Курган

ХУТОРЯНЕ

1

Дом у Найденовых старый, большой, с балясами, с подвальной комнатой, которая служит кухней. Под окнами — высокие вишни с черными рогулистыми стволами в янтарных подтеках клея. Деревья почти совсем закрывают давно не крашенные ставни и наличники.

Два саманных сарая с одной стороны отгораживают огромный запущенный двор. Прямо из-под их стен нахально прет лебеда, одна к одной тянутся ее густо опыленные цветущие метелки. Вперемешку с лебедой, набирая жгучую ненависть, мрачно темнеет молодая крапива. Сараи не мазаны, фундамент дома облупился, в водосточных трубах сургучом запеклась ржавчина.

По двору лениво ходят куры, разгребают пыль, прошлогоднюю золу, купаются самозабвенно, от удовольствия закрывая золотые ободки глаз мертвенно-белой подрагивающей пленкой.

На низах, за огородами, среди торфяных копанок пасется на приколе телок. Корову выгоняют в стадо. А за сараями, в небольшом дощатом сажке, без умолку цокотят копытцами и истерически повизгивают два полуголодных поросенка.

Два года назад Нюрка почти не касалась хозяйства, все делала мать, тихая, безответная, истощенная почечной болезнью женщина. Мать умерла, оставив троих детей: Нюрку, десятилетнего Ваську и первоклассника Ивана. Отец в первое время сник, опустил руки, все больше отлеживался и молчал. Потом стал пить. Все хозяйство легло на Нюркины плечи.

В четырнадцать лет она, как старуха, распоряжалась по дому, готовила, стирала, шила, вела счет деньгам, кормила худобу. С виду она подросток, с тонкими загорелыми руками, с черными от солнца исцарапанными икрами, облупленным конопатым носом, рыжим хвостиком волос, перехваченных на затылке резинкой от велосипедной камеры. Плечики узкие, ключицы так и выпирают — вся как хворостинка. И вся огонь: быстрая, колючая.

Для домашних Нюрка — гроза. Ее не то что боятся, а понимают: на ней хозяйство, без Нюрки никуда.

Вечером, после захода солнца, когда тонкий, прозрачный туманец садится на низы и сильнее пахнет речка, во дворе Найденовых раздается повелительный Нюркин голос:

— Васька, телка загони! Да по стежке проведи, чтоб картошку не вытоптал!

Меньший, пухлощекий и серьезный Иван, возится с велосипедом, клеит камеру. Нюрка командует:

— А ну-ка брось драндулет, нарви травы поросятам! Да воду смени в корыте!

Отец пришел со смены густо пропыленный, разгоряченный долгим жарким днем. На черной сатиновой рубахе под мышками белесые круговины от пота. Волосы слиплись, свились в кольца. За черными, спекшимися тубами сахарно сверкают зубы. Он глуповато улыбается, Нюрка слышит перегоревший густой запах вина.

— А вы, батя, опять… — Ее голос дрожит от обиды. — Ставьте корыто. Вода в бочке у колодца. Да голову шампунем промывайте, а то мне надоело наволочки стирать…

На ужин жареная картошка, салат из молодого лука и редиски, вареные яйца и компот из сушеных груш. Все проголодались, друг перед другом жуют быстро и молча, только посапывают. Нюрка и тут дает указания:

— Прожевывайте как следует — глотаете, как сомы, а потом животы болеть будут.

После ужина Нюрка моет посуду, стелет постели. Ребята, растянувшись на полу, смотрят телевизор. Отец сразу засыпает, тяжело всхрапывая и ворочаясь. Нюрка стирает рубашки, майки, носки, чтоб назавтра все было свежее. Лицо ее сосредоточено, губы сжаты, остренькие брови стрелами впились в переносицу. Иногда она поднимает голову, ладонью смахивает бисер пота со лба, и в глазах ее застывает что-то вопросительно-немое, недетское.

Ущербный месяц выходит из-за камышовой крыши сарая, и глянцевая листва тополей шевелится, отражая его слабый розоватый свет. Нюрка смотрит на месяц и длинно, прерывисто вздыхает. Она вспоминает мать в последний день ее жизни, лежащую на старой, провисшей кровати с никелированными шарами на железных гребнях, вспоминает ее полные мертвой тоски, неподвижные глаза и бессвязный, задыхающийся шепот: «Нюрку… Она раньше времени состарится с вами… окаянными… ей теперь горбить…» Нюрка думает об отце, о братьях, о себе, о том, как они будут жить дальше без матери, и начинает тоненько всхлипывать.

На людях егоза, а останется одна — наплачется, нагорюется. Ей кажется, что кончились веселые, беззаботные дни, когда в доме смеялись, когда отец приносил гостинцы, когда угол в спальне был завален игрушками, когда зимой долгими вечерами у них засиживались гости, соседи, пили чай, рассказывали всякую всячину про домовых, про колдовство и присуху, про геройских людей. Потом нестройно и разлаженно пели, и Нюрка, пробуя голос, тоже подпевала вместе со всеми. Все это было будто еще вчера, и все ушло насовсем. Умерла мать, запустел дом, никто уже не ходит к ним. Отец отбился от рук, пьет втихомолку, жалко глядеть на него. Это отец-то, сильный, красивый и ласковый!

Нюрка плачет тихо, сдавленно, глотая слезы. Потом, чувствуя облегчение, собирается: «Пойду тетку Дашку проведаю».

Она идет через огород, босыми ногами нащупывая утоптанную тропку, ощущая влажную прохладу суглинка. Окликает приглушенно зарычавшего пса:

— Валет, свои!

Вислоухий лохматый увалень ласково облизывает ей икры теплым шершавым языком, норовит поиграть. Нюрка изворачивается, убегает и крепко стучит в окно.

— Теть Даш, открой на минутку!

Дарья выходит заспанная, в ночной рубашке. Недовольно морщится, зевает:

— Чево тебе? Стучишь как на пожар. Ты б шло в полночь пришла…

Они садятся на скамейку возле ставен. С выгона доносятся голоса, смех, тихие переборы гармошки. Мягкий, свежий воздух ласкает, холодит ноги. Небо прояснилось, высыпали звезды. Дарья обнимает Нюрку, прижимает ее к себе, к своему горячему телу, спрашивает шепотом:

— Спят твои? Отец дома?

— Дома! Где ж еще… С утра глаза залил. Что ему! — нарочно резко говорит Нюрка. — Уж и не знаю, что с ним делать.

Дарья знает, что Нюрка любит отца и говорит так, подражая взрослым; пришла она не для того, чтобы ругать его. При бледном звездном свете Дарья смотрит сбоку на Нюрку, видит ее припухшие глаза. «Так и есть, — думает, — наревелась втихомолку, уснуть не может».

— Ничево, авось образумится, — в тон Нюрке говорит Дарья, и голос ее слегка дрожит. — Ты с ним построже, он добрый.

Нюрке приятно, что Дарья говорит об отце хорошо. Она чувствует, что Дарья сердцем понимает ее, жалеет. И отца жалеет, хотя сторонится его и никогда во двор не заходит. О причине Нюрка догадывается, слышала, что в молодости отец и Дарья собирались пожениться…

Долго сидят на скамейке Дарья и Нюрка, женщина и подросток. Нюрка по-взрослому вздыхает, рассказывает о своих хозяйских нуждах: что Васька с Иваном пообносились, надо на ярмарку в станицу ехать, что одного кабана пора в заготконтору везти, иначе «прожорливый дьявол переведет все зерно», что ей самой нужно два платья к школе сшить. Потом, глянув на Дарью, она, словно в раздумье, спрашивает:

— А может, мне и не надо больше в школу ходить?

— Как — не надо?

— Работать пойду. Возьмешь к себе на ферму?

Дарья возмущенно всплескивает руками:

— Ишо чево придумала! Закончишь десятилетку — потом приходи, пожалуйста…

Она умолкает, вспоминая что-то свое, давнее, и долго глядит на месяц, чуть вытянув шею и подавшись вперед, точно большая птица, собирающаяся взлететь. Нежно-матовый свет ласкает ее темное лицо, отражается в больших влажных глазах, устремленных вверх. Крупная голова с тяжелым узлом волос, длинная точеная шея и налитые полные плечи подчеркивают природную стать, красоту сорокалетней нерожавшей женщины.

Очнувшись от минутных воспоминаний, она продолжает:

— Мне вот не довелось школу кончить, а учиться хотела страсть как. Ну, тогда другое время было. А тебе нельзя. — И, видя, что Нюрка задумывается, опустив голову, Дарья спешит перевести разговор на другое: — Спать-то когда будешь?

Нюрка смеется:

— Э-э! Я еще на выгоне посижу! Слышишь, Комаров на баяне играет?

Дарья прислушивается, качает головой и норовит ущипнуть Нюрку.

— Иди-иди, гулена! Только доить корову своего кавалера веди, я помогать не буду.

Нюрка, хохоча, прыгает как коза и скрывается за калиткой.

Дарья долго не могла уснуть. Нюрка что-то растревожила в ней, разворошила, заставила сладко и томительно задуматься о своей жизни, о детских годах. Что видела она в жизни? Что помнит из детства? Мать, сгорбленную, иссушенную каждодневным тяжелым трудом, ее почерневшие и глубоко потрескавшиеся большие ладони. Измученно-ласковую, мягкую улыбку и глаза, в которых, кажется, спрятались все Дарьины тайны и радости, и слезы, и боль, и мысли, и вся она от конопушек на носу до задубевших от беготни босиком пяток. Как много видят матери! Они видят сердцем, и понимают, и прощают, и жалеют, как не поймет, не простит и не пожалеет никто другой…

Детство пропахло сенокосами, огородом с грядками укропа и мяты, накаленной солнцем землей в степи, короткими и сильными грозами, речкой в зарослях молодого камыша и тальника, парным молоком от старой коровы Милки, которую Дарья научилась доить с семи лет, и морозными вечерами, когда маленькие окошки в хате превращались в мохнатый узорчатый лед, а в дубовую дверь сквозь щели просачивался мороз, оставляя на крашеных досках прозрачные хрящеватые сосульки.

Она впитывала в себя все, чем жил довоенный хутор. Полола с матерью свеклу в колхозе, разгружала зерно на току, копала картошку на огороде, ловила с мальчишками налимов и раков под корягами, месила глину и обмазывала с бабами коровники на ферме, гоняла с отцом лошадей в ночное, ходила глядеть на хуторские свадьбы, с жадностью запоминая старые песни и частушки с переплясами.

…Ломался мартовский лед, и, отгремев полой водой, успокаивалась речка, расцветали и отцветали тюльпаны в балках, наливалась тяжелым зерном озимая, и опять засевалась могучая маслянисто-черная пашня, и опять нежно-стыдливые зеленя укутывал легкий и пахучий декабрьский снежок. Текли, уходили, как сквозь пальцы, весны и лета, осени и зимы, а с ними уходили и радости, и печали, и желания, и надежды… В сердце скопилось столько нежности, тоскующего одиночества, желания материнства — но нет того, кому она отдала бы всю нежность.

Долго не могла уснуть Дарья после ухода Нюрки.

На бригадный двор завернула председательская «Волга». Мягко качаясь на ухабах и окутываясь облаком пыли, машина медленно подрулила к трактору Андрея Найденова.

Клацнув дверцей, из кабины неторопливо вылез рыжий крепыш в широкой парусиновой сорочке навыпуск и соломенной шляпе. На коротком, толстом пальце он крутил брелок с ключами. Это был Петр Егорович Коренной, председатель колхоза. Щурясь от солнца, почесывая рыжие виски, он по-хозяйски обошел вокруг трактора, заглянул в кабину, открыл капот, потрогал что-то и, сорвав пучок травы, стал тщательно вытирать пальцы.

Навстречу из кузницы вразвалку шел Андрей Найденов, широко улыбаясь и издали начиная говорить.

— Что, ревизию приехал делать? — шумел он нарочно громко, радуясь встрече.

Они были одногодки с председателем, друзья детства, вместе учились, вместе служили в армии.

Андрей бросил на землю свежевыкованную, в голубой окалине, запчасть для прицепа и огромной, черной от мозолей и мазута рукой крепко сдавил и потряс пухлую ладонь однокашника. Был он на голову выше Петра, шире в плечах, по-цыгански смугл, черноволос и курчав. От его статной и крупной фигуры веяло медвежьим здоровьем и силой, добродушием.

Петр Егорович услышал исходящий от него легкий запах спиртного. Сощурясь, внимательно и цепко посмотрел Андрею в глаза.

— А ты как думал? — сказал он, поддерживая шутку. — Тебя и ревизовать нельзя?

— Отчего! — басил Андрей. — На то ты и щука, чтоб наш брат карась не дремал. Валяй! Что не так?

— Ты вот что, — сказал Петр Егорович, меняя тон и поглядывая на часы, — давай-ка прокатимся с тобой на полчасика в степь.

В машине пахло пропыленными кожаными чехлами, резиной и высохшими полевыми цветами. Андрей, почувствовав подвох в этой прогулке, поскучнел, притих и молча глядел в открытое окно, подставляя лицо свежему крепкому ветерку.

Справа и слева, насколько хватало глаз, могуче поднимались озимые: уже выметался и набирал силу колос, и ветер далеко по полю гнал чернеющие волны, приминал, клонил к земле упругие, отливающие на солнце остролистые стебли. Горячий воздух плавился, расплывался слоистой каймой, и в текучем мареве призрачно угадывался далекий горизонт.

Пшеница, ячмени, кукуруза, неисчислимые травы и кустарники в балках и ярах — все жадно тянуло из земли соки, питало завязь.

С бугра спустились в балку, Петр Егорович затормозил. Вокруг машины мягко колыхались под ветром разномастные травы, из которых весело выглядывали высокие васильки и нежно-фиолетовые гроздья шалфея. На буграх и по скатам балки к земле ник под ветром цветущий ковыль. Где-то рядом раздался резкий короткий пересвист. По узкому, в промоинах, дну балки, тряся жирными задами, неуклюже перебегали байбаки. У нор со свежими отвалами рассыпчатого чернозема рыжие свистуны садились на корточки, по-человечьи скрестив лапы на груди, и лениво переговаривались между собой на своем байбачьем языке.

— Андрей! — голос Петра Егоровича потянул холодком, он вроде бы пробовал его, примериваясь. — Что это ты взялся в бутылку заглядывать? Ай других делов нету?

Председатель пиками свел рыжие брови, желтые зрачки его остановились, застыли, под кожей на щеке тоненько забилась жилка. Он готовился к трудному разговору. Андрей сорвал пук травы и нервно растирал его в ладонях-тисках, исподлобья и так же не мигая глядел в глаза товарищу. Ответил неожиданно просто, точно давно ждал этого вопроса.

— Скажу. Я тебе правду скажу. Ты меня знаешь, Петро… — Он как-то мягко, виновато улыбнулся. — А тут сам перед собой стал хитрить. Не поверишь — в сарае бутылки стал прятать. От Нюрки стыдно. Как вор, выйду потихоньку — и прямо из горла. Вот так. Что тут толковать… Перед Нюркой… провалился бы, стыдно. Спасибо тебе… Вот так.

Он несколько раз судорожно дернул кадыком, шумно проглотил слюну и отвернулся. Коренной сразу сник, его поразила застарелая, мертвая тоска в голосе Андрея.

— Ты извини… — сказал он тихо, — я не хотел…

— Да что! — Андрей рубанул рукой, и голос его взвился: — Спасибо, что в глаза сказал! Другие отворачиваются, жалеют: горе у человека! А у кого горе? У Нюрки! Она спины не разгибает, перерывается. Если б не Дарья… Все, Петро, кончен разговор! Ты знаешь меня…

Друзья прошли вверх по балке, думая каждый о своем. Петр Егорович, понимая состояние Андрея, стараясь отвлечь его от тягостных мыслей, стал говорить о пойменных лугах, о предстоящем сенокосе, но Андрей, набычив крупную курчавую голову, шумно дыша, молчал. Разговор не клеился.

Через полчаса, сшибая буфером крупные головки татарника и мохнатые чашечки лиловых колокольчиков, машина выскользнула на дорогу.

2

Они были сверстниками, Петр Коренной, Андрей Найденов и Дарья Фомина.

В сорок третьем, когда хутор заняли немцы, ребятам было по тринадцать-четырнадцать лет. Сразу нарушилась привычная жизнь хутора. По вечерам уже не собирались с «хромкой» на выгоне. В доме механика Суковатова теперь не выставляли радиоприемник для прослушивания сводок Совинформбюро. Ребятишки не ходили оравой на речку. Дверь, обитая жестью, и пудовый замок на сельповском магазине, до самой крыши заваленном пустыми ящиками и бочками из-под хамсы, зацвели свежей ржавчиной, во дворе было сиротливо и пусто. В маленькой деревянной школе под столетними липами поселились немцы. Оттуда днем и ночью доносился клекот чужого языка, резкий, жестяной смех. Запахи кожи, машинного масла, немытых котлов были тоже чужие, тошнотворные.

По хутору носились мотоциклисты, поднимая тяжелую, непроглядную пыль. Часто слышались выстрелы — стреляли кур, цесарок, палили в собак и кошек.

Расстреляли бывшего учителя, коммуниста, семидесятилетнего Ивана Ивановича Земляного. По спискам, составленным полицаем Рогожей, несколько человек отправили в Германию. Избили до полусмерти, а потом повесили двух подростков за кражу автомата и нескольких ручных гранат.

Дарья жила вдвоем с пятидесятилетней матерью Марией Аверьяновной. Отец и старший брат Алексей погибли в первый год войны в Белоруссии. Из хозяйства была одна корова Милка; молоком и кормились, не голодали, пока не появился квартирант — высокий светловолосый и мрачный баварец. Из солдат он был старший, его почтительно называли «герр штурманн». Дураковатый и медлительный, с круглыми голубыми глазами, он в первый же день до мелочей ревизовал хозяйство. Главным интересом была корова. Сунув Марии Аверьяновне медную двухлитровую кружку, он жестами объяснил, что утром, в обед и вечером, сразу после дойки, нужно приносить молоко ему в комнату. Оскалился, выставив крупные белые зубы:

— Карашо, матка! Зер гут!

И пошел, лениво почесывая зад, в комнату, где стояла накрытая кружевным покрывалом двуспальная кровать, сел, свесив ноги, и резво заиграл на губной гармошке.

Иногда молоко приносила Дарья. Осторожно и боязливо приблизившись, она ставила кружку на самый краешек стола и на цыпочках выскакивала с холодным ужасом в глазах.

Мать затаенно-угрожающе посмеивалась:

— Хочь бы захлебнулся, проклятый. Все, чисто бычок, высасывает.

Однажды баварец ласково, жестами приказал Дарье подождать. Она присела и молча и настороженно глядела, как немец пил молоко, роняя густые белые капли на крашеный пол, как двигался его острый выбритый кадык. Оторвался, тяжело дыша, по-собачьи помотал головой, улыбнулся:

— Карашо!

Долго и внимательно смотрел на Дарью круглыми глазами, облизывая губы, что-то соображая. Потом достал из тумбочки плитку шоколада, протянул заискивающе. А когда Дарья, ни жива ни мертва, встала и шоколад упал на пол, немец, перегнувшись, подхватил девочку на руки и бросил на кровать. Большое жаркое тело навалилось плотно, невыносимо. От ужаса она захлебнулась, потеряла голос. А баварец нервно, торопясь, рвал на ней платьице, царапая грудь, ноги…

Просверливая жаркую тишину, жутко резанул стенящий детский крик. И тотчас задушенно умолк, а через секунду вскинулся еще и еще…

Мария Аверьяновна орлицей влетела в комнату и молча вкогтилась в патлатый затылок баварца; обезумев от ярости, колотила белобрысую голову о железный гребень кровати. Немец свалился на пол и, катаясь, взвывая от боли, пытался освободиться от мертвой хватки задубевших материнских рук. Ему удалось-таки доползти, дотянуться до тумбочки, на углу которой висел ремень с кобурой. Прыгающими пальцами он выхватил браунинг и в упор расстрелял всю обойму…

В сорок девятом вернулись из армии Андрей Найденов и Петр Коренной. В отглаженных, ладно подогнанных гимнастерках, в сияющих кирзовых сапогах, чисто выбритые, подстриженные, мускулистые, они ходили по хутору, вызывая щемящую зависть и восхищение ребятишек и затаенные взгляды девчат. Они были герои, желанные гости в любом доме.

Скоро в хуторе стали поговаривать о женитьбе Андрея Найденова на Дарье Фоминой. Они сидели вдвоем, уже не таясь, на всех вечеринках, даже на колхозных собраниях. Дарья, как налитое августовское яблоко, румяная, с ямочками на снежно-свежих щеках, с огнистым блеском в глубоких темных глазах, словно боясь отстать от жениха, клонилась, никла к нему на плечо, ластилась, дрожа от внутреннего счастливого смеха. Андрей рядом с ней был грубоват, скован, чрезмерно выпячивал грудь, сбивался с ноги и по-девичьи смущался.

Когда дело уже шло к свадьбе, все неожиданно разладилось. Невеста, опухшая от слез, не выходила из дому; жених угрюмо отмалчивался, обиженно сопел, а когда чересчур настойчиво пытались узнать причину, он, выкатив глаза, грохал каменным кулаком по столу:

— Не ввашше дело!!

Через год он женился на тихой, маленькой, с лицом великомученицы семнадцатилетней Шурочке Зоренко.

Дарья после смерти матери осталась одна. Она все реже ходила с подругами на выгон, все реже слышали ее смех. Все больше пропадала на ферме, изнуряла себя работой.

Одно время за ней стал ухаживать Петро Коренной. Он терпеливо ждал за выгоном в балке, когда Дарья будет идти с фермы, и, комкая в сильных руках картуз-восьмиклинку, шумно глотая слюну, говорил:

— Даша, как хочешь, а я от тебя не отстану…

Дарья без улыбки и как-то обреченно отвечала, глядя ему в глаза:

— Не получится, Петя, ничего. Не сторожи меня.

Недолго ходил за Дарьей Петро, засветила ему иная звезда. Колхоз направил бывшего солдата учиться на агронома. А оттуда, из техникума, привез он в хутор кудрявую, пышнотелую и веселую агрономшу. Она родила ему двух дочек и сына, и Петро стал заядлым семьянином.

Весной, в первые дни мая, неожиданно и скоро собирается гроза. В лиловых сумерках горячо, порывисто схватится из-под низких сплошных туч ветер, зашумит, завоет в проводах, пригнет к земле неокрепшую озимь, заломит молодые тополя у дороги и закружится где-нибудь на выгоне, свиваясь в гибкий, как щупальца, смерч, со свистом всасывая в свою глотку сухую траву, бумажки, перья, пух…

Крупный белый дождь хлынет обвалом, дробью застучит по каменно затвердевшей суглинистой земле. В чернильном небе стайкой зазмеятся розовые молнии, лениво и низко начнет прохаживаться гром. Но вот ослепительно-белым оврагом раскалывается аспидно-черный свод, и сотрясается земля от короткого и страшного удара. Свежо и сильно пахнет морозцем. Ровно шумит ливень.

Тучи быстро сваливают на запад, гроза стихает, открывая бездонное эмалевое небо. Каплет с деревьев, яро горит на солнце мокрая трава, светящийся розовый пар поднимается от маслянисто-черной горячей земли. Нежно и стыдливо зацветает над хутором радуга. А в старом саду дымится обугленный ствол могучей вербы — молния ударила в нее и отколола толстый, ветвистый, полный жизни сук, обнажив белое волокнистое тело. Долго будет заживать глубокая рана, немало лет пройдет, пока обожженный ствол затянется бугристым наростом, да и не затянется он совсем, останется черный островок, который превратится потом в дупло и будет медленно подтачивать сердцевину.

…Молнией обожгли Дарью слова Андрея, когда, разомлев от доверчивости и ласки, оглушенный близостью с девушкой, он спросил глуповато и с робостью:

— Даш, скажи, только честно, ну… изнасиловал тебя немец тогда?

3

Нюрка пришла с огорода перед завтраком. Солнце уже припекало так, что куры попрятались в холодок. Янтарные налитые гроздья поспевающих черешен просвечивались насквозь. Пахло мятой, свежим сеном, отцветающей акацией.

Во дворе Нюрку поджидали Васька с Иваном. Иван стоял с удочками и подвязанной на проволоке литровой банкой. Васька, сложив руки на груди, опирался на раму велосипеда. Братья о чем-то спорили.

Увидев Нюрку, Иван обрадованно подбежал к калитке.

— Нюр, а Нюр, правда, что батя женится на тетке Дашке?! — выпалил он, сверкая глазами и волнуясь.

Нюрка посмотрела на Ваську: он смущенно и нервически толкал пяткой крутящуюся педаль велосипеда и часто моргал белыми ресницами: в его глазах стоял тот же вопрос.

— Откуда вы взяли?

— Бабка Сорокина сказала.

— А вам что, тетка Дашка не нравится?

Братья переглянулись и неохотно протянули:

— Нра-авится…

— Вот так и скажите бабке Сорокиной.

— Нюр, а ты с нами будешь? — тихо и просительно проговорил Иван.

По тому, как напряженно молчал Васька, Нюрка поняла, насколько важен этот вопрос для ребят. Она, наверное, впервые заметила нежность и преданность в глазах братьев, сердце ее дрогнуло совсем по-взрослому. В этот миг она почувствовала себя намного старше. И, трудно глотая комок, подступивший к горлу, крепко прижала к груди вихрастую, горячую от солнца голову Ивана.

— Хорошие мои… дурачки… куда ж я от вас?

Посватался Андрей просто, не очень, впрочем, надеясь на согласие.

Каждый вечер Дарья возила из балки сено. На легкую обрештованную тележку с велосипедными колесами грузила копешку в пять-шесть охапок и катила впереди себя. Сено сильно пахло полынком, донником и медвянкой, пружинисто подрагивало на кочках и клочками падало на дорогу.

На сеновале, под шиферным навесом, лежала уже добрая арба. Подавать наверх нужно было вилами с длинным держаком, и Дарья иногда просила помочь Нюрку. Та охотно соглашалась, ловко взбиралась под самый навес и, сверкая голенями, сноровисто раскладывала и утаптывала сухое колючее сено.

Андрей однажды украдкой, как вор, долго наблюдал за ними. Потом, когда смерклось, сел на лавочку и просидел допоздна, опустив голову и играя желваками, будто обдумывал что-то тяжелое, мучительное или внутренне решаясь на трудное дело. Впрочем, так оно и было.

На следующий день после работы он как бы невзначай свернул в балку к Дарьиным копешкам, погрузил все сено в тракторную тележку и доставил под самые окна.

Дарья вышла во двор, не спеша закалывая волосы на затылке, оголив полные руки.

— Что это ты, сосед? Вроде уговору не было?

На пыльном, обветренном лице Андрея зацвела глуповато-смущенная улыбка:

— А мы без договору… Ай не довольна?

— Что ж, спасибо. Небось, Нюрка подослала?

Андрей засмеялся деланно:

— Ага, Нюрка… Она у меня голова, всем ума вставляет.

Стали складывать сено. Работали дотемна. Потом присели отдохнуть в беседке, заплетенной хмелем. Пили холодный компот. В сумерках едва различали лица друг друга.

Андрею хорошо было сидеть рядом с Дарьей, хорошо было молчать. Он знал, что Дарья понимает, зачем он пришел. За много лет первый раз появился в ее дворе — он, сосед. Он, которого она любила когда-то и собиралась стать его женой. А что она скажет ему сейчас? Может, не тревожить ни ее, ни себя?

Чувствуй, что во рту сохнет, Андрей сказал как можно непринужденнее:

— Спасибо, что Нюрку привечаешь…

Ему показалось, что Дарья улыбается. Тогда он сказал тихо и просто, как о деле решенном:

— Выходи за меня, а?!

И услышал трясущийся, безудержный смех. Вскочил, точно его шилом кольнули.

— Смеешься?!

Дарья отдышалась.

— А что ж, плакать?

— Выйдешь?

— Бабке Филимонихе вон под семьдесят и той замуж захотелось, деда моложе себя нашла. А я чем не невеста?

— Смеешься…

Андрей встал и вздохнул шумно и безнадежно. Дарья закатилась пуще прежнего. А через минуту тихо, почти шепотом:

— Выйду…

И расплакалась, по-детски всхлипывая и постанывая.

Свежая, росистая, с приторно-сладким густым запахом цветущей акации предрассветная хмарь. На бледно-зеленом небе с восточной стороны едва приметные осколочки уже не мигающих звезд.

От речки тянет пряностью молодого жирующего камыша и ряски. К этим запахам еще примешивается теплый, парной — от скотных базов. С подворий слышатся ленивые коровьи вздохи, позвякиванье подойников, ласковые окрики хозяев. По хутору крадется мягкий дымчатый рассвет. Неровную череду острых верхушек уличных осокорей уже золотит еще не видимое глазу солнце. Разноголосо кричат петухи. Где-то с краю хутора, захлебываясь, точеным эхом зататакал мотоцикл. Заливисто отозвался испуганный щенок.

— Митя! Митя! Брусок забыл! — зовет кого-то молодой женский голос.

Доярки, в белых косынках, блестя на солнце оцинкованными подойниками, идут на утреннюю дойку.

Ферма сразу за выгоном, у неглубокой овражистой балки с редкими островками боярышника, сибирька и сочно зеленеющего конского щавеля. На снежно-белых стенах старых глинобитных корпусов розоватым отсветом играет раннее холодное солнце. За чернеющими выгульными базами, за левадой с корявыми, отживающими свой век вербами на вытянутой в сторону речки луговине сизой тучной стеной стоит рожь. Легкий ветерок дергает рябью, пятнит ее могучую гриву, и оттуда доносится густой запах наливающегося молоком зерна.

У речки, в прибрежных ветлах и тернах, гремят соловьи и, заглушая их, надрываясь, стонут лягушки.

Дарья впервые выгнала корову с чужого база, со двора Найденовых, и, чувствуя непреодолимое желание побыть одной, с выгона завернула на речку, присела на берегу.

Вот и началась для нее новая жизнь.

Разве она хотела выйти за Андрея? Любит ли его она? Нет, это не любовь. Как-то скоро, непонятно и неожиданно все повернулось. Жила одна, уж привыкла, уж старухой себя считала… Нужна ли она Андрею? Ему нужна хозяйка, работница, только и всего. Зачем она согласилась? Жила одна, с собственными мыслями и заботами. Годы сделали свое. Но почему так тревожно на душе? Чего она ждет? Новой жизни? Наверное, поздно… Когда были соседями, все было просто: она жалела детей и Андрея, болела сердцем за них, помогала Нюрке. Ближе и род-нее на хуторе у нее не было никого. А вот перешла к Найденовым — и вроде чужая стала, и они чужие.

«Может, вернуться? — мучительно думала Дарья. — Нет, теперь поздно… Что ж людей смешить? Вот тебе и вышла замуж… Кому радость, а я слюни распустила…»

Мысли теснились, сладко и тревожно кружили голову, Дарья, сама не подозревая, радовалась тому новому, что открывалось перед ней. Глаза ее, если бы кто увидел, излучали такой тихий, успокоенный свет, так мягко и влажно блестели, в них было столько ожидания и надежды. В эту минуту она была необыкновенно красива, молода. Так глаза иногда преображают человека даже сурового: лицо его вдруг засветится, зацветет, и столько нежного, стыдливого, растерянного появится в нем — точно ласковый ветер детства овевает его, чарует, возвращает давно утраченное и пережитое. Так и Дарья. Все разом промелькнуло перед ней: и детство, и мать, и юность, и долгое одиночество, и мысли — тягучие и длинные, как зимние ночи.

Она пыталась обмануть себя, вызвать сомнения, грусть, тревогу. И ей действительно было грустно и тревожно, как, впрочем, грустно и тревожно бывает человеку на новом месте. Но в этом чувстве угадывалось страстное желание нового, свежего, молодого. В ней просыпалась женщина. И эта скрытая сила теснила ей грудь, путала мысли, тревожила, пугала и радовала ее. Ей было мало того, что она просто согласилась выйти замуж за Андрея, перешла к Найденовым. Ей хотелось слышать от Андрея, что он давно ждал ее, что любит, что не может без нее. Ей хотелось слов, много слов, хотелось говорить и слушать до изнеможения. А они еще ни о чем не говорили…

Неизвестно, сколько бы просидела так Дарья, если бы ее не окликнули:

— Штой-то ты, девка, засиделась. Ай стерегешь кого?

Дарья подняла голову. Перед ней стояла бабка Сорокина, в черном сатиновом платье, с тонкой суковатой палкой; она пригнала к речке гусей. И чудно́ стало Дарье — будто бабка появилась из детства, из сказки. Она тихо, мечтательно улыбнулась, ласково глядя на бабку сияющими мокрыми от слез главами.

— Стерегу, бабушка… вчерашний день стерегу.

Она как в тумане поднялась, чуть покачнувшись, и молча побрела к хутору.

Бабка, опершись подбородком на палку, изумленно глядела ей вслед, долго соображая. Наконец тонкие бескровные губы ее тронула понимающая усмешка.

— И-ии, нагорюешься, девка, с тремя-то чужими…

И раздумчиво потрясла старой, седой головой, то ли жалея, то ли осуждая.

Дарья, словно в полузабытьи, вся во власти недавних мыслей зашла во двор и заглянула в большой старый сарай, который служил сеновалом и где летом спали дети.

Из маленького квадратного оконца свет падал на узкую железную кровать. Нюрка, сбив на пол тканевое одеяло, свернувшись калачиком, крепко спала. Рядом на подушке лежала привядшая ветка акации. Из алого полуоткрытого рта протянулась ниточка слюны. Сладок сон на заре.

В углу, у глухой стены, на широком старом диване в обнимку лежали и посапывали, как ежики, Васька с Иваном.

Дарья долго смотрела на Нюрку, на ее румяное, беззаботное лицо. «На выгоне просидела допоздна с девчатами, а акацию какой-нибудь кавалер подарил… Вот тебе и Нюрка…» Дарья укрыла ее одеялом, задернула занавеску на оконце и, легонько скрипнув дощатой дверью, вышла.

Над хутором поднимался и шумел разноголосьем летних крестьянских работ долгий солнечный день.

ЛЕБЯЖЬЯ КОСА

Б. А. Нечаеву

1

Несколько лет я работал в районной газете в старом русском селе Верхне-Ольховом.

Дом, в котором размещалась редакция, строился еще в тридцатые годы: саманные стены, снаружи и внутри обмазанные глиной и чисто выбеленные, маленькие двойные рамы, жестяная наполовину прогнившая кровля с резными водосточными трубами, хилое крылечко, оплетенное диким хмелем, с низким перильцем и тремя каменными вытертыми ступеньками.

Перед окнами стояли редкие в здешних местах березы, летом густо зеленевшие, осенью и зимой долго терявшие коричневые, твердые, как пули, сережки. Во дворе, отгороженном высоким дощатым забором, был кирпичный гараж, в котором стояли газик и мотоцикл «Урал».

Все необычно и ново было для меня в стенах редакции: и огромный двухтумбовый стол в маленькой комнате с репродукцией картины Саврасова «Грачи прилетели» на стене, и вытертые скрипучие половицы, и допотопный угловатый телефон, и даже воздух, пропахший пылью старых бумаг, канцелярским клеем и типографской краской.

Чуть не каждый день ездил я на отдаленные фермы, на полевые станы, в степь, к гуртам и отарам. Особенно любил осеннюю пору, когда на полях еще кипела работа: возили и скирдовали солому, убирали кукурузу и подсолнечник, пахали зябь и черные пары.

В пути попадались заброшенные хутора, с садами и тополевыми левадами. Они еще оставались в целости, но грустно было видеть крест-накрест заколоченные ставни, лебеду под самые крыши, перебитый надвое журавель колодца или голые ребра беседки.

В больших селах с широченными запущенными улицами в глазах рябило от ленивых, лоснящихся жиром гусей. Гуси дремали на обочинах дороги, теряли пух, и его корабликами носило по лужам и озерцам. Отовсюду пахло соленьями и вареньями, в каждом дворе дымили горнушки, суетились женщины и детвора, на гумнах складывали в высокие копны ячменную солому, укрывали толем и коряжником. Копали картошку. Все больше женские платочки белели на огородах. Ребятишки сносили в кучи желтые пудовые тыквы. И только праздные люди, гости и отдыхающие, одиноко бродили по берегу речки с удочками и раколовками.

Ранней осенью бывает короткая удивительная пора. После первых уже не летних, но еще не холодных дождей вдруг зазеленеют бугры и балки. Нежная мурава густо лезет сквозь пожухлый пырей, жесткий остистый типчак, сквозь застарелый бурьян. В пойме, в левадах, по склонам балок появляется множество поздних полевых цветов. Они наверстывают, догоняют уходящее тепло, собирают последнюю красоту. Наверное, потому они так свежи, так пахучи, и так чисты. В воздухе летает паутина. Добрая примета. «Много тенетника — долгая осень». «Осенний тенетник — на вёдро». Паутина везде: на былках трав, на головках татарника, на кустах. Тянется, словно пряжа, вспыхивает, играет на солнце, садится в черные, маслянисто-комковатые гребни пашни. Солнце устоялось. Воздух чуть дрожит — тихо. Горизонт ясен. Осторожная, незаметная, крадется осень.

В один из таких дней поехал я на редакционном «Урале» в хутор Лебяжья Коса, в охотничье хозяйство Михаила Михайловича Недогонова. Дорога шла между вспаханными полями, через неглубокие выцветшие балки, по многолюдным хуторам, мимо бригадных дворов, густо заставленных комбайнами, сеялками, культиваторами, иногда поднималась на лысые бугры, с которых в сизой наволочи далеко виднелись села, сады, пашни, лесопосадки, дороги.

Мотоцикл легко, почти беззвучно катился по гладкому, с металлическим отливом, полотну асфальта, хорошо было чувствовать на щеках упругий свежий ветер. Часа за полтора, наверное, доехал я до безымянной речки, от которой уже начинался пойменный лес — хозяйство Недогонова.

Охотничьи угодья в Лебяжьей Косе расположены на нескольких десятках тысяч гектаров: в балках, оврагах, приречной болотной мочажине, в карликовых степных лесках, в пересыхающих, заросших камышом озерцах, среди песка и солонцов.

За короткий срок Недогонов создал здесь, как выразился один журналист, ковчег. Вокруг этого ковчега — густо заселенные хутора, станицы и рабочие поселки, дороги, животноводческие фермы и комплексы, распаханная и ухоженная степь.

Кроме местного зверья и птицы — зайцев, лисиц, сурков, енотовидных собак, хорьков, ондатр, куропаток, стрепетов, дроздов, удодов, — Недогонов завез в Лебяжью Косу оленей, косуль, лосей, диких кабанов, фазанов, филинов, соколов, горностая, норку. И все это ужилось, стало размножаться.

Как ему это удалось? И это ведь был не заповедник. Это было охотничье хозяйство, где, по правилам охоты, стреляли и убивали дичь. Из райцентра и из области приезжали с лицензиями на отстрел кабанов, лосей, устраивали облавы на волков. Слухи о баснословных количествах дичи в Лебяжьей Косе распространялись повсеместно, и от охотников не было отбоя.

К Недогонову приехал известный ученый-биолог, один из авторитетов природоведения, семидесятилетний сухой немногословный старичок. Профессор этот за три дня, пока осматривал хозяйство, вел себя так, будто не он в гостях у Недогонова, а Недогонов у него. Подозрительно и сердито поглядывал на хозяина, слушал его недоверчиво, все больше ходил в лес, лазил по кустам, часами просиживал в специальных шалашах, наблюдая за зверьем.

Недогонов возил его по самым глухим местам, по чащобам, показывал едва приметные среди опавшей листвы бетонированные ямки-кормушки и поилки, песок-галечник для фазанов и при виде дичи короткими восклицаниями как бы подтрунивал над «ревизором».

— Эк, красавица, какая! Вышла, умница, на гостей поглядеть! — приговаривал он, показывая косулю на опушке, напряженно застывшую, в струнку вытянувшую длинные точеные ноги и сторожко поводившую маленькой красивой головой.

В другом месте, вспугнув зазевавшегося русака, Недогонов на ходу открывал дверцу и свистел в пальцы.

— Эк, эк, эк! Лентяй! Брюхо-то отпустил, как у бабака. Попадись мне в другой раз!

Дикую свинью с поросятами, не уступавшую дороги, он долго и ласково уговаривал:

— Ну что ты, матушка, заартачилась? Ступай домой, уводи деток. Вишь, важничает. Ну! Эк, вредная!

Свирепое животное, величиной с годовалого теленка, наклонив длинную морду, замерло перед машиной, поблескивая маленькими вдавленными глазками. Потом легко, невесомо развернув двенадцатипудовое тело, глухо рыкнув, мамаша с выводком скрылась в терновнике.

Профессор молча и как бы украдкой черкал что-то в блокноте, закладывал между страницами былки трав, высохшие семенники, зарисовывал. Только однажды он дернул Недогонова за рукав и почти в ухо ему выкрикнул старчески сиплым фальцетом:

— Биоценоз-то, биоценоз![1] Он столетиями складывается, а вы что сделали? Как это можно!

И кряхтел, гнездился на сиденье, как курица, пришептывал что-то прыгающими, словно от негодования, губами.

Когда же настал день отъезда, профессор наконец заговорил. Голос его был глух, невнятен: старику было неловко перед Недогоновым за «инспектирование».

— То, что вы сделали, коллега, уникально… Да, это уникально. Ваш опыт — это редкий, может быть, исключительный случай. Я завидую вам. Вы работаете за целый институт…

Профессор уехал, а через месяц в одной из центральных газет появилась его статья о Лебяжьей Косе, после которой Недогонова заметили. Журналисты зачастили в Лебяжью Косу. Пошли рассказы о зайцах, о фазанах, которых Недогонов отлавливает тысячами и продает в разные области. Писали о его удивительных фотографиях птиц и зверей. Телевизионщики сняли фильм о работе охотничьего хозяйства. Статьи самого Недогонова напечатали два-три толстых журнала. Одним словом, Михаил Михайлович стал человеком известным.

К дому Недогонова я подъехал с трудом, дорога от речки среди старых дуплистых верб была сплошной песок. На взгорках и увалах намело дюны; они поросли редким камышом и остролистым змеиным луком.

На краю хутора, у самого леса, на бугре, стоял высокий флигель с широким деревянным крыльцом с балясами. На крыше была надстроена наблюдательная будка. Во дворе, огороженном штакетником и металлической сеткой, двумя рядами стояли клетки, маленькие загоны, клетушки с разными зверьками и птицами. По двору, густо заросшему кудрявым спорышем, мирно бродили вместе с павлинами крупные белые куры. Из глубины двора слышался растревоженный горловой клекот какой-то хищной птицы.

Навстречу мне к калитке вышла Александра Николаевна Недогонова, крупнолицая черноволосая женщина в вельветовой куртке и вязаном берете.

— Здравствуйте! — сказала она приветливо и, как мне показалось, излишне громко, — Михаил Михайлович велел вас встретить, он скоро будет. Пойдемте в дом.

Она завела меня с заднего хода в длинную, просторную и хорошо освещенную комнату. Я огляделся. Посередине стоял большой, почти во всю комнату, самодельный некрашеный стол, возле него — простые стулья с высокими спинками. С одной стороны стену от пола до потолка занимали стеллажи с книгами, с другой — шкафы с журналами, папками, связками газет и альбомами. На шкафах стояли чучела дикой утки, сизоворонки, удода, совы и цапли. На подоконнике в высокой деревянной вазе пестрел целый сноп павлиньих перьев. На маленькой этажерке в углу матово отсвечивал бронзовый бюст Шолохова работы Вучетича. Комната походила на кабинет ученого-естествоиспытателя.

Александра Николаевна достала большую папку, положила передо мной.

— Посмотрите пока фотографии, а я схожу за Михаилом Михайловичем. Он с утра в шалаше сидит, стрепетов караулит.

В дверь заглянули две стриженые головы, как две капли воды похожие друг на друга. Блестящие глаза глянули на меня по-птичьи быстро и любопытно.

— Мам, — сказала одна из них, косясь на меня, — мы пойдем батю сменим.

Мать кивнула, и головы исчезли.

— Ребята наши, — с улыбкой и не без гордости сказала Александра Николаевна. — В шестой класс ходят, близнецы. В лесу день и ночь пропадают. Иной раз ругаюсь с ними: школу забывают. По правде говоря, я не хочу, чтоб они тут, в лесу, остались. Да что поделаешь! Отец слышать не хочет, смену себе готовит. Вот поглядите, какой у них ералаш.

Александра Николаевна провела меня в соседнюю комнату, которую занимали ребята. Действительно, она походила скорее на мастерскую. О том, что здесь спят, напоминали только две кровати, аккуратно застеленные, с кружевными накидками на высоких подушках. На стенах висели ружья, фотоаппараты, фотографии птиц и зверей. В одном углу стоял стол, походивший на верстак, на нем были маленькие тисы, наковаленка, ворох книг, увеличитель, поделки в виде звериных морд, искусно вырезанные из черноклена. Тут же валялись акварельные краски и листы бумаги с набросками не то филина, не то совы. Между столом и стенкой лежала целая гора различных капканов — трофеи, которые ребята аккуратно собирали. На окнах стояли несколько чучел, букеты ковыля, бессмертников и камыша. На стенах висели портреты Дарвина, Пржевальского и Миклухо-Маклая.

— Полбиблиотеки отцовской уже прочитали, — вздохнула Александра Николаевна. — Да будет ли толк? Я все думаю: ум-то у них еще детский. Подрастут — другие интересы появятся. Возраст сейчас у них такой — характеры ломаются. Думаешь-гадаешь, что из них выйдет? Ну да что уж… лишь бы войны не было.

В одном из шкафов под стеклом я обратил внимание на фотографию: на скошенном поле, у края пахоты, стояла девушка, в свитере под горло, широкой юбке и высоких ботах с пряжками. Сведенные у переносицы брови и капризно сжатые губы придавали ее свежему, молодому лицу выражение избалованного ребенка. Девушка была очень похожа на Александру Николаевну.

— Да, — подтвердила хозяйка, заметив мое любопытство, — это в первый год работы в Лебяжьей Косе. Михаил Михайлович сфотографировал. Мы ведь как недруги сошлись. — Она засмеялась каким-то особенным счастливым смехом. — И какая война у нас была! Я вам как-нибудь расскажу…

Во дворе послышались шаги, по деревянным ступенькам застучали каблуки. Вошел Михаил Михайлович с каким-то сундуком в руках.

— Снял! — сказал он прямо с порога и протянул мне руку. — Здравствуйте! Можете поздравить с редкой удачей: выследил целый табунок стрепетов. Позировали мне полчаса, как артисты.

Михаил Михайлович был высок ростом, плечист, быстр и шумен. Бросался в глаза его высокий угловатый лоб, твердые сильные губы и будто точеный шишковатый подбородок. От всей его фигуры веяло силой борца, атлета.

Я спросил, как он снимал стрепетов.

— У меня особая технология, и аппараты особые, — строго и не без некоторого хвастовства сказал Недогонов. — Все делаю самым партизанским способом. Вот мой снаряд.

Он раскрыл сундук. В нем лежала толстая, массивная труба, с медными кольцами, длиной, наверное, около метра.

— Это трофей, подзорная труба с военного корабля. Надежная вещь! Оптика великолепная. И, видя мое удивление, пояснил: — Дело немудреное. Я тут только затворник приспособил да на полозки посадил. Ну и штатив подобрал. Простое дело.

Недогонов уложил трубу в сундук и повел меня в свое «фотоателье».

Мы прошли по просторному коридору и очутились в темной комнате. Щелкнул выключатель: вся комната была завалена подобного рода сундуками и штативами. На полках лежали старые антикварные фотокамеры, объективы в черных кожаных футлярах, фотобачки, ванночки. На огромном, грубо сколоченном из простых досок столе стояли два больших увеличителя. Пленки, скрученные спиралями, висели тут и там. Поражало количество фотоаппаратов; их было, наверное, не меньше трех десятков.

Недогонов снисходительно улыбался.

— Тут все мое богатство. Книги да фотоаппараты… все, что нажил. А вы слышали, меня ведь записали чуть ли не в первые фотографы-анималисты! Недавно получил приз — полкило бронзы в малиновом бархате от одного международного клуба.

Все в этой комнате говорило о повседневном кропотливом и бессонном труде: почерневшие использованные растворы в ванночках, распечатанные пачки фотобумаги, скомканные испорченные листы — тот известный беспорядок, который создается в дни напряженной, беспрерывной работы. На столе стояла недопитая чашка крепчайшего чая и какие-то таблетки.

Недогонов угадал мои мысли.

— Днем снимаю, а ночью пленки проявляю. Другого времени нет.

Он стал расспрашивать, откуда я родом, кто мои родители, где учился, чем занимаюсь, что пишу. Слушал внимательно и цепко, оценивающе поглядывал на меня, будто прикидывал: «А ну-ка, что ты за человек? Говори, говори, я, брат, вижу. Я стреляный воробей. От меня не скроешь…»

После «экзамена» он заговорил ласковее и смеяться стал добродушнее. Наконец спросил, что бы я хотел посмотреть в Лебяжьей Косе. Я сказал, что полностью полагаюсь на хозяина. Недогонов на минуту задумался. Опять его взгляд колюче, цепко и даже, как мне показалось, подозрительно ощупал меня. «Не доверяет, — невольно подумалось мне. — Видно, есть что-то что он не всем показывает».

— Сейчас мы пообедаем, а потом вы посмотрите кое-что из моих архивов. Вот в этих шкафах, — Недогонов показал на полки, — я собрал ежедневные фенологические записи за двадцать с лишним лет. Тут же и мои записки о Лебяжьей Косе. Кое-что из них я опубликовал. Ну и фотографии посмотрите. Во дворе можете познакомиться с моим зоопарком. Я после обеда поеду на заседание правления колхоза, кое о чем договориться перед началом охотничьего сезона. Ночевать будете в домике охотника, в лесу. Отличное место. Там рядом егерь Фомин живет, познакомитесь. Вечером шофер отвезет вас.

Есть нечто таинственное и захватывающее в знакомстве с библиотекой интересного, деятельного человека. Вы берете в руки книгу, на последней странице проставлено время и место ее приобретения. Вы перелистываете страницы. Подчеркнутые слова, короткие заметки на полях, особо помеченные места ведут вас вслед за мыслями хозяина книги. Многое открывается вам в этих мимолетных заметках: и интересы этого человека, и его осведомленность о прочитанном, и его отношение к нему, и ирония, и восхищение, и даже настроение.

Страница за страницей, книга за книгой — и перед вами вырисовывается неизвестная вам, скрытая жизнь. Что выбирал он для своего ума и сердца, что созвучно было его мыслям, что он любил, какими книгами особенно дорожил, что отвергал, с чем спорил? Пометки на страницах хранят восторги и сомнения, радость и боль, гнев и бесстрастность. Вы находите в книгах исписанные закладки, вырезки из газет, фотокарточки, адреса, высохшие цветы. И все это вызывает у вас новые мысли.

Долго я листал книги Недогонова: собрания сочинений Гоголя и Аксакова, Тургенева и Толстого, Шолохова, пожелтевшие тома Тимирязева, Брема, Реклю, Дарвина, Линнея, Фабра, Лоренца, Сабанеева. Здесь же и Красная книга СССР со множеством закладок. Каждый том был основательно проработан Недогоновым. «Вот он каков! — думал я. — Многие-то до сих пор считают его простаком, фотографом-любителем».

Потом я начал смотреть фотографии. Их было великое множество. На первый взгляд везде одно и то же: зверье и птицы. Но сколько подробностей в каждом снимке! Вот дрофа, спокойная, величавая, в брачном наряде, с перьями в носу. Как можно было снять вблизи такую чуткую, пугливую и, наконец, редкую, вымирающую птицу? Вот иволга кормит красноротых птенцов. Гусеница гарпия на виноградном листе. Ушастая сова-мать с мышью в клюве перед великовозрастным птенцом. Лисенок поедает яйца стрепета в гнезде. В каждом снимке присутствовала та неповторимая первозданность дикой природы, подобия которой нет в снимках из зоопарков или даже заповедников.

Из огромного архива редких снимков Недогонова до сих опубликовано лишь несколько. Только в последнее время его стали осаждать издательства и журналы. Недавно начали печататься и записки о Лебяжьей Косе. В рукописях они занимают пять толстых тетрадей.

Листая эти тетради и потом просматривая семейные альбомы, я невольно стал думать о Недогонове и вспоминать все, что мне было известно о прежней его жизни. Кое-что мне рассказывал однополчанин Михаила Михайловича Нестеренко, работавший в нашей редакции ответственным секретарем. Многое я слышал от Александры Николаевны, от старых работников лесхоза и хуторян, с которыми мне часто приходилось встречаться по работе.

В семнадцать лет ушел на фронт, всю войну был на передовой. Участвовал в штурме Берлина. Два раза был тяжело ранен, после операции на ноге до сих пор прихрамывает.

На фронте Недогонов был искусным разведчиком и снайпером, в этом ему помогала собака, крупная русская овчарка по кличке Сила. Она была любимицей в полку. Взять языка, снять часового, выследить вражеского снайпера — все это Недогонов проделывал не хуже самых опытных разведчиков. Сила не то что с полуслова понимала хозяина, а и мысли его угадывала.

— Бывало, чуть пошевелится, кашлянет, а она уж заглядывает ему в глаза, — рассказывал Нестеренко. — Золото, а не собака. Но и с характером была. Ни приласкать, ни поиграть с ней — ни-ни. Дюже сурьезная. Хозяина при ней не тронь — боже упаси! Любила Михал Михалыча страсть как. Она его и от смерти сколько раз спасала. Я сам уже говорил, что Михал Михалыч снайпером был. Тут он себя специалистом показал на все сто процентов. Ночью уйдет с Силой в лес — как рыба в воду. Двое, трое, а то и четверо суток нету. Ротный места себе не находит. Глядь — заявляется, голодный, небритый. Обязательно с языком. Ребята счас же на приклад глядят: свежие метки. Стрелял добре. Ему сам Евсей завидовал, сибиряк, из охотников. Тот, конечно, профессором был. Михал Михалыч осторожный и чуткий донельзя, и Сила всегда с ним. А все-таки и он попал на мушку немецкому снайперу. Как оно получилось — ума не приложу. Сутки его не было. Мы, конечно, и не думали беспокоиться. Слышим, Сила, говорят, прибежала, раненая. Мы — к ней. Лежит, сердечная, кровью подплыла, а сама скулит-скулит, вскочить норовит, в лес зазывает. Глаза-то прямо человечьи, сердце вынают. Беда, значит, с Михал Михалычем. Поднял я ее на руки — и бегом. Возьмем не туда — Сила скулит. Пущу ее, наведет на след, опять на руках несу. Не близко, километров семь шли. Подвела нас Сила к овражку в лопухах и крапиве — ничего не видать. Заскулила. В этом овражке и нашли Михал Михалыча без памяти. Навылет в грудь из винтовки. Ну, его-то отходили, а Сила там же, в лесу, и померла. Михал Михалыч, как пришел из госпиталя, плакал навзрыд. Редкая собака была…

В сорок шестом вернулся Недогонов в Лебяжью Косу с погонами старшего лейтенанта, с двумя боевыми орденами. В родительском доме никого не осталось — все погибли в эвакуации, при бомбежке поезда. Долго маялся Михаил Михайлович в родном хуторе, долго не мог прижиться и уже собирался уехать насовсем.

Пригласили его как-то на свадьбу — механик в лесхозе женился. На второй день свадьбы, как водится, были ряженые, катанье тещи в возке, трое-четверо местных силачей боролись. Дело дошло до драки, гости кинулись разнимать, долго возились с ними, потом долго пили мировую.

Среди гостей были кавалеристы. Двое из них заспорили, кто проскачет вокруг левады на необъезженном жеребце Мальчике из лесхозовской конюшни. Без седла, разумеется.

Привели Мальчика. Не чистых кровей, но видный был жеребец, орловской породы, его привезли из села Хренового Воронежской области.

Жеребца и спорщиков тесно окружила толпа. Александра Николаевна, тогда еще двадцатилетняя девушка, недавно приехавшая в Лебяжью Косу по направлению главным лесничим, присутствовала при споре и была против состязания, которое, по ее мнению, могло плохо кончиться. Но ее уверили, что скачки и джигитовки в хуторе дело обычное и объездка лошадей вовсе не опасна.

Первым вызвался лесхозовский шофер Гаврилов, проворный, жилистый казачок. И лицо, и шея его, и уши, и даже маленькие костистые кулаки были пунцово-красны от самогона и от возбуждения. Он, как и Мальчик, не стоял на месте, а так и ходил, так и пританцовывал, приседал, встряхивал головой и при этом азартно доказывал что-то своему сопернику, молчаливому и мрачноватому на вид леснику Трегубову.

Взяв повод, Гаврилов, долго прицеливался и, выждав, по-кошачьи прыгнул на спину Мальчику. Растревоженный, испуганный толпой жеребец заметался на месте, скакнул вбок, присел на задние ноги и свечкой встал на дыбы. Гаврилов клещом впился в холку и только усмехнулся. В толпе засвистели, кто-то крикнул: «Молодцом!»

Мальчик, высоко задрав голову, нервно заплясал. На лоснящейся свинцово-тугой шее, на широкой комковатой груди, на высоких сухих ногах жгутами вздулись вены. В расширенных антрацитно-черных глазах кипела бешеная ненависть к человеку. Раздувшиеся влажные ноздри прыгали, нежная, шелковистая кожа на храпе собралась в гармошку, обнажив снежно сверкающие крупные зубы и кованую сталь запененных удил. Гаврилов попустил повод, и Мальчик прыжками кинулся вперед, высоко вскидывая зад, мотая низко нагнутой головой, норовя грызнуть всадника за колено. Железо опять врезалось в губы, жеребец запрокинул голову, завертелся юлой и резко встал на дыбы. Гаврилов свалился под копыта. Толпа ахнула. Гаврилов, прихрамывая и ругаясь, подошел к Трегубову.

— Зверь! — сказал он с восхищением.

Александра Николаевна стала уговаривать Трегубова не мучить животное, она заикалась от волнения и беспрестанно комкала и наматывала косынку на руку.

Трегубов, кривоногий, ширококостный, в хромовых сапогах и черной сатиновой рубахе, медленно расправил усы, поплевал в толстые ладони, возбужденно потер ими и насмешливо посмотрел на Александру Николаевну.

— Счас спытаем, что он за зверь!

Он сел на Мальчика не так ловко, как Гаврилов. Но что-то паучье было в его посадке. Сильные ноги клещами обхватили запавшие, взмыленные бока жеребца, грудью лесник почти лежал на холке, широко расставив локти. В квадратных волосатых кулаках он намертво зажал сыромятный ремень повода и не попускал его, а резко дергал, рвал удилами губы жеребцу, хрипло шептал:

— У меня не побалуешь…

Лицо лесника словно сжалось в тугой комок, усы всклочились, скулы побелели.

Мальчик неловко, боком ходил по кругу, рыл копытами землю, судорожно всхрапывал, ронял с окровавленных губ розовую пену. Обезумевшие глаза его таили дикую, неукротимую силу. Он собрался весь, как стальная пружина, под мокрой блестящей кожей волнами перекатывались тяжелые связки мышц. У Трегубова кулаки побелели в суставах. Струной натягивая повод, он заламывал голову жеребцу, и уже не розовые, а красные хлопья падали с удил.

— Этот его уходит, — спокойно сказал кто-то из толпы.

Мальчик все тяжелее всхрапывал, все чаще припадал на задние ноги, мыло собиралось в пахах, и они подрыгивали, дрожали. Жеребец стал запаленно метаться взад-вперед, становиться на дыбы, вскидывать задом. Земля вокруг была изрыта.

Трегубов чуть ослабил повод, и Мальчик понес. Он точно вырвался из невидимой клетки и большими прыжками кинулся прямо на толпу. Люди едва успели разбежаться, жеребец с заломленной головой ничего не видя перед собой, грудью ударился о плетень и тяжело свалился в канаву. Всадник кубарем откатился метров на двадцать.

К лошади быстро подбежал человек в военной форме, взял повод. Жеребец вскочил на ноги, рванулся. Человек удержал его, что-то резко крикнул и стал говорить, охлопывая взмыленную шею. Человек этот был Недогонов.

Жеребец нервно переступал ногами, дрожал всем телом, косился испуганным кровавым глазом. А человек все говорил и поглаживал. Мальчик успокоился, позволил себя разнуздать. Недогонов ловко, пружинисто вскочил ему на спину и — точно век там сидел — шагом тронул к лесхозу…

Через день Александра Николаевна разыскала Недогонова на зяби, за хутором. Она ехала на бедарке, неумело и высоко перед собой держа вожжи, часто покрикивая на ленивого низкорослого меринка. Ни кнута, ни даже хворостинки у нее под руками не было, и поэтому меринок всегда возил ее шагом, что огорчало девушку чуть не до слез — она везде опаздывала.

Недогонов приглушил «Универсал», спрыгнул на стерню.

— Здравствуйте! — сказала Александра Николаевна весело и, робея, протянула руку. — Я вас второй день ищу.

Она была в вязаном толстом свитере под горло, в широкой черной юбке и высоких ботах с пряжками. Свежее, крепкое и румяное, как с мороза, лицо ее так и занялось. Недогонов с удовольствием пожал ее маленькую Руку.

— Рад познакомиться! А то только и слыхать: главный лесничий, главный лесничий! Я всегда позже всех хуторские новости узнаю.

Александра Николаевна улыбнулась:

— Это мне о вас все уши прожужжали: Недогонов, Недогонов! Да что, я и сама видела, как вы вчера Мальчика приручили. Вы знаток лошадей и, наверное, смелый человек?

— Нет, навряд ли…

— Знаете что, — сказала девушка, сводя брови и пристально вглядываясь в Недогонова, и эти быстрые переходы от веселости к смущению и серьезности забавляли Недогонова, — я хочу пригласить вас на работу к нам в лесхоз… Нам нужен такой человек, как вы.

Недогонов сел в борозду, на рассыпчатый гребень чернозема, испещренный белыми прожилками перерезанных лемехами корней трав, взял ком земли и стал мять его в ладонях, снизу вверх поглядывая на Александру Николаевну.

— Какая же у вас работа?

Александра Николаевна стала горячо рассказывать:

— Я привезла обширный план по закладке в пойме, в урочищах и на песках делового леса…

— Что же вы посадите?

— Вот на этом месте, — Александра Николаевна показала рукой на пойму, — будет расти тополь, ясень, клен канадский, ольха серая. А дальше по песку рассадим сосну.

— Значит, наши леса не годятся?

— А какой с них толк? Карликовый дуб, караич, черноклен покручены. Сами знаете, черт ногу сломит. Десятки гектаров заняты бог знает чем: кислицами, боярышником, маслиной, терновником, бурьяном… Все это раскорчуем, освободим землю, и через десять — пятнадцать лет здесь будут боры и рощи, как в Подмосковье.

— Так… А кто этот план составлял?

Александра Николаевна, чуть смутившись, не без гордости, впрочем, сказала:

— Это мои разработки.

Недогонов помолчал. Он как-то поскучнел в одну минуту, с силой стал швырять комья в железные колеса трактора.

— Откуда вы родом? — спросил он вдруг жестко.

Александра Николаевна посмотрела на него недоуменно, тоже взяла ком земли и тоже стала мять его своими тонкими белыми пальцами.

— Я родилась в Землянске Воронежской области…

— Ну вот и сажали бы там свои разработки. — Недогонов по-лошадиному фыркнул. — Там и земля благодатнее.

На свежую борозду слетелись грачи. Один, крупный, важный, с толстым блестящим клювом, широко и косолапо переступая, подошел близко и, вертя маленькой приплюснутой головой, с любопытством разглядывал глазами-бусинками людей.

— Я вас не пойму, Михаил Михайлович, — сказала девушка с обидой и спугнула грача. — Вы отказываетесь у нас работать, или у вас другие соображения насчет леса?

— Нам и этот хорош, — буркнул Недогонов и встал. — Шило на мыло переводить…

Прямо над головами, посвистывая крыльями, пронеслась стайка чирков. Недогонов и Александра Николаевна проводили их взглядом.

Недогонов кивнул на болото, куда сели утки:

— А с этими как быть? Не обдумали в разработке? Со всей нашей дикой живностью, а?

Александра Николаевна надула губы.

— Живность ваша останется, не беспокойтесь. Еще больше разведется.

— Каким же манером?

— Не язвите. А если временно поубавится зайцев и грачей, то ради настоящего леса, я уверена, никто об этом жалеть не будет.

Недогонов внимательно и оценивающе посмотрел на Александру Николаевну. «Неужели и вправду ей отдали на откуп это дело?» — недоумевал он.

— Запомните одно, Александра Николаевна, — спокойно и холодно сказал Недогонов. — Если вы начнете корчевать ягодные кустарники и кислицы, то я подожгу ваш лесхоз.

Александра Николаевна деланно рассмеялась, не понимая, в шутку или всерьез это сказано.

— С лесом дело решенное, Михаил Михайлович. Облуправление утвердило мой план. Лесхозу отпущены средства, техника. Буквально на днях начинаем раскорчевку.

Недогонов долго молчал. Обдумывал.

— Тогда, Александра Николаевна, я объявляю вам войну. Без утайки говорю: буду мешать вам.

— И я вам скажу: сделаю все, чтобы заложить новый лес.

— Посмотрим! — весело и зло сказал Недогонов.

— Посмотрим! — ответила Александра Николаевна.

Недогонов действительно объявил войну лесхозу. Сначала он обивал пороги сельсовета и правления местного колхоза, но единомышленников не нашел. Тогда стал теребить районные власти. И тоже безрезультатно.

А лесхоз стал потихоньку окапываться. Десятки гектаров в пойме и на песках уже засадили новыми деревьями. Начали корчевать терновники. Кое-где распахали целинные участки степи с вековым бурьяном, с кочками жесткого, как проволока, типчака. Недогонов нашел там и сохранил как улики остатки гнездовий стрепетов, сов, куропаток, степных орлов. Он возил их в область, в управления лесничества и охотничьих хозяйств. Там выслушивали, соглашались, обещали поддержку. Но время шло, лесхоз набирал силу, а Недогонов отчаивался.

Тогда он принялся писать. Сколько бессонных ночей он просидел над тетрадками! Сколько передумал за эти ночи! Поначалу в его письмах преобладали эмоции, он не скупился на угрозы, призывал к совести, рисовал мрачные картины опустошенной степи, ссылался на потомков: «Они нам припомнят каждого зайца, каждый куст бузины!», «Это нам даром не пройдет! Спохватимся, да поздно будет!» и т. д.

Потом он стал подробно излагать свой план сохранения пойменного леса, пустырей с зарослями бурьянов, лопухов, крапивы и ежевичника, особенно же — плодоносящих кустарников: шиповника, боярышника, маслины, терновника, дикой вишни, тутовника, дичков яблонь и груш. «Если все это взять в руки, то через четыре-пять лет зверье и птица будут кишмя кишеть, — писал Недогонов. — И в этих краях можно будет создать заповедник». Он подробно написал, каких зверей и птиц можно развести, в каких количествах и какая от этого будет польза, во что это обойдется местному колхозу и какая будет экономическая выгода.

План свой Недогонов переписал в двух толстых тетрадках, показал его председателю колхоза. Тот полистал без особого, впрочем, интереса и, одобрительно крякнув, сказал:

— Действуй, Миша!

И Миша начал действовать. Он обошел добрый десяток областных организаций и ведомств, съездил к известному селекционеру-академику, депутату Верховного Совета. Депутат обещал обратиться в правительство, а для начала подготовил на основе плана статью в областную газету. Статья под названием «Не насиловать природу» была напечатана и наделала в Лебяжьей Косе много шуму.

Лесхоз во главе с Александрой Николаевной объявил Недогонова врагом прогресса и ретроградом, поклонником дедовской старины. На него стали жаловаться, пытались даже в суд подавать. Но и у Недогонова появились единомышленники.

Депутат сделал запрос в одно из министерств, и оттуда прислали в область письмо с просьбой рассмотреть вопрос о целесообразности создания в Лебяжьей Косе охотничьего хозяйства. После неоднократных разбирательств, обсуждений, комиссий, проверок на местах Недогонова вызвали в область, дали ему печать, открыли счет в банке, выделили мотоцикл с коляской и сказали:

— Ты утвержден директором Лебяжинского охотничьего хозяйства. Посмотрим, что там сделаешь. Спрашивать будем по всей строгости.

Так началась история Лебяжинского охотничьего хозяйства.

И еще одно событие произошло в тот год: Михаил Михайлович и Александра Николаевна поженились.

2

Долго тянулся низкорослый лес из дубняка, черноклена, кустарников. На дороге, несмотря на сухую погоду, попадались лужи, то и дело выскакивали зайцы. Я стал считать и насчитал около тридцати. Угли там и сям торчали из травы. Зайцы смело перебегали дорогу, садились на задние лапки, с любопытством рассматривая гостей. Фазаны, крупные, красивые птицы, в оперении с металлическим отливом, почти не боялись машины.

На повороте, где открывалась большая, с высокой травой поляна, мы увидели, как степной орел когтил зайца. Он камнем упал в траву, и оттуда послышался отчаянный заячий крик. Орел несколько раз взмахнул широчайшими дугообразными крыльями и скрылся в траве. По пути в самой чащобе я увидел голубя-вяхиря, сизоворонку и молодых удодов.

Машина петляла по лесным узким дорогам, наверное, с полчаса и наконец выехала на ровное место — на берег реки. В этом месте река была довольно широкая, с желтеющими круговинами камыша по всему пологому берегу. На пригорке, на самом высоком месте, среди высокой приречной ольхи, приземистые и неприметные, разбросаны постройки: длинный флигель, крытый под черепицу, длинные узкие сараи, сеновал, омшаник, баз. По широкому двору там и сям стояли очесанные копны соломы, две арбы, пароконный плуг, повозка, разный сельскохозяйственный инвентарь. Чуть в стороне, метрах в ста, стоял финский домик — домик охотника.

— Тут и живет Фомин. Это его владенья, — почему-то загадочно улыбаясь, сказал шофер.

К нам подошла женщина в туго повязанном по самые глаза платке, в больших резиновых сапогах. Она даже не взглянула на нас, отомкнула домик и сказала шоферу:

— Постель я приготовила. А ужин, как отделаюсь, принесу.

Шофер уехал.

Начало темнеть. Я зашел в домик, поставил портфель и огляделся. Помещение напоминало комнату приезжих в райцентре. Чисто выбеленные стены, простые кровати, стол, несколько стульев, потрескавшаяся печка, самодельный умывальник в углу. Я посидел и вышел во двор. Между домиком и флигелем Фомина была неглубокая балка с редкими тополями, вербами и ольхой по самому дну. Оттуда я услышал какие-то странные, хлюпающие звуки и спустился посмотреть. Дно балки было широко огорожено металлической сеткой. Земля вся в норах, корни деревьев подрыты, между деревьями быстро перебегали небольшие черные зверьки. Нутрии. Их было, наверное, не меньше двух сотен — целая ферма.

— Гражданин! — услышал я за спиной голос. — Не пугайте животных, я им только корм раздала.

Передо мной стояла хозяйка с двумя пустыми ведрами на руке, в халате с засученными рукавами. От ее взгляда мне стало неловко, и я ушел.

Было тихо, закат был ясен, воздух чист и свеж. Где-то за лесом слышался шум состава и низкий трубный гудок электровоза. Прямо надо мной стайками пролетали утки, свистя крыльями, садились в камыши. Вечер опускался мягкий, полный лесных звуков. Ухнула выпь, и тотчас ей ответила другая. Жутко закричал сыч. Всполохнулись, застрекотали сороки. Заворковали голуби. Раздался резкий сухой хруст сучьев: к речке вышел огромный горбатый лось и стал пить. Уже почти совсем стемнело. Взошла Венера, и нестерпимо колюч был ее блеск в беззвездном небе.

Во дворе у Фомина заржала лошадь. Приехал хозяин. Я пошел навстречу. Из-за сеновала выскочили две огромные лохматые дворняги и, нагнув головы, молча кинулись ко мне. Я едва успел заскочить в домик и захлопнуть дверь. Вслед рванулся хриплый, захлебывающийся лай, собаки грызли и царапали когтями дверь. Жарко запахло псиной.

Я стал искать выключатель, ничего не видя в темноте. Приглядевшись, нашел на стене керосиновую лампу и спички на подоконнике. Снял стекло, зажег фитиль. Свет заколыхался, по стенам пробежали голубоватые тени. Руки у меня дрожали. Я встал и начал ходить по комнатушке взад-вперед, успокаивая себя. Под полом зашуршало, что-то темное и быстрое пробежало из угла в угол. Из-под пола заскрипел сверчок.

Из коридора, лениво потягиваясь, зашел огромный рыжий кот, начал ластиться, мурлыкать. Я взял его на руки и стал гладить. Вдруг показалось, чье-то лицо мелькнуло за окном: маленькие круглые глаза, большой нос, усы. Лицо приблизилось к стеклу и тотчас отпрянуло, послышались негромкие голоса.

Я вышел в коридор, прислушался. Было тихо. Я вернулся, прикрутил лампу и сел подальше от окна. Внимание привлекло ружье, висящее на стене. Я снял его, переломил — патронник был пуст. «Почему Недогонов послал меня ночевать сюда? — думал я. — Дом у него большой, уж на одного-то место бы нашлось. Что за человек этот Фомин? И эта женщина?..»

Не знаю, сколько времени я сидел так, погрузившись в раздумье. В дверь постучали, я молчал. Стук повторился крепче и настойчивее. Я подошел к двери и предательски робким голосом спросил:

— Кто?

— Открывай, — послышался сиплый и равнодушный бас, — ужин принесли.

На пороге стоял Фомин и уже знакомая женщина, его жена. Фомин был в егерской фуражке, брезентовой куртке и сапогах. Женщина держала в руках кастрюльку, чайник и еще узелок.

Вошли в комнату. Я прибавил свет в лампе. Фомин сел за стол, снял фуражку и стал барабанить пальцами по прикладу ружья. Я не знал, куда деть глаза.

Женщина молча поставила ужин на стол, строго глянув на мужа, сказала:

— Не рассиживай, люди ждут… — и ушла, с силой хлопнув дверью.

Фомин в упор разглядывал меня. Взгляд его был прям, смел и дерзок. Лицо сухое, жесткое, все в толстых складках, крепко продубленное ветрами, дождями, морозами и солнцем. Усы на вид словно и не усы, а щетина. Глаза глубоко вдавленные, прищуренные, с острым блеском, по-звериному осторожные и быстрые. Не знаю отчего, но я не выдерживал его взгляда, мне становилось как-то тревожно, и по спине пробегал холодок. У кота, который караулит воробьев, видел я такое выражение глаз.

Фомин улыбнулся, кулаком почесал усы.

— Поохотитца к нам али как? — спросил он, как мне показалось, насмешливо.

Я сказал.

— Та-ак… Значитца, писать про Недогонова. — Он неожиданно улыбнулся и покачал головой. — Что ж, про него есть что прописать, он с браконьерами люто воюеть… — Фомин продолжал странно и напряженно улыбаться. — Про него тут много писали, из самой Москвы был один. Дюже грамотный. Рассказывал нам, как зайцо́в и фазано́в в клетках разводить. Про все писали, а вот об одном молчать… Вот ты бы взял да и прописал.

Я вопросительно кивнул.

— Правду прописать! — лицо Фомина стало вдруг жестким. — За фотографии Недогонова хвалють и деньги платють, а кто фотографируеть? Не знаешь? Рабочие фотографирують, а он денюжки лопатой гребеть.

— Как рабочие?

— А так! Кто эти салаши и вышки делаеть? Кто их с места на место тягаеть? Все рабочие следом за Недогоновым ходють, в рот ему заглядывають. Теперь скажи — кто фотографируеть? То-то! Правду надо писать!

Я возразил, что наблюдать и фотографировать зверей входит в обязанности работников охотничьих хозяйств.

— Поедом есть, загонял всех! — не обращая внимания на мои возражения, продолжал Фомин. — Корову не держи, поросят не разводи, утей-гусей — нельзя, нутриев или кроликов — нельзя. Никаких условий! Кто ж будя в лесу дуром жить?

— Разве у вас нет живности?

Фомин замялся.

— Держим помаленьку… За то и война с Недогоновым. Он хочеть, чтоб я только за зайцами ухаживал. Ест поедом, спасу нет. У самого жена белоручка, а на мою пальцем показываеть. А моя-то больная, потому и не работаеть! Что ж равнять!.. Носются с Недогоновым! Вроде он тут зверя развел. А зверь, он сам размножается, только успевай стрелять. Лосей вон и кабанов столько, что бедствие, лес портють…

Опять в голосе Фомина почудилась мне ирония.

В коридоре звякнула щеколда, затопали сапоги, и в дверях показался маленький, щуплый мужичок в фуфайке и заячьей шапке.

— Степаныч, — обратился он к Фомину почтительно. — Гости велели, чтоб вы скореича шли.

— Счас.

Фомин встал. Мужичок исчез. Фомин усмехнулся, глянул на меня почти презрительно. И, крепко надвинув фуражку на глаза, с достоинством вышел.

Я сидел в недоумении. «Хорошо же живется Недогонову с такими работничками! Волк, настоящий волк! — думал я. — И глаза волчьи. Зачем Михаил Михайлович меня сюда ночевать направил?»

Я поужинал и, не раздеваясь, лег на кровать. Уснуть я не мог. Думал о Недогонове, о его хозяйстве, об Александре Николаевне, о братьях-близнецах Недогоновых, наконец, о Фомине…

Было слышно, как сонно, едва слышно шумит лес, как лепечет у крутого глинистого берега волна, как фыркают стреноженные лошади. Не знаю, сколько времени прошло, я уже стал задремывать, как вдруг со двора Фоминых послышался шум работающей машины. Я тут же вскочил и вышел во двор. «Наверное, Михаил Михайлович приехал». Машина, мелькая стоп-фонарями, уже скрывалась в лесу, я так и не разглядел, грузовая, легковая ли. Окна во флигеле Фомина ярко светились, входная дверь была распахнута настежь. «Гости!» — вспомнился мне мужичок в заячьей шапке.

— Проклятый! Подавись ими! — услышал я злой женский голос. — Чтоб я вот так… тьфу!

— Цыц, сука! — хрипло крикнул Фомин.

— Хватит! Намолчалась! Хлебнула сладкой жизни! Сыта богатством во как!

— Цыц!

— Не затыкай! Я тебе не батрачка! Два года ишачила как проклятая, нажила капиталы. Будет!.. Господи, за что ты меня наказал! — В ночной тишине леса летуче отдавалось каждое слово. — Паук, всю кровушку выпил! В работницах живу, глаз от земли не подымаю! На таком хозяйстве впятером горбить надо, а я одна!

— Не вой! Шубу сошью, вот выделают шкурки…

— Не надо! Я вижу, куда ты гнешь… Два года живем, а регистрироваться не хочешь!

— Зарегистрироваю… Ну! Дура!

— Вот! Дура выкармливает худобу, а ты денежки прикарманиваешь. Сколько счас за нутрий получил?

— Молчи! Студента (это обо мне) разбудишь, у него и свет горить…

— Нехай послухает… Может, пропишет про тебя, куркуля. Он и приехал за тем, ты думаешь что?

— А ты рада?

— Рада!

— Сука! — Фомин засмеялся. — Ну, будя, пошли спать…

— Ты меня не сучи! На хаханьки-то не сворачивай, хватит! Ищи другую дурочку. Схожу в сельсовет, нехай депутат разделит, что мы вместе нажили, возьму свое и уеду к матери…

— Вали хоть счас!

— Я Недогонову завтра пожалюсь.

— Видал я Недогонова вместе с тобой!..

— Бессовестный…

Мало-помалу перебранка стихла. Впрочем, она и не имела той силы, как мне показалось сначала. Дверь захлопнулась, свет погас, все замерло.

Я поежился от ночной сырости, глянул на небо: густо мерцали звезды, Млечный Путь, казалось, шевелился от их мерцания, и его хвост цеплялся за черные грядины леса. От дыхания шел пар, похоже было на первые заморозки. Я зашел в домик, лег и крепко уснул.

3

Разбудил меня Недогонов. Он довольно долго стучал кулаком по дощатой двери, пока я наконец протер глаза и сообразил, где я. Вместе с Недогоновым был Фомин.

Я вышел к ним. Солнце уже поднялось над лесом. Свежий, пахучий озонистый воздух так и ударил в голову. Сизый слоистый туман стлался по двору, оседал в пожухлом, приникшем к земле пырее, в голых исчерневших бурьянах, в обильно орошенных, сверкающих на солнце метелках конского щавеля и полыни. Кусты, низкорослые деревца на широкой приречной поляне и дальше вся непроглядная гущина леса — все было еще в предрассветной дреме, во власти светящегося на солнце тумана. Вдоль по реке по-над свинцово-темной водой клубился молочный пар, вода, казалось, потяжелела за ночь, застыла. В ольхах на подворье, на самых верхушках, сонно сидели грачи, их было так много, что деревья походили на огромные черные зонты; ленивое карканье и трепыханье крыльев, слабый треск веток едва доносились оттуда. Из лесу послышался трубный крик лося, застрекотали сороки.

Недогонов был в куртке, с маленьким фотоаппаратом на груди. Литые резиновые сапоги его до колен в росе, с прилипшими на голенища травинками. Он пошучивал, громко смеялся и крепко потирал свои большие руки.

Фомин держался позади Недогонова. Он был мрачен, угрюм и на меня посматривал неприязненно.

Мы сели в «УАЗ» и поехали смотреть погибшего лося. По дороге Недогонов притормозил и, вглядевшись в колею, вдруг спросил Фомина:

— Это чьи следы?

Фомин блеснул глазами-лезвиями из-под лакированного козырька:

— Свояк вчерась приезжал…

— Это тот… браконьер?

Фомин покряхтел и сквозь зубы промямлил:

— Он… Лекарства бабе моей привозил.

— А ты? Кто зарекался, что не будет привечать этого браконьера?

— Чево попрекать?.. Говорю, лекарства привозил…

— А почему меня не попросил?

Фомин не ответил. Недогонов свернул с дороги и, подрулив к кустам, остановился.

— Далеко отсюда?

Фомин молча, по-кабаньи попер вперед по молодому дубняку, ветви которого спутались и переплелись так, что нельзя было разобрать, от какого они корня. Согнувшись вдвое, мы пробирались за ним минут двадцать, пока не вышли на край неглубокого оврага, на дне которого били ключи.

По краю оврага шла небольшая ровная поляна с редкими объеденными кустиками шиповника. У самого леса из травы возвышалось что-то огромное, бурое похожее на глыбу камня-песчаника.

Подошли ближе. Лось, красавец-великан, лежал на боку с неловко заломленной головой и в струну вытянутыми ногами. От шеи и до крутого горбатого загривка тянулся глубокий шрам, кровь запеклась черными комками. На огромных, точно корни старого дерева, рогах виднелись свежие царапины, широкий закругленный храп в глубоких ссадинах. В десяти шагах от лося земля была истоптана, а местами изрыта, кое-где виднелись следы крови. Здесь была смертельная схватка двух самых сильных в лесу самцов. Недогонов, став на колени, долго разглядывал зверя.

— Шейный позвонок сломан, — сказал он, поднимаясь. — А что, крика не слыхать было?

— Слыхать-то я слыхал, — ответил Фомин. — Они кажин вечер ревуть. Отседа шумели… Вечером я не глянул, а утром нашел готового.

Было что-то величественное в смерти богатыря. Он жил в лесу свободно, как царь: сильные ноги, крепкие, как сталь, копыта и острые, как копья, рога защищали его от врагов. Он встретил лосиху и преданно охранял каждый ее шаг. Глаза наливались кровью и ноздри трепетали от гнева, когда он видел вблизи соперников. Они неохотно уходили, когда лось поднимал кверху огромную бородатую голову и из самых недр своего сорокапудового тела испускал протяжный рев. Но нашелся смельчак и не отступил, не испугался, а дерзко ответил боевым кличем. Самцы сшиблись на поляне, а безрогая молодая самка стояла в кустах и чутко вслушивалась в резкий костяной стук рогов, прерывистые хрипы, тяжкий топот. Расширенные ноздри ее дрожали, в глазах стояли страх и ожидание. Много раз разъяренные звери расходились и сшибались рогами, сцеплялись, а потом, напрягая могучие шеи, гнули друг друга к земле, ломали, били копытами. Наконец один рухнул смертельно раненый. Победитель увел лосиху. Таков суровый закон леса.

Почти полдня мы ездили по лесу. Ни разу Фомин ничем не напомнил о вчерашнем. Меня он будто не замечал. С Недогоновым они говорили просто и даже дружески. Говорили о зимовке, о кормах, об отлове зайцев, о чесоточных лисицах, которых нужно немедленно истреблять, о браконьерах. Все они замечали: каждый шорох, каждый куст, каждый овражек. По своим приметам угадывали, какая будет зима, прикидывали, сколько нужно будет дополнительно выставить кормушек, сделать навесов. Кажется, ничего более не существовало для этих людей, кроме леса и зверей. Я не узнавал Фомина. Сейчас передо мной был рачительнейший хозяин, ревниво и пристрастно оберегавший свое хозяйство. Он смело спорил с Недогоновым, и тот нередко уступал, считая мнение егеря более обоснованным.

На одном из поворотов, где начинался лесной ерик, Фомин попросил остановить машину, легко спрыгнул с подножки.

— Я бы подвез! — сказал Недогонов.

Фомин махнул рукой:

— Я напрямик, на фазаний точок глянуть надо.

И пошел, косолапо раскачиваясь, втянув голову в плечи и глубоко засунув руки в карманы защитного прорезиненного плаща. Он не попрощался и даже не оглянулся.

Мы ехали некоторое время молча. Мне не терпелось услышать, что скажет Недогонов о Фомине. Но он молчал.

— Михаил Михайлович, а вы знаете, что ночью-то было?

И я рассказал о ночных гостях, о ссоре Фомина с женой, о нутриевой ферме.

— Это мне не внове, — неохотно отозвался Недогонов.

— Но ведь он же кулак! Как вы позволяете ему такое?

Недогонов чуть поморщился и отмолчался.

— Волк! И повадки волчьи, — не унимался я.

— По чем это видно?

— Да по всему! Во-первых, вас оклеветал, во-вторых жену превратил в работницу, в-третьих…

Недогонов строго и вопросительно посмотрел на меня.

— …в-третьих, он просто кулак, куркуль… Нельзя же потакать стяжателю?

Недогонов многозначительно крякнул. И спина, и красный затылок, и большие руки, впившиеся в баранку, — все говорило о том, что ему неприятен этот разговор.

До усадьбы ехали молча.

На другой день рано утром я засобирался домой. Перепадал редкий нехолодный дождик, верховой ветер гнал, разрывал на части низкие пепельные тучи.

Недогонов, в белой рубашке навыпуск, в резиновых калошах на босу ногу, свежий, крепкий, весь светящийся силой и здоровьем, задрал голову, смахнул ладонями с лица капли дождя.

— Ранний дождь что ранний гость: попил чайку — и дальше пошел, — сказал он, лениво потягиваясь. — Через час солнышко выйдет.

Я выкатил мотоцикл. Когда все было готово, Недогонов крепко хлопнул меня по плечу и глянул в глаза своими веселыми, цепкими и чуть насмешливыми глазами.

— Насчет Фомина у меня свои правила… — сказал он чуть смущенно, точно извиняясь за вчерашнее. — Хищников приручаем, а тут человек. Нутрии и хозяйство… падок он на это. Там, по правде говоря, жена больше старается. Крепкий орешек, закомлелый… Но поддается. Поддается! А со зверьем — чисто дитя… — Недогонов неожиданно ласково улыбнулся. — На меня жалуется — это понятно: ревнует. Напечатать в газете фотографию косули или стрепета — это для него как от сердца оторвать. Не любит…

Недогонов говорил с теплотой, искренне, и я подивился привязанности его к грубому, как мне показалось, человеку. Вот, оказывается, для чего он отправил меня ночевать в домик охотника! И тогдашнее сомнение его теперь стало понятным. Хотел без подготовки «угостить» егерем, а заодно и прощупать, ч т о  я увижу в нем и  к а к  увижу. Видимо, я разочаровал его, как, впрочем, и многие, кто торопился высказать впечатление от первого знакомства с бирюковатым егерем из Лебяжьей Косы.

А может быть, Недогонов обманывается, и Фомин вовсе не тот, за кого он его принимает? Кто знает. Работают они вместе до сих пор.

На прощание Недогонов все же искренне пожал мне руку и сказал, как мне показалось, с тайным смыслом:

— По весне приезжайте, когда соловьи запоют. По весне и душа на соловьиный лад настраивается…

КУРГАН

В колхозе «Моховском» прошел слух, что председателя снимают с работы. Слухи в хуторе что полая вода: отшумела — и трава растет. Но по этому случаю долго толковали и прикидывали, как же оно так вышло: восемнадцать лет руководил, а теперь по шапке…

Кладовщик Карпович, мрачный толстощекий здоровяк, пенсионер, у которого имелись постоянные прогнозы на все возможные перемены в колхозном правлении, не предсказывал для председателя Мохова ничего обнадеживающего.

— Табак дело, — говорил он басом, угрюмо и с достоинством оглядывая собравшихся на перекур у него в кладовой скотников. — Был Мохов — и нету Мохова. Раз до райкома дошло, там ему ноздри прочистют.

— Чем же он не угодил?

— С парторгом не поладил. Парторг, значит, и написал в райком. И сам попросился из колхоза. Ну, возле Мохова и заварилась каша.

— Какая ж планида ему теперь?

— Какая? — сурово переспросил Карпович. — Может, ко мне в помощники определят. Ежели я, значит, согласный буду.

— Ну и брешешь ты ловко, дед! — беззлобно сказал один из скотников, собираясь идти на баз.

— Сбреши лучше! — крикнул ему вдогонку обиженный Карпович.

Мохов был один из самых оборотистых и пробивных руководителей в районе. То, чего иные долго ждут и о чем мечтают как о невозможном, чего другие достигают годами труда и экономии, ценой нервов и здоровья, Мохову в колхоз сыплется, как манна небесная.

На новый Дворец культуры он завез черного и розового мрамора, насадил парк из южных экзотических растений, которые, правда, наполовину высохли, но половина прижилась.

Соседние председатели в горячую минуту ломают шапку перед Моховым, просят автокраны (недавно колхоз получил сразу два, новеньких), в трудные месяцы зимовки его колхоз всегда с кормами; и солому, и концентраты просят взаймы опять же у Мохова.

Дома для колхозников растут как грибы. Мохов угодил кому-то в домостроительном комбинате, и теперь панели и блоки сами плывут в колхоз, вызывая жгучую зависть соседей.

Председатель ездит на новенькой «Волге», которую выменял на микроавтобус — подарок ВДНХ. В машине дорогой заграничный магнитофон, чехлы из белой верблюжьей шерсти. Хозяин любит комфорт.

И вот над этим-то докой-председателем сошлись тучи.

Первый секретарь райкома Аржановский грузно и неподвижно сидел за столом, подперев крупную курчавую голову кулаком. Маленькие глаза его сонно смотрели из-под редких седых бровей, на лбу собрались ленивые морщинки, и только тонкие большие ноздри подрагивали, выдавая его состояние.

Аржановский только что изложил членам бюро суть дела: Мохов в последнее время не считается с мнением парткома колхоза, нарушает финансовую дисциплину, его предпринимательство сплошь окутано тайнами. Ведь не за здорово живешь колхоз получает сверх лимитов и автокраны, и кирпич, и лес. Главный инженер выполняет роль снабженца, днями пропадает в Сельхозтехнике, у городских шефов, правдами и неправдами достает нужные запчасти, трубы, сварочный материал. Главный зоотехник тоже в вечных командировках на мясокомбинатах — регулирует наивыгоднейшую сдачу скота и свиней, а в критические моменты авансом привозит документы на сдачу бычков, которым предстоит еще пять-шесть месяцев набирать привесы на колхозных базах. План, оказывается, выполняют иногда по векселям.

Все эти моховские «дела» Аржановский изложил по докладной секретаря парткома колхоза «Моховский» Колычева, но «дела», правда, не подтверждались документами.

К докладной было приложено заявление Колычева с просьбой освободить его от работы, «так как моя совесть не позволяет быть рядом с этим пронырливым и опасно скрытным человеком».

На эти слова сидящие за столом улыбнулись, все знали склонность Колычева к крайним и категоричным выводам.

«Колхоз есть плановая единица, и в нашем Госплане сидят не дураки, — писал Колычев. — Есть лимиты, вот и развивай на их основе социалистическую предприимчивость. А если ты достал на стороне шифер или цемент — значит обобрал лимиты другого хозяйства. Так я понимаю нашу плановую систему. А у Мохова другое мнение. Значит, вместе мы не можем руководить колхозом».

Высказались все, кроме предрика Попова и Аржановского. Попов, высокий, черный, горбоносый, вытянул худые смуглые руки на всю ширину стола, сжал кулаки:

— Если и дальше так пойдет, кто сможет поручиться, что завтра Мохов не заварит кашу, какую нам всем вместе не расхлебать? Я лично не ручаюсь… Хотя мне жалко Мохова. И обидно за него. Что говорить — организатор он толковый.

Аржановский поднял голову, его маленькие глаза напряженно поблескивали.

— Так… если уйдет Мохов, как… колхозники поймут нас?

Все молчали, глядя на Аржановского. Что-то необычное почувствовали все в его голосе, в самом спокойствии, от которого тянуло вежливым холодком.

— Думаю, что поймут, — твердо сказал Попов.

— Вряд ли, — голос Аржановского стал жестче. — Там люди не из простых. Мохов работал с ними восемнадцать лет. Не шутка! И жалоб на него нет. С этим нельзя не считаться.

— Что правда, то правда, — вежливо поддакнул редактор газеты, маленький, лысый человек. — Они за Мохова горой…

— Наша беда, что партком там слабоват, — продолжал Аржановский с прежней загадочной ленцой в голосе. — Колычеву не по зубам такой орешек, как Мохов…

— Что Колычев! — раздраженно заметил Попов, он не понимал, куда клонит первый секретарь. — Колычев пустозвон, ему не с людьми работать, а…

— Мы сами давали Мохову поблажку, — сказал Аржановский. — О колхозе у нас голова не болела, Мохов отличный хозяин… В чем его Колычев обвиняет — мы и сами виноваты. Не от хорошей жизни председатель мотается по области, ломает шапку перед шефами, земляками, именитыми друзьями. Ему нужен лес, кирпич, запчасти. Лимиты — кот наплакал, а жизнь требует свое. Вот он и достает; бывает, что и нарушает финансовую дисциплину. Конечно, можно обвинить его сегодня во всех смертных грехах. Но ведь и мы должны создавать для него условия, чтобы он мог руководить на месте, а не разъезжать по белу свету в поисках шифера или кирпича. В «Моховском» мы проглядели другое: добра в колхозе много, а вот распорядиться им не всегда умеют. И технику раньше времени списывают, и корма идут без счета. Мохову некогда за этим смотреть — он достает. А специалисты привыкли широко жить, никто не считает, не бережет. И Колычев, как секретарь парткома, ничего не сделал, не сумел научить людей беречь колхозное добро. Мохова мы предупредим, но ведь не один он виноват. И к тому же… Мохову помочь надо… просто по-человечески. Он горы свернет, если понять его…

Кое-кто осторожно поддержал Аржановского, разговор затянулся. Те, кто до этого высказывался против Мохова, теперь, почесывая затылки и смущенно покашливая, стали вспоминать его достоинства, соглашались, что он организатор, каких поискать. Мало-помалу разгорелся спор, обсуждение началось сначала. Что ж, не машина с секретом — живой человек. Не ошибиться бы, не обмануться. Но как заглянешь наперед, как поймешь чужую душу?

Аржановский покашлял и глянул прямо перед собой, поверх голов.

— Хозяйство мы проверим основательно. И если заслужил — накажем Мохова. Но я думаю о другом… Что, если порекомендовать в «Моховский» толкового секретаря парткома? — Аржановский опять подпер голову руками и напустил на лоб ленивые морщинки.

Молчали довольно долго, обдумывая предложение и новый поворот разговора.

— Кого, например? — сказал наконец Попов. — С Моховым два секретаря не сработались.

По этому замечанию все поняли, что он внутренне согласился с первым секретарем, и сразу как-то легче пошел разговор. Глаза Аржановского потеплели.

— Надо подумать! — сказал он весело. — Найти такого, чтоб сработался. С характером! И с головой, конечно. — И засмеялся, потирая руки.

Когда закончилось бюро заворготделом записал в календаре, чтобы назавтра вызвать на собеседование главного агронома соседнего с «Моховским» колхоза Николая Афанасьевича Мрыхина.

Уборка, в нынешнем году, как никогда, доставила хлопот. Мало того что урожай неважный, так еще зарядили дожди. Валки, плотно прибитые к стерне, порыжели, сквозь солому стала пробиваться молодая травка, зерно прорастало. И осталось-то подобрать всего несколько десятков гектаров, а не возьмешь. До обеда распогоживалось, солнце с ветерком быстро делали свое дело, комбайны заходили в загонки и метр за метром штурмовали слежалые, полусырые валки, барабаны забивались, немало зерна уходило в полову, но иного выхода не было. После обеда небо темнело и начинал накрапывать дождь. Люди маялись, переругивались незлобно и почти сутками жили на полевых станах в бездействии.

Новый секретарь парткома «Моховского» Мрыхин объехал на газике все поля и, оценив обстановку, решил посоветоваться с главным агрономом, поскольку Мохов уже третий день был в областном центре, выбивал для хозяйства гранулятор.

За три месяца работы в колхозе Мрыхин уже успел познакомиться с людьми. Моховцы встретили нового секретаря сдержанно, вежливо приглядываясь, что он за птица, и обсуждали его со всех сторон: и походку, и манеру говорить, и непривычно щеголеватый облик.

Мрыхин носил узкие джинсовые брюки и белую нейлоновую рубашку. Был он свеж и строен, от его загорелого лица веяло здоровьем и силой, в глубоких черных глазах словно таилась усмешка, о таких говорят: себе на уме.

Поскольку Мрыхин не давал раскусить себя и ни разу не попал впросак, моховцы не придумали ничего лучшего, как окрестить его кавалером, очевидно имея в виду его щеголеватость.

Хлеб пропадал на глазах, каждый час был дорог, и Мрыхин предложил главному агроному Щепину, заместителю председателя, немедленно начать переворачивание валков, часть их попробовать перевозить на ток для сушки и тут же комбайном обмолачивать.

Щепин, толстый, солидный и медлительный, как старый грач, оценивающе, как на мальчишку, посмотрел на Мрыхина и добродушно улыбнулся:

— Таких вопросов мы без шефа не решаем…

И как ни убеждал его Мрыхин, он только улыбался и разводил руками: дескать, и рад бы, да не могу.

Мрыхин сначала сдерживался, потом вспылил. Он не мог поверить, чтобы опытный агроном был настолько несамостоятелен, труслив, и безответствен; ведь ясно как божий день, что за двое суток при такой погоде хлеб в валках прорастет.

Мрыхин срочно созвал партком. Но члены парткома отнеслись к его предложению более чем сдержанно, объясняя, что для организации таких работ нужны люди и что без указания Мохова никто не решится снять трактористов с пахоты, заготовки силоса или культивации паров. Да и неубранного хлеба осталось считанные гектары, стоит ли ради этого ломать порядок всех работ, которых в конце уборки, каждому известно, невпроворот?

Мрыхин до того был удивлен, растерян и сбит с толку, что собирался уже ехать в райком, но, поразмыслив, завернул в сельсовет. Вместе с председателем ему удалось собрать человек двадцать доярок, пенсионеров и школьников. Они-то, проработав с утра до вечера, и перевернули валки на двух гектарах. Ночью, пользуясь ветреной, сухой погодой, комбайнеры обмолотили хлеб.

Утром приехал Мохов. Узнав о стараниях секретаря парткома, он похвалил его, причем ругнул, правда беззлобно, Щепина и со вздохом сказал, что приходится работать вот с такими помощниками. В каждую дырку сам, никому передоверить нельзя… При этом круглое, гладко выбритое лицо его сияло добродушием счастливого отца семейства: дескать, пошаливают в доме, бывает, да ведь и без этого нельзя. Однако Мрыхин заметил в поведении Мохова какую-то неестественность, легкое беспокойство, точно из каблука у него вылез гвоздь и причинил боль, а хозяин стеснялся выдать себя.

«Круглый, как мяч, — отметил про себя Мрыхин, — и зацепиться не за что…»

— А гранулятор я все-таки привез, Николай Афанасьевич! — искренне похвалился Мохов.

Мрыхин знал, что в ряду предпринимательских акций Мохова, приобретение гранулятора было наитруднейшей задачей. Сложные агрегаты распределяли в первую очередь на крупные комплексы. Как это удалось Мохову, один бог знает.

Чем больше Мрыхин присматривался к хозяйству и людям, тем полнее вырисовывался перед ним сам Мохов. Сильный характер, природный крестьянский ум этого человека чувствовались во всем. Везде — от уличных тротуаров до современных производственных корпусов и оборудования — была видна его деятельная рука.

Но в работе председателя водилась какая-то неупорядоченность, незавершенность. Иной хозяин годами накапливает средства, с муками, собирая по крохам, строит какой-нибудь кормоцех, но, построив, бережет его как зеницу ока, и работает он как часы.

У Мохова же напротив: все легко достается, но уже через год-два ломается и как-то потихоньку списывается. Так иногда в богатом селе встречается двор зажиточного колхозника. Дом полная чаша, а порядка нет: сено-солома сложены кое-как, забор в дырах и прорехах, новый еще мотоцикл стоит со спущенными шинами, доски свалены как попало и чернеют, коробятся от сырости, дворняга на цепи тоскливо лижет пустую чашку, недобро косясь на ленивых кур.

Мрыхин однажды поинтересовался у главного бухгалтера, отчего раньше времени изнашиваются машины, оборудование и списываются как пришедшие в негодность.

Главбух Кривенко, тихий, молчаливый человек, с большими мокрыми, точно заплаканными, глазами, долго невидяще смотрел на Мрыхина, словно в голове его по инерции прокручивались бесконечные дебеты и кредиты и одновременно он хотел понять, чего хочет от него секретарь парткома. Наконец понял, длинно и печально вздохнул, медленно приложил ладонь к сердцу.

— Дорогой товарищ, — сказал он выразительным шепотом и, как показалось Мрыхину, несколько театрально. — Это наша самая болючая, можно сказать, язва. И через это самое сколько я крови попортил главному инженеру, а он мне. Дело такое, что пора на каждом перекрестке во всю ивановскую кричать: караул, берегите колхозное добро! Ведь что получается? Угробил тракторист мотор по своей, так сказать, пьяной неосмотрительности — что мы делаем? Трактор — в мастерскую, на капремонт… А где техэксперт и комиссия? Нету ни того, ни другого. Мотор списали, новый поставили. Плакали колхозные денежки. А те, кто виноват, в стороне… И ведь не только у нас в колхозе, в райсельхозуправлении нет техэкспертной комиссии.

— Вы говорили об этом правлению?

— Что говорил?! Криком кричал!

Мрыхин вздохнул, изучающе посмотрел в глаза главбуху.

— А вы могли бы подготовить доклад об этом на очередном парткоме?

Главбух часто и смущенно заморгал.

— Что ж, если надо… — И вдруг оживился: — Конечно, надо! Все как есть подготовлю. Только вы, товарищ Мрыхин, уж поддержите меня. А то до вас было дело с товарищем Колычевым… Я выступил вот так на парткоме, а в итоге помялись-помялись и побоялись наказать виноватых-то. И так, мол, людей не хватает, а ты тут со своими наказаниями…

— На поводу у ротозеев партком не пойдет, это я вам обещаю! — резко и холодно сказал Мрыхин.

В конце августа, перед самым севом озимых Мрыхин осматривал паровые поля. На одном из них, возле неглубокой балки, изрытой сурчиными норами, он остановился, с удивлением глядя вслед трактору К-700 со сцепкой культиваторов: высокие стебли сурепки, осота, донника и молочая пружинисто поднимались сразу за агрегатом. Видно, он попросту греб землю тупыми стрельчатыми лапками, не причиняя никакого вреда сорнякам.

Мрыхин прямо по пахоте направил газик вдогонку.

Из кабины трактора выглянула и быстро спряталась мальчишеская голова.

Через минуту тракторист стоял перед Мрыхиным, почесывая переносицу и напряженно глядя в землю. Парню было лет восемнадцать.

— Ну-ка подними агрегат! — скомандовал Мрыхин.

Вся сцепка, вздрогнув, подскочила кверху, снежно сверкнув отполированной сталью ножей.

Мрыхин попробовал рукой стрелы, они были не то что тупы, а просто округлились.

Паренек был испуган, видно, понимал свой грех, и это несколько смягчило Мрыхина.

— Что ж ты елозишь без толку? — вздохнув, спросил он. — Вредитель ты, бессовестный человек! Ведь через неделю сеять начнем.

Паренек, сдерживая обиду в горле, чуть заикаясь, глухо проворчал:

— Вы сперва у бригадира нашего спросите, отчего лапки не точат, почему точило не наладят? Я просил: давай на центральную смотаюсь… Езжай, говорит, в загонку, твое дело маленькое… Ну я и поехал, раз такое дело.

— Маленькое… — задумчиво повторил Мрыхин, и в его черных глазах было больше растерянности, чем гнева. — Что ж у тебя, своей головы нет? Бригадира мы, конечно, накажем, ну а ты-то понимаешь, что делаешь? Эх, парень-парень, ты ж только начинаешь работать…

Мрыхин велел трактористу ждать, а сам поехал в бригаду.

После одного из районных совещаний Аржановский попросил Мрыхина зайти к нему.

Внимательно оглядев молодого человека в черном, с иголочки костюме, отметив про себя все, от сияющих носков туфель до накрахмаленных манжетов сорочки с крупными запонками, вспомнил, что кто-то из моховцев назвал его кавалером, и благодушно, шутливо-наигранно спросил:

— Не подыскал еще невесту в «Моховском»?

Мрыхин, не смущаясь, и даже с излишней серьезностью ответил:

— Невеста моя институт заканчивает.

— А-а-а… Ну-ну! Значит, свадьба скоро?

— Скоро. Через полгода.

— Та-а-ак…

Аржановскому, видно, доставляло удовольствие столь необычное сочетание молодости и серьезности в лице Мрыхина, и он оценивающе, зорко оглядывал его из-под седых бровей обманчиво ленивыми глазами.

— Не набил еще оскомину на новом месте? А? Ты давай без стеснения…

— Нет, колхоз мне нравится. — Мрыхин искренне и спокойно улыбнулся.

— А Мохов?

Мрыхин неопределенно пожал плечами:

— Партком у нас был… не из простых. Об экономии и бережливости главбух по моей просьбе докладывал. Крутой вышел разговор. Не знаю, куда бы он и вывел, если б не Мохов. Честно говоря, я не ожидал от него такой горячей поддержки. В самую нужную, трудную минуту. Наказали кое-кого за бесхозяйственность, равнодушие, решения дельные приняли. Укрепили группу народного контроля. Создали наконец общественный технадзор. После этого парткома мне и дышать легче стало.

— Ну вот! — засмеялся Аржановский. — Зело крепок был орешек… Ну, а поближе не сошлись? Дома был у него?

Мрыхин улыбнулся виновато:

— Хороша любовь взаимная, а я особой симпатии Мохова к себе не чувствую…

— Я, товарищ Мрыхин, в свое время сознательно не стал тебя подробно знакомить с хозяйством и с особенностями характера Мохова. Это, думаю, лишнее, пока ты своими руками не пощупал, не узнал колхоза. Да и торопиться в таких делах… сам знаешь. Голова у тебя свежая, молодая, глаз острый. А свой опыт — самый надежный опыт. Теперь, когда ты уже огляделся немного, один совет я все же дам. Ваши специалисты отсиживаются за широкой спиной Мохова. И не потому, что ленивы, а так уж повелось: председатель добровольно взваливает иногда непосильную ношу на свои плечи. А надо распределять равномерно на всех. Специалисты молодые, не бойтесь доверять им. И спрашивайте тоже. Самостоятельности побольше давайте. А то в затишке они трутнями сделаются. Я и Мохову об этом говорил, но ум хорошо, а два лучше. Ты подумай тоже.

На том и закончили разговор. Аржановский положил на плечо Мрыхину тяжелую руку, крепко сжал пальцы и с суровостью глянул ему в глаза.

— Мохова понять надо…

Мрыхин вживался в колхоз с жадностью и азартом, по-юношески горячо, словно от этого зависела вся его жизнь, все надежды. Он тщательно, как нечто сокровенное, дорогое, скрывал от посторонних свои мысли о Мохове и других людях, причем тщательнее всего скрывал неприятности и разочарования. И кровно обижался, когда в райцентре руководители и специалисты соседних хозяйств добродушно пошучивали, спрашивая его: «Ну как, не сбежал еще от Мохова? Значит, сбежишь…» или: «Моховцы народ крепкий, заставят под свою дудку плясать».

В последнее время из райкома несколько раз напоминали об отчетах, справках, месячных планах, но Мрыхин, оставив бумажные дела, с утра до вечера ездил по фермам, говорил с людьми, записывал все хозяйственные мелочи, просил в плановом отделе нужные справки. Иногда оставался доволен, но были в блокноте и такие записи:

«Инерция… вот что страшно. Как в мутной воде. У каждого есть на кого сослаться, есть чем оправдаться: «мое дело маленькое, мне сказали…», «есть начальство повыше, ему виднее…», «без шефа мы не решаем…». А шеф придет, не глядя наложит резолюцию: «выдать», «отпустить», «уволить» или что-нибудь в этом роде — и все в порядке (ведь кто лучше шефа распорядится?).

Это приносит нам больше вреда, чем засухи и другие стихийные бедствия. И ведь люди не лентяи, не рвачи, а хорошие, совестливые труженики. Как помочь им покончить с этой инертностью, равнодушием?»

Как-то подошел к Мрыхину хуторской старичок, вежливо поздоровался и, смущенно покашливая, спросил:

— Слыхал я, председателева нашего турнуть собираются?

Мрыхин улыбнулся:

— Не слышал, дедушка.

Старичок нахохлился, колюче стрельнул мутными глазками.

— Ты, парень, вижу, не дюже погутарить любишь.

— Не слышал, — уже серьезно сказал Мрыхин. — Думаю, что для этого нет оснований.

— То-о-то! — с затаенным торжеством протянул дедок. — Мохов — всем председателям председатель! Трашшать человека — вам меду не надо, а вот пожалеть некому…

«Загадка этот Мохов, — думал Мрыхин, вспоминая колючие глаза старичка. — В самом деле, что я о нем знаю?»

Мрыхин слышал, что в семейной жизни председателя есть что-то тщательно им скрываемое от постороннего глаза. Говорили, что с женой у Мохова давний разлад, тихая семейная вражда.

Мрыхин был знаком с Натальей Мироновной. Высокая, стройная, с холеным белым лицом, она невольно привлекала к себе внимание. В первую минуту она показалась Мрыхину очень живой, словоохотливой, простодушной. Однако, приглядевшись, он заметил в ее манере держаться тонкую игру. В ее непринужденности и простодушии, в подчеркнуто женственных движениях было что-то нарочитое, в самом голосе слышалась искусственная возбужденность, за веселым смехом и шутками угадывался холод. Он был в глазах. Глубокие, темные, почти неподвижные, они, казалось, принадлежали другому человеку и противоречили всему, что говорила и делала Наталья Мироновна. Мрыхин, чувствуя странную неловкость, не выдерживал их взгляда.

Однажды, в воскресный день, разыскивая Мохова, секретарь парткома завернул к нему домой. Председательский дом стоял на отшибе, в низине, среди высоких, густо зеленеющих верб и тополей.

Мрыхин зашел в просторный двор, приласкал огромного, похожего на водолаза игривого пса и огляделся: не видно ли хозяев?

По обе стороны двора раскинулся густой яблоневый сад, сплошь заросший лебедой и сурепкой. Перезревшие яблоки падали в траву, выкатывались во двор, их, видно за ненадобностью, никто не подбирал. Сад занимал весь приусадебный участок, не видно было ни грядок с овощами, как водится на хуторе, ни палисадника с цветами. Все имело довольно запущенный, нежилой вид.

В глубине двора углом стояли длинные кирпичные постройки — кухня и сараи. Они тоже вдоль по фундаменту заросли лебедой, и не было признаков какой-либо живности в хозяйстве, кроме кур, вольно бродивших в самых отдаленных уголках сада.

Высокий фундамент большого финского дома давно облупился, между камнями образовались щели, похожие на птичьи норы. У стен сараев был свален всякий хлам: ящики, картонные коробки, банки и бутылки разного калибра. У веранды под небольшим навесом стояли стол, старый диван и посудный шкаф. Лак с них давно сошел, фанеровка вздулась: мебель зимовала на улице.

В большом кожаном кресле, видно, спал обычно пес и на спинке спросонья драл когти.

Мрыхин подивился столь живописному запустению и уже собрался ретироваться, чтобы не смущать хозяев, как на веранде появилась Наталья Мироновна в длинном махровом халате. Недоуменно взглянув на гостя, она ловко поправила распущенные волосы, перехватила их сзади заколкой, холодно, как у незнакомого, спросила:

— Вы к Мохову? Я позову, — и быстро ушла в дом, мелькнув полами халата.

Через несколько минут вышел Мохов, в пижамных брюках и спортивной майке.

— А-а! — обрадованно сказал он, хотя Мрыхину показалось, что хозяин немного удивлен. — Ну, проходи, проходи… В комнате жарко, пойдем в беседку.

Снова вышла Наталья Мироновна, с полотенцем на плече и цветочной вазой в руках.

— Наташа, ты бы поставила чайку.

Хозяйка, словно извиняясь, посмотрела на Мрыхина и лениво повела плечами:

— Не до чаев мне сейчас. Опаздываю…

Она вальяжно прошествовала через двор и скрылась в кухне. Мохов натужно улыбнулся, махнул рукой:

— Ну, ладно, ладно… — и, озадаченно крякнув, поднялся.

Мрыхин сидел в беседке, в тени яблонь, поджидая хозяина. «Вот тебе и Мохов, — думал он. — В колхозе король, а тут как на плохой даче живет. Такая усадьба, а хозяйской руки не видно. Впрочем, со стороны судить легко…»

Он уже пожалел, что явился незваным гостем, но делать было нечего. Решил сразу сказать, зачем пришел, извиниться и уйти. Но Мохов принес чай, и уйти было неловко.

— Из области звонили — студентов на кукурузу присылают…

Мрыхин подробно рассказал, кто звонил, из какого института студенты, сколько их и какие условия выставляют.

Мохов задумчиво почесал виски, думая о своем.

— Когда приезжают?

— Через неделю.

— Ну, значит, завтра-послезавтра решим. Пусть приезжают.

Через крышу беседки, заплетенную хмелем, упало на стол крупное желтое яблоко. Мохов взял его в руки, вытер ладонями и с хрустом откусил.

— Яблок про́пасть, а собирать некогда… да и некому, — со вздохом сказал он. И, помолчав, добавил уныло: — Ремонт в доме надо делать… а когда?

Мрыхин удивленно посмотрел на Мохова: «Прикидывается или на самом деле хандрит? Это для Мохова-то ремонт проблема! Нет, тут что-то не так».

Лицо у Мохова серьезно, плечи безвольно опущены, в глазах застарелая усталость, даже тоска. Сейчас он казался старше себя.

— Ухожу темно и прихожу темно, — продолжал он, кусая яблоко. — Сам знаешь… На свои заботы оглянуться некогда…

Мрыхин, конечно, знал, что председатель в вечных разъездах, командировках, да и в колхозе не сидит на месте, всегда за ним ходят толпы просителей. То он с головой окунается в строительные дела, то с утра до вечера занимается привесами и молоком, то отряжается на раздобытки стройматериалов и запчастей. Где горячо — там появляется Мохов, и дело поправляется. Но в его хлопотах и в беготне, в его многотрудной работе организатора Мрыхин не видел системы. Мохов был привязан к факту, к случаю и, кажется, не очень задумывался над ними.

Случится какая поломка, он воспринимает ее как неизбежность и озабочен только тем, где достать запчасти. Ему словно некогда остановиться, выяснить, почему случилась поломка, кто в этом виноват и что нужно сделать, чтобы упредить подобные случаи.

Не хватает людей на уборке — он едет в райцентр, в город, к шефам за подмогой, хотя можно было бы обойтись своими силами: в хуторе немало праздных и отлынивающих от работы людей.

Пало несколько коров, объевшись молодой люцерны по недосмотру скотников, — так, стало быть, им на роду написано…

…Во двор заехал «жигуленок», резко взвизгнув тормозами, остановился. Послышался веселый молодой голос:

— Чай пьют? В беседке?

Мохов поморщился, с силой швырнул огрызок яблока:

— Сынок…

Мрыхин увидел высокого, худого парня лет двадцати пяти, загорелого до черноты. На нем плотно сидели вылинявшие джинсы и желтая футболка с фирменным знаком, из карманов небрежно торчали расческа, мятая пачка сигарет, засаленный блокнот с шариковой ручкой. Парень тремя пальцами за горлышко держал бутылку коньяка. Черная шевелюра, густые усы и черные глаза, светящиеся особым наигранно-плутоватым блеском, придавали ему вид молодеческий, залихватски-бездумный. «Вот я весь», — говорила его фигура.

— Павел! — сказал он весело, здороваясь с Мрыхиным за руку.

Мохов и бровью не шевельнул. А Павел как со старым знакомым заговорил с Мрыхиным. Того неприятно кольнули бесцеремонное «ты» и уверенно-доверительный тон, принятый между «своими» людьми.

— В «Моховском» давно нужен толковый человек, — громко говорил Павел. — Гайки кое-кому подкрутить. Да и бате тоже… Он у нас самостоятельный, не любит власти над собой. А, батя?

Мохов отмалчивался, а сын словно нарочно поддразнивал, подзадоривал отца и нагловато смотрел на него, блестя глазами.

— Что, батя, говорят, похужело тебе при новом парторге? — Он лукаво подмигнул Мрыхину: вот, мол, как я с отцом-то.

Мохов сидел, опустив плечи, спокойно и устало пожевывая травинку.

Сцена выходила довольно неловкая, Мрыхин чувствовал, что без него Мохов вел бы себя по-другому; он, видно, не хотел выставлять напоказ семейные отношения. Но сына так и подмывало на разговоры.

— Ты мне, батя, вставлял ума… Конечно, спасибо… Но я тебе скажу: в нашей бригаде на шабашке заработки больше, чем в твоем колхозе…

Мохов холодно глянул на сына:

— Говори, что нужно?

Павел покосился на Мрыхина. Засмеялся, открывая коньяк:

— О деле потом…

Мохов отодвинул стаканы и сказал, уже заметно нервничая:

— Я не собираюсь за спиной колхоза договариваться.

Павел медленно поставил бутылку и вдруг весь засветился веселой злостью.

— Обижаешь, батя. Я ведь не бедный родственник. Могу и уйти.

— Иди! Некогда мне сейчас.

— Та-а-ак… Щебень я в другом месте возьму, дело не в щебне…

— Надоел! — рявкнул вдруг Мохов, наливаясь кровью, и вскочил: — Побирушка! Тунеядец несчастный!

Мохов-сын шутовски приосанился и как бы с сожалением, снисходительно покачал головой:

— Нервы, батя. Придется, наверно, скоро сдать дела новому председателю, — он кивнул в сторону Мрыхина. — Не зря его тебе подсунули. — И резко, с уверенностью победителя повернулся на каблуках. — Привет!

— Вали к едреной бабушке! — в сердцах крикнул отец. — Сопляк!

И тяжело засопел, заходил взад-вперед возле беседки.

— Видал?! — фальцетом спрашивал он Мрыхина, словно сердясь на него. — Нет, ты не знаешь! Сын родной!.. Вырастили, воспитали! Стыдно людям в глаза глядеть…

Мохов разволновался. Он долго говорил, шумел, жаловался, мысли его метались, как куропатки в силке. Мало-помалу успокоился, поостыл, сел за столик. Помолчали. Потом спросил тихо:

— Ты на машине?

— Да.

— Давай выедем на полчасика куда-нибудь… Хоть на курган. Муторно. Скверно…

Курган был на высоком бугре, откуда как на ладони далеко виднелись хутора, сады, речка и обрамленные широкими темными лесопосадками квадраты полей. Дорога от подножия по отлогому склону виляла между промоинами и овражками, справа и слева пятнами белел застаревший, вымытый дождями ковыль.

Снизу величественный холм с шапкой-курганом на нем казался уродливо большим, непривычным на фоне ровного степного об-донья.

«УАЗ» медленно въехал на самую макушку кургана, лысую, песчаную, изъеденную норами и ямками, усыпанную мелким камнем-песчаником.

— Как с самолета! — восхищенно сказал Мрыхин, оглядываясь кругом. — Я тут ни разу не бывал.

— Хорошо… — Мохов откинул рукой длинные, с проседью волосы. — Тут в войну наша батарея стояла. Вон левее окопы видны. Старший брат мой, Иван, воевал здесь…

Мохов сел на песок, обняв колени руками. Молча смотрел на осеннюю пестроту хуторских садов, подернутых прозрачной сиреневой дымкой. В спокойных, усталых чертах его лица, в умных, глубоко посаженных глазах отражался этот первый ласковый осенний свет.

Ветер на кургане был заметно крепче, под его порывами схватывался и змеился белый песок, шелестел мертвый ковыль, поднималась и летела отжившая прошлогодняя трава.

Мрыхин присел рядом.

— Люблю я это место, — глуховато и нараспев сказал Мохов. — За что — не знаю. Как себя начал помнить, с тех пор и курган знаю. Зимой на санках, на лыжах катаемся, весной за тюльпанами сюда ходим, летом — за бессмертниками, а то и просто так, с бугра на хутор поглядеть… Красота! Не знаю, в чем тут секрет, но тянет, как магнит. Может, потому, что самое высокое место, далеко видно кругом. А иной раз подумаешь: тысячи лет стоит. Люди вокруг него — как муравьи. Много повидал на своем веку… Старики любопытство разжигали: клад, мол, зарыт. Много было охотников. И я тоже копал… Учитель истории объяснил, что, возможно, это скифский могильный курган… Ни одна затея в детстве не обходилась без кургана. И потом сколько сумасбродных планов тут составлено, сколько всего передумано!.. Ты не поверишь, я стихи свои здесь закопал. Для вечности. Да, было дело… А в выпускной вечер мы всем классом написали клятву: не забывать друг друга, выручать из беды, а через двадцать лет собраться на кургане… И клятва тут закопана. Но знаешь — меня чаще всего тянуло сюда одного. Посидишь, подумаешь, подышишь этим воздухом, и вроде что-то новое вот тут появляется, — Мохов постучал себя по груди и улыбнулся. — Есть тут что-то такое, что и объяснить нельзя. Как излучение — телом чувствуешь. В отпуск уеду на месяц, и во сне его вижу.

Мохов вздохнул и умолк, пересыпая из горсти в горсть белый, искрящийся на солнце песок. В глазах его была тихая, несвойственная ему мечтательность:

— Брат Иван жив? — спросил Мрыхин, прерывая молчание.

— Погиб. В Сталинграде…

Мохов помолчал немного, просеял песок сквозь пальцы и продолжал с той же неторопливой раздумчивостью:

— Главное, вся суета, все, что, кажется, минуту назад радовало и веселило тебя, остается там, — он кивнул головой вниз. — А здесь и мысли другие приходят. Вот ты спросил об Иване — я о нем всегда тут вспоминаю… О себе думаю, о своей жизни. На работе всё бегом, всё некогда, годы идут, а оглянуться недосуг, откладываешь на потом. Жизнь не вечна, эту истину поздно понимать начинаешь. Давно я тут пацаном бегал? А теперь вот сижу седой, старый. Что сделал? Как жизнь прожил? Ты молодой, может, не доводилось еще ломать голову… Оказывается, это не простая штука. Взять Пашку, сына моего… Как он тебе показался?

Мрыхин пожал плечами и, не понимая, куда клонит Мохов, сказал неопределенно:

— Парень… ничего. Самоуверен немного.

— Не то! Не то! — Мохов с досадой махнул рукой. — Ты не мог не заметить, не понять. Без совести он! Ни к чему порядочному у него интереса нет. Один сын, ничего не жалел. Любил без памяти. Правда, дела председательские не давали к нему поближе быть. Мне некогда, и жене некогда, — может, и упустили… Потом курить стал, вино, драки… Из дому убегал. Ну, в институт с горем пополам поступил, в сельскохозяйственный. Закончил кое-как. Полжизни отнял у меня этот институт. Направили к нам зоотехником. Тут бы за ум взяться, работать, образумиться бы. Нет, волынить стал. Опять вино, опять собутыльники, разъезды ночные… Женился. Ребенок родился. Через год все полетело в тартарары. Жена ушла, работу бросил, пошел к дружкам на шабашку — коровники делать, дворы асфальтировать. И хвалится: зарабатывать больше стал, свободу почувствовал. А какая свобода?..

Мохов взял плитку песчаника и с силой швырнул ее вниз, вспугнув пару овсянок в ковылях. В голосе его и в глазах не было ожесточения, и скорее уныние выражало усталое лицо. Мрыхин слушал, не проронив ни слова.

Солнце спустилось за бугор, и вся теневая сторона кургана, в рыжих плешинах ковыля и остистых султанах типчака, казалась бронзовой.

— И жена… — продолжал Мохов. — Грех говорить, я тоже виноват, но… не стерпелось, не слюбилось. Так, тянем лямку, как в наказание. Ни радости, ни печали. Она сама по себе, я тоже. А жизнь прошла. Была у меня дивчина, любила… и сейчас любит. Да что ж, поздно. Вовремя надо было думать. Долго ждала, и я надеялся… Ан нет, жилка оказалась тонка, духу не хватило. Да и работа кружила, глаз поднять некогда. Встретил ее недавно. «Вот, — говорит, — и спета наша песня, казак. Выхожу замуж, хороший человек посватался. Испортил ты, — говорит, — жизнь и себе, и мне. Не в укор, — говорит, — а просто жалко тебя». Вот такие дела, брат. Осталась теперь одна утеха — на кургане посидеть… Мать у меня жива. И про мать забыл, давно не проведывал. А ей семьдесят, слабая, одинокая. Угля, дров привезти некому. Хотел к себе забрать — не согласилась, с невесткой не ладит. Нет, наверно, брошу все, отпрошусь на недельку, к матери съезжу. Побуду с ней, помогу… И колхоз пора бы передать в другие руки. Чего греха таить — похужел колхоз за последнее время. Моя вина, глаз, рук не хватает. Жалко хозяйство… многое я тут оставил. Эх, ведь можно колхоз на загляденье сделать… Можно!

— Нужно, — тихо уточнил Мрыхин.

— Нужно! Да. Только постарел я, что ли?

— Какая старость? Вам и пятидесяти нет.

— Дело, брат, не в годах. Если я говорю так о колхозе — я знаю, что говорю. — Он сказал это жестко, с достоинством человека, знающего себе цену. — Колхоз этот для меня не просто колхоз, а я не просто председатель. Я ведь не по обычным меркам жил. Молодым был, горячим. Что колхоз?! Я министром тут был, хозяином с большой буквы. Вот куда хватил! Только план выполнять, сводить концы с концами — это унизительно для меня. Я хотел, чтобы земля наша цвела, богатела, чтобы работать на ней хотелось, чтобы руки зудели, чесались по работе. Это не для красного словца. Кажется, я могу, имею право так говорить… Все, что здесь было и есть, — Мохов постучал себя по груди, — все отдал без остатка. Все, что я сделал в жизни, — мой колхоз, больше ничего нет И не будет. Никаких капиталов я не нажил. Дом мой и семью ты видел. Этим не хвалятся, конечно, это так, к слову… Почему я сегодня исповедуюсь перед тобой? Насчет этого, признаться, я не большой охотник. Я приглядывался, наблюдал за тобой, это точно. Узнал в тебе себя, молодого. Это, брат, хорошее дело, когда знаешь, на что жизнь не жалко положить. Оглянешься назад — нет, не жалко. Многое, конечно, делалось наспех, не все так, как хотелось. Но выйду вот сюда, на курган, посижу, оглянусь — нет, не жалко!.. Ты молодой, у тебя много всего впереди; может, не совсем понятна тебе моя доморощенная философия, но дай бог, чтобы через время ты мог оглянуться со своего кургана и увидеть со спокойной душой то, что осталось позади… Да, что-то я сегодня разговорился. — Мохов засмеялся. — Под настроение, должно, курган подействовал… Пора домой, смеркаться стало.

Через несколько дней Мохов уехал к матери.

Вернулся он неделю спустя и сразу окунулся в колхозные дела. Почти не вылезая из машины, объехал все бригады, посмотрел сев озимых, закладку силоса, поговорил с людьми, и за один день все хозяйственные мелочи были ему известны. Закрутилось, замелькало председательское колесо.

Он был свеж, легок на ногу, шумлив и весел, минуты не сидел на месте. И специалисты легче вздохнули, когда появился Мохов.

Не скрывал радости и Мрыхин, хотя заметил в моховоких глазах легкое отчуждение, холодок, как бы в укор: «Ты мне про то не напоминай, мне неприятно».

И после, за много лет совместной работы, Мрыхин никогда не замечал у председателя настроения, подобного тому, на кургане. И намека не было на нескладную жизнь. Не верилось, что у этого здорового, свежего человека, с умным, властным лицом может быть неудалая судьба.

Однажды, поздним вечером возвращаясь из дальней бригады, Мрыхин остановился у подножия кургана. Ему показалось, что на макушке кто-то чиркнул спичкой, прикуривая или просто так. Долго он вглядывался в темноту — неясный силуэт маячил на фоне темного неба. «Мохов ли?» — подумалось Мрыхину. И внутреннее чутье подсказало: Мохов.

Ему вдруг стало грустно и горько оттого, что он ничем не может помочь этому гордому, одинокому человеку.

БАКЛАНОВЫ

Уже по одному тому, что Андрей Бакланов, бывший директор совхоза «Россошанский», заехал на своем «москвичонке» к секретарю райкома Аржановскому домой поздно вечером, хозяин понял: что-то случилось.

Они были товарищами и однокашниками в те горячие послевоенные годы, когда уполномоченными райкома сутками мотались по хуторам и станицам Верхнего Дона, изредка встречаясь то в степи, то в тесном, прокуренном зале заседаний райкома, то в областном центре на совещании.

Большой привязанности друг к другу у них не было никогда, но чувство симпатии, дружеского, истинно мужского расположения, одинакового пристрастия к работе роднило их и выделяло как молодых, растущих работников, недавно сменивших офицерские гимнастерки на белые парусиновые рубашки навыпуск, под ремень.

Невозмутимо-спокойный и даже медлительный Аржановокий работал тогда секретарем райкома комсомола, а высокий, худой и горячий Бакланов — заворгом райкома партии. Они потом и учились вместе в сельхозинституте, но опять-таки взаимная привязанность не переросла в дружбу.

Позже, когда Аржановского избрали первым секретарем Ольховского райкома партии, Бакланов не захотел работать у него в подчинении, попросился в хозяйство. Что мешало им быть вместе? В райкоме говорили, что Бакланов честолюбив, что втайне он считал Аржановского соперником и по своему старшинству (он был старше на семь лет) не мог смириться с возвышением однокашника и работать под его непосредственным началом. Всю жизнь он старался подчеркнуть свою независимость от кого бы то ни было и добивался этого благодаря исключительной работоспособности и энергичности.

Получив назначение директором одного из самых отдаленных и запущенных совхозов, Бакланов горячо взялся за дело. Надо было иметь могучее здоровье и сильную волю, чтобы выдержать нагрузку, которую добровольно взвалил на свои плечи директор. До всех хозяйственных мелочей он доходил сам и, если в чем-то плохо разбирался, не стеснялся расспрашивать специалистов, до седьмого пота штудировал справочники и инструкции.

Особенно трудно ему давался бухгалтерский учет. Почти полгода Бакланов каждый вечер ездил к главному бухгалтеру районного управления сельского хозяйства, безотказному и тихому старичку Евсеевичу, и вместе с ним копался в пухлых папках годовых отчетов, вникал в суть гибкого, тонкого и капризного механизма совхозной бухгалтерии. Он достиг если не совершенства, то, по крайней мере, той компетентности в хозяйственных вопросах, когда мог сделать замечание равно инженеру, экономисту или зоотехнику и замечания эти, как правило, попадали не в бровь, а в глаз.

В дни весеннего сева или уборки, когда не хватало людей, Бакланов сам становился за сеялку в ночную смену, а чаще садился на трактор с прицепным комбайном.

Утром прямо с поля, густо пропыленный, с красными от ветра и песка глазами, он ехал на планерку, после планерки наскоро завтракал и торопился на фермы. Но сон перебарывал. Шофер, знавший неугомонного директора, ждал, когда тот начинал ронять голову на грудь, и тихонько подруливал к посадке. Час, а то и полтора они дружно задавали храпака. Проснувшись же, Бакланов отборными словами ругал шофера, делал ему «последнее» предупреждение за поблажку, и многотрудный директорский день продолжался.

Лет семь прошло, прежде чем совхоз стал подниматься на ноги. Бакланов потяжелел, поседел, за это время, в походке появилась усталость, но глаза, отекшие, спрятавшиеся за кустистыми черными бровями, по-прежнему блестели молодо и остро. Совхоз стал известен не только в районе, но и в области: он был постоянным участником ВДНХ, получал всесоюзные награды, главным образом за овцеводство.

Не обходили вниманием и директора, к боевым орденам прибавились два трудовых и несколько медалей. Статьи Бакланова появились в центральных газетах и журналах.

Честолюбивый директор, казалось, достиг всего, чего хотел, но его задевало за живое, когда на районных совещаниях коллеги, которым ставили в пример Бакланова, бросали реплики:

— За овец ордена получает, а за зерно и молоко в долгах, как в репьях…

Бакланов не был бы Баклановым, если бы не нашел возможности отличиться.

Буквально через год молочно-товарная ферма совхоза «Россошанский» вышла на первое место в районе. Все вдруг узнали имена лучших доярок — Печориной, Петряковой, Молчановой, заведующего фермой Матвея Гетьмана. Им вручали грамоты, вымпелы, именные подарки, о них писали в газетах. И ферма теперь, и совхоз назывались в районных докладах лучшими в животноводстве, их ставили в пример другим хозяйствам. Аржановский тогда прямо говорил:

— Поучитесь хозяйствовать у Бакланова.

А Бакланов на многочисленные, порой иронические вопросы коллег отвечал уклончиво:

— С кадрами надо работать, кадры нынче — первое дело…

На заслуженный отдых Бакланова приводили в возрасте шестидесяти пяти лет, со всеми почестями, как и полагается персональному пенсионеру республиканского значения. Вручили Почетную грамоту и медаль «Ветеран труда», подарили цветной телевизор, а Аржановский, напутствуя своего однокашника, с чувством сказал:

— Отдых отдыхом, а про совхоз не забывай. Мы с тебя, как с коммуниста, ответственности за хозяйство не снимаем, так и знай.

Директором «Россошанского» назначили тридцатилетнего сына Бакланова, пять лет работавшего в совхозе главным агрономом.

С первых месяцев нового руководства стали доходить слухи о разногласиях сына с отцом. Старик, естественно, не мог оставаться безучастным к работе сына; в любом, даже самом маленьком деле он давал советы, рекомендации, настаивал на своем мнении и кровно обижался, если молодой директор принимал решение сам.

Разногласия дошли до того, что старик несколько раз выступал на партсобраниях с упреками в адрес директора насчет его неопытности и нежелания учиться у старших.

«Рано стал самостоятельность проявлять, — говорил тогда Аржановский. — У кого, как не у Бакланова, опыт перенимать, тем более — сыну у отца». И секретарь райкома сделал пометку в записной книжке: «Поговорить с Баклановым о его взаимоотношениях с отцом».

И вот к нему неожиданно заявился Бакланов-отец.

Старик был осанист и по-генеральски солиден. С неторопливой, уверенной походкой, с решительными жестами, с отчетливым бархатным голосом, он умел производить впечатление человека, который привык распоряжаться и жить на широкую ногу.

— Извини, что я к тебе прямо домой и поздно, — сказал он, крепко пожав руку хозяину. — Я без всяких предисловий — на сына приехал жаловаться.

Они сели в беседке, сплошь оплетенной диким виноградом и хмелем. Вокруг неяркой матовой лампочки у потолка кружились мотыльки.

Аржановский, склонив голову, сосредоточился и, глядя себе под ноги, внимательно слушал Бакланова.

— Не обо мне речь, — размеренно и тяжело говорил бывший директор, — хотя и я не чужой человек в совхозе. Не считаешься со мной — ладно, я пенсионер. Но ведь тебе с людьми работать. Что же ты, говорю, рубишь сук, на котором сидишь-то без году неделю. До чего он додумался?! Гетьмана, завфермой, от работы освободил…

Аржановский поднял голову:

— Гетьмана? За что?

— А спроси! За то, что ферма первая в районе. Нашел какие-то нарушения в зоотехническом учете и раздул из мухи слона. Я, собственно, и поскандалил с ним из-за этого. Можно ли так кадрами швыряться? Попробуй-ка найди такого хозяина, как Гетьман. Наконец, он меня этим самым обидел. Что рабочие скажут? Что я подбирал сомнительные кадры, а сыну теперь приходится исправлять мои ошибки? Признаюсь, мне сейчас, тяжело, как никогда… Об одном прошу: Гетьмана нужно вернуть на ферму.

Аржановский обещал разобраться сам. Бакланов приободрился, и, когда жена Аржановского подала чай, старик в сердцах махнул рукой и глухо сказал:

— И вообще — глаза бы мои не глядели… Мишку я люблю и всегда добра для него хотел, но тут боюсь, что не получится из него директора…

И, разоткровенничавшись, Бакланов как на духу выложил все сомнения.

— Молодо-зелено, горяч… Эксперименты проводит, модничает, а денежки-то, как в трубу, летят. Радиотелефон поставил, агролабораторию открыл, прудов понастроил, рыбный инкубатор свой завел, техники всякой набрался. Одних легковых машин при конторе семь, их содержать надо; запчасти-то нынче — только за наличные. Я не против этого, да ведь карман-то совхозный не бездонная бочка, все это сказывается на экономике. Начну ему советовать — отмалчивается, вроде я для него худа желаю. Или того хуже — отшучивается. Каждый, мол, должен чем-то отличаться: ты индюшиную ферму завел, а я, мол, рыбку в прудах развожу, телефоны на тракторы цепляю. Вижу — он просто насмехается надо мной; ну, обида взяла, я и рубанул напрямик: «Грош тебе цена, сынок, как руководителю! Ты на моей славе пока держишься, а через годик-другой в калошу сядешь». Так он, сукин сын, знаешь что мне ответил? «А я, — говорит, — батя, стараюсь побыстрей от твоей славы освободиться, она у меня по рукам-ногам как гири висит». Во как! — Старик грохнул по столу кулаком, отвернулся и всхлипнул. — Дожился! От сынка-то родного… молокососа…

Уходя, Бакланов, как показалось Аржановскому, просительно и даже заискивающе, что на него было не похоже, напомнил:

— Уж ты постарайся… ради меня, Гетьмана надо вернуть на ферму.

В эту ночь Аржановский долго не мог уснуть. Как-то неприятно, смутно и тревожно было на душе после разговора с Баклановым. «Что у них? Конфликт двух директоров? Михаил горяч, задирист, он и отцу спуску не даст… Только кому оно нужно, геройство-то это? Перед кем петушится? Отец в хозяйстве жизнь положил, воевал. И голодал, и холодал, нужду мыкал. За что ни возьмись в совхозе — все пережито, выстрадано. Вот и ревность к сыну, новому руководителю. Естественно. Старика уважать надо, а не лезть на рожон. Именно: молодо-зелено…»

Аржановский решил наедине твердо и по-отечески пожурить строптивого директора.

Рано утром по пути в «Россошанский» Аржановский, завернул к бригадиру Гладкову, своему давнему товарищу. Он застал его за необычной процедурой. Тучный и налитой, как астраханский арбуз, обнаженный по пояс, бригадир лежал на скамейке вниз лицом посредине двора и страдальчески мычал. Вокруг него суетилась маленькая жена, усердно нахлестывая по бронзовой, лоснящейся пояснице веником из застарелой огненной крапивы.

— Ууу-оо-ох! Охо-о-хох… Полехче, мать, полехче… Оох!

Из глаз Гладкова катились крупные слезы, он часто крутил головой и кусал губы.

Увидев гостя, жена закончила экзекуцию и, поставив мужа на ноги, плотно обмотала пылающую поясницу широким полотенцем, натянула на него толстый шерстяной свитер и подала маленький граненый стаканчик. Гладков выпил, крякнул и подошел к Аржановскому, улыбаясь:

— Вот теперь я исправный.

Жена, видя недоумение на лице секретаря райкома, охотно пояснила:

— Проклятый радикулит, шоб его чорты побралы! Тильки крапывою и спасаемось.

Аржановский рассмеялся.

Выехали посмотреть озимые. Приминая каблуками шелковистую сочную щетину, оставляя по росе темные следы, не спеша шли по полю. Аржановский как бы невзначай спросил:

— Ты в курсе, за что освободили Гетьмана?

И по тому, как Гладков длинно вздохнул и долго молчал, секретарь райкома понял, что он все знает и что дело это серьезное.

— А ты вроде не знаешь? — с хитрецой покачал головой Гладков.

— Нет.

— Значит, не дошло пока до райкома. И лучше б совсем не доходило… Оконфузились.

— Ты давай по порядку.

— А может, тебе лучше с директором…

— Я хочу от тебя сначала услышать.

Они стояли у края поля; кругом, повитые сизой дымкой, окаймленные золотом лесополос, набирали силу зеленя, и Аржановский с наслаждением вдыхал свежий молодой аромат мощно раскустившейся озими. В воздухе плавала тончайшая, с металлическими блестками паутина — был конец бабьего лета.

— Зарапортовались мы с этим Гетьманом! — с неожиданным озлоблением сказал Гладков. — Его бы, паразита, под суд надо. Да вместе с ним, может, и директора бывшего… одной веревочкой-то повиты. Сколько лет в передовиках ходили! Вы их там всё по президиумам сажали да в пример ставили. А на деле что? На деле — пшик на постном масле. Передовик-то этот пятьдесят коров лишних доил, а коровы эти по отчетам нетелями числились… И таким макаром пять лет жульничали. Молодой-то директор, как узнал об этом, так хотел сразу прокурору дело передать. Да, видно, пожалел отца. А скандал у них был чуть не до драки.

Аржановский вспомнил: «А я, батя, стараюсь побыстрей от твоей славы освободиться, она у меня по рукам-ногам как гири висит».

— Бакланов наведывается к тебе?

— Приезжает, — продолжал Гладков, — да только тут ему не очень рады. Рыльце-то, как говорится, в пушку. Люди уже всё знают. А он вроде не замечает, важности напустит на себя — куды там! — и руководить рыпается. «Это, — говорит, — Гладков, у тебя так, а это — не так». А я ему: «Все так будет». Ну он походит-походит, покрутит носом, покряхтит да и уедет. Он думает, что без него совхоз захиреет, а на самом-то деле он теперь как на дрожжах попрет!

— Так уж и попрет!

— Точно! Я, брат, тридцать лет тут работаю, всяких руководителей повидал. А этот мне нравится. Думает, советуется. Денежки в дело пускает. В наших-то степных местах двадцать прудов построил, рыбу завел, в нынешнем году государству тонн пятьдесят сдадим. Вот тебе и балки по-хозяйски используются. У кого еще в районе такое?

— Пока нет.

— То-то! А знаешь, что он с Калиновкой-то решил? Оставил! Сейчас там магазин и медпункт строят. Рази ж можно такое место бросать?! Лес, речка рядом — курорт; там от желающих поселиться отбою не будет.

Аржановский хорошо знал эту многолетнюю историю с переселением хуторка на центральную усадьбу совхоза. Бывший директор считал неперспективным этот хуторок и уже все подготовил, чтобы разместить оставшиеся пятнадцать семей на новом месте, хотя люди были против. В райком писали жалобы, и Аржановский не раз спрашивал директора: «Может, ты зря все затеял? Люди-то недовольны». — «Не зря. Неперспективный хутор. А люди всегда будут недовольны. Оставь их — опять начнут жаловаться: магазина нет, клуба нет, школы нет. Что ж я, для пятнадцати дворов начну все это строить?»

— Молодой-то чем берет? — после долгого молчания сказал Гладков. — Люди к нему тянутся. А что это значит? Когда человек видит бесхозяйственность и знает, что к его мнению прислушаются, он обязательно придет и подскажет дельную мысль. Так вот к Михаилу Андреевичу идут и подсказывают, даже спорят с ним, чего раньше-то — боже упаси! — никогда не бывало. Все сам решал. Был директор и исполнители. И директор, надо признать, толковый был. Но если лет двадцать назад одной директорской головы на все хватало, то теперь времена другие, надо специалистам и даже рядовым рабочим давать право решать. Сын это понимает, а отец не признает, вот тут и вся заковырка.

— Но заковырка не может и не должна быть поводом для вражды! Ведь это черт знает что такое — междоусобица! В нашей работе мало ли всяких заковырок? Нельзя же в конце концов из-за Гетьмана перечеркнуть все, что старик сделал для совхоза!

— Сделал он много, это точно, совхоз на ноги поставил. Что говорить — хозяин он толковый… Да ведь в этом деле как? Чем больше проявил себя, тем выше и ответственность. Тут уж не играй с огнем — весь на виду. В последние-то годы похужел совхоз. А ему слава покоя не давала. Вот тут-то и не хватило духу у нашего Бакланова для честной работы. Стал он хитрить. Гетьман-то откуда взялся? Без причины Гетьманы не появляются.

— Сколько лет я знал его… и никогда бы не поверил, что Бакланов станет зарабатывать себе липовую славу. Он ведь горел на работе.

— Э-э! Видать, плохо ты знаешь Бакланова. Может, не мое это дело, тебе надо с самим Михаилом Андреевичем потолковать. Боюсь, что и он не станет все рассказывать, отец все-таки. Я, правда, и сам этому не верю, но говорят, что не один Гетьман был…

Весь этот день Аржановский провел в совхозе «Россошанский», он ездил по фермам один, от сопровождения секретаря парткома, шустрого и услужливого молодого человека, вежливо, но настойчиво отказался. Директора же не было в хозяйстве, он рано утром уехал в райцентр (Аржановский не предупредил его).

Секретарь райкома ревниво и придирчиво осматривал силосные и сенажные траншеи, кормоцехи, коровники и кошары, подолгу беседовал с животноводами, с особенным вниманием и интересом слушал, что говорят люди, и чутьем старого партийного работника угадывал и характер нового руководителя, и то сдержанное чувство уважения рабочих к молодому директору, которое приходит только с годами.

Несколько раз, вроде бы невзначай, Аржановский спрашивал о бывшем директоре и в ответ слышал уклончивые, неопределенные ответы: «А кто его знает» или: «Да все такой же, что с ним станется…». И за этими словами слышались откровенная неприязнь, осуждение.

На одной же из самых дальних кошар старый чабан кумык Бикей Алибеков сказал напрямик, с неожиданной горячностью:

— Бакланов савхоз не думал, орден думал! Шум много, работа мало — какой хазяин? Плахой хазяин!

Вечером, поеживаясь от густой, влажной прохлады, тянувшей низами с окутавшейся сизым, светящимся туманом речки, Аржановский долго и с наслаждением пил в беседке крепкий пахучий чай, листал газеты. Потом вышел за калитку, в яблоневый сад, весь металлически-белый от высокой молодой луны. Он вспоминал, как они начинали работать с Баклановым после войны, как был тверд и напорист его однокашник в работе, как непримирим он был ко всему показному. И вот поди ж ты — сам скатился на эту стежку…

Аржановскому было и стыдно, и в то же время обидно за старого товарища. Уж ему-то хорошо известно, как работал Бакланов, сколько сил, нервов, здоровья он положил в «Россошанском», как ревниво и болезненно относился ко всему, что касалось престижа совхоза. Долго и трудно выводил он из прорыва запущенное хозяйство, и никто никогда не сомневался в исключительных заслугах директора. И вот — Гетьман…

Неужели теперь все перечеркнуть? Все, что делал Бакланов для совхоза более тридцати лет? Ведь это несправедливо! Почему же все настроены против Бакланова, даже сын? Опять вспомнилось: «А я, батя, стараюсь побыстрей от твоей славы освободиться, она у меня по рукам-ногам как гири висит». И Гладков тоже: «Чем больше проявил себя — тем выше и ответственность». И чабан Алибеков: «Совхоз не думал, орден думал!»

«Да, в нашей работе стоит только оступиться, потерять доверие людей, — думал Аржановский. — Потом попробуй докажи свою правоту. Старым авторитетом не прикроешься…»

Уже лежа в постели, он, словно с кем-то споря, сказал резко вслух:

— Нет! Все-таки это несправедливо.

Жена испуганно взглянула на него:

— Ты о чем?

Аржановский как-то затаенно и нервно усмехнулся:

— На пенсию мне пора, старческие мысли в голову лезут.

ХЛЕБ

1

Хутор Осиновский, маленький, тихий, всего дворов тридцать, осенью и зимой совсем отрезан от центральной усадьбы колхоза, только на тракторах да на лошадях можно подвезти что-нибудь. А в подвозе в это время, считай, и нет надобности: сено, солому, дрова, уголь люди запасают летом, а хлеб и прочие продовольственные товары подвозят в сельповский магазинчик, на колхозной подводе. На работу ходят пешком километра три, а детвору в школу доставляют опять же колхозные лошади.

Место здесь благодатное: внизу по балке луг с осокой и камышами, в которых круглый год сочатся родники. Балка выходит в речку Калиновку. Невелика речка, а весь хутор пользуется ею зимой и летом: ловят рыбу, раков, подкашивают чакан на крыши сараев, режут хворост на плетни, женщины стирают белье, летом поливают огороды, а для купанья лучшего места нет в округе — вода прозрачная, мягкая, песчаные отмели светятся желтым, искрящимся дном.

Хутор — как в море островок посреди неоглядных полей пшеницы, ячменя, кукурузы и проса. В уборку хуторская жизнь разом меняется: запылят комбайны, загудят машины. Одна за другой едут они через хутор и путают сонных кур и ленивые стаи жирующих уток, и от этого шума хуторок точно приседает, съеживается, блекнут и рыжеют от пыли придорожные вишневые сады, тополя, а дорога, обычно почти сплошь заросшая спорышем и подорожником, накатывается и отливает на солнце, как асфальт.

На выгоне стоит несколько палаток, там живут прикомандированные на уборку солдаты. Днем у них тихо, а вечером, после ужина, солдаты включают репродуктор на столбе, и молодежь из соседних хуторов собирается на танцы.

Двор Игната Савельевича на краю хутора, почти на выгоне. У его дома часто останавливаются машины, шоферы заходят во двор к колодцу с журавлем, не спеша пьют из большой алюминиевой кружки, специально повешенной на гвоздик, из пригоршней обливают лицо и грудь, перекуривают две-три минуты и едут дальше. Солдаты тоже берут воду у Игната Савельевича. Все, кто пробовал из этого колодца, говорят: «Вода, как из целебного источника».

Когда Игнат Савельевич во дворе, гости то ли из вежливости, то ли за услугу, то ли потому, что у хозяина доброе и тихое лицо, всегда заговаривают с ним.

— Здорово, дед! — весело скажет какой-нибудь курносый в пропыленном и замасленном «хэбэ» солдатик, хотя Игнат далеко еще не дед.

— Здорово! — охотно откликнется Игнат и внимательно посмотрит на паренька. — Откуда ж ты такой?

— Из-под Воронежа. Про село Землянское слыхал?

— Ну и как у вас, лучше нашего?

Паренек улыбнется смущенно и не без гордости тряхнет головой:

— У нас лучше…

— Чем же?

— Так ведь дома!

— То-то! — весело подхватит Игнат. — Мой тоже служит, в Белоруссии. Дом есть дом.

Игнат не упустит случая рассказать, какой у него «последушек», как он почитает родителей, как хорошо работал в колхозе и как теперь они с женой ждут его не дождутся — не случилось бы чего. Солдатик в свою очередь расскажет про службу, прихвастнет, в каких краях он бывал, успокоит Игната и, ловко прыгнув в кабину, газанет с места, скроется за выгоном.

Игнат был уже на пенсии, но дома сидеть не стал. Не потому, что не мог без работы (здоровьем он был плох), а как он говорил, без людей занудился бы, сильно скучал по сыну и в последнее время не ладил с женой. Время от времени бригадир просил его поработать то на ремонте животноводческих корпусов, то на севе, то на току. Игнат с радостью соглашался. А нынешним летом его уговорили недели на две пойти напарником к комбайнеру Степану Клочкову.

Клочков появился в хуторе года полтора назад, купил дом по соседству с Игнатом, быстро завел хозяйство, наделал пристроек, огородился дощатым забором. Мужик он был ловкий и оборотистый, не в меру хвастливый и всем навязывался в друзья. Он и Игнату оказывал мелкие услуги: подвезет на мотоцикле на ферму, прихватит у него мешок подсолнечника на маслобойню, к празднику даст кусок мяса со свежины. Жена Игната, Анна Михайловна, хвалила соседа: «Дом полная чаша. Как курица, все под себя гребет. А уж умный, обходительный. Вот у кого учиться жить». Игнат ничего не отвечал на эти слова.

Уже две недели он работал на комбайне, уборка заканчивалась, и тут, по его словам, влип как кур во щи, попал в историю, о которой не любил потом ни рассказывать, ни даже вспоминать. «Потатчик вору и сам, стало быть, вор!» — говорил он в сердцах в ответ на настойчивые расспросы хуторян и больше — ни слова.

2

В тот вечер комбайнеры припозднились: заканчивали клин озимой на неровном, в промоинах и с овражками, поле. Часу в двенадцатом комбайны один за другим поехали на полевой стан, а Степан Клочков с Игнатом прихватили еще крут, набрали бункер и, не дождавшись машины, тоже тронули вслед за ними.

У прошлогодней скирды, возле черной, как пещера, лесополосы, Степан неожиданно остановил комбайн и осторожно позвал:

— Игнат, а Игнат?

— Чего? — отозвался тот.

— Давай-ка спустим этот бункер в солому. До осени. А?

Игнат молчал, чувствуя, как чаще заколотилось сердце.

— Это зачем же? — растерянно спросил он.

— Ночь-то какая. Благодать! Так бы и работал до утра. — Степан потянулся, заломившись назад до хруста в позвоночнике. — А в скирде не пропадет. А, Игнат?..

Зерна оказалось много, так что Степан насилу закрыл соломой теплый сыпучий ворох. Старался побольше навалить — и следов меньше, и от дождя надежнее, и скотина не раскопает. Потом вышел за скирду, огляделся, прислушался. Только луна открыто и широко глядела на затихшие поля и лесопосадки. Закурил.

— Авось никто тут рыться не станет, — сипло дыша и вытирая рукавом пот со лба, сказал Степан, — Зернецо — первый сорт. Это нам премия за сверхурочные. — И засмеялся, довольный шуткой, с нарочитой хрипотцой, похлопывая Игната по плечу.

3

Игнат перекладывал печку в доме Клочковых, хозяин помогал ему. Сложили к обеду, затопили. Внутри загудело — хорошую тягу показала. Вышли в беседку, в холодок. Хозяйка поставила бутылку самогона, подала горячие щи с бараниной, голубцы, вареники с вишнями, разлила в стаканы квас. Ели с аппетитом, с удовольствием ощущая хмельную леность в голове и приятную тяжесть в желудке. Похвалили стряпуху, поковыряли в зубах. Потом сели на бревно покурить.

— Я тебе что скажу, сосед, — сказал Степан, вытирая пот с длинного лица. — Я скажу: ты мне раз уважь, а я тебе сто раз — вот я какой человек. Рука руку моет, как отец-покойник, царство ему небесное, говорил. При нынешней жизни во как надо держаться! — Степан поднял кулак и сжал пальцы так, что побелели суставы. — Тогда будет и тут, и тут… — Он сперва похлопал себя по карману, а потом указал на стол. — Мы как привыкли? Сидим вот так, пьем. Тебе хорошо и мне хорошо, а что завтра будет — не думаем.

Каждое слово Степан заканчивал многозначительной паузой и все старался поймать Игнатовы глаза.

— Хорошо, когда сперва вот тут будет, — Степан постучал себя пальцем по темени, — потом вот тут, — он показал на тарелку, — а потом уж вот где, — и позвенел ногтями по стакану. — Вот тогда ты человек, тогда я тебя уважать стану. А разных ухарей я знаешь сколько повидал на своем веку? Нынче он в ресторане с бабой сидит — ему хорошо, а завтра штаны продает на базаре — и глядеть на него тошно.

Игнат слушал, поддакивал, а про себя думал: «Хват! От такого жалости не жди. Последний кусок отнимет. Сосед так сосед. Зачем я с ним связался?»

— Ухарей много, — согласился он.

— А я про что говорю! — с удовольствием философствовал захмелевший Степан. — С такими ухо востро держи. Он вот так с тобой сидит, лясы точит, а сам думает, как бы тебя ободрать. Видал я таких, да малость поумней оказывался. Для хорошего человека я душу отдам, а ухаря такого сам обдеру так, что век будет помнить. Вот я какой человек!.. А с тобой, сосед, мы любое дело обломаем. Будет у нас и зернецо, и комбикорм — все будет. Только с умом надо.

Игнат долго обдумывал потом этот разговор.

4

Анна Михайловна, жена, обрадовалась, когда Игнат сказал, что спрятали много зерна.

— Если сам не возьмешь, никто тебе не привезет, — похвалила она. — Дожились, что курам посыпать нечего. И поросенку что давать? Степан хитрый, у него зерно не выводится. И молодец!

Анна Михайловна — крепкая, белолицая и полная женщина. Она никогда и нигде не работала, а все дома, по хозяйству. Когда была молодая — растила детей, их было трое. Две дочери уже вышли замуж и жили в городе, сын служил в армии. В молодости Анна Михайловна не пошла работать, а после войны в колхозе трудно показалось. Так и прожила за Игнатом. Выглядела она куда моложе его. А Игнат все больше сутулился, худел. Болели старые фронтовые раны. Давала знать давняя простуда. Однажды пожаловался жене:

— Мать, что-то у меня стоит в груди камнем — и шабаш. Иной раз прихватит — и не раздышишься.

Анна Михайловна испугалась, долго расспрашивала, в каком месте и как болит и давно ли. Потом сказала озабоченно:

— С этим шутить нельзя. Надо в больницу сходить, провериться.

И после этого как бы случайно спрашивала у своей сестры Федосьи:

— Ну вот, к примеру, помрет Игнат, будут мне что платить?

Федосья простодушно объясняла:

— Да если сама заработала, а кроме — как же? Тут на это не поглядят, кто он тебе — муж или чужой дядя, ты сама должна пенсию зарабатывать.

Анна Михайловна умолкала и переводила разговор на другое. У нее появился страх.

5

Когда проводили сына в армию, Игнат затосковал, мало с кем разговаривал. К жене стал придирчивее. Какая-нибудь тряпка, брошенная во дворе, или беспорядок в кладовой выводили его из себя. Тогда он собирал по углам старые фартуки, носовые платки, косынки, еще вполне пригодные, приходил с ними в комнату, где жена обычно что-нибудь шила, и спокойно говорил:

— Вот, целый ворох насобирал. Кто их будет донашивать?

Это задевало за живое. Анна Михайловна, еле сдерживаясь, с ехидцей спрашивала:

— Отец, и охота тебе в бабьих тряпках копаться? Или, думаешь, я не так шью? Тогда садись за машинку. Чтоб я вот так отчет перед тобой держала — тьфу!

— Ну, гляди, — так же спокойно говорил Игнат. — Я говорю — разбрасывать не надо, шитье-то твое по всем плетням без присмотру висит.

Дальше Анна Михайловна не могла терпеть. Она бросала работу, топала ногами и кричала на весь дом, что не живет, а мучается, что лучше один черный хлеб с солью есть, чем слушать такие попреки, что она раньше времени в гроб ляжет. Потом ходила жаловаться Федосье.

— Что ни старше становится, дьявол, то вредней. Каждую копейку за мной учитывает и попрекает, прямо житья нету. Хорошо, ты сама себе хозяйка, а тут…

Федосья кивала головой, поддакивала и думала: «Нет, не очень-то сладко и одной быть, не знаешь ты еще…»

А вслух говорила:

— Что поделаешь, Аня. Может, и жаднеет к старости, да ты смирись, промолчи лишний раз.

«Тебя бы в мой хомут», — раздраженно думала Анна Михайловна. Все ей казалось ненавистным в эти минуты: и чрезмерное, будто ей в упрек, трудолюбие мужа, и то, что люди его уважали, а ее за глаза называли белоручкой, и спокойствие Игната. Но после случая с зерном она стала осторожнее. С Игнатом происходило что-то неладное. С работы он возвращался поздно, отмалчивался и часто сидел в темноте у окна, курил. А рано утром уходил с косой к речке.

Анна Михайловна не выдержала и как-то спросила:

— Отец, ты что такой смурной? Опять болит?

Он долго молчал, потом сказал с какой-то затаенной горечью:

— Болит… Я знаешь что вспоминаю, мать? Как я первый год на тракторе работал, до войны… Голодный был год, а мы с ребятами что делали: пригоршню пшенички насыпешь в тряпку — и в радиатор, в горловину. К обеду распарится — ешь не наешься, все трактористы таким манером обедали и меня научили. А раз эта тряпочка подвела. Старая, видно, была, возьми да и прорвись: зерно — в радиатор, забило трубки, вода кипит. Трактор стал. Это в уборку-то! Стал я разбирать. Глядь — бригадир подъезжает. Как увидел, побелел. «Ах ты, — говорит, — Игнашка, Игнашка, — не знаешь, чем это пахнет?! Моли, — говорит, — бога, чтоб уполномоченный из района не налетел». Скинул рубаху и помогает мне, а у самого руки трясутся… Вот он как доставался нам, хлебушек-то.

Анна Михайловна притворилась больной, взялась за поясницу и пошла искать лекарства.

На другой день Игнат пришел позже обычного и выпивши. Включил свет, разулся и сел на диван. Улыбка не сходила с лица, глаза светились, он загадочно и довольно потирал руки.

— Что это ты? — строго спросила Анна Михайловна спросонья. — Ай праздник какой?

— Это точно — праздник! — с особенной теплотой и нараспев проговорил Игнат. — А то как в тюрьме сидел… Иди, мать, поговорим с тобой. По душам потолкуем. А то живешь-живешь, уж помирать пора, а поговорить по-хорошему не соберемся никак. Мы с тобой пережили и голод, и нужду, детей вырастили. Тогда некогда было разговаривать. Помнишь, как я ударил Катю, когда она кусочек хлеба из вагона в окно уронила? На Кубань-то ездили! От голода спасались!

Анна Михайловна не могла понять, куда клонит Игнат, и глядела на него со страхом.

— Не помнишь? А я хорошо запомнил. Так запомнил, что никогда не забуду. Дитя малого за кусочек хлеба ударил, а? За то, чтоб с голоду не померла. Девочки-то наши с мякины пухли, а ты хоть разорвись — где было взять этот кусочек? А когда я хотел в рукаве пшеницы из амбара принесть, что мне бригадир сказал, как заметил? Иди, говорит, Игнат, высыпь от греха, чтоб никто не увидел, а то упекут так, что детей своих не увидишь. Вот какое время было! А теперь подогнали комбайн к скирде — и весь бункер туда спустили. Свиней дома кормить нечем… Ай-яй-яй! На старости лет такой грех на душу взять! А что сын скажет? За что ты воевал, спросит, за что все огни-воды прошел? За что столько лет нужду мыкал? За что? Как я перед ним отчитаюсь, перед Андреем? А?

Анне Михайловне надоело слушать, и она сказала:

— Ну хватит, отец. Ложись. Ты еще в милицию пойди с такими речами.

Игнат с горечью махнул рукой:

— Эх, мать, мать, толкушка ты ясеновая! Сколько живем вместе, а не можешь ты меня понять. Я не обижаюсь, а так, жалко тебя… Ни жизни не знаешь, ни людей. И работы боишься. Знаешь только фартуки шить. И ведь столько нашила, что тряпошнику в тележку не угрузишь. Я все молчал, и теперь бы не к чему этот разговор заводить, да ведь и у меня сердце не каменное. А зерно надо сдать на склад…

Анна Михайловна притихла, она вдруг почувствовала всю серьезность намерений Игната. Ей сразу представился суд, разбирательство, позор, а может быть, если Игната посадят, одинокая жизнь без средств, без помощи…

Она притворилась спящей. А Игнат еще долго говорил вслух и заснул на диване.

Ночью Анна Михайловна предупредила Степана, но он, к ее удивлению, отнесся к сообщению довольно равнодушно.

— Я раньше смекнул, что он слюни распустит, — сказал он, позевывая. — Все чисто обделал. Можешь и ему сказать, чтоб зря не старался.

6

Рано утром Игнат выкурил натощак сигарету, прихватил шнурком литовку к косью (по пути собирался накосить отавы возле пруда), закинул его на плечо и пошел к полю, где месяц назад убирал со Степаном хлеб.

Было свежо, солнце только поднялось над распаханной и посеребренной низким светящимся туманцем степью. Грачи густо облепили лысые бугры, неподвижно и сонно ждали теплого полдня. За хутором два трактора сеяли озимые. Гулко и далеко уносился натужный рев моторов. Пахло старым жнивьем, едкой прогорклостью недавних палов, молодой травкой, поднявшейся среди высохшего бурьяна после первых осенних дождей.

Игнат чувствовал, что Степан может перехитрить его. Зерна, наверное, уже не было на месте, Степан прибрал его к рукам один — не из жадности, а опасаясь Игната, не доверяя ему. Да, хитер Степан. Наверное, посмеивается теперь над Игнатом. А коснется разговор — по-лисьи вильнет глазами: «Ай-яй-яй! Простачки мы с тобой, сосед! Проглядели — уплыло наше зернецо из-под носа!»

…Зерна в скирде не оказалось. На месте вороха проросла густая зеленая щетина. Игнат с хрустом сорвал горсть зелени, глубоко вдохнул ее сладкий молодой аромат и долго стоял возле скирды. В душе медленно поднимались, подкатывали к горлу и боль, и горечь, и бессильная злость. Эх, Игнат, Игнат! Долго же ты собирался пойти с повинной! Опередил тебя Степан. Теперь его голыми руками не возьмешь, без свидетелей дело было. Ускользнул, как налим. Дешево он купил тебя…

Игнат в сердцах швырнул пучок травы, подхватил косье и, не заходя на пруд, скорым шагом пошел в хутор. На небритых щеках его перекатывались желваки.

По дороге его обогнал председательский газик. Затормозил, из приоткрытой дверцы выглянула молодая курчавая голова председателя колхоза Кочетова.

— Садись, подвезу, Игнат Савельич!

Игнат стоял в нерешительности, губы его дрожали.

— Ты что? — спросил председатель. — Ай выпил с утра?

— Выдь-ка на минутку, Егор Михалыч, — просительно и с дрожью в голосе сказал Игнат.

Председатель внимательно посмотрел на Игната, сразу посерьезнел и даже слишком поспешно вышел из машины. Игнат часто двигал кадыком, глотал слюну и глядел в землю, не поднимая глаз.

— Тут, Егор Михалыч, такое дело… зерно уворовали…

И он рассказал о краже. Кочетов слушал молча, в то же время думая что-то свое, только по губам можно было догадаться, какое впечатление произвел на него рассказ Игната: он точно кислую ягоду жевал, щеки его подергивало мелкими судорогами.

— Давай-ка завернем к этой скирде, — сказал он холодно, выслушав Игната.

Кочетов молча, внимательно осмотрел скирду, сосредоточенно что-то соображая. Игнат также молчал, на вопросы отвечал односложно и обреченно. Ему, фронтовику, прожившему долгую, трудную и честную жизнь, кажется, никогда не было так стыдно, как сейчас перед этим молодым человеком, годившимся ему в сыновья. Но вместе с тем он чувствовал, как все, что тяготило его в последние дни, медленно тает, сходит с души, как сходит мартовский снег под теплым дождем.

— Что будем делать, Игнат Савельич?

— Известное дело, Егор Михалыч, в милицию надо.

Кочетов засмеялся.

— В милицию, Игнат Савельич, сразу надо было…

Игнат, потупившись, молчал.

— Ты вот что… Об этом деле никому… Глупый воробей ловится за одну лапку, а хитрый — сразу за две. Понял? — спросил он со значением, засмеялся и весело похлопал Игната по плечу.

— Понял, — ответил Игнат, но веселости в его лице не было.

Через полгода, весной, Степана поймали с двумя мешками семенного ячменя. Поймали хуторские мужики, сеяльщики, намяли ему бока, потому что Степан, озверев, кидался на них с железным прутом и грозился поджечь половину хутора. Его связали и отвезли к участковому.

ГОСТЬ

Светлым и каменным было мертвое лицо деда Тимофея, исхудавшее до того, что обозначились кости. Твердо замкнулись сухие, бескровные губы, морщины разгладились, обрели ясность и красоту линий. Белая редкая бородка светилась насквозь.

Андрей Тимофеевич не видел отца больше семи лет и теперь, опоздав, чувствовал себя чужим в толпе старух перед гробом. Он силился найти в себе жалость, боль, угрызения совести — и не находил. Были лишь неприятное ощущение легкой тошноты и нервная дрожь у самого горла.

Стали выносить тело. Андрей Тимофеевич как во сне слышал вздохи богомольных старух и ехидный шепот за спиной:

— Как истукан идет.

— Хоть бы одну слезинку уронил.

— Да он уж забыл его, чего зря слезы лить…

И в нем поднималось какое-то новое чувство, еще неясное, но несравненно более высокое, чем все то, что занимало его жизнь в последние годы.

Бесконечные солнечные летние дни, сенокос на лугу. Десятка два мужиков обкашивают кусты, а чуть поодаль — бабы с граблями и протяжная, стройная песня. Тут косит и его отец, рослый, статный мужик в холщовой рубахе и лаптях. Тимофей только что вернулся с японской войны. Широко ходит его коса, на спине буграми перекатываются мускулы, пот льет с него в три ручья. Натосковался отец по работе. А когда подходит Андрей, вихрастый, босой, исцарапанный речной осокой, с узелком в руке, отец оставляет косу и утирается рукавом.

— Принес, работник?

— Принес.

— Ну, садись со мной…

И отец с сыном аппетитно жуют горячий ржаной хлеб с солью и луком, запивая холодным квасом.

Хорошо на лугу. Пахнет вялой травой, на вербах кричат грачи, летают стрекозы. Далеко слышен перезвон кос, ржание лошадей.

Отец закуривает толстую цигарку из самосада, обдавая крепким, пахучим дымком.

— Погляди-ка чего я тебе нарвал, — говорит он.

В руках у отца большой пучок тяжелых спелых ягод земляники. Андрей смеется от радости. А отец опять принимается косить…

Вспомнились и зимы с крепкими, устоявшимися морозами и бешеными метелями, от которых день и ночь протяжно гудело в трубе, а под окнами волновался снег. Тепло было только на печке, и Андрей, укрывшись полушубком, чуть прислушивался к надрывавшемуся от воя ветру. Отец в такую погоду чинил валенки, хомуты, сучил дратву и весело насвистывал.

Помнит Андрей, как отец тихо и торжественно объявил страшную весть: опять война. За неделю опустело село, всех подчистую забрали мужиков на фронт. А в селе голод. Смутно ходили слухи о грабежах и пожарах. От отца не было вестей три года. Потом заявился с Георгиевским крестом, на костылях и в тифу. Пока очухался — дошли вести о революции.

И опять это время чем-то напоминало бешеную пляску метели. Белогвардейские полки генерала Мамонтова. Захват Тамбова, Курска, Ельца. Мародерство.

В одну из темных октябрьских ночей отец с сыном тайно бежали на Землянск, где, по слухам, должна была находиться армия Буденного.

В селе Стадница их под конвоем привели на квартиру к командующему. Буденного душила ангина, и он больше жестикулировал, чем говорил.

Через полчаса Андрею с отцом выдали новое обмундирование и приписали к полку. А через несколько дней они освобождали Воронеж…

Гроб поставили на краю глубокой сырой могилы, из которой хорошо пахло свежей землей, весенней пашней. В толпе послышались вздохи и перешептывание.

Андрей Тимофеевич подошел к отцу, стал на колени прямо в глину и поцеловал холодный, чужой лоб. Потом неожиданно сморщился, затрясся, заплакал.

Когда над могилой поднялся холмик, а люди не спеша стали расходиться, Андрей Тимофеевич судорожно вздохнул:

— Прости, отец.

Долго стоял он на кладбище — сгорбленный, жалкий, растерянный. Дорогой черный костюм, который еще недавно делал его старческую фигуру изящной и прямой, теперь обвис и собрался в складки. В эту минуту Андрей Тимофеевич казался даже старше своего покойного девяностолетнего отца.

Отсюда он пошел по местам, где шестьдесят с лишним лет назад было его детство. Вот высокий глинистый берег и крутой поворот речки. Тут всегда ставили запруду. А наверху был большой сад, от которого теперь остались одни пеньки. Речка показалась уже, мельче, круча — низкой и пологой, балки — маленькими и бесцветными. Все виделось ему проще, серее, обыденнее. Грустно было сопоставлять впечатления детских лет с теперешними.

На противоположном берегу, у небольшого затончика, стоял мальчуган лет семи с коротким толстым удилищем в руках и белой кепке на затылке. Широко расставленными босыми ногами он впился в илистый берег и замер, наблюдая за маленьким камышовым поплавком.

— Ловишь? — устало спросил Андрей Тимофеевич.

— Не шуми! — прикрикнул мальчуган, не отрывая глаз от поплавка. — Не видишь, что ли?

Андрей Тимофеевич пошел дальше, и ему нестерпимо захотелось найти кого-нибудь из своих сверстников, повспоминать, оживить то далекое время.

Эх, время! Из сверстников остался в живых, наверное, один дед Осип. По крайней мере, никого больше Андрей Тимофеевич не вспомнил.

Маленький саманный домик деда Осипа низко сидел среди старых, развесистых верб, на которых шапками рассыпались грачиные гнезда. Во дворе — колодец с почерневшим срубом. Под окнами — густая сирень. И — тишина и покой, который наводили сейчас на Андрея Тимофеевича тоску.

Он в нерешительности стоял во дворе и озирался: на двери дома висел ржавый замок.

Уже собрался было уходить, когда услышал за спиной скрип и старческое покашливание. Дед Осип отдыхал в сарае на лежанке. Андрей Тимофеевич узнал его и шагнул через порог.

— Ося, живой!

Тот равнодушно глянул на щегольски одетого старика в золотых очках и спокойно сказал:

— Одно названье, что живой.

Голос его тоже выражал полное безразличие к гостю — кто он, откуда и зачем здесь.

— Одно названье, что живой, — бормотал дед Осип, — давно на покой пора.

На покой! Андрею Тимофеевичу стало не по себе от этих слов. Осип, Осип… Ведь каким крепким и ловким был парнем. А теперь? Глаза выцвели, кожа стала желтой и сморщенной, как улежалая груша.

— Ося, не узнал меня?

На секунду сосредоточились мутные зрачки, слабый интерес скользнул по дряхлому лицу.

— Чево не узнал — узнал. Слыхал, что на похороны приехал…

Невозможно было разбудить у деда Осипа хоть одно живое воспоминание об их мальчишестве, об учебе в приходской школе. Глубоким сном уже покоилась вся прожитая жизнь, никакая встреча не могла согреть душу старика.

У Андрея Тимофеевича повлажнели глаза. Для непринужденности он расстегнулся, присел на ящик, накрытый тряпьем.

— Ося, рассказал бы что-нибудь.

Старик приподнял дрожащую голову, понатужился, пошевелил бескровными губами:

— О чем говорить-то?..

— Про отца моего, покойника, скажи. Вы ведь с ним в последние годы вместе были.

Старик долго собирался с мыслями. Откашлялся, прохрипел нутром:

— Правильный мужик был Тимофей…

— Ничего он не говорил обо мне?

На лице деда Осипа можно было заметить легкую усмешку:

— Не-е… не говорил. Что говорить, разного полета птицы…

Андрей Тимофеевич сник, глаза его стали суше, настроение, с которым он шел сюда, исчезло, сменилось обидой, болью. Ему уже не хотелось сидеть с Осипом и умиляться воспоминаниями детства. Еще раз поглядел на своего бывшего товарища: «Эх, Осип, Осип, не так я думал с тобой встретиться».

— Прощай, — сказал он равнодушно и поднялся.

На лугу бабы ворошили сено. Так же, как в детстве, кричали грачи над вербами, пахло болотом и свежим торфом, до тошноты был напоен воздух запахами свежескошенной травы.

Андрей Тимофеевич поздоровался с бабами и прошел мимо.

— Гордость-то, прямо как у министра, — сказала ему вслед худенькая востроносая бабенка, обидевшись, наверное, что он не остановился и не поговорил.

— А чего ж ему не гордиться, — подхватила другая, — небось, тыщи полторы получает…

Третья махнула рукой:

— Тыщи получает, а отца забыл.

— А кто их, родителей, вспоминает, особенно под старость?

— Поглядим, как нас вспоминать будут.

— Навспоминают.

Андрей Тимофеевич перешел речку по мостику и поднялся на пригорок. Отсюда открывался вид на село. Новые кирпичные дома с телеантеннами над белыми шиферными крышами, клуб, магазин с широким застекленным фасадом, медпункт, правление колхоза — все новое, непривычное, чужое ему. Андрей Тимофеевич смотрел на все это глазами постороннего человека. Без него создавался и вырастал колхоз, без него обновлялось село, снимались урожаи, встречались праздники. Он не видел этих изменений и был равнодушен к ним.

Родина мнилась ему в тех далеких запахах ранней весны, первого снега, распаханной свежей земли и долгих печальных песен во время сенокоса. Со смертью отца оборвалась теперь и эта нить. Вот так и уходит из-под ног жизнь. Не успеешь оглянуться, как ничего уже не остается в душе, кроме ожидания смерти.

Андрей Тимофеевич рвал душистый чебрец, подсохшие зонтики кашки и купыря и, как в детстве, весь был во власти запахов. Почти всю жизнь он провел в городе, а вот остались они, эти запахи, и только чуть тронь, напомни, как тотчас встает перед глазами далекое, безвозвратно ушедшее время…

К хатенке отца Андрей Тимофеевич вернулся вечером. Во дворе стояли столы — человек пятнадцать стариков и старух поминали покойника. Особенно неприятно поразило Андрея Тимофеевича то, что с ними сидел его шофер Володька. Видно было, что он уже выпил и теперь охотно поддерживал разговор за столом.

У Андрея Тимофеевича вдруг пропало желание, пришедшее еще утром, разыскать здесь свою двоюродную тетку (которую он плохо помнил в лицо) и остаться у нее ночевать. Ему захотелось как можно быстрее уехать, вздохнуть свободно, обдумать все как следует одному.

Краснея при мысли, что ему придется окликнуть Володьку, а его увидят и начнут приглашать к столу, Андрей Тимофеевич постоял минуту в нерешительности и пошел к машине. Он резко хлопнул дверцей и, чувствуя, как кровь приливает к лицу, несколько раз резко нажал сигнал. Ему казалось, что сейчас машину окружат старики и старухи и начнут укорять его в неблагодарности к отцу. Но этого не произошло, подбежал только Володька.

Андрей Тимофеевич, не давая ему вступить в объяснения, коротко приказал:

— Домой!

СЕМЕН МЕРКУЛОВ

1

Меркулов выбрался из кабины дребезжащей полуторки, ему оставалось пройти пешком километра три — через лесок, бугор и маленькую степную речку.

По голым, вылизанным ветрами каменистым увалам, по чахло зеленеющим балкам с редкими островками караича и дубняка, по маленьким небогатым хуторам придонской степи на многие сотни верст тянется этот старый почтовый тракт — большак, по которому когда-то и лапотная и колесная Россия ходила и ездила на юг, на Кавказ. Теперь большак захирел, разбитая пыльная хребтина дороги затянулась кудрявым спорышем, заплелась хищным вьюнком, обочины с перекошенными телеграфными столбами густо заросли жирным молочаем…

Шофер, высокий, сутулый парень, с измученным, старчески-понурым лицом, подал Меркулову вещмешок, и вышел на свежий воздух покурить. Он лениво открыл капот, заглянул в мотор, обстукал носком сапога скаты и сказал с сожалением:

— До войны ездили на Свечников напрямик, а теперь мостка нету…

Солдат шел полем по узкой скотиньей стежке. Его деревянная нога, сделанная в госпитале сослуживцем-сибиряком, глухо стучала о рассохшуюся без дождей землю. За плечами солдата были аккуратно подвязаны скатка шинели и вещмешок, сшитый из куска палатки. Брюки и гимнастерка, вылинявшие до белизны, потершиеся на локтях и коленках, заштопанные крепкими нитками, были чисто выстираны, плотно обегали тело. На груди, начищенные мелом, вспыхивая на солнце, чеканно круглились два боевых ордена. Блестели медные пуговицы. Сиял отполированный суконкой кирзовый сапог. Только глаза… свинцово-серые, с воспаленными белками.

Утром в городе узнал Меркулов, что от семьи его никого не осталось. На вокзале натолкнулся на хуторянина и не узнал бы его, если б тот не окликнул:

— Сёмка, живой?! А тебя в покойники записали. Ловко!

Он радостно обнял Меркулова, крепко потряс за плечи. Потом глянул на протез, сочувственно вздохнул:

— Что ж, без одной-то можно.

Меркулов виновато и смущенно улыбнулся:

— Как там мои?

Односельчанин как-то глуповато, растерянно стал улыбаться:

— Твои?.. Твои-то, брат, они… Уж как ждали тебя… Постой, а ты вроде не знаешь? — и начал меняться в лице.

Меркулов впился в него глазами.

— Ну, говори, говори! Кто-нибудь остался?

Односельчанин беззвучно пошевелил губами и виновато скосил глаза.

От большака и покуда хватало глаз — до тающего в текучем мареве горизонта — на когда-то ухоженном, мощном черноземе хищно разрослись разномастные травы. Волнуемые мягким осенним ветром, они сухо шелестели мертвыми метелками, тихо роняли живучие семена, чтобы весной еще крепче укорениться на благодатной, парующей земле. Вольно развесил свои лилово-пурпурные корзинки шишковатый чертополох, в черных коробочках белены до поры затаились коварные маковидные семена, никли к земле твердые, как пули, чешуйчатые головки отцветших васильков. К полю, возле леска, ветер прибивал пружинистые скелеты перекати-поля.

На бугре, куда солдат поднялся с трудом, остались следы бомбежки. Две воронки с осыпающимися краями кто-то завалил покореженным железным хламьем. В одну из них взрывом опрокинуло куст шиповника, но он продолжал жить, уцепившись остатком корней за черноземный отвал, и дивно пунцовел созревшими ягодами.

Солдат долго стоял на бугре, глядел на свой хутор в кайме огненно-рыжих кленов, в желтизне увядающих тополей, яблонь и лип. Внизу, в балке, уже не было колодезного сруба с журавлем. Здесь поили раньше колхозных коров и лошадей. Впереди, на самом высоком месте, где до войны стояли плуги, сеялки, культиваторы и бороны, остались два перекошенных немецких танка.

Не оказалось на месте амбаров — тех амбаров, которые свечниковские казаки собирали по бревнышку для хранения первого колхозного урожая. Вместо них чернели маслянистые, жирные пролысины пепелищ. Далеко в лощине терялась синеющая гряда хуторских левад и садов.

Меркулов задержал взгляд на окраине хутора. Чего-то не хватало в привычной картине. Церковь, стоявшая еще с петровских времен, была разрушена до основания.

К своему дому он доковылял, когда женщины уже подоили коров и шли со стойла, блестя на солнце подойниками и весело переговариваясь.

Хутор шумел разноголосьем осенних крестьянских работ: копали картошку, возили из-за речки свеклу и кабаки, чинили к зиме базы, били птицу — пух кружился в воздухе выше труб и деревьев, в горнушках пекли яблоки и тыквы. Тянуло кизячным дымом и кисловатым ароматом костров в опустевших садах.

Где-то за бугром, надрываясь, трещали тракторы. Сеяли озимые.

2

Женщины окружили Меркулова. Коротки и неловки были слова. Люди прятали глаза, вздыхали подавленно. Кто-то начал всхлипывать.

Семен увидел Матрену, двоюродную сестру. Она кинулась к нему, заголосила, затряслась на плече. Меркулов часто двигал кадыком, успокаивал ее:

— Ну будет, будет…

Матрена, судорожно дыша, выла и причитала:

— Семушка-а-а… нету Шуры, сынов твоих нету и матери-и-и…

Меркулов, по-лошадиному стукнув деревяшкой о каменный приступок, срывающимся голосом крикнул:

— Цыц!

Матрена расповязалась, вытерла платком глаза, пригладила растрепанные волосы.

Подошли еще несколько женщин. Сбежалась детвора, плотно облепила круг, жадно и удивленно уставившись на солдата с орденами. В наступившем молчании, как перед грозой, повеяло холодком, лица женщин посуровели и застыли. И чересчур легкомысленно, беззаботно слышался аппетитный, смачный хруст — кто-то из ребят ел яблоко.

Матрена начала рассказывать. Руки у нее тряслись, лицо опухло, подурнело. Рассказывала она долго, со всхлипами и вздохами, стараясь не упускать подробностей.

…Да, кабы чуть-чуть посмирней, может, и целы остались бы Меркуловы ребята.

Первый Мишка, старший, в беду попал. Ему тогда как раз двенадцать сровнялось. В ту осень, когда немцы хутор заняли, снег рано выпал. Вся детвора в лог ходила кататься на салазках и на лыжах. И Мишка с утра до вечера там пропадал с ребятами.

Увязался за детворой один придурковатый немец, Ганс. Повадился кататься с ребятами. Лыжи у него широкие, буковые, с железными креплениями. Раскорячится, как корова на льду, и едет куда попало. Недели две, наверно, каждый день в логу тренировался. Научился с крутых гор съезжать не хуже ребят.

Ну, Мишка возьми да и поддразни этого Ганса. Взойдет повыше и — поехал. Ганс — за ним. В соревнование его втравил. Немец не поддается. Тогда Мишка завел его на самую крутую гору и показывает: езжай. А немец кивает: мол, ты первый.

Мишка хорошо знал, что это за гора, поэтому легко скатился. Гора была особенная, с трамплином. Если не присесть вовремя, то подкидывало, как на аэроплане. Ганс, понятно, этого не знал, и там, где нужно было присесть, он, наоборот, привстал, раскрылатился, как курица. Ну его и подбросило — лыжи кверху задрал. На дне лога всегда наледь держалась — там родники пробиваются. На этот лед Ганс и шмякнулся прямо спиной.

Подбежали ребятишки, а он только ногами дрыгает и храпит, а изо рта кровь вожжой.

Ребята врассыпную, и Мишка тоже. Перепугался насмерть, ничего дома не сказал.

Через какой-нибудь час гости явились: староста Рогожа и два солдата с ним. Стащили с печки Мишку и волокут на улицу. Шура и бабушка в голос кричат, ноги Рогоже целуют, а он, паразит, только зубы скалит.

— Этого волчонка, — говорит, — судить будут за убийство немецкого солдата. И с вами разберемся. Может, это вы его научили.

Шура вцепилась в Мишку — не оторвать, солдаты прикладами по рукам били.

Расстреляли Мишатку в тот же день. Рогожа сам стрелял.

Матрена всхлипнула, закашлялась, женщины зашевелились, стали вздыхать, перешептываться.

Семен сидел внешне спокойный, только на скулах выделялись круглые желваки да на ширококостных волосатых руках, как клещами обхвативших колено, взбухли веревками вены. Не проронил ни слова и когда Матрена рассказывала о младшеньком, Ванятке, о Шуре и о матери.

Наконец хрипло спросил:

— Не слыхать, куда Рогожа делся?

— Ушел, собака, с немцами, — сказал кто-то из женщин.

— Чтоб ему… и на том свете места не было!

— И не будет! — подхватил чей-то высокий, стенящий голос. — Не спрячется! Следов-то кровавых понаоставлял по всему хутору — найдут!

Женщины наперебой стали рассказывать, как измывался над односельчанами Рогожа, как облил керосином и сжег дубовую пирамиду на могиле бывшего председателя сельсовета Богатырева, как застрелил колхозного пчеловода, безрукого деда Ступченко, которого немцы обвинили в пособничестве партизанам, как составлял списки хуторян для отправки в Германию, выдал гестапо семидесятилетнего учителя-коммуниста Ивана Ивановича Земляного…

Меркулов чувствовал, что в висках жарко стучит кровь, а на лбу густо выступил пот. Не хватало воздуха. Он дернул ворот гимнастерки, щелкнула и отлетела медная пуговица.

Женщины притихли.

— Где могилы-то?

Матрена живо поднялась, накинула платок на голову.

— Я тебя счас провожу.

— Не надо, расскажи где.

— Прямо за сельсоветом, на меже колхозного сада. Все там, в одной могиле.

На холмике мирно шелестел султанистыми метелками овсюг, в двух шагах, неизвестно кем посаженный, вымахал подсолнух. Еще не успели осыпаться с высокого крепкого стебля жесткие, как пергамент, листья, голова еще наливалась восковой желтизной и гордо клонилась к земле, пряча от чужого глаза атласно-черную круговину туго набитых семян. На шляпке сидела и тонко попискивала синичка. Хитро наклоняя крохотную головку, она косила глазами-бусинками на человека и часто-часто склевывала что-то из-под лапок-крестиков.

Меркулов, неловко отставив в сторону деревяшку и морщась от боли, опустился на сухую теплую глину, лег лицом вниз и жадно, судорожно вдохнул пресный запах земли и кисловатый аромат тлеющих трав и листьев.

Он остался жить, вернулся в хутор и вот сидит возле своей семьи… Все долгие четыре года он ждал этой встречи, хоронил и согревал мысль о ней под самым сердцем. И вот уже без них он смотрит на облака, слушает писк синички, вдыхает запах осени…

Замычали коровы на выгоне, с речки потянуло свежестью, стало смеркаться. Меркулов поднялся, размял занемевшую ногу, вздохнул: «Вот и поговорили».

Он развязал мешок, достал ненужные теперь подарки, которые собирал в чужих городах: губную гармошку, авторучку, шерстяной платок, медные ажурные рамки для фотографий. Долго разглядывал их, потом торопливо посовал в мешок, достал фляжку со спиртом, четвертушку городского хлеба, луковицу и кусок желтого сала. Он хлебнул из фляжки и стал говорить, облегчая боль:

— Хорошо до войны жили, дай бог каждому… Так я говорю, Шура? Мы с тобой — первые люди, трактористы. Ты на своем «Универсале» заворачивала так, что иному мужику не угнаться. Способная, расторопная; а уж дома-то, бывало, все у тебя под руками горит. И со свекровью ладила. Знала, когда подарок подарить, слово ласковое сказать, совета спросить или на своем настоять. Орлов мне каких нарожала. Здоровые да смышленые ребята, им бы жить да жить, учиться да учиться…

Почет был, уважение. В район едут на собрание — кого берут? Меркуловых. В Москву на выставку кого посылали? Меркуловых. Потому работали как следует, на манер Стаханова рекорды брали. Приедут, бывало, корреспонденты из нашей районки, ребята молодые, грамотные, их медом не корми — только сиди да рассказывай, почему и как рекорды брали. Тут загадки нету, говорю. Когда в семье ладится и на душе легко, то руки сами по работе чешутся. А без семьи… без семьи табак дело.

Меркулов быстро хмелел, лицо расслабилось, виски горели.

Совсем стемнело. Слабо светились окна. В воздухе пахло дымом, парным молоком, печеной картошкой. Отчетливо слышались женские голоса, детский смех, лай собак.

Возвращаясь в хутор, Семен наткнулся на два немецких танка, мимо которых проходил утром. Он остановился, сбросил вещмешок на землю, подошел поближе и долго стоял молча. Потом изо всей силы пнул деревяшкой холодный, отпотевший металл:

— Ууу-у!

Эхо летуче пронеслось по хутору и далеко повисло по-над речкой. И погасло в пойменной камышовой непролази, вспугнув стайку чирков, облюбовавших место для ночной кормежки.

3

Под тугими толчками родниковой воды перекипает белый речной песок. Сотни живых, роящихся точек в студенистой и ржавой болотной хляби, заросшей серебристой осокой, кугой, водяным перцем и белоталом. В скрытом от человеческого глаза чреве болота ни на минуту не прекращается могучее движение глубоких земных вод. Отверстые жилы земли дают жизнь сначала ручейку, младенчески чистому, ясноглазому, лепечущему первые робкие звуки; ручей с каждой верстой набирает силу и скоро заполняет собой всю пойму, превращаясь в полноводный приток большой равнинной реки.

Грозовой ливень за несколько часов уничтожает водоохранные зеленые джунгли, гремучие мутные потоки черными языками зализывают узкую горловину устья и застывают тяжелой недвижной массой, навечно похоронив под своим тучным брюхом родниковое племя. И полноводный приток иссякает, хиреет, постепенно обнажая обескровленное, пересыхающее русло. По самому дну каменеет тонкая корка ила, трескается, рвется на части и, как береста на огне, скручивается по краям…

Пересыхающим руслом когда-то полноводной речки стала жизнь Семена Меркулова. Он пробыл недолго на родине, чуть больше месяца, и за это время понял, что здесь он не жилец. Родня, какая оставалась в хуторе, на каждом шагу вспоминала покойную семью, а это не обходилось без поминок, без бутылки самогона, без горячих разговоров и пьяных мужских слез.

Куда бы и к кому бы Семен ни зашел — везде его жалели, утешали, давали советы, учили, как жить дальше. Председатель колхоза прямо говорил:

— Жениться тебе, Семен, надо. Жизню налаживать надо.

Хуторские вдовы сдержанно и стыдливо привечали солдата, и за сдержанностью этой Семен видел лица тех, кто не вернулся домой. Ему становилось не по себе.

В его доме жила Татьяна Разогреева с двумя сиротами. Она было засобиралась освободить дом.

Меркулов молча смотрел на ее большие темные руки, перебирающие концы вылинявшего ситцевого платка, и слушал ее быстрый, извиняющийся говорок:

— Нам, Семен Игнатьич, на первых порах деться некуда было… А теперь пережили, колхоз новую хату обещает, люди помогают… Мы тут все в целости сберегли. Да ты сам погляди.

«Милая ты моя квартирантка! — думал Семен, глядя на желтое, исхудавшее лицо своей сверстницы, еще недавно беззаботно-голосистой, полнощекой, цветущей здоровой деревенской красотой. — И тебя вон как уходило. Мужа не дождалась, хата сгорела, дети разутые-раздетые… И сама — хоть в икону вставляй, живые мощи. Вот и скажи, кто больше горя хлебнул — мы там или они тут… Как же я стану выселять тебя из хаты? Как людям в глаза глядеть буду? Нет, уж, живи, горемычная подруга моя, тебе эта хата нужнее. А я теперь как перекати-поле…»

Семен заглянул в сараи, прошелся по двору, постоял у подгнившего сруба колодца и сказал, покачав головой:

— А к зиме надо бы кое-что подправить, крышу подкрыть. Ведь течет?

Татьяна поняла его слова по-своему, и от обиды дрогнул голос:

— Мы все подправим… сделаем.

— Вот так! — Семен весело подмигнул ей. — Завтра мне Сергея в помощники.

Сын Татьяны, четырнадцатилетний Сергей, искренне радовался Семену, заглядывал в глаза, ловил на лету каждое его слово и помощником был незаменимым. Он привез на тележке из лесу жердей и столбиков, нарезал хворосту, насобирал проволоки, и Семен, по-петушиному ковыляя на своей деревяшке, прилаживал перегородки в сараях, подпирал похилившиеся саманные стены, заплетал хворостом прорехи в плетнях. На крыше орудовал Сергей, он ловко подкрыл просевшие и подгнившие места, очесал солому, прибил свежие латки граблями и, не сдерживая радости, спросил:

— Ну как, дядь Семен, гожусь я в кровельщики?!

Меркулов нарочито строго, сдерживая восхищение развел руками:

— Это, брат, первый дожжик покажет.

Рыжий, с горячими веснушками на щеках, востроглазый мальчуган донельзя нравился Семену. Он весь сиял, светился то удивлением, то радостью, то восторгом, вертелся юлой и без умолку сыпал словами, звенел, как колокольчик.

— Манька! — кричал он на весь двор сестре и выпрямлялся от нетерпения, как бойцовский петух. — А ну скорей квасу неси, дядя Семен голосом не проведет, пить хочет!

У Семена становилось больно в глазах, тяжелый комок застревал в груди: он слышал в этом голосе другие, родные голоса, видел стриженые, крепко загорелые головы своих ребят.

Маша, шестнадцатилетняя девушка, розовощекая, с большими, точно спросонья, глазами, с толстой косой на плече, торопливо выносила из погреба запотевшую корчажку и неумело хмурила брови в сторону брата:

— Расшумелся, горластый… кур пугаешь!

Татьяна наблюдала за работой с молчаливой неловкостью, старалась избегать Семена, по вечерам уходила к соседям на посиделки.

— Ты вроде в обиде на меня? — спросил ее однажды Меркулов.

Татьяна смутилась, в больших строгих глазах ее проступила боль.

— А ты вроде слепой? — тихо спросила она, сдерживая дрожь в голосе. — Не догадываешься?

Меркулов пожал плечами. Татьяну прорвало:

— Мне из-за тебя житья нету!

Меркулов растерялся.

— Не надо мне твоей жалости, и дом твой не нужен. Я не нищая!

Татьяна тяжело, по-бабьи, расплакалась, волосы выбились из-под платка, снежно блеснув на солнце сединой.

Семен взял ее за руку, крепко сжал кисть.

— Дура баба!

Татьяна вытерла платком глаза и уже спокойнее сказала:

— Слепой ты и есть, Семен Игнатьич. Не в доме, конечно, дело.

— А в чем?

— В чем? — опять глаза ее зло сверкнули. — Послухай, что бабы в хуторе говорят! Ведь они меня поедом едят: приворожила, говорят, Меркулова, хочет женить на себе, он ей и дом отписал. Проходу не дают! Ведь ты сейчас на виду у всех вдов, за каждым шагом твоим глядят, молятся на тебя. Ты раскрой глаза, оглянись, сколько нас в хуторе! Пока не пристанешь к одной — разговоры не кончатся. И мне житья не будет. Не ходи ты больше, христом-богом прошу…

— Вон оно что, — Семен усмехнулся. — Стало быть, я женихом в хутор вернулся… А ты, стало быть, невеста, а?

И он натужно, с неприятной хрипотцой засмеялся.

Через несколько дней Семен уехал из хутора. Председатель колхоза попросил его зиму поработать на колхозной экспедиции в городе.

4

Первые месяцы жизни Меркулова в городе были однообразны, серы и безрадостны: сидячая работа сторожа изо дня в день, одни и те же обшарпанные углы, полуподвальная комнатушка с обвалившейся штукатуркой, долгие, как осенние ночи, думы.

Меркулов не замечал беспорядка вокруг себя: черный потолок, черные голые стены, прогнивший в одном углу и провалившийся пол, сырой подоконник и угол, где уже начинали расти тонкие синеватые грибы.

Столом служил большой фанерный ящик из-под папирос, вместо постели — шинель, (брошенная на пол, в головах — фуфайка. На широком подоконнике стояли самодельная электроплитка с алюминиевым погнутым чайником на ней, литровая банка с сахаром, солдатский котелок, тут же лежало несколько пачек чая.

Мысли Меркулова большей частью были о довоенной жизни. Он перебирал в памяти все, что мог вспомнить о Шуре, сыновьях, матери. Если бы его попросили рассказать, о чем думает он, наверное, запутался бы в двух словах, но в душе эти воспоминания запечатлелись как тихая, грустная музыка, непонятная никому, кроме него.

Она стала для Семена так же необходима, как хлеб, вода, сон и солнечный свет. Ее звучание заглушало суету просыпающегося города, торопливые утренние разговоры прохожих, гудение машин, пронзительные трамвайные звонки, короткий женский смех. Она проникала в самое сердце, заставляла забывать о времени, усталости, неудобствах.

Куда бы ты ни уехал, Семен Меркулов, — слышал он в этой музыке — где бы ни приютила тебя судьба, не найдется на целом свете такого хутора, как Свечников, где жили и умирали твои деды и прадеды и их кости покоятся на старом хуторском кладбище, где пережито все, что отпущено на твой век. Ты с молоком матери впитал здесь все, что человеку дается один раз в жизни. Все здесь любо и дорого сердцу.

Ты помнишь, Семен Меркулов, как в колхоз пришли первые трактора, как трещали они по хутору, оставляя за собой ровные цепочки следов от тяжелых железных колес с шипами и распространяя вокруг душистый керосиновый дымок, который мячиками вылетал из коротких выхлопных труб?

В тот день ты впервые почувствовал цепкий и решительный холодок на сердце и навек был покорен техникой. Сотни раз встречал ты рассветы и провожал закаты в степи, не отрывая рук от гладкого железного руля «Универсала», спал там же, в степи, в саманной хатке на полевом стане, богатырски похрапывая на жестких деревянных нарах.

Тебе по душе была эта непосильная для другого работа. Сдерживая волнение и смущаясь, долго разглядывал ты областную газету с портретом на первой полосе, твоим портретом — улыбающимся, высоко подстриженным, широкоскулым парнем. Ты установил тогда на пахоте зяби рекорд, поднял за день двенадцать с половиной гектаров.

Тебя, Семен Меркулов, полюбила самая красивая девушка в хуторе. Вы были под стать друг другу — сильные, здоровые, красивые и молодые, весь хутор любовался вами. У тебя точно крылья выросли. Ты стал сильнее, любое дело горело у тебя под руками. Люди удивлялись, а ты посмеивался: сила-то не в мускулах, а в душе.

На полевой стан ты уходил еще затемно. Молча глядел на степь, на поднимающееся желтое холодное солнце, на отливающее металлическим светом озимое поле, на чернеющие вдали лесопосадки и синюю гряду садов соседних хуторов и думал, что ничего нет дороже родной земли…

На фронте был снайпером, разведчиком, артиллеристом. Смерть не щадила твоих товарищей и земляков, ты растерял их по братским могилам от Сталинграда до Праги. Но смерть пощадила тебя. И для чего же?..

5

Износился фронтовой протез. Деревяшка треснула по всей длине, металлический наконечник уже не держался, гвозди проваливались в дерево, как в труху.

В городе где-то заказывали протезы, но Меркулов решил попробовать сделать сам. Он съездил на базар, выбрал себе у одного старичка-кустаря топор с кленовым отшлифованным до блеска топорищем, самодельную ножовку из упругой полосовой стали, долото и стамеску.

Дома еще раз полюбовался ножовкой, которая от легкого постукивания ногтем по полотну издавала долгий, поющий звук. Разводка была сделана ровно, с большой точностью, острые пирамидки зубьев серебрились и вспыхивали отточенными гранями.

На своей улице в одном из разрушенных домов Меркулов нашел обломок дубовой балки. Почти две недели ковырялся он с ним в своей каморке. Крепкое, как кость, закомлелое дерево поддавалось с трудом, топор звенел и отскакивал от него, но именно из такого дуба хотел смастерить протез Меркулов. Чтобы хватило на много лет.

Новый ничем не уступал тому, что когда-то был сделан в госпитале однополчанином. Для культи в нем было выдолблено углубление, два щитка по бокам плотно обхватывали ногу, закреплялись здесь ремешками, ствол сходил на нет, на конце его сидело широкое медное кольцо и резиновая шина. Он оказался не то чтобы удобнее старого, но прямее, с иной выправкой. Семен сразу почувствовал себя выше ростом, расправил плечи, улыбнулся самому себе.

Удовольствие от работы над протезом не проходило. Впервые Семен окинул хозяйским глазом свою комнатушку и увидел, что пол в одном углу провалился, подоконник наполовину сгнил, дверь почти не закрывалась. Меркулов покачал головой: «Ай-яй-яй! Такому хозяину надо руки поотбивать».

В том же полуразрушенном трехэтажном доме он насобирал обломков досок, стропил и принялся за работу. Сорвал пол в углу, отпилил гнилые концы, заменил лаги, плотно подогнал новый настил, прибил плинтусы, обновил доски на подоконнике.

Вытерев пот со лба и устало разминая поясницу, он оглядел преобразившуюся комнатку: и светлее, и чище стало в ней, запахло стружкой, жильем.

Меркулов стал теперь приглядываться ко всему, что требовало плотницких рук: к перекошенным воротам во дворе, прогнившему и прохудившемуся высокому дощатому забору со стороны улицы, деревянному козырьку у подъезда, чудом державшемуся на одной распорке.

Возвращаясь как-то с работы, он увидел возле одного старого одноэтажного дома старушку с ржавой ножовкой и крашеной толстой доской в руках. Старушка, в валенках и пуховом платке на пояснице, примостилась на невысоких каменных ступеньках и, неумело держа на коленях тяжелую доску, торопливо и беспомощно ерзала ножовкой по крепкому дереву.

Меркулов подошел ближе, поглядел на худые, почти черные, немощные руки и не вытерпел.

— Долго тебе, бабка, пилить придется! — весело сказал он. — На такие дела деда мобилизовать надо.

Старушка живо обернулась.

— Ты наперед сам пособил бы, чем зубоскалить-то! — откликнулась она, ласково прижмурив маленькие глазки. — А посетовать я могу и почище тебя.

— Дай-ка сюда ножовку. — Он положил доску на ступеньки, уперся коленом. — Во как держать надо.

Меркулов хотел показать, как быстро пилить, но ножовка была тупа, и пришлось повозиться так, что выступил пот на лбу.

— Этим струментом тыквы резать, а не доски! — сказал он, отдавая старушке ножовку и две распиленные половинки доски. — Небось, при царе Горохе еще точили?

— А как же без хозяина? — пожаловалась старушка. — За что ни возьмись — все щербатое да тупое. Двенадцатый год как дед мой помер, а на сына похоронку в сорок четвертом получила. Зять без вести пропал. Осталась с дочерью и двумя внуками. Некому об струменте заботиться. Да и не до этого теперь.

— М-м-мда-а… — сказал Меркулов и покачал головой. — А на что тебе доски эти?

— Шкапчик подделать, посуду некуда ставить.

— Рази в шкапчик такие шпалы годятся? — улыбнулся Меркулов. — Покажи мне его.

Старушка обрадовалась:

— И то правда, погляди, помоги нам, христа ради. Шкапчик хороший, да не с бабьим умом чинить его, правильно ты сказал.

«Шкапчик» оказался большим старинным буфетом с резьбой, со множеством медных ручек, дверец и ящичков. Что-то тяжелое попало в него, проломило верх, выбило стекла.

Меркулов сделал смерку и через неделю буфет починил.

Старушка, чувствуя себя обязанной, засуетилась. Поставила чайник на плитку, полезла в сундук за сахаром.

— Спасибо, сынок. Дай бог здоровья твоим деткам.

На столе появились рюмка с вином, тарелка с вареными яйцами, ломтик хлеба.

Семен выпил вино, отщипнул кусочек хлеба. Ему приятно было слушать словоохотливую старушку, чувствовать, что помог ей, что она рада, что вот так и должны жить люди — заботиться друг о друге.

— Где ж твои внуки? — спросил Семен.

— В школе. Дочка на швейной фабрике работает. Через нее, слава богу, обуты-одеты. Жить-то надо. Погоревали-поплакали, да этим не вернешь мужичков наших. Война кончилась, теперь об жизни думать надо, детей на ноги ставить.

Семен встал. Ему не хотелось, чтобы старушка завела разговор о его семье. В эту минуту он вспомнил свою мать. Такая же старенькая и ласковая была. Наверно, жила бы и посейчас.

— До свиданья, бабка! Спасибо за угощение.

Голос Семена прозвучал глухо, старушка это заметила.

— Чтой-то ты сник, соколик? Посидел бы еще, чайку попил, а? Али дома кто ждет? Семья-то есть у тебя?

Семен усмехнулся:

— Была семья, бабка, да от семьи я один остался.

— Ай-яй-яй! — запричитала старушка. — Что понаделали, ироды поганые! И своего народу сколько погубили, нехристи!.. Ты заходи к нам почаще, одного тебя, тоска заест. Или, не дай бог, к выпивке приноровишься. Тебе надо больше на людях быть. Разговаривать надо, рассказывать, об чем душа болит, жаловаться. Так-то легче будет. Тебя как зовут?

— Семен. Меркулов. Из Свечникова родом, Ясеновского района.

— А мы из Ольховки, Колузоновы. Я и слышу: по-нашему гутаришь. Приходи, Семушка, теперь нам грех друг друга сторониться.

Старушка перешла на шепот, привстала на цыпочки и почти в самое ухо хитро сказала Меркулову:

— Я тебе и невесту подыщу, так-то. Молодой да руки золотые — тебе по нынешним временам цены нет.

6

По-осеннему долгие, скучные тянулись дни, ночи томительно и тяжело ложились на душу, время, казалось, застывало в черном, шевелящемся от звезд небе, и Меркулову часто хотелось по-волчьи завыть на ледяной стручок месяца.

Неслышно подтачивал, сосал сердце настырный, крепкий червячок, не давал покоя своей безумолчной вредной работой, вызывал неотвязные мысли. «Жи́док оказался ты, Семен, — думалось в эти минуты, — слабоват. Что ж, нету твоих детей, матери, нету Шуры. Да ты-то остался. Искалеченный, одинокий, а жить надо. Война, брат, дело не шуточное. Не один ты такой. Глянь вокруг себя: гудит город, дома как грибы растут, люди обстраиваются, обживаются, раны залечивают. А ты со своим горем как бельмо на глазу. У всех этого горя по самые ноздри. Вон бабка Колузонова — ей легче, чем тебе? Не о себе — о ребятишках думает. Да и то хорошо — есть о ком думать… А тебе теперь как быть? Что делать, как жить?»

От мыслей Семен впадал в оцепенение, к горлу подкатывала каменная тяжесть. Эх, солдат-солдат! Воевать умел, крови не жалел — все было просто, ясно. А тут задача…

На межколхозную экспедицию, где Меркулов работал, часто приезжали земляки, хуторяне. Загружали две-три подводы гвоздями, стеклом, краской, дегтем и перед отъездом собирались гуртом обедать. Раскладывали на длинном, сколоченном из неструганых досок столе закуску из сумок, выставляли поллитру «московской», купленной в складчину, и тесная дощатая сторожка гудела пчелиным роем.

— Слыхал, Семен, председатель наш в отставку подал, сам печать в райком отнес? Грамоты, говорит, три класса на двоих с братом. А колхоз прет как на дрожжах. Запутался.

— И смех и грех! Телок по весне взбрыкнул, ногу поломал. Ну, прирезали. А как документ составить? Отчего помер? Он, значит, пишет: от радости. И таким манером, от радости, с полсотни голов списали. Да… а мужик хороший, мягкий.

— А новый кто ж будет? — спросил Семен.

— Офицер демобилизованный, из района прислали.

— Дюже культурный: спасиба, пожалуста, будьте до́бры… Нашему брату чудно́, конешно… А все ж приятно. Надоело матюки слухать.

— Погоди трошки. Он тебя по-культурному быстрей запрягеть, чем матюками…

Мужики смеялись, но за шутками чувствовались симпатии к новому руководству.

— Чтой-то ты, Семен, не спросишь, как Разогреева Татьяна в твоем дому хозяйнует?

— Ну, расскажи.

— Приехал бы сам, проведал. Она, говорят, часто про тебя интересуется.

— По весне, может, и проведаю.

— Как же, проведай! А то бы и насовсем пристать. Баба молодая, хозяйство…

— Ну будя, будя… — Семен обижался и мрачнел.

— Чего ж тут зазорного? Домой все ж таки вернешься. А тут чего ты высидишь, на городских пирожках?

От шуток здоровых, краснорожих земляков, от смеха в накуренной комнатушке Семен скучнел, опускал голову, думал невеселые думы. Что-то не так он сделал, чья-то безжалостная рука отгородила его от хутора.

Семен вспомнил хуторянина, с которым лежал в госпитале. Умирал он уже после победы. Острый небритый кадык дергался, незрячие глаза блестели. «Ты, Семен, не журись, — говорил он, задыхаясь. — Жизнь хорошая будет. Вернешься в хутор… побольше прихвати за всех нас… Журиться не надо, поминайте нас с песнями…»

И умер спокойно, с улыбкой, точно на побывку домой отпросился.

«Он умирал и радовался, а я живой — как покойник…» — невольно пришло Меркулову на ум, и он с ожесточением тряхнул головой:

— Ннет!

Что означало это «нет», он и сам толком не мог объяснить, но чувствовал в душе немой протест; он так и просился, пробивался наружу. Так на выброшенном полой водой на берег почерневшем дереве под майским солнцем несмело проклевываются нежданные уже, слабые, зеленеющие почки.

Однажды Меркулов спросил у мужиков о Сергее Разогрееве.

— Сергей-то? — услышал в ответ. — Умный малый, работящий… чисто репей, к колхозу прилип. В агрономы его определяют учиться.

И неожиданно приятна была эта похвала для Меркулова.

7

Через несколько дней пришла проведать бабка Колузонова. Меркулов обрадовался ей.

— Здорово живешь! — весело сказал он. — Тебя и старость не берет, прыгаешь, чисто сорока.

— Отпрыгалась, соколик, на покой пора.

— Грех, бабка, о смерти думать.

— Э-э, соколик! Кабы все о душе да о смерти вовремя вспоминали, меньше баловства-то было бы. А то ведь когда спохватываемся? Когда она уже в головах стоит.

Меркулов вскипятил чай, намазал сливочным маслом хлеб, достал мед, который ему принесли за починку примуса. Налил по рюмке вина, но старуха от хмельного отказалась. Она с аппетитом пила крепкий, горячий чай, осматривала комнату.

Меркулову хорошо было рядом с этой старой женщиной, чем-то напоминающей ему мать, от ее по-казачьи певучего, с растяжкой, голоса так и веяло родным Свечниковым, довоенной жизнью. Старухе было, наверное, под восемьдесят. Белая голова высохла совсем, на висках и за ушами появились впадины, глаза помутнели, слезились, руки тряслись.

— Домой-то ездил? — спросила бабка, отставив пустой стакан, и, утомленная чаепитием, слегка порозовевшая, с наслаждением вздохнула.

— Нет, не ездил.

— Так и живешь один?

— Так и живу.

— Не по-божески это…

Меркулов попробовал отшутиться.

— Кто ж за меня пойдет? Безногий, седой. Ребята дедом кличут. Ну какой я теперь жених?

Бабка долго и внимательно слушала Меркулова, приглядывалась к нему, прикидывала в уме, часто помаргивая умными, выцветшими глазами. Потом, как бы уточняя свои мысли, спросила с любопытством:

— Как же ты тут, на работе, с людьми? Привык ай нет?

Семен, словно оправдываясь, отвечал неохотно, больше отнекивался, старался отшутиться. Но шутки не получались. Старуха, казалось, видела его насквозь и, снисходительно поддакивая, в чем-то соглашаясь, явно жалела его и незаметно, потихоньку подводила к главному: как дальше жить?

И говорила, укоризненно покачивая сухонькой седой головой:

— Ты мужик молодой, голова хорошая, руки золотые. Без дела тебе нельзя. К берегу прибиваться надо, чтоб и уму и сердцу согласно было. Война разнесла всех, как семена по ветру. Теперь собираться надо, корни пускать… А без дела и не такие головы пропадали. И то спросить: на кого теперь вся надёжа? На мужиков. Так-то, парень.

У Семена уже не было желания подтрунивать над бабкой, она слишком глубоко взяла, зацепила за живое. Он молча обдумывал ее слова.

— Что ж тебе бобылем вековать? — продолжала бабка. — Ты послухай, что тебе старый человек скажет. Я, Семушка, век прожила, знаю, что женихаться тебе не время. А привести хозяйку надо.

Бабка резво поднялась и повела рукой по комнате.

— Ты сам-то приглядись. — Она взяла Меркулова за рукав и подвела к окну. — Где занавески? Стекла мухи засидели. А стены? Век не белились, копоть лохмотьями по углам висит, пауки пешком ходят. Ну? Как тут без хозяйки?

Меркулов улыбнулся. Бабка явно преувеличивала. Но почему ей не давала покоя его холостяцкая жизнь? Почему она так настойчиво толкует о хозяйке?

Меркулова осенило: да ведь у нее дочь — вдова! Бабка давно говорила намеками, что лучшего зятя она бы и не желала.

Ему стало не по себе. Он с жалостью смотрел на бабку Колузонову. Что он может сказать ей, чем обнадежить, успокоить?

— Не ругай меня дюже, — вздохнул Меркулов. — Я тут по-солдатски, по-походному.

Старуха помолчала, собираясь с мыслями, и сказала просто, как о деле известном, о своем намерении свести дочь и Меркулова:

— Погляжу на вас обоих — неудалые вы, болезные. А жизня одна, другой не будет. Чего вам теперь ждать? Чего искать? Сходитесь да живите, детишек растите мне, старой, на радость. Я б померла с легкой душой.

Меркулов улыбнулся и покачал головой:

— Золотой ты человек… Правильно говоришь, ждать больше нечего. А насчет этого… Зачем, клеить, когда не клеится? Ты с дочкой-то потолкуй, послухай, что она тебе скажет.

— Что толковать! Вас надо, как цуценят, мордой в молоко потолкать. Авось склеится, когда с умом.

— Эх, бабка, бабка, тут ума одного мало, надо чтоб душа была. А где душа-то? Что ж нам притворяться? Кабы можно было склеить — я бы в хуторе остался, в своем доме, не сидел бы в этой норе… Много нас, обобранных войной, горе мыкают. И семьи иной раз складываются, я знаю, до случаю, из жалости. Видал я и «женихов», которые в зятья приставали, особенно в конце войны, а потом тайком убегали к своим семьям. Я думаю, если уж приставать к берегу, так без оглядки, чтоб совесть не мучила.

Старуха расправила юбку на коленях и, глядя в глаза Меркулову, длинно вздохнула:

— Я как мать все пригадывала свести вас. Мочи нет глядеть, как она одна колотится. Не серчай на бабку… Я тебя как сына жалею. Может, ты и правду сказал: христа ради нечего сходиться. Стало быть, прощай, земляк. Теперь, может, и не свидимся больше.

8

В экспедиции Меркулова называли дедом, это было непривычно и ново для него. Это он-то дед! Семен Меркулов! Ведь сейчас ему только сорок.

«А видно, и вправду дед, зря не скажут», — задумывался он, ощупывая жесткую, с проседью, широкую бороду, и его подзуживало повнимательнее посмотреть на себя в зеркало.

…Холодный, густой и живой от вспыхивающих в движении пылинок золотой сноп раннего солнца медленно коснулся плоскости стекла, высветил неподвижное лицо с выцветшими, пепельными глазами и твердо замкнутыми бескровными губами. И когда шевельнулись эти губы и по лицу словно кто-то чужой провел большой темной рукой, качнулась голова, Семен вздрогнул: из глубины зеркала на него внимательно и понимающе глядел странный, незнакомый, заросший серой бородой человек.

Меркулов прислонился к стене. В эти секунды он увидел себя маленьким, четырехлетним, стоящим, как теперь, перед квадратом небольшого, в дубовой лакированной рамочке домашнего зеркала. Те же растерянность и недоумение… Что он увидел, что почувствовал сейчас? Жизнь показалась короткой и мимолетной, чудесная сила поставила рядом, соединила в этот миг четырехлетнего мальчика и пожилого, усталого человека…

Был ли Свечников? Было ли детство, школа, колхоз, трактора? Была ли война? Была ли Шура, сыновья? Откуда эта борода, морщины, пепельные, седые глаза? Почему этот человек с деревяшкой вместо ноги здесь у зеркала? В городе. Кто так распорядился?..

9

Осень подкралась незаметно, исподтишка, вроде бы уступая лету. Проклюнулась новая, молодая травка, густо и зелено покрыла газоны и скверы, небольшие бугорки и склоны в городском парке. Еще вовсю цвели маргаритки и календула, хризантемы и розы, еще не поблекла листва тополей и лип, как хватили заморозки. По утрам зашуршала под ногами сожженная, подбитая густым инеем трава, посыпался лист с деревьев, резко, свежо запахло озоном. И сразу все заметили: на дворе конец сентября.

Листья мели в вороха, жгли, вывозили за город, а им, казалось, не будет конца.

Меркулов любил осень, ее бодрящий воздух, мимолетность цветов и запахов, предзимнюю суету. В Свечникове, наверное, теперь убирали последние поля кукурузы и подсолнечника, свозили с огородов капусту, смолили бочки, плотно укладывали крупно рубленную с морковкой и белым корнем капусту, настежь открывали подвалы и погреба. Мочили терн и поздние яблоки. Пахали под зиму огороды. Раскупали на ярмарке стеганки, валенки, кирзовые сапоги, рукавицы. По утрам начинали топить летние кухни, и дым стлался по садам, перемешиваясь с запахами листьев и свежераспаханной земли. Вода в речке стыла, становилась прозрачнее.

…Меркулов сидел на скамейке в своем дворе и курил, устало щурясь от холодного утреннего солнца. Пора было идти отдыхать после долгой бессонной ночи. Он сидел, не спеша затягиваясь и наслаждаясь усталостью, бездумно глядя под ноги, и уже стал задремывать, как услышал прямо над головой мальчишеский голос:

— Гражданин, ты случаем не знаешь, где-то тут живет Меркулов Семен Игнатьевич?

Перед Меркуловым стоял худой рыженький паренек в фуфайке нараспашку, картузе-восьмиклинке и ссохшихся кирзовых сапогах с загнутыми вверх носками. Плечи оттягивал туго набитый вещмешок.

Паренек с минуту смело разглядывал Семена большими желтыми глазами и вдруг хлопнул его по плечу:

— Постой! Да ты сам-то не дядя Семен?

— Сергей?! Разогреев?! Здорово живешь! — удивился Меркулов.

Сергей засмеялся. Сбросил вещмешок и сел рядом с Семеном. Шутливо толкнул его в бок:

— Борода!

Меркулов знал, что Сергей должен приехать, ждал его, но все же растерялся и даже разволновался. И только после первых неловких минут встречи стал расспрашивать:

— Что ж вы там? Как на хуторе? Мать как? Сестра?

Сергей стал рассказывать про колхоз, про хутор, про мать. В колхоз трактора новые пришли, три трехтонки. Строят много. Председатель новый, отставной майор. Дорогу стали булыжником мостить. Он, Сергей, закончил семилетку, и МТС направила его в город на курсы агрономов. Сестра Маша закончила школу и вместе с матерью работает дояркой, дома хозяйство держат, сад. Живут хорошо.

— А я к тебе надолго, дядь Сём, — сказал Сергей весело, как о деле решенном. — На все курсы.

— Как же ты нашел меня?

— Э! Я, дядь Сём, кого хошь найду! — прихвастнул Сергей. — Я и в городе смогу…

Меркулов подхватил вещмешок, неловко притиснул рыжую голову к плечу и шумно, во всю грудь вздохнул:

— Земляк, гость дорогой…

Гостем он оказался беспокойным. В первый же день ревизовал хозяйство Меркулова, облазил все углы, позаглядывал во все ящики, проверил все узлы и коробки. Внимательно обследовал он и запасы провианта, привел в порядок кульки, сумочки, переложил газетами сало. Он насвистывал под нос и не то чтобы стесняться Меркулова, а наоборот, отчитывал его.

— Что ж у тебя рубахи-то в дырках? Одну новую купи, а эти подлатать надо.

На кухне навел порядок. Кое-что из приправ принес с базара и стал варить борщ.

Меркулов в первый раз съел сразу две тарелки.

— Это где ж ты так наловчился? — спросил он уважительно и даже заискивающе.

— Где?! — Сергей присвистнул и засмеялся. — Мать с темна до темна на ферме. Маша тоже. Раз сварил похлебку — и собака есть не стала. Я — к бабке Моте, через плетень спрашиваю: как борщ варить? Она пришла, показала. Раз-другой попробовал и стал кухарить. Мать и та завидует. Я такой — только раз покажи!

Вечером они вместе ужинали, пили чай, долго разговаривали. Семен все больше расспрашивал о хуторе. Сергей, сведя остренькие брови к переносице, часто моргая желтыми, по-птичьи быстрыми глазами, жестикулировал и, словно в споре, горячась, частил скороговоркой:

— На хуторе теперь жизнь наладится. — Он явно подражал кому-то из начальства МТС. — Колхоз наш геройский. Техника пошла какая! Счас только людей подучить малость. А то ведь зазря сколько добра пропадает! Я вот тебе по агрономической линии скажу: правильно мы пашем ай нет? Нет! И мелко, и не в сроки. Под осень пахать надо да навозец запахивать. А пары? Пары сорняк вытягивает, у нас руки не доходят. Вот тебе и собираем на круг по десять центнеров. А нам по двадцать мало! Конечно, силенок у колхоза пока маловато…

Морщинка у него между бровей разгладилась, желтые глаза азартно заблестели.

— Дай срок! — продолжал он, словно угрожая кому-то. — Вот получу диплом! Наведу порядок в колхозе…

— Молодой ишо, — осторожно усомнился Меркулов. — Как бы осечки не вышло.

— Что ты, дядь Семен! Да я буду на бригадном стане ночевать! Днем и ночью работать! Пахоту наладим да семена заведем элитные, и тогда… Эх, засыпем пшеничкой все тока! Успевай только отвозить на элеватор.

Меркулов глядел на Сергея с какой-то удивленной завистью: «В чем там душа держится, мослы одни, пацан, а туда же… порядок в колхозе наводить. Петушок задиристый. Ишь, глазенки-то горят. Такой поблажки себе не даст. Настрадался, болезный. На пацанах да на бабах держался колхоз… Землицу пощупал своими руками, понюхал, она ведь и в тылу тоже порохом пахла, а теперь душа болит о колхозе. Он ведь, как телок необлизанный, стоит на ногах врастопырку и качается. Ему сейчас вот такие Сергеи позарез нужны…»

— Дядь Сем, а я бы тебя трактористом в бригаду взял!

Семен хмыкнул разочарованно, постукал себя по протезу:

— Я, Серега, отпахал свое.

— Да такой, как ты, Буханцев Андрей, заворачивает на ДТ — двоим не угнаться.

— Вернулся Андрей-то?

— Вернулся. Тоже с протезом. Попросился на трактор. Сперва помучился, а счас ничего. Привет тебе передавал.

— Спасибо. Ну, а Макар Пантелеевич живой?

— О, ишо как живой! Зимой кузнечит, а летом пацанов наберет прицепщиками — и на комбайн. Он у нас профессор, всем ума вставляет.

— Я сам у Макара учился. Золотой человек… Ну, а Степанов Костя? Гришка Бондаренко? Крамсков Петро?

Сергей бойко рассказывал со всеми подробностями, даже в лицах изображал. Семену все было интересно: кто женился, кто построился, много ли на трудодень получают, какой урожай собрали? Работает ли колхозная мельница? Провели ли свет в хутор от местной электростанции? Ловят ли рыбу в речке? Он расспрашивал о хуторе с такой жадностью, точно век там не был.

10

С приездом Сергея изменилась жизнь Меркулова. Нарушилась долгая, тоскующая, как червоточина, тишина, привычный порядок в квартире. Сергей подключил радио, и теперь с утра до вечера звучала музыка, бодрый дикторский голос сообщал о новостройках страны, о новостях науки, о международных событиях. На подоконнике лежала стопка газет, местных и московских. Сергей любил читать вслух «Комсомольскую правду».

Сергей понял, что Меркулову трудно живется в одиночестве. И он по-своему опекал его. Распоряжался по хозяйству, покупал провизию, готовил. Все хозяйственные мелочи теперь были разложены по полочкам. От Меркулова он требовал во всем беспрекословного подчинения, и Семен добродушно уступил ему первенство.

В тщедушном теле будущего агронома крылись неукротимые силы, ощущался безудержный напор энергии. Сергей поздно ложился и рано вставал. Бегал в городской парк на зарядку, возвращался розовый и возбужденный, рассказывал Меркулову: там-то собираются любители-собаководы, там-то болельщики футбола, там-то шахматисты, в другом месте — голубятники. Все ему было интересно, всему он радовался и удивлялся. На лице его было постоянное острое и жадное, какое-то зверушечье любопытство. Он и вставал чуть свет, кажется, затем, чтобы пораньше начать смотреть на город, на людей.

Иногда у них выходили споры. Однажды Сергей потребовал, чтобы Меркулов сбрил бороду. Тот хотел отшутиться, но Сергей не отставал.

— На что она тебе? — возмущенно спрашивал он. — Зарос, как дьякон.

— Ничево, — смущенно отмахивался Семен. — Мне теперь на танцы не ходить.

— Рано в деды записался! Завтра чтоб сбрил.

Сергей купил бритвенный прибор, настольное зеркало. И Меркулов в конце концов сдался.

Оглядывая его белое, чисто выбритое лицо, Сергей хлопал в ладоши и смеялся:

— Ай да дядя Семка! А то носил этот веник. Скажи спасибо!

Несколько раз он водил Меркулова в кино, рассказывал все городские новости, и Меркулов дивился, откуда он узнаёт все. Словно век был горожанином. А он, Меркулов, толком ничего и не видел в городе.

Как-то раз за ужином Сергей сказал:

— Плохо ты живешь, дядя Сема.

— Это почему же? — удивился тот.

— Чего тут высиживать? Нам в колхозе мужики во как нужны!

— Я и тут привык.

— Не говори! У тебя вон глаза светятся, когда про земляков расспрашиваешь.

Семен посерьезнел и долго молчал, подперев голову руками.

— Тут плохо, а там, возле могил, еще хужей…

Сергей умолк, чувствуя, что неосторожно задел самое больное. Он больше не говорил на эту тему прямо, но исподволь всячески старался к месту и не к месту вспомнить о земляках. Он чувствовал, что Семен уже и сам не против вернуться и его надо только подтолкнуть.

Сергей любил аккуратность во всем, особенно в одежде. Старенькие и уже основательно поношенные рубашки его были всегда выглажены, туфли начищены. Брюки же были предметом особой заботы, он отутюживал их так, что они отливали металлическим блеском. Поначалу он и Меркулову гладил брюки, а потом, правда с немалым трудом, заставил и самого взять в руки утюг.

Меркулов однажды пожаловался:

— Ты, Серега, дюже бедовый, мне за тобой не угнаться. Ну к чему мне штаны наглаживать?

Сергей искренне возмутился и полчаса доказывал Меркулову, что он солдат и на него люди смотрят, что он должен быть чист и подтянут, как в строю.

— Да какой же я строевик с деревянной ногой? Сколько хожу на этом подпорке, а привыкнуть не могу.

Сергей внимательно посмотрел на деревяшку и хлопнул Меркулова по плечу:

— Я уже думал. Пора ее заменить. Погоди, я узнаю на протезном заводе, он тут рядом, через два квартала.

Опять-таки с немалым трудом и стараниями Сергей заставил Меркулова примерить и взять новый заводской протез и учиться ходить на нем. Он бдительно наблюдал за этим и все время рассказывал про летчика Маресьева, который на двух протезах выучился ходить.

Прошла зима. В конце марта Сергей заканчивал учебу. С утра до вечера он бегал по городу: записывал адреса новых друзей, скупал агрономические справочники, где-то раздобыл мешочек элитных семян и в мыслях весь уже был дома, в работе.

В последнюю неделю перед отъездом он получил письмо от матери.

«Дорогой сыночек, — писала она крупными буквами, старательно, как пишут школьники. — Мы живы и здоровы, и у нас новость: выходит замуж Маша. И не знаем, как быть — радоваться или горевать. Рано вроде отдавать, восемнадцать годков только. Жалко мне ее, день и ночь плачу. Да парень дюже хороший — и умный, и работящий, из Ольховки родом. Сваты уже были, обговорили все как следует. Люди они простые, уважительные. Свадьбу на пасху назначили. Какой твой совет будет — напиши. А на свадьбу обязательно ждем тебя с Семеном Игнатьевичем. Кланяйся и скажи, что мы будем рады ему, как родному».

Сергей еще раз пробежал глазами письмо, сдвинул брови и стал глядеть в окно, нервно притопывая ногой. Вся его тщедушная фигурка выражала возмущение. Он, как еж, разом выпустил все иголки.

— Машка… замуж! — шептал он прыгающими губами.

— Ай новости плохие? — осторожно спросил Меркулов.

— Хорошие! На, читай!

И Сергей стал ходить из угла в угол, чуть не подпрыгивая. Но, казалось, он еле сдерживал распиравшую грудь радость.

— Машка… замуж! — вопил он, точно собрался проклясть ее навеки. — Да ведь у нее еще под носом мокро! Вчера ведь еще лупил ее за гусят, от коршуна не устерегла. У нее цыпки на ногах, нос шелушится… Невеста! Отколола номер! Погоди, я вот приеду… А, дядь Сем? Как ты думаешь?..

Семен понимающе, серьезно слушал Сергея.

11

В Свечников выехали в конце марта. До райцентра добрались на поезде и на автобусе, а в райцентре, на маслозаводе, разыскали молоковоза из Свечникова и, вместе пообедав в чайной, на паре лошадей в тряской повозке отправились в хутор.

Дорога тянулась полем, через неглубокие балки, в которых кое-где белел грязный слежалый снег, через низкорослые дубовые перелески, через небольшие хутора и слободы. Веселил глаза сияющий солнечный простор, со свежими весенними запахами, с пламенеющей зеленью озимых, грачами, маслянисто-черной парующей пашней. Под копытами лошадей весело чавкала грязь, мирно повизгивали ступицы, мелодично перезванивались пустые бидоны в задке. На обочинах нахально, словно их наняли, кричали воробьи; даже в степенном редком карканье грачей угадывалось что-то ликующее, молодое, тревожащее душу. Кажется, и прошлогодний, сожженный морозами и почерневший от дождей бурьян приободрился и, поворачивая к солнцу головки-семенники, словно прислушивался к ветру — не затеял ли он недоброе.

Возница, старичок лет семидесяти, в резиновых сапогах, в большой армейской стеганке и заячьей шапке, был очень доволен, что везет городских пассажиров, которые угостили его в чайной стаканом вина, булкой и колбасой.

Семен похвалил лошадей. Несмотря на весну, они были гладки и упитанны, как осенью.

— Лошадки важные, — живо отозвался старичок. — Да пора их бросать — мочи нет бегать за ними. Вечером стреножу, выпущу на низы, а утром лови за десять верст. И бросал, был грех. Повоевал зиму с бабкой и опять подался в бригаду.

Семен весело слушал старика, с наслаждением вдыхал сырой, еще пахнущий старым снегом воздух, глядел на поля, на блестевшую лужами узкую дорогу как человек, впервые поднявшийся после долгой болезни.

Сергей спрыгнул на обочину и на краю поля сорвал пук сочно зеленеющей озими, протянул Меркулову.

— Это гостианум, его только на севере области сеют, — сказал Сергей, не упустив случая показать свою осведомленность. — Сорт, в общем, неважнецкий, натура слабовата. Нам теперь поурожайней озимые нужны.

Въехали в небольшой хутор, остановились у колодца с журавлем, напились воды.

Напротив, в большом захламленном дворе старый дед в валенках и полушубке чинил с пятилетним внуком ульи и складывал их в повозку, у которой оглобли торчали вверх, как усы у рака.

— Ишь, что весна-то делаеть, — сказал возница, снимая шапку и подставляя затылок солнцу. — И старые и малые выползають на свет божий. Кол под плетень забьешь и радуешься. Птица гнездо вьеть, зверь нору роеть, человек строить. Радость! Лошади вон и те иржуть, проклятые, спасу нет. А надысь гляжу: ребята свечниковские на проталине собрались. Сапоги поскидали и босиком носются, аж пятки мелькають. И, скажи, не хворають, земля-то — лед!

Повозка не спеша тронулась, звякнув бидонами, по хутору.

— Нно! Разморило! — Старичок ловко щелкнул вожжами. — Пекеть, спасу нет. Весна, должно, спорая будеть…

Меркулов понимал старика. Хорошо, наверное, ходить за лошадьми, запрягать и распрягать их каждый день, ездить в райцентр по длинной безлюдной дороге, завтракать, где-нибудь в балочке под вербами, у пруда, выполнять нехитрые заказы хуторян в хозмаге, привозить в хутор районные новости.

В Свечникове, в просторном, посыпанном песком и печным шлаком дворе Татьяны Разогреевой стояла предсвадебная суета. Женщины бегали с кастрюлями и чашками, двое подростков пилили доски, за сараем дымила горнушка, и оттуда пахло пирожками и пережаренным луком. У входа в дом лежали беспорядочно сваленные лавки и столы из хуторского клуба.

Меркулов и Сергей стояли во дворе с чемоданами и сумками в руках, молча глядели на подростков, на женщин у горнушки, на столы и лавки, точно чужие.

Из кухни выскочила Татьяна с засученными рукавами, заохала, запричитала, закудахтала, как наседка, и все норовила ухватить два тяжелых чемодана. Обняла сына, а Семену крепко сжала руку, трясла ее, заглядывая снизу в лицо, и, всхлипывая, приговаривала:

— Семен Игнатьич! Молодец! Мы все рады не знаю как… Молодец! Хорошо…

И плакала, вытирая фартуком глаза.

— А дядя Семка насовсем в хутор! — сказал Сергей. — Я ему тут работу подыщу.

Татьяна растерянно и обрадованно улыбнулась:

— Что ж, давно пора…

Вышла Маша, высокая, румяная, полнощекая, губы ее, изо всех сил стараясь удержать глуповато-смущенную улыбку, дрожали, ямочки на щеках подпрыгивали, глаза смеялись и словно спрашивали: «Разве я виновата, что выхожу замуж?»

Сергей хотел съязвить, но, встретившись с глазами сестры, только крякнул нерешительно и сказал с искренним сожалением:

— Эх, Машка, Машка…

В последний день перед свадьбой Татьяна бегала по двору, распоряжалась, суетилась, нагоняла страху на себя и на других из-за каких-нибудь рушников или клеенок, а то вдруг ни с того ни с сего начинала всхлипывать:

— Жалко Машу…

Сергей с колхозным электриком второй день подводили свет. Нашлась и Семену работа. Вдоль забора через весь двор он делал скамейки, подправлял забор. Перевесил на новые крючья ворота, чтоб гостям легко было отворять.

За ужином Татьяна спросила Семена, не согласится ли он быть посаженым отцом.

— На свадьбе хозяин нужен, а с меня что взять? И молодым отцовское благословение нужно. Я думала-думала — кого позвать? Кроме тебя, и некого; уж не откажи, Семен Игнатьич…

Семен согласился, ему была приятна эта просьба, хотелось, чтобы свадьба получилась веселой, чтобы все были довольны.

Он сходил в сельсовет, потолковал с председателем насчет регистрации, договорился с фотографом. Проверил запасы вина и попросил завмага оставить еще про запас. Постепенно он настолько проникся хлопотами, что уже сердился, если делали не так. Поругал Сергея за то, что тот разбросал инструмент, разогнал котов, снес на кухню женщинам немытую посуду, делал замечания Татьяне.

Женщины стали шушукаться:

— Видно, останется Семен у Татьяны навовсе.

— И то хорошо. Что ж ему, горемыке, одному? Настрадался.

— Татьяне-то счастье само в руки идет. И дочку замуж отдаст, и сама определится.

Которые позавистливее, шептались:

— Из города приманила. Хват-баба.

— Уж теперь не упустит…

Вечером Семен сидел в новой кухне, где ему отвели ночлег, курил и глядел в окно, в открытую форточку, на молодой месяц. Мягко белела шиферная крыша, тонко поблескивали провода, остро отсвечивали стеклянные чашечки изоляторов на столбе. Ветер доносил с поля запахи перегнившего жнивья и талой земли. Лениво перебрехивались собаки. И в запахах, и в свете месяца, и в собачьем лае слышалось дыхание весны, ее молодая опьяняющая свежесть.

«Вот я и в хуторе, дома, — думал Семен. — Вроде и свой, и чужой. И Татьяна рада и не рада. Ей сейчас не до того. А кому до меня? Кому я нужен? У Татьяны дети. А я один. Нет, отбуду свадьбу и вернусь в город…»

Спал он плохо, ворочался, вставал курить, считал петушиные голоса, прислушивался, как стучит сердце, и только под утро задремал.

12

На свадьбе Семен чувствовал себя неловко, точно ему нужно было оправдываться перед гостями, почему он здесь. Все знали его, и каждый считал нужным непременно спросить Меркулова, как он живет, что нового в городе, и не думает ли вернуться в хутор. Семен отвечал неохотно, больше отшучивался и смущался. Многие понимали это смущение по-своему, всячески ободряли Семена и многозначительно, с удовольствием пожимали ему руку.

Место за столом у Семена, как у посаженого отца, было рядом с Татьяной, за столом молодых.

Когда все расселись, налили в рюмки и разговоры мало-помалу стихли, Семен почувствовал на себе ждущие взгляды гостей и услышал наставительный шепот:

— Скажи от имени родителев… отцу первому полагается.

Семен, не ожидавший такого поворота, неуверенно встал, напряженно подыскивая слова, потом покачал головой и смущенно улыбнулся, словно извинялся за то, что не по силам оказалась задача.

— Что сказать… — начал он, глядя поверх столов. — Мы свое сделали, война кончилась… Теперь дело за вами. — Семен повернулся к молодым, и те, потупив глаза, точно их не со свадьбой поздравляли, а приговор зачитывали, встали, неловко и доверчиво прижимаясь друг к другу. — Вам жизню налаживать, колхоз строить… Держаться друг за дружку покрепче. И жизня хорошая будет, и мы радоваться будем. Так я говорю? — И Семен осмелевшими глазами поглядел на гостей.

— Так! Так! — дружно зашумела свадьба. — Правильно! Горько!

Молодые поцеловались, гости выпили и стали закусывать. Свадьба оживилась, пошли тосты, разговоры, споры, шум, точно хуторяне, пользуясь случаем, собрались здесь разрешить неотложные дела.

Над шмелиным гулом голосов свежо и голосисто поднялись и повисли тонкие переборы баяна. Гости повалили на двор, стали в круг, и первые плясуны, заигрывая с публикой, бойко и задиристо затопали сапогами, защелками пальцами и зазывно, в такт замахали руками, задышали азартно, коротко выкрикивая: «Их! Их! Их!» Мужики кучками разошлись по двору, раскраснелись, курили, рассказывали, вспоминали, перебивали друг друга. В доме за столами дружно затянули песню. А на столбе из репродуктора слышалось напыщенно-бравое: «Я — цыганский барон…»

К Меркулову подошел его бывший сосед, учетчик тракторной бригады, обычно молчаливый, степенный старичок с белыми усами, в галстуке и стеганой телогрейке-безрукавке. Он сел на скамейку, сделанную Меркуловым, и велел сесть рядом.

— Гляжу я на хозяйку — клад-баба, — сказал он, доверительно наклонясь к уху Меркулова и значительно кивая на дом. — Что умная, что работящая — все хвалят. И лицом хороша. В доме достаток, чисто. А живет одна. И сватались к ней, да выпроваживала: пока, говорит, дети не вырастут — и думать не моги. А ты, значит, пришелся ей. И то добро, женись, такие бабы на дороге не валяются…

— Я, дед, не собираюсь жениться, — холодно ответил Семен и покраснел. — Об этом разговору не было.

Старичок хитро подмигнул и встал, чтобы идти к танцующим.

— Мы, брат, все знаем.

Семену неприятно было это подмигивание, но добрые слова о Татьяне радовали, точно в том, что Татьяна клад-баба, есть и его заслуга. Он поймал себя на мысли, что и свадьба, и хутор, и родной дом, и весна связаны у него с одним тревожным, радостным и хорошим чувством и чувство это — Татьяна. Он знал, что сегодня-завтра должно что-то произойти, он должен что-то сказать Татьяне, но что именно будет и как он скажет, не знал. И это предчувствие, эта неясность наполняли грудь легким, приятным страхом, в горле стояли слезы, и он беспричинно, по-детски улыбался. И если гости на ходу его окликали, он отвечал невпопад и повторял: «Да-да, хорошо, спасибо вам».

Он бесцельно походил по двору, слыша как во сне удары бубна с колокольцами и насмешливо-дразнящий тенор:

Ой, кучерявый, чуб волною,

Ох, поухаживай за мною…

Заглянул в кухню и увидел Татьяну. Она сидела у окна и глядела во двор, из глаз ее, тихих и неподвижных, стекали по щекам слезы.

— Это ты, Семен? — спокойно спросила она, не поворачивая головы. — Садись отдохни, небось, уморился от сутолоки…

Меркулов сел рядом на низкий табурет и снизу посмотрел ей в глаза.

— Ты что? — спросил он. — Ай что не так?

— Все так, Семушка, — ласково сказала она, и Семен удивился ее тихому, грустному голосу. — Это бабьи слезы, от радости, от жалости, от всего разом. Погляжу на Машу — и плачу. Не об ней, об себе. Я только нынче поняла, что жизнь прошла, я уж старуха… И скажи — когда? Помнишь, до войны на выгон ходили? У меня платье штапельное и ноне цело… И чудно́, вроде меня вчера Ваня с выгона проводил, а нынче проснулась — во дворе свадьба, дочерю замуж отдаю. Когда жизнь прошла? Выглянуть не успела…

— А у меня еще чуднее. — Семен засмеялся. — Я вроде и свою жизню прожил, и еще чью-то прихватил. Иной раз дни годами казались. Лежу ночью и думаю, что мне лет семьдесят, не меньше, помирать пора…

— А сейчас?

Семену показалось, что Татьяна улыбается. Он опять глянул ей в глаза и с силой мотнул головой:

— Ннет!

Татьяна встала, вытерла пальцами глаза и, вздохнув, сказала:

— Ну, пойдем, Сема, а то от гостей неловко.

Во дворе Семен наткнулся на подвыпившего свата из родни жениха, тот что-то горячо рассказывал молодым. Маша смеялась, а жених только теребил пуговицу на пиджаке и беспокойно оглядывался по сторонам, видимо не зная, как избавиться от докучливого родственника.

Сват обрадовался Семену, он принимал его за родного отца Маши. Схватил руку и от избытка чувств стал дергать и мять ее, как полено.

— Сват! — кричал он почти в ухо Меркулову. — Яка гарна дочка́ у тэбэ. Выкохалы, як цвиток. Вэсэла, ласкова. Старых почитае, дай бог усим такых дитэй. На тэбэ дуже похожа. А мий — оболтус. И тракторыстом робыв — угробыв машину, и шохвером — перевернувся. И женывся, та вже й разженывся, тильки гроши у нас вымогав. Та в бутылку дуже заглядае. Сын ридный. Тоби, сват, диты — як награда.

И заплакал, сморкаясь и вытирая кулаком глаза.

Потом Семен говорил с председателем колхоза, молодым рыжим парнем, хохлом, часто переспрашивавшим: «Шо вы говорите?!» И на душе у него становилось так, как после короткого летнего дождя — и земля, и трава, и деревья, и сам воздух становятся мягче, свежее, ласковее.

Поздно вечером, когда уже почти все гости разошлись, женщины, оставшиеся помочь Татьяне убрать посуду, стали в кружок и запели старинную казачью песню. Высокий и чистый голос легко взлетал и нежно растекался в ночную тишину:

Ой да, разродимая моя сторонка,

Ой да, разродимая моя сторонка…

Женщины подхватывали несколькими тонами ниже, «дишканили»:

Ой да, не увижу больше тебя я,

Ой да, не увижу больше тебя я.

Давно, чуть ли не в детстве, слышал эту песню Семен. А песня страстно рассказывала-выговаривала о тоске казака на чужбине, о предчувствии скорой смерти от свинцовой пули. Она была жалостлива и вместе с тем мужественна, в ней слышались нежность, и боль, и горячая любовь к далекой милой родине, к родной матери, к вольному тихому Дону.

В хватающих за сердце повторяющихся «ой да…» раскрывалась, распахивалась душа казака, тоскующего по родимой степи, по горячему ветру и солнцу, по бескрайним шляхам с хуторами и станицами, с затравевшими могильными курганами, с лазоревыми цветами…

И чудилось, что не пятеро-шестеро женщин поют, а многоголосый, слаженный хор под высоким небом. Жаворонком взлетал чистый и светлый одинокий голос, и за ним тихо, медленно, словно туман на некошеный луг спускались, замирая, басы.

Казалось, что молодой месяц, изогнувшись, чтобы получше расслышать песню, засиял еще сильнее.

Семен подпевал и плакал, не стесняясь слез. Впервые за много лет ему было так хорошо и легко на душе, точно полая вода прорвала и понесла все, что скопилось, застоялось и томило душу долгие годы…

А женщины пели.

Примечания

1

Биоценоз — совокупность и взаимоотношения растений, животных и микроорганизмов на определенной местности, их приспособляемость к условиям окружающей среды.

Content

Курган

ХУТОРЯНЕ

ЛЕБЯЖЬЯ КОСА

КУРГАН

БАКЛАНОВЫ

ХЛЕБ

ГОСТЬ

СЕМЕН МЕРКУЛОВ

Примечания