Марек Шинделка

КАРТА АННЫ

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ

Все началось с телесных ощущений. С потных ладоней, сердцебиения, сухости во рту. Я весь в шелке, в замше, в мелких колючих ворсинках, сижу в небольшом таком кресле, и меня мутит. Какая-то раздевалка, гримерка и зеркало — такое, знаете, с лампочками по кругу, — нет, вранье, лампочек тут, к счастью, нет, только света здесь еще не хватало. Я сижу в полутьме. Поеживаюсь в своем костюме, неприятно пахнущем обновкой, в накрахмаленной ткани, в собственной коже, отмытой до красноты, в разящих шампунем волосах, в подстриженных ногтях, аккуратно очищенных от пленки, которой они все время обрастают. Почему тело постоянно чем-то обрастает? Приходится непрерывно за ним ухаживать, так что голова идет кругом: постоянно его кормить, укладывать спать, мыть, холить и лелеять, черт возьми. Не тело, а дитя малое. Совершенно несамостоятельное существо. Три минуты двадцать пять секунд — уже начинается. Уже звучит заставка, слышны аплодисменты. Гадость какая. Вы когда-нибудь испытывали мандраж? Говорят, нужно дышать глубже. Я дышу глубоко, но вскоре мозг так насыщается кислородом, что я едва не теряю сознание. В глазах мельтешат черно-белые мушки, помехи — знаете, как выглядят помехи? Как в старом телевизоре — такая рябь между каналами, — вот и тело мое как будто настроилось не на ту программу, это, видимо, из-за нервов: сигнал идет не туда, раздается щелчок, в носу щиплет от запаха электричества, в голове искры, нижняя губа немеет, за ней вся левая половина лица и ниже — руки, подушечки пальцев; отпечатки пальцев фосфоресцируют. Вы тоже это чувствуете? Понимаете, о чем я?

— И еще носик — на всякий случай, — произносит гримерша, выныривая из помех и щелкая выключателем. Под потолком в стеклянной трубке звенит жидкий свет. Гримерша пудрит мне лицо.

— Вы тоже это чувствуете?

Голова трещит.

— Что? — непонимающе переспрашивает тетка.

— Электричество, — отвечаю я, — у меня язык немеет, трудно говорить.

Но тетки уже след простыл.

Мои зубы старательно вычищены, я упираюсь в них языком, обследую изнутри щеки. Язык — это внутренности? Или нет? Непонятно. Во рту пересохло. Три минуты. Аплодисменты. На чем мы остановились? Язык! Знаете, что такое язык? Это внутренность, которая лепит слова, вот гадость — правда же? — слова. Как из мяса могут получаться слова? Движениями мышц. Две минуты пятьдесят. Вы знаете, что такое мандраж? Говорят, нужно думать о чем-то хорошем. Но я чувствую движение своих внутренностей, прежде всего сердца, оно как будто совокупляется с другими органами. Работа сердца — не думайте, в этом нет ничего приятного, к тому же его нельзя остановить. Две двадцать две. Это конец. Вообще-то довольно унизительно — испытывать такой мандраж, словно вас уличили в собственном теле, понимаете, как будто застали за чем-то нехорошим, за постыдным пребыванием в плоти — руки за голову и на выход! Все, что вы скажете, может быть использовано против вас — отличная формула. Можете объяснить мне, кто нас этому научил? Кто отнял у нас комфортное пребывание в материальном мире? Я бы многое отдал за то, чтобы расположиться в своем теле, как у себя дома. Сто миллиардов лет назад появился бог, создал наш мир и так далее — все это давно научно доказано. Но кто придумал душу, остается загадкой. Вы замечали, что слово «душа» возникает из мяса движениями мышц? Вы когда-нибудь испытывали настоящий мандраж? Минута пятьдесят восемь. Говорят, нужно сосредоточиться на дыхании. Правда, дыхание — это, в конечном счете, настолько отвратительно, что его даже не с чем сравнить. Дыхание тут же уличает вас в обладании легкими. А думать о собственных легких — настоящий кошмар. Есть что-то нездоровое в этих сжатиях и расширениях. Не знаю, хорошо ли вы разбираетесь в биологий — я-то неплохо, я регулярно читаю «Нэшнл джиогрэфик», — так вот, легкие, по мнению ученых из Оклахомского университета, сложены в гармошку, такими складками, — так говорят ученые, — и, понимаете, если их растянуть, то это получится размером с футбольный стадион, а раз в моем теле скрываются такие площади, то голова просто идет кругом. И удивляться тут нечему. Минута сорок пять. Мне, как и любому умному человеку, свойственны неврастения, ипохондрия и прочие проявления тонкой душевной организации.

Я уже говорил, что рядом со мной тут сидит женщина? Точнее, девушка. Она то и дело прикасается ко мне. Видит, что мне нехорошо, и потому ко мне прикасается. Гладит меня по руке и напряженно молчит. И мне кажется, друзья мои, что я будто в зарослях крапивы сижу. Ее прикосновения жгут, как всем известный сорняк. Мне вообще-то под сорок, ей — семнадцать и три четверти (и еще два дня). Наш роман имеет под собой глубокую физическую основу. Только сейчас все это как-то не к месту, мы почти не разговариваем, а если и разговариваем, то слушать нас невозможно, потому что мы сильно влюблены друг в друга, понимаете. Но сейчас чувства отошли на второй план. Эти прикосновения уличают меня в собственной коже. И становится невероятно стыдно. Не знаю, замечали ли вы, что кожа пронизана нервами, будто свиная отбивная. У меня обширные познания в области биологии, так вот: учеными Мукачевского университета доказано и экспериментально подтверждено, что если все нервы человека вытянуть в одну линию, то такой веревкой можно два с половиной раза обмотать нашу планету. Только представьте себе — какие в нас дремлют возможности! Я закрываю глаза, мне нехорошо, я все глубже и глубже погружаюсь в колючее кресло, в замшу, голова кружится, будто меня и впрямь наматывают на земной шар. Минута тридцать секунд. Моя прекрасная инфанта гладит меня по руке, и мне представляется наждачная бумага, ножовка с мелкими зубчиками, нервы под кожей — белые, как лапша, и аплодисменты, аплодисменты.

Внутренности выворачиваются наизнанку; это ужас перед посторонними, понимаете, чистый ужас перед публикой, целый зал глаз, уже аплодируют, слышите? Десять тысяч глаз, нацеленных, точно пулеметы, биологические пулеметы с возвратным механизмом, поглотители картинок. Вас размножат в головах тысяч людей, внедрят в их нервную систему, в их память. А память, как выяснили ученые из университета в Горни-Плане, которая возле Марианске-Лазне, — просто-напросто электричество и химия. Мне совсем не хочется лезть в головы, в мясо и нервы своих ближних. Ни малейшего желания участвовать в их физиологических процессах, потому как сижу я тут и вообще не вижу разницы между памятью и пищеварением. Усвоение картинок, жестов, общественного поведения. Минута двадцать три. Сижу, будто легковерная собачонка Лайка в космическом аппарате, перед тем как добрые люди запустят меня в ледяные глубины космоса на веки вечные. Только мне, дамы и господа, еще хуже: я хорошо знаю, что меня ждет, а потому никому не верю и уже не поверю никогда.

У меня есть близкий друг — писатель, но он терпеть не может сюжеты. Благодаря ему я понял, что такое мандраж. Мандраж — это ужас перед сюжетом собственной жизни, перед своей историей. Вам когда-нибудь случалось выходить на публику и демонстрировать ей свою жизнь, как демонстрируют натертые маслом мускулы? Я всегда питал слабость к культуристам — у них все так наглядно. Душа отдыхает, когда видишь чужие амбиции, старательно разложенные по полочкам. Как в мясном отделе. Вот бы мне так! Счастливые люди — им не нужно произносить ни слова, не нужно никому ничего объяснять, все они запросто пользуются щедротами своих блестящих тел, дарующих отзывчивость, честность и усердие.

Но мой друг писатель — другое дело. Он эндокультурист, художник, чьи амбиции растут внутрь (но мышцы при этом не уменьшаются), на такое способны разве что археологи спустя годы кропотливой работы. Как любой умный человек, он говорит множество вещей, в которые сам не верит. Ему платят за то, что он рассказывает истории, при том что он их терпеть не может. С некоторых пор у него аллергия на все, в чем содержится хотя бы отдаленный намек на сюжет. Вообще тут попахивает мошенничеством: разве для устранения засора позовут сантехника, которому ненавистны трубы? Но моему другу пока все сходит с рук, он хорошо умеет притворяться.

Минута семнадцать. Не знаю, упоминал ли я, что я вроде как ведущий. Иначе говоря, шоумен. Зря вы так — это очень полезная профессия. С ней мало кто может справиться. Пятьдесят минут подряд (не считая рекламы) держать мышцу юмора в напряжении. Это почти мистика — не смейтесь, — с определенных пор я практически перестал спать, а за день выпиваю столько кофе, что белки глаз у меня уже почти черные. Люди понятия не имеют, что может пережить, к чему может приспособиться наше тело, когда не остается выбора, — я, например, занимаюсь йогой двадцать четыре часа в сутки, но делаю это мысленно, мой мозг как нераскрывшийся цветок лотоса, и вот я уже в полушаге от полного просветления, а когда я возвращаюсь домой — в половине пятого и пьяный в хлам, глаза мои сияют, как прожектора на футбольном стадионе, и в их лучах вьются тучи мошкары…

Минута ровно. Я немного увлекся. Каждый, друзья мои, начинает по-своему. Я, скажем, когда-то работал коммивояжером. Ходил по деревням и за деньги демонстрировал восхищенным колхозникам принцип действия магнита. С тех пор уже сто лет прошло. Мой друг писатель начинал как диктор, тоже своего рода шоумен, но потом ему, как вы уже в курсе, опротивели любые сюжеты. Откровенно говоря, в наше время каждый, у кого есть голова на плечах, презирает сюжеты и истории. От нас везде требуют резюме, повсюду восседают сборища нарративных наркоманов, вампиров, впившихся зубами в собственные судьбы, — вас от этого не тошнит? Давай рассказывай, объясняй, предъяви нам план своей жизни, показания счетчика, сколько твое тело пробыло в нашем несчастном мире. Смотри: твоя жизнь — это постоянный рост, устойчивое развитие, путь через тернии к звездам. Маленьких и глупых, как пробка, детей в таком духе и натаскивают, я своими глазами видел. Обращаюсь ко всем младенцам в пренатальной стадии: никому не верьте. А лучше вообще сюда не суйтесь.

На чем мы остановились? Так вот про мандраж. Мне так и не удалось от него избавиться, но, честно сказать, я даже не пытался: для меня это как наркотик, не знаю, хорошо ли вы разбираетесь в садомазохизме, я — постольку-поскольку, в общем, это такой микромазохизм, специфическое наслаждение тревогой, унижением; подробнее, наверное, не стоит объяснять. А когда наступает конец — вы даже не представляете, что происходит, когда уходишь со сцены, поглощенный десятками тысяч пар глаз, расположившись в тысячах чужих нервных систем. В коллективном сознании, дамы и господа. Купаясь во всеобщем разуме. Я ухожу со сцены на деревянных ногах, ничего не вижу, не слышу, цепляюсь за лакированные стеллажи, что-то подписываю, всячески шевелю лицевыми мышцами, складываю их в общепонятные комбинации, улыбаюсь, и где-то во рту — языком, губами — этими кусками мяса леплю воздух, и люди этот воздух воспринимают. Не знаю, в курсе ли вы, что у человека есть непреодолимая потребность размножаться, повторять себя, тело сейчас оставим в стороне — это и ежу понятно, — я говорю сейчас о размножении души; нет большего удовольствия, чем осознавать, что ваш облик, ваше внутреннее содержание, ваши слова и мысли копируются в головы других людей. Я знаю, вы меня понимаете.

Пятьдесят две секунды. Я медленно встаю, разглаживаю лацканы пиджака, моя дорогая инфанта тоже что-то на мне разглаживает. Знаете, что такое на самом деле мандраж? Я вам сейчас объясню: мандраж — это указка, которой тычут зверька, бедняга съежился в темном уголке тела, начищенного до жуткого блеска. «Не толкаться», — командует молодая жительница и длинной указкой дотягивается до зверька, который от страха сделал лужу и замер, свернувшись калачиком, чтобы прикрыть живот и гениталии. Мандраж — это военный синдром. Синдром смерти. Где-то там, в непроглядной темноте кинозала мандраж зажигает надпись «КОНЕЦ». Не знаю, когда вы в последний раз кого-нибудь убивали, но происходит все именно так: в последний момент перед смертью существо проживает обратный путь, до эмбриона, оно возвращается в небытие таким же образом, каким из него появилось. Не особо приятное зрелище: у вас на глазах совершается эволюция, только в обратную сторону.

Я подхожу к зеркалу и вижу в нем свое бледное лицо, капли пота на лбу. Кто нас этому научил? Кто? Я стискиваю дрожащие пальцы в кулак, чтобы ударить себя в живот, чтобы изо всех сил врезать себе куда придется. Но меня тут же хватают за руку. «Только не по лицу», — предупреждает оператор, и кто-то тут же вытирает мне лоб и пудрит нос. Пятнадцать секунд. Мне кивают, делают знаки — пора. Давай! Я выхожу, делаю вдох и выдох, повсюду глаза, гром рукоплесканий, большой взрыв аплодисментов, прожектора; зрители и понятия не имеют, что можно пережить, к чему можно приспособиться, когда не остается выбора; мой мозг — как цветок лотоса, я в полушаге от полного просветления, в четверти шага, а ученые из университетов всего мира недавно выяснили, что железо в нашей крови происходит от погасших звезд и от вспышек сверхновых; друзья мои, они абсолютно правы — между нами и звездами существует непосредственная связь, в моих жилах течет вселенная, я выхожу в это ослепительное сияние, выхожу на свет. Я иду к вам. Представление начинается.

РАКУШКА

Сильвию занимали два ощущения — движения пятимесячного плода в животе и неотвязный запах духов. Она отложила журнал с нечеловечески красивыми людьми, обнимающимися на пляже. Слишком много улыбающихся лиц, сверкающих зубов, обнаженных десен. Взглянула на сидящего рядом Мартина. Тот сосредоточенно листал брошюру, в которой другие улыбающиеся люди надевали на себя спасательные жилеты и организованно покидали горящий самолет, прыгая в море. В проходе тем временем две женщины в форме разыгрывали перед сотней бледных лиц свой невеселый спектакль: застегивали потертые ремни, примеряли кислородные маски, устало вытягивали руки вперед и в стороны, показывая, где выходы. Они были похожи на отставных танцовщиц из клипа давно забытой диско-группы. Пассажиры, оцепенев, следили за их телодвижениями. Кто-то летел на самолете впервые и, предвкушая долгожданный отдых, купленный со скидкой в самом конце лета, мысленно представлял себе море, время от времени обмирая от страха.

Сильвия думала не о полете, а о духах, которые Мартин купил ей в подарок в аэропорту. Запах у них был сильный и тяжелый. Он давил на плечи, словно бревно твердого экзотического дерева. Словно одеревеневшая рука Мартина, из судорожного объятия которой уже не высвободиться. Сильвия чувствовала, как за тонкой брюшной стенкой пинается в прижатую ладонь ребенок, вдыхала запах духов, наблюдала за тем, что происходит вокруг, и ждала. Ждала ребенка. Этим ребенком Мартин прикрепил ее к своей жизни, будто редкое насекомое. Полгода назад Сильвия решила расстаться с Мартином, собиралась уйти со дня на день, почти произнесла уже заготовленные слова, но после одной особенно тягостной ссоры, завершившейся столь же тягостными занятиями любовью, она обнаружила, что беременна. Сильвия покорно надела на палец кольцо, преподнесенное Мартином, и, собрав последние силы, убедила себя, что вообще-то любит этого мужчину. Мартин был к ней очень внимателен. Он боялся потерять Сильвию и потому всячески проявлял заботу: покупал цветы, готовил, много работал. Он придумал подарить ей море — медовый месяц под конец сезона (цикады, еще не остывшие после жарких летних дней, стрекочут в кустах, океан медленно остывает, на пляже по вечерам ветер опрокидывает зонтики, носятся чайки). Звучало не так уж плохо.

Чтобы не думать, Сильвия переключилась на старика, который явно боялся летать. Кого-то он ей напоминал. Кажется, она уже видела его, только не могла вспомнить, когда и где. Старик был сухощавый, в шортах и сетчатой майке. И сильно не выспавшийся. Он следил за руками стюардесс, занося в память каждый жест авиационного ритуала. Когда представление подошло к концу, он отвернулся к иллюминатору, беспомощно всматриваясь в ускоряющийся пейзаж. Старик почти не шевелился, тело его застыло, только глаза с белками, пронизанными сетью красных прожилок, метались из стороны в сторону, словно самописец сейсмографа, фиксирующий на бумажной ленте силу землетрясения. На морщинистой шее выдавалась вздувшаяся вена, на коленях лежал фотоаппарат с длиннющим объективом. Старик машинально вращал трансфокатор, и объектив то выдвигался вперед, то задвигался обратно. Рядом со стариком сидела женщина: глаза закрыты, костяшки сжатых пальцев побелели. Оба они дышали едва заметно, мысленно сосредоточившись на ощущениях своих тел, запертых в этой капсуле из блестящего космического металла. По проходу на кривых ногах-шпильках вышагивала клаустрофобия, проверяя ремни безопасности и закрывая багажные полки над головами пассажиров. Сильвия почувствовала, что заражается чужой нервозностью, и отвернулась к окну. Прикрыв глаза, она ощутила, как скорость давит в грудную клетку, все глубже вжимая тело в спинку кресла. У нее заложило уши, она сглотнула. Вновь открыв глаза, Сильвия увидела в просвете между облаками фрагмент города. Затем картинка исчезла. По стеклу начала распускать свои ветви изморозь.

Пляж был белый, песок теплый, небо голубое. Весь день они провели на море. Сильвия сидела под зонтом и потягивала остатки коктейля. Мешала трубочкой кристаллы льда, подцепляя апельсиновую мякоть, и вообще чувствовала себя замечательно. Наблюдала за тем, как дети закапываются в горячий песок и играют в мумию. Мартин время от времени бегал для нее за коктейлями, а в остальное время прыгал на волнах и лихорадочно наслаждался морем. Сильвия вспомнила брошюрку из самолета, в которой объяснялось, как нужно вести себя при авиакатастрофе, и торчавший из того же кармашка журнал, где рассказывалось, как следует развлекаться на море. Мартин развлекался на море образцово. В его веселости сквозила та же театральность, с которой он возмущался утром у стойки администрации: Сильвия, сидя на чемоданах возле небольшого фонтана, слушала музыку, доносящуюся из невидимых динамиков, и наблюдала за тем, как Мартин скандалит: образцово и показательно. Он возмущался доставшимся угловым номером, в котором еще толком не высохла штукатурка: как выяснилось, их поселили в недостроенном крыле гостиницы. В коридорах то и дело попадались рабочие, лепившие по стенам пальмовые листья и морских птиц, из номеров периодически доносились приглушенные очереди перфораторов, повсюду стоял кислый запах мокрого цемента.

— Вы что, издеваетесь? — возмущался Мартин, добиваясь, чтобы отпуск соответствовал его представлениям. Женщина за стойкой пожимала плечами и объясняла по-английски, что ведутся некоторые косметические работы, но поделать с этим ничего нельзя. Номера полностью готовы к приему гостей. Она предложила ему другой номер — в противоположном крыле здания, только без вида на море и с отдельными кроватями, но Мартин счел это издевательством.

— Разгильдяи! — кипятился он.

За окном дрожал и колыхался полдень. Курильщики, потные и раздраженные, возвращались в вестибюль под сень кондиционера. Уже почти осень, а все равно такая жара, подумала Сильвия. Она рассеянно разглядывала мизинец у себя на ноге. Некрасиво — наползает на безымянный палец, и ногтя на нем почти нет. Ее телу такой мизинец явно не соответствовал.

— Разгильдяи! — повторил Мартин, как бы подтверждая тем самым свое негодование, но голос его звучал не слишком уверенно.

Сильвия устало подняла голову. Мартин скандалил из рук вон плохо. Злиться у него не получалось. Он был похож на котенка. На грозного щенка. Недовольство было его способом привлечь внимание. Сильвия давно уже заметила, что Мартин совсем не владеет своим телом.

— Ничего не поделаешь, — сказала Сильвия, пожав плечами, и отвела взгляд. Она чувствовала, как где-то внутри нее поднимается смех, но пока этот смех просачивался сквозь все препятствия на поверхность, он очистился и в своей чистоте отразился на лице: сдвинул уголки рта — приподнял и тут же опустил, будто кто-то резко взмахнул длинной веревкой, — так, что ничего веселого эта усмешка больше не означала. Мартин, заметив на лице Сильвии неопределенное выражение, совсем запаниковал.

— Что значит «ничего не поделаешь»? — размахивал он руками. — Мы будем жаловаться! Я буду жаловаться.

Последнюю фразу Мартин действительно почти промяукал. Он был в отчаянии.

— Мне в общем-то все равно, — ответила Сильвия, пожимая плечами.

— Все равно, — совсем слабым голосом отозвался Мартин.

Больше Сильвия ничего не сказала, потому что раздражение Мартина давно уже осыпалось с кирпичей отчаяния, из которых была сложена вся его нынешняя жизнь. Сильвия понимала, что его радость и недовольство — лишь буффонада, транспаранты, которыми он машет, дабы удержать ее внимание. Мартин загораживается ими, как щитом, несмело приближаясь к Сильвии на цыпочках и мяукая. Его радость, равно как и его недовольство, — это просто невысохшая штукатурка; Мартин будто угловой номер, неизменно чем-то выкрашенный, где никто особо не хочет останавливаться.

Сильвия сидела на пляже и злилась. Прячась под зонтиком, она смотрела, как Мартин прыгает в волнах, и не могла побороть отвращение. Она ненавидела Мартина за то, как он плавает. Ненавидела за то, как ходит. Мартин плавал, ходил, всматривался в горизонт, но все это было необязательно. От всех этих, казалось бы, простых действий за версту несло фальшью. Сильвия видела, как Мартин, даже просто прогуливаясь, то и дело замирает, сомневаясь, правильно ли он идет, идет ли он так, как следует ходить. Его поступь, его ноги, опускающаяся наземь стопа, — все словно взывало к публике и одновременно панически ее боялось. Когда вечерами они гуляли по улочкам города, шли в театр или в кино, Сильвия часто замечала, что Мартин, минуя встречную пару (или симпатичную девушку, или симпатичного молодого человека), держится так, будто за ним наблюдают, становится неуклюжим, ступает, сосредоточившись на своей походке, которая тут же сбивается. Естественно, никто больше этого не замечал, но Сильвия прекрасно видела эту судорожность: Мартин размахивал руками, совершенно не попадая в такт своих шагов. Пытаясь совладать с собой, он засовывал руки в карманы, но тут же чувствовал себя скованным и принужденным, вышагивал совсем по-дурацки, мерил шаг, порывался достать руки и снова попробовать их раскачать, но уже не решался. Замечая взгляд Сильвии, Мартин улыбался, но на лбу у него выступали капельки пота, Сильвия же оставалась серьезной.

Впрочем, походка — это было еще полбеды по сравнению со ртом Мартина. Это был уже настоящий кошмар. Сильвия с самого начала заметила, что собственный рот не дает Мартину покоя: он терпеть не мог есть в присутствии посторонних. Ему казалось, будто все за ним наблюдают. Следят, всё ли он правильно делает. Мартин принимал пищу образцово. Просто ужас. Но хуже всего — молчание. Обеды с Мартином в полной тишине. Ужины с друзьями. Ужины с его родителями. Сильвия уже несколько минут старательно разрезала что-то на тарелке и видела, как у Мартина на лбу проступает пот. Как он сражается с едой. Выпрямившись, точно аршин проглотил, он сжимает в руках приборы, тихо и осторожно жует, будто ступает на цыпочках, крадется, как нашкодивший школьник. Стоило Сильвии на это взглянуть, и она не могла больше проглотить ни кусочка. Мартин ел и мяукал про себя. Уставившись на приборы, он осторожно оттопыривал мизинец, проверял взглядом, разрезал еду и страстотерпно жевал. Сильвия смотрит на Мартина и неожиданно поверх ресторанного гула слышит то же, что и он: как впрыскивается на пищу слюна, как дробятся и измельчаются волокна мяса. Мартин знает: то, что происходит у него во рту, никому не слышно, но сама возможность, вероятность этого обнажает его физиологию. Он согласно кивает, отвечает, прикрывая ладонью рот (на лбу капельки), смеется, думает о своем пищеводе, представляет себя учебным пособием на уроке биологии. Это ужасное наказание едой. Наказание телом: Мартин сидит в своем теле, как в тюрьме, под неусыпным присмотром. Запертый в одиночной камере, куда все время заглядывают сквозь смотровое окошко, отбывает пожизненное наказание.

Сильвия смотрит на океан. Где-то там, в этих миллиардах гектолитров воды плавают киты, животные величиной с дом (интересно, как это — чувствовать в себе еще лишних двадцать метров?), кальмары — с глазами как футбольные мячи, прозрачные зубастые скаты, мерцающие в донных впадинах, и все вообразимые и невообразимые формы морской жизни. И наверняка ни одно существо в этом бескрайнем море даже не думает воспринимать свое тело как ношу, как проблему. И не чувствует себя в своем теле гостем.

Сильвия, чаще других заглядывавшая в камеру Мартина, так уставала, что впадала в какую-то холодную апатию, отчего Мартин метался, как ошпаренный. Бегал за коктейлями, готовил, пылесосил, уговаривал выйти за него замуж. Он скользил руками по леднику, которым была Сильвия, не в силах ухватиться и не в силах ее удержать. В нее, возвышавшуюся, точно мерзлый склон Эвереста, Мартин всадил, словно ледоруб, их ребенка и изо всех сил держался за него слабеющими руками.

Это и есть любовь? Сильвия часто задавала себе этот вопрос.

Да, любовь так примерно и выглядит, отвечала она себе. Мартин любил Сильвию каждым сантиметром своего тела: вел себя по-идиотски и, как молодой Вертер, готов был ради нее на что угодно.

Он вернулся под зонт, поцеловал ее в щеку и сел на песок. Обеими руками взял ее ладонь и стал гладить. Улыбнулся, но Сильвия была по-прежнему холодна.

— Оставь меня, — произнесла она безучастным голосом и высвободила руку.

Мартин растерянно опустил глаза.

К вечеру с моря задул ветер, рассыпал мурашки по коже припозднившихся купальщиков и выгнал их, завернутых в полотенца, с пляжа. Сильвия стояла на террасе и слушала зловещий шум волн.

Ночью по стеклам барабанил дождь, и она заметила, что Мартин лежит без сна и вглядывается в темноту. Закрыв глаза, она притворилась спящей.

Мартин поднялся рано. В последнее время спал он вообще отвратительно. А потом у него целыми днями горели глаза. Он накинул на Сильвию одеяло, которое она сбросила с себя ночью, и осторожно, закрыл за собой дверь. Утренняя серость. В вестибюле за стойкой администрации дремала девушка, до Мартина донеслось ее дыхание. Пустые коридоры, декоративный фонтан, выключенный на ночь. Мартин вышел из отеля и по бетонным ступеням почти бегом спустился к пляжу. Пасмурно. Берег был серым от дождя, песок после ночного шторма затвердел, повсюду валялись водоросли и прозрачные медузы. Носком ботинка Мартин осторожно надавил на одну: она была мягкой, как женская грудь. Он двинулся дальше, и небо казалось ему отражением морских волн — две серые массы, под ними берег. Мартин сплюнул, огляделся — вокруг никого. Затянув потуже шнурки, он пустился бегом.

Он дышал ровно, стриг ногами плотный песок, помогал себе руками, согнутыми под прямым углом, резал ладонями воздух. Мартин миновал два гостиничных комплекса, стопки сложенных шезлонгов и зонтиков. Пляж казался шире обычного. Мартин бежал и не мог избавиться от злости на самого себя. Нужно было выбрать другие даты, другое место, другое время года, все другое. Сильвия это заслужила. В последнее время она выглядела неважно. Постоянно из-за чего-нибудь переживала. Она такая хрупкая. У Мартина из глаз брызнули слезы. Она совершенно не умеет отдыхать! Совсем одна, с горечью подумал он, во всем пытается разобраться сама. Никого к себе не подпускает. Сильвия была самым одиноким человеком из всех, кого он знал. После долгих сражений она окончательно возненавидела родителей, Мартин вспомнил, каким нечеловеческим холодом окатывала она свою мать. Однажды Сильвия призналась ему, что не выносит манеру речи матери, ненавидит ее интонации: каждый раз, говорила Сильвия, когда мать болтала по телефону с тетей, живущей на другом краю страны, в ее речи всплывал диалект тех мест, словно тетя по проводам заражала ее словечками, выражениями и окончаниями, которые давным-давно, двадцать лет назад, когда семья переехала в город, мать исключила из своего словаря, — тут же она, ни секунды не сопротивляюсь, без малейших возражений погружалась в давно прошедшую пору своей жизни. Но хуже всего было, когда мать общалась с подругами: я часто слышала сквозь стену глухие завывания, ужасную перемену интонаций, мать будто меняла кожу, выкручивала себе руки, выворачивала голову на сто восемьдесят градусов и принималась ходить задом наперед. Она превращалась в совершенно другого человека! Как можно быть такой лицемеркой, горячилась Сильвия.

Сильвия способна мучиться по стольким поводам, изумлялся Мартин, и ему действительно было ее жаль. Он знал, что Сильвия может терзаться по восемь часов кряду. На полную ставку. Тащит на своих плечах весь мир. Как это — постоянно нести на себе такой груз? Нужно же как-то ей помочь. Нельзя оставлять ее в одиночестве, говорил себе Мартин, покупая Сильвии цветы, занимаясь стиркой и глажкой. Он изо всех сил старался любить Сильвию, хотя понимал, что его любовь давно уже переросла в сочувствие. Сильвия была для него заданием. Сколько раз он принимал решение ее бросить. И почти бросил: собравшись с духом, он приготовился сказать ей, что больше так жить не может, что не видит впереди никакого будущего. Но еще несколько дней откладывал разговор, и в тот момент, когда наконец решился, Сильвия уклончиво сообщила ему, что беременна. Мартин в бессилии опустил руки и предложил Сильвии выйти за него замуж.

Увидев встречных прохожих, Мартин сбавил ход. Он тяжело дышал и не мог назвать это ощущение приятным. Перейдя на шаг, он пошел медленно, сосредоточившись на своих легких, машинально замахал руками, но тут же поспешил спрятать их в карманы. Немного подумав, он снова высвободил руки — прохожие были уже совсем близко. Навстречу ему шла пожилая пара. У мужчины — красные, налитые кровью глаза, одет в шорты и сетчатую майку, на шее фотоаппарат. У женщины — седые волосы; в свое время она, наверно, была красавицей, подумал Мартин. У него возникло чувство, что где-то он ее уже видел, откуда-то знал, но, не успев напрячь память, услышал мужской голос.

— Вы не могли бы нас сфотографировать? — спросил старик, дружелюбно улыбнувшись. Казалось, он не спал уже сто лет. Женщина взглянула на него с легким раздражением.

Мартин с готовностью кивнул. Взял фотоаппарат, прижался глазом к видоискателю. Мужчина обнял спутницу, оба улыбнулись и так застыли.

Мартин вернул им камеру.

— Скоро разгуляется, — сообщил старик, устремив взгляд в небо. Женщина закатила глаза, сухо попрощалась с Мартином и пошла дальше вдоль берега. В ее походке сквозило достоинство, но, когда она накинула на себя черный платок, плечи ее, словно под тяжестью, поникли. А ведь когда-то была красавицей, произнес про себя Мартин. Волосы у женщины были убраны, только одна седая прядь выскользнула из заколки и теперь трепыхалась на ветру, словно махала на прощание. Необычное, но хорошо знакомое движение — будто кто-то резко взмахивал длинной веревкой. Похожее на неудавшуюся улыбку.

— Выбирайте!

Мартин заморгал и повернулся к старику. Тот держал перед ним полиэтиленовый пакет, полный пустых ракушек.

— Ну же, выбирайте, — предложил он снова.

Мартин рассеянно зашуршал в пакете. Вытащил одну ракушку и, сжав ее большим и указательным пальцем, поднес поближе, рассматривая изгибы и перламутровую изнанку. Прищурившись, посмотрел вдаль, поднял ракушку повыше и закрыл ею черный силуэт женщины, удаляющийся вдоль линии прибоя. Подождал немного, и маленькая женщина вышла из ракушки.

Мартин улыбнулся, опустил руку и поблагодарил старика. Они попрощались и разошлись, каждый в свою сторону. Сделав несколько шагов, Мартин снова перешел на бег.

Когда он вернулся в номер, Сильвия еще спала. Мартин тихо затворил дверь и присел на кровать. Достав из кармана ракушку, повертел ее в руке, потом с негромким стуком опустил на тумбочку, рядом с которой покоилась голова Сильвии. Лег на постель, но заснуть не смог. Он долго разглядывал влажную штукатурку на противоположной стене. За окном шумело море. Начинался новый день.

— Где ты был так долго? — спросила Сильвия и открыла глаза.

РЕАЛЬНОСТИ

Водитель выключил радио. Светало, женщина спала, я видел, как зрачки ее бегают под веками. Мы катались по городу пока у меня не кончились деньги; водитель, добрая душа, еще повозил нас бесплатно, но потом все-таки остановил машину. Я осторожно разбудил женщину, и мы вышли на резкий утренний воздух где-то на окраине города. Рваная завеса облаков затягивала горизонт, горланили птицы, к перилам липли обрывки газет, по асфальту прыгал одноразовый стаканчик, издавая жутковатый пластмассовый шум. Хлопнула дверца, таксист одарил нас заботливой улыбкой и укатил. Светает. Мы идем по мосту высоко над долиной. Внутри моста проходит метро, мы чувствуем его под ногами. Сверху — четырехполосная дорога, но сейчас она пустынна. Гирлянда оранжевых шаров, натянутая через весь мост, погасла. Внизу под нами крыши домов, дети спят в своих детских, их матери смотрят беспокойные сны со множеством неизвестных и высчитывают вес самоубийц, которые, словно зубастые горгульи с галстуками на шее, бросаются вниз с моста и, проламывая черепичную кровлю, падают прямо в постельки и колыбельки. Матери просыпаются в холодном поту, и из-за постоянного стресса, из-за смерти, что кружит над Нуслеми[1], завывая, словно мигрень, где-то в их животах зреет язва желудка.

Мы идем долго. Мост отращивает перила, как живое существо. Когда-то они едва доходили до пояса, и в мрачные девяностые, когда еще не существовало ни мобильников, ни интернета, и у человечества в целом было мало развлечений, в этот самый утренний час пьяные бизнесмены и прыщавые юные политики возвращались из кабаков прямиком на работу в кабриолетах, вырезанных автогеном из «трабантов» и «жигулей», свесив наружу руки с бутылкой шампанского или скользя пальцами по асфальту, как по воде, — жлобы, в крови у которых едва угомонился кокаин. Город вокруг них вращался наподобие торнадо, на всех светофорах устало пульсировал желтый свет, из кустов высовывались птицы и полиэтиленовые пакеты, в точности, как сейчас; и эти одичавшие торгаши, беснующиеся из-за отсутствия какого-либо порядка, ослепленные приватизацией, злобные и раздражительные, спеша навстречу новым приключениям, останавливались посреди пустынной проезжей части и с ревом и гоготом сбрасывали случайных прохожих, старушек с тележками, бомжей и почтальонов через перила вниз, а потом в последнем проблеске сознанья вонзали бритвенные лезвия в горки на детской площадке или втыкали в трамвайные сиденья шприцы, а с первыми лучами солнца засыпали на скамейках как у себя дома, укрывшись своими пальто из шкур неродившихся тюленей, выставив рядом крокодиловые ботинки.

Женщина возражает, мол, я все выдумываю, а мне приходится клятвенно и терпеливо заверять ее, что все это истинная правда, что в девяносто первом в такой час мы бы мигом полетели через перила, но какая разница — те времена давно прошли и остались только в учебниках истории, которые продаются теперь в букинистах по двадцать крон; время не знает устаревшего знака сложения, только леденящий щелчок хлыста второй степени, время сжимается и как оглашенное летит в бесконечность, чем дальше, тем его больше, и чем оно дальше, тем быстрее, оно множится и скапливается во всех сосудах, которые мы для него придумываем. Когда-то люди нашептывали свои истории в дупла деревьев или в стенные трещины. Теперь за каждую минуту на Ютьюбе добавляется двадцать четыре часа, то есть по четыре года в день. Эта нематериальная субстанция все растет и растет, съела корову целиком и прилавок с мясником, сотню жаворонков в тесте и коня с телегой вместе, и тебя, и тебя съест, ха-ха; короче, мы давно уже сидим вдвоем в первой попавшейся кондитерской с видом на просыпающийся город, пьем кофе и хрустим горячими еще меренгами со взбитыми сливками.

— А тебя вообще как зовут? — пробулькал я во взбитые сливки.

Некоторое время вообще ничего не происходило, и я совсем перестал думать — это настолько меня удивило, что я и задал свой вопрос (другого объяснения нет), а она ответила:

— Анна.

— Прекрасное имя — сладчайшее для губ людских и слуха, — продекламировал я, Анна вспыхнула и спрятала взгляд куда-то в полость меренги, а я только сейчас заметил, что она красивая, но в эту же секунду у меня запиликал телефон, звонил мой старый знакомый, риелтор; привет, Риелтор, говорю я, хорошо, мы придем, говорю я, а теперь расскажи мне о себе, говорю я, обращаясь к Анне.

— Рассказывать особо нечего, — ответила она просто.

— Не ври.

Я стукнул кулаком по столу так, что зазвенели фарфоровые чашки, на глазах у Анны выступили слезы, и она рассмеялась. Я рассердился: все ровно наоборот, Анна, рассказывать есть что! И немало. Посмотри на меня. Ты, как Ютьюб, полна чужого, чужих воспоминаний, ты сосуд времени, ты глупа, ты детонатор и взрыв, ты тысяча и одна ночь в квадрате, ты эволюция и творение, ты узел во всемирной сети, ты сама сеть, у тебя больше трехсот френдов, это очень неплохо, живьем ты их никогда не видела, но знаешь их до мозга костей; дни и ночи напролет они исправно пишут тебе: что они ели, что пили, что за фильм сперли в сети, что они думают о войне в Мали, Грузии или какой-то другой стране, выдуманной для нужд новостного телевещания. У тебя есть счет в банке, где копятся несуществующие деньги, которыми ты оплачиваешь несуществующие долги, на которые ты покупаешь искусственно затертые джинсы, иногда ты отправляешься в несуществующие страны, где сквозь пуленепробиваемое стекло, сквозь белесую пелену дорогих прививок скользишь сострадательным взглядом по бесконечной нищете.

Не смущайся, Анна, в тебе целый мир, целая вселенная, в каждом миллиметре твоей кожи бесконечность (тут я поцеловал ее в бесконечность); Анна, любовь моя, расскажи мне про себя, а я напишу о тебе книгу (Анна в приступе смеха хватается за стол, откидывается назад и утирает слезы), клянусь, ты мне не поверишь, но я писатель, сюжеты и истории я терпеть не могу, их слишком много, и почти все они одинаковы, но твоя — нет, твоей истории, собственно, не существует, твоя история состоит в том, что тебе не хватает своей истории, ты ждешь романтики, страсти, хочешь вырваться из оков, только проблема в том, что оков-то и нет, романтика стара и смешна, все истории уже использованы, искусственно затерты, и тебе не хочется ничего покупать на этом пропахшем нафталином развале, где шаблонами заражаешься, как сифилисом.

Анна, ты и сама видишь: страсти давно уже не существует, остались только инструкции к ней, унылые инструкции, которые нас иногда возбуждают, убогие видео, где культурист по сценарию насилует анорексичку. Порносайты, где бесконечная тоска разделена на двадцать категорий в соответствии с сюжетами, старыми, как мир. И встретив мужчину, который тебе понравится, с которым могло бы что-то получиться, ты раздеваешься, и тут же в лаборатории профессора Павлова загорается красная лампочка — будто кто щелкнул нумератором и заорал: «Мотор!» Ты смотришь, как испуганные взмокшие мужики, пытаясь вписаться в одну из двадцати категорий, прыгают вокруг тебя по заученному сценарию, а потом, лежа на спине, натужно переводят дух и делают вид, что испытывают блаженство; словно робкие дети, они осторожно выясняют, было ли представление успешным, хорошо ли они сыграли свою роль, а у тебя на глаза наворачиваются слезы. Ты молчишь, и мужики прячутся в свои раковины и там сами себя гладят, утешают, настраиваются на еще более истеричное акробатическое представление, еще более бездарную игру в дикость и страсть.

Что нам делать, Анна? Ничего нового нам не изобрести. Интимная жизнь в наш век — занятие еще более тоскливое, чем туризм. Анна, любовь моя, мы скованы льдом. Мы могли бы прямо сейчас отправиться ко мне, кое-как облачиться в уготованные нам костюмы Адама и Евы, проверить друг у друга депиляцию и наблюдать за тем, как привычные шаблоны заранее портят нам любое движение. Деваться больше некуда, в теле слишком мало отверстий, список поз не бесконечен, осаждать нечего, рок-н-ролл тела давно уже отгремел, фронтмены перебиты, а ривайвлам несть числа. Анна, жажда — плохая замена страсти, жажда суха и напрочь лишена чувственности. Мы всю ночь промучились бы жаждой. Мой друг Шоумен был прав, когда сказал, что секс — это, в конце концов, просто телодвижения.

Я посмотрел в окно: над городом, который спускается здесь в нусельский овраг (Прага — это одна сплошная долина), ветер рвал и гнал облака, а сквозь облака продиралось солнце. Там, вдали, где-то в глубине, в руинах станции метро «Народни тршида», негромко, словно наручные часы, словно замок в сейфе, постукивали отбойные молотки. Поверх шахты со скрипом вырастет нечто новое, но пока это больше напоминает операцию на тазобедренном суставе: глубокий кратер и куча всего внутри, чего и видеть-то не очень хочется. Вот как можно ограбить город: прикладываешь стетоскоп где-то в области Летенского стадиона и внимательно прислушиваешься к стуку, пытаясь различить код. Только у этого города, который разрастается вокруг нас подобно мышцам культуриста, переборщившего с анаболиками, который бесконечно строится и снова рушится, кажется, нет никакого кода.

Ночь давно уже закончилась, Анна, и у меня есть предложение: пойдем в гости к моему приятелю Риелтору, у него еще не догорела вечеринка. На улице светает, впереди снова непростой день. Но сначала расскажи мне о себе, или нет, я буду угадывать: тебе тридцать один, ты жутко красива, тебя зовут Анна, я вижу, что ты сидишь у окна в какой-то кофейне, в каком-то безвременье, в самом начале жаркого весеннего дня, который, может, даже и вообще не наступит, ведь мы будем растягивать день вчерашний до тех пор, пока еще держимся на ногах; мы всю ночь прокатались на такси, а это уже может считаться чем-то имеющим отношение к реальности! Ты отражаешься в стекле, как в зеркале, разглядываешь свое лицо и отчетливо видишь на нем каждую мелкую неровность. Человек столько всего несет в себе, удивляешься ты, столько чужого, о чем он никогда даже и не просил. Анна, ты ходячий знак вопроса. Ты загадочна, как трейлер к голливудскому блокбастеру. Ты успешная и неплохо зарабатывающая женщина. Ты совершенна, мир вокруг тебя совершенен, и в этом-то вся загвоздка, потому что ты сливаешься с фоном, потому что тебе начинает не хватать ошибки, хоть какого-нибудь изъяна.

Анна, я лучше помолчу. Мы смотрим в телевизор, бедный кондитер за прилавком, страдающий зависимостью от сахарозы, только что включил ящик, и вместо настроечной сетки там, разумеется, появляется Шоумен, который в последнее время вообще не вылазит с экрана, говорливый, позитивный, улыбчивый, он оседлал свой инфаркт, как кузнец черта, глаза как две лампочки, где красным огоньком горят вольфрамовые спиральки; «Выдержать можно все что угодно», — объясняет Шоумен молоденькой коллеге-ведущей (совершенной снаружи, но внутри штопанной-перештопанной, как Франкенштейн, особенно что касается мыслей), «Доброе утро» она произносит так, словно только что открыла Америку; «Утром лучше всего отправиться на пробежку или хотя бы сделать десять приседаний», — просвещает нацию это психосоматическое недоразумение, хорошо еще, что рядом сидит многоопытный Шоумен и вскоре забирает бразды правления в свои руки: «В Германии появились гигантские сомы (смех), они нападают на лебедей и ведут себя как каннибалы (ведущая тоже смеется, заодно пытаясь чему-нибудь научиться), нападения сомов вселяют ужас и вызывают общественное беспокойство (смех, реклама)».

Я заказал еще меренг. «Кроме того, стало известно, что все велогонщики в качестве допинга пьют собственную кровь, — продолжает Шоумен, — Лэнс Армстронг, словно вампир или уроборос, впиваясь в себя зубами, годами сосал свою кровь — я в шоке, дорогие зрители, люди способны на такие ужасные вещи, — качает головой Шоумен, — но мой близкий друг, который занимается недвижимостью, высказал однажды спасительную мысль: почему бы не разрешить допинг? Почему бы не облегчить жизнь нашим измученным спортсменам? Спорт — это праздник тела, почему бы не отпраздновать его с размахом? Оставим мужские состязания скаутам, давайте наслаждаться зрелищем великолепной мускулатуры. Я бы с огромным удовольствием посмотрел марафон, который пробегут за десять минут, метание копья на пять километров, с радостью понаблюдал бы, как на ковре борются друг с другом японская и немецкая масса. Как такая масса лезет на Эверест без кислорода или задержав дыхание. Понимаете, человек, вопреки всему, стремится к какому-то росту, самые большие усилия он прикладывает к тому, чтобы создать препятствия, которые потом с неимоверными усилиями преодолевает. Я не устаю повторять: мозг — это пастырь, генеральный секретарь, вождь партии, генералиссимус. Тело — это общество: один умеет одно, другой другое, ну, вы знаете. Но, спрашиваю я вас, зачем попусту мешать человеческой самореализации…» Кондитер переключил телевизор на передачу «Готовим с таким-то актером», где как раз стряпали нечто жуткое. В его взгляде опять поселилось жалкое уныние, он смотрит на нас, словно старый сварщик, одуревший от постоянного вдыхания паров металла.

Нам пора отправляться. Анна, будем осторожны, чтобы между нами не возникла какая-нибудь история. Со мной такое случалось. Даже обычная дорога из кондитерской на вечеринку Риелтора может породить чудище с десятью головами. Причем совершенно незаметно. История пускает корни где-то глубоко, в таинственном тракте времени, и начинает расти. Пока мы можем с ней играть, но она будет разрастаться, укоренится в нас, перерастет в симпатию, в воспоминания, в любовь! И в конце концов схватит нас за горло и заставит вспоминать, сравнивать, упрекать друг друга за мелкие прегрешения, вонзит в нас свои зубы и будет пить нашу кровь, как Лэнс Армстронг, или даже хуже.

Анна, я знаю, как создаются истории. Ведь я говорил тебе, что я писатель (мне пришлось подождать, пока Анна досмеется, она не верит ни единому моему слову). Честно, в пятнадцать лет я написал семисотстраничный исторический роман «Сестра Гитлера» в своем любимом жанре «судьба маленького человека на фоне большой истории» (берем Вторую мировую войну, добавляем маленького человека и хорошенько перемешиваем в соотношении где-то 3:4, пока не возникнет предназначение). Спустя год у меня вышла любовная драма с философским уклоном «Любовь за Железным занавесом», очень успешная (в ней на пятистах страницах происходит ровно то, что сказано в четырех словах названия, и если тебе не захочется в это погружаться, то рецепт такой: коммунизм, любовь, философские рассуждения в соотношении примерно 3:4:1, перемешиваем, пока не образуется предназначение), но к семнадцати, уже познав жизнь, я как-то скис. Я вдруг заметил, что между словами «Холокост» и «трансформеры» не такая уж большая разница. Оба они принадлежат какой-то далекой чужой вселенной. А нам здесь позарез нужны истории, без них мы уже не можем жить — как кондитер без сахарозы, как сварщик без своего металла. Нам кажется, что из них смотрит на нас наша самоидентификация, наши корни, наше прошлое. Но все это ложь, Анна, обман зрения. Историй позволяют заглянуть не в прошлое, они позволяют заглянуть в Гугл. У реальности нет никаких историй. Только бесконечное число осколков, которые образуют все новые и новые картинки в безумном калейдоскопе нашей короткой жизни.

Любое зло в итоге перерастает в извращенную романтику. В продукт. В дурацкий торговый артикул. Гитлер — настоящее спасение для маркетинга. Назови что-нибудь «Гитлер», и ты выиграл. Анна, я серьезно: на Гитлера люди оглядываются, как на красивую девушку. Двигай Гитлером из стороны в сторону, и люди будут за ним следить, как за мячиком в пинг-понге. Каждая историческая личность становится брендом, убогим символом, смысл которого сводится к двум-трем викицитатам. Чем-то, что можно употребить с аппетитом, легко и быстро, что хорошо переваривается. Я понял это в один особенно тоскливый вечер, когда весь город отбывал осеннюю повинность — качал ветками и скрипел корнями; я приехал домой, припарковал свой «Пикассо» и, поскольку мне было совсем грустно, уговорил бутылку коньяка «Наполеон» и еще полбутылки водки «Амундсен», в холодильнике я обнаружил только несколько шоколадных конфет «Моцарт», просроченный сыр «Карл IV», недоеденный пончик «Рембрандт» и упаковку кошачьего корма «Матисс». Собрав последние силы, блендером «Максвелл» я намолол льда для коктейля «Хемингуэй» и в конце концов (мне было по-настоящему плохо) запил все это лосьоном «Дали», свернулся на диване и уснул под бормотание старенького телевизора «Тесла», вымотанный всей этой Европой.

Анна, осторожнее!

Вокруг нас реальность!

Последи за ней немного вместо меня. Моросит, сеется мелкий дождик, после которого шоссе, словно зеркало, переворачивает город вверх тормашками, ползут тучи, то тут, то там приоткрывая солнце, нам, в общем-то, не так уж плохо, в киоске с газетами — с газетами, с первых полос которых, как сыч, глядит Шоумен, потому что он опять кому-то изменил, — я покупаю пол-литра рома, и мы идем по промокшему парку, на листьях под лучами солнца сверкают огромные капли, мы прихлебываем ром, этот янтарь в стекле, экстракт Рождества, конфетную эссенцию, вкус детства; ты закрываешь глаза: вокруг глубокая зимняя ночь, черная, как квадрат Малевича, все дети затаили дыхание, возле дома бродит младенец Иисус, о власти ада никто еще и понятия не имеет, разве что мама и папа, те уже пожили свое, но дети вполне свежи и видят сны, сладкие, как ром.

Анна, вставай!

Здесь не стоит спать, смеюсь я. Скамейка почернела, размякла от дождя, трава под ногой скользит, солнце начинает пригревать, от глины поднимается пар. Я разглядываю тебя, как ты дремлешь на моем плече, залитая светом нового дня. Однажды я напишу книгу об уголках твоих губ, о небольшой морщинке, которая мелькнула у тебя между бровями. Откуда ты взялась, Анна? Я вел жизнь, привычную, как полость своего рта, но, когда появилась ты, мне будто поставили на зуб новую пломбу.

Пойдем же.

Ты жмуришься на солнце, сонно посмеиваешься.

Мы идем по городу, и вокруг нас столько всего — посмотри! Я поднимаю мобильник, и каждое здание начинает говорить и предлагать мне свой товар, рестораны, словно заколдованные, застывшие официанты сами показывают меню, такси сообщает, за сколько довезет меня до аэропорта, и я вижу, что там, за стеной, сидит один из моих друзей, я его никогда не встречал, но у нас много общего, он как раз ставит лайк под утренней программой Шоумена, которую смотрит на планшете, и одновременно переписывается со знакомым-узбеком на другом конце планеты. В мире столько всего, Анна, мы обтянули его еще одним слоем реальности, которая приносит нам удовольствие и деньги, осталось только разучиться есть и дышать, освободиться еще от двух-трех атавизмов, и мы будем по-настоящему счастливы. Меня это абсолютно устраивает, в детстве я любил строить из лего, а сейчас ты можешь строить всю свою жизнь. Поспорим на что угодно: Твой сосед живет в совершенно другой вселенной, нежели ты. Кстати, я недавно выяснил: мой, оказывается, своего рода гроссмейстер среди оверклокеров, он в определенном смысле знаменитость, зовут его Миша, ему тринадцать, и он совсем прозрачный; Когда он выходит на свет, видно, как в ушах и на утомленном компьютерной алхимией лбу пульсируют сине-фиолетовые клубки прожилок и вен.

Анна, я иногда скучаю по реальности. Недавно мой друг Риелтор позвал меня на вечеринку. Присоединиться к приятной компании трехсот пятидесяти сотрудников филиала его агентства недвижимости. У него работают только люди от восемнадцати до двадцати пяти, никакого тебе геронтобизнеса: как только человек взрослеет, он тут же вылетает, с ним уже невозможно работать, — так объяснил мне Риелтор и на весь остаток вечера потерялся в толпе. Я сидел за столиком с почти совершеннолетними компьютерщиками, которые страшно напились и общались уже исключительно с помощью программных кодов, но в конце концов к нам откуда-то подкралась меланхолия, вселилась в этих ребят, точно дух в машину, и они затосковали. Ударились в вспоминания, как пять лет назад всю ночь играли по сети в какую-то стрелялку и, ошалевшие от недосыпа, вдруг попали на какой-то склад, в ржавый полуразрушенный ангар или вроде того: обгоревшие «мессершмитты», остовы всякой военной техники, развалившаяся крыша, внутрь проникает мелкий дождик, но небо рваное, как на рассвете или наоборот когда смеркается, сырая заря, треск в рациях, их тогда было пятеро, и ситуация неважнецкая — один тяжело ранен, патронов почти не осталось, а где-то в темноте, среди всего этого металлолома бродит киборг — ни человек, ни машина, настоящий монстр, мышцы вперемежку со сталью, руки — сплошные трубки и провода, работает на керосине или на чем-то еще, единственный глаз — красный телескоп, вместо одной кисти — базука. Парни стараются особо не высовываться, если чудовище их заметит — они погибли. Слышны только грозные шаги, шипение гидравлических поршней, киборг то и дело останавливается, с жужжанием, словно циклоп-папарацци, наводит свой глаз и сканирует им темноту. Они не смеют пошевелиться, пишут друг другу в чате, кто-то возмущается, что все мины дистанционного действия истрачены, а киборг, словно услышав их, замирает, прислушивается, как будто думает. Они еле дышат; наконец опять доносятся гулкие шаги, звуки гидравлики, скрип сухожилий, проросших металлом, «У меня одна граната», — пишет кто-то; «У меня две», — сообщает другой, и это все, что есть, парни продолжают спорить, они в отчаянии, киборг слишком серьезный противник. И тут встревает тяжелораненый, тот, который уже красный, у которого четырнадцать процентов здоровья, который Зилвар. Вы отвлечете его стрельбой, а я туда добегу, спрячусь за бочкой и подорву его, дайте мне гранаты. «Нет!» — сразу же пишет главный. Но Зилвар вдруг становится таким холодным, решительным и безучастным. Ненадолго воцаряется волнующая тишина. А потом те двое с гранатами подходят к Зилвару и кладут их перед ним на землю, он их поднимает. Затем выходит главный, приближается настолько, что ему видны отдельные пиксели в лице Зилвара, они стоят друг перед другом и молчат, ведь для объятий нет сочетания клавиш. Тишина, дождь стучит по лужам, жуткие шаги удаляются в темноте. «Давай!» — говорит кто-то. Кто-то дважды стреляет во мрак. И Зилвар бежит. Он мчится навстречу судьбе, ничего уже не замечая, несется в темноту, в последний бой, не думая ни о чем, он чист и светел, лишь бы успеть, уничтожить это проклятое существо, которое из человека превратилось в машину!

Все вдруг умолкли. Мы на риелторской вечеринке, но мир вокруг нас словно перестал существовать, утратил очертания. Я сижу, растроганный, вместе с этими мальчишками, один из них, с покрасневшими глазами, поднимает стакан, и я со всеми чокаюсь. Будто я был с ними тогда, будто пережил с ними что-то настоящее, что-то, о чем можно вспоминать.

Анна, это было давно, так давно, что уже никто и не знает даже, в какой цифровой империи поселилась эта грусть, эта тоска. Я думаю о том единственном месте, куда хотелось бы возвращаться, об уголке, найти там свою стену плача, вернуться через отстрелянные круги и уровни: ненужный солдат, бредущий в обратную сторону, нигде уже никто не прячется, времена года замерли. Вот в такое место я возвращался бы с радостью, нашел бы свою стену и в промежуток между двумя пикселями, в цифровой след от пули нашептывал бы все эти истории, всё, с чем мне не хочется жить.

Анна…

Анна?

Ты здесь?

Я уж испугался. Что бы я теперь без тебя делал?

Анна, смотри, там! И здесь. Изъяны! Мы идем по городу и разглядываем изъяны, они повсюду. Рекламные щиты, набитые телами. Настала эпоха, когда маркетинговые мудрецы поняли, что совершенство уже никого не восхищает, его не замечают, эмоционально выжженных потребителей гораздо больше притягивают пороки. Так билборды, рекламные ролики на телевидении и в интернете вместо совершенных фигур атлетов и моделей населили страшилища. Смотри: женщина, лицо которой будто прошло через пищеварительный тракт какого-то травоядного с пятью, по меньшей мере, желудками: высунув язык, раздув ноздри и насупив брови, она зазывает клиентов в какой-то банк. Чудище говорит с нами на языке цифр: ко рту женщины тянется стрелка от пузыря, в котором написана процентная ставка. А вот еще финт ушами! Одна радиостанция придумала рекламировать свою утреннюю передачу, бодрую, с песнями и веселыми ведущими (Шоумен плюс еще кто-нибудь для галочки) под слоганом «Дарим улыбки» и решила этот слоган проиллюстрировать буквально. Так город заполонили плакаты с несчастными мутантами, химерами, будто сбежавшими из фотоальбома спятившего пластического хирурга: художник отрезал голову поеденного молью старичка с пигментными пятнами, расползшимися по лысине точно континенты по земному шару, а под нос ему налепил слюнявую мордашку смеющегося младенца; младенец в свою очередь получил бородатую челюсть какого-то альфа-самца, верхняя же часть головы этого альфа-самца беспомощно глядела на нас, надувая алые девичьи губки, голова девушки внезапно заканчивалась сухим старческим ртом, и круг таким образом замыкался — или превращался в спираль с появлением очередных билбордов и лайтбоксов.

Мы идем через лес уродов, Анна улыбается, и я ее понимаю: я тоже питаю слабость к монстрам, изъян мне милее, чем научно-фантастическая семья из предыдущей маркетинговой эпохи, созданная по модели «отец — культурист, мать — пергидрольная анорексичка, дети — то же в миниатюре, 2 шт.», семья из инкубатора, выращенная в физрастворе на вате, невыносимо-счастливые особи из какой-то параллельной вселенной, куда потребители могут заглянуть только через окна рекламных щитов, экран телевизора или дисплей телефона. Смотреть на такое было уже совершенно невозможно, возникало желание уничтожать, а не покупать, а это не совсем то, что ожидалось, и рекламные стратеги морщили лбы и растерянно пожимали плечами на своих совещаниях. Потребовалось много бессонных ночей, мышечных судорог, лопнувших сосудов в глазах, распад старых маркетинговых браков и дружеских связей, вливание свежей крови, а потом и несвежей (на всякий случай), несколько передозировок кофеином, десятки сорванных биоритмов, пара выгораний, одно самовозгорание, и вот, наконец, был порожден изъян! Трясущимися руками его, мокрого, вынесли на свет божий, и реклама начала портиться. Успех был феноменальный. Маркетинговые мудрецы потирали ручки, видя, что люди не могут противиться изъяну: едва заметив периферийным зрением уродца, они спешат его разглядеть, качают головой, но вместе с изъяном им в нервную систему или, скорее всего, прямо в ДНК записывается название радиостанции или банка, штрих-код с упаковки печенья или стирального порошка. Изъян притягивает, как магнит, Анна, людям не хватает ошибки. Мир слишком безопасен, слишком стерилен.

Шоумен однажды, развлекая по радио публику, объяснял: мы всё дезинфицируем. Дезинфицируем еще до того, как пораниться. Надеваем чистую одежду, полощем рот ополаскивателем, сбриваем каждый волосок, пьем витамин С для здоровья и витамин Е бог весть для чего, кальций для костей, фолиевую кислоту для крови, гинкго билоба для мудрости и экстракт зеленого чая для бессмертия и так далее — и отправляемся в кино на семейную эпопею о Холокосте или гибели 99 % человечества и крахе цивилизации, истребляемой какой-то нежитью, явившейся из глубин вселенной.

Анна, ты тоже любишь фильмы о гибели человечества и подобные развлечения, у нас столько общего, ты счастлива в этом мире, ты понимаешь его разнообразие. Но не каждый с таким удовольствием купается в бесконечности. Шоумен в передаче «Готовим с Шоуменом» как-то раз втолковывал какому-то политику, помешивая солянку с сардельками: «Почему, на ваш взгляд, люди так любят войну?» «Не знаю, — ответил политик (лоб взмок, пальцы лезут за воротник, над солянкой поднимаются облака пара), — я как-то не замечал, чтобы ее любили» (улыбка, пот, усы).. «При всем уважении, — сказал Шоумен, — вы ничего не понимаете. Люди любят войну, потому что она проста. Намного проще, чем мир. Вы даже представить себе не можете, сколько народу сейчас втайне мечтает о тоталитаризме, о том, чтобы случилось что-нибудь страшное — геноцид, большой террор и тому подобное. Они устали от этой жуткой неопределенности, они для нее не созданы». Шоумен подносит ложку ко рту, прикрывает глаза, дует, прихлебывает, морщится, политик продолжает усиленно мешать лопаткой (пот, усы, улыбка, потом просто усы). «Наши тела — это машины для выживания, — продолжает Шоумен, по-дружески приобнимая политика за плечи, — в нас заложен огромный арсенал, наши тела — это оружие, мы готовы к борьбе, к испытаниям. Наша физиология не рассчитана на благополучие, наш мозг мается, и в отсутствие диктатуры он придумывает собственную. Мозг — капиталист. Злой буржуа, который копит время. Он использует тело для своих темных целей, располагая всеми нашими производительными и репродуктивными ресурсами, умеет говорить, умеет обманывать, способен во имя неосязаемого идеала довести остальной организм до ручки. Ради духовного спасения, которое нашему кишечнику и желчному пузырю не светит, мозг способен заморить их и себя в конце концов тоже. Он принуждает несчастных йогов по тридцать лет держать руку поднятой, пока та не превратится в костяную ветку, гниющую заживо, принуждает женщин, помешанных на похудании, чахнуть, спортсменов — раздуваться, как воздушные шары, ради своего удовольствия травит тело алкоголем, выжимает гормоны из надпочечников; мозг — неуправляемый дикий зверь, жаждущий времени, воспоминаний, которыми он лихорадочно обменивается с чужими нервными системами. Тело — это, дамы и господа, политическая структура, многоклеточная диктатура, клетки послушно и дисциплинированно рождаются и умирают, трудятся до изнеможения и гибнут, втоптанные в землю тысячами новых клеток; сердце — безумный осциллятор, настроенный неизвестно когда и кем, ритм, который миллиарды млекопитающих передают по наследству с незапамятных времен, сердце как метроном, под стук которого весь организм поет свою кровавую, живую, трудовую песню; „такую фугу не играл даже Себастьян Бах, а мы сыграем“, — поют тела высших приматов, тела рода Homo, учась делить конечности, полости тела и кожные производные на чистые и нечистые, на разрешенные и запрещенные, учась ненавидеть свою плоть и стыдиться ее, да мешайте же хорошенько, все же свернется!» Политик, до сих пор смотревший на Шоумена как баран на новые ворота, тут же принялся помешивать ложкой, бормоча что-то вроде: «Эмм, для нас важнее всего семья, эти, так сказать (усы), элементарные приличия, дети…» В общем, он понес полную чушь, и я в конце концов выключил телевизор и продолжил заниматься йогой, или тайчи, или холотропным дыханием, я тут сам не очень разбираюсь.

Мы идем по городу, в котором рекламные стратеги затосковали по изъяну, и тоска эта стала приносить им неплохие деньги — по изъяну затосковали все. Ненадолго останавливаемся перед двухметровыми старикашками на огромном ситилайте, которые ухмыляются, краснеют, высовывают языки, скалят беззубые рты и рвут на лысине последние волоски, потому что не подали вовремя заявление на формирование накопительной части пенсии. И словно в березовой роще, мы целуемся в этих зарослях пенсионеров. У нас неплохо получается, произошло чудо: поцелуев на свете было больше, чем звезд в галактиках, но сейчас в этой дедовской чаще все как-то по-новому. Все будто в первый раз, будто деформация окружающего мира высветила прекрасную простоту наших губ. Мы трогаем друг друга, рука моя заезжает Анне под юбку, мы целуемся под красными старикашками, словно под цветущими вишнями, Анна, я, наверное, влюбился. Но Анна уже выскальзывает из моих объятий; мы, к сожалению, не в чаще, а на трамвайной остановке, пора идти, времени мало, вот-вот разгуляется жаркий день, и капли дождя высохнут, как и наши хрупкие и не выспавшиеся нервные системы. Мы идем по улицам, которые заполняются людьми, все бегут, подгоняемые собственной головой, где творится что-то ужасное, о чем даже знать не хочется, но что в любом случае неизбежно. Именно в такие часы я начинаю чувствовать жемчужину мигрени в середине лба, белую, как вареный рыбий глаз. Анна, прежде чем встретить тебя, я мучился от жутких болей в голове, из-за них я почти ничего не видел вокруг. Это застрял во мне весь мир, он шипом впился изнутри в череп, ведь и я несу в себе бесконечность, и я полон чужого, о котором даже не просил и которое порой так саднит. Но ты снизошла ко мне, как самаритянка, как кристаллик льда, как холод, что разливается на языке, когда глотаешь снежинку, с тобою утихла вся боль. Я могу говорить с тобой, я знаю — ты меня слышишь.

Люди страшно одиноки, Анна. Но не в привычном смысле, как пишут в стихах и бульварной прессе. Они одиноки в своем мире, в этой своей сверхструктуре, которую никто, кроме них, не понимает. Им не с кем ее разделить. Птицы на крышах вьют гнезда в кронах антенн, и им совершенно неважно, что сквозь них проходит интернет, что через них с легким металлическим покалыванием, как если лизнешь батарейку, просачивается Шоумен, им все равно, что через их детенышей кто-то прямо сейчас скачивает порнографию, они чисты и свободны; лисы приспособились жить в мусорных баках, подсев на глутамат, и, свесив языки, израненные консервными банками, они воют на луну; корова превратилась в машину по производству молока, но сама того не понимает, не понимает, что кормит своим молоком половину человекообезьян на этой планете, а те, сидя в интернете, видят осознанные биосны, и через вебкамеры каждый наблюдает за своей коровой на пастбище, следит, чтобы она жила правильно, чтобы паслась по инструкции, которую ему вручили на митинге за права животных.

Человек — единственный вид на этой планете, действительно находящийся под угрозой. Он боится за свой мир. Когда гиперопечный пастырь Homo sapiens сгинет к чертовой матери, биотопам, пребывающим в сладостном бессознании, будет по барабану, лес точно не загрустит от того, что по нему больше не вышагивает высший примат с ружьем и не присматривает за популяцией зверей. Семейства животных лишь отряхнутся, сбросят с себя ненужные имена, понятия, классификации и принадлежности к классам, сольются в сладостной гармонии, в которой пребывали изначально. Мы одни, Анна, и от этого холодно. Человек отправляет в космос собак, обезьян, кого угодно, в конце концов даже самого себя, шлет по радио закодированного Моцарта и отсканированную «Мону Лизу» и — я чуть не плачу от умиления — надеется, что где-то в сгустках галактик найдется кто-нибудь столь же одинокий. О, это межгалактическое токование, эти радиотелескопические ухаживания! Мы смотрим в кромешную тьму ледяной бездны космоса, поем Моцарта так, как поют дети, чтобы побороть страх перед темнотой; Млечному Пути, словно папе, словно школьному учителю, показываем «Мону Лизу» и ждем награды, только Млечный Путь смотрит на картину с тупым равнодушием, это все равно что демонстрировать коню портрет орангутанга.

Кстати, где-то в начале века один конь смилостивился над нами и начал думать — погугли сама. Он складывал, делил и умножал; его хозяин, бывший учитель математики Вильгельм фон Остин вдолбил ему в голову таблицу умножения, назвал его Умный Ганс и стал на нем зарабатывать. Примерно в то же время (видимо, чтобы не отставать от своего собрата) начал думать один нес из Мангейма, звали его Рольф, после него остался том мемуаров и обширная переписка. Он выражал свои мысли, выстукивая лапой слова, причем с заметным пфальцским акцентом. Под конец жизни Рольф остепенился, сделался поэтом, страстным читателем, политическим комментатором, выучил несколько языков, но при этом, по свидетельству своей хозяйки, водившей его на прогулки, как-то скис, помрачнел, стал интересоваться философией и теологией и рассуждать о смысле собственной жизни, так что хозяйке становилось стыдно за свои поверхностные интересы. Анна, ты смеешься, но я могу поклясться. Der Kluge Hans, Умный Ганс, тоже кончил плохо, испортился: неосторожный или мстительный конюх (конь умел считать лучше него) привел на двор кобылу, и девственник Ганс, который до тех пор вел монашескую жизнь, посвятив себя безбрачию, науке и целомудренному наслаждению числами, этот замечательный Ганс потерял голову и от страсти разодрал себе брюхо о перегородку стойла. Пришлось засунуть ему кишки обратно и зашить. Самый выдающийся конь-математик окончил жизнь, влача жалкое существование на пригородном лугу. Старый Ганс снова превратился в коня. Мудрый пес скис и замолчал навсегда, и человечество вновь осиротело посреди бесконечного ледяного космоса, из глубин которого хитро поглядывает Большой взрыв.

Но все это было ужасно давно. Мы тем временем уже несколько часов сидим на диване у моего друга Риелтора. В одной из его многочисленных квартир вот уже третьи сутки подходит к концу очередная вечеринка. Риелтор занимается недвижимостью. У него в собственности много всякого жилья. Едва продав одно, он покупает другое. Ему принадлежит половина города, владения его необъятны и непостоянны. Риелтор очень дорожит своим временем и все продумывает заранее: сейчас он будет пять дней отдыхать на разный манер, потом полтора часа работать, потом возьмет отпуск на три недели, потом у него деловой обед, и он улетит на две недели к морю и так далее. Риелтор владеет гектарами квартир, квадратными километрами на разных этажах, некоторые он нарочно не сдает подолгу, оставляет их пустыми и ходит по ним, заложив руки за спину, как Наполеон, размышляя о времени, что протекло по этим помещениям. Риелтор одержим временем. Он обходит свою жилплощадь (3682 комнаты + 2187 кухонь), из которой время от времени выкраивает трешку, двушку или студию, где затем, словно протеи, прозябают три студента-философа или пятнадцать молдаван-гастарбайтеров. Проходит по своему арифметическому примеру, проветривает, дает стенам остыть. На всем следы бывших владельцев, остатки мира, который они создали в этих стенах: канули в Лету целые годы, но его обломки, как отсеченные корни, по-прежнему догнивают в помещениях. Машинальные действия, передвижения, темные делишки, миллионы семейных ужинов, миллионы половых актов, поцелуев, пощечин, рукопожатий, улыбок. Каждое жилое пространство заражено таким количеством историй, что голова идет кругом.

В одной из квартир Риелтора мы в конце концов и застряли, и я за время своей лекции об одиночестве, которое вынудило коня думать, выпил пол-литра яичного ликера, потому что ничего другого уже не осталось; между тем все вокруг уснули, только в углу сидел и раскачивался какой-то паренек, глядя в пол, на лужу рома, разлитого по-видимому, самим Роршахом: у паренька по щекам текли слезы, и он что-то доверительно объяснял своей лужице.

И ты незаметно заснула, Анна. Ты тихо посапываешь рядом со мной, рука твоя подергивается во сне. Я глажу твои волосы. Приближается вечер, на улице погромыхивает. Жаворонок или кто-то там еще выводит «триуику-триуикуи-трикикики» — вот это да! Анна, вставай, нам пора. По соседним комнатам уже ходит Риелтор и показывает кому-то квартиру. Он запросто продаст и нас, если мы отсюда не свалим. Вечеринка переезжает в другое место. Нам тоже лучше уйти. Прежде чем мы успеваем скатиться вниз по лестнице, начинается дождь, тяжелые капли разбиваются о землю, долбят по пыли и горячей тротуарной плитке. Пахнет асфальтом. Я коротко машу рукой, останавливая такси. Водитель, старый добряк, открывает нам дверцу и обнуляет таксометр.

— Куда едем? — спрашивает он, и я честно отвечаю, что не знаю.

В машину нас набилось человек десять: несколько уже знакомых компьютерщиков, мокрый паренек, обнимавшийся со своей лужицей рома, и две очень занятые друг дружкой анархистки. Все перекрикивают один другого, спорят об искусстве, о политике, о боге. У кого-то на коленях телевизор, чтобы друг Шоумен тоже мог быть с нами. Сквозь щель за спинкой сиденья я замечаю в багажнике Риелтора, он беседует с какой-то едва достигшей совершеннолетия ланью с бездонными глазами. Таксист переключил передачу, и вот мы уже несемся сквозь вечер куда-то вглубь города. Ты сидишь у меня на коленях, упираясь мне в плечо подбородком, и смотришь на усиливающиеся потоки дождя. Вокруг нас в жидких стенах расплываются огни светофоров, задние фары машин, дождь рвет зонты, выбивает из тротуаров плитку. Но пару минут спустя все вдруг заканчивается. Гроза, этот звук длиною в пять километров, двинулась дальше. Мы летим в никуда, вдоль дороги загораются фонари и билборды, неоновые столбы, парень возле заправки качает руками, как будто обмахиваясь, словно хочет сказать: «Еще можно, еще можно, остановись!» И везде что-то происходит: смеркается, в воздухе искрят остатки электричества, все очистилось, над размокшей глиной поднимается пар. Во дворах, как в прошлом году, как и сто лет назад, горланят птицы, а мне столько нужно тебе рассказать, Анна, но я не могу, потому что кто-то заехал мне локтем под ребра, описывая, сколько людей погибло во Второй мировой войне, «по сравнению с этим все наши проблемы — такая ерунда», — кипятится девятнадцатилетний режиссер рахитичного вида, он снимает киноопус «Подопечная Гитлера», где собирается обнажить корни зла, изобразив роман молодой еврейки, волею судеб ставшей любовницей фюрера и так далее и так далее, видно, что ему хочется вложить в этот фильм весь свой жизненный опыт, а также все, что он почерпнул в интернете, и, видимо, в подтверждение тому он кричит нам: «В одной только Треблинке погибло восемьсот тысяч!» Одна из анархисток оборачивается и искренне ужасается: «Господи боже, это как если бы перебили всех подписчиков Славоя Жижека в Фейсбуке!» Риелтор лежит в багажнике, как на диване, держа в руке коктейль, который, пока мы садились в машину, он успел купить вместе с баром и целым кварталом, где коротает свой век эта жалкая забегаловка. Невозмутимо потягивая свой лонг-дринк, Риелтор ведет с ланью философскую дискуссию о Большом взрыве.

Телевизор на чьих-то коленях становится громче, потому что Шоумен в программе «Чудеса цивилизации» рассказывает: «В Японии родился ребенок — здоровая подвижная девочка. И едва у нее открылись глазки, как она начала смеяться. Она начала смеяться в восемь месяцев и смеется вот уже четырнадцать лет подряд. Смеется без удержу с утра до вечера, даже когда спит, ничем другим она не занимается, и смех изматывает ее настолько, что утром она едва может встать с постели. Разумеется, есть проблемы с питанием: еда вываливается у нее изо рта, и кормить ее приходится через капельницу. Отец девушки потратил на неврологические исследования почти все деньги, влез в долги, но никто не может остановить этот смех. Так они и живут, под нескончаемый хохот, доносящийся из детской». Заставка. Кадры с митинга за признание интернета живым существом и включение его в учебники биологии. Потом интермеццо: прикольная песенка, рок-группа роботов из Южной Кореи поет про любовь и весну.

Где-то в другом углу машины принялись подтанцовывать, — судя по хлопку шампанского, тут у нас тоже началась вечеринка. За окном мерцает мир, он по-прежнему там. Я опускаю стекло: здесь, внутри уже нечем дышать. Анна, иногда я скучаю по реальности. И по тебе.

Наступила ночь. Я натянул на нас занавеску, которую кто-то сорвал в квартире Риелтора прямо с карнизом, и мы завернулись в нее, как в пальто. И пока мы в этом вигваме изучали друг друга и жались друг к другу, как два теннисных корта (в нас все так аккуратно разлиновано), песенка в телевизоре кончилась, вновь возник Шоумен и поведал нам: «В одном швейцарском городе сошел с ума часовщик, я только что узнал об этом из надежного источника». За окном гремит, мы вступили в эпоху дождей. Ты немного потная, и это хорошо, это лучше, чем все эти игры снаружи. Изо всех возможных реальностей я выбираю твою. Мы несмело обнимаемся в полусне.

Спокойной ночи, Анна.

Завтра, надеюсь, мы куда-нибудь приедем.

КОПИЯ

Андреа сидела в кофейне у окна, был уже почти вечер, конец рабочего дня, слабый летний ветерок ерошил дерево, но шелеста слышно не было. Легкое отупение. Внутрь, запыхавшись, вошел Матей. Они поцеловались.

— Значит, ты здесь, — сказал он.

Андреа кивнула и улыбнулась. Она здесь.

Матей тоже улыбнулся. Вынул из кармана картонную коробочку, перевязанную красной лентой. Пододвинул ее к Андреа. Она молча взяла коробочку в руки, повертела, внутри что-то поехало и стукнуло о стенку.

— Это мне? — спросила Андреа.

Матей кивнул.

Андреа развязала ленту, открыла крышку. Внутри лежала заколка для волос. Три красных цветочка на белом фоне.

— Примерь, — предложил Матей, пребывавший в хорошем расположении духа, и заказал себе кофе.

Но Андреа, по-прежнему улыбаясь, закрыла коробочку. Ее улыбка постепенно остывала. Матей повторял за Андреа все, что происходило у нее на лице.

— Я приехала попрощаться, — сказала она наконец.

— Я знаю. Это уже третий раз, — заметил Матей и засмеялся, но смех его был скорее похож на кашель.

— Мне нужно было время…

— Чтобы решиться?

Андреа кивнула.

— Ты все равно никуда не уедешь, — сказал Матей с улыбкой и отхлебнул кофе.

Он наблюдал за Андреа. Та опустила глаза. Матей отчаянно пытался читать по ее глазам, по губам. Искал знакомое выражение, искал, на что опереться.

— Почему ты не брала трубку? — спросил он после паузы.

— Я уволилась. У меня теперь другой номер.

— Так дай мне его.

Андреа покачала головой.

— Да ладно тебе… Ну тогда хотя бы на мейлы отвечай…

Андреа молча складывала бумажный пакетик от сахара все уменьшающимися прямоугольничками.

— То есть ты серьезно?

Андреа кивнула.

— Завтра я уезжаю, и мы уже больше не увидимся, — сказала она и засмотрелась на другую пару в противоположном углу кофейни. Молодой человек, спиной к ней, и девушка. Красивая девушка. К сожалению, внешне подпорченная: глаза, обведенные черным карандашом, крашеные черные волосы. Девушка щелкнула зажигалкой и затянулась. Сигаретный дым ей явно не нравился.

— Мне нужно было убедиться, — сказала Андреа. — Теперь я убедилась.

— Слушай, Андреа, мы любим друг друга. Ты здесь. Это главное.

Матей секунду поколебался.

— Это означает…

Андреа кивнула. Ей не хотелось ничего усложнять.

Матей улыбнулся, но потерял равновесие, и улыбка соскользнула у него с подноса. Андреа посерьезнела, и Матей, словно по команде, совсем увял. Они сидели молча. Андреа отвела взгляд: девушка напротив снова затянулась сигаретой и отнесла руку подальше от лица — дым щипал ей глаза. Андреа видела знакомую картину: спину молодого человека, которому девушка согласно кивала, девушку, изученную глазами молодого человека, которая пытается найти себя в его словах и жестах. Видела, как ради него она старательно гримасничает, курит, что явно не доставляет ей никакого удовольствия, и при этом силится выглядеть непринужденно. Как пытается понравиться самой себе с сигаретой в руке, милая семнадцатилетняя анархистка, чьи детские глаза щиплет от дыма. Гонка началась, это все равно что участвовать в «Формуле-1»: множество отлаженных действий, двигатель гудит, точно мигрень, асфальт мокрый, машину вот-вот занесет, по обеим сторонам трассы — трибуны и миллион рентгеновских глаз.

— Андреа?

Матей вдруг замер в недоумении. Андреа растерянно захлопала глазами.

— Пойдем отсюда, мне нужно с тобой поговорить.

Андреа кивнула. Ей не хотелось ничего усложнять. Но ни она, ни он не сдвинулись с места, Матей в последний раз, собрав остаток сил, улыбнулся; уголки его губ поднялись, словно кто-то за кулисами потянул их вверх лебедкой. Он снова потерял равновесие. Андреа поспешила отвести взгляд, но у девушки напротив, как по команде, с губами тоже случилось что-то непонятное. Как будто улыбка с подноса Матея соскользнула ей на лицо, на мгновение застыла, а затем бесследно исчезла.

Парк, улицы, тротуары, парапеты, город. Потом какая-то низина. Геологический раскоп, который начинался сразу же за домами. Среди вывороченных камней можно было наткнуться на исчезнувшие формы жизни, черные панцири трилобитов, впечатанные в базальт. В расщелине скалы скопилась дождевая вода, и по черной глади плавали два старых лебедя, шипели и щипали детей, приходивших кормить их из окрестных кварталов. Это все проплывало мимо Андреа незамеченным. Улицы, скалы, озеро и злые лебеди — все это заслонял Матей.

— Нам же было неплохо вместе, — начал он обиняками.

Андреа кивнула.

— Вот видишь, — подтвердил он, скорее для себя. Но это был тупик. Матей склонил голову, точно знаменитый песик с граммофонных пластинок. Да вот только Андреа издавала лишь треск, игла подскакивала с хлопком на одной и той же дорожке.

— Я что-то сделал не так? — спросил Матей, страдая от отсутствия мелодии.

Андреа покачала головой. Едва заметно улыбнулась. Матей оживился.

— Я тебя люблю, — быстро проговорил он, карабкаясь по улыбке, как по канату, исчезающему прямо у него в руках. Шум и треск.

— Слышишь? — произнес Матей больше для себя. Он уже ни на чем не настаивал, только старался выиграть время.

Андреа шла молча, опустив глаза.

— Но ты меня не любишь, — подытожил Матей и снова склонил голову по-собачьи, чтобы не пропустить ответ.

Только Андреа молчала. Она знала, как будет проходить их свидание. Знала, что будет непросто. Мысленно вычеркивала те обязательные состояния и позиции, которые занимал их угасающий роман, будто чудаковатый танцовщик, медленно и судорожно выводящий па под царапанье граммофона.

— Андреа, я готов измениться, — выдавил Матей. — Если я в чем-то виноват, скажи мне. Я умею меняться. Вот увидишь!

— Я знаю, — ответила Андреа. — Знаю, что умеешь, — повторила она, и в ее голосе прозвучала ирония, которую Матей сразу же уловил на своих радарах.

— Не все же такие идеальные, как ты, — сказал он быстро, пытаясь вскарабкаться по иронии, но тут же понял, что лезет не в ту сторону.

Андреа тихо фыркнула, Матей испустил безмолвный растерянный вопль. Он запаниковал: реакция Андреа была непонятной и обидной.

— Прости, — произнес Матей, совсем отчаявшись.

Андреа ничего не ответила. Она раздумывала, как бы поскорее с этим покончить. Трудно было еще и оттого, что Матей до сих пор считал, будто умеет говорить с людьми, умеет говорить с женщинами. Это Андреа учитывала. Большинство женщин быстро начинали испытывать к Матею симпатию — что правда, то правда. Большинство женщин любят смотреться в зеркало. Его успех не был связан ни с его личными качествами, ни с его взглядами, ни с его жизненными ценностями. В Матее не было ничего мужского. В нем не было ничего женственного. В нем не было ничего. Его любили, потому что он мог приспособиться к кому угодно. Мог быстро настроить ход своих мыслей, речь, выражения, жесты, интонацию, остроумие на любой лад. Он суетился, точно прислужник из какого-то мультфильма, где вдруг начались нелады с гравитацией. Догонял свой поднос, все время что-то подавал, кланялся, вытирал лоб, стриг ушами, чтобы не прослушать заказ.

Поначалу с Матеем всем было хорошо. Он не возражал, не сопротивлялся, был открытый, веселый и, в общем, довольно привлекательный. Хотя редко кто это замечал. Все были слишком заняты собственным отражением на поверхности его личности. К сожалению, Андреа быстро раскрыла его тактику. Несколько счастливых недель она радовалась, что нашла мужчину, которого ждала всю жизнь, с кем обрела взаимопонимание. Но потом с изумлением обнаружила, что встречается сама с собой. Матей вдруг стал смешон, как плохой мим, пародирующий гуляющую в парке публику.

Сгущались сумерки. Вокруг — жуткий городишко, от которого невозможно пробудиться. Они шли молча к автовокзалу.

— Андреа, останься хотя бы еще ненадолго, — просил Матей изменившимся голосом. — Последний автобус уходит в полпервого, у тебя еще есть время… — говорил он, как будто задыхаясь.

Они проходили сквозь черный лес фонарей. Неработающее уличное освещение, торчащее прямо в поле. Строящаяся линия электропередач. Голые опоры. Дорога, тротуары, дорожные знаки. Но никаких домов нет. Кошмар девелопера. Неликвидные участки, несуществующие новостройки. Сплошные скидки. Все заросло щавелем, будто раковыми клетками.

Матей схватил Андреа за локоть, но она высвободилась и пошла дальше.

Он снова остановил ее неуверенным движением.

— Отпусти меня, — резко одернула его Андреа, потому что все это ей уже надоело. И сразу поняла, что допустила ошибку. Матей почувствовал в ее голосе нотку агрессии, тут же ухватился за нее и стал отчаянно по ней карабкаться.

Силой он прижал Андреа к себе. «Это тоже надо было учесть», — пришло ей в голову. Когда слова перестают действовать, остается последнее оружие — тело. Матей вдруг сделался грубым. Они опустились на колени, стали целоваться, но было слышно, как за кулисами скрипят и трещат веревки и плохо смазанные блоки. Во время поцелуев их зубы, соприкасаясь, издавали скрежет. Отчаяние Матея обратилось в ярость, и в неведомых алхимических ретортах и трубках своего тела он попытался переплавить ее в страсть. Но вместо философского камня получил ступор. Каждое его движение было неверным. Тесемки, пуговицы, пряжки и ремешки, которые удерживали ткань, прикрывавшую их тела, словно сговорились против него, не поддавались ему, а он трясущимися пальцами тянул за них, дергал, делая только хуже, В конце концов в зарослях щавеля разыгралось что-то скоропалительное и истеричное. То, о чем оба они постарались забыть, еще не успев полностью одеться.

И хотя Матей в этом участвовал, хотя чувствовал, что последние минуты останутся в них, как в эпилептике — воспоминание о приступе, он посчитал произошедшее доказательством. Доказательством тела. Еще не все потеряно: он смахивал со спины Андреа травинки, гладил ее по плечам, попытался поцеловать, но совершенно напрасно, Андреа вычеркнула последний пункт в своем мысленном списке и направилась в сторону города. Матей побледнел и внутренне изогнулся дугой, словно задохнувшаяся на воздухе рыба. Испуганный, не говоря ни слова, с потухшими глазами он шел немного позади Андреа, которая, не замедляя шага, поправляла волосы и выдергивала из одежды колючки репейника.

Они вышли на освещенные улицы. Пластиковые плафоны фонарей, полные изжаренных насекомых. И люди, последние прохожие. Матей и Андреа поравнялись с серым бетонным зданием. Вдруг Андреа остановилась. Большие окна, внутри толпа, какой-то концерт, веселье. И девушка. Семнадцатилетняя анархистка, рыдая (черная тушь ручьями), хватала за руку молодого человека из кофейни. Тот безжалостно высвободил руку и исчез в толпе. Анархистка стояла, пытаясь проглотить слезы, но сотни рентгеновских глаз, слетевшихся сюда, точно светляки в ночь на Ивана Купала, видели все.

— Давай зайдем, — вдруг решительно заявила Андреа.

— Ты хочешь на концерт?

Внутри Матея словно отвалился кусок айсберга.

— Я хочу чего-нибудь выпить, — отозвалась Андреа.

Матей от удивления улыбнулся — абсолютно искренне, безо всякой лебедки. Он уже наклонялся к кассе, просовывал через окошко купюры и забирал из морщинистой руки с золотым перстнем и длинными искусственными ногтями два билета. Внутри Матей отстоял очередь к барной стойке, а потом еще одну — по явно выраженному желанию Андреа. Он пил, смутно чувствуя, что именно этого Андреа и хочет, ждет, когда он наберется смелости, пил одну стопку водки за другой. И вскоре ощутил, как алкоголь разливается внутри, как ветвится в ладонях, в висках и коленях. Вскоре Матей уже был счастлив.

Они стояли в толпе, та несмело колыхалась. На сцене зажигала какая-то группа. Четверо потрепанных парней старательно имитировали что-то такое, что было в моде во всем мире лет пятнадцать назад. Солист хватался за микрофонную стойку, старательно шатался по сцене, чтобы показать, что он не совсем трезв, старательно тряс головой, откидывая назад длинную черную челку, которая спадала на глаза, старательно пел по-английски, пытаясь имитировать произношение, которое он так долго оттачивал в одном из гаражей этого южночешского городка. Публика старательно делала то, что, согласно общему представлению, и должна делать: трясла головами, хлопала ладонями по бедрам в такт музыке, робко притаптывала ногами, то тут, то там какой-нибудь смельчак вздымал палец высоко вверх, пару раз потрясал им над толпой, отсчитывая ритм, но сразу же испуганно опускал вниз, будто погрозив самому себе. Все искоса (непонятно — с усмешкой, отвращением или восхищением) поглядывали на парня, который бесновался у самой сцены с бутылкой в руке: падал, подпрыгивал, всячески демонстрируя эйфорию (к сожалению, было заметно, как из-под растрепанных волос то и дело зыркает его глаз, проверяя, не осталась ли его эйфория без внимания).

Большая часть публики была примерно того же возраста, что и анархистка. Непонятные существа, скитающиеся по ничьей земле. «Почему столько детей поклоняются боли?» — спрашивала себя Андреа. Культ боли, царящий повсеместно в детских, в фисташково-зеленых новостройках. В хоромах, опутанных ипотекой, словно паутиной. Родители до кровавого пота трудятся над собственной мечтой, над счастьем, воплощенным в ребенке. А ребенок тем временем в своей спальне взывает к смерти и хаосу, воплощенных в рок-музыканте, который мучительно взирает с плаката на стене.

Андреа стояла в стороне и видела все это как за стеклом. Рядом напивался Матей, будто исполняя какую-то миссию. Он отлепился от стены и неуверенным шагом проследовал обратно к бару. Андреа улучила момент и вышла на улицу. Глубоко вдохнула ночной воздух, в котором уже чувствовалась роса. На пустом перекрестке зачем-то сменяли друг друга огни светофора. На поребрике сидела девушка, уставившись взглядом в асфальт. От нее веяло плачем. Слабая тупая пульсация в слезных каналах.

— Сигареты не будет? — спросила Андреа.

Девушка молча вынула из кармана почти полную пачку.

— Оставь себе, — сказала она, протягивая сигареты вперед не глядя.

Андреа улыбнулась и села на поребрик рядом с ней. Закурила. Глубоко затянулась. Выпустила дым.

— Впервые за два года, — произнесла Андреа.

— Жалко.

Андреа улыбнулась.

— Я просто хотела кое-что вспомнить.

— Что?

— Не помню, какой у них был вкус.

— Сколько тебе?

— Тридцать один.

Девушка только сейчас подняла глаза.

— Выглядишь моложе.

— Я знаю, — усмехнулась Андреа.

Она протянула бумажный платочек, чтобы девушка высморкалась, потом еще один, а потом легонько коснулась пальцем собственного лица, показывая, словно в зеркале, где потекла тушь.

— Получше?

Девушка кивнула.

— Не страдай ты так из-за него, он того не стоит…

— Идиот.

Андреа кивнула.

— Хотела бы я встретить того, кто будет меня понимать. Кто будет чувствовать, что мне действительно нужно.

Андреа горько усмехнулась. Докурила и отбросила окурок в сторону. Ей вообще не понравилось, дым лез ей в глаза.

Они сидели молча.

— Ты местная? — спросила наконец девушка.

Андреа покачала головой.

— У меня здесь было одно дело. Я скоро уезжаю. Наверное, насовсем. Нашла работу за границей.

— Решила начать все сначала? — спросила девушка, но было видно, что думает она о другом.

— Вроде того, — пожала Андреа плечами.

Она будто хотела добавить еще что-то, но промолчала. Только большим и указательным пальцем помассировала глаза, соскользнула к переносице, стиснула ее, а потом провела ладонью по лицу, как слепые, когда изучают, кто стоит перед ними. Девушка повернулась к ней, держа на весу руку с бумажным платочком.

— Просто иногда наступает время все поменять, — сказала Андреа, взяла у девушки платочек и аккуратно стерла с ее лица последние остатки косметики.

— Ну вот, — улыбнулась она и внимательно посмотрела на девушку.

Та была прекрасна. Только длинные волосы, за которыми она пряталась, как за занавеской, мешали ее красоте засиять в полную силу. Андреа погладила девушку по щеке тыльной стороной ладони, коснулась ее волос, пропустила пряди между пальцами. Потом скрутила волосы на затылке, прижала их и свободной рукой залезла к себе в карман. Открыла коробочку, достала заколку с тремя красными цветочками и закрепила ею прическу.

— Идеально, — подытожила Андреа.

Девушка посмотрелась в стекло и увидела себя, словно в первый раз. Нежные скулы, глубокие глаза, губы. Все на месте. Она была красива. Была готова.

— Мне уже пора, — улыбнулась Андреа.

— Пора? — девушка погрустнела, протянула руки к затылку, чтобы вернуть заколку, но Андреа жестом остановила ее.

— Нет, оставь, это тебе.

Девушка улыбнулась.

— Мы еще встретимся?

— Не знаю, я скоро уже уеду, — ответила Андреа. — Напиши мне свой телефон.

Андреа вытащила из сумки ручку, и девушка на пачке сигарет написала свой номер.

Они обнялись и поцеловали друг друга в щеку. Андреа помахала на прощание, и ночная улица, отраженная в стеклянной двери, закрылась за ней.

Матей едва стоял на ногах, повторял, что жить без Андреа не может, и нес всякую чушь. Она нашла его везде стойки. Концерт заканчивался, оставшиеся зрители стояли кучками в свете прожекторов или же покидали зал, лавируя между пластиковыми стаканчиками; ноги прилипали к полу, на сцене какой-то пацан в наушниках поставил на двух граммофонах треск и шум.

Они шли по пустому городу, было чуть-чуть за полночь. Со стороны трудно было сказать, кто кого ведет. На пустынный автовокзал медленно вкатывался светящийся параллелепипед автобуса. Андреа вынула из кармана пачку сигарет, оторвала от нее крышку с номером телефона и, прежде чем зайти в автобус, протянула ее Матею.

— Напиши мне завтра что-нибудь приятное, — попросила она.

Матей сжал в кулаке картонку с телефонным номером, как будто это был драгоценный камень. Двери, шипя, закрылись, и автобус, полный спящих людей, с грохотом скрылся в темноте.

ЭСТАФЕТА

В поезд вошла девушка. Собственно, не то чтобы девушка — наверное, ей было около тридцати. Но что-то в ее облике, в ее манере держаться, вопреки очертаниям тела, оставалось девчачьим. Вокруг глаз — мелкие морщинки, но не от возраста, а от смеха. Девушка явно любила смеяться и смеялась много, в ней вообще угадывалось что-то истеричное. В жестах сквозила неразборчивость, нетерпеливость, даже грубость. Всё в ней было горючим. Каждое движение могло обернуться взрывом. Почему-то я возненавидел ее с той самой минуты, как она появилась в купе.

Войдя, девушка указала рукой на сумку, занимавшую сиденье, и, хотя свободных мест в поезде было много, попросила пожилую женщину, сидевшую у окна, сумку убрать. Девушка стояла посреди купе и с какой-то нервозностью, в которой читалась агрессия, показывала на сиденье и добивалась соблюдения самого смешного из всех существующих прав — права пассажира на свое место. Зачем это ей понадобилось? Естественно, она сразу же привлекла внимание. Вокруг нас, троих пассажиров в купе, вдруг воцарилась почти осязаемая духота. В поведении девушки не было ничего преднамеренного. Просто привычка, то, что укоренилось с детства, жизненная стратегия, которая укреплялась с каждым новым поступком, животный способ мгновенно обратить на себя взгляды других. Эгоистическая алхимия, с помощью которой девушка научилась любой ценой и в любом обществе привлекать к себе внимание.

Пожилая женщина освободила место: вздернув бровь, она переставила сумку на сиденье перед собой. Я тут же почувствовал, что молча и непроизвольно становлюсь на ее сторону, против этой самоуверенной девушки. Исподволь я следил за тем, как девушка снимает пальто, садится, забрасывает ногу на ногу, как нервно откидывает со лба челку, складывает руки между колен. Все в ней казалось кричащим: челка, нога, руки, — а когда она не двигалась, кричащей была ее неподвижность. Я все так же тайком наблюдал за девушкой: она просто сидела. Что-то в ее лице, в осанке повергало меня чуть ли не в ярость. Мне в жизни еще не доводилось злиться по такому пустяковому поводу. Я знал: достаточно одного слова, достаточно ей заговорить со мной, и я вряд ли смогу сдержаться. Бесцеремонность, которую она источала, заполнила весь вагон — терпкий дух упрямства, вздорности. У девушки дрожали пальцы. Рука ее отъезжала от тела, как будто по рельсам, — выбросить бумажную салфетку, выключить отопление. Потом девушка достала журнал и принялась рассеянно его листать.

Я с удивлением осознал, что мне неумолимо хочется переспать с ней, и тут же ощутил прилив возбуждения. И страшно на себя разозлился. Все произошло так быстро, что я не знал, куда деваться. Мне стало стыдно, и тут она наклонилась ко мне.

— Хотите журнал? — спросила девушка, а я смотрел на нее, остолбенев.

Я разглядел черты ее лица, в них был сильный славянский аккорд, как, впрочем, и во всем ее теле. Длинная коса, обвивая шею, падала на плечо и левую грудь.

— Я уже не буду читать, если хотите, берите, — сказала она, протягивая мне журнал.

Кровь, вопреки воле, хлынула мне к лицу. Я не знал, куда спрятать глаза. Солнце по имени solar plexus — мишень, вокруг которой сияли лучи ребер, — пылало у девушки под грудями, окаймленными черным кружевом и выпиравшими из глубокого выреза.

От замешательства я что-то пробормотал, поблагодарил ее и взял журнал. Девушка больше не обращала на меня внимания, она вытащила телефон и принялась быстро что-то в нем набирать, А я сидел с ее журналом в руке, словно поджав хвост. Неизвестно откуда возникло чувство, что, взяв журнал, я утратил нечто важное. Я взглянул на женщину у окна, но та якобы любовалась пейзажем. Конечно, кое-что девушка у меня забрала. Забрала мою злость. Или, по крайней мере, протянула между нами невидимую нить, вдоль которой исподтишка скользил к ней мой взгляд. Теперь, когда я получил от нее этот журнал (кстати, сам его иногда покупаю), нужно было оставаться полным идиотом, чтобы и дальше (пусть и про себя) ее ненавидеть. Континенты в поезде вопреки моей воле пришли в движение, заговор с женщиной у окна дал серьезную трещину. Я чувствовал, что склоняюсь на сторону девушки. Но мне туда совсем не хотелось. Там под тридцатилетней кожей сиял solar plexus, а над ним, как две горки отварного риса, вызывающе лежали белые груди.

Купе пополнилось новыми пассажирами. Родители с ребенком. Все трое не могли отдышаться.

— Меня чуть кондрашка не хватила, — произнес отец, вытирая взмокший лоб.

Поезд заскрежетал и тронулся с места.

— Что такое кондрашка? — спросил ребенок.

— Кондрашка — это такой лесной зверь, — ответила девушка с улыбкой, не отрывая глаз от телефона. С улыбкой настолько неуловимой, что почти не было. Все тут же повернулись к девушке. Мальчик вытаращил глаза и задумчиво покивал головой.

Мы поехали дальше.

За окном поле, река, лес. В купе — челка, нога, рука и вот теперь кондрашка. Родители изумленно взирали на покачивающуюся ногу, сама же девушка давно перестала замечать что-либо, кроме своего телефона. Ребенок смотрел в окно, в голове у него наверняка сидела кондрашка, и родители, как-то вдруг ослабев, были не в силах выгнать ее оттуда. Неловкое молчание. Девушка все так же качала ногой. Сначала это явно раздражало мать, но потом она успокоилась, и раздражение, словно инфекция, передалось отцу.

Вдруг стало заметно, что нарочиты не только движения девушки, но и всех остальных, находящихся в купе. Отец семейства за чем-то потянулся, и в этом действии неожиданно промелькнула агрессия. Он потянулся куда-то, будто от злости. Наблюдая за ним, я вдруг покрылся холодным потом, словно увидев себя в зеркале. Я как будто смотрел на себя меньше получаса назад, когда еще был волен ненавидеть эту девушку, испытывать то чувство, которое сейчас уже не мог себе позволить. Папаша тут же встал мне поперек горла. Представив себе, что еще недавно и я мог совершать такие движения, настолько явно утратить контроль над собственным телом, я наполнился отвращением ко всему, что делал этот человек. Он даже начал легонько барабанить пальцами по столику, но довольно быстро перестал. Очень скоро он будто бы вспомнил о чем-то, вновь застучал пальцами, и в этом стуке слышалась идиотская ненависть.

Тут девушка отложила телефон и вытащила пакетик с желейными конфетами. Желатиновыми червячками. Она ела их одного за другим. Отец семейства тайком поглядывал, как девушка жует, и в нем творилось что-то необъяснимое. Он совершенно раздвоился. Я искоса наблюдал за ним, за его тайным подглядыванием и за той злостью, которая была мне так знакома и которая проявлялась у него возле губ, в микроскопических судорогах краешков рта. Больше никто ничего не замечал, ребенок даже завел какую-то песенку. Но девушка загадочным образом пробралась и туда: шел там охотничек лесочком, но в лесочке том сидела кондрашка и хитро подмигивала сквозь кусточки.

А потом случилось то, чего я подсознательно ожидал, но все равно чуть не перестал дышать. Девушка наклонилась к отцу и простодушно спросила:

— Будете? — и протянула к нему пакетик с конфетами.

Не к ребенку, не к матери, а к отцу. Тот сразу побагровел и опустил глаза. Ясно: прямо перед ним — этот парализующий solar plexus, кружева и коса, покоящаяся на левой груди. И вместо того, чтобы ответить, он взял желейного червячка и съел его. Положил в рот, пожевал и сглотнул. Это было ужасно. Отец жевал и краснел. Он попался в ловушку. Не знал, куда спрятать глаза. Перед ним — тридцатилетняя грудная клетка, на ней две груди. Вся недавняя агрессия помимо его собственной воли превращалась в страсть, подвергшись неумолимой эротической гравитации. Отец быстро перевел взгляд на окно, старательно делая вид, что любуется пейзажем.

Но треск, с которым в поезде сходились и расходились континенты, услышала мать. Она взглянула на мужа: тот мыслями витал где-то далеко, только время от времени пожевывал остаток конфеты, а по лицу его волнами, набегающими в ритме сердца, разливался румянец. Мать взглянула на девушку: та снова писала что-то в телефоне, не обращая ни на что другое внимания. По лицу матери пробежала тень — слабое колебание почвы при сейсмическом толчке, не фиксируемом по шкале Рихтера. Когда разве что звякнули бокалы в серванте, но все (ложки замерли на полпути ко рту, от тарелок поднимается пар, звери в лесу подняли головы, птицы на деревьях затихли) вдруг вспомнили, что где-то глубоко, там, внизу, в темноте, под многотонными пластами и залежами, есть ядро, пышущее миллиардом градусов Цельсия. Мать отсутствующим взглядом смотрела на ядро в груди девушки и обливалась жаром. Способен ли он на это? Имеет ли на это право? Ведь рядом с ним сидит его ребенок… Но сейсмический толчок заканчивается, ложки продолжают свой путь ко рту, а за окном вновь срывается с места на секунду замерший от страха мир. Мы едем дальше, за окном бежит пейзаж, а незаметная тень соскальзывает с лица матери, сжимается, словно медуза, и уплывает прочь. И все-таки, когда вечером будут убирать посуду, выяснится, что один из бокалов в серванте, тот, который стоит в глубине, тот, которым никогда не пользуются, треснул. И останется треснутым навсегда. Где-то там поселилась тоска. И иногда оттуда, когда никто не ждет, вечерами, когда издалека доносится дай собак, а из сада детские голоса, когда в лесу смеркается, а по синему небу плывут причудливые клочки облаков, — в такие минуты тоска внезапно будет наполнять их жизни.

Поезд замедлил ход. Девушка встала и, ни на кого не посмотрев, попрощалась и вышла из купе. Исчезла, нам всем разом словно вырвали зуб. Пустое сиденье, оставшееся после нее, вдруг засветилось. Каждый по очереди искоса взглянул на него. Поезд снова тронулся, и я почувствовал головокружение. Ребенок вертел в голове, словно неперевариваемый кусок, «кондрашку», отец — свою страсть, мать — тоску. А женщина у окна, та, с которой все началось, которая все это время молчала и безучастно смотрела в окно, вдруг, словно несмелый дирижер последующих дней, недель и лет, принялась легонько покачивать ногой.

СЛИШКОМ ТЯЖЕЛОЕ ОРУЖИЕ

За окном лежал чужой город, Ленка плескалась в душе, Петр одевался. Он застегнул рубашку и развернул карту, взятую на стойке администратора. Блуждая глазами по улицам с непонятными названиями, Петр услышал крик, донесшийся со двора многоэтажки. Он высунулся из окна: летний вечер, далеко внизу несколько деревьев, под их кронами детская площадка. Орал какой-то ребенок. Ничего особенного. Разве что орал он на иностранном языке — препирался по-французски со своим отцом. Классическая истерика: ребенок надрывно чего-то требовал. Его будто заело, он непрерывно повторял одно-единственное слово, пока оно не затерлось окончательно — Петр по-французски не понимал, но слово это все равно уже лишилось смысла на любом языке. Остался только звук. Биологический вопль. Звенящая, напряженная докрасна струна голосовых связок. Ребенок кричал, пытаясь пересилить отца, а тот отвечал спокойным и безучастным голосом, чем доводил мальчика до исступления.

Петр вспомнил игру, в которую играл в детстве. Когда ему не хотелось думать, он что-нибудь про себя механически повторял. Смотрел на небо, говорил «небо» и повторял это слово, пока оно не утрачивало полностью смысл и всякую связь с бескрайней синевой, простиравшейся перед глазами. Оставалось просто касание нёба языком, смыкание губ, при котором воздух выходил изо рта. Магия испарялась, губы по-жабьи аплодировали, и бесконечная синяя высь становилась опять неназванной и недосягаемой. Потом слово внутри него вновь понемногу заживало, но не сразу. Некоторое время он боялся ступать на него всем весом.

В детстве, вспоминал Петр, так просто было добраться до пустоты, обитающей за словами. Так просто было остановить или стереть смысл вещей. В детстве ты находишься в одном маленьком шаге от ничто. Названия еще не прилипли к вещам, не держались еще так плотно. Это потом они задеревенели и проросли насквозь: мир, завернутый во влажные молочные слова, будто бы тоже прошел сквозь плавильную печь взросления и стал компактным. В реальности, куда Петр постепенно врос, все слова что-то означали, и некоторые названия было очень непросто обезоружить. Они упорно выражали какой-то смысл и отказывались с ним расставаться.

Вопли во дворе не прекращались.

— Воспитание, — произнес Петр на пробу. Он несколько раз повторил это слово, но ничего не произошло. Под окнами по-прежнему продолжали воспитывать. Ребенок кричал. Отец стоял рядом и что-то говорил. Передавал эстафету рода. Тихим, спокойным голосом вразумлял сына. Прививал ему самого себя, беспомощному, словно дерево, которому садовник засовывает в надрез чужой побег, невзрачную палку, которая там укоренится. Вопли усиливались. Мальчик ревел, как зверь. Он выкрикивал слова (так его когда-то научил отец), но давно уже не понимал, что они значат. Подобно маленькому Петру, ребенок оказался за гранью пустоты. В нигилистической пустыне, где мир предстает перед человеком во всей своей жути: монолитный, непроглатываемый, не разрезанный на удобоваримые куски.

Для ребенка слова были пока еще слишком тяжелым оружием. Но однажды, подумалось Петру, однажды мальчик с ними управится. С ними, как с отмычкой, он вломится в мир девушек и женщин, заработает денег, слепит себе из слов какой-то публичный образ и, наверное, далеко пойдет: уже сейчас видно, что упрямства ему не занимать. Будет искать непростые цели. Будет бороться за права человека, воевать с коррупцией, станет политиком, покорит все четырнадцать восьмитысячников общественной жизни. Петр ухмыльнулся. Ну да, как-то так. К концу жизни он закоснеет, энергия в нем загниет и сменится апатией и ненавистью — так обычно и происходит, ему останется только отупело бороться против чего-нибудь, слова сложатся в шаблонные фразы и инфантильные идеалы, он медленно и незаметно будет возвращаться в пустоту, возможно, изменит политический строй, возможно, наворует денег — кто знает, но в любом случае продолжит бороться, потому как ничто будет дышать ему в спину. Он именно такой тип. Всю жизнь он будет вдалбливать в кого-то слова, не сворачивая с пути, преследовать свои цели, рубить головы, пойдет по трупам. А когда рядом никого не останется, он втопчет в землю самого себя. Петр проникся к мальчику восхищением и завистью. Сам он никогда не умел собрать в себе столько твердости, никогда не сходился один на один с драконом, всегда находил удобный окольный путь.

Петр опомнился, потому что политик во дворе теперь плакал. Будущее лежало перед ним, а он пока не мог взять в руки свое главное оружие. Осознавая собственную бесправность, видя, как отец спокойно демонстрирует превосходство, ребенок впал в полное отчаяние. Надтреснутым голосом жалобно повторял он одно и то же слово, перебирал бессмысленные звуки, словно копался в липкой шкатулке с драгоценностями, лепетал, шмыгал носом, давно уже забыв, чего именно он добивается, — это уже не играло в борьбе никакой роли. Из окон напротив высовывались люди, они вытягивали шеи, чтобы сквозь листву разглядеть хотя бы кусочек чужого несчастья.

Вдруг воцарилась тишина. Жуткая тишина мертвой тяжестью навалилась на двор, на синие тени, на оконные блики, на ласточек — Петру показалось, будто он слышит, как где-то вдали трещат льды, как скрипит ледяная корка. Ребенок, с трудом собрав оставшиеся силы, выкрикнул, ясно артикулируя, одно-единственное предложение. Что оно значило — непонятно, но прозвучало убийственно; в окне кто-то хохотнул. Должно быть, ребенок наступил отцу на больную мозоль, потому как тот вдруг что-то закричал в ответ.

Из ванны появилась Ленка, завернутая в полотенце, пробежала по комнате, быстро собрала с кровати и пола одежду, которая все еще валялась после их занятий любовью.

— Что там происходит? — кивнула Ленка в сторону окна и, нисколько не интересуясь ответом, снова захлопнула за собой дверь ванной. Петр пожал плечами.

— Ленка, — неожиданно и неизбежно пришло ему в голову.

Петр несколько раз повторил имя, но быстро остановился: Ленка тут же начала таять у него на глазах. Он с ужасом вглядывался в то, что содержала формула ее имени: несколько родимых пятен возле ключиц, на которые он обычно смотрел при разговоре, движение руки, которая возвращает за ухо прядь волос, несколько слов, фраз, каламбуров, которыми они перебрасывались друг с другом, как мячиком, несколько представлений о ее мире (они были знакомы месяца два), ее запах, пара разновидностей улыбок. Все это вспыхнуло перед удивленным взором Петра, точно букет мимозы.

Слово «любовь» он не отважился произнести.

— Идем? — сказала Ленка. Она стояла в дверях уже одетая.

Петр, застигнутый врасплох, быстро собрал родимые пятна, запахи и улыбки, кое-как поскладывал все на свои места, потом поцеловал эту формулу в губы и вслед за ней вышел из номера.

Они спускались по лестнице. На площадке между этажами Петр замедлил шаг и, словно во сне, прошел мимо разозленного мужчины, который тащил под мышкой маленького мальчика с заплаканными глазами. Отец устало поднимался по ступенькам. И он, и ребенок упрямо молчали. Слов все-таки не хватило: на щеке у мальчика краснел отпечаток отцовской ладони, и Петр на секунду будто увидел маленький черенок, привитый в детском боку.

Догнав Ленку, Петр распахнул дверь. Они вышли на вечернюю улицу незнакомого города и, как и полагается туристам, направились туда, где, по их мнению, находился центр.

КАРТА АННЫ

Кости

Ребенок, который не пьет молока, лижет стены. Первое воспоминание: ты лежишь в кроватке и лижешь стену, из-за того что твоим костям недостает кальция. Твое тело думает за тебя. Ты почти животное. Ты счастлива и не осознаешь этого.

Губы

Губы ты унаследовала от матери. Они словно ее автограф на твоем теле. Подпись на готовом произведении. Ты долго не могла ни с кем целоваться. Тебе казалось, что мужчины одновременно целуют твою мать. Целуют бесконечную вереницу женщин, которая тянется за тобой и уходит куда-то во тьму. Анна, ты появилась на свет как заложница. Ничего не подозревая, попала в самый разгар окопной войны, которую твоя мать вела со своей матерью. Битвы велись самым страшным оружием всех времен — детьми.

Твоя бабушка была удивительная женщина. В прошлом красавица, интеллигентная, образованная, холодная. Член профессорского хора в консерватории. Ее муж был инженером, и о нем нет смысла говорить отдельно, поскольку мужчины в твоей семье всегда служили случайным дополнением к основной женской линии, по которой, точно по громоотводу, энергия устремлялась сквозь поколения. Твоя бабушка завела себе ребенка и принялась над ним работать. Этим ребенком была твоя мать, Мария.

На самом деле Мария была не ребенком, а проектом. Жила ни в чем не нуждаясь, с детства отлаженная, как совершенный механизм. Ее жизнь с легким стрекотанием, какое издают шестеренки самых точных швейцарских часов, перетекала с одного уровня на другой. Мария с трех лет играла на фортепьяно, учила французский, английский и русский, потом закончила консерваторию и поступила на юридический. Примерно тогда эта взрослая, интеллигентная и убийственно красивая женщина, почувствовала в жизни недостаток чего-то. Точнее говоря, почувствовала недостаток самой жизни. Словно где-то в потайном ящике стола нашла свой чертеж. Словно приоткрыла по недоразумению капот собственной жизни и обнаружила там смазанные, в полную силу работающие цилиндры. Лошадиные силы, которые она послушно выдавливала из себя, когда ее мать нажимала на педаль газа.

Так Мария, красавица, вокруг которой падали в обморок до смерти влюбленные однокурсники, писавшие от отчаяния стихи и пытавшиеся вешаться на гимнастических снарядах, разожгла личную революцию. Она родила ребенка от первого попавшегося мужчины, который являл собой полную противоположность миру ее родителей, и разом уничтожила все, что воспитывалось в ней годами. Мария нашла бездарного неудачника — учителя физики, траченного меланхолией и алкоголем. Крепко ухватив обеими руками своего нелепого мужа, она направила его на мать и выстрелила в ее застывшее от ужаса лицо единственной пулей по имени Анна.

Левый уголок рта

Твое появление на свет стало катастрофой. Семью накрыло. У всех надолго заложило уши, и общение происходило исключительно на жестовом языке истерик. Говорили в основном руками и глазами. И то, и другое воздевали к небу, руки яростно рассекали воздух. Так, наверное, расстаются глухонемые любовники.

Опомнившись, твои бабушка и дедушка перешли в контратаку: ты еще и говорить толком не умела, а они уже учили тебя играть в шахматы, учили нотам и алфавиту. Твоя мать изо всех сил противилась этой интеллигентской дедовщине, пыталась отучить от шахмат, яростно придерживалась свободного воспитания и, пока ты росла, записывала тебя во всевозможные альтернативные детские сады и школы, где не ставили опенок, где никто не смел даже прикоснуться к детям, где учителя ходили на цыпочках и наблюдали, как мистическая сила детства наполняет маленькие существа, движет ими туда-сюда по зеленым лужайкам и развивает в них естественную мудрость.

Правда, некоторые дети (ты!) от этой мистерии начинали заикаться, до десяти лет писались в постель и вообще явно страдали от естественной мудрости. Твой отец, не желавший иметь с семейными баталиями ничего общего, держался в стороне, все глубже погружаясь в необъяснимую тоску, писал дрянные стишки, пил, но в конце концов решительно заявил (женщины в изумлении даже опустили на секунду оружие), что ходить в эзотерическую школу ты больше не будешь. Вечерами он сидел с тобой на кухне и под треск люминесцентной лампы часами терпеливо разбирал с тобой математику.

Ты никогда не верила, что мать испытывала к нему настоящие чувства. Он просто оказался в нужное время в нужном месте. Отец об этом догадывался, и эта догадка сковывала его и высасывала последние остатки воли. Он искренне любил твою мать и, как все влюбленные, упрямо не хотел замечать очевидного. Так и жил со своей догадкой, которую гнал от себя прочь, на которую закрывал глаза. И пил.

В конце концов эти переживания поселились у него в левом уголке губ: отец больше не пытался говорить с матерью, ничему не противился, у него лишь коротко дергался краешек рта. Отец боялся потерять ее. И осознавал это. Свою глубокую печаль он спрятал в миллиметровом движении губ. Это была самая слабая из возможных попыток улыбнуться. Миллиметровый проблеск надежды, будто все, что на жуткой скорости катится под откос, еще можно спасти.

Но ты любила своего отца, любила вместе с его печалью. Ты с детства была с ним в тайном сговоре. Ты даже не заметила, что стала яблоком раздора женской части семьи. Но твой отец заметил. Он сбегал с поля битвы и забирал тебя с собой. По образованию он был геолог, любил землю, глину, внутренности планеты. Отец брал тебя в горы, часами мог лежать с тобой в траве и дорисовывать с помощью твоего воображения формы облаков. Он учил тебя распознавать горные породы и минералы, и ты полюбила эти камни, потому что они молчали и ничего от тебя не требовали. Это твои самые дорогие детские воспоминания.

Иногда отец брал тебя к его отцу, старому горняку со стеклянным глазом и разбитым позвоночником, дымившему как паровоз и все время молчавшему. Тебе нравился перекошенный взгляд деда: стеклянный глаз его не слушался и вращался, как на шарнире. Глядел криво. В этой таинственной слепой зоне ты чувствовала себя в безопасности. «Деда, ты меня видишь?» — спрашивала ты, махая рукой и высовывая язык, а деда, усмехаясь, только выпускал дым. Рядом с ним ты испытывала огромное облегчение, но еще не понимала почему: этот взгляд, который никогда не был направлен в упор, не сверлил, как лампа на допросе, этот взгляд, знавший о твоем присутствии, оставлял тебе пространство для жизни.

Отец и дедушка были как два минерала. Покрытые каменной пылью, забытые под стеклом музея, вокруг которого бушевала война. Порой ты слышишь ее отзвуки где-то глубоко внутри. Где-то внутри тебя все еще бесцельно передислоцируются полки давно канувших в Лету империй. Война продолжается, но она уже давно никому не интересна. Твоя мать уже десять лет как разведена, она так до конца и не опомнилась после смерти бабушки, у нее новый роман, она ведет кучу новых сражений.

Однажды утром ты заметила в зеркале, как в левом уголке рта у тебя промелькнула мелкая дрожь. Слабая полуулыбка, которая означает печаль — и последнюю надежду, что все еще может пойти совсем по-другому. А главное — означает отца: тебе захотелось взять эту нервную судорогу на руки, как ребенка, так она была тебе дорога, с такой радостью ты встретила ее на карте своего лица. Ты носила ее, словно драгоценность, и целый день трогала пальцами губы.

Нос

Взросление свое ты ненавидела. Ничто и никогда не портилось так быстро и прямо на глазах, как твое тело тогда. Вокруг портился целый класс. Весенние парни, от которых пахло новой, незнакомой жаждой. Ты до сих пор помнишь эту щенячью вонь. Они краснели, брили едва пробившиеся усики, голос у них менялся. Они издавали скотские звуки.

Взросление принесло нескончаемые проблемы с телом. Тело в ту пору было похоже на плохо сидящее платье: везде что-то жало, где-то натирало, и у всех был свой маленький личный страх. Каждому казалось, что у него оттопыренные уши, уродливо длинная шея, слишком прямые или слишком кучерявые волосы. И каждый без исключения был прав: всё в теле было перерослым. Детское ушко вдруг стало самым обычным ухом, ротик — ртом, головка — головой. Ко всему прочему веснушки, прыщи, кадыки, которые с хрящеобразным треском выросли на шеях испуганных парней практически за ночь.

Никто не понимал, как теперь быть. Как двигать этой новой массой, как в ней прижиться. Каждый с ужасом ловил отражения своего лица, ушей или кадыка в витринах, в стеклянных дверях школьной столовой, в ртутной выпуклости ложки, в окошке калькулятора. Каждый беспрестанно вертел головой, убеждаясь, что его несчастное ухо, подбородок или кадык торчит по-прежнему.

Никто не любит свое тело на этой стадии развития. В двенадцать лет даже девушки выглядят карикатурно. У них вдруг сразу слишком много рук и ног. И такие — повсюду, в них постоянно что-то вспыхивает, что-то развивается, они сбиваются в кучки, нервно хихикают и краснеют. С удивлением смотрят на свои разбухшие груди. Всё это напоминает весну, но весну злую, преувеличенную, ненасытную. Как ужасны школьные классы, захлестнутые тропической лихорадкой, их бурление и набухание, издающие резкие липкие запахи. Все готовится к совокуплению, которому, правда, никто еще не научился.

У тебя тоже был свой кошмар. Твой прекрасный нос стал для тебя настоящим проклятьем, потому что ты считала его слишком большим. Ты могла думать о нем часами, он занимал тебя днями напролет. И нескончаемыми бессонными ночами.

Нос вмешивался в твою жизнь. Расширял зону влияния. Ты стала причесывать волосы, ерошила их, чтобы они стали объемнее. Масса волос должна была нейтрализовать массу носа. Одну прядь ты оставляла спадать на лицо; тебе было плохо видно, но возникало ощущение безопасности.

Ты начала красить глаза. Каждое утро перед зеркалом ты подводила их черным карандашом. И каждый день красилась все больше. Выразительные глаза должны были перебить выразительность носа. Но только нос-обманщик от этого, наоборот, словно вырастал. Не уступал ни на йоту. Оставаясь непоколебимым, он управлял твоими волосами, а теперь еще и глазами. С ресниц у тебя вечно осыпались угольные крошки туши. Ты боялась плакать: твои щеки сразу стали бы черными.

В ту пору ты неустанно что-то добавляла к своему лицу. Все время пыталась изменить его пропорции. Создавала противовесы для носа, ограничивала его. Носила огромные солнцезащитные очки, массивные серьги, все более и более экстравагантные прически. Ты начала курить, хотя тебе это совсем не нравилось. Едва сигарета оказывалась возле лица, едва приближалась к губам, она сразу же отвлекала на себя внимание. Но нос все равно не сдавал позиций. Он управлял твоей рукой, движением, которым ты подносила сигарету ко рту, управлял пальцем, который стряхивал пепел, проник даже внутрь тебя, в твои легкие, которые не принимали дым и откашливали его.

Нос испортил тебе и осанку. Ты держала спину слишком прямо. Разговаривая, все время поворачивала голову так, чтобы нос — ты тренировалась дома перед зеркалом — торчал не так заметно. У людей это вызывало чувство беспокойства и неестественности, и вскоре они заражались им сами (словно бы твой нос, образ большого носа пытался преодолеть границы тела). Многие рядом с тобой приходили в замешательство и начинали нервничать.

Руки и ноги

Это была недобрая пора. Черная пора роста. В четырнадцать ты начала целоваться и по-другому прикасаться к парням, потому что вроде бы так надо. Подростки похожи на механизмы. Целыми днями они делают то, что, по их мнению, им следует делать, и оттого сильно мучаются. Эти их заранее подготовленные бунты, позиции и позы. Эти жуткие вечера с первыми поцелуями, когда два несовершеннолетних лунатика склоняются друг к другу, словно одетые в смирительные рубашки, тяжело дышат, в глазах у них темнеет, они замирают от страха, действительно ли их поцелуи соответствуют инструкции.

Твоего первого парня звали Милан, и ты ужасно перед ним смущалась (нос). Но Милан ничем тебе не помог. Он был болезненно робким и очень изощренно тебя за это наказывал. Милан был чем-то вроде идола: он был похож на солиста одной модной в то время группы, певшего о смерти и страданиях, что очень нравилось юным девушкам. Милан ни о чем не пел, но олицетворял для тебя страдание. Иногда он становился сам не свой и впадал в какое-то жуткое молчание. В зловещую выжидательность. Милан приглашал тебя в кафе и молчал. Вы шли гулять в парк, и поначалу он говорил, даже заметно веселел, но вдруг опять умолкал и застывал. Он молчал так жутко, так вызывающе, что у тебя от этого гудела голова. Вечер, кусты сирени, парк, вдалеке дети на каких-то металлических конструкциях, шаги и хруст гравия под колесами коляски, доносящиеся издалека слова, а перед тобой зловещее, яростное молчание. Как будто свешиваешься через перила над пропастью.

Ваши свидания заканчивались досадой и почти ненавистью. Молодой человек кривил рот, как-то ухмылялся, ты от растерянности тоже ухмылялась. Потом Милан мгновенно становился совсем чужим, прощался с легким презрением и, покачиваясь, удалялся по дорожке парка. Он оставлял тебя в клубах хаоса, которые сам же вокруг тебя и поднял. Наконец, ты в полной растерянности вставала со скамейки и шла вслепую, делая большой крюк, по вечернему городу в сторону дома, где на стене и на дверце холодильника дрожали остатки оранжевого солнца и тени от тюлевых занавесок.

Милан лихорадочно выжидал. Он решил умолчать тебя до смерти. Он молчал в сторону твоего тела. Порой ты замечала, как у Милана трясутся руки, он сидел рядом с тобой, словно что-то в себе собирая, облизывал губы, снова собирал, а потом в его молчании будто что-то лопалось, что-то рассыпалось, руки успокаивались, и сам он как-то гас и темнел — особенно это было заметно вокруг глаз. Это его угасание причиняло тебе настоящую боль. Тотальный холод, которым веяло от простого перераспределения теней на лице. Сколько ночей ты прорыдала из-за микроскопической мимики этого мальчика.

Ты влюбилась впервые и с ужасом наблюдала, что при этом творится с человеческим телом. У вас словно отобрали водительские права на собственный организм. Вы неожиданно и с неприятием начинаете замечать свои телодвижения: например, руки тянутся к кружке, и вы видите — это руки идиота. Они тянутся неправильно, кто же так тянется к кружке. Или ноги поднимаются по ступеням, и вы видите — ноги идиота. Все неправильно, слова неправильные, тело неправильно, все нужно делать по-другому. Все телодвижения портятся по одной схеме: тело их совершает, а вы наблюдаете и видите — идиот.

Анна, сколько же людей мучаются из-за своего тела. Эти пропорции, размеры телесной массы. Требования, которыми люди обложили свои тела. Правила для головы, правила для ног, правила для губ, волос, ногтей и ресниц. Тогда тебе казалось, что от этих правил никуда не убежать. Ты видела, как самый незначительный жест способен полностью изуродовать человека. Достаточно хоть немного изменить сложившемуся образу, и вас тут же начинают ненавидеть. Достаточно, чтобы приличный, тихий и несмелый мальчишка, который у всех вызывает симпатию, потому что к нему можно проникнуться неким чувством — или сочувствием, выкинул что-то неожиданное — начал танцевать на вечеринке, рассказывать о себе в неправильном тоне, издавать слишком много шума или превратился в задушевного собеседника, или притворился ловеласом, как он тут же делался отвратителен.

Тебе казалось, что у человека нет шансов избежать своего предназначения, а предназначение это родится всего из нескольких квадратных сантиметров кожи, покрывающих череп. Из формы уха, длины и ширины носа, высоты лба, линии подбородка. Человек либо играет по правилам своей физиологии, и тогда всё в порядке, либо этой физиологии противится и подвергается наказанию.

Волосы

В те времена все тянулось долго. Каждый учебный день был как резиновый, мог растягиваться до невероятных размеров. В каждом телесериале было по крайней мере тысяча серий, и каждая из них длилась по пять часов. Дурацкие фильмы с плохим дубляжом, викторины, в которых садоводы соревновались за главный приз — холодильник, откровения второразрядных знаменитостей.

Роман с молчащей пропастью по имени Милан оборвался спустя несколько месяцев. Это случилось на концерте какой-то жалкой рок-группы, старательно имитировавшей что-то такое, что было в моде лет пятнадцать назад. Милан сказал, что ты ничего не понимаешь. Что ты к нему холодна. Даже заявил, что ты его унижала: он любил тебя, а ты не отвечала ему взаимностью. Ты стояла посреди толпы не в силах пошевелиться, и по лицу у тебя стекала черная тушь, оставляя на щеках тяжесть.

Ты зажмурилась. Вспомнила рекламу, которую видела утром по телевизору. В рекламе машина на скорости сто километров в час врезалась в бетонную стену. Тебя охватила зависть к лицам манекенов, сидевших в машине. Вокруг них в замедленной съемке разлетались осколки стекол, разрезая на них одежду, кузов складывался гармошкой, и из него вырывался столб горящего бензина, а манекены с невозмутимым достоинством ударялись лбом в приборную панель, потом откидывались на сиденья и снова бились головой о руль и стекло. И при этом по их лицам не пробежало даже тени эмоций. Они остались чистыми и светлыми. Как тебе хотелось иметь такое лицо! Лишенное смысла, чистое и непримечательное. Лицо, которое никто не смог бы запомнить и о котором никто бы не вздыхал.

Ты открыла глаза и вышла на улицу. Села на поребрик, вдыхая прохладный вечерний воздух, пахнущий росой. На пустом перекрестке зачем-то сменяли друг друга огни светофоров. Из дверей клуба вышла женщина и попросила у тебя сигарету. Потом ненадолго присела рядом. Вы о чем-то разговаривали. Ты уже даже не помнишь, о чем. Женщина протянула тебе бумажный платок, коснулась пальцем своего лица, чтобы показать, где убрать черные подтеки. С ней было хорошо. Неожиданно ты успокоилась. Женщина собрала волосы, спадавшие тебе на глаза, и скрепила их своей заколкой. Улыбнувшись, погладила тебя по щеке тыльной стороной ладони и исчезла.

В тот день ты впервые заметила свою красоту.

Кожа

Потом ты встречалась с парнем по имени Матей. Но длилось это недолго. Встречаться с Матеем было как встречаться с собственной копией. Ты уже давно перестала мучиться по поводу собственного носа. Научилась с ним жить, научилась его любить. Все зависит от точки зрения. Анорексия, булимия, культуристика… Эти три восклицательных знака после слова «тело» — лишь результат превратных представлений. Так и с твоим носом: достаточно было немного сменить фокус, и нос тут же стал обычным — ни большим, ни маленьким. Со временем ты поняла: даже если бы он был большим, ты заключила бы с ним мир, потому что по-настоящему ужасно не оттопыренное ухо иди большой нос, ужасна заурядность.

Ты до сих пор благодарна за это Матею. Матей старательно под тебя подстраивался, был внимателен, всем своим существом отражал тебя, как в зеркале. А ты смотрелась в это зеркало и постепенно освободила свое лицо. Убрала все лишнее: большие очки, серьги, макияж, растрепанные прически. Бросила курить. Тебе уже не нужно было уравновешивать нос: ты полюбила его именно таким, какой он есть.

А потом завязался твой первый настоящий роман. Ты познакомилась с неким архитектором и тут же в него влюбилась. Архитектор был на пятнадцать лет тебя старше. Ты тогда изнывала по всему, что хотя бы немного отдавало зрелостью. Мужчины твоего возраста по-прежнему оставались детьми, и тебе очень быстро надоели их ребяческие выходки, обидчивость, неуклюжесть и робость. Даже зеркала надоели.

Любовь к Архитектору была инстинктивной. Ты любила его, хотя довольно скоро узнала, что он женат. Тебе это не мешало, и возможно, тем более безрассудной была твоя любовь. Ты будто ждала, что этот успешный, хорошо обеспеченный мужчина передаст тебе часть своей зрелости, как при переливании крови. Подсознательно надеялась, что он облегчит тебе работу по превращению из девушки, девочки (в общем, из того образа, в котором ты тогда застряла) в женщину. Что сделает эту работу за тебя. И он делал. Ты все еще пахла по-детски. От дурманящего молочного запаха твоей кожи Архитектор терял голову. Ваш роман был своего рода бартером. Архитектор насыщал тебя зрелостью, а ты насыщала его детством.

Он нес на плечах собственную жизнь, точно огромные, тяжелые и сложно смонтированные строительные леса. Твоя жизнь была пока еще легка и пуста, словно воздушный шарик, и он мог играть с ним, как вздумается. Архитектор боготворил твое тело: ощупывал твои ребра, тазовые кости и поражался, сколько в тебе всего. Выгибаясь назад, ты с закрытыми глазами касалась макушкой его груди. Пока вы занимались любовью, магниты на холодильнике съехали на метр ниже. Тарелки попадали, их осколки разлетелись по кафельной плитке, словно причудливые фарфоровые цветы. Вы закончили на полу в другой комнате, на спине у тебя таял отпечаток паркета, на локтях, коленях и других частях ваших тел вспыхивали синяки, и ты вдруг отчетливо ощутила всю свою анатомию, наконец проверенную, протестированную. И Архитектор ее тоже ощущал. Целовал твои синяки и представлял себе, что под кожей они сладкие, как подбитое яблоко.

Одновременно он целовал мир внутри тебя. Параллельную вселенную, куда имел теперь постоянный доступ, куда мог свободно наведываться, где мог отдыхать. Архитектор держал в руках твою карту и разгуливал по твоему миру. Он даже мог сам его создавать — это, наверное, завораживало его больше всего. Поначалу ты восхищалась Архитектором настолько, что была готова идти в любую указанную им сторону. Он мог посеять в тебе любую мысль и наблюдать за тем, как она развивается.

Ты наполнялась его взглядами, логикой его рассуждений, даже его фразами и интонациями (время от времени он вычитывал в тебе собственные жесты, собственную привычку взмахивать руками). Незаметно для себя ты превратилась в зеркало и испытывала смутную радость оттого, что твой внутренний мир наполняется. И только значительно позднее ты поняла, сколько всего этот мужчина в тебя привнес. Только тогда начала избавляться от наносов, которые ошибочно считала своими.

Морщинка

Тогда же ты заметила крохотную морщинку, которая иногда возникала у тебя между бровями, когда ты глубоко задумывалась. Эта морщинка была первым несмелым предзнаменованием старости, ее первым зародышем в микромире твоего лица. Порой у тебя возникала догадка, что этой небольшой трещинкой ты заразилась от Архитектора. Что однажды ночью, когда вы, крепко обнявшись, уснули, она отпечаталась у тебя на лице и осталась навсегда. Эта морщинка, едва заметная дробь между бровями, была печатью твоего интеллекта. Она возникала всякий раз, когда ты в чем-то сомневалась, с чем-то не соглашалась или от чего-то отказывалась. Когда ты была готова что-то менять, когда наперекор остальным шла своим путем.

По совету Архитектора ты поступила в университет на историю искусств. Начала думать и обрела свободу. Тебя полюбили. Ты познакомилась с его друзьями, ходила на вечеринки, раскачивалась в сетке взаимоотношений разумных взрослых людей, которые, утирая взмокший лоб, делали вид, что всё еще молоды, а тебя их игры несказанно забавляли: тебе казалось, будто в них ты становишься старше. Ты участвовала в неизбежных разговорах, у тебя оформились взгляды на политику, экологию, экономику, на последний голливудский блокбастер, на любой только что вспыхнувший военный конфликт в любой стране третьего мира (главная тема для бесконечных споров во всех европейских кофейнях и кондитерских).

Архитектор наблюдал за тобой и рядом с тобой молодел. И не только он: его слегка зачерствевшие друзья в твоем присутствии ощущали себя свежее и доставали из нафталиновых запасов все более и более юные гримасы, темпы и обороты речи, сохранившиеся, вероятно, еще со школьных времен. Из неолитических пластов своих судеб они откапывали окаменелые фразы, неуклюже вкладывали их в свои уста и приближались к тебе с этими камешками во рту, а ты смеялась; в итоге Архитекторовы друзья мужского пола влюбились в тебя поголовно и по уши и всячески старались тебя соблазнить (что было действительно непросто с этими камнями во рту).

Ты начала радоваться жизни. Помешалась на искусстве. Читала невразумительную квантовую поэзию и фрактальную прозу. Ходила на выставки концептуального искусства: затаив дыхание, рассматривала выставленные в качестве экспонатов гимнастические маты, проволоку, палку и пакет молока (судя по восьмидесятистраничной инструкции к тому, что следует увидеть в витринах, выставка называлась «Бесконечность» или, может быть, «Бессмертие»). А потом до самого утра вы спорили о пакете молока и чувствовали себя восхитительно. Вы толпились вокруг этого несчастного пакета, подталкивали друг друга и вытягивались, чтобы у всех были видны поднятые кверху, как при снятии отпечатков, большие пальцы, потому как в том пакете яростно стучало сердце эпохи. Сердце современного авангарда. Ты наконец поняла, где твое место — среди людей тонко чувствующих, среди тех, кто готов видеть хрупкую красоту мира и замечать красоту там, где ты решишь, что она есть. Неожиданно ты разглядела в пакете молока целую вселенную. Ты заключила тайный пакт против остального общества, договор о сложности мира и сложности искусства. Тебе вдруг все стало понятно.

Целые дни ты просиживала в авангардных кинотеатрах, наблюдая за движением светящейся точки на экране или за тем, как в реальном времени разлагается труп собаки, ходила в театры, зачарованно следила за актером, который в течение двух часов демонстрировал один-единственный жест, пока не падал наконец от усталости. Ты ходила на концерты атональной и спектральной музыки, скандинавского дроун-метала, японского нойза — все это казалось тебе восхитительным, высокоинтеллектуальным, а Архитектор (вставив беруши — этот интеллектуальный уровень был у него уже позади) сидел рядом с тобой и мысленно блуждал не по авангардным тропам, а по твоей карте, и в глазах у него все больше темнело, как бывает при низком давлении, потому что он был безумно в тебя влюблен.

Низкое давление

На самом деле от низкого давления страдала ты, а не он. Причем с детства. У тебя вечно мерзли руки. Даже жарким летом тебе бывало холодно. Но сейчас стоял январь, минус пятнадцать, и ты целыми днями лежала в ванне с горячей водой, напрасно пытаясь согреться. Архитектор сидел рядом с ванной, и вы оба развлекались тем, что придумывали разные способы, как раздобыть для тебя еще немного тепла.

Он взял тебя на фильм о тропиках. Вы сидели в студенческом кинотеатре где-то в историческом центре города, где на деньги студентов крутили старые фильмы. В зале было человек пять — они тоже пришли сюда погреться. Двое влюбленных дремали, подперев друг другу головы. Девушка спала, как убитая, приоткрыв рот, и в уголке губ у нее блестела слюна. В восьмом ряду сидел пожилой человек, его дряблое лицо освещал экран телефона, а два пальца, словно толстые паучьи лапки, бегали туда-сюда по кнопкам. Остальная публика состояла из двух пятнадцатилетних интеллектуалов, которые, несмотря на мороз, упрямо отказывались прекратить думать. Они сидели в противоположных концах зала, один делал пометки в блокноте, второй посмеивался над первым, смотрел на него с презрением и время от времени негромко пофыркивал. На экране шел черно-белый документальный фильм о животных, настолько древний, что его, скорее всего, снял на камеру-обскуру еще Леонардо да Винчи. Зернистые, поцарапанные джунгли, где человек ездит на слоне, а обезьяна, следуя его примеру, оседлала собаку. Мальчик пинает мертвого леопарда. Укрощение диких слонов: слоны стоят связанные два месяца без еды, пока не укротятся. Обезьяны и щенки пьют молоко из кокосового ореха. Мать перед сном кусает детей тигриным черепом, все смеются.

Ты ненадолго согрелась. По дороге из кино вы увидели, как возле тротуара остановилась машина. Это были две анархистки, близкие знакомые Архитектора. Они продрогли до мозга костей: в знак протеста против системы они жили в сквоте, занимавшем мансарду одного из доходных домов на набережной. По мансарде гуляли убийственные сквозняки, анархистки целыми днями не вылезали из постели, завернувшись в одеяло, непрестанно целовались, мечтали о рабочем классе, справедливости и прочих вещах, каких давно уже не существует, и без устали соблазняли друг друга разными революциями. В их жилище была небольшая печка, которую они топили книгами, украденными в ближайшей библиотеке, — рубили их топором на какой-то импровизированной колоде.

Эти две неисправимые романтички притормозили у тротуара свою старую полуразвалившуюся «шкоду». Прошлой весной они автогеном срезали с нее крышу, но осенью, с наступлением первых холодов, приварили ее обратно. После короткого разговора выяснилось, что они едут греться на вечеринку. Едва услышав «греться», вы залезли в машину и отправились вместе с ними к заветной цели.

«Шкода» остановилась уже за городом, перед полуразрушенным кирпичным заводом. Чуть вдалеке — стройка, неудавшийся проект, каркас какого-то здания. Бетонный остов, который несколько лет назад возник здесь буквально за пару месяцев, чтобы потом расползтись трещинами. Стальные прутья, торчавшие то тут, то там, словно щетина, проржавели, и здание стояло теперь небритое, непристойное, зарастая убогими граффити, точно паразитами.

Одна из анархисток привычным движением вырвала из приборной панели спидометр и привязала его проводами к шее: вы направлялись, как только что выяснилось, на концерт двух культовых звезд европейской авангардной сцены. Повалил снег, Пришлось продираться сквозь мертвые, хрупкие от мороза заросли крапивы.

Концерт открыл польский рэпер Дукла, выкрикивавший свои воинственно-левацкие, галлюциногенные стихи под усиленный стетоскопом стук собственного сердца. В импровизированном баре, сооруженном из старых холодильников и кухонных плит, вы взяли себе выпить, а на сцене тем временем, после нескольких выходов на бис, Дукла передал микрофон другому рэперу, творческим псевдонимом которого был штрих-код с упаковки печенья (все называли только первые три-четыре цифры, дальше никто не помнил). Рэпер выступал вместе со знаменитой авангардной группой TESCO, он был веган, трезвенник, садомазохист-любитель и вообще обладал стройной, продуманной шкалой ценностей. Концерт напоминал обряд: под тревожные шумовые коллажи фронтмен отрывисто декламировал коды различных эмульгаторов, подсластителей, консервантов, директивы Еврокомиссии, котировки акций и тому подобное. Зрители пребывали в трансе.

— Кое с кем тебя познакомлю, — прокричал тебе в ухо Архитектор: вы стояли почти у самой сцены, вокруг волновалась толпа, требуя новых кодов и директив.

— Это Сильвия.

Ты протянула руку женщине, которая слегка улыбнулась тебе странной улыбкой, прокатившейся по губам, как волна, и тут же исчезнувшей. Ее муж Мартин — улыбки. Мартин был самым старым сорокапятилетним мужчиной на свете. Усталость скопилась у него в глазах и в черных кругах под ними, а сквозь лицо будто просвечивала тьма.

С ними был и их сын.

— Ондржей, — произнес сын и немного неловко потряс твою руку.

У него были черные волосы, большие глаза, а на шее покачивался медальон — ракушка. Маленькая створка на кожаном ремешке. Ракушка касалась голого тела — ты зацепила ее взглядом и вдруг почувствовала легкое головокружение. У тебя заложило уши. На мгновение из ракушки как будто донесся рокот моря.

Во время разговора ты с неудовольствием отмечала рядом с Ондржеем фигуру Архитектора. Все это было тебе хорошо знакомо — ничего нового, только будто у некоторых мелких деталей выкрутили звук на максимум. Ты быстро-быстро заморгала, и картинка исчезла. Архитектор что-то рассказывал Мартину, всё вновь вернулось на свои места. Только теперь у тебя немного болела голова, как бывает, когда примеряешь очки со слишком сильными диоптриями.

Архитектор тоже насторожился, поглядывая на твой лоб. На нем ненадолго промелькнула хорошо знакомая ему морщинка. Она выглядела примерно так / и означала сомнения. Руки Архитектора, в которых он держал твою карту, читая ее без труда, едва заметно задрожали. Он растерянно извинился и ушел за выпивкой.

Вечер продолжался: ты стояла у стойки и, запрокидывая голову, глотала водку. Говорила с Ондржеем об этических проблемах промышленного птицеводства, о Ксенакисе, о йоге, порнографии и компостировании. Вы понимали друг друга абсолютно во всем. Толпа вокруг танцевала. Подобные вечеринки вошли тогда в моду, и зал был набит до отказа. Множество костлявых оленевидных парней в узких брюках и огромных очках притоптывали под музыку. Некоторые были с бородами — последний писк моды, разжеванной и переваренной в Берлине и других больших городах. В двадцать лет крайне желательно выглядеть пожилым и потрепанным. А вообще, вокруг танцевало много неподдельных молодых людей. Держа в руках мобильники, они писали в Фейсбуке сообщения о том, что они в настоящий момент танцуют. Дизайнеры собственного эго. Огранщики бриллиантовых аватаров в социальных сетях.

Здесь же танцевали и так называемые тридцатилетние, сознательные, очистившиеся люди, которые уже отковыляли молодость, пережили все свои травмы и смутно затосковали по счастью или хотя бы покою. Одни — в расцвете своих сил, другие — после двух-трех выгораний, с трудом держась на дрожащих ногах после тех долгих месяцев, пока они под заботливым присмотром психологов и психиатров разбирали свою душу на части, как солдат — винтовку, чтобы потом снова собрать ее, готовую к новому залпу в небеса.

Тут танцевали и люди, одержимые жизнью, одержимые своим телом. Эти издержки благополучия, эти хрупкие мужчины (потому что в наше время хрупкими стали прежде всего мужчины), осторожно несли свое тело, словно оно в любую минуту могло развалиться. В свободное время они бережно качали мускулы, заботливо взращивали мышечную массу и до малейших деталей продумывали химический состав своего организма. Они отлично знали, как смешиваются в них фосфор, железо, углерод, определенные количества минералов и горных пород, и запасы чего нужно пополнять для поддержания оптимального их баланса. Они размышляли о соли и магнии. О дневных дозировках. Об идеальном уровне чего-то там в крови, обеспечивающем безупречное функционирование организма, хорошее дружелюбное настроение, работоспособность и творческий потенциал. Эти ходячие таблицы Менделеева, телесные наркоманы тоже смутно затосковали по счастью, но их тело захлопнулось вокруг них, как ловушка.

Здесь отплясывала и пятидесятилетняя девушка, та, что всегда смеется. Хохочет, заливается от смеха, широко разевая рот. Ты ее знаешь: она где-то прочитала, что смех полезен. Что рекомендуется каждый день хотя бы один раз над чем-нибудь от души посмеяться. И вот она смеется всегда и надо всем, смеется, даже если для этого нет никакого повода, смеется даже над не слишком удачными шутками; те, кто их рассказывает, очень ей благодарны, да и вообще это способствует ее популярности. Она смеется, чтобы дожить до ста лет. Обнажив зубы и десны, исторгает звук, веря, что теперь-то отпущенные ей годы нарастают, как скорость на спидометре. Она смеется всем телом. Даже череп ее смеется под кожей.

Светало, мутная полоса света на горизонте, минус пятнадцать. Опять снег. А может быть, это был вовсе не снег, а просто замороженный воздух. Дороги пустые, занесенные порошей. Снег присыпал соседнюю стройку и алюминиевый склад, откуда время от времени раздавался зловещий морозный скрип. Вдалеке вырисовывался город, еще застылый в эти утренние часы. На самой его окраине — ботанический сад, огромный парник, внутри которого сиял островок тропического пояса. Жаркие микроджунгли посреди января, заключенные в теплицу, похожую на стометровый алмаз. На кристалл парника опускались кристаллы снежинок, и ты — от низкого давления твои руки промерзли насквозь — сильно затосковала по теплу.

Ты взглянула на Ондржея. Он улыбнулся. Вы стояли перед цехом, в котором все еще гремели последние вызовы на бис. Вы наблюдали за одной из анархисток, как она бродит по дну спущенного пожарного пруда за кирпичным заводом и косит палкой замерзшую крапиву. Пора было идти. За стеклянной дверью, ведущей в цех, Мартин кричал Архитектору: «Если Вселенная началась с Большого взрыва, где, понимаешь, где тогда этот взрыв случился?»

— Нигде, — утомленно ответил Архитектор, и они оба замолчали.

Они сидели на ящиках вместе с рэпером 6482 (и т. д.) и еще парой человек и пили водку. Вид у Архитектора был уставший. Он достал сигарету. Поднял на тебя, сквозь стекло, сонные глаза. Посмотрел на собственную ладонь. И, словно не желая думать обо всех этих линиях, завел разговор о войне, разгоревшейся недавно в какой-то стране третьего мира.

Архитектор сгорбился, выглядел усталым и потрепанным. Дрожащими длинными пальцами он смел с рукава пепел. Он был старый. Ты видела перед собой поседевшего мужчину, опутанного, точно паутиной, собственным интеллектом, увязшего в старательно выстроенной системе, в структуре своей сложной многозначной жизни. Архитектор что-то рассказывал слабым голосом, бродил по третьему миру, по странам, которых никогда не видел и уже не увидит, как бродит по саду, полному засохших кустов, обессилевший подслеповатый садовник.

Он в последний раз посмотрел на тебя, посмотрел на Ондржея. Вытянул было руку, собираясь, наверное, встать и что-то сказать, но потом смиренно ее опустил. Грустно улыбнулся. Словно протянул тебе сквозь стекло твою карту, Анна. Карту, которую он начертил в масштабе один к одному, но которую больше не мог прочесть. Он уже достаточно поработал над тобой. Теперь пора спать.

Ондржей направился в сторону города. И ты медленно пошла следом.

Архитектор видел тебя в последний раз.

В последний раз взглянул на твой лоб.

И увидел на нем себя:

/

ДУКЛА, ДАРКОВ, САЛМ

Что осталось? Люк, заросший лопухом. Бетонная пломба в земле. На ней стоит человек. Стоит, ходит, топает ногой — это как стучать корове по лбу: внутри раздается гул, но ничего не происходит. Сто пятьдесят, двести метров. Истощенное месторождение. Полая гора, выеденная до самого основания. Антрацитовая пустота. И сырость. Асфальт, раздробленный травой. Все погружено в тень. На пропускном пункте торчит куст черной бузины и осторожно зацветает. Бетон, набухшее дерево, с листов жести слезает лак, штукатурка отслаивается и тихо, с легким хрустом падает на землю, будто кто-то ступает по старому снегу. Подтопленный линолеум. В окно пробивается листва, молочная от недостатка света, прорезается, как первый детский зуб.

В его снах что-то пошло не так, они застряли на месте. Слишком много для одного человека, говорит он себе, чересчур много времени, нагромождения ненужных воспоминаний, в которых нужно постоянно наводить порядок, искать в них смысл, вертеть их так и сяк. Руки у него старые и тяжелые. Они лежат неподвижно на коленях, чужие и холодные, словно браконьерски убитые им в лесу. Ладони — точно тарелки. Огромные ладони, испещренные линиями. Грязь, которую уже никогда не отмыть, которая въелась в кожу, старая угольная пыль с тех времен, когда он долбил земную кору. Все прошло. Остались только застрявшие в голове названия шахт. Как будто дети посреди лета, крутящегося, словно винт вертолета, склоняются над колодцем, чтобы туда плюнуть. Названия, похожие на плевки, которые шлепаются об темную гладь: Коблов, Пасков, Лазы, Дукла, Дарков, Салм. Беспозвоночные названия, по ошибке извлеченные из глубин на свет божий.

И надо всем этим — буровая вышка, передатчик пустоты, расползающейся по окрестностям.

Передатчик снов. Воспоминания о темноте: двадцать лет в вентиляционной шахте ада, жара и жажда, уголь как кристаллизованный мрак, неизменно влажные стены, но эту влагу пить нельзя, здесь все ядовито. Ночью он просыпается от ужаса и видит себя словно со стороны: старый шахтер, которому снятся антрацитовые штольни, груды мертвых канареек, слепые лошади, которые еще жеребятами, едва держась на слабых ногах, спустились в шахту и теперь, эволюционно преобразованные темнотой, слепо таращат глазные яблоки и волокут за собой телеги, полные угольных окаменелостей. Потусторонние животные, которых убил бы даже слабый лучик света. В новолуние их выводили наружу на луг, но лошади в панике рвались обратно в штольню, потому что в воздухе не хватало серы.

Он слышит, как где-то в пустоте гулко фыркают ноздри, просыпается и с ужасом вглядывается в ночь, хватается за грудь, дыхание сперло — это внутри него слепые лошади тащат за собой телеги со смолой, оловом и пылью. Он еще чувствует это, в нем еще работают черные асбестовые легкие, набитые тяжелыми металлами. Внизу курить было нельзя, он лежал на спине, мечтая о табаке, и пневматическим молотком, этой стальной иглой толщиной с детскую руку, дробил над головой угольную жилу. Пыль засыпала ему лицо, точно снег в негативе: здесь, внизу белый свет стал черным, внизу все наоборот, и если где-то там, в массиве, свернувшись клубком, спит дьявол, он наверняка чистый и нежный, как ребенок. Посмотри на себя, на остальных: всех меняет эта пыль, всех наполняет, только глаза сохранили свой настоящий цвет — кто вы и что вы? Вы застряли на этой непонятной границе, ваше место не наверху, но и не здесь; существа, которые добывают камни, вы слились с окружающей средой, успешно мимикрировали, вы новый биологический вид, только глаза ваши как пробоины в другой мир; спину твою согревает ядро Земли, ты крошишь планету своим молотком, нет работы хуже, но со временем тяжесть пройдет, со временем ты привыкнешь ко всему, забудь о том, что осталось на поверхности, спускайся глубже. Считаю до трех и ты перестанешь быть человеком.

Внизу запрещалось курить, и ты смешивал адские смоляные коктейли: брал черную воду, настаивал в ней чистый табак, крошил в полученную кашицу окурки и ел ее под землей, поэтому с годами у тебя почернели зубы и еще много чего внутри. Этот негатив молочной каши ели все. Ты видел белки глаз, горящие в темноте, черных обезьян, склонившихся над баночками с никотиновой настойкой, приматов, затерявшихся на глубине двухсот метров, вскармливающих самих себя смолой. Почти невозможно поверить, что вы когда-то были детьми. Вы пыль — теперь ты это видел. Вы фосфор, железо, уголь и пара литров воды. Пока есть вода, она не дает пыли разлететься. Вы сходили с ума без воды, ваши тела бесились от страха, что останется только пыль.

Помнишь тот раз? Вы нашли кристалл величиной с дом. Вселенная бесконечно богата, там, под землей — другой мир, там растут металлы; ты это видел, бывали дни, когда ты мог сидеть и слушать, как вокруг со скрипом дозревают минералы. Вся Земля тебя ненавидела, ты знал, что тебе здесь не место, в этом изнаночном мире подозрителен не растущий камень, подозрителен ты. Ты пережил два завала, ты видел, как Земля пожрала товарищей, она забрала у тебя один глаз и сломала позвонок, который называют атлантом. На один миг ты подпер, своим позвоночником весь мир, с ужасом ощутил шевеление миллиардов людей на литосферной плите, которую удерживали твои кости. А очнулся ты уже в белой комнате: реанимация, искалеченное тело, трубки с кровью, вместо тебя рядом дышал аппарат, зеленая линия жизни, пенсия, тебе изготовили новый глаз, стеклянный, потом ты его то и дело мысленно вынимал и, словно в магическом шаре, вычитывал в нем судьбу.

Но все это было совсем давно, наступает еще один вечер, вечера кружатся над тобой, выбираются из леса, ходят вокруг тебя, как голодные звери. Кругом тишина. Тишина, нарушаемая лишь звуками воды во всех ее состояниях. За последние пару лет ты выкурил немыслимое количество табака. Но тебе все равно мало, воздух по-прежнему слишком чистый.

Ты спустился в город, со стеклом в голове, с болью в позвоночнике. Первые садовые домики. Собака разлаялась на твой удаляющийся силуэт. Когда ты скрылся из виду, она полаяла еще немного в твою сторону, потом на фонарь, потом на дерево, на забор, а затем на свой собственный лай, который отражался от погасших окон домов и который ее пугал. Собака умолкла и несколько минут ничего не могла понять. Переступила с лапы на лапу и, тихо заскулив, залезла обратно в будку. Дважды там повернулась, потом высунула в натриево-желтую полосу света, пересекающую бетонную дорожку, свой нос — две черные ноздри, усеянные большими клетками, словно печеночная ткань. Нос несколько раз дернулся вбок, глубоко вздохнул и застыл.

АРХИТЕКТОР

1 /

Внутри смеркалось быстрее, хотя одна стена дома была полностью стеклянной. За ней — большой сад, как проекция, как нечто фальшивое. Стеклянная стена тускло отражала помещение. Пространство. Пространство — это главное. Стекло еще подрагивало: гроза медленно удалялась. По небу бежали рваные облака, отовсюду капала вода.

Внутри открывается другой пейзаж и другая история. На стеклянном столике — опрокинутая ваза. Вода стекает на пол, петляет между поломанными экзотическими растениями, их выпученные реснитчатые цветы напоминают глаза и другие части человеческого тела. На полу беспорядок: галстук, брюки, запонки, красная блузка, две рубиновые сережки, похожие на капли крови. Портьера, сорванная прямо с карнизом. Перевернутый стол и стулья. Осколки бокалов. Голые ноги. Тело. Женщина. Рыжая. Голая рыжая женщина на ковре. Взгляд ее устремлен в пустоту. Она опускает глаза, на плече у нее проступает отпечаток мужской ладони. Еще — несколько шрамов, в остальном красивая.

Главное — пропорции. Архитектор включил воду. Он стоял в ванной перед зеркалом и наблюдал за рыжей: та совсем закрыла глаза и казалась спящей или же — учитывая погром в комнате — мертвой. Все женщины, которых Архитектор любил в последние годы, с ним дрались. Он не мог понять почему, но чувствовал, что дело в нем самом. Было в нем что-то, заставлявшее их пинаться и кусаться. Словно им хотелось выяснить, есть ли там на самом деле кто-нибудь, там, под этой кожей, внутри этой ухоженной, но уже стареющей оболочки. С рыжей все было точно так же. Даже хуже, гораздо хуже. Она колошматила по нему, как обезумевший санитар, делающий искусственное дыхание кулаками. Архитектор не мог понять, что именно она хотела в нем воскресить.

А теперь он стоял перед зеркалом, голый, и аккуратно, влажной кромкой полотенца, стирал кровь с разбитой губы. На спине и плечах пульсировали глубокие следы от ногтей. Архитектор ополоснул лицо и пристально посмотрел на свое отражение. Усталость во всем, пробивающаяся седина, невыспавшиеся глаза. Одно веко чуть подергивается. Он коснулся лица, чтобы остановить тик. Главное — пропорции, подумал он и снова опустил взгляд на женщину.

Набросив черный пиджак, Архитектор вышел из дома. Смеркалось, Вдалеке еще раздавались слабые раскаты хрома. Архитектор окинул взглядом сад: лето потихоньку подходило к концу, на ветках и траве блестели капли. Над горизонтом — последние отблески. Архитектор свистнул. Из дальнего конца сада к нему примчалась собака. Левретка. Змея на четырех лапах. Архитектор вообще любил, когда просвечивает внутренняя конструкция. Левретка в этом смысле была идеальна. Она несколько раз взвизгнула от радости и тряхнула костями у ног Архитектора. Рванула к машине, развернулась и примчалась обратно. Обежала несколько раз вокруг хозяина. Сумасшедший костлявый электрон счастья. Подпрыгивая, она скользила под кончиками пальцев опущенной руки Архитектора.

Он распахнул дверцу машины, собака юркнула внутрь, свернулась на заднем сиденье и теперь уже только сопела. Она была похожа на живую вязанку веток. Дверца захлопнулась. В ее стекле отразился дом, сад, далекий горизонт. Главное — перспектива, точка зрения. Архитектор завел машину, включил навигатор, посмотрел в зеркало заднего вида: рыжая женщина стояла в окне и, наклонив голову, вдевала в ухо сережку. Вторую она будет разыскивать долго и напрасно. Архитектор улыбнулся и небрежно махнул на прощание. «На перекрестке поверните направо», — сказала девушка с трахеостомией. Архитектор надавил педаль газа и послушно повернул в нужную сторону.

Машина мчалась по вечерней равнине; над полем — драные облака, на лобовом стекле — капли дождя. Позади осталось несколько деревень, заросли солнечных панелей, показались первые кошмары — пригороды, паранормальные явления, которые на картах и кадастровых планах выглядят, как злокачественные опухоли. Монокультурные районы, где массово уничтожается потребность в семейной жизни. Куда зубастые, загорелые химеры с плакатов девелоперских компаний заманили армии доверчивых клерков, у которых ипотека съела все мозги, и где те, узники крошащегося бетона, рушащихся новостроек, в итоге так и окончат жизнь в пахнущих известкой подвалах, вися, словно груши, на своих галстуках.

Архитектор, вздохнув, затормозил перед опущенным шлагбаумом. Звонок. Красный сигнал семафора. Архитектор сунул руку в бардачок, достал кольцо, надел его на безымянный палец. Докрутил кольцо, сомкнул и разжал кулак. По радио новости: «После вчерашнего происшествия опять встает вопрос: насколько целесообразным был весь этот дорогостоящий проект. Специалисты изучают соответствующие документы. Во вторник вечером, когда произошел обвал перекрытия вследствие некачественной чеканки швов и пострадали два человека, к делу подключилась полиция. Сегодня в интервью главный проектировщик здания отказался комментировать…» Архитектор выключил радио. Второй день кряду там говорили о том, что его утомляло. Говорили о нем.

2 /

Красные сигнальные огни мелькнули, словно догорающая сигарета. Послышался звонок, скорость изогнула звук, изменила его тональность. На переезде одна-единственная машина. Мужчина с бледным лицом. Промчавшись мимо шлагбаума, поезд полетел дальше. За окном проносился сумеречный пейзаж, освещаемый огнями состава. Юноша вглядывался в вечернюю полумглу над горизонтом, который колебался, как струна. Через приоткрытое окно в купе проникал холодный воздух. Резкий запах глины, полей, запах ручьев, разлившихся после сильного дождя. Юноша снова опустил глаза в книгу, стараясь не смотреть перед собой. Напротив сидела девушка, и он нервничал, потому что она была красивая.

Так они ехали еще с полчаса, как вдруг поезд начал тормозить и вскоре совсем остановился. Протяжно выдохнула гидравлика, заскрежетал металл. Потом тишина.

Он: нервно взглянул в сумерки за окном, потом опять в книгу; отражения в стекле, носки ботинок, колени; поерзал, зачем-то откашлялся, смутился: не слишком ли громко он кашлял; закинул ногу на ногу, вернул ее обратно, а потом снова принялся делать вид, что читает.

Она: сидит.

— Не знаете, где это мы? — осмелился он спросить спустя некоторое время.

— Видимо, где-то в поле…

Она подняла взгляд от конспектов и улыбнулась.

— Ага.

Юноша снова нервно уставился в книгу. Девушка наблюдала за ним.

— Архитектура? — уточнила она, вдоволь насмотревшись на имитацию чтения.

— Чего? — пошел он окольным путем. Будто бы делая ход конем. Будто так действительно можно было выиграть время.

— Любишь архитектуру? — уточнила она, зная, что юноша прекрасно ее понял.

— Ну… — он опустил книгу. — Меня взяли. Завтра сдаю документы на зачисление.

— А почему именно туда?

Юноша непонимающе заморгал.

— Чего? — снова пошел он в обход.

— Что в ней интересного? — терпеливо поясняла девушка. — В архитектуре.

— Я… — юноша вдруг не нашел, что ответить.

— Ты?

— Нет… — он совсем растерялся. — Ну, пространство.

— Пространство?

— Не знаю. Просто… Мне интересно пространство.

— Пространство — в смысле помещения?

Девушка рассматривала его с любопытством.

— Ну, например. В целом. Помещения и то, что за ними. Не знаю.

— Ага.

Юноша неуверенно кивнул. Он беспомощно поднес книгу к глазам, но вдруг снова опустил.

— А еще время. Главное — время.

— В архитектуре?

— Суть в том, чтобы… Создать пространство, в котором люди будут проводить свое время.

— Хм, — кивнула, задумавшись, девушка.

— Кто-то сказал, что для архитекторов нужно снова ввести смертную казнь…

— Если они испортят дом?

— Именно. Кому-то потом в нем жить…

Девушка усмехнулась. Взглянула в темноту за окном. Потом достала карандаш, быстро что-то чиркнула в конспекте и отложила один лист на столик. Юноша беспокойно глядел в книгу, но читать не мог. Он повторил про себя весь разговор и нашел его совершенно ужасным. Он злился на себя. Ему никогда не победить в себе скованность. Никогда не найти в себе силу. Прямоту, которая так восхищала его в других.

Когда поезд прибыл на Центральный вокзал, девушка попрощалась и вышла среди первых. Раздосадованный юноша снял с багажной полки рюкзак, взял со столика книгу, чтобы ее убрать, и тут заметил лист бумаги. С одной стороны — ксерокопия, какой-то антропологический текст (девушка, видимо, училась в одном из столичных университетов), с другой — номер телефона. Юноша растерянно огляделся. Высунулся из окна, но девушки на перроне уже не было. Снова посмотрел на листок, усмехнулся и спрятал его в книгу.

Когда он вышел из здания вокзала, было уже совсем темно. Он долго протискивался в толпе, раздал мелочь трем бедолагам, которые околачивались возле касс, потому что им не хватало пары крон на билет. Остановился под фонарем и в его желтом свете углубился в карту города. Он снял комнату в квартире, где обитали студенты, но предыдущий жилец должен был съехать только через несколько дней. До тех пор юноше предстояло пожить у будущего однокурсника, с которым он познакомился на вступительном экзамене. Слово за слово они разговорились, после обменялись парой сообщений.

Дом он нашел на удивление быстро. Здание выходило на шумный проспект, вдоль которого по обеим сторонам тянулись карликовые городские деревца, растущие из отверстий в металлических решетках. На перекрестке перед светофорами образовалась пробка, со всех сторон — пешеходы, бегуны, женщина с чихуахуа под мышкой. И все это двигалось, юноша за всем этим наблюдал и чем дальше, тем больше нервничал. Вновь долго жал на кнопку звонка. Достал телефон. Абонент недоступен. Юноша отступил немного назад, посмотрел наверх на темные окна. Раскрыл кошелек. Пара монет. Позвонил в дверь. То же самое.

3 /

Архитектор остановился на перекрестке и ждал, пока загорится зеленый. Левретка на заднем сидении поднялась, безо всякого повода тихо два раза тявкнула и забавно, по-кошачьи переступила с лапы на лапу. Архитектор протянул руку назад и почесал собаку за ухом. Левретка успокоилась и снова легла, закрыла нос лапой и глубоко вздохнула. В боковое стекло Архитектор заметил юношу, который стоял у дома и не мог дозвониться в дверь, лицо его казалось знакомым. Словно они где-то встречались, но трудно вспомнить, где именно. Загорелся зеленый, Архитектор нажал на газ и сразу же забыл о юноше.

Стройка. Площадка, разъезженная грузовиками и тяжелой техникой. Архитектор вышел из машины и хлопнул дверцей. Ведя левретку на поводке, он устремился навстречу хаосу. Собака держалась рядом с хозяином, поджав хвост, в смятении от грохота стройки, который перекрывал все другие звуки. Столбы с галогеновыми прожекторами, вокруг них — тучи мошкары. Люди в оранжевых касках и защитных жилетах — ходят туда-сюда, о чем-то говорят, но в этом шуме не разобрать ни слова. Всё устремляется к могучему жерлу — котловану здания. Повсюду кисло пахнет цементом. Опорные конструкции из арматуры, пучки кабелей по стенам, стоячая вода. В котловане идут работы.

Чуть в стороне — археологический раскоп. Искатели костей и черепков, рассыпавшиеся по площадке, утыканной бумажными метками. У них всего пара дней, они ничего не успевают. Вскоре весь их неолит зальют бетоном. Суетливые, порывистые движения костлявых фигур с бегающим взглядом, сутулые, сгорбленные спины, под драными свитерами остро выступают плечи. Они и сами похожи на археологические экспонаты. Держа в нетвердых руках щетки, они осторожно прикасаются ими к глине. Архитектор представил себе звук, с каким портится их зрение. Слабое шуршание, скрип роговицы, которая после целого дня работы уже не способна фиксировать занесенные землей предметы. С наступлением сумерек зажигаются прожектора, археологи будут продолжать работы до глубокой ночи.

Архитектор подошел к неказистому строению, собранному из блок-контейнеров. Привязал собаку к перилам и поднялся по металлической лестнице. Левретка, растерянная и напуганная грохотом, заскулила. Она трясла головой. Сновала из стороны в сторону. Архитектор вошел внутрь и захлопнул за собой дверь. Грохот прекратился, Только металлические стены время от времени дребезжат, когда мимо проходит очередной грузовик. Яркий свет лампочек. Внутри все белое. На стене — выгоревшая красотка с огромной искусственной грудью, ладонь зажата между ног. Несколько человек в оранжевых спецовках и касках. Сидят за хлипким столом, стиснув в руках пластиковые стаканчики и молча уставившись в телевизор, висящий в углу. Архитектор поднял глаза на экран и увидел себя: он сидит в телестудии и что-то говорит. Запись интервью. Напротив него — рыжая женщина в костюме. В ушах — красные сережки.

— Изначально речь шла о реконструкции, но теперь создается впечатление, что вы строите здание заново. По мнению экспертов, ваш проект совершенно не учитывает окружающую застройку, — напирает она.

— В любом стоящем здании содержится элемент насильственности, — медленно и негромко отвечает Архитектор. — Оно либо заискивает перед окружающей застройкой, либо ведет с ней войну. В определенных условиях возможны оба варианта. Я выбираю второй.

— Вы же не можете вот так взять и отмести все возражения. Мнения по этому поводу сильно расходятся! — горячится ведущая.

Архитектор внимательно ее разглядывает. Он еще не знает, как она запрокидывает голову, когда занимается любовью, какие созвездия родинок скрываются под ее блузкой, не знает, как решена ее конструкция. Они подрались уже после интервью.

— Проект победил на конкурсе, — наконец произнес Архитектор спокойным голосом, — подобные претензии в настоящий момент совершенно беспочвенны.

— А как вы относитесь к петиции протеста, под которой уже подписались тысячи человек? Многие считают, что этот проект сильно исказит облик города…

Архитектор с улыбкой посмотрел на ведущую.

— Все здания в округе — лишь копий копий. Ни одно из них не несет в себе оригинальной идеи. Ни одно нельзя назвать по-настоящему ценным. Искажать здесь нечего.

— Однако после вчерашнего происшествия остро встал также вопрос безопасности. Каким образом в столь масштабном проекте могло произойти что-то подобное?

— Это скорее вопрос к инженеру-проектировщику, — сухо отрезал Архитектор.

— Вы же знакомы со всей документацией.

— В будущем подобные инциденты исключены.

— Как вы можете заявлять об этом с такой уверенностью? Это уже второй случай…

— В обеих ситуациях, — медленно отчеканил он каждое слово, как будто оно весило по меньшей мере тонну, — имел место человеческий фактор.

— Ваши последние проекты вызывают массу критики…

— Нет. Они вызывают абсолютное непонимание. Люди не улавливают то личное, что есть в настоящей архитектуре, они воспринимают эти здания чисто механистически.

— Нельзя ли конкретнее?

Архитектор глубоко вздохнул.

4 /

Официантка переключила телевизор на музыкальный канал. Рыжая ведущая и архитектор исчезли. Юноша сидел один в пустой кофейне. На столике перед ним — кружка с остывшим кофе. В душе — непривычная завораживающая неопределенность. Он сидит здесь, один где-то в чужом городе, утром он впервые пойдет в свой университет; казалось, что его жизнь мчится в совершенно неведомом направлении. В животе раз за разом возникала горячая волна, поднималась вверх до самого носа, так что приходилось глубоко дышать. Это был порыв чего-то нового, неясный мандраж.

Однокурсник, у которого юноша должен был ночевать, все не брал трубку. Электронные часы над прилавком показывали начало одиннадцатого. Юноша вынул из книги лист бумаги, оставленный попутчицей. Перечитал текст ксерокопии.

В священной роще вокруг дерева описывала круги одинокая фигура. Лесной царь, наводящий ужас. Жрец и убийца одновременно. Старец с глазами навыкате, бредящий от бессонницы. В дрожащей руке он сжимал меч. Долгие годы старец ждал своего врага. Но враг приближался — в этом не было сомнений, он шел своим путем где-то за границами леса, за границами тьмы. Проносились годы, и убийца, ждущий своего убийцу, Согнулся под тяжестью лет и важностью своей миссии. Приближался его преемник, который снимет с него это тяжкое бремя и взвалит на свои плечи. Когда это случится, увядший лес расцветет, и цветы станут алыми и крепкими, напоенные свежей кровью нового владыки.

Юноша перевернул листок и набрал номер, написанный на обороте.

5 /

Архитектор нахлобучил строительную каску и направился к выходу, по дороге легонько постукивая по стене ногтями и костяшками пальцев. На площадке повсюду техника, прожектора, облачка пара, поднимающиеся от потрескавшихся губ. Откуда-то из глубины тоннеля один за другим выныривают грузовики с грунтом. Архитектор подошел к месту, где несколько рабочих заливали бетоном конструкцию из арматуры. Поговорил с прорабом, заглянул в бумаги, покачал головой.

С перил, к которым он привязал собаку, свисал пустой ошейник. Архитектор оглянулся по сторонам и продолжительно свистнул. Свист затерялся в грохоте стройки. Рев двигателей, шипение гидравлических цилиндров, скрежет ковшей. Надо всем этим — стрелы башенных кранов, чернеющие зигзагами на фоне неба, словно причудливые графики.

Архитектор подошел к краю стройплощадки: к ней примыкал небольшой парк, дальше тянулась обычная застройка. Снова приложил пальцы к губам и свистнул. Долго стоял и ждал. Ничего не происходило. Мимо проследовал бегун в обтягивающем спортивном костюме и оставил после себя неприятный запах дыхания. Обдал животным духом, профильтрованным горячими раскочегаренными легкими. Собака как сквозь землю провалилась. Архитектор искал ее почти час и, притомившись, решил, что лучше обзвонить утром окрестные питомники.

Когда он припарковался перед домом, было уже половина двенадцатого. Выключил фары, хлопнул дверцей. Дом. Сырая архитектура, темное здание из материала наподобие шифера. Архитектор постоял, вдыхая прохладный ночной воздух и разглядывая постройку: хрупкая, уязвимая, несущие конструкции угадываются за фасадом. Она словно взывала к вандализму. К тому, чтобы в ней пробили новые окна или двери. Когда макет здания был готов, Архитектор, хоть и остался доволен проектом, ощутил сильное желание вдребезги разнести его кулаком. Необъяснимый порыв, который возникает вблизи хрустальных ваз и младенческих черепов.

Архитектор пересек огромный сад: декоративные деревья, кусты магнолии, закутанные в полиэтилен по случаю ливня. Отпер дверь дома и вошел внутрь. В коридоре — только дежурный свет. Архитектор тихо ступал по неосвещенному дому, нарезанному на помещения, которые изнутри тоже выглядели хрупкими и уязвимыми. Темные углы, лестница на второй этаж с двумя пролетами. Посреди гостиной широкая прямоугольная колонна, грандиозный аквариум с голубой неоновой подсветкой. В воде одиноко парила огромная медуза. Живая трансляция атомного взрыва. Могучее прозрачное тело. Регулярные сокращения студенистой шляпки, мягкие, тягучие движения, левитация. Архитектор подошел к столу. Три недопитых чашки с кофе. Архитектор взял одну из них и поднес к лицу. Кофе еще не остыл.

Поднявшись по лестнице. Архитектор взялся было за дверную ручку, но вдруг замер. Из-за двери послышался голос. Архитектор осторожно нажал на ручку, прошел через две темные комнаты, голосов стало больше, но все еще было не разобрать, что они говорят. Он остановился у приоткрытой двери в свой кабинет и заглянул в светлую щель. У стола — высокая женщина в черном платье. Красавица, но слишком много костей. Отовсюду что-то выступает: ребра, скулы, ключицы — словно огромные брови над грудями, гребни плеч и локтей, шипы позвонков, подбородок, тазовые кости, как огромный окаменевший цветок орхидеи. Архитектор любил эту удивительную конструкцию. Ему никогда не надоедало наблюдать, как перестраивается анатомия этой женщины, когда та грациозно подпирала голову своим полуметровым предплечьем, делала глоток из бокала и пропускала сквозь череп сигаретный дым.

Напротив женщины стояли двое мужчин в черных костюмах и с важным видом. Между ними определенно имелось сходство, но их анатомия была прискорбно непримечательна.

— Когда вернется ваш муж? — спросил один из них, с ковбойским галстуком и лицом, выбритым так, что все горло было в красных пятнах.

— Не знаю, я его уже две недели не видела, — равнодушно ответила женщина. Она возвышалась над ними почти на голову.

— Можно взглянуть сюда? — спросил тот, у кого не было даже пятен, чье лицо было настолько неинтересно, что его пропорции тут же забывались, стоило только отвести взгляд. Единственное, что выделялось, — нижняя губа, которую мужчина время от времени покусывал. Ничего необычного, но в пустыне его лица это был настоящий оазис.

— Пожалуйста…

Полуметровое предплечье, сочлененное с полуметровой плечевой костью, изобразило неопределенный жест.

Мужчины склонились над столом, и некоторое время слышался только шелест перелистываемых бумаг. Словно кто-то сгребал листья в парке. В этом шуршании чувствовалась сноровка, чиновничья расторопность, ловкость насекомого, которая с годами поселяется в пальцах менял, банкиров, таможенников и паспортистов на границе. Они рылись в бумагах, согнувшись над столом, как два богомола.

— Что это за чертежи? — спросил тот, что с пятнами.

— Покажите. — Женщина взяла кальку в руки. — А, дворец Кинских.

— Зачем ему это?

— Наверное, любопытная планировка.

— Хм-м… — промычал задумчиво тот, что с нижней губой. — А почему именно дворец Кинских? Ведь это старое здание.

— Во время его постройки постоянно возникали проблемы со статикой, но в итоге их решили. Может быть, поэтому.

Оба незнакомца задумчиво глядели на чертеж, а женщина тем временем села и закинула ногу на ногу, словно это две влюбленные лошадиные головы с девичьего рисунка, но ни у одной лошади не бывает настолько тощей головы, так что скорее она перебросила их, словно два цепа. Два влюбленных цепа.

— И как их решили? — сухо спросил тот, что с пятнами.

— Главного архитектора замуровали в фундаменте дворца. И все наладилось.

Мужчины выразительно посмотрели друг на друга.

— Нам придется взять это с собой.

Женщина пожала плечами. Мужские пальцы опять забегали, как паучьи лапки, зашуршали листы.

— А это что? — спустя некоторое время спросил второй и дважды закусил губу. Наверное, так ему лучше думалось. Он закусывал губу методично, будто жал на педаль прялки.

— План первого этажа этого дома.

— Подождите… — прялка остановилась, и лицо снова превратилась в пустыню, — этот дом… проектировал ваш муж?

Оба гостя теперь с интересом и легким подозрением оглядывались по сторонам.

— Да, — холодно кивнула женщина и закурила сигарету.

— Относительно новое здание… — произнес тот, что с пятнами, скользя любопытным взглядом по стенам.

— Оно еще не совсем закончено. Остались некоторые детали. Пара украшений, — женщина выпустила изо рта полуметровое облако дыма и после небольшой паузы продолжила: — Но вообще это не совсем дом.

— Простите? — переспросили пятна.

Женщина снова глубоко затянулась.

— Он создавал не дом… Скорее записную книжку, дневник.

Тишина.

— В смысле — «дневник»?

— В прямом. Он проектировал это здание как воспоминание о своей жизни… О себе самом.

Пятна.

Губа.

— А можно поконкретнее?

— Конечно!

Женщина встала, распахнула дверь, включила свет, кивком показав обоим мужчинам, чтобы те не отставали.

— Все пропорции здесь следуют из его физиологии, — продолжала она, словно экскурсовод в замке, — его роста, длины костей, кровяного давления и прочего. Пространство каждой комнаты, измеренное в литрах, кратно объему его легких. Он всегда отталкивался от дыхания.

Пятна многозначительно посмотрели на губу. Гости, осторожно пригнувшись, шли по коридорам, словно здание вдруг стало опасным.

— Дом устроен по принципу кровообращения, — женщина обвела рукой пространство вокруг. — Проходя по комнатам, вы повторяете направление тока крови — насыщенной и не насыщенной кислородом.

Они спустились на первый этаж. Мужчины разглядывали медузу, пульсирующую в аквариуме.

— Это… — изумленно начал тот, что с губой.

— Это сердце, — кивнула женщина.

Мужчины зачарованно смотрели на огромную медузу. Женщина между тем незаметно оглянулась на лестницу: дверь спальни беззвучно закрылась.

— Всё это одновременно воспоминания, — сообщила она озадаченным визитерам. Те посмотрели на нее с какой-то тупостью, которая вдруг поселилась в каждом их движении.

— Когда ему было двенадцать, — объяснила женщина, — его ужалила медуза, с тех пор он их боится.

Они осматривали первый этаж. В комнатах постепенно зажигался свет.

— Иди вот. Вся мебель в этой комнате сделана из дерева, которое в день его рождения посадил его отец. Рисунок обоев воспроизводит движения рук его матери, когда она шила. В молодости она была вышивальщицей и умела плести невероятно сложные кружева.

Мужчины разглядывали стены, время от времени к чему-то прикасались, но тут же отдергивали руку, словно совершив нечто предосудительное, и снова возвращались в безопасность своих пятен, своей губы.

— Здесь нет ничего, что не было бы каким-то образом значимо в его жизни.

— А вы?

Женщина, остановившись возле домашней библиотеки, задумчиво разглядывала рубиновую сережку, подвешенную за дужку на абажур. Когда она оглянулась, в лице ее мелькнуло что-то неожиданное, налет невыносимой тоски. Женщина опустила глаза и едва заметно усмехнулась.

Гости даже не заметили, как вдруг оказались в прихожей. Хозяйка медленно, но бескомпромиссно проводила их к выходу.

— Завтра его отстранят, — сообщил тот, что с губой.

Женщина ничего не ответила, только распахнула дверь. Наверное, поэтому тот, что с пятнами, добавил:

— У него заберут проект…

— Он еще вернется, вот увидите. — Женщина слабо улыбнулась. — Он всегда умел найти дорогу назад.

6 /

Юноша с девушкой в молчании брели по городу. Светало, на улицах было тихо и пусто. Они шли мимо старых домов, по кривым улочкам, по гладким камням брусчатки. Остановились, и юноша сначала робко, а потом уже сильно и на удивление самоуверенно обнял девушку и притянул к себе. Поцелуй был такой долгий, что за это время окончательно рассвело. Их миновал прохожий: глаза еще спят, во рту — сигарета. Они отошли в сторону, свернули в проулок, юноша сделал шаг назад, прижал девушку к стене и снова поцеловал. С таким жаром и страстью, которые до сих пор не были ведомы ни одному из них. Дрожащими руками они скользнули друг другу под очередной слой одежды. Девушка вцепилась ногтями в спину и провела ими вдоль позвоночника. Юноша чувствовал, как царапины на спине пульсируют, чувствовал, что живет, что с каждым движением, с каждым прикосновением губ его от затылка до подушечек пальцев наполняет незнакомая внутренняя сила, которая пробегает внутри него электрическим током. Девушка (глаза лихорадочно горят) вдруг укусила его губу, от неожиданной боли он шумно выдохнул, и оба почувствовали металлический привкус крови. Девушка целовала его яростно, словно нанося удары. Она как будто задыхалась, и только из него, из трещины в его губе струился свежий морозный кислород.

Когда полчаса спустя они, всё еще разгоряченные, застегивали всевозможные пуговицы, молнии и пряжки, разглаживали мятую одежду и, держась за руки, уходили навстречу новому дню, полному птичьих голосов, у юноши кругом шла голова оттого, что что-то переломилось, и теперь никогда уже не будет, как прежде.

Они прошли мимо бывшего дворца Кинских. Ни один из них не заметил левретку без ошейника, которая, свернувшись клубком, спала у главного входа. Собака подняла голову, как будто что-то почуяла. Поднялась на лапы, встряхнулась и зевнула. А потом не спеша затрусила по улице, по которой только что ушли юноша и девушка. Левретка припадала на одну лапу. Но направление она знала точно.

РОСТ КРИСТАЛЛА

Все началось с пустяка. С крохотного зернышка. Это мог быть вулканический пепел, пыльца, соринка, мельчайшая песчинка пыльной бури, принесенная воздушными потоками. Каждый день в атмосфере сгорают тысячи метеоров, и, возможно, это был микроскопический обломок одного из них. Последний осколок маленькой планеты. Кусочек камня с другого края вселенной. В морозной вышине на поверхности зернышка оседают молекулы воды, оно быстро обрастает льдом, возникает зародыш кристалла, прозрачный водяной бриллиант, который быстро растет, тяжелеет и опускается на землю. У него шесть лучей, он безупречен и неповторим. На свете нет двух одинаковых снежинок. И эта совершенно уникальна, она летит вниз сквозь гектолитры воздуха, сквозь бесконечную глубину небес, пока наконец с подкупающей непосредственностью не приземляется в самое что ни на есть прозаическое место: ледяным зубчиком она цепляется за ткань рукава Анниной рубашки.

Анна разглядывает снежинку с легким удивлением, представляя себе, что где-то внутри прячется маленькое зернышко, камушек; возможно, это единственное, что осталось от планеты с другого края вселенной, а снежинка, хрупкий парашютик, доставила его прямо ей на рукав. Так рассказывал когда-то отец: снег, снежинки — это маленькие водяные кристаллы, в которых к нам спускаются кусочки вселенной. Анна часто вспоминала отца. Вспомнила его и сейчас, разглядывая снежинку на рукаве и как будто даже ощущая ее вес. Снежинка быстро таяла, потому что стоял конец лета — тем более необычно было ее появление. Анна осторожно поднесла снежинку ко рту, а когда та растворилась на языке, проглотила ее вместе с последним кусочком планеты и улыбнулась, на мгновение почувствовав, что связана теперь единой нитью с остальной вселенной.

— На такой высоте это случается, — сказал Ондржей, когда Анна упомянула о снежинке, и обвел рукой вокруг.

Вокруг были горы. Горный хребет. Анна с Ондржеем отправились сюда, чтобы отдохнуть от сложных светских игр. И вот теперь, запыхавшиеся и счастливые от переизбытка движения, они поднимались на перевал, через который грузно перекатывались клочья облаков. Вниз уходили глубокие ущелья, и когда из-под подошвы ботинка выскакивал камешек и падал в пропасть, раздавался такой грохот, словно сорвался огромный кусок скалы.

Анна видела перед собой взмокшую спину Ондржея, на которой знала каждый позвонок и каждый мускул, могла угадать расположение крупных родинок, разбросанных вдоль позвоночника. Она прекрасно помнила карту Ондржея и уже вполне научилась быть внимательной — по отношению к другим и к себе. Они жили вместе четыре года, столько же была их разница в возрасте. Анна, что было вполне естественно, нашла мужчину моложе себя. Период пассивности, период, когда она искала отношений, которые могли ее сформировать, закончился. Анна затвердела и подсознательно нашла того, кого теперь могла бы формировать сама. А Ондржей (он бросил юрфак, а теперь, скрепя сердце, учился на третьем курсе экономического) был податливым, как пластилин. Ничему не сопротивлялся.

Ондржей вел с Анной тихую окопную войну за ребенка. Он хотел его, она — нет. Пока нет. Анну ужасала мысль о том, что их отношения могут принять такую конкретную, осязаемую форму. Но война велась еще за одного ребенка. За ребенка внутри Ондржея. Ондржей был неисправимый, прекраснодушный мечтатель, приходящий в бурный восторг от чего угодно. Поначалу это было как глоток свежего воздуха, но вскоре выяснилось, что за восторгами не стоит ничего глубокого. Всю энергию Ондржей расходовал на воодушевление, а потом быстро терял интерес. Он собирался заняться творчеством, но все как-то не складывалось. Он был непризнанным художником, подчас мечтал написать книгу. Играл в свое время на поющих чашах, потом купил синтезатор, провел несколько несчастных недель, извлекая из него какие-то звуки, а потом окончательно его забросил.

Ондржей самозабвенно наслаждался разнообразием мира, где ему довелось родиться. Раз за разом испытывал приливы вдохновения и творческих сил, которым не умел найти применение, которые в нем копились и гнили. Порой под давлением этих паров дружелюбие Ондржея оборачивалось полной противоположностью. Хрупкий и добродушный Ондржей вдруг взрывался и вместо холостых восторгов извергал ребяческую злость по совершенно незначащим, пустяковым поводам. Анна же становилась молчаливым свидетелем этих взрывов, вполне ей понятных. Ондржей любил Анну. Восхищался ей. Его беспорядочность не касалась только одного — женщин. Анна быстро обнаружила причину, простую и грустную. Ондржей на самом деле искал не женщину, он всячески пытался найти мать. Тайно и раз за разом он создавал ее из каждой своей девушки. Анна ощущала эту тягу, эту тайную работу чувств внутри Ондржея. А поскольку раскрыла она ее довольно скоро, то сопротивлялась ей изо всех сил, и это напряжение стало основой их романа. Именно здесь, вопреки любой логике, кружным путем, через противоположный полюс магнита, и возникало то притяжение, которое они испытывали друг к другу.

Анна Ондржея тоже любила, он был ей нужен — в первую очередь, физически. Ни разу в жизни она не встречала мужчины, настолько ее привлекавшего. В минуты откровения она даже признавалась себе, что испытывает к нему какое-то декадентское влечение именно из-за его незрелости, из-за ребенка, который в нем оставался, которого она всем существом ненавидела и с которым вела тайную жестокую борьбу.

Анна любила Ондржея, хотя видела, как он раз за разом сворачивается калачиком. Как снова превращается в маленького мальчика, отказываясь что-либо в жизни воспринимать серьезно и со всей ответственностью. Ондржей никогда не рисковал. Его воодушевление было лишь игрой, его ярость — просто детской обидой, а его настойчивое желание иметь ребенка — желанием обрести самого себя. Себя в уменьшенной версии. Анну это пугало. Она прекрасно осознавала, что именно неуверенные и незрелые люди, если не отдают свою незрелость на службу радикальным политическим идеям, больше всего ждут, когда уже смогут воспитывать потомство. Несостоявшиеся люди стремятся перескочить определенные этапы жизни и заранее примеряют роли, которые им, в их полудетском представлении о себе самих, кажутся серьезными и взрослыми. Такие люди часто от отчаяния заводят собаку, дабы подчинить ее своей жуткой, абсолютной власти. Вот и незрелость Ондржея ярче всего проявлялась в том, что он горел желанием иметь детей. Не ради любви к кому-то, любви к женщине, любви, плодом которой стал бы ребенок. Дети были для Ондржея объектом самореализации, беззащитными зеркалами собственного, печально наивного существования.

Когда из-за спины Ондржея показалась тропа, Анна заметила впереди Петра и Ленку. На данный момент — их ближайших друзей, с которыми они долго планировали эту поездку в горы. Петр, молодой врач, вел с Ленкой окопную войну за смысл их отношений. Правда Ленка, равно как и все остальные (за исключением Анны, с которой Петр однажды поделился переживаниями), об этом даже не догадывалась. Петр и Ленка оба были умны, но каждый по-своему. Ленка думала телом. Энергичная, непосредственная, она обладала завидной практичностью — так называемым здравым смыслом. Она любила Петра искренне и искренне страдала от уколов логики, которыми Петр зондировал ее чувства. Петр мыслил так же, как и зарабатывал деньги: как хирург. Свой роман с Ленкой он медленно и внимательно вертел в руках, точно математическое уравнение, точно числовую матрицу, которую можно читать в обе стороны. Петр ревновал. Был с Ленкой внимателен и суров.

Их любовь, которая длилась уже много лет и которая, очевидно, выматывала и разрушала их обоих, представляла для Анны полную загадку. Никто не отваживался заглядывать в те дебри, где сквозь искреннее, стихийное чувство Ленки прорастала немилосердная алгебра ревности Петра. Ревность была двигателем его ума. Ревность гнала Петра, словно полярного исследователя, в темные и ледяные области чувств, за последнюю параллель, куда еще не ступала нога человека.

Причина болезненной ревности Петра коренилась в свойстве Ленки, которое сама она за собой не замечала. Ленка естественно и непреодолимо привлекала мужчин. Это был наркотический флирт, не подвластный осознанному контролю. Свою роль здесь играла непринужденность Ленки — спонтанная, граничащая с провокацией. Большинство мужчин совершенно теряли голову. А Петр слишком часто оказывался свидетелем этого. Он любил Ленку, любил ее, наверное, даже больше, чем она его. Но его любовь проявлялась в том, что он Ленку мучил. Петр регулярно устраивал сцены и заставлял ее раз за разом соглашаться с тем, чего сама она не осознавала. Ленка не могла взять в толк, чего от нее хотят, и со слезами на глазах в десятичасовых разговорах убеждала Петра, что любит его. Он знал, что Ленка ему не лжет, что она никогда ему не изменяла, но логика саморазрушения заставляла его продолжать допрос.

Петр сам себе становился противен, делался холоден и молчалив, впадал в апатию. Ленка не понимала этих перепадов настроения, они преследовали ее, терзали, и свои терзания ей приходилось разбирать (правда, безуспешно) в барах со случайными мужчинами. Собеседники Ленки в первые же минуты влюблялись в нее до смерти, а потом еще долгие месяцы совершали множество глупостей. Петр наблюдал за этим на расстоянии, ревновал и мстил Ленке за свою ревность — так они и ходили по кругу, старели и теряли последние остатки мужества, чтобы изменить отношения или разорвать их.

Вот и сейчас Петр погрузился в раздумья о том, почему недавно он так жестоко обошелся с Ленкой. В холодном молчании поднимался он по склону. Несколько минут назад Анна показала всем снежинку на рукаве и поведала о космическом зернышке, которое могло быть внутри. Петр побледнел. Он вспомнил о другом зернышке, и, словно веер, перед ним развернулся недавний разговор в больнице, в ординаторской, куда Ленка пришла с благим намерением помочь ему скоротать начало тягомотной ночной смены.

Петр стоял у окна и смотрел на закат, комната погружалась в зеленоватые сумерки, в воздухе витал запах дезинфекции. Оба они молчали. Петр разглядел в оконном стекле небольшой изъян — маленький камешек, зернышко нерасплавленного кварцевого песка. Зацепившись взглядом за этот изъян, Петр провел камешком по крыше дома напротив. За спиной сидела Ленка и плакала. Плакала почти беззвучно, слышалось только тихое поскуливание, периодические спазмы в горле и едва различимый хруст носового хряща, когда она растирала по лицу слезы.

Несколько минут назад Петр сказал, что им, наверное, лучше разойтись. Мол, он уже не знает, как быть дальше. Петр сухо требовал от Ленки признания в измене, которой никогда не было. Ленка долго и напрасно что-то объясняла, потом заплакала и теперь, отупев от слез, смотрела, не отрываясь, на линолеум и время от времени шмыгала носом.

Петр в безмолвной ярости мрачно убеждался, что на этот раз все абсолютно серьезно. Ему вдруг показалось, что их отношения похожи на некроз. Напоминают зуд в ампутированной конечности, на который иногда жаловались пациенты с отделения реабилитации. Любовь незаметно и почти безболезненно перешла в сожительство, но они с Ленкой живут параллельно, и в их отношениях нет точек пересечения. Так говорил себе Петр, зная, что лжет, ведь они любили друг друга по-настоящему. Петр стоял у окна, наблюдая за одним особенно некрасивым ребенком, как тот бегает по детской площадке и вытворяет всякие глупости. Петр зацепился взглядом за камешек в стекле, подставил этот изъян ребенку вместо головы и водил им туда-сюда, пока не надоело. Отпустил камешек. Стоял, молчал и чувствовал себя отвратительно. Слушал плач женщины, которую любил на свой невозможный лад. Помирились они, когда уже светало. Утолили свою страсть прямо на столе Петра, а потом спали, крепко обнявшись, под белым халатом на прорезиненной медицинской кушетке.

Теперь же четверо друзей поднимались вверх по склону горы, волоча в себе собственные жизни, и каждый по-своему смотрел на долину, которая простиралась перед ними внизу, вырезанная в известняковом массиве ледяным горным потоком. Вода в реке была прозрачной, зеленоватого цвета, напоминавшего о дезинфекции, и когда Анна утром, стоя на мостике, разглядывала бегущий поток, ей показалось, что струи воды светятся, как фосфор.

Когда они, наконец, добрались до перевала и, переводя дыхание, один за другим осторожно заглянули в бездну, Ленка тоже засветилась.

— Красота! — любуясь видом, воскликнула она с подкупающей непосредственностью.

Петр еле заметно кивнул. Мыслями он находился в другом месте. Где-то в Ленке. «Красота», — повторял он про себя, пока это слово не утратило какой-либо смысл.

Анна тоже кивнула. Она, как и все, видела вокруг и там внизу пугающие пространства, и ее ум, искалеченный строгой прямоугольной геометрией города, тоже счел их прекрасными. Анна вспомнила отца. Задумалась о горных породах, лежащих под ногами, о минералах, которые растворяются в подземных водах, а те потом выходят на поверхность, видела, как эту воду пьют косули и горные птицы, и минералы становятся частью их тел, их костей, движутся по их кровяным руслам, питают их нервную систему. Видела, как разлагается тело животного, минералы снова возвращаются в землю, и круг повторяется.

— Романтика… — вдруг мечтательно произнес Ондржей, не столько имея в виду пейзаж, сколько провозглашая свой жизненный манифест. Анну тут же охватило раздражение.

Как назло, ей неожиданно вспомнился Иоганн Винкельман (она в конце концов выучилась на историка искусства), Иоганн Винкельман был искусствовед, и его лет этак двести пятьдесят назад при виде альпийского пейзажа стошнило от отвращения. Да, Винкельман, человек с изысканным вкусом и чувством прекрасного, представитель старого мира, в котором люди еще умели видеть то, что действительно находится перед глазами. Этот каменный хаос, этот литосферный кавардак был бы ему омерзителен. Анна думала об искусствоведе, которого стошнило от того, что она сейчас видела; переводила дыхание, смотрела в долину на фосфоресцирующий поток, и горы вдруг показались ей безобразными. От избытка пространства у нее закружилась голова. Анна даже почувствовала нечто все больше напоминающее злость. Стиснула зубы. Но потом поняла, что злиться на пейзаж смешно и глупо, и тут же осознала, откуда взялась эта злость.

Ондржей, стоящий над обрывом, прикрыв веки, словно пародия на Каспара Давида Фридриха, пробудил в Анне волну стыда. Между ними снова возник ребенок. О Каспаре Фридрихе Анна вспомнила неслучайно. Репродукцию его «Странника над морем тумана» она разглядывала утром в вестибюле гостиницы. Ждала, пока все остальные закончат завтракать, и смотрела на картину под аккомпанемент телевизора, висящего над стойкой администрации. Возле телевизора собралось несколько пенсионеров, они несмело и нескладно кивали в такт механическому ритму ударных. На экране выводила рулады какая-то селянка, исполняя песню о кукушке и вечной любви.

При виде Ондржея, который, расставив ноги, блаженствовал на краю пропасти, Анна вновь услышала эту мерзкую песню и ощутила приступ тошноты. Она не хотела видеть Ондржея в таком безобразном обличье и попыталась перенести свою злость на Ленку. Это с ее невинной и спонтанной фразы о красоте все началось, это она в глазах Анны превратила Ондржея в странника над морем тумана. Но непосредственность служила Ленке надежной броней, и злость стекла по ней, как электричество по клетке Фарадея, вновь обратившись на ни в чем не повинного Ондржея, на ребенка внутри него.

К счастью, погода стала меняться. Все с опаской поглядывали на вершины гор, где клочья облаков слились в сизую тучу, треснула первая молния, и вскоре раздался оглушающий гром. На землю упали первые тяжелые капли. Все четверо, не сговариваясь, побежали назад, в долину. Дождь быстро превращался в ливень. В последнюю минуту они успели спрятаться под небольшим деревянным навесом. Промокшие, они стояли под крышей, на ботинки летели мелкие брызги, а уши закладывало от грома, такого сильного, что казалось, будто сами Альпы трещат от вершин до подножий. Настроение у всех было приподнятое: они рассказывали страшные истории, пили из термоса горячий грог. Через час гроза разрядилась и прекратилась так же быстро, как и началась. Четверка спускалась вниз, вдыхая свежий грозовой воздух, обходя ручейки, бегущие по тропинкам. Низкорослые елочки сбрасывали с веток капли, а где-то вдалеке, на другой стороне гор, еще погромыхивало.

Спустившись пониже, они встретили старика. Чуть поодаль от тропинки он, склоняясь к земле, голыми руками выгребал из ямы влажную песчаную глину, время от времени помогая себе лопаткой. Трудился он увлеченно, не замечая никого вокруг. Анна остановилась, Ондржей оглянулся на нее, но продолжил неуверенный спуск по скользким камням вместе с остальными.

Анна не могла понять, что откапывает этот человек. Он аккуратно разгребал землю вокруг чего-то торчащего из ямы. Анна из любопытства свернула с тропинки и направилась к старику. Тот заметил ее не сразу, поднял глаза и приветливо улыбнулся. Поздоровавшись с ним по-немецки, Анна молча наблюдала за работой, потому как больше на этом языке не могла ничего сказать.

Опустившись на колени, старик осторожно пытался выдернуть из земли что-то вроде корня. В конце концов он вытащил из ямы почти полуметровую твердую кривую трубку. Рассмотрев ее, он с трудом (опершись рукой об колено) встал и победоносно вложил эту трубку Анне в ладонь.

— Blitz, — проговорил он старческим ртом.

Анна улыбнулась и пожала плечами.

— Blitz, — с сияющими глазами повторил старик.

— Blitz? — неуверенно переспросила Анна, пробуя на вес кривую каменную палку. Рассмотрела ее со всех сторон. Заметила, что она полая. Снова пожала плечами.

— Blitz, Blitz! — засмеялся старик и показал на небо. Анна посмотрела вверх, потом на старика, который, надув щеки, изображал грозу. Высоко подвыл руку, опустил ее до самой земли, сунул палец в мокрую глину и прогремел.

— Blitz!

— Молния! — изумилась Анна.

Она снова внимательно посмотрела на трубку. Каменная молния. Старик весело кивал головой, все повторяя (теперь уже сам для себя) единственное слово, составлявшее их разговор. Анна снова вспомнила отца. Однажды он действительно рассказывал ей об окаменевших молниях. О сильных разрядах, которые, ударив в землю, превращают горную породу в стекло, вписывают в нее свою траекторию. Старик мягко улыбнулся. Анна улыбнулась ему в ответ, дрогнув левым уголком рта.

Не успела она опомниться, как старик взял молнию у нее из рук. Раскрыл большой рюкзак, прислоненный к валуну неподалеку, и положил трубку к остальным таким же находкам. Некоторые из них ветвились, напоминая причудливые каменные кусты. Старик весело махнул на прощание рукой, бодро взвалил рюкзак на спину, обтер руки о штаны, отряхнул лопатку от глины и направился в гору. Они снова помахали друг другу, и Анна еще долго стояла и смотрела, как он взбирается по камням на своих кривых ногах, сгибаясь под тяжестью рюкзака, набитого молниями.

Вечером они сидели на гостиничной террасе с видом на горы, и Петр показывал фотографии на дисплее своего фотоаппарата. На снимках была корова. Все вспоминали, как остановились сегодня на горном пастбище и фотографировали корову. «Красивое животное», — сказала тогда Ленка. Петр и Ондржей с ней согласились. Но Анна вдруг задумалась. Ей неожиданно пришла в голову странная, возможно, не вполне правдоподобная мысль, что Ленка никогда раньше коровы не видела. Естественно, она видела ее на картинках, по телевизору — точно. В рекламе сыра. Время от времени они с Петром корову ели, определенную ее часть, купленную в супермаркете, в вакуумной упаковке. Но живой коровы Ленка не встречала ни разу. Она смотрела на это «красивое животное» и, кажется, немного его побаивалась. Корова была больше, чем она себе представляла. Анну почему-то это открытие порадовало. Ленка, сама непосредственность, никогда не видела коровы.

Размышления Анны прервал официант. Петр, прекрасно говоривший по-немецки, заказал пива и, принимая рекомендацию официанта, здешний напиток — альпийский ром, который (официант указал рукой на лубочную сцену зимней спасательной операции, кричащими красками выведенную на стене) доставляют в бочонках на шее местные сенбернары.

— Замечательно, — с восхищением, смешанным напополам с иронией, произнес Петр, сообразив, что официант считает их туристами, падкими на всякую экзотику, кем (Петр тут же это признал) они, в общем-то, и были.

Анна от рома отказалась. Петр шутливо нахмурился, и Анна большим и указательным пальцем показала официанту, что выпьет совсем чуть-чуть. Официант с готовностью кивнул и с той минуты считал этих двоих парой. Анна и Петр даже сидели рядом на узкой лавочке. Когда они рассаживались, Ондржей безо всякой задней мысли устроился рядом с Ленкой.

Попарную перестановку, которую совершил взгляд официанта, заметил только Петр, что и стало залогом грядущей катастрофы. Анна и Петр, уличенные официантом в связи (что-то общее между ними действительно было), сидели и перекрестно устремляли мысли на своих партнеров.

Анна разговаривала с Ленкой: та, ни разу в жизни не видевшая корову, наконец превратилась для Анны в человека. Они говорили о чем-то неважном, скорее всего, опять о виде на долину, или о политике, или о свадьбе их общей знакомой. Впрочем, Анна следила не за ходом разговора, а больше за Ондржеем, который задумчиво теребил ракушку, висящую на шее. Из него снова выглядывал ребенок. Он смотрел перед собой глазами ребенка и о чем-то мечтал.

Петр обращался к Ондржею, думая при этом о Ленке, о том, что эти двое по методу исключения стали в глазах официанта парой. Петр почувствовал ревность к Ленке, увиденной глазами официанта. Ревность к ошибке, которую тот допустил, исходя из нахмуренных бровей Петра и сантиметра воздуха, зажатого Анной между пальцами, когда она отмеряла количество романтического напитка, разносимого сенбернарами по окрестным горам. Так в схему отношений включился и официант. Из-за него Петр теперь с горечью отмечал, что Ондржей с Ленкой по остаточному принципу и совершенно неповинно образуют красивую и гармоничную пару (что-то общее между ними всегда было), и вновь брался за решение своего уравнения, состоящего только из неизвестных. Внешне он пытался сохранять веселость, рассказывал случаи из практики, истории людей, которые просыпаются ночью от зуда в ампутированных конечностях и, сонные, отчаянно скребут воздух. Петр спросил еще рома и в разговоре непроизвольно пару раз положил руку на колено сидящей рядом Анны.

Анна сперва растерялась, а затем почувствовала легкий прилив возбуждения — от неизвестности и неопределенности. Она поспешно дала волне осесть и решила, что это просто ошибка, сила привычки, тайное проявление нежности у влюбленных, физиологическая память Петра по отношению к тому месту, где обычно находится колено Ленки. Но в действительности Петр исподволь напряг все силы, чтобы отомстить: сам того не осознавая, он хотел расквитаться с Ленкой за мнимую измену, в наказание поселить в ней ростки ревности. Однако месть не удалась — Ленка ничего не заметила. Она была слишком увлечена Каспаром Давидом Фридрихом, рецептом кекса, экологическим кризисом и чем-то еще, о чем как раз горячо, но вхолостую рассказывала ей Анна.

Месть Петра неожиданно сработала в другом направлении: Ондржей заметил этот жест и запаниковал. Словно у него на виду щупали его мать. Он был огорошен, поднялся с лавки и в замешательстве направился к туалету. Ондржей страшно обиделся на Анну! Прежде чем отойти, он хотел продемонстрировать ей свою обиду. Но, не слишком ориентируясь в дебрях мимических мышц, он изобразил на лице что-то невразумительное, что Анна с недоумением прочитала как юношескую гордыню. В ней снова поднялась знакомая злость. Анна услышала сельские рулады, и детское естество Ондржея стало ей окончательно противно. Из-за всего этого она совсем потеряла нить разговора с Ленкой, и вскоре он неловко оборвался.

Между тем на столе появились новые стаканы с ромом. Петр рассказывал что-то о цвете воды в долине и снова непроизвольно коснулся колена Анны. Ленка опять ничего не заметила, мучаясь тем, что в глазах Анны она недостаточно умна, чтобы поддержать разговор о штруделе, художниках и приближающейся мировой катастрофе. Она вдруг ощутила сильную потребность разобрать с кем-нибудь свою жизнь. Но Ондржей, возвращаясь в компанию, все видел, и им овладело бессилие. Он снова изобразил на лице обиду — и снова неудачно. Анна заговорила с Петром, который внешне приветливо кивал, а внутренне злился на Ленку, не спуская с нее глаз. Ленка же принялась изливать душу Ондржею, голос ее от сенбернарского рома стал медовым, жесты — плавными, она прикрывала глаза и излучала сладострастие. Но Ондржей, как ребенок (не иначе), не был восприимчив к эротике, он думал совсем о другом, и вся чувственность Ленки ушла на то, чтобы переплавиться в Петре в двадцатичетырехкаратную ненависть.

У стола неожиданно возник официант, спросил, не желают ли гости чего-нибудь еще, и принялся сметать со стола крошки. И тут произошла катастрофа. Официант случайно задел рукавом стакан Ондржея, стакан опрокинулся, и ром вылился Ленке на брюки. И вдруг по нити, ошибочно связывающей Ондржея и Ленку, пробежал электрический ток. Ондржей встал, официант пробормотал «Entschuldigung»[2] и тут же схватился за лицо. Все побледнели. Ондржей быстрым шагом удалялся с террасы, и в наступившей тишине было почти слышно, как у официанта с левой стороны, куда Ондржей влепил пощечину, скапливается под кожей кровь.

Все задвигалось. Извинения, мещанина из двух языков, объяснения, пожимание плечами, щедрые чаевые; к счастью, здесь была Ленка и ее прирожденное обаяние.

Ондржей поднимался по глухой тропинке, протоптанной дикими животными. Анна догнала его и, запыхавшись, схватила за локоть. Ондржей вырвался и продолжал идти. Они долго шли молча, стригли ногами по каменистому откосу на расстоянии десятка метров друг от друга. Смеркалось. Анна снова попыталась остановить Ондржея, но тот не обращал на нее внимания и обиженно шагал вперед, к обрывистым скалам, которые возвышались над ними. Слова им изменили. Анна взглянула на небо: на темном фоне беззвучно парили два ворона, с восточной стороны появились первые звезды. Анну вдруг охватила злость. Внутри потемнело. Она догнала Ондржея и, сама не понимая, что делает, как будто ребенка можно победить только ребячливостью, подсекла ему ноги.

Ондржей рухнул на землю, скатился на пару метров ниже, встал на четвереньки и, прерывисто дыша, взглянул на Анну. Все случилось так неожиданно, что у него, растерянного и оцепеневшего, вместе с дыханием из груди вырвался ребенок. Анна сбежала вниз, что-то смущенно пролепетала, извинительно улыбнулась, подошла поближе к Ондржею и хотела помочь ему встать на ноги. Он снова дышал ровно, но ребенок исчез. Ондржей вскочил и схватил Анну за локоть, так сильно, что на глаза ее навернулись слезы. Ничего не произнося, она только неуверенно отступила назад. Так они и стояли, словно чего-то ожидая. Анна часто дышала, издалека доносился глухой, каменный рокот горного ручья, вороны над головой зашелестели, как волан в бадминтоне и, сомкнув маховые перья, унеслись ввысь с восходящим потоком воздуха, Ондржей притянул Анну к себе и так заломил ей руку, что она вскрикнула, всем телом описав траекторию боли, которая выстреливала ей из плеча. Теперь она стояла спиной к Ондржею. Прижав ее к себе, он стянул с нее рубашку и майку — белая гусиная кожа, ареолы, шипы позвонков. Анну волной охватило возбуждение, они оба опустились на колени, немного съехав вниз по склону. Ондржей прибил ее к земле, внезапно став мужчиной; сухожилия, побелевшие суставы — он давил Анне на основание шеи, держал ее так, что она не могла пошевелиться, не могла думать, держал ее, не давая вынырнуть на поверхность страсти. Анна вскрикнула, зрачки ее описали круг и закатились в красноту под веками.

В гостиницу они вернулись уже затемно. Ночь скрывала свежие синяки и ссадины. Ондржей и Анна прокрались на террасу и как ни в чем не бывало подсели за стол. Петр, мертвецки пьяный, спал под скамьей в обнимку с могучим сенбернаром. Ленка сидела за столом с официантом и сокровенно разбирала с ним свою жизнь. Глаза его казались больными, он был бледен и весь дрожал — в нем уже набирал обороты беспощадный механизм любви. Официант обреченно клонился к Ленке, словно к огромному магниту, невольно касался ее колена и явно страдал.

Петр храпел под столом, сенбернар сопел и ронял на пол серебряные нити слюны. Где-то глубоко в долине монотонно катил хирургически чистые воды горный поток. А здесь оставшиеся так и сидели в ночной прохладе, вскоре и Ленка перестала шептать, только лихорадочно блестящие глаза официанта говорили с ней на своем холодном стеклянном языке. У Анны по спине пробежали мурашки. Она почувствовала внутри снежинку, которую проглотила утром. Пока они занимались любовью среди камней и осоки, ребенок из Ондржея окончательно переместился в Анну: через девять месяцев он родится, получит от отца небольшую ракушку на кожаном ремешке, со временем у него начнет подергиваться уголок рта (когда нужно будет что-то высказать, но он быстро подавит в себе эту привычку), а между бровями будет возникать небольшая морщинка (когда он о чем-нибудь глубоко задумается). У него будет низкое давление, руки и ноги будут постоянно мерзнуть, а когда он подрастет, Анна объяснит ему: это оттого, что он невидимой нитью, как ударом молнии, связан с остальной вселенной, которая спустилась к нему на одной-единственной снежинке.

Вскоре после возвращения Ленка осознает, что жизнь с Петром приносит ей одни страдания, и бросит его. Влюбится без памяти в официанта, станет с ним жить, быстро запустит в нем точно такой же механизм ревности, и официант будет мучить ее куда больше, чем Петр.

Петр много лет будет просыпаться без Ленки и чувствовать зудящую пустоту, словно ему ампутировали конечность. Всхлипывая, он будет тянуться к темноте, к пустой половине кровати, хватая рукой воздух. Много раз у него будет возникать ощущение, что он уже справился, что все уже позади, но тело сохранит свою память. Петр пройдет курс психотерапии, отчаянно быстро заведет семью, начнет радоваться жизни. И с тех пор о нем уже никто никогда не услышит.

Все это еще только ждало их впереди. А сейчас вокруг была прекрасная влажная ночь, они сидели под звездами, и даже Петр проснулся. Пятеро и ребенок, которого Анна уже носила под сердцем, — словно шесть лучей снежинки. Они дышали запахом ночных гор, ежились от холодка, которым тянуло с реки, и были по-своему счастливы. Наступила полная тишина. И они, мечтательно склонившись над лабораторным стеклом собственных жизней, наблюдали, как со слабым ледяным хрустом, медленно вырастает кристалл.

Примечания

1

Район Праги.

2

«Извините» (нем.)

Content

Марек Шинделка
КАРТА АННЫ

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ

РАКУШКА

РЕАЛЬНОСТИ

КОПИЯ

ЭСТАФЕТА

СЛИШКОМ ТЯЖЕЛОЕ ОРУЖИЕ

КАРТА АННЫ

ДУКЛА, ДАРКОВ, САЛМ

АРХИТЕКТОР

РОСТ КРИСТАЛЛА

Примечания