоголя. Она кормила младенца в течение первых полутора-двух лет его жизни, прежде чем отнять от груди и перевести на твердую пищу. В ее обязанности входило также пеленать ребенка, чтобы его тело правильно формировалось и росло, купать и содержать в чистоте, а также проявлять нежность, например обнимать и целовать, укачивать перед сном и петь колыбельные. Между кормилицами и детьми устанавливались прочные узы; в богатых семьях кормилица в дальнейшем часто становилась сиделкой и проводила со своими подопечными всю оставшуюся жизнь[158]. Два известных примера, как серьезно кормилицы относились к своему занятию, можно найти в биографиях императоров Нерона и Домициана. В случае с Нероном его кормилицы Эглога и Александрия поместили его прах в семейную усыпальницу на Пинцианском холме. Точно так же кормилица Домициана Филлис кремировала его тело в своем пригородном поместье на Латинской дороге, Via Latina. Затем она пробралась в храм, который он построил на холме Квиринал и посвятил своей семье, где покоились останки его брата Тита, племянницы Юлии и его собственного маленького сына, и смешала его прах с прахом Юлии, которой она также служила кормилицей[159]. Недаром Публилий Сир, который сам когда-то был рабом и писал примерно в это же время, упоминал современную ему поговорку: «Горе кормилицы уступает только горю матери»[160]. Считалось, что между кормилицей и девочкой существуют особенно тесные и длительные отношения, поскольку именно она давала советы по таким женским вопросам, как половое созревание, менструация, контрацепция, беременность и роды. В греческой и римской литературе не кто иной, как кормилица, устраивает романтическую жизнь своей подопечной. Таким образом, хотя мы и не знаем ее имени, вполне вероятно, что кормилица Клеопатры Селены оставалась важной фигурой в ее жизни в течение многих лет и, возможно, была кем-то вроде утешительницы и наперсницы юной принцессы.

Нам известно, что близнецы родились в 40 году до н. э., однако точная дата остается загадкой, как и то, какое именно торжество было устроено в их честь, кроме празднования сорокового дня после их рождения, когда Клеопатра могла считаться «чистой» и ей дозволялось снова входить в храмы. Однако мы знаем, что после рождения Цезариона в храме Монту в Хермонтисе она построила маммиси, пристройку при храме, которая предназначалась роженицам и недавно родившим женщинам[161]. Этот придел был полностью выполнен в традиционном египетском стиле и состоял из двора, внешнего и внутреннего залов и родильной комнаты. Он сохранился нетронутым до 1861 года, когда его разрушили, а из полученного камня по приказу Исмаила-паши, хедива Египта и Судана, в рамках программы промышленной и экономической модернизации страны построили сахарный завод. К счастью, многие ранние европейские путешественники запечатлели эту постройку на рисунках и даже фотографиях (английский путешественник Фрэнсис Фрит сфотографировал ее в 1857-м, всего за четыре года до разрушения здания, и изображения сохранились до наших дней). На сегодня не найдено ни одной подобной часовни, построенной по случаю рождения близнецов, хотя Клеопатра вполне могла приказать возвести такую уже в честь них.

Возможно, она расширила уже существующие храмы: в 1918 году рядом с храмом Хатхор в Дендере была обнаружена монументальная скульптура из песчаника, которая в настоящее время находится в Египетском музее в Каире[162]. На ней изображены двое обнаженных детей, девочка и мальчик, которые стоят, обнявшись, а две змеи обвивают их своими кольцами. У девочки прическа «дыня», так любимая Клеопатрой VII, а над ее головой застыли луна и месяц (символы богини Селены), в то время как мальчик с «локоном юности», традиционной для Древнего Египта детской прической, держит над головой солнечный диск (символ бога Гелиоса). Учитывая сходство со статуей Пахома, правителя Дендеры в период 50–30 годов до н. э., эта уникальная скульптура датируется тем же периодом, считается, что на ней запечатлены Клеопатра Селена и Александр Гелиос. Таким образом, это единственное уцелевшее изображение близнецов вместе и единственное подтвержденное изображение Александра Гелиоса.

В классической древности рождение близнецов считалось радостным событием, а в случае Клеопатры VII оно подтверждало ее плодовитость. Это также полностью соответствовало ее практике tryphé и сопутствующему ей чрезмерно роскошному образу жизни: в конце концов, если что-то стоит делать, то лучше превзойти все ожидания[163]. Однако это событие укрепило негативное мнение и предвзятое отношение к ее моральным качествам, которые разделяли консервативные римляне, такие как Цицерон, поскольку часто считалось, что близнецы рождаются тогда, когда мать занималась сексом с двумя разными мужчинами, и каждый из них стал отцом одного из детей[164]. В греко-римской мифологии, однако, это свидетельствовало о половой связи женщины с богом (с согласием или без него), и Клеопатра VII придерживалась именно такой версии. После рождения Цезариона она представлялась своим египетским подданным Исидой, Цезарион – Гором, а греческим подданным – Афродитой и Эросом соответственно, как показано на бронзовой монете, имевшей хождение на Кипре, территории, которую подарил ей Цезарь в 48–47 годах до н. э.[165]. Смерть Цезаря в 44 году до н. э. позволила представить его как Осириса, и в этом году она даже открыла посвященный ему монументальный храмовый комплекс в центре Александрии.

Статуя из песчаника из храма Хатхор в Дендере, которая, возможно, изображает Клеопатру Селену и Александра Гелиоса

В то время как в древности происхождение Цезариона от Цезаря неоднократно подвергалось сомнению, то, что Антоний был отцом Клеопатры Селены и ее близнеца, никто никогда не оспаривал. Напротив, в 30-х годах до н. э. пропаганда Октавиана придавала большое значение тому, что Антоний не только вступил в постыдную связь с иностранкой, в результате которой отказался от своей законной римской жены, но и стал отцом нескольких незаконнорожденных детей. Согласно Плутарху, Антоний ответил на эти обвинения, заявив, что его действия были не только полностью оправданны, но и отвечали интересам римского народа и его империи[166]. Он воспользовался случаем, чтобы напомнить всем, что его предок Геракл не ограничивался одной женщиной и основал множество великих семей.

Близнецов назвали Александром, предположительно в честь Александра Македонского (это имя время от времени появлялось в генеалогическом древе Птолемеев по той же причине), и Клеопатрой, в честь матери[167]. Два других женских имени, которые обычно использовались для женщин династии Птолемеев, Береника и Арсиноя, в данном случае, очевидно, сочли неподходящими. В конце концов, обе сестры Клеопатры VII, Береника и Арсиноя, проявили себя не лучшим образом: Береника пыталась свергнуть своего отца Птолемея XII Авлета, а Арсиноя – саму Клеопатру VII. Однако после знакомства близнецов с Антонием во время воссоединения с Клеопатрой VII, произошедшего на сей раз в сирийской Антиохии в 37 году до н. э., когда им было около трех лет, дети получили дополнительные прозвища. Они одновременно несли небесное значение и звучали довольно причудливо. Так, сегодня принято давать близнецам имена, которые рифмуются или начинаются на одну и ту же букву. Возможно, знакомство Антония со своими детьми совпало с солнечным затмением, что натолкнуло его на эту идею; возможно, разнополые близнецы просто напомнили ему о титанах Гелиосе и Селене, брате и сестре, боге Солнца и богине Луны. Ранее он показал свой интерес к богу Гелиосу, выпустив динарии, серебряные монеты. На их лицевой стороне был изображен он сам, в одежде, подходящей для религиозного ритуала, – в вуали, тогате и с литуусом (изогнутым жезлом, который использовали римские авгуры в своих гадательных обрядах), а на оборотной – лучезарная голова Гелиоса (или Сола, как его называли римляне). Это было истолковано как то, что он пытался уравнять себя, верховного римлянина, с Солнцем, верховным божеством[168]. В Восточном Средиземноморье также были распространены поиски предзнаменований, связанных с рождением ребенка и его светлым будущим[169]. Точно так же, как современные родители любят давать своим близнецам дополняющие друг друга имена, которые обозначают их единство, это делали и римляне. Еще при жизни Антония римский консул Луций Корнелий Сулла дал своим близнецам, мальчику и девочке, имена Фаустус Корнелий Сулла и Фауста Корнелия, что является мужской и женской версиями латинского прилагательного «радостный». Так, он дополнил собственное прозвище, Феликс, которое в переводе с латыни означает «счастливый». Однако могли использоваться и противоположные по значению имена, например те, которые носили галльские сенаторы Секст Целий Канус, «белый», и Секст Целий Нигер, «черный».

В любом случае, имена Александра Гелиоса и Клеопатры Селены были как взаимодополняющими, так и противоположными, а также имели важное значение как в греческом, так и в римском божественных пантеонах. Несколько лет спустя Октавиан использовал тот факт, что Антоний выбрал именно эти имена, чтобы раскритиковать его за слишком высокое мнение о собственной значимости[170]. Поскольку Клеопатра Селена и ее мать носили одно и то же имя, вполне возможно, что в детстве ее называли Селеной, чтобы избежать путаницы, по крайней мере при личном общении. Однако из чеканки ее монет стало ясно, что, когда она достигла зрелости, общество знало ее именно как Клеопатру. Ее мать давно умерла, так что их не могли путать, а дополнительный авторитет древнего и почтенного имени крайне помогал возвысить ее в глазах общественности. Имя Cleopatra, или Klleopatra, в соответствии с тем, как оно чеканилось на монетах, имело дополнительное этимологическое преимущество: в древнегреческом оригинале оно было соединением слов kleos, «слава», «честь», и pater, «отец», «предок», или patris, «страна», «отечество». Ее имя почти буквально означало «слава ее отца/предков» или «слава ее страны/отечества».

По традиции римского ребенка сразу после рождения клали к ногам отца, и именно отец решал, будет ли ребенок жить или умрет. Выбирая первое, он поднимал его на руки, официально признавая его и даруя ему имя; если ребенку была избрана смерть, его «разоблачали» (т. е. оставляли, чтобы кто-то другой предъявил на него свои права, если же никто этого не делал, ребенок погибал). Учитывая любовь Клеопатры к драматическим зрелищам, она вполне могла положить Клеопатру Селену и Александра Гелиоса к ногам Антония, хотя исход, при котором он бы решил не признавать близнецов, не представлял для них никакой опасности.

Однако Антоний не принимал существенного участия в детстве Клеопатры Селены. Он не проводил много времени в Александрии со своей египетской семьей до 34 года до н. э., когда Клеопатре Селене исполнилось шесть лет. Отсутствие Антония в жизни Клеопатры Селены вряд ли беспокоило ее; в конце концов, отец ее старшего брата Цезариона тоже не удостаивал его своим обществом, а затем умер, когда Цезарион был еще ребенком, и маловероятно, что у него сохранились какие-либо подлинные воспоминания об этом человеке. Царские дети росли, слушая небылицы о своих отцах, и поэтому знали их скорее как персонажей легенд, чем как смертных людей.

Хотя Клеопатра Селена и Александр Гелиос были вне поля зрения Антония, это совершенно не значило, что он о них забыл. Возможно, именно потому, что он думал о них, он заинтересовался близнецами и купил пару исключительно красивых мальчиков-близнецов у работорговца по имени Тораний Флакк[171]. Однако, несмотря на внешнее сходство мальчиков, выяснилось, что на самом деле они не были близнецами и даже не состояли в кровном родстве: один происходил из Азии, другой – с севера Альп. Поняв, что мальчики никак не могут быть близнецами, поскольку говорят на разных языках, Антоний вернулся к Торанию с обвинением, что его обманули на 200 000 сестерциев (именно столько он за них заплатил). Тораний лишь пожал плечами и ответил, что назначил такую высокую цену именно потому, что одинаковые мальчики не были близнецами. В конце концов, что такого особенного в том, что дети, рожденные от одних и тех же родителей, выглядят одинаково? Поняв его точку зрения, Антоний сменил гнев на милость.

Первые десять лет своей жизни Клеопатра Селена воспитывалась в Египте – как египетская принцесса при египетском дворе; то, что ее отец был римским гражданином, триумвиром и бывшим консулом, тогда почти никак не влияло на ее жизнь. Поскольку Антоний в основном отсутствовал, особенно в годы своего становления, мать была более важной фигурой. Тем не менее вряд ли Клеопатра Селена часто виделась с ней: хотя формально Клеопатра правила Египтом и другими своими территориями совместно с Цезарионом, мальчик был слишком мал, чтобы играть какую-либо роль в управлении государством. Скорее всего, Клеопатра была очень занята государственными делами, чтобы регулярно уделять внимание хоть кому-то из своих детей.

Детство Клеопатры Селены прошло преимущественно в Александрии. У нас есть возможность представить, как она выглядела тогда. Установлено, что именно она изображена на камее из сардоникса, датируемой I веком до н. э., которая была найдена в Александрии и в настоящее время хранится в Государственном Эрмитаже в Санкт-Петербурге[172]. На портрете – ребенок с серьезным выражением лица, диадемой и зачесанными назад волосами, вероятно, уложенными на затылке в прическу melon («дыня»). Позади девочки изображен полумесяц, напоминающий о ее божественной тезке. Вероятно, изначально это была парная фигура, и вторая камея изображала Александра Гелиоса в сопровождении лучей солнца. Это сочетание Александр Македонский, в честь которого его назвали, часто использовал в своих портретах.

Хотя Клеопатра Селена жила при царском дворе в Александрии, время от времени она сопровождала свою мать в дипломатических поездках по древнему Средиземноморью, например в Антиохию на встречу с Антонием в 37 году до н. э. Основной целью этой встречи было обсуждение политических и военных вопросов в преддверии запланированного Антонием похода на Восток. Кроме того, продемонстрировать свою растущую семью, подчеркнуть статус и прочность династии отвечало интересам Клеопатры. В конце концов, в детстве она точно так же сопровождала своего отца Птолемея XII Авлета в длительном путешествии в Рим[173]. В то время Александрия была одним из крупнейших и прекраснейших городов Древнего мира, центром торговли с Дальним Востоком, включая Индию и даже Китай, и с большим многокультурным населением. Клеопатра Селена также часто путешествовала вверх по Нилу в другие города Египта, например Мемфис. Там она и ее семья принимали участие в религиозных празднествах, подобных тем, которые проводились в честь быков Аписа и Бухиса, в компании близких друзей и, возможно, родственников – верховного жреца бога Птаха и его семьи.

Хотя Клеопатра Селена не могла проводить много времени ни с одним из своих родителей, маловероятно, что кто-либо из царских детей когда-либо был одинок; по мере того как они росли и взрослели, за ними постоянно следили слуги-рабы и евнухи – от кормилиц до личных слуг и наставников. Кроме того, при многих эллинистических царских дворах проживали необычные люди, бывшие, к примеру, невероятно большого или маленького роста, а то и наделенные другими отличительными чертами. Особенно популярны и заметны в Египте со времен царей были карлики: в эллинистический период Птолемея IV Филопатора во время одного из публичных выступлений сопровождала целая свита танцующих карликов. Вряд ли можно считать совпадением тот факт, что одним из приближенных Антония в этот период был карлик по имени Сизиф. Скорее всего, он приобрел того в Египте и благодаря этому стал первым знатным римлянином, последовавшим египетскому примеру[174].

Клеопатра Селена и ее братья получили блестящее образование, как и подобало представителям династии Птолемеев. Многие из предшественников Клеопатры VII, будучи царями и царицами, были также учеными и писателями; сама она настолько увлекалась литературой, что ее энтузиазм описывали как «чувственное наслаждение». Кроме того, Клеопатра VII интересовалась ботаникой, фармакологией и токсикологией, и трактаты по этим направлениям, предположительно написанные ею, распространялись в Античности и использовались последующими поколениями врачей, такими как Гален из Пергама[175]. Неудивительно, что как женщина, родившая четверых детей, включая разнополых близнецов, она также интересовалась гинекологией и, по слухам, проводила эксперименты на беременных[176].

Ученый Николай Дамасский, которого, вероятно, наняла Клеопатра VII во время поездки в Антиохию в 37 году до н. э., был одним из наставников царских детей. Известны также имена других учителей – Евфроний, Родон и Теодорос, но об их академических достижениях мы ничего не знаем. Поскольку всемирно известные Мусейон и библиотека располагались в дворцовом квартале, не исключено, что Клеопатра Селена свободно обращалась не только к книгам, но и к проживавшим там ученым. В отличие от римлян, македонские царские семьи на протяжении истории воспитывали дочерей наравне с сыновьями. Таким образом, можно предположить, что Клеопатра Селена обучалась у тех же наставников и тому же, что и ее братья, возможно, даже одновременно. Она определенно чувствовала себя комфортно в обществе ученых и проявляла интерес к интеллектуальным занятиям, поскольку в дальнейшей жизни использовала свое образование, помогая Юбе с его литературными произведениями, фрагменты которых дошли до наших дней.

Клеопатра Селена, возможно, не знала, что у нее были другие братья и сестры; помимо троих детей от Клеопатры VII, у Антония было по меньшей мере пятеро детей от трех других жен. Также в молодости он состоял в браке еще с одной женщиной, из-за чего точное число детей может оказаться больше, однако достоверной информации у нас нет[177]. Мы знаем об этом только потому, что эта женщина, Фадия, была дочерью освобожденного раба, и Цицерон попрекал Антония ее происхождением[178]. Ко времени рождения Клеопатры Селены у Антония уже была дочь Антония Старшая (получившая такое имя потому, что она была первой из трех дочерей Антония, названных в честь него на римский манер) от его второй жены, Антонии Гибриды Младшей, и двое сыновей, Марк Антоний Антилл и Юл Антоний, от его третьей жены, Фульвии.

Поскольку Антония Старшая была намного старше Клеопатры Селены – родилась в 50 году до н. э. и вышла замуж в 36 году до н. э., вполне возможно, что сестры на самом деле никогда не встречались и Антония играла минимальную роль в жизни Клеопатры Селены. Однако также возможно, что она сопровождала Антония, когда он путешествовал по Восточному Средиземноморью. Ее брак с Пифодором из Тралла был устроен главным образом для того, чтобы Антоний убедил своего богатого зятя вложить деньги в запланированную им военную кампанию в Парфии. Поэтому она вполне могла стать важной фигурой в жизни Клеопатры Селены уже после ее первой встречи с отцом в Антиохии в 37 году до н. э. Дочь Антонии Старшей Пифодория, родившаяся в 30 или 29 году до н. э., вышла замуж за понтийского царя Полемона Пифодора около 14 года до н. э., что сделало ее царицей Понтийского и Босфорского царств, римских союзников на Востоке. На протяжении многих лет Пифодория могла не раз обращаться за советом к своей тете (которая, будучи старше всего на десять лет, была почти что ее ровесницей) по различным аспектам искусства управления[179]. Решение Антония выдать свою дочь, римскую гражданку, замуж за иностранца было крайне необычным для римского консула. Какими бы высокопоставленными, богатыми, политически полезными и влиятельными ни были иностранцы, они все равно считались ниже римлян, особенно семей сенаторов, и римляне обычно не участвовали в такого рода династических играх[180]. Это дает нам представление о его прагматизме и указывает на то, что на Востоке его семейное древо пустило множественные корни.

Однако Антилл, несомненно, был частью окружения Антония и проживал в Александрии с 34 по 30 год до н. э., на момент его убийства на ступенях Цезареума Клеопатры VII во время римского вторжения в Александрию. Как старший признанный сын своего отца, он был наследником Антония, о чем свидетельствует серия ауреусов[181], выпущенных последним в 34 году до н. э.[182]. На лицевой стороне монеты помещен портрет Антония, сопровождаемый сокращенной латинской надписью: «Марк Антоний, сын Марка, внук Марка, авгур, трижды император, дважды консул, назначенный консулом в третий раз, триумвир по управлению государством». На оборотной стороне монеты изображен портрет Антилла с латинской надписью: «Марк Антоний, сын Марка».

Именно такой статус сделал смерть Антилла неизбежной: без сомнения, Октавиан вспоминал себя в возрасте восемнадцати лет, будучи посмертно усыновленным Цезарем и ставшим его наследником, полным решимости отомстить за убитого отца. Он считал Антилла слишком опасным, чтобы оставлять его в живых. Поскольку Антилл и Цезарион были ровесниками и имели примерно равный статус (один из них был сыном римского триумвира, другой – сыном египетской царицы), они вполне могли быть друзьями или, по крайней мере, товарищами. Вероятно, родители поощряли установление связей, которые бы оказались политически выгодны для обоих мальчиков в ближайшие десятилетия и более прочны, чем обычные отношения между покровителем и подопечным, популярные тогда среди римлян. Основная причина, по которой Египет был последним оставшимся эллинистическим царством, которым правил потомок одного из полководцев Александра Македонского, заключалась в том, что его правителям удавалось поддерживать хорошие отношения с Римом. Клеопатра пользовалась покровительством сначала Цезаря, затем Антония, в то время как ее отец пользовался покровительством Гнея Помпея, также известного как Помпей Великий. Для Цезариона как царя Египта было бы благом иметь могущественного друга в римском Сенате, который если и не был связан с ним кровным родством, то уж точно приходился родственником его братьям и сестрам.

Клеопатра Селена и ее братья, родные и сводные, были не единственными молодыми людьми, жившими при египетском царском дворе. Влиятельные роды часто отдавали своих детей на воспитание, чтобы они не только росли и получали образование, но и служили живой гарантией добрых намерений и надежности их собственной семьи. Так, при дворе Клеопатры VII содержалось много детей, принадлежавших к другим царским семьям, в том числе принцесса Иотапе, дочь царя Мидийской Атропатены Артавазда I (часть современного Ирана)[183]. В 35 году до н. э. ее отец предложил Антонию союз, чтобы помочь ему в запланированной кампании против Парфянской империи, на что Антоний согласился, а в 34 году до н. э. их партнерство было официально закреплено помолвкой Иотапе с Александром Гелиосом[184]. Помолвку расторгли в 30 году до н. э., и Иотапе вернулась к своему отцу. В конце концов она вышла замуж за своего двоюродного брата Митридата III, царя Коммагенского царства (другой части современного Ирана), и, став царицей Коммагены, могла поддерживать связь со своим товарищем по детским играм.

Что касается самой Клеопатры Селены, то вполне вероятно, что она была помолвлена со своим старшим сводным братом Цезарионом. Формально он стал соправителем Клеопатры VII после смерти своего дяди Птолемея XIV, примерно в 44 году до н. э., после того, как Клеопатра VII, по всей видимости, отравила своего второго брата-мужа, чтобы расчистить Цезариону путь к трону. На самом деле Клеопатра VII правила в одиночку, пока Цезарион не стал достаточно взрослым, чтобы помогать ей и иметь хоть какую-то свободу действий. Но было совершенно ясно, что Цезарион был избранным преемником своей матери, и монументальные скульптуры и рельефы с его изображением распространились по всему царству. В археологических находках даже прослеживаются некоторые намеки на самостоятельную деятельность Цезариона[185]. Тем не менее, хотя Клеопатра VII и Цезарион правили вместе, а союзы родителей и детей не были чем-то необычным в династии Птолемеев, очевидным камнем преткновения для этого соглашения, несмотря на то, что Клеопатра VII была молода, а Цезарион еще не вырос, стало отсутствие прямых наследников, которые могли бы унаследовать власть в случае смерти Цезариона. Итак, ему нужна была жена и, в конечном счете, соправительница. Кто подходил на эту роль лучше Клеопатры Селены?

Братья и сестры из династии Птолемеев вступали в браки друг с другом на протяжении трех столетий, с тех пор как Птолемей II Филадельф женился на своей сестре Арсиное II[186]. Хотя сегодня кровосмешение считается отвратительным и незаконным, в классической Античности оно практиковалось по всему античному Средиземноморью. Для Птолемеев брак между братом и сестрой имел не только практические преимущества, поскольку он концентрировал власть в семье, но и символические. Он приравнивал людей, вступавших в подобный союз, не только к греческим, но и к египетским богам, многие из которых сами часто состояли в браке со своими родными и сводными братьями и сестрами. В случае Цезариона и Клеопатры Селены это принесло бы дополнительную политическую выгоду: хотя римляне негативно относились к кровосмешению, оба супруга были наполовину римлянами и по линии своих отцов принадлежали к древним, могущественным и влиятельным семьям. Это дало бы им значительное преимущество перед другими союзными царями и царицами из более скромных династий, которые не могли похвастаться тем же.

4. Смерть династии?

В начале 40 года до н. э., когда родилась Клеопатра Селена, на пути в Афины, откуда Антоний управлял восточной частью Римской империи, скоропостижно скончалась его жена, Фульвия. Смерть застала ее в Сикионе, другом греческом полисе, и, хотя для самой Фульвии это, несомненно, было прискорбным событием, Антоний от сложившейся ситуации только выигрывал[187]. Теперь он мог обвинить Фульвию во всем, что недавно произошло в Италии, и тем самым очистить свое светлое имя. Октавиана тоже все устраивало; общие друзья призывали их к примирению не только в личных интересах, но и ради всей Римской империи. Как итог, в сентябре 40 года до н. э. они встретились в Брундизиуме (современный Бриндизи в Апулии), портовом городе на Адриатическом побережье на юге Италии, который был удобно расположен для торговли не только с Грецией, но и с Ближним Востоком. Антонию это было очень выгодно, поскольку тогда он планировал военную кампанию против Парфянской империи. Соглашение, к которому они пришли, значительно повлияет на Клеопатру VII и ее семью, особенно на Клеопатру Селену: оно определит ход ее взрослой жизни, хотя это станет понятно только спустя время.

Антоний и Октавиан устраивали друг для друга роскошные приемы в лагерях, разбитых в отдалении. Октавиан дал пир в традиционном римском стиле, в то время как Антоний, вероятнее всего, вдохновленный своим опытом в Александрии, решил придерживаться стиля египетского[188]. Возможно, он даже воспользовался подарками, которые Клеопатра преподнесла ему в Тарсе. Это было дерзкое решение: результат их встречи, плохой или хороший, зависел от того, как Октавиан отнесется к Клеопатре и к Египту в целом. В итоге был составлен и подписан Брундизийский пакт – соглашение о территориальных правах, к которому тогда пришли Антоний и Октавиан. Антонию достался восток, Октавиану – запад, а Лепиду – Испания и Африка. Помимо этого, так как ни один из них не собирался исполнять обязанности консула по меньшей мере весь следующий год, они избрали человека, который на этот период получал соответствующий статус и права. Чтобы убедить всех в искренности примирения, Антоний согласился жениться на старшей сестре Октавиана Октавии, которая, как и он, недавно потеряла супруга (Гая Клавдия Марцелла, бывшего в 50 году до н. э. консулом, от которого у нее родились двое детей, дочь и сын)[189]. Пришлось издать сенаторский указ, разрешающий этот брак, поскольку в то время Октавия была беременна от своего покойного мужа еще одной дочерью, и при обычных обстоятельствах вдова должна подождать десять месяцев после смерти супруга, чтобы снова выйти замуж. Это исключало какую-либо неопределенность в отношении отца ребенка, который за это время успеет появиться на свет. Однако совсем запретным подобный брак тоже считать нельзя, поскольку на следующий год Октавиан сам совершил нечто подобное (хотя и значительно более подлое), когда развелся со своей женой Скрибонией ровно в тот день, когда она родила его единственного родного ребенка, дочь Юлию, а затем женился на Ливии Друзилле, жене своего союзника Тиберия Клавдия Нерона. Друзилла была на шестом месяце беременности вторым ребенком от своего первого мужа. Нерон сам привел Ливию на свадьбу и отдал ее Октавиану и позволил двум своим сыновьям, одним из которых был будущий император Тиберий, воспитываться при его дворе. Это было беспрецедентное нарушение обычной римской практики, согласно которой отцы автоматически обладали законными правами на своих детей и могли даже полностью запретить их матерям приближаться к ним, если того хотели.

Монета, на одной стороне которой изображен Антоний, а на другой – его супруга Октавия

На подконтрольных ему восточных монетных дворах Антоний выпустил монеты, посвященные браку с Октавией (четвертому по счету). На одной из серебряных тетрадрахм, которые были распространены в Эфесе в Малой Азии в 39 году до н. э., он изображен на лицевой стороне, а бюст Октавии на цисте (шкатулке или корзине для практических и ритуальных целей), окруженный вплетенными змеями, – на оборотной стороне[190]. Стоит отметить, что это именно бюст, а не портрет, поскольку живые римлянки обычно не помещались на монете независимо от того, кем были их мужья.

Хотя женитьба на Октавии в контексте «здесь и сейчас» была политически целесообразной, а сам брак, по-видимому, – счастливым вплоть до развода в 32 году до н. э., в долгосрочной перспективе для Антония она оказалась роковой. Вступив в брак с сестрой Октавиана, Антоний стер грань между общественным и личным и позволил последнему применить свое родство в политических целях, чем он, разумеется, не преминул воспользоваться.

Примерно в то время, когда Антоний женился на Октавии, на другом берегу Средиземного моря Клеопатра готовилась родить ему близнецов. Хотя она была бы в восторге от того, что Антоний восстановил контроль над восточной половиной Римской империи, к его новому браку она относилась не так оптимистично. Тот факт, что Антоний женат, не вызывал у нее беспокойства: в конце концов, и Цезарь, и Антоний были женаты на римлянках – на Кальпурнии и Фульвии соответственно – во время их отношений с Клеопатрой, и ни один из браков не оказал существенного влияния на положение ее или ее детей. Но брак Антония с Октавией мог потенциально отличаться, потому что Октавия приходилась Октавиану сестрой и с самого начала присутствовала в жизни Антония больше, чем ее предшественница. Фульвия осталась в Риме, в то время как Октавия уже перебралась на восток и поселилась в Афинах (в городе саму Клеопатру хорошо знали, поскольку в детстве она какое-то время жила там в изгнании с отцом). Это произошло незадолго до того, как в 39 году до н. э. Октавия родила Антонию первую из своих дочерей, Юлию Антонию Младшую, известную как Антония Младшая[191]. Хотя Клеопатра Селена была слишком молода, чтобы переживать по этому поводу, вполне вероятно, что ее мать беспокоилась о том, как дочь Октавии, столь близкая к ней по возрасту, может повлиять на чувства Антония и поставить ее и Клеопатру Селену в невыгодное положение.

Судя по всему, Октавия была прекрасной женщиной. Античные авторы восхваляли ее ум, достоинство и верность, а также красоту, которая запечатлена на многих сохранившихся мраморных портретах, таких как тот, что в настоящее время выставлен в музее палаццо Массимо-алле-Терме в Риме, датируемый примерно 39 годом до н. э.[192]. Она представлялась образцом добродетели и своего рода идеальной римской женщиной. То, что это позволяло противопоставлять Октавию как ее предшественнице Фульвии, так и сопернице Клеопатре, вовсе не значит, что это неправда. Она, по-видимому, действительно была верной женой Антонию, поддерживала его и вместе с детьми отправилась за ним на восток, в Афины, где провела бóльшую часть периода 40–36 годов до н. э. и воспитывала не только своих пятерых детей – трех от Марцелла и двух от Антония, которых она впоследствии родит, – но также двух сыновей Фульвии. Весьма вероятно, что Юба тоже вырос при ней, поскольку после смерти Цезаря в 44 году до н. э. военная кампания Октавиана означала, что именно она сохраняла в своих руках стабильную семейную жизнь правящего двора.

Портрет Октавии. Белый мрамор

В Афинах Антоний довел свою любовь к греческому богу Дионису до новых крайностей. Он построил хижину на видном месте над Театром Диониса на южном склоне Акрополя, обложил ее хворостом и развесил внутри дионисийскую атрибутику, включая барабаны и оленьи шкуры[193]. Там он и его друзья бездельничали и выпивали, а развлекали их музыканты, выступавшие перед жителями Афин. Антоний даже потребовал, чтобы весь греческий Восток провозгласил его Дионисом[194]. Он распорядился, чтобы на статуях, воздвигнутых в его честь, было написано имя бога, а не его собственное, и даже начал одеваться как бог, а его окружение – как его слуги[195]. Вдохновением тому вполне могла стать Клеопатра, которая публично представляла себя в образе Исиды, Венеры и Афродиты попеременно, и это вызывало одобрение у ее подданных. Афиняне были достаточно счастливы, чтобы подыграть ему, обращались к нему как к Дионису и даже попросили его жениться на их богине-покровительнице Афине[196]. Антоний согласился, но потребовал приданое в тысячу талантов золотом, которое горожане предоставили; при этом они исписали его статуи надписями, адресованными Октавии и Клеопатре, советуя обеим женщинам бросить его[197].

Пятилетний срок правления триумвирата истек в 38 году до н. э., и поэтому в 37 году до н. э. Антоний и Октавия вернулись в Италию, чтобы продлить его еще на пять лет[198]. Октавия организовала встречу Антония и Октавиана в Таренте, Италия (в этот период она часто выступала в роли посредника и миротворца между ними). На ней они договорились в том числе о браке младшего сына Антония от Фульвии, Юла Антония, и дочери Октавиана Юлии, чтобы укрепить связь между собой[199]. Также было принято решение о начале военной кампании Антония против Парфянской империи, и он покинул Италию, получив в подарок два легиона от своего шурина и тысячу солдат от своей жены в обмен на все свои корабли (по иронии судьбы потеря флота сделает его более зависимым от Клеопатры и ее ресурсов, за счет которых он попробует возместить то, что отдал). В этот раз, вместо того чтобы сопровождать Антония в его военной кампании, Октавия осталась в Италии[200]. Для Клеопатры это решение оказалось кстати, и когда Антоний пригласил ее в Антиохию в 37 году до н. э., чтобы попросить выделить средства для его военной кампании, она прибыла с трехлетними близнецами и потребовала, чтобы он признал отцовство. Антоний охотно согласился; возможно, тогда же он дал им причудливые вторые имена, Селена и Гелиос. Также он с радостью возобновил сексуальные отношения с Клеопатрой: она покинула Антиохию вместе с ним, сопровождала его до Евфрата и вернулась в Египет, будучи беременной. Ее третий ребенок от Антония, сын, которого она назовет Птолемеем Филадельфом в честь своего знаменитого предка Птолемея II Филадельфа, родился в 36 году до н. э. Вряд ли было простым совпадением то, что примерно в это время Клеопатра начала дважды датировать монеты, которые она выпускала. Традиционно египтяне датировали их в соответствии с годом царствования правителя, поэтому 37 год до н. э. был 16-м годом правления Клеопатры. Однако тогда она начала новое летоисчисление, так что 16-й год стал также годом первым. Зачем она это сделала? Возможно, в ее глазах рождение третьего сына означало восстановление первоначальной империи Птолемеев, какой она была в лучшие времена.

Пока Клеопатра праздновала, Антоний маршировал. Цезарь планировал эту военную кампанию еще до своей смерти, чтобы отомстить за гибель своего друга и союзника Марка Лициния Красса, за смерть его сына Публия, а также за потерю не только своих легионов, но и их боевых знамен в битве при Каррах (современный Харран в Турции) в 53 году до н. э. Унижение Красса, а следовательно, и Рима достигло своего апофеоза, когда после его смерти парфяне влили ему в рот расплавленное золото в знак его неутолимой жажды наживы. Они также использовали его отрубленную голову в качестве реквизита в постановке «Вакханок» Еврипида по случаю свадьбы сына и наследника царя Орода II Пакора и нарядили римского пленника, который был очень похож на Красса, в женскую одежду[201].

Итак, в начале 36 года до н. э. в попытке все исправить (с точки зрения римлян) или хотя бы вернуть величие римского боевого знамени Антоний и его армия двинулись на восток. К сожалению, кампания пошла не по плану: как и многие попытки римлян вторгнуться в Парфянскую империю, она закончилась дорогостоящим и оглушительным провалом. По пути к своей цели Антоний потерял 24 000 человек, на обратном пути – еще 8000. В декабре он попросил Клеопатру встретиться с ним в Леук-Коме, набатейском порту на побережье Красного моря, и привезти с собой снаряжение для его войск и деньги, чтобы заплатить им, после чего вместе они направились в Александрию. Плутарх очень четко определяет виновных в этом фиаско: неудача Антония была вызвана его страстным вожделением к Клеопатре, из-за которого он задержался в Александрии и выступил в поход слишком поздно, оставив свою армию на милость суровых зимних условий[202].

Весной следующего года Антоний запланировал новый военный поход, который на сей раз проходил через Армению. Он хотел создать постоянную базу, чтобы координировать там дальнейшие действия[203]. В этот момент Октавия, которая провела весь год в Риме, где родила Антонию вторую дочь, Юлию Антонию Младшую, написала ему, что с благословения своего брата она направляется в Афины с 2000 солдат, а также с припасами. Поскольку первая кампания Антония с позором провалилась, он не намеревался терпеть покровительство ни одного из своих родственников и попросил ее не идти дальше Афин. В свою очередь Октавия спросила, что делать со всем, что она взяла с собой. Антоний ответил, что готов принять солдат и припасы, но не ее.

По возвращении Октавии в Рим Октавиан приказал ей покинуть Антония. Октавия, однако, отказалась это сделать; более того, она не позволила брату использовать плохое обращение ее мужа с ней в качестве предлога для войны. Она осталась жить в доме Антония, заботясь о его детях, ведя его дела и выступая посредником между ним и Октавианом.

Античные авторы обвиняли непосредственно саму Клеопатру в том, как вел себя Антоний со своей женой. По их словам, она была ревнивой собственницей, видела в Октавии соперницу и отказывалась терпеть ее присутствие, опасаясь, что Антоний будет выбирать между двумя женщинами, и недостойной окажется именно она[204]. Мол, чтобы не дать ему такой возможности, она изо всех сил старалась манипулировать им и прибегала к хитрым уловкам: соблюдала диету, чтобы создавалось впечатление, будто она чахнет, плакала, когда он проходил мимо, а на вопрос, в чем дело, вытирала слезы и ничего не отвечала; Клеопатра даже падала в обморок всякий раз, когда он пытался от нее уйти. Она якобы упросила нескольких человек, сопровождавших Антония, поддержать ее и упрекнуть его в том, что он так с ней обошелся, назвав его жестоким и бесчувственным. Предположительно по ее просьбе они даже сравнивали Октавию с Клеопатрой в пользу последней, указав, что Октавия вышла замуж по воле брата и всегда ставила его интересы на первое место, в то время как Клеопатру, могущественную царицу, отвергали и унижали, называя лишь любовницей Антония. Как утверждали древние авторы, Клеопатра соглашалась терпеть это обхождение, пока ей было выгодно его присутствие. Если в их словах есть хоть капля правды, то вполне вероятно, что она вовлекла и детей в свой крестовый поход, выставляя их напоказ перед ним, демонстрируя, какие они славные и милые. В конце концов, она родила Антонию троих детей, двое из которых были мальчиками, в то время как Октавия произвела на свет только двоих. Более того, дети Клеопатры принадлежали царской семье, чего Октавии и ее дочерям не суждено было достичь.

Когда Антоний покинул Александрию и находился в Антиохии, готовясь к дальнейшему путешествию на восток, приспешники Клеопатры убедили его, что она на грани самоубийства, поэтому он вернулся к ней. Это могло впечатлить Клеопатру Селену, послужить наглядным уроком того, как использовать мягкую власть на равном себе или, возможно, даже превосходящем противнике, и достигать своих целей с помощью изощренных, продуманных и долгих манипуляций, а не идти напролом, доказывая всем свою правоту.

В 34 году до н. э. Антоний вновь выступил в поход, но на этот раз он дошел только до Армении. Изначально отношения Антония и царя Армении Артавазда II были довольно теплыми; посредник Антония Деллий даже предложил Артавазду обручить Александра Гелиоса с его дочерью, что указывало на то, что Антоний уже строил планы относительно будущего своих египетских детей. Артавазд не согласился. Конечно же, Антоний захватил царство, схватил Артавазда и его семью, и в золотых кандалах они прибыли в Александрию[205]. Такая демонстрация превратила царскую семью не более чем в очередной, пускай и крайне престижный трофей[206].

В Александрии Антоний отметил свою победу пиршеством, напоминавшим военный триумф, чего его критики в Риме явно не оценили. Птолемеи славились своими пышными общественными празднествами; сохранилось подробное описание одного из подобных мероприятий времен правления Птолемея II Филадельфа, восхвалявшее бога Диониса и составленное очевидцем Калликсеном Родосским. Рассказ поможет нам представить, как Антония, преданного последователя этого божества, могли приветствовать в городе[207]. Дионис-Антоний, одетый в мантию цвета шафрана, с венком из плюща на голове и тирсом – жезлом из фенхеля, увенчанным сосновой шишкой, в руке проехал на колеснице через город и направился в Гимнасий. Там его ожидали Клеопатра, одетая как богиня Исида, а также Цезарион, Клеопатра Селена, Александр Гелиос и Птолемей Филадельф, и все они восседали на золотых тронах, установленных на платформах из серебра[208]. Шестилетняя Клеопатра Селена, вероятно, волновалась тогда, будучи достаточно взрослой, чтобы понимать, какой это особенный день и что ей отведена важная роль. Должно быть, она с нетерпением ждала, что увидит своего отца и отпразднует его великолепную победу (вернее, что преподносилось так, но не совсем соответствовало действительности). Антоний сошел со своей колесницы и явил Клеопатре Артавазда и царскую семью, закованную в золотые цепи[209]. Однако царственные пленники отказались поклониться ей и продолжили стоять вместо того, чтобы пасть ниц и целовать ее ноги в традиционной позе проскинезии: такой ритуальный жест, каким покоренные приветствовали господ, ввел Александр Македонский после победы над персами. Клеопатра Селена не могла и подумать, что через несколько коротких лет она окажется по ту сторону от трона.

Кроме армянских трофеев, Антоний также предоставил своей египетской семье обширные территориальные пожалования, которые стали известны как Пожалования Александрии. В них реальность сочеталась с фантазией, охватывая не только территорию, которой уже владела Римская империя, но и ту, которую Антоний желал и планировал завоевать. Он провозгласил Клеопатру царицей царей, царицей Египта, Кипра, Ливии и Сирии, а Цезариона, царя царей, – ее соправителем. Он также позаботился о том, чтобы признать отцовство Цезаря по отношению к Цезариону, и заявил, что Клеопатра в то время была женой Цезаря, что делало Цезариона его законным сыном[210]. Несомненно, это решение привело Октавиана в ярость, поскольку так Цезарион становился его соперником в борьбе за расположение сторонников Цезаря. Александра Гелиоса провозгласили царем Армении, Мидии и Парфии (как только Антонию удастся ее завоевать). Мальчик был одет в традиционный мидийский костюм с церемониальным головным убором, его окружали армянские телохранители. Было высказано предположение, что две бронзовые статуэтки, датируемые второй половиной I века до н. э., найденные в Египте, изображают его в честь этого события (в настоящее время они хранятся в Музее искусств Метрополитен в Нью-Йорке и художественной галерее Уолтерса в Бостоне).

Если эти статуэтки изображают Александра Гелиоса и если их заказала Клеопатра (или Антоний), то логично предположить, что и других детей также увековечили, но эти статуэтки просто не сохранились (а если и сохранились, то ученые не установили между ними связи). Птолемей Филадельф получил в дар территории – Сирию, Киликию и Малую Азию – и по такому случаю был наряжен в македонскую военную форму, а окружали его македонские телохранители. Наряды Цезариона или Клеопатры Селены не упоминаются, так что, возможно, они были одеты в свои обычные египетские царские одежды. Поскольку Цезарион уже был царем Египта, а Клеопатру Селену провозгласили царицей Крита и Киренаики, территорий, прилегавших к Египту, теория о том, что после смерти Клеопатры она должна была стать супругой Цезариона и царицей Египта, становится более правдоподобной.

Новое царство Клеопатры Селены на Крите и в Киренаике когда-то было территорией Птолемеев, но царь Киренаики Птолемей Апион (ок. 150–96 до н. э.) умер, не оставив наследников, и в своем завещании передал царство Риму. Тот факт, что Клеопатре Селене передали римские территории, мог иметь еще одно значение: с Критом у Антония сложились особые отношения. В 74 году до н. э. его отцу, также Марку Антонию, поручили бороться со средиземноморскими пиратами, которые в основном находились на острове, но в море он потерпел сокрушительное поражение от критян, что вынудило его заключить с ними мирный договор[211]. Древние авторы единодушно критикуют его действия и компетентность в этот период[212]. Тем не менее он был удостоен прозвища Кретик и впоследствии стал известен как Марк Антоний Кретик[213]. Был ли это способ публично унизить его в наказание за неудачу и убедиться, что ни он, ни кто-либо другой этого не забудет? Если так, то это была явная противоположность обычной римской практики, когда военачальников, успешно захвативших новые территории, награждали географическими когноменами. Так, Публий Корнелий Сципион получил когномен Африканский за победу над карфагенским полководцем Ганнибалом Баркой в битве при Заме в 202 году до н. э. Поскольку отец Антония умер вскоре после своего поражения на Крите, Антоний вполне мог испытать определенное удовлетворение от того, что от имени своей семьи завладел этим островом и назначил свою дочь правительницей критян, предки которых так опозорили его отца. Примерно в это же время на Крите и в одном из городов Киренаики военачальник Антония Публий Канидий Красс начал чеканить бронзовые монеты с изображением крокодила, вполне возможно, в честь новой молодой царицы.

После церемонии Антоний обратился с письмом к римскому Сенату с просьбой подтвердить все территориальные пожалования. Два консула, преданные Антонию, перехватили его письмо и отказались это сделать. Они пытались защитить Антония, потому что понимали, в отличие от него самого, что эту раздачу римских территорий в Риме воспримут очень плохо. Из-за длительного пребывания Антония в восточной части Римской империи Октавиану не составило труда представить его оторванным от дел, что негативно сказалось даже на самых разумных его решениях. Хотя, по общему признанию, Антоний и сам никак не пытался улучшить отношение к себе.

Несмотря на усилия консулов, после пожалований Александрии отношения между Октавианом и Антонием становились все более напряженными. Они перебрасывались обвинениями через все Средиземноморье и всерьез развернули пропагандистскую войну. Этому способствовали апокалиптические пророчества, которые начали ходить по империи и в которых отчетливо выражались прогреческие и антиримские настроения. Клеопатра там играла роль Женщины или Вдовы, могущественной царицы, которая спасет восток от римского порабощения[214]. В одном из таких предсказаний говорилось о том, что Клеопатра подстригла волосы Рима, что довольно причудливо намекает на территории, которые она и ее дети приобрели[215]. В отличие от остальных дошедших до нас источников того периода, эти пророчества представляют нам восточную точку зрения относительно Антония, Клеопатры и их детей и воодушевление по поводу возможностей, которые может открыть их превосходство[216].

В начале 32 года до н. э. Антоний и Клеопатра отправились в Эфес и созвали союзных царей Восточной империи, многие из которых были обязаны Антонию своим положением и территориями[217]. Цезарион остался в Египте, так как только-только начинал вступать в свои права как царствующее лицо. Младшие дети, возможно, присутствовали на этом собрании, особенно если оно включало в себя какие-то церемониальные элементы, с помощью которых Антоний и Клеопатра подчеркивали свои планы на будущее, надежды, связанные с будущим династии, и роли, определенные пожалованиями Александрии. По завершении встречи Антоний и Клеопатра отправились сначала на Самос, а затем в Афины. За свою жизнь Антоний провел в этом городе немало времени, сначала учась там в юности, а затем, будучи триумвиром, разместив там свой лагерь. Кроме того, город долгое время пользовался благосклонностью Птолемеев и отвечал им тем же, и по такому случаю его жители вновь восславили Клеопатру. Возможно, именно это привлекло внимание Клеопатры Селены к Афинам и афинянам, и наоборот, и позже она посетит этот город и будет покровительствовать ему вместе с Юбой. Эпиграфические свидетельства указывают на то, что при дворе Клеопатры проживала по крайней мере одна афинская женщина; возможно, она присоединилась к нему во время одного из предыдущих визитов Клеопатры[218].

Примерно в это же время Антоний наконец-то развелся с Октавией. Она покинула его дворец в Риме и переехала либо к Октавиану на Палатинский холм, либо в свою собственную резиденцию неподалеку и забрала с собой всех детей. Хотя с точки зрения римского права она не имела никакой власти над Юлом, Антонией Старшей и Антонией Младшей, поскольку по закону римские дети считались собственностью своего отца, а не матери. Возможно, в отместку за то, что Антоний развелся с его сестрой, и чтобы еще больше очернить его имя, в Риме Октавиан воспользовался возможностью и завладел копией завещания Антония, которую он оставил в храме Весты у весталок перед своим отъездом из Рима[219]. Он знал, где хранилось завещание, благодаря бывшим друзьям Антония Тицию и Планку, которые засвидетельствовали его, но впоследствии перешли на сторону Октавиана. Он прочитал его, выделил особо компрометирующие и подстрекательские пункты, а затем представил в Сенате. В своем завещании Антоний явно благоволил к своей египетской семье, повторяя, что Цезарион был сыном Цезаря, и значительное наследство оставлял своим детям от Клеопатры, а также требовал, чтобы после того, как его тело будет провезено через Римский форум, его отправили Клеопатре и похоронили в Александрии[220]. Юридическая легитимность этого завещания зависела от статуса Клеопатры и ее детей, поскольку римские граждане могли оставлять наследство только другим римским гражданам. Конечно, клеветническая кампания, развернутая против Клеопатры Октавианом и его приспешниками, подчеркивала ее инаковость, ее называли «египтянкой» и «египетской шлюхой». Но из завещания Антония следует, что либо Клеопатра – а это значит, что и ее дети – уже обладала римским гражданством, вероятно, благодаря Цезарю, либо Антоний сам предоставил им его. А так как это было невозможно (именно так Октавиан истолковал этот документ), то получалось, что Антоний настолько отдалился от Рима, что больше не следовал традиционному римскому праву или обычаям[221]. Однако благодаря этому документу можно утверждать, что Антоний рассматривал своих детей от Клеопатры как равных детям от его римских жен; независимо от того, как мало времени он на самом деле проводил с Клеопатрой Селеной, он считал, что она ничем не отличается от трех своих единокровных сестер.

Сохранилось письмо Антония Октавиану того периода. В нем Антоний хотел понять, что конкретно не удовлетворяет в нем его шурина, а также критиковал Октавиана за лицемерие: «С чего ты озлобился? Оттого, что я живу с царицей? Но она моя жена, и не со вчерашнего дня, а уже девять лет. А ты как будто живешь с одной Друзиллой? Будь мне неладно, если ты, пока читаешь это письмо, не переспал со своей Тертуллой, или Терентиллой, или Руфиллой, или Сальвией Титизенией, или со всеми сразу, – да и не все ли равно, в конце концов, где и с кем ты путаешься?»[222] Здесь он подчеркивает, что и у него, и у Октавиана вошло в привычку изменять своим римским женам, а потому какой смысл в их вражде, если оба они распутники? По закону римские мужчины могли спать с кем угодно вне зависимости от пола, единственным исключением из этого правила была жена другого римлянина. Супружеской верности требовали только от женщины; эту норму юридически закрепили в 18 году до н. э., когда Август принял Lex Julia de adulteriis coercendis[223], который криминализировал измену в браке, наказывая не только жену-прелюбодейку и ее любовника, но также и мужа-рогоносца, если он не предпринимал никаких действий и не разводился с изменщицей, тем самым рискуя получить обвинение в сутенерстве.

В 33 году до н. э. отношения между Антонием и Октавианом ухудшились еще больше, об их взаимном недоверии к амбициям друг друга говорили сторонники обоих в Сенате. Более чем десятилетнее соперничество достигло апогея в 31 году до н. э., когда Октавиан официально объявил войну Клеопатре на том основании, что она вела себя неподобающим образом для правительницы союзного государства[224].

В ответ весной 31 года до н. э. Антоний и Клеопатра собрали свои войска в Амбракийском заливе на северо-западном побережье Греции[225]. Плутарх вспоминал, как его прадед Никарх жаловался, что все жители его родного города Херонеи близ Дельф были вынуждены перевозить пшеницу на побережье, чтобы обеспечить войска Антония продовольствием, и что их пороли, если ответственные за надзор считали, что они делают это недостаточно расторопно[226]. Летом ситуация только усугубилась. Наконец, 2 сентября два флота вступили в бой у мыса Акциум. В наше время недалеко от места сражения, в бухте Превеза, был найден бронзовый элемент, который крепился на нос античных кораблей; ввиду его размера считается, что он принадлежал небольшому судну, которое участвовало в этом сражении и впоследствии пошло ко дну[227]. На этом наконечнике изображена фигура, облаченная в шлем и эгиду; предполагается, что эта фигура представляет богиню Афину.

Победа Октавиана при Акциуме стала первым шагом к его единоличной власти и неустанно превозносилась сторонниками и пропагандистами его режима как во время, так и после его правления[228]. Поэты эпохи Августа, такие как Гораций и Вергилий, создали пространные поэмы, в которых описывали эту битву как грандиозное столкновение цивилизаций. Вергилий даже повторил знаменитое гомеровское описание щита Ахилла в «Илиаде» в описании щита Энея, предка Октавиана, в «Энеиде», и на этом втором щите было изображено сражение, определившее судьбу всей династии Юлиев[229]. Один из участников битвы, Марк Биллений, солдат одиннадцатого легиона, который впоследствии поселился в римской колонии в Атесте и стал декурионом (что-то вроде местного советника), даже принял имя Акциакус в честь своего участия[230]. Однако на самом деле эта относительно незначительная стычка в военном отношении не вызывала восторга. Возможно, изначально Клеопатра хотела пойти по стопам знаменитой царицы Артемизии I Карийской, увековеченной греческим историком Геродотом за то, что она была союзницей царя Ксеркса во время первого персидского вторжения в Грецию и командовала пятью кораблями в сражениях при Артемисии и Саламисе в 480 году до н. э. Однако Клеопатра рано покинула поле битвы, вероятно, понимая, что для нее важнее быть в Египте со своими детьми, чем в Греции с Антонием. Она ушла под пурпурными парусами корабля «Антониас», чем настолько встревожила Антония, что он догнал ее и поднялся на борт, чтобы спросить, что происходит, но обнаружил, что теперь они вместе плывут на юг. Их уход расценили как капитуляцию, что деморализовало оставшуюся часть флота[231].

На протяжении всего путешествия на «Антониасе» отчаявшийся Антоний сидел один на корабельном свесе, полностью игнорируя Клеопатру, пока ее служанки Эйрас и Хармион не убедили его поговорить с ней[232]. Так они добрались до побережья Египта, где разделились: Клеопатра вернулась в Александрию победительницей, ее украшенный цветочными гирляндами корабль вошел в город под звуки торжественной музыки, чтобы не сеять панику среди горожан; Антоний направился на запад, в Кирену, чтобы, взяв под контроль местные легионы, восстановить военную мощь. Однако, к несчастью для Антония, солдаты не стремились выдвигаться под его командованием. Рухнула его последняя надежда на военную победу над Октавианом; он попытался покончить с собой, но верные друзья помешали ему это сделать. Антоний погрузился в глубокую депрессию и по возвращении в Александрию изолировал себя от всех, включая, как предполагается, своих детей. Он удалился в Посейдий, маленький выступ Великой гавани, где стоял храм Посейдона, и построил здесь свою обитель, которую назвал Тимонием в честь Тимона Афинского, жившего во времена Пелопоннесской войны (431–404 до н. э.)[233]. Этого человека прозвали мизантропом, поскольку он чувствовал, что с ним обошлись несправедливо и без должной благодарности, отчего возненавидел всех людей[234]. Возможно, как и Тимон, Антоний провел некоторое время, пытаясь связаться с Посейдоном, и вопрошал у бога морей, почему именно он оказался им забыт.

Антоний и Клеопатра совершенно по-разному отреагировали на сложившуюся ситуацию. В то время как Антоний боролся со своей депрессией, Клеопатра была воодушевлена и упорно трудилась, чтобы обратить случившееся в свою пользу. Она написала Октавиану и предложила отречься от престола в пользу своих детей, предположительно имея в виду Цезариона и Клеопатру Селену[235]. После отречения, по ее словам, она намеревалась отправиться в Индию, но этому помешал вернувшийся из Посейдия Антоний. Тем не менее, готовясь к скорому приходу Цезариона к власти, Клеопатра сделала его эфебом, что ознаменовало получение им гражданства и начало его военной подготовки, а Марк Антоний Антилл, сын Марка Антония, под началом отца поменял тогу претексту с пурпурной каймой, которую носили римские дети, на простую белую тогу вирилис, которую носили взрослые римские мужчины. Эти действия подтверждали, что оба молодых человека теперь считались взрослыми. Именно начиная с этого момента мы замечаем признаки того, что Цезарион действовал независимо от Клеопатры, возможно, ожидая, когда его мать отречется от престола и покинет Египет. Незаконченная стела из песчаника, найденная в Коптосе в Верхнем Египте, может быть точно датирована 19 января 30 года до н. э. Она подтверждает соглашение между гильдией из 36 производителей льна и их семей и двумя высокопоставленными жрецами Коптоса относительно расходов на содержание местного быка Аписа. На ней Цезарион изображен взрослым царем и совершает подношения группе египетских божеств, включая Мина, Исиду, Геба и Себека[236].

Возвысив своих детей, Антоний и Клеопатра, похоже, сделали шаг назад. Они сменили название своего общества пьяниц на «Союз смертников»; тогда же Клеопатра, по-видимому, начала экспериментировать с ядами[237]. Однако вместо того, чтобы сокрушаться из-за своего плачевного положения, она продолжала думать о спасении семьи и династии, ставя политическое выживание дома Птолемеев и Египта превыше всего остального. Поэтому она отослала всех четверых своих детей из Александрии: Цезариона – в Индию по торговым путям Красного моря, а Клеопатру Селену, Александра Гелиоса и Птолемея Филадельфа – вверх по Нилу в Фивы[238].

Наконец, летом 30 года до н. э. Октавиан направился в Египет. 1 августа остатки войск Антония перешли на сторону Октавиана. Клеопатра закрылась вместе со своими сокровищами в гробнице и отправила гонца сообщить Антонию, что она покончила с собой[239]. Мне кажется, это указывает на то, что, как бы сильно Клеопатра ни любила Антония, в конце концов ему она предпочла своих детей, династию и царство, поставив их выживание во главу угла. В итоге она сделала правильный выбор. Получив это сообщение, Антоний отреагировал именно так, как она и предсказывала, – собственно, поэтому в первую очередь данное известие получил именно он: Антоний попытался покончить с собой при помощи раба, которого звали по иронии судьбы Эрос, но он лишь ранил себя; тогда ему сообщили, что Клеопатра жива, и он потребовал, чтобы его доставили к ней. Поскольку Клеопатра была заперта в своей гробнице, а Антоний не мог войти через главный вход, началось что-то вроде представления уличного балаганного театра: Клеопатра, Эйрас и Хармион подняли истекающего кровью Антония на веревках через окно первого этажа. Антоний умер на руках у Клеопатры. В конце концов союзникам Октавиана удалось проникнуть в гробницу и задержать Клеопатру, хотя перед этим она все же попыталась покончить с собой, ударив себя ножом в грудь.

После того как Клеопатру вернули во дворец, а личный врач Олимп убедился, что ее жизни ничто не угрожает, ее поместили под домашний арест, что не помешало ей снова попытаться свести счеты с жизнью единственным доступным способом. На этот раз она отказалась от еды, чтобы умереть от голода. В ответ Октавиан послал солдат в Фивы, чтобы они взяли в заложники Клеопатру Селену, Александра Гелиоса и Птолемея Филадельфа, и пригрозил навредить им, если она не будет принимать пищу. Неизвестно, знали ли об этом сами дети. Предположительно, им сообщили, что их отец умер, хотя и избавили от более ужасных подробностей. Вероятно, дети скорбели о его кончине, хотя он мало присутствовал в их жизни. В то время как Птолемей Филадельф, будучи шестилетним ребенком, был слишком мал, чтобы полностью осознать происходящее, десятилетние Клеопатра Селена и Александр Гелиос (столько же было их дядьям Птолемею XIII и Птолемею XIV, когда они вступали на престол), вероятно, лучше понимали, насколько шатко их положение. Они знали: все было настолько серьезно, что двух их старших братьев, Цезариона и Антилла, отослали из царского двора ради их же безопасности: Цезарион отправился вверх по Нилу в порты Красного моря, чтобы сесть на корабль, идущий в Индию, а Антилл скрывался где-то в городе. Они, должно быть, опасались за свою собственную жизнь.

Освобожденная от всех обязанностей царицы Египта, свое заточение Клеопатра проводила в размышлениях. Она была полна решимости не допустить, чтобы ее вели по улицам Рима во время триумфа Октавиана, чтобы разъяренная толпа насмехалась над ней, как это произошло с ее сестрой Арсиноей 16 годами ранее, до того, как ее казнили или изгнали из Египта. Тот факт, что ей самой пришлось устранить Арсиною после того, как ту признали изгнанной царицей Египта, также не давал ей покоя. Если предположить, что Октавиан позволит Клеопатре отречься от престола в пользу ее детей, в чем все сомневались, то может случиться так, что Цезарион и Клеопатра Селена почувствуют, что мать действительно угрожает их власти, и прикажут казнить, точно так же, как она поступила со своей сестрой. У нее все еще оставалось небольшое влияние: шпион донес ей, что Октавиан на самом деле намеревался забрать ее и ее детей в Рим, чтобы отпраздновать свой триумф. Как только она выяснила свое реальное положение, то разработала план.

10 августа 30 года до н. э., прекрасно понимая, что успех ее плана зависел от бдительности Октавиана, она попросила разрешения навестить Антония и совершить возлияния: в конце концов, она была безутешной вдовой. То, что Клеопатра смогла навестить Антония, означает, что его кремировали в соответствии с римскими обычаями, а прах поместили в урну или ящик для пепла, а не мумифицировали тело в соответствии с обычаями египтян, поскольку этот процесс занимает несколько недель. Октавиан не был заинтересован в возвращении останков Антония в Рим, поэтому они, вероятно, были захоронены в личной гробнице Клеопатры. Возможно, ей разрешили взять с собой детей, или же их отвели отдельно, чтобы они тоже смогли засвидетельствовать свое почтение отцу, поскольку пиетас играл чрезвычайно важную роль в жизни римлян.

Клеопатра поужинала, приняла ванну и облачилась в свои регалии. Затем способом, который по сей день остается загадкой (вероятно, это было отравление), она покончила с собой. Ее верные служанки Эйрас и Хармион быстро последовали за ней; одним из их последних дел было поправить царскую диадему Клеопатры[240]. Когда-то считалось, что на прекрасно исполенной, но, к сожалению, частично сохранившейся фреске, датируемой началом I века н. э., в доме Джузеппе II в Помпеях, Италия, изображено самоубийство карфагенской аристократки Софонисбы, любовницы нумидийского царя Массиниссы. Совсем недавно историк Дуэйн У. Роллер предположил, что это изображение демонстрирует самоубийство Клеопатры[241]. На фреске, безусловно, присутствуют детали, подтверждающие эту версию: слуга в левой части картины держит морду крокодила (настоящего или же, что более вероятно, поднос характерной формы). Экспозиция такова, что женщина в центре изображения, держащая чашу, должна была взять ее с этого подноса. На фреске также изображены две служанки, одна темнокожая, а другая светлая, и это могут быть Эйрас и Хармион[242]. Женщина с диадемой, которая наклоняется и поднимает чашу, была идентифицирована как Клеопатра, а мужчина, стоящий прямо за ней, наклонившись близко и также увенчанный диадемой, был идентифицирован как Цезарион. Конечно, Цезарион на самом деле был на пути в Индию, когда умерла Клеопатра, но он, безусловно, был следующим в очереди на трон, так что это изображение могло означать признание его права на престол.

После смерти Клеопатру мумифицировали и похоронили в собственной гробнице. Ее местонахождение неизвестно; на сегодняшний день археологи, проводящие раскопки в Египте, не обнаружили ни гробницы Александра Македонского, ни каких-либо других захоронений Птолемеев. Основываясь на древних литературных источниках о смерти сначала Антония, а затем Клеопатры, считается, что гробница находилась в Александрии, хотя в последнее время значительное внимание привлекла теория, что на самом деле она находилась в Тапосирисе-Магна, в 48 километрах к востоку от Александрии[243].

Таким образом, всего за неделю с небольшим Клеопатра Селена лишилась обоих своих родителей, а вскоре и своих старших братьев. Антилл, который скрывался в Александрии из справедливого опасения, что, как старший сын и наследник Антония, он станет следующей целью, был предан своим наставником Феодором. Солдаты Октавиана вытащили его из Цезареума, где он пытался найти убежище, и с позором обезглавили на ступенях храма. Не удовлетворившись предательством, Феодор в довершение всего снял с обезглавленного трупа драгоценный камень, который Антилл носил на шее. Однако это не сошло ему с рук, и Октавиан приказал распять его в качестве наказания. Цезариона также предал его наставник Родон, который сказал ему, что, если он вернется в Александрию, Октавиан признает его царем Египта. Он был либо перехвачен и убит на месте, либо доставлен обратно в Александрию и казнен там[244]. Нет никаких сведений, что стало с останками молодых людей; возможно, они тоже были похоронены в гробнице Клеопатры вместе со своими родителями.

Вероятно, Октавиан действительно рассматривал возможность, чтобы Цезарион стал преемником Клеопатры и царем Египта, хоть и Египта, ослабленного и потерявшего обширные земли, так как все территориальные пожалования и особые положения, которые Антоний предоставил Клеопатре за последние 10 лет, были отменены. В конце концов, по пути в Египет он подтвердил титулы других царей, возведенных Антонием на престол, таких как Ирод Иудейский. Однако сподвижник Октавиана философ Арей сказал ему, что «плохо, когда Цезарей слишком много», и посоветовал избавиться от соперника[245]. Но даже после устранения Цезариона оставались еще три представителя династии Птолемеев, которые могли занять египетский трон, если не сейчас, то в будущем. Именно здесь Клеопатра Селена оказалась в несколько более выгодном положении, чем ее братья: ведь в то время как в Египте оставались два возможных царя, царица была лишь одна.

5. После Акциума

Из действий Октавиана во время его пребывания в Египте становится ясно, что если он когда-либо и рассматривал Александра Гелиоса и Клеопатру Селену как преемников Цезариона и Клеопатры VII, то недолго. Клеопатра Селена, Александр Гелиос и Птолемей Филадельф, находившиеся в Брухейоне под усиленной охраной и скорбевшие по своим родителям, единокровным и единоутробным братьям и кузену, переживали действительно странное и тревожное время. Поскольку Октавиан объявил, что правление Рима в Египте началось в первый день нового египетского года, 29 августа 30 года до н. э., номинально царством со дня смерти Клеопатры VII правили дети, но в сложившихся обстоятельствах они не могли чувствовать себя монархами[246]. Возможно, им разрешили посетить гробницу их матери и отдать дань уважения покойным родителям, братьям и сестрам, но они не смогли сделать то же самое со своим двоюродным братом Имхотепом Петубастом IV, долгожданным и обожаемым сыном Пашеренптаха III и Тайимхотеп, который таинственно скончался (возможно, был убит), как раз когда римляне вошли в Александрию. Так случилось, потому что Имхотепа Петубаста IV не похоронили сразу и сделали это только через семь лет[247]. Погребальный обряд прошел лишь в 23 году до н. э., спустя долгое время после того, как Клеопатра Селена и ее братья покинули Египет, чтобы никогда туда не вернуться[248].

Октавиан и его легионы некоторое время оставались в Египте, чтобы установить порядок после вторжения. Возможно, он думал о том, чтобы назначить Александра Гелиоса и Клеопатру Селену новыми царем и царицей; помолвка Александра Гелиоса с принцессой Иотапе из Мидии была расторгнута, и она отправилась домой к своему отцу, так что эта предварительная договоренность ничему не препятствовала. Однако десятилетние дети были слишком малы, чтобы править самостоятельно, и зависимость их дяди Птолемея XIII от отъявленно бесчестных советников Потина, Феодота и Ахилла стала предупреждением: вот что произойдет, если с детьми-правителями будут плохо обходиться их учителя и регенты. Кроме того, поскольку Цезарион был предан Родоном, а Антилл – Феодором, людьми, которым их семья в значительной степени доверяла и в итоге ошиблась, маловероятно, что сами дети были хорошо настроены по отношению к собственным наставникам. Действительно, Николай Дамасский постыдно поспешил отдалиться от Клеопатры и ее отпрысков, заручившись расположением Октавиана и иудейского царя Ирода, соперника Клеопатры. Позднее Николай напишет биографию Октавиана, из которой сохранятся некоторые довольно подобострастные выдержки. Поскольку Египет был стратегически и экономически важен для Римской империи, им требовалось тщательно управлять. Одно из решений предполагало, что контроль над царством будет держать в своих руках Октавиан или кто-то из его приближенных, пока Александр Гелиос и Клеопатра Селена не станут достаточно взрослыми, чтобы вернуться и стать союзными правителями, подчиняющимися непосредственно Октавиану. В любом случае, смерть Клеопатры не изменила планов Октавиана по отношению к ее детям: они должны были прибыть в Рим и присутствовать на его триумфе, а затем остаться там, чтобы он и люди, которым он доверял, такие как его сестра Октавия, могли присматривать за ними.

Во время пребывания в Египте Октавиан посетил гробницу Александра Македонского, чтобы почтить его память[249]. По всей видимости, он протянул руку внутрь стеклянного саркофага, чтобы прикоснуться к лицу Александра, но отломил часть носа мумифицированного тела[250]. При этом он не стал оказывать такие же почести царям и царицам династии Птолемеев, сказав с презрением: «Я хотел видеть царя, а не мертвецов»[251]. Он также отказался посетить храм Птаха в Мемфисе и почтить быка Аписа, сказав с еще бóльшим презрением: «Я поклоняюсь богам, а не скоту»[252]. После этих слов Апис, по преданию, жалобно замычал и залился слезами[253]. Вряд ли такое поведение могло расположить к нему Клеопатру Селену и ее братьев, и вряд ли это расположило бы к нему служителей храма Птаха. Верховный жрец умер, не оставив после себя преемника, а это значило, что важный религиозный пост на какое-то время останется пустым. Египтяне, должно быть, задавались вопросом, что произойдет, если бык Апис умрет и найти нового потребуется до того, как назначат верховного жреца.

Также Октавиан согласился не убирать статуи Клеопатры после того, как один из ее верных слуг Архибий предложил ему за это 2000 талантов золота[254]. Возможно, он обрадовался этому предложению: поскольку в Египте Клеопатру воспринимали как живую богиню, если бы он уничтожил все свидетельства о ней, то религиозное сопротивление могло обвинить его в неуважении и непочтительности. Возможно, именно поэтому на стене храма Хатхор в Дендере сохранился прекрасный монументальный барельеф, изображающий Клеопатру и Цезариона, совершающих жертвоприношение; Октавиан решил оставить его в первозданном виде, но не забыл добавить к нему свой картуш, обращая внимание, что барельеф уцелел только потому, что он так решил. Тем самым он не только переписал египетскую историю, но и по-новому определил положение Египта в античном Средиземноморье, превратив это древнее царство в малую часть огромной Римской империи.

Октавиан был милостив к гражданам Александрии и жителям остального Египта, несмотря на протесты, которые ожидаемо произошли после его вторжения, низложения и смерти царицы и царя. Что касается его милости, то он особенно ценил влияние своего друга Арея, александрийского философа, хотя, вероятно, жители Александрии остались в неведении, что именно этот человек посоветовал казнить Цезариона[255]. Он также проявил снисхождение к рядовым солдатам и морякам Антония: став бесспорным хозяином римского мира, он мог позволить себе быть великодушным, и Сенека Младший привел это как пример милосердия в трактате, который он написал для молодого императора Нерона в 55–56 годах н. э.[256]. Он дал указание своим подчиненным заняться ирригационной системой и расчистить дренажные каналы, которые засорились илом[257]. Возможно, эти действия позволили ему снискать поддержку граждан, несмотря на тревожные предзнаменования, которые, судя по слухам, только множились: шли кровавые дожди, из ниоткуда слышалась таинственная музыка, люди замечали огромного змея, по небу проносились кометы, по улицам ходили призраки умерших людей, а статуи хмурились[258]. Рассказы об этих предзнаменованиях, переданные Клеопатре Селене, ее братьям их слугами, возможно, дали им надежду на то, что боги все-таки не совсем покинули их, хотя эти надежды оказались недолговечными.

Дети Клеопатры, как и их подданные, теперь были во власти Октавиана. Возникает логичный вопрос: почему Октавиан приговорил к смерти старших детей, но сохранил жизнь младшим? Цезарион, как биологический сын Юлия Цезаря, был его главным соперником, поскольку Октавиан был всего лишь усыновлен, причем посмертно. Кроме того, поскольку Цезарион уже считался эфебом, юридически он стал совершеннолетним и, следовательно, мог занимать высокие политические и военные посты. То же самое можно было сказать и об Антилле. Если бы они объединили усилия, будучи связанными своими единокровными братьями и сестрами, то сделали бы то, что сами Октавиан и Антоний сделали с убийцами Цезаря, и привлекли на свою сторону недовольных сторонников как Цезаря, так и Антония, не говоря уже о тех, кого изгнал и отстранил от себя лично Октавиан. Так что они могли представлять серьезную угрозу. Остальные дети были не просто младше, а намного младше: в понимании римлян взрослая жизнь начиналась примерно в 14 лет. Александру Гелиосу и Клеопатре Селене было по десять, а Птолемею Филадельфу – шесть, поэтому они скорее вызывали сочувствие, чем представляли угрозу, и были достаточно молоды, чтобы перевоспитать их и использовать в интересах Римской империи и самого Октавиана, поскольку своей жизнью они были обязаны именно ему. К тому же ничто не мешало ему убить их позже, если бы они переступили черту дозволенного, как он позднее поступил с их сводным братом Юлом Антонием.

Итак, Октавиан решил взять на себя ответственность за воспитание Клеопатры Селены, Александра Гелиоса и Птолемея Филадельфа. Возможно, он сам пришел к этой идее, а возможно, ему подсказала Октавия. Именно она воспитывала других выживших детей Антония – двух своих дочерей и его сына от Фульвии, Юла, так что было разумно держать их в одном месте, хотя некоторые из них совершенно не знали друг друга. Поскольку у Октавиана был только один биологический ребенок, то, взяв под свое крыло шестерых выживших детей Антония и двоих детей его жены, он получил возможность проявить себя как истинный римский pater familias[259], одновременно суровый патриарх и хороший семьянин. Возможно, это было продиктовано практичными соображениями, поскольку три оставшихся в живых члена династии Птолемеев, которые являлись еще и наследниками египетского трона, были слишком ценны, чтобы поручить заботы о них кому попало. Наряду с этим могла играть роль и обыкновенная привязанность: древние авторы сообщают, что он воспитывал их так бережно, как если бы они были его собственными детьми[260].

При дворе в Александрии жили и другие царские дети, и, хотя некоторых отправили домой, как принцессу Иотапе, других, таких как братья Артаксий и Арташес из Армении, Октавиан привез с собой в Рим. Это означало, что Клеопатра Селена и ее братья были не одиноки в своем новом положении; они даже могли испытывать благодарность, путешествуя из Египта в Грецию и из Греции в Италию. Они прибыли в Рим летом 29 года до н. э., почти через год после смерти своих родителей, единокровных и единоутробных братьев и двоюродного брата, когда они потеряли все. Но судьба уготовила еще один удар: на этом этапе Птолемей Филадельф исчезает из исторических записей; предполагается, что он умер либо по дороге в Рим, либо вскоре после прибытия, не выдержав тягот путешествия или смены климата и окружающей обстановки. Александрия, расположенная на побережье Средиземного моря, в древности была известна целебным воздухом, в то время как Рим, гораздо более густонаселенный город, раскинувшийся на болотистых равнинах и окруженный рекой, которая часто выходила из берегов, не мог этим похвастаться. Напастью была малярия, одна из множества местных болезней, и прибывавшие в город люди имели все шансы заразиться, особенно в летние месяцы. Помимо этого, она также могла усугубить любые ранее существовавшие проблемы со здоровьем. Разумеется, в самом уязвимом положении оказывались дети[261].

Торжественное вступление Клеопатры Селены в общественную жизнь Рима состоялось во время тройного триумфа Октавиана летом 29 года до н. э. Сенат удостоил его такой чести за три победы, которые сделали его бесспорным властелином римского мира: в Иллирике (35–33 до н. э.), Акциуме (31 до н. э.) и Египте (30 до н. э.). Военный триумф состоял из парада, который начинал свой ход на Марсовом поле, за пределами древних городских стен и pomerium, священной границы, отделявшей город от окрестностей, шел через центр мимо Большого цирка[262], вверх по Via Sacra, Священной дороге, и завершался жертвоприношением в храме Юпитера на Капитолийском холме (этот маршрут использовался до постройки Форума Августа и храма Марса Ультора, Марса-Мстителя: с тех пор большинство триумфов Юлиев-Клавдиев завершались именно здесь, в храме, где Октавиан поклялся отомстить за убийство Цезаря). Целью таких триумфов было представить римскому народу победоносного полководца, его солдат, пленников и богатства, добытые в ходе его кампаний. Достижения Октавиана были столь значительными, что в течение трех дней римским народом чествовались три его победы: в первый день (13 августа) это была победа в иллирийской войне, во второй (14 августа) – в битве при Акциуме и на третий день (15 августа) с грандиозным размахом праздновалась победа над Египтом[263]. В этом он следовал примеру своего приемного отца, который отмечал четырехкратный триумф в течение четырех дней. Однако триумф Октавиана стал первым римским триумфом, который проходил в течение нескольких дней подряд, а не растянулся на более длительный период, прерываясь несколько раз[264].

Военный триумф также предоставлял большинству римлян единственный шанс, на который они могли рассчитывать, познакомиться с личностями исторической важности, печально известными врагами Рима, о которых они так много слышали в течение недель, месяцев, а возможно, и лет, или увидеть экзотические и загадочные народы далеких мест, покорившихся империи. В этом помогали плакаты с их изображением, снабженные пояснительными надписями. Географические объекты, например реки, пользовались особенной популярностью, и вполне вероятно, что Нил, известный во всем древнем Средиземноморье как река, которая вела себя совершенно уникальным и, по мнению римлян, крайне причудливым образом, был продемонстрирован именно так (это, безусловно, вскоре стало частым мотивом в римском искусстве, частном и общественно предъявленном). Нередко на этих плакатах появлялись примечательные места; почти наверняка изображение Фароса украшало римский триумф второй раз за двадцать лет, сопровождаясь изображениями Брухейона, Мусейона и Великой библиотеки – александрийских ценностей, которые теперь находились под контролем римлян. На всеобщее обозрение также были выставлены тараны, оружие и доспехи, изъятые у разбитых войск Антония и Клеопатры, предметы, похищенные из египетских храмов, и экзотические животные, перевезенные из царского зверинца. Триумф представлял собой буйство шума и красок, праздник для чувств сотен тысяч зрителей, заполнивших улицы города и высунувшихся из окон и с балконов, чтобы все хорошо рассмотреть.

Любой, кто участвовал в каком-либо парадном шествии, согласится, что Клеопатра Селена и Александр Гелиос были утомлены и напуганы происходящим. Им пришлось часами стоять в строю под палящими лучами солнца на Марсовом поле, пока не наступила их очередь двигаться, а затем долго плестись по незнакомому (и, без сомнения, на их взгляд, намного уступавшему Александрии) городу. Вероятно, никогда в жизни они не ходили пешком так далеко и так долго. Как почетные гости, они стояли в самом конце парада трофеев, изображений, плакатов и пленных, непосредственно перед колесницей с Октавианом, которую зрители не могли упустить из виду.

Если бы Клеопатра была жива, Октавиан провел бы ее по улицам Рима в золотых цепях точно так же, как пять лет назад она провела членов армянской царской семьи. С ее точки зрения, самоубийство, которое римляне рассматривали как позитивный, благородный и даже героический поступок, безусловно, было предпочтительнее такого публичного унижения. Друг Антония Гораций подчеркивает это в стихотворении, которое он посвятил ее смерти[265]. По-видимому, самоубийство было распространено среди побежденных врагов Рима, и такие известные исторические личности, как Персей Македонский и Митридат IV Понтийский, также лишили себя жизни в знак последнего неповиновения, чтобы отнять у римлян главное зрелище. Для самого торжества это не имело особого значения: Плутарх и Кассий Дион рассказывают, что в отсутствие живой Клеопатры ее место на параде заняло изображение или чучело ее мертвого тела, обвитое змеей, а рядом с ним шли Александр Гелиос и Клеопатра Селена[266]. Близнецов нарядили солнцем и луной, их костюмы соответствовали их вторым именам. Тысячи римских зрителей не могли не узнать их. Краткий рассказ очевидца об этой части триумфального шествия сохранился в одном из стихотворений, написанных римским элегиком Проперцием, в котором он выражает свои впечатления от выставленного напоказ изображения Клеопатры: «Твои руки приняли цепи Ромула [римские. – Прим. авт.]. Я видел, как священные змеи кусали твои ладони, а руки твои жили под неясным намерением сна»[267]. Даже если считать, что Клеопатра Селена и Александр Гелиос были привычны к всеобщему вниманию, появление перед жителями Рима скорее напоминало то, как принц Уильям и принц Гарри шли вслед за катафалком с телом их матери по центру Лондона. Сплошное мучение.

Вероятно, Клеопатра Селена с трудом смирилась с подобным унижением, как и участием в этом спектакле почти сразу после смерти ее родителей, как того требовала ее новая жизнь в Риме. Возможно, ей было легче от осознания, что, в то время как взрослые участники триумфальных шествий встречали презрение, дети вызывали больше сочувствия. Иногда их тяжелое положение даже доводило зрителей до слез: все понимали, что они совершенно невиновны в преступлениях своих родичей. Кроме того, от внимания многих не ускользнуло уникальное положение этих детей, ведь они были наполовину римлянами. Возможно, они даже внешне походили на своего отца, что для зрителей могло иметь первостепенное значение. Поскольку награждать военными триумфами за победу над другими римлянами или праздновать смерть других римлян считалось крайне неуместным, об Антонии и его последователях на второй и третий день триумфа, посвященные победам в Акциуме и Египте соответственно, не упоминали. Вместо этого на роль главного врага назначили Клеопатру.

Во время шествия Клеопатра Селена видела множество напоминаний о своем прежнем доме и жизни, поскольку все трофеи из Египта, включая сокровища Птолемеев и прекрасные вещи Клеопатры, были выставлены на всеобщее обозрение рядом с ней и ее братом. После триумфа эти трофеи распределили по городским храмам, где оставили на протяжении десятилетий. Одним из них был храм обожествленного Юлия Цезаря на Римском форуме, фундамент которого, украшенный разнообразными дарами, можно увидеть и сегодня[268]. Этот храм был заложен в 42 году до н. э. и открыт 18 августа 29 года до н. э., его вход украсили несколькими сверкающими бронзовыми таранами, захваченными в битве при Акциуме. Иллюстрацию этого события можно увидеть на фоне более позднего барельефа императора Траяна, который в настоящее время выставлен в Курии Юлия, здании Сената, на Римском форуме. Игры, сопровождавшие празднование, включали в себя охоту на диких зверей, например на носорога и гиппопотама, предположительно привезенных из Египта, – возможно, этих экзотических существ видели в Италии лишь второй раз[269]. Носорога показывали на Марсовом поле, а затем убили на арене[270]. После завоевания и присоединения Египта Рим приобрел столько богатств, что резко возросли процентные ставки и цены на недвижимость[271].

Даже после окончания триумфов Клеопатра Селена не смогла бы избежать упоминаний сражения при Акциуме и завоевания Египта. Победа Октавиана над Антонием стала основой его личной власти и статуса princeps civitatis, первого гражданина Рима, следовательно, напоминания и о том и о другом встречались повсюду: в общественных местах и в частных домах, по всей Римской империи. Сенат проголосовал за возведение почетной арки в центре Римского форума, на Священном пути между храмом Кастора и Поллукса и храмом обожествленного Юлия Цезаря[272]. Это была первая трехпролетная арка, построенная в Риме. На сегодня от нее сохранился только фундамент, но благодаря монетам, которые чеканили во время правления Октавиана, мы можем получить представление о том, как она выглядела. По всей Империи установили 26 копий этой арки; часть одной из них, известная как арка Августа в Римини, сохранилась по сегодняшний день. Согласно средневековому описанию оригинальной арки, ее барельеф изображал корабль Октавиана, преследующий корабль Клеопатры. Значит, что Клеопатра Селена точно сталкивалась с батальной сценой, на которой ее мать командовала флотом. Барельеф предположительно включал сцены триумфа Октавиана, так что, возможно, рассматривая сцену, запечатлевшую мать, ее саму и ее брата, она испытывала странные чувства[273].

В честь битвы на видных местах были установлены роскошные памятники со сценами сражения на декоративных рельефах. Мраморный барельеф, находящийся в настоящее время в коллекции герцога Кардона в Кордове (Испания), особенно точно отражает одно из более поздних литературных описаний битвы. В этом стихотворении, написанном Проперцием, бог-покровитель Октавиана Аполлон обращается к нему перед битвой, успокаивая его, когда тот впервые увидел огромный флот Антония и Клеопатры: «Не бойся того, что их флот движет сила сотни крыл; море, по которому он идет, не станет такого терпеть, и, хотя впереди себя несут они камни, какие метает кентавр, внутри найдешь ты лишь полый тёс да изображенный страх»[274].

Примечательно, что на носу корабля на переднем плане барельефа действительно расположен внушительных размеров кентавр. Этот же мотив присутствует на терракотовой лампе, найденной в Фаюме в Египте и датированной периодом между 10 годом до н. э. и 50 годом н. э. Возможно, это указывает на то, что Антоний и Клеопатра по-прежнему вызывали интерес, а жители бывшего царства сожалели об их поражении и смерти[275].

Однако версия, изображенная на мраморном фризе, который был найден в некрополе Коломбелла в Пренесте (современная Палестрина в Италии), а в настоящее время хранится в музеях Ватикана в Риме, несколько отличается[276]. На нем изображен военный корабль-бирема с римскими солдатами, вооруженными щитами и копьями, – они готовы к бою. Для обозначения Египта вновь выбран крокодил; возможно, этот рельеф был создан на погребальном памятнике участника той битвы, чтобы подчеркнуть его роль в столь важном событии римской истории. Жители Пренесте более благосклонно относились к Антонию, а не к Октавиану, так что памятник мог принадлежать кому-то, кто сражался на стороне проигравших, но остался верен своему командиру.

Октавиан также уделял большое внимание Актийскому полуострову на северо-западе Греции, расположенному недалеко от места, где он одержал победу. Он перестроил храм Аполлона, создал корабельные базы, по одной на каждый тип корабля из тех, которые участвовали в сражении, и воздвиг огромный монумент победы в основанном им городе, названном Никополис (Город победы). Монумент состоял из 35 бронзовых таранов с кораблей Антония и Клеопатры, захваченных его войсками[277]. Вероятно, это место было чем-то вроде туристического центра, который для римлян тех лет был «Западным фронтом». Он также учредил Акцийские игры – соревнования, которые проводились каждые четыре года в дополнение к ранее существовавшей в Греции системе священных игр, которая включала и Олимпийские игры. Во время Акцийских игр проводились спортивные, конные и музыкальные состязания, а также гонки на лодках и колесницах. Участники-мужчины были разделены на три возрастные категории (мальчики, юноши и взрослые), а победителей награждали венками из тростника, своеобразной данью богу Посейдону. В первый раз Акцийские игры были проведены 2 сентября 27 года до н. э., в четвертую годовщину битвы при Акциуме, и прошли они не только в Никополисе, но и в Риме, поэтому вполне вероятно, что Клеопатра Селена присутствовала на них вместе с остальными членами императорской семьи. Будучи уже подростком, она, несомненно, находила некоторые, а может быть, и все состязания захватывающими, а участников – привлекательными, но понимание, что именно они празднуют, могло добавлять горечи в ее радость.

Рельеф из белого мрамора, на котором изображена битва при Акциуме

Наконец, Октавиан выпустил серию золотых и серебряных монет в честь своей победы, которые были в ходу по всей Римской империи. На лицевой стороне монеты изображен Октавиан, на реверсе – крокодил, животное, в античном искусстве зачастую обозначавшее Египет, и латинская надпись AEGYPTO CAPTA, «Египет захвачен»[278]. Позднее крокодил снова стал использоваться для обозначения Египта.

Кроме того, в римской колонии Немаус (современный Ним на юге Франции) в провинции Трансальпийская Галлия между 10 и 14 годами н. э. была выпущена бронзовая монета[279]. На аверс помещен совместный портрет: с правой стороны – Август в лавровом венке – эту награду вручали военному победителю, и он надевал ее во время триумфа. На левой стороне – Марк Випсаний Агриппа, его лучший друг, зять и отец его внуков и наследников Гая и Луция, в ростральной короне (корона, украшенная изображениями носов кораблей, «rostra» на латыни). Эта награда полагалась тому, кто первым поднимется на борт вражеского корабля, и Агриппе воздали почести как адмиралу римского флота в битве при Акциуме. На оборотной стороне монеты перед пальмой – закованный в цепи крокодил. Эти прямые отсылки к битве при Акциуме и завоеванию Египта позволяют предположить, что некоторые ветераны этой кампании жили в Немаусе. Это место им вполне подходило, поскольку ранее здесь селились ветераны египетской кампании Цезаря, и, несомненно, две группы поселенцев многое могли рассказать друг другу, а также обменяться множеством военных историй.

Клеопатра Селена, вероятно, старалась избегать физических напоминаний о битве при Акциуме и завоевании Египта, таких как возведение общественных памятников и выпуск монет, но вряд ли могла что-то поделать со всем остальным. К примеру, в честь своей победы Октавианом был переименован даже месяц секстилис, потому что именно в этом месяце он победил Антония и Клеопатру сначала при Акциуме, а затем, на следующий год, при Александрии. В январе 27 года до н. э. Сенат даровал Октавиану новое имя и титул, и впоследствии он стал известен как Август, Почитаемый. Отсюда и новое название месяца – август, которое используется и по сей день.

Через четыре десятилетия, спустя много лет после смерти Клеопатры Селены и ее братьев, Август, фактически ставший первым императором Рима, все еще напоминал людям о своей победе в Египте. Он зашел так далеко, что выгравировал свидетельство о своих достижениях в бронзе и поместил его на дверях своего мавзолея в центре Рима (мавзолей сохранился, а бронзовая гравюра – нет), кратко подытожив: «Я добавил Египет к империи римского народа»[280]. Его также высекли на камне и установили по всей Римской империи (все сохранившиеся копии были найдены в Турции). И все же Клеопатра Селена могла найти некоторое утешение в том, что не ей одной в семье довелось пережить подобное. В конце концов, Арсиноя, младшая сестра Клеопатры, которая во многом послужила образцом для подражания и поучительной историей для Клеопатры Селены, была римской пленницей, хоть и запертой в позолоченной клетке. И Юба, будущий муж Клеопатры Селены, участвовал в этом же триумфе еще ребенком, но его опыт сильно отличался от опыта Арсинои. Как мы увидим в следующей главе, будучи приемным ребенком Цезаря, он воспитывался как римский гражданин.

6. В Риме…

В Помпеях, на стене дома Марка Фабия Руфа, сохранилась прекрасная фреска[281]. Она написана в середине I века до н. э. и изображает женщину с ребенком на руках. На ее запястьях – пара браслетов в виде змей, а сама она одета в прозрачную тунику, пурпурную мантию и белую вуаль. Она увенчана золотой диадемой, украшенной змеей или египетским уреем. Ребенок прижимается к ней. Однако по какой-то причине это произведение искусства скрыли, воздвигнув перед фреской фальшивую стену.

Почему хозяева так поступили? В то время, когда была написана эта фреска, дом принадлежал двум вольноотпущенникам по имени Евпл и Потин, которые относились к помпейской ветви семьи Юлиев, наверняка связанной с Цезарем и Октавианом (Помпеи пользовались значительным покровительством Августа и его семьи на протяжении всей династии Юлиев-Клавдиев). Женщина и ребенок, изображенные на картине, были идентифицированы как богиня-мать Венера-Прародительница и ее сын Амур. Венеру-Прародительницу особенно ценил Цезарь, и он посвятил ей храм, который построил рядом с Форумом в центре Рима. В этом же храме позднее Цезарь установил позолоченную статую Клеопатры VII; в конце концов, она была матерью его единственного биологического сына[282]. Возможно ли, что на этой фреске изображены не только Венера-Прародительница и Купидон, но также Клеопатра VII и Цезарион? Женщина, безусловно, имеет некоторое сходство (в частности, большая диадема и прическа) с портретом, найденным на вилле Квинтилиев на Аппиевой дороге в Риме, который ныне хранится в музеях Ватикана, а отметины на щеке бюста указывают на то, что кто-то – возможно, ребенок, представляющий либо Эроса, либо Цезариона, когда-то прижимался к ней. Если это так, то мы можем представить, что видел посетитель храма Венеры-Прародительницы в конце I века до н. э.[283] и что увидела бы Клеопатра Селена, войди она храм в период 30–25 годов до н. э., чтобы почтить память Венеры-Прародительницы и, возможно, почувствовать себя ближе к покойной матери и старшему брату.

В таком случае становится понятна причина, по которой фреску закрыли ложной стеной. После завоевания Египта Октавианом и смерти Клеопатры и Цезариона отказаться от их почитания было политически целесообразно. Тем не менее на тот случай, если в будущем данные изображения не будут вызывать особых проблем, фреску не стерли, а замаскировали, и Эвпл и Потин могли позднее восстановить ее. Мы не можем винить их за то, что они перестраховались таким образом: пока Клеопатра и ее старший сын в то время были в Риме вне закона, ее дочь, как это ни парадоксально, – нет. На самом деле все обстояло как раз наоборот.

Клеопатра Селена стала частью семьи, обладавшей наибольшей властью не только в Риме, но и во всей Римской империи. Она переехала в дом бывшей жены своего отца Октавии на вершине Палатинского холма и жила бок о бок с тремя сводными родственниками: старшим братом Юлием и двумя сестрами, Антонией Старшей и Антонией Младшей. Антония Старшая была очень близка по возрасту ей и ее брату-близнецу Александру Гелиосу, а Антония Младшая – одного возраста с ее покойным младшим братом Птолемеем Филадельфом, так что, думаю, образование родственных связей не заставило себя ждать.

К несчастью для Клеопатры Селены, брат-близнец недолго оставался рядом с ней: участие Александра Гелиоса в тройном триумфе Октавиана в костюме солнца – это последнее упоминание о нем, которое можно найти в исторических хрониках. Предполагается, что, как и Птолемей Филадельф, он, к сожалению, не смог привыкнуть к изменившимся условиям[284]. Кроме того, сын Октавии Марцелл, племянник Октавиана и ближайший его кровный родственник по мужской линии, который какое-то время считался его вероятным преемником, умер всего несколько лет спустя, осенью 23 года до н. э. в возрасте 19 лет, после непродолжительной болезни, настигшей его на курорте Байи в Кампании[285]. Биограф Светоний описал скорбь Октавии по своему единственному сыну, рассказав, как она слушала чтение сцен «Энеиды» Вергилия, в одной из которых упоминался Марцелл[286]. Услышав его имя, она упала в обморок, и ее с трудом удалось привести в чувство[287]. Несомненно, череда смертей подающих большие надежды юношей и мужчин была тяжелым и обескураживающим испытанием для всех членов семьи, но на Клеопатру Селену она оказала особое влияние. Она потеряла всю свою египетскую семью, и вдобавок к ее неизбывной скорби по Птолемею Филадельфу и Александру Гелиосу прибавилось горе Октавии и ее собственных детей, которые потеряли сына и брата. И это не говоря о горе Августа, потерявшего наследника и уверенность в своих династических планах. Крайне маловероятно, что Птолемею Филадельфу и Александру Гелиосу устроили пышные государственные похороны или что им посвятили такие значительные памятники, как театр Марцелла, прекрасные руины которого до сих пор можно увидеть в Риме[288]. Возможно, ее братья были скромно похоронены в мавзолее Августа или их останки были перенесены в мавзолей семьи их отца, но вряд ли они прошли погребальные обряды, подобающие членам египетской царской семьи. Это еще раз показывает, с какими огромными переменами столкнулись дети после смерти матери и потери своего наследства (римляне крайне редко мумифицировали тела; бальзамирование императрицы Поппеи Сабины, жены императора Нерона, внучатого племянника Клеопатры Селены, было столь необычным событием, что заслужило упоминания историком Тацитом)[289].

Хотя Октавиан (и, возможно, Октавия) родился в доме близ Окс-Хедс на Палатинском холме в Риме, позже он приобрел другой дом по соседству у человека по имени Квинт Гортензий Гортал, известного римского юриста. Именно там он и его семья прожили остаток жизни, а за следующие несколько лет к нему присоединили стоявшие по соседству постройки. Это здание было ядром императорского дворца, в которое оно превратилось в течение нескольких десятилетий[290]. В какой-то момент в часть дома ударила молния, и по совету прорицателей в 28 году до н. э. Октавиан воздвиг на этом месте храм своему богу-покровителю Аполлону, храм Аполлона Палатинского, остатки подиума которого можно увидеть и сейчас[291]. Колоннады соединяли храм с двумя библиотеками, одной греческой, другой латинской (каким образом Октавиан раздобыл книги для пополнения своей библиотеки, неизвестно, но возможно, что он позаимствовал все необходимое из библиотеки в Александрии)[292]. Поскольку Октавиан превратил часть своей резиденции в храм, Сенат проголосовал за то, чтобы предоставить ему дом и оплатить его строительство из государственных средств[293]. Таким образом, его резиденция была расширена, и 13 января 27 года до н. э. Сенат вынес решение повесить на ее дверях corona civica, гражданскую корону[294]. Этим венком из дубовых листьев традиционно награждали римского гражданина, который убил вражеского противника в бою на территории последнего и тем самым спас жизни сограждан. Октавиан, как считалось, поступал так неоднократно[295].

Часть здания, где могла располагаться резиденция Октавиана, была идентифицирована и сохранена, и сегодня мы можем посетить дом Августа и дом Ливии. Хотя эта информация не подтверждена (пусть экскурсоводы и говорят обратное), в любом случае этот дом, кому бы он первоначально ни принадлежал, может дать нам представление о том, как жили римские аристократы во времена Поздней республики и Раннего принципата. Его стены, например, в Комнате масок и Комнате сосновых фестонов, украшены прекрасными фресками.

Аула Исиака, апсида, украшенная фресками с многочисленными отсылками к Египту и богине Исиде (на ней запечатлены такие мотивы, как цветы лотоса, змеи, ритуальные вазы и гирлянды из роз), демонстрирует, насколько модными были Египет и египетские мотивы в интерьере того времени. Возможно, поэтому Клеопатра Селена чувствовала себя как дома, хотя это было бы горьким напоминанием о жизни, которая больше ей не принадлежала. Более того, поскольку это были римские интерпретации египетских мотивов, а не подлинное изделие, они могли показаться ей довольно странными.

Однако, хотя резиденции Октавиана и его семьи на Палатинском холме были, несомненно, очень хороши (что доказывают фрески и мозаики, сохранившиеся и по сей день), они не могли сравниться с древним дворцом на набережной в Александрии, к которому привыкла Клеопатра Селена. Значительная часть личного бренда Октавиана заключалась в том, чтобы представить себя ничем не лучше любого другого гражданина, несмотря на свое выдающееся положение. Следовательно, все, что он демонстрировал на публике, отличалось простотой и относительным однообразием. Мебель в его дворце и его двор не пестрели яркими красками. Свои дома он предпочитал украшать редкими или древними артефактами и природными диковинками по типу окаменелостей или костей животных, а не предметами искусства[296]. (Наряду с многочисленными принадлежностями Клеопатры Октавиан забрал себе мурринский кубок, и Клеопатра Селена, должно быть, испытывала смешанные чувства каждый раз, когда он его использовал[297].) Пропасть между Палатинским холмом и Брухейоном с его расписанными стенами и потолком, золотыми балками, сияющими стенами из мрамора, агата, порфира и оникса, изделиями из черного дерева, инкрустированными слоновой костью, черепашьим панцирем и изумрудами, с тахтами и диванчиками, обитыми тирским пурпуром и золотом, была необъятна. Клеопатра называла посуду из золота и серебра «посудой из глины», так как именно ее во время трапезы использовали римляне, а после пиршества дарила ее своим гостям. Нетрудно представить удивление Клеопатры Селены, когда в Риме ей впервые подали настоящую глиняную посуду, которая вдобавок ко всему оставалась у хозяина после банкета[298]! Вполне вероятно, что Юба услышал эту историю о ее семье, с которой ему не посчастливилось познакомиться лично, от самой Клеопатры Селены, а в дальнейшем Афиней почерпнул информацию из его записей.

Поскольку оба родителя Клеопатры Селены умерли, а она была несовершеннолетней, ей нужен был опекун. Обычно опекунов назначал отец ребенка, указывая их в завещании, однако маловероятно, что Антоний когда-либо задумывался об этом, хотя, возможно, до своей смерти он успел позаботиться о ее единокровных братьях и сестрах (Юле Антонии, Антонии Старшей и Антонии Младшей). У Антония было два младших брата, Гай Антоний и Луций Антоний Пий, которых было вполне логично назначить опекунами. Однако Гай погиб во время гражданской войны в 42 году до н. э., его казнили по приказу Марка Юния Брута, одного из убийц Цезаря; о жизни Луция же ничего не известно с тех пор, как его назначили консулом Испании после Перузийской войны против Октавиана в 41 году до н. э. Может, вскоре он умер, а может, ему просто надоело быть частью междоусобицы Антония и Октавиана, и он решил начать тихую жизнь вдали от Рима. В любом случае, как только Октавиан получил контроль над Клеопатрой Селеной и ее братьями, он неохотно подпускал к ним кого-либо еще. Амбициозные люди часто обращали внимание на царских детей и стремились занять положение, при котором они могли оказывать на них влияние: в конце концов, их дядя Птолемей XIII и тетя Арсиноя IV оказались именно такой мишенью со стороны своих наставников, что привело к гражданской войне, потребовавшей вмешательства Рима. В первые годы после Акциума оставались друзья Антония и его сторонники, которые вполне могли бы возобновить его войну против Октавиана, будь у них достаточно мотивации и веры в успех. Так что Октавиан, по-видимому, лично взял на себя роль опекуна Клеопатры Селены, что возложило на него широкий круг обязанностей, включая воспитание, образование, управление ее имуществом и даже организацию помолвки и бракосочетания. В то время как имущество Антония было конфисковано после того, как его объявили врагом народа, Октавиан, по-видимому, вернул часть его имущества Юлу Антонию, Антонии Старшей и Антонии Младшей, так что, возможно, Клеопатре Селене он также что-то передал[299]. Не исключено, что в какой-то момент она действительно приобрела кого-то из прислуги Антония, и многие из этих людей оставались с ней до конца своих дней, умирали в Иоле Кесарии, их хоронили или кремировали, а затем там же поминали.

Скорее всего, Клеопатра Селена смогла в последний раз одеться привычным образом на празднование трех великих триумфов Октавиана (при условии, что ее облик соответствовал обстановке и цели торжества); снова выбирать, как одеваться, она стала только после путешествия в Мавретанию. Исчезли пурпурные и золотые одежды, плащи, вышитые портретами членов династии Птолемеев и мифических персонажей[300]. Представить эти предметы гардероба можно, если обратиться к расписным саркофагам, датируемым I веком до н. э., как, например, саркофаг Таминис, дочери Шефминис из Панополя, хранящийся в Британском музее. Изображенный на нем хитон украшен сценами быта, такими как приготовление пищи и охота[301].

Как правило, римлянки носили волосы распущенными, подвязывая их шерстяными лентами, чтобы пряди не закрывали лицо. Они облачались в претексту, белую тогу с пурпурной каймой, которая, как считалось, обладала апотропеическими свойствами, т. е. защищала от сглаза и злых сил[302]. Тем же целям служила лунница, амулет в форме полумесяца. Одна из таких подвесок, дополняющих ожерелье из агата, датируется I веком н. э.[303].

И хотя обычно римским детям дарили защитные амулеты (лунницу для девочек и буллу для мальчиков) почти сразу после рождения, когда отец признавал их членами семьи, Клеопатра Селена, очевидно, не получила его вовремя. Вероятно, Антоний даровал амулеты детям, Клеопатре Селене и Александру Гелиосу, на первой встрече в Антиохе в 37 году до н. э., или же им пришлось ждать, когда они прибудут в Рим и в 29 году до н. э. будут приняты в семью императора. Дети римлян носили и другие защитные амулеты, такие как выгравированный на золотом кольце фаллос[304]. Считалось, что Клеопатра Селена, как выживший ребенок Клеопатры, заслуживала более высокого уровня защиты.

По мере взросления Клеопатре Селене пришлось бы начать носить специальный бандаж, чтобы остановить рост груди[305]. Согласно произведениям древнеримских поэтов, идеальная римлянка должна быть стройной, с небольшой грудью и широкими бедрами, что облегчало деторождение (от каждой женщины в Риме ожидалось, что она выйдет замуж и станет матерью). Во времена Клеопатры Селены будет принят свод законов, обязующих женщин рожать, а матери трех и более детей получат особые привилегии[306]. Чтобы облегчить беременность и роды, античные врачи советовали соблюдать специальную диету и режим. Они обращались к медицинским трудам, например руководству для женщин Руфа Эфесского, в которых приводились специальные упражнения для преодоления присущей женскому телу «избыточной влажности». Однако выполнение таких упражнений было необходимо тщательно контролировать, так как выделявшееся в процессе тепло, как считалось, высушивало тело, а это могло помешать различным процессам кроветворения. К тому же избыток упражнений мог привести к развитию у женщины «мужских» качеств. Руф Эфесский описывает такие виды активной деятельности, как долгие прогулки, бег, пение и танцы, игры с мячом – вещи, подходящие для того, чтобы ими занимались девочки. Постепенно детские игры сменялись упражнениями, предназначенными, чтобы подготовить девочек к браку и, как результат, беременности[307]. За распорядком дня Клеопатры Селены, скорее всего, следил либо личный врач Октавиана Антоний Муса, либо его брат Антоний Эвфорб. Оба были приставлены ко двору императора. Вероятнее всего, Эвфорб впоследствии путешествовал с Клеопатрой Селеной по Мавретании в качестве ее личного врача.

Еще одним этапом социализации, через который проходили римские девочки, были куклы. В зависимости от богатства и статуса маленькая римлянка могла играть в тряпичные куклы, куклы из кости животных или даже из слоновой кости[308] ]. Как правило, эти игрушки изображали взрослых женщин и, как и в случае с современной Барби, часто шли в комплекте с одеждой и аксессуарами, в которые их можно было наряжать. Искусно выполненный экземпляр, принадлежавший маленькой девочке по имени Креперея Трифена, которая умерла где-то в середине II века н. э., можно увидеть в Центральном музее Монтемартини в Риме[309].

Эта кукла из слоновой кости, извлеченная из саркофага Крепереи Трифены вместе со многими другими изящными вещицами, по-видимому, была сделана по образцу одной из женщин императорской семьи того времени, Фаустины Старшей или же Фаустины Младшей. У нее подвижные руки и ноги, в придачу к ней идет целый набор золотых украшений, включая кольцо, браслеты и жемчуг, а также шкатулка из слоновой кости для их хранения, зеркало и расческа. Когда молодые девушки выходили замуж, они жертвовали свои детские вещи, такие как тога-претекста и игрушки, богам – покровителям своего дома[310]. После смерти Антония материальные воплощения покровительствующих ему божеств, большинство из которых, вероятно, хранились в домашней усыпальнице в атриуме его дома в Риме, перешли к его сыну Юлу Антонию. Возможно, Клеопатру Селену побуждали поклоняться им традиционным образом вместе с ее единокровными братьями и сестрами, тем самым подвергая искусной идеологической обработке.

Клеопатра Селена должна была продолжить свое обучение. Несомненно, она уже умела читать и писать, и, скорее всего, на нескольких языках. Живя в Александрии, она говорила, читала и писала по-гречески, а в Риме ей приходилось использовать латинский язык: хотя представители римской аристократии, как правило, свободно владели двумя языками, Октавиан был чем-то вроде исключения, так как по-гречески умел только говорить. Несмотря на свой интерес к греческому языку, он не был особенно силен в письме. Так что, возможно, Клеопатре Селене было приятно иметь подобное преимущество[311]. Римское образование, как и греческое, основывалось на изучении канонических произведений литературы, и Клеопатра Селена была хорошо знакома со всеми древними текстами, что хранились в Александрийской библиотеке. Ей повезло жить рядом с греческой и латинской библиотеками храма Аполлона Палатинского и обращаться к его литературным сокровищам. Октавиан поручил организацию новых библиотечных фондов молодому человеку по имени Помпей Макр. Сперва ему приказали изъять из публичного обращения юношеские литературные работы Цезаря (который в какой-то момент возомнил себя драматургом). После этого семейные наставники и прочие интеллектуалы смогли в полной мере воспользоваться обеими библиотеками[312]. Позже ими руководил Гай Юлий Гигин, один из вольноотпущенников Октавиана, который был то ли испанцем, то ли александрийцем, привезенным в Рим Цезарем, и который, находясь на этом посту, сам изучал и создавал многочисленные научные труды[313]. Если он и правда происходил из Александрии, то у него и Клеопатры Селены было множество общих тем для разговоров.

Образование римлянок-аристократок во многом зависело от взглядов их родителей или опекунов, но многие из них были известны своей ученостью (и даже занимались научными изысканиями). Одной из таких женщин была Гортензия, дочь знаменитого оратора Квинта Гортензия Гортала, соперника Цицерона. Она изучала риторику и ораторское искусство и в 42 году до н. э. воспользовалась своими знаниями, чтобы выступить против введенного для 1400 самых богатых женщин Рима налога, необходимого триумвирату для финансирования войны против убийц Цезаря. Она вышла на Форум и выступила с аргументами против Антония, Октавиана и Лепида, и, хотя мужчины были возмущены тем, что в своем решении их упрекает женщина, в конце концов она добилась своего: по итогу налог должны были заплатить только 400 самых богатых женщин Рима[314]. Умение хорошо выступать на публике было важнейшим навыком для бывшей принцессы и будущей царицы (к тому же Клеопатра Селена вполне могла слышать истории о выступлении Гортензии). Октавиан не разделял пристрастия Антония к так называемому азиатскому стилю ораторского искусства, который отличался напыщенностью, эмоциональностью и игрой слов. Он предпочитал более строгий и формальный аттический стиль и даже публично критиковал Антония как оратора. Так что если Клеопатра Селена и училась ораторскому искусству, то делала она это, скорее всего, у приверженцев второго стиля, а не первого[315]. Ее сводный брат Марцелл и единокровный брат Юл Антоний обучались у интеллектуалов, философа-платоника Нестора из Тарса и грамматика Луция Крассиция соответственно, и она вполне могла посещать некоторые их занятия[316].

Однако были и такие вещи, которым Клеопатра Селена могла научиться только после прибытия в Рим и о которых она совершенно не знала. Например, прядение и ткачество – традиционные римские ремесла, которым обучали даже женщин императорской семьи[317]. Они были обязаны шить одежду для остальных домочадцев[318]. Возможно, той, которая больше привыкла к шелкам из Коса, чем к шерсти из Кампании, это казалось необычным.

Римских детей поощряли следовать примеру, который подавало не только их непосредственное окружение, но и известные исторические личности. Клеопатре Селене подобало брать пример с Октавии и Ливии Друзиллы и подражать их поведению. Они в свою очередь подавали его и воспитывали девочку, уча ее вести домашнее хозяйство и выполнять религиозные ритуалы, которыми должна была владеть римлянка, жена и мать. В римских женщинах особенно ценились такие качества, как непорочность, скромность, благоразумие и самообладание, и, несомненно, Клеопатре Селене было трудно сочетать пример, который подавала ей мать, с примерами, которые подавали мачеха и сводная тетя. На протяжении многих лет Октавию представляли образцом для подражания и прямо или косвенно сравнивали с Клеопатрой, таким образом, Клеопатра Селена наблюдала, какими двумя способами женщина в римском мире могла добиться власти, и они конкурировали между собой. Должна ли она, подобно своей матери, стремиться быть независимой и напористой, как было принято в династии Птолемеев, или же ей следует превратиться в покорную, зависимую от мужчины римлянку, подобно Октавии? Может быть, ей нужно взять немного с обеих сторон и создать что-то новое? Фигуры из далекого и недавнего прошлого Рима также считались подходящими примерами. Одним из таких служила Клавдия Кинта, римская матрона, которая во время Второй Пунической войны вывела с песчаной отмели вверх по Тибру «Сальвию», корабль, перевозивший статую богини Кибелы из ее святилища в Малой Азии в Рим. Сообщается, что она сделала это, используя свой пояс, и тем самым показала себя образцом добродетели, после чего прослыла спасительницей своего города[319].

Во времена Поздней республики и Раннего принципата Августа Рим знал сильных женщин. Одной из тех, кто мог сыграть значительную роль в жизни Клеопатры Селены в годы ее жизни в Риме, была ее бабушка по отцовской линии, Юлия. Она была особенно близка со своим старшим сыном и, подобно братьям Антония Луцию и Гаю, часто помогала ему во время долгих путешествий. Возможно, именно ее пример в дальнейшем помог Антонию по достоинству оценить сильных и деятельных женщин, таких как Фульвия и Клеопатра. И именно благодаря ей он смог претендовать на родство с Цезарем, поскольку она была его троюродной сестрой (их прадедушки Гай и Секст Юлий Цезари приходились друг другу братьями). Эта семейная связь и та, которая образовалась между Клеопатрой Селеной и Октавианом, не могли остаться без ее внимания. Плутарх описывал Юлию как добродетельную и достойную женщину, которая, похоже, потратила немало времени и энергии на то, чтобы разгрести тот хаос, который устроил ее довольно бесполезный муж, а позже и сыновья[320]. Между ней и Октавианом были весьма напряженные отношения: именно она помешала Сенату объявить Антония вне закона в 43 году до н. э. и в том же году спасла своего брата Луция Юлия Цезаря от изгнания, а также сбежала от Октавиана к его врагу Сексту Помпею в 41 году до н. э. (хотя ему она не доверяла и просто использовала его, чтобы добраться до своего сына). При этом она же помогла заключить мир между Антонием и Октавианом в 39 году до н. э., который стал известен как Брундизийский пакт. Это последнее ее историческое упоминание; Юлия, как и братья Антония, возможно, вскоре умерла, но, поскольку она родилась в 104 году до н. э. и к прибытию Клеопатры Селены и ее братьев в Рим в 29 году до н. э. ей было около 75 лет, вполне возможно, что она прожила достаточно долго и встретила своих египетских внуков.

То, что мы так мало знаем о пребывании Клеопатры Селены в Риме, говорит об одном: она вела себя хорошо, жила тихо и делала то, чего от нее ожидали в новой обстановке. Из-за ее известности – или, возможно, нам следовало бы сказать, дурной славы – как дочери Антония и Клеопатры люди, несомненно, пристально следили за ней, ожидая, что она сделает неверный шаг и поведет себя так же непристойно, как, по общему мнению, поступали ее родители. То, что ни один из римских авторов, от которых мы могли бы ожидать упоминания о ней в таком случае, ничего не указал в своих работах, весьма показательно, потому что злоключения других членов императорской семьи, например дочери Октавиана Юлии, охотно ими обсуждались.

В Риме Клеопатра Селена могла находить утешение, посещая римские здания, которые напоминали ей о ее собственной семье, такие как храм Исиды и Сераписа на Марсовом поле, который был построен по приказу ее отца в 43 году до н. э.[321]. Как упоминалось ранее, в храме Венеры-Прародительницы на Форуме Юлия Цезаря стояла золотая статуя ее матери в облике Исиды, а храм обожествленного Юлия Цезаря был посвящен отцу ее старшего брата. Октавиан вряд ли стал бы возражать против того, чтобы она посещала эти храмы, поскольку могло показаться, что она чествует его божественного отца, а не собственных мать и брата. И, конечно, в других храмах города хранились египетские трофеи. Их вид, вероятно, оставлял после себя горькое послевкусие и напоминал ей, с одной стороны, о доме и, с другой стороны, почему она больше не там. В следующей главе мы рассмотрим присутствие Египта в Риме.

7. Египтомания!

Несложно обнаружить, как сильно Египет и его культура повлияли на Рим во времена Клеопатры Селены. К юго-востоку от города находится город Пренесте (современная Палестрина). Национальный археологический музей Палестрины расположен в палаццо Барберини, дворце эпохи Возрождения, который был возведен на вершине древнего святилища Фортуны Первородной, монументального многоуровневого комплекса, одного из самых впечатляющих мест в Римской Италии во времена Поздней республики. Впервые я побывала там с группой студентов почти десять лет назад после особенно сильной снежной бури. Сугробы были такими глубокими, что нам повезло, что музей вообще был открыт, и, несмотря на ужасную погоду, виды с террас на долину Сакко и Альбанские холмы, вплоть до Средиземного моря, захватывали дух. Главная достопримечательность музея представляет собой древний артефакт, известный как «мозаика Палестрины», огромное произведение искусства (6 × 4 метра), которое украшало полы соседнего здания – возможно, это была часть святилища – с II века до н. э., а сейчас размещено на стене в зале третьего этажа и считается самостоятельным[322].

После обнаружения мозаики семьей Барберини в XVII веке было высказано множество теорий относительно даты и места ее создания, а также ее интерпретации. Ее неоднократно реставрировали; последний раз это произошло во время Второй мировой войны, когда мозаику демонтировали, чтобы уберечь от бомб. Сегодня считается, что ее заказали местные купцы, интересовавшиеся Египтом, так как Пренесте в то время был тесно связан и с ним, и с династией Птолемеев (его граждане продолжали поддерживать Антония и Клеопатру во время их войны против Октавиана). Считается, что мозаика была создана мастером александрийского происхождения – примечательно, что надписи на нем написаны на греческом, а не на латыни, – и отображает течение Нила от дельты до первого порога, сопровождая его эпизодическими виньетками, иллюстрирующими, что можно увидеть и чем заняться в пути. Точную дату создания так и не установили: предполагали даже, что заказала мозаику сама Клеопатра VII с согласия Цезаря в честь их совместного путешествия вверх по Нилу и в качестве благодарственного подношения богине за ее благополучную беременность и рождение Цезариона[323]. Такое предположение кажется несколько надуманным.

Сцены на мозаике могут рассказать нам о том, что именно римляне знали или думали о Египте в тот период. Древние авторы писали о Египте с тех пор, как Геродот, известный как «отец истории», посетил его в V веке до н. э. и посвятил целый исторический труд ему и его культуре[324]. Он считал, что Египет и его жители отличаются от всего остального мира: «Подобно тому как небо в Египте иное, чем где-либо в другом месте, и как река у них отличается иными природными свойствами, чем остальные реки, так и нравы и обычаи египтян почти во всех отношениях противоположны нравам и обычаям остальных народов»[325][326]. Он подробно описал различия, на которые обращали внимание и другие древние авторы, такие как Гекатей и Гиппократ[327]. В середине I века до н. э. историк Диодор Сицилийский долгое время жил и работал в Александрии, точно так же, как географ Страбон несколькими десятилетиями позже, сразу после римского завоевания и аннексии Египта. В их трудах содержится подробный рассказ об этом регионе, каким он был при жизни Клеопатры Селены.

Конечно, римляне знали о Ниле и его ежегодном разливе, а также о том, что благодаря этому почва становится необычайно плодородной, из-за чего Нил так сильно отличался от Тибра и привычных им других рек. Как только Октавиану удалось захватить Египет, бывшее царство и новый регион стал житницей Римской империи, и город Рим, в частности, получал пять миллионов бушелей[328] зерна в год, что составляло около трети от общего объема поставок. Римские запасы зерна были известны как Cura Annonae[329], в честь богини Анноны, и имели такое большое политическое значение, что римский поэт Ювенал саркастически замечал, что все, что правителю нужно было – лишь обеспечить народ «хлебом и зрелищами», чтобы заручиться его поддержкой[330]. Это замечание было весьма правдивым, поскольку нехватка зерна неизбежно приводила к беспорядкам, какие произошли в 22 году до н. э. Значение египетского зерна для Рима наглядно продемонстрировало изображение, вырезанное на мраморном саркофаге и в настоящее время выставленное в Национальном музее палаццо Массимо в Риме (это мой любимый саркофаг из всех, что довелось увидеть)[331]. Считается, что он принадлежал кому-то, кто занимался перевозкой зерна из Александрии в Остию. На правой стороне мы видим олицетворение Африки и римскую богиню земледелия Цереру, на левой стороне – олицетворение Остии с ее маяком, построенным в подражание Фаросскому, и богиню удачи Фортуну.

Римлян также интересовали экзотические флора и фауна Египта, особенно крокодилы и гиппопотамы, его минеральные ресурсы, такие как гранит, порфировый мрамор, драгоценные камни, золото и серебро, а также доступ к торговым путям Красного моря и товарам из Аравии, Индии и Китая. Популярность импортных товаров была настолько велика, что энциклопедист Плиний Старший горько сетовал, что в его время (в середине 70-х годов н. э.) на эти товары тратили миллионы динариев[332].

Справедливости ради стоит сказать, что если в сам Египет римляне были влюблены, то жители новой провинции вызывали у них гораздо меньший интерес. Не предпринимались никакие усилия, чтобы провести различие между александрийцами, греками или египтянами. Несмотря на то что население было юридически дифференцировано, а каждая группа имела очень разные статусы и права, для римлян все они представляли собой просто египтян, жертв стереотипов и ориентализма, а окружающий их дискурс был приправлен тем, что мы сегодня назвали бы расистской политикой «собачьего свистка». Самые популярные в обществе стереотипы оказывали крайне негативное влияние, а египтян осыпали оскорблениями, разнообразными и унизительными.[333]. От Светония мы знаем, что египтяне, как и многие другие народы Востока, считались слабыми, женоподобными, раболепными и нечестными, а также склонными к излишествам во всем[334]. Их называли не только изворотливыми, но и похотливыми, ленивыми и склонными к высокомерию, несмотря на их несомненную трусость[335]. Согласно выступлению Цицерона от 54 года до н. э., Александрия была «родиной любых хитроумных уловок, любого вида обмана; именно от ее горожан авторы фарсов черпают все свои сюжеты»[336]. По словам Цезаря, александрийцы были «лживым народом, который думает одно, а для виду делает другое»[337][338]. В соответствии с замечаниями Геродота об уникальной природе Египта его народ считался не только отличным от всех остальных, но и извращенным, особенно в том, что касается гендерных ролей, поскольку женщины в Египте обладали большей автономией и свободой действий, чем практически где-либо еще в античном Средиземноморье[339].

Эта ксенофобия и расизм были особенно распространены в 30-е годы до н. э., когда велась пропагандистская война Октавиана против Антония и Клеопатры. Октавиану было выгодно использовать существующие стереотипы, чтобы очернить Антония и подорвать его авторитет в глазах соотечественников обвинениями в том, что он, так сказать, «стал туземцем» и связью с Клеопатрой осквернил себя. Ведь как еще объяснить, что он предпочел египетские обычаи римским? Его отождествление самого себя с богом вина и удовольствий Дионисом? Его пурпурные одежды, инкрустированные драгоценными камнями, его золотой скипетр, который он любил держать при себе, и персидский кинжал, заткнутый за пояс[340]? А его желание перенести управление Римской империей в Александрию? В те годы римские авторы негативно отзывались как об Антонии, так и о Клеопатре. Рассказывали, что Антоний стал ее рабом, обращался к ней как к «госпоже», ходил по пятам в компании евнухов и даже массировал ей ноги на людях[341]. Однажды во время выступления знаменитого римского оратора Гая Фурния Антоний, увидев Клеопатру, которую на носилках несли ее слуги, вскочил и побежал за ней, оставив ошарашенного Фурния и его речь[342]. По словам историка Диона Кассия, в речи, которую Октавиан произнес перед своими войсками непосредственно перед битвой при Акциуме, он напомнил о всех тех случаях, когда Антоний отказывался от своего римского наследия в пользу Египта и египетских обычаев, и в конце назвал его «одним из тарелочников Канопуса»[343]. В глазах римлян Клеопатра полностью выхолостила Антония, превратив его из крепкого и жизнерадостного полководца в изнеженного и раболепного негодяя, полностью подчинявшегося ей, и с ними она намеревалась сделать то же самое[344].

Хотя до переезда в Рим Клеопатра Селена могла не обращать внимания на пропагандистскую кампанию против своих родителей, последствия в любом случае настигли ее после переезда в Рим. От нее не могло ускользнуть, что когда ее мать называли египтянкой, это прилагательное употреблялось только в отрицательном смысле: «жена-египтянка», «царица-египтянка», «египетская шлюха» и т. д. Поскольку многие из авторов, писавших в то время, состояли в кружке близкого друга Октавиана Гая Мецената, их литературные произведения были распространены среди римской социальной элиты. Они задавали тон новому режиму, и весьма вероятно, что Клеопатра Селена была с ними знакома. Ее незавидное положение только усугублялось, когда во время публичных и частных выступлений ей приходилось сидеть и слушать стихи и прозу, которые всячески порицали родителей, но встречались бурными аплодисментами и получали только положительные отзывы критиков. Возможно, ей и самой приходилось читать их самостоятельно, поскольку основополагающие и влиятельные произведения, такие как «Энеида» Вергилия, были распространены среди римских литераторов с благословения, если не с прямой поддержки Октавиана и стали ярчайшими образчиками римской культуры. Когда Вергилий описывал приближение Антония и Клеопатры, он писал: «С ним приплыла – о нечестье! – жена-египтянка»[345][346]. Проперций также подчеркивал «постыдный союз» Антония и Клеопатры[347]. Кроме того, он обвинил Клеопатру в прелюбодеянии со своими рабами и назвал ее «блудной царицей распутника Канопуса»[348]. За такую распущенность Клеопатра, очевидно, часто слышала оскорбления в своей адрес. Историк Флор обвинил ее в том, что она продавала себя Антонию в обмен на земли[349]. Ее давний соперник и враг царь Иудеи Ирод утверждал, что она домогалась его во многом из желания завладеть частью его царства[350]. Приспешник Антония Деллий писал ей непристойные любовные письма[351]. Поэт-лирик Гораций подчеркивал пристрастие Клеопатры к алкоголю, изображая ее неуемной распутницей, а ее армию описывал как «отвратно порочных мужчин» и «ссохшихся евнухов»[352]. Историк Ливий подчеркивал, что Египет разрушил некогда могущественную семью Лагидов, превратив их из крепких македонян в выродившихся египтян[353]. Веру в постепенное вырождение династии разделял его современник Страбон, который особенно презрительно отзывался об отце Клеопатры, Птолемее XII Авлете по прозвищу Дудочник[354]. Так как Клеопатра была последней правящей представительницей династии Птолемеев, низвергнув тем самым влиятельный род, о ней говорили как о «вечном позоре крови Филиппа»[355]. Очевидно, все это имело серьезные последствия для Клеопатры Селены и ее личных авторитета и репутации.

На протяжении долгих лет Клеопатру обвиняли в том, что она околдовала Антония, чтобы обрести контроль над ним[356]. Античные авторы часто повторяли мысль, что она приворожила его, но Антоний стал не единственным римлянином, на котором она пыталась применить свои чары: ближе к концу жизни, когда ее держали под домашним арестом во дворце в Александрии, она, по-видимому, попыталась заманить в свою ловушку и Октавиана[357]. Несмотря на искушение, он оказался достаточно силен и не поддался ее уловкам[358]. В римских дискуссиях о колдовстве, особенно в I веке до н. э., любовные чары, которые женщины накладывали на мужчин, не подозревающих ни о чем, появлялись очень часто. Документальные и археологические свидетельства в виде табличек с проклятиями и кукол подтверждают предположение, что главным образом древняя магия была нацелена на пробуждение чувств любви, страсти и сексуального влечения[359]. Несомненно, мнительные взгляды следили за Клеопатрой Селеной, чтобы узнать, не была ли она связана с темными искусствами.

Способы разрушить репутацию, без сомнения, будут знакомы современным читательницам, поскольку природа женоненавистнических оскорблений на самом деле не слишком изменилась за прошедшие два тысячелетия. Представление о Клеопатре как о нимфоманке, помешанной на алкоголе и наркотиках, вошло в материальную культуру и было доведено до абсурда, как, например, на изображении ее сексуальных отношений с крокодилом на терракотовой масляной лампе, датируемой примерно 40–80 годами н. э.[360]. Римляне называли эту сексуальную позу pendula, ее можно увидеть в различных произведениях эротического искусства (хотя обычно о зоофилии речь не шла). Тем не менее эта конкретная поза считалась ненормальной и извращенной, поскольку в ней женщина доминировала над мужчиной, унижая того, кто, согласно естественному порядку вещей, во время полового акта должен вести и подчинять. Учитывая распространенное мнение, что Клеопатра контролировала и унижала Антония на глазах у всего мира, неудивительно, что ее изображали именно таким образом. То обстоятельство, что половой акт происходит на открытом воздухе, возможно, даже на публике, а не за закрытыми дверями и наедине, еще раз доказывает ее безудержную сексуальность и бесстыдство. Светильники с этим изображением были найдены не только по всему Средиземноморскому бассейну, но и в Северной Италии, на юге Франции, в Швейцарии и даже на севере Германии, так что они явно пользовались большим спросом.

Пока Клеопатра Селена жила в Риме, ни один аспект ее биографии не был защищен от критики. Кроме работ Геродота и Диодора Сицилийского, никаких серьезных попыток понять египетскую историю и культуру не предпринималось, и некоторые элементы египетской религии, такие как ее божества – гибриды человека и животного, вызывали у многих римлян, особенно у тех, кто сколько-нибудь подробно писал на эту тему, крайнее отторжение. Римляне верили, что люди превосходят животных, а боги превосходят людей, поэтому идея о богах-животных противоречила естественному порядку вещей и общепринятой иерархии. Цицерон считал египетское поклонение животным не простым суеверием, а развратом и разновидностью безумия[361]. Вергилий описывал египетский пантеон как состоящий из «чудовищных богов всех форм» и противопоставлял «лающего Анубиса» римским богам Нептуну, Венере и Минерве[362].

С другой стороны, антропоморфные богиня Исида и ее божественный супруг Серапис были чрезвычайно популярны за пределами Египта, даже если в Риме это вызывало серьезные споры. В 58 году до н. э. Сенат приказал уничтожить алтари, посвященные Серапису, Исиде, Гарпократу и Анубису, расположенные внутри границы Рима-города, а члены политической фракции, имевшие альтернативный взгляд на этот вопрос, впоследствии приказали их восстановить[363]. В 53 году до н. э. Сенат вновь объявил, что в пределах города нельзя поклоняться египетским культам, и приказал снести храмы Сераписа и Исиды[364]. Аналогичные запреты были приняты также в 50 и 48 годах до н. э.[365].

И все же в 43 году до н. э. второй триумвират, состоявший из Антония, Октавиана и Лепида, посвятил Исиде храм в Риме, пытаясь извлечь выгоду из популярности богини в городе, хотя неясно, удалось ли им когда-либо на самом деле его построить[366]. Во время пребывания Клеопатры Селены в городе храм Исиды стоял на Марсовом поле и либо примыкал к храму Сераписа, либо располагался рядом. Вопрос, разрешалось ли Клеопатре Селене посещать его для участия в обрядах поклонения, остается спорным: согласно поэтам Тибуллу и Овидию, также проживавшим в то время в Риме, храм часто посещали проститутки[367]. Это, по-видимому, не повлияло на привлекательность культа богини среди женщин, поскольку и Катулл, и Овидий писали, что их подруги поклонялись Исиде, но сомнительно, чтобы любая из них или подобные им женщины считались подходящими знакомыми для Клеопатры Селены[368]. Октавиан расправился с этим культом в 28 году до н. э., и на некоторое время его запретили; Агриппа поступил аналогичным образом в 21 году, поэтому мы знаем, что между этими двумя датами поклонение Исиде или Серапису возобновилось, что, возможно, позволило Клеопатре Селене снова участвовать в обрядах[369]. Не исключено, что в том числе поэтому Октавиан и Агриппа ввели вышеперечисленные ограничения: римская религия часто оказывалась политизирована, и связь между определенными популярными религиозными практиками и гражданскими беспорядками вполне могла существовать.

В течение года проводилось несколько фестивалей, которые имели большое значение для таких людей, как Клеопатра Селена, воспитанных в понимании, что религиозное богослужение является как частным делом, так и публичным актом, важной обязанностью, которая может иметь последствия для царства и его подданных, если к ней не относиться серьезно и не выполнять ее должным образом. Одним из ключевых праздников был Navigium Isidis, Праздник ладьи Исиды, отмечавшийся 5 марта в честь начала судоходного сезона. Другим был Inventio Osiridis, открытие Осириса, который проходил в ноябре и был посвящен тому, как Исида нашла расчлененные части тела Осириса, соединила их и воскресила его (что стало символом ежегодного разлива Нила и начала посевов). Фреска из Геркуланума, на которой изображен египетский праздник, может дать нам представление о том, какие обряды проводились в это время[370]. Что примечательно, древние жрецы Исиды брили головы и волосы на теле, стремясь к чистоте, а их обряды включали в себя обливание водой из золотых ритуальных сосудов и встряхивание систра под музыкальное сопровождение.

Кроме того, мраморный рельеф с погребального памятника I века н. э., который повторно использовали на Аппиевой дороге неподалеку от Рима, в могиле, датируемой II веком н. э., изображает восторженных верующих, танцующих, вероятно, в римском храме Исиды[371]. Некоторые жрецы Исиды наряжались богом Анубисом с головой шакала, который помогал Исиде в поисках фрагментов тела Осириса, как это изображено на фреске из храма Исиды в Помпеях[372].

Такой костюм делал человека совершенно неузнаваемым, о чем свидетельствует история плебейского эдила Марка Волузия, которого объявили вне закона во время гражданской войны между убийцами Цезаря и триумвиратом. Он позаимствовал у своего друга льняную мантию и маску шакала и воспользовался ими, чтобы, переодевшись, сбежать из Рима – ловкость этого поступка позднее высоко оценили[373]. О том, что такую тактику могли использовать и для более гнусных интриг, свидетельствует эпизод, произошедший во время правления преемника Августа Тиберия: так, мужчина по имени Деций Мунд прибегнул к ней, чтобы соблазнить замужнюю женщину по имени Паулина[374]. С помощью вольноотпущенницы по имени Ида он подкупил жрецов Исиды, чтобы те рассказали Паулине о видении, в котором она встречается с божеством. Когда Паулина посетила храм Исиды на Марсовом поле, чтобы поклониться ему, Мунд, выдав себя за бога, успешно ее соблазнил. Некоторое время спустя Мунд сообщил Паулине, что произошло на самом деле; она рассказала обо всем мужу, а тот в свою очередь поведал об этом императору. Тиберий приказал изгнать Мунда, а Иду и храмовых жрецов распять, после чего сровнял храм с землей и бросил статую Исиды в Тибр. Подобные события, о которых, без сомнения, много говорили в то время, укрепили негативные представления о египтянах, их храмах и культах.

После завоевания Египта Октавианом и во время пребывания Клеопатры Селены в Риме мы видим, как одни составляющие египетской культуры сурово порицались, а другие воодушевленно пропагандировались, хоть и с некоторыми нюансами. Мы наблюдаем, как в Рим и Римскую Италию стекалось все «египетское» (aegyptiaca), то есть предметы, ввозимые из Египта или визуально напоминавшие египетский стиль, но произведенные за пределами Египта, а также всего, от людей до божеств, что порождало определенные ассоциации.

Октавиан присвоил себе некоторые символы Египта. Например, символ сфинкса он использовал на своей печати[375]. Сфинксы также украшали его доспех – их изображали на эполетах кирасы. Все это можно увидеть на знаменитой статуе, найденной на вилле императрицы Ливии Друзиллы, известной как Villa ad Gallinas Albas (Вилла белых цыплят, также носившая название «Курятник» из-за кур, которых там разводили) в Прима-Порта, к северу от Рима. Октавиан даже выпустил монеты со сфинксом[376]. Также – хотя ни Клеопатра Селена, ни кто-либо другой за пределами Египта не могли об этом знать – он предпринял усилия, чтобы использовать строительные проекты Клеопатры и завершить их (как в случае с Цезареумом в Александрии) или дополнить (как случилось с добавленным картушем или рельефами, изображающими его в виде фараона на святилище Геба в Коптосе, или с храмом Хатхор в Дендерах).

На протяжении всего правления Октавиан настойчиво выставлял напоказ свои египетские трофеи, украшая ими храмы Рима[377]. Например, в 10 году до н. э. он приказал перевезти два огромных обелиска из Гелиополя в Египте в Рим, чтобы отпраздновать 20-ю годовщину завоевания и присоединения Египта[378]. Поскольку обелиски весили по 230 и 260 тонн каждый, для их транспортировки требовались специально спроектированные массивные корабли. Один из этих обелисков был установлен на Марсовом поле, рядом с мавзолеем Августа, и посвящен Солнцу. Он послужил гномоном – частью солнечных часов, которая отбрасывает тень, для огромного меридиана, выполненного из мрамора и инкрустированного полосками позолоченного металла (некоторые из них были обнаружены в наше время, сегодня их можно увидеть в подвале обувного магазина)[379]. Второй обелиск был также посвящен Солнцу и установлен на вершине Большого цирка, хотя в конце XVI века его перенесли оттуда на нынешнее место – на Пьяцца-дель-Пополо.

В свою очередь, мы видим рост популярности так называемой египтомании, культурной апроприации, заимствования и переработки египетских мотивов для новообретенной римской аудитории, которая сделала их чрезвычайно модными. Многочисленные дома знатных семей как в самом Риме, так и за его пределами, например в неаполитанских Помпеях, оформлены в египетской тематике: от аулы Исиака в доме Августа на Палатинском холме до виллы Агриппы Постума в Боско и фрески в саду в доме Золотого браслета в Помпеях. Римляне охотно заимствовали типичные египетские архитектурные формы, такие как обелиски и пирамиды. Пирамидальная гробница Гая Цестия Эпуло была сооружена до 12 года до н. э. на пересечении Остийской улицы – дороги, ведущей из Рима в порт Остия-Антика, – и дороги вдоль юго-западного склона Авентинского холма, выходящей к реке Тибр. Позднее гробницу окружила стена Аврелиана, но и сегодня ее можно увидеть возле ворот Сан-Паоло, рядом с некатолическим кладбищем, где похоронены поэты Джон Китс и Перси Биши Шелли[380]. Построенная из облицованного кирпичом бетона и покрытая плитами белого лунного мрамора, добытого в близлежащей Карраре, вместе с бронзовыми статуями у входа она рассказывает историю возведения памятника, которое заняло менее года. Возможно, Гай Цестий Эпуло участвовал в египетской кампании Октавиана в 30 году до н. э. или же в последующих римских экспедициях в Нубию в 20-х годах до н. э.

Другая пирамида, известная как пирамида Ромула, находилась на другом конце города, но в XVI веке она была разобрана, а ее мрамор использовали для строительства базилики Святого Петра.

Должно быть, Клеопатре Селене было странно наблюдать эту противоречивую смесь порицания, присвоения, распространения и прославления родной культуры и ее символов. Ее римская семья могла приветствовать ее отказ от египетских традиций в пользу римского наследия, как и стремление вести себя так, как вели себя ее единокровные сестры. С другой стороны, то, что она была наполовину египтянкой, возможно, сделало ее в некотором роде модным объектом восхищения современников. В любом случае, судя по всему, в Риме она не теряла времени зря, изучая именно те элементы египетской культуры, которые римляне находили наиболее привлекательными, чтобы в дальнейшем, став царицей Мавретании, использовать эти знания в своих интересах.

8. Становление царицы

Итак, Александр Гелиос и Птолемей Филадельф мертвы. Клеопатра Селена остается единственной представительницей когда-то могущественной династии Птолемеев, последним кровным родственником Александра Великого. Что же с ней делать?

С остальными выжившими детьми Антония все обстояло гораздо проще[381]. Они были римскими гражданами, плодами браков Антония с римлянками. Юл Антоний (43/42 до н. э.), сын третьей жены Антония Фульвии, воспитывался и получал образование как подобало молодому человеку сенаторского сословия и готовился к политической карьере и вступлению в Сенат. Он поднимался по римской cursus honorum (служебной лестнице), занимая все более серьезные должности, включающие в себя как политическое, так и военное управление, по мере достижения соответствующего возраста для каждого звания. Таким образом, в 13 году до н. э. он стал претором, консулом – в 10-м, проконсулом Азии – в 7-м. Затем он женился на своей сводной сестре Клавдии Марцелле Старшей, дочери Октавии и ее первого мужа Гая Клавдия Марцелла Младшего, и в этом браке у них родились двое сыновей и дочь. Он даже писал очень дипломатичные и льстивые стихи, восхваляющие Августа[382], однако конец его жизни оказался печальным: он покончил с собой в 41 год – во 2 году до н. э., после того как изменил жене с дочерью Августа Юлией и принял участие в некоем заговоре против него и его пасынка (к тому времени также ставшего мужем Юлии) Тиберия[383].

Антония Старшая и Антония Младшая, дочери четвертой жены Антония Октавии (и, следовательно, племянницы Августа), воспитывались, получали такое же подобающее их сословию образование и готовились к вступлению в выгодный брак. Первая вышла замуж за консула Луция Домиция Агенобарба в 22 году до н. э. и родила ему троих детей: сына, который впоследствии стал отцом императора Нерона, и двух дочерей. Мужем Антонии Младшей стал консул Нерон Клавдий Друз, младший сын жены Августа Ливии Друзиллы; в 16 году до н. э. они поженились, и Антония родила ему троих детей: двух сыновей – знаменитого полководца Германика и императора Клавдия – и дочь. Другими словами, любая потенциальная угроза, которую они могли представлять для Октавиана и его молодой династии, была полностью устранена. Октавиану явно нравилось держать своих друзей при себе, а своих врагов (или детей своих врагов) – еще ближе. Два мраморных портрета-бюста, датируемые периодом правления династии Августов, были предварительно идентифицированы как Антония Старшая и Антония Младшая и выставлены в Капитолийском музее и музее палаццо Массимо в Риме соответственно; они действительно напоминают более точно определенные мраморные портреты их матери Октавии[384].

Что касается Клеопатры Селены, план устроить ее жизнь не был ни простым, ни изящным. Ее отец был римским гражданином, а мать, вполне возможно, получила римское гражданство от одного из многих влиятельных римлян, которых она знала, что было обычным явлением в отношениях римской элиты и союзных им правителей.

Невозможно игнорировать то, что, будучи полноправной царицей, она принадлежала к совершенно иному классу, чем ее римские братья и сестры по линии отца, не говоря уже о многочисленных новоприобретенных сводных и приемных родственниках, которые вместе с ней жили на Палатинском холме между 29 и 25 годами до н. э.[385]. В молодости Октавиан владел домом недалеко от Форума, на северном склоне Палатинского холма. Этот дом ранее принадлежал Гаю Лицинию Мацеру Кальву, оратору и поэту, который, как и более известный Катулл, одинаково ненавидел как Цезаря, так и Помпея Великого, но особенно сильно он прославился своим невысоким ростом[386]. Пользуясь все большим богатством и влиянием, Октавиан был вынужден переселиться на вершину Палатинского холма, в дом, ранее принадлежавший знаменитому оратору Квинту Гортензию Горталу, и именно здесь он прожил остаток жизни[387]. Октавия жила неподалеку, и постепенно это поместье стало не только домом для Августа и его большой семьи, но и политическим центром Римской империи, когда принцепс находился в резиденции. Более поздние императоры постепенно превратили его в тщательно продуманный дворцовый комплекс, который отражал его значение; его руины сохранились до наших дней, и каждый год их посещают миллионы туристов, в том числе время от времени и я вместе со студентами[388]. Следовательно, дворец также стал своего рода высшей школой для богатых молодых римлян и их союзников, где они не только обучались, но и готовились к судьбе хранителей римского образа жизни, при условии, что вернутся на родину[389].

Мраморные бюсты Антонии Старшей и Антонии Младшей, дочерей Октавии Младшей

Как дочь Антония, Клеопатра Селена считалась членом древнего рода, упоминаемого в римских исторических хрониках еще в V веке до н. э. Эта семья чрезвычайно гордилась, что может вести родословную от Антона, сына Геркулеса[390]. Действительно, в молодости Антоний изо всех сил подчеркивал собственное внешнее сходство с божественным предком, для чего даже появлялся на публике в характерной одежде[391]. Однако это родство и сходство не всегда приносили ему только благо. Один из распространенных мифов о Геркулесе гласил, что после свершения 12 подвигов он поступил на службу к Омфале, царице Лидии. Она полностью подчинила его себе, заставляла носить женскую одежду и прясть шерсть, в то время как сама носила шкуру побежденного им Немейского льва и орудовала его палицей. Разумеется, не обошлось без сравнений порабощения Геркулеса Омфалой и подчинения Антония Клеопатре[392]. Спустя годы после смерти Антония и Клеопатры эта мифическая смена ролей и упоминаемые в ней исторические личности стали популярным сюжетом в древнеримском искусстве. Они проявлялись по-разному, и некоторые из них даже стали украшением резиденций в Помпеях и Геркулануме, как, например, фреска, которая сейчас хранится в Национальном археологическом музее Неаполя[393].

Другой из распространенных мифов о Геркулесе касался его битвы с богом Аполлоном за дельфийский треножник. Геркулес отправился к Дельфийскому оракулу, чтобы от жрицы Пифии узнать, как исцелиться от своей болезни. Не получив ответа на вопрос, Геркулес обратил гнев на храм и попытался украсть дельфийский треножник, чтобы основать собственное прорицалище. Тогда вмешался Аполлон (который на самом деле был единокровным братом Геракла, поскольку у них был общий отец, бог Зевс), и началось сражение за треножник. Аполлон победил, и треножник остался в Дельфах. Поскольку Аполлон был божеством-покровителем Августа, эта схватка очень кстати иллюстрировала борьбу Антония и Октавиана за власть. В результате она получила широкое распространение в монументальном искусстве. Возьмем, к примеру, терракотовые бляшки, украшавшие храм Аполлона на Палатине, освященный Августом в 28 году до н. э., руины которого можно увидеть и сегодня, – в Палатинском музее в Риме они занимают целую стену[394]. Эти изображения Клеопатра Селена видела каждый раз, когда проходила через храм Аполлона по пути в его библиотеки, и вряд ли от нее ускользнул их двойной смысл.

Клеопатра Селена могла также претендовать на происхождение не только от полубога Геркулеса, но и от своей обожествленной матери, которую при жизни почитали как Новую Исиду, и от ее предков, длинной череды обожествленных царей и цариц династии Птолемеев. Приемный отец Октавиана Августа, Гай Юлий Цезарь, был обожествлен только после своей смерти, так что божественное происхождение Клеопатры Селены могло унизить императора (Антоний, например, любил отпускать колкие замечания о низком, человеческом происхождении Октавиана и часто пренебрежительно отзывался о нем, называя его настоящим именем Гай Октавий Турин, а не принятым именем Гай Юлий Цезарь Октавиан; Октавиан же настаивал, что такое пренебрежение не имеет для него никакого значения)[395]. Кроме того, Клеопатра Селена была дальней родственницей Цезаря через Антония, поскольку его мать Юлия, ее бабушка, приходилась Цезарю троюродной сестрой (их прадедушки были братьями). Антоний подчеркнул это родство, выбрав имя для своего второго сына от Фульвии, Юла, поскольку это имя было другим именем Аскания, сына Энея, который путешествовал с ним из Трои в Италию, или, в некоторых версиях мифа, сына Аскания. По нашим современным меркам, это чрезвычайно слабая связь, но для римлян она имела значение, поскольку объясняла близость Антония к Цезарю и его семье, включая его племянника Луция Пинария Скарпу, который, несмотря на свои семейные узы с Октавианом, оставался союзником Антония вплоть до его поражения в битве при Акциуме в 31 году до н. э.[396]. Таким образом, это родство было бы четко обозначено в генеалогии Клеопатры Селены.

Еще бóльшую, с точки зрения Августа, угрозу представляло то, что основатель династии Птолемеев Птолемей Сотер, по слухам, был внебрачным сыном македонского царя Филиппа II, отца Александра Македонского; при этом между династией Птолемеев и соседней династией Селевкидов часто заключались смешанные браки. Это означало, что «смертная» часть родословной Клеопатры Селены была столь же благородной, как и божественная. Апогеем стало провозглашение Клеопатры Селены в 34 году до н. э. царицей Крита и Киренаики в рамках пожалований Александрии. Она представляла собой как угрозу безопасности императора, так и исключительную династическую возможность. Ни то ни другое нельзя было просто так отвергнуть.

Возможно, будь у Августа собственный сын, он бы женил его на Клеопатре Селене, чтобы в будущем она правила бок о бок с ним как императрица. По меньшей мере она родила бы детей, которые изменили бы будущее династии Юлиев-Клавдиев[397]. Сделать этого он не мог, а женитьба Клеопатры Селены на одном из его пасынков или племянников угрожала нарушить хрупкое равновесие в его семье, которая была полна непостоянных личностей с сильными характерами и еще более сильным чувством собственного достоинства. И без того хватало заговоров и обвинений как в покушениях на чью-то жизнь, так и в предумышленных убийствах, чтобы вмешивать в это дело неизбежно сопряженные с фаворитизмом процессы. Тем не менее Клеопатра Селена представляла слишком большую опасность, чтобы оставить ее в покое. Она имела все шансы приобрести влияние при императорском дворе в самом сердце Римской империи и объединить вокруг себя любых недовольных египетских эмигрантов, чьи мечты о восстановлении их традиционной монархии потерпели крах после смерти Александра Гелиоса и Птолемея Филадельфа. К счастью, решение пришло само собой, или, по крайней мере, его предложила Октавия: она сыграла роль свахи между Клеопатрой Селеной и другим членом североафриканской королевской семьи, сосланным в Рим: молодым мужчиной, которого звали Гай Юлий Юба.

Известный как царь Мавретании Юба II, Гай Юлий Юба был сыном покойного царя Нумидии Юбы I, который стал жертвой гражданской войны между Цезарем и Помпеем Великим. Правитель относительно независимого и чрезвычайно богатого царства, Юба I перешел на сторону Помпея и покончил с собой после поражения в битве при Тапсе в 46 году до н. э., избрав для этого драматический и при этом довольно жалкий поединок один на один с римским полководцем Марком Петреем. Оба мужчины пытались убить друг друга одновременно, чтобы умереть достойно[398]. После смерти Юбы I Цезарь лишил богатейший нумидийский царский двор всех его сокровищ, включая малолетнего принца, и вернулся в Рим. Ребенком Юба II участвовал в римском триумфе, олицетворяя своего умершего родителя точно так же, как 17 лет спустя Клеопатра Селена будет идти перед Октавианом. Младенца этот опыт вряд ли впечатлил или, возможно, травмировал так, как празднование трех великих триумфов – дочь Клеопатры. Действительно, согласно Плутарху, описывающему эпический триумф Цезаря для потомков в своей биографии диктатора, Юба был «самым счастливым пленником из всех, кто когда-либо был схвачен»[399]. Имя, данное Юбе при рождении, возможно, и не совпадало с именем его отца, но поскольку в переводе с латыни оно означало «распущенные волосы на затылке», а нумидийцы славились своими пышными волосами и замысловатыми прическами, которые так резко контрастировали с аккуратно подстриженными римлянами, оно изрядно впечатлило и позабавило Цезаря, достаточно, чтобы одарить им младенца. Этот ход сделал бы его личность и происхождение очевидным для тех, кто увидел бы в нем обычного ребенка. После триумфа Юба воспитывался в Риме как римский гражданин, возможно, в доме Цезаря до его убийства в 44 году до н. э. К тому времени, когда Клеопатра Селена прибыла в Рим, Юба был одним из многих молодых иностранных представителей царских семей, добровольно или не очень живших с Октавией, пока Август пытался наладить прочные отношения Империи с соседними землями. Он был достаточно близок по возрасту к сыну Октавии Марцеллу и сыну Ливии Тиберию (оба родились в 42 году до н. э.). Так что они имели много общего, включая первый опыт военной службы, когда они присоединились к Августу в его кампаниях в Испании в период 27–25 годов до н. э., и стали непосредственными свидетелями того, как покорялись коренные народы, которые по понятным причинам доселе не принимали римский мир[400].

У Клеопатры Селены и Юбы был схожий опыт, помимо североафриканского наследия. Их родители умерли позорной смертью, объявленные врагами Рима, и продолжали порицаться в общественных кругах. После смерти Клеопатра была известна как «царица-шлюха», «обреченное на гибель чудовище», «распутная царица нечестивого Канопуса» и «женщина, которой пользовались ее собственные слуги». Отца Юбы неоднократно обвиняли в жадности и жестокости – обыкновенные оскорбления для африканских королей, имевших неосторожность выступить против Рима и потерпевших поражение. Клеопатра Селена и Юба страдали от последствий действий своих родителей вместо них самих. Они оба потеряли не только свои семьи, но и свои царства. Они были отрезаны от своего сообщества и культуры и подвергались публичному унижению, когда во время военных триумфов их выставили напоказ. Однако, возможно, не все было так плохо: их объединяло нечто большее, чем характер их изгнания. Например, Юба мог познакомиться с Клеопатрой VII и Цезарионом во время одной из их поездок в Рим в качестве гостей Юлия Цезаря в период между 46 и 44 годами до н. э. Даже если он сам не помнил эту встречу (в то время ему было от двух до четырех лет), возможно, позднее он все же слышал истории об этом визите, позднее рассказал о них или указал на людей, которые могли бы поделиться с Клеопатрой Селеной собственными воспоминаниями. Он, несомненно, был знаком с Антонием и даже мог жить при нем в годы его брака с Октавией, между 40 и 32 годами до н. э. Возможно, тяжесть ответственности, связанной с необходимостью соответствовать древним, но посрамленным традициям, сделала их связь более личной.

Что думала Клеопатра Селена об этом потенциальном женихе? На сохранившихся портретах Юбы, несколько экземпляров которых выставлены в Глиптотеке в Копенгагене и в Лувре, изображен серьезный и вдумчивый молодой человек, хотя древнеримская портретная живопись, особенно портреты членов императорской семьи, может быть довольно сомнительным источником для идентификации или описания изображенного человека. На них нельзя положиться полностью, поскольку люди часто изображались так, чтобы внешне походить на своих предшественников, даже если они не являлись их родственниками, и создать иллюзию преемственности. Тем не менее, хотя портреты Юбы соответствуют стилистическим приемам, установленным Августом и воспроизведенным его преемниками, черты лица этого бюста значительно отличаются от черт лица Тиберия и других молодых мужчин времен Юлиев-Клавдиев, что говорит о некоторой степени индивидуализации. У изображенного юноши густые вьющиеся волосы, круглое лицо и более полные губы.

Сохранившиеся литературные произведения авторства Юбы свидетельствуют о том, что он был сообразительным человеком с пытливым умом, эрудитом, интересовавшимся историей, археологией, искусством и географией. Действительно, в дальнейшем он стал кем-то вроде исследователя и искателя приключений, и после смерти его почитали за обширные и уникальные знания. В кругу своей приемной семьи Юба также пользовался большим уважением. Если бы его характер или способности подверглись хоть малейшему сомнению, Август никогда бы не доверил ему управление обширным королевством Мавретания в относительно молодом возрасте, в 23 года. Если бы он дал повод усомниться в своей верности Риму и императорской семье, Августу ни на минуту не пришло бы в голову свести его с такой потенциальной угрозой, как Клеопатра Селена, а затем отослать эту пару так далеко из сферы своего влияния.

Юба II Мавретанский, собранный и задумчивый, запечатлен в беломраморном бюсте-портрете, I век н. э.

В то время браки римской сенаторской элиты и всадников, как правило, заключались по политическим и финансовым соображениям, а не по зову сердца, но римляне все равно идеализировали институт брака. Многие выдающиеся авторы, в том числе Плутарх, писали руководства для семейных пар, в которых жениху и невесте давали советы, как подобает выполнять свои роли мужа и жены. Жена-римлянка должна была подчиняться своему мужу, а муж-римлянин – относиться к своей жене с уважением и заботой. Предполагалось, что римский брак – это настоящее партнерство, подлинное единение умов. В рассматриваемый нами период Поздней республики и Раннего принципата римская поэтесса Сульпиция написала серию элегий своему объекту воздыхания, молодому человеку, которого она называет Керинфом. Это единственные лирические стихотворения, написанные женщиной на латыни и дошедшие до нас с античных времен, и, следовательно, единственная вещь, которая сообщает нам женский взгляд на любовные похождения древних римлян. У Сульпиции были очень хорошие связи: ее дядя, весьма влиятельный политик и военный Марк Валерий Мессала Корвин, был ровесником Антония и Октавиана, а также важным литературным меценатом, который спонсировал таких поэтов, как Овидий и Тибулл, что делало саму Сульпицию подлинной современницей Клеопатры Селены.

Отец Клеопатры Селены практически не присутствовал в ее жизни, но даже когда он жил при дворе Птолемеев в Александрии, отношения между ее родителями, которые она могла наблюдать, значительно отличались от отношений типичных супружеских пар того времени. В своем политическом союзе египетской царицы и римского триумвира они олицетворяли встречу эллинистического востока и римского запада, и эта встреча была запечатлена в физической форме на совместных монетах, которые они выпускали. На таких монетах часто трудно определить, кто изображен на лицевой стороне, как бы главенствуя над тем, чей портрет был помещен на оборотную сторону монеты, как это было, например, на серебряных динариях, выпущенных в Александрии в 34 году до н. э. в честь пожалований Александрии и завоевания Антонием Армении[401]. Они предлагали друг другу не только любовь и привязанность, но и, учитывая их соответствующие позиции, политическую, военную и финансовую поддержку.

Для Клеопатры Селены брак с Юбой давал вполне реальную возможность повторить такое соглашение. Идея вернуть себе утраченный статус и фактически восстановить династию Птолемеев, тем самым осуществив заветные мечты ее матери, должно быть, действительно приносила ей удовлетворение.

Их свадьба состоялась в 25 году до н. э., предположительно праздновалась с размахом. Этот день отмечен в эпиграмме, написанной Кринагором Митиленским, неофициальным придворным поэтом Августа, который написал множество стихотворений о членах императорской семьи (в том числе стихотворение, посвященное бракосочетанию сводной сестры Клеопатры Селены, Антонии Младшей, в нем упоминаются розы, которые невеста носила в волосах)[402]. Хотя его исторические и географические познания основаны скорее на эмоциях, чем на точных измерениях, он говорит о союзе между Клеопатрой Селеной и Юбой как об объединении соседних регионов Северной Африки:

Грани двух царств, полноводной рекою разбитые

И разделяемы черных эфиопов Нила течением,

Вновь единением станете вы ради брака своих соверенов,

Вновь превратитесь в единые вы государства.

Будут их отроки править обеими землями[403].

С завоеванием Египта в 30 году до н. э. вся прибрежная Северная Африка окончательно перешла под контроль римлян. В начале своего принципата Август пытался решить проблему, как управлять столь огромной территорией и защищать южные границы Римской империи (которые уже подверглись нескольким неприятным вторжениям из царства Куш, расположенного к югу от Египта). Страбон пишет о царице Кандакии, слепой на один глаз женщине-воительнице, и о том, как она воспользовалась отводом римских легионов из пограничного региона в Аравию, чтобы вторгнуться в Египет, разграбить территории и города, включая Фиваиду, Сиену, Элефантину и Филы, поработить жителей и разрушить все установленные там статуи Октавиана[404]. Голова одной такой бронзовой статуи, превышающей натуральную величину, была найдена в ходе археологических раскопок в Нубии. Ее глаза инкрустированы стеклом, зрачки заключены в металлические кольца, а радужная оболочка сделана из кальцита, который ловит солнечные лучи, отчего глаза выглядят почти как живые[405].

Голову отвезли в Мероэ, столицу государства Куш, и похоронили под ступенями храма, посвященного победе, чтобы он навсегда остался лежать у ног кушитских захватчиков. В храме также сохранились фрески, изображающие римских военнопленных перед лицом кушитского правителя. Этому быстро положил конец новый римский губернатор провинции Петроний, который вторгся в Куш, сровнял с землей резиденцию Кандакии в Напате и обратил жителей в рабство (однако ее сыну удалось бежать). Петроний вернулся в Египет, и, хотя Кандакия и ее армия поначалу пытались его преследовать, в конце концов ситуация была разрешена дипломатическим путем.

В своем свидетельстве Страбон ошибочно и неоднократно использует титул Кандакия (Kandake), который, как правило, латинизируется как Candace, в качестве имени царицы: на самом деле ее звали Аманирена, она правила государством Куш примерно с 40 по 10 год до н. э. Эти даты означают, что первые 10 лет ее правления совпали с последними 10 годами правления Клеопатры VII. Весьма вероятно, что в течение этого времени царицы соседних царств были хорошо знакомы и обращались друг к другу за поддержкой и советами по некоторым наиболее сложным вопросам правления. В конце концов, из древнеримской историографии мы знаем, что Клеопатра часто общалась с союзными ей царями и царицами по всему Средиземноморью, из чего следует, что она также часто общалась со своими коллегами-правителями африканских государств. Римские авторы не упоминают об этом только потому, что Куш не был частью Римской империи, и поэтому его повседневные дела не слишком их интересовали. Вполне возможно, что на вторжение в Египет Аманирены повлияло желание воспрепятствовать любым планам римлян в отношении ее царства, так как она была свидетельницей того, как Рим обошелся с Клеопатрой, ее детьми и Египтом, и хотела избежать такой судьбы. Клеопатра Селена, несомненно, знала об Аманирене, которая взошла на трон в год ее рождения (возможно, они даже виделись, если предположить, что Клеопатра VII и Аманирена осуществляли своего рода дипломатические поездки, как те, которые Клеопатра совершала в Рим и другие города империи). Положение Аманирены в качестве царицы-регентши стало бы еще одним доказательством, если бы таковое потребовалось, что женщины могут править и властвовать сами по себе, а не в качестве приложения к мужу. Живя сначала в Риме, а затем в Мавретании, Клеопатра Селена, несомненно, с пристальным вниманием следила за политическими и военными событиями в Египте, Нубии и Куше, пока военные действия не закончились с заключением в 21–20 годах до н. э. мирного договора между Римской империей и царством Куш.

Ввиду серьезных потрясений в недавно присоединенной и все еще нестабильной провинции Египта необходимость передачи остальной части Северной Африки в надежные руки стала очевидной и неотложной. По мере того как Римская империя расширялась, приобретая иностранные территории в результате как военных завоеваний, так и политических маневров, она стремилась управлять этими территориями двумя различными способами. Провинции были частью империи и управлялись губернаторами, назначаемыми римским Сенатом. Цезарь, например, был губернатором Галлии (современная Франция), Антоний – Малой Азии (современная Турция). Однако у Римской империи также были интересы на территориях, которые фактически не входили в состав империи, по крайней мере поначалу, но имели с ней общую границу. Эти территории традиционно называются государствами-клиентами, хотя позднее был предложен более точный термин «союзные царства» или «дружественные царства»[406]. Местные цари и царицы пользовались покровительством римской аристократии, которая лично поддерживала их и представляла их интересы в Риме. Например, Катон Младший и Помпей Великий вложили значительные средства в Египетское царство во время правления деда Клеопатры Селены Птолемея XII Авлета. Официальное звание «друга и союзника» было желанным статусом, за которым соседние короли или королевы могли охотиться годами, прежде чем наконец получить его. В обмен на дружбу с Римом правители государств-клиентов должны были оказывать материальную поддержку, часто в виде денежной помощи или доступа к природным ресурсам, для финансирования римской военной деятельности. Например, к Клеопатре VII обращались за помощью обе стороны в гражданской войне, последовавшей за убийством Цезаря; ее поддержки добивался и Антоний в преддверии своих армянской и парфянской кампаний. Рим, как правило, не вмешивался в повседневное управление своих государств-клиентов, если только на их землях не возникали серьезные проблемы, ставящие под угрозу авторитет царя или царицы. Если это случалось и ситуация становилась безвыходной, правителя могли заменить кем-то более компетентным, или, в крайнем случае, само государство подвергалось завоеванию и становилось провинцией. В то время как эллинистические царства, которыми правили потомки преемников Александра Македонского на Ближнем Востоке, были поглощены Римской империей и постепенно исчезли в течение II и I веков до н. э., оставалось много других царств, которым удавалось поддерживать связи с Римом, но также сохранить свою независимость на протяжении веков.

Кто же лучше подходит на роль правителя союзного государства, чем такой молодой человек, который хотя формально и происходил из иностранной царской семьи, провел бóльшую часть жизни в Риме и получил воспитание и образование в соответствии с римскими ценностями, как Юба? И кто может лучше подойти на роль царицы, чем та, которая одновременно принадлежала римской и иностранной царской семье, как Клеопатра Селена? Они оба знали положительные и отрицательные примеры своих предшественников: хотя правление отца Юбы закончилось в результате неправильного выбора в конфликте между Цезарем и Помпеем Великим, до этого он хорошо зарекомендовал себя как царь союзного государства. Более того, предок Юбы Массинисса был ярким образчиком того, как можно успешно править в качестве подобного царя на протяжении десятилетий. А Клеопатра Селена, разумеется, была непосредственным свидетелем политических махинаций своей матери, как успешных, так и не очень[407]. Подобно Юбе I, Клеопатра VII вполне справлялась с обязанностями в качестве царицы союзного государства-клиента; ей просто не повезло, что ее покровитель оказался проигравшим, а не победителем в гражданской войне.

Ввиду нестабильности в Северной Африке Август объединил два ранее существовавших североафриканских царства в союзную Мавретанию и назначил новобрачных Юбу и Клеопатру Селену царем и царицей, немедленно отправив их через Средиземное море в столицу Мавретании – город Иол. Мавретания защищала Римскую империю от вторжений кочевых африканских племен, таких как известные своей агрессивностью гетулы, приходившие с юга. Исторически этот регион также служил источником диких животных для римских игр, предметов роскоши, таких как мебель из лимонного дерева и пурпурная краска, и основных товаров, разнообразных продуктов сельского хозяйства, например зерна. Мавретания должна была стать чрезвычайно важным торговым партнером, которым необходимо было грамотно управлять и обеспечивать его безопасность. Предыдущие правители, Бокх и Богуд, много лет отсутствовали из-за участия в гражданской войне между Октавианом и Антонием, поэтому многие вещи были заброшены. От новой царской четы ожидалось, что они исправят положение. Под их правлением Мавретания стала могущественным союзным государством, единственным на западе Римской империи. Что они делали и как, мы увидим в следующей главе.

9. С чистого листа: царство Мавретания

Римлянам, никогда не бывавшим в Северной Африке (то есть большинству), она представлялась таинственной землей, где разворачивалось множество драматических мифологических событий. Именно здесь Геркулес сразился с Антеем – великаном, остававшимся бессмертным до тех пор, пока он соприкасался со своей матерью Геей, которого он убил, приподняв над землей. Именно здесь он совершил свой одиннадцатый подвиг, отправившись на поиски райского сада Гесперид (трех нимф, которые ассоциировались с вечером и золотым светом заката) и убив гесперийского дракона, охранявшего сокровище – дерево с золотыми яблоками, росшее в саду[408]. Фрески, изображающие эти мифологические эпизоды, часто украшали интерьеры, особенно в триклинии[409] дома. Участники банкета, откинувшись на спинку кресла, потягивали вино, лакомились канапе и наслаждались подвигами Геркулеса, одетого в свой знаменитый плащ (сшитый из шкуры Немейского льва) и размахивающего не менее знаменитой палицей. Он крался к Гесперидам и их Дракону, не сводя глаз со своей награды – золотых яблок, свисавших с дерева позади них.

Именно в Северной Африке жили загадочные и красивые эфиопы, которые также были популярным сюжетом в древнегреческом и римском искусстве, одним из примеров которого является мраморный портрет нубийца, датируемый концом II века до н. э. и первоначально являвшийся частью более крупной скульптуры, выставленной в Египте времен Птолемеев[410].

Римляне считали Северную Африку обширной пустыней, где произрастала необычная флора и обитала экзотическая фауна, в частности львы и другие крупные кошки, слоны, носороги, гиппопотамы и крокодилы, которых нечасто можно было увидеть на венацио (травля зверей на арене), популярной части римских игр[411]. Когда-то ввоз диких животных из Африки в Рим был запрещен, но народный трибун Гней Ауфидий в конце II или начале I века до н. э. отменил этот запрет[412]. Следовательно, такие зрелища были относительно новым развлечением. Львы были впервые включены в список в 186 году до н. э. Марком Фульвием Нобилиором, а слоны – в 169 году до н. э. Согласно Плинию Старшему, носороги появились гораздо позже благодаря Помпею Великому, во время открытия его театра в 55 году до н. э., а гиппопотамы и крокодилы были ввезены Марком Эмилием Скавром во время его пребывания на посту эдила в 58 году до н. э., так что для римских зрителей эти африканские звери еще долго казались чем-то особенным[413].

Сегодня наши знания о доримской Северной Африке и ее берберских, финикийско-пунических и греческих обитателях довольно скудны. Мы полагаемся на классические литературные источники, в которых упоминается этот регион (точность которых часто бывает сомнительной), и на отдельные археологические исследования, результаты которых были присвоены представителями корыстных националистических интересов[414]. Кроме того, некоторые археологические свидетельства материальной культуры коренных народов, такие как наскальные рисунки, высеченные на стенах пещер в Атласских горах, едва ли поддаются какой-либо датировке. Тем не менее очевидно, что романтизированное представление о Северной Африке, распространявшееся древними авторами, было несколько упрощенным. Там действительно располагались обширные участки засушливой пустыни, населенные преимущественно львиными стаями и зловещими ядовитыми существами, которые ползали и удирали при первой опасности. Однако существовали и большие районы с сельскохозяйственными угодьями, поддерживаемые человеческим трудом. Поэт Силий Италик, писавший во второй половине I века н. э., утверждал:

Там, где пустыни земли Африканской страдают от зноя,

Яд лишь змеиный земля порождает, а там, где погоду

Пояс смягчает умеренный, – там поля плодородны…[415]

Африканские земледельцы вносили важный вклад в ежегодные поставки зерна в Рим, и Цицерон называл их одной из «трех житниц» Рима, наряду с Сицилией и Сардинией[416]. Вместе с зерном в основные продукты питания римского рациона, привозимые из Северной Африки, входили оливки, рыба (особенно тунец из-за его сезонных миграций из Средиземноморья в Атлантику и обратно) и гарум, знаменитый римский соус из ферментированных соков внутренностей и крови рыбы, который подавался ко многим блюдам. Другими важными экспортными товарами были древесина, лошади мавританской и мазакийской пород, которые хотя и не привлекали особого внимания из-за их уродливых (по римским меркам) голов и животов, были невероятно трудоспособны, а также собаки.

Еще более знаменитым экспортируемым товаром была экзотика[417]. На островах, известных как Пурпурные, одним из которых был Могадор, расположенный недалеко от Атлантического побережья (неподалеку от современной Эс-Сувейры в Марокко), перерабатывали слизь хищного морского моллюска мурекса. Его панцирь давили, а из выделений получали тирский пурпур, использующийся для окраски тог римских сенаторов и другой изысканной одежды, которую носила римская аристократия[418]. Остатки этих производств, включая груды брошенных инструментов, можно увидеть и сегодня. Кроме производства пурпура, росшие на склонах гор Атлас леса были источником цитрусовой древесины, разновидности кипариса, которая была не только красива на вид, но и благоухала цитрусовыми или лимонными ароматами. Гомер описывал, как колдунья Цирцея сжигала кедровое и лимонное дерево и использовала чудесный запах, чтобы заманить героя Одиссея в свой дом на острове Эя[419]. Считалось, что такая древесина долговечна, если не сказать несокрушима, а ее запах отпугивает насекомых. Именно поэтому она также была излюбленным материалом, из которого изготавливали таблички для письма и футляры для хранения папирусных свитков[420]. Лимонное дерево часто сочетали со слоновой костью, и контраст между темным, блестящим деревом и бледной, сияющей слоновой костью радовал глаз. Только самые богатые римляне имели столы и столешницы из лимонного дерева, часто выполненные в форме круга и вырезанные из цельного среза ствола. Большое восхищение вызывал вид дерева с узлами, особенно в сочетании с ножками из слоновой кости, которые принимали облик мифических существ – сфинксов. Подобная мебель продавалась за бешеные деньги[421]. Оратор Цицерон заплатил 1 200 000 сестерциев за один такой стол, Гай Азиний Галл Салонин, заклятый враг императора Тиберия и его соперник на романтическом поприще, – 1 100 000 сестерциев[422]. Сам Юба владел двумя такими столами, которые были проданы на аукционе, один из них – за 1 200 000 сестерциев, другой – за чуть меньшую сумму[423]. Сыну Клеопатры Селены и Юбы, Птолемею, по-видимому, принадлежал самый большой из когда-либо сделанных столов – он был четыре с половиной фута в диаметре и четверть фута в толщину[424][425].

Такие столы пользовались популярностью, можно даже сказать, что во второй половине I века до н. э. и в начале I века н. э. люди сходили по ним с ума, и факт, что ими владели влиятельные представители древнеримского общества, включая членов императорской семьи и их царственных родственников, несомненно, в дальнейшем увеличивал их ценность. Возможно, считалось, что цитрусовое дерево было разновидностью того вида деревьев, которые росли в легендарном саду Гесперид, а его цитрусовые плоды были похожи, по крайней мере внешне, на легендарные яблоки, хотя считалось, что они имеют горький вкус и неприятный запах[426]. К середине I века н. э. леса, в которых произрастало самое ценное лимонное дерево, значительно поредели. Таким образом, мы можем представить, что комнаты Клеопатры Селены и дворец Юбы были задрапированы богато окрашенными пурпурными тканями и обставлены изысканными предметами мебели из лимонного дерева, которые были бы уместны не только потому, что эти предметы роскоши происходили из их царства, но также и из-за их престижа. Это, несомненно, производило впечатление на посетителей, которые ожидали увидеть примитивное захолустье.

Ни эту страну, ни населяющие ее народы Рим почти не знал. Термином «Ливия» обозначали всю Северную Африку от Атлантического океана и до Египта – территорию, которую мы называем Магрибом. За пределами городов и поселений на побережье Средиземного моря, которые последовательно населяли карфагеняне, греки и римляне, коренные народы были преимущественно кочевниками, и чтобы понять и осмыслить их, римляне опирались на устаревшие этнические стереотипы, которые восходили еще к временам Гомера. Вергилий представлял себе ливийских пастухов, пасущих свои стада по всей пустыне, переходящих от хижины к хижине, неся все свое имущество на спине[427]. Римляне выделяли – надо сказать, не всегда точно – различные группы, используя названия мавров, массилийцев, нумидийцев, киренейцев, карфагенян, гетул и гарамантов, и сегодня мы склонны называть их всех вместе «берберами». В глазах римлян эти разные группы обладали определенными одинаковыми чертами и занимались непонятным для них украшательством[428]. Они заплетали волосы в сложные прически, которые старались не нарушать, тщательно чистили зубы и подстригали ногти, а также украшали себя золотом. В отличие от римлян того периода, мужчины отращивали бороды и, по-видимому, ухаживали за ними так же тщательно, как за волосами. Еще Вергилий отмечал свободную одежду, которую они носили, не подпоясывая[429]. У всадников не было седел; лошадей они вели под уздцы, сделанные из тростника, и управляли ими с помощью небольших прутиков. Они были вооружены копьями и кинжалами, а пешие воины имели щиты из слоновьей кожи и носили туники с широкими каймами, отделанные шкурами львов, леопардов и медведей.

Размытые границы между различными частями Северной Африки часто приводили к вооруженным конфликтам между членами этих групп и римлянами, которые колонизировали регион и поселились в нем. В последние годы республики и в первые годы правления принципата Августа воинственное коренное население представляло непреодолимую угрозу для римской сенаторской элиты, стремившейся заявить о себе как об успешных полководцах в надежде на военные триумфы и все связанные с ними привилегии; точно так же, как Карфаген был судьбой Сципиона Африканского, многие римские сенаторы считали Северную Африку своей[430]. Действительно, последний военный триумф, который отпраздновал человек, не принадлежавший к императорской семье, Луций Корнелий Бальб в 19 году до н. э., был отмечен в знак признания его побед в Африке, одержанных над соседними гарамантами[431]. В отличие от римских легионеров, североафриканские воины сражались верхом и использовали копья и луки, стреляя отравленными стрелами[432]. Большинство римлян разве что наблюдали, как профессиональные охотники на зверей, гетулы, которые, как считалось, могли зачаровывать львов, сражаются с дикими животными на арене (возможно, Клеопатра Селена также присутствовала в рядах зрителей еще до своего переезда в Мавретанию, ведь императорская семья и приближенные к ней стремились показаться на публике и продемонстрировать наслаждение, которое они получают от увиденных зрелищ). Отчасти это поддерживало связь с общественностью и служило ответом на поведение Цезаря, которого повсеместно критиковали за то, что он посещал игры, но не уделял им достаточного внимания, предпочитая работать на протяжении всего процесса, читая письма и отвечая на них[433]. Иногда императорская семья наблюдала за играми из собственной ложи, иногда – из удобно расположенных домов близких друзей, и весьма вероятно, что Клеопатра Селена была там вместе с остальными[434].

Хотя Клеопатра Селена, может, и не знала Северную Африку за пределами Египта, она на собственном опыте прочувствовала разницу между тем, что римляне думали о Египте и египтянах, и тем, как все обстояло на самом деле, поэтому, вполне вероятно, воспринимала с изрядной долей сомнения небылицы, которые ей рассказывали о ее новом царстве до прибытия. Хотя Юбу забрали из Нумидии младенцем и ему приходилось, скорее всего, полагаться на рассказы о своей ранней жизни с отцом в городе Зама из вторых уст, он все равно, возможно, совершал короткие визиты в Мавретанию во время военной кампании вместе с Августом, Марцеллом и Тиберием в Испании в 27–25 годах до н. э. И Клеопатра Селена, и Юба, несомненно, воспользовались бы всеми имевшимися в их распоряжении ресурсами, чтобы познакомиться с землей и народами, которыми им предстояло править по поручению. Они, должно быть, читали труды выдающихся римлян, побывавших в Северной Африке, которые не только участвовали в гражданских войнах, но и вели торговлю. Вероятно, также они обратились к латинской и греческой литературе, посвященной этому региону, например «Истории», написанной ровесником Антония и Октавиана Гаем Азинием Поллионом, проведшим длительное время вместе с Цезарем в кампании в Северной Африке. Поллион мог особенно заинтересовать Клеопатру Селену, поскольку близко дружил с ее отцом и первоначально встал на его сторону во время конфликта с Октавианом. Он способствовал заключению Брундизийского пакта между ними в 40 году до н. э. и из-за дружбы с Антонием отклонил просьбу Октавиана принять участие в битве при Акциуме. Хотя «История гражданских войн» Поллиона не дошла до наших дней, она была важным источником для более поздних писателей, таких как Аппиан, Дион, Плутарх и Светоний, чьи работы указывают на то, что Поллион уделял значительное внимание свидетельствам очевидцев, особенно своим собственным[435]. Супруги также имели доступ к произведениям пунической литературы из нумидийской королевской библиотеки Гиемпсала I (ум. ок. 117 до н. э.) и государственной библиотеки Карфагена, которые были изъяты Гаем Саллюстием Криспом, известным потомкам как Саллюстий, во время его военной службы в регионе вместе с Цезарем и последующего наместничества в Новой Африке в 46 году до н. э. Эти коллекции включали работы о географии и жителях региона. Несколько лет спустя Юба продолжал использовать их в качестве исследовательского материала для своих собственных работ о Северной Африке[436].

То, что вскоре станет союзным царством Мавретания, представляло собой огромную территорию, охватывающую современные Алжир и Марокко, а царский двор располагался в столице Иоле. Поскольку союзное государство было создано после слияния двух отдельных царств, одним из которых правил Богуд II, а другим – Боккуш II, фактически существовало две столицы: Волюбилис Богуда на дальнем западе, на территории нынешнего Марокко, и Иол Боккуша на побережье Средиземного моря. Клеопатра Селена и Юба выбрали прибрежный город в качестве своей постоянной резиденции, поскольку это позволяло им сохранять связь с остальным римским миром, а не оказаться в изоляции на южной границе Римской империи. В случае крайней необходимости они могли отплыть из Иола в Рим или отправить гонца к кому-либо в столицу империи всего за девять дней, в то время как из Волюбилиса на это ушло бы целых двадцать три дня[437]. Поступая таким образом, они шли по стопам Александра Македонского, поскольку его выбор места для Египетской Александрии был продиктован близостью к Средиземному морю и остальному греческому миру, о чем Клеопатра Селена, без сомнения, знала и, вероятно, проинформировала Юбу. Связь Мавретании с Римской империей отчетливо прослеживается в многочисленных черепках керамики определенного типа, найденных при раскопках в Шершеле и его окрестностях: посуда терра сигиллата глянцевая, имеет цвет от бледно-оранжевого до ярко-красного и часто покрыта разнообразным рельефным орнаментом. Ее производили в промышленных масштабах в Италии (арретинская посуда) и Галлии (самийская посуда), а затем развозили по всей империи. Она была распространена настолько, что не будет преувеличением сказать, что какой-нибудь образец такой посуды из римской коллекции можно найти почти в каждом музее мира.

Переселившись в Иол, Клеопатра Селена и Юба вскоре довольно дипломатично переименовали город в Кесарию в честь своего благодетеля Августа[438]. Они были не единственными союзными правителями, совершившими подобный жест: Ирод из Иудеи построил грандиозный город, который он назвал Кесария Приморская (современная Кейсария, или Кесарья, на севере центральной части Израиля), а Архелай из Каппадокии основал Каппадокийскую Кесарию. Несмотря на то что Иол Кесария располагался далеко к западу от Рима, во времена правления Клеопатры Селены и Юбы город приобрел очень утонченный и многокультурный двор, который населяли хорошо образованные и плодовитые греческие, римские, египетские и африканские ученые, а также талантливые и творческие ремесленники. Неудивительно, что царская чета могла приложить совместные усилия, чтобы сделать собственный двор в Иоле Кесарии похожим на александрийский, хотя они стремились подражать скорее дальним, чем ближайшим родственникам Клеопатры Селены. В конце концов Птолемей II Филадельф и его сестра-жена Арсиноя II превратили молодой город в культурную столицу эллинистического мира, создав Мусейон и Великую библиотеку, а также покровительствуя ученым и художникам. Вполне возможно, что на том этапе жизни Юба еще не имел возможности посетить Александрию (если предположить, что он не сопровождал Октавиана в его походе в 30 году до н. э.), поэтому Клеопатра Селена могла быть в первую очередь ответственна за их общее видение и его реализацию.

Столица была одним из крупнейших мегаполисов в западной части Римской империи и, как и остальная часть царства, по-видимому, отличалась разнообразием в этническом и культурном отношении[439]. Архитектура и искусство города с гордостью рассказывали о греческой, римской, египетской и африканской истории в уникальной для античного Средиземноморья манере. Первой обязанностью Клеопатры Селены и Юбы как монархов-союзников было восстановить город и сделать из него подходящую столицу для союзного царства. Август сам был увлеченным строителем; о нем говорили, что он встретил Рим городом из кирпича, а оставил его городом из мрамора, стремясь сделать таким же прекрасным, как города наподобие Александрии, которые он видел в восточной части Римской империи. Супруги, несомненно, сообщали ему о своих планах[440].

Гавань Иола Кесарии, как и в Александрии, была небольшим островом (интересно, что название «Иол» имеет семитское происхождение и на иврите означает «песчаный остров»), и на нем супруги построили маяк – не только практичный шаг, но и, возможно, дань уважения гавани и Фаросу Александрии[441]. Никому не показалось это странным: многие древнеримские города подражали знаменитому маяку и его новаторскому восьмиугольному облику. Неподалеку они построили для себя величественный дворец, который украсили великолепными произведениями искусства в греческом, римском и египетском стилях, включая множество портретов самих себя, членов своих семей и друзей[442]. Возможно, между собой они даже называли свой дворец Брухейоном.

Каждому римскому городу нужен форум, на котором можно вести общественные дела, не только политические, но и социальные и экономические. Хотя сохранившийся до наших дней форум построили позже, во времена правления династии Севéров в II и III веках н. э., похоже, что форум Клеопатры Селены и Юбы располагался где-то поблизости. В окрестностях были найдены колонны, напоминающие колонны храма Марса-Мстителя в Риме, вырезанные из лунного, белого и серого пород мрамора, который был любимым строительным материалом Августа и который повторно использовали при строительстве форума Севера и его базилики.

К югу от форума они возвели театр в греческом стиле в соответствии с рекомендациями римского архитектора Витрувия. Нам также известно, что в его строительстве участвовали римские ремесленники, потому что на одной из капителей высечено имя Публия Антия Амфиона, предположительно вольноотпущенника Антистиев, который мог быть работником мастерской, снабжавшей столицу кадрами, или рабочим на строительной площадке[443]. Этих ремесленников могли нанять и прислать в подарок супругам их родственники и друзья, оставшиеся в Риме. Одно из сохранившихся стихотворений Юбы представляет собой эпиграмму, в ней он критикует постановку пьесы «Гипсипила», в которой играл Леонтей Аргивянин, член мавретанского двора. Возможно, это была пьеса авторства греческого трагика Еврипида или, возможно, оригинальное произведение самого Леонтея. В любом случае, впечатление от игры Леонтея у Юбы осталось крайне отрицательным, хотя причиной тому могло послужить и простое переедание:

Я, Леонтей, мной вещает поэт, артишоки любивший,

Но не надейся во мне внять Гипсипилы печаль.

Прежде был другом я Вакху, и уши его золотые

Не наслаждались ничьим пением так, как моим.

Ныне жаровни на ножках, горшки, сковородки сухие

Гласа лишили меня, преданного животу[444][445].

Юба и сам был в некотором роде любителем театра: еще в юности он написал труд под названием «История театра», и, возможно, пьеса «Гипсипила» была выбрана, чтобы польстить Клеопатре Селене, поскольку сюжет мог найти в ее сердце особый отклик. Пьеса рассказывает об одноименной царице Лемноса, которая была изгнана из своего царства, схвачена пиратами и продана в рабство Ликургу, жрецу Зевса в Немее. Там она становится сиделкой, пока с одним из ее подопечных не происходит трагический несчастный случай, и его мать настаивает на ее смерти в качестве возмездия. Ее спасают, и, таким образом, царица избегает этой участи. Возможно, причиной раздражения Юбы по отношению к Леонтею было то, что он знал, что пьеса найдет отклик у его жены, и хотел, чтобы она ей понравилась. В дополнение к постановке комических и трагических пьес театр Кесарии должен был стать площадкой для проведения концертов, поэтических вечеров и танцевальных представлений. Ее правители также построили амфитеатр, подходящий и для других видов развлечений, таких как охота на диких зверей (местные земли, несомненно, располагали достаточным разнообразием животных для этого). Супруги посадили деревья, установили и украсили алтарь и создали священную рощу, которую они назвали Lucus Augusti[446].

Супруги также отвечали за реконструкцию старых храмов и возведение новых в честь богов и богинь, с которыми они чувствовали себя особенно близкими. Религия местных жителей основывалась на культах поклонения предкам, включая обожествление умерших монархов. Судя по сохранившимся архитектурным свидетельствам, эта традиция продолжилась, и в то же время вполне вероятно, что Клеопатра Селена популяризировала египетских богов и богинь в Мавретании, в частности свою тезку, греческую богиню луны Селену. В Кесарии стоял храм Исиды, который Клеопатра Селена могла возвести в честь своей матери, хотя, учитывая обилие изображений, связанных с Исидой, которые она включала в чеканку монет, эта богиня была и ее любимицей[447]. Юба пожертвовал храму крокодила, что он сам воспринимал как доказательство того, что Нил берет свое начало в Мавретании, – еще одна связь между ним и Клеопатрой Селеной, их царством Мавретания и ее законным египетским наследием, как и говорилось в свадебном стихотворении Кринагора, посвященном им. Возможно, таким образом супруги пытались ввести культ, сравнимый с культом священного крокодила Себека, которых можно найти в храмах Фаюма в Египте[448]. Этих крокодилов знали во всем Древнем мире; в папирусах сохранился маршрут, включавший посещение Петсухоса и священных крокодилов Арсинои, ранее известного как Крокодилополь, «Город крокодилов», и римские туристы посещали Египет, чтобы их увидеть, еще 5 марта 112 года до н. э.[449].

Поскольку существуют литературные, документальные и археологические свидетельства, что члены династии Птолемеев поклонялись как египетским божествам, включая священных животных, таких как бык Апис, бык Бухис и крокодил Себек, так и греческим, вполне вероятно, что и сама Клеопатра Селена была последовательницей различных культов, когда в детстве жила в Египте. Однако в Риме, где, как мы уже видели, за египетскими культами тщательно следили и часто пресекали их деятельность, вводя, например, временные запреты, вряд ли она могла продолжать им поклоняться. Возможно, она попыталась внедрить эту практику в Мавретании, пускай и в небольших масштабах. По крайней мере, сохранились некоторые археологические доказательства, что в то время в царстве поклонялись богине Селене: когда несколько лет назад я посетила Волюбилис, то в небольшом, но хорошо организованном музее наткнулась на несколько посвящений этой богине. Особое внимание, которое в Мавретании того периода уделялось богиням Исиде и Селене, пропаганда их культов Клеопатрой Селеной, возможно, объясняет необычный дизайн инталии, которая в настоящее время находится в Национальном музее Суариш-душ-Рейш в городе Порту (Португалия)[450]. Этот бледно-оранжевый овальный сердолик был изготовлен во второй половине I века до н. э., то есть при жизни Клеопатры Селены, и украшен драпированным бюстом богини Исиды/Селены, повернутым в профиль влево. Ее волосы уложены в длинные локоны в ливийском стиле с лентой поверх головы и цветком лотоса на лбу, а под ней изображен полумесяц. Хотя происхождение этой инталии не установлено, четыре из шести инталий в коллекции музея, на которых изображена Исида, были найдены на юге Португалии, поэтому не исключено, что мавретанское представление об Исиде/Селене распространилось на север, учитывая тесные связи между Мавретанией и Лузитанией (как назывался этот регион) во времена Римской империи. В то же время Клеопатра Селена и Юба ожидаемо восхваляли Августа и римскую императорскую семью. Как апогей, в конце своего правления Юба выпустил монеты с собственным портретом на аверсе, сопровождаемым латинской надписью REX IUBA, и изображением храма, сопровождаемого латинской надписью AUGUSTI, «Августа», на реверсе, что указывает на то, что он построил по крайней мере один, а то и несколько храмов, посвященных его благодетелю, предположительно, после смерти Августа и его обожествления в 14 году н. э.[451]. Один из таких храмов выполнен в шестиугольном стиле, с фронтоном, украшенным фигурой орла, а по обе стороны от него помещена богиня Виктория; другой выполнен в тетрастиле, с фронтоном, украшенным звездой, что, возможно, отсылает к вознесению Августа. Несмотря на очевидную преданность Августу и признание его несравненного положения, стоит отметить, что на одной из этих монет Юба в львиной шкуре и с палицей Геркулеса – общего божественного предка его и Клеопатры Селены, из чего следует, что у него были собственные притязания на суверенитет в Африке.

Наконец, заботясь о будущем династии, которую они намеревались основать, Юба построил большой мавзолей, который и по сей день можно увидеть на дороге между Шершелем и городом Алжиром в провинции Типаза в Алжире[452]. Мавзолей напоминает другие значимые погребальные памятники, расположенные в Северной Африке и на Востоке в целом, так что Юба явно стремился к преемственности. В то же время он очень похож на мавзолей Августа в центре Рима, строительство которого было начато в 27 году до н. э., еще до того, как Клеопатра Селена и Юба покинули город. Юба легко мог бы возразить, что намеренное сходство было еще одной попыткой связать его семью с императорской, в которой он вырос[453]. К сожалению, мавзолей был разграблен, а его содержимое утрачено, поэтому до нас не дошло никаких следов царской семьи или их останков.

Иол Кесария также был интеллектуальным и культурным центром. Царская библиотека включала в себя произведения латинской, греческой и пунической литературы, и в ней проводили время ученые, работающие в различных академических дисциплинах, в том числе сам Юба[454]. Многие эллинистические монархи, включая некоторых предков Клеопатры Селены, не только царствовали, но и занимались научными исследованиями, и до их женитьбы Юба уже успел опубликовать свои работы по римской истории и/или археологии, греческой и латинской терминологии, истории театра и искусству[455]. Похоже, что Клеопатра Селена оказала влияние на его научную деятельность, которой он занимался во время их брака, и, возможно, даже внесла в нее свой вклад. Он писал о своей теще, и информация, которую он добавил в свои труды, по всей вероятности, ему передала жена; черновики с упоминанием Клеопатры VII вполне могли сначала ждать ее одобрения, в конце концов, это было бы крайне тактично с его стороны[456]. Он также написал подробный трактат о Северной Африке под названием «Ливия», который продолжил их совместную работу над заявлением своих прав на весь континент и включил обширные разделы о торговых путях по Нилу и Красному морю.

Между женщинами династии Птолемеев и поэтами существовала давняя связь: Арсиноя II была покровительницей Феокрита, а Береника II – покровительницей Каллимаха, поэтому никто бы не удивился, что в Мавретании Клеопатра Селена также покровительствовала поэтическому таланту. Поэт Кринагор Митиленский, написавший грандиозную эпиграмму, посвященную свадьбе Клеопатры Селены и Юбы, возможно, также был приглашен в столицу, чтобы запечатлеть другие ключевые события царствования этой пары, – этакая древняя версия придворного поэта (он определенно написал эпиграмму по случаю безвременной кончины Клеопатры Селены)[457]. Недавно было высказано предположение, что Клеопатра Селена покровительствовала кругу поэтов с очень специфичным интересом, а именно тем, кто интересовался драгоценными камнями, принадлежавшими ранним Птолемеям, особенно царицам династии[458]. Эллинистические правители издавна слыли страстными коллекционерами драгоценных камней, а их собрания были известны как дактилиотеки: огромная коллекция царя Митридата VI Понтийского после его поражения перешла к Помпею Великому, и тот посвятил ее храму Юпитера, Юноны и Минервы на Капитолийском холме в Риме. Подобная благотворительность положила начало повальному увлечению жемчугом и драгоценными камнями среди римской знати[459]. Его соперник Цезарь пошел еще дальше и посвятил шесть коллекций храму Венеры-Прародительницы в центре Форума. Клеопатра Селена была свидетельницей, как Марцелл посвятил коллекцию храму Аполлона на Палатинском холме, а Ливия – сардоникс в оправе из золотого рога храму Согласия и самый большой горный хрусталь, который когда-либо видели, – храму Юпитера, Юноны и Минервы на Капитолийском холме. В теории она могла знать даже об увлечении Антония опалами[460]. Возможно, она переняла также любовь Августа и императорской семьи к камеям, которые они использовали в том числе для того, чтобы распространять собственную идеологию: сохранившиеся образцы включают знаменитую Gemma Augustea (Гемма Августа) и камею Блакас, которые могут принадлежать любимому ювелиру Августа Диоскуриду. Если все так, то это побудило ее заказывать различные эпиграммы и даже несколько гемм в попытке донести свою точку зрения, представив себя потомком и преемницей скорее исторических тяжеловесов, нежели незначительных персон.

Несомненно, одним из самых известных мастеров, работавших в Иоле Кесарии, был мастер огранки гемм Гней. Геммы служили признаком богатства, культуры и статуса – каждый уважаемый римский гражданин имел перстень-печатку с гравировкой. На них было выгравировано специальное изображение, которое использовалось, чтобы скреплять печатью, подписывать и заверять всю документацию. Август, например, в течение своей долгой жизни использовал в качестве печати сначала сфинкса, затем портрет Александра Македонского и, наконец, свое собственное изображение, и все это вырезал Диоскурид[461]. Гней вырезал из драгоценных камней портреты-камеи некоторых самых могущественных людей древнего Средиземноморья, и две из трех его работ, сохранившиеся со времен классической Античности, могут быть связаны с мавретанским монаршим двором.

Находясь в Иоле Кесарии, Гней вырезал из красного сердолика гравюру с портретом Клеопатры Селены (возможно, для самого Юбы). На ней ее волосы уложены в прическу «дыня», а сама она держит символ своей царской власти[462]. Этот портрет напоминает ее изображения на монетах: возможно, Гней отвечал за создание того, что можно назвать официальным портретом Клеопатры Селены, который использовался точно так же, как портреты Александра Македонского, выполненные скульптором Лисиппом (они так понравились царю, что он постановил, что ни один другой древний скульптор не может воспроизвести его образ)[463].

Он также вырезал инталию из голубого берилла с портретом юного Геркулеса, держащего палицу, и своей подписью под ним[464]. К сожалению, в какой-то момент инталия была повреждена, и недостающий фрагмент восстановили в золоте.

Неудивительно, что, учитывая тот факт, что Геркулес не только являлся общим предком Клеопатры Селены и Юбы, но и был связан с определенными местами в Северной Африке, при дворе в Иоле Кесарии он стал значимой частью бренда царской семьи. Сын Клеопатры Селены и Юбы Птолемей, по-видимому, особенно восторгался своим героическим предком, регулярно помещая его и его палицу на своих монетах.

Хотя мы знаем достаточно много о знаменитостях из окружения Клеопатры Селены и Юбы, как и о том, чем они занимались в разные периоды правления этой пары, важно помнить, что с самого рождения Клеопатра Селена редко оставалась одна, если вообще когда-либо оставалась. Будучи египетской принцессой, затем членом обширной римской императорской семьи и, наконец, африканской царицей, она всегда была окружена людьми, которые служили ей в любое время дня и ночи. Ее прислуга состояла из рабов-вольноотпущенников и, возможно, даже свободнорожденных людей со всего древнего Средиземноморья. Хотя мы не знаем имен ни одного из ее приближенных времен жизни в Египте, кроме наставника Николая Дамасского, о римских и мавретанских слугах известно больше благодаря ряду литературных и документальных свидетельств (например, погребальных памятников в их честь, которые обнаружили в Риме и Иоле Кесарии).

Поскольку по римскому обычаю порабощенные люди брали фамилии своих хозяев после официального освобождения, мы можем предположить, что Клеопатра Селена, по-видимому, унаследовала нескольких домашних слуг своего отца, таких как ее личный врач Антоний Эвфорб, брат личного врача Августа Антония Мусы[465]. Они оба были приверженцами методической школы[466] и учениками покойного врача Асклепиада из Вифинии. Они пошли по его стопам в популяризации инновационных методов лечения холодной водой, и, похоже, Эвфорб был настолько дорог Клеопатре Селене и Юбе, что последний назвал в его честь растение, известное сегодня как Euphorbia resinifera Berg, разновидность молочая, произрастающего в Атласских горах[467]. Это была большая честь, поскольку впоследствии Юба посвятил растению целый трактат. По сути, название молочая сохранилось лишь по этой причине, так как, в отличие от брата, его методы лечения не снискали популярности[468]. Однако в качестве утешения можно сказать, что род растений Euphorbia, в который входит целый ряд представителей, включая пуансеттию, которой мы украшаем наши дома на Рождество, до сих пор носит его имя. До нас дошла также эпитафия Эсхину Антониану и Клеопатре, дочери Гая Антониана, которая умерла в возрасте двадцати трех лет и семи месяцев, жителей Иола Кесарии, и их имена указывают на связь с семьей Антония[469].

Придворные Клеопатры Селены, по-видимому, умерли и были увековечены в Риме, и это подтверждает теорию о том, что у нее была резиденция в городе. Возможно, ее сводный брат Юл предоставил в распоряжение дом Антония, купленный у Помпея Великого в самом центре города, недалеко от театра Помпея, и там она проводила много времени на протяжении долгих лет[470]. Одной из служанок была Эклога Мим, которая в относительно молодом возрасте – восемнадцати лет – могла выступать в театре в Иоле Кесарии и оказалась настолько искусной в своем ремесле, что Клеопатра Селена взяла ее с собой в Рим, чтобы показать ее талант своей семье и друзьям[471]. Если ее имя как-то указывает на подход к искусству, значит, для своей аудитории она выбирала короткие эпизоды длинных пьес, а также отредактированные отрывки из пьес и стихотворений. Другими известными людьми из прислуги Клеопатры Селены были Хиос Юбатинус, слуга, ответственный не только за сервировку стола, но и за подачу блюд, и Юлия Старшая Юбатиана[472].

К этому времени мода на показ необычных людей, например больных дварфизмом, распространилась от Египта до Рима, и многие элитные семьи хвастались, что при их дворе живут карлики. Не исключено, что Клеопатра Селена могла предложить карлику Сизифу, сопровождавшему ее отца, место при мавретанском дворе. Она, вероятно, особенно радовалась такой возможности, потому что Август не был поклонником этого веяния[473]. Еще это был очередной способ для Клеопатры Селены и Юбы устроить монарший двор по подобию двора Птолемеев в Александрии.

В чем царская семья все-таки решила полностью подражать Августу, так это в содержании личной охраны: в 27 году до н. э. Октавиан основал императорскую гвардию. Юба и Клеопатра Селена создали свою схожую организацию, corporis custodes[474], о чем свидетельствуют письмена некоторых членов когорты, таких как Гиацинт, Крест и Гай Юлий Дапн (последний, судя по имени, предположительно был бывшим членом царского двора)[475]. Иол Кесария – единственный город римского мира, кроме Рима-города, в котором сохранились свидетельства о существовании такого института. Кроме того, царская семья, по-видимому, сформировала и использовала роту городских когорт, cohors urbana: сохранилась эпитафия, установленная в память об одном из ее членов, Эбуции Руфе, который погиб при исполнении служебных обязанностей[476]. Тот факт, что Кесария могла похвастаться этими двумя институтами, указывает на то, что Клеопатра Селена и Юба правили с размахом, прилагая совместные усилия, чтобы одновременно льстить императорскому культу в Риме и подражать ему[477]. Об этом свидетельствуют огромные размеры города и численность его населения, вследствие чего можно предположить, что его жители вполне могли выйти из-под контроля, а потому необходимость подобных институтов была очевидна. При этом члены этих организаций с молчаливого согласия могли относительно безнаказанно орудовать древними эквивалентами полицейских дубинок[478]. Возможно, также они обеспечивали безопасность поставок зерна из царства в Рим[479].

Одной из самых интересных обязанностей Клеопатры Селены и Юбы во дворце в Иоле Кесарии был прием послов и экзотических товаров из других стран Древнего мира. Примерно в то время, когда Клеопатра Селена и Юба обосновались в Мавретании, Август принимал посольства из таких отдаленных стран, как Индия и Китай, и получал всевозможные экзотические подарки, в том числе тигра, которого он представил на открытии театра Марцелла в честь своего племянника и молочного брата Юбы, тогда уже почившего[480]. Клеопатра Селена и Юба, возможно, принимали аналогичные делегации. Они, конечно же, организовывали и собственные экспедиции, в том числе на архипелаг у Западного побережья Африки, который назвали легендарными островами Блаженных (современные Канарские острова), и вернулись оттуда с интересными трофеями. Эти острова были нанесены на карту, зарегистрированы и получили подходящие классические названия: один был назван Канарией из-за многочисленных видов очень крупных собак, которые там обитали (отсюда произошло современное название Канарские острова). Двух таких собак поймали и доставили Клеопатре Селене и Юбе в Иол Кесарию. Они, предположительно, остались там на обозрение жителям города и могли послужить основанием царского зверинца, подобного тому, который в Александрии основали предки Клеопатры Селены. Или же, если их можно было приручить и выдрессировать, они могли стать своеобразными домашними животными при дворе. Другая экспедиция отправилась искать исток Нила и достигла озера под названием Нилидес, в котором водились крокодилы. Это открытие восприняли как доказательство, что Нил берет свое начало в Мавретании, хотя на самом деле его исток находится за тысячи километров, на другом конце континента[481]. Одного крокодила поймали и, как собак, привезли в столицу. Этот особый подарок, несомненно, привел Клеопатру Селену в восторг не только потому, что напомнил о родине, но и потому, что крокодил, по сути, был ее личным символом. Впоследствии его останки хранились в храме Исиды: в тот период было принято хранить в храмах всевозможные богатства, включая редкие и необычные предметы, и часто такому храму придавалось особое значение, обычно прагматичное или идеологическое[482]. В данном случае очевидно, что выбор пал на храм Исиды из-за египетского происхождения крокодила и особого значения для самой Клеопатры Селены.

Как и любая супружеская пара, Клеопатра Селена и Юба обменивались подарками по особым (а возможно, и не только) поводам. Один из предшественников Юбы, царь Богуд, однажды преподнес своей жене довольно необычный букет – пучок гигантского тростника и спаржи, которые он обнаружил во время военной кампании на западе Африки. Поскольку Юба сам был бесстрашным исследователем и путешествовал по всему царству, вполне вероятно, что на протяжении всего их брака он привозил Клеопатре Селене множество таких же интересных подарков, возможно, даже воссоздал букет, подаренный Богудом, когда открыл разновидность молочая, получившего название Euphorbia.

Во время своего правления Юба и Клеопатра Селена наблюдали за постепенной урбанизацией Мавретании, основывая новые города, которые, следуя римскому примеру, были тщательно спланированы, обустроены и заселены римскими гражданами (последним выделялись отдельные участки земли). Однако до сих пор ведутся дискуссии относительно числа коренного населения, переселившегося в эти города, и того, насколько оно приняло своих новых правителей. Примечательно, что после смерти Клеопатры Селены положение Юбы в царстве становилось все более шатким: без нее, ее уникального наследия и непревзойденного престижа он потерял прежнее влияние.

На протяжении всего эллинистического периода роль царицы никогда не была определена так же четко, как роль царя[483]. Его обязанности были ясны: от него ожидали, что он будет принимать решения в политической, судебной и военной сферах, а также выступать как покровитель и благодетель своих подданных. Обязанности царицы были менее серьезными и в некоторой степени зависели от конкретной личности. Юба был активным и в высшей степени одаренным правителем – в противном случае он не смог бы поддерживать стабильность в Мавретании на протяжении почти пяти десятилетий, – но в какой степени на это повлияла столь же активная и одаренная супруга, которая разделяла с ним бремя правления? Клеопатра Селена, в конце концов, видела, как правит Египтом ее мать, а позднее стала свидетельницей, как Октавия и Ливия внесли не слишком заметный, но очень значительный вклад в правление Августа в Римской империи. Примечательно, что большая часть предыдущих исследований, посвященных зависимому от Рима царству Мавретания, фокусировалась на царях, сначала Юбе, а затем Птолемее, из-за традиционного понимания мужской власти, но новые подходы к этому вопросу начинают рассматривать и женскую власть, которая проявлялась немного иначе. Таким образом, не будет преувеличением назвать Юбу и Клеопатру Селену соправителями, а не царем и его супругой, как это часто бывает с древними мужьями и женами. Она играла активную, а не пассивную роль в совместном проекте, которым было их правление; укрепление их власти в недавно созданном царстве требовало энтузиазма и постоянного участия обоих супругов[484]. В следующей главе мы рассмотрим роль Клеопатры Селены в мавретанской царской семье.

10. Благословенный брак?

Двадцатилетнее правление Клеопатры Селены в Мавретании отмечено ее попытками объединить свое прошлое и настоящее и создать что-то новое и самобытное. Она была способна на это благодаря своему сложному происхождению и мультикультурному наследию: по линии матери она происходила из македонской и сирийской царской семьи, по итогу правившей Египтом, а по линии отца принадлежала к римлянам и состояла в родстве с понтийскими и каппадокийскими правящими семьями. Она была замужем за членом нумидийской царской семьи. За свою относительно короткую жизнь она была принцессой Египта, царицей Крита и Киренаики, а теперь стала править Мавретанией. Проявления всех этих различных личностей, должно быть, были отчетливо видны еще при жизни и после нее, поскольку их следы остаются в древних литературных, документальных и археологических источниках как Римской империи, так и самой Мавретании.

Не секрет, что идентифицировать конкретных людей, изображенных на старинных портретах, очень трудно, если, конечно, эти люди не были достаточно выдающимися, чтобы иметь устойчивый портретный шаблон, который использовали достаточно часто, в том числе в различных средствах массовой информации (например, Александр Македонский или римские императоры), или их портреты не были подписаны (например, на погребальных памятниках обычных людей, которые часто сопровождались эпитафиями с упоминанием имен, информацией об их жизни и значительных достижениях). Что касается многих выдающихся личностей древности, то единственными достоверно идентифицируемыми их портретами являются те, которые изображены на монетах, хотя даже они не гарантируют передачу реалистичных черт внешности из-за древних идеологических художественных условностей, к которым прибегали многие монархи. К ним относятся подражание Александру Македонскому, изображение самого себя с божественными атрибутами (например, с бараньими рогами бога Зевса/Юпитера/Аммона) или проявление мягких, значительных черт – то, что греки (в частности, представители династии Птолемеев) называли tryphé. Так же обстоит дело и с Клеопатрой Селеной. Ее портреты на мавретанских монетах свидетельствуют о том, что она следовала примеру своей матери и представляла себя в образе эллинистической царицы: волосы были уложены в прическу «дыня» и удерживались диадемой – традиционным головным убором эллинистических царей, а иногда даже цариц. Первоначально диадема представляла собой полоску белой ткани, завязанной узлом на затылке, концы которой оставляли свободно висеть. Другим древним головным убором, который использовался для обозначения высокого статуса его владельца, был стефан (stephane) – венец, центральная часть которого выше, чем по бокам. Ранние царицы эпохи Птолемеев, чьи портреты чеканили на монетах, такие как Арсиноя II, были изображены со стефаном, увенчанным вуалью, а не диадемой, что указывало на их божественный статус. Несмотря на то что Клеопатра VII отождествлялась с богиней Исидой, она предпочитала изображать себя в диадеме, возможно, для того, чтобы подчеркнуть свое положение как царицы-соправительницы, а не жены царя. Похоже, Клеопатра Селена последовала ее примеру, подчеркивая, что она правила бок о бок с Юбой как равная, а не как подчиненная ему. Это прослеживается в одной из монет, выпущенной на шестой год их совместного правления, на аверсе которой был изображен Юба в сопровождении латинской подписи: REX IUBA REGIS IUBAE F («Король Юба, сын короля Юбы»), а на реверсе – Клеопатра Селена и подпись на греческом языке: BASI KLEO KLEOPA THUGA («Царица Клеопатра, дочь [царицы] Клеопатры»)[485].

Искусствоведы используют такие монеты в качестве справочного материала при попытке идентифицировать портреты Клеопатры Селены, выполненные в различных жанрах[486]. Если мы примем их за достоверное воспроизведение ее черт, то станет ясно, что она унаследовала характерный нос своих предков по материнской линии.

Портреты, которые были предварительно определены как изображения Клеопатры Селены, находили в различных местах по всей Мавретании, хотя искусствоведы часто отождествляют их с ее знаменитой – или, точнее, печально известной – матерью, а не с ней самой[487]. Одним из таких портретов является мраморный бюст, датируемый 10–1 годами до н. э., который в настоящее время хранится в музее Шершеля и обозначен как «Клеопатра Селена», однако когда он появляется в публикациях, то часто идентифицируется неверно[488].

Женщина, запечатленная на этом бюсте, зрелая, с прической в виде «дыни» с небольшой диадемой, но черты ее лица несколько отличаются от немногих сохранившихся мраморных портретов, на которых, как сходятся во мнении искусствоведы, изображена Клеопатра. Поскольку у нас нет письменных описаний внешности ни Клеопатры Селены, ни ее матери, а единственными достоверно идентифицированными портретами, сохранившимися с античных времен, являются изображения на монетах, на которых они показаны только в профиль, трудно сказать, походили ли они друг на друга (за исключением их выдающихся носов). Учитывая место находки, можно с уверенностью сказать, что это, скорее всего, портрет взрослой Клеопатры Селены, царицы в расцвете сил, решившей изобразить себя в стиле, который предпочитали ее мать и предки из династии Птолемеев. Так как монарший двор в Иоле Кесарии располагался далеко от Рима и именно монархи союзных государств посещали императорскую семью, а не наоборот, предстать в таком виде на портретах было для нее относительно безопасно, учитывая вдобавок, что никаких сведений о том, что кто-либо из членов императорской семьи когда-либо бывал в Мавретании, нет.

И Клеопатра Селена, и Юба почтили память своих родителей в городах своего нового царства. Изначально после своей смерти Антоний был предан damnatio memoriae[489]: его статуи были снесены, его день рождения был объявлен dies nefas, «несчастливым днем» в римском календаре, а Антониям запретили когда-либо называть сыновей Марком, поэтому маловероятно, что Клеопатра Селена осмелилась бы почтить его память публично[490]. Однако, поскольку в Египте Октавиан разрешил оставить на месте статуи Клеопатры VII благодаря политическим маневрам и своевременному пожертвованию 2000 талантов золота от ее верного придворного Архибия и потому, что статуя Клеопатры стояла в храме Венеры-Прародительницы на Форуме Цезаря в самом центре Рима, Клеопатре Селене скорее удавалось почтить память своей матери[491]. Мраморный бюст, найденный в Шершеле и в настоящее время хранящийся в городском музее, возможно, изображает покойную царицу Египта[492]. Он мог стоять рядом с мраморным бюстом, который также был найден в Шершеле, но сейчас находится в Лувре и, как полагают, представляет отца Юбы, короля Нумидии Юбу, из-за его необычной прически в сочетании с бородой. Эту черту внешности Юбы Старшего Цицерон прокомментировал, а Цезарь высмеял, однажды даже упомянув во время ссоры, которая произошла между ними[493]. Кроме того, мужчина носит диадему, указывающую на его царский статус.

Этот бюст очень похож на его собственные портреты, которые Юба Нумидийский помещал на монетах. На лицевой стороне портрет Юбы сопровождается латинской подписью REX IUBA, «Король Юба». На оборотной стороне – храм в классическом стиле с пунической надписью, которая переводится точно так же[494]. Возможно, именно это вдохновило царскую чету на выпуск собственных двуязычных монет.

Сходство портрета с Зевсом/Юпитером интригует и наводит на мысль, что Юба пытался прославить своего отца так же, как Антоний и Клеопатра прославляли себя при жизни, отождествляясь с греческим богом Дионисом и египетской богиней Исидой[495]. Также сохранилась гравировка из красного стекла, на которой, как было установлено, изображен портрет Юбы Нумидийского, датируемый серединой I века до н. э. (в настоящее время она хранится в Британском музее)[496]. Возможно, подобно Клеопатре Селене, Юба был вынужден почтить память своего опозоренного отца в частном порядке.

Как только их правление стало легитимным, Клеопатра Селена и Юба решили основать собственную династию, чтобы закрепить за собой власть. Точное количество их детей неизвестно, как это часто бывает в случае с семьями времен Античности. Однако в древней литературе нет и упоминаний о каких-либо междоусобицах, которые были распространены в других эллинистических царствах и, несомненно, происходили по всему Средиземноморью в Иудее примерно в это время. Поскольку такие междоусобные войны несли очень серьезные последствия, в том числе политические, и часто приводили к матереубийству, отцеубийству, братоубийству и женоубийству, римские авторы обратили бы на это внимание, произойди что-то подобное. Молчание указывает на то, что семья была стабильной, и в том числе по этой причине правление Юбы было безопасным, длилось так долго, а после его смерти ему наследовал напрямую сын.

Бюст из белого мрамора изображает царя Нумидии Юбу I с великолепной бородой и прической

В течение двух десятилетий их брака и совместного правления, в то время как Юба проводил много времени на границах государства, отражая набеги враждебных племен, вполне вероятно, что Клеопатра Селена находилась в Иоле Кесарии, правя царством в его отсутствие. В конце концов, она обладала более престижным происхождением, более тесными связями с императорской семьей, более высоким статусом и, как следствие, большим личным авторитетом. Она, несомненно, поддерживала постоянные контакты не только с Августом, но с влиятельными женщинами по всему Средиземноморью, включая императрицу Ливию, свою приемную мать Октавию, своих сводных сестер Антонию Старшую и Антонию Младшую, а также женщин из династии Иродиадов и других восточных царств[497]. То, что это было характерно для цариц государств-клиентов и других могущественных женщин античного Средиземноморья, очевидно, и некоторые дразнящие намеки на подобные связи можно найти в трудах древних историков, таких как Тацит и Иосиф Флавий. Например, Клеопатра VII переписывалась с царицей Абой из Ольбе (современная южная часть Центральной Турции) и Александрой, матриархом династии Хасмонеев, а Ливия – с Саломеей из Иудеи (сестрой царя Ирода Великого), царицей Боспорского царства Динамис (современный Восточный Крым и Таманский полуостров), царицей Понта Пифадоридой (также известной как Пифодорида) и ее дочерью Антонией Трифеной; две последние женщины даже останавливались у нее во время своих визитов в Рим[498]. Также вероятно, что Клеопатра Селена посещала Рим по важным поводам, таким как погребальные обряды, организованные после смерти Октавии в 11 году до н. э., и освящение Алтаря Мира в 9 году до н. э.

Хотя древние историки, как правило, не уделяют много внимания правительницам дружественных государств или, по крайней мере, тем из них, кто достиг определенного успеха, стоит задуматься о том, что они говорят о них, когда все-таки упоминают[499]. Возьмем, к примеру, Беренику, дочь царя Ирода Агриппы I и сестру царя Ирода Агриппы II, еврейскую царицу, которая известна нам из-за длительной любовной связи с будущим римским императором Титом[500]. В различных античных источниках подробно описывается, как шокировало римлян то, что она не только оказалась любовницей Тита, но и вмешивалась в управление Римской империей и в ее судебную систему. По сообщениям современников, она умоляла своего брата заменить смертные приговоры пожизненным заключением и даже участвовала в судебных разбирательствах в качестве судьи[501]. Кульминацией этого скандала стало то, что в театре пара подверглась нападкам со стороны Диогена и Гераса, двух философов-киников, и Тит, осознав, насколько непопулярными были их отношения у римского народа (и как это вдохновляло на сравнения с Антонием и Клеопатрой VII), немедленно отослал Беренику прочь[502]. Однако следует иметь в виду, что, хотя такое поведение и было скандальным для Римской империи, где женщинам полагалось править мягко и тихо (если они вообще обладали какой-либо властью), правительницы государств-клиентов, особенно те, которые правили единолично или автономно, были бы гораздо более заметны в собственных царствах и на периферии. Их вовлеченность во все аспекты управления своими царствами была само собой разумеющейся, вплоть до того, что их подданные могли огорчиться, если царица ими не интересовалась.

Клеопатра Селена всю свою сознательную жизнь была успешной союзной царицей. Поскольку на момент смерти ей было всего около тридцати пяти лет, вполне вероятно, что, подобно многим другим женщинам классической древности, как знаменитым, так и неизвестным, она умерла при родах. От этой судьбы ее не могли защитить ни престиж, ни власть. Опасность беременности и родов как для матери, так и для ребенка была хорошо известна, и люди постоянно, хотя зачастую и тщетно, в попытке защитить женщин обращались к многочисленным божествам. Кринагор Митиленский, придворный поэт императора, который в 25 году до н. э. восславил свадьбу Клеопатры Селены и Юбы, также написал стихотворение, адресованное сводной сестре Клеопатры Селены Антонии Младшей. Она вышла замуж за пасынка Октавиана и сына Ливии Друза, и Кринагор сочинил следующую поэму, когда она была беременна, призывая царя и царицу богов, Зевса и Геру, а также Эпиону, жену бога врачевания Асклепия, обезопасить ее во время родов:

Гера, Илифии мать, Телея Свершенная,

Зевс, отец всех рожденных, меня вы послушайте

И одарите Антонию легкими муками в нежных руках Эпионы,

Радостью одарите мужа и матерей их обоих.

В чреве своем хранит она кровь великих домов[503].

Эта эпиграмма связана с первой беременностью Антонии Младшей примерно в 15 году до н. э. и рождением ребенка, который умер в младенчестве или раннем детстве; хотя она много раз была беременна, только трое из ее детей дожили до зрелого возраста (Германик, Ливилла и будущий римский император Клавдий)[504]. Примечательно, что Кринагор признает здесь отцовство Антония, хотя и косвенно. Возможно, он написал одно или несколько похожих стихотворений для Клеопатры Селены; в конце концов, она тоже хранила кровь великих домов, возможно, даже более великих и многочисленных, чем ее сводная сестра. Более того, когда речь заходит о таких высокопоставленных личностях, смерть матери и ребенка может иметь как политические, так и личные последствия (ранее дочь Цезаря Юлия была замужем за его политическим союзником Помпеем Великим, а после смерти Юлии и ее ребенка их союз распался, и вскоре началась гражданская война). Какова бы ни была причина ранней смерти Клеопатры Селены, Кринагор написал еще одно стихотворение в качестве панегирика:

Вставшая вечером поздно луна окружалась туманом,

Чтобы от ночи укрыть тяжкое горе свое:

Милая ей и одно с ней носившая имя Селена,

Тенью безжизненной став, в мрачный спустилась Аид.

С нею, живою, делилась она красотою лучистой,

С нею же, мертвой, теперь хочет и тьму разделить[505].

Поскольку слова Кринагора относятся к лунному затмению, которое, по-видимому, произошло примерно в то же время, при помощи астрономических данных можно вычислить хотя бы приблизительную дату ее смерти. В период его творчества и в период, когда жила Клеопатра Селена, было четыре года, в течение которых происходили лунные затмения, которые наблюдали как в Иоле Кесарии, так и в Риме: 5 год до н. э., 1 год до н. э., 3 год н. э. и 7 год н. э.[506]. Однако в связи с подробностями лунного затмения, которые он приводит, было высказано предположение, что ее смерть может быть точно датирована одним из двух затмений, произошедших либо 23 марта 5 года до н. э., либо 4 мая 3 года н. э. (чрезвычайно редкое достижение, когда речь идет о древней исторической личности), причем первая дата является наиболее вероятной[507]. В Иоле Кесарии Луна была полностью закрыта тенью от Земли, в то время как в Риме на восходе она закрыта лишь частично и полностью исчезла только через пятнадцать минут, а все затмение продолжалось почти два часа. Древние наблюдатели рассматривали затмения как предзнаменования надвигающейся гибели, они часто ассоциировались с неминуемой смертью. Кроме того, лунные затмения считали следствием колдовства, а ведьм осуждали за их предполагаемую способность «опускать» Луну. Это стихотворение также позволяет нам получить некоторое представление о том, как смерть Клеопатры Селены повлияла на знавших ее людей, поскольку оказалась достойной того, чтобы ее запечатлели для потомков[508]. Кринагор трогательно связывает Клеопатру Селену и ее божественную тезку, что, возможно, является поэтическим эквивалентом этого изображения богини Луны на алтаре, найденном в Италии и датируемом II веком н. э. (в настоящее время он выставлен в Лувре)[509].

Клеопатра Селена, возможно, была первым членом семьи, кого похоронили в царском мавзолее, который Юба построил для себя, своей жены и потомков. Однако, если предположить, что у них был ребенок или дети, которых она пережила, такие как маленький мальчик, изображенный на Алтаре Мира, их останки вскоре должны были извлечь из могилы и поместить в гробницу рядом с ней.

Совместное правление Клеопатры Селены и Юбы в Мавретании было успешным, а их власть получила настолько крепкую поддержку, что через три года после ее смерти, во 2 году до н. э., Юба осмелился передать свое царство в руки советников. Он отправился сопровождать внука, приемного сына и признанного наследника Августа, Гая Цезаря, в экспедиции в Аравию. Возможно, он все еще скорбел о потере жены и подруги и решил, что полная смена обстановки пойдет ему на пользу. На следующий год, в 1 году до н. э., во время своего похода он посетил двор каппадокийского царя Архелая и встретился там с его дочерью, принцессой Глафирой. Она состояла в дальнем родстве с Клеопатрой Селеной по браку и даже была связана с Антонием через его роман с ее бабушкой, также носившей имя Глафира (предположительно, именно эта связь способствовала тому, что Архелай был коронован царем Каппадокии несколькими десятилетиями ранее)[510]. Юба женился на Глафире, и, хотя этот брак, вероятно, изначально задумывался, чтобы объединить западные и восточные государства-клиенты, он не оправдал себя; примерно через год Юба развелся, покинул экспедицию и вернулся в Мавретанию[511]. Судя по всему, Глафира никогда не была в Мавретании и не пыталась править им на манер Клеопатры Селены; не выпускались и монеты с ее изображением или символами, как в случае с ее предшественницей. На самом деле брак Глафиры с Юбой почти не упоминается в древних источниках по сравнению с теми многочисленными подробностями о ее первом и третьем замужествах, которые известны нам.

Мраморный алтарь, который изображает богиню Селену, II век н. э.

В последующие годы ни Юба, ни Птолемей не забыли Клеопатру Селену, о чем свидетельствует монетный клад, найденный примерно в 17 году н. э. в Алькасаре близ Танжера. Этот клад содержит монеты, которые могут быть датированы 11–17 годами н. э. и состоят не только из монет, выпущенных совместно Клеопатрой Селеной и Юбой, но и из тех, которые Клеопатра Селена выпустила самостоятельно. Это означает, что данные монеты не были изъяты из обращения после ее смерти и спустя десятилетия все еще использовались бывшими подданными. Проблема с кладами монет заключается в том, что их очень трудно точно датировать; без каких-либо подтверждающих доказательств лучшее, что вы можете сделать, – это заключить, что они были депонированы немногим позже выпуска последней монеты. Такому подходу часто недостает точности, особенно когда речь заходит о классической древности, когда монеты могли оставаться в обращении десятилетиями, если не столетиями (показательный пример: монеты, выпущенные Антонием, были найдены в Британии, несмотря на то что эта территория стала Римской империей только в 43 году н. э. под покровительством внука Антония, императора Клавдия). Это заставило некоторых ученых усомниться в том, действительно ли Клеопатра Селена умерла в 5 году до н. э. или же она прожила еще как минимум двадцать два года, правя Мавретанией в отсутствие Юбы и продолжая выпускать монеты собственной чеканки[512]. Однако за это время не сохранилось никаких других ее следов в исторических или археологических записях или, по крайней мере, ни одного, который был бы опознан на сегодняшний день. Тот факт, что во время своего отсутствия Юба женился на другой женщине, хотя их брак и не продлился долго, говорит, что он уже не был женат на Клеопатре Селене, поскольку римские граждане не практиковали многоженство, а мужчины, которые имели несколько крепких отношений (как делал, например, Антоний), серьезно порицались[513]. Юба действительно поступил бы глупо, если бы его стали сравнивать со своим покойным тестем. Не исключено, что пара на какое-то время рассталась и даже развелась, что позволяет нам представить сценарий, в котором Клеопатра Селена осталась в Мавретании и правила независимо и успешно, в то время как у Юбы было что-то вроде кризиса среднего возраста, и он отправился путешествовать, снова женился, развелся, а затем вернулся домой, чтобы примириться с Клеопатрой Селеной и впоследствии снова жениться на ней. Несмотря на вражду между Августом и Клеопатрой VII, Август не возражал против союзных правительниц-женщин при условии, что они признают верховенство его и Рима; в тот же период он назначил царицу Динамиду, внучку царя Митридата VI Понтийского, главного врага Рима, править Босфором[514]. И все же это оказалось очень сложное решение, которое имело серьезные дипломатические последствия и значительно нарушило политическую стабильность, чем привлекло внимание древних комментаторов и оставило некоторый след в исторических записях.

Еще одна потенциальная проблема, связанная с историческими источниками этого периода и с тем, что в них записано (или, скорее, не записано), касается Александра Гелиоса и Птолемея Филадельфа. Как обсуждалось ранее, сегодня ученые сходятся во мнении, что братья Клеопатры Селены умерли в детстве: Птолемей Филадельф умер где-то в 30 или 29 году до н. э., до тройного триумфа Октавиана, а Александр Гелиос – после, в 29 году до н. э., но до 20 года до н. э., поскольку он не упомянут ни в одном из источников, в которых рассказывается о составе императорской семьи или о жизни многолюдного двора в 20-х или 10-х годах до н. э. Единственным древним автором, упоминающим мальчиков в этот период, является Кассий Дион, который писал в конце II и начале III веков н. э., то есть примерно через 250–300 лет после описываемых им событий, при этом он лишь вскользь упоминает о них в связи с браком Клеопатры Селены и Юбы. Согласно Диону, «[Октавиан] отдал и служанку, и царство своих отцов [Юбе] и в качестве одолжения сохранил жизни Александру и Птолемею»[515]. Поскольку Клеопатра Селена и Юба поженились примерно в 25 году до н. э., через пять лет после того, как Октавиан взял на себя воспитание троих детей, кажется странным, что он ждал пять лет, прежде чем принять решение об их будущем, тем более что Птолемей Филадельф уже исчез из поля зрения общественности к 29 году до н. э. Не менее странным представляется и то, что ни один из других древних авторов, описывающих судьбы детей Антония в течение десятилетий после его смерти, упоминая не только о заключении браков и рождении детей, но и о карьере, которую они сделали, не уделяет внимания ни Александру Гелиосу, ни Птолемею Филадельфу. Мы ожидали бы встретить информацию об их женитьбе, детях или карьере, политической или военной, как того требовало их положение в обществе и близость к власти и императорской семье. Теоретически возможно, что Октавиан был готов содержать мальчиков, пока они не достигли совершеннолетия, чтобы после этого избавиться от них, когда они станут потенциальной угрозой (как он поступил с их старшими братьями Цезарионом и Марком Антонием Антиллом в 30 году до н. э.). В теории возможно также и то, что он решил не следовать этому плану после продолжительных переговоров с Клеопатрой Селеной и Юбой и их заверений, что если братьям будет позволено остаться в живых, они проведут жизнь в относительной безвестности в Мавретании, не женятся и не заведут детей, которые, в свою очередь, тоже могли стать потенциальной угрозой. Однако их единокровный брат Юл Антоний, римлянин и носитель имени своего отца, плод законного брака между Антонием и третьей женой Фульвией, представлял бóльшую угрозу. Тем не менее его не только пощадили и содержали до достижения совершеннолетия, но и поощряли к продолжению политической карьеры вплоть до получения звания консула. Таким образом, хотя и заманчиво думать, что Август доверял Клеопатре Селене и Юбе настолько, что отдал под их опеку Александра Гелиоса и Птолемея Филадельфа и что два этих избалованных принца дожили до почтенных лет в условиях бессрочного домашнего ареста в царском дворце в Иоле Кесарии, такой исход кажется маловероятным. Если бы Август был так обеспокоен их возможной причастностью к должностным преступлениям, он бы либо казнил их, либо держал в Риме, где имел над ними постоянный контроль. Этот последний сценарий, по сути, был предложен недавно, с учетом того, что, в отличие от их единокровного брата Юла, мальчики не могли выбрать традиционную римскую политическую или военную карьеру. Однако их также нельзя было использовать в дипломатических целях на тот случай, если кому-нибудь из царей или цариц государств-клиентов придет в голову идея воспользоваться могущественным союзом Антония или Клеопатры посредством брака, подобного тому, который был запланирован Антонием между Александром Гелиосом и принцессой Иотапе Мидийской[516]. Такой ход действий имел дополнительное преимущество и отбивал охоту у потенциальных претендентов на египетский трон заявлять о себе: в конце концов, как их притязания могли быть обоснованными или иметь надежду на успех, если один, два или даже все трое детей Клеопатры были все еще живы[517]? И все же даже если эта позолоченная клетка была последней остановкой для Александра Гелиоса и Птолемея Филадельфа, то, несомненно, еще бóльшая ирония заключается в том, что в однозначно патриархальном обществе, каким была Римская империя, из троих детей Антония и Клеопатры именно девочка в конечном итоге завладела властью и была ближе всех к осуществлению восточных пророчеств, которые предвосхищали их рождение, а также надежд и стремлений их родителей.

Какую бы дату мы ни выбрали для смерти Клеопатры Селены, очевидно, что она умерла несколько преждевременно. Несмотря на это, также очевидно, что репутация сохранялась еще долго после ее смерти, помогая мужу и сыну узаконить свои права на власть и обеспечить выживание царства и династии. Именно на нее и ее представителей мы обратим наше внимание.

11. Семейный вопрос: Вторая династия Птолемеев

Составить генеалогическое древо династии Птолемеев, начиная с Птолемея I Сотера и его различных жен и любовниц в конце IV века до н. э. и заканчивая Клеопатрой Селеной в конце I века до н. э., относительно просто. Конечно, остаются некоторые пробелы (например, имена матери и бабушки Клеопатры VII неизвестны, что дало почву для множества спекуляций у древних историков), но, по крайней мере, мы имеем представление о каждом поколении этой династии, мужчинах и женщинах, а также об их связях. К сожалению, нельзя сказать то же о поколениях, последовавших за Клеопатрой Селеной.

У Клеопатры Селены и Юбы определенно был по меньшей мере один сын, которого они назвали Птолемей. Предположительно, он родился между 13 и 9 годами до н. э. и правил вместе с Юбой после смерти Клеопатры Селены приблизительно в 5 году до н. э.[518].

Выбор имени Птолемей вместо имени Юба или предков царя, такого как Гиемпсал, как звали его деда, вызывает вопросы. Был ли у него старший брат, названный в честь отца, который умер в детстве и сделал Птолемея следующим наследником, или же Клеопатра Селена и Юба намеренно решили подчеркнуть ее царское наследие и продолжить (или возродить династию Птолемеев) на Западе? В противном случае она была бы не первой македонской женщиной, которая подчеркивала свое происхождение по линии матери: жена Филиппа Македонского Аудата, иллирийская принцесса, передала семейные традиции своей дочери Кинане, а Кинана в свою очередь передала их своей дочери Адее Эвридике[519]. И, конечно же, саму Клеопатру Селену назвали в соответствии с ее материнским наследием, а не с отцовским. Как уже упоминалось, вполне вероятно, что Клеопатра Селена посещала Рим по важным историческим поводам, таким как освящение Алтаря Мира Августа в 9 году до н. э. Было высказано предположение, что она и один из ее детей изображены на фризе для процессий рядом с членами семьи Юлиев-Клавдиев, что свидетельствует о том, какую репутацию в семье Августа она сохранила[520].

Белый мраморный бюст Птолемея Мавретанского, сына Клеопатры Селены

Алтарь дошел до наших дней практически в первозданном виде и хранится в специально построенном музее Алтаря Мира Августа, спроектированном архитектором Ричардом Мейером в центре Рима рядом с мавзолеем Августа (хотя в древности он располагался не на Марсовом поле, а в другом месте). После его повторного обнаружения в 1938 году под палаццо Перетти, рядом с базиликой Сан-Лоренцо-ин-Лучина, он был раскопан, вывезен и восстановлен на своем нынешнем месте в ознаменование 2000-летия со дня рождения Августа. Алтарь был воздвигнут римским Сенатом 4 июля 13 года до н. э. в честь возвращения Августа в Рим после трехлетнего отсутствия (когда он усмирил непокорные провинции Испании и Галлии), хотя был освящен только четыре года спустя, 30 января 9 года до н. э. На его северной и южной сторонах находятся рельефы с церемониальными шествиями Августа, его ближайших родственников и других выдающихся римлян, прошедшими в 13 году до н. э. При посещении вы можете обойти весь алтарь по периметру и даже зайти внутрь. Если Клеопатра Селена изображена на фризе для процессий на северной стене алтаря вместе с членами семьи Августа, среди которых, как полагают, также присутствуют ее сводный брат Юл Антоний и сестры Антония Старшая и Антония Младшая, то ребенок рядом мог быть сыном, родившимся вскоре после ее замужества, но умершим до достижения зрелости. То, что Клеопатра Селена, по-видимому, впервые появляется на монетах вместе с Юбой на шестой год его правления, примерно в 20–19 годах до н. э., когда ей было около 21 года, можно рассматривать как доказательство, что именно тогда она родила их первого ребенка, и совместная монета показывает, что Юба решил отметить это событие. Женщина и ребенок на фризе одеты в накидки с бахромой, что выделяет их как пару.

Такие одежды, обычно окрашенные в фиолетовый цвет с золотой каймой, носили в семьях благородного происхождения в эллинистический период и ассоциировались, в частности, с яркими жителями регионов Восточного Средиземноморья. Обычному римскому гражданину такой наряд носить не подобало (помним, что Антоний подвергся критике за свой выбор пурпурной и золотой одежды), но вполне подходил для союзного монарха или члена его ближайшей семьи. Однажды отец Юбы, король Нумидии Юба, как сообщается, упрекнул римского полководца за ношение такого плаща в его присутствии, поскольку простой полководец не должен одеваться как царь, поэтому очевидно, что африканские монархи предпочитали эти атрибуты в дополнение к восточным[521].

Такая мантия была бы отличным способом для Клеопатры Селены и ее сына продемонстрировать не только себя, но и царство Мавретания, поскольку пурпурную краску предположительно получали в красильных мастерских, расположенных на Пурпурных островах мавретанского побережья. Если предположить, что эти фигуры – Клеопатра Селена и ее старший сын, то их изображение на памятнике дает понять, насколько важную роль она и ее семья играли во времена принципата Августа: человеческое воплощение его политики, олицетворяющее римское присутствие в Северной Африке. Если Клеопатра Селена действительно ездила в Рим со своим сыном на освящение Алтаря в 9 году до н. э., то вполне возможно, что он стал жертвой городского климата и болезней, как, по-видимому, и ее младший брат Птолемей Филадельф в 29 году до н. э., когда ему было примерно столько же лет. К сожалению, лицо женщины настолько повреждено, что ее невозможно окончательно идентифицировать, и, хотя черты лица ребенка имеют сходство с сохранившимися портретами Юбы и Птолемея, мы не можем что-либо утверждать наверняка, поскольку в других исторических источниках о нем ничего не сказано.

Как и родители, Птолемей мог проводить часть своего детства в Риме. Там он был бы членом семьи сначала Августа, а затем его преемника Тиберия, получил бы образование, соответствующее его статусу будущего союзного монарха, прежде чем в конце концов вернуться в Мавретанию зрелым мужчиной в 21 году н. э., чтобы два года править в тандеме со своим отцом, вплоть до смерти Юбы в 23 году н. э.[522] Может быть, Юба привык к наличию соправителя? Или управлять Мавретанией было не под силу одному человеку, чтобы справиться с непокорными племенами, что требовало проводить время вдали от столицы?

После отца Птолемей правил единолично вплоть до своей собственной смерти 17 лет спустя, в 40 году н. э. Он был вызван в Рим двоюродным братом, императором Гаем, более известным как Калигула, и казнен по причинам, которые, помимо жестокости и неуравновешенного характера Калигулы, остаются неясными[523]. Из-за его паранойи и вытекающей из нее склонности к изгнанию или убийству некогда любимых членов семьи и друзей ни один из древних источников не останавливается слишком долго на этом эпизоде и не разбирает причины, хотя есть записи, что он испытал Птолемея, отправив к нему гонца со словами: «Тому, кто это привез, не делай ни добра, ни зла»[524]. Согласно биографу Калигулы Светонию, Птолемей был верным союзником своего двоюродного брата, но император позавидовал тому, как хорошо он выглядел, когда, облаченный в великолепный пурпурный плащ, входил в амфитеатр, чтобы посмотреть на гладиаторские игры[525]. Возможно, тогда в очередной раз сказочные плоды Пурпурных островов Мавретании были выставлены на всеобщее обозрение – со стороны Птолемея было разумно последовать примеру своей матери и предстать перед императорским двором в таком наряде, не только демонстрируя себя и свое царство, но и почтительно показывая, что Римская империя стоит подобных усилий. Историк Дион Кассий пишет, что Калигула завидовал богатству Птолемея, но не одного его постигла такая судьба: император много раз лишал тех, кого он считал потенциальным соперником, таких знаков отличия, как триумфальные регалии, которые передавались в семьях из поколения в поколение[526]. Последующие попытки рационализировать действия Калигулы включали предположения, что он боялся заговора против него и возможной связи Птолемея и заговорщика Корнелия Лентула Гетулика, поскольку те знали друг друга с юности[527]. Как и его отец, Птолемей был чрезвычайно способным полководцем. В знак признания его военной доблести Тиберий – предшественник Калигулы на посту императора, приемный сын Августа и друг детства Клеопатры Селены и Юбы – в 24 году н. э. наградил его триумфальными почестями. Тогда они включали в себя право носить весьма характерные триумфальные регалии – лавровый венок, отделанный золотом, тунику, расшитую пальмовыми листьями, пурпурную тогу с золотой каймой, а также жезл из слоновой кости. До него в 6 году н. э. Август наградил Юбу такими же регалиями за воинскую доблесть[528]. Возможно, Птолемей даже носил что-то подобное в присутствии Калигулы, и это вызвало у императора приступ кровожадного безумия. Сам Калигула оказался очень неудачным полководцем и не мог соответствовать славной репутации своего отца Германика Юлия Цезаря (племянника Клеопатры Селены) или деда Нерона Клавдия Друза (еще одного друга детства Клеопатры Селены, который женился на ее сводной сестре Антонии Младшей). Он получил имя Германик в 9 году до н. э. за свои победы над германскими народами на рейнской границе Римской империи[529]. Учитывая такое внимание к внешнему виду, также высказывались предположения, что преждевременно облысевший Калигула завидовал великолепным волосам Птолемея[530]. В любом случае, по-видимому, из-за внешности Птолемея, его вкуса к выбору одежды, знатного происхождения или военной доблести Калигула считал, что Птолемей более привлекателен и больше походит на императора, чем он сам, и не смог с этим смириться. Примечательно, что верный подданный Птолемея Эдемон отказался мириться с казнью своего царя и попытался поднять восстание против преемника Калигулы Клавдия (его дяди, брата Германика и, следовательно, еще одного племянника Клеопатры Селены)[531].

Похоже, что у Клеопатры Селены и Юбы также была по крайней мере одна, а возможно, и несколько дочерей, имена которых доподлинно неизвестны, но которые, по-видимому, впоследствии вышли замуж за представителей других ближневосточных царских семей[532]. Две афинские надписи относятся к ливийским принцессам, в одной из них уделяется особое внимание фразе «дочь царя Юбы»; вероятно, ее создали во время какого-либо из многочисленных визитов семьи в знаменитый греческий город, поскольку Юбу иногда называли «ливийцем»[533]. Однако имя принцессы не сохранилось, но, исходя из того, что Клеопатра Селена и Юба назвали сына Птолемеем, возможно, что они также выбирали женские имена династии Птолемеев и для своих дочерей: Клеопатра, Арсиноя и Береника.

Однако историк Тацит сообщает, что некто Антоний Феликс, императорский вольноотпущенник, который впоследствии служил губернатором римской провинции Иудея, женился на женщине по имени Друзилла, внучке Антония и Клеопатры[534]. Феликс, по-видимому, был крайне неприятным человеком и занимал значительно более низкое положение, чем принцесса из древнего и знатного рода (его имя указывает на то, что он был бывшим рабом и, вероятно, принадлежал семье одной из сестер Клеопатры Селены). Это говорит о том, что после смерти Птолемея и присоединения его царства в 40 году н. э. оставшиеся ближайшие родственники не пользовались таким благосклонным покровительством со стороны своих императорских родственников, каким отличилась Клеопатра Селена. Феликс был братом фаворита императора Клавдия, Антония Палланта, так что, вероятно, тот замолвил пару слов перед императором о заключении такого брака. Итак, если Тацит прав и Друзилла – внучка, а не правнучка Антония и Клеопатры, то она могла быть дочерью именно Клеопатры Селены и Юбы. Это был странный выбор имени, но мы можем предположить, что девочку назвали в честь либо Ливии Друзиллы, жены Августа, либо Нерона Клавдия Друза Германика, более известного как Друз Старший, ее сына и ровесника Клеопатры Селены и Юбы (а также шурина первой благодаря своей женитьбе на ее сводной сестре Антонии Младшей)[535]. Если эта Друзилла была дочерью Клеопатры Селены и Юбы, то такое имя, возможно, связано с тем, что она родилась около 9 года до н. э., вскоре после смерти ее дяди Друза Старшего, который упал с лошади во время военной кампании в Германии. Но в таком случае она была бы слишком стара, чтобы более чем полвека спустя выйти замуж за Феликса. Однако, будь она внучкой Клеопатры Селены и Юбы и дочерью их сына Птолемея, ее могли назвать либо в честь Ливии Друзиллы, умершей в 29 году н. э., либо в честь сестры Калигулы, умершей в 38 году н. э. Обеих Птолемей должен был хорошо знать; тогда по возрасту Друзилла могла бы выйти замуж за Феликса. Вполне логично, что, будучи младенцем на момент казни своего отца, Друзилла была доставлена в Рим и воспитывалась в императорском доме до тех пор, пока ее не смогли использовать в имперских политических и династических махинациях, что случилось с обеими ее бабушками и дедушками и что, по-видимому, произошло во времена правления императора Клавдия.

Убийца Птолемея ненадолго пережил его: Калигула стал жертвой заговора между членами преторианской гвардии, Сенатом и императорским двором и был убит в начале 41 года н. э. После ряда политических и военных потрясений ему наследовал Клавдий, его дядя по отцовской линии, и именно во время его правления, в 44 году н. э., царство Мавретания окончательно перестало существовать. Впоследствии ее земли были присоединены к Риму и стали двумя римскими провинциями: Мавретанией Тингитанской на западе, названной в честь столицы, города Тингис (современный Танжер), и Мавретаней Цезарианской на востоке, названной в честь города Кесария. Древнее царство и его молодая династия вскоре были забыты как их современниками, так и последующими поколениями.

Писатели и ученые, как правило, уделяют мало внимания династии Птолемеев после смерти Клеопатры VII, поскольку ее представители больше не владели Египтом и, следовательно, не имели какого-либо исторического значения. При этом они пренебрегают также Клеопатрой Селеной и ее потомками. В тех редких случаях, когда кто-то все-таки проявляет к ней интерес, он обычно не распространяется на ее сына Птолемея. Это нежелание как древних, так и современных ученых рассматривать матрилинейность означает, что зачастую они упускают из виду потенциальную значимость потомков Клеопатры Селены в политике древнего Средиземноморья в течение столетий после ее смерти. Надпись, найденная в Шершеле, – эпитафия женщине по имени Юлия Бодина – гласит, что она была бывшей рабыней царицы Урании, полное имя которой, судя по имени ее вольноотпущенницы, вероятно, было Юлия Урания[536]. Имя указывает на то, что она происходит из царской семьи восточного союзного государства Эмеса (современный Хомс в Сирии), одного из тех, что возникли на руинах эллинистического царства династии Селевкидов на Аравийском полуострове после его завоевания Римской империей и защищали восточную границу от вторжения парфян[537]. Поскольку античные историки довольно подробно зафиксировали деятельность Юбы за время его долгого правления, включая имена первой и второй жен, представляется вероятным, что если бы царица Урания, упомянутая в Шершеле, была его третьей женой, об этом так бы и сказали. Ничего подобного ученые не нашли. Однако еще меньше мы знаем о правлении Птолемея, а имя его жены вообще неизвестно, поэтому представляется более вероятным, что Урания была женой именно Птолемея и матерью его дочери Друзиллы. Как и многие восточные общины, Сампсикерамиды поддерживали Антония в гражданской войне, прежде чем в конце концов примириться с Августом примерно в 20 году до н. э., и после этого сохраняли тесные отношения с династией Юлиев-Клавдиев, вплоть до распада зависимого царства в начале 70-х годов н. э.[538]. Генеалогии царской семьи и жречества этого государства могут быть частично восстановлены по надписям. Похоже, что таинственная Друзилла еще больше укрепила связи между мавретанскими и эмесскими царскими семьями, выйдя замуж за Гая Юлия Соэма, царя Эмесы. Их прапрапраправнуком был Гай Юлий Бассиан, верховный жрец Элагабала, солнечного божества, которому поклонялись в форме конусообразного черного байтил-камня в храме Солнца в Эмесе с 187 года н. э. до его смерти в 217 году н. э. Хотя он носил римское имя, считается, что его псевдоним Бассиан происходит от слова basus, восточного титула священника[539]. Мраморный бюст-портрет, который, как было предварительно установлено, изображает его в роли первосвященника, сохранился и в настоящее время выставлен в галерее Боргезе на вилле Боргезе в Риме[540]. Отличительной чертой является его прическа с узлом на макушке, известная как ушниша, которая фигурирует в буддийской иконографии как символ сверхъестественных знаний и сознания Будды, свидетельствуя о том, что в этот период Сирия испытывала индийское влияние[541].

Его дочь Юлия Домна вышла замуж за Луция Септимия Севера, которому астролог сообщил, что свою будущую жену он найдет в Сирии, а также станет императором Септимием Севером[542]. Он родился в городе Лептис-Магна в римской провинции Африка (современная Лептис-Магна в Ливии) и, подобно Клеопатре Селене и Юбе, привнес мультикультурный аспект в императорскую семью Римской империи. Юлия Домна стала матерью его сыновей Луция Септимия Бассиана, позже, в 195 году н. э., переименованного в Марка Аврелия Антонина после восшествия на престол его отца (и известного потомкам как Каракалла), и Публия Септимия Геты. Каракалла убьет своего брата на руках у их матери в 211 году н. э. и в своем стремлении к абсолютной власти подвергнет его damnatio memoriae после смерти их отца. Тондо[543], украшенное портретом семьи Септимия Севера, созданное около 200 года. н. э., найденное в Джемиле в Алжире и ныне хранящееся в музее Альтес в Берлине, показывает, как все упоминания о Гете повсеместно стирались с памятников и надписей по всей Римской империи[544].

Несмотря на то что первоначально трон был узурпирован, после убийства Каракаллы в 217 году н. э. ему наследовал четырнадцатилетний двоюродный брат Варий Авит Бассиан (более известный потомкам как Элагабал, в честь бога, которому он поклонялся), сын сестры Юлии Домны, Юлии Месы. Элагабал также был убит в 222 году н. э., и тогда трон наконец вернулся семье, и его четырнадцатилетний двоюродный брат Александр Север вступил в права и правил до своего убийства в 235 году н. э. Поскольку у Александра Севера не было детей, это ознаменовало конец правления династии Северов в Римской империи.

Эта предполагаемая восточная линия происхождения от Птолемея Мавретанского могла также объяснить то, что несколько лет спустя мятежная царица Зенобия из Пальмиры (современный Тадмор в Сирии) заявила, что она происходит от Клеопатры, царицы Египта, и от Дидоны, царицы Карфагена. Если предположить, что эти заявления были небеспочвенны и она не бросила их, чтобы укрепить свой статус и узаконить притязания на африканские территории Рима, то такая родословная могла брать начало только от Клеопатры Селены и Юбы[545]. Эти заявления вполне правдоподобны. Учитывая, насколько необычным было имя Зенобия, вполне возможно, что она приходилась родственницей Юлию Аврелию Зенобии, правителю Пальмиры в 229 году н. э., чья родословная по отцовской линии хорошо изучена и включает в себя имена, схожие с именами из царских и жреческих семей Эмесены. Кроме того, Юба действительно утверждал, что происходит от сестры Ганнибала Барки, а Барциды – семья Ганнибала – в свою очередь утверждали, что происходят от младшего брата Дидоны[546]. Возможно, в попытке подтвердить это Зенобия сказала, что у нее хранятся некоторые вещи Клеопатры: ее знаменитая золотая, украшенная драгоценными камнями посуда[547]. Идея о том, что вещи Клеопатры, пропитанные аурой власти и престижа своей обладательницы, все еще находились в обращении спустя три столетия после ее смерти, встречается и в других источниках. Одна из современниц Зенобии, Кальпурния, вышедшая замуж за человека по имени Тит Квартин, который пытался захватить власть, провозгласив себя императором, по-видимому, владела знаменитыми жемчужинами Клеопатры и ее серебряным блюдом весом сто фунтов[548][549]. Таким образом, мы можем себе представить, насколько могущественными и престижными считались ее принадлежности сразу после ее смерти, не говоря уже о кровных родственниках, и как Клеопатра Селена и ее семья стремились извлечь выгоду из этой ситуации.

По общему признанию, невозможно с какой-либо степенью уверенности найти потомков Клеопатры Селены, которые распространятся по всему Средиземноморью в последующие десятилетия и столетия. Но по имеющимся данным можно сделать вывод, что такое комплексное сочетание греческого, римского, египетского и североафриканского наследия и самобытности было характерно для того исторического периода. Помимо рассказов Иосифа Флавия о событиях при царском дворе в союзном Иудейском царстве, у нас имеется не так много подробной информации о политической жизни за пределами императорского двора, расположенного на Палатинском холме в центре Рима, но мы знаем, что она велась. Союзные царства находились в тесном контакте не только с Римом, но и друг с другом, и их правящие семьи часто заключали собственные союзы, независимые от Рима, которые не обязательно отвечали его интересам (примером может служить недолгий брак Юбы с Глафирой). Так что Птолемей, сын Клеопатры Селены, по-видимому, женился на эмесенской принцессе, и если мы предположим, что Юлия Домна была их потомком, то она вышла замуж за африканца из римского ордена всадников, чей отец был пунического происхождения, а мать – римского и в чью семью входили мужчины, занимавшие должность консулов. Поэтому в нашей заключительной главе мы продолжим изучение сложного наследия и индивидуальности Клеопатры Селены.

12. Принцесса Африки?

Клеопатра Селена, родившаяся в Египте, выросшая там, ставшая царицей сначала Киренаики, а затем Мавретании, безусловно, была африканкой, так же как я, родившаяся и выросшая в Соединенном Королевстве, безусловно, являюсь европейкой. Она не только сама идентифицировала себя как африканка, или, если точнее, египтянка, но и была настолько африканкой в глазах своих современников, что порой трудно отличить портреты, изображающие ее в образе африканской королевы, от олицетворений самой Африки (будь то серебряное блюдо из Боскореале или одна из монет, выпущенных ее мужем)[550]. Но к какой расе она принадлежала? Обладала ли она, помимо своего культурного и семейного африканского бэкграунда, еще и африканским происхождением?

Долгое время с опорой на относительно достоверные доказательства утверждалось, что Клеопатра VII была чернокожей. «Черный», однако, является современной классификацией и самоидентификацией, что не совсем уместно использовать в отношении античного человека, поскольку ни древний грек, ни римлянин, ни египтянин, ни даже африканец не считали себя таковыми или не называли себя подобным образом. Они считали и называли себя греками, гражданами полисов, таких как Афины или Спарта, римлянами, египтянами или членами коренной группы, которую греки и римляне называли племенем, как, например, гараманты. Римский гражданин, родившийся в Северной Африке, в африканской провинции, основанной в 146 году до н. э. после разгрома римлянами Карфагена, в первую очередь считал бы себя римлянином. При этом его идентичность могла включать в себя место происхождения, а учитывая его расу и этническое происхождение, мы могли бы назвать чернокожим африканцем. Греческие и римские современники, несомненно, считали Клеопатру египтянкой и часто называли ее именно так: Страбон и Флор, например, называли ее в своих работах «египетской женщиной»[551].

Важнее было то, что она сама считала себя египтянкой и представляла себя таковой, по крайней мере во время жизни в Египте, судя по археологическим свидетельствам, которые сохранились в виде статуй и стел, запечатлевших ее в египетском стиле[552].

Когда современные комментаторы утверждают, что Клеопатра была темнокожей, имеют ли они в виду, что она была цветной? Выносят ли они суждение о цвете кожи и других аспектах ее внешности? Поскольку со времен Античности не сохранилось ни одного литературного описания Клеопатры, мы ничего не знаем о цвете ее кожи или о каких-либо других деталях ее внешности. Если мы примем ее портреты на монетах за относительно реалистичное и натуралистичное изображение, то все, что можно сказать по этому поводу – это что у нее был довольно выдающийся нос, возможно, крючковатый, унаследованный от родителей, и, по-видимому, отличительный признак династии Птолемеев. (При условии, что это не было просто особенностью стиля людей, ответственных за изготовление штампов для монет.) В качестве примера можно привести серебряную драхму, отчеканенную в Александрии около 47–46 годов до н. э., на аверсе которой изображен портрет Клеопатры, а на реверсе – орел Птолемеев, символ Зевса, царя греческих богов[553].

Безусловно, в Античности тоже изучали цвет кожи человека и даже целых народов, и греки с римлянами пытались понять причину этих различий. Излюбленным объяснением был детерминизм окружающей среды, но, помимо того, существовало множество конкурирующих теорий. Считалось, что мифические эфиопы, которые упоминались в различных литературных произведениях, таких как «Илиада» и «Одиссея» Гомера, а также «Теогония» Гесиода, написанных в середине VIII века до н. э., и которых обсуждали в третьей книге «Истории» Геродота в V веке до н. э., были вдохновлены обитателями верховьев Нила и Африки. Название «эфиопы» – это отсылка к цвету их кожи. Его, образованное от сочетания греческих слов aithō и óps, дословно можно перевести как «обожженное лицо», и именно отсюда происходят современные термины «Эфиопия» и «эфиопы». Древние греки и римляне, несомненно, были знакомы с цветными людьми и часто изображали их на прекрасно проработанных произведениях искусства. Если бы Клеопатра была цветной, нет причин, по которым ее не изобразили бы соответствующим образом. Хотя сегодня кажется, что античные произведения искусства были полностью белыми, потому что при их создании использовали белые материалы (например, мрамор), ошибочно полагать, что и античные люди также были по большей части белыми. На самом деле предметы искусства красили в разные цвета – практика, известная как полихромия, но бóльшая часть краски стерлась либо под разрушительным воздействием времени, либо из-за чрезмерно усердных работ по очистке и реставрации, проведенных благонамеренными, но введенными в заблуждение сотрудниками музеев и галерей в прошлые века[554]. Чтобы понять, как в классической древности проводили различия между цветом кожи, нужно взглянуть на одну из удивительных ваз-яниформ (т. е. изображающих два лица)[555] того периода, такой как аттическая красная арибалла. Она, вероятно, использовалась для хранения духов или ароматического масла, датируется примерно 520–510 годами до н. э. и в настоящее время хранится в Лувре. На ней изображены чернокожий мужчина и белая женщина[556]. На горлышке арибаллы написано греческое слово kalos, что означает «красивый, справедливый, добрый».

Никто из древних людей автоматически не оценивал достоинства человека исключительно из-за цвета кожи: люди, которых сегодня назвали бы белыми, не считались выше тех, кого идентифицировали бы как черных[557]. На самом деле в некотором смысле очень смуглая и очень светлая кожа воспринимались почти одинаково: их рассматривали как крайнее отличие от оливковой кожи греков и римлян[558]. Следовательно, древние греки и римляне не считали себя белыми[559]. Единого, основополагающего понятия этнической принадлежности вообще не существовало[560]. Древнее Средиземноморье было чрезвычайно разнообразным местом, и о существовании расизма в классической древности до сих пор ведутся ожесточенные споры[561]. Древние африканцы часто упоминаются в античных литературных источниках в контексте рабства, но это объясняется тем, что порабощенные лица африканского происхождения считались особенно экзотичными и модными и были предметом роскоши в элитных семьях, а не из-за того, что в древнем обществе им отводилась лишь позиция рабов[562]. На самом деле Цицерон отмечает, что к высоким, светлокожим, светловолосым или рыжим порабощенным людям, происходившим из Северной Европы, относились точно так же, а Овидий ясно указывает, что их присутствие в Риме установило новую моду на светлые волосы, а также светлые шиньоны и парики. Следует отметить, что мы располагаем не только значительным количеством литературных источников, но и множеством археологических свидетельств, поскольку многие из упомянутых предметов сохранились в саркофагах своих владельцев[563].

В отсутствие новых убедительных доказательств, которые были бы получены благодаря обнаружению гробницы Клеопатры VII и медицинского анализа ее останков, мы не можем быть так или иначе уверены в ее происхождении, расе или этнической принадлежности, кроме того, что она была прямым потомком Птолемея I Сотера. Однако в последние годы выдвинули теорию относительно младшей сестры Клеопатры VII Арсинои IV, которая может иметь некоторое отношение к вопросу об этнической принадлежности Клеопатры VII и, как следствие, Клеопатры Селены. Согласно Страбону, Клеопатра VII, Арсиноя IV, Птолемей XIII и Птолемей XIV были детьми Птолемея XII либо от второй жены, либо от наложницы, личность которой неизвестна[564]. Как обсуждалось ранее, во время гражданской войны Клеопатры VII с ее братом и соправителем Птолемеем XIII (скорее всего, поскольку Птолемею XIII в то время исполнилось всего десять лет, нам следует говорить, что война велась между Клеопатрой VII и его советниками Потином, Ахиллом и Феодотом) Арсиноя IV встала на сторону своего брата, а не сестры[565]. Она и Птолемей XIII провозгласили себя законными соправителями Египта, хотя их совместное правление продолжалось всего несколько месяцев – с конца 48 по начало 47 года до н. э. Молодая пара зашла так далеко, что объявила войну своей сестре, Цезарю и его римским легионам. Рассказывая о гражданской войне, Цезарь совершенно ясно дает понять, что Арсиноя IV сыграла важную роль в военных действиях, не только участвуя, но и фактически руководя осадой Александрии в 47 году до н. э., во время которой он и его войска оказались в ловушке на острове Фарос, где находился знаменитый восьмиугольный маяк. Цезарь спасся, только прыгнув с дамбы в море, и уплыл, держа свои бумаги над головой, чтобы они не промокли[566]. Она также приказала казнить генерала Птолемея XIII Ахилла, заменив его своим советником, евнухом Ганимедом. Цезарь не забыл, что Арсиноя IV стала причиной его унизительного отступления. После того как он восстановил контроль над ситуацией и разгромил египетские войска, а Птолемей XIII утонул в Ниле из-за своих золотых доспехов, Цезарь захватил Арсиною IV в плен и перевез ее в Рим, где в 46 году до н. э. продемонстрировал на беспрецедентном четырехкратном триумфе. Она шла рядом с горящим изображением Фароса[567]. К большому огорчению Цезаря, зрителям это совсем не понравилось. По-видимому, на нее смотрели как на женщину, которую выставили на всеобщее обозрение во время римского военного триумфа, и ее вид вызывал скорее жалость и сочувствие, чем презрение. После триумфа Арсиною IV сослали в храм Артемиды в Эфесе, где она оставалась до тех пор, пока не была убита по приказу Антония и Клеопатры VII в 41 году до н. э. Между сестрами явно не существовало любви, по крайней мере, ее не хватало, чтобы обеспечить безопасность Клеопатры и Цезариона.

В 1926 году во время археологических раскопок в Эфесе была обнаружена необычная восьмиугольная гробница со скелетом молодой женщины. Было высказано предположение, что это и есть Арсиноя IV, а восьмиугольная гробница отсылает к Фаросу и напоминает о ее великой победе над Цезарем и его легионами[568]. К сожалению, череп скелета был утерян, как и многие другие ценные археологические находки, во время Второй мировой войны, и все, что от него осталось, – это эскизы и измерения. Метод определения этнической принадлежности человека, основанный на визуальном осмотре его черепа, а также выявлении и измерении конкретных морфометрических признаков, долгое время применялся для определения расы, часто с явно расистскими намерениями. Сегодня он считается совершенно ненаучным и дискредитирован сообществом (его также называют научным расизмом), а предпочтение отдается медицинским методам оценки происхождения, таким как изотопный анализ и анализ ДНК. В любом случае, даже самая всесторонняя и детальная оценка строения черепа и черт лица человека ничего не может сказать нам о цвете его кожи или других чертах его внешности: цвете глаз, текстуре волос и т. д., как и о том, как он определял сам себя. Однако, основываясь на старомодных методах и расчетах, проведенных после измерения черепа при первых раскопках гробницы в 1920-х годах, выдвинута теория, что молодая женщина имела африканское происхождение. Соответственно, если это на самом деле Арсиноя IV, то трое ее братьев и сестер были африканцами[569]. Гробница датируется между 50 и 20 годами до н. э. благодаря ее оформлению, в то время как возраст костей был определен радиоуглеродным методом между 200 и 20 годами до н. э., так что не исключено, что эта женщина – действительно Арсиноя IV. Однако важно отметить, что никаких окончательных доказательств у нас нет, только косвенные улики, довольно слабые, сомнительные и проблематичные по современным историческим и археологическим стандартам. В настоящее время ведутся археологические раскопки в Александрии и Тапосирисе-Магна, недалеко от Александрии, в поисках мавзолея Клеопатры VII. До тех пор пока он не будет найден (если предположить, что это в принципе когда-нибудь произойдет) и не будут обнаружены какие-либо человеческие останки, захороненные внутри и сохранившиеся достаточно хорошо, чтобы выдержать медицинскую экспертизу, нам придется основываться на чем-то еще в наших попытках обнаружить новые ветви генеалогического древа Птолемеев.

Хотя и Клеопатра VII, и Клеопатра Селена были прямыми потомками Птолемея I Сотера, в генеалогическом древе Птолемеев имеются значительные пробелы. Мы не знаем, кем была мать Клеопатры VII, а также ее бабушки и дедушки по материнской линии и бабушка по отцовской. Птолемей XII Авлет, отец Клеопатры VII, сам был незаконнорожденным сыном Птолемея IX от багрянородной любовницы, которая, возможно, имела египетское или даже нубийское происхождение[570]. Безусловно, у нас есть прецедент, когда царь династии Птолемеев взял в наложницы египтянку: Дидима, любовница Птолемея II Филадельфа, была описана его сыном Птолемеем III Эвергетом как «местная женщина, чрезвычайно привлекательная»[571]. Интересно, что женщина по имени Дидима упоминается в довольно милом стихотворении, написанном примерно в то же время эротическим эпиграмматистом Асклепиадом Самосским, в котором он воспевает ее красоту: «Дидима пленила меня своим взглядом. О, я таю, как воск у огня, когда вижу ее красоту. Если она черная – что с того? Угли тоже черны, но, когда мы их нагреваем, они светятся, как бутоны роз»[572]. Это упоминание ее темной кожи подтверждает, что речь идет о наложнице Птолемея II Филадельфа[573]. Кроме того, Дидима в переводе с древнегреческого означает «Близнец», поэтому, если Дидима была египтянкой, ее, возможно, изначально звали Хатре («Близнец» на древнеегипетском языке), но по прибытии к царскому двору в Александрии она взяла греческое имя[574].

Недавно было высказано предположение, что мать Птолемея XII Авлета на самом деле происходила из местной египетской знатной семьи, возможно, поклонявшейся богу Птаху, покровителю ремесленников и архитекторов[575]. Связь между династией Птолемеев и коренным населением Египта, по-видимому, установилась в конце II века до н. э., когда женщина по имени Береника вышла замуж (вероятно, из-за ее имени, которое, наряду с Клеопатрой и Арсиноей, было излюбленным для царственных особ, а также для женщин, принадлежавших к царскому роду, дочерей Птолемея VIII) за верховного жреца Птаха Псенптаиса II. Возможно, у этой пары была дочь, которая впоследствии стала близким человеком Птолемея XII Авлета. По-видимому, между его семьей и семьей верховного жреца Птаха существовали прочные отношения во время не только его правления, но и Клеопатры VII, а также во время царствования самой Клеопатры Селены в Мавретании. В конце концов, Страбон проводил различие между браком Птолемея XII Авлета с его сестрой Клеопатрой VI, от которой у него родилась дочь Береника IV, и его отношениями с другой неназванной женщиной, подарившей ему еще четверых детей[576]. Страбон заявил, что только Береника была законнорожденной, но он единственный античный писатель, который бросает тень на происхождение Клеопатры и ее братьев и сестер. Если бы все обстояло именно так, это, несомненно, упоминалось бы в последующие годы многими римскими авторами, чтобы очернить Клеопатру. Возможно, Страбон просто имел в виду, что мать младших детей Птолемея XII Авлета не принадлежала к основной линии династии Птолемеев. Возможно, причина, по которой другие римские авторы не нападали на происхождение Клеопатры, заключалась в том, что ее мать все-таки была влиятельной женщиной, а не рабыней. На погребальной стеле сына Псенптаиса II, Петубаста III, записано, что у Птолемея XII было несколько жен, каждая из которых происходила из достаточно знатной семьи, чтобы произвести на свет царственных детей[577]. Это резко контрастирует с самим Птолемеем XII Авлетом, которого в римских источниках часто называли незаконнорожденным, вероятно, потому, что его мать не могла похвастаться высоким происхождением.

Близость Птолемея XII Авлета и его семьи к верховному жрецу Птаху и его семье отмечена на известняковой стеле, установленной в Мемфисе после смерти верховного жреца Пашеренптаха (Сына Птаха) III 14 июля 41 года до н. э., которая включает в себя подробную биографию Пашеренптаха, составленную его шурином Хоримхотепом и вырезанную его племянником Кахапом. В ней рассказывается, как в возрасте четырнадцати лет, в 76 году до н. э., он был назначен верховным жрецом, а затем вскоре после этого провел коронацию Птолемея XII Авлета в соответствии с древнеегипетскими ритуалами фараонов[578]. Когда Пашеренптах в следующий раз посетил Александрию, Птолемей XII Авлет оказал ему особую милость, остановив свою колесницу по пути в храм Исиды, чтобы встретиться с ним, назначить его жрецом царского культа Арсинои и подарить ему золотой венок. Хотя у Пашеренптаха и его жены Тайимхотеп было три дочери, а также еще одна дочь от предыдущих отношений, у них не было сына, который стал бы священником после него. Пара молилась богу Имхотепу, и, когда Пашеренптаху исполнилось 43 года, а Тайимхотеп – 29, у них родился сын, которого они назвали Имхотеп и который позже был назначен верховным жрецом Птаха – Имхотепом Педубастом или Петубастом IV. Известняковая стела жены Пашеренптаха Тайимхотеп, установленная после ее смерти 15 февраля 42 года до н. э., также сохранилась и подтверждает многие из вышеуказанных деталей[579]. Такая близость между царской семьей и жреческой может свидетельствовать о кровных узах между ними.

Следует также помнить, что Клеопатра VII первая из династии Птолемеев потрудилась выучить египетский язык[580]. Учитывая, как Клеопатра Селена впоследствии гордилась своим египетским происхождением, вполне вероятно, что она тоже изучала его, по настоянию своей матери или по собственной инициативе. Она, несомненно, позаботилась и о том, чтобы увековечить египетское наследие в своем новом царстве, воздвигнув множество египетских скульптур в столице Иоле Кесарии, включая базальтовую статую с надписями верховного жреца Птаха Имхотепа Педубаста/Петубаста IV[581]. Надпись, высеченная иероглифами, сообщает, что он умер 31 июля 30 года до н. э., в самый канун римского вторжения в Египет (тогда боги, как считалось, покинули город, а Дионис оставил Антония). Ему было шестнадцать лет, почти столько же, сколько старшему брату Клеопатры Селены Птолемею XV Цезарю (Цезариону), когда тот умер позже летом. Независимо от того, приходились они друг другу родственниками или нет, весьма вероятно, что трое молодых людей были хорошо знакомы. Если бы события развивались по-другому, Петубасту, возможно, было суждено короновать Цезариона и Клеопатру Селену как царя и царицу Египта в Мемфисе в соответствии с древнеегипетским ритуалом после смерти Клеопатры VII, точно так же как Пашеренптах короновал там их деда в 76 году до н. э.

Меня поражает (и на этом я подробно останавливаюсь со своими студентами), что существуют в равной степени твердые убеждения, что Клеопатра VII была чернокожей и что не была. Но при этом они совершенно не затрагивают кого-либо, кроме нее. Раса, этническая принадлежность и идентичность ее четверых детей вообще не принимаются во внимание. Но если все эти факторы влияли на то, как к самой Клеопатре относились с древности по настоящее время, разве не выходит так, что на Цезариона, Клеопатру Селену, Александра Гелиоса и Птолемея Филадельфа они оказывали такое же влияние? Хотя точная этническая принадлежность Клеопатры Селены (как и самой Клеопатры) не может быть окончательно установлена с какой-либо степенью достоверности, важно отметить, что современники, безусловно, считали ее человеком смешанного происхождения: она была наполовину египтянкой, наполовину римлянкой. Однако более убедительным аргументом остается то, что ее муж Юба, сын короля Нумидии Юбы, был человеком, которого сегодня мы бы назвали чернокожим африканцем. Это означает, что их дети действительно были смешанной расы и этнической принадлежности в дополнение к и без того комплексному наследию (оно включало в себя греческие, римские, египетские и африканские элементы). Эта сложность четко прослеживается в официальных взаимодействиях между царской четой и ее подданными, в частности в выпуске монет. В то время как вклад Юбы в него довольно скромный и его портрет в профиль с диадемой, символом его царствования, сопровождается латинской подписью REX IUBA, «Царь Юба», работы Клеопатры Селены гораздо более разнообразны и продуманны, многие из них посвящены египетской тематике в сопровождении греческой надписи BASILISSA KLEOPATRA, «Царица Клеопатра». На одной из монет мы видим крокодила, животное, в тот период особенно связанное с Египтом, которое ранее появлялось на монетах, выпущенных от ее имени на Крите в 30-х годах до н. э.[582].

На другой – ибиса, нападающего на змею, что, возможно, является завуалированным намеком на смерть ее матери и мифологию, которая сформировалась вокруг нее во времена принципата Августа[583]. На третьей – облачение богини Исиды, ее корону с изображением солнечного диска и коровьих рогов, а также систрум над греческой надписью KLEOPATRA. На другой изображена Исида над полумесяцем, символом греческой богини Селены, в честь которой назвали Клеопатру Селену, и греческая надпись KLEOPATRA BASILISSA. А на четвертой, что интересно, мы наблюдаем корону Исиды, увенчанную полумесяцем, внутри которого помещен земной шар, символ ойкумены, «известного мира» или «обитаемого мира» в глазах греков и римлян, в сопровождении греческой надписи BASILISSA KLEOPATRA. Очевидно, Клеопатра Селена, как и ее мать, продолжила покровительствовать своей любимой богине.

Иногда Юба тоже оказывал почтение наследию своей жены, заменяя собственный портрет изображением бога с бараньими рогами Амона в сопровождении латинской надписи REX IUBA, а Клеопатра Селена шла по стопам своей матери и представляла себя в образе богини Исиды с добавлением греческой надписи BASILISSA KLEOPATRA[584].

Поскольку в Иоле Кесарийском была найдена статуя Амона, возможно, Юба пошел дальше простого изображения на своих монетах и на самом деле являл себя живым воплощением бога, а Клеопатра Селена становилась Исидой точно так же, как ее родители представлялись Геркулесом, Дионисом и Исидой на многочисленных торжествах. Возможно, сама Клеопатра Селена и предложила этот шаг: Амон хорошо подходил Юбе, поскольку был царем египетского пантеона и часто отождествлялся с Зевсом, царем греческих богов, в других странах античного Средиземноморья. Действительно, ее знаменитый родственник Александр Македонский утверждал, что он сын Амона, и поэтому его полководец Лисимах, ставший царем Фракии после смерти Александра, часто изображал его с бараньими рогами божества.

Клеопатра Селена также имела право самостоятельно выпускать монеты, на одной из которых помещались ее портрет в диадеме и греческая надпись KLEOPATRA BASILISSA на аверсе, а на реверсе – крокодил и та же надпись: KLEOPATRA BASILISSA[585].

В дополнение к тому, что Клеопатра Селена на протяжении всего своего правления демонстрировала последовательное использование египетской тематики в иконографии, она также приложила немало усилий, чтобы привнести египетское влияние в Мавретанию: столица Иол Кесария была построена по образцу Александрии и украшена египетскими скульптурами, по всей ее территории были воссозданы египетские культурные и религиозные учреждения. Очевидно, что, несмотря на то, что Клеопатра Селена провела юность в Риме, где ей стремились привить римские обычаи, которым она впоследствии и следовала, в душе она оставалась египтянкой.

Послесловие

Царицы государств, союзных Риму, такие как Клеопатра VII, Боудикка из племени иценов, Картимандуя из племени бригантов и Зенобия из Пальмиры, за последние 2000 лет стали героинями бесчисленных произведений искусства, стихов, пьес, романов, телепрограмм и даже фильмов. В отличие от них, до относительно недавнего времени Клеопатра Селена, как и многие античные женщины, имевшие сопоставимое значение и влияние, почти полностью игнорировалась высокой, популярной и массовой культурой. Это не обязательно связано с тем, что мы знаем о ней и ее жизни меньше, чем о других: хотя мы, безусловно, знаем гораздо больше о Клеопатре и Зенобии, чем о Клеопатре Селене. Гораздо меньше, чем о ней, мы знаем о Боудикке или Картимандуе. Возможно, это объясняется тем, что, в отличие от вышеупомянутых женщин, в ее жизни не происходили так называемые эпические события, как, например, встреча Клеопатры с Антонием в Тарсусе, ее драматическое самоубийство, столкновение Боудикки с римскими легионами, захват Каратака Картимандуей, военные завоевания Зенобии или самопровозглашение императрицей, – что-то такое, о чем мы знаем на сегодняшний день. Напротив, поскольку Клеопатра Селена тихо добивалась своих целей, а не терпела громкие неудачи, она не столь поразила воображение более поздних писателей и художников. Почти то же самое можно сказать о ее союзницах-царицах того времени, таких как Динамида Босфорская и Пифодорида Понтийская[586].

Примечателен тот факт, что Уильям Шекспир, используя «Антония» Плутарха в качестве основного литературного источника, а также живя и работая во время успешного правления женщины-монарха, полностью исключил Клеопатру Селену из своей пьесы «Антоний и Клеопатра». При этом она фигурирует в других произведениях, созданных в XVII–XVIII веках, включая роман Готье де Кост де Ла Кальпренеда «Клеопатра» и оперу Иоганна Маттезона «Клеопатра» (Die unglückselige Cleopatra). Однако то, что Шекспир забыл о Клеопатре Селене, похоже, повлияло на поколения историков, которые систематически игнорировали ее, предпочитая вместо этого сосредоточиться на старшем брате Цезарионе и брате-близнеце Александре Гелиосе, хотя они оба не совершили ничего примечательного и умерли в молодом возрасте[587]. Это также, по-видимому, повлияло на создателей телесериалов и фильмов, которые, обращаясь к Поздней республике, ее падению и последующему основанию династии Юлиев-Клавдиев, часто полностью исключают троих детей Клеопатры от Антония. Сериал HBO «Рим» (2005–2007) заметно выделяется, поскольку включает близнецов в эпизоды второго сезона, действие которых разворачивается при александрийском дворе, и в финале становится ясно, что после смерти родителей их воспитывала Октавия: дети сильно выделялись своей одеждой и стилем (в сериале не стали показывать только Птолемея Филадельфа). Тем не менее «Домина» (2021) от Sky, несмотря на сильное влияние вышеназванного сериала, снова полностью игнорирует существование Клеопатры Селены и Юбы.

Таким образом, возможно, неслучайно в последние годы Клеопатра Селена стала любимицей авторов исторической фантастики и фигурирует во множестве романов, рассчитанных как на взрослую аудиторию, так и на более молодую и даже детскую. При этом степень соответствия этих образов исторической реальности остается спорной. Впервые я узнала о Клеопатре Селене, когда в 2008 году изучала крокодилов в Древнем Риме в рамках докторской диссертации и наткнулась на ее монеты (моя диссертация была посвящена врачеванию в Египте римского периода; тогда считалось, что крокодилы не только наносили травмы, но и могли лечить их с помощью своей шкуры, жира, зубов и экскрементов – все это использовалось в различных лекарственных средствах того времени). От меня не ускользнуло, какой фантастической героиней исторического романа она могла бы стать, наделенная не только сюжетной линией, но и характером, с историческими и археологическими данными, которые в общих чертах описывают и то и другое и в то же время оставляют автору достаточно места для своей собственной интерпретации.

Хотя некоторые авторы XX века принимали это в оборот, как, например, Беатрис Чанлер в своем произведении «Дочь Клеопатры, королева Мавретании» (1934), Элис Кертис Дезмонд в «Детях Клеопатры» (1971) и Андреа Эштон в «Дочери Клеопатры» (1979), ни одна из этих работ, похоже, не привлекла сколько-нибудь значительного внимания, а потому не переиздается. Совсем недавно были сняты «Дочь Клеопатры» Мишель Моран (2009), трилогия Стефани Дрей «Лилия Нила» (2011), «Песнь Нила» (2011) и «Дочери Нила» (2013), «Луна Клеопатры» Вики Альвеар Шектер (2011) и «Дочери Палатинского холма» Филлис Т. Смит (2016). Все эти произведения были посвящены Клеопатре Селене, а в историко-фантастическом романе Майкла Ливингстона «Осколки рая» (2015) она фигурирует в качестве значимого персонажа второго плана. Заметно, что она пользуется особой популярностью у женщин-авторов, которые ищут женщин – исторических личностей, как древних, так и более поздних, в качестве главных героинь самостоятельного романа для североамериканского рынка.

Неудивительно, что там, где Клеопатра Селена представлена героиней, Октавиан будет выставлен злодеем, и хотя авторы наделяли ее разными образами, в большей или меньшей степени все они подчеркивают ее преданность Египту и ее надежды вернуться в царство и вернуть себе утраченный трон. Учитывая происхождение Клеопатры Селены, еще одним неизменно популярным элементом в пересказах ее истории является акцент на любви и романтике. Безусловно, как я выяснила, это поражает воображение людей, которые посещали мои лекции о Клеопатре Селене, особенно молодых женщин: мне запомнилось, как я читала лекцию о Клеопатре Селене перед группой студентов, которые изучали в университете классическую литературу, и все их вопросы касались ее отношений с Юбой и того, был ли это брак по любви. Эта пара и их отношения заметно представлены на платформах социальных сетей, таких как Tumblr.

Лично я считаю, что сведение истории Клеопатры Селены к истории о противостоянии добра и зла или даже к прямолинейной траектории от богатства к нищете и снова к богатству оказывает ей (не говоря уже об Октавиане и всех остальных) медвежью услугу. Это принижает личность, которая, несомненно, была очень сложной – умного и проницательного политика, изобретательного новатора и, возможно, невероятно харизматичного и эффективного манипулятора окружающими, – и превращает ее в упрощенный и довольно бесцветный стереотип. Но какими бы сомнительными (даже анахроничными) ни были некоторые варианты, по крайней мере, этот внезапный всплеск популярности означает, что Клеопатра Селена с запозданием начала получать то внимание, которого она давно заслуживала. Все больше людей осознают, что она вообще существовала. Надеюсь, это, в сочетании с возрастающим интересом к неклассической истории и историческим личностям, означает, что пройдет совсем немного времени, прежде чем к ее современницам, таким как африканская королева Куша Аманиренас, начнут относиться так же.

Благодарности

Поскольку эта книга обязана своим появлением Дугу Янгу из PEW Literary, вполне справедливо упомянуть его в первую очередь. Если бы он не прочитал статью, которую я изначально написала для History Today еще в 2013 году, не поверил, что у меня есть потенциал как автора популярной истории, не предложил стать моим агентом, я, вероятно, не вышла бы за пределы своей академической зоны комфорта и даже не пыталась бы это сделать. Он был наставником для меня и Клеопатры Селены в течение последних трех лет и помог этой книге пройти путь от идеи до предложения и рукописи. Одновременно его коллеги из PEW Literary творили чудеса, распространяя информацию о «Дочери Клеопатры» по всему миру.

Также я хочу поблагодарить Ричарда Милбанка и Джорджину Блэквелл, моих редакторов в Head of Zeus, которые сделали путь от академического издания к торговому простым и даже в какой-то мере веселым. Без них книга, несомненно, была бы совершенно другой. Джина, в частности, потратила много времени, выискивая подходящие изображения и добывая разрешение для их использования, и во многом благодаря ей эта книга получилась такой красивой. Кроме того, Матильда Сингер терпеливо отвечала на мои вопросы и решала административные вопросы, не говоря уже о том, что она обеспечивала меня всеми необходимыми источниками.

Отдельная благодарность Дэну Джонсу за поддержку, вдохновение и множество советов, а также за пример того, как быть публичным историком, плодовитым автором высококачественных произведений популярной истории, а теперь и исторической беллетристики.

* * *

Я начала всерьез задумываться о Клеопатре Селене, когда была докторантом Ноттингемского университета с 2008 по 2011 год. Мои научные руководители Марк Брэдли и Дуг Ли, а также мой научный рецензент Джон Рич терпеливо вычитывали черновики моих первых научных статей и высказывали конструктивную критику, которая оказалась решающей не только для моей работы над «Дочерью Клеопатры», но и для всей моей академической карьеры. Я написала свою первую значимую научную статью о Клеопатре Селене, когда была научным сотрудником Британской школы в Риме в 2011–2012 годах, и люди, с которыми я тогда познакомилась, ресурсы, к которым я смогла получить доступ, и опыт, который я приобрела, стали основой моего академического пути. В 2013 году я работала в Университете Шеффилда, а в 2013–2016 годах – в Уэльском университете Тринити-Сент-Дэвид, и всякий раз, когда я обсуждала Клеопатру Селену с сотрудниками, студентами или даже абитуриентами, у меня появлялось много пищи для размышлений. Мой бывший коллега Кайл Эриксон был особенно информативен и проницателен во всем, что касалось эллинистического периода, Александра Македонского, Селевкидов и Птолемеев.

Работая в Университете Глазго с 2016 года по настоящее время в рамках моего курса «Клеопатра: жизнь и легенда», я смогла более глубоко задуматься о Клеопатре Селене. Студенты и аспиранты, проходившие этот курс в течение последних шести лет, в частности Эллен Уилсон, которая в 2021 году посвятила свою магистерскую диссертацию Клеопатре Селене, дали мне много пищи для размышлений на лекциях, семинарах и экзаменах. Мои коллеги Кэтрин Стил и Анджела Макдональд предоставили широкие возможности для оживленных бесед о женщинах в Римской республике и греко-римском Египте соответственно.

Достаточно удаленный от меня, но не менее ценный тип коллег – это те, кого можно найти в интернете в рамках сообщества Classics Twitter. Люди, которых я знаю лично, такие как Сара Бонд и Ханна Чулик-Бэрд, и другие люди, такие как Эдриен Майор, Эндрю Кенрик и Лив Мэрайя Ярроу, а также множество тех, кто просто отвечал на мои случайные вопросы и комментарии в Twitter, предоставил мне бесценную информацию ввиду единственной объединявшей нас причины: общий энтузиазм по поводу Древнего мира.

И, конечно же, эта книга была написана благодаря исследованиям предшественников, которые работали над различными аспектами жизни и правления Юбы II и Клеопатры Селены, таких как Дуэйн У. Роллер, и рядом других актуальных тем, таких как Рим эпохи Республики, эллинистический Египет, принципат Августа, египтомания, правители государств-клиентов, Клеопатра VII и др. Ни один историк не работает в полном вакууме, а скорее стоит на плечах тех, кто писал до него, и я в этом не исключение.

* * *

Мне очень повезло, что некоторые из моих ближайших друзей также являются классицистами, историками древности и археологами, и они были незаменимы при чтении многочисленных черновиков этой рукописи, внесении предложений, что добавить или исключить, и, самое главное, выявлении любых литературных и исторических ошибок, которые я непреднамеренно допускала. Эми Рассел, Вирджиния Кэмпбелл, Клэр Миллингтон и Роберт Кромарти на протяжении многих лет обогащали мою жизнь и мою работу в области римской истории и археологии, и я им за это очень благодарна.

Наконец, мой партнер Олли верил в мои академические амбиции и поддерживал их в течение последних 16 лет, и без него я бы не смогла получить докторскую степень или продолжить научную карьеру. Первый черновик этой книги был написан во время карантина в 2020 году, затем, во время следующих локдаунов, я продолжила работу над ним и закончила его в начале 2022 года. Все это время, пока мы работали на дому, он был моим постоянным спутником. Хотелось бы особо отметить нашего норвежского лесного кота Магнуса, который не раз присоединялся ко мне за чашкой кофе во время утренних писательских сессий, а иногда даже пытался сам внести свой вклад в работу над рукописью, гуляя по моей клавиатуре.

Приложение

Древние литературные источники, в которых упоминается Клеопатра Селена

Подобно многим женщинам древности, которые при жизни обладали чрезвычайно высоким статусом, значительным политическим влиянием и были известны настолько, что их имена стали нарицательными, Клеопатра Селена не оставила заметного следа в исторических хрониках. В настоящем приложении я включила все упоминания о ней в античной литературе, независимо от того, называется ли она открыто и по имени (стоит отметить, что ее часто упоминали просто под именем Клеопатра) или косвенно (например, при коллективном обсуждении детей Клеопатры).

Кринагор Митиленский (70–18 до н. э.)

Греческая (Палатинская) антология 9.235 (25 до н. э., по случаю свадьбы Клеопатры Селены и Юбы)

Грани двух царств, полноводной рекою разбитые И разделяемые черных эфиопов Нила течением, Вновь единением станете вы ради брака своих соверенов, Вновь превратитесь в единые вы государства. Будут их отроки править обеими землями.

Греческая (Палатинская) антология 7.633 (25 до н. э., посвящение Клеопатре Селене после ее смерти)

Вставшая вечером поздно луна окружилась туманом, Чтобы от ночи укрыть тяжкое горе свое: Милая ей и одно с ней носившая имя Селена, Тенью безжизненной став, в мрачный спустилась Аид. С нею, живою, делилась она красотою лучистой, С нею же, мертвой, теперь хочет и тьму разделить[588].

Страбон (64/63–23 до н. э.)

География 17.3.7

Незадолго до нашего времени этой страной владели цари из дома Бога и Бокха, бывшие «друзьями» римлян; после их смерти царство наследовал Юба, так как Август Цезарь дал ему это царство вдобавок к отцовским владениям. Это был сын того Юбы, который воевал вместе со Сципионом против Божественного Цезаря. Юба скончался недавно; власть наследовал его сын Птолемей, рожденный от дочери Антония и Клеопатры[589].

Плутарх (46 – после 119 н. э.)

Сравнительные жизнеописания. Антоний 36.3-4

Всеобщее негодование Антоний усугубил еще и тем, что открыто признал своими детьми близнецов, которых родила от него Клеопатра. Мальчика он назвал Александром, девочку – Клеопатрой и сыну дал прозвище «Солнце», а дочери – «Луна». Мало того, прекрасно умея находить благовидные поводы для самых неблаговидных поступков, он говорил, что величие римской державы обнаруживает себя не в стяжаниях, но в дарениях и что многочисленное потомство и появление на свет будущих царей умножает знать. Так, дескать, появился на свет и его предок – от Геракла, который не связывал всех надежд на потомство с одною-единственной женщиной и не страшился ни законов Солона, ни зачатия, грозившего ему жестокими карами, но давал полную волю своей натуре, чтобы положить начало и основание многим новым родам[590].

Антоний 54.3

Еще одну волну ненависти Антоний вызвал разделом земель между своими детьми, устроенным в Александрии и полным показного блеска, гордыни и вражды ко всему римскому. Наполнивши толпою гимнасий и водрузив на серебряном возвышении два золотых трона, для себя и для Клеопатры, и другие, попроще и пониже, для сыновей, он прежде всего объявил Клеопатру царицею Египта, Кипра, Африки и Келесирии при соправительстве Цезариона, считавшегося сыном старшего Цезаря, который, как говорили, оставил Клеопатру беременной; затем сыновей, которых Клеопатра родила от него, он провозгласил царями царей и Александру назначил Армению, Мидию и Парфию (как только эта страна будет завоевана), а Птолемею – Финикию, Сирию и Киликию. Александра Антоний вывел в полном мидийском уборе, с тиарою и прямою китарой, Птолемея – в сапогах, македонском плаще и украшенной диадемою кавсии. Это был наряд преемников Александра, а тот, первый, – царей Мидии и Армении. Мальчики приветствовали родителей, и одного окружили телохранители-армяне, другого – македоняне. Клеопатра в тот день, как всегда, когда появлялась на людях, была в священном одеянии Исиды; она и звала себя новою Исидой.

Антоний 81.2

Что касается детей, которых Антонию родила Клеопатра, то они вместе со своими воспитателями содержались хотя и под стражей, но вполне достойно их звания.

Антоний 87.1

Антоний оставил семерых детей от трех жен, и лишь самый старший из них, Антулл, был казнен Цезарем. Всех прочих приняла к себе Октавия и вырастила наравне с собственными детьми. Клеопатру, дочь Клеопатры, она выдала замуж за Юбу, самого ученого и образованного среди царей.

Светоний (69 – после 122 н. э.)

Август 17.1

Наконец, он порвал с ним; и чтобы лучше показать, насколько Антоний забыл свой гражданский долг, он распорядился вскрыть и прочесть перед народом оставленное им в Риме завещание, в котором тот объявлял своими наследниками даже детей от Клеопатры[591].

Август 17.5

Остальных детей Антония и царицы он оставил в живых и впоследствии поддерживал их и заботился о них, как о близких родственниках, сообразно с положением каждого.

Август 48

Царства, которыми он овладел по праву войны, он почти все или вернул прежним их властителям, или передал другим иноземцам. Союзных царей он связывал друг с другом взаимным родством, с радостью устраивая и поощряя их брачные и дружеские союзы. Он заботился о них, как о частях и членах единой державы, приставлял опекунов к малолетним или слабоумным, пока они не подрастут или не поправятся, а многих царских детей воспитывал или обучал вместе со своими.

Калигула 26.1

После всего этого пустыми и незначительными кажутся рассказы о том, как он обращался с друзьями и близкими – с Птолемеем, сыном царя Юбы и своим родственником (он был внуком Марка Антония от дочери его Селены) и прежде всего с самим Макроном и самою Эннией, доставившими ему власть: все они вместо родственного чувства и вместо благодарности за услуги награждены были жестокой смертью.

Дион Кассий (ок. 155–235 н. э.)

Римская история 49.32.4

Граждане не так сильно критиковали Антония за все те случаи – я имею в виду его высокомерие в обращении с тем, что принадлежало другим; но в отношении Клеопатры он подвергся сильному порицанию за то, что признал своими некоторых из ее детей – старших, Александра [Гелиоса] и Клеопатру [Селену], близнецов при рождении, и младшего, Птолемея, которого также звали Филадельфом, – и за то, что он подарил им обширные владения в землях Аравии, в областях Малха и Итуреи (ибо он казнил Лисания, которого сам поставил над ними царем, по обвинению в том, что тот благоволил Пакору), а также земли Финикии и Палестины, Крита и Кирены, и Кипра.

Римская история 49.41.1-2

После этого Антоний устроил пир для александрийцев и на собрании пригласил Клеопатру и ее детей рядом с собой; обращаясь к народу, он приказал называть ее царицей царей, а Птолемея, которого нарекли Цезарионом, – царем царей. И затем он произвел новое распределение земель, дав им в придачу Египет и Кипр; ибо он заявил, что на самом деле она была женой, а другой – сыном прежнего Цезаря, и он утверждал, что принимает эти меры ради него, хотя его целью было упрекнуть Октавиана за его статус приемного сына, а не родного. Помимо даров таких, он пообещал передать своим детям от Клеопатры следующие области: Птолемею – Сирию и весь регион к западу от Евфрата до Геллеспонта; Клеопатре – Киренаику в Ливии; а их брату Александру – Армению и остальные страны к востоку от Евфрата вплоть до Индии; ибо он даже пожаловал последние названные области, как будто они уже были в его владении.

Римская история 50.1.5

[Октавиан] упрекал [Антония] в связях с Клеопатрой, в детях ее, которых Антоний признал своими детьми, в подарках, которыми они были наделены, и особенно в том, что он назвал мальчика Цезарионом и ввел его в семью Цезаря.

Римская история 51.15.6

Клеопатра была выдана змуж за Юбу, сына Юбы. Ему, воспитывающемуся в Италии и участвовавшему вместе с ним в походах, Цезарь отдал как девушку, так и отцовское царство и в знак расположения к ним пощадил также Александра и Птолемея[592].

Римская история 51.21.7-9

Итак, в первый день были отпразднованы эти триумфы, на следующий день отмечалась морская победа при Акции, а на третий – покорение Египта. Все триумфальные шествия отличались исключительной пышностью благодаря добыче из Египта (ведь ее было собрано столько, что хватило на все празднества), но самым роскошным и блистательным был египетский триумф. Среди прочего провезли изображение умершей Клеопатры на ложе, так что некоторым образом и ее можно было видеть в составе показанной добычи вместе с другими пленными и с ее детьми – Александром, которого звали также Гелиосом, и Клеопатрой, именуемой также Селеной. Вслед за этим позади всех [в город] вступил Цезарь.

Другие литературные источники

Август (63 до н. э. – 14 н. э.)

Деяния божественного Августа 4

Во время моих триумфов перед моей колесницей было проведено 9 царей или царских детей[593].

Деяния божественного Августа 27

Египет я подчинил власти народа римского. ‹…› Я вновь отвоевал все провинции к востоку от Адриатического моря и Кирену, большей частью которых владели цари, а перед этим Сицилию и Сардинию, захваченные во время рабской войны.

Страбон (64/63–23 до н. э.)

География 17.3.12

На этом побережье был город под названием Иол, который отстроил Юба, отец Птолемея, и переименовал его в Кесарию; там есть гавань, а перед ней – маленький остров[594].

Плутарх (46 – после 119 н. э.)

Сравнительные жизнеописания. Цезарь 55.2–3

Затем он [Цезарь] отпраздновал триумфы – египетский, понтийский, африканский – не над Сципионом, разумеется, а над царем Юбой. Сына царя Юбы, еще совсем маленького мальчика, вели в триумфальной процессии. Он попал в счастливейший плен, так как из варвара и нумидийца превратился в одного из самых ученых греческих писателей[595].

Антоний 26–28.1

Хотя Клеопатра успела получить много писем и от самого Антония, и от его друзей, она относилась к этим приглашениям с таким высокомерием и насмешкой, что поплыла вверх по Кидну на ладье с вызолоченной кормою, пурпурными парусами и посеребренными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшийся со свистом свирелей и бряцанием кифар. Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают ее живописцы, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами – будто эроты на картинах. Подобным же образом и самые красивые рабыни были переодеты нереидами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам. Толпы людей провожали ладью по обеим сторонам реки, от самого устья, другие толпы двинулись навстречу ей из города, мало-помалу начала пустеть и площадь, и в конце концов Антоний остался на своем возвышении один. И повсюду разнеслась молва, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии. Антоний послал Клеопатре приглашение к обеду. Царица просила его прийти лучше к ней. Желая сразу же показать ей свою обходительность и доброжелательство, Антоний исполнил ее волю. Пышность убранства, которую он увидел, не поддается описанию, но всего более его поразило обилие огней. Они сверкали и лили свой блеск отовсюду и так затейливо соединялись и сплетались в прямоугольники и круги, что трудно было оторвать взгляд или представить себе зрелище прекраснее. На другой день Антоний принимал египтянку и приложил все усилия к тому, чтобы превзойти ее роскошью и изысканностью, но, видя себя побежденным и в том и в другом, первый принялся насмехаться над убожеством и отсутствием вкуса, царившими в его пиршественной зале. Угадавши в Антонии по его шуткам грубого и пошлого солдафона, Клеопатра и сама заговорила в подобном же тоне – смело и без всяких стеснений. Ибо красота этой женщины была не тою, что зовется несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение ее отличалось неотразимою прелестью, и потому ее облик, сочетавшийся с редкою убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу. Самые звуки ее голоса ласкали и радовали слух, а язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад, – на любое наречие, так что лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего сама беседовала с чужеземцами – эфиопами, троглодитами, евреями, арабами, сирийцами, мидийцами, парфянами… Говорят, что она изучила и многие языки, тогда как цари, правившие до нее, не знали даже египетского, а некоторые забыли и македонский.

Антоний был увлечен до такой степени, что позволил Клеопатре увезти себя в Александрию – и это в то самое время, когда в Риме супруга его Фульвия, отстаивая его дело, вела войну с Цезарем, а парфянское войско действовало в Месопотамии, и полководцы царя уже объявили Лабиена парфянским наместником этой страны и готовились захватить Сирию[596].

Вергилий (70–19 до н. э.)

Энеида 1.695–755

Весело шел Купидон к тирийцам вслед за Ахатом,

Царские несем дары, повинуясь матери слову.

Прибыли оба, когда на завешенном гордою тканью

Ложе своем золотом возлегла посредине царица.

Рядом родитель Эней, троянские юноши рядом,

Все за столом возлегли на пурпурных пышных покровах.

Слуги воду для рук и корзины с дарами Цереры

Подали; следом несут полотенца со стриженой шерстью.

В доме рабынь пятьдесят чередою длинной носили

Разные яства гостям, благовонья курили пенатам,

Сто рабынь и столько же слуг, им возрастом равных,

Ставили блюда на стол, подавали емкие чаши.

Много тирийцев в тот день веселый чертог посетило.

Всем царица велит на ложа возлечь расписные,

Все дивятся дарам Энея, дивятся на Юла,

Речи притворной его и лицу цветущему бога,

Смотрят на плащ и покров с узором из листьев аканта.

Пристальней всех остальных финикиянка бедная смотрит

Не наглядится никак, обреченная будущей муке:

Сердце ее распалили дары и мальчик прекрасный.

Он же, за шею обняв Энея, краткое время

Побыл с мнимым отцом, чтоб любовь его только насытить,

После к царице пошел. А та глядит неотрывно,

Льнет всей грудью к нему, и ласкает его, и не знает,

Бедная, что у нее на коленях бог всемогущий.

Он же, наказ не забыв, начинает память о муже

В ней понемногу стирать, чтобы к новой любви обратились

Праздная дума ее и любить отвыкшее сердце.

Кончили все пировать; убирают столы челядинцы,

Емкий приносят кратер, до краев наполняются кубки.

Шум по чертогам течет, и возгласы в воздухе реют;

Ярко лампады горят, с потолков золоченых свисая,

Пламенем мрак одолев, покой озаряют обширный.

Тут велела подать золотую чашу царица,

Множеством ценных камней отягченную, – Бела наследье,

Чистым вином налила, – и молчанье вокруг воцарилось.

«Ты даровал чужеземным гостям права, о Юпитер!

Сделай же так, чтобы радость принес и тирийцам и тевкрам

Нынешний день. Пусть память о нем сохранят и потомки!

О Юнона и Вакх, податель веселья, пребудьте

С нами! Вы же наш пир благосклонно почтите, тирийцы!»

Молвила так и, на стол пролив почетную влагу,

Первой коснулась она губами чаши священной,

Бытию в руки ее отдала и пить пригласила.

Пенную чашу сполна осушил он до дна золотого;

Прочие гости – за ним. Золоченую взявши кифару,

Тут Иопад заиграл, Атлантом великим обучен.

Пел о блужданьях луны, о трудных подвигах солнца,

Люди откуда взялись и животные, дождь и светила,

Влажных созвездье Гиад, Арктур и двойные Трионы,

Зимнее солнце спешит отчего в океан окунуться,

Летняя ночь отчего спуститься медлит на землю.

Плеском ладоней его наградили тирийцы и тевкры.

Так, возлежа меж гостей и ночь коротая в беседах,

Долго впивала любовь несчастная Тира царица.

Все о Приаме она и о Гекторе все расспросила,

То пытала, в каких Мемнон явился доспехах,

То каков был Ахилл, то о страшных конях Диомеда.

«Но расскажи нам, мой гость, по порядку о кознях данайцев,

Бедах сограждан твоих и о ваших долгих скитаньях, –

Молвит Энею она, – ибо вот уж лето седьмое

Носит всюду тебя по волнам морским и по суше»[597].

Энеида 8.685–695

Вот он, ликуя, стоит на высокой корме, и двойное

Пламя объемлет чело, звездой осененное отчей.

Здесь и Агриппа – к нему благосклонны и ветры и боги –

Радостно рати ведет, и вокруг висков его гордо

Блещет ростральный венок – за морские сраженья награда.

Варварской мощью силен и оружьем пестрым Антоний,

Берега алой зари и далеких племен победитель:

В битву привел он Египет, Восток и от края вселенной

Бактров; с ним приплыла – о нечестье! – жена-египтянка.

В бой устремились враги, и, носами трехзубыми взрыта,

Веслами вся взметена, покрылась пеной пучина.

Дальше от берега мчат корабли; ты сказал бы – поплыли

Горы навстречу горам иль Циклады сдвинулись с места –

Так толпятся мужи на кормах, громадных, как башни,

Копий летучий металл и на древках горящую паклю

Мечут, и кровью опять обагряются нивы Нептуна.

Войску знак подает царица египетским систром

И за спиной у себя не видит змей ядовитых.

Чудища-боги идут и псоглавый Анубис с оружьем

Против Нептуна на бой и Венеры, против Минервы[598].

Квинт Гораций Флакк (65–8 до н. э.)

Оды 1.37

Теперь – пируем! Вольной ногой теперь

Ударим оземь! Время пришло, друзья,

Салийским угощеньем щедро

Ложа кумиров почтить во храме!

В подвалах древних не подобало нам

Цедить вино, доколь Капитолию

И всей империи крушеньем

Смела в безумье грозить царица

С блудливой сворой хворых любимчиков,

Уже не зная меры мечтам с тех пор,

Как ей вскружил успех любовный

Голову. Но поутихло буйство,

Когда один лишь спасся от пламени

Корабль, и душу, разгоряченную

Вином Египта, в страх и трепет

Цезарь поверг, на упругих веслах

Гоня беглянку прочь от Италии,

Как гонит ястреб робкого голубя

Иль в снежном поле фессалийском

Зайца охотник. Готовил цепи

Он роковому диву. Но доблестней

Себе искала женщина гибели:

Не закололась малодушно,

К дальним краям не помчалась морем.

Взглянуть смогла на пепел палат своих

Спокойным взором и, разъяренных змей

Руками взяв бесстрашно, черным

Тело свое напоила ядом,

Вдвойне отважна. Так, умереть решив,

Не допустила, чтобы суда врагов

Венца лишенную царицу

Мчали рабой на триумф их гордый[599].

Тацит (56–120 н. э.)

История 5.9

Из царей, правивших страной, одни умерли, другие впали в ничтожество; Клавдий превратил Иудею в провинцию и поручил управлять ею римским всадникам или вольноотпущенникам. Среди последних особой жестокостью и сластолюбием отличался Антоний Феликс – раб на троне. Он женился на внучке Клеопатры и Антония Друзилле и стал внучатным зятем того самого Антония, внуком которого был Клавдий[600].

Библиография

Источники

Авл Геллий, Аттические ночи

Авл Персий Флакк, Сатиры

Агатархид, Об Эритрейском море

Акрон, Комментарий к Горацию, Сатиры

Аммиан Марцеллин, Римская история

Аппиан, Гражданские войны

Аппиан, Сицилийские войны

Аристотель, История животных

Аристотель, О возникновении животных

Аристотель, Проблемы

Арнобий, Против язычников

Афиней, Пир мудрецов

Валерий Максим, Достопамятные деяния и изречения

Веллей Патеркул, Римская история

Вергилий, Георгики

Вергилий, Энеида

Витрувий, Об архитектуре

Георгий Синкелл, Хронография

Геродот, История

Гесиод, Теогония

Гигин, Мифы

Гиппократ, О воздухах, водах и местностях

Гомер, Илиада

Гомер, Одиссея

Гораций, Сатиры

Гораций, Оды

Гораций, Эподы

Диодор Сицилийский, Историческая библиотека

Дион Кассий, Римская история

Дион Хрисостом, Речи

Евсевий, Хроника

Евтропий, Бревиарий

Иосиф Флавий, Иудейская война

Иосиф Флавий, Иудейские древности

Иосиф Флавий, Моя жизнь

Квинтиллиан, О подготовке оратора

Клавдиан, На четвертое консульство императора Гонория

Лукан, Фарсалия

Лукиан, Апология

Лукиан, Как надо писать историю

Луций Анней Флор, Эпитомы

Макробий, Сатурналии

Марк Минуций Феликс, Октавий

Марциал, Эпиграммы

Ноний Марцелл, Doctrina

Овидий, Искусство любви

Овидий, Любовные элегии

Овидий, Фасты

Октавиан Август, Деяния

Павсаний, Описание Эллады

Палатинская антология (Palatine Anthology)

Папирусы

Papyrus Cairo Zenon 1.59

Papyrus London

Papyrus Lugduno-Batava

Papyrus Rainer 19.813

Papyrus Tebtunis 33

Парменид, Фрагменты

Плавт, Канат

Плавт, Эпидик

Плиний Младший, Письма

Плиний Старший, Естественная история

Плутарх, Сравнительные жизнеописания

Помпоний Мела, Хорография,

Помпоний Порфирион

Проперций, Элегии

Публий Сир, Сентенции

Саллюстий, Югуртинская война

Светоний, Жизнь двенадцати цезарей

Светоний, О знаменитых людях

Сенека, Нравственные письма к Луцилию

Сенека, О безмятежности духа

Сенека, О милосердии

Сенека, О провидении

Сенека, Утешение к Гельвии

Сенека Старший, Controversiae

Сенека Старший, Suasoriae

Сервий, Комментарий к «Энеиде»

Силий Италик, Пуника

Софокл, Эдип в Колоне

Страбон, География

Схолии к Аристофану

Тацит, Анналы

Тацит, История

Тертуллиан, Апология

Тертуллиан, Против язычников

Тибулл, Элегии

Тит Ливий, История Рима от основания города

Требеллий Поллион, История Августов

Феокрит, Идиллии

Филодем, О знаках

Филон, О посольстве к Гаю

Флавий Филострат, Жизни софистов

Цезарь, Александрийская война

Цезарь, Гражданская война

Цицерон, Вторая филиппика против Марка Антония

Цицерон, Об аграрных законах

Цицерон, О законе Гая Манилия

Цицерон, О природе богов

Цицерон, Первая филиппика против Марка Антония

Цицерон, Письма к Аттику

Цицерон, Письма к друзьям

Цицерон, Речь в защиту Гая Рабирия Постума

Цицерон, Речь в защиту Марка Целия Руфа

Цицерон, Речь против Гая Верреса

Цицерон, Тускуланские беседы

Элиан, О природе животных

Эсхил, Просительницы

Эсхил, Фрагменты

Ювенал, Сатиры

Дополнительная литература

Ackert N. Animus after Actium? Antony, Augustus, and Damnatio Memoriae // Discentes 4.2, 2016. P. 32–40.

Ager S. L. Familiarity Breeds: Incest and the Ptolemaic Dynasty // Journal of Hellenic Studies 125, 2005. P. 1–34.

Ager S. L. The Power of Excess: Royal Incest and the Ptolemaic Dynasty // Anthropologica 48.2, 165-186, 2006.

Ager S. L. Marriage or Mirage? The Phantom Wedding of Antony and Cleopatra // Classical Philology 108.2, 2013. P. 139–155.

Allen J. Hostages and Hostage-taking in the Roman Empire. Cambridge, 2006.

Ashton S.-A. Roman Egyptomania. London, 2004.

Ashton S.-A. Cleopatra and Egypt. Malden, 2008.

Bagnall R. S. Alexandria: Library of Dreams // Proceedings of the American Philosophical Society 146.4, 2002. P. 348–362.

Baldwin B. The Death of Cleopatra VII // Journal of Egyptian Archaeology 50, 1964. P. 181–182.

Ball W. Rome in the East: The Transformation of an Empire. London, 2000.

Barbara S. “Memorial” Strategies of Court Physicians from the Imperial Period // in Maire B. (ed.) ‘Greek’ and ‘Roman’ in Latin Medical Texts: Studies in Cultural Change and Exchange in Ancient Medicine. Leiden, 2014. P. 25–42.

Bennett C. Drusilla Regina // Classical Quarterly 53.1, 2003. P. 315–319.

Bicknell P. J. Caesar, Antony, Cleopatra and Cyprus // Latomus 36.2, 1977. P. 325–342.

Bingen J. Hellenistic Egypt: Monarchy, Society, Economy, Culture. Berkeley, 2007.

Birley A. Septimius Severus: The African Emperor. London, 1999.

Bond S. The Argument Made by the Absence: On Whiteness, Polychromy, and Diversity in Classics // History From Below (30 April 2017, 2017а): https://sarahemilybond.com/2017/04/30/the-argument-made-by-the-absence-on-whiteness-polychromy-and-diversity-in-classics/.

Bond S. Why We Need to Start Seeing the Classical World in Colour // Hyperallergenic (7 June 2017, 2017b): https://hyperallergic.com/383776/why-we-need-to-start-seeing-the-classical-world-in-color/.

Bowman A. K. Egypt // in Bowman A. K. (ed.) The Cambridge Ancient History Volume X: The Augustan Empire, 43 BC-AD 69 (2nd edn). Cambridge, 1996. P. 676–702.

Braund D. Rome and the Friendly King: The Character of Client Kingship. London, 1984a (reissued 2014).

Braund D. Anth. Pal. 9.235: Juba II, Cleopatra Selene and the Course of the Nile // Classical Quarterly 34.1, 1984b. P. 175–178.

Braund D. Berenice in Rome // Historia 33.1, 1984c. P. 120–123.

Broughton T., Robert S. (1942) Cleopatra and “The Treasure of the Ptolemies” // American Journal of Philology 63.3, 1942. P. 328–332.

Bueno A. Budistas no Mediterrâneo // Revista Hélade 2.2, 2016. P. 66–73.

Cairns F. Horace Odes 1.22 (and Odes 1.2.39): Juba II and the Mauri // in Cairns F. (ed.) Roman Lyric: Collected Papers on Catullus and Horace. Berlin, 2012. P. 244–261.

Caldwell L. Roman Girlhood and the Fashioning of Femininity. Cambridge.

Cameron A. Two Mistresses of Ptolemy Philadelphus // Greek, Roman, and Byzantine Studies 31.3, 1990. P. 287–311.

Cherf W. J. Earth, Wind, and Fire: The Alexandrian Fire-storm of 48 B.C. // in El-Abbadi M. et al. (eds) What Happened to the Ancient Library of Alexandria?. Leiden, 2008. P. 55–72.

Coltelloni-Trannoy M. Le royaume de Maurétanie sous Juba II et Ptolémée. Paris, 1997.

Cravinho G. Roman Gems in the National Soares dos Reis Museum in Oporto // Studies in Ancient Art and Civilization 22, 2018. P. 141–189.

Crook J. A Legal Point about Mark Antony’s Will // Journal of Roman Studies 47.1/2, 1957. P. 36.

Crook J. A Negative Point about Mark Antony’s Will // L’antiquité classique 58, 1989. P. 221–223.

Dalby A. Empire of Pleasures: Luxury and Indulgence in the Roman World. London, 2000.

Dasen V. Multiple Births in Graeco-Roman Antiquity // Oxford Journal of Archaeology 16.1, 1997. P. 49–63.

Dasen V. Blessing or Portent? Multiple Births in Ancient Rome // in Mustakallio K., Hanska J., Sainio H.-L. and Vuolanto V. (eds) Hoping for Continuity: Childhood, Education and Death in Antiquity and the Middle Ages. Rome, 2005. P. 61–73.

Dee J. H. Black Odysseus, White Caesar: When did “Wite People” become “White”? // Classical Journal 99.2, 2003-2004. P. 157–167.

Delia D. Alexandrian Citizenship during the Roman Principate. Atlanta, 1991.

Delia D. From Romance to Rhetoric: The Alexandrian Library in Classical and Islamic Traditions // American Historical Review 97.5, 1992. P. 1449–1467.

Della Corte M. Cleopatra, M. Antonio e Ottaviano nelle allegorie storico-umoristiche delle argenterie del tesoro di Boscoreale. Pompeii, 1951.

Dimitru A. Kleopatra Selene – A Look at the Moon and her Bright Side // in Coşkun A. and McAuley A. (eds) Seleukid Royal Women: Creation, Representation and Distortion of Hellenistic Queenship in the Seleukid Empire. Stuttgart, 2016. P. 253–272.

Draycott J. The Sacred Crocodiles of Juba II of Mauretania // Acta Classica 53, 2010. P. 211–217.

Draycott J. The Symbol of Cleopatra Selene: Reading Crocodiles on Coins in the Late Republic and Early Principate // Acta Classica 55, 2012a. P. 43–56.

Draycott J. Dynastic Politics, Defeat, Decadence and Dining: Cleopatra Selene on the So-called ‘Africa’ Dish from the Villa della Pisanella at Boscoreale // Papers of the British School at Rome 80, 2012b. P. 45–64.

Empereur J.-Y. The Destruction of the Library of Alexandria: An Archaeological Viewpoint // in El-Abbadi M. et al. (eds) What Happened to the Ancient Library of Alexandria?. Leiden, 2008. P. 73–88.

Erskine A. Culture and Power in Ptolemaic Egypt: The Museum and Library of Alexandria // Greece & Rome 42.1, 1995. P. 38–48.

Erskine A. Life after Death: Alexandria and the Body of Alexander // Greece & Rome 49.2, 2002. P. 163–179.

Ejsmond W., Ozarek-Szilke M., Jaworski M. and Szilke S. A Pregnant Ancient Egyptian Mummy from the 1st Century BC // Journal of Archaeological Science https://doi.org/10.1016/j.jas.2021.105371, 2021.

Etienne M. Queen, Harlot or Lecherous Goddess? An Egyptological Approach to a Roman Image of Propaganda // in Walker S. and Ashton S.-A. (eds) Cleopatra Reassessed. London, 2003. P. 95–100.

Ferroukhi M. Les Deux Portraits de Cherchell Présumés de Cleopâtre VII // in Walker S. and Ashton S.-A. (eds) Cleopatra Reassessed. London, 2003. P. 103–106.

Fishwick D. The Annexation of Mauretania // Historia 20, 1971. P. 467–473.

Fishwick D. The Institution of the Provincial Cult in Roman Mauretania // Historia 21.4, 1972. P. 698–711.

Fishwick D. and Shaw B. D. Ptolemy of Mauretania and the Conspiracy of Gaetulicus // Historia 25.4, 1976. P. 491–494.

Flemming R. Women, Writing and Medicine in the Classical World // Classical Quarterly 57.1, 2007. P. 257–279.

Flory M. B. Pearls for Venus // Historia 37.4, 1993. P. 498–504.

Fraser P. M. Mark Antony in Alexandria – A Note // Journal of Roman Studies 47.1/2, 1957. P. 71–73.

Fraser P. M. Ptolemaic Alexandria. Oxford, 1972.

Gardner A. et al. (2013) Creating Ethnicities and Identities in the Roman World. London, 2013.

George M. Slave Disguise in Ancient Rome // Slavery and Abolition 23.2, 2002. P. 41–54.

Goddio F. and Masson-Berghoff A. (eds) Sunken Cities: Egypt’s Lost Worlds. London, 2016.

Goldenberg D. The Curse of Ham: Race and Slavery in Early Judaism, Christianity, and Islam. Princeton, 2003.

Grant M. Cleopatra. London, 1972.

Gray-Fow M. What to do with Caesarion? // Greece and Rome 61.1, 2014. P. 38–67.

Griffiths J. G. The Death of Cleopatra VII // Journal of Egyptian Archaeology 47, 1961. P. 113–118.

Griffiths J. G. The Death of Cleopatra VII: A Rejoinder and a Postscript // Journal of Egyptian Archaeology 51, 1965. P. 209–211.

Grimm G. Alexandria in the Time of Cleopatra // in Walker S. and Ashton S.-A. (eds) Cleopatra Reassessed. London, 2003. P. 45–49.

Gruen E. Cleopatra in Rome: Facts and Fantasies // in Braund D. and Gill C. (eds) Myth, History and Culture in Republican Rome: Studies in Honour of T. P. Wiseman. Exeter, 2003. P. 257–274.

Gruen E. Rethinking the Other in Antiquity. Princeton, 2011.

Gruen E. Did Ancient Identity Depend on Ethnicity? A Preliminary Probe // Phoenix 67.1/2, 2013. P. 1–22.

Gurval R. A. Actium and Augustus: The Politics and Emotions of Civil War. Ann Arbor, 1995.

Gutzwiller K. J. Cleopatra’s Ring // Greek, Roman and Byzantine Studies 36.4, 1995. P. 383–398.

Haley S. P. Black Feminist Thought and Classics: Re-membering, Re-claiming, Re-empowering // in Rabinowitz N. S. and Richlin A. (eds) Feminist Theory and the Classics. London, 1993. P. 23–43.

Hamer M. Signs of Cleopatra: Reading an Icon Historically. Liverpool, 2008.

Handis M. W. Myth and History: Galen and the Alexandrian Library // in König J., Oikonomopoulou K. and Woolf G. (eds) Ancient Libraries. Cambridge, 2013. P. 364–376.

Harders A.-C. An Imperial Family Man: Augustus as Surrogate Father to Marcus Antonius’ Children // in Hübner S. R. and Ratzan D. M. (eds) Growing Up Fatherless in Antiquity. Cambridge, 2009. P. 217–240.

Hatzimichali M. Ashes to Ashes? The Library of Alexandria after 48 BC // in König J., Oikonomopoulou K., and Woolf G. (eds) Ancient Libraries. Cambridge, 2013. P. 167–182.

Hekster O. Trophy Kings and Roman Power: A Roman Perspective on Client Kingdoms // in Kaizer T. and Facella M. (eds) Client Kingdoms in the Roman Near East. Stuttgart, 2010. P. 45–55.

Hemelrijk E.-A. Matrona Docta: Educated Women in the Roman Elite from Cornelia to Julia Domna. London, 1999.

Héron de Villefosse A. Le Trésor de Boscoreale (Monuments et Mémoires Eugene Piot 5). Paris, 1899.

Hillard T. W. The Nile Cruise of Cleopatra and Caesar // Classical Quarterly 52.2, 2002. P. 549–554.

Huss W. Die Herkunft der Kleopatra Philopator // Aegyptus 70.1/2, 1990. P. 191–203.

Huzar E. G. Mark Antony: Marriages vs. Careers // Classical Journal 81.2, 1985-1986. P. 97–111.

Isaac B. H. The Invention of Racism in Classical Antiquity. Princeton, 2004.

Jacobson D. M. Three Roman Client Kings: Herod of Judaea, Archelaus of Cappadocia and Juba of Mauretania // Palestine Exploration Quarterly 133.1, 2001. P. 22–38.

Jentel M.-O. Aigyptos // LIMC 1.1, 1981. P. 379–381.

Johansen F. Portraits of Cleopatra – Do they Exist? // in Walker S., Ashton S.-A. (eds) Cleopatra Reassessed. London, 2003. P. 75–77.

Johnson J. R. The Authenticity and Validity of Antony’s Will // L’antiquité Classique 47.2, 1978. P. 494–503.

Jones P. J. Cleopatra’s Cocktail // Classical World 103.2, 2010. P. 207–220.

Joshel S. R. Nurturing the Master’s Child: Slavery and the Roman Child-Nurse // Signs 12.1, 1986. P. 3–22.

Kennedy R. F., Roy C. S. and Goldman M. L. (eds) Race and Ethnicity in the Classical World: An Anthology of Primary Sources in Translation. Indianapolis/Cambridge, 2013.

King H. The One Sex Body on Trial: The Classical and Early Modern Evidence. London, 2016,

Kleiner D. E. E. and Buxton B. Pledges of Empire: the Ara Pacis and the Donations of Rome // American Journal of Archaeology 112.1, 2008. P. 57–89.

Konrad M. The Client Kings of Emesa: A Study of Local Identities in the Roman East // Dossier: Archéologie des rituels dans le monde nabatéen, 2017. P. 261–295.

Kostuch L. Cleopatra’s Snake or Octavian’s? The Role of the Cobra in the Triumph over the Egyptian Queen // Klio 91.1, 2009. P. 115–125.

Kudryavtseva T. V. Reconsidering the imperium infinitum of Marcus Antonius Creticus // Vestnik of Saint Petersburg University. History 64.3, 2019. P. 937–950.

Lange C.H. Res Publica Constituta: Actium, Apollo and the Accomplishment of the Triumviral Assignment. Leiden, 2009.

Leach S.et al. Migration and Diversity in Roman Britain: A Multidisciplinary Approach to the Identification of Immigrants in Roman York, England // American Journal of Physical Anthropology 140.3, 2009. P. 546–561.

Leach S.et al. A Lady of York: Migration, Ethnicity and Identity in Roman Britain // Antiquity 84, 2010. P. 131–145.

Lefkovitz M. Wives and Husbands // Greece & Rome 30.1, 1983. P. 31–47.

Leveau P. Caesarea de Maurétanie: une ville romaine et ses campagnes. Rome, 1984.

Linderski J. The Surname of M. Antonius Creticus and the cognomina ex victis gentibus // Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 80, 1990. P. 157–164.

Linfert A. Die Tochter – nicht die Mutter. Nochmals zur “Africa” Schale von Boscoreale // in Bonacasa N. and di Vita A. (eds) Alessandria e il mondo ellenistico-romano: studi in onore di Achille Adriani (Rome: Studi e Materiali 4–5), Palermo, 1983. P. 351–358.

Luce J. V. Cleopatra as Fatale Monstrum (Horace, Carm. 1.37.21) // Classical Quarterly 13, 1963. P. 251–257.

MacLeod R. (ed.) The Library of Alexandria: Centre of Learning in the Ancient World. London, 2004.

Macurdy G. H. Iotape // Journal of Roman Studies 26.1, 1936. P. 40–42.

Macurdy G. H. Vassal-Queens and Some Contemporary Women in the Roman Empire. Baltimore, 1937.

Makemson M. W. Note on Eclipses // in Macurdy G. H. Vassal-Queens and Some Contemporary Women in the Roman Empire. Baltimore, 1937. P. 60–62.

Malloch S. J. V. The Death of Ptolemy of Mauretania // Historia 53.1, 2004. P. 38–45.

Maras D. F. Traces of Orality in Writing // in Whitehouse R. D. (ed.) Etruscan Literacy in its Social Context. London, 2020. P. 125–134.

Maritz J. A. The Image of Africa: The Evidence of the Coinage // Acta Classica 44, 2001. P. 105–125.

Marković N. Death in the Temple of Ptah: the Roman Conquest of Egypt and Conflict at Memphis // Journal of Egyptian History 8, 2015. P. 37–48.

Marković N. A Look through his window: The Sanctuary of the Divine Apis Bull at Memphis // Journal of Ancient Egyptian Architecture 1, 2016. P. 57–70.

Marshman I. J. All that Glitters: Roman Signet Rings, the Senses, and Self // in Betts E. (ed.) Senses of the Empire: Multisensory Approaches to Roman Culture. London, 2017. P. 137–146.

Martín A. North Africa: From the Atlantic to Algeria // in Doak B. R., López-Ruiz C. (eds) The Oxford Handbook of the Phoenician and Punic Mediterranean. Oxford, 2019. P. 627–643.

Matthews V. J. The Libri Punici of King Hiempsal // American Journal of Philology 93.2, 1972. P. 330–335.

Mazard J. Corpus Nummorum Numidiae Mauretaniaeque. Paris, 1995.

Mazard J. Un denier inedit de Juba II et Cléopâtre-Séléne // Schweizer Münzblätter 31, 1981. P. 1–2.

McDonough C. M. The Swallows on Cleopatra’s Ship // Classical World 96.3, 2002–2003. P. 251–258.

McWilliams J. The Socialization of Roman Children // in Evans Grubbs J., Parkin T. (eds) The Oxford Handbook of Childhood and Education in the Roman World. Oxford, 2013. P. 264–285.

Meiklejohn K. W. Alexander Helios and Caesarion // Journal of Roman Studies 24.2, 2013. P. 191–195.

Miles M. M. Cleopatra: A Sphinx Revisited. Berkeley & Los Angele, 2011.

Morgan L. The Autopsy of C. Asinius Pollio // Journal of Roman Studies 90, 2000. P. 51–69.

Moussa F. Berber, Phoenicio-Punic, and Greek North Africa // in Mitchell P., Lane P. J. (eds) The Oxford Handbook of African Archaeology. Oxford, 2013. P. 765–776.

Oldfather W. A. A Friend of Plutarch’s Grandfather? // Classical Philology 19, 1924. P. 177.

Oliver J. H. Attic Text Reflecting the Influence of Cleopatra // Greek, Roman and Byzantine Studies 6.4, 1965. P. 291–294.

Olson K. Dress and the Roman Woman: Self-Presentation and Society. London, 2008.

Olusoga D. Black and British: A Forgotten History. London, 2016.

Orlin E. M. Octavian and Egyptian Cults: Redrawing the Boundaries of Romanness // American Journal of Philology 129.2, 2008. P. 231–253.

Osgood J. African Alternatives // in Morrell K., Osgood J., Welch K. (eds) The Alternative Augustan Age. Oxford, 2019. P. 147–162.

Östenberg I. Staging the World: Spoils, Captives, and Representations in the Roman Triumphal Procession. Oxford, 2009.

Otele O. African Europeans: An Untold History. London, 2020.

Parca M. (2013) Children in Ptolemaic Egypt: What the Papyri Say // in Evans Grubbs J., Parkin T. (eds) The Oxford Handbook of Childhood and Education in the Roman World. Oxford, 2013. P. 465–483.

Parca M. The Wet Nurses of Ptolemaic and Roman Egypt // Illinois Classical Studies 42.1, 2017. P. 203–226.

Patterson L. E. Antony and Armenia // Transactions of the American Philological Association 145.1, 1974. P. 77–105.

Pearce S. The Cleopatras and the Jews // Transactions of the RHS 27, 2017. P. 29–64.

Peek C. M. The Queen Surveys her Realm: The Nile Cruise of Cleopatra VII // Classical Quarterly 61.2, 2011. P. 595–607.

Pelling С. The Triumviral Period // in Bowman A. et al. (eds) The Cambridge Ancient History: Volume X, The Augustan Empire, 43 BC – AD 69. Cambridge, 1996. P. 1–69.

Perdrizet P. Bronzes Grècques d’Égypte de la Collection Fouquet (Bibliothèque d’art et d’archéologie). Paris, 1911.

Pietrobelli A. The Pharmacological Treatise Περὶ εὐφορβίου of Juba II, King of Mauretania // in Maire B. (ed.) ‘Greek’ and ‘Roman’ in Latin Medical Texts: Studies in Cultural Change and Exchange in Ancient Medicine. Leiden, 2014. P. 157–182.

Plant I. Women Writers of Ancient Greece and Rome: An Anthology. London, 2004.

Pomeroy S. Women in Hellenistic Egypt: From Alexander to Cleopatra. New York, 1984.

Posener G. La première domination perse en Egypte: Recueil d’inscriptions hiéroglyphiques. Cairo 11, 1936. P. 30–55.

Prioux É. Poetic Depictions of Ancient Dactyliothecae // in Wellington Gahtan M.,

Pegazzano D. (eds) Museum Archetypes and Collecting in the Ancient World. Leiden, 2014. P. 54–71.

Puech P.-F., Puech B. and Puech F. The “As de Nîmes”, a Roman Coin and the Myth of Antony and Cleopatra: Octavian and Agrippa Victorious over Antony // Revue Numismatique Omni Revista Numismática 8, 2014. P. 58–66.

Raven S. Rome in Africa. London, 1993.

Rehak P. Livia’s Dedication in the Temple of Divus Augustus // Latomus 49.1, 1990. P. 117–125.

Retief F., Cilliers L. The Last Days of Cleopatra // Acta Theologica Supplementum 7, 2005. P. 79–88.

Ricci C. “In Custodiam Urbes”: Notes on the “Cohortes Urbanae” (1968-2010) // Historia 60.4, 2011. P. 484–508.

Roller D. W. The World of Juba II and Kleopatra Selene: Royal Scholarship on Rome’s African Frontier. London, 2003.

Roller D. W. Cleopatra: A Biography. Oxford, 2014.

Roller D. W. Cleopatra’s Daughter and Other Royal Women of the Augustan Era. Oxford, 2018.

Rostovtzeff M. Queen Dynamis of Bosporus // Journal of Hellenic Studies 39, 1919. P. 88–109.

Roullet A. The Egyptian and Egyptianizing Monuments of Imperial Rome. Leiden, 1972.

Royster F. T. Becoming Cleopatra: The Shifting Image of an Icon. New York, 2003.

Ryholt K. Libraries in Ancient Egypt // in König J., Oikonomopoulou K., Woolf G. (eds) Ancient Libraries. Cambridge, 2013. P. 23–37.

Salway B. What’s in a Name: A Survey of Roman Onomastic Practice from c. 700 B.C. to A.D. 700 // Journal of Roman Studies 84, 1994. P. 124–145.

Sanchez A. B. Power Couples in Antiquity: An Initial Survey // in Power Couples in Antiquity: Transversal Perspectives. London, 2019. P. 179–208.

Sarolta A. T. Cleopatra, Isis, and the Formation of Augustan Rome // in Miles M. (ed.) Cleopatra: A Sphinx Revisited. Berkeley, 2011. P. 78–95.

Scheidel W. Germs for Rome // in Edwards С., Woolf G. (eds) Rome the Cosmopolis. Cambridge, 2003. P. 158–176.

Scott K. The Political Propaganda of 44-30 BC // Memoirs of the American Academy in Rome 11, 1933. P. 7–49.

Settipani C. Continuité gentilice et continuit familiale dans les familles sénatoriales romaines à l’époque impériale: mythe et realité. Oxford, 2000.

Shatzman I. The Egyptian Question in Egyptian Politics (59-54 BC) // Latomus 30.2, 1971. P. 363–369.

Siani-Davies M. Ptolemy XII Auletes and the Romans // Historia 46.3, 1997. P. 306–340.

Sloan M. C. Mauri versus Marsi in Horace’s Odes 1.2.39 // Illinois Classical Studies 41.1, 2016. P. 41–58.

Snowden F. Jr. Before Color Prejudice: The Ancient View of Blacks. Cambridge, 1983.

Snowden F. Jr. ‘Asclepiades’ Didyme // Greek, Roman, and Byzantine Studies 32.3. P. 239–253.

Sorek S. The Emperors’ Needles: Egyptian Obelisks and Rome. Liverpool, 2014.

Southern P. Mark Antony. Stroud, 1998.

Southern P. Empress Zenobia: Palmyra’s Rebel Queen. London, 2008.

Speidel M. P. An Urban Cohort of the Mauretanian Kings // Antiquités africaines 14, 1979. P. 121–122.

Speidel M. P. The Fustis as a Soldier’s Weapon // Antiquités africaines 29, 1993. P. 137–149.

Stoner L. B. A Bronze Hellenistic Dwarf in the Metropolitan Museum // Metropolitan Museum Journal 50.1, 2015. P. 92–101.

Sullivan R. D. Near Eastern Royalty and Rome, 100-30 BCE. Toronto, 1990.

Tarn W. W. Alexander Helios and the Golden Age // Journal of Roman Studies 22.2, 1932. P. 135–160.

Thompson D. J. Egypt, 146-31 BC // in Crook J. A. et al. (eds) The Cambridge Ancient History: Volume IX, The Last Age of the Roman Republic, 146-43 BC. Cambridge, 1994. P. 310–326.

Thompson D. J. The Multilingual Environment of Persian and Ptolemaic Egypt: Egyptian, Aramaic, and Greek Documentation // in Bagnall R. S. (ed.) The Oxford Handbook of Papyrology. Oxford, 2009. P. 395–417.

Thompson D. J. Hellenistic Royal Barges // in Buraselis K., Stefanou M., Thompson D. J. (eds) The Ptolemies, the Sea and the Nile: Studies in Waterborne Power. Cambridge, 2013. P. 185–196.

Thompson L. Romans and Blacks. London, 1989.

Thür H. Arsinoe IV, eine Schwester Kleopatras VII, Grabinhaberin des Oktogons in Ephesos? Ein Vorschlag // Jahresh d Österr Archäol Inst 60, 1990. P. 43–56.

Totelin L. Botanizing Rulers and their Herbal Subjects: Plants and Political Power in Greek and Roman Literature // Phoenix 66.1/2, 2012. P. 122–144.

Totelin L. The Third Way: Galen, Pseudo-Galen, Metrodora, Cleopatra and the Gynaecological Pharmacology of Byzantium // in Lehmhaus L. and Martelli M. (eds) Collecting Recipes: Byzantine and Jewish Pharmacology in Dialogue. Berlin, 2017. P. 103–122.

Tracy J. The Text and Significance of Lucan 10.107 // Classical Quarterly, 60, 2019. P. 281–286.

Tran N. Le cuisinier G. Iulius Niceros et la domesticité royale de Maurétanie // Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik 187, 2013. P. 310–316.

Tronson A. Vergil, the Augustans, and the Invention of Cleopatra’s Suicide – One Asp or Two? // Vergilius 44, 1998. P. 31–50.

van Minnen P. An Official Act of Cleopatra (with a Subscription in her Own Hand) // Ancient Society 30, 2000. P. 29–34.

van Minnen P. A Royal Ordinance of Cleopatra and Related Documents // in Walker S., Ashton S.-A. (eds) Cleopatra Reassessed. London, 2003. P. 35–44.

Versluys M. J. Aegyptiaca Romana: Nilotic Scenes and the Roman Views of Egypt. Leiden, 2002.

Walker S. Cleopatra in Pompeii? // Papers of the British School at Rome, 76, 2008. P. 35–46, 345-348.

Walker S. and Ashton S.-A. (eds) Cleopatra Reassessed. London, 2003.

Walker S. and Higgs P. (eds) (2001) Cleopatra of Egypt: From History to Myth. London, 2001.

Wardle D. The Bald and the Beautiful: Imperial Hair-envy and the End of Ptolemy of Mauretania? // Arctos 40, 2006. P. 175–188.

Watkins T. H. L. Munatius Plancus: Serving and Surviving in the Roman Revolution // London, 2019.

White P. “Pompeius Macer” and Ovid // Classical Quarterly 42.1, 1992. P. 210–218.

Whitehorne J. E. G. Cleopatras. London, 1994.

Whittaker D. Ethnic Discourses on the Frontiers of Roman Africa // in Derks T., Roymans N. (eds) Ethnic Constructs in Antiquity: The Role of Power and Tradition. Amsterdam, 2009. P. 189–205.

Winsbury R. Zenobia of Palmyra: History, Myth and the Neo-Classical Imagination. London, 2010.

Wiseman T. P. Legendary Genealogies in Late-Republican Rome // Greece and Rome 21.2, 1974. P. 153–164.

Wiseman T. P The House of Augustus: A Historical Detective Story. Princeton, 2019.

Woods D. Caligula, Ptolemy of Mauretania, and the Danger of Long Hair // Arctos 39. P. 207–214.

Wright A. The Death of Cicero. Forming a Tradition: The Contamination of History // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte 50.4. P. 436–452.

Zachos K. L. The Tropaeum of the Sea-battle of Actium at Nikopolis: Interim Report // Journal of Roman Archaeology 16, 2003. P. 65–92.

Zanker P. The Power of Images in the Age of Augustus. Ann Arbor, 1990.

Список иллюстраций

1. Черно-белые изображения

2. Монета с изображением Фаросского маяка © Wikimedia Commons

3. Мраморный бюст Антония © Wikimedia Commons / Sergey Sosnovskiy

4. Портретный бюст Клеопатры. Белый мрамор © Wikimedia Commons / Sergey Sosnovskiy

5. Бронзовая статуэтка богини Исиды, которая кормит грудью бога Гора © Wikimedia Commons / CC0 1.0

6. Статуя из песчаника из храма Хатхор в Дендере, которая, возможно, изображает Клеопатру Селену и Александра Гелиоса © Wikimedia Commons

7. Монета, на одной стороне которой изображен Антоний, а на другой – его супруга Октавия © Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0

8. Портрет Октавии. Белый мрамор © Wikimedia Commons / G.dallorto

9. Рельеф из белого мрамора, на котором изображена битва при Акциуме © Wikimedia Commons / CC BY 4.0

10. Мраморные бюсты Антонии Старшей и Антонии Младшей, дочерей Октавии Младшей © Wikimedia Commons / Marie-Lan Nguyen / / Lanmas / Alamy Stock Photo

11. Юба II Мавретанский, собранный и задумчивый, запечатлен в беломраморном бюсте-портрете, I век н. э. © Wikimedia Commons / CC BY 4.0

12. Бюст из белого мрамора изображает царя Нумидии Юбу I с великолепной бородой и прической © Wikimedia Commons / CC BY 2.5 / Marie-Lan Nguyen

13. Мраморный алтарь, который изображает богиню Селену, II век н. э. © Wikimedia Commons / Jastrow

14. Белый мраморный бюст Птолемея Мавретанского, сына Клеопатры Селены © Wikimedia Commons

Вкладка

Мозаика с изображением царицы Береники II, соправительницы Птолемея III Эвергета. Ее головной убор в виде носа корабля и брошь в форме якоря могли олицетворять военно-морскую доблесть Египта © Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0 / Following Hadrian

Мраморный бюст царицы из династии Птолемеев, предположительно Арсинои II, совместно правившей со своим братом Птолемеем II в 278–270 гг. до н. э. и впоследствии принятой как в египетский, так и в греческий пантеон Public domain

Монета, на одной стороне которой изображен Марк Антоний, а на другой – Клеопатра © Wikimedia Commons / CC BY-SA 2.5 / Classical Numismatic Group

Статуя Октавиана Августа © Wikimedia Commons / CC BY-SA 4.0 / George E. Koronaios

Булла – защитный амулет для мальчика – на золотом ожерелье рубежа I в. до н. э. – I в. н. э. Public domain

Лунула – защитный амулет для девочки – на золотом ожерелье I в. н. э. © Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0 / Walters Art Museum

Cеребряное с позолотой блюдо из клада виллы в Боскореале, на котором, предположительно, изображена Клеопатра Селена. Конец I в. до н. э. – начало I в. н. э. Public domain

Римская мозаика со сценой из жизни пигмеев на фоне пейзажа долины реки Нил Public domain

Голова статуи египтянина, сочетающей черты египетской (твердый черный камень, точно вырезанные глаза, контраст между отполированным лицом и необработанными кудрями) и греческой (характерные черты лица и прическа) скульптуры эпохи эллинизма ublic domain

Статуя Анубиса, проводника умерших в загробном мире, сочетающая римское облачение и египетскую иконографию. В правой руке он держит ударный музыкальный инструмент систр, а в левой – волшебный жезл кадуцей, ассоциируемый с Гермесом Public domain

Табличка на греческом языке с молитвой Исиде, Серапису и Аполлону за благо Птолемеев IV и V Public domain

Птолемей IX проходит ритуал очищения Тотом и Гором. Рельеф из храма в Ком-Омбо © Wikimedia Commons / CC BY-SA 4.0 / Fanny Schertzer

Мозаика с изображением римского корабля, отплывающего из порта Александрии © Wikimedia Commons / CC BY-SA 4.0 / Stephen Chappell (Chapps)

Мавзолей царей Мавретании – место захоронения Юбы II и Клеопатры Селены на территории современного Алжира © Wikimedia Commons / CC BY-SA 4.0

Сноски

1

Размышления, чего разумно ожидать от древних женщин, учитывая их обстоятельства, см.: Lefkowitz, 1983.

2

Обсуждение литературы, созданной женщинами, в частности, в римский период, см.: Plant, 2004; Hemelrijk, 1999.

3

Maras, 2020. P. 129–130.

4

Западная инсула (лат.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

5

National Archaeological Museum of Naples inv. 9084.

6

National Archaeological Museum of Naples inv. 9018.

7

Плиний Старший, 35.40.147.

8

В 2018 году доктор Джули Груби из Дартмутского университета получила грант Mellon New Directions от Фонда Эндрю У. Меллона на применение современных методов криминалистики к древней керамике и исследование этих отпечатков: https://news.dartmouth.edu/news/2018/04/julie-hruby-wins-fellowship-study-ancient-fingerprints (accessed July 2020).

9

Всем, кто хочет узнать больше о Клеопатре Селене, я крайне рекомендую книги Roller, 2003; 2018. Однако там содержится информация не только о ней.

10

Например, т. н. «Леди с браслетом из слоновой кости», аристократка, которая умерла в Эборакуме (современный Йорк) во второй половине IV века н. э., но родилась в Северной Африке. Ее скелет и погребальные принадлежности относятся к Йоркширской коллекции «Roman York – Meet the People of the Empire’ exhibition» Leach et al., 2009. О других римских африканцах в Йорке см. Leach et al., 2009. Существуют также литературные, документальные и археологические свидетельства присутствия многих других цветных народов в Римской Британии.

11

См. Haley, 1993, где она обсуждает, будучи черной женщиной-классицисткой, поиск ролевой модели.

12

Согласно римскому автору писем Плинию Младшему (61 – ок. 113 н. э.), который был свидетелем извержения и чей дядя, Плиний Старший, погиб во время него, это произошло «за девять дней до сентябрьских календ», то есть 24 августа 79 года н. э. Однако он описывал это в ответ на вопрос, заданный другом 25 лет спустя, см. его письма 6.16 и 6.20. Но археологические и зооботанические данные ставят это под сомнение, поскольку одежда, в которую были одеты многие из погибших, и наличие вина из винограда, который не собирали до сентября, а также гранатов и грецких орехов, которые также не собирали до октября, указывают на более позднюю осеннюю дату. Затем, буквально в прошлом году, на стене дома, который был раскопан совсем недавно, была обнаружена надпись углем, относящаяся к «шестнадцатому дню перед ноябрьскими календами», т. е. 17 октября, и вполне возможно, что это может относиться к 17 октября 79 года н. э. Дискуссия продолжается.

13

Сельская вилла (лат.).

14

Фрагмент фрески с виллы делла Пизанелла, изображающей женщину с фруктами на черном фоне, датируется примерно 40–20 гг. до н. э. и в настоящее время хранится в антикварном музее Боскореале. Изображение любезно предоставлено на Викискладе.

15

Позолоченное серебряное блюдо с виллы делла Пизанелла в Боскореале, на котором, возможно, изображена Клеопатра Селена. Musée du Louvre inv. Bj 1969.

16

Чтобы получить представление о том, как это могло бы выглядеть, вы можете взглянуть на фреску с похожим набором столового серебра, выставленную в гробнице 22-летнего эдила Гая Вестория Приска, расположенной недалеко от Везувийских ворот в Помпеях.

17

Такова жизнь (фр.).

18

Draycott, 2012b.

19

Дискуссии о личности этой женщины продолжаются до сих пор. Эрон де Вильфосс, который первоначально представил столовое серебро, считал, что это Африка, см. Héron de Villefosse, 1899. P. 177. Пердризе предположил, что это может быть город Александрия, см. Perdrizet, 1911. P. 39. Джентель предположил, что это может быть провинция Египет, см. Jentel, 1981. P. 380. Делла Корте предположил, что это может быть Клеопатра VII, см. Della Corte, 1951. P. 35–48.

20

Linfert, 1983. P. 351–358.

21

Gray-Fow, 2014.

22

Светоний, Божественный Август, 17.5, утверждает, что Октавиан «воспитывал их так же тщательно, как своих собственных родственников».

23

Alexander: ANS 1980.109.90. Ptolemy: ANS 1957.172.2020.

24

Maritz, 2001. P. 109.

25

См., например, Скрибония Ларга (ок. 1–50 н. э.), врача императора Клавдия (10 до н. э. – 54 н. э., правил в 41–54 н. э.), чья работа «Медицинские сочинения», сборник 271 лекарственного средства, содержит ряд рецептов. По его утверждению, они использовались и одобрялись членами правящей семьи.

26

С самых ранних времен истории и мифологии Рима женщины были связаны с прядением и ткачеством. Хотя производство тканей, безусловно, составляло важную часть домашнего хозяйства, а веретена и грузила для ткацкого станка повсеместно присутствуют в римских археологических находках, этот стереотип был настолько силен, что, если бы кто-то захотел похвалить женщину за ее добродетельные качества, он бы упомянул о том, что она ткала, отдавая предпочтение всему остальному; например, этот комплимент часто встречается в эпитафиях.

27

Палатинская антология, 9.235.

28

Вверху: монета с изображением Юбы вместе с латинской надписью REX IUBA на аверсе, и Солнце и Луна с надписью на греческом BASILISSA KLEOPATRA на реверсе, Mazard, p. 299. Внизу: монета с изображением Юбы и латинской надписью REX IUBA на аверсе, и корона и систр богини Исиды и надпись на греческом BASILISSA KLEOPATRA на реверсе, Mazard, p. 222.

29

Тацит, Анналы, 12.36, 40; Тацит, История, 3.45.

30

Тацит, Анналы, 14.31-37; Дион Кассий, Римская история, 52.1-12.

31

Shatzman, 1971. Siani-Davies, 1997.

32

Таким образом, оглядываясь назад, можно сказать, что выбор Клеопатрой VII имени для своей единственной дочери был особенно удачным, поскольку, как и ее тезка, вторая Клеопатра Селена формально правила Египтом вместе с двумя своими братьями, а затем покинула его, чтобы вместе с мужем управлять другим царством, прежде чем произвести на свет сына. О первой Клеопатре Селене читайте у Dimitru, 2016.

33

Graeco-Roman Museum inv. 21739.

34

Yale University Art Gallery inv. 1932.1735. Была дарована церкви епископом Анастасием, но сейчас находится в Художественной галерее Йельского университета в Нью-Хейвене, штат Коннектикут.

35

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Александр, 26.4-7.

36

Речь идет о древнем городе Ракотис, который располагался там, где была позднее основана Александрия. Существует мнение, что так называли и саму Александрию.

37

Papyrus Rainer, 19.813.

38

Fraser, 1972. P. 38–60.

39

Этого не случилось бы при римском правлении, как подробно описано у Филона в «О посольстве к Гаю» и в «Послании императора Клавдия александрийцам», Лондонский папирус, 1912.

40

Страбон, География, 17.1.13.

41

Доподлинно неизвестно, какой именно длины был древний стадион, поскольку эта единица измерения равнялась 600 греческим футам, а длина фута варьировалась по всему греческому миру, но были сделаны оценки и высказано предположение, что стадион Птолемеев составлял 185 метров. Если это так, то это означало бы, что Александрия имела размеры 5550 × 1480 метров.

42

Диодор Сицилийский, Историческая библиотека, 15.52.6.

43

Delia, 1991.

44

Страбон, География, 17.6-10. Информацию о подводных исследованиях Александрии и их находках см. в работах Франка Годьо https://www.franckgoddio.org/projects/sunken-civilizations/alexandria.html (от 2 ноября 2020).

45

Плиний Старший, 36.18.83. В книге Лукиана «Как писать историю», глава 62, приведена дарственная надпись на маяке: «Сострат Книдский, сын Дексифана, от имени моряков, Божественным покровителям» – «Божественными покровителями», вероятно, были Диоскуры, братья Кастор и Поллукс, которые, как считалось, особенно оберегали моряков. Если бы стадион Птолемеев составлял 185 метров, это означало бы, что длина Гептастадиона составляла 1295 метров.

46

Иосиф Флавий, Иудейская война, 4.10.5. Если бы высота стадиона Птолемеев составляла 185 метров, это означало бы, что Фарос был виден примерно с расстояния 55,5 километра.

47

American Numismatic Society inv. 1974.26.3475.

48

Светоний, Божественный Клавдий, 20.3. См. реверс RIC 178, or the Torlonia Portus Relief.

49

Диодор Сицилийский, 17.52.5.

50

Empereur, 2008. P. 80.

51

Авл Гирций, сопровождавший Цезаря в Александрию в 48 году до н. э., добавил восьмую книгу к «Галльским войнам» Цезаря, отредактировал «Войны в Африке» и «Войны в Испании» и, вероятно, является автором «Александрийской войны». Подробнее об этом см. в «Первая Александрийская война» Цезаря. Однако практически несгораемость – это не то же самое, что полная несгораемость, как выяснилось, когда эта часть города сгорела в 48 г. до н. э. во время александрийской кампании Цезаря против Птолемея XIII и Арсинои IV, см. Cherf, 2008.

52

Полибий, Всеобщая история, 15.25. См. Grimm, 2003.

53

Цезарь, Гражданская воойна, 3.112.

54

Delia, 1992. Р. 1449–1450.

55

Synesius of Cyrene, Phalakas encomium 6; Аммиан Марцеллин, Римская история, 22.16.12. Один из постаментов, на котором стояла статуя ритора Элия Деметрия, которую Флавий Кир посвятил своим коллегам в Мусейоне, был найден на улице Шериф-паша в Александрии; возможно, он украшал залы комплекса.

56

Агатархид, Об Эритрейском море. См. фрагмент 1. См. также: Афиней, Пир мудрецов, 14.654, 5.196, 14.654b; Элиан, О природе животных, 17.3; Диодор Сицилийский, Историческая библиотека, 3.36-37. О получении Птолемеем II Филадельфом в подарок экзотических животных с территории к востоку от реки Иордан см. Papyrus Cairo Zenon, 1.59.075 – вполне вероятно, что другие иностранные правители делали подобные подарки, как только узнали о существовании царского зверинца, точно так же как правители обмениваются подарками и сегодня. Вполне вероятно, что царский зверинец был источником многих животных, выставленных в Риме в 29 году до н. э. после Тройного триумфа Октавиана, см. Дион Кассий, Римская история, 51.22.5 для упоминания гиппопотамов и носорогов. Животные царского зверинца использовались в царских процессиях, и их учет см. Афиней, Пир мудрецов, 5.198d.

57

Афиней, Пир мудрецов, 1.22d.

58

Там же, 6.240b – c.

59

Ryholt, 2013.

60

Гранитный блок с надписью «3 тома Диоскорида», обнаруженный в саду генерального консульства Пруссии, был идентифицирован как хранилище папирусных свитков, и, если эта информация верна, она дает некоторое представление об устройстве такого хранилища в библиотеке. О библиотеке см. Erskine, 1995; Bagnall, 2002; MacLeod, 2004. О мифологизации библиотеки в Античности см. Delia, 1992; от Античности до наших дней см. Handis, 2013.

61

Афиней, Пир мудрецов, 1.3b.

62

Galen, Second Commentary on Hippocrates’ Epidemics 3.239–240.

63

Афиней, Пир мудрецов, 5.206d–209b.

64

Гален, Комментарий об эпидемии, 3.17.1.606.

65

Цезарь, Александрийская война, 3.111.

66

Cherf, 2008; Empereur, 2008; Hatzimichali, 2013. О масштабах ущерба см., например, противоречия в: Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Цезарь, 49.6–7; Дион Кассий, Римская история, 42.38. Во многих древних источниках приводятся подозрительно точные цифры количества утраченных книг.

67

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 58.5. Об Александрии и Пергаме см. Erskine, 1995.

68

Erskine, 2002.

69

Павсаний, Описание Эллады, 1.6.3, 1.7.1.

70

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 80.

71

Филон, О посольстве к Гаю, 149–151; см. также Страбон, География, 17.1.9; Плиний Старший, Естественная история, 36.69. Именно в Кесариуме толпа христиан убила философа Гипатию в 415 году н. э.

72

Marković, 2016.

73

Геродот, История, 3.28; Страбон, География, 17.3.31; Плиний Старший, Естественная история, 8.71.

74

Posener, 1936, n. 3 and n. 4.

75

См. Лукиан, Фарсалия, 10.59–62, и с тех пор эта связь сохраняется на протяжении столетий, относительно недавний пример – стихотворение Кэрол Энн Даффи «Beautiful» (2002).

76

Тацит, Анналы, 2.56; Иосиф Флавий, Иудейская война, 18.46; Юстин, Эпитома, 41.1.1.

77

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Красс, 18–33; Дион Кассий, Римская история, 40.16–27.

78

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Цицерон. 46.3–5; Аппиан, Гражданские войны, 4.8.35; Сенека Старший, Controversiae, 7.2. О «защите» Октавианом Цицерона в то время см. Веллей Патеркул, Римская история, 2.66.1. См. также Wright, 2001.

79

Цицерон, Письма к друзьям, 10.28.

80

Scott, 1933.

81

Цицерон, Вторая филиппика против Марка Антония; Плутарх, Сравнительные жизнеописания, Антоний, 9.4.

82

Плиний Старший, Естественная история, 14.28.22.

83

Сенека, Нравственные письма к Луцилию, 73.25.

84

См. Цицерон, Вторая филиппика против Марка Антония. Эти детали были включены в: Плутарх, Сравнительные жизнеописания, Антоний; Дион Кассий, Римская история.

85

Светоний, Божественный Август, 69.1.

86

Там же, 70.1–2. Тайну хранили так плохо, что ее высмеяли в анонимном стишке.

87

Southern, 1998.

88

Vatican Museums inv. 2236.

89

Аппиан, Гражданские войны, 5.7.

90

Светоний, Божественный Август, 62.1; Дион Кассий, Римская история, 48.5.3.

91

Марциал, Эпиграммы, 11.20.

92

Перевод Ф. А. Петровского. – Прим. пер.

93

Плутарх, Сравнительные жизнеописания, Антоний, 24.2.

94

Страбон, География, 14.1.41.

95

Gruen, 2003.

96

Аппиан, Гражданские войны, 5.8.1.

97

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 25–29; Аппиан, Гражданские войны, 5.8–9.

98

Vatican Museums inv. 38511. Дополнительно см. Johansen, 2003.

99

Полное имя Цезариона было Птолемей XV Цезарь, хотя он был известен как Цезарион, «Маленький Цезарь»: Светоний, Божественный Юлий, 52.

100

Страбон, География, 17.1.13; Дион Хрисостом, Речи, 32.35.

101

Очевидно, восстановление Авлета обошлось ему (или, скорее, Египту) в 17,5 миллиона драхм, см. Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Цезарь, 48.

102

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 27.2.

103

Thompson, 2009.

104

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 27.1.

105

Там же, 26.1. Деллий был первоклассным дипломатом, поскольку в течение следующих нескольких лет Антоний посылал его с весьма деликатными миссиями в многочисленные посольства по всему Восточному Средиземноморью, как подробно описано в Иосиф Флавий, Иудейские древности, 14.394; Иосиф Флавий, Иудейская война, 1.290.

106

British Museum inv. GR 1865,1118.252.

107

Афиней, Пир мудрецов, 5.204e–205d. См. Thompson, 2013.

108

Museo Nazionale Romano, Palazzo Massimo alle Terme inv. 33785 and inv. 33786.

109

Сцена часто воспроизводится в телесериалах и фильмах, пожалуй, наиболее известный случай – это фильм 1963 года «Клеопатра» режиссера Джозефа Л. Манкевича с Элизабет Тейлор в роли Клеопатры и Рексом Харрисоном в роли Цезаря в главных ролях.

110

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Цезарь, 49.1–3; Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Катон Младший, 35.3.

111

Сенека Старший, Suasoriae 1.7.

112

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 26.1.

113

Афиней, Пир мудрецов, 4.147f–148a.

114

Там же, 4.148a – b.

115

Там же, 4.148b.

116

Бронзовую скульптуру, посвященную этому знаменательному событию, сегодня можно увидеть на выставке рядом со зданием Сецессиона в Вене.

117

Плиний Старший, Естественная история, 8.21.55.

118

Аппиан, Гражданские войны, 5.11.

119

Лукан, Фарсалия, 10.111–174.

120

Афиней, Пир мудрецов, 5.196c.

121

Там же, 5.196e.

122

Цицерон, Первая филиппика против Марка Антония, 2.42, 44; Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 2.3.

123

Плиний Старший, Естественная история, 33.14.

124

Goddio, Masson-Berghoff, 2016.

125

Афиней, Пир мудрецов, 4.147f–148a.

126

Плиний Старший, Естественная история, 21.12.

127

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 28.3–4.

128

OGIS 195, discussed in Fraser, 1957.

129

Плиний Старший, Естественная история, 9.119–121; Макробий, Сатурналии, 3.17.14–17.

130

Около 7,4 млн рублей на 2024 год.

131

Это вполне вероятно, см. Jones, 2010.

132

Watkins, 2019. Р. 123.

133

Гораций, Сатиры, 2.3.239-241; Плиний Старший, Естественная история, 9.59, 10.52. Действия Клеопатры, в свою очередь, по-видимому, повлияли на внука Антония, императора Гая, более известного как Калигула. См. Светоний, Калигула, 37.

134

Макробий, Сатурналии, 3.17.18. В древности жемчуг часто рассматривался как символ Афродиты/Венеры, что было уместно из-за веры, что богиня родилась из моря у берегов Кипра, см. Flory, 1988.

135

Лукиан, Апология, 5.

136

Лукан, Фарсалия, 10.141. О маскировке рабов в Древнем Риме см. George, 2002 – Антоний ранее использовал его при гораздо более серьезных обстоятельствах, когда пытался спастись от разъяренной толпы после убийства Цезаря в 44 году до н. э.

137

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 29.2.

138

Веллей Патеркул, Римская история, 2.83.1–2, 83.1–2.

139

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 29.1–3.

140

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 29.4.

141

Hillard, 2002; Peek, 2011.

142

Священные крокодилы Собека – Papyrus Tebtunis 33. Лабиринт – Геродот, История, 2.148.

143

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Деметрий и Антоний, 3.3; Дион Кассий, Римская история, 50.27.2.

144

Аппиан, Гражданские войны, 5.9 утверждает, что она была в храме Артемиды Лейкофриены в Милете.

145

Аппиан, Гражданские войны, 5.9.

146

Цицерон, Письма к Аттику, 14.20.2.

147

Цицерон, Письма к Аттику, 14.20.2.

148

Цельс, 23–26.

149

Гигин, Мифы, 274 Дополнительно см. King, 2016.

150

Ejsmond et al., 2021. В настоящее время проводится неинвазивное обследование матери и плода, которое, как мы надеемся, расскажет нам гораздо больше о беременности и родах в этот период.

151

Плиний Старший, Естественная история, 7.37; Аристотель, О возникновении животных, 4.6.775a; Аристотель, Проблемы, 10.894a.

152

Parca, 2013.

153

Каллимах, Гимн к острову Делос, 209–11.

154

British Museum inv. 1992, 0811.1.

155

Исида, кормящая грудью (лат.). – Прим. пер.

156

Cleveland Museum of Art inv. 1940.613.

157

Parca, 2017.

158

Об этих сложных отношениях см. Joshel, 1986.

159

Светоний, Нерон, 42.1, 50.1; Светоний, Домициан, 17.3.

160

Публий Сир, Сентенции, 600.

161

Дата рождения их старшего брата Цезариона указана как 23 июня 47 года до н. э., источник: Papyrus Lugduno-Batava XV 82.

162

Egyptian Museum inv. JE 46278.

163

О близнецах в древности см. Dasen, 1997, 2005.

164

Аристотель, История животных, 7.4.585a; Плиний Старший, Естественная история, 7.49 – вдобавок можно также рассмотреть знаменитый пример братьев-близнецов Елены Троянской Кастора и Поллукса, также известных как Диоскуры, один из которых был отцом царя Спарты Тиндарея, а другой – бога Зевса: в результате Кастор был смертным, а Поллукс – полубогом.

165

RPC 1.3901.9. Это было особенно выразительное сочетание религиозного и философского театра, поскольку считалось, что богиня Афродита родилась в море недалеко от берегов Кипра после того, как в него были брошены кастрированные гениталии бога Урана – см. Гесиод, Теогония, 188.

166

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 36.

167

Хотя мы не знаем, кто был матерью Клеопатры VII и если ею была Клеопатра V, как часто предполагалось, то дедом Клеопатры по материнской линии был Птолемей X Александр I Филометор, поэтому имя Александр могло быть выбрано в честь его деда по материнской линии.

168

RRC 496/2 (issued in 42 BCE) or RRC 533/2 (issued in 38 BCE).

169

Tarn, 1932; Meiklejohn, 1934.

170

Дион Кассий, Римская история, 50.25.3.

171

Плиний Старший, Естественная история, 7.10. О дарении Торанием музыкантов Антонию см. также Макробий, Сатурналии, 2.28. По-видимому, Тораний был особенно влиятельным работорговцем, действовавшим в высших эшелонах римского общества в то время, поскольку о нем в контексте того, что друзья Октавиана поставляли ему красивых женщин, упоминается в Светоний, Божественный Август, 69.2.

172

Государственный Эрмитаж, inv. ГР-12706. Золотая оправа была изготовлена позже.

173

Надпись с эпитафией в честь скоропостижно скончавшегося слуги была установлена в Афинах дочерью ливийского царя, и было высказано предположение, что этой принцессой была Клеопатра VII, посетившая Афины со своим отцом Птолемеем XII во время его изгнания из Египта, см. Grant, 1972. Р. 15. Это не совсем точно, поскольку, хотя Ливия часто использовалась для обозначения всей Северной Африки, можно было бы ожидать, что такая надпись будет более конкретной и вместо нее будет использоваться Египет.

174

Гораций, Сатиры, 1.3.46–47; Помпоний Порфирион, Схолии к Горацию, Сатиры 1.3.46. О том, как Антоний поставлял карликов из Сирии для их участия в гладиаторских играх см. также Филодем, О знаках, 3, column 2.18. Stoner, 2015. Р. 96.

175

Флавий Филострат, Жизни софистов, 1.5; Гален, Compound Remedies, 1.2, 1.3, 1.7. Дополнительно см. Flemming, 2007; Totelin, 2017.

176

Эта идея осталась в еврейской традиции, Tosefta Niddah 4.17; BT Niddah 30b.

177

Huzar, 1985–1986.

178

Цицерон, Первая филиппика против Марка Антония, 13.10.23; см. также Цицерон, Филиппики, fragment 19.

179

О Пифодории, см. Roller, 2018. Р. 99–120, хотя он не совсем уверен, что мать Пифодории, Антония, была дочерью Антония.

180

Один из предков Клеопатры Селены предложил брак овдовевшей Корнелии, которая считалась образцом римской женственности, но вместо того, чтобы стать царицей Египта, она предпочла остаться univira, женщиной, которая была замужем всего один раз, и сосредоточиться на воспитании своих детей, см. Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Тиберий Гракх, 14.

181

Римская золотая монета.

182

RRC 541/1-2.

183

Хотя в конечном счете этот династический брак не состоялся, имя Иотапе впоследствии фигурирует в генеалогиях королевских семей царств Коммагена и Эмеса, так что, возможно, в конечном итоге она вышла замуж за короля Митридата III Коммагенского, см. Macurdy, 1936. Этот брак мог устроить и сам Август, поскольку в 20 году до н. э. он передал Митридату царство Коммагена, и женитьба на его принцессе послужила бы укреплению позиций Митридата.

184

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 52.1–3, 53.12; Дион Кассий, Римская история, 49.33.1–2, 49.40.2.

185

British Museum inv. EA 1325, the so-called ‘Caesarion Stele’, dated to 19 January 30 BCE. См. также Gary-Fow, 2014.

186

Ager, 2005, 2006.

187

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 30; Дион Кассий, Римская история, 48.28.3.

188

Дион Кассий, Римская история, 48.30.1.

189

Веллей Патеркул, Римская история, 2.78.1.

190

British Museum inv. G.2204.

191

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 33.4; Аппиан, Гражданские войны, 5.76.

192

Palazzo Massimo alle Terme inv. 121221.

193

Афиней, Пир мудрецов, 4.148bc.

194

Веллей Патеркул, Римская история, 2.82.4; Афиней, Пир мудрецов, 4.148c.

195

Сенека Старший, Suasoriae 1.6; Дион Кассий, Римская история, 48.39.2.

196

Сенека Старший, Suasoriae 6-7.

197

Между учеными ведутся споры о том, были ли Антоний и Клеопатра женаты на самом деле. Ни в одном древнем источнике не упоминается их свадьба, хотя в ряде источников Клеопатра упоминается как «египетская жена Антония». Стоит отметить, что, хотя римляне действительно проводили официальные свадебные церемонии и признавали несколько различных типов браков (в зависимости от типа брака, в котором вы состояли, ваши юридические права были разными, что в первую очередь касалось и их автономии и собственности), мужчины и женщины, которые просто сожительствовали, также классифицировались как супруги. Для дальнейшей дискуссии см. Ager, 2013; она придерживается мнения, что они никогда не состояли в браке.

198

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 35; Дион Кассий, Римская история, 48.54.

199

Дион Кассий, Римская история, 48.54.4.

200

Там же, 48.54.5.

201

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Красс, 31.6. Есть записи, что Красс был обезглавлен (но отмечается, что точный способ его смерти является чистой воды предположением), в то время как в 33.2-3 упоминается, что его отрубленная голова впоследствии использовалась в качестве реквизита; Дион Кассий, Римская история, 40.27 включает кровавые детали использования расплавленного золота.

202

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 37.4.

203

На тот момент армянское царство, зависимое от римлян, находилось под властью династии Артаксиадов и занимало гораздо большую географическую территорию, чем страна на территории Малой Азии и Кавказа, которую мы называем так сегодня.

204

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 53.3.

205

Тит Ливий, 131; Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 50.3–4; Веллей Патеркул, Римская история, 2.82.3; Дион Кассий, Римская история, 49.39.3-49.40.1; Тацит, Анналы, 2.3. Patterson, 1974.

206

Hekster, 2010.

207

Афиней, Пир мудрецов, 197c.

208

Веллей Патеркул, Римская история, 2.82.4.

209

Дион Кассий, Римская история, 49.40.2–3.

210

Дион Кассий, Римская история, 49.41.2.

211

Диодор Сицилийский, Историческая библиотека, 40.1. Дополнительно см. Kudryavtseva, 2019.

212

Цицерон, Речь против Гая Верреса, 2.3.213; Тит Ливий, 97; Аппиан, Сицилийские войны, 6.2; Луций Анней Флор, Эпитомы, 1.42.2–3.

213

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 1; Аппиан, Сицилийские войны, 6.2. Дополнительно см. Linderski, 1990.

214

Дион Кассий, Римская история, 49.41.4.

215

Sibylline Oracle 8; Sibylline Oracle 3.46; Sibylline Oracle 9.290.

216

Sibylline Oracle 3.350–361, 367–80.

217

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 56–68; Дион Кассий, Римская история, 50.2–51.5; Тит Ливий, 132.

218

Эпитафия этой женщины повествует о том, как ее мать отправилась в Александрию, чтобы быть с ней во время болезни, но, к сожалению, прибыла слишком поздно, и все, что ей оставалось сделать, это вернуть останки дочери в Афины, где она установила надгробный памятник, Kaibel 118.

219

Дион Кассий, Римская история, 50.20.7.

220

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 58; Дион Кассий, Римская история, 50.3.3–4; Светоний, Божественный Август, 17.1. См. дискуссию об этом эпизоде: Crook, 1957, 1989; Johnson, 1978.

221

Светоний, Божественный Август, 17.

222

Там же, 69. Фраза «Это моя жена?» также может быть переведена как «Она моя жена», что привело к дискуссии о природе отношений Антония и Клеопатры.

223

Закон Юлия о пресечении супружеской неверности (лат.). – Прим. пер.

224

Дион Кассий, Римская история, 50.4.5; Октавиан Август, Деяния, 25. Это было обвинение, которого Клеопатра Селена и Юба наверняка старались избежать, хотя их сын Птолемей и оказался в этом менее успешен.

225

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 63.3.

226

Там же, 68.4.

227

British Museum inv. 1872, 1214.1.

228

См. Веллей Патеркул, Римская история, 2.85.

229

Гораций, Оды, 1.37; Вергилий, Энеида, 8.671.

230

Эпитафия CIL 5.2501.

231

Плиний Старший, Естественная история, 19.22. Позже будут говорить, что их поражение было предсказано предзнаменованиями, см. McDonough, 2002–2003.

232

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 67.4.

233

Страбон, География, 17.9.

234

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 69–71.

235

Там же, 69.2–3.

236

British Museum inv. EA1325.

237

Светоний, Божественный Август, 17.3; Элиан, О природе животных, 9.11; Гален, 14.235–236.

238

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 81.

239

См. Broughton, 1942.

240

Griffiths, 1961, 1965.

241

Pompeii VIII.2.39.

242

Существовала давняя театральная традиция, согласно которой Клеопатру сопровождали один белый и один черный слуга.

243

Археологические раскопки в этом районе продолжаются, так что, возможно, вскоре мы узнаем, так ли все случилось на самом деле.

244

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 81.1; Дион Кассий, Римская история, 51.15.5; Светоний, Божественный Август, 17.5.

245

Арей перефразировал Гомера из «Илиады», 2.204: «Нет ничего хорошего во множестве владык».

246

Bowman, 1996. Р. 676.

247

Marković, 2015.

248

Возможно, именно по этой причине Клеопатра Селена в конце концов установила статую в память о нем в Иоле Кесарийском.

249

Erskine, 2002.

250

Дион Кассий, Римская история, 51.16.5.

251

Дион Кассий, Римская история, 51.16.5.

252

Дион Кассий, Римская история, 51.16.5; Suetonius, Augustus 93.

253

Дион Кассий, Римская история, 51.17.4.

254

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 86.5. По оценкам, талант золота весил около 50 килограммов, таким образом, 2000 талантов золота равнялись бы 100 000 килограммам.

255

Дион Кассий, Римская история, 51.16.3. Дополнительно см. Gray-Fow, 2014.256

256

Сенека, О милосердии, 1.9.1, 1.11.1.

257

Светоний, Божественный Август, 18.1.

258

Дион Кассий, Римская история, 51.17.4-5.

259

Отец семьи (лат.).

260

Светоний, Божественный Август, 17.5.

261

Scheidel, 2003.

262

Римский ипподром, располагавшийся между Палатинским и Авентинским холмами.

263

Тит Ливий, 133. Lange, 2009. Р. 147.

264

Lange, 2009. Р. 150.

265

Гораций, Оды, 1.37.

266

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 86.3; Дион Кассий, Римская история, 51.21.8-9; Евсевий, Хроника, 2.190. Дополнительно см. Östenberg, 2009. Р. 141–148.

267

Проперций, Элегии, 3.11.52–54.

268

Вергилий, Энеидас, 8.714–721; Дион Кассий, Римская история, 51.22.51–53.

269

Дион Кассий, Римская история, 51.22.5–6. Хотя Дион утверждает, что это был первый случай, когда какое-либо из этих существ было выставлено в Риме, согласно Плинию Старшему (Естественная история, 8.39), носорог был впервые представлен в Риме Помпеем Великим в 55 году до н. э., а бегемот (вместе с пятью крокодилами) – Марком Эмилием Скавром в 58 году до н. э.

270

Светоний, Божественный Август, 43.4.

271

Там же, 41.1; Дион Кассий, Римская история, 51.21.5.

272

Дион Кассий, Римская история, 51.19.

273

Gregorius Magister, The Marvels of Rome.

274

Проперций, Элегии, 4.6.47–50.

275

British Museum inv. 1926, 0930.54. См. также Вергилий, Энеида, 10.195–197, где упоминается корабль с носом в виде кентавра, метавшего камни, и 5.151–243.

276

Vatican Museums inv. 31680.

277

Страбон, География, 7.7.6; Светоний, Божественный Август, 18.2; Дион Кассий, Римская история, 51.1.2.

278

British Museum inv. 1897, 0604.4. Существует также версия этой монеты, на которой вместо крокодила изображен гиппопотам, но ее подлинность вызывает сомнения. Подробнее об использовании крокодилов на монетах в то время см. Draycott, 2012a.

279

British Museum inv. 1994, 0915.263. Дополнительно см. Peuch et al., 2014.280

280

Октавиан Август, Деяния, 27.1, 3.

281

Room 62, дом Марка Фабия Руфа, Insula Occidentalis at Pompeii.

282

Appian, Civil War 2.102.424; для иного изложения предыстории статуи. см. также Дион Кассий, Римская история, 51.22.3.

283

См. Walker, 2008.

284

Единственный древний автор, утверждающий обратное, – Кассий Дион, Римская история, 51.15.6. По его версии, Октавиан пощадил Александра Гелиоса и Птолемея Филадельфа в качестве свадебного подарка Клеопатре Селене и Юбе, но современным историкам в это трудно поверить, как потому, что даты не совпадают, так и потому, что оба мальчика должны были вырасти достаточно влиятельными людьми, чьи поступки заслуживали бы включения в исторические хроники.

285

Дион Кассий, Римская история, 53.27–28, 30–32.

286

Вергилий, Энеида, 6.882–886; Сервий, Комментарий к «Энеиде», 6.861.

287

Светоний, О знаменитых людях. Вергилий, 32.

288

Я завидую людям, которые живут в построенных там роскошных апартаментах – одна такая квартира недавно появилась на рынке по цене 30 000 000 евро.

289

Тацит, Анналы, 16.6.

290

Светоний, Божественный Август, 5, 72; Веллей Патеркул, Римская история, 2.81–83.

291

Светоний, Божественный Август, 29.3; Дион Кассий, Римская история, 49.15.5.292

292

Дион Кассий, Римская история, 53.1.3.

293

Там же, 49.15.5.

294

Дион Кассий, Римская история, 53.16.4; Овидий, Фасты, 1.509, 4.951.

295

Плиний Старший, Естественная история, 16.5. Эта награда была увековечена на одной из его монет, RIC Augustus 277 and RIC Augustus 419.

296

Светоний, Божественный Август, 72.3.

297

Там же, 71.1. Муррин, или murrha у римлян – это разновидность флюорита, который использовался для изготовления дорогих сосудов, отличающихся необычным внешним видом.

298

Афиней, Пир мудрецов, 6.229c.299

299

Дион Кассий, Римская история, 51.15.7.

300

Афиней, Пир мудрецов, 5.196a.

301

British Museum inv. EA29586.

302

Fillets: Проперций, Элегии, 4.11.33–34. Тога претекста (toga praetexta): Цицерон, Речь против Гая Верреса, 2.1.113; Проперций, Элегии, 4.11.33–34; Festus 282–284L.

303

Плавт, Эпидик, 639–40; Плавт, Канат,1171. Walters Art Museum inv. 57.525.

304

Для примера см. British Museum inv. 1772, 0314.32, датируемый между I и III веками н. э.

305

Ноний Марцелл, 836L.

306

Olson, 2008. Р. 68–70. См. также: Авл Геллий, Аттические ночи, 2.15.4.

307

Caldwell, 2015. Р. 91.

308

Авл Персий Флакк, Сатиры, 2.69-70; комментарий Акрона к Горацию, Сатиры, 1.5.65–66; Jerome, Epistles 128.1. British Museum inv. 1905, 1021.13.

309

Antiquarium Comunale inv. 469.310

310

Ноний Марцелл, 863L; Арнобий, Против язычников, 2.67.

311

Светоний, Божественный Август, 89.1.

312

White, 1992.

313

Светоний, О знаменитых людях. О грамматиках и риторах, 20.

314

Аппиан, Гражданские войны, 4.32-34; Валерий Максим, Достопамятные деяния и изречения, 8.3.3.

315

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 2; Светоний, Божественный Август, 86.

316

Страбон, География, 14.5.14; Светоний, О знаменитых людях. О грамматиках и риторах,37 18.3.

317

Светоний, Божественный Август, 64.2.

318

Там же, 73.1.

319

Цицерон, Речь в защиту Марка Целия Руфа, 34; Овидий, Фасты, 4.

320

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний 2.1.

321

Дион Кассий, Римская история, 47.15.4.

322

Национальный археологический музей Палестрины. Одна из панелей находится в музее Альтес в Берлине.

323

Walker, Higgs, 2001. Р. 334.

324

Это прозвище было дано ему Цицероном, хотя другие древние авторы не обязательно были с ним согласны: Плутарх опубликовал трактат под названием «О злокозненности Геродота», сегодня его часто называют «Отцом лжи».

325

Перевод Г. А. Стратановского.

326

О Гекатее см. Парменид, Фрагменты, 8.57; Гиппократ, О воздухах, водах и местностях, 19.

327

О Гекатее см. Парменид, Фрагменты, 8.57; Гиппократ, О воздухах, водах и местностях, 19.

328

Около 193,5 тысячи тонн.

329

Забота о зерне (лат.).

330

Ювенал, Сатиры, 10.81.

331

Palazzo Massimo alle Terme 253.

332

Плиний Старший, Естественная история, 6.26.6.

333

Более подробно см. Isaac, 2004. Р. 352–70.

334

См. Ювенал, Сатиры, 3; Сенека, Утешение к Гельвии, 6.2-3.

335

О хитрости: Эсхил, Фрагменты, 373. О воровстве: схолии к Аристофану, Облака, 1130; Феокрит, Идиллии, 15.48; Сенека, Нравственные письма к Луцилию, 51.13. О шалостях: Эсхил, Просительницы, 817. О мягкости: Лукан, Фарсалия, 8.543; Луций Анней Флор, Эпитомы, 2.13.60.

336

Цицерон, Речь в защиту Гая Рабирия Постума, 35.

337

Перевод М. М. Покровского.

338

Цезарь, Александрийская война, 24.

339

Геродот, История, 2.35; см. также Софокл, Эдип в Колоне, 337–341.

340

Луций Анней Флор, Эпитомы, 2.21–4.11.3.

341

Horace, Epodes 9.11-12; Дион Кассий, Римская история, 48.24.2, 49.34.1, 50.4.5; Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 58.10; Луций Анней Флор, Эпитомы, 2.21–4.11.1; Иосиф Флавий, Иудейская война, 1.243.

342

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 58.6.

343

Дион Кассий, Римская история, 50.27.2.

344

Там же, 50.27.3–7.

345

Перевод С. А. Ошерова.

346

Вергилий, Энеида, 8.688.

347

Проперций, Элегии, 3.11.31.

348

Там же, 3.11.30, 39.

349

Луций Анней Флор, Эпитомы, 2.21–4.11.2.

350

Иосиф Флавий, Иудейские древности, 15.97–103.

351

Сенека Старший, Suasoriae 1.7.

352

Гораций, Оды, 1.37.6–10; Гораций, Эподы, 9.13–14.

353

Тит Ливий, История Рима от основания города, 38.17.

354

Страбон, География, 17.1.11.

355

Проперций, Элегии, 3.11.40.

356

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 60.1; Иосиф Флавий, Иудейские древности, 15.93; Иосиф Флавий, Иудейская война, 1.358; Дион Кассий, Римская история, 49.34.1.

357

Дион Кассий, Римская история, 51.12.5.

358

Там же, 51.12.6.

359

См., к примеру: Гораций, Сатиры, 1.8, Эподы 5.

360

British Museum inv. 1865, 1118.249. См. Etienne, 2003.

361

Цицерон, Тускуланские беседы, 5.78, О природе богов, 1.16.43.

362

Вергилий, Энеида, 8.698–700; Проперций, Элегии, 3.11.41 также упоминает «Лающего Анубиса».

363

Тертуллиан, Против язычников, 1.10, Апология 6; Арнобий, Против язычников, 2.73.

364

Дион Кассий, Римская история, 40.47.3.

365

Валерий Максим, Достопамятные деяния и изречения, 1.3–4; Дион Кассий, Римская история, 42.26.

366

Дион Кассий, Римская история, 47.15.4.

367

Тибулл, Элегии, 1.3.27–30; Овидий, Искусство любви, 1.77–78.

368

Катулл, 10; Овидий, Любовные элегии, 2.13.

369

Дион Кассий, Римская история, 53.2.4.

370

Naples National Archaeological Museum inv. 8924.

371

Museo Nazionale Romano Palazzo Altemps inv. 77255.

372

National Archaeological Museum of Naples inv. 8920.

373

Валерий Максим, Достопамятные деяния и изречения, 7.3.8; Аппиан, Гражданские войны, 4.47.

374

Иосиф Флавий, Иудейские древности, 18.4.66–80.

375

Плиний Старший, Естественная история, 37.10. См. также: Woods, 2013.

376

RIC Augustus 492.

377

Дион Кассий, Римская история, 51.22.2.

378

Плиний Старший, Естественная история, 36.14.70.

379

CIL 6.702. Плиний Старший, Естественная история, 36.72–73. Гномон используется для определения высоты Солнца по меридиану.

380

CIL 6.1374, 1375.

381

Не стоит забывать, что у Антония была другая дочь, Антония Старшая, дочь Антония и его второй жены Антонии Гибриды Младшей, родившаяся в 50 году до н. э. К тому времени она уже состояла в браке и жила со своим мужем и маленькой дочерью в Смирне в Малой Азии (современный Измир в Турции). Ее дочь Пифодория стала царицей Понта и Каппадокии, а потомки Антония правили этим царством в течение следующих четырех веков.

382

Комментарии поэта относительно поэзии Юла Антония см. Гораций, Оды, 2.

383

Дион Кассий, Римская история, 55.10.12–16.

384

Antonia Major: Musei Capitolini inv. MC922; Antonia Minor: Palazzo Massimo alle Terme inv. 620.

385

У Октавии было еще трое детей, сын Марк Клавдий Марцелл и две дочери – Клавдия Марцелла Старшая и Клавдия Марцелла Младшая, у Ливии Друзиллы было два сына – Тиберий Клавдий Нерон и Нерон Клавдий Друз, а у Августы одна дочь Юлия Цезарис.

386

Катулл, 53.5; Сенека Старший, Controversiae 7.4.6.

387

Светоний, Божественный Август, 72; Светоний, О знаменитых людях. О грамматиках и риторах, 17; Плиний Старший, Естественная история, 17.2.

388

NTDAR 281.

389

Braund, 1984, reissued 2014.

390

Это было довольно распространенной практикой во времена Поздней республики. Как известно, Цезарь, а через него и Август заявляли о своем происхождении от богини Афродиты/Венеры через троянского героя Энея, который поселился в Италии после Троянской войны. Другие римские семьи заявляли о своем происхождении от троянских героев, например: от Клоэлии, Гегании – от Гиаса (Gyas), Сергии – от Сергеста (Sergestus), род Навтии (Nautes). Действительно, Антонии были не единственной римской семьей, ассоциировавшей себя с Геркулесом, но лишь они утверждали так прямолинейно: Фабии заявляли, что происходят от одного из спутников героя, который сопровождал его в путешествии в Италию и помогал ему там в его трудах. Пинарий утверждал, что происходит от людей, на которых он возложил ответственность за установление своего культа в Италии. Дополнительно см. Wiseman, 1974.

391

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 4.1–2.

392

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Деметрий и Антоний, 3.3.

393

Naples National Archaeological Museum inv. 9004.

394

Palatine Museum.

395

Светоний, Божественный Август, 2.3, 4.2, 7.1.

396

Светоний, Божественный Юлий, 83.2.

397

Забавно, что благодаря стратегическому сватовству Августа все императоры династии Юлиев-Клавдиев, кроме Тиберия, на самом деле происходили от Антония, а также от Октавии и, в случае с Нероном, от самого Августа.

398

Сенека Старший, Suasoriae 7.14; Сенека, О провидении, 2.10. Этот способ самоубийства впоследствии стал моральной парадигмой, которую изучали поколения римских студентов.

399

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Юлий Цезарь, 55.3.

400

Дион Кассий, Римская история, 53.26; Светоний, Тиберий, 9. Учитывая его возраст, вполне вероятно, что Юба сопровождал Октавиана в его египетской кампании и действительно присутствовал не только при битве при Акциуме в 31 году до н. э., но и при падении Александрии годом позднее. Это могло бы объяснить странное и сомнительное утверждение Кассия Диона, которого не было ни у одного другого древнего автора, о том, что Александр Гелиос и Птолемей Филадельф были пощажены из милости к Юбе, поскольку, если бы он присутствовал при захвате детей в плен, то мог вмешаться и представить себя положительным примером того, что происходит с ребенком иностранных правителей, попади они в объятия Рима. Но это всего лишь предположение.

401

RSC 1, Syd 1210, Cr543/1.

402

Greek Anthology 6.345.

403

Greek Anthology 9.235.

404

Страбон, География, 17.1.

405

British Museum inv. 1911, 0901.1.

406

Braund, 1984, reissued 2014.

407

Массинисса был царем Нумидии с 202 по 148 год до н. э. и стал верным союзником Рима, перейдя на его сторону в ходе Второй пунической войны.

408

Пример иллюстрации этого мифа – очаровательная фреска, найденная в триклинии, см. the House of the Priest Amandus at Pompeii, Region I, Insula 7.7. Фреска до сих пор сохранилась на северной стене триклиния.

409

Обеденный зал в Древнем Риме.

410

Brooklyn Museum inv. 70.59.

411

См. Гораций, Оды, 1.22.15–16, где она называется «землями Юбы, засушливой кормилицей львов», и Витрувий, Об архитектуре, 8.3.24, с обозначением как «матери и кормилице диких зверей».

412

Плиний Старший, Естественная история, 8.24.

413

О львах: Тит Ливий, История Рима от основания города, 39.21.1.2, Плиний Старший, Естественная история, 8.20. О слонах: Тит Ливий, История Рима от основания города, 44.18.8, Плиний Старший, Естественная история, 8.7. О носорогах: Плиний Старший, Естественная история, 8.29. О бегемотах: Плиний Старший, Естественная история, 8.40. О крокодилах: Плиний Старший, Естественная история, 8.40.

414

Moussa, 2013.

415

Силий Италик, Пуника, 1.211–213.

416

Цицерон, О законе Гая Манилия, 34.

417

О неиссякаемом пристрастии Рима к экзотическим и роскошным товарам, производимым его провинциями и соседями, см. Dalby, 2000.

418

Плиний Старший, Естественная история, 6.199, 9.133–135.

419

Гомер, Одиссея, 5.59–61.

420

Дион Хрисостом, Речи, 12.49; Марциал, Эпиграммы, 14.3.

421

Марциал, Эпиграммы, 14.3, 14.91, 9.59.7; 14.89; Плиний Старший, Естественная история, 13.29.

422

Плиний Старший, Естественная история, 13.29. As of 2019, 1 200 000 сестерциев равны приблизительно 1 651 160 фунтам стерлингов, а 1 100 000 сестерциев равны приблизительно 1 510 811,40 фунтам стерлингов. Цицерон был фактически первым древним автором, упомянувшим столы из лимонного дерева в Against Verres 2.4, хотя он ссылается на тот, который уже был антиквариатом. Гай Азиний Галл Салонин имел несчастье жениться на женщине, которую Тиберий по-настоящему любил, но был вынужден развестись волею Августа, чтобы жениться на его дочери (и сводной/приемной сестре Тиберия) Юлии, которую он не любил.

423

Плиний Старший, Естественная история, 13.29.

424

Около 1,37 м и 7,6 см соответственно.

425

Там же, 13.29.

426

Там же, 13.31.

427

Вергилий, Георгики, 3.339–347.

428

Страбон, География, 17.3.7.

429

Вергилий, Энеида, 8.724.

430

Osgood, 2019.

431

Плиний Старший, Естественная история, 5.37.

432

Гораций, Оды, 1.22.1–3.

433

Светоний, Божественный Август, 45.1.

434

Там же, 45.1.

435

Morgan, 2000.

436

Саллюстий, Югуртинская война, 17.7; Аммиан Марцеллин, Римская история, 22.15.8; Солин, 32.3, FGrH 764 F19b. Дополнительно см. Matthews, 1972. У римлян было обычной практикой захватывать библиотеки на завоеванных ими территориях, и содержащиеся в них тексты либо сохранялись полководцами-завоевателями для их собственных частных библиотек, либо, особенно начиная с конца I века до н. э., передавались в дар библиотекам Рима.

437

Это соответствует расчетам ORBIS, Стэнфордской геопространственной сетевой модели римского мира.

438

Страбон, География, 17.3.12.

439

Дополнительно о городе см. Leveau, 1984.

440

Suetonius, Augustus 29; см. также Cassius Dio, Roman History 56.30.

441

Martín, 2019. Р. 636. Точно так же, как Антоний когда-то подарил Клеопатре выдающиеся произведения искусства, такие как статуи Зевса, Афины и Геркулеса, созданные знаменитым греческим скульптором Мироном из Гереума на острове Самос, Клеопатра, Селена и Юба могли выбрать что угодно со всего древнего Средиземноморья.

442

Страбон, География, 14.4.

443

AE 1992, 19027. Существует также надпись из царского дворца, в которой упоминается неназванный человек: он мог быть резчиком по камню или обрабатывать дерево, CIL 8.9346.

444

Перевод Н. Т. Голинкевича под редакцией М. Л. Гаспарова. – Прим. пер.

445

Афиней, Пир мудрецов, 8.343e-f (Juba, Fragment 104).

446

Роща Августа (лат.).

447

Плиний Старший, Естественная история, 5.51.

448

Draycott, 2010.

449

Papyrus Tebtunis 33.

450

National Soares dos Reis Museum in Oporto inv. 4/34 CMP – OURIV.PEDRAS; Cravinho, 2018. Р. 153–154, n. 9.

451

Mazard 149, British Museum inv. 1930, 1101.3; Mazard 154, 1938,0510.189.

452

Помпоний Мела, Хорография, 1.31.

453

Страбон, География, 5.3.8.

454

Плиний Старший, Естественная история, 5.16; Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Юлий Цезарь, 55.2; Тертуллиан, Апология, 19.6. Одна надпись из королевского двора упоминает о неназванном копировальщике или переписчике книг, который, возможно, работал на Юбу в королевской библиотеке, CIL 8.21097.

455

Больше о жизни Юбы как ученого см. Roller, 2003.

456

Афиней, Пир мудрецов, 6.229d – e.

457

Greek Anthology 7.633.

458

Prioux, 2014.

459

Плиний Старший, Естественная история, 37.5.11; 37.6.12-13.

460

Там же, 37.5.11; 37.34; 37.10.27; 37.21.81-82.

461

Светоний, Божественный Август, 50.

462

Metropolitan Museum of Art inv. 10.110.1.

463

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Александр, 4.

464

British Museum inv. 1867, 0507.318.

465

Плиний Старший, Естественная история, 25.38.77

466

Речь идет о школе методиков, основанной Темисоном Лаодикейским.

467

В то время, как Плиний Старший в Естественной истории 25.77–78 упоминает, что Юба самостоятельно открыл это растение, 5.16 утверждает, что это сделал сам Эвфорб. См. дискуссию: Totelin, 2012; Barbara, 2014. Конечно, весьма вероятно, что ни Юба, ни Эвфорб были не столько первыми людьми, открывшими это растение в принципе, сколько первыми римлянами, поскольку коренные жители региона были хорошо знакомы с ним и его использованием в медицине, см. Pietrobelli, 2014. Р. 176–177.

468

Гален, On the Composition of Drugs According to Places 9.4; см. Pietrobelli, 2014.

469

CIL 8.9344; AE 1960, 00105.

470

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 10.2, 21.2, 32.3; Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Помпей 40.5.

471

CIL 6.10110.

472

CIL 6.9046; CIL 6.35602.

473

Светоний, Божественный Август, 83.

474

Дословно – телохранители (лат.).

475

Hyacinthus: AE 1976, 750; Crestus: CIL 8.9459; Gaius Julius Dapnus: CIL 8.21038. Если сравнить представление этих солдат с представлением другого члена роты Балатера (Balaterus: AE 1921, 31), станет ясно, что первые двое служили до присоединения Мавретании к Риму и ее становления римской провинцией, тогда как одеяния Балатера по описанию больше напоминают римскую манеру одеваться.

476

AE 1976, 741.

477

Speidel, 1979. Р. 122.

478

Speidel, 1993. Р. 144.

479

Ricci, 2011. Р. 494.

480

Плиний Старший, Естественная история, 8.25; Светоний, Божественный Август, 43.3. В Палатинском музее выставлены остатки скульптуры тигра, датируемые принципатом Августа; скульптура могла быть заказана в честь этого события.

481

Плиний Старший, Естественная история, 5.51.

482

Клеопатра Селена явно находилась в хорошей компании: императрица Ливия посвятила огромный кусок горного хрусталя храму Юпитера Наилучшего Величайшего Долихена на Капитолийском холме в Риме, а большой корень корицы – храму обожествленного Августа на Палатинском холме в Риме. См. дискуссию, например: Rehak, 1990.

483

См. дискуссию: Pomeroy, 1984. Р. 11.

484

Sanchez, 2019. Р. 182.

485

Mazard, 1981. Р. 1–2.

486

Реверс: British Museum inv. 1931, 0303.2, серебряная монета, выпущенная в Мавретании около 25–24 года до н. э., Mazard, 369.

487

См. дискуссию: Ferroukhi, 2003.

488

Cherchell Museum inv. S66 (31).

489

Проклятие памяти (лат.).

490

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 86.5. Этот процесс не был обращен вспять до правления императора Клавдия, внука Антония (его матерью была Антония Младшая), см. Светоний, Клавдий, 11.3 – так совпало, что отец Клавдия Друз, сын Ливии, жены Августа, и его дед Антоний родились в один день. Подробнее о том, в какой степени память Антония была предана забвению, читайте в статье Ackert, 2016.

491

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 86.5.

492

Cherchell Museum inv. S66 (31).

493

Musée du Louvre inv. MA 1885. Цицерон, Об аграрных законах, 2.22.58; Светоний, Божественный Юлий, 71.

494

Mazard 84, British Museum inv. RPK, p218A.2.Jubl.

495

В соответствии с Марк Минуций Феликс, Октавий, 21.10, Мавретанцы провозгласили Юбу богом, однако неясно, имеется ли в виду Юба I Нумидийский или Юба II Мавретанский.

496

British Museum inv. 1859, 0301.140.

497

См. Roller, 2018.

498

О Клеопатре и Ольбе см.: Страбон, География, 14.5.10; и Roller, 2018. Р. 122. О Ливии см. Roller, 2018. Р. 69 (Salome), 90 (Dynamis), 108 (Pythadoris and Antonia Tryphaina).

499

Одним из примечательных исключений является Macurdy, 1937, хотя такая точка зрения уже порядком устарела. Более поздние исследования этого вопроса см.: Roller, 2018.

500

Hekster, 2010. Р. 52–53; см. также Braund, 1984c.

501

Иосиф Флавий, Моя жизнь, 343, 355; Квинтиллиан, О подготовке оратора, 4.1.19; Acts 25-26.

502

Дион Кассий, Римская история, 66.15.5.

503

Greek Anthology 6.244.

504

Светоний, Клавдий, 1.6.

505

Перевод Л. Блуменау. – Прим. пер.

506

Makemson, 1937. Р. 61.

507

Там же.

508

Лунное затмение в Мавретании можно было увидеть в 9 году до н. э., а также в 3, 7, 10, 14 и 23 годах н. э., но косвенные улики, такие как повторный брак Юбы (как римскому гражданину, ему по закону не разрешалось иметь несколько жен), указывают на то, что ее смерть наступила в 5 году до н. э. На самом деле во второй половине II века до н. э. более ранний представитель династии Птолемеев также умер во время лунного затмения, и его смерть и последовавшее за ней затмение были воспеты в стихах Антипатром Сидонским, так что, если Кринагор знал об этом, то наверняка бы последовал примеру предшественника; перед нами – еще один случай, когда происхождение Клеопатры Селены было использовано для ее прославления, хотя в данном случае не ею и не Юбой. См. Антипатр Сидонский, Greek Anthology 7.241 и Ypsilanti, 2018.

509

Musée du Louvre Ma508.

510

Macurdy, 1937. Р. 51.

511

Надпись на основания статуи в честь этой пары, которую нашли в Афинах, относится к их браку, IG III 1.549.

512

Whitehorne, 1994. Р. 201.

513

Например, замечания Плутарха об отношениях Антония с Октавией и Клеопатрой: Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Деметрий и Антоний, 4.1.

514

Rostovtzeff, 1919. Р. 104–105.

515

Дион Кассий, Римская история, 51.15.6.

516

Harders, 2009. Р. 236.

517

Harders, 2009. Р. 237.

518

Musée du Louvre inv. MA 1887.

519

Pomeroy, 1984. Р. 6.

520

Kleiner, Buxton, 2008.

521

Цезарь, Гражданская война, 57.5.

522

Jacobson, 2001. Р. 26.

523

Сенека, О безмятежности духа, 11.12; Светоний, Калигула, 26.1; Дион Кассий, Римская история, 59.25.1.

524

Светоний, Калигула, 55.1.

525

Там же, 35.1.

526

Дион Кассий, Римская история, 35.1.

527

Fishwick, Shaw, 1976.

528

Тацит, Анналы, 4.26.2.

529

Malloch, 2004.

530

Предположение Woods, 2005; с ним спорит Wardle, 2006.

531

Плиний Старший, Естественная история, 5.11.

532

Macurdy, 1937. Р. 56. Полагает, что был лишь один ребенок, Птолемей.

533

IG II2 3439; IG 1111 1309; Павсаний, Описание Эллады, 1.17.2. См. также: Иосиф Флавий, Иудейские древности, 17.349; Иудейская война, 2.115.

534

Tacitus, Histories 5.9. См. дискуссию: Bennett, 2003.

535

Это не было чем-то беспрецедентным: в иудейской династии Иордиан детей могли называть в честь выдающихся членов большой семьи Августа, например Ирод Агриппа I, названный в честь Марка Випсания Агриппы, который умер за год до его рождения, а также его сын Друз, названный в честь сына императора Тиберия Друза, который был сыном Августа и также умер незадолго до своего рождения в 23 году н. э., а его дочь Друзилла была названа в честь сестры императора Калигулы Друзиллы, которая умерла примерно в 38 году н. э., так что, возможно, это был еще один пример соперничества между Мавретанской и Иродианской династиями.

536

PIR2 I 710. Было высказано предположение, что титул царицы был неофициальным и что Юлия Урания была скорее наложницей, чем консортом, см.: Coltelloni-Trannoy, 1997. Р. 38.

537

Settipani, 2000. Р. 438 n. 11. Для краткого обзора династии Эмесенов см. Sullivan, 1990. Р. 326–327.

538

Konrad, 2017.

539

Ball, 2000. Р. 405.

540

Galleria Borghese inv. LXVII.

541

Ball, 2000. Р. 401; Bueno, 2016. Р. 69–70.

542

Sullivan, 1990. Р. 327.

543

Изображение, выполненное в форме круга.

544

Altes Museum inv. 31.329.

545

Требеллий Поллион, История Августов. Тридцать тиранов, 27, 30; Аврелий, 27; Клавдий, 1; Probus 9.5. См. дискуссию: Southern, 2008. Р. 93 – высказано предположение, что Зенобия воспринимала Клеопатру как ролевую модель; р. 97 для опровержения притязаний на происхождение и объяснения, что это была либо попытка Зенобии укрепить свое правление и свои притязания на Египет, тем самым расположив к себе коренное население, либо попытка ее врагов дискредитировать ее. См. также Winsbury, 2010. Р. 39.

546

Происхождение Юбы от Ганнибала: схолии к Лукану, 8.287; Происхождение Ганнибала от младшего брата Дидоны: Силий Италик, Пуника, 1.71–77.

547

Требеллий Поллион, История Августов. Тридцать тиранов, 30.

548

Около 45 кг.

549

Там же, 32.

550

Mazard 125, British Museum inv. 1930, 0622.4. См. Maritz, 2001.

551

Страбон, География, 13.1.30; Луций Анней Флор, Эпитомы, 2.21.1–3.

552

Ashton, 2008.

553

British Museum inv. 1857, 0822.46.

554

Это, кстати, еще одна тема, которая в последнее время стала предметом бурных споров со стороны ультраправых и альт-правых, см. Bond, 2017a, 2017b.

555

От имени двуликого бога Януса.

556

Musée du Louvre inv. CA 987.

557

Самую раннюю влиятельную дискуссию о чернокожих людях в классической древности см. в Snowden, 1983.

558

Thompson, 1989. Р. 65–80. Выступает за схему из трех основных цветов, в соответствии с латинской, греческой и римской терминологией, которую использовали для каждого типа, и за то, что их использовали повсеместно.

559

Dee, 2003-2004. Р. 163.

560

Gruen, 2013; Gardener et al., 2013.

561

В то время как некоторые (Snowden, 1983) отрицают расизм в древности, другие (Goldenberg, 2003 и Isaac, 2004) утверждают обратное, хотя и подтверждают, что расизм тогда и расизм сегодня – это абсолютно разные вещи.

562

Dee, 2003-2004. См. примеры: Ювенал, Сатиры, 5.52–55, 6.597–600, 8.30–33, 12.4 – в то время как это сатирические стихи, которые скорее обыгрывают стереотипы, чем действительность, и представляют их в негативном свете, Ювенал представляет в негативном свете абсолютно всех.

563

О порабощенных британцах, которые считались диковинкой, см. Цицерон, Письма к Аттику, 4.17.13. О светлом цвете волос, известном как «германские травы», см. Овидий, Искусство любви, 3.159–68. О светлых шиньонах и париках см. Овидий, Любовные элегии, 1.14.45–46; Искусство любви 3.163–168, 3.242–250; Марциал, Эпиграммы, 5.37.8, 5.68, 14.26; Ювенал, Сатиры, 13.164–5; Клавдиан, На четвертое консульство императора Гонория, 4.446–447, Евтропий, Бревиарий, 1.383.

564

Страбон, География, 17.1.11

565

Лукан, Фарсалия, 10.107. Дополнительно см. Tracy, 2010.

566

Аппиан, Гражданские войны, 2.90.

567

Луций Анней Флор, Эпитомы, 2.13.88.

568

Thür, 1990.

569

Документальный фильм Cleopatra: Portrait of a Killer, производства BBC (2009) подробно изложил эту теорию, но был настроен по отношению к ней более позитивно, чем того требовали доказательства.

570

Huss, 1990. Р. 191, 203.

571

Афиней, Пир мудрецов, 576E-F = FGrHist 234F4.

572

Greek Anthology 5.210.

573

Cameron, 1990; Snowden, 1991.

574

Cameron, 1990. Р. 288.

575

Huss, 1990.

576

Страбон, География, 17.1.11; Павсаний, Описание Эллады, 1.9.3.

577

British Museum inv. EA886.

578

Там же inv. EA886.

579

Там же inv. EA147.

580

Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Антоний, 27.4.

581

Cherchell Museum inv. S75 (94).

582

Mazard 344, British Museum inv. 1938, 0510.166.

583

Mazard 349, British Museum inv. 1909, 0102.30.

584

Mazard 355, British Museum inv. 1938, 0510.205.

585

Mazard 395, British Museum inv. G1874,0715.491.

586

Roller, 2018.

587

Duane W. Roller – примечательное исключение.

588

Перевод Л. Блуменау. – Прим. пер.

589

Перевод Г. А. Стратановского. – Прим. пер.

590

Перевод С. П. Маркиша. – Прим. пер.

591

Здесь и далее Светоний цитируется в переводе М. Л. Гаспарова. – Прим. пер.

592

Перевод А. В. Махлаюка. – Прим. пер.

593

Перевод А. Л. Смышляева. – Прим. пер.

594

Перевод А. Г. Стратановского. – Прим. пер.

595

Перевод А. Г. Стратановского, К. П. Лампсакова. – Прим. пер.

596

Перевод С. П. Маркиша. – Прим. пер.

597

Перевод С. А. Ошерова под ред. Ф. А. Петровскогоо. – Прим. пер.

598

Перевод С. А. Ошерова под ред. Ф. А. Петровского. – Прим. пер.

599

Перевод под общей редакцией С. Апта, М. Грабарь-Пассек, Ф. Петровского, А. Тахо-Годи и С. Шервинского. Редакция переводов М. Гаспарова. – Прим. пер.

600

Перевод Г. С. Кнабе. – Прим. пер.

Content

Джейн Дрейкотт
Дочь Клеопатры. Царевна Египта, пленница Рима, царица Африки

Предисловие

Введение

1. Александрия: родина Клеопатры Селены

2. Антоний и Клеопатра: Восток встречает Запад

3. Рождение царицы

4. Смерть династии?

5. После Акциума

6. В Риме…

7. Египтомания!

8. Становление царицы

9. С чистого листа: царство Мавретания

10. Благословенный брак?

11. Семейный вопрос: Вторая династия Птолемеев

12. Принцесса Африки?

Послесловие

Благодарности

Приложение

Древние литературные источники, в которых упоминается Клеопатра Селена

Другие литературные источники

Библиография

Источники

Дополнительная литература

Список иллюстраций

Вкладка

Сноски