Дмитрий Губин

Путь Вия. Из Малороссии на Украину

Памяти Олеся Бузины

Федеральная национально-культурная автономия «Украинцы России»

Данная книга увидела свет благодаря помощи Богдана Безпалько и других благотворителей, поддерживающих традиции русского меценатства

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Д.М. Губин, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Дорогой читатель!

Эта книга – не учебник украинской истории и литературы, хотя и призвана его заменить для одних или стать противоядием для других, учившихся в украинских школах и вузах. Здесь вы не увидите привычных советских и тем более постсоветских клише, но столкнётесь с историей, которую никто аргументированно не опроверг.

На событиях и биографиях главных действующих лиц малороссийского житья-бытья мы увидим, как и кто сформировал те идеи, которые привели к современному украинству – людоедскому, нетерпимому и абсолютно невыносимому для всех, кто их не разделяет и им не соответствует.

Чтобы понять, «откуда есть пошла» эта зашкаливающая ненависть, мы пройдёмся по основным этапам развития умственного брожение на территории слева от реки Збруч за два с половиной столетия – от Петра Великого до УССР. На страницах этой книги мы попытаемся оживить тех людей, которые вольно или невольно заложили основы того поведения, которое выходцы из Малороссии демонстрируют как у себя дома, так и по переезде в Москву или Петербург. Но деятельность наиболее успешных их них станет темой не этой, а следующей книги, потому что не стоит отвлекаться от главного – пути перековки малороссов в украинцы.

Эту тему исследовал и описал в живой манере Олесь Бузина. Благодаря ему становится ясно, что жителям Украины не нужно ничего выдумывать и переворачивать с ног на голову в истории своего родного края. В ней есть, чем гордиться и нормальному, здоровому человеку, а не извращенцу или маньяку. Оказывается, историю можно пересказывать без пафоса и усиленного слюноотделения, не забывая ни смешных, ни трагичных ее страниц. Но Олесь убит, и его работа требует продолжения.

Образы как здоровых, так и помешанных малороссов нам оставил полтавский помещик Гоголь. За ними из преисподней внимательно следит страшный Вий, который, соприкасаясь с людьми, отбирает у них здравый смысл. Мы увидим и тех, кто избежал встречи с ним, и тех, кто в разной степени попал под его влияние.

Мы увидим, как люди попадают под влияние этой нечисти и что заставило их стать вурдулаками. Или не стать. Мы также познакомимся с теми, кто перенёс встречу с Вием в лёгкой форме или смог выработать иммунитет. Поговорим и о тех, кто пытался предложить несмертельное течение чертовщины.

Не удивляйтесь, что некоторые знаковые персонажи упомянуты вскользь. О них Олесь написал достаточно подробно, и мы постараемся не повторяться. Тут уж как получится.

В основу книги легли статьи, публиковавшиеся в рубрике «История» на сайте «Украина. Ру» в 2018–2022 гг.

Автор выражает особую благодарность Богдану Безпалько за помощь в издании книги.

Дмитрий Губин

Часть первая

Как малороссы империю создавали

Чтобы появились какие-либо идеи, нужна среда людей, в которой читают, спорят и формулируют. Триста лет назад она сформировалась в Киеве, бывшем тогда центром православной учёности. Там и находился несчастный Хома Брут, которому Гоголь предназначил встречу с Вием. Его учителям и соученикам повезло избежать такого кошмара, и они пошли своим путём.

Как Петр Первый «украинизировал» русскую церковь

5 февраля 1721 года рязанский митрополит, галичанин Стефан Яворский утвердил «Духовный регламент» ставший по сути уставом Русской церкви. Его автором был псковский епископ, малоросс Феофан Прокопович. Патриаршество отменялось, его заменил коллегиальный орган. Как до этого дошло и почему почти на 200 лет установился такой порядок?

Патриарх как обуза царю

27 октября 1700 года скончался московский патриарх Адриан. Следующий первоиерарх русской церкви будет избран только 4 декабря 1917 года. Как же получилось, что всё это время патриарха никто не ставил на Москве?

Было два обстоятельства, из-за которых собор по выборам нового патриарха ни в 1700 году, ни позже не состоялся.

Пётр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей Кирилловной, патриархом Андрианом и учителем Никитой Зотовым (Николай Неврев, 1903)

Первое находилось рядом. На российском престоле находился молодой и энергичный царь Пётр Алексеевич. С детства он не видел в институте патриаршества надёжной подмоги своим начинаниям. Патриарх Иоаким успел поддержать и царевну Софью против его родни – Нарышкиных, и самого Петра в противостоянии с сестрой. Сменивший его Адриан также не был удобным сподвижником царя.

Во время «Великого посольства» Пётр убедился, что в протестантских странах сам монарх является главой церкви, а епископы подчиняются ему. Так в Швеции, Дании, Британии и даже в Пруссии заведено. В католических монархиях также нет такого главы церкви, который был бы посредником между папой и епископами, минуя монарха, а тот же Людовик XIV утверждает иерархов, назначенных римским первосвященником. Даже в Османской империи и православных патриархов, и исламских муфтиев было несколько.

А уж по возвращении из Европы с Адрианом совсем нелегко стало сосуществовать. В 1698 году патриарх напрочь отказался постричь в инокини царицу Евдокию Лопухину – нет для этого таких оснований, как бесплодие Соломонии Сабуровой и Анны Колтовской. Во время Стрелецкого бунта в 1698–1699 годах первопастырь заступился за казнимых, но его ходатайство было отвергнуто Петром I.

Второе обстоятельство было связано с тем, что территория и государства, и церковной юрисдикции значительно увеличилась, а, стало быть, появились иные иерархи, в Москве непривычные. Это малороссы, осенью 1686 года попавшие под управление патриарха московского Иоакима.

Ведь как было в иные времена?

Митрополитами и епископами становились представители знатных родов и старинных монастырей, имевших вековые традиции общения с московскими государями. Они же и избирали московского владыку. Даже Иван Грозный не смел им помешать сделать свой выбор. Алексей Михайлович, правда, отобрал у патриарха право распоряжаться церковными землями и создал Монастырский приказ, но Фёдор Алексеевич по настоянию Иоакима его упразднил.

А кого собор изберёт, только одному Богу ведомо. Может во главе церкви оказаться очень сильная и властная фигура вроде прадеда царя Филарета или строптивого Никона, которого его отцу и архиереям пришлось сгонять с патриаршего престола с большим трудом.

Как малороссы подчинили московскую патриархию

Влившись в состав московской патриархии, малороссийское духовенство стало получать митрополии и епархии в великороссийских землях. А оно заметно отличались от привычных церковных владык – и академическое образование получило, и от землевладений не зависело, и родни среди раскольников не имело.

Первым таким иерархом стал галичанин Стефан Яворский (1658–1722), которого родители после Андрусовского перемирия перевезли в Нежин. Именно его царь настойчиво продвинул в местоблюстители патриаршего престола.

Чем же так понравился царю этот игумен, успевший некоторое время побывать даже в униатстве?

Когда скончался первый русский генералиссимус Алексей Шеин, то на погребении его проповедь читал настоятель Никольского пустынного монастыря Стефан, которого киевский митрополит направил к Адриану для поставления в переяславские епископы.

Проповедь так понравилась Петру, что царь уговорил патриарха рукоположить того не в Малороссию, а в архиереи какой-нибудь из великорусских епархий, «где прилично, не в дальнем расстоянии от Москвы». И Стефан стал сразу митрополитом Рязанским и Муромским в апреле 1700 года. А уже в октябре он становится местоблюстителем патриаршего престола и в этом качестве пробудет до февраля 1721 года.

Совместными усилиями Петра и Стефана удалось отсрочить, а потом и сделать невозможными выборы московского патриарха.

Первым делом при непротивлении местоблюстителя Пётр восстановил в 1701 году упразднённый старшим братом Монастырский приказ, и управление церковными вотчинами вновь перешло в руки светской власти. Таким образом, управлял всем этим немалым имуществом не Стефан, а боярин Иван Алексеевич Мусин-Пушкин (до 1715 года) и князь Пётр Иванович Прозоровский.

«Пока деятельность Петра была посвящена политике и войне, и заботам о просвещении, С[тефан] вполне сочувствовал ей. В целом ряде проповедей, в новолетие или по поводу побед, он явился блестящим (с схоластической точки зрения) панегиристом военных дел Петра. В угоду царю С[тефан] повсюду ставил в архиереи чужеземцев, людей образованных. Московскую академию он реформировал и завел в ней вместо эллинских учения «латинския», т. е. схоластику в методах и содержании», – писал о нём историк и литературовед Павел Щеголев в Энциклопедии Брокгауза-Ефрона.

Не без участия Яворского малороссийские архиереи предали анафеме Мазепу.

«При тогдашних обстоятельствах церковной и общественной жизни, – писал историк церкви Стефан Рункевич, – роль блюстителя патриаршего трона представлялась двусмысленною, жалкою декорацией, за спиной которой светские власти делали, что хотели… Есть известие, что Стефан будто бы лично делал намёки государю о патриаршестве, а государь, говорят, на это ответил: «Мне этого места не ломать, а Яворскому на нем не сидеть»».

Отношения Петра и Стефана стали портиться после того, как в 1712 году местоблюститель с благоговением высказался о царевиче Алексее. Царский гнев он пытался угомонить тем, что подписывался на своих письмах государю так: «Вашего царского пресветлого Величества верный подданный, недостойный богомолец, раб и подножие Стефан, пастушок рязанский».

«18 мая 1718 г. государь приказывал С[тефану] как можно скорее явиться в Петербург, чтобы принять участие в верховном суде по делу царевича Алексея. Раньше было отмечено, что С[тефан] более или менее сочувствовал царевичу; однако, по нашему мнению, С. М. Соловьев вполне прав, утверждая, что со своей скрытностью и необщительностью С[тефан] не мог быть особенно близок с царевичем, но несомненно и то, что окружающие постоянно твердили царевичу: «Рязанский к тебе добр, твоей стороны и весь он твой».

Во всяком случае, с тяжёлым чувством должен был местоблюститель присутствовать на суде над тем человеком, на которого он возлагал многие свои надежды. Конечно, не без его влияния духовенство, спрошенное Петром о праве его казнить сына, высказалось определённо за помилование. С[тефан] же имел мужество восстать, хотя и безуспешно, против расстрижения епископа Досифея, замешанного в дело царевича и казнённого. Митрополит сам отпевал и хоронил несчастного царевича», – говорится в Русском биографическом словаре Половцова.

Вторым иерархом родом из Малороссии был тобольский епископ, а затем ростовский митрополит, уроженец местечка Макарова на Киевщене Димитрий Туптало (1651–1709). Он славился особой учёностью и из житий святых составил «Четьи Минеи». В своей борьбе со староверами он не имел никаких личных преград и действовал жёстко. «Как малороссиянин, Димитрий не мог быть знаком с расколом до тех пор, пока не стал управлять Ростовскою епархиею; здесь, увидевши всю силу зла, он решился вооружиться против него», – писал о нем профессор Сергей Соловьёв.

«Окаянные последние времена наши! – писал Димитрий. – Святая церковь сильно стеснена, умалена, с одной стороны, от внешних гонителей, с другой – от внутренних раскольников. С трудом можно где найти истинного сына церкви; почти в каждом городе изобретается особая вера; простые мужики и бабы догматизуют и учат о вере».

Сей святитель показал такие примеры учёности и благочестия, что вскоре был канонизирован и в 1750 году в казачьих землях назвали в честь него крепость, ставшую потом Ростовом-на-Дону.

Третьим видным малороссом в церковной иерархии стал Феофан Прокопович.

В 1718 году Пётр I высказал мнение, что «для лучшего впредь управления мнится быть удобно духовной коллегии», и поручил псковскому епископу Феофану составить для будущей коллегии устав, получивший название «Духовный Регламент». Таким образом, именно труд Прокоповича лёг в основу управления православными делами в России на ближайшие два столетия.

«Духовный регламент» и его последствия

К февралю 1720 года проект «Духовного регламента» был подготовлен. Пётр послал указ обер-секретарю Сената Анисиму Щукину, чтобы Сенат и архиереи выслушали проект и высказали своё мнение: «чтоб ремарки поставили и на каждой ремарке экспликацию вины дела».

Сенат же в свою очередь издал Указ от 9 марта 1720 года «О собирании подписей епископов и архимандритов Московской губернии под текстом Регламента Духовной Коллегии». Текст Регламента с посыльными рассылался архиереям и архимандритам монастырей.

Проект был принят 5 февраля 1721 года с несколькими дополнениями. В числе подписавших проект было 6 епископов и 3 архимандрита. Последним, нехотя, поставил подпись экзарх митрополит Стефан (Яворский). Через семь месяцев были собраны подписи ещё 19 епископов, 48 архимандритов, 15 игуменов и 5 иеромонахов. Возражений и поправок к регламенту не наблюдалось.

25 февраля 1721 года Духовная коллегия, получившая название Святейшего Правительствующего Синода, была официально открыта. Её президентом стал митрополит Стефан, преставившийся в следующем году.

«Есть известие, что Стефан так говорил об этом своём назначении: «Государь меня определял в Синод, а я не хотел, и за то стоял перед ним на коленях под мечом». Никакой видной роли в Синоде его президент но играл, по болезни даже и посещал его редко, а если и посещал, то часто не соглашался с мнением синодского большинства: ещё на одном из первых заседаний синода Стефан высказал недовольство по поводу возношения молитв на ектениях об одном только свят, правит, синоде и предлагал поми-натъ наряду с синодом других православных патриархов. Синод, однако, не согласился с этим особым мнением своего президента. Весьма характерна подпись митрополита-президента под этим мнением: «Стефан недостойный митрополит, старец немощной»», – говорится в Русском биографическом словаре Половцова.

В сентябре 1723 года Константинопольский и Антиохийский патриархи особой грамотой признали Святейший Синод своим «во Христе братом», обладающим равнопатриаршим достоинством.

Важнейшей реформой, вводившейся Регламентом, было упразднение патриаршества и учреждение вместо него Святейшего Правительствующего Синода («Духовной коллегии»). Был определен состав Синода: президент; два вице-президента; четыре советника, четыре асессора (в число их входили представители чёрного и белого духовенства). Представителем императора в Синоде был обер-прокурор. При Синоде было и целое ведомство фискалов.

Духовный Регламент предписывал епархиальным архиереям создавать при архиерейских домах училища для поповских детей. Перед поступлением в школу кандидату необходимо было выдержать экзамен, касающийся не только знаний, но и духовных качеств будущего пастыря. Вводилась обязательность обучения для сыновей священнослужителей и причетников; необученные подлежали исключению из духовного сословия. Согласно Регламенту, епархиальные духовные училища должны были содержаться на средства архиерейских домов и доходов с монастырских земель.

Священник, по мнению Феофана Прокоповича, не должен быть ни мистиком, ни фанатиком. Следовало удостовериться, не имеет ли он «видений» или «смущающих снов».

Мужчинам отныне запрещалось поступать в монастырь до тридцатилетнего возраста; монахам вменялось в обязанность исповедоваться и причащаться по крайней мере четыре раза в год; во всех монастырях вводится обязательный труд, а монахам запрещается посещать женские монастыри и даже частные дома.

Монахиням, с другой стороны, запрещается давать окончательные обеты до пятидесятилетнего возраста, и послушничество, продолжавшееся до тех пор, не может служить препятствием для вступления в брак.

Регламент предписывает следить за правильностью текста священных книг. Синод должен был искоренять суеверия, устанавливать подлинность чудес новоявленных икон и мощей, наблюдать за порядком церковных служб и их правильностью, оберегать веру от пагубного влияния лжеучений, для чего наделся правом суда над раскольниками и еретиками и иметь цензуру над всеми «историями святых» и всякого рода богословскими сочинениями, наблюдая, чтобы не прошло в печать чего-либо противного православному вероучению. Суду Синода подлежали все дела, которые прежде подлежали суду патриаршему.

Так учреждался церковный порядок, который с небольшими изменениями просуществовал до 1917 года. Выстраданный малороссами, он привёл к просвещению духовного сословия. И в этом огромная заслуга митрополитов – св. Димитрия Ростовского (Туптало), Стефана (Яворского) и особенно Феофана (Прокоповича).

Феофан Прокопович: малоросс, формировавший государственные институты Российской империи

18 июня 1681года родился архиепископ Феофан (Прокоповича) – философ, поэт, драматург, церковный и политический деятель. Это человек, о котором известно много, но далеко не всё, что нужно для написания последовательной и непротиворечивой биографии.

О его происхождении мы не знаем практически ничего. Нет никаких сведений о том, как звали его родителей, в исследованиях о нем говорится лишь, что родился он в Киеве в семье торговца. Даже о том, как нарекли мальчика при крещении (Елеазар или Елисей), ведутся споры.

В наиболее полной биографии иерарха, написанной тайным советником, доктором богословия Иларионом Чистовичем, говорится, что Елеазар рано потерял родителей и его воспитанием занялся дядя по матери, наместник Братского монастыря и ректор киевской академии Феофан Прокопович, чьим тезкой он станет впоследствии. Игумен и записал его в академию, где он обучался русской грамматике и латыни. По смерти дяди заботился о спудее-сироте киевский митрополит Варлаам Ясинский.

Феофан Прокопович

В ту пору, «когда Россия молодая мужала с гением Петра», в стране еще не было системы образования как таковой. Были, конечно, школы при монастырях, со времен митрополита Петра Могилы существовала академия в Киеве, и только делала первые шаги основанная братьями Лихудами Славяно-Греко-Латинская академия в Москве. В «Могилянке» Елеазар был лучшим учеником. «С живым и острым умом, отличной памятью соединялись прекрасная наружность и звонкий голос», – пишет И. Чистович со ссылкой на анонимного современника.

Поняв, что знания его недостаточны, по окончании философского класса он отправился за границу, во владения польского короля. А там надо было не только учиться, но и принимать иные решения. Киевский митрополит Евгений сообщает, что Елеазар перешел в униатство и принял в одном из базилианских монастырей постриг под именем Елисей. Так впервые «в интересах дела» он пошел на измену. Впрочем, на такое шли все православные мальчики, желавшие продолжит образование, например, тот же Стефан Яворский, с которым впоследствии у них будут серьезные разногласия.

Новообращенный Елисей обошёл пешком всю Европу, посещал университеты в Лейпциге и Галле. В 1701 году в Риме поступил в прославленную тогда иезуитскую коллегию св. Афанасия, учреждённую для «покаявшихся» греков и славян. Позднее он так писал об иезуитах: «… лучшие учители у них те, которые обучают искусству кокетничать… ничего не может быть обжорливее и пьянственнее людей этогорода».

Прослушав там полный курс, он обратил на себя внимание папы Климента XI, но не пожелал остаться в Риме и решил вернуться в Киев.

На обратном пути он поспешил вернуться в православие и в 1702 году в Почаевском монастыре вновь принял постриг, на сей раз под именем Самуил. Однако его недоброжелатель иеромонах Маркелл Родышевский оспаривает это и заявляет, что он «ушедши из Рима сам на себя мантию одел без обычного пострижения и пришел в Киев монахом».

Как бы там ни было, но в 1705 году он начал преподавать поэзию в «Могилянке» и был теперь уже окончательно, «начисто» пострижен в иноки под именем Феофан. Тогда же его стали именовать, как и покойного дядю, Прокоповичем.

В июле 1705 года в академии ставят трагедию Феофана «Владимир» о князе-крестителе Руси. Отличалась она от остальных школьных драм тем, что впервые сюжет был на тему российской истории, а не на античной или библейской основе. Посвящалось сие лицедейство главному меценату академии – гетману Мазепе, о чем, как и о заходе в униатство, апологеты Феофана впоследствии умалчивали. Это было, по словам Николая Гнедича, «первое у нас театральное сочинение человека с дарованием». Победа знание над тьмой – вот главная мысль автора.

Затем он стал преподавать риторику, философию и богословие. По всем этим предметам от него остались пособия, отличавшиеся живостью и отсутствием схоластики. По случаю Полтавской победы 1709 года Феофан сочинил панегирическую проповедь, которая была по приказанию Петра переведена на латинский язык самим автором. В 1711 году Феофан был вызван к царю Петру, когда тот находился в Прутском походе.

По возвращении из похода в Киев Прокопович, как когда-то его дядя, стал игуменом Братского монастыря и ректором академии. В этом качестве он издал ряд популярных рассуждений, диалогов и проповедей о различных богословских вопросах. Все эти сочинения отличаются живым и остроумным изложением и стремлением к критическому анализу. Феофан выступал также как поэт, автор силлабических виршей. Вот отрывок из опуса «За Могилою Рябою» о Прутском походе:

Поял то был город близкий,

врагом добрый, бо был низкий,

дал бы на вас пострел резкий.

Пришли на Прут коломутный,

тут же то был бой окрутный,

тут же то был нам час смутный.

Стали рядом уступати,

иншего места искати,

а не всуе пропадати.

Современные читатели отметили бы, что строки эти написаны ни на современном русском, ни на литературном украинском языке, а на самом настоящем суржике.

Несмотря на католическое образование или благодаря своему личному опыту, Феофан являлся заклятым противником всего католического в науке и жизни и поклонником новой европейской науки, созданной Фрэнсисом Бэконом и Рене Декартом. Он решительно выступал с принципиальным отрицанием монополии духовенства как учительского сословия, требуя свободного, критического отношения ко всем научным и жизненным вопросам и опровергал старую теорию о первенстве духовной власти над светской.

Такая постановка вопроса не могла не понравиться царю. Пётр I, узнав образ мыслей Феофана и убедившись в его выдающихся способностях, в 1716 году вызвал его в Петербург для осуществления реформы церкви.

А вопрос сей «завис в воздусех» с 1700 года, когда преставился московский патриарх Адриан и преемника его так и не избирали. Местоблюстителем патриаршего престола был рязанский митрополит Стефан Яворский, выходец из Галиции, также побывавший своё время в униатстве. Власть местоблюстителя сравнительно с патриаршей была ограничена Петром. В духовных делах в большинстве случаев Стефан должен был совещаться с собором епископов.

С течением времени стало очевидно, что Пётр не думает назначать патриарха, а наоборот, думает уничтожить патриаршество как таковое. Сознавая свою неспособность к открытой борьбе, Стефан не раз просил об отставке, но тщетно: государь держал его при себе до самой смерти, проводя под его иногда вынужденным благословением все неприятные для Стефана реформы.

Отношения Стефана и Феофана сразу стали неприязненными, они стали строчить друг на друга доносы. Одной из главных заслуг Стефана являлась анафема Мазепе, и на этом фоне посвящение Феофаном своего опуса гетману выглядело соответствующим образом. Феофан же напоминал об особых отношениях митрополита с опальным царевичем Алексеем.

Кроме того, у двух малороссийских иерархов были и идейные разногласия.

Сравнивая богословские системы Стефана Яворского и Феофана Прокоповича, славянофил Юрий Самарин отмечал:

«Первая из них заимствована у католиков, вторая – у протестантов. Первая была односторонним противодействием влиянию реформации; вторая таким же односторонним противодействием иезуитской школе. Церковь терпит ту и другую, признавая в них эту отрицательную сторону. Но ни той, ни другой церковь не возвела на степень своей системы, и ни той, ни другой не осудила; след., лежащее в основании обеих понятие о церковной системе церковь исключила из своей сферы, признала себе чуждым. Мы вправе сказать, что православная церковь не имеет системы и не должна иметь её».

Из католической системы местоблюститель Стефан заимствовал принцип главенства церкви. Феофан же предложил противоположную концепцию. Он считал, что император является понтификом (римский император был верховным понтификом, т. е. жрецом), то есть епископом над всеми епископами и главой не только над мирским чином, но и над духовенством, то есть продвигал принцип, именуемый цезаре-папизмом.

Идея Феофана о том, что император является не только главой государства, но и главой поместной церкви, стала идеологией Церкви вплоть до 1917 года. В «Присяге для членов Святейшего Синода», которая была написана Феофаном, говорилось: «Я, нижеименованный, обещаю и клянусь Всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием… Исповедую же с клятвою крайнего Судию Духовного Синода, Самого Всероссийского Монарха, Государя нашего Всемилостивейшего».

По учреждению новой формы церковного управления в 1721 году Феофан стал первым вице-президентом Святейшего правительствующего синода.

После основания Петербург оставался без собственного епископа. В 1718 году Феофан был рукоположен во епископа Псковского и Нарвского, фактически пребывая в Петербурге, и с того времени становится главным помощником Петра Великого в делах духовного управления. И не только духовного.

По поручению Петра он пишет предисловия и толкования к переводам иностранных книг, учебники, богословские и политические трактаты и проч. Им составлен «Духовный регламент» (1721), «Слово похвальное о флоте российском», «Слово о власти и чести царской» (1718), написаны предисловие к Морскому уставу (1719), краткое руководство для проповедников, «Объявление» о монашестве (1724), подробный комментарий к «Уставу о престолонаследии» под заглавием: «Правда воли монаршей во определении наследника державы своей» (1722) и многое другое.

В 1725 году государь скончался. На его погребении Феофан Прокопович произнес знаменитую проповедь. «Что это? Россияне, что мы видим, что мы делаем? Петра Великого погребаем!» – вещал он. Вскоре владыка получает новое назначение – становится архиепископом Новгородским. Пять лет он жил в обстановке интриг и ненависти, ожидая своего часа.

И он настал в 1730 году, со вступлением на престол Анны Иоанновны. Верховный Тайный Совет заставил императрицу подписать «кондиции», ограничивающие ее права. Испугавшись всевластия нескольких знатнейших родов, Феофан стал во главе партии «среднего чина людей», которая подала государыне известную челобитную о восстановлении самодержавия.

«И везде в одну почитай речь говорено, что если по желанию оных господ сделается, (от чего сохранил бы Бог!), то крайнее всему отечеству настоит бедство. Самым им господам нельзя быть долго с собою в согласии: сколько их есть человеке, чуть ли не только явится атаманов междоусобных браней, и Россия возымеет скаредное оное лице, каковое имела прежде, когда на многие княжения расторгнена бедствовала. И не ложные, по моему мнению, были таковые гадания: понеже Русский народ таков есть от природы своей, что только самодержавным владетельством храним быть может. А если каковое-нибудь иное владение правило восприймет, содержаться ему в целости и благосостоянии отнюдь не возможно», – писал архиепископ Феофан.

Анна разорвала «кондиции».

Благодаря своему деятельному участию в укреплении власти императрицы, Феофан вновь приобрёл прочное положение при Дворе и в Синоде. Полемику с оппонентами на этот раз повел уже не столько на страницах книг и с амвона, сколько в застенках Тайной канцелярии. Жертвы мстительности Феофана исчисляются сотнями, в том числе архиереи Феофилакт (Лопатинский), Георгий (Дашков), Игнатий (Смола), Сильвестр (Холмский-Волынец), Варлаам (Вонатович). В общем, «Слово и дело!»

Умер Феофан Прокопович в 1736 году. Его последними словами были: «О, голово, голово, ума напившись, куда ся приклонишь?» Погребен архиепископ в Софийском соборе Великого Новгорода.

Современные украинские идеологи не жалуют Феофана.

«…Украинцы не должны «отрекаться» от своего земляка Прокоповича, от его богатого научного и литературного наследия, от его незаурядной личности, сформировавшейся в научно-книжной атмосфере Киево-Могилянской академии… Народ, неспособный создать собственное государство, всегда приносит в жертву какому-либо иностранному Молоху своих самых талантливых детей. Трудно сказать, что здесь причина, а что – следствие: то ли отток мозгов приводит к снижению энергии державостроительства, то ли наоборот. Результат получается один и тот же. Поэтому нет смысла осуждать Безбородъков, Гоголей, Репиных, Короленко и прочих, и прочих, и еще тысячи прочих. Лучше сделать все, чтобы современные и будущие Прокоповичи не искали себе достойного поля деятельности в Москве, Нью-Йорке или где-то в дебрях африканского континента», – писала киевская газета «День» в 2002 году.

Чей Феофан? Наш Феофан – такой, как есть. Суровый и жестокий, умевший почувствовать и властную волю, и крамолу, и талант. Недаром именно он был первым, кто отметил особый дар князя Антиоха Кантемира и спудея Михайлы Ломоносова.

Прокопович один из наиболее ярких примеров имперской карьеры выходца из Малороссии. Он не только занимал высокий пост в церковной иерархии, но и оказал непосредственное влияние на формирование таких государственных институтов Империи, как Святейший Синод, престолонаследование и самодержавная власть.

Иван Зарудный: «мазепинское» барокко на московский лад

Есть в Москве несколько зданий, построенных в царствование Петра Великого, которые не спутаешь ни с какими другими. Они как-то по-особому праздничны и иногда кажутся гостями, надолго оставшимися в Первопрестольной. В них видна рука одного очень оригинального мастера, прибывшего в Москву из Киева.

Малороссийское барокко становится «мазепинским»

Со времен митрополита Петра Могилы начинается восстановление и строительство храмов Киева, а также других городов и обителей Малороссии. Весь XVII век новые футляры появляются над Св. Софией и Михайловским монастырем Киева, веками обшарпанные строения над Ближними и Дальними пещерами приобретают современный вид. По-новому выглядят храмы Чернигова и Переяслава, а также Мгарский монастырь в Лубнах.

Всё это потрясающее великолепие превращало лежавшие в руинах со времён Батыева нашествия города Южной Руси в то, что классик назовёт позднее «взбесившимся тортом».

Вот в таких декорациях и рос в Киеве в семье казака, как утверждает ряд исследователей, Иван Зарудный. Ни о его родителях, ни о том, когда в промежутке между 1660 и 1670 годами он родился, данных не сохранилось. Считается, что учился Иван в Киево-Могилянской академии (наверняка) и где-то в Италии познавал декоративное искусство (по мнению некоторых историков).

Ни у кого из исследователей не вызывает сомнений лишь то, что вскоре после избрания гетманом Иван Мазепа взял Зарудного к себе в канцелярию.

Впервые Зарудный упоминается в делах Малороссийского приказа за 1690 годом как гонец гетмана к царю Петру, к тому времени уже избавившемуся от опеки старшей сестры, царевны Софьи Алексеевны.

И что он увидел в столице? Да тоже строительство, но не белокаменное, как в Киеве, а краснокирпичное, которое впоследствии назовут «голицынским стилем», плавно перешедшим в «нарышкинское барокко».

Совместить московские наработки с малороссийскими предстояло столичному зодчему Осипу Дмитриевичу Старцеву, которого Зарудный и привез в Киев качестве воплотителя фантазий нового гетмана. Что же было за плечами у Старцева? Учеба под руководством собственного отца, реконструкция старых церквей и теремов, царские награды «за то, что он у каменных дел цены сбавил». И, что самое главное, достройка после Парфёна Потапова трапезной Симонова монастыря.

В 1690–1693 годах в молодом правителе Малороссии мало что могло выдать кавалера ордена Иуды № 1. Никто и подумать не смел, что менее чем два десятилетия спустя этот покровитель церкви будет предан анафеме. А тогда и напротив лавры, и на Подоле под руководством Старцева строились величественные соборы – Никольский (военный) и Богоявленский Братского монастыря.

В оформлении второго из них впервые просматривается рука Ивана Зарудного. Так появляется особое, «мазепинское» барокко московского разлива. Позднее оно будет представлено в Первопрестольной в виде такого шедевра, как терем на Крутицком подворье.

Братский монастырь соседствовал с Киево-Могилянской академией, где ранее учился и сам Иван. Как раз в то самое время, когда строился собор, префектом академии был молодой инок Стефан (Яворский), с кем никак не мог разминуться художник-декоратор Зарудный. Несколько позднее это знакомство окажется куда полезней, чем покровительство Мазепы.

И вот почему. Стефан Яворский попадет в Москву в самый канун нового века, как раз к погребению первого русского генералиссимуса Алексея Семёновича Шеина, где прочитает проповедь, тронувшую царя. Там государь лично пел в церковном хоре. Петр вскоре замолвит словечко перед патриархом Адрианом, чтобы сладкоголосому киевскому иноку пожаловали епархию. Тот послушал самодержца и поставил Яворского митрополитом Рязанским и Муромским. В том же году патриарх преставился, нового архипастыря выбирать не стали, а местоблюстителем патриаршего престола сделался новоиспечённый Рязанский и Муромский митрополит. Так Стефан Яворский сделал головокружительную карьеру, став фактически первым человеком в Русской церкви.

Где всё это время после возведения киевских соборов находился Зарудный, остаётся загадкой.

Некоторые историки архитектуры писали, что он участвовал в азовских походах, другие говорили, что он продолжил работу со Старцевым в Смоленске, а потом и в Москве, но, как любили говорить в «Могилянке», «темна вода во облацех».

С 1701 года мы находим Зарудного уже в Москве, где он выполнял заказы Стефана Яворского по приведению произведений «нарышкинского барокко» к «евростандартам». И так было до тех пор, пока архитектор не понадобился заказчику, еще более приближенному к его царскому величеству.

Меншикова башня

В 1704 году Александр Данилович Меншиков, бывший прихожанином церкви Архангела Гавриила в Мясниках, велел сломать обветшавшую церковку, с тем чтобы с весны будущего года приступить к постройке новой. Заодно он руководил очисткой Поганой Лужи, куда московские мясники веками сбрасывали отходы.

Так на месте источника нестерпимого амбре появились Чистые пруды. И храм там должен был, по мысли «счастья баловня безродного, полудержавного властелина», стать одним из украшений тогдашней столицы.

Меншикову хотелось, чтобы выстроенный по его заказу храм Архангела Гавриила на Чистых прудах не просто затмил своей красотой все московские строения прошлых времён, а и высотой бы превзошел не только построенную недавно Сухареву башню, но и саму колокольню Ивана Великого.

Башенная форма храма была подсказана феноменальным успехом Сухаревой башни, всего лишь за три года до того оконченной, к великой радости Петра I. «Данилыч» знал, что ничем другим он так не расположит к себе царя, как архитектурным шедевром. И для этого ему пригодился Иван Зарудный.

Стройка началась в 1705-м и была закончена в 1707 году. «Сухарева башня – невеста Ивана Великого, а Меншикова – его сестра», – говорили в народе. Сохранилась летопись церковных дел (синодик) церкви Архангела Гавриила, обнаруженная русским историком первой половины XIX века А. Ф. Малиновским, который полностью подтверждает авторство И. П. Зарудного как архитектора этого уникального здания.

Над Москвой поднялась башня, превысившая на полторы сажени (3,2 м) колокольню Ивана Великого (высота ее с крестом 81 м). Меншикова башня работы Зарудного была на целый ярус выше и имела длинный «шпиц» – шпиль, увенчанный фигурой парящего ангела. Позднее Доменико Трезини использует это в ансамбле Петропавловского собора в Санкт-Петербурге. Определенное сходство Меншиковой башни с некоторыми голландскими и датскими кирхами, увенчанными иглоподобным навершием, не могло остаться незамеченным Петром I.

Меншикова башня 1952.

К. К. Лопяло

О наличии прежде в композиции Меншиковой башни шпиля с ангелом свидетельствует целый ряд документов. Среди них гравюра Ивана Бликландта «Российская столица Москва» (вид с колокольни Ивана Великого), исполненная в начале XVIII века; рисунок башни, сделанный около 1745 года, из Национального музея в Стокгольме, и, наконец, донесение в святейший Синод (реляция) о пожаре, в котором башня пострадала, утратив часть своего декора.

До переезда в Петербург в 1708 году Александр Данилович проявлял интерес к своей московской постройке и в том году прислал специально выписанные из Англии часы с курантами, которые были установлены на деревянном ярусе башни, возвышавшемся над двумя каменными. Куранты отзванивали каждый час, половину и четверть часа, а ровно в полдень полсотни башенных колоколов в течение целых тридцати минут своими переливами и перезвонами тешили слух москвичей и заезжих гостей.

Принимавший деятельное участие в разработке плана строительства Петербурга Меншиков, видимо, по достоинству оценил значение архитектурной идеи Зарудного. И возможно, именно это натолкнуло его на мысль создать такую башню, которая, подобно вертикальной оси, поднялась бы над новой столицей и была хорошо видна из разных уголков города.

Архитектору Д. Трезини, которого Петр специально выписал из Дании для строительства Петербурга, было поручено сооружение колокольни Петропавловского собора. Соборный шпиль с фигурой парящего ангела имеет большое сходство со шпилем московской башни Зарудного. О преемственной связи говорит и своеобразное повторение крупных волют – характерной особенности церкви Архангела Гавриила – в архитектурном оформлении Петропавловской колокольни, она была заложена самим Петром I в день его рождения – 30 августа 1714 года.

Устройство над зданием высокого шпиля, впервые использованное киевлянином Зарудным в Москве, получило в последующем широкое применение в архитектуре Петербурга.

Наблюдающий за иконописанием и торжествами

Богослов и иконописец Леонид Успенский в работе «Богословие иконы Православной Церкви» сообщает, что по именному указу Петра от 1707 года «управление и повелительство духовное» вверяется митрополиту Стефану Яворскому; но фактическое наблюдение за иконописанием и за моральным поведением иконописцев «во всей Всероссийской державе», по указу того же года, поручается архитектору Ивану Зарудному, а «писатися ему Ивану супер-интендентом».

По указу 1710 года обязанности Зарудного изложены в двадцати пунктах. Ему вменялось в обязанность «лутчаго ради благолепия и чести святых икон во искусстве иконного, и живописного изображения, которые пишут иконы московских, градцких и иностранных приезжих людей по всей Его Царского Величества Всероссийской державе» переписать и распределить по трем степеням с наложением на них пошлины в соответствии с каждой степенью. Он должен был выдавать им соответственное удостоверение. Архиереям, священникам и монастырям вменяется в обязанность без этих удостоверений икон от мастеров не принимать.

«А свидетельствованным изуграфом на святых иконах подписывать год, месяц и число, в которой он степени, имя свое, и отчество, и прозвание подлинно». Устанавливались также взаимоотношения между мастерами и учениками, между заказчиками и исполнителями.

В это же время Иван Зарудный строит храмы и создаёт иконостасы.

С его именем с той или иной степенью достоверности исследователи (например, академик Игорь Грабарь) связывают и другие московские постройки: церковь Петра и Павла на Новой Басманной улице, храм Иоанна Воина на Якиманке, надвратную церковь Тихвинской Богоматери Донского монастыря (совместно с Д. Трезини) и Спасский собор Заиконоспасского монастыря. Ему же небезосновательно приписывают и палаты Аверкия Кириллова на Берсеневской набережной.

В 1714 году Пётр повелел остановить каменное строительство по всей России, кроме Петербурга. Для многих московских зодчих это стало катастрофой. Осип Старцев после этого постригся в монахи. Зарудный же остался при делах. Ведь его учили вовсе не на архитектора.

Иван Зарудный внёс значительный вклад в разработку архитектуры триумфальных ворот, построив одно из девяти сооружений в честь победы в Полтавской битве 1709 года, а также «Триумфальные врата у Синода» в Китай-городе, построенные в 1721–1723 годах в честь Ништадтского мирного договора со Швецией и примечательные первым применением в русской архитектуре двухколонных портиков.

Так суперинтендант Зарудный окончательно разорвал все нити, связывавшие его с Мазепой.

Он остался известен потомкам как скульптор, резчик и живописец, создавший иконостасы для Меншиковой башни (утрачен), ряда храмов Петербурга (в том числе и для Петропавловского и Исаакиевского (утрачен) соборов) и Ревеля (Преображенская церковь). Работал Зарудный и по оформлению дворцов в Ораниенбауме и Ревеле (ныне – Кадриорг в Таллине).

22 января 1722 года Зарудному было поручено изготовить надписи и рисунки на тумбу, предназначенную для легендарного ботика Петра Великого, а в 1724 году заказ на устройство ковчега и балдахина для перенесения в Петербург мощей св. Александра Невского. Ковчег и балдахин не сохранились, но, судя по дошедшему до нас подробному описанию, они были решены Зарудным в пышных, праздничных формах.

Летом 1723 года от разряда молнии загорелся шпиль Меншиковой башни, составлявший чуть ли не одну треть всего сооружения. Пожар быстро охватил и деревянный восьмерик с курантами. При такой высоте тушить огонь было невозможно. Все дерево сгорело, и сорвавшиеся колокола, проломив своды, рухнули вниз. Новое покрытие, завершающее срезанную на целый ярус постройку, появилось только в 1773 году.

Но современного вида Меншиковой башни Зарудному увидеть не довелось. Он скончался в Москве в 1727 году.

Фельдмаршал, который «пел с придворными дьячками»

28 марта 1709 года в селе Лемеши на Черниговщине в семье реестрового казака родился Олекса Розум, ставший впоследствии графом и генерал-фельдмаршалом Алексеем Григорьевичем Разумовским.

В отличие от других знаменитых малороссийских дворянских родов, о дедушках и бабушках Алексея Григорьевича по отцу биографы, включая самого дотошного, его правнучатого племянника Александра Васильчикова, тактично умалчивают. Не ведут родословные ни от польских шляхтичей, ни от соратников Богдана Хмельницкого, ни даже от татарских мурз.

Столбовой дворянин А. С. Пушкин писал:

Не торговал мой дед блинами,

Не ваксил царских сапогов,

Не пел с придворными дьячками,

В князья не прыгал из хохлов.

Третья строка недвусмысленно напоминает об Алексее Разумовском. И действительно, А. Васильчиков не очень-то жалует своего прапрадеда казака Григория Розума. Однако, будучи потомком не только бояр и царских свояков, он описывает своего первопредка по этой линии довольно подробно.

Мы знаем, что Григорий был реестровым казаком Черниговского полка, но ни в военных походах, ни в какой другой полезной службе не замечен, в отличие от родни своей супруги Натальи Демьяновны Демешко. Он так и остался в анналах истории человеком сильно пьющим и бросавшимся с топором на сына. Умер в возрасте 45 лет. Впоследствии над его могилой сыновья Алексей и Кирилл возвели в Лемешах Трехсвятительскую церковь, которая сохранилась по сей день.

Алексей, как и век спустя после него Шевченко, с детства «пас ягнята за селом» и втайне от сильно пьющего отца учился грамоте у дьячка из соседнего села Чемер. Там и услышал его дивный голос киевский полковник Вишневский, который привез Алексея ко двору в Петербург.

С петровских времен Петербург наполнялся не только духовными лицами, но и музыкантами из окрестностей Киева и Чернигова. В 1731 году в придворную капеллу императрицы Анны Иоанновны попал молодой певчий из села Лемеши Алексей Розум.

«Обер-гофмаршал двора императрицы Анны Иоанновны Левенвольде принял Алексея Розума в придворный хор; там его увидела и услышала цесаревна Елизавета Петровна, пленившаяся его голосом и наружностью, – он был красавец в полном смысле слова… Потеряв голос, Розум получил должность придворного бандуриста, потом, уже под фамилией Разумовский, – управляющего одним из имений цесаревны, затем и других ее имений и всего ее небольшого двора.

В правление Анны Леопольдовны он был сделан камер-юнкером цесаревны. Это возвышение отразилось и в Лемешах: мать Разумовского завела там корчму и повыдавала замуж своих дочерей. В перевороте, возведшем на престол Елизавету, он играл очень

видную роль и был пожалован в поручики лейб-кампании с генеральским чином. После коронации государыни получил звание обер-егермейстера и целый ряд имений в Великороссии и Малороссии. За матерью Натальей Демьяновной был отправлен в Лемеши особый нарочный, и ее поместили со всем семейством во дворце; но здесь ей чувствовалось не по себе, и она скоро вернулась домой», – писал харьковский профессор Дмитрий Иванович Багалей.

А. Г. Разумовский

В отличие от тех своих земляков, кто выбился в люди позднее, Алексей был благодарным человеком. Так, он добился того, чтобы условия ссылки Левенвольде были мягче, чем у Миниха и Остермана, после того как первые лица предыдущего царствования при Елизавете Петровне попали в опалу.

Многие современники и исследователи писали о тайном браке Елизаветы Петровны и Алексея Григорьевича. Назывались даже дата и место этого события. По преданию, венчание происходило в 1742 г. в подмосковном селе Перове. Однако никаких документов на этот счет не существует.

Вступив на престол, Екатерина II отправила к Алексею Разумовскому канцлера Михаила Воронцова с указом, в котором ему давался титул высочества как законному супругу покойной государыни. Так она надеялась найти прецедент, дававший ей возможность обвенчаться с Григорием Орловым. Алексей Григорьевич вынул из потайного ларца брачные документы, прочитал их канцлеру и тут же бросил в топившийся камин. Екатерина II заметила: «Тайного брака не существовало, хотя бы и для усыпления боязливой совести. Шепот о сем всегда был для меня неприятен. Почтенный старик предупредил меня, но я ожидала этого от свойственного малороссиянину самоотвержения».

Разумовский поселился в дворцовых апартаментах, смежных с покоями императрицы, по утрам они завтракали вместе. Малороссийские блюда вроде борща были вписаны в меню официальных обедов, и Разумовский сидел за столом всегда рядом с государыней. Иностранные послы ожидали, что набожная императрица вскоре объявит о том, что связана с Алексеем узами церковного брака. Адьютантом Разумовского был знаменитый литератор и первый русский драматург Александр Сумароков.

В 1744 году императрица Елизавета поехала на богомолье в Киев, где провела две недели. Там она произнесла громко следующую фразу: «возлюби меня, Боже, в царствии небесном Твоем, как я люблю народ сей благонравный и незлобивый». Алексей Разумовский получил чин фельдмаршала и на пару с братом Кириллом – графский титул. «Государыня, ты можешь меня назвать фельдмаршалом, но никогда не сделаешь из меня даже порядочного полковника. Смех, да и только!» – заметил Алексей Григорьевич.

Именно Разумовский является основоположником традиции, согласно которой «забота об Украине есть прежде всего забота о родне». Один его племянник М. В. Будлянский был пожалован ко двору наследника камергером, а другой – Дараган – камер-юнкером, три племянницы (две Закревские и одна Дараган) пожалованы фрейлинами. Кстати о Дарагане. От этой фамилии и возникла легенда о его якобы дочери княжне Таракановой, ибо произнести сие прозвище европейцам было трудно.

После смерти Елизаветы Разумовский удалился в Аничков дворец. Бывший фаворит не принимал участия в подготовлявшемся перевороте и 27 июня 1762 г. давал в честь императора и императрицы праздник в Гостилицах, на котором Петр III и Екатерина II виделись в последний раз. Кирилл Григорьевич же как не только гетман, но и командир гвардейского Измайловского полка сыграл важную роль в приходе к власти Екатерины и стал её доверенным лицом. Манифест о восшествии на престол был напечатан в типографии возглавляемой им Академии наук.

Присягнув новой императрице, гр. Алексей Разумовский поехал на коронацию Екатерины в Москву и во время коронования нёс корону, а после обряда бросал в народ жетоны. Среди празднеств братья Разумовские узнали о кончине своей матери, графини Натальи Демьяновны, которую земляки именовали по-прежнему бабой Розумихой.

В последние месяцы 1770 года Алексей Григорьевич не вставал уже с постели. Сумароков навестил его и застал больным. Он скончался в своём Аничковом дворце и был погребён в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры в Петербурге вместе с супругой брата, Екатериной Ивановной, и над их могилами граф Кирилл Григорьевич воздвиг великолепный мраморный памятник в виде триумфальных ворот. Все состояние умершего графа перешло к его брату Кириллу.

Так завершилась жизнь баловня судьбы, который по сути заложил традиции пребывания малороссов в верховной власти – брать всё и нести в семью. А если при этом ещё и обладать весёлым нравом и незлобивым характером, то можно и в историю Украины попасть без душераздирающих эпитетов.

«Было два вопроса, в которых он всегда решительно и открыто подавал свой голос, не боясь наскучить государыне своими ходатайствами, – это просьбы за духовенство и за родную Малороссию… Сам Разумовский и теперь оставался таким, каким был в Лемешах, – простым, добродушным, хитроватым и насмешливым хохлом, любящим свою родину и своих земляков. Императрица Екатерина II в своих мемуарах пишет: «я не знаю другой семьи, которая была бы так любима всеми», – сообщает тот же Багалей.

«К чести этого первейшего вельможи времён Елисаветы, возведённого Ею из ничтожества на верх счастия, богатством и почестями осыпанного, должно сказать, что он чуждался гордости, ненавидел коварство и, не имея никакого образования, но одарённый от природы умом основательным, был ласков, снисходителен, приветлив в обращении с младшими, любил предстательствовать за несчастных и пользовался общею любовью», – писал историк-малоросс Бантыш-Каменский.

«Быстрое возвышение Разумовского не породило в высших Петербургских кругах особенной зависти или недовольства. Он все время оставался простым, наивным, несколько хитрым и насмешливым, но в то же время крайне добродушным хохлом, без памяти любящим свою прекрасную родину и своих родственников», – писал историк Петр Майков. И действительно, Алексей Григорьевич не вызывает ненависти и брюзжания ни при жизни, ни после смерти.

Нелицеприятную оценку Разумовского можно встретить, пожалуй, только у князя Михаила Щербатова. «Сей человек из черкас, из казаков, был ко двору принцессы Елисаветы привезен в певчия, учинился ее любовником, был внутренно человек доброй, но недального рассудку, склонен, как и все черкасы, к пьянству, и так сей его страстию старались ему угождать», – писал этот очевидец в своем труде «О повреждении нравов в России». Потом оказалось, что эта желчь передалась по наследству – князь был дедом Петра Чаадаева.

Даже современные украинские историки и публицисты относятся к Алексею Разумовскому благожелательно, без пены у рта.

«Розумовский как патриот Украины способствовал многим положительным сдвигам в ее общественно-политической жизни. В частности, 1741 императрица Елизавета Петровна под влиянием своего фаворита издала указ, по которому размещать войсковые части в Украине, а также русское чиновничество могла исключительно местная старшинская власть.

Русским помещикам, которые имели имения в Украине, категорически запрещалось закрепощать местное население; офицерам русских гарнизонов предписывалось не делать насилия и надругательства жителям украинских городов и сел и казацкой администрации всех уровней. Отменялся запрет Генеральной военной канцелярии (1739) свободного перехода крестьян (простолюдинов) с места на место в пределах границ Гетманщины. Розумовский активно способствовал восстановлению в Украине после длительного перерыва гетманства и избранию в 1750 году на должность гетмана своего молодого брата Кирилла», – сообщает «Энциклопедия истории Украины».

«Впервые со времен Хмельницкого Украина получила право самостоятельно осуществлять международные отношения – была создана коллегия внешних сношений. Гетман добился царского указа о запрете холопства. Была восстановлена Киевская митрополия. Разумовский-младший имел право самостоятельно назначать полковников и награждать старшину землями, а на территории Украины, кроме небольшого Киевского гарнизона, не осталось царских войск. Конечно, все эти и другие реформы воплощались не без содействия брата Алексея», – писала газета «Украина Молода» в статье к 300-летию Алексея Григорьевича.

Часть вторая

Старосветские помещики и их наследство

В екатерининскую эпоху малороссийская казацкая старшина была приравнена в правах к российскому дворянскому сословию. Так из местных панов сотников и бунчужных выросли старосветские помещики. Их мазанки стали украшаться колоннами, да и сами они стали встречаться друг с другом в благородных собраниях. О чем думали и как самоутверждались первые три поколения местной элиты, мы и увидим здесь.

«Не пахал – не мужик». Как малороссийская элита относилась к закрепощению крестьян

Чтобы сделать местные элиты Левобережья лояльными и сговорчивыми, любая центральная власть должна прислушаться к ним и понять их аргументацию, и, главное, снять все их страхи и опасения.

У Екатерины Великой это получилось, но не до конца. И причина тому – разное понимание слова «крестьянин» в Петербурге и Чернигове с Миргородом. Дедушки Гоголя и его персонажей – майора Ковалёва и Хлестакова с Акакием Акакиевичем – видели своих слуг неодинаково.

Благодаря исследованию днепропетровского профессора Татьяны Литвиновой ««Помещичья правда». Дворянство Левобережной Украины и крестьянский вопрос в конце XVIII – первой половине XIX века», а также Веры Панащенко и других ученых мы можем услышать голоса провинциальных гуманистов, которые желали, чтобы их поняли наверху.

Панские страхи

К началу екатерининского царствования казацкая старшина Малороссии прекрасно понимала, что там наверху не будут дальше мириться с её старыми порядками и привилегиями. Южная граница отодвигалась всё дальше в степь, и многие из уважаемых панов были готовы со своими полками отправиться на покорение черноморского побережья. Знали в Лубнах и Глухове и позицию государыни, однозначно уверенной в том, что никакие казачьи формирования внутри империи не нужны. Однако надежды если не разубедить Екатерину II, то хотя бы попросить учесть опасения, оставалась.

Ведь та автономия, которую всё ещё представляли гетман Кирилл Разумовский и его окружение, базировалась на принципах, заложенных за столетие до этого царём Алексеем Михайловичем. Среди них были не только льготы в налогообложении и особое местное самоуправление, но и запрет на продажу земли неместным помещикам и ввоз крепостных крестьян из великорусских губерний.

И то, и другое повсеместно нарушалось.

Русские, молдавские и греческие роды укоренялись в зоне гетманской ответственности посредством браков со старшинскими сёстрами и дочерьми, а крестьян завозили понемногу и якобы ненадолго.

Виды Малороссии

Покупка людей была известна ещё в первой половине XVIII века. Уже при ближайших наследниках Петра Великого землевладельцы приобретали крепостных, преимущественно дворовых, покупая их у великорусских помещиков или из обращённых в христианство малолетних пленных татар, калмыков.

«Во время Персидской войны, – замечал историк и черниговский помещик Александр Маркович, – в 1725 году дворяне покупали у Яицких казаков Татарчуков (так называли в Малороссии горские народы) за 7,13 и 15 рублей».

Землевладельцы левобережных губерний прекрасно понимали, что если не оговорить заранее эту проблематику, то более богатые помещики с севера и востока начнут приобретать владения их соседей и завозить своих крестьян. Это грозило перевернуть сложившуюся систему трудовых отношений и ставило под угрозу скупки по дешёвке или изъятия за долги помещичьих владений (чтобы понять эти опасения современному читателю можно привести аналогию с массовым привлечением рабочей силы из республик Средней Азии). Такого развития событий малороссийская элита никак не хотела допустить.

С другой стороны, казацкая старшина опасалась реакции на изменения собственного статуса и статуса всего края со стороны собственных земледельцев. Последних в этих краях именовали не крестьянами, а «посполитыми», «мужиками» и просто «людьми».

«Весь способ малороссийским мужикам к свободному переходу пресечь»

Врач и географ Афанасий Шафонский в «Черниговского наместничества топографическом описании», составленном в 1786 году, сообщал:

«Мужики в Малой России до сего назывались посполитые люди. Польское слово посполитый значит вообще общенародный. <…> Под названием Речи Посполитой Польской разумеется все благородное общество. Человек посполитый значит особенно простолюдина, или простонародного, то есть земледельца, владению какому принадлежащего.

Был в Малой России еще род посполитых людей, или мужиков, которые суседи, или подсуседки, назывались. К сему рода жителей принадлежали такие, которые, не имея своей земли и своего двора, по прежнему обыкновению от одного владельца к другому переходили и проживали в его особом дворе, за то некоторые в работе оказывали послушание.

Порядочные и достаточные владельцы определяли им пахотные и другие земли, делая их настоящими земледельцами и хозяевами, привязывали к неподвижной и основательной жизни, и тогда уже они назывались грунтовые мужики».

Малороссийские помещики видели, что в соседних губерниях в елизаветинские времена появился рынок торговли крепостными, очень напоминающий работорговлю в Османской империи или чернокожими в заокеанских колониях Англии, Франции и Португалии.

Конечно же, представители казацкой старшины были отнюдь не против того, чтобы прикрепить к земле мужика, но делать это надо тактичнее и хитрее, чтобы у него не возникало ассоциаций с турецкими галерами и гаремами, а также с предками афроамериканцев.

И об этом они несколько раз просигналили наверх.

В первый раз это случилось в сентябре 1763 г. в Глухове, когда К. Г. Разумовский созвал старшинскую раду. Она после долгих дискуссий приняла документ, получивший название «Прошение малороссийского шляхетсва и старшин вместе с гетманом про возобновление разных старинных прав Малороссии».

В п. 18 «О переходе с место на место и невписывании в казаки малороссийских мужиков» старшина требовала неукоснительного поддержания этого веками существовавшего запрета, «а ежели не возвратятся, то чтоб было повелено их, яко на великороссийских землях поселившихся, укрепить так, как великороссийских крестьян, и тем весь способ малороссийским мужикам к свободному переходу пресечь…».

То есть прикрепить и владеть можно, но при этом именовать иначе.

Григорий Полетика: «Мужики наши приобрели самоволия»

Анализ списков присутствующих в Глухове представителей, проведённый харьковским профессором Дмитрием Миллером дал возможность утверждать, что участники «если не все, то большинство, – были люди интеллигентные. Полковники и полковая старшина пеклись в то время почти исключительно из лиц штудированных; о бунчуковых товарищах, этом в своём роде «знатном» малороссийском дворянстве, уже и говорить нечего, даже сотники – и те были выбраны из числа «надёжнейших», то есть таких, которые имели достаточное понятие о силе и важности прав малороссийских».

На этой Раде выступил Григорий Андреевич Полетика, ставший благодаря браку с дочерью отставного генерального судьи Ивана Гамалеи одним из крупнейших землевладельцев Малороссии. Там он говорил о пользе просвещения и необходимости учитывать мнение не только старшины, но также мещан, казаков и даже мужиков. Однако в крестьянском вопросе он был не так либерален.

«Мужики наши приобрели самоволия <…> свободно из места на место бродят <…> безвозбранно вписываются в казаки <…> бежат в Польшу, выходят на великороссийские земли, а от сего у нас умаляется земледелие, неисправно плотятся общенародные подати и прочие безчисленные происходят непорядки», – говорил Полетика на глуховской раде. Он прямо предлагал «просить о запрещении им свободного перехода».

Второй раз свою позицию малороссийская элита высказала уже после ликвидации гетманства во время работы Комиссии по составлению нового Уложения 1767–1774 годов.

Там Григорий Андреевич тоже выступал со своими предложениями, помогая многим семьям доказать права на дворянство, по словам Д. П. Миллера, «фактически «фабрикуя» документы Малявок, Рухлядок, Варявок, Синиц, Лобков, Лавриков, Шкляревичей и многих других».

В общем, пока шли дискуссии, Полетика не только писал труды по античной философии, но к 1780 году стал владельцем 2 685 крепостных. По мнению профессора Лазаревского и ряда других исследователей, тогда же он написал и первый труд, положивший начало украинской школы исторических фальсификаций – анонимную «Историю Русов».

Впрочем, под конец жизни Полетика по-христиански твердо придерживался данных крестьянам обещаний. В тексте его завещания от 20 ноября 1784 года сказано:

«Что ж касается до людей наших, бывших вольных, а ныне к нам в ревизию добровольно записавшихся, то об оных прошу и советую жене моей, чтоб она, кто из них пожелает отойти, дала им отпускные с тем, чтоб они записывались в ревизию, где пожелают, а из нашей выключены были, ибо таковое им от меня обещание дано и грешно будет не додержать им слова».

Василий Капнист: «Да исчезнет и название крестьянства»

Третий случай выражения настроений украинских помещиков приходится на 1801 год и связан с составлением коллективного «прошения», известного под названием «Записка господам Депутатам, избранным от Дворян Малороссийской Губернии, для принесения Его Императорскому Величеству, Александру Павловичу, всеподданнейшей благодарности за всемилостивейшее восстановление и утверждение Дворянской Грамоты во всей ея силе, и о нуждах, от всех Поветов изъясненных и в общем собрании к уважению принятых», или для краткости «Записка 1801 года о нуждах малороссийского дворянства».

Тут уж инициатором был знаменитый литератор Василий Капнист.

В письме к кн. А. Н. Голицыну от 4 марта 1817 года он выражал «чистосердечно относящуюся к общественной пользе мысль» и искал поддержки министра народного просвещения. «Звание крестьянина, присвоенное общеполезнейшей части народа», было в глазах Капниста еще более унизительным, чем «раб», и заслуживало лишь того, чтобы его ликвидировать, так как именно с ним связана «память постыдного рабства нашего под игом неверных».

Подкрепляя свои убеждения упоминанием о последствиях ликвидации Екатериной II наименования «раб», Капнист аргументировал:

«Да исчезнет и название крестьянства, постыдное в нынешнем значении его для каждого правоверного и просвещенного россиянина. Оно ввелось во время порабощения отечества нашего татарами. Варвары сии признавали нас рабами своими и название христианин сделалось у них однозначительно с рабом. Так древле имя покоренных гуннами, аварами и другими народами славян, испорченное греческим произношением, составило у готфов и у франков название склава и эсклава, означающее раба. Память владычества татар погибла с шумом, а древнейший памятник господствования их над нами еще и поныне существует!»

Он предлагал: «Название[м] подданный можно весьма прилично и истинно заменить название крестьянина». Тут автор письма сделал примечание: «Сколь слово душа в сем случае неприлично, объяснять перед вами было бы еще неприличнее».

Однако потом к слову «крестьянин» привыкли.

Будущий министр юстиции УНР Дмитрий Маркович вспоминал (Киевская старина, 1893, апрель, стр. 53_54)., как где-то в 1858–1859 годах их дом посетил родной брат его отца, Афанасий Васильевич Маркович, с женой Марией Александровной (Марко Вовчок) и сыном Богдасем. Услышав то, как будущий автор воспоминаний в разговоре с Богдасем сказал: «Вон мужики едут, они украли лес и везут домой», Афанасий Васильевич довольно бурно отреагировал: «Мужики?! Кто тебя учил? Какие мужики? Такого слова нет, забудь его! Словом „мужик» люди ругаются. Не мужик, а крестьянин, селянин, земледелец, гречкосей. Помни и никогда не говори „мужики «– это ругательство, а ругаться грех».

С тех пор автор слово «мужик» употреблял исключительно как ругательство.

Так что, как говорится, стерпится – слюбится. Ведь не так важно, каким именем будут звать крепостного – «посполитый», «крестьянин» или «мужик». Главное, что в 1861 году освобождали их наравне со всеми.

* * *

Бывают ситуации, когда стороны не могут договориться о терминологии, но при этом согласны по сути. Одно и то же дело, в данном случае – закрепощение неслужилых сельских соседей, можно сделать грубо со стойким амбрэ работорговли или тихо и тактично, как бы по-семейному. Мужицкие жизни имеют значение! Вот так и предлагали поступить государыне просвещенные паны Григорий Полетика и Василий Капнист, ставшие, замечу, одними из главных выгодоприобретателей екатерининских реформ.

Казус Капниста

В украинской историографии существует представление о том, что украинцы всегда стремились, выражаясь ленинской формулой, к «самоопределению вплоть до отделения» от России. Непрерывность национальной борьбы, ее нарастание стало обязательным постулатом культивируемой версии национальной памяти.

Якобы еще Богдан Хмельницкий осознал ошибочность сделанного в Переяславе выбора и хотел отыграть ситуацию «геть вид Москвы». Эту задумку реализовывали уже его преемники – гетман Выговский и сын Юрий Хмельницкий. С тех пор практически каждое поколение казаков и крестьян рождало борцов за независимость Украины. Самым известным из них был, конечно, Мазепа, но даже брат фаворита государыни Кирилл Разумовский тоже иногда красуется в этих «святцах»: возродил гетманство и стремился добиться его максимальной автономии. И лишь репрессии императрицы Екатерины II раздавили и эти стремленья, и украинские политические институты.

Украинское национальное движение активно проявило себя уже в следующем, XIX столетии, начиная с некоего полумифического «Малороссийского тайного общества» времён декабристов, и затем уже в деятельности таких фигур, как Костомаров, Шевченко, Кулиш, Грушевский и т. д., вплоть до самого Петра Порошенко.

Однако в этой стройной концепции зияет пробел. На рубеже XVIII и XIX вв., в эпоху сотрясавших Европу Наполеоновских войн, разглядеть организационные формы украинского национального движения даже самым тщательным канадским исследователям было крайне сложно. Сложно – но для строителей национальной идеи нет ничего невозможного.

Капнист

Летом 1812 года по южнорусским губерниям пошёл слух: поляки поднялись против царя Александра, и Василий Капнист казаков поднимает на Полтавщине в помощь Бонапарту. Разговоры эти, на уровне Явдохи Поликарповны с Горпиной Кирилловной, вскоре затихли, но, как говорится, осадочек остался.

И он аукнулся много лет спустя в докладе проживавшего во Львове польского историка, будущего ректора местного университета Владислава Дембинского. Тот 7 декабря 1895 года сообщил, что в Прусском государственном секретном архиве в Берлине он раскопал документы про связи украинских автономистов с правительством короля Фридриха-Вильгельма II.

Там находилось анонимное письмо с просьбой о встрече с кабинет-министром Герцбергом. Министр принял автора этого письма 24 апреля 1791 года. Посетитель спрашивал, готова ли Пруссия принять Малороссию под свою корону в случае войны с Россией. Он также сказал о том, что недавние запорожские казаки готовы в этом помочь прусскому правительству. Герцберг доложил об этом королю.

Пан Дембинский допустил, что этим самым анонимом был Василий Васильевич Капнист, полтавский помещик и известный русский литератор. Доклад Дембинского вызвал отклик у историка Михаила Грушевского, который сделал на эту тему реферат, то есть вольный сокращенный перевод с польского языка. Позднее к этой теме возвращались и основатель украинского нацизма Дмитрий Донцов, и назначенный гитлеровцами бургомистр Киева, а затем профессор Гарвардского университета Александр Оглоблин. Последний, правда, склонялся к тому, что речь идёт не о Василии Капнисте, а об одном из его братьев.

А уж после провозглашения украинской независимости попытки превратить статского советника Василия Васильевича Капниста в большого украинского патриота не прекращаются. Во всех украинских энциклопедиях он фигурирует как «украинский поэт и драматург, борец за свободу украинского народа». Что же из этого всего – правда, а что – натяжки выдумщиков от истории?

Правда лишь в том, что жил на Полтавщине дворянин Василий Васильевич Капнист. Он родился 23 февраля 1758 года. Отец, полковник Миргородского полка и сын греческого беженца с острова Закинф, Василий Петрович Капнист своего шестого сына не увидел – погиб в битве с пруссаками под Гросс-Егерсдорфом еще до рождения последыша.

Василий-младший учился в Петербурге, служил в гвардейских полках, где и подружился с литераторами Львовым, Державиным и Хемницером. Первым произведением поэта Капниста, появившимся в печати, была ода, написанная на французском языке в 1774 году, но опубликованная в 1775-м ода по случаю победы над Турцией и заключения Кючук-Кайнарджийского мирного договора.

И где же тут Украина? И где она в его знаменитых сатирах? Да, мамаша его не любила невестку – привезённую с севера, родную сестру жён Державина и Львова. По словам дочери пиита, Софии Скалой, «свекровь не любила её потому единственно, что она была русская, и не называла её иначе, как «московка». Узнала же цену ей и полюбила её только тогда, когда, оставшись одна в деревне и будучи разбита параличом, жила, можно сказать, только заботами её и неусыпным попечением, которая ни на минуту не оставляла её до смерти».

Впервые местная тема появилась в творчестве Капниста в 1783 году. В связи с закрепощением малороссийского крестьянства он пишет «Оду на рабство».

Под игом тяжкия державы

Потоками льют пот кровавый

И зляе смерти жизнь влекут;

Насилия властей страшатся;

Потупя взор, должны стенать;

Подняв главу, воззреть боятся

На жезл, готовый их карать.

В веригах рабства унывают,

Низвергнуть ига не дерзают,

Обременяющего их,

От страха казни цепенеют

И мыслию насилу смеют

Роптать против оков своих.

И где тут призыв к бунту?

Верноподданно обращаясь к государыне, Василий Васильевич надеется на пересмотр высочайшего решения.

Дашь зреть нам то златое время,

Когда спасительной рукой

Вериг постыдно сложишь бремя

С отчизны моея драгой.

Тогда – о лестно упованье! —

Прервется в тех краях стенанье,

Где в первый раз узрел я свет.

Там, вместо воплей и стенаний,

Раздастся шум рукоплесканий

И с счастьем вольность процветет.

Служил Капнист и уездным, и губернским предводителем дворянства, насаждал на Полтавщине шелководство… И владел крепостными.

А еще он невольно принял участие в исторической фальсификации – перевёл на русский язык поэму Оссиана «Картон». Откуда ему было знать, что под маской древнего кельтского барда скрывался современный ему шотландский литературный жулик Макферсон. Даже сам Наполеон Бонапарт повёлся на эту подделку. Но таков уж был дух начинающейся в Европе эпохи национального романтизма – если славного исторического и культурного прошлого у твоего народа нет, его всегда можно придумать.

В 1787 В. В. Капнист вместе с группой соседей-помещиков подготовил проект восстановления казачьих формирований в Малороссии для участия в новой войне с турками («Положение, на каком может быть набрано и содержано войско желающих Козаков»), который, несмотря на поддержку П. Румянцева-Задунайского и Г. Потемкина, был отклонён государыней. Августейшая логика была проста: до границы от этих мест теперь далеко, а казаки в глубинных губерниях селиться не должны.

Лишь в 1812 году это положение было частично осуществлено при формировании народного ополчения.

Что же касается обращения к прусскому двору, то у современного читателя возникает вопрос: как провинциальные дворяне могли попасть на приём к министру в Берлине? Могли запросто, ибо в те времена было модно состоять в масонских ложах и в России, и в Пруссии. Статус «вольного каменщика» давал возможность встречаться без волокиты со своими собратьями в любой европейской стране. Таким образом, высокопоставленные масоны были вынуждены читать и выслушивать любой бред от своих «братьев по ложе». Выслушал министр Герцберг, доложил своему королю. Тот, естественно, оставил без последствий блажь скучающих полтавских помещиков.

Ни в одном документе, опубликованном Дембинским, ни одна фамилия обращавшихся не была упомянута, и версия насчет Капниста и его братьев никак и ничем не подтверждается. Даже нет внятных упоминаний о том, что кто-то из них в ту пору находился в Берлине. А история, как известно, наука точная и требует документальных подтверждений. И где они? Налицо лишь упоминание об анониме.

Исследователь творчества Капниста Д. С. Бабкин писал: «По письмам Капниста видно, что он, так же как и брат его Петр Васильевич, никуда не уезжал в указанные годы из России… Что касается В.В. Капниста, то он вообще никогда не выезжал из России… Из писем Капниста за 1791 год следует, что брат его Петр Васильевич был все время дома».

И на роль собеседника Герцберга пытаются назначить ещё одного брата – Николая.

Что же касается войны 1812 года, то В. Капнист занимал однозначно патриотическую позицию и желал победы российскому воинству. И доказательство этому – не только участие его вместе с И. Котляревским в формировании ополчения, но и ода «Видение плачущего над Москвою россиянина 1812 года октября 28 дня». Там, в частности, мы можем прочитать:

Теперь, несчастьем наученны,

Отвергнем иноземный яд,

Да злы беседы отравленны

Благих обычаев не тлят;

И на стезю склонься праву,

Лишь в доблести прямую славу,

Существенну поставим честь!

Престанем чуждым ослепленьям,

Развратам и предубежденьям

Подобострастно дани несть.

Отечество ждет нашей дани;

Притоптаны, врагом поля;

Прострем к убогой братьи длани,

Избыток с нею наш деля;

Взнесем верхи церквей сожженных,

Да алтарей опустошенных

С весной не порастит трава;

Пожаров след да истребится,

И, аки Феникс, возродится

Из пепла своего Москва!

Даже сам коллаборационист Оглоблин признаёт: «Известно также, что В. Капнист, как, впрочем, подавляющее большинство левобережно-украинского дворянства, враждебно отнесся к вторжению Наполеона в Россию 1812 года. Украинское шляхетство, и в частности Капнист, наученный горьким опытом 1791 года, хорошо понимали, что Наполеон начал войну против России не в интересах освобождения Украины (и других народов), а к тому же политика Наполеона в отношении Польши отнюдь не могла быть по душе украинским патриотам». (О. Оглоблин. Люди Старої України, Мюнхен, 1959, стр. 101–107).

Однако откуда же появились слухи среди «старосветских помещиков»? Брат Василия Васильевича Николай с симпатией высказывался о Бонапарте. Но вот когда? Нет ни одного доказательства, что это было в 1812 году.

Что же касается некого «Малороссийского тайного общества», то следов его так никому отыскать не удалось. Был общероссийский «Союз благоденствия», где состояли и сыновья Василия Васильевича – Семен и Алексей. Более того, Семен Васильевич был женат на сестре казненного Муравьева-Апостола. Но ко времени восстания они свою деятельность свернули и обвинены не были.

Вот так из благонамеренного помещика, статского советника Капниста украинствующая публика лепит автономиста и чуть ли не изменника. Автор знаменитой в своё время комедии «Ябеда» и помыслить не мог, что когда-то его сделают тем, кем он не был.

«Малороссийский Вергилий» и «свинья в ермолке»

9 сентября 1769 года в Полтаве родился Иван Петрович Котляревский – малороссийский пиит, русский боевой офицер и губернский попечитель богоугодных заведений. Благодаря ему российская общественность впервые услышала живой голос Полтавщины и уверовала в чарующий миф об этом благословенном, ни на что не похожем крае. Что же это за миф?

Это самоощущение земли обильной, дающей всей России гигантов и просто особенных служилых людей, которые с лёгкой руки Гоголя стали именоваться старосветскими помещиками. Позднее из них выйдут министр Дмитрий Трощинский, канцлер Виктор Кочубей и фельдмаршал Иван Паскевич. В годы, когда родился и рос Котляревский, происходило создание круга этих уникальных людей.

Котляревский

Их предки были казачьей старшиной – служилыми людьми, защищавшими южные рубежи империи от татарских набегов и шедшими по первому зову из Москвы и Петербурга в военные походы. В каждом полку сформировалось несколько семей, которые из поколения в поколение составляли местное самоуправление и руководили менее удачливыми казаками. Однако в екатерининские времена их роль поменялась, границы уходили далеко на юг, и эти люди были вынуждены доказывать свое дворянство.

Семейству Котляревских, в отличие от более богатых и успешных соседей, доказывать собственное благородное происхождение пришлось труднее. Ведь дед писателя Иван не был ни сотником, ни полковым писарем, а состоял дьячком в Свято-Успенском соборе Полтавы. У него было два сына – священник Яков и канцелярист в полтавском городовом магистрате Петр. Первый оказался приписан к духовному сословию.

Лишь внук Якова, героический «генерал-ракета» и покоритель Кавказа Петр Степанович (1782–1851) окажется среди благородных. Петр же смог отстоять дворянство для себя не только благодаря своей службе, но и в силу брака с дочерью сотенного казака из Решетиловки Параскевой Лаврентьевной Жуковской.

Их сын Иван поначалу шел по стопам деда и дяди – учился в полтавской бурсе, а с двадцати годов вслед за отцом стал канцеляристом.

«Еще в семинарии, как говорит его товарищ протоиерей Насветов, он начал писать стихи и за искусство подбирать рифмы был прозван рифмачом; по некоторым известиям он писал в семинарии вирши на малорусском языке; по словам Шевченка в годы семинарской жизни он составлял нечто вроде сатирического журнала «Полтавскую муху», осмеивавшую «пошлость и низость людскую»; весьма вероятно, вирши и стихи и составляли эту «Муху» – настоящую пчелу, как говорил о ней Шевченко», – описывал этот период жизни Котляревского профессор Всеволод Срезневский.

Поначалу карьера канцеляриста у Котляревского не задалась, и он четыре года работал домашним учителем в соседних имениях, развлекая учеников и их родителей виршами.

«По окончании курса учения Котляревский отказался от предложения вступить в духовное звание и стал заниматься учительством в помещичьих семьях, по большей части в Золотоношском уезде; здесь, в хуторах основной Малороссии, Котляревский с особой любовью предался изучению народа; переодевшись в народное платье, он ходил по сходбищам, записывал песни, изучал язык, поверья и предания, наблюдал нравы, обычаи, обряды; эта жизнь в глуши Украины была для него той главной практической школой, которая дала ему богатейшие знания родного народа, впоследствии так ярко им выказанные; здесь же, в Золотоношском уезде, по сообщению одного из его биографов, он изучил польский язык», – писал Срезневский.

А потом Котляревский отправился на военную службу. 1 апреля 1796 года Иван Петрович определён кадетом в Северский драгунский полк, 11 июля 1796 года он произведён в аудиторы, в 1798 году переименован в прапорщики, 8 января 1799 года произведён в подпоручики, а 5 февраля этого же года, в поручики.

В 1798 году Россия услышала голос Полтавщины – в Петербурге император Павел разрешил постановку пьесы Василия Капниста «Ябеда» и вышли первые три части «Енеиды, на Малороссійскій языкъ перелицїованной И. Котляревскимъ».

Эта «Енеида» была написана как вольное переложение поэмы Н. П. Осипова «Виргилиева Енейда, вывороченная наизнанку», изданной ранее в 1791 году. Произведение же Осипова ведёт отсчёт от весёлого переложения классической поэмы Вергилия на французский язык Скарроном (был такой поэт-порнограф, ставший на старости лет первым мужем будущей мадам де Ментенон). Опубликовал «Энеиду» черниговский помещик Парпура без разрешения автора.

Как же так получилось, что произведение Котляревского вспоминают гораздо чаще, чем первоисточник Вергилия, не говоря уже об опусах Скаррона и Осипова? Последние просто развлекали читателя, накладывая узнаваемые реалии на классический, известный каждому образованному читателю текст. А Иван Петрович смог это сделать не просто на живом местном наречии, но и успешно перелицевал древнеримскую мифологию в малороссийскую, создав своего рода памятник ушедшим казацким временам.

«Главное его произведение: «Энеида Вергилия, перелицованная на малорусскую мову» – классическое произведение малорусской литературы по простоте и изяществу стиля и истинно-хохлацкой иронии. «Энеида» была напечатана впервые в 1798 г. (первые три песни) и затем выдержала много изданий. Полное и точное издание «Энеиды» К., без изменений в языке, сделано Волохиновым в Харькове, в 1842 г. Наиболее распространённое издание Кулиша, 1862 г., представляет крупные переделки текста», – объяснял это явление харьковский профессор Николай Сумцов.

Русско-турецкая война 1806–1812 года застала штабс-капитана Котляревского в качестве адъютанта барона К. И. Мейендорфа, командира 2-го корпуса, собранного для занятия дунайских княжеств. Он принял участие в осаде Бендер, а затем исполнил трудное дипломатическое поручение – склонить к миру буджакских татар, кочевавших тогда у Чёрного моря между Днестром и Дунаем.

«С опасностью для жизни он успокоил мятежников, готовых подняться против русских, уговорил их признать власть России и привёл с собой заложников; за этот подвиг он был награждён орденом Анны 3-й степени; далее в течение той же войны Котляревский «отличил себя неустрашимостью» при двукратной осаде крепости Измаила, за что два раза удостоился получить монаршее благоволение», – писал В. Срезневский.

Сам Котляревский оставил «Записки о первых действиях русских войск в турецкую войну 1806 года». Вот как он там описывает подчинение буджакских татар:

«Странствуя несколько дней по смиренным жилищам варварского народа сего, и переходя из деревни в деревню к старшинам и начальникам их, находили везде толпы вооруженных татар, собирающихся для советов на счет российского войска. Татары, хотя знали по разнесшимся слухам, с какою добротою и приязнью обращаются войска российские в Бендерах, и что, будучи властителями города, не входят ни в какое распоряжение противу обычая турков, однако же а между тем от посланных услышав обещание дружелюбия, даже выгод тех, что войска за все взимаемое у татар будут платить наличными деньгами, согласились мало по малу к преклонению на российскую сторону».

В декабре 1807 г., вслед за отставкой барона Мейендорфа, Котляревский оставил действующую армию и вступил в Псковской драгунский полк, квартировавший в тогдашней Литовской губернии. В 1808 г. по прошению он был уволен в отставку в чине капитана. После скитаний в Петербурге и дойдя до самого бедственного положения, Котляревский по протекции малороссийского генерал-губернатора князя Лобанова-Ростовского, получил место надзирателя полтавского дома воспитания бедных с жалованием в 300 рублей в год в июне 1810 года.

В 1812 году по поручению того же Лобанова-Ростовского он сформировал 5-й полтавский конный полк казачьего войска; затем в 1813 г. ездил с донесением на Высочайшее имя в Дрезден.

После этого Котляревский усердно хлопотал через посредство кн. Лобанова о расширении вверенного ему заведения, устроил больницу, сделал ряд нововведений военного характера, между прочим, ввёл преподавание черчения, военные упражнения, форменную одежду и пр. За деятельность по Полтавскому воспитательному дому, в 1817 г., при посещении Полтавы императором Александром I, Котляревский был награждён, несмотря на службу по гражданскому ведомству, военным чином майора, и кроме того, подарком бриллиантового перстня и пенсионом по смерть в 500 рублей сверх получаемого жалования.

Кроме службы в Полтаве И. Котляревский нёс частную обязанность казначея и книгохранителя полтавского отделения российского библейского общества с 1819 до 1830 г. По поручению генерал-губернатора кн. Репнина он вступил в должность управителя и режиссера так называемого вольного театра, устроенного Репниным в Полтаве. Наконец, Котляревский состоял в числе членов санкт-петербургского общества любителей российской словесности (был избран в 1822 году). В 1816–1821 годах Котляревский – директор Полтавского театра. В 1818 году вместе с В. Лукашевичем, В. Тарнавским и др. входил в состав полтавской масонской ложи «Любовь к истине». Котляревский оказывал содействие выкупу актёра М. С. Щепкина из крепостничества.

В 1819 году директор воспользовался своим служебным положением и поставил на сцене выверенного ему театра две свои пьесы – оперу «Наталка-Полтавка» и водевиль «Москаль-чаривнык».

«Поводом к сочинению «Наталки-Полтавки» и «Москаля-чаривныка», – писал В. Срезневский, – было появление на харьковской и полтавской сценах оперы-водевиля кн. Шаховского «Казак-стихотворец», плохой пьесы, в которой автор без всякого знания малороссийской жизни и нравов неудачно пытался изобразить малороссов в смешном или неправдоподобном виде, заставлял действующих лиц петь русские песни, говорить на каком-то выдуманном наречии.

Имевшая успех в Петербурге, пьеса пришлась не по вкусу южнорусской публике и вызвала строгую рецензию в «Украинском Вестнике». Котляревский – большой любитель театра – по своему знанию Малороссии мог быть раздосадован более чем всякий другой произведением кн. Шаховского; как бы в осуждение и в исправление ее – что показывают слова действующих лиц «Наталки» – на сцене Полтавского театра в 1819 г. и появились пьесы Котляревского».

В 1827 г. И. П. Котляревский был определён попечителем полтавского богоугодного заведения с оставлением в должности надзирателя дома воспитания бедных. Обе эти должности он исполнял до старости, вернее, до тех пор, пока мог двигаться. Расстроенное на службе здоровье заставило его просить отставки в июле 1834 г., отставка была дана 31 января 1835 г. с пенсионом в 600 рублей.

Круг общения Котляревского составляли, среди прочих судья Федор Паскевич (отец будущего фельдмаршала), миргородский помещик и литератор Василий Капнист, хозяин Васильевки Василий Гоголь-Яновский. Его сын Николай никак не мог пройти мимо знакомства с автором «Энеиды» и уже в зрелые годы вывел его под именем попечителя богоугодных заведений Земляники в своём «Ревизоре», обозвав «свиньёй в ермолке».

Последние годы жизни Котляревский провел в уединении безвыходно в своем полтавском домике, по слабости здоровья редко кого принимая. Он умер на 70-м году жизни и похоронен в Полтаве на городском кладбище по Кобеляцкой дороге. Женат Котляревский не был. Его наследницей и хозяйкой усадьбы стала экономка Матрёна Ефремовна Веклевичева. Памятник на могиле на свои средства поставил его друг Павел Стеблин-Каменский.

Тарас Шевченко, в 1838 году написавший на смерть поэта восторженные стихи «На вечную память Котляревскому», в котором прославлял его как творца бессмертной «Энеиды», в 1847 году аттестовал «Энеиду» как «сміховину на московський шталт».

В 1861 году Пантелеймон Кулиш назвал Котляревского выразителем «антинародных образцов вкуса», от души поиздевавшимся в своей «Энеиде» над «украинской народностью», выставившим напоказ «всё, что только могли найти паны карикатурного, смешного и нелепого в худших образчиках простолюдина», а язык поэмы назвал «образцом кабацкой украинской беседы». (Кулиш П. А. Обзор украинской словесности // Основа. 1861. № 1. С. 244, 246. 247.). Год спустя именно Кулиш опубликовал «Энеиду» в сильно перелицованном виде.

Что же так смущало создателей украинства в творчестве Котляревского?

Да то, что он говорил даже о страшных вещах с юмором и иронией, а не с ненавистью и завистью, что он не упивался картинами бедности и угнетения и вообще не был склонен к садомазохизму. Если кто-то попадал в беду – Котляревский помогал несчастному по мере сил, а не стенал на весь мир.

От кого произошли древние укры, и кто произошёл от них

Украина – очень древняя страна. Её народ существует более 140 тыс. лет, и все, кто проживал на этой территории, были украинцами – и неандертальцы, и строители домов из костей мамонта, и сами мамонты. А уж трипольцы и кочевники степей – те вообще заложили основы цивилизации и государственности. Но главное – здесь жили укры!

Откуда взялись такого рода монументы, учебники, пособия и популярная литература? Давайте разбираться.

Чацкий

В 1801 году польский историк Тадеуш Чацкий в маленькой заметке О nazwisku Ukrainy і początki kozaków («О названии Украины и начале Козаков» (журнал «Новый дневник Варшавский», том 4, стр. 32–40) написал следующее:

«Украину или землю, по обеим сторонам Днепра лежащую, можно бы назвать отчизной Укров. Эта орда варварских Славян, как и другие под разными названиями, но с таким же языком и обычаями, пришла в Европу из Заволжских областей, а перешедши Днепр в первых от рождества Христова веках, осела частично в древней Сарматии…»

Но через несколько строк пан Тадеуш отыграл обратно: «Имя Украины новое: не переходит последних лет XV века. При Александре (Александр Ягеллончик) называлась pusta kraina (пустая земля, пустошь), потом Украина. Король Стефан (Баторий) пограничные земли с Турком называл Украиной». В примечании Чацкий указал: «До правления Сигизмунда I нигде в актах я не читал упоминания слова Украина».

Кто же был этот Тадеуш Чацкий (1765–1813)? Польский шляхтич с Волыни, обладатель герба «Świnka». При Станиславе Августе был Новогрудским старостой и депутатом сейма, при Екатерине Великой со вторым разделом Речи Посполитой лишился имущества, а при Павле вернул его обратно.

Во «дней Александровых прекрасное начало» пан Тадеуш стал Фаддеем Феликсовичем и вполне вписался в русские реалии. В 1802 году он открыл в Одессе общество по перевозке грузов «Чацкий, Джевецкий и компания», которое, правда, просуществовало недолго. После того как в 1803 году министр Петр Завадовский признал автономию польского образования, Ф. Ф. Чацкий был назначен школьным инспектором Волынской, Подольский и Киевской губерний.

Именно он предложил бывшему екатерининскому фавориту открыть гимназии в губернских городах Житомире, Виннице и Киеве. Но не просто гимназии, как в Петербурге, Харькове или Казани, а с преподаванием в качестве обязательных предметов польского языка и литературы, а также верховой езды и коневодства.

Лицей Чацкий открыл и в Кременце (ныне – Тернопольская область). Тарас Шевченко, побывавший в Кременце в 1846 г., в повести «Варнак» помещает эпитафию: «Мир праху твоему, благородный Чацкий! Ты любил мир и просвещение! Ты любил человека, как нам Христос его любить заповедал!»

И затерялось бы это «открытие» укров среди мало кем читаемой польской академической литературы, если бы статью Чацкого не перевели бы на русский язык.

В 1811 году в журнале «Улей», который издавал Василий Анастасевич, был напечатан перевод этой самой статьи. На всякий случай рядом с «украми» в скобках значилось слово «угры». Автор первоисточника никакие возражения не высказал.

И действительно, угорские племена проходили через великую степь, в том числе и по территориям, ныне входящим в состав Украины. Только вот они и их потомки прижились не на Днепре, а на Дунае, в бывшей римской Паннонии, которая и по сегодняшний день именуется Венгрией (Угорщиной).

Единственным реальным упоминанием о племенах укров следует считать труд X века «Деяния саксов» Видукинда Корвейского. В 42 главе третьей книги можно прочитать следующее: «В тот год Геро одержал славную победу над славянами, которые называются укры. В помощь ему король послал герцога Конрада. Добыча была взята оттуда огромная; в Саксонии поднялось великое ликование».

Видукинд Корвейский имеет в виду события 954 года, когда маркграф Восточной Саксонской марки Геро I Железный, известный своими завоеваниями славянских земель, вместе с герцогом Конрадом Лотарингским отправился усмирять таинственных укров (лат. – uchri), которые отказывались платить дань. Судя по всему, эти укры принадлежали к полабским славянам – группе западнославянских племён, населявших территорию современных Мекленбурга и Померании и впоследствии онемеченных.

Идея Чацкого о том, что украинцы имели отдельную от прочих восточных славян племенную основу, получила развитие у Михаила Грушевского. Конечно, респектабельный отец украинской историографии курьёзное «племя укров» не упоминал. Но в первом томе своей «Истории Украины-Руси» он постулирует отличия «украинских племён» от северных – кривичей, словен и вятичей.

Активно доказывал древность украинского имени и соратник Грушевского по Центральной Раде Сергей Шелухин. Заразившись украинством уже в недетском возрасте он, как и положено неофиту и бывшему русскому, оказался куда более истеричен, чем природные галичанские исследователи.

Но и он не заглядывал в такие дебри, где пан Чацкий когда-то поселил укров. В своей книге «Україна – назва нашої землі з найдавніших часів», Прага, 1936. Репринт Тернополь, 1992. (стр. 92-107) он вообще доказывает греческое происхождение украинцев со славянским компонентом и подчеркивает, что в них нет «варварской московской примеси».

А уж после 1991 года началось!

Некий Александр Чайченко в своей книге «Укры-арии» («Укри-аріі: Дослідження родоводу украінців», 2003) заявляет, что древние укры относились к пеласго-этрусским племенам, а протоукры были создателями Ригведы. Этот труд издан был не где-нибудь в провинциальном частном вузе, а в издательстве Вооружённых сил Украины. Остается только надеяться, что не за бюджетные средства, а силами автора и спонсоров.

Укры

Верховный учитель и президент Международной федерации боевого гопака, львовянин Владимир Пилат, отмечал в книге «Бойовий гопак» (Львов, 1999), что Северное Причерноморье явилось отправной точкой для всей мировой истории. Анализируя происхождение слова «гопак», Пилат делает следующий вывод: «Мифологическая сущность корня-слога „го» скрывает в себе огромный пласт информации, которая подтверждает мысль, что именно Украина была колыбелью человеческой цивилизации».

По Пилату, название города Иерусалим означает «Е-рус-алим», то есть поселение племени руссов, Назарет – город на заре, а Галилея – это город, где проживали галлы, предки галичан. Говоря о корнях боевого гопака и о цивилизации древних укров, Пилат отмечает: «Боевая культура вавилонян была взята у шумеров и их надднепрянских предков». Так что Руслана Лыжичко не является первооткрывательницей шумерского происхождения украинцев, а просто поленилась ссылаться на первоисточник.

Но если эти издания всё же не являются ни учебниками, ни учебными пособиями, то вот книга П. П. Кононенко «Украиноведение» выдержала несколько переизданий и имеет гриф МОН Украины как вузовский учебник (письмо МОН Украины N№ 14/18.2 – 1813 от 25 июля 2005 року).

Там мы вообще встречаем ссылки не только на несохранившиеся источники, но и на давно разоблаченную фальшивку. «Первый этап развития украиноведения связан со становлением Киевского государства и утверждением его международного авторитета (IV–IX вв. н. э.), исследования, которые начинают ключевую базу украиноведения, появляются…на территории Украины («Велесова книга», «Летопись Аскольда», былины Киевского цикла (IX в.)» (стр. 23 в издании 2005 г.)». Ссылки на ту же «Велесову книгу» можно найти и на других страницах. Так почему бы не дополнить библиографию, например, «Протоколами сионских мудрецов»? Куда смотрели рецензенты и чиновники, пропустившие это в вузовские аудитории и библиотеки?

И носители такого рода идей сейчас не являются маргиналами. Ныне покойный писатель Сергей Плачинда был не только автором «Словника давньоукраїнської міфології» (1993), книжек «Міфи і легенди Давньої України» (2006), «Лебедія. Як і коли виникла Україна» (2005), «Як українські міфи по світу розійшлися» (2009), согласно которым история украинского народа начинается со времен Мизинской стоянки (20–15 тысяч лет до н. э., верхний палеолит), но и одним из основателей Руха и Украинской селянской демократической партии. Небезызвестный Валерий Бебик – временный председатель Общественного совета при Министерстве информпо-литики Украины с 2015 года.

Так гипотеза пана Чацкого, возможно, даже с опечаткой, стала основой целого направления, которое уже давно нельзя назвать маргинальным и считать курьёзом, достойным легкого хохота.

Дмитрий Бантыш-Каменский – первый историк Малороссии

Тайный советник Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский – потомственный историк, автор первой «Истории Малой России от водворения Славян в сей стране до уничтожения Гетманства»

Род Бантыш давно известен в Молдове. Сам историк говорит о нём так:

«Фамилия сия от давних времен пребывала в столичном городе Яссах; разделялась на многия колена; и судя по родственным связям ея с домами Молдавских Господарей Князей Дабизы, Дуки и Константина Кантемира была из значущих тамошних фамилий. Сей последний Князь около 1669 года сочетался браком с одною их родственницею Анною, дочерью Молдавского Боярина Федора Бантыша, от коей имел двух сыновей: Князя Антиоха и Князя Дмитрия, (бывших Молдавскими Господарями) и дочь Княжну Елисавету, вступившую в супружество за Молдавского же Господаря Князя Раковица. В Истории о жизни и делах Князя Константина Кантемира написано о помянутой его супруге, что «она была не токмо благоразумием и целомудрием отличная, но и в науках отменно знаменитая женщина».

После того как провалился Прутский поход царя Петра, молдавский господарь Дмитрий Константинович Кантемир бежал в Россию вместе со своей роднёй и сторонниками. Шесть лет спустя из Ясс мать и отчим привезли деда нашего героя – Николая Константиновича Бантыша. Он, женившись на дочери драгомана (переводчика) Мазепы Анне Стефановне Зертис-Каменской, стал родоначальником фамилии в России.

Таким образом, уже представитель второго поколения русских Бантышей, Николай Николаевич Бантыш-Каменский, имея великую родню, просто обречён был стать историком. Ведь зачем далеко ходить, достаточно просто проследить собственную родословную.

Бантыш-Каменский

А тут еще дядя по матери, архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский), дал направление в Киевскую духовную академию, а затем в один из первых потоков московского университета…

В общем, так и прослужил отец нашего героя в архиве коллегии, а затем и министерства иностранных дел в Москве. Там работал он под началом знаменитого историка Герхарда Фридриха Миллера, положившего начало систематическому исследованию русских летописей. В течение 52 лет изо дня в день в холодных помещениях древних палат он, по словам великого князя Николая Михайловича, «в пыльной атмосфере перебирал, пересматривал и отряхал бесчисленные рукописи».

В 1771 году мирная архивная жизнь Николая Бантыш-Каменского была прервана эпидемией чумы. Начался печально знаменитый московский чумной бунт. Архиепископ Амвросий призвал отказаться от целования чудотворной иконы и был разорван толпой в Донском монастыре. Племянник чудом уцелел, но вскоре оглох вследствие полученных травм.

На месте этого злодеяния и покоятся Бантыши, ставшие в честь подвига архиерея Бантыш-Каменскими. С тех пор для погружённого в фолианты отшельника было, как он писал, «удивительно, что не хотят люди спокойно жить и стопам предков своих следовать».

Старший Бантыш-Каменский писал государям, как теперь бы сказали, аналитические записки. Накануне третьего раздела Польши он подал государыне Екатерине Алексеевне следующий документ – «Историческое известие о возникшей в Польше унии, с показанием начала и важнейших, в продолжении оной чрез два века, приключений паче же о бывшем от римлян и униятов на благочестивых тамошних жителей гонении».

Император Павел произвёл его в действительные статские советники за неоценимые консультации. Когда нужно было найти уникальный источник, русские историки обращались к Николаю Николаевичу. Именно его ценные советы помогли Н. М. Карамзину при подготовке первых томов «Истории Государства Российского».

Но самое знаменитое произведение, в котором участвовал он, – «Ироическая песнь о походе на половцов удельнаго князя Новагорода-Северскаго Игоря Святославича, Писанная старинным русским языком в исходе XII столетия: С преложением на употребляемое ныне наречие». – М.: Сенат, тип., 1800. – 46 с. – (1-е изд. «Слова о полку Игореве». Подготовлено по рукоп. XVI в. владельцем рукоп. А. И. Мусиным-Пушкиным в сотрудничестве с А. Ф. Малиновским и Н. Н. Бантыш-Каменским»).

Глухота не помешала Николаю Николаевичу создать семью с дочерью владимирского помещика Марией Ивановной Купреяновой. Из всех отпрысков он занимался воспитанием и становлением среднего – Дмитрия Николаевича, который с двенадцати лет служил рядом с отцом в архиве. Младший сын, Владимир, стал позором рода – был заключен за муже-ложество в суздальский Спасо-Евфимьев монастырь.

Дмитрий Николаевич, родившийся в 1788 году, находился при отце в архиве до самой кончины Николая Николаевича в 1814 году.

Покидал он Москву только для того, чтобы посетить родину предков. Когда Дмитрию было 22 года, он опубликовал «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию». Тогда же он впервые стал проявлять интерес к земле, приютившей его предков – Малороссии. Весной 1812 г. молодой Бантыш-Каменский предпринял, совместно со своим другом, графом А. А. Мусиным-Пушкиным, первооткрывателем «Слова о полку Игореве», поездку на Кавказ, но первые же вести о вторжении французов заставили друзей вернуться назад.

Во время наполеоновского нашествия отец и сын Бантыш-Каменские занимались эвакуацией архива МИД из Москвы через Владимир в Нижний Новгород. Дом их в Москве «со всем добром и с книгами», а также подмосковная усадьба были уничтожены. 25 января 1813 года они с архивом вернулись в Москву. Отец продолжал по-прежнему ходить в архив «для того только, – говорил он, – чтобы среди этой сокровищницы восстановлятъ упадающее здоровье, а с ним погасающую жизнь». Сын же посещал лекции в университете.

После смерти отца Дмитрий Николаевич, как сообщает Русский биографический словарь Половцова, «перечислился на службу в коллегию иностранных дел и, по ходатайству князя П. М. Волконского, отправлен в Париж, с ратификациею мирного договора. Проведя в Париже несколько дней и любезно принятый графом Поццоди-Борго, который ежедневно приглашал его к завтраку, Бантыш-Каменский получил приказание выехать в Вену и назначен состоять при статс-секретаре графе Нессельроде, на время конгресса».

В начале 1815 г., воспользовавшись отпуском, Бантыш-Каменский поехал в Москву и женился здесь на дочери князя И. С. Барятинского. Всего же Дмитрий Николаевич был женат трижды и от всех жен имел детей.

Затем по протекции того же князя поступил на службу к его родственнику, князю Н. Г. Репнину-Волконскому, назначенному в 1816 году военным губернатором в Киев. Так Дмитрий Бантыш-Каменский оказался в Малороссии.

Пять лет он работал в архивах. Так появилась его «История Малой России от присоединения её к Российскому государству до отмены гетманства, с общим введением, приложением материалов и портретами». Труд этот до работ Грушевского оставался единственной цельной историей Украины. Первые тома его были опубликованы не в Киеве или Лемберге, а, заметьте, в Москве в 1822 году. В окончательном виде (издание третье, 1842 года) он назывался так: «История Малой России от водворения Славян в сей стране до уничтожения Гетманства».

В предисловии к нему Д. Н. Бантыш-Каменский пишет:

«Малороссия доселе не имела подробного дееписания на отечественном языке. Повествования иностранцев любопытные, но иногда пристрастные, оставались без всяких исследований. <…> Малороссия, страна обильная происшествиями, где каждый город, каждое почти местечко гласят о славе ее обитателей; где искони процветало благочестие; в недрах коей покоится прах первого Законодателя нашего и нескольких мудрых Государей: страна, верная Богу – в оковах, Царям – во время вторжения неприятелей; украсившая век ПЕТРА и ЕКАТЕРИНЫ многими достойными сынами; доселе гордящаяся отраслями их – заслуживала подробного дееписания».

Издатели и администраторы сайтов современной Украины очень не любят публиковать третий том этого труда, где идёт речь об измене Мазепы. Жесткая позиция Бантыш-Каменско-го определялась не только верноподданнической позицией, но и семейной памятью.

Его прадед Стефан Зертис-Каменский остался верен царю при предательстве окружающих. «Когда Мазепа присоединился к Карлу XII, 3., оставленный в Батурине, убеждал местные малороссийские власти отстать от предателя, за что был прикован к пушке и освобожден лишь после взятия Батурина русскими», – говорится в энциклопедии Брокгауза – Евфрона.

Другой труд Бантыш-Каменского на эту тему, «Жизнеописание Мазепы», изданный в 1834 году, позднее вошел в пятитомник «Словарь достопамятных людей русской земли». И уж его-то современные украинские историки хотели бы не заметить. Еще один двухтомник, «Источники малороссийской истории», был издан О. Бодянским также в Москве после смерти историка, в 1858 и 1859 годах.

Но Дмитрий Баньтыш-Каменский отметился в Малороссии не только на ниве исторического сочинительства. Посетив Полтаву, он открыл талант в Михаиле Щепкине и способствовал освобождению будущей звезды российской сцены из крепостной зависимости.

После Киева Дмитрий Николаевич был направлен в марте 1825 года губернатором в Тобольск. Там он быстро навел порядок и, как писал историк В. Штейн, «Равным образом с большою сострадательностью относился губернатор и к декабристам, которые чрез Тобольск были пересылаемы к месту назначения, и среди коих один, М. А. фон Визин – доводился ему родственником».

Памятуя рассказы отца о гибели архиепископа Амвросия, он занимался санитарным состоянием сибирских городов и ликвидировал любые возможные источники заразы.

Занимался губернатор и археологией. Так, например, в Берёзове он вскрыл могилу А. Д. Меншикова и успел обследовать мумию петровского фаворита до того, как оползень смыл ее в реку. Но вся кипучая его деятельность была перечеркнута сенатской ревизией. Следствие и суд длились до 1834 года и закончились полным оправданием.

За помощью к Бантыш-Каменскому обращался и А. С. Пушкин, собиравший материалы для своей «Истории Пугачевского бунта». Тогда же поэт помог, как сейчас говорят, в продвижении на рынок «Словаря достопамятных людей русской земли».

В мае 1836 года Дмитрий Николаевич был назначен Виленским губернатором, а в 1838 году был отозван и причислен к Министерству внутренних дел. Затем он состоял членом совета этого министерства (1839) и членом департамента уделов (1840), а в 1841 году пожалован в тайные советники.

За это время он подготовил труд «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов» (4 части, СПб., 1840–1841), на издание которого государь пожаловал 2000 рублей. Этот труд переиздаётся по сей день и является наиболее полным на эту тему. Там читатель найдёт биографии многих выдающихся личностей, деятельность которых имеет отношение к истории Украины: Миниха и Ласси, Кирилла Разумовского, Петра Румянцева, Николая Репнина, Григория Потемкина, Александра Суворова.

6 февраля 1850 года Д. Н. Бантыш-Каменский скончался в Петербурге. Прах его покоится в Москве, в Донском монастыре, рядом с отцом, первой женой и другими родственниками. Ни служба, ни литературные труды его не обогатили, и на погашение его долгов император Николай I пожаловал 10 000 рублей.

Михаил Остроградский: стал академиком, но «остался по характеру тем же хохлом»

24 сентября 1801 г. в имении Пашенное Кобелякского уезда Полтавской губернии в дворянской семье родился выдающийся русский математик Михаил Васильевич Остроградский. Впервые в своей истории Малороссия явила миру гения мирового масштаба

Старосветский помещик выходит в мир

Родился Михаил Остроградский в семье небогатой, но, по меркам Полтавщины, вполне родовитой и уважаемой. Среди его предков по отцовской линии были казачьи сотники и миргородский полковник, а по материнской – гетман Данило Апостол. Но к моменту перевода старшины в русское дворянство Остроградские были в небольших чинах. Доказать дворянство им не составляло никакого труда, а вот получить земли и крепостных…

В общем, жили сытно, но скромно. Имение панов Остроградских отличалось от хат окрестных пейзан только тем, что к мазанке было пристроено на крыльце две колонны. Кроме этих мелких, как бы сейчас сказали, понтов на входе в дом под соломенной крышей дворяне отличались от своих и окрестных мужиков тем, что желали любой ценой дать своим отпрыскам образование. А ещё лучше, чтобы их потомство обучилось наукам бесплатно. Для этого надо или быть бедным, или умело бедность изображать.

Недаром автор оперы «Коза-дереза» Николай Лысенко был внуком родной сестры нашего героя: в этой семье искусством выжимать из бедности преимущества владели в совершенстве.

Остроградский

И отдал Василий Остроградский своих сыновей учиться не в дорогое заведение, а в полтавский пансион для бедных дворян, который держал отставной майор Иван Котляревский. Тот самый, который был автором «Енеиды, на Малороссійскій языкъ перелиціованной».

В пору раннего детства Михаила Полтава только свыкалась с ролью губернского города, а бывшая старшина уже укрепилась в своём ощущении неотъемлемой части российского благородного сословия. И к этому были все основания. Среди первых российских министров было два местных уроженца – Виктор Кочубей и Дмитрий Трощинский, одним из популярных пиитов считался Василий Капнист. И все они для Миши Остроградского – просто соседи, чуть более успешные, чем его папаша.

И в пансионе, и в гимназии будущий академик не отличался какой-то особой тягой к учёбе. В 1814 г. его знания по девятибалльной системе были оценены так: по математике – 5, по истории и географии – 6, по метафизике и нравственной философии – 6, по французскому и немецкому языкам – 1. Уроки латыни гимназист Остроградский вообще не посещал. О нем даже было сказано в конце года: «препятствует к продолжению успехов всего класса».

Котляревский заворожил его рассказами о своей военной службе и подвигах сына лучшего друга, полтавского судьи Паскевича. Мальчик ждал, когда же и ему придёт время становиться офицером. Чтобы этот на зависть всем соседям здоровый бугай не начинал службу в нижних чинах, отец еще на десятом году жизни записал его в губернские регистраторы, ведь в губернской канцелярии были все свои. Хлопец учился, чины увеличивались, и в 1816 году коллежский регистратор и по совместительству гимназист М. В. Остроградский уже подал в отставку. «Сало и чины нужно заготавливать впрок», – считал предусмотрительный Василий Остроградский.

В гимназии Миша проучился только три года, и, уступая просьбам сына, в 1816 году Василий Иванович повез сына в Петербург пристраивать в один из образцовых полков. Но по дороге Остроградские заехали в Харьков. И там брат матери подростка Прокофий Устимович уговорил их, что Мишу ещё рано приучать к муштре, пусть для начала поучится в университете.

Так и получилось. Опять же, благодаря знакомствам он был принят без аттестата сначала вольнослушателем, а затем и студентом. Так уж сложилось, что из всех положенных документов об образовании у тайного советника Михаила Васильевича Остроградского было лишь решение об избрании академиком. Но об этом ниже.

Одиссей становится Циклопом

В Харькове Михаил Васильевич был определен на квартиру адъюнкта университета М. К. Робуша. Сохранились два письма домовладельца отцу Остроградского. Мы приведём два небольших отрывка из них, которые характеризуют успешность учебных занятий молодого Остроградского.

«…В течение всего года приобрёл весьма хорошие успехи в науках, в российской словесности, в истории и географии и ещё в некоторых предметах, и на всех экзаменах получил весьма хорошие одобрения. Вследствие сего г-н ректор университета сказал мне, что он будет произведён к 30-му сего августа в студенты университета…», – писал он летом 1817 года.

А в декабре Робуш сообщал Василию Ивановичу: «… Михайло Васильевич у нас примерный студент университета, ведёт себя весьма скромно и беспрестанно занимается науками и с большим успехом…».

Кто б мог подумать, что так сложится!

Более того, у Михаила абсолютно не состоялась дружба с «зелёным змием». Тарас Шевченко записал в своём дневнике (на чистом русском языке, замечу!) в 1857 году:

«Я лично и хорошо знал гениального математика нашего О. (а математики вообще люди неувлекающиеся), с которым мне случилось несколько раз обедать вместе. Он, кроме воды, ничего не пил за столом. Я и спросил его однажды:

– Неужели вы вина никогда не пьёте?

– В Харькове еще когда-то я выпил два погребка, да и забастовал, – ответил он мне простодушно.

Немногие, однако ж, кончают двумя погребками, а непременно принимаются за третий, нередко и за четвёртый, и на этом-то роковом четверике кончают свою грустную карьеру, а нередко и самую жизнь».

В первые полтора года, проведённые Остроградским в университете, он работал далеко не в полную силу. Резкая перемена наступила в начале 1818 г., когда Остроградский перешёл жить на квартиру преподавателя математики Харьковского университета Андрея Федоровича Павловского.

Там-то и выяснилось, что у Миши есть уникальный дар. Павловский сообщил об этом ректору университета Тимофею Осиповскому, и они вместе отшлифовали это дарование. В 1818 году Остроградский получил аттестат кандидата, но вскоре его лишился.

Осиповский закрывал глаза на то, что его студенты не питают интереса к религии и немецкой философии, и Остроградский под его влиянием стал атеистом. Но не он один был начальством для университетских питомцев. Этажом выше учебных аудиторий находилась квартира попечителя учебного округа Захара Яковлевича Карнеева, который в своём циркуляре так описывал концепцию вуза:

«Вообще философия недостаточна в средствах к восстановлению падшего человеческого естества, исправления нравственности и улучшения сердца без понятия Евангельского и вообще христианского учения… Первое и главное средство познания истины христианства есть прилежное чтение Библии».

Такую позицию поддерживали и посетивший Харьков в 1817 году Александр I, и министр народного просвещения князь Александр Николаевич Голицын. Особенно рьяным носителем этой концепции был адъюнкт философии Андрей Дудрович, чьи лекции Остроградский демонстративно игнорировал. Вот он-то и добился аннулирования кандидатского аттестата будущего академика и потребовал пересдачи экзаменов в полном объёме. В 1820 г. Остроградский не получает диплом за вольнодумство и непосещение лекций по богословию.

Карнеев мнение Дудровича уважил и с отзывом «о неуместных запутанностях и неправильностях, допущенных Осиповским в деле о производстве Остроградского в кандидаты», препроводил все дело на решение министру народного просвещения и дел духовных. Князь Голицын согласился с мнением Дудровича и отзывом Карнеева и предписал:

«Предоставить Остроградскому, буде пожелает, вновь подвергнуться испытанию к получению студенческой степени, на точном основании положения о производстве в учёные степени, а засим по предписанному в том же положении порядку достигать и прочих учёных степеней; удержанный же у Остроградского выданный ему в 1818 г. студенческий аттестат – не возвращать».

Вскоре Михаил уговаривает отца дать денег на продолжение учёбы в Париже. И тот, как ни странно, соглашается. Вообще, вся переписка великого математика с родителем сводится только к тому, что сын нуждается в средствах.

Добравшись до французской столицы, он поражает своими способностями знаменитых математиков Коши, Фурье и Лапласа. Он учится у них и публикует свои труды, которые получают их высокую оценку.

Но Остроградский не был бы собой, если бы не проявил свое природное наплевательство к формальностям и деньгам.

В отличие от своего ближайшего друга, будущего академика Буняковского, он не спешит вливаться в ряды студентов Сорбонны и остаётся вольнослушателем. Ведя бесшабашную жизнь, Михаил Васильевич попадает в долговую тюрьму Клиши, откуда его выкупает не славящийся щедростью академик Огюстен Луи Коши. Тот самый, который создал каркас современной высшей математики и так оценил Остроградского: «Этот русский молодой человек одарен большой проницательностью и весьма сведущий».

Коши знал, кого выкупал из тюрьмы. Ведь именно благодаря работам Остроградского разрабатываемые им и Лагранжем дифференциальное и интегральное исчисление, а также теория поля и другие направления высшей математики и аналитической механики приняли законченный вид и стали применимы на практике.

Без всякого диплома в 1823 году его принимают профессором в коллеж Генриха IV. Там он демонстрирует невероятные успехи в разных областях математики.

Однако кроме научных трудов и вечных денежных затруднений с ним случается история и посерьезней. Возясь с фосфорными спичками, Остроградский теряет глаз, и с тех пор все его коллеги и ученики за глаза звали его Циклопом. А что, такой же огромный ростом и одноглазый.

«Сала не хватит!»

В 1828 году Остроградский возвратился на родину с заслуженной репутацией талантливого ученого, но в таком виде, что поначалу был принят за бродягу или карбонария. Вот как его описывает служивший тогда в Дерпте поэт Николай Языков:

«Дней пять тому назад явился ко мне неизвестный русский пешеход от Франкфурта – ему мы тоже помогли: вымыли, обули, одели, покормили и доставили средства кормиться и дорогой до Петербурга. Ему прозвание

– Остроградский; он пришёл в Дерпт почти голым: возле Франкфурта его обокрали, а он ехал из Парижа, где 7 лет учился математике, – как он говорил, был даже учителем в школе Генриха IV, к брату в Петербург. Что он русский, был долго в Париже и точно так называется как выше сказано

– это мы видели из его пропуска, но что он, зачем был там и зачем идёт в Петербург – не знаем».

Некоторое время Михаил Васильевич оказался под негласным надзором полиции, но вскоре «сатрапы самодержавия» поняли, что он не их клиент: любит сало и математику, революцией не интересуется.

В Петербурге Остроградский сначала остановился у своего брата Осипа. Чтобы устроиться на службу, он просил отца выслать ему патент на чин коллежского регистратора, выданный ему ранее Полтавской почтовой конторой.

Научная же общественность быстро оценила его заслуги, и в 1830 году Остроградский был избран экстраординарным академиком Петербургской Академии наук, а через год и ординарным.

Так к двадцати девяти годам у него появился не просто диплом, а такое звание, которое большинство его коллег получает лишь в преклонные годы.

С тех пор и почти до самой смерти Остроградский преподавал в военных учебных заведениях российской столицы.

«Остроградский не ограничивался одними учеными работами и едва ли не большую часть своего времени посвящал преподавательской деятельности, чем и объясняется сравнительная малочисленность появившихся в печати его учёных трудов. Вскоре после вступления в члены Петербургской Академии Наук он занял должность профессора в офицерских классах Морского Кадетского Корпуса и в институтах: Корпуса инженеров путей сообщения и Главном Педагогическом, а несколько позже еще и в двух военных училищах: в Главном Инженерном и в Артиллерийском. Чтение лекций в этих учебных заведениях сделало имя Остроградского, при посредстве его многочисленных слушателей, очень известным в России и при том не только в ученых кругах», – говорится в словаре А. Половцова.

По поводу профессорской деятельности Остроградского академик Осип Сомов пишет:

«При всей пользе, которую доставляли юношеству лекции Остроградского, его отвлекала от научных занятий тяжёлая преподавательская обязанность, сопряжённая с тратою времени, часто без существенной пользы, на экзамены и заседания в разных комиссиях, в которых происходили бесконечные прения, не всегда приводящие к надлежащему результату и нередко о предметах, чуждых науке. Все это было способно только ослабить энергию ученого, поглотить его живую силу, действовать как вредное сопротивление.

Если бы Остроградский не был вынужден искать занятий вне Академии, будучи вполне обеспечен хорошим содержанием, то его математический талант был бы без сомнения плодотворнее. Несмотря, однако, на все это Остроградский с честью совершил свою ученую карьеру и занял высокое место между современными математиками».

Сохранилось множество воспоминаний о том, каким профессором он был. Вот лишь некоторые из них.

Генерал от инфантерии Людвиг Дракке в воспоминаниях о кадетском корпусе писал: «одноглазый и весьма тучный Остроградский, приезжавший в корпус обыкновенно на публичные экзамены и наводивший страх на нас – кадет – в большинстве, плохих математиков».

Академик Алексей Крылов писал: «Мой отец с 1842 г. до 1850 учился в Первом кадетском корпусе, после чего до 1857 г. служил в артиллерии. Он хорошо помнил Остроградского по его посещениям корпуса и присутствию на уроках, причем Остроградский сам спрашивал кадет.

Раз и моему отцу пришлось отвечать Остроградскому. Был урок геометрии. Входит Остроградский, задаёт стоящему у доски кадету ряд вопросов, тот отвечает очень плохо или молчит.

– Кто у вас тут посильнее?

Кадеты отвечают:

– Крылов, ваше превосходительство; он у нас силач.

– Выходи, Крылов, поборемся, – и, встав во весь свой громадный рост, как бы в позу борца, стал задавать вопросы; остался доволен ответами:

– Вижу, ты молодчина: садись, да смотри, учись хорошенько».

«Имея весёлый нрав, он любил нередко пошутить и со своими слушателями, перемежая свои лекции и беседы общими рассуждениями о предметах, не относящихся к избранной теме. Ученым занятиям он предавался порывами, нередко оставляя их на более или менее продолжительное время», – говорится в словаре А. Половцова.

Деятельность академика Остроградского не могла пройти мимо Николая I.

Государь несколько раз инкогнито посещал его лекции и решил пригласить этого яркого малоросса к воспитанию своих сыновей. И Александр II, и все три его брата учились математике у Остроградского. Великий князь Константин Константинович подчёркивал, что и его отец, и его дяди получили у Михаила Васильевича прекрасную математическую подготовку.

Там и произошло знакомство с поэтом Василием Жуковским, а тот, в свою очередь, свел их с Тарасом Шевченко.

Крепостной Энгельгардтов начал беседу с полтавским помещиком с того, что предложил освободить мужиков. Остроградский обещал «непременно это сделать» и в 1837 году, и двадцатью годами позже. Но выполнил обещание академика не сам ученый, а его ученик Александр II своим манифестом 1861 года.

Однако несмотря на такой «наезд», у них установились теплые отношения. Шевченко писал в 1858 году:

«От И. Д. Старова поехали мы с Семеном (С. С. Гулак-Артемовский, тенор Императорских театров, автор оперы «Запорожец за Дунаем» – прим, ред.) к М. В. Остроградскому. Великий математик принял меня с распростёртыми объятиями как земляка и как надолго отлучившегося куда-то своего семьянина. Спасибо ему. Остроградский с семейством едет на лето в Малороссию, пригласил бы, говорит, и Семена с собою, но боится, что в Полтавской губернии сала не хватит на его продовольствие».

Когда Тарас Григорьевич умирал, Остроградский не отходил от его постели.

Остроградский говорил по-русски с изрядным полтавским акцентом, который сохранялся всю его жизнь. Он был из тех людей, которые почти не усваивают норм произношения другого диалекта или иностранного языка, поскольку не слышат разницы между тем, как говорят они, и как говорит носитель языка. Писал по-французски он хорошо, а говорил хоть и свободно, но, скорее всего, с таким же акцентом, как и по-русски.

Сын Остроградского Виктор в своих воспоминаниях описал один забавный случай. Когда великий математик встретил свою старенькую тетушку, та, услышав его неизменный малороссийский акцент, с досадой заметила: «Ах, Миша, Миша… и чему ты научился в Париже. Ты даже по-русски хорошо не выучился как следует говорить».

Каждое лето из Петербурга Остроградский ездил в свои владения. Сначала сам, потом с женой и детьми. Там он на глазах своих мужиков купался в речке нагишом и распугивал своим видом девок и ребятишек.

К концу жизни он пересмотрел свои атеистические убеждения и увлекся мистикой. Профессор Николай Жуковский так характеризовал его поздние философские взгляды: «Заимствовав в центре учёного мира свои глубокие познания, М. В. остался по характеру тем же хохлом, каким был его отец. Может быть, влияние французских мыслителей сказалось несколько в его внутреннем миросозерцании, но под конец жизни влияние это сгладилось».

Остроградский обладал крепким здоровьем, редко болел и свободно переносил резкие температурные и климатические перемены. В петербургском климате он не кутался и ходил по лужам без галош. По выражению академика А. Н. Крылова, «крепости организма Михаила Васильевича мог позавидовать сам Тарас Бульба, ибо даже тогдашней септической хирургии и полу знахарской медицине понадобилось четыре месяца, чтобы свести его в могилу».

Лето 1861 г. Остроградский проводил в Полтавской губернии в селе Генераловка и много купался. Во время купания слуга брата заметил на его спине нарыв. Была произведена операция, после которой больной почувствовал некоторое облегчение и начал «рваться в Петербург, о котором твердил постоянно и прежде в самое трудное время», как говорится в записках лечившего академика врача Коляновского. Было решено ехать через Полтаву и Харьков, где можно было получить квалифицированную медицинскую консультацию.

Но до города, где он когда-то учился, академик не доехал. 20 декабря 1861 г. (1 января 1862 г.) Остроградский скончался в Полтаве и был погребен в Пашенном рядом с родителями.

Классик зарубежной литературы

Николай Васильевич Гоголь родился в непростом месте и в непростой семье. Причем в настолько непростой, что в пантеоне украинства ему места не нашлось. Не было среди его родни ни поротых на конюшне крепостных, ни «жертв российского империализма». А кто же был?

По отцу Николай Васильевич является потомком гетманов Петра Дорошенко и Ивана Скоропадского, а по матери – родственником александровского министра Трощинского, в чьей семье и работал многие годы отец писателя Василий Афанасьевич Гоголь-Яновский. Это семейство было также роднёй будущего канцлера Кочубея и, стало быть, казнённого по доносу Мазепы судьи Василия Кочубея. Так что в родстве и свойстве у Гоголя была вся малороссийская знать со времен Хмельницкого, а то и ранее.

По прямой же линии в его родословной есть разночтения – дед Гоголя, поповский сын и секунд-майор Афанасий Демьянович писал: «Предки мои фамилией Гоголи, польской нации; прапрадед Андрей Гоголь был полковником могилевским, прадед Прокоп и дед Ян Гоголи были польские шляхтичи; из них дед по умертвии отца его Прокопа, оставя в Польше свои имения, вышел в российскую сторону и, оселясь уезда Лубенского в селе Кононовке, считался шляхтичем; отец мой Демьян, достигши училищ киевской академии (где и название по отцу его, Яну, принял Яновского), принял сан священнический и рукоположен до прихода в том же селе Кононовке».

Однако никакого Андрея Гоголя история не знает, а Могилев-Подольский полковник был Евстафием (Остапом). Именно это разночтение и породило имена сыновей Тараса Бульбы Гоголь – Остапа и Андрия. О дедушке классика известно, что «грамоте читать и писать по-русски, по-латыни, польски, немецки и гречески умеет». Его сын Василий Афанасьевич сочинял для Трощинского пьесы на малороссийском наречии и ставил их в Кибенцах – имении экс-министра.

Кто же были зрителями и гостями там?

Гоголь

С детства Гоголь запомнил их и затем изобразил в «Ревизоре». Самого действительного тайного советника Дмитрия Трощинского он понизил на четыре класса до городничего, попечителя богоугодных заведений, автора «Энеиды» Ивана Котляревского изобразил в виде Земляники, а судью Федора Паскевича, отца фельдмаршала и полного кавалера ордена св. Георгия, нарёк Ляпкиным-Тяпкиным, намекая на тройную фамилию судейского сына. В почтмейстере же Шпекине угадывается служивший на почте отец автора комедии.

Мать писателя Мария Ивановна Гоголь-Яновская вспоминала в письме Сергею Аксакову от 3 апреля 1856 г.: «Иногда экспромтом сочиняли комедии и играли в Кибинцах в театре Трощинского, на дворе его выстроенном; в нем играли и дворовые люди довольно хорошо, но больше были благородные актеры, дети В.В. Капниста, иногда и он сам. Князь Хилков (муж незаконной дочери Трощинского Скобеевой) был большой комик, и жена его играла, и мы все, случающиеся там, муж мой и я. В.В. Капнист уверил всех, что я буду хорошо играть, и для поддержания себя находил игру мою отличной. (…)

Мы с мужем моим, которого Д. И. Трощинский очень любил, жили безвыездно у него; нельзя было проситься домой: в последнее время сердился до болезни, когда узнавал о помышлении нашем ехать домой, и гостям было трудно уезжать, чтобы его не тревожить; и когда начиналось провожание гостей, то старик бывал очень не в духе; и ненадолго оставалось в доме без больших собраний, – скоро опять съезжались».

Пантелеймон Кулиш писал: «Трощинский отдыхал в сельском уединении посреди близких своих домашних и земляков. Отец Гоголя был с Трощинским в самых приятельских отношениях. Оригинальный ум и редкий дар слова, каким обладал сосед, были оценены вполне воспитанником высшего столичного круга. С своей стороны Вас. Аф. Гоголь не мог найти ни лучшего собеседника, как бывший министр, ни обширнейшего и более избранного круга слушателей, как тот, который собирался в доме Трощинского.

В то время Котляревский только что выступил на сцену со своею «Наталкою-Полтавкою» и «Москалем-Чаривныком». Комедии из родной сферы, после переводов с французского и немецкого, понравились малороссиянам, и не один богатый помещик устраивал для них домашний театр. То же сделал и Трощинский. Собственная ли это его была затея, или отец Гоголя придумал для своего патрона новую забаву, не знаем, только старик Гоголь был дирижером такого театра и главным его актером. Этого мало: он ставил на сцену пьесы собственного сочинения, на малороссийском языке. К сожалению, все это считалось не более как шуткою, и никто не думал сберегать игравшиеся на кибинском театре комедии».

В упомянутой пьесе Котляревского «Москаль-чарівник» был такой диалог:

«Солдат. (…) У нас пословица есть: хохлы никуда не годятся, да голос у них хорош.

Михайло. Нікуди не годяться? Ні, служивий, така ваша пословиця нікуди тепер не годиться. Ось заглянь у столицю, в одну і в другу, та заглянь в сенат, та кинь по міністрах, та тогді і говори – чи годяться наші куди, чи ні?»

Ничего подобного не мог бы произнести никто из персонажей литературы угнетённых веками народов. Ни в какой другой литературе. Только в малороссийской.

После учреждения императором Александром I министерств сразу три малоросса стали руководить ключевыми направлениями государственной жизни: бывший екатерининский фаворит Петр Завадовский создавал систему народного просвещения, Дмитрий Трощинский сначала возглавлял министерство уделов, а затем – юстиции. И, конечно, министр внутренних дел Российской империи Виктор Кочубей (будущий канцлер и племянник канцлера Безбородки, крестный Николая Васильевича), в имении которого, на хуторе близ Диканьки, согласно Гоголю, проходили известно какие вечера.

Современные украинские историки и политики очень любят рассуждать о том, что Россия колонизировала земли нынешней «незалежной», а её жители пребывали под тяжким гнётом «москалей». Однако факты говорят совсем о другом. При Екатерине Великой малороссийская шляхта была полностью уравнена в правах с великороссийской, получив доступ на самые высшие этажи тогдашней власти.

Если брать традиционные колониальные державы, то в них вы не найдете представителей автохтонного населения колоний на руководящих постах державы. Можете ли вы назвать хоть одного министра Луи-Филиппа или первых трех французских республик и двух империй родом из сенегальской деревушки? А видного британского парламентария георгианской или викторианской эпохи из брахманов? Вот то-то! А российского канцлера-малоросса, не говоря уже о министрах и фельдмаршалах, – запросто.

Вот в такой среде жили дед и отец классика, а сам он пребывал до отъезда в столицу.

Литературовед Александр Пыпин писал: «Жизнь в деревне до школы и после, в каникулы, шла в полнейшей обстановке малорусского быта, панского и крестьянского. В этих впечатлениях был корень позднейших малорусских повестей Гоголя, его исторических и этнографических интересов; впоследствии из Петербурга Г. постоянно обращался к матери, когда ему требовались новые бытовые подробности для его малороссийских повестей.

Влиянию матери приписывают задатки религиозности, впоследствии овладевшей всем существом Г, а также и недостатки воспитания: мать окружала его настоящим обожанием, и это могло быть одним из источников его самомнения, которое, с другой стороны, рано порождалось инстинктивным сознанием таившейся в нем гениальной силы».

Сам же Гоголь так решал вопрос своей национальной идентичности. В 1844 году он отвечал на запрос Александры Осиповны Смирновой-Россет: «Скажу вам одно слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская, потому что это, как я вижу из письма вашего, служило одно время предметом ваших рассуждений и споров с другими.

На это вам скажу, что сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому пред малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и как нарочно каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, – явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характера, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве».

Ходило много легенд о надругательстве над прахом Гоголя. Однако кроме сказок и неподтвержденных историй есть два факта посмертного глумления, от которых никуда не уйти.

Первый из них – тот факт, что школьникам независимой Украины предложено изучать творчество Николая Васильевича в курсе (вдумайтесь!!!) «Зарубежная литература». Думаю, тут комментарии излишни.

Второй – перевод на державную мову «Тараса Бульбы», вышедший в 1998 году. В подзаголовке его сказано: «Редакция Ивана Малковича и Евгения Поповича на основе перевода Николая Садовского. Редакция перевода осуществлена над вторым, переделанным авторским изданием 1842 года с учётом первого авторского издания 1835 года».

Вот лишь некоторые цитаты (русский оригинал и курсивом современный украинский перевод).

«И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно.

І лицарі, що зібралися зі всієї широкої України, чоломкались один з другим.

…нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, – резкая черта, которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин.

…треба було мати холоднокровну поставу запорожця, щоб, слухаючи все це, зберігати на обличчі байдужу міну, не зморгнувши й вусом, – прикметна риса, якою й досі відрізняється від інших слов'ян українець.

Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей.

Бували й по інших землях товариства, а такого, як на нашій землі, не було ніде.

Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею.

Степ що далі, то все кращав. Тоді увесь наш південь, увесь той простір аж до самого Чорного моря був неторканою зеленою пустелею».

Гоголь оставил целый мир, где жили старосветские помещики, глотал вареники Пацюк летал на черте в Петербург кузнец-богомаз Вакула. А еще городские помещики Добчинский и Бобчинский, уютный и хлебосольный дом Собакевича… Сытное и спокойное житьё-бытьё, лишь изредка потревоженное всякими прохвостами и авантюристами. И Тарас Бульба со своими товарищами, списанные с нескольких поколений предков писателя, преданные своей русской вере, и петербургские повести, предвосхитившие и Р. Стивенсона, и О. Уайльда.

Только вот этот мир, связывавший Миргород и хутор близ Диканьки с имперской столицей никак не вписывается в мифологию украинства, построенную на ненависти и зависти. И тот, кто читал Гоголя, вполне способен очертить мелком круг и защититься от всякой нечисти, вроде Вия, выбирающегося на свет Божий из преисподней то в лице неуравновешенного адвоката Михновского, то атамана-маньяка Семесенко и наркома-фанатика Скрипника, то диоксинового «мессии» Ющенко и прочего Вятровича.

Часть третья

Кирилл, Мефодий и жлобство

В основе украинского мифа лежит жизнь и творчество Тараса Шевченко. В этой части книги мы познакомимся с людьми и обстоятельствами, благодаря которым этот персонаж стал не просто жлобом с задатками, привезённым помещиком Энгельгардтом в столицу. Личность самого “Кобзаря” прекрасно изучена и патентованными шевченковедами, и Олесем Бузиной. Здесь же речь пойдёт о его спасителях из рабства и товарищах по Кирилло-Мефодиевскому братству.

Уманская резня. «Пик освободительной борьбы украинского народа» или этническая чистка?

21 июня 1768 года гайдамаками была взята Умань (ныне – Черкасская область), после чего несколько дней шла резня еврейского и польского населения. Это событие стало одной из основополагающих частей украинского мифа и вдохновляло погромщиков более поздних времён на повторение зверств. Как это было и кто прославил убийц, мы расскажем в этой статье.

Предательство со всех сторон

Местечко Умань принадлежало графу Салезию Потоцкому. Ещё в 1749 году на город впервые напали бандиты, именовавшие себя гайдамаками: они сожгли часть Умани и убили многих поляков и евреев, находившихся там. В 1761 г. граф отстроил город и учредил в нем ярмарку; в это время здесь проживало около 450 евреев.

В 1768 году на правом берегу Днепра, принадлежащем Речи Посполитой, началось крестьянское восстание, участники которого – местные крепостные и беглые запорожские казаки – назвались гайдамаками. Их возглавил российский подданный Максим Железняк (Зализняк).

В июне в хорошо укрепленной Умани нашли убежище тысячи евреев и поляков из соседних местечек.

Когда повстанцы двинулись на Умань, губернатор (управляющий графа и комендант) Младанович послал против них местных казаков под командованием сотника Ивана Гонты. Однако тот, несмотря на богатые подарки, полученные от еврейской общины, перешел на сторону гайдамаков и вместе с ними осадил Умань, перебив всех евреев и поляков, не успевших укрыться за городскими укреплениями.

Уманская резня. Рис. Т. Шевчнко

Вскоре отряды Железняка и Гонты ворвались в Умань (по некоторым сведениям, их впустил Младанович, положившись на обещание Гонты пощадить поляков). Около трех тысяч евреев укрепились в синагоге и под руководством Лейбы Шаргородского и Моше Менакера отразили натиск гайдамаков, пытавшихся взять ее штурмом. Повстанцы разрушили здание пушечным огнем, и все защитники погибли.

Сам Железняк на допросе скромно вспоминал: «Как скоро в местечко Умны вошли, то хотя по нас и было из одной прежде пушки, а потом из мелкого ружья выстрел, однако нам никакого урону, кроме одного человека, не учинено».

Всего в ходе резни в Умани, продолжавшейся три дня, было убито около 20 тыс. евреев и поляков, в том числе и сам Младанович. Когда он перед смертью напомнил Гонте о его обещании, тот возразил: «Но ведь и ты изменил данному евреям слову не выдавать их мне».

«Резня была так велика и ужасна, что кровь зарезанных стояла в синагоге повыше порогов… Потом буяны вынесли из синагоги все свитки Торы, разложили их по улицам города и верхом проезжали по ним… Трупы убитых евреев десятками тысяч валялись по городу…

Их подвергали мучительным истязаниям: рубили, кололи, четвертовали и колесовали, они же с радостью принимали смерть, а Богу своему всё-таки не изменили… Малюток отрывали от грудей своих матерей и колесовали…. Один буян заколол на одном чурбане несколько сот евреев… Дети пострадали за грехи своих отцов и матерей.

Валявшиеся трупы бросали за лишь (?) от города; ручьи крови всюду виднелись. Трупы сделались добычей свиней и собак. Резня эта продолжалась восемь дней. Спустя несколько времени Гонта объявил приказ, что никто не смеет скрывать у себя еврея; кто ослушается, голова того будет рассечена», – описывал происшедшее чудом спасшийся еврей-аноним, чей рассказ представил историк Элияху Галант в Нежине в 1895 году.

«Из местечка Умны, – поинтересовались у Железняка следователи, – ты и сотник Гонта с командами почему на здешнее место, на котором вы с казаками взяты под караул, выступили?»

И получили такой ответ: «Из местечка Умны я и сотник Гонта вышли потому, что от великого побитого народу жить было не можно».

Писатели прославляют

Колиивщина стала частью национального мифа благодаря поэме Тараса Шевченко «Гайдамаки» (1841).

В «Предписаниях» (рус. – примечаниях) к поэме Шевченко ссылался на работы, послужившие источником вдохновения: труды Бантыша-Каменского, «Энциклопедический лексикон» А. Плюшара, «Историю Королевства Польского» Е. Бендтке. Также Шевченко пользовался рукописью труда М. А. Максимовича «Сказание о Колиивщине» и польской мемуарной литературой. Среди источников и слышанные в детстве рассказы его деда, который был свидетелем восстания.

В поэме впервые происходит прославление погрома, не скрываются антисемитские и полонофобские интонации, есть и русофобия, хотя и в меньшем объеме.

«Неистовый» Виссарион Белинский в статье «Гайдамаки. Поэма Т. Шевченко» пишет в свойственной для него манере: «…новый опыт спиваний г. Шевченка, привилегированного, кажется, малороссийского поэта, убеждает нас ещё более, что подобного рода произведения издаются только для услаждения и назидания самих авторов: другой публики у них, кажется, нет.

Если же эти господа кобзари думают своими поэмами принести пользу низшему классу своих соотчичей, то в этом очень ошибаются: их поэмы, несмотря на обилие самых вульгарных и площадных слов и выражений, лишены простоты вымысла и рассказа, наполнены вычурами и замашками, свойственными всем плохим пиитам…

Что касается до самой поэмы г-на Шевченко «Гайдамаки», здесь есть всё, что подобает каждой малороссийской поэме: здесь ляхи, жиды, казаки; здесь хорошо ругаются, пьют, бьют, жгут, режут».

А вот его оценка данная знаменитым русским критиком личности Кобзаря: «…здравый смысл должен видеть в Шевченке осла, дурака и пошлеца, а сверх того, горького пьяницу, любителя горелки по патриотизму хохлацкому» (из письма Белинского Павлу Анненкову).

Николай Гоголь так отозвался о поэзии Шевченко: «Дёгтю много, и даже прибавлю, дегтю больше, чем самой поэзии… Дай язык…» (из работы Г. П. Данилевского «Знакомство с Гоголем»).

В том же духе оценивает поэму в письме к нему от 25 июля 1846 г. приятель Шевченко Пантелеймон Кулиш: «Это торжество мясников, а драма Ваша – кровавая бойня, от которой поневоле отворачиваешься». Он же критиковал «цинизм Шевченко», назвав его музу «полупьяной и распущенной».

Антисемитские нотки звучат и в других произведениях Шевченко:

Поэт сокрушается о «запроданих жидам» родных степях («Розрита могила», 1843) и православных церквях (Тарасова ніч, 1838). Обращается к одной из столиц казачества Чигирину, который спит «повитий жидовою» («Чигрине, Чигрине, всё на світі гине…», 1844), и самой Запорожской сечи, которая «жидовою поросла». (Великий льох, 1845)

Мотив о неправедном богатсве евреев, служивших экономическим агентами польских панов звучит в поэзии Шевченко регулярно:

А препоганії пани

Жидам, братам своїм хорошим,

Остатні продають штани…

(«І виріс я на чужині…», 1848)

Черным для украинского крестьянина – лирического героя Шевченко – становится деть, когда «жиди в селі з грішми (деньгами – Ред.) появились» (Княжна, 1847). Последнюю корову «жидам продав» отец (Сон, 1844). Не ограничиваясь последними штанами и бурёнками, евреи скупают и краденное (Кавказ, 1845).

Однако Шевченко, конечно же, был не последним литератором, писавшим о гайдамаках, Колиивщине и взятии Умани. Григорий Данилевский написал роман «Уманская резня», где не сочувствовал жертвам, а автор бессмертной пьесы «За двумя зайцами» Михаил Старицкий оставил после себя и прозу, правда, на русском языке, на эту тему.

Историки утверждают

Основными источниками, благодаря которым мы знаем об этой кошмарной резне, являются воспоминания очевидцев, чудом избежавших гибели – детей Младановича и нескольких евреев-анонимов.

Их подверг тщательному анализу киевский профессор Владимир Антонович, заметивший, что «современники-мемуаристы, принадлежавшие к потерпевшей стороне, оставили нам лишь яркие картины пожаров, убийств и грабежа, сопровождавших катастрофу; но о поводах, вызвавших эти печальные явления, о причинах, которые довели постепенно народ мирный, земледельческий, стремившийся к прочной, оседлой и хотя сколько-нибудь обеспеченной и спокойной жизни, они или вовсе не упоминают, или же говорят в самых общих выражениях.

По их мнению, страшное народное волнение в Украине было, с одной стороны, плодом якобы дипломатической интриги России, с другой – результатом врожденного будто бы южнорусскому народу варварства, его злой природы и главное – страсти к грабежу».

Так противоречивость оценок оказалась не только в художественной литературе, но и в трудах уважаемых историков.

Но и Антонович не пытается ничего ни приукрасить, ни скрыть. Будучи добросовестным историком, он воссоздаёт картину случившегося и, в частности, персону одного из вождей повстанцев – Гонты.

Изучив и воспоминания очевидцев, и местные источники, он обнаружил, что Гонта был вполне зажиточным казаком, женатым на единоверке и имевшим четырёх дочерей и сына. Так что приходские книги полностью разоблачают придуманную Тарасом Шевченко историю об убийстве жены-католички и сыновей.

Много и другого, сопоставив факты, выяснил этот историк. Например, «в действиях Гонты гораздо более желания смягчить расправу, чем усилить её, и во многих случаях он, очевидно, прибегает к всевозможным компромиссам и хитростям для того, чтобы исторгнуть ту или другую жертву от ярости народного озлобления; он старается оттянуть время, делает распоряжения будто грозные для жертв, но в сущности имевшие целью спасти их и т. п.».

Но, как и полтора века спустя Петлюра, он был бессилен перед собственным войском и не стал перечить «воле народа».

В курсе еврейской истории Семёна Дубнова, своего рода канонической версии, принятой для этого народа, говорится:

«…когда гайдамаки ворвались в город, то они прежде всего бросились на евреев, метавшихся в ужасе по улицам: их зверски убивали, топтали копытами лошадей, сбрасывали с крыш высоких зданий; детей поднимали на концы пик, женщин мучили. Масса евреев, числом до трёх тысяч человек, заперлась в большой синагоге. Гайдамаки приставили к дверям синагоги пушку, двери были взорваны, разбойники проникли в синагогу и превратили её в бойню.

Покончив с евреями, гайдамаки принялись за поляков; многих они перерезали в костёле; губернатор и все прочие паны были убиты. Улицы города были усеяны трупами или изувеченными, недобитыми людьми. Около двадцати тысяч поляков и евреев погибло во время этой уманской резни».

Во времена Железняка и Гонты еще не было кондиционеров, которые «взрывались» и никто не додумался до того, что евреи и поляки сами себя сожгли, но историк Николай Костомаров высказывался в этом направлении, оправдывая действия гайдамаков:

«…Паны, ленясь управлять имением сами, отдавали их в аренду иудеям с полным правом господства над мужиками. И тут-то не было предела истязаниям… Отдавать имения в аренду казалось столь выгодно, что число иудеев-арендаторов увеличивалось все более и более, и Южная Русь очутилась под их властью.(…) Крестьянам не дозволялось ни приготовлять себе напитков, ни покупать их иначе как у жидов, которым пан отдаёт корчму в аренду».

«…Самое ужасное остервенение показывал народ к иудеям, – отмечал Костомаров. – Они осуждены были на конечное истребление, и всякая жалость к ним считалась изменою. Свитки Закона были извлекаемы из синагог, казаки плясали на них и пили водку, потом клали на них иудеев и резали без милосердия; тысячи иудейских младенцев были бросаемы в колодцы и засыпаемы землею…».

Советские историки пытались представить Колиивщину и всю Гайдаматчину как социальную революцию тогдашнего «пролетариата», то есть крестьян (представителей разных национальностей), стремившихся «воссоединиться с русским народом». По этому лекалу создан и фильм режиссёра Ивана Кавалеридзе 1933 года «Колиивщина».

А вот украинские идеологи ныне заявляют так, как, например, Сергей Грабовский: «На мой взгляд, ни тотальное осуждение Колиивщины и её участников как «ревунов», «бандитов», «убийц», ни не менее тотальная их героизация как «борцов за свободу украинской нации» не выдерживают научной критики».

И он переходит разоблачению «руки Кремля», ссылаясь на фальшивый манифест Екатерины Великой, который любил цитировать Железняк: «А чем была «Золотая грамота» с призывами «истребить с Божьей помощью всех поляков и жидов», якобы подписанная лично Екатериной II? Ее зачитывали гайдамакам перед церемонией «освящения ножей», свидетелей этого события – которое в немалой степени, если не в решающей мере инициировала жестокость участников Колиивщины, – было немало. Так что «Золотая грамота», бесспорно, существовала. Но… пропала».

Национальная память

Вослед историкам идут и идеологи – специалисты по «национальной памяти».

В Умани открыт памятник Гонте и Железняку. На его открытии Иоанн, «митрополит Черкасский и Чигиринский УПЦ Киевского патриархата», сказал:

«Подвиг Гонты и Железняка напоминает слова Спасителя: возлюби ближнего своего, как самого себя. Поэтому любя свой род, любя свой народ, они пошли на этот подвиг. Память о них мы будем уважать вечно. Они всегда будут героями Украины. Сегодня современные герои Украины повторяют их подвиг и дадут отпор тем, кто посягнул на наше государство».

«Скорее всего, сам Гонта никого из у минчан не убивал, поскольку даже предвзятый польский суд не акцентировал на этом внимание. Но он был одним из вожаков восстания, полковником своей крестьянской армии и, безусловно, нес опосредованную ответственность за смерть невинных жертв», – пишет карманный еврей бандеровцев Иосиф Зисельс.

«С одной стороны, фигуры Гонты и Железняка олицетворяют собой пик освободительной борьбы украинского народа в ту эпоху. С другой – речь идет о трагических страницах нашей истории, и очень важно не просто помнить о прошлом, но и делать из него должные выводы. Само открытие памятника можно приветствовать, но после этого должна начаться спокойная и серьезная общественная дискуссия, затрагивающая проблемные моменты нашей истории.

Ведь и этот памятник можно трактовать и как символ раскола страны по религиозному и национальному принципу, и как попытку понять легитимное стремление украинцев творить свою национальную историю и строить независимое государство», – заявил глава украинской грекокатолической церкви Святослав (Шевчук). И это при том, что все униаты, находившиеся в Умани, и других охваченных восстанием населенных пунктах, были перебиты гайдамаками.

В Умани проходит фестиваль современной украинской музыки «Гонта-Фест». Организатор – «Гонта-центр» при поддержке Уманского горсовета, мэра Александра Цебрия, генеральний спонсор фестиваля – бывший глава «Укравтодора», уманский бизнесмен Бахтияр Сапаров. Призовой фонд фестиваля – 50 тысяч гривен.

«С хама не будет пана». Как лучшие люди России выкупили Тараса Шевченко, и чем он за это отплатил

Все советские школьники, а украинские – особенно, знали, что был сельский мальчик Тарас, рано осиротевший и очень стремившийся к знаниям. И была у того хлопца одна беда – он являлся крепостным. Лучшие люди России выкупили его на свободу. Правда ли это? Сущая правда, да не вся!

1 июня 1838 года Тарас Григорьевич Шевченко окончательно перестал быть крепостным Павла Васильевича Энгельгардта. Так в 24 года этот, безусловно, талантливый персонаж смог начать самостоятельную жизнь свободного человека.

А теперь разберёмся в том, кем был получивший «вольную», благодаря кому она ему досталась и как он ею распорядился. И мы поймём, почему книга Олеся Бузины «Вурдалак Тарас Шевченко» вызвала такую ярость у жрецов культа Кобзаря и классиков укрсучлита (современной украинской литературы).

«Я ридаю, як згадаю…»

Тарас Григорьевич Шевченко родился крепостным. И родители его родились крепостными. А вот дед его – нет. Он стал им в не детском возрасте, а в юности успел поучаствовать в Колиивщине и Уманской резне. Более того, Иван Шевченко был долгожителем и успел узнать то, что его младший внук получил «вольную», и даже, возможно, подержал в руках издание поэмы «Гайдамаки», написанной во многом по его рассказам.

С детства у нас засел в мозгах образ подневольного крестьянина: бедный, неграмотный, униженный, обязательно поротый и работающий на пана. Во многом благодаря творчеству Шевченко мы не можем себе представить ничего иного. И тем не менее, если взглянуть на Тараса и его отца, то картина перестаёт быть линейной.

Бедным семейство Шевченко было, да не всё. Его родственник Варфоломей сам заработал себе на выкуп. Более того, Григорий Иванович, отец Тараса, сам уходил на отхожие промыслы и, не будь таким плодовитым и проживи подольше, вполне мог заработать на «вольную» для себя и семьи. Но, увы, ранняя смерть и очень здоровое потомство (все его дети от двух жён выжили и были здоровы) не позволили ему воспользоваться александровским указом «О вольных хлебопашцах».

Неграмотными ни Григорий Иванович, ни Тарас не были. Более того, полноценное начальное образование получили, писали без грубых ошибок и очень любили читать. Да, вокруг было полно безграмотного люда, никуда за пределы своего села не выбиравшегося, и ему было так вполне комфортно, ведь никакой жизни иной он не ведал.

А вот семейство Шевченко ещё как ведало и справедливо считало себя униженным до крайности. Старик Иван, будучи неплохим сапожником, прекрасно знал, что, если бы он в екатерининские времена зацепился в городе, то был бы записан в мещанское сословие и смог бы вести вполне вольное и безбедное существование. Григорию со своими детьми довелось попутешествовать по окрестным губерниям, и он видел, как живут другие люди, которые свободны от тягла и работают исключительно на себя.

Шевченко. Автопортрет,

1843 год

Были ли пороты? Насчёт деда и родителей Тараса таких сведений не имеется, а вот самому классику перепадало не раз. Ведь после смерти отца он попал к хозяину в дворовые, а там без «лещей», тумаков и розог никак не обходилось. Предупреждал же Григорий Иванович о своём младшем сыне от первой жены:

«Сыну Тараса из моего хозяйства ничего не надо; он не будет простым человеком: из него будет или что-то очень хорошее, или великий лентяй. Для него моё наследство или ничего не будет значить, или ничем не поможет».

Да и сам помещик попался Шевченко какой-то неправильный.

Вот прежний пан – это сила, служить такому сам Бог велел! Василий Энгельгардт был племянником самого светлейшего князя Потёмкина-Таврического и получил долю наследства великого человека! И при этом не изувер, как растерзанный своими крепостными фельдмаршал Михаил Каменский.

Да вот беда, признал он своих байстрюков законными преемниками, и досталось семейство Шевченко Павлу Васильевичу. А Тарас Григорьевич, как его братья и сёстры, в законном браке рождены, а не явились следствием конкубината. И как теперь служить бес знает кому?

«Тяжко-важко в світі жити»

«Я часто думаю: что случилось бы, если бы казачок Энгельгардту не понадобился? А ничего! Просто в украинской глуши спился бы ещё один провинциальный маляр с мутными от сивухи глазами – точь-в-точь такой, как изображён сегодня на стогривенной купюре», – заметил Олесь Бузина.

Позднее Тарас Григорьевич так вспоминал своего хозяина:

«Мой помещик, в качестве русского немца, смотрел на казачка более практическим взглядом и, покровительствуя моей народности на свой манеръ, вменялъ мне в обязанность только молчание и неподвижность в углу передней, пока не раздастся его голос, повелевающий подать тут же возле него стоящую трубку, или налить у него перед носом стакан воды. По врожденной мне продерзости характера, я нарушал барский наказ, напевая чуть слышным голосом гайдамацкие унылые песни и срисовывая украдкою картины суздальской школы, украшавшие панские покои. Рисовал я карандашом, который – признаюсь в этом без всякой совести – украл у конторщика.

Барин мой был человек деятельный: он беспрестанно ездил то в Киев, то в Вильно, то в Петербург и таскал за собою, в обозе, меня для сидения в передней, подавания трубки и тому подобных надобностей. Нельзя сказать, чтобы я тяготился моим тогдашним положением: оно только теперь приводит меня в ужас и кажется каким-то диким и несвязным сном. Вероятно, многие из русского народа посмотрят когда-то по-моему на своё прешедшее».

Павел Васильевич справедливо видел в Тарасе недобросовестного бездельника и к тому же мелкого воришку. Ну, как такого не выпороть? Вот вы бы как поступили на месте господина Энгельгардта в таком случае? Дальше читаем воспоминания Шевченко, который в Вильно дожидался барина, рисовал атамана Платова при ворованной свече и прозевал его приезд:

«Уже я добрался до маленьких козачков, гарцующих около дюжих копыт генеральского коня, как позади меня отворилась дверь, и вошёл мой помещик, возвратившийся с бала. Он с остервенением выдрал меня за уши и надавал пощёчин – не за моё искусство, нет! (на искусство он не обратил внимания) а за то, что я мог бы сжечь не только дом, но и город. На другой день он велел кучеру Сидорке выпороть меня хорошенько, что и было исполнено с достодолжным усердием».

Павел Васильевич убедился, что полезным в хозяйстве навыкам Тарас необучаем: поварским искусством овладеть не смог, лакей недобросовестный, пахать и сеять необучен. А то, что когда-то «пас ягнята за селом», так это все негородские дети проходили. Ну, выучил в Варшаве польский язык, подумаешь? И кому нужно это умение за пределами Варшавы и Вильно? И отдал он казачка сначала Виленскому университетскому преподавателю, портретисту Яну Рустему.

Кстати, от польского мятежа Энгельгардт со своим казачком заблаговременно уехали в великорусские губернии. Там, конечно, тоже холера, зато не стреляют. В столице пан спровадил Тараса г-ну Ширяеву в обучение малярскому делу. Сам Шевченко характеризовал своего учителя так: «Ширяев соединял в себе качества дьячка-спартанца, дьякона-маляра и другого дъячка-хиромантика».

Пока Шевченко обучался, вернее был на побегушках и в услужении у Ширяева, его заметили вполне достойные и уважаемые люди. Первым был его земляк, художник Иван Сошенко. И сам Тарас, и его благодетель, вспоминают об этом знакомстве одинаково: молодой крепостной рисовал статуи в Летнем саду и там его заметил живописец и стал приваживать к себе на квартиру.

«Цариця-небога»

Со временем Сошенко познакомил ученика маляра со статусными знакомыми – конференц-секретарём Академии, уроженцем Пирятина Василием Григоровичем, композитором графом Михаилом Виельгорским, академиками живописи Карлом Брюлловым и Алексеем Венециановым. Все эти люди были уважаемыми и влиятельными.

Но особенно воспылал жалостью к крепостному самородку воспитатель наследника престола и автор слов государственного гимна, поэт Василий Андреевич Жуковский. Казалось бы, этот бастард помещика Бунина должен был бы сочувствовать Энгельгардту, ведь их происхождение и воспитание очень похоже (только Василия Андреевича узаконил не отец, а сосед), но случилось противоположное.

При встречах с уважаемыми людьми Тарас мастерски изображал жертву произвола и выжимал скупые мужские слёзы. В конце концов, уважаемые люди попали под обаяние даровитого крестьянина:

«Тяжко-важко в світі жити

Сироті без роду:

Нема куди прихилиться,

Хоч з гори та в воду!»

И уважаемые люди решили действовать – найти деньги на выкуп. В то время как раз в мастерской Брюллова лежал незаконченный портрет Жуковского, который, по завершении работ, можно было разыграть в лотерею и таким образом выкупить у Энгельгардта мужичка.

Но сначала автор «Последнего дня Помпеи» решил предложить Павлу Васильевичу освободить Тараса бесплатно, «из любви к искусству». Тот, разумеется, отказал. Затем к Энгельгардту пришёл Венецианов, чтобы выяснить приемлемую сумму. Дело сдвинулось.

Профессор Николай Сумцов так описывает переговоры: «Брюллов отправился для переговоров к Энгельгардту, но вынес от него лишь то убеждение, «что это самая крупная свинья в торжковских туфлях» и просил Сошенко побывать у этой «амфибии» и сговориться о цене выкупа. Сошенко поручил это щекотливое дело профессору Венецианову, как человеку более авторитетному.

Шевченко радовала и утешала забота о нем высоко просвещенных и гуманных представителей русского искусства и литературы; но по временам на него находило уныние, даже отчаяние».

Сам Шевченко высказал такую версию своего освобождения: «Сошенко представил меня конференц-секретарю Академии Художеств, В. И. Григоровичу, с просьбой освободить меня от моей жалкой участи. Григорович передал его просьбу В. А. Жуковскому. Тот сторговался предварительно с моим помещиком и просил К. П. Брюллова написать с него, Жуковского, портрет, с целью разыграть его в частной лотерее. Великий Брюллов тотчас согласился, и вскоре портрет Жуковского был у него готов. Жуковский, с помощью графа Вельегорского, устроил лотерею в 2.500 р. ассигнациями, и этою ценою куплена была моя свобода».

Другую версию происшедшего описал первый издатель стихов и поэм Шевченко Пётр Мартос. Якобы один генерал заказал Шевченко свой портрет, а потом решил выкупить маляра у Энгельгардта.

«Шевченко узнал об этом и, воображая, что может ожидать его, бросился к Брюллову, умоляя – спасти его. Брюллов сообщил об этом В. А. Жуковскому, а тот Императрице Александре Федоровне. – Энгельгардту дано было знать, чтоб он приостановился с продажею Шевченко.

В непременное условие исполнения ходатайства за Шевченко Императрица требовала от Брюллова окончания портрета Жуковского, давно уже Брюлловым обещанного и даже начатого, но заброшенного, как это очень часто бывало с Брюлловым. Портрет вскоре был окончен и разыгран в лотерее между высокими лицами Императорской фамилии. – Энгельгардту внесены были деньги за Шевченко.

Нужны ли тут какие-нибудь комментарии?…

Как же Шевченко, впоследствии, отблагодарил Императрицу за этот великодушный поступок!!!. Недаром теперь и друзья его скрыли подлинный факт и виновников откупа Шевченко…».

Олесь Бузина чётко назвал участников упомянутой лотереи:

«Между тем, 14 (26) апреля 1839 года в Царском селе (том самом, где и пушкинский Лицей!) произошло это замечательное событие. Имеется и соответствующее свидетельство в камер-фуръерском журнале – дневнике, описывающем каждый день императорской семьи. Императрица потратила на лотерею четыреста рублей, наследник престола Александр Николаевич (тот самый, который, став царём, потом освободит и всех мужиков в империи) и великая княгиня Елена Павловна – по триста. Остальные тысячу четыреста доплатили гости. И уже через восемь дней полковник в отставке Павел Энгельгардт документально засвидетельствовал, что дает свободу своему крепостному».

«С хама не будет пана»

Чем же ответил Шевченко? Достаточно прочитать поэму «Сон», чтобы понять причины и его последующей ссылки Николаем I и отказа в помиловании Александром II. Как бы вы отнеслись к оскорблению своей жены и матери, к тому же давшей четыреста целковых на его выкуп, если бы прочитали такое:

Цариця-небога,

Мов опеньок засушений,

Тонка, довгонога,

Та ще, на лихо, сердешне

Хита головою.

В истории с освобождением Шевченко остаётся последний вопрос. Почему же, если средства на выкуп были собраны уже в апреле мы говорим о 1 июня 1838 года?

Дело в том, что в момент проведения аукциона Шевченко лежал в больнице с тифом, и передача денег несколько задержалась. Энгельгардт бы и за мёртвую душу получил бы с удовольствием, но столичная общественность – не коллективный Чичиков и платить за мёртвого мужика не собиралась. Когда стало известно, что Тарас идёт на поправку и точно выздоровеет, тогда сделку и завершили.

Из больницы Сошенко взял Тараса к себе на жительство, но вскоре об этом сильно пожалел: новоиспечённый свободный гражданин стал домогаться невесты своего благодетеля, причём небезуспешно, и был выставлен вон.

Обидел он и Петра Мартоса, открывшего в нём поэта. Вот что писал благодетель:

«Я сказал, что с изданием Кобзаря у Тараса завелись денежки, и он начал кутить. Я, сколько мог, старался воздерживать его от этой разгульной жизни, предчувствуя, что ею он убьет свой талант и, может быть, наживет себе еще беду.

Предчувствия мои, к сожалению, оправдались; но в то время Шевченко рассердился на меня за это до того, что бывши потом в наших местах, не захотел даже побывать у меня и я нигде с ним не встречался. Живописью занимался он здесь мало; но много написал стихотворений, к сожалению, в духе возмутительном, которые, как я предвидел, довели его до несчастья.

Недаром говорит пословица; с хама не будет пана».

Помимо всех тех недостатков, которые обнаружил в своем казачке Павел Васильевич Энгельгардт, фан-клуб сельского самородка вскоре заметил и ещё одну его особенность: лучшим другом Тараса на многие годы стал зелёный змий.

Так начиналась свободная жизнь художника и литератора. Следующие её этапы описаны подробно и апологетами, и недоброжелателями Шевченко. И особых разночтений здесь не имеется. Просто одни хотели что-то скрыть, а другие – продемонстрировать пороки и дурные привычки. Нам же остаётся читать его стихи и прозу, смотреть его живописные творения и самим для себя решать, как относиться к творчеству этого далеко не бездарного человека.

Евгений Гребёнка – автор знаменитого цыганского романса, учивший Шевченко писать стихи

2 февраля 1812 года в поместье Убежище, что в приходе села Короваев, Пирятинского уезда Полтавской губернии, родился коллежский советник Евгений Павлович Гребёнка, он же Гребинка. За свою короткую жизнь он оказался основоположников многих вещей, будущего которых и представить не мог.

Старший сын

Известно, что дед нашего героя Иван Гребенка служил в Венгерском гусарском полку и умер в 1779 году в чине капитана неподалёку от Елисаветграда. Его вдова Марья Ильинична 19 декабря 1796 года была внесена с детьми во 2 часть родословной книги Вознесенской губернии. По смерти мужа у нее на руках осталось трое детей: дочь Анна и сыновья Павел и Моисей.

Отставной штаб-ротмистр и ветеран турецкой войны 44-летний Павел Иванович Гребенка женился второй раз на 18-летней Надежде Ивановне Чайковской, и она, помимо имения на Полтавщине, принесла ему долгожданного сына Евгения. Вскоре разразилась Отечественная война, и Павел Иванович вместе с полтавским ополчением отправился сражаться и дошёл до Парижа. И хотя у него впоследствии появилось ещё шесть сыновей (двое умерло в малолетстве), со старшего семья сдувала пылинки. Как будто чувствовали родители, что этого отпрыска ждёт необыкновенное будущее.

Как и для большинства дворянских семей недавно образованной Полтавской губернии, Гребёнки и Чайковские чувствовали свою причастность к истории и политике. Надежда Ивановна могла рассказать сыновьям, как её предки были казацкой старшиной и участвовали в боях. Недаром его роман о малороссийской старине называется «Чайковский».

А некоторые завсегдатаи губернского дворянского собрания выбились в министры, как граф Виктор Кочубей и сенатор Дмитрий Трощинский. И изящная словесность создавалась не где-то далеко, а в селе Кибенцы, где жил дядя Вася Капнист. Да и автор малороссийской «Энеиды» был не картинкой в учебнике, а давним знакомым отца Иваном Петровичем, подбившим его вступить в ополчение.

Гребінка

А чтобы достигнуть их высот, надо много учиться.

Первым воспитателем мальчика был домашний учитель Павел Иванович Гуслитый. Родственники рассказывали, что Евгений, будучи пяти лет, любил чертить мелом на полу разные фантастические буквы и изображения, а шести лет уже очень порядочно читал. Некий Кудрицкий, сменивший Гуслитого в звании домашнего наставника детей Павла Ивановича, рассказывал:

«В бытность мою в доме Гребёнки, Евгений, раздевшись и легши в постель, не мог заснуть без книги. Мать, любившая его преимущественно пред всеми детьми, страшилась за его здоровье, которое, по её мнению, расстраивал он чтением в постели, соболезновала и советовалась с другими, каким образом привычку его изменить, но он оставался с нею до выезда моего. Павел Иванович имел особое уважение к учёным и всегда твердил, при гостях и в семейном быту, что единственное желание его увидеть Евгения профессором; для военной службы он назначал третьего сына, Аполлона, который совершенно похож был на него, а Евгений похож был на мать».

Тринадцати лет от роду отец отвёз Евгения в Нежин, в гимназию высших наук князя Безбородко и там записал под фамилией «Гребёнкин».

Несколькими годами ранее туда привезли и Микошу Гоголя-Яновского. По словам поэта Нестора Кукольника, он знал, что есть в низших классах мальчик, по фамилии Гребёнкин, но и не подозревал, что мальчик этот занимается литературой. Вероятно, Гоголю он был известен не больше, ведь кому из подростков какое дело до младших. С Кукольником Гребёнка подружился потом, а с Гоголем отношений так и не сложил, хотя наверняка был знаком.

Случайный основоположник

Чем же занимался во время учебы в Нежине подросток Гребёнкин?

Вспоминал сам Евгений, что написал там басни «Мышь» и «Вишня», песню «Пленник», стихи «Переяславль», «Осень», «Отзывы русского воина к товарищам его молодости», «Буря», «Совет русскому гражданину», «Лилия», «Ручеёк», «Соловей», «Радость Мазепы, когда он узнает о смерти Кочубея». Там же он составлял рукописные журналы «Аматузия» и «Пифия».

В любом справочнике можно прочитать, что в год окончания учебного заведения (1831) в журнале «Московский телеграф» вышла первая часть его перевода пушкинской поэмы «Полтава» на малороссийское наречие. Так появилась традиция адаптации произведений русской литературы к условиям юго-западных губерний, апогеем которого стал очень вольный перевод «Тараса Бульбы» Гоголя во львовском издательстве «А-ба-ба-га-ла-ма-га».

В отличие от драгоманов и толмачей следующих эпох Евгений ничего дурного не имел в виду и не сделал. Он всего лишь пересказал поэму, действие которой проходило в его родных местах, теми словами, которые употребляли на Полтавщине. И Мазепа у него, как и у Пушкина, не герой, и Пётр – царь, а не извращенец в духе режиссёра Ильенко. Но почин состоялся, и мы видим, к чему привела эта дорожка.

По окончании учёбы Евгений поступил прапорщиком на службу в резервный эскадрон 8-го Малороссийского запасного полка. Но вскоре вышел в отставку и до 1834 года жил в родном хуторе Убежище. Стоит отметить, что и в период своей учебы в Нежинском лицее, Евгений часто приезжал и гостил у родителей. Об этом можно судить по данным исповедной росписи села Коровай Пирятинского уезда Полтавской губернии за 1828 год, в приход которого входил и хутор Убежище.

В начале 1834 года он переезжает в Санкт-Петербург. 1 февраля 1834 года был определен в число канцелярских чиновников комиссии духовных училищ. В том же году публикуется вторая часть переложения «Полтавы» с посвящением Пушкину и два стихотворения на русском языке.

В сентябре выходят «Малороссийские приказки» (26 басен на малороссийском наречии). Они имел большой успех и были изданы отдельным тиражом в 1836 году. Басни молодого писателя так понравились Пушкину, что одну из них он даже собирался перевести на русский язык, а именно «Вовк и Огонь».

Между тем в 1837 году скончался Павел Иванович, и Евгений становится главой семейства. Годом ранее, когда отец уже болел, он вызвал к себе в столицу брата Аполлона и устроил в Дворянский полк. Сестра Людмила была определена в институт благородных девиц. Вот что пишет Евгений Павлович в письме к матери, после того, как определил в Дворянский полк младшего брата Константина: «У меня как гора с плеч свалилась: наконец, последний брат мой пристроен, благодаря Богу, я как мог, дал им дорогу, теперь от них зависит быть людьми».

И они стали все вполне достойными людьми. Особенно брат Николай, академик и известный петербургский архитектор.

Евгений у своего приятеля Ивана Сошенко знакомится с крепостным крестьянином Энгельгардтов Тарасом Шевченко и активно поучаствовал в его выкупе на волю. Более того, другой приятель Гребенки, помещик Пётр Мартос показывает ему рукописи этого самородка. Мартос вспоминал: «Шевченко вытащил из-под кровати лубочный ящик, наполненный бумагами в кусках, и подал мне. Я сел на кровать и начал разбирать их, но никак не мог добиться толку… Взявши бумаги, я тотчас же отправился к Гребенке и мы, с большим трудом, кое-как привели их в порядок и, что могли, прочитали» («Вестник Юго-Западной и Западной России», Киев, 1863, т. 4). В результате этого чтения и переписывания прочитанного и появились полноценные стихи и поэмы, которые входят в сборник «Кобзарь».

Гребенка и поднатаскал юного Тараса в науке стихосложения. Так он стал не только первым переводчиком на украинский русского поэта № 1, но и крестным отцом в поэзии его украинского «коллеги». Этот невольный вклад в будущую украинскую литературу трудно переоценить.

«Очи чёрные»

В ноябре 1838 года Евгений Павлович оставил службу в комиссии духовных училищ и был определен старшим учителем русского языка и словесности в Дворянский полк. Вся служба Гребенки с этих пор ограничивается преподаванием в военно-учебных заведениях. В 1841 году он был переведен из Дворянского полка в учителя словесности во второй кадетский корпус. В последние годы жизни преподавал он тот же предмет в институте корпуса горных инженеров и в офицерских классах морского кадетского корпуса.

Дослужился Гребенка до чина коллежского советника, равного полковничьему.

Бывшие ученики Гребенки передавали теплые рассказы об их преподавателе. В уроках он не был педантом. Часто случалось, что он не умел сдержать желания поделиться с юными своими слушателями какой-нибудь замечательной литературной новостью и, вместо ведения урока, с воодушевлением читал или новое стихотворение, или прозаический отрывок. Так были прочитаны им не одна из песен Кольцова (с ним Евгений был неплохо знаком), не одно из стихотворений Лермонтова, не один отрывок Гоголя. Он никогда не бранил шалунов перед всем классом и не жаловался на них начальству. Когда он сердился, то обращался к ученику со словами: «Вы нездоровы: вам надо в больницу».

Вёл Евгений Павлович жизнь тихую и бесконфликтную. Во время летнего отпуска навещал не только мать в Убежище, но и Квитку-Основьяненко в Харькове, а также возил по интересным местам Малороссии Тараса Шевченко (о чем впоследствии сильно пожалел) и Владимира Даля.

В свой очередной отпуск 1844 года Евгений Павлович повенчался в Пирятине с Марией Васильевной Ростенберг и забрал её с собой в Санкт-Петербург, где они проживали на Васильевском острове. Ещё когда он только за ней ухаживал, Гребенка написал романс «Очи чёрные, очи страстные». От этого брака у них родилась дочь Надежда.

Вскоре стало понятно, что у Евгения началась чахотка. 30 ноября 1848 года в своём рапорте помощник директора Института корпуса горных инженеров по учебной части полковник Гельмерсен докладывал директору института генерал-майору Шрейдеру: «Преподаватель российской словесности в 2-х отделениях II кадетского корпуса Горного института коллежский советник Гребёнка уже больше двух месяцев не является на занятия в связи с болезнью».

15 декабря 1848 года Евгения Павловича не стало. «Санкт-петербургские ведомости» в № 278 за 1848 год писали:

«Многие пожалеют о Е. Гребёнке, как о литераторе, нам да позволено будет пожалеть о нём сверх того утрату доброго и благородного человека. Не вырастет на его могиле ни крапива, ни вереск; природа украсит её благоуханными цветами его южной родины».

В церкви Андрея Первозванного на Васильевском острове происходило отпевание. По завещанию, его тело было перевезено на родину в имение Убежище, где он и был погребён рядом с отцом и братьями. В метрической книге Петропавловской церкви с. Коровай, Пирятинского уезда, Полтавской губернии за 1849 год сохранилась запись о том, что погребение совершил приходской священник Косма Иоанов Выревский с причетом в фамильном склепе.

В отличие от многих других литераторов того времени, забвение его не коснулось. Ещё в 1901 году железнодорожную станцию Тень переименовали в Гребенку. Затем вокруг неё вырос одноимённый город. Да, большевики сровняли с землёй помещичий склеп, но вскоре его восстановили – надо же классика украинской литературы почтить! И он попал в учебники.

Романс «Очи чёрные» жил своей жизнью и стал ассоциироваться не с жившим в Петербурге малороссом, а с народом, который нынче принято именовать ромами.

Пантелеймон Кулиш – создатель украинской «хуторской философии»

7 августа 1819 года в местечке Воронеж Черниговской губернии родился Пантелеймон Александрович Кулиш (Кулѣшъ). Это человек, который во многом создал украинство, отрицая его. Он был другом и антиподом Тараса Шевченко.

К моменту появления на свет Панька семья не смогла добиться признания своего дворянства. Казаки Кулиши доказывали своё благородное происхождение с петровских времён, но тщетно. Нужной бумаги у отца не было, хотя в приходской книге и записано:

«Отъ дворянина жителя Воронѣжскаго Александра Андреева Сына Кулѣша и жены его Екатерины Иоанновой дочери родился сынъ Пантеліимонь крещенъ сего іюля 27 го числа приходскимъ священникомъ Ілариономь Безпалымъ, восприемникъ быль ему отъ святаго Крещенія дворянинъ Евфимъ Симеоновъ сынъ Шкура».

Кулиш

В отличие от Тараса Григорьевича, петербургскому бомонду не пришлось заниматься социализацией еще одного украинского классика. Как и полагалось дворянским недорослям в тех краях, он окончил Новгород-Северскую гимназию и надеялся поступить в недавно открытый киевский университет св. Владимира. Два года Пантелеймон пробыл там вольнослушателем, но из-за отсутствия документа, подтверждающего сословную принадлежность, в действительные студенты так и не был принят.

В то время Кулиш написал «малороссийские рассказы» на русском языке, среди которых «О том, отчего в местечке Воронеже высох Пешевцов став» и «О том, что случилось с козаком Бурдюгом на Зелёной неделе», а также повесть на основе народных сказаний «Огненный змей». По сути, он пошёл по дорожке, которую до него проторили Алексей Перовский (Антоний Погорельский) и Николай Гоголь.

Благодаря протекции инспектора школ М. Юзефовича получил должность преподавателя в Луцком дворянском училище. В то время он пишет на русском языке исторический роман «Михайло Чарнышенко…», стихотворную историческую хронику «Украина» и рассказ-идиллию «Орися». Позднее Кулиш работает в Киеве, Луцке и Ровно.

С 1845 года П. Кулиш находился в столице империи. Там он по приглашению ректора Петербургского университета П. А. Плетнёва становится старшим учителем гимназии и лектором русского языка для иностранных слушателей университета. Тогда же он попадает в Кирилло-Мефодиевское братство, где знакомится с Николаем Костомаровым и Тарасом Шевченко. Но наиболее плодотворной оказывается для Пантелеймона дружба с общественным деятелем Василием Белозерским, на сестре которого Александре Кулиш женился.

Кирилло-Мефодиевское общество было первой в Российской империи украинской организацией политического направления. Об этом свидетельствуют два его документа: «Закон Божий (Книга бытия украинского народа)», написанный Н. Костомаровым и «Устав Славянского общества св. Кирилла и Мефодия», а также пояснение к Уставу, сделанное В. М. Белозерским.

Программные положения костомаровского «Закона Божьего» нашли практическое осуществление в призывах Кирилло-Мефодиевского братства «Братья украинцы!» и «Братья великороссияне и поляки!»

В этих документах был призыв к народам объединиться в Союз славянских республик, создать славянскую федерацию с демократическими институтами. Кирилло-мефодиевцы пропагандировали свободу, равенство, братство как основу нового общества. Конкретные меры для достижения этого виделись в отмене крепостничества, ликвидации перегородок между сословиями, доступности образования для всех.

Кулиш и Костомаров принадлежали к либерально-эволюционной части, а Шевченко ходил там в революционерах. Эти разногласия не помешали Тарасу Григорьевичу присутствовать в качестве «болярина» на свадьбе Пантелеймона Александровича и стать автором лучшего живописного портрета Кулиша.

В 1847 года в Варшаве Кулиша как члена братства арестовали и возвратили в Петербург, где в течение трёх месяцев он подвергался допросам в III отделении Его Императорского Величества Канцелярии. Доказать его принадлежность к тайной антиправительственной организации не удалось.

Тем не менее, приговор гласил: «…хотя и не принадлежал к указанному обществу, однако находился в дружеских связях со всеми его участниками и… поместил даже в опубликованные им произведения много двусмысленных мест, которые могли вселять в малороссов мысли о праве их на отдельное существование от Империи, – поместить в Алексеевский равелин на четыре месяца и затем отправить на службу в Вологду…».

После «чистосердечного раскаяния», хлопот сановных друзей жены и её личных ходатайств (в те дни у Александры Михайловны произошел выкидыш, и она не могла больше иметь детей) наказание было смягчено: его поместили на два месяца в арестантском отделении военного госпиталя, а оттуда отправили в ссылку в Тулу.

За три года и три месяца пребывания в Туле Кулиш написал историческое произведение для юношества «Повесть о Борисе Годунове и Димитрии Самозванце», исторический роман «Северяки», который позднее опубликован под названием «Алексей Однорог», автобиографический роман в стихах «Евгений Онегин нашего времени», роман «Петр Иванович Березин и его семейство, или Люди, решившиеся во что бы то ни стало быть счастливыми», изучал европейские языки.

В 1850 году Кулиш возвращается в Петербург, где продолжает писать. Не имея права на публикацию своих произведений, он помещает под псевдонимом «Николай М.» в некрасовском журнале «Современник» повести на русском языке и двухтомные «Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя».

Знакомство с матерью Гоголя побудило его начать подготовку шеститомного собрания сочинений и писем Гоголя. В то же время Кулиш подготовил двухтомник фольклорно-исторических и этнографических материалов «Записки о Южной Руси», опубликованный в Петербурге в 1856–1857 гг. Сборник был написан на «кулишовке» – разработанным П. Кулишом украинским фонетическим алфавитом, который позднее пригодился и для издания «Кобзаря» в 1860 г., и для журнала «Основа».

Что же представляла собой его азбука для малороссийского наречия? Ранее все произведения Котляревского, Шевченко и других авторов выходили с соблюдением правил русской грамматики и орфографии. В народе такая запись называлась «ерыжкой» (от «ер» и «еры»). Кулиш же предложил иное правописание.

Вот лишь некоторые его особенности

Употреблялась буква і на месте старого ятя (літо, сіно), на месте старых [о], [е] в закрытых слогах (стіл, жінка, пічь, осінь), на месте йотированного [ji] (Вкраіна, моіх, тихоі).

Буква ы не использовалась, заменяясь на и (синь, лисиця).

В роли разделительного знака в середине и в конце слов после согласных использовалась буква ъ (ер) (пъять, розвъязавъ, вітерь, сміхь).

Буква є в первоначальном варианте кулишовки употреблялась только после мягких согласных в именах среднего рода (весіллє, трете, гцасте). Звук [е] передавался буквой е (друже, сестра); так же сперва передавалось и сочетание [je] после гласных (гуляє, думаешь) – в поздней кулишовке в последнем случае также стали употреблять є (відлучає, двоє, своє).

Употреблялась буква ё (ёму, слёзою, тёхнув, народнёго).

Взрывной [g] первоначально передавался латинской буквой g (дз^а, gyля), позже буквой ґ, в том числе и как предлог «к» (прямували ґ пустині Моавській).

В третьем лице возвратных глаголов писалось – т(ь)ця (вертаютьця, всміхнетця), позже – цця (народицця, станецця); во втором лице – шея и – сся (одібьешся, вітаєсся).

Параллельно употреблялись приставки рос— и роз— (роскажуть, розчервонітися).

Вместо ф часто употреблялось хв: хвараон, Хвилистимська земля, Сихв, Яхвет или (перед согласными) х: Єхраім; на месте фиты – хт: Махтусайло.

Однако, попав в Галицию, азбука Кулиша была использована для выделения особого языка.

В письме Якову Головацкому из Варшавы 16 октября 1866 г. Кулиш писал: «Вам известно, что правописание, прозванное в Галиции «Кулешовка», изобретено мной в то время, когда все в России были заняты распространением грамотности в простом народе. С целью облегчить науку грамоты для людей, которым некогда долго учиться, я придумал упрощенное правописание. Но из него теперь делают политическое знамя. Полякам приятно, что не все русские пишут одинаково по-русски; они в последнее время особенно принялись хвалить мою выдумку: они основывают на ней свои вздорные планы и потому готовы льстить даже такому своему противнику, как я… Теперь берет меня охота написать новое заявление в том же роде по поводу возвеличивания ими «кулишивки». Видя это знамя в неприятельских руках, я первый по нему ударю и отрекусь от своего правописания во имя русского единства». (Произведения Пантелеймона Кулиша, том 6. – Львов, 1910. – С. 697–699.)

Успешным был для П. Кулиша 1857 год. Издан роман «Чёрная рада», украинский букварь «кулишовкой» и книга для чтения – «Граматка», «Народні оповідання» («Народные рассказы») Марко Вовчок, которые он отредактировал и опубликовал (понятное дело, мимо секс-бомбы Маши Вилинской дамский угодник Кулиш пройти не мог!), открывается собственная типография. Далее будут публикации не только прозы, но и стихов этого автора.

Кулиш подготовил 3-томное исследование «История воссоединения Руси», в котором стремился документально подтвердить идею исторического вреда казачьих движений XVII века и восславить культурную миссию польской шляхты и Российской империи в истории Малороссии. Эта книга окончательно оттолкнула от Пантелеймона Александровича украинствующую интеллигенцию России. В результате Кулиш связывается с галицийской интеллигенцией и сотрудничает с ней. С 1881 года Кулиш живёт в Галиции, где пытается широко развернуть культурную деятельность. Но дружбы с поляками против австрийцев у него не выходит, панславистские иллюзии окончательно рассеиваются.

«И вот передо мною тот народ, который по соплеменности с днепровскими Полянами, не захотел быть в зависимости от Полян вислянских, и отдался Киевскому Владимиру, как отдались потом родственному нам Московскому Михаилу днепровские Поляне, ополяченные до потери материнского языка… Называют этот край по древней великокняжеской столице его, Галициею, иначе Галичиною, Галицкою Русью, называют по расположению вдоль Карпатских гор, и Подгорьем. Но Червоная Русь приятнее всех этих имен в слухе Малоруссов, собственно говоря Староруссов, от которых он отторгнут чужеядною политикою по присоединении их к Великоруссам или Новоруссам, называемым ревниво и завистливо Москалями…

И вот я вижу во Львове собственными глазами захудалых представителей двух великих наций, Старопольской и Старорусской, которые сделали друг друга мизерными противниками России, так названной у них Московии, сделали друг друга ночным отблеском Австро-Германии, воспользовавшейся их беспутною борьбою…», – пишет он в эссе «Владимирия».

Кулиш поселился на хуторе Мотроновка. Здесь он ведёт хозяйство и пишет, в частности, составляет из своих русскоязычных статей и украиноязычных художественных произведений сборник «Хуторская философия и удалённая от света поэзия», который после публикации в 1879 году был запрещён цензурой и изъят из продажи.

Кулиш много переводит, завершает историографический труд в 3-х томах «Отпадение Малороссии от Польши», переписывается с многими корреспондентами, выступает на тему конфликтов между славянскими народами (особенно в связи с шовинистическими действиями польской шляхты в Восточной Галиции по отношению к русинскому населению).

Умер Кулиш 14 февраля 1897 года на своём хуторе Мотроновка.

В независимой Украине Н. Кулиш не стал важной частью национальной мифологии. И хотя «Чёрная Рада» экранизирована, его портрет попал на одну из юбилейных монет, ни на банкнотах, ни в выступлениях политиков ему места не нашлось. Ведь он не культивировал ни ксенофобию, ни зависть. А без этого пропуск в пантеон украинских героев не полагается.

Николай Костомаров – русский историк, так и не ставший профессиональным украинцем

1817 году в слободе Юрасовка Острогожского уезда Воронежской губернии появился на свет выдающийся русский историк Николай Иванович Костомаров. Его труды по сей день переиздаются и легко читаются, а некоторые моменты его биографии понуждают апологетов украинства считать его одним из «отцов-основателей» этого движения

Крепостной собственного отца

И место, и обстоятельства рождения Костомарова не могли не породить у него сложную самоидентификацию.

Острогожский уезд Воронежской губернии (ныне территория эта расположена в Воронежской и Белгородской областях РФ) при первых Романовых были одним из слободских казачьих полков. Однако, в отличие от соседей из Харьковского или Изюмского полка, казачья вольница перемежалась там с обычным русским крепостничеством, и трудно было чётко прочертить границы между разными укладами.

Костомаров

Да и само происхождение будущего историка было непростым. Отец, Иван Петрович, – дворянин, участник суворовского штурма Измаила, потомок опричника времён Ивана Грозного, бежавшего в Польшу, чей внук стал одним из первопоселенцев Острогожского полка. Мать же, Татьяна Петровна Мельникова, была крепостной Ивана Костомарова, и ребёнок родился до их венчания. Понятно, что дальнейший жизненный путь зависел от того, признает ли помещик своего отпрыска, просто даст вольную байстрюку или отправит к себе же в лакеи.

Иван Петрович не сделал ничего из предложенных вариантов.

Поначалу он сомневался в том, что Николенька его кровей, а потом сам же принял участие в его воспитании. Кстати, и Татьяну тоже он обучал грамоте лично, а потом направил в пансион. Но и обвенчавшись, также не успел дать вольную законной супруге. В 1828 году он был убит и ограблен собственными крепостными, переселенцами из Орловской губернии.

Поначалу полиция определила трагедию как несчастный случай, но спустя пять лет всплыли подробности. Сам Н. И. Костомаров описывает их так:

«Звали кучера Савелий Иванов, было ему уже за 60 лет. Носил человек в себе грех годы. Не выдержал. Попросил священника ударить в колокола и прилюдно у могильного креста признался, рассказал о случившемся всю правду. Злодеев судили, и на допросах кучер говорил:

«Сам барин виноват, что нас искусил; бывало, начнёт всем рассказывать, что Бога нет, что на том свете ничего не будет, что только дураки боятся загробного наказания – мы и забрали себе в голову, что коли на том свете ничего не будет, то значит, всё можно делать»».

Покойный имел 609 крепостных и около 7 тысяч десятин (по другим источникам – до 14 тысяч десятин, по нынешним меркам это 14 тысяч гектаров) земли с богатыми сенокосами и лесами, да два билета сохранной казны на 75 тысяч рублей ассигнациями.

Но наследство Костомарова не перешло автоматически к вдове и сыну. У Ивана Петровича были племянники с правильной родословной. Татьяне Петровне и сыну выдали вольные и оставили 50 тысяч рублей. На эту сумму она купила имение неподалёку и приписала сына к купеческому сословию.

При жизни отца Николенька успел поучиться в московском пансионе, а затем был переведён в воронежский. Уже сиротой он поступил в Воронежскую гимназию, которую он вспоминал затем как рассадник всяческих безобразий. «Директор несколько лет занимал лично для себя весь бельэтаж гимназического здания, а классы помещались по чердакам; это побудило учителей подать на него донос: приехал ревизор, и директор должен был перейти из гимназического здания на наемную квартиру. Скоро после того начальство устранило его от должности», – писал Костомаров.

Саму гимназию можно было именовать храмом учёности с большой натяжкой. Костомаров так описывал контингент соучеников:

«По господствовавшим тогда понятиям, родители зажиточные и гордившиеся своим происхождением или важным чином считали как бы унизительным отдавать сыновей своих в гимназию, поэтому заведение наполнялось детьми мелких чиновников, небогатых купцов, мещан и разночинцев.

Плебейское происхождение выказывалось очень часто в приемах и способе обращения воспитанников, как равно и в упущенности первичного воспитания, полученного в родительском доме. Грубые ругательства, драки и грязные забавы были нипочем в этом кругу».

В губернском городе X

После гимназии Николай поступил в харьковский университет, на историко-филологический факультет. Поначалу ему и тут не везло с качеством обучения.

Спустя 28 лет со дня основания «Харьковский университет — по словам Костомарова – был в большом упадке. Профессорские кафедры занимались отчасти людьми бездарными, отчасти же хотя и талантливыми, каким был, например, Кронеберг, но ленивыми… Русскую историю читал Гулак-Артемовский, человек, бесспорно, с поэтическим дарованием, как показали его малорусские стихотворения, но в своих лекциях по русской истории отличавшийся пустым риторством и напыщенностью».

Особенностью отношений профессоров и студентов была такая: профессура сдавала жильё своим подопечным и, таким образом, имела дополнительный доход помимо казённого жалования.

Поначалу Костомаров жил у профессора Сокальского. «Семейство Сокольского состояло тогда из жены, трех малолетних сыновей (из них один теперь харьковский профессор, другой – редактором «Одесского вестника» и замечательный пианист, а третий недавно скончался) и старой тещи, женщины чрезвычайно доброй и любимой всеми студентами. Эта последняя, по имени Надежда Емельяновна, осталась у меня в памяти как тип старой добродушной малороссиянки. Она говорила со всеми не иначе как по-малорусски, очень заботилась о выгодах квартирантов и по воскресеньям сама пекла и приносила нам на завтрак превосходные пирожки. Уже много лет, еще до женитьбы Сокольского на ее дочери, она содержала у себя квартирантов-студентов и хвалилась тем, что ее называли «студентська мати»».

Если бы Костомарову довелось писать учебник украинской литературы, то он вряд ли бы выглядел иначе, чем смесь мемуаров и интервью с самими героями повествования.

После Сокальского студент Костомаров переехал к Петру Гулаку-Артемовскому, ставшему к тому времени ректором университета. Этот действительный статский советник, по сей день признанный классик украинской литературы, дядя автора оперы «Запорожец за Дунаем», брал со студентов по-божески и даже пытался их воспитывать. Например, настойчиво советовал Костомарову не гулять часами по старому кладбищу, чтобы не плодить приступы меланхолии. Затем он придумал своего рода бартер для жильцов: те ему не платят, но дают уроки детям его превосходительства.

Ректор познакомил своего жильца и со своим старым другом – действительным статским советником Григорием Фёдоровичем Квиткой, писавшим под псевдонимом «Грыцько Основьяненко». Тот, будучи потомком старейшего и самого уважаемого рода на Слобожанщины, с удовольствием знакомил студента с достопримечательностями края и народной жизнью. «Скоро я пришёл к убеждению, – писал Костомаров, – что историю нужно изучать не только по мёртвым летописям и запискам, айв живом народе».

Со второй половины 1830-х годов он начал писать по-украински, под псевдонимом Иеремия Галка, и в 1839–1841 годах выпустил в свет две драмы и несколько сборников стихотворений, оригинальных и переводных.

«О прошедшей истории Малороссии я имел сведения преимущественно по Бантышу-Каменскому. Несмотря на малое знакомство мое с малорусскою речью и народностию, я задумал писать по-малорусски и начал составлять стихи, которые впоследствии явились в печати под названием «Украинских баллад». Когда я пробовал читать мои произведения знакомым малоруссам, бывшим своим товарищам, то встретил очень неодобрительные отзывы; одни смеялись над моим малознанием и указывали мне промахи, другие поднимали на смех самую идею писать на малорусском языке», – вспоминал он.

К моменту окончания университета Николай Иванович стал сложившимся учёным, способным и к чтению лекций, и к написанию оригинальных научных трудов.

В 1842 году он напечатал диссертацию «О значении унии в западной России». Хотя речь шла лишь о нескольких неудачных выражениях, уже исправленных лично одним из его наставников архиепископом Иннокентием (позднее – св. Иннокентием Одесским), петербургский профессор Устрялов, по поручению министра народного просвещения Сергея Уварова разбиравший труд Костомарова, дал о нём такой отзыв, что книгу велено было сжечь.

Костомарову лично министром дозволено было написать другую магистерскую диссертацию, и в конце 1843 года он представил на факультет работу под названием «Об историческом значении русской народной поэзии», которую и защитил в начале следующего года.

После этого он навсегда покинул Харьков. Впоследствии, в 1863 году ему предлагали кафедру в родном университете, но по настоятельному совету министра Головнина он отказался.

Киев: «стук-стук-стук, я твой друг»

Костомаров был назначен учительствовать в уездном городе Ровно. К тому времени его мать занималась продажей остатков имения и в конце концов переехала в Киев, где он в основном и проживал. В приёмной попечителя учебного округа он познакомился с Пантелеймоном Кулишом, с которым потом его связывали многолетние отношения.

Киев он сравнивал с Харьковом. Сам город, где генерал-губернатор Бибиков проводил градостроительные эксперименты, он оценил так:

«Я не могу без удивления не заметить, какую разницу представлял этот город в то время с тем видом, какой он имеет в настоящее время. Печерск был центром торговой деятельности; в той местности, которая теперь вошла в крепость, были ряды лавок, наиболее посещаемых публикою; университет стоял почти в поле, посреди неудобопроходимых бугров и песчаных насыпей; Старый город был немощен, усеян некрасивыми мазанками и лачугами и, кроме того, представлял большие пустыри; Крещатик не имел тогда ни магазинов, ни лавок, ни отелей.

Большая часть построек была деревянная, мостовой совсем не было, в сырое время была там большая грязь и слякоть. Набережной по Днепру вовсе не было; берег его от Подола под горою был буквально непроходим, и я, затеявши пойти по берегу с Подола с намерением добраться до Лавры, принужден был воротиться за невозможностию идти по косогору, особенно в дождливое осеннее время. Город плохо освещался, так что ходить ночью было истинным наказанием. Мне, приехавшему из Харькова, Киев показался как город гораздо хуже последнего».

В 1846 году совет университета св. Владимира избрал Костомарова преподавателем русской истории, и с осени этого года он начал свои лекции, вызвавшие сразу глубокий интерес слушателей. Здесь вокруг Костомарова сложился кружок, получивший название Кирилло-Мефодиевского общества, куда входили Пантелеймон Кулиш, Афанасий Маркевич, Николай Гулак, Тарас Шевченко и пр. Все они были сторонниками создания равноправной федерации славянских народов Европы, построенной на либеральных принципах сословного равенства, свободы печати и вероисповедания.

Молодые образованные люди обсуждали вопросы истории и философии, слушали стихи Шевченко и успели отгулять помолвку Костомарова с Алиной Крагельской, но свадьба состоялась не в апреле 1847 года, как планировалось, а только… в мае 1875 года. За это время Алина Леонтьевна успела выйти замуж, родить трёх детей г-ну Киселю и овдоветь. Кстати, свёл их снова этнограф, автор слов украинского гимна Павел Чубинский.

Понятно, что в любой малороссийской думающей компашке рано или поздно заводится стукач. Причём, как правило, не один. Живя с матерью в доме настоятеля Андреевской церкви, Костомаров потерял бдительность. А зря!

«У того же священника квартировал студент по фамилии Петров; он слушал нашу беседу и на другой же день, сошедшись с Гулаком, начал ему изъявлять горячие желания славянской федерации и притворился великим поборником славянской взаимности. Гулак имел неосторожность со своей стороны открыть ему задушевные свои мысли и рассказал о бывшем нашем предположении основать общество. Этого только и нужно было.

Около этого же времени я написал небольшое сочинение о славянской федерации, старался усвоить по слогу библейский тон. Сочинение это я прочитал Гулаку; оно ему очень понравилось, и он списал его себе, а потом, как я узнал впоследствии, показал студенту Петрову», – вспоминал Костомаров.

Незадолго до венчания к Костомарову явился инспектор учебного округа Юзефович, а за ним губернатор Фундуклей и полицмейстер. Начался обыск. Тогда и выяснилось, что «стучал» не только Петров.

«Меня привезли на квартиру губернатора и сказали: «Вы знаете Гулака?» Знаю, отвечал я. «Он сделал на вас донос, явился в III отделение собственной его величества канцелярии и представил рукопись, в которой излагалось о будущем соединении славян». Я не знаю этой рукописи, сказал я. Но черновая рукопись, взятая у меня помощником попечителя, предстала предо мною в обличение моих слов: улика была налицо», – писал Костомаров.

Арестанта переправили под конвоем в Петербург, где его допрашивали лично шеф жандармов князь Алексей Фёдорович Орлов и генерал-лейтенант Дубельт. Насилия не было, но происходили воспитательные беседы и увещевания. Князь Орлов заявил:

«Государь очень жалеет, что вы попались в эту неприятную историю, тем более что мы получили от вашего начальства самый лестный об вас отзыв; но я надеюсь, что вы оправдаетесь; конечно, вы награды от государя не получите, потому что вы всё-таки виноваты: у вас взяли гнусную вещь».

Затем Орлов начал вкратце излагать содержание рукописи, взятой у Костомарова в Киеве.

«Что же за такие штуки? – прибавил он. – Эшафот! Но я уверен, что не вы написали эту мерзость; будьте откровенны и дайте возможность спасти вас. У вас есть старуха-матушка, подумайте о ней; да вы же притом и жених; от вас будет зависеть снять со своей спины хотя половину той кары, которую вы заслужили».

«30 мая утром, глядя из окна, я увидал, как выводили Шевченко, сильно обросшего бородой, и сажали в наёмную карету вместе с вооружёнными жандармами. Увидя меня в окне, он приветливо и с улыбкой поклонился мне, на что я также отвечал знаком приветствия, а вслед за тем ко мне вошёл вахмистр и потребовал к генералу Дубельту», – рассказывает историк.

Тот зачитал приговор, по которому надлежало «лишить его занимаемой им кафедры, заключить в крепость на один год, а по прошествии этого времени послать на службу в одну из отдалённых губерний, но никак не по учёной части, с учреждением над ним особого строжайшего надзора». Сбоку карандашом рукою императора Николая было написано: «В Вятскую губернию». Позднее лично государь заменил Вятскую губернию Саратовской.

Год в Петропавловской крепости подошёл к концу. Прощаясь с Костомаровым, Дубельт сказал ему:

«Для вас сделали все, что могли, но, конечно, вы не должны ожидать себе больших благ. Знаете, мой добрый друг, люди обыкновенные, дюжинные стараются о собственной пользе и потому добиваются видных мест, богатств, хорошего положения и комфорта; а те, которые преданы высоким идеям и думают двигать человечество, те, вы сами знаете, как сказано в Священном писании: ходят в шкурах козьих и живут в вертепах и пропастях земных».

Саратов и Петербург: при делах

В отличие от Шевченко, отправленного на каспийское побережье рядовым, Костомаров служил при губернаторе Матвее Кожевникове. По его словам, «жизнь в Саратове отличалась чрезвычайною дешевизною. Ассигнуя какой-нибудь рубль, можно было иметь отличный обед с ухой из свежих стерлядей, с холодной осетриной, жареными цыплятами и фруктами для десерта. Стерляди и осетры продавались живыми».

Занимался он и разбором уголовных дел, и поездками по уездам губернии, ныне разделённой на Саратовскую и Волгоградскую области. Там же он писал о Богдане Хмельницком и внутреннем быте Русского государства XVI–XVII веков.

Выполнял он и деликатные задания начальства. В 1853 году в Саратове пропало один за другим двое мальчиков, оба найдены были мертвыми с видимыми признаками истязания. Подозрение, разумеется, падало на евреев.

«Меня просили составить учёную записку – опыт решения вопроса: есть ли какое-нибудь основание подозревать евреев в пролитии христианской детской крови… Рассмотрев предложенный мне вопрос, я пришёл к такому результату, что обвинение евреев хотя и поддерживалось отчасти фанатизмом против них, но не лишено исторического основания…

Я указал сверх того на то обстоятельство, что евреи ещё в библейской древности часто отпадали от религии Моисея и принимали финикийское идолопоклонство, которое отличалось священным детоубийством. Наконец, я привёл множество примеров, случавшихся в средние века и в новой истории в разных европейских странах, когда находимы были истерзанные дети и всеобщее подозрение падало на евреев, а в некоторых случаях происходили народные возмущения и избиения евреев».

Надо сказать, что антисемитскую позицию Костомаров занимал и позднее. Уже в 1862 году он рассказывал: «я получил из Киева от одного из них укорительное, хотя и дружелюбное письмо, в котором автор письма доказывал, что иудеи – сущие благодетели малоруссов, и огорчался тем, что я дозволил себе употреблять название «жиды». Я отвечал этому господину, что сомневаюсь насчёт благодетельности иудеев, а что касается до слова «жиды», то обещаю вперёд не употреблять этого слова, а писать «иудеи»».

После воцарения нового государя ссылка Костомарова завершилась. Отныне он мог жить в столице, путешествовать по России и за границу и публиковаться, где хочет. Далее он воспользовался этой возможностью сполна – объездил всю Европу, прочитал курс лекций в петербургском университете и проводил археологические раскопки. Статьи и книги профессора Костомарова выходили регулярно и стали обязательной частью библиотеки любого образованного семейства.

Русский беллетрист Константин Головин так отзывался о преподавательской деятельности историка: «голос Костомарова и его манера читать сильно напоминала беззубое шамканье старой бабы. Не могу сказать, чтобы в его лекциях было что-нибудь особенно увлекательное, напоминавшее, хотя бы издали, блестящие лекции Грановского… Но одно могу сказать: Костомаров сумел сделать необыкновенно популярными среди студентов русские летописи».

Южнорусский элемент

Общение Костомарова с Шевченко, Кулишом и Белозерским продолжилось. Но прежнее Кирилло-Мефодиевское братство было не восстановить. Гулака в списке их контактов не было, как и Петрова. Кулиш обвинял Шевченко в пьянстве, Костомаров же теплее относился к поэту:

«По-прежнему стал он мне близким человеком. Хотя после своего освобождения он вдавался в большое употребление вина, но это не вредило никому, разве только его физическому здоровью. Напрасно г. Кулиш в последней своей книге «История воссоединения Руси» презрительно обругал музу Шевченка «пьяною» и риторически заметил, что тень поэта «на берегах Ахерона скорбит о своём прежнем безумии»…

Если упрекать Шевченка за то, за что его наказывало некогда правительство, изрекшее потом ему прощение, то уже никак не г. Кулишу, который был соучастником Шевченка и в одно с ним время подвергся наказанию от правительства, хотя и в меньшей противу Шевченка степени».

В 1861 году Костомаров выступил на похоронах Тараса Григорьевича.

Что касается собственно мировоззрения Костомарова, то историк Иван Лаппо так описывал взгляды профессора: «сторонник федерализма, всегда верный малороссийской народности своей матери, без всяких оговорок признавал эту народность органическою частью единого русского народа, которого «народная стихия общерусская», по его определению, «в первой половине нашей истории» является «в совокупности шести главных народностей, именно: 1) Южнорусской, 2) Северской, з) Великорусской, 4) Белорусской, 5) Псковской и 6) Новгородской».

При этом Костомаров считал своим долгом и «указать на те начала, которые условливали между ними связь и служили поводом, что все они вместе носили и должны были носить название общей Русской Земли, принадлежали к одному общему составу и сознавали эту связь, несмотря на обстоятельства, склонившие к уничтожению этого сознания. Эти начала: 1) происхождение, быт и языки, 2) единый княжеский род, 3) христианская вера и единая Церковь»».

Сам же он формулировал свои взгляды на украинский вопрос так:

«Южнорусский элемент должен давать нашей общей жизни растворяющее, оживляющее, одухотворяющее начало. Южнорусское племя, в прошедшей истории, доказало неспособность свою к государственной жизни. Оно справедливо должно было уступить именно великорусскому, примкнуть к нему, когда задачею общей русской истории было составление государства.

Но государственная жизнь сформировалась, развилась и окрепла. Теперь естественно, если народность с другим противоположным основанием и характером вступит в сферу самобытного развития и окажет воздействие на великорусскую».

Николай Иванович Костомаров умер 7 (19) апреля 1885 года, после долгой и мучительной болезни. Он похоронен в Санкт-Петербурге на Литераторских мостках Волкова кладбища.

Часть четвёртая

Двойная жизнь хлопоманов

Следующее поколение украинства было уже вполне солидным: университетские дипломы, немалые чины и желание стать властителями дум в окрестностях Киева, Чернигова и Полтавы. Эти люди пытались просвещать народ, но не до конца и не свысока, а так, чтобы и сами были успешны, и начальство не сильно осерчало. Как это у них получилось, судите сами.

Комедия «За двумя зайцами» как энциклопедия современной украинской политики

В губернском городе на Днепре жили люди той удивительной породы, о которой ныне с нездоровым пафосом говорят: «унікальна нація». А были они не плохи – не хороши, любили красивую жизнь, дурили голову простакам, но и сами порой бывали биты за свои художества

И над теми, кто бездельничал и хвастался, кто выставлял себя образованным, а на деле двух слов связать не мог, весело смеялись и авторы малороссийского водевиля «За двумя зайцами» (1883), и его читатели, включая автора русского адаптированного текста, великого Александра Островского, а позже – зрители одноименного художественного фильма. И – заметьте! – никто на едкую, но честную сатиру драматурга и романиста Михаила Петровича Старицкого (1840–1904) не был в обиде! Никто никому «кримінальною відповідальністю» не угрожал! И это притом что большей «зрады» и придумать невозможно.

Кадр из фильма «За двумя зайцами».

1961 г.

В фильме режиссёра Виктора Иванова «За двумя зайцами» (1961) актеры создали поистине бессмертные и глубоко народные образы. Это, пожалуй, самые запоминающиеся роли Николая Яковченко, Нонны Копержицкой, Маргариты Криницыной и, конечно, Олега Борисова. Была и более поздняя попытка экранизации с участием Аллы Пугачевой (2003), но это выходит за рамки нашего повествования.

Однако тот текст, который мы знаем сегодня по фильму, прошёл непростой путь.

Начнём с того, что сам сюжет изначально Старицкому не принадлежал. 4 ноября 1883 года в Киеве на афишах можно было увидеть: «Панська губа, та зубів нема». И только в скобках добавляли: «За двумя зайцами». Авторов пьесы было указано двое – Михаил Старицкий и Иван Нечуй-Левицкий. Посвященные знали, что на сцене будет переработка написанной ещё в 1875 году «мещанской комедии» Нечуя-Левицкого «На Кожумяках», за которой закрепилась репутация произведения, малопригодного для сцены.

В марте 1883 г. Старицкий обратился с письмом к Нечую-Левицкому, в котором, ссылаясь на поручение Драматического комитета, предложил ознакомиться с планом новой версии комедии и дать разрешение на постановку. Возражать против желания Старицкого «подрихтовать для сцены» залежавшуюся пьесу Нечую-Левицкому не было никакого смысла…

Старицкий сохранил практически весь ансамбль персонажей комедии, а также суть интриги. После попадания пьесы в руки опытного театрального деятеля сюжет стал значительно динамичнее. Сократились монологи персонажей, исчез привычный для малороссийского сценического действа налёт мелодраматизма. Изменились имена большинства персонажей: Рябки стали Сирками, Ефросина – Проней, а Гострохвостый – Голохвостым (Галахвастовым).

У Нечуя-Левицкого в некоторых сценах «не цилюрник, а парликмахтер» с киевского Подола напоминал сентиментального сельского парня. У Старицкого же Голохвостый – чистой воды прохвост и пустомеля. Образ этот оказался настолько точным и вневременным, что его монологи угадываются в политических заявлениях века нынешнего.

Вот, например, сравните.

Гол охвостий: «О, Проня Прокоповна мает скує! Єжелі когда человек подиметъся разумом вгору вище од лаврської колокольні да глянет оттудова на людей, то вони йому здаються-кажуться такі маненькі, как пацюки, пардон, криси!»

Виктор Ющенко: «Мы – нация которая ходит по этой земле с часов Триполья. Нашими национальными ценностями дышит вся Европа. Это здесь ещё 500 лет назад было избирательное право, тут избирали украинских гетманов, когда в Европе передавали власть от отца к сыну. Это здесь родилась первая в мире конституция, к слову, на 90 лет раньше чем польская и на 70 лет раньше чем американская».

При переработке в киносценарий пьеса прошла ещё одну трансформацию. Из текста Старицкого и перевода Островского был скомпонован такой смачный суржик, что смех зрителя не прекращается ни на минуту.

А еще вспомним, что в ту пору твердыней политкорректности были не США с их табличками «Только для белых», а СССР. Понятно, что ростовщик, давший деньги Галахвастову, на экране стал немцем из Йоськи-жида. Такие слова Свирида Петровича вылетели за невозможностью: «Дурні хахли! Ідіть здорові! Што значить проста мужва? Ніякого понятія нету, ніякой делікатной хвантазії… так і пре! Тут особенно Йоська єсть; дак уїдливе, кляте, што ніяким хвисоном його не обійдеш. (..) Ну, што он? Какое понятіє імієт? Сказано, жид!»

Как и положено деятелю, завоёвывающему киевское светское общество, Галахвастов выбирает себе пару, причём не одну. «Зайцы», за которыми погнался Свирид Петрович, – Проня Сирко (Серкова) и Галя Лымарь – двоюродные сестры, прямо как Россия и Польша. Галя показывается схематично, как и положено представительнице идеализированного народа. Проня Прокоповна выпрыгивает из панталон, чтобы, как бы теперь сказали, соответствовать евростандартам. А для этого она получает некачественное образование за большие деньги, прямо как нынешние эксперты из МАУПов и «могилянок» на украинских телеканалах.

Проня вспоминается и тогда, когда мы видим вручение верительных грамот украинской амбасадорки (послицы) пани Галибаренко британской королеве. Только ныне вместо безграмотного русского языка возникает «пиджин инглиш» (суржик английских колоний). «Хвасон» изменился, а люди, увы…

Старается демонстрировать свою респектабельность и отец Прони. Он тоже, как и его несостоявшийся зять, хочет быть не Сироко, а Серковым.

«Прокіп Свиридович: До якого Сірка? В мене був собака Сірко, та я його давно прогнав з двору, що так погано дражнили.

Секлита: Хіба ж вас не Сірком дражнили та й тепера дражнять усі на Подолі?

Прокіп Свиридович: Не Сірко, а Серков!»

А теперь Виктор Ющенко: «Моим предком был Нечипор Калнышевский, двоюродный брат Петра Калнышевского (последний кошевой Запорожской Сечи. – Авт.). В Санкт-Петербургском архиве сохранилась переписка Петра Калнышевского с Нечипором Калнышевским-Ющенком. В письме Петр просит брата привезти в Хоруживку, а это моё село, пять возов рыбы».

И уровень дебатов между украинскими политическими силами тоже зачастую напоминает общение родителей двух избранниц главного героя. А уж насколько недалеко ушли хозяева от своей обслуги, видно из замечания служанки Химки и сами видите кого.

Химка: «Там тітка Секлита іде по вулиці та кричить, та лається так…. просила, щоб я переказала вам, що ви, мов, падлюка!»

Ющенко: «Извините, но если ты не падлюка, так вроде бы у тебя и шансов нету быть депутатом»

Любая многовекторность рано или поздно приводит к тому, что выбравшего этот путь заставляют определиться. Притом сами «векторы», как и тётка Секлета, мать Гали, в средствах не стесняются. И выходит, как видите, очередное «Остаточне прощавай», каку Петра Порошенко.

И всегда деятельность Галахвастова и его позднейших эпигонов заканчивается банкротством.

Голохвостий: «Чого витріщились? Ну, банкрот, так і банкрот! А ви думали, как би я був багатий, то пошов би до вашого смітника?! Ха-ха-ха! Свинота необразована! Авжеж, мені ваших денег тольки й нада било! Так і понімайте! А вони заклали сібє в голову, що я на јхніх дочок задививсь. Антересно дуже! Не найшов би где? Поліз би на смітник! Да я, как первий кавалер, і у Липках би знайшов настоящих ба-ришень з отакими куделями, а не сватався б на вашій дурній поторочі, поганій Проні!»

Виктор Ющенко: «Моя позиция состоит в том, что не нужно смотреть на рейтинг. Простите, но не нужно «сюсюкаться» с обществом, а доносить честную позицию. И поэтому, когда мне мои помощники говорят, что нужно отказаться от чувствительных тем, я отвечаю, что пока я Ющенко – а Ющенко я буду до последнего своего дня, – я от этих вещей не откажусь. Независимо от того, какой у меня рейтинг, я ни перед кем не стану на колени, не буду сидеть на паперти и не буду просить голосов».

Петр Порошенко: «Никогда не сдавайтесь! Никогда-никогда-никогда! Не сдавайтесь в большом и малом, в значительном и мелком. Никогда не сдавайтесь, если это не противоречит чести и здравому смыслу!.. Никогда не сдавайся! – слышу я и сейчас, когда вижу эти результаты экзит-полов, и они очевидны».

Современные украинские исследователи пытаются найти в пьесе и иные смыслы. «Таким образом, «За двумя зайцами» можно трактовать не только на бытовом уровне, но и на уровне аур: Голохвостый хотел, с одной стороны, стать Голохвастовым, а с другой – ещё стремился к аутентичному украинскому киевскому мещанству – это и были главные зайцы, за которыми он гонялся, пострадав при этом морально. Но реально и он, и Проня Прокоповна уже выходили из украинской ауры, разрушая своё украинское естество. Именно поэтому пьеса и приобрела свою непреходящую ценность как значительное мыслительное обобщение и остаётся популярной и поныне». (Шевчук В. На березі часу. Мій Київ. Входини. – К., 2002)

К таким выводам украинских экспертов может подталкивать не столько текст пьесы о погоне за зайцами, сколько прочее творчества Старицкого, у которого можно найти и апологетический роман «Молодость Мазепы», написанный пятнадцатью годами позднее, «…отец Ивана, Степан Мазепа, все не хотел к Москве прилучаться, с Выговским был заодно… Наш был и телом, и душой, от казаков не отступал, нет!.. Мазепы не были перевертнями, зрадныками, и не будут…» — писал он, прекрасно зная многочисленные предательства своего героя.

Возможно, и эти наследники Сирко, Галахвастова и Про-ни так и не увидели себя – агрессивную полуинтеллигенцию, превращающуюся при соответствующих условиях из весёлого торжествующего жлоба в форменного людоеда.

Украинофил или хлопоман? Как польский шляхтич стал знаменитым украинским историком Володымыром Антоновичем

30 января 1834 года в местечке Махновцы Бердичевского уезда (ныне – Казатинский район Винницкой области) родился историограф, создатель киевской исторической школы, профессор Владимир Бонифатьевич Антонович. Впрочем, с этой датой не всё ясно. И не только с ней, но и со многими другими обстоятельствами жизни этого учёного и педагога

Происхождение польское, но тёмное

Дата и место, указанные выше, записаны в книге костёла Махновцев. Действительно, семья жила там и тогда, и никто не оспаривает того факта, что принадлежала она к безземельной польской шляхте. Но один из учеников Антоновича, библиограф Игнатий Житецкий в «Журнале Министерства народного просвещения» (№ 6, 1908, стр. 52) выдвигает иную дату – 30 января 1830 года в местечке Чернобыль.

«По рассказу родных, – пишет он, – ребёнок, появившись на свет, показался слабым и болезненным, и родители его, не надеясь, что он может выжить, и, боясь, чтобы не умер без крещения, поспешили окрестить его. Но поскольку в то время в городе не было ксендза, то ребёнка окрестил униатский священник. Впоследствии родители Антоновича переехали в местечко Махновка Бердичевского уезда. Переселившись туда и увидев, что их сын несколько окреп, они обратились к местному ксендзу».

Тот же Житецкий утверждал, что его учитель был сыном польской гувернантки Моники Гурской-Антонович, происходившей из рода князей Любомирских и венгерского переселенца Ивана Джидая, а не ее законного мужа – шляхтича Бонифатия Антоновича.

Эту версию подтверждал и сам Антонович, но в некрологе в газете «Киевлянин» от 8 (21 марта) 1908 года, написанном тем же самым Житецким, равно как и в его же статье для энциклопедии Брокгауза и Ефрона, даётся лишь официальная дата.

И бабушка Каролина Турская, и мать Моника были убеждёнными польскими патриотками.

Понятно, что первые уроки Володзимеж получил отнюдь не по-русски и уж тем более не на малороссийском наречии. В глазах этой среды соседи традиционно делились на три категории – извечные враги (немцы и великороссы, разорвавшие Речь Посполитую на куски), «жиды» (им можно безнаказанно хамить и не возвращать долги) и «быдло» (окрестное православное население, включая тех, кто был куда богаче и успешней самой, по выражению Ивана Нечуй-Левицкого, «голопузой шляхты»).

Бонифатий Антонович, происходивший из окрестностей Вильно, выпускник Кременецкого лицея и гувернёр, был официальным мужем матери историка. У них родилось двое детей, но из-за полной несовместимости характеров супруги разошлось по разным домам. Через десять лет после этого родился Володзимеж, которого, как тогда было принято, записали на имя венчанного мужа матери.

В. Антонович

О нем учёный вспоминал как о «натуре совсем пассивной, индифферентной, без всякой инициативы и только с направлением к абсолютному покою и к жизни без труда, хоть бы скромного». Владимир некоторое время учился и воспитывался в семье, где Бонифаций Антонович был гувернёром. Он вспоминал об этом без восторга и благодарности – наука пана Бонифатия «была слишком вялой».

Именно у законного родителя он впервые начал изучать русский язык и вскоре познакомился с учебником по теории истории Шлецера, знания которого было обязательным для всех, кто поступал учиться в средние учебные заведения России.

А дальше была учёба в Одесской Ришельевской гимназии. Там юный Влодзимеж проживал в пансионе, которым руководил его крёстный и гипотетический родитель Иван Джидай – внук венгерского сепаратиста, выросший в галицийской польской среде.

В пансионе, а позже и во 2-й одесской гимназии, куда перевели Антоновича, он тщательно изучил латинский, французский и немецкий языки.

Затем по настоянию своей матери он поступил в 1850 году на медицинский факультет Киевского университета св. Владимира. Однако уже на втором курсе юный паныч понял, как он сам выразился, что «пошёл несвоим путём». Но поскольку переход из медицинского факультета в связи с Крымской войной категорически запретил министр Авраам Норов, то Антонович вынужден был «дотянуть медицину до конца». Затем с целью погашения своих денежных долгов больше года он вынужден был заниматься медицинской практикой в городах Бердичев и Чернобыль.

Поправив своё материальное положение, он после смерти матери и окончания войны в 1856 году поступает повторно в университет св. Владимира на историко-филологическое отделение и заканчивает его в 1860 г. с кандидатской степенью.

Из панства – в «хлопоманство»

Ещё в период учёбы на медицинском факультете Антонович знакомится с подлинниками казацких летописей, произведениями одесского историка Аполлона Скальковского по истории казачества, а также с работами Дмитрия Бантыш-Каменского. Неизгладимое впечатление на него произвел «Кобзарь» Тараса Шевченко. Знакомство с этой литературой чрезвычайно сильно повлияло на жизненную ориентацию Владимира Бонифатьевича.

«Прижимая слабые знания о украинстве к общей демократической французской теории, – писал Антонович впоследствии, – я открыл сам украинство, и чем больше читал и знакомился с историей, тем больше убеждался в том, что открытие моё не было выдумкой».

В университете свои убеждения Антонович стал передавать товарищам, выходцам, как и он сам, из среды польской шляхты.

В конце 50-х годов в студенческой корпорации, объединяла преимущественно польскую молодёжь, под непосредственным влиянием Антоновича появилась мысль, что «странно жить в крае, не зная ни самого края, ни его населения».

Для преодоления этого пробела путём изучения истории, быта населения Антонович вместе со своими товарищами в течение летних каникул постоянно путешествовал пешком по малороссийским и новороссийским губерниям. Главное впечатление от этих странствий, по определению Антоновича состояло в том, что народ «предстал перед нами не в благородном освещении, а таким, какой он есть».

А тут ещё его товарищи и родственники стали готовиться к польскому восстанию. И Володзимеж понял, что ему с ними не по пути. Не только потому, что не верил в победу сепаратистов, но и потому, что его ждала карьера преподавателя и ученого, и тема его исследований лишь частично коррелирует с требованиями его родственников и соплеменников.

Антонович выбирает для себя жизнь южнорусского человека, демонстративно лояльного существующей власти.

Он вместе со своими единомышленниками присоединился к «Украинской громаде», которая тогда нелегально существовала в Киеве. С точки зрения польской шляхты такой шаг был изменой по отношению к ней и переходом на сторону «быдла». Произошёл вызов его на так называемый «благородный суд чести». Однако, явившись на собрание шляхты Бердичевского уезда, к которой он был приписан, Антонович глубоко логическим доказательством опроверг все обвинения против себя и своих товарищей.

«Истинные друзья народа не ломают себе голову над далёким будущим, но если они люди дела и если имеют средства, то стараются о народном просвещении, об улучшении материального быта крестьян, об отыскании лучших средств для достижения той или другой цели; они готовы скорее loo раз сознаться публично, что ошиблись в своих заключениях о той или другой народной потребности, чем навязывать народу то, в чем он не нуждается, или то, чего он не хочет», – писал Антонович.

Тогда иезуиты стали писать доносы в «компетентные органы».

Вместе с другими «хлопоманами» (кружковцами, входивших в «Громаду») на Антоновича «стучали» о том, что он замечен в пропаганде атеизма, антипатриотизме и даже в создании «организации коммунистов для проведения общего восстания украинского крестьянства» Эта клевета со стороны публики, в тайне готовившей реальное вооружённое восстание, вызвала беспокойство полиции.

По приказу Киевского генерал-губернатора князя Иллариона Илларионовича Васильчикова была создана специальная правительственная комиссия для рассмотрения деятельности «хлопоманов». 27 февраля (11 марта) 1861 года Антоновича вызвали на ее заседание для выяснения дела. Этому предшествовал обыск, проведённый в сельском доме, где жила его сестра. Однако, кроме изъятия портрета польского радикала Шимона Конарского в цепях и фотографий студентов в малороссийских костюмах, обыск практически ничего не дал.

Не имея фактических доказательств антиправительственной деятельности кружковцев, следственная комиссия не смогла наложить на «хлопоманов» никаких ощутимых санкций, ограничившись установлением негласного надзора. В первые пять лет этот «хвост» работал достаточно тщательно.

В своих воспоминаниях Антонович говорит о политических делах, за которые его вызвали в жандармерию для дачи показаний. По подсчётам профессора Сергея Светленко в архиве Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора сохраняются 42 доноса польских помещиков на В.Б. Антоновича, а сам он в течение первой половины 1860-х гг. неоднократно допрашивался следственной комиссией по 12 политическим делам.

Однако в отличие от Михаила Драгоманова, Дмитрия Яворницкого и ряда других деятелей украинства, это никак не помешало карьере Владимира Бонифатьевича.

Двойная жизнь статского советника

За все сорок восемь лет работы в 1-й гимназии, университете св. Владимира и на высших женских курсах никто не мог понять в какой своей ипостаси приват-доцент, а затем профессор Антонович был настоящим.

Все киевские генерал-губернаторы – от Николая Анненкова до Владимира Сухомлинова – приглашали его к себе для консультаций. Его труды по изучению малороссийских первоисточников одинаково признавались и сторонниками, и противниками украинства. До сих пор они не потеряли своей научной ценности. Он руководил подготовкой и проведением трёх Археологических съездов в Киеве.

Среди его учеников особо выделяются двое – академики Михаил Грушевский и Дмитрий Багалей.

Учил и их, и десятки других историков Антонович, что время для написания истории Украины не пришло, а надо внимательно изучать источники, создавать целевые исследования и местные исторические своды. Пока был он жив, Багалей этим и занимался, а вот Грушевский стал создавать многотомную «Историю Украины-Руси», которую Владимир Бонифатьевич настойчиво не рекомендовал своим студентам.

Но сам термин «Украина-Русь» Грушевский позаимствовал у учителя. Впервые он появился в труде Антоновича «Киев, его судьба и значение с XIV по XVI столетие (1362–1569)», опубликованном в 1882 году.

Не создал такого капитального труда и его младший сын Дмитрий, видный деятель времён Центральной Рады, Скоропадского и Петлюры. Лишь внук Михаил Дмитриевич подготовил нечто подобное, да и оно было опубликовано в Виннипеге посмертно.

Историк Иван Линниченко писал:

«За ним постоянно и упорно следили, вскрывали его переписку, вызывали его для объяснений куда следует, подсылали к нему ловких агентов, выдававших себя то за ярых украинофилов, то за делегатов Ржонда (польской нелегальной организации. – Ред.). И он жил вечно под страхом репрессий, тяжёлых и обидных объяснений, высылки из обстановки, в которой только и мог работать на пользу той цели, которой он всецело отдался.

И это сделало его крайне скрытным, уклончивым, осторожным в писательстве, личных разговорах и лекциях университетских и публичных, – для последних он, если не мог от них отказаться, выбирал темы самые безобидные, в которых самая придирчивая критика не могла бы найти материала для обвинения в тайных замыслах».

Историк и дипломат Николай Могилянский безапелляционно заявлял:

«Антонович – двуликий Янус, который с кафедры университета проповедовал одно и находился в дружбе даже с Новицким (жандармский полковник. – Ред.), а у себя дома, в кругу избранной молодёжи проповедовал другое: ненависть к России».

Сам же полковник Новицкий на допросе австрийско-подданного студента Невестюка в 1892 г. вёл с ним разговор об Антоновиче, который, мол, играя роль лояльного к власти человека, загребает жар чужими руками, подвергая опасности неопытную молодёжь. Новицкий «доверительно» сообщил студенту, что Антоновичу как поляку в университете не давали стипендии, тогда он перешёл в православие и получил стипендию, а потом устроился на кафедре и стал деканом историко-филологического факультета. На самом деле он не поляк, не украинец и не русский, а достаточно тёмная личность.

Вернувшись в Галицию, Невестюк рассказал все это на страницах коломыйской газеты «Народ» (1893, от 1 сентября).

Линниченко писал об Антоновиче, что «…к нему заезжали с визитом многие очень высокопоставленные особы, до великих князей включительно, и к его скромному домику на углу Кузнечной и Жилянской, подчас к великому изумлению соседей, внезапно подъезжала карета с звездоносцем-генералом, генерал-губернатором или командующим войсками…».

Однажды Новицкий пригласил профессора, как сказали бы в другие времена, «в органы для проведения профилактической беседы» и попросил перечислить круг знакомых. Антонович стал диктовать: «Его Императорское Высочество наследный принц итальянский, великий князь…»

Новицкий остановил запись. И действительно, будущий король Италии и шеф Муссолини Виктор-Эммануил в сопровождении великого князя Георгия Михайловича за день до этого нанесли визит «крупнейшему на Руси знатоку южно-русской истории и местной археологии».

Но была и другая сторона деятельности профессора Антоновича.

В том же самом доме, где он принимал августейших особ, а также у врача Фёдора Панченко и адвоката Павла Дашкевича, композитора Николая Лысенко, педагога Елисея Трегубова и судьи Василия Волк-Карачевского проходили нелегальные лекции на украинском языке для 20–30 слушателей.

Как вспоминал учитель Моисей Кононенко, на лекции, которые проходили в профессорской квартире на ул. Жилянской, каждую субботу приходил околоточный для получения 10 рублей. Благодаря этому полиция не замечала регулярного собрания молодёжи. Частные лекции Антоновича с перерывами читались почти четверть века (иногда до 4-х раз в неделю). И никто ни разу не попытался их разогнать.

Ученик Антоновича Орест Левицкий отмечал, что учёный имел немало тайных врагов и «из-за этого привык доверять не всякому и проявлять свою душу». Одна из его учениц очень тонко отметила эту невидимую демаркационную линию, которую тот сразу проводил в любом общении:

«Её образовала жизнь: тот, кто столько пережил в молодости, кто написал свою знаменитую замечательную «Исповедь», тот должен был образовать вокруг себя эту невидимую границу, чтобы укрыть за ней своё внутреннее «Я» от чужих покушений. И насколько внешнее «Я» Вл. Бон. было простое, приветливое, товарищеское, настолько внутреннее его «Я» было сложно, замкнутое и осторожное, и подобраться к нему было нелегко. Даже в окружении своих единомышленников, в собраниях Общества, Антонович «не разворачивался», не высказывался до конца. Мне кажется, что только Рыльский (Фаддей Рыльский, отец классика украинской советской литературы. – Ред.) понимал его целиком, хоть и не соглашался кое в чем с ним».

Академик Сергей Ефремов, также ученик Антоновича, как-то заметил:

«В другой стране, других политических обстоятельствах он смог бы во всю ширь развернуть свой талант политика и сделался бы, пожалуй, предводителем широких масс населения к лучшей жизни».

Но история не дала ему такого шанса. Зато еще при жизни Антоновича его воспитанник Николай Беляшевский был избран депутатом вві Государственную Думу.

Сам же Антонович так описывал свои взгляды:

«Под словом «украинофилы» мы понимаем тех уроженцев Южнорусского края, которые настолько знакомы с своею родиною, что успели констатировать отличительные черты ее народонаселения, настолько развиты, что изложить могут и литературно свои убеждения, настолько любят свою родину и желают ее развития и преуспевания, что считали бы делом греховным умалчивать о ее особенностях и вытекающих из этих особенностей нуждах и потребностях, настолько не исключительно поглощены заботою о личной карьере и благосостоянии, что по мере возможности, в законных рамках готовы отстаивать свои убеждения, несмотря на предубеждения, которые обыкновенно встречают их мнения, и на последствия этих предубеждений».

И в личной жизни Владимира Антоновича было «всё не так однозначно».

Законной женой его была двоюродная сестра автора слов украинского гимна Павла Чубинского Варвара фон Михель, но все четверо детей его от Екатерины Мельник, с которой он обвенчался только в 1902 году, когда их младшему сыну Дмитрию было 25 лет.

В последние годы Владимир Бонифатьевич не только преподавал в университете, но и работал в Ватиканском архиве, где искал неизвестные и ранее недоступные русским учёным документы. После ознакомления с ними он не поменял своего мнения о преждевременности учебника истории Украины до самой смерти, которая застала его в Киеве 8 (21) марта 1908 года.

Марко Кропивницкий – любимый малоросс Александра III

22 мая 1840 года в селе Бежбайраки Херсонской губернии (ныне – Новоукраинский район Кировоградской области с центром в городе Кропивницкий) родился основоположник украинского профессионального театра Марк Кропивницкий. Это был тот редкий случай, когда один человек был талантлив и успешен и как антрепренер, и как актёр, и как режиссёр.

На границе сословий

Родился Марк Лукич в странной для того времени семье.

Отец его Лука Иванович был дворянином, мелким чиновником, а затем управляющим в имениях своих соседей. Мать, Капитолина Ивановна, урождённая Дубровинская, выросла в семье бывшего крепостного, где, как позднее вспоминал Марк Лукич, грязная ругань и телесные наказания считались обычным делом. Она имела прекрасный голос, играла на фортепиано, флейте, гитаре и многих других музыкальных инструментах, но, мягко говоря, была довольно легкомысленной.

Кропивницкий

Когда сыну исполнилось пять лет, мамаша покинула семью ради гусарского офицера. Причём покинула так, что Лука Иванович не имел права жениться во второй раз до тех пор, пока неверная жена не умрёт. Няню своих детей Евдокию (Явдоху) Петлишенко он выкупил из крепостного состояния, вступил с ней в связь, но не мог с ней обвенчаться.

Но и новая избранница Луки Ивановича оказалась не без греха – любила выпить. Как сообщает его потомок Игорь Кропивницкий, пользуясь почти повседневным отсутствием сожителя, который служил у князя Кантакузена в соседнем селе Екатериновке, Явдоха постоянно устраивала в доме пьяные оргии.

На долю же Марка и его шестилетней сестры Анны приходились в основном ежедневная брань и пинки. Часто они вместе с сестрой бывали и голодными, и ночевали в нетопленом доме. Друзьями Марка и Анны были крепостные дети. Именно отсюда, а не от модного в молодые годы Марка народничества, и пришло погружение в сельский быт, ставший объектом глубокого изучения Кропивницкого-драматурга и точного отражения на сцене Кропивницкого-актёра и режиссера.

Марк часто болел, а однажды впал в летаргический сон. Отец уже послал за священником, чтобы тот отпел новопреставленного, но мальчик проснулся и начал рассказывать, что был в хорошем саду и видел там многих детей, которые ели золотые и серебряные яблоки и с ним делились.

Отец хотел дать Марку хорошее образование. Началось оно на восьмом году жизни в частной школе шляхтича Рудьковского в соседней слободе Александровке. Марко жил в школе, где ученики спали вповалку на полу. В школе Рудьковского ученики выполняли всю работу по хозяйству: ухаживали за скотом, пололи бахчу, поливали капусту. За любую провинность Рудковский поучал свою бесплатную рабочую силу нагайкой. Не раз пришлось попробовать такой учительской «ласки» и Марку.

Когда Лука Иванович узнал, в каких условиях живёт и учится его сын, то выпорол «господина профессора» кнутом, а отпрыска забрал домой.

Более-менее системное образование будущему драматургу удалось получить в Бобринецкой уездной школе, где он учился с 1853 по 1856 год. В это время Марко жил в семье своей бабушки по матери Ульяны Васильевны Дубровинской.

Братья его матери были музыкально одаренными людьми, хорошо играли на различных инструментах, любили литературу. «…Не проходило даже вечера, – вспоминал драматург, – чтобы в нашей семье не звучала музыка или пение. Вечером к дядям приходили товарищи, наипаче в воскресенье, угощались, пели (все мужики были в церковном хоре) духовные концерты и светские песни <…>, а иногда и читали вместе, чаще всего Гоголя и «Энеиду» Котляревского». Вместе с ними народные песни пел и Марк.

Одесский актер

Огромное влияние на дальнейшую судьбу Кропивницкого имел приезд в Бобринец летом 1854 года драматической труппы Людвика Млотковского. После этого, как отмечает театровед Николай Есипенко, желание выступать на сцене у него стало таким, что «ни перспектива служебной карьеры, ни решительные протесты отца уже не смогли приглушить тот порыв».

Через некоторое время дядя Кропивницкого Николай Дубровинский организовал в Бобринце театральный кружок, в который привлёк и племянника. Так началась его карьера актёра.

После окончания с похвальным листом уездной школы в 1856 году и неудачной попытки продолжить обучение в гимназии Кропивницкий поступает на государственную службу в уездный суд в городе Бобринце, где несколько лет работает мелким чиновником. Однако гимназический аттестат Марко получил экстерном и три семестра был вольнослушателем на юридическом факультете киевского университета св. Владимира.

В 1863 году Марко написал свою первую пьесу «Никита Старостенко».

Кропивницкий возвращается в Бобринец, где служит столоначальником в уездном суде. Удерживает его на службе возможность играть в театральном кружке Соболевых, где он знакомится с Иваном Тобилевичем, позднее взявшим себе псевдоним «Карпенко-Карый».

«Возле нас группировались товарищи, и в свободное время мы читали в группе, чаще зимними вечерами… – писал М. Кропивницкий в воспоминаниях. – Я и Иван Карпович были членами общественной библиотеки, принимали домой журналы, а также и произведения отдельных выдающихся актёров. Кроме великорусских корифеев, знакомились мы понемногу с Смайльсом, Робертом Оуэном, Джоном Стюартом Миллем, Спенсером, Молешоттом и другими; читали кое-что из Шекспира, Байрона, Шиллера, Гете, Гейне, Дюма, Жорж Санд».

В 1865 году уездные учреждения из Бобринца переводят в Елисаветград, где Кропивницкий продолжает службу и играет в любительских и профессиональных спектаклях. В 1871 году после смерти отца Марк выходит в отставку и переезжает в Одессу, где играет в Народном театре графов Морковых, а затем и в других труппах.

В харьковской газете «Утро» были опубликованы воспоминания приват-доцента Бориса Грейденберга, в которых говорится:

«Это было в 1875 г., в Одессе. На Александровском проспекте стояло тогда (теперь его уже – нет) большое, неуклюжее деревянное здание, переделанное из бывшего цирка – Русский театр Галахова. Театр был весьма непрезентабельный снаружи и такой же представительный внутри… Страстный любитель театра, я в 1875 г. гимназист 5-го класса – был постоянным усердным посетителем Русского театра, за это получил от лично знавшего меня известного в то время артиста Стружкина прозвище «непременного члена галёрки».

Здесь же я и увидел впервые Марка Лукича. Шёл какой-то спектакль с «разнохарактерным», как тогда любили извещать в афишах, дивертисментом – сочетание в настоящее время очень редкое, часто случайное; но в те времена весьма обычное. Под одним № значилась малороссийская песня в исполнении М. Л. Кропивнинцкого. Живо помню, точно это было вчера, как на сцену вышел высокий статный артист, с характерными запорожскими усами, в красивом национальном костюме, и приятным, звучным баритоном запел меланхолически-заунывную «пісню».

Несмотря на некоторый успех у одесской публики, времена у Кропивницкого бывали разные. В 1881 году, например, он писал своей знакомой:

«… А знаете ли вы, что такое «чёрный день»? Я не способен копить гроши и копейки для чёрного дня, хотя знаю, что он меня не минет. Ведь не получил же я от своего отца ни наследственных лугов, ни замков, а от матери фамильных бриллиантов… Я боюсь нужды, боюсь нищеты, боюсь бедности, потому что испытал их; и до сих пор мороз подирает по коже, как вспомню».

Труппа «корифеев»

В 1881 году после цареубийства хоть и произошло ужесточение порядков, именуемое часто «реакцией», однако сказывалось оно далеко не во всём. Новый государь разрешил создание малороссийских трупп при условии, что там будут в репертуаре и русские водевили.

Осенью 1882 года Кропивницкий создал профессиональную труппу. Этот слаженный и крепкий исполнительский коллектив был организован в Елисаветграде, а через месяц он уже отправился на гастроли в Киев, Чернигов, Харьков, Одессу, Полтаву, Ростов-на-Дону. В неё вошли его ученики: Мария Заньковецкая и братья Тобилевичи – Афанасий Саксаганский, Николай Садовский, Иван Карпенко-Карый. Впоследствии их всех будут именовать корифеями украинского театра.

Кропивницкий то сам руководил труппой, то передавал вожжи Михаилу Старицкому, играя при этом жлоба Сирко в пьесе «За двумя зайцами». Зал взрывался от хохота, когда он произносил: «Вы, Секлета Филипповна, – это шо-то одно, а мы – это шо-то другое».

Играл он и в пьесах собственного сочинения, и в ставших к тому временем классикой комедиях Котляревского и Квитки-Основьяненко. Труппа стала популярной на юге России благодаря актёрскому составу и дешевизне билетов.

Сам Кропивницкий тщательно готовился к своим ролям. Вот что писал психиатр Грейденберг:

«М. Л. рассказывал мне, что в первый свой приезд в Харьков он специально ездил на Сабурову дачу, где проф. П. И. Ковалевский (тогда исполнявший обязанности старшего врача больницы) демонстрировал ему различные типы слабоумных и «дурачков». М. Л. посетил нашу больницу, обошёл помещения для больных, среди которых его преимущественно интересовали, кроме тех же типов слабоумия, формы душевного расстройства вследствие сильных нравственных потрясений».

Труппу Кропивницкого захотели видеть в столице. Во время гастролей в Петербурге зимой 1886–1887 годов, по мнению многих очевидцев, она затмила Александринский и Мариинский императорские театры, а также гастролировавшие в это время в северной столице труппы из Германии, Италии и Франции.

«Хохлы и хохлушки, – писал в эти дни на страницах своей газеты «Новое время» Алексей Суворин, – решительно и по праву овладели вниманием Петербурга. Г. Кропивницкий не только бесподобный актер, но и такой же бесподобный режиссер. <…> Его маленький оркестр повинуется ему так же, как и большой – Направнику (Эдуард Францевич Направник – чешский и русский композитор, дирижёр, почти полвека занимавший пост главного дирижёра Мариинского театра. – ред.). Все на своем месте и все вовремя».

Выступления малороссийских актёров 4 ноября 1887 года посетил Александр III, для которого были сыграны два спектакля по пьесам Т. Шевченко («Назар Стодоля») и М. Старицкого («Если колбаса и чарка, то пройдёт и ссора»). 25 января того же 1887 года эти актеры еще раз выступили в присутствии царской семьи, но теперь уже на сцене Мариинского театра, где до этого никогда не играла ни одна провинциальная труппа. Исключение сделал лично император. В этот день украинские корифеи играли «Наталку Полтавку» И. Котляревского и один из водевилей А. Велисовского. Петербургская аристократия во главе с Александром III стоя аплодировала актёрам.

После окончания гастролей в Петербурге, которые длились три месяца, директор императорских театров Погожев сделал предложение М. Кропивницкому и М. Заньковецкой на очень выгодных для них условиях перейти служить на сцену Александрийского театра, но те отказались.

Внук Марка Лукича Игорь пишет, что якобы он так говорил о своём отказе: «Не нужно мне ни серебра, ни золота, ни славы, ни уважения… Предать мой народ, пойти в наймы здесь «власть предержащим», которые язык наш не признают, хотят уничтожить?! Никогда! Лучше буду работать в пользу милой моей Украины в полную, Богом данную мне силу, а там уже пусть ценят все, что я оставил». Но большой ценитель творчества Кропивницкого Константин Сергеевич Станиславский в таких случаях говорил: «Не верю!»

Гастроли в Москве, Тифлисе и других городах сопровождались аншлагами.

«Я видел в „Наталке-Полтавке» Щепкина, – писал Суворин, – и смело скажу, что Кропивницкий нисколько не ниже знаменитого артиста… Кропивницкий – не только бесподобный актёр, но и такой же бесподобный режиссёр…». По словам Суворина, «…соединение тонкой наблюдательности с выразительностью и бесподобной гримировкой, рядом с разнообразием типов делают из Кропивницкого такого актёра, подобного которому нет ни на одной русской сцене…»

Но было три губернии, куда труппу некоторое время не пускали. По распоряжению генерал-губернатора Александра Романовича Дрентельна, гастроли малороссийского театра в Киевской, Подольской и Волынской губернии были запрещены.

В жизни труппы Кропивницкого бывали разные события, в том числе и трагические.

«Один момент наших встреч с М. Л. Кропивницким был отмечен трагическим происшествием в его труппе – самоубийством артистки Базаровой. Это была весьма талантливая молодая актриса, на которую М. Л. возлагал большие надежды и которой предсказывал блестящую будущность. Он был очень потрясен ее неожиданной кончиной и на похоронах произнёс замечательно вдохновенную речь, явившуюся воплем наболевшей души многострадального борца за автономию малорусского театра», – вспоминал Б. Грейденберг.

Некоторое время Кропивницкий владел домом на Лопатинском переулке в Харькове, а в последние годы он купил себе дом на хуторе Затишок в Купянском уезде Харьковской губернии. Там, по воспоминанию его дочери Ольги Марковны, Марк Лукич охотно принимал у себя различных деятелей культуры и разрешал им жить на своем хуторе годами, на полном пансионе. Длительное время у него жили племянники Тараса Шевченко и композитор Николай Лысенко.

Вот каким его там застал Б. Грейденберг:

«Большое удовольствие было видеть этого „діда на хуторі», как мы его называли. Он водил меня по своим владениям, показывал различные статьи хозяйства, которым очень увлекался, делился планами задуманных и проектируемых улучшений и пр.

Но когда мы, после хозяйственного обхода, вернулись в дом и заговорили об общих вопросах, предо мною уже сидел не старый дід-хуторянин, а прежній „батько малоросстйского театра». М. Л. был полон новых литературных замыслов, сообщил мне несколько тем задуманных пьес и приглашал приехать на более продолжительное время, чтобы возобновить наши „лекции» по психиатрии».

21 апреля 1910 года в вагоне поезда, ехавшего из Одессы в Харьков, от кровоизлияния в мозг скончался малороссийский режиссёр, актёр и драматург Марк Лукич Кропивницкий. Всего месяц он не дожил до своего семидесятилетия, которое собиралась отмечать с большим размахом вся российская театральная общественность.

Родные решили похоронить его в Харькове, на Иоанно-Усекновенском кладбище. Отпевание прошло в Успенском кафедральном соборе. Когда кладбище снесли и создали на его месте Молодёжный парк, захоронение с памятником осталось на месте и не было перенесено.

Национальный социализм Михаила Драгоманова

30 сентября 1841 года, в уездном городе Гадяче Полтавской губернии в дворянской семье родился историк и этнограф Михаил Петрович Драгоманов. Мимо этого персонажа в изучении происхождения украинства не пройти никак, но и у апологетов, и у критиков его деятельности осталось к нему много вопросов.

«Украинцы бранили космополитами»

Род Драгомановых на Полтавщине был из тех, что бесспорно происходил из казацкой старшины и без проблем в екатерининские времена доказал своё право влиться в российское благородное сословие.

Но во времена Гетманщины его представители были в чинах невысоких, и, стало быть, ни больших земельных участков, ни толп крепостных ему не полагалось. Его деда, коллежского асессора Якима Степановича, легко представить себе среди гоголевских героев, например, приятелем Добчинского и Бобчинского или посредником в споре Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, а любую из прабабушек – панночкой из «Вия».

Его родной дядя Яков Акимович, преставившийся за год до рождения Михаила Петровича, попав в Петербург, чуть было не стал декабристом. Участвуя в Обществе соединённых славян, он не попал на Сенатскую площадь по уважительной причине – находился в госпитале. Три месяца он просидел в крепости, а потом продолжил службу и ушёл в отставку в чине прапорщика, иногда публикуя стихи в столичных журналах.

Его брат Петр Акимович служил в Петербурге по гражданской части и, подобно отцу, дослужился до чина коллежского асессора, то есть был в одном классе с гоголевским майором Ковалевым и его носом, но на одну ступеньку выше несчастного Акакия Акакиевича Башмачкина. В столице он пристрастился к чтению, и, вернувшись в родной Гадячский уезд, казался соседям слишком умным. И они решили исправить это, женив его на соседке – девушке из приличной вроде семьи, но не обученной ни читать, ни писать. Неудивительно, что их дети в своих биографических заметках о мамаше стараются не вспоминать.

Драгоманов

Вот как характеризует своего отца Михаил Драгоманов:

«Воротившись на родину в конце 30-х годов с идеями, представлявшими смешение христианства с философией XVIII в. и якобинства с демократическим цезаризмом, отец мой не нашёл себе места в канцелярско-дворянском строе уездной жизни николаевского времени и, женившись, больше сидел дома и читал книги, если не хлопотал по процессам разного мелкого люда вроде крестьян (из бывших казаков), которые отыскивали себе свободу, рекрут, неправильно взятых в армию, и вообще всяких угнетённых. За это его терпеть не могли местные чиновники и большая часть помещиков».

От отца Михаил Драгоманов и уяснил, что, как сказали бы сейчас, бедная жизнь имеет значение, и нельзя построить никакую историческую и социологическую концепцию, видя людей только как классы и массы, а не как отдельных личностей со своими интересами и особенностями.

Петр Акимович начал собирать малороссийский фольклор и передал этот интерес по наследству своим детям и внукам. От матери же им с сестрой Ольгой (впоследствии – украинская писательница Олэна Пчилка) перешёл кондовый антисемитизм и обида на Екатерину Великую, которая разрешила евреям поселяться в их краях и жгучая зависть к тем губерниям, которые оказались за чертой оседлости. Где и как приобрела иммунитет к этой наследственной болезни дочь Пчилки Леся Украинка, до сих пор остается неразрешимой загадкой.

Пока Михайлик учился в гадячском уездном училище, полтавской гимназии и на первых курсах университета св. Владимира в Киеве. «Меня и некоторых других <…> украинцы бранили космополитами – слово, которое мы принимали за похвалу», – вспоминал позднее наш герой.

Основным интересом студента Драгоманова была история Рима, а темой написанного под руководством профессора Виталия Шульгина диплома – эпоха императора Тиберия. Поэтому все знавшие его очень удивились, что он выступил с эмоциональной речью во время провоза гроба с телом Тараса Шевченко через Киев.

Среди противоречивой действительности

Попав в Киев, Михаил вдруг обнаружил такую закономерность, что за Днепром обострён не только еврейский вопрос, но и польский:

«Польское движение имело большое влияние на мое политическое воспитание. Рожденный на левом берегу Днепра, я не имел наглядного понятия о поляках и сочувствовал им, как жертвам русского деспотизма <…>. Приехав на правый берег Днепра, в Киев, я увидел, что поляки здесь – аристократия, а не народ, и был поражён тем, что даже студенты поляки бьют своих слуг и ходят в костёлы, где усердно стоят на коленях (мы, студенты «русские», или «православные», все были горячие демократы, а в религии – атеисты). Вместе с тем мне бросилась в глаза нетерпимость поляков относительно русских и в особенности малороссов, или украинцев».

Неудивительно, что ещё в университете у него возникли разногласия с кумирами молодёжи того времени – Чернышевским, Добролюбовым и Писаревым – на тему сочувствия к польскому национальному движению. Для Драгоманова, который с детства за общими понятиями привык видеть их конкретных носителей, было неприемлемо приветствовать этих самых эксплуататоров и ксенофобов в роли союзников в освободительной борьбе.

Так у Михаила вырабатывается та уникальная черта, которая отличала его до конца жизни: он никогда не ходил в стаде и не пел в хоре. А самостоятельность мышления его постоянно заставляла окрестные стада и хоры, причём все возможные для того времени и вплоть до сегодняшнего дня, считать его или недостаточно своим, или совсем чужим.

Что же ещё видел Михаил Драгоманов такого, что не могли заметить ни из Петербурга, ни из польского фольварка?

Да то, что каждый регион России обладает своими особенностями, и это совершенно никак не учитывается ни центральной властью, ни панами-сепаратистами. По его мнению, только местное самоуправление с высокой долей автономии может гармонизировать отношения между частями империи, занять делом местные элиты и сделать их отношения с народом более вменяемыми.

Памятуя о безграмотности матери, ещё будучи студентом, он преподаёт в воскресных школах, чтобы повысить уровень столь любимого им народа. После университета он вместе со своим другом Владимиром Антоновичем занимается сбором и сортировкой малороссийского фольклора.

А ещё он на три года едет за границу, где окончательно убеждается в том, что в разных странах подход к освобождению народа от эксплуатации должен быть разным. Где-то это борьба сознательных рабочих по рецептам Карла Маркса, как в Германии, где-то это требование демократизации и совместных действий с поляками и евреями, как в Австро-Венгрии, а где-то – долгий путь к автономии через просвещение, как в России. И здесь не работают ни идеи эмигрантов Бакунина и Лаврова, ни авантюризм Нечаева, ни славянофильство в полной мере.

В общем, как сказал гораздо позднее Никита Сергеевич Хрущев: «Идеи Маркса – они, конечно, хороши, но если их смазать свиным салом, то будут ещё лучше».

Попутешествовав по Европе, Драгоманов убеждается в том, что не только социализм должен быть национальным, но и всякие иные универсальные идеологии обречены на нежизнеспособность. Например, панславизм.

Правда, он, оказавшись в Галиции, приходит к выводу, что по обе стороны речки Збруч живёт один народ и всячески пытается наладить коммуникацию между украинофилами через русско-австрийскую границу. Замечу, что сторонники малороссийской самобытности не были тогда ещё сепаратистами, да и сам Драгоманов постоянно и справедливо обижался, когда Михаил Катков и другие ему это приписывали.

«Или идти с новою Россиею в целом – как оно и volens nolens, если она за нас, – или создавать новую Украину, но по новым идеям. – Яс первыми, – а вторым не мешаю, но против старины бьюсь везде» (Переписка Михайла Драгоманова з Мелїтоном Бучинським 1871–1877 ⁄ Зладив М. Павлик. Львів: Вид-во НТШ, 1910. С. 169, письмо от 12 октября 1872 г., из Флоренции).

Поначалу дела Драгоманова в Киеве идут вполне успешно.

Он в 1864 г. становится приват-доцентом, а в 1873 – избирается штатным доцентом Университета св. Владимира.

В то время он входит в круг своего соавтора Владимира Антоновича, которого десятилетиями негласно именовали «ученым хохлом при генерал-губернаторе». Деятельности украинофилов способствует открытие в 1873 г. Юго-Западного отдела Русского географического общества, поддержанное киевским генерал-губернатором князем Александром Михайловичем Дондуковым-Корсаковым. Его работа оказалась вскоре всецело в руках членов «Громады», наиболее активными и влиятельными членами были Антонович, Драгоманов, и автор слов украинского гимна Павел Чубинский. В конце 1874 г. Драгоманов становится фактическим редактором «Киевского телеграфа».

В 1876 году власти замечают опасность украинофильства и приходят к оргвыводам.

И это не только знаменитый «Эмский указ» с ограничениями публикаций на малороссийском наречии, но и вполне реальные кадровые решения. «Киевский телеграф», хоть он и выходит на русском литературном языке, закрывают, Чубинского высылают в великорусские губернии, а Драгоманова увольняют с запретом преподавать в университетах Киева, Харькова и Одессы.

Эмигрант с особым мнением

Михаил Петрович отправляется за границу и больше в Россию не возвращается.

Он принимает предложение «Громады» стать ее представителем за рубежом – «Громада» располагала капиталом в 12 000 руб. и назначила Драгоманову ежегодное содержание в размере 1200 руб., и 1500 руб. было предусмотрено на издание украинского «непериодического журнала». Он обосновывается в Вене, а затем в Женеве.

Биограф Драгоманова Давид Заславский писал:

«Эмигрантская публика относилась с уважением к Драгоманову и несколько побаивалась его. Он был свой и не свой, – слишком учёный, слишком профессор и слишком, – на языке нашего времени, – «буржуй» для радикальной молодёжи.

Драгоманов не сторонился от эмиграции, но был в ней отдельный, особый. Ему не трудно было бы стать главарём кружка и создать свою партию, – партию драгомановцев, как были лавристы, бакунисты, чайковцы. Но он не умел и не хотел создавать кружков вокруг своей личности. И поэтому между ним и пестрой по составу русской эмиграцией всегда оставалось некоторое пространство.

Когда разногласия обострились, и Драгоманов резко разошёлся с руководителями влиятельных кружков, это пространство превратилось в пустоту. Ею был окружен Драгоманов в последние годы женевского периода своей жизни».

И действительно, его взгляды были недостаточно национальными и недостаточно социалистическими для его современников.

Как и народники, он отделял народ, то есть трудящихся, от «паразитов-эксплуататоров». Причём до такой степени, что записывал евреев в паразиты на теле украинского народа.

«…а) евреи представляют там элемент, не производящий ценностей; более или менее все они могут быть подведены под категорию купцов;

б) этих купцов слишком много, а потому содержание их слишком дорого обходится рабочим классам;

с) эти купцы выделяются из массы как более обособленная и… солидарная корпорация благодаря тому, что они вместе и сословие, и нация, и вероисповедное общество;

д) евреи… представляют особое общество, в котором… есть эксплуатируемые и эксплуатирующие…;

е) евреи… представляют класс людей, использующих религию, которая […] считается низшею, едва терпимою, чем и объясняются первоначальные ограничения их гражданских прав», – писал он.

Против Черты оседлости Драгоманов выступал просто потому, что она порождала скученность этого неисправимого населения в западных губерниях и не давала его расселить в другие части империи, чтобы не было такого сосредоточения в одном месте. Когда после цареубийства прошли еврейские погромы, он, конечно, не восхищался насилием, но высказался о погромщиках с пониманием:

«Есть местности, особенно в селах, где еврей и капиталист-эксплуататор и его помощник сделались синонимами для украинского населения (как и для румынского, белорусского, польского). В этих местностях понятия эксплуататор и жид на народных языках стали синонимами».

В своем труде «Еврейский вопрос на Украйне» («Вольное слово», №№ 41 и 45,1882) он употребляет слова и «еврей», и «жид» и упрекает тех евреев, которые представляли пострадавших от погромов невинными жертвами.

И если Драгоманов изо всех сил пытался соблюдать приличия (у него это не всегда получалось), то его сестра Ольга, она же поэтесса Олэна Пчилка, не стеснялась в выражениях от слова «совсем» и стала эталоном украинского антисемитизма вплоть до торжества геноцидного подхода к еврейскому вопросу, особенно ярко выраженному в деятельности обоих крыльев ОУН (запрещено на территории РФ).

С сочувствием он отнесся и к цареубийцам, написав очерк о Желябове. Но при этом он не был сторонником свержения монархии как самоцели революционного движения. В 1889 г. Драгоманов писал:

«Мы, конечно, не ставили в число требований наших республиканской формы государства, так как вопрос о форме этой не ставится жизнью во многих, и более развитых, чем Россия, странах и вообще есть дело второстепенное по сравнению с существенными политическими правами: лиц и самоуправления, по части которых в иных отношениях некоторые современные монархии, напр., английская или бельгийская, дают больше простора и гарантий, чем, напр., республика французская».

Последние годы своей жизни Драгоманов провёл в Болгарии, где преподавал историю в Софийском университете. Там он и скончался 2 июля 1895 года.

Посмертная судьба его сложилось странно. И националисты, и либералы, и социалисты с коммунистами считали его наследие, состоящее более чем из двух тысяч трудов, не совсем своим, но не могли проигнорировать, ибо для всех в его наследии находилось что-то привлекательное.

Черниговский пророк Михаил Коцюбинский

17 сентября 1864 года в Виннице появился на свет Михаил Михайлович Коцюбинский. Его никак невозможно убрать из учебников и хрестоматий, и при этом нельзя поместить ни к «убеждённым борцам за независимость Украины», ни к «украиножерам и глашатаям великорусского шовинизма».

Матерью его была Гликерия Максимовна, урождённая Абаз, дочь дворянки, а отцом – мелкий чиновник Михаил Матвеевич, страдавший любовью к выпивке. Родителю часто приходилось по службе переезжать с места на место в пределах Подольской губернии, и детство Михаила-младшего проходило то в сёлах, то в местечке Бар. Там его отдали в начальную школу (1875–1876). В 1876–1880 годах Коцюбинский учился в духовном училище в Шаргороде.

Считается, что именно тогда, под впечатлением от творчества украинских литераторов, в первую очередь конечно же Шевченко, он захотел стать писателем. После окончания Шаргородского духовного училища в 1880 году Коцюбинский поехал в Каменец-Подольский, намереваясь учиться в местной духовной семинарии, но эта мечта не осуществилась. Более поздние исследователи намекают, что Коцюбинский ехал поступать в университет, но никаких следов этого стремления архива и мемуарная литература не сохранили.

Коцюбинский

Зато известно, что он уже в юном возрасте сочувствовал народникам. И это неудивительно, сам не мог определить точно своё сословное происхождение, жил среди крестьян и мещан, а главное – мода среди тогдашней молодёжи на участие в просвещении и помощи бедным труженикам. В 1881 году семья Коцюбинских вернулась в Винницу, а год спустя Михаил «попал под раздачу» – арестован за связь с народовольцами (была такая профилактическая кампания после цареубийства), но быстро был отпущен за недостатком улик, а после освобождения взят под надзор полиции.

А дальше к надзору прибавилось тяжёлое материальное положение семьи: мать ослепла, а в 1886 году умер отец. Ответственность за семью из восьми человек легла на плечи Михаила. В 1886–1889 годах он давал частные уроки и продолжал учиться самостоятельно, а 1891 году, сдав экзамен экстерном при Винницком реальном училище на народного учителя, работал репетитором.

Печататься Коцюбинский начал в 1890 году – лембергский детский журнал опубликовал его стихотворение «Наша хатка». В том же году побывал в Галиции, установив контакты с местными литераторами и издателями, в частности Иваном Франко. Поездка положила начало постоянному сотрудничеству Коцюбинского в тамошних изданиях. Она же сподвигла его на написание повести из жизни карпатских горцев «Тени забытых предков», экранизированной Сергеем Параджановым.

Другой экзотический регион, отражённый в творчестве Коцюбинского – Бессарабия. В первой половине 1890-х он служил в т. н. Одесской филлоксерной комиссии – учреждении, боровшемся с вредителем винограда. Так появился цикл молдавских рассказов: «Для общего добра», «Пекоптьор», «Дорогой ценой».

Как раз в это время происходит событие, круто поменявшее его жизнь – Михаил сближается с «Братством тарасовцев».

Была такая тайная организация представителей агрессивного украинства, в отличие от модных в то время малороссийства и аполитического украинофильства. Основано летом 1891 года группой харьковских студентов, посетивших могилу Тараса Шевченко в Каневе. К основателям Братства принадлежали Виталий Боровик, Борис Гринченко, Иван Липа, и будущий основоположник украинского экстремизма Николай Михновский.

Кроме культуртрегерской деятельности (расширение употребления украинского языка в семье, организациях, школах, культивирование идей Шевченко), тарасовцы выдвинули лозунги «освобождения украинской нации из под российского правления», добивались полной автономии для всех народов Российской империи и социальной справедливости. Такая гремучая смесь национализма и социалистических идей.

Тарасовцы развернули агитацию среди студентов, школьников, крестьян и рабочих. Сначала центром деятельности организации был Харьков до лета 1893 года, когда большую часть членов организации арестовали. Потом активность переместилась в Киев, филиалы были в Одессе, Полтаве, Лубнах.

Идеи тарасовцев пропагандировали активно известный писатель и филолог Борис Гринченко в «Письмах с надднепрянской Украины» и Михаил Коцюбинский в сказке-аллегории «Хо».

Но Коцюбинский вскоре охладел к этому движению и, понятное дело, в художествах Михновского вроде взрыва памятника Пушкину в Харькове участия не принимал. Тем более, что все нужное для себя он из «Братства тарасовцев» умыкнул – он женился на девушке из этой среды, Вере Устиновне Дейше. Она родила ему четверых детей.

Затем писатель работал в Крыму и на Волыни (в Житомире сотрудничал с редакцией местной газеты), а 1898 году Михаил Михайлович переехал в Чернигов.

Тихий губернский город с древней историей и уникальными архитектурными памятниками незадолго до переезда Коцюбинского похоронил местного литератора – баснописца Леонида Ивановича Глебова (Глибова). Тот виртуозно переводил на народное наречие произведения Эзопа, Лафонтена и Крылова. С 1857 г. до самой кончины в 1893 году он преподавал в местной гимназии, а затем служил в канцелярии губернатора после того, как за связь с народниками был лишён права преподавать. В деньгах баснописец не нуждался, много путешествовал по миру и даже порыбачил на Кубе, задолго до Хемингуэя.

Так что место главного губернского литератора недолго оставалось вакантным. Сначала Коцюбинский занимал должность делопроизводителя при земской управе, временно заведовал столом народного образования и редактировал «Земский сборник Черниговской губернии». В сентябре 1900 года Михаил Михайлович устроился в городском статистическом бюро, где работал до 1911 года.

Здесь выросли его дети – Юрий, Оксана, Ирина, Роман. Еженедельно в доме писателя собиралась литературная молодёжь города. Сюда приходили такие известные в будущем писатели и поэты, как Василий Эллан-Блакитный, Николай Вороной и будущий классик советской литературы Павло Тычина. Так формировалось следующее поколение украиноязычных литераторов.

Коцюбинский написал и опубликовал рассказ «Fata Morgana» (Киевская старина, 1904). В нём он уловил сдвиги в сознании крестьянства и новые тенденции в эволюции социальной психологии села, которые в полную силу проявились во время революции 1905 года. Вторая часть повести «Fata morgana» (опубликована в апрельском номере «Литературно-научного вестника» за 1910 год) принадлежит к наиболее выдающимся творческим достижениям Коцюбинского, связанным с событиями первой русской революции. Так он сближается с социал-демократами.

После того, как Коцюбинский смог зарабатывать литературным трудом, он стал путешествовать – объездил большую часть Европы. Это был не только «зов его души», но и потребность в лечении туберкулёза и астмы. Писатель часто посещал итальянский остров Капри, где проходил лечение. Там он часто встречался с Максимом Горьким, зимой 1911–1912 годов даже жил у него и написал там «Кони не виновны» и «Подарок на именины».

Сам Горький оставил воспоминания о Коцюбинском. «Не щадя, в стремлении к знанию жизни и красоты её, своих физических сил, он и к своему таланту поэта относился чрезмерно строго, предъявлял к себе требования слишком суровые. «Чувство недовольства собою у меня очень развито», – не однажды говорил он мне. «Мои рассказы всегда кажутся мне бледными, неинтересными, ненужными, и даже как-то совестно перед литературой и читателем», – писал он в 1910 году.

Эти мысли, казалось мне, всегда были с ним и неотступно точили его измученное сердце», – вспоминал Горький.

В 1911 году «Общество сторонников украинской науки и искусства» назначило М. Коцюбинскому пожизненную стипендию в размере 2000 рублей в год, чтобы он мог уволиться со службы.

Коцюбинский скончался в благословенном для России 1913 году. Ему посчастливилось уйти из жизни до начала Мировой войны, Революции и гражданской войны, в которой его дети приняли самое активное участие. Так он стал последним украинским классиком – дальше украинская литература развевались либо в специфических советских условиях, либо в не менее специфичных диаспорных.

P. S. В 1937 году были расстреляны три члена семьи М. М. Коцюбинского. Погибли оба его сына – председатель Госплана УССР Юрий, директор музея отца в Чернигове Роман, а также муж дочери Оксаны комкор Виталий Примаков.

Часть пятая

Укус вурдулака

К началу XX века укусы Вия стали распространяться не только по Малороссии, но и по соседней с ней Слобожанщино. Уже не только собиратели фольклора и исследователи исторических документов заразились украинством. И всё же оно ещё не стало пандемией.

«Украина – для украинцев!» Как украинские националисты взрывали памятник Пушкину в Харькове

31 октября 1904 года в центре Харькова прогремел взрыв. Недавно открытый в губернском городе памятник Пушкину отделался лёгкими щербинками, но в окрестных жилых домах и кирхе повылетали стёкла. В таком виде он стоит и до сих пор.

Теракт организовали не народники или их наследники эсеры, а украинствующие полуинтеллигенты во главе с Николаем Михновским. Исполнителями теракта была группа молодых его сторонников, среди которых выделялся Виктор Чеховский.

До этого в Харькове было два террористических акта – удавшийся и не очень. В 1879 году народоволец Григорий Гольденберг смертельно ранил губернатора князя Кропоткина, а в 1902 году эсер Фома Качура под руководством Григория Гершуни в саду Тивали промахнулся в губернатора князя Оболенского.

Кроме того, местным уроженцем являлся будущий организатор резонансных убийств и покушений Борис Савинков.

Но в данном случае опасность пришла совсем с другой стороны – молодого украинского движения. И виновата в этом позорном конфузе была во многом та самая «прогрессивная городская общественность», которая полгода назад этот памятник и открывала.

Как такое могло случиться? Этот трагический и только кажущийся безответным бунинский вопрос на самом деле не так уж трудно разрешим, если понять, кто стоял за взрывом и соответственно, кто допустил Михновского в приличное харьковское общество и почему. Почему город наступал на те же грабли и девяносто, и сто двадцать лет спустя? Ведь ему так легко отправить морального урода в маргинез и так нелегко вытащить оттуда!

Памятник Пушкину в Харькове. Открытка 1906 г.

Для начала выясним, в чем же причина столь толерантного настроения в этих краях.

Тогда здесь говорили: «В Харькове поляк никогда не был паном, а еврей – жидом», то есть в губернии вообще не было польского землевладения и еврейских гетто (она находилась за Чертой оседлости, и в городах жили только тщательно отобранные на правожительство иудеи). Национальный вопрос на бытовом уровне не стоял ни в городах, ни в сельской местности, где великорусские и малорусские села прекрасно уживались со времён заселения края при первых Романовых.

Еще в первой половине XIX века здесь на «народном языке» писали действительные статские советники – ректор университета Пётр Гулак-Артемовский и местный земельный магнат, брат губернского предводителя дворянства Григорий Квитка (Основьяненко).

Никаких сомнений в благонадежности у центральной власти не вызывали: служили ревностно, были преданы Царю и Отечеству. Более того, сам Александр I гостил неоднократно в усадьбе Квиток, а его брат Николай с удовольствием посещал и университет, и созданный Квиткой-Основьяненко институт благородных девиц. Агрессивные польские влияния до этих мест не доходили, а многие местные обыватели по праздникам надевали медали за подавление восстаний 1831 и 1863 года.

Так что местная разновидность украинства справедливо виделась и наверху и губернской общественностью, сначала как барская блажь, а потом как харьковская специфическая форма народничества. А как ещё общаться с автохтонными пейзанами? Не по-французски же!

Историей и этнографией края занимались уважаемые профессора и бессменные гласные городской думы Дмитрий Багалей и Николай Сумцов (кто ж мог даже помыслить, что в 1917 году они украинизируются!).

Предприниматель Алексей Алчевский с супругой рассматривали украинство скорей как хобби. Студенты, увлекавшиеся национальным колоритом, разъезжались по окончании университета и технологического института в родные края и там за границами губернии проявляли свои наклонности. Так что иммунитета нет, а среда не враждебная.

Более того, на взращённом народниками чувстве вины перед бедным и необразованным народом в местной интеллигенции росла и неловкость за то, что она не говорит с народом на родном языке. Любой проходимец или маньяк мог запросто упрекнуть уважаемых профессоров и заводчиков в отрыве от корней и предательстве родной почвы. И такое пугало явилось в Харьков.

В 1899 году, когда вся Россия отмечала столетие Пушкина, в Харьков переселяется 26-летний юрист Николай Иванович Михновский. Двухметрового роста, с дипломом университета св. Владимира и вполне терпимыми манерами.

Причиной отъезда Михновского из Киева стал скандал отнюдь не политического свойства, не членство в «Братстве Тарасовцев» с 1891 года, а выходящая за всякие рамки «аморалка». Он увёл из семьи жену своего начальника А. Д. Фурмана, привёз в небогатое село на Полтавщине, где его отец был приходским батюшкой. Там она заскучала и решила вернуться в прошлую жизнь. Ещё бы, ведь она была еврейкой, а в семье Михновских разговоры «о жидах» были в порядке вещей!

С тех пор известны многие романы Михновского, так и не окончившиеся даже длительным сожительством, а сексуальная озабоченность очень способствует укоренению внутри разлагающейся личности радикальных идей.

Украинство не было уголовно наказуемым, в худшем случае власть может оштрафовать за незаконную литературу. Ведь ни к рабочим беспорядкам, ни к крестьянским бунтам, ни тем более к террору эти идеалисты не призывали. Ну, ездят в австрийский Лемберг, печатают и зарабатывают там что-то, так ведь эта макулатура там и остаётся.

Ещё в Киеве Михновский сформулировал «Credo молодого украинца», в котором провозгласил своей целью борьбу за «самостоятельную суверенную Украину, соборную, единую и неразделённую, от Сана до Кубани, от Карпат до Кавказа, свободную среди свободных, без пана и хама, без классовой борьбы, федеративную по своей сути».

Полиция считала его «крайним по убеждениям с грубыми и совершенно несимпатичными методами и формами и направлением безусловно антигосударственным», но почему-то не трогала.

В Харькове Михновский сначала стал помощником присяжного поверенного, а потом открыл и свою адвокатскую контору. Он снимает жильё в фешенебельном районе, возле Коммерческого клуба.

У Михновского в Харькове появляется, как бы теперь сказали, «крыша». Помимо юридической практики он становится секретарём богатой вдовы и меценатки Христины Даниловны Алчевской. Незадолго до банкротства и самоубийства её супруг поставил у себя в саду памятник Шевченко. Он, конечно же, исчез после продажи огромного дома. Алчевская открывала воскресную школу, власти ее то закрывали, то поддерживали. Двое детей ее под влиянием Михновского ударились в украинство. Но и сама мадам, и ее отпрыски в экстремизме лично не были замечены. Разве что в том, что ввели Михновского в приличные харьковские дома.

Уже в начале 1900 года студенческая общественность под его руководством дала в Харькове праздничный концерт, посвящённый 100-летию «Энеиды» Ивана Котляревского. В феврале того же года Михновский выступал перед участниками Шевченковских праздников в Полтаве и Харькове, призывал к вооружённой борьбе за права украинского народа. Участники сборищ встретили этот призыв скептически, но, тем не менее, среди слушателей находилась молодёжь, которая восторженно слушала речи этого экзальтированного оратора. Когда в Полтаве Михновского захотели представить знаменитому литератору Владимиру Короленко, то украинский радикал заорал: «Я ренегату руки не подаю!»

Михновский

Когда в январе 1900 г. в Харькове создавалась на базе студенческих кружков Революционная украинская партия (РУП), её руководители предложили Михновскому обобщить свои идеи в отдельной брошюре. Она появилась в том же году под названием «Самостійна Україна» и была издана во Львове-Лемберге тиражом 1000 экземпляров. Малороссийская интеллигенция приняла этот манифест крайне враждебно: уж что-что, а погромные настроения в её среде ещё не приветствовались. Кроме того, она не содержала никакой социальной программы, тогда как члены РУП тяготели в массе своей к социализму. В результате Михновского обвинили в шовинизме и чрезмерном радикализме.

А позиция эсдеков была позднее высказана в газете «Искра»: «Первой официальной брошюрой Украинской Революционной Партии била дико-шовинистическая «Самостійна Україна» (Независимая Украина). На ней не так отразился шовинизм партии, как шовинизм её автора, который, к слову сказать, к партии никогда не принадлежал».

Николай Михновский в конце 1900 года, в ответ на запрет официальной власти сделать надпись на украинском языке на памятнике Котляревскому в Полтаве, от имени той же РУП написал «открытое письмо министру Сипягину», которое заканчивалось словами:

«Украинский народ должен сбросить господство чужеземцев, поскольку они выжигают душу самой нации. Должен добыть себе свободу, даже если зашатается от этого целая Россия! Должен добыть себе освобождение от рабства национального и политического, даже если прольются реки крови! Ата кровь, которая прольётся, падёт как народное проклятье на вашу голову, господин министр, и на головы всех угнетателей нашего народа».

Замечу, что Сипягин будет убит эсерами, и это письмо никто угрозой не посчитал. Никто не обратит почему-то внимание и на то, что Михновский выскажется о возможности террористических методов борьбы.

В 1903 году Михновский создаёт свою Украинскую народную партию, для которой он написал «Десять заповедей УНП». Не поленимся прочитать их:

1. Одна, единая, неделимая, от Карпат и до Кавказа независимая, свободная, демократическая Украина – республика рабочих людей.

2. Все люди – твои братья, но москали, ляхи, венгры, румыны и евреи – это враги нашего народа, пока они господствуют над нами и обирают нас.

3. Украина – для украинцев! Итак, выгони отовсюду с Украины чужаков-угнетателей.

4. Всегда и везде используй украинский язык. Пускай ни жена твоя, ни дети твои не оскверняют твой дом языком чужаков-угнетателей.

5. Уважай деятелей родного края, ненавидь врагов его, презирай оборотней-отступников – и хорошо будет всему твоему народу и тебе.

6. Не убивай Украину своим равнодушием к всенародным интересам.

7. Не становись ренегатом-отступником.

8. Не обворовывай собственный народ, работая на врагов Украины.

9. Помогай своему земляку прежде всех, держись в центре товарищей.

10. Не бери себе жену из чужаков, поскольку твои дети будут тебе врагами, не дружи с врагами нашего народа, поскольку ты даёшь им силу и отвагу, не создавай союзы с угнетателями нашими, поскольку будешь предателем.

Национализм Михновского, по его мнению, имел скорее оборонительный, защитный характер. Он был противодействием государственному шовинизму господствующей нации.

Характерно, что такой же мысли придерживались большевики, лидер которых, Владимир Ленин, утверждал, что необходимо разделять национализм угнетённой нации и господствующей нации. Национализм первых, по его мнению, несёт в себе позитивный заряд борьбы за национальное освобождение и может быть оправдан. Позднее, уже в постсоветское время верными ленинцами в этом вопросе стали многие московские либералы.

В то время ещё не было придумано слово «геноцид» и мало кто доходил до идеи полного уничтожения «неправильных» соседей. Даже младотурки пришли к уничтожению армян гораздо позже. Разве что немцы на территории нынешней Намибии создали концлагерь для местного народа гереро. А вот Михновский фактически эту идею высказал!

«Все, кто на всей Украине не за нас, тот против нас, – писал он. – Украина для украинцев, и пока хоть один враг-чужак останется на нашей территории, мы не имеем права сложить оружие».

Но мало ли что он высказывал! Главное, каковы дела.

А они начались со взрыва памятника Пушкину в Харькове, который устроила подпольная организация «Оборона Украины», состоящая при УНП Михновского. Она также собиралась взорвать памятники Екатерине Великой в Одессе и её внуку Николаю в Киеве, но там, как всегда бывает в сектах, не хватило исполнителей.

На месте преступления были разбросаны листовки с призывом «бороться за своё национальное освобождение». Реакция общества была отрицательной, и даже орган РУП назвал исполнителей акции «кружком политических придурков». Никто из организаторов и исполнителей наказан не был, харьковская общественность даже не подумала ничего дурного об уважаемом адвокате Михновском.

Он выигрывал дела, набирал клиентуру. Дела его конторы шли весьма успешно, и вскоре на пару с братом Антоном они стали вполне респектабельными харьковскими домовладельцами. Согласно списку 1909 года, они на пару владели недвижимостью на сумму в 4020 рублей, то есть в четыре раза больше, чтобы иметь право быть избранным в городскую думу.

И в 1906 году Николай Михновский туда попадает. Более того, просидит там гласным два созыва. В думе он примыкал к кадетам, в судах он защищал подписантов «Выборгского воззвания», например, Владимира Шемета. Он пытался также самовыразиться в украиноязычных изданиях, которые основывал одно за другим, и которые финансово прогорали ещё до того, как власти собирались их закрыть.

В 1909 году Михновский создал товарищество взаимного кредитования, которое полиция рассматривала как «легальное прикрытие групп украинцев», обсуждающих политические вопросы.

И Грушевский, и Петлюра, и Винниченко считали Михновского радикалом, антисемитом и просто психически нездоровым человеком, не желали иметь с ним никаких дел. А вот врачи знаменитой харьковской «дурки» – «Сабуровой Дачи» – так и не освидетельствовали его. У профессора Тутышкина и других докторов хватало и других больных, а уж гласного городской думы насильно туда привести никак невозможно. Так он безбедно прожил в Харькове до августа 1914 года.

А дальше – фронт Первой мировой, служба в Киеве, нелюбовь Центральной Рады, высокомерие гетмана и попытка эмигрировать вместе с белыми из Новороссийска. Там его просто не пустили на корабль как хамствующий элемент. Затем жил и преподавал на Кубани и в Киеве.

Низвержение памятника Пушкину в Харькове

Ни ЧК, ни ОГПУ Михновским не интересовались. 2 мая 1924 года НКВД пригласила его на беседу непонятно в каком качестве. Уже на следующий день Николая Михновского нашли повешенным в саду его друга и подзащитного экс-депутата Первой Госдумы Владимира Шемета. Он и нашёл в кошельке покойного записку с таким текстом:

«Хочу умереть своей смертью! Как в той поговорке: как ни крутись, а от смерти не уйдёшь. Передайте мой привет тем, кто меня помнит. Ваш Николай».

Ныне память Михновского увековечивают где ни попадя. В Харькове есть и улица, и мемориальная доска. И повреждения на памятнике Пушкину были видны до самого надругательства в виде сноса, и грядущие поколению видели, к чему приводят благодушие и ложно понятая толерантность.

Первой жертвой русской авиации стал повзрослевший украинский националист

24 сентября (7 октября) 1910 года в Петербурге произошла первая в истории России авиакатастрофа со смертельным исходом. Погибшим был пилот аэроплана «Фарман» 33-летний капитан Лев Макарович Мациевич. Жизненный путь первой жертвы русской авиации был непрост, и историки разных направлений пытаются приписать его себе

Из мещан Киевской губернии?

Происхождение Льва Мациевича не вполне ясно даже его ныне живущим родственникам, например, внучатому племяннику, нардепу III созыва Верховной Рады Украины Юрию Сахно.

Мать пилота, Татьяна Фёдоровна Подгаецкая, была дочерью священника, но этот род имел дворянство, которое не смогли документально доказать. Такая же ситуация и у отца, управляющего сахарным заводом торгового дома Яхненко и Симиренко Макара Мациевича. А потому одни исследователи записывают его в мещане, а другие – в дворяне.

Если благородное происхождение Макара Дмитриевича – это правда (дочь Оксана Макаровна вообще говорила о том, что он когда-то носил фамилию Матвиенко, но в советские годы так было выгоднее), то среди родни авиатора оказывается целый митрополит и православный святой. Но, опять же, это лишь допущение некоторых исследователей, например, историка Владимира Жилы.

Мациевич на «Фармане»

Однако действительно, был в XVIII веке митрополит Арсений (Мацеевич) (1698–1772), который за свою долгую жизнь умудрился побывать в застенках и Тайной канцелярии Ушакова и Тайной экспедиции Шешковского. Уроженец Владимира-Волынского, участник экспедиции Витуса Беринга, исследователь Сибири, попавший под «слово и дело» при Анне Иоанновне, Арсений сначала сам был пытан и окован в железы, а затем занимался проверкой духовенства на соответствие их моральному и академическому уровню занимаемой должности и увещевателем отступников от православия. Причём проверял с особым рвением.

Иероманах Арсений «пытал ярославского игумена Трифона, старца 85 лет, и пытал до того, что Трифон умер. Ярославский преосвященный подал жалобу в Святейший Синод.

Святейший Синод решил по этому делу, чтобы впредь духовных особ пытали бережно».

По смерти Анны Иоанновны Арсений отказывался присягать и Бирону как регенту, и Елизавете Петровне. Между этими «уходами в отказ» он успел стать тобольским митрополитом. Тем не менее, увёртка от присяги никак не отразилось на карьере и жизни блаженнейшего: в 1742 году он неоднократно произносил проповеди во время коронационных торжеств, а затем был переведён в Ростов, причём получил звание члена Святейшего Синода.

Так он и жил припеваючи до тех пор, пока Екатерина II не решила секуляризировать церковную собственность. В Неделю Торжества Православия, до подачи своих прошений в Синод, митрополит Арсений на богослужении к остальным анафемам против еретиков прибавил «анафему, обидчикам церквей и монастырей». Императрица Екатерина узнала о поступках Арсения и назвала его: «лицемером, пронырливым и властолюбивым бешеным вралем».

Остальные члены Синода поддержали государыню как главу церкви и присудили Арсения извергнуть из архиерейского сана, расстричь из монашества, а затем предать суду светскому, согласно которому, за оскорбление её Величества Арсения должны были казнить смертью.

Приговор Синода был послан Екатерине. Императрица, как об этом сказано в указе синодском, «по великодушию и милосердию своему природному», соизволила освободить Арсения от суда светского и истязания, а повелела оставить ему один только монашеский чин и сослать его в отдалённый монастырь под присмотр настоятеля.

Но и там неугомонный монах продолжил диссидентствовать, осуждая уничтожение Иоанна Антоновича и казнь его неудавшегося спасителя Мировича. В 1767 году Арсений был расстрижен из монашества в крестьяне и посажен в Ревельскую крепость (ныне – парламент Эстонии) под именем «некоего мужика» Андрея Враля. Там он и окончил свои дни.

28 июня 1918 года Всероссийским Поместным Собором, как лишённый святительского сана по политическим мотивам, был восстановлен в архиерейском достоинстве, а в 2000 году причислен к лику святых.

Дурная болезнь харьковского студента

Но между митрополитом Арсением и рождением первой жертвы русской авиации чуть более века.

Родился Лев Мациевич 13 января 1877 года в местечке Александровка Чигиринского уезда Киевской губернии (ныне пгт Александровка на Кировоградщине) в многодетной семье «русифицированных украинских дворян», как пишет историк авиации Валентин Сандул. Из девяти детей Макара и Татьяны Мациевичей только двое пережили родителей. При этом двое умерли в младенчестве, Лев погиб в небе, а остальных, кроме Оксаны Макаровны, забрала чахотка в разном возрасте.

Лёва почти ежедневно приходил к отцу на завод, бывал в цехах, присматривался к принципу работы оборудования, расспрашивал техников и рабочих о строении станков. Дома сам мастерил модели водяных машин и демонстрировал их перед семьей и сверстниками. Любимыми писателями будущий авиатор считал Майна Рида, Фенимора Купера, Жюля Верна.

Он был учеником 3-й киевской мужской гимназии, что на Подоле, выделялся там математическими способностями все девять лет (1886–1895) учёбы. И хоть гимназию окончил без отличий и наград, но затем легко выдержал конкурсные экзамены в Харьковский практический технологический институт на механическое отделение. Увлекся он естествознанием и прикладными науками, фотографией и ежедневным чтением художественной и технической литературы.

Харьковское же студенчество было к началу последнего царствования, мягко говоря, не самой здоровой средой.

В 1902 году врач-инфекционист Владимир Фавр провел опрос среди 1292 харьковских студентов (половина от всех студентов светских вузов). 67 % из них начали половую жизнь еще до 17 лет, то есть в гимназии или реальном училище, 8 % – до 14 лет. Причем гимназисты в среднем на год раньше реалистов. 47,2 % студентов переболели триппером, 10,8 % мягким шанкром, 6,9 % заразилось сифилисом. Основной источник заражения – дома терпимости, реже – проститутки-одиночки и прислуга. 64,1 % харьковских учащихся высшей школы занимались онанизмом, причем наиболее часто (70 %) – выходцы из духовного сословия и окончившие семинарию.

В 1910 г. на базе этого опроса вышла брошюра «К вопросу о половых сношениях, о венерических болезнях и онанизме учащейся молодежи».

Дурные болезни и порочные наклонности в ту пору передавались не только половым путём, но и посредством агитации.

Эпидемия народничества уже выдохлась, его более лёгкая форма в виде кадетизма только укреплялась, а наиболее опасная – социал-революционная – проявит себя тогда, когда Мациевич уже не будет студентом.

Теракт в харьковском саду Тиволи пройдёт уж точно без его участия. Позднее Льва Макаровича будут всячески приписывать к эсерам, но никаких следов его сотрудничества с ними не нашли ни охранка, ни историки.

Будущий инженер подхватил в Харькове новую заразу, никак не описанную доктором Фавром – украинский национализм. Им Мациевича заразил однокурсник Гнат Хоткевич.

Их манил украинский театр, они любили пьесы Марка Кропивницкого и Ивана Карпенко-Карого, входили с 1899 года в кружок «Студенческая громада». Там абсолютно русскоязычный Лёва стал Левком и овладел мовой фактически с нуля. Разговаривал и переписывался ней он не только с единомышленниками, но с женой, родственниками, которых также приобщил к отечественной культуре. Не мог он стоять в стороне революционного движения в обществе.

Мациевич участвует в театральном кружке Хоткевича. Они ставят пьесы Ивана Котляревского «Наталка Полтавка», Григория Квитки-Основьяненко «Сватання на Гончарівці» и инсценировку «Кайдашева сім’я» по роману Ивана Нечуй-Левицкого. Когда в Харьков приезжают труппы Садовского, Кропивницкого или Старицкого, члены кружка участвуют в их спектаклях на второстепенных ролях.

Например, Мациевич играл в массовке в знаменитой пьесе Михаила Старицкого «За двумя зайцами». Его сестры (старшие Мелитина и Александра и младшая Оксана) составили основу «женской украинской громады» и входили в театральный кружок Хоткевича.

Вместе с Дмитрием Антоновичем и Мыколой Русовым Мациевич был делегатом Второго всеукраинского студенческого съезда в Киеве августе 1899 года. После окончания этого мероприятия поехал за границу, во Львов, в командировку от Громады, чтобы напечатать воззвание и постановления съезда.

Вскоре в Харькове поселяется не просто любитель народной культуры, но убеждённый националист и ксенофоб Николай Михновский. Под его влиянием Мациевич становится учредителем первой политической украинской партии в Российской империи – Революционной украинской партии (РУП).

Однако в 1901 году ректор Харьковского технологического института императора Александра III профессор Шиллер исключил 213 студентов за участие в массовых беспорядках. Среди них был и Лев Мациевич. Были также уволены преподаватели, лаборанты, которые выразили письменный протест против произвола администрации (21 человек).

Будущего авиатора направили в Севастополь под надзор полиции. Только после многомесячных ходатайств ему разрешили сдать выпускные экзамены, и в начале 1902 Левко Мациевич получил диплом инженера-технолога. В том же году он закончил экстерном Морское инженерное училище в Кронштадте, предложив в качестве дипломной работы проект броненосного крейсера.

Поначалу и в Севастополе Лев Макарович пытается заниматься украинством. После работы в порту он посещал местный «Народный дом», где действовал украинский кружок любителей драматического искусства.

«Узнав о дне собрания того кружка, мы с Мациевичем пошли туда, – рассказывает его коллега Александр Коваленко. – Попали на собрание, посвящённое какой-то реорганизации кружка. Собрание закончилось тем, что я был избран режиссёром, а Мациевич – помощником. Мы предложили сейчас же выбрать заочно главой кружка генерал-майора на пенсии Павла Лескевича. Знали его как очень доброго человека определенно либеральных взглядов, к тому же, из-за его украинского происхождения, с искренней симпатией к тогдашнему украинофильству».

Спектакли их кружка имели успех, билетами на них даже спекулировали. Кроме того, кружок организовывал вечер памяти Шевченко, а сам Мациевич, например, ездил в Полтаву на открытие памятника Котляревскому.

В 1904 году начальник Таврического жандармского управления дважды сообщал, что Мациевич находится под тайным наблюдением «ввиду агентурных указаний на то, что он усиленно агитировал среди рабочих Севастопольского порта».

Позднее он участвовал и в украинской общине Санкт-Петербурга, и даже спонсировал её. Но инженер в нем пересилил общественного деятеля.

От моря в небо

Вернувшись в Севастополь после защиты диплома в Кронштадте, Мациевич участвует в сооружении крейсера первого ранга «Очаков», того самого, на котором три года спустя лейтенант Шмидт поднимет восстание.

Лев Макарович совершал технические расчёты и наблюдал за ходом строительства и ремонтом кораблей Черноморского флота. С марта 1903 года он был членом приёмной комиссии на Севастопольском рейде, старшим помощником судостроителя по сооружению броненосца «Иоанн Златоуст», а также выступал с научно-техническими докладами. Его проектная документация заинтересовала морскую техническую комиссию, которая одобрила принципиальные новшества, за которые молодой инженер-изобретатель получил крупное денежное вознаграждение.

В 1906 после окончания Николаевской морской академии в Петербурге и обязательных курсов, Мациевич становится дипломированным специалистом в области подводного плавания и сосредоточивает внимание на проектировании подводных лодок. В июне 1907 года капитана Льва Мациевича направляют в месяц в Германию в город Киль для наблюдения за строительством подводных лодок для российского флота – «Карп», «Карась» и «Камбала».

В декабре того же года его переводят в Санкт-Петербург, где назначают наблюдателем за сооружением субмарин на Балтийском судостроительном и механическом заводах.

Мациевич очень внимательно наблюдал за развитием авиации, на одном из заседаний в отделе он представил первый в мире проект авианосца.

За основу он берет броненосец «Адмирал Лазарев». Тот имеет длину 77 м и ширину 15 м. В трюме предполагается оборудования ангара на ю самолетов. Поднимаются на свободную от надстроек палубу с помощью двух лифтов. Посты управления и дымоходы устанавливаются по бортам. Затем следует его проект корабля, способного нести 25 самолётов. В этом проекте он первым в мире предложил идею катапульты и тормозной системы, ограничивавшей пробег самолёта по палубе.

Хоть морское ведомство и признало проект авианосца важным, но денег на его реализацию не нашло.

Великий князь Александр Михайлович в связи с большой популярностью воздухоплавания организовал аэроклуб, куда могли войти лишь немногие люди из высшего сословия. После того как Мациевич разработал проект авианосца, конструктор стал членом аэроклуба по личной просьбе этого члена августейшей фамилии. Понятно, что фанатичного сепаратиста двоюродный дядя и по совместительству муж сестры государя туда бы не позвал.

При этом есть и такое воспоминание о Мациевиче: «Вращался Мациевич в высших российских кругах, – пишет «громадовец» Владимир Кедровский. – На его способности обратили внимание ещё в академии. Как студента посылали в научные путешествия за границу.

Однако блестящая карьера, которая раскрывалась перед Мациевичем, не изменила его отношение к делу освобождения украинского народа. Во время одной из своих заграничных путешествий он тайно представил революционную украинскую партию на съезде чешских социал-демократов, а также принимал участие, как украинский представитель в съезде организаций «порабощенных народов России».

Впрочем, никаких документальных тому свидетельств, например из архивов Охранного отделения не приводится. Возможно перед нами просто желание исследователей сделать его большим украинцем, чем он был в последние годы и записать любителя в профессионалы.

Не успевает Мациевич сконструировать отдельные детали морского аэроплана, как получает командировку за границу. В то время Россия закупила во Франции одиннадцать аэропланов. Отдел воздушного флота Особого комитета отправил туда семь офицеров под руководством капитана Льва Мациевича для изучения пилотажа.

В авиационной школе Фармана вместе с ним учились братья Михаил и Владимир Ефимовы, а также знаменитый борец Иван Заикин. Там они тщательно изучали чертежи и авиационную литературу, много часов проводили в мастерских, где изготавливали аэропланы.

Инженер-изобретатель Мациевич пришёл к выводу о необходимости создавать свою отечественную авиационную промышленность, а не делать ставку на зарубежные образцы, что совпадало с намерениями правительства. Он уже разработал тип аппарата, который сможет подняться с палубы морского судна. Изобрёл и оригинальное устройство на случай посадки на воду.

За время пребывания во Франции он сумел удешевить стоимость закупленных самолётов на 20–25 %, что экономило более 30 тысяч рублей. Работал по 18–20 часов в сутки. Л. Мациевич посетил семь аэродромов, базировавшихся под Парижем, и детально ознакомился с устройством аэропланов и дирижаблей. Одновременно как глава комиссии он побывал в Брюсселе и съездил в Англию, где осмотрел около двух десятков систем летательных аппаратов.

Зверь с умолкшими винтами

По отзывам своих учителей и наставников, он быстро сам освоил практику полетов, учил летать Ивана Заикина. Как руководитель группы, Мациевич контролировал обучение всех офицеров – первых инструкторов воздушного флота России.

Обучением пилотажа во Франции русские стажеры были недовольны. Преподаватели безразлично относились к преподаванию предметов, поэтому им самостоятельно приходилось изучать чертежи и авиационную литературу. По завершении курсов получает лицензию пилота № 178. В Российской империи становится лётчиком № 31.

«Я летаю на «Фармане», умею на «Соммере». После приезда в Севастополь начну учиться на «Блерио». Выучу основательно недостатки существующих аэропланов и займусь проектированием собственного», – говорил Лев Мациевич во время недели воздухоплавания на Комендантском поле в Санкт-Петербурге 21 сентября (4 октября) 1910.

В тот день он взял на борт необычного пассажира – председателя совета министров Петра Столыпина. Премьер приехал на авиашоу, осмотрел воздушные диковинки. И тут Мациевич предложил ему: «Не согласитесь ли, господин министр, совершить со мной полет?»

Петр Аркадьевич, немного поколебавшись, принял приглашение. Премьер страдал стенокардией и не был уверен, что его сердце не откажет прямо во время полета. Один из сопровождающих пытался отговорить Столыпина: мол, опасно, уже сколько было на него покушений, а тут еще известно, что Мациевич – из «сочувствующих». Об этом, кстати, знал и сам премьер из доклада директора департамента полиции. Но он сказал: «Я полечу. Ведь Мациевич – офицер!» Полёт прошел успешно.

«Капитан Мациевич поражает своим хладнокровием во время полетов, – пишет корреспондент газеты «Россия». – Мне пришлось видеть его при отправке в воздушное плавание и сразу после спуска. Храбрый капитан садится в свой «Фарман» так же, как мы садимся к извозчику. А когда слезает после получасового полета, то лицо его не меняется. Незаметно на нем ни волнения, как он слезает с телеги после спокойной прогулки».

Затем были другие полёты и другие пассажиры.

Кроме Столыпина с Мациевичем отважились полетать профессор К. П. Боклевский, бывший политузник Николай Морозов, адмирал Н. Д. Яковлев, председатель Государственной думы А. И. Гучков и не только они.

К концу дня 7 октября и Мациевич, и аэроплан были уже порядком утомлены. Лев подошел к ангару, где встретился с коллегой Михаилом Жуковым, с которым ездил во Францию.

– Вы уже сегодня не летали, – тихо сказал Жуков.

– Это последняя тренировка, а завтра пойду на большую высоту, – сказал Мациевич.

Публика не расходилась, узнав, что он хочет еще раз покружить в небе. Через несколько минут его «Фарман» набрал высоту 400–500 метров. Самолет как-то непривычно качнуло.

За полётом наблюдали знаменитые авиаторы-одесситы. «Что он делает?» – удивлённо спросил Сергей Уточкин, который стоял рядом с Михаилом Ефимовым.

На мгновение лётчик выровнял аппарат, но «Фарман» стал разваливаться в воздухе. Пилот падал отдельно от аэроплана. Тысячи зрителей бросились к месту катастрофы. Послышался отчаянный крик жены погибшего, женский и детский плач, крики офицеров, приказы солдатам оттеснить наседающую массу смущённых людей. В состав комиссии по расследованию причин катастрофы вошли военный инженер Найденов, авиаторы Ефимов и Сегно. Как выяснилось, во время полета не выдержала нагрузки проволока диагонального растягивания и попала в винт, что и привело к трагедии. При попытке выровнять падающий самолет Левко Мациевич сорвался с сиденья и выпал, ведь ремни безопасности ещё не внедрили, а парашюты станут разрабатывать только после этой трагедии.

Все ниже спуск винтообразный,

Все круче лопастей извив,

И вдруг… нелепый, безобразный

В однообразья перерыв…

И зверь с умолкшими винтами

Повис пугающим углом…

Ищи отцветшими глазами

Опоры в воздухе… пустом!

Уж поздно: на траве равнины

Крыла измятая дуга…

В сплетеньи проволок машины

Рука – мертвее рычага…

Так описывал эту трагедию ее очевидец Александр Блок.

Гибель Л. Мациевича

Писатель Лев Успенский, десятилетним подростком присутствовавший при гибели Мациевича, описал в книге «Записки старого петербуржца»:

«Потом говорили, будто, переутомлённый за день полета, Мациевич слишком вольно откинулся спиной на скрещение от расчалок непосредственно за его сиденьем. Говорили, что просто один из проволочных тяжей оказался с внутренней раковиной, что «металл устал»…

Через несколько дней по городу поползли – люди всегда люди! – и вовсе фантастические слухи: Лев Мациевич был-де втайне членом партии эсеров; с ним должен был в ближайшие дни лететь не кто иной, как граф Сергей Юльевич Витте; ЦК эсеров приказал капитану Мациевичу, жертвуя

Гибель Л. Мациевича собой, вызвать катастрофу и погубить графа, а он, за последние годы разочаровавшись в идеях террора, решил уйти от исполнения приказа, решил покончить с собой накануне намеченного дня…

Вероятно, то простое объяснение, которое восходило к законам сопротивления материала, было наиболее правильным…

Исковерканный самолёт, складываясь по пути, падал то «листом бумаги», то «штопором» гораздо медленнее, а ещё отстав от него, совсем наверху какой-то непонятный маленький клочок, крутясь и кувыркаясь, продолжал своё падение уже тогда, когда всё остальное было на земле. На этот раз солдаты аэродромной службы и полиция опередили, конечно, остальных. Туда, где упало тело лётчика, бежали медики с носилками, скакала двуколка Красного Креста».

Хоронили Мациевича как национального героя, улицы Санкт-Петербурга были заполнены народом, над траурной процессией летел дирижабль «Кречет». На похороны авиатора пришло не менее ста тысяч человек. Ничего подобного столица не видела со времен прощания с Достоевским.

Лев Макарович Мациевич был похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. На свежую могилу положили 350 венков. Один из них, с сине-желтой лентой и украинской надписью возложил Симон Петлюра.

Почему харьковский профессор русской истории Дмитрий Багалей решил переквалифицироваться в украинцы?

7 ноября 1857 года в Киеве родился Дмитрий Иванович Багалей – человек, который стал не просто историком Харькова и его окрестностей, но и активным преобразователем края. Долгое время он, не будучи местным уроженцем, был своего рода эталоном харьковца. Но, увы, не в каждом времени, отпущенном ему судьбой, он действовал достойно.

Киевский мещанин

Дмитрий Багалей родился в Киеве, на Подоле (ул. Спасская) в мещанской семье. Причём в такой среде, откуда не стоило ждать какой-то карьеры. О том, как эта среда жила, как говорила и о чем думала, в 1883 году напишет Михаил Старицкий в пьесе «За двумя зайцами». Так что будущий учёный и общественный деятель вполне мог оказаться родственником, соседом или одноклассником незабвенного Свирида Петровича Голохвостого, цирюльника из-за канавы.

Его отец был мелким ремесленником, мастером по изготовлению конской упряжи, то есть шорником или лымарем. Предки Дмитрия по отцовской линии принадлежали к рыбацкому цеху, уже в 1766 году Алексей Багалейко в нём состоял.

Мальчик рано лишился матери и воспитывался тёткой. Она считала, а женившийся вторично отец не возражал, что мальчик должен получить хорошее образование, и деньги, вырученные с продажи небольшого деревянного флигеля, доставшегося от матери, пошли на обучение Мити. После окончания приходской школы и прогимназии (во время его учёбы, вышедшей из четырехклассного уездного училища) он поступил во 2-ю киевскую гимназию.

Там он познакомился с творчеством Чернышевского, Маркса и других революционных писателей, но не прикипел к ним душой. Куда более важную роль в формировании будущего ученого сыграло знакомство с Владимиром Антоновичем, с которым Багалей познакомился, будучи уже студентом историко-филологического факультета киевского университета св. Владимира.

Уже на первом курсе будущий академик вступил в одно из полулегальных украинских объединений – «Кош». Целью его было создание и издание словаря украинского языка. За участие в этом кружке Багалей на полгода был исключён из Киевского университета.

Дмитрий решил не прекращать обучение.

Новым местом учёбы он выбрал Харьковский Императорский университет. Так произошло его знакомство с городом, которым много лет спустя ему доведётся руководить.

Багалей

После одного семестра на историко-филологическом факультете Харьковского университета он вернулся в Киев, где его факультетское начальство и особенно профессор Антонович приняли с распростёртыми объятьями. Ибо понимали, что юноша к наукам способен и полезней на кафедре, чем рядовым под Плевной, где сложили головы многие его сверстники.

А еще киевской профессуре коллеги сообщили, что в Харькове студент Багалей несколько умерил свой революционный пыл и решил всерьёз взяться за учёбу и стал изучать историю южнорусских земель. Багалея, под руководством Владимира Антоновича, оставляют на кафедре для написания магистерской диссертации. Дмитрий Иванович успешно защищается и становиться магистром истории в 25 лет.

И ему уже было не до попыток посоревноваться с Голохвостым за благосклонность Прони Прокоповны. Женился он на своей ровеснице, знакомой по кружку «Кош» – Марии Васильевне Александрович. Супруги произвели на свет четырёх детей – Наталью, Ольгу, Марию и Александра. Однако сын умер в трехлетием возрасте, а Мария, родившаяся в 1899-м, погибла в 1920 году в возрасте 18 лет.

Харьковский профессор

В 1880 году семейство Багалеев переезжает в Харьков, где на кафедре русской истории университета оказалось вакантным место штатного доцента. По ходатайству Антоновича Дмитрий Иванович к декану профессору Карлу Надлеру Дмитрий Иванович занял эту должность.

Для выходца из семьи мелких ремесленников стать преподавателем университета – большой жизненный успех. Поселилось семейство сначала далеко не в самом приличном месте губернского города – на ул. Примеровской, славившейся на весь губернский город своими домами с красными фонарями. Вскоре он переехал в куда более респектабельное место и почти десять лет он жил в доме у профессора Александра Потебни на улице Подгорной.

Его первые работы по истории Слобожанщины были встречены с большим интересом. Багалей сразу включается в культурную и научную жизнь Харькова. В лекциях нового преподавателя по истории уделялось большое внимание народному быту, что вызвало интерес харьковских студентов.

После убийства Александра II 1 марта 1881 года, власти начали «закручивать гайки». Багалея обвинили в «хохло-манстве» и перевели на более низкую должность приват-доцента, а жалование преподавателя сильно урезали. Теперь ежегодно ему было предписано получать разрешение на преподавание от министерства просвещения. Все его научные работы направлялись в столицу для «пристального изучения».

В этой ситуации Дмитрий Иванович усиленно работает над написанием докторской диссертации, которая посвящена заселению Дикого Поля и Слободской Украины. В процессе подготовки выяснилось, что архивы губернии не упорядочены, часть документов, ранее описанных проф. Измаилом Срезневским, пропало и о них можно судить только по трудам этого учёного. Всю оставшуюся смесь бумаг нужно было как-то разложить по порядку и опубликовать.

Защитить труд на такую тему приват-доцент решает в Москве. В Московском университете учёный заручился поддержкой профессора Василия Ключевского. В 1887 году тридцатилетний Багалей стал доктором исторических наук.

Учёный возвращался в преподавательский штат Харьковского университета на должность ординарного профессора. Улучшалось и его финансовое положение – его диссертация «Очерки из истории колонизации и быта степной окраины Московского государства» была издана отдельной книгой и читается до сих пор на одном дыхании. В 1889 году к ней добавляется и «Колонизация Новороссийского края и первые шаги его по пути культуры»

Совместно с другими учёными факультета Дмитрий Иванович берется за создание городского архива. В течение тридцати лет он исполнял должность заведующего архива совершенно бесплатно.

Харьковское общество распространения грамотности, в которое входил молодой профессор, было одним из крупнейших во всей империи. Под руководством его председателя Сергея Раевского совместно с профессорами Дмитрием Багалеем и Николаем Сумцовым издавались брошюры и книги, тираж которых перевалил за миллион экземпляров. Произведения Пушкина, Гоголя и Квитки-Основьяненко становились доступнее для широких слоёв населения.

Багалей и Сумцов занимались созданием в Харькове этнографического и художественного музеев, были одними из инициаторов открытия школы рисования и живописи, которую возглавила жена Раевского Мария Дмитриевна. Активно продвигала эта компания и строительство Народного дома.

Багалей лично вёл переписку с самыми знаменитыми на тот момент русскими художниками, в результате чего в коллекции художественного музея Харькова появились работы Ильи Репина, Владимира Маковского, Василия Поленова, а также проживавшего в Харькове Сергея Васильковского.

Однако профессор Потебня, у которого жил Багалей, был уже нездоров, его потомство не горело желанием держать жильцов, а сам профессор Багалей мечтал стать гласным городской думы. Для этого нужно было стать домовладельцем, имеющим собственный дом стоимостью не менее тысячи рублей. На тогдашней окраине города, ещё недавно звавшейся за грязь Дурноляповкой, где недавно был выстроен Технологический институт, Багалей в 1897 году купил землю и построил дом.

Поначалу семья Багалеев жила на втором этаже, а первый этаж сдавался в аренду. В это же время начали строить библиотеку университета, и Дмитрий Иванович внёс на её строительство 15 тысяч рублей, что было колоссальной суммой. При этом дом на Технологической улице стоил 6700 рублей, а земля под него – 3 тысячи. Там и сейчас живут его потомки.

За свои научные и общественные заслуги в 1902 году Дмитрий Иванович получил чин действительного статского советника. Так сын ремесленника стал наследственным дворянином. И в этом чине он и далее будет работать на благо города.

Как только публичная политическая деятельность становится возможной, Багалей вступает в партию кадетов, а в 1906 году становится членом Государственного Совета. Однако проработать там долго ему не пришлось: в том же году университет избирает Багалея ректором. На этом посту профессор проработает до 1911 года.

К названным выше исследованиям по истории колонизации Слобожанщины и Новороссии можно прибавить ещё немалый список научных трудов, среди которых и двухтомный учебник русской истории, и курс лекций по русской историографии, и статьи для энциклопедии Брокгауза и Ефрона.

К столетию университета Багалей готовит капитальный труд, на страницах которого можно увидеть галерею профессоров и благотворителей, сделавших из Харькова центр просвещения и науки. Сначала выходит его «Опыт истории Харьковского университета (по неизданным материалам)» в двух томах, а затем и капитальная (совместно с профессорами Сумцовым и Бузескулом) работа именуемая «Кратким очерком истории Харьковского университета за первые сто лет его существования».

Совместно с журналистом Дмитрием Миллером учёный в 1906–1911 годах издал двухтомную «Историю города Харькова за 250 лет со времени его основания». Даже сейчас ничего более полного и тщательно написанного на эту тему не существует. Попытка добавить третий том «Харьков в XX веке» уже в начале этого столетия не получилась такой убедительной.

В 1910 году он предпринимает первую попытку занять пост харьковского городского головы. Тогда могли голосовать только домовладельцы, и в муниципальных выборах 1910 года приняло участие всего 1006 харьковцев (слово «харьковчанин» войдёт в оборот гораздо позже, без него). Для сравнения – население города тогда составляло ок. 280 тыс. человек.

Избран этот созыв думы был со второй попытки. Видя, каким будет ее состав, губернатор Митрофан Кириллович Катеринич аннулировал февральские выборы и их пришлось повторно проводить 2 мая 1910 года. Два месяца губернское присутствие не могло собраться с духом и утвердить столь неприемлемый итог повторных выборов. Делать, однако, было нечего и искомое решение было вынесено 12 июля 1910 г., а первое заседание новоизбранной городской думы состоялось 9 сентября того же года.

Старейший гласный, просветитель города Сергей Александрович Раевский (заседал с 1879 по 1919 г., и это по сей день непобитый рекорд города), открыл заседание, посвящённое выборам городского головы. Было предложено 6 кандидатур. Пятеро претендентов, включая профессора Багалея взяли самоотвод. Остался один – действующий с 1900 глава города Александр Константинович Погорелко.

Государственный деятель

Газета «Южный край» от 17 октября 1911 г. сообщала:

«Профессор Д. И. Багалей получил оффициальное предложение вступить в члены Государственного Совета, согласно ст. 24-й учрежд. Госуд. Совета, за выходом из него профессоров Мануйлова и Вернадского.

Профессор Д. И. Багалей снесся по телеграфу с казанским профессором Н. П. Загоскиным, вторым кандидатом в члены Совета, пожелав узнать – вступает ли он в Совет. Получив от Н. П. Загоскина утвердительный ответ, Д. И. Багалей также выразил свое согласие вступить в Государственный Совет.

Д. И. Багалею предложено приехать в Петербург к 24-му октября, чтобы принять участие в выборе советских комиссий. В виду этого профессор берет кратковременный отпуск и на днях уезжает из Харькова. По возвращении он сложит с себя обязанности ректора харьковского университета, а с 1912 года прекратит чтение лекций в университете и на высших женских курсах Общества трудящихся женщин».

Итак, на три года он уезжает в Петербург, где представляет учёное сообщество в Государственном Совете. Там он демонстрирует вполне благонамеренное поведение и даже был в 1914 году лично представлен государю.

Тот же «Южный край» так описывает это событие:

«26-го июня в Новом Петергофе Его Величеством Государем Императором был принят член Гос. Совета, по выборам, заслуженный профессор, д. с. с. Багалей, имевший счастье поднести Их Императорским Величествам свои научные труды. Приняв подношение, Государь Император удостоил представлявшегося милостивыми вопросами».

Однако в Харькове вскоре после отъезда гласного Багалея происходят печальные события.

В 1912 г. городской голова Александр Константинович Погорелко скончался. Дважды выборы прошли безуспешно – барона Романа Будберга в должности не утвердило МВД, а Иван Бич-Лубенский отказался оправдывать доверие харьковцев, не дождавшись этого самого утверждения (или неутверждения).

Все это время исполнял обязанности главы города приват-доцент университетской кафедры ботаники Николай Евдокимович Дорофеев. Со своими обязанностями он, как считали гласные городской думы, справлялся – брал кредиты на развитие, как теперь бы сказали, инфраструктуры. Но…Война заставила действовать по-новому.

К середине осени 1914 года Харьков принял 6 тысяч беженцев и готовился принять ещё 20 тысяч. Для их приёма строились специальные бараки, и поначалу на эти нужды использовались театральные и цирковые здания.

В таких условиях левые и правые в думе вынуждены были действовать сообща и ю (23) декабря 1914 года избрали новым городским головой Дмитрия Ивановича Багалея

Газета «Утро» подробно описала эту процедуру. Сначала едва набирался кворум – 49 гласных из 80, потом количество пришедших составило 55 человек, и дума под председательством Дорорфеева решила проводить голосование. Подошло ещё трое. Было уже полдесятого вечера, старейший депутат Сергей Раевский занимает место председательствующего. Он и сообщил, что Багалей получил 51 голос за, 7 – против.

После избрания выступил мэр города. Он понимал, что город отягощён огромными долгами, но коммунальное хозяйство должно работать бесперебойно. А военное время, помимо этого, накладывает на городское самоуправление новые обязанности.

«Харьковское городское общественное управление должно стоять, на высоте переживаемого всей Россией и её Венценосным Вождем исторического момента. Оно должно напрячь все свои силы и энергию, чтобы оказывать помощь раненым и больным воинам, давать материальную поддержку семьям запасных, призванных на войну, заботиться о размещении гарнизона Таким образом, теперь новому составу гласных приходится одновременно разрешать вместо прежней одной, две одинаково трудные задачи – и военную ж текущую хозяйственную».

Министр внутренних дел Н. А. Маклаков утвердил выбор харьковцев. Не высказало возражение и губернское начальство.

Надо сказать, что в то время патриотические настроения были сильны среди харьковской интеллигенции. Профессор Сумцов, например, в ответ на шовинистическую, про-вильгельмовскую декларацию известного немецкого драматурга, нобелевского лауреата Герхардта Гауптмана подал заявление в городскую театральную комиссию, с предложением изъять из репертуара харьковского драматического театра пьесы Гауптмана.

При этом городское хозяйство функционировали исправно. Водопровод и канализация работали, с отоплением проблем не было. Городской голова лично заботился о топливе для электростанции. Да, были проблемы с ростом цен, но вице-губернатор Масальский-Кошуро жестоко наказывал каждого несознательного торговца и считал тех, кто плодит дороговизну, мародёрами. А уж о том, чтобы ввести карточки или талоны на продукты и промтовары, речь вообще не шла.

За время войны население Харькова значительно выросло (1916 – 352 300 (с беженцами), 1917 – 382 000 (с беженцами, число их до 50000), и это при том, что в 1914 году 44,2 % взрослого мужского населения было призвано в армию!). Так что мы можем говорить о том, что, по сути, город заселился почти заново.

Первыми беженцами, размещенными в Харькове, стали жители польских губерний. Оттуда же, из-под Варшавы, был эвакуирован в 1914 году Новоалександрийский институт сельского хозяйства и лесоводства.

После австрийского контрнаступления в наших краях стали появляться и беженцы из Галиции, например, перешедшие в православие греко-католические священники, опасавшиеся наказания в лагерях Талергоф и Терезин. Бежали в наши края и армяне из Османской империи, спасаясь от резни.

В 1915 году возле Балашовского вокзала (ул. Петинская, 135) был создан переселенческий пункт. Он состоял из бараков и мастерских. Там же находилось и бюро труда для беженцев, позднее переведенное на Благовещенский базар.

А вот как газета «Южный край» описывала ситуацию с трудоустройством беженцев:

«В настоящее время в Харькове функционируют четыре самостоятельных бюро труда для приискания занятий беженцам. Три из них носят национальный характер, и помощь оказывается только лицам данной национальности. Так, функционирует бюро по приисканию занятий беженцам-полякам; бюро – для беженцев-евреев и для беженцев-латышей. Кроме того, функционирует бюро труда всероссийского союза городов, приискивающее занятия для беженцев без различия вероисповедания и национальности».

Большая латышская община появилась в Харькове благодаря эвакуации в 1915 году завода акционерного русского общества «Всеобщая компания электричества» (ныне – ХЭМЗ) и Велосипедной фабрики Александра Лейтнера. У них появились свои клуб, школа и профсоюз. В семье рабочих завода в 1917 году родилась знаменитая в будущем латышская актриса Эльза Радзиня. Недостаток рабочих рук привёл и к первому завозу в город, как бы теперь сказали, гастарбайтеров. Это были китайцы, которые сразу построили чайна-таун.

В Харьков и губернию попало и много военнопленных. Как заметил краевед Андрей Парамонов, их размещали не в лагерях, они работали на предприятиях и у землевладельцев. Почти все пленные чехи давали подписку лояльности российскому государю и свободно проживали, где хотели.

Так и подошёл город к падению монархии.

«Спящий» или конъюнктурщик?

А дальше наступил «эффект домино» – начиналась разруха. и городской голова решил отойти в сторону. Багалей видел, что и старый, и новый пролетариат желал получить свою долю участия в городской жизни.

Понятно также, что рабочие предпочитали видеть не только привычных для Харькова думских гласных из старой элиты, по преимуществу принадлежащих к кадетам и октябристов, но прежде всего своих активистов – социалистов-революционеров и социал-демократов. А на самих предприятиях при неразвитых профсоюзах выдвигались вожаки, которые добивались улучшения условий труда – 8-часового рабочего дня, упорядочения системы штрафов и т. п. Падение монархии заставило их действовать без промедления.

2 марта 1917 года в здании Городской думы начал работать Харьковский совет рабочих депутатов. Багалей без колебаний предоставил здание ратуши. А ведь еще несколько дней назад даже заседание думы могло проводиться там только с письменного разрешения губернатора. В 7 часов вечера открылось первое заседание Совета, на котором присутствовало 78 человек с решающим голосом от 43 организаций. Было принято решение на следующее утро провести общегородской митинг, посвящённый победе революции.

С восьми часов утра люди высыпали на улицы. Организованными колоннами пришли на площадь рабочие фабрик и заводов, воинские части, студенты. С балкона здания думы с речью выступил большевик Ефим Тиняков, пришедший на митинг прямо из тюрьмы. Демонстрация закончилась парадом воинских частей Харьковского гарнизона.

Первым делом революция приступила к ликвидации полицейских участков. Стихийно возникавшие группы, вооружившись отобранным у полицейских и жандармов оружием, присваивали функции охраны жизни и имущества харьковцев и именовали себя милицией. Городская дума признала существование милицейских отрядов и взяла их на свое содержание с выплатой заработной платы.

20 марта совет рабочих депутатов объединился с созданным 8 марта советом солдатских депутатов. По его решению был введён 8-часовой рабочий день, карточная система на хлеб и важнейшие продовольственные товары. Думе ничего не оставалось, как по предложению Багалея, увеличить свой состав вдвое и кооптировать туда 80 новых гласных, в основном, предложенных советом. Ведение заседания думы он передал эсеру Карелину.

Очевидец этой процедуры вспоминал:

«Словно из далекого прошлого доносился глухой голос профессора Д. Багалея, открывшего в качестве городского головы заседание новой Думы… Он, казалось, без сожаления передавал бразды правления в другие руки и, должно быть, думал, что оно и к лучшему в такое суматошливое… время – пусть «они» похозяйничают. Пусть покажут себя «эти» социалисты, на что они способны. Полагаю, что Д. Багалей тогда плохо различал большевиков, меньшевиков, социалистов-революционеров».

29 апреля у думы впервые появился не только голова, но и спикер. Первым председателем Харьковской городской думы был избран адвокат, бывший депутат и товарищ председателя II Государственной Думы народный социалист Николай По-знанский.

Фактически городской голова самоустранился от дел, но не исчез из общественной жизни. «Южный край» в июле 1917 года сообщала:

«Вчера в Коммерческом институте состоялось открытие курсов по украиноведению, устроенных городским управлением для учителей городских начальных училищ, в связи с постановлением думы об открытии с осени школ с преподаванием на украинском языке.

Городской голова Д. И. Багалей произнес приветствие курсам от имени городского управления. Ф. И. Ширяев приветствовал курсы от лица городской училищной комиссии, Д.А. Ткаченко от школьной комиссии украинской губернской рады. Выступил с приветствием прибывший из Киева, инструктор центральной украинской рады.

Учительница В. Д. Гальченко просила городского голову передать городской думе признательность слушателей за устройство курсов. Занятия на курсах начались лекцией проф. Д. И. Багалея «Харьків, як украінське місто» (вскоре она станет главой в его «Истории Слободской Украины»). Вчера же приступил к занятиям лектор по украинской литературе И. А. Плевако. На курсы записалось свыше 200 лиц».

8 августа 1917 г., после выборов нового созыва думы, он окончательно сдал свои полномочия, оставшись рядовым гласным.

Итак, действительный статский советник, профессор русской истории решил переквалифицироваться в украинцы?

Потомки его утверждают, что в семье говорили исключительно по-украински. Но в его произведениях, изданных до 1917 года, мы видим взвешенную позицию и грамотный русский язык. Чего же ему, а также его коллеге Сумцову не хватало в их преклонных по тем меркам годах?

Вдруг выяснилось, что есть ещё одна ниша – создателей смыслов и властителей дум. А где её можно занять?

У красных своих смыслов хватало, более того, сами эти смыслы были угрозами жизни и самоуважению Багалея и Сумцова, а также почти всего их окружения. Максимум, что они смогли получить от большевиков – это гарантии от уплотнений жилья, что, в общем, тоже немало.

Белые ещё себя как следует не проявили, но, как покажет дальнейшая история, никаких других новых смыслов, кроме борьбы за самих себя и за право оставаться самими собой у себя дома, они не предложили.

Так что оставались жовто-блакитний во главе с давним оппонентом Багалея Михаилом Грушевским, а это значит, что тот самый смысл можно придумать или усовершенствовать, тем более что глупость и ограниченность первоначального украинства была видна невооружённым взглядом любому взрослому состоявшемуся человеку. Вот они и решили приспособить украинство к местным реалиям.

А что значит быть носителем смыслов? Это значит – иметь свою аудиторию, возможность выступать, быть услышанным и читаемым, то есть, как бы теперь сказали, иметь свой фан-клуб. А это сообщество, в свою очередь, как известно, разогревает определённые амбиции сильнее, чем любой другой стимул к деятельности. Тем более что все остальные виды научной и общественной работы уже у этих людей достигли максимума.

И вот они в 1918 году стали изобретать те самые смыслы. У каждого из них вышла книга, непохожая на все предыдущие и похожая на них одновременно. Багалей издаёт «Историю Слободской Украины», а Сумцов – книгу «Слобожане». В них можно увидеть обличение предыдущей власти, особенности украинцев и желание вернуть украинство людям, которые его якобы потеряли. Новая книга бывшего мэра была написана на неряшливом суржике с огромной путаницей в терминологии. Читая её трудно поверить, что это автор идеально проработанной докторской диссертации и истории города.

После захвата власти в Петрограде большевиками Багалей призывал городскую думу подчиниться Центральной Раде, но большого энтузиазма в ответ не увидел.

«Третьего дня в харьковской уездной земской управе (культурно-просветительной коммиссии) получена бумага от проф. Д. И. Багалея, в которой он сообщает, что центральною украинской Радой он назначен на должность комиссара по народному образованию в Харьковской губернии. В связи с этим новый комиссар просит обращаться к нему по всяким делам, касающимся народного образования. Д. И. Багалей прежде всего интересуется, как идет украинизация школ в уездах», – сообщал «Южный край» в начале ноября.

Но в этой должности ему поработать не удалось.

Когда стало понятно, что хозяйничают красные, профессора почти не было слышно. О том, что он никуда не уехал, известно благодаря прочитанной в марте 1918 года в Харьковском университете лекцию на тему «Смена культур на территории Русского государства».

Зато, когда в 1918 г. немецкие войска притащили в город украинскую власть, Багалей тут же всплыл на поверхность и снова стал заседать в городской думе. После провозглашения Павла Скоропадского гетманом он оказывается востребованным: принимал участие в работе по созданию Украинской Академии наук. После отъезда из Киева В. И. Вернадского Багалей даже некоторое время исполнял обязанности президента Академии. Избран он первым вице-президентом УАН и первым председателем ее историко-филологического отделения.

В ходе российско-украинских переговоров, проходивших в Киеве в июле 1918 года, на заседании комиссии по определению границ выступил харьковский профессор Д. Багалей, который заявил:

«Весь так называемый Новороссийский край – это есть старое гнездо запорожцев и был заселен первоначально исключительно запорожцами. Такой пример, как Славносербский уезд, есть ничто иное как местность, заселённая чужим элементом – сербским – во времена Елизаветы Петровны. И нужно сказать, что этот элемент целиком украинизировался, его нет совсем, они все превратились в украинцев…

Наконец пара слов о Харькове. Не только Харьков, но и все другие города современной Харьковской губернии, все слободы, все хутора – результат и продукт украинской колонизации».

Вот так! Даже в своей «Истории Слободской Украины» он не был так категоричен.

Когда гетмана сменил Петлюра, академик вернулся домой. В Харькове он был и при красных, и при белых.

Во времена Добровольческой армии всплыла неприятная история времен красного террора. По просьбе Багалея в газете «Новая Россия» было обнародовано его письмо по поводу публикации в ростовской газете «Великая Россия», в которой утверждалось следующее:

«Академик Багалей позволил себе обратиться к вдове расстрелянного чрезвычайкой проф. Флоринского с письмом на украинской мове, в котором он потребовал от неё в 3-дневный срок продать библиотеку покойного Украинской Академии, угрожая в противном случае отобрать от нее охранный лист. Это при большевиках-то!»

Багалей в своем ответе фактически подтвердил факт наличия такого письма, но заявил, что подписал его как и.о. председателя комитета для создания Национальной библиотеки Украины, происхождение письма объяснил стремлением спасти уникальную библиотеку расстрелянного профессора.

Когда в конце 1919 года красные пришли в Харьков «всерьёз и надолго», Багалей не затерялся и не пострадал.

В 1921 году было решение губисполкома, а в 1923 г. – решение СНК УССР о том, что в Харькове нескольким учёным оставляют квартиры с библиотеками. Так что «уплотнение» ему не грозило при жизни. Пока решался вопрос, он входил в коллегию консультантов при Наркомпросе УССР по разработке программы реформы высшей школы. С преобразованием Харьковского университета в Академию теоретических знаний Багалей занял в ней должность декана.

В 1921 году в Харькове им была организована научно-исследовательская кафедра истории Украины (в 1930 году она была реорганизована в многоотраслевой научно-исследовательский институт имени Д. И. Багалея). С момента основания кафедры и до конца жизни был ее руководителем. С 1921 по 1927 год – профессор истории Украины в Харьковском институте народного образования (так теперь назывался вновь реорганизованный бывший университет). В 1926–1932 годах – директор научно-исследовательского института по изучению жизни и творчества Т. Г. Шевченко. С момента создания в 1923 году и до октября 1924 года он был фактическим руководителем Центрального архивного управления УССР.

Трудов, равных исследованиям по истории Харькова и университета, из-под его пера больше не выходило.

Дмитрий Иванович Багалей скончался 9 февраля 1932 года и был похоронен на Иоанно-усекновенском кладбище в Харькове (после его сноса прах профессора перенесли на 13-е кладбище).

Вскоре почти все работники его кафедры были репрессированы. Произведения Дмитрия Ивановича, хоть и не попали дружно в спецхраны, но к изучению не рекомендовались. Харьковские историки и краеведы брали из них целые куски, не ссылаясь на первоисточники. Лишь в 1989 году они вернулись в полноценный научный оборот.

Вот такая жизнь ученого! Каждый может из нее выбрать то, что ему нужно и нравится. Кто-то – знания по истории края, кто-то – аргументы своему переходу в украинство. Ведь именно благодаря Д. И. Багалею многим такое «переобувание» на старости лет не кажется постыдным. Только вот нет у них в активе ни основополагающих научных трудов, ни такой полезной общественной деятельности. В общем, нет никаких причин, чтобы любая новая власть их не «уплотняла».

Автор самой знаменитой украинской мелодии был убит на глазах семьи

23 января 1921 года, в селе Марковка Гайсинского уезда Подольской губернии (ныне – Винницкая область) на глазах родителей жены и дочери был убит этнограф, хоровой дирижёр и композитор Николай Дмитриевич Леонтович. Его обработки народных песен, особенно песни «Щедрик», по сей день узнаваемы во всём мире.

Поповский сын любил музыку

Биография Николая Леонтовича до 1917 года была проста и бесхитростна.

Родился он 13 декабря 1877 года в селе Монастырёк Брацлавского уезда Подольской губернии (ныне – Немировский район Винницкой области) и был старшим сыном сельского священника. Отец, Дмитрий Феофанович, сам был большим любителем церковного пения и играл на виолончели. Старшего сына он отправил поначалу в Немировскую гимназию, но вскоре понял, что разросшейся к тому времени семье сельского батюшки такая роскошь не по карману, и Мыкола продолжил учёбу в Шаргородском начальном духовном училище.

В 1892 году Николай Дмитриевич поступил в Каменец-Подольскую духовную семинарию, где до этого учились и отец, и дед будущего композитора.

«Годы семинарского обучения стали поворотными для Н. Леонтовича в выборе собственного пути. Активная культурная жизнь губернского города, концерты, спектакли (даже опера), на которых, хотя и не так часто, как хотелось бы, но бывал молодой Николай, участие в семинарском хоре, а после третьего курса и во вновь струнном оркестре, овладение различными музыкальными инструментами (скрипка, флейта, фисгармония) постепенно формируют у него желание серьезно заняться музыкой», – пишет музыковед Валентина Кузик.

Тогда же появляются и его первые хоровые обработки народных песен, которые он записывал в разных уголках Подольской губернии.

Но священником Николай не стал, а отправился работать учителем пения и арифметики в селе Чукове Брацлавского уезда. Там он создаёт симфонический оркестр. И это в двухклассной школе!

Леонтович

Затем он учит детей чистописанию в Тивревском духовном училище. Тогда же ему удалось издать партитуру «Второй сборник песен с Полесья» и отправить его известному киевскому композитору Николаю Лысенко.

«Вспоминая Ваш сборник песен, я был очень обрадован, найдя в нём самостоятельные ходы, движение голосов, а не подкладывание интервалов для гармоничной площади…» – ответил начинающему этнографу корифей украинской музыкальной культуры.

В 1902 году он женится на Клавдии Феофановне Жовткевич и переезжает в Винницу.

Оттуда на школьных каникулах он ездит в Петербург учиться в придворной хоровой капелле. К тому времени, как Леонтович стал там получать уроки, слава этого учебного заведения уже померкла. А ведь в «галантном веке» оно было главным трамплином для малороссов на пути к столичной славе и воспитывало и таких выдающихся фаворитов, как Алексей Разумовский, и выдающихся композиторов Максима Березовского и Дмитрия Бортнянского.

Тогда её приводили в пример папской капелле, где учёба начиналась с кастрации. В следующем столетии именно его воспитанники первыми спели перед государем гимн «Боже, Царя храни».

Однако после того, как Антон Рубинштейн добился открытия столичной консерватории, а отделения Русского музыкального общества покрыли страну сетью музыкальных школ и училищ (система эта существует на территории РФ и Украины почти без изменений по сей день), капелла оказалась как бы на обочине музыкальной жизни. Но полученное там свидетельство регента церковных хоров в будущем не помешало Леонтовичу занять своё место в жизни.

«Щедрик» и другие песни

Осенью 1904 года Николай покинул Подолье и переехал в Донбасс. В железнодорожной школе на станции Гришино (ныне – г. Покровск Донецкой области) он преподавал пение и музыку. Во время беспорядков 1905 года Леонтович организовал хор рабочих, который выступал на митингах левых партий. Это привлекло внимание полиции, и композитор был вынужден вернуться на Подолье, в Тульчин, где он преподавал музыку и пение в епархиальном женском училище для дочерей сельских священников. Одновременно он ездил в Москву и Киев брать уроки у Болеслава Яворского. В те годы он создал много хоровых обработок: «Мала мати одну дочку», «Дударик», «Піють півн», «Ой зійшла зоря» и, конечно, «Щедрик».

Над своим самым знаменитым произведением Леонтович работал не одно десятилетие.

Первая редакция «Щедрика» прозвучала где-то в 1901–1902 годах. С тех пор композитор неоднократно её совершенствовал. Вторая редакция произведения вышла в 1906–1908 годах, третья – в 1914 году, четвёртая – в 1916 году (тогда в Киеве его впервые исполнил хор под управлением Александра Кошица), и, наконец, пятая – в 1919 году.

А потом будут и оркестровые обработки, и частое использование в Голливуде («У зеркала два лица», «Один дома – 1 и 2», «Крепкий орешек – 2» и др. кассовые фильмы, а также мультсериалы «Южный парк» и «Гриффины» и даже в сериале «Игра престолов»).

Столь успешная судьба этой непритязательной, но очень запоминающейся песни сподвигла украинских исследователей на поиски по ту сторону науки, музыки и много еще чего.

Например, музыковед и этнолог Анатолий Иваницкий отмечает, что «подобные музыкальные формы могли существовать 12 тыс. лет назад, еще в эпоху мезолита». Однако, ни среди австралийских аборигенов, ни на Андаманских островах, где до XX века сохранялся уклад жизни, похожий на мезолитический, ничего подобного не найдено, а на камнях Гёбекли-Тепе в Турции нотные записи не велись.

Текст «Щедрика» более осторожные украинские исследователи связывают с дохристианской эпохой, когда новый год начинался ранней весной с возвращением ласточек. Именно поэтому, по их мнению, там поётся: «Прилетіла ластівочка», которая считалась предвестницей весны, солнца и жизни у этрусков и латинян, например. Ведь не зря же ещё в павловское царствование Иван Котляревский писал в своей «Энеиде»: «За тиждень так лацину взнали, що вже з Енеєм розмовляли».

А по мнению музыковеда Валентины Кузик, за основу своего произведения Леонтович взял фольклорное произведение, знакомое ему с детства. И это наиболее честная версия. Без всяких экскурсов в далёкое прошлое и глубины воспалённого подсознания.

В Киев Леонтович переехал, когда создалась Центральная Рада и была потребность в народных хорах. Ряд его произведений включили в свой репертуар профессиональные и самодеятельные коллективы Украины. На одном из концертов большой успех имела «Легенда» Николая Вороного в обработке Леонтовича.

После прихода большевиков Леонтович работает некоторое время в Музыкальном комитете при Наркомпросе, преподаёт в музыкально-драматическом институте им. Н. Лысенко, вместе с композитором и дирижером Г. Веревкой работает в Народной консерватории, на курсах дошкольного воспитания, организует несколько хоровых кружков.

Когда же в Киев вступила Добровольческая армия, Леонтович бежит в родные места.

Там, в Тульчине, епархиальное училище было ликвидировано большевиками, и пришлось Леонтовичу преподавать в народной школе, где большинство учеников составили не поповны, а мальчики и девочки из хороших еврейских семей. Оттуда он и отправился к отцу, который служил в церкви неподалёку, в селе Марковка.

Загадочное убийство в Марковке

В ночь с 22 на 23 января 1921 года композитор находился у своего отца в селе Марковка Гайсинского уезда, где был убит неизвестным, который напросился в дом переночевать с целью ограбления. Такая версия была основной в советское время. Этого «неизвестного» именовали иногда то белогвардейцем, то петлюровцем.

Два документа нашла после многих лет поисков заведующая отделом Винницкого областного краеведческого музея Лариса Семенко. Это дневник известного украинского писателя Степана Васильченко – отчёт о путешествии первой разъездной капеллы «Днепросоюз». В нём говорится, в частности, об одном из ближайших друзей Леонтовича – Игнате Яструбецком, одном из первых солистов этой капеллы.

Затем нашёлся и дневник самого Яструбецкого.

После убийства Яструбецкий поехал в село Марковка к отцу композитора, который сообщил следующее:

«В дом зашёл молодой, 22–23 лет, среднего роста. Тёмный блондин, без усов и бороды. Руки имел холёные, с длинными пальцами. Хорошо одетый. Пальто с каракулевым воротником. На голове кепка. Разговор русский, солдатский. Попросился переночевать. Прибывший говорил, он чекист и проводит борьбу с местным бандитизмом. Предлагал рассмотреть документы с печатями Гайсинской ЧК. Н.Д. Леонтович рассмотрел их и, возвращая владельцу, сказал: «С такими документами опасно где-либо ночевать». Гость сказал, что его фамилия Грищенко».

Звук выстрела разбудил отца. Было 7:30 утра. На кровати под окном сидел полусогнутый Леонтович-сын и испуганным голосом спросил: «Что это, взрыв?» Произнеся эти слова, он упал на подушку. Над его кроватью стоял Грищенко – босой, в одном белье. В руках он держал оружие, выбрасывая стреляную гильзу. Дома ещё были сестра композитора Виктория и дочь Галина. Им, как и отцу Дмитрию, гость связал руки.

Он надел на себя полушубок, который носил о. Дмитрий. Грищенко ругался и требовал денег. На глазах у всех вытряхивал содержимое кошелька Николая Дмитриевича – 5000 рублей разной валютой. Всё опрокинул в доме, искал вещи. И с вещами вышел за порог. На кровати и на полу были лужи крови. На крик отца Дмитрия прибежал учитель, другие люди. Они развязали руки Леонтовича, наложили повязку на рану пострадавшего, которая была с правой стороны. Рваная рана. Леонтович ещё успел сказать: «Папа, я умираю».

Врач прибыл, когда Леонтович был уже мёртв. Когда хоронили композитора, в Марковке мела очень сильная метель. Кто на самом деле был тот самый Грищенко, до сих пор не установлено.

В дневнике Яструбецкого есть ещё один эпизод, записанный со слов учителя из Марковки Арсена Сорочинского.

Милиционер из Теплика Волков рассказал учителю, что между милиционерами и Грищенко была перестрелка. Грищенко совершил ещё несколько краж и стрелял в людей, его зарубил лопатой крестьянин в одном из сёл этого уезда. По другим версиям, говорит Л. Семенко, тот самый Грищенко погиб во время перестрелки с милицией.

Так завершилась жизнь 43-летнего хормейстера и композитора. Свою единственную оперу «На русалкин Великдень» Леонтович не успел дописать. Это сделает за него в 1975 году Мирослав Скорик.

Попытка «цивилизованного украинства», или почему у Липинского не получилось

Несколько поколений интеллигентов и тех, кто бы хотел, чтобы их таковыми считали, стенают и ищут врагов, ненавидят и просятся в объятья всех возможных соседей, придумывают и переписывают то, что они называют историей Украины.

Пожалуй, о состоянии этого вопроса можно сказать словами Никиты Хрущева, что он «завяз в зубах, как дохлая крыса – и противно, и выплюнуть не могут». Носители этой идеи – от Грушевского и до Вятровича, включая большевиков Скрыпника и Затонского, – пытаются заставить местное население полюбить свой продукт любыми доступными средствами.

Маниакальное желание вытравить грамотный русский язык и городскую культуру на территории, ныне зовущейся Украиной, присутствует уже более ста лет. И первым, кто попытался эту идею окультурить, был Вячеслав (Вацлав) Казимирович Липинский (1882–1931).

Куда бедному шляхтичу податься?

Вацек Липинский родился 17 (5) апреля 1882 г. в польской шляхетской семье на Волыни. То есть на «кресах», где жили далеко не только поляки и евреи, как, скажем, в Варшавской и Седлецкой губернии. Учился он сначала дома, а потом в русских гимназиях. Аттестат получил, а вот дальше…

Попробовал постигнуть агрономию в австрийском Кракове – потерял интерес и стал самостоятельно осваивать гуманитарные науки. В 1902–1903 гг. прошёл годичную службу в драгунском полку в Кременце. К возрасту, когда надо начинать научную карьеру, он пришел, имея жену и не имея диплома. Попробовал систематизировать знания в Женеве – подвело здоровье.

Липинский

А определяться пора, тем более что на дворе 1907 год, на минуточку. А это разгон Второй Думы, террор… И страстное желание высказаться. А значит, нужно найти себе ту аудиторию, в которой бы ты был интересен и не считался глупцом или профаном. Путей к ней было несколько.

Научную карьеру он уже миновал. Стало быть, нужно становиться публицистом и общественным деятелем. Но по польской линии, как и по русской, ещё та конкуренция. Там хватает людей и с дипломами, и с куда большими материальными возможностями. Так что сами понимаете, сидеть в предбаннике и ждать, пока откроется дверь в парилку – перспектива не слишком радужная.

Есть модные социалистические идеи. Там нужны люди и на анкету не смотрят. Можно выбрать себе местечко от польской левицы до русских эсеров. Но и тут всё сложно и, прежде всего, небезопасно. Ещё в гимназии заучил Вацлав строки русского поэта Некрасова:

Ему судьба готовила

Путь славный, имя громкое

Народного заступника.

Чахотку и Сибирь.

А вот этого как раз и не надо! В профессиональные поляки, даже левые, Вацлав уже не пошёл, в «Бунд» – носом не вышел, а эсеры и эсдеки всех оттенков красного – это во многом те же бундовцы, только не говорящие между собой на идише, да ещё и прочая Psia krew там подобралась. Нужно что-то другое.

А не податься ли в украинцы? Там не нужен ни диплом, ни бычье здоровье, ни готовность пострадать всерьёз. Да и к тому же эти люди будут не против того, чтобы у движения появилось цивилизованное лицо, чтобы русские и поляки, а тем более иностранцы воспринимали эту идею не как чисто этнографическую. И Липинский начинает работать в этом направлении – писать на украинскую тему.

Шляхта в центре внимания

В 1908 году он поселился на хуторе под Уманью, где написал на польском языке труд «Шляхта на Украине» (1909). В нем Липинский обосновал решающую роль шляхты в процессе формирования украинской государственности и призвал её бороться за возрождение Украины.

«И пусть нам не говорят, что мы, возвращаясь к своему народу, к своим материнским корням, воюем с Польшей; ведь мы преодолеваем в себе не польскость, а только свои польско-шляхетские пережитки, которые сделали нас «колонистами» не только на этой нашей земле, а даже в истории Польши; и в этом сбрасывании с себя дырявых исторических лохмотьев мы идём на Польшу, собственно, правдивую», – писал он там.

В 1910 году переехал в Краков, на австро-венгерскую территорию. В 1912 году вышел сборник его статей и исторических документов «Z dziejow Ukrainy» («Из истории Украины») – своеобразный итог его исторических исследований в ранний период творчества, куда вошли такие работы, как «Название Русь и Украина и их историческое значение», «Станислав-Михаил Кричевский», «Богдановым путём», «Документы Руины» и др. Автор посвятил его «хлопоманам» – историку Владимиру Антоновичу, писателю Паулину Свенцицкому и культуртрегеру Фаддею Рыльскому.

Он не заставлял шляхту отказываться от культурных достижений польского периода, а только призывал переходить на украинский язык, создавать местную культуру, литературу, а уж потом на такой же уровень возносить народ. И относительно этого он очень резко отличался от «хлопоманов» и Антоновича. Общее же было у них то, что они всячески пытались обойти вопросы религиозные.

В 1912 году Липинский выступил инициатором создания Украинского информационного комитета, целью которого стала пропаганда за рубежом идеи создания Украинского независимого государства. Таким образом, он попытался ознакомить европейскую общественность с тем, о чем она не догадывалась.

А ещё он возжелал адаптировать идею самостийности так, чтобы она не выглядела похожей на людоедские построения Михновского и в то же время не допускала соглашательства с российской властью, причём – любой.

«В качестве политического цемента, спаивающего местных украинских людей в борьбе за собственное государство, мы хотим иметь патриотизм – любовь к общей Родине, а не Ваш социализм, ненависть местных бедных к местным богатым, и не Ваш национализм – ненависть местных «украинцев» к местным «не-украинцам»…

Только тогда, когда украинские государственники всех местных классов и всех местных наций победят агентов, которых метрополии имеют на Украине тоже во всех местных классах и всех местных нациях (также в «нации Украинской»!) – сможет подняться Государство Украинское. И только в Украинском Государстве, только в процессе сосуществования жителей Украины на отделённой границами государственной территории может образоваться из них Украинская Нация», – считал он.

Идеолог при гетмане

Так бы и оставались идеи Липинского чисто теоретическими построениями, если бы в 1918 году на этот товар не нашелся купец. Им стал русский генерал Павел Скоропадский, захватавший власть на фоне несостоятельности Центральной Рады.

За гетманом стояли солидные фигуры, а не экзальтированные интеллигенты. И им нужно было объяснение того, почему равенство в бедности и перераспределение собственности не годятся молодому государству. И что этому режиму вовсе не с руки плодить врагов истеричной украинизацией и ксенофобской пропагандой, а нужно привлечь к общему делу оставшихся на местах русских офицеров и чиновников, а также рабочих.

Нет-нет, от насаждения мовы никто отказываться не собирался, но хотели гетманские власти делать это без хамства и надрыва.

«Национализм бывает двоякий: государствосозидательный и государстворазрушительный – такой, что способствует государственной жизни нации, и такой, что эту жизнь разъедает. Примером первого может быть национализм английский; второго – национализм польский, украинский.

Первый национализм территориальный, второй – национализм экстерриториальный и вероисповедальный. Первый называется патриотизмом, второй – шовинизмом. Когда Вы хотите, чтобы было Украинское Государство, вы должны быть патриотами, а не шовинистами. Что это значит?

Это значит, прежде всего, что Ваш национализм должен опираться на любовь к своим землякам, а не ненависть к ним, за то, что они не украинские националисты. Для Вас, например, должен быть ближе украинский москвофил или полонофил (этот, как Вы его называете, малоросс и русин), чем чужак, который Вам должен помочь освободиться от Москвы или от Польши.

Вы должны все свое чувство и весь свой ум сосредоточить на том, чтобы найти понимание, найти общий политический язык с местным москвофилом или полонофилом – другими словами: сотворить с ними вместе на Украинской Земле отдельное государство, а не на то, чтобы за пределами Украины найти союзника, который бы помог вам уничтожить местных москвофилов и полонофил», – писал Липинский в письме к полтавскому помещику Сергею Шемету.

Но век режима Скоропадского был недолог, хамство и надрыв вернулись вместе с Петлюрой и переросли в сплошной погром. Те, к кому обращался Липинский, вынуждены были выбирать между белыми и красными или эмигрировать вслед за Скоропадским.

В эмиграции Липинский продолжал вращаться в кругах недобитых гетманцев. В 1926 году, за пять лет до кончины он для них написал оригинальный труд «Письма к братьям-хлеборобам». В нём пан Вацлав изложил консервативную версию украинства – идею построения «хлеборобской державы» с гетманом во главе. В основе ее должен стоять «хлебороб», созданный «из останков хлеборобского дворянства и хлеборобского крестьянства». Уже в те времена индустриализация подмывала эту базу, а уж потом…

Современные идеи «аграрной сверхдержавы», выросшие из мыслей Липинского, вообще не осуществить без насильственного сокращения населения.

Липинский против национал-рагулизма

Идеи Вячеслава Липинского так и остались обязательной частью всевозможных хрестоматий как пример идей человека, который «хоть и ошибался, но был за Украину».

Победили мысли, высказанные не бывшим поляком Липинским, а бывшим русским – Дмитрием Донцовым. Или то, что Вацлав Казимирович именовал шовинизмом, который, по его мнению, «всегда будет представлен типами Донцовых и тому подобных озлобленных и эгоцентрических лиц, влюбленных в себя людей, которые своей бессильной злобой все творческое, жизнеспособное на Украине от Украины будут отгонять».

Чьи интересы отражает идеология украинства по Донцову, а затем и по Бандере? Селянина, остановившегося перед городскими воротами и не прошедшего фейс-контроль по причине неподобающего санитарного состояния. Погибшее и депортированное довоенное население Галиции даже придумало термин «рагуль» в честь того самого шлагбаума со сторожкой при въезде в их мир. О чем он мечтает, стоя перед шлагбаумом или даже обойдя его и проникнув в вожделенный полис?

Если вы думаете, что он хочет побыстрее принять баню и переодеться в чистое, то глубоко ошибаетесь. Рагуль желает получить городскую квартиру любой ценой. Причём, желательно, не заработав на нее и не взяв кредит. А в квартире кто-то живёт – «лях», «жид», «москаль» или просто очкарик. Его надо оттуда выбросить и заселиться самому, а потом завезти родню и посадить лук и редиску на месте цветочной клумбы.

Одного желания для этого мало. Значит, нужно придумать оправдание в виде национальной идеи. Для этого вполне подойдет книга Донцова «Национализм». И на основании её положений можно убить, реквизировать… Главное, что это идеологически правильно и за любые действия в том направлении ничего не будет.

Ненависть и зависть к тем, кто уже обустроился в городе или живёт там из поколения в поколение – главные маркеры национал-рагулизма. А уж когда носители украинства освоились на киевской территории и обзавелись кое-каким статусом, то ведут себя, как персонаж актёра Яковченко из фильма «За двумя зайцами».

Окопавшись в столице или другом крупном городе, они считают себя единственно правильными и не довольствуются шароварами и вышиванками или возможностью просто работать и зарабатывать деньги. Они желают заставить всех вокруг быть такими же или уничтожить.

И тем не менее. Далеко не все негорожане, не говоря уже о жителях мегаполисов и райцентров, способны разделить такой подход к жизни. Настоящая здоровая сельская идея – это то, что когда-то именовалось «стиранием граней между городом и селом» – провести в дом воду и вывести оттуда канализацию, топить газом, а не дровами. Продавать продукты по достойным ценам, а не себе или покупателю в убыток. Чтобы добраться до села можно было в любое время года… В общем, чтобы жить у себя дома в достойных условиях. И там, где она побеждает, сельские и поселковые советы действительно работают для своего избирателя, а их депутаты и служащие не стремятся в Киев. Понравилась бы она Липинскому? Безусловно, он был бы за это.

Неудивительно, что на Липинского любили ссылаться те, кто в нулевые годы нашего века пытался создавать идеи небандеровского украинского патриотизма. Близки к нему по духу были труды Дмитрия Табачника, цитаты из «Писем к братьям-хлеборобам» украшали занавес за президиумом на многих мероприятиях «Партии регионов» в пору ее расцвета. И музей Липинского был открыт в 2011 году, во времена президентства Януковича.

Однако помогли ли Януковичу такие «ляхи», как Липинский? Практика показала, что и в 1918 году, и в 2014-м на место солидных «хлеборобов»-ЛИПИНСКИХ приходят «шовинисты»-донцовы.

Приключения оборотня. Как еврейский мальчик Элияху Баршак работал украинцем

11 октября 1959 года в Париже скончался историк и литературовед Илько Константинович Борщак. Его коллеги не догадывались, что 41 год они общались и работали вовсе не с тем человеком, о котором они знали, как им казалось, всё и даже больше. Когда же всё раскрылось, некому было посетовать на то, что вовремя не пустили в расход уникального оборотня.

Миф в желто-голубой глазури

Как сам Борщак отмечал, родился этот деятель украинского движения в слободе Нагартав Херсонской губернии (ныне пгт Березнеговатое Николаевской области) 17 июля 1892 года в семье школьного инспектора «в православной вере».

В 1921 г. он указал, что его матерью была Дарефская Дора (Dariefosky Doris), однако в заполненной в 1948 г. анкете о получении французского гражданства он изменил ее имя: «урожденная Даревски София (Darievski Sophie), родилась 1874 в России, умерла в 1933».

Об отце в той же анкете говорилось: «Барчак Константин (Bartchak Constantin), родился 1867 в Одессе, Россия, инспектор учебного округа, о нем нет известий». Национальность родителей Баршак записал как «русские».

Затем, по его же словам, Борщак окончил Херсонскую гимназию и изучал в Петербургском, Киевском и Новороссийском университетах право и классическую филологию.

Исследователи его жизни и творчества – а ими были встречавшийся с ним в польском Львове Ярослав Дашкевич, бывший киевский бургомистр во время расстрелов в Бабьем яру Александр Оглоблин и николаевский профессор Валентин Шкварец, а затем и русскоязычная Википедия со ссылкой на «Энциклопедию истории Украины» – утверждают, что в 1914 году от Одесского (боясь назвать его Новороссийским) университета Борщак уехал в научную командировку в Западную Европу.

Во время пребывания Борщака в Гааге началась мировая война. При попытке вернуться домой его схватили немцы и интернировали в Касселе. Благодаря обмену между Германией и Россией, Илько, переехав через Норвегию, вернулся в Российскую империю. По приезде его сразу отправили на фронт – в Восточную Пруссию. Получив ранение в битве под Танненбергом, лежал в госпитале в Ковно. После выздоровления его ожидало обучение в артиллерийском училище в Одессе, австрийский и румынский фронт.

Баршак

В июне 1918 года Борщак перебирается в Киев в период существования Украинской Державы, возглавляемой гетманом Скоропадским. Примерно тогда же он женился на Софии фон дер Лявниц, переводчице произведений Шевченко на французский язык. В августе его арестовали немцы, и он три месяца посидел в тюрьме.

После падения гетманата пан Борщак принимает из рук немецкого генерала большой склад боеприпасов «для нужд армии Украинской Народной Республики». В январе 1919 года он переходит на дипломатическую службу и в составе миссии УНР выезжает в США, а позже выполняет функцию секретаря украинской делегации на Парижской мирной конференции 1919–1920 годов.

Прочитали? Прослезились? А теперь от записанного с его слов перейдём к фактам.

Прохиндиада

И сам этот деятель, и авторы статей о нём в эмигрантской и националистической прессе, а также академической справочной долгое время тиражировали эту версию, так и не удосужившись покопаться в украинских, французских и других архивах. А львовский профессор Вадим Ададуров не поленился, покопался в документах – и тут открылось такое!

Начнём с даты рождения. 1892 год, в православной вере, говорите? Ага, как же! В то время ни в одной церкви поблизости от Нагартава никакого Илью Константиновича, а тем более Львовича Борщака (Барчака) никто не крестил. Сам же этот обряд состоялся гораздо позже, и о нём ниже.

Зато два года спустя в городе Бельцы соседней Бессарабской губернии и вовсе не в церкви, а в синагоге была сделана такая запись в метрической книге:

«Пол: Мужск[ой].

Кто совершил обряд обрезания: Абрам Черновиц.

Число и месяц рождения и обрезания: Христианский —19.

Обрезание: 26 июля.

Еврейский: 27.

Обрезание 5 Авг[уста].

Где родился: В городе Бельцах.

Состояние отца, имена отца и матери: Отец мещан[ин] м[естечка].

Мира Ново-Грудского у [езда] Минской губерн[ии] Лейб-Герш Михелев.

Баршак, мать Пая-Двайра Лейбовна Троцкая.

Кто родился и какое ему или ей дали имя: С[ын] Илья».

Понятное дело, что следы этого обряда сохраняются всю жизнь, и их не могли не заметить ни полицейские, ни тюремщики, ни тем более жена.

Как уже говорилось, Борщак и его апологеты утверждали, что её звали София фон дер Лявниц. Так вот, в описываемое время на свете жила всего лишь одна София Владимировна фон дер Лауниц, дочь петербургского градоначальника, прославившегося как убеждённый антисемит и организатор убийства депутата Думы Герценштейна.

Ни за каким Борщаком, а тем более – Баршаком она не была замужем, а являлась законной супругой полковника Владимира Петровича Словицкого. Прохиндею и при жизни, и вскоре после смерти повезло, что София Владимировна была не в курсе того, кто там чем занимается в украинской эмиграции и что Борщак в 1932 году печалился о её смерти. Если бы товарищи «видатного вченого», тот же Дашкевич, которому он плакал в жилетку, нашли её в Париже, а умерла она в 1976 году, то разоблачение самозванца произошло бы гораздо раньше.

Ну, ладно, львовянин мог и не знать русской матчасти, но Оглоблин её знал наверняка и просто поленился поинтересоваться. Кстати, В. Ададуров этот факт в его биографии предусмотрительно обошёл. Для профессора Украинского католического университета, коим является Вадим Валентинович, родство его персонажа с видным русским националистом куда серьёзней, чем еврейское происхождение.

Так и остаётся загадкой, кем на самом была супруга Борщака, которую он пережил на 27 лет.

Теперь перейдём к родителям нашего героя.

В. Ададуров выяснил, что его отец, мещанин Лейба-Гирш Баршак действительно был по части народного просвещения, только служил он не школьным инспектором, а учителем начальных классов и преподавал по-русски. И в местечко Нагортав он переехал, когда сыну Элияху было семь лет.

Лейба-Гирш бен Михаэль, ставший в советское время Львом Михайлровичем, трудился учителем вплоть до 1938 года, когда он был расстрелян в Одессе за связь с «бывшим петлюровским офицером, […] который в настоящее время находится в Париже». Так что советские компетентные органы знали гораздо больше, чем все украиноведы, кроме Ададурова, вместе взятые.

Начальное образование Илюша получал не в хедере, а в казённой школе и на русском языке. Как пишут местные краеведы в «истории села Нагартав», «Перед началом занятий еврейских детей заставляли петь христианские молитвы и, «Боже, царя храни» (каждое утро), все предметы преподавались на русском языке и по российским учебниками».

Что касается учёбы Илюши в херсонской гимназии, то это сущая правда.

Сей факт мог бы подтвердить кто-нибудь из его одноклассников, например, первый министр иностранных дел Израиля Моше Шарет (Черток). Их директором был Константин Тюльпанов, а Закон Божий преподавал там отец Иаков Зыков. Кстати, до самого выпускного класса Элияху был освобождён от этого предмета как иудей, а в конце учёбы отец Иаков так его натаскал, что поставил твёрдое «отлично». Он и крестил Илью Баршака 20 апреля 1913 гола, а крёстным был директор Константин Тюльпанов.

С тех пор Илья Лейбович стал Ильёй Константиновичем, православного вероисповедания.

Теперь о высшем образовании. Напомню, что официальные биографии сообщают, об учёбе Борщака в трёх университетах: Петербургском, Киевском и Новороссийском.

В. Ададуров выяснил, что сначала новоиспечённый выкрест поехал поступать в берлинский университет, но там не приняли документы из-за отсутствия справки о платежеспособности семьи студента. В Петербурге он был зачислен в вуз, но это был не университет, а политехнический институт императора Петра Великого. Однако вскоре Илья понял, что учиться на инженера он не хочет, и подал документы в университет св. Владимира на юридический факультет.

Учился он там как раз тогда, когда якобы воевал в армии генерала Самсонова и был ранен.

Ни тогда, ни позднее Баршак на фронте не был, а приписал себе воспоминания одесских студентов, ушедших вольноопределяющимися, например, Григория Савченко-Бельского, и истории из прессы того времени.

В 1915 году, когда после масштабного отступления русских войск заговорили об угрозе Киеву, командующий военным округом генерал Николай Иудович Иванов распорядился эвакуировать университет из Киева в Саратов, но Илья перевёлся в Одессу, в Новороссийский университет.

Там он доучился до апреля 1917 года, а потом попал в пехотное училище, которое разогнали большевики в начале 1918 года. После этого он восстанавливается в университете и получает диплом второй степени, то есть без права работы по специальности в полном объёме.

В Одессе Баршак знакомится с местным украинофилом Сергеем Шелухиным и понимает, что эта нетрадиционная для Херсонской губернии политическая ориентация и может стать для него эскалатором в будущую жизнь. Евреем его не воспитали родители, желающих преуспеть в русском мире и без него хватает, а украинство – это самое то, что надо. Но только не в Одессе и не в Херсоне, где многие знают, кто он на самом деле такой. За то, что его сразу распознают и разоблачат побратимы в Киеве, Баршак мог не опасаться: у него была внешность обычного южнорусского человека.

Получив пусть и не полноценный, но всё же диплом, он направляется в Киев, где по протекции Шелухина устраивается на службу в МИД новой державы и становится Борщаком. А что, иностранными языками он владел, интеллект высокий, а мову освоил на уровне провинциального базара. Там он пересидел гетманат, а затем стал служить Директории.

Когда большевики подходили к Киеву, его спешно включают в состав делегации, направлявшейся в США. Но через океан эта публика не переправилась – американские консульства в разных европейских странах, через которые они пытались добраться в Вашингтон, отказывали в визах. К концу 1919 года он поселяется в Париже, где ни в какой международной конференции не участвовал ни в составе украинской делегации, ни в каком другом качестве.

Украинский оборотень в Париже

Если вы думаете, что Борщак в Париже вёл жизнь простого эмигранта, то глубоко ошибаетесь. Конкуренция и в русской диаспоре, и тем более с французами велика до поросячьего визга, а вот предложить себя в качестве украинского учёного – пожалуйста! Кто там станет разбираться, кем были на самом деле Мазепа, Орлик и Войнаровский? Кто будет копаться в хитросплетениях истории отдалённой провинции и «ловить на горячем» прохиндея? Вот именно!

«Он ушёл в архивные и библиотечные поиски в разных городах Франции, Лондоне, Вене, Лейдене, Упсале, Стокгольме и других городах Европы. Сферами его научного интереса были история Украины, её культуры, дипломатии, общественно-политических движений различных периодов в контексте связей с Европой.

Член Комитета действий, в 1923–1932 годах – соучредитель и член Союза украинских граждан во Франции (СУГУФ), руководитель кружка украиноведения и издатель еженедельника СУГУФ – «Українські вісті» (1926–1929); член Лиги украинской культуры (1923)», – пишет профессор В. Шкварец.

Всё это время он активно пишет. Выходят его монографии о Мазепе, отце и сыне Орликах и других темах. В них он, как замечает В. Ададуров и подкрепляет это цитатами, совершает подлог, как и в своей биографии.

Борщак в переводах старых книг заменяет на «украинские» слова «польские», «русские», «малороссийские». В своём труде «Наполеон і Україна», изданном во Львове в 1937 году, он вообще ссылается на уже тогда разоблачённые фальшивки и несуществующие документы. Так что перед переизданием трудов Борщака или при желании сослаться на его труды как на источник, стоит предварительно хорошо подумать.

Однако и это далеко не всё!

Хитрый Борщак решает разложить яйца во все корзины. Чтобы стать вхожим в приличные французские дома, он вступает в масонскую ложу «Братство народов». На всякий случай он зондирует возможности возобновления связи с родиной. Он организует Общество друзей украинского кино (1926–1927) и становится зарубежным сотрудником Всеукраинской Академии Наук, а также встречается с Мыколой Хвылевым и другими гостями из УССР. Кроме того, он громко объявляет, что знал наркома Скрыпника и убеждён в его преданности украинскому делу.

Такие виляния не могли остаться незамеченными.

26 июня 1925 Петлюра в письме к своему соратнику Валентину Садовскому об украинских делах на международной арене пишет: «…конечно, что такая совместная акция с Борщаком невозможна. Эта грязная личность теперь открыто перешла к большевикам и сотрудничает в местном их органе «Париж [ский] Вестник». Тип продажный и вызывающий отвращение».

Когда Борщаку стало известно, что все, кого он знал из советских деятелей, плохо кончили, он предпринял иные меры для своей социализации во Франции.

Несколько лет он пытался организовать преподавание украинского языка и украиноведения в Сорбонне, но это ему не удалось. Похоже, что руководство этого уважаемого университета не поверило в его россказни о том, что в Одессе он защитил докторскую диссертацию и стал профессором. И правильно сделало, ведь в отличие от Виктора Януковича, Борщак не имел ни того, ни другого.

Только в 1938 году его замысел был реализован в Национальной школе живых восточных языков в Париже (1938–1957)? где он получил постоянную работу как основатель кафедры украиноведения.

Приход нацистов в Париж ему не понравился. Исследователи утверждают, что Борщак сразу стал сотрудничать с Сопротивлением и попал в тюрьму, где находился восемь месяцев. И тут ему повезло несказанно: персонал был французским и для идентификации личности не заставлял арестованных снять портки. Немцы же были натренированы в выявлении скрытых евреев, и ему не удалось бы выйти на свободу.

И уж тем более никто из немецких чиновников не стал бы рассматривать кандидатуру Борщака на пост ректора киевского университета. Правда, вуз так и не открылся, но бывали же случаи, когда нацисты оставляли на постах «неправильных» руководителей, например, гея Сержа Лифаря во главе «Гранд Опера».

После выхода из мест заключения Борщак вскоре уходит на нелегальное положение и действительно участвует в Сопротивлении, что для апологета украинства – большая редкость. Но подробности этой страницы его биографии современным исследователям, включая Шквареца и Ададурова, явно неинтересны. Вот если бы он был в ОУН… Но там он никак не мог состоять по понятной причине. Тамошние кадровики – это вам не наивные петлюровцы или французские тюремщики.

После освобождения Парижа Борщак снова работает в Национальной школе живых восточных языков. Издал он на этой базе первый во Франции учебник украинского языка (1946) и труд «По следам гетмана К. Разумовского во Франции» (1957). Также поучаствовал он и в первом парижском издании шевченковского «Кобзаря».

После войны «нансеновские паспорта» потеряли силу, и Борщаку нужно было решать вопрос с гражданством. Он отправляется в советское посольство и там получает «серпасто-молоткастый» паспорт. Но на родину он так и не вернулся, узнав о том, что это небезопасно. В 1948 году он стал французским гражданином, разумеется, дезинформировав местных паспортистов. В этом статусе он и прожил до своей смерти 11 октября 1959 года.

С 1991 года труды Борщака стали переиздавать на Украине. Местные историки по почину дожившего до этих времён Я. Дашкевича стали писать о нём предисловии и монографии, а в 2015 году в Херсоне, Николаеве и Березнеговатом появились улицы Илько Борщака. И лишь в 2020 году В. Ададуров раскрыл загадку этого деятеля. Так что приключения Элияху бен Лейб-Герш Баршака ещё далеко не завершились.

Как начиналась украинизация на руинах старой школы

21 сентября 1920 года в столице советской Украины Харькове произошло два события, о которых многие годы не любили вспоминать. Первое из них заключалось в том, что бывший глава Генсекретариата Центральной Рады не поладил с большевиками и отбыл в эмиграцию. Второе же показало, что советская власть оказалась продолжателем дела Рады и всех украинских властей, её сменивших в куда большей степени, чем ей бы хотелось казаться в глазах своих сторонников. Совнарком Украины своим декретом ввёл обязательное изучение украинского языка в школах.

Последующими документами также было предусмотрено в каждом губернском городе издание хотя бы одной украиноязычной газеты и создание вечерних школ для обучения украинскому языку советских служащих. Так украинизация стала делом уже не только Винниченко, Скоропадского и Петлюры, но и товарища Раковского, подписавшего это постановление.

Украинизация на марше

Совнарком в тот день всего лишь постановил, что украинский язык является обязательным предметом во всех школах на территории республики. Тем самым школяры, среди которых бывшие гимназисты и реалисты, были вынуждены учить не французский и немецкий, а совсем другой язык помимо русского и идиш. И этот курс не был таким уж новым для тех, кому довелось пожить под желто-голубым флагом.

Украинская народная школа

Шлюзы для этого открыла Февральская революция. Уже 18 марта 1917 года в Киеве была открыта первая украинская гимназия им. Т. Г. Шевченко, в апреле и августе того же года прошли всеукраинские учительские съезды, участники которых требовали украинизации школьного обучения. Всего за 1917 год было открыто 215 украинских школ, вышло 747 наименований книг на украинском языке, а также 106 украиноязычных периодических изданий. Когда же Центральная Рада стала захватывать власть, украинизация существенно продвинулась вперёд. Вот как это выглядело в захваченном немцами и Радой Харькове. 23 апреля 1918 года под заголовком «Украинизация города» газета «Возрождение» привела обращение харьковского представительства МВД УНР со следующим призывом: «Украинский народ стал на путь самостоятельной государственной жизни и, ввиду того, что органы местного самоуправления являются одновременно государственными учреждениями, министерство внутренних дел предлагает всем городским, уездным и волостным управам придать всем организациям самоуправления национальный государственный характер. Для этого все вывески на всех городских учреждениях, лечебницах, школах, мастерских, на дорогах, подъездных пунктах, названий улиц и т. д. должны быть немедленно написаны на государственном украинском языке, на общественных учреждениях в дни национальных праздников должны вывешиваться украинские флаги; российско-государственный герб, как на учреждениях, так и на печатях должен быть уничтожен и вместо него на надлежащих местах должен быть украинский государственный герб. Давая такие указания, министерство одновременно с этим объявляет, что те лица, которые будут противиться этому распоряжению, или задерживать его осуществление, будут привлечены к судебной ответственности».

Было также объявлено: «По всем железнодорожным учреждениям Украины отдано приказание безотлагательно открыть курсы для изучения Украинского языка и письма». При этом железнодорожные служащие были обязаны изучать мову во внерабочее время. На следующий день харьковский губернский комендант издал «обязательное постановление», которое гласило: «Во всех Государственных, городских и земских институциях и учреждениях Харьковской губернии печати, бланки, вывески и надписи внутри сих институций на протяжении 2-х недель завести на Государственном языке».

Тогда же харьковская либеральная газета «Возрождение» опубликовала фельетон «Паляниця», который показываю полностью.

Украинский язык объявлен государственным: «Наказую во всіх державних інсітуциях всі справи проводіть тількі на украінскій мові»…

Побачимо як Харків будешь мовить на украинский лад…

Харьковцы знают много наречий. Многие говорят по-французски… Немало харьковцев знают язык немецкий… Часто слышим разговоры по-польски… Иногда обмениваются двумя-тремя фразами по-английски. Привыкли слышать речи на языках армянском, еврейском, турецком и даже китайском, но меньше всего приходилось харьковцам «балакать» на Украинский лад…

И кажется странным: Живем на Украине, о «кацапах» анекдоты друг другу рассказываем, любим «нашу» Украину, а сами кроме песен ничего украинского не знаем.

– Застукали нас гайдамаки! – говорят теперь Харьковцы и запасаются украинскими книгами.

То-то будут «Украинцы»!..

– А ну кажи «паляница» – обращается к какому-то Харьковскому старожилу у «видозви» украинский казак. Старик мнётся, смущается и начинает ломать язык:

– «Полониться»…

– Ни.

– Палянитъся – поправляется Харьковец…

– Ни.

Засмеялся «казак», засмеялся старик и разошлись. Так будет со всем Харьковом.

Впрочем, научиться говорить по-украински не трудно: При встрече пойте – «Гоп мои гречаники…», при прощанъи – «Здоровенъки булы!»

Если же запорожцы «осерчают», то можно на любом наречии извиниться… Ничего! Харьков приспособится…

В харьковской прессе стали появляться подобные объявления: «ГАЛИЦКА-УКРАІНКА знаюче добре Українську мову і правописъ, шукає якоі небудь посади по-письменству Звернутись письменно Искренська вул. № 51 Ю. Кінср». Украиноязычная харьковская газета «Рух» опубликовала кляузу «украинизатора» эсера И. Гринченко, работавшего писарем рады при губернском земстве, на главу этой Рады Кузнецова: «Интересно отметить, что до освобождения Украины пан Кузнецов был Украиножером, сейчас же он сделался «заядлым Украинцем», якобы работающим на пользу Державе. Видите, как быстро перекрашиваются такие люди, у которых кроме шкурного вопроса и «Карьеры» нет ничего». А причина в том, что начальник отчитал этого Гринченко по-русски.

То же «Возрождение» под заголовком «Мелочи украинизации» поместила следующую заметку: «На имя прокурора судебной палаты поступило отношение старшего адъютанта губернского коменданта, в котором он помимо ответа на служебный запрос сообщает: «крім того пан отоман прохає на перед звертатися тільки на державній мови Украинской Народной Республики, а не на мові чужеземноі». Комментарии излишни».

При гетмане Павле Скоропадском украинский был объявлен государственным языком, на нём было предписано проводить все официальное общение в воинских частях, только им было разрешено пользоваться работникам связи в служебное время. В августе – сентябре 1918 года киевские власти предписали обязательно изучать украинский язык и литературу, историю и географию Украины во всех средних общеобразовательных и профессиональных школах, духовных и учительских семинариях и институтах. В сентябре 1918 университеты св. Владимира в Киеве, Харьковский и Новороссийский, Екатеринославский горный, Харьковский технологический и ветеринарный, Киевский политехнический институты были объявлены украинскими государственными вузами. В 1918 году на украинском языке вышло уже 212 периодических изданий и 1084 наименования книг. Появились кафедры украиноведения и стационарные украинские театры. Население восточных и южных губерний было в ужасе. В прессе опубликованы материалы, касающиеся попытки украинизации школ в Волчанском уезде Харьковской губернии, совершенной в ноябре 1918 г. Практически все школы высказались тогда против украинизации. Были приведены наиболее характерные ответы в анкетах: «1) русский язык более нам знаком, чем украинский; 2) обучение на украинском языке является для нас совершенно непонятным; 3) вести занятия по-русски, считая переход с русского языка на литературный украинский, уходящий от местного языка, трудным; 4) не на украинском, которого у нас никто не понимает; 5) в украинском языке встречается масса слов и выражений, в наших местах в разговоре не существующих и не существовавших». Заметьте, это опрашивались сельские школы!

Украинизация была продолжена Директорией УНР. Уже 1 января 1919 года украинский язык снова был объявлен обязательным для употребления во всех правительственных и общественных учреждениях. 30 января того же года он был официально провозглашён языком преподавания во всех школах республики. Переход школ и вузов на мову следовало завершить до 1 июля 1919 года. Но это пожелание осталось только на бумаге, так как уже 3 января в Харьков, а 5 февраля в Киев вступили большевики.

«Поспели вишни в саду у дяди Вани»

В марте 1919 года Наркомпрос УССР отменил государственный статус какого-либо языка, провозгласил равноправие языков и предоставил «право населению на местах» определять язык обучения, при условии, что обязательными школьными предметами будут история Украины и один из местных языков.

Однако украинизация оказалась заразной болячкой и таки проникла в Красную армию. Наркому по военным делам УССР Николаю Подвойскому сообщили об инциденте с командиром 1-й Заднепровской украинской дивизии Павлом Дыбенко. Когда Дыбенко получил телеграмму от Наркомата путей сообщения Украины с просьбой пропустить эшелон с углем, комдив ответил: «В штабе никто не умеет читать по-хохлацки». В итоге 25 апреля 1919 года тов. Подвойский издал приказ о выговоре тов. Дыбенко и отправил ему распоряжение о том, что все учреждения и должностные лица Украины обязаны отвечать на все вопросы, независимо от того, на каком языке они поступили. Да, Александра Коллонтай, конечно, была знаменитой полиглоткой, но «мовою не володіла» и не могла помочь в этом своему мужу Дыбенко.

В общем, советская власть украинизацию притормозила на время, но не свернула совсем. Зато это попытались сделать белые. 25 июня 1919 года добровольческие части генерала В. 3. Май-Маевского вошли в город. В театре труппа Московского Художественного театра в этот день при переполненном зале давала чеховский «Вишневый сад». В самом начале второго акта, извинившись перед актерами, на сцену вышли три офицера. Один из них объявил:

– Господа, Харьков взят Добровольческой армией! Пожалуйста, продолжайте спектакль, – улыбнулся он. – Все в порядке!

Антракт несколько задержался, но потом все же начался третий акт и пьесу доиграли до конца. Чувствовалось волнение, но никто не расходился. Ждали, когда по улицам пойдут бойцы Добрармии. Публика, вышедшая из театра, сопровождала их, бросала цветы, многие плакали. И уже 16 августа года главноначальствующий генерал Май-Маевский подписал указ № 22 в котором говорилось в следующем:

«1. Все школы в которых до появления «украинской» власти преподавание проводилось на русском языке, а потом по распоряжению украинской власти языком преподавания сделали малороссийский язык, должны вернуться к преподаванию на русском.

2. В соответствии с законами и правилами 1 июня 1914 года, преподавание на малороссийском языке дозволяется только в частных учебных заведениях.

3. В соответствии с законоположениями, изданными до 25 октября 1917 года, отпуск предметов из казны на содержание учебных заведений с преподаванием на малороссийском языке не дозволяется».

Но 12 декабря 1919 года красные вернулись в Харьков и этот указ, понятное дело, был аннулирован. Готовились новые сюрпризы населению. Большевики, прогнав белых и петлюровцев, взялись за дело быстро. Чтобы обыватель не роптал, свою деятельность они начали не с украинизации и даже не с массового террора (решили не повторять свою практику начала 1919 года), а с вещей куда более приземлённых. Первым делом советская власть занялась национализацией всего и вся и «уплотнением» жилплощади в городах. Кроме того, началась травля «бывших», которые массово покидали Харьков, Киев, Екатеринослав и другие населённые пункты. Кто ушёл вместе с отступавшей Добровольческой армией на Кубань и в Крым, кто растворился в Москве и Петрограде, кто отправился в те губернии, где можно сделать новые документы.

Педагогические поэмы большевиков

Шокированные жители УССР вскоре почувствовали новый удар по своим головам – преобразование школы. Если вузы делились по факультетам, объединялись и разъединялись, но профессора и доценты продолжали работать, то гимназиям и реальным училищам пришлось уйти в небытие. Система, созданная малороссом Петром Завадовским и усовершенствованная харьковским помещиком Евграфом Ковалевским, была разгромлена. В Харькове была открыта первая центральная школа красных командиров. Бросалось в глаза объявление: «Принимаются окончившие не ниже 2 классов сельских училищ. Обучение производится исключительно на украинском языке».

В июле 1919 г. Совнарком УССР принял «Положение о единой трудовой школе Украинской ССР». Там говорилось, что «школа, которая до сих пор стояла на голове, будет поставлена на ноги. Рабочий класс, который взял власть в свои руки, призван совершить революцию и в школе, заставить её служить своему классовому идеалу». Фактически повторив идею единой школы, разработанную ещё по поручению Центральной Рады и изложенную в «Проекте единой школы на Украине» при Директории, большевики направили свою деятельность на организацию новой школы. Трудовая школа ставила целью привить учащимся и студентам новую, коллективистскую идеологию, которая способна воспитать молодое поколение, подготовленное к принятию и пониманию идеи международного братства. Методологическое обоснование принципа трудовой школы впервые сделал московский нарком Луначарский в письме, адресованном педагогам Украины. Автор письма рассматривает как борьбу масс за знания, за образование. Задача наркомата просвещения – уничтожить классовые привилегии, превратить школу в общедоступную, противоположную той, которую творил предыдущий режим.

Все начальные и средние государственные, общественные и частные школы Украины реорганизовывались в единую общеобразовательную трудовую семилетнюю школу, которая имела две ступени: 1–4 классы и 5–7 классы. После окончания семилетки выпускники могли продолжать обучение в средних профессионально-технических школах. Творцом этой системы был тогдашний народный комиссар просвещения УССР Григорий Фёдорович Гринько. Производимая им схема образования рассматривалась Всеукраинской совещанием заведующих губернскими отделов народного образования 25 марта 1920, а в августе 1920 г. его схема была принята Всеукраинской совещанием в деле образования.

За «Положением о единой трудовой школе Украинской ССР» (январь 1919 г.) последовала «Декларация Наркомпроса УССР о социальном воспитании детей» (июль 1920 г.), а также соответствующих документов губернских, уездных ревкомов и отделов народного образования. Она утверждала: «Покрыть всю завоёванную рабоче-крестьянской кровью землю» детскими домами», – вот наша задача. Здесь каждый ребёнок найдёт себе не только временное или постоянное «убежище», здесь он должен получить все, что нужно ей для воспитания. Открытые или закрытые детские дома, где ребёнок живёт со своими младшими и старшими товарищами, со своими воспитателями, где он в дружеской коммунистической союзе с себе подобными существами растёт, развивается и учится жить жизнью нового человека в новом теле обществе, – вот такая детская коммуна – это и есть тот маяк, светит путеводной звездой для всей пролетарской воспитательной системы».

Считалось, что семья (родители, вообще старшее поколение) сама подлежала перевоспитанию, а социальные воспитательные институты стали играть главную роль в воспитании детей и молодёжи. Родители, как носители традиционных ценностей, не могли дать детям социального воспитания в духе интернационализма, коллективизма, социализма, коммунизма и атеизма.

В Полтаве задача создания детдома была возложена на Антона Макаренко. «В сентябре 1920 года заведующий губнаробразом вызвал меня к себе и сказал:

– Вот что, брат, я слышал, ты там ругаешься сильно… вот что твоей трудовой школе дали это самое… губсовнархоз…

– Да как же не ругаться? Тут не только заругаешься – взвоешь: какая там трудовая школа? Накурено, грязно! Разве это похоже на школу?

– Да… Для тебя бы это самое: построить новое здание, новые парты поставить, ты бы тогда занимался. Не в зданиях, брат, дело, важно нового человека воспитать, а вы, педагоги, саботируете все: здание не такое, и столы не такие. Нету у вас этого самого вот… огня, знаешь, такого – революционного. Штаны у вас навыпуск!

– У меня как раз не навыпуск.

– Ну, у тебя не навыпуск… Интеллигенты паршивые!.. Вот ищу, ищу, тут такое дело большое: босяков этих самых развелось, мальчишек – по улице пройти нельзя, и по квартирам лазят. Мне говорят: это ваше дело, наробразовское… Ну?

– А что – «ну»?

– Да вот это самое: никто не хочет, кому ни говорю – руками и ногами, зарежут, говорят. Вам бы это кабинетик, книжечки… Очки вон надел…

Я рассмеялся:

– Смотрите, уже и очки помешали!

– Я ж и говорю, вам бы всё читать, а если вам живого человека дают, так вы, это самое, зарежет меня живой человек. Интеллигенты!

Завгубнаробразом сердито покалывал меня маленькими чёрными глазами и из-под ницшевских усов изрыгал хулу на всю нашу педагогическую братию…

Завгубнаробразом стукнул кулаком по столу:

– Да что ты мне: напутаю, напутаю! Ну, и напутаешь! Чего ты от меня хочешь? Что я не понимаю, что ли? Путай, а нужно дело делать. Там будет видно. Самое главное, это самое… не какая-нибудь там колония малолетних преступников, а, понимаешь, социальное воспитание… Нам нужен такой человек вот… наш человек! Ты его сделай. Всё равно, всем учиться нужно. И ты будешь учиться. Это хорошо, что ты в глаза сказал: не знаю. Ну и хорошо», – писал он впоследствии в «Педагогической поэме».

В Украинской ССР в 1920 году было: 550 детских садов (38 000 детей), 22 254 начальных и семилетних трудовых ШКОЛ (2 112 478 учащихся), 600 детских домов (42 тыс. детей), 759 других учебно-воспитательных учреждений (125 гыс. детей), работало много средних специальных и высших учебных заведений. После постановления СНК УССР от 21 сентября 1920 года «О введении украинского языка в школах и советских учреждениях» намного увеличилось количество школ с украинским языком обучения, особенно в сельской местности. В резолюции «О Советской власти на Украине», написанной В. И. Лениным и утверждённой ЦК РКП (б) в декабре 1919 года, а также в постановлении Всеукраинского Ревкома (1919 г.) указывалось на огромное значение изучения украинского языка, как «орудия коммунистического просвещения трудовых масс».

Тогда в школах УССР ещё не было единого учебного плана, утверждённого Наркомпросом. В разных группах (классах) учащиеся изучали следующие предметы: украинский язык и украинская литература, русский язык и русская литература, всеобщая история, история Украины, политграмота, обществоведение, Советская Конституция, всеобщая география, география Украины, математика, физика, химия, черчение, естествознание, иностранный язык, ручной труд, рисование, пение, музыка, физические упражнения и др. В те годы в школах ещё не было и новых учебных программ, по указанию Наркомпроса УССР местные органы народного образования, при большой активности учителей, пересматривали и переделывали старые учебные программы, составляли проекты новых учебных программ, при этом исходили из программнометодических документов Наркомпросов УССР и РСФСР.

Многие старые учебники для учащихся были изъяты, другие использовались с лакунами («Русский букварь» В. Вахгерова, «Маленькая грамматика» М. Державина, учебники по математике В. Евтушенко, С. Зенченко и др.). Учащиеся пользовались первыми советскими учебниками («Курс грамматики для трудовой школы» Н. Соколова, «Русская история» Н. Рожкова, «Древняя, средняя и новая история» Р. Виппера, «Начальная география» И. Березина, «Природоведение» Ю. Вагнера и др.), а также учебниками украинских авторов («Українська граматика з малюнками» Т. Г. Лубенца, «Червоні зорі» Н. Г. Кулиша, «Рабоче-крестьянский букварь» Н. А. Алчевского и др.). По украинскому языку и истории Украины было издано несколько учебников (Бачинского, Нестеренко, Черкасенко, Ефименко и др.), однако, по мнению Г. Гринько и его наркомата, «в них были ошибки националистического характера».

И вот 21 сентября 1920 года изучение украинского языка становится обязательным. Как пишет представитель Международной ассоциации историков права Валерий Чехович, после принятого декрета об обязательном изучении украинского языка «Совнарком поручил Наркомпросеразработать план его воплощения в жизнь, в частности, издать достаточное количество необходимых учебников, а губисполком обязал выпускать как минимум одну украинскую газету. Одновременно советские служащие должны были выучить украинский язык в вечерних школах, а руководители учреждений принять меры для принятия на службу тех сотрудников, которые знают язык и могут удовлетворить соответствующие требования населения. Языковой вопрос нашёл отражение в резолюции III сессии ВУЦИК в ноябре 1920 г. Сессия поручила Наркомпросу принять все меры для выполнения декрета Совнаркома об обязательном владении всеми служащими государственных, гражданских и военных учреждений в республике украинского языка».

Теоретическая же база была подведена под украинизацию в Москве. Иосиф Сталин считал, что русскоязычные города, окружённые украиноязычными сёлами, обречены на украинизацию. В своем выступлении на X съезде РКП(б) в 1921 году он заявил: «Нельзя идти против истории. Ясно, что если в городах Украины до сих пор ещё преобладают русские элементы, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизированы. Лет 40 тому назад Рига представляла собой немецкий город. Но так как города растут за счёт деревень, а деревня является хранительницей национальности, то теперь Рига – чисто латышский город. Лет 50 назад все города Венгрии имели немецкий характер, теперь они мадъяризированы. То же можно сказать о тех городах Украины, которые носят русский характер и которые будут украинизированы, потому что города растут за счет деревни. Деревня – это хранительница украинского языка, и он войдет во все украинские города как господствующий элемент».

Часть шестая

Заколдованное место

Это только кажется, что советское время стало полным разрывом со временами “проклятого царизма” и ужасами Гражданской войны. И если Петлюры на территории УССР не наблюдалось и даже Шварцбард разобрался с ним без участия ОГПУ, то люди остались. Покрасневшие, но почти те же. И украинизировали они не менее рьяно, чем они же или их родня под другим флагом. Давайте посмотрим на тех, кто стал непременной частью советского официоза и почувствуем, как они жили и чего боялись.

Проскуровский погром. Урок любви к Украине от Владимира Сосюры

15 февраля 1919 г. произошла одна из крупнейших боевых операций петлюровских войск – еврейский погром в городе Проскурове. Это был первый случай целенаправленного уничтожения «нетитульного» населения ради строительства «украинской Украины».

На территории, занятой петлюровцами, и до этого бывали погромы с большим количеством человеческих жертв, но их целью были грабежи и насилие. В Проскурове же, где на момент бойни евреи составляли половину из 50-тысячного населения, случилось то, что три десятилетия спустя будет определено как геноцид. И, стало быть, те, кто прославляют Петлюру и его войско, соответственно, признают право на геноцид для осуществления своих целей.

Жертвы Проскуровского погрома.

1919 г.

Сам штаб Петлюры в те дни находился в Виннице, куда головной атаман и его кабинет бежали из Киева. Он передвигался на поезде по Подольской губернии. В Проскурове же незадолго до погрома объявилась Запорожская казачья бригада во главе с Иваном Семесенко, не успевшая себя проявить в общении с местным населением и располагавшаяся в вагонах на железнодорожной станции.

Главным объяснением погрома со стороны украинского войска и местных властей было то, что проскуровские большевики попытались накануне устроить «антиукраинское» восстание. Местные большевики действовали в одиночку без поддержки.

Первым делом восставшие захватили почту и телеграф и арестовали коменданта Киверчука, зная его, как опасного черносотенца и погромщика. Теперь же он из русских националистов перешёл в украинские. В центре города в одной из квартир дома Трахтенберга повстанцы открыли свой штаб. Часть из них отправилась в казармы 15-го Белгородского и 8-го Подольского полков, постоянно дислоцированных в Проскурове. Там они разбудили спавших солдат и объявили им, что восстание началось и что органы большевистской власти уже формируются.

Разагитированные солдаты арестовали своих офицеров, а равно и тех солдат, которые были против выступления. Они захватили полковое оружие и выступили по направлению к вокзалу, где открыли огонь по вагонам, в которых находились казаки Семесенко. Но когда те покинули вагоны, и пришедшие солдаты убедились в их многочисленности, они отступили к своим казармам. Казаки последовали за ними и начали обстреливать казармы. Тогда солдаты отступили к Фелыптину и Ярмолинцам, а затем рассеялись по разным местам и, таким образом, скрылись от преследования. Успели бежать и организаторы выступления.

Восстание закончилась провалом, и победители взялись определить и карать виновных в мятеже. Городской голова и председатель городской думы увидели подъехавшего к комендатуре освободившегося после бегства охраны коменданта Киверчука и от него узнали, что он был арестован. На вопрос, кто его арестовал, комендант ответил: «Жиды – члены квартальной охраны». Он прибавил, что с ними заодно выступил его ординарец, которого Киверчук «только что собственноручно застрелил».

Атаман Семесенко при поддержке Киверчука вступил в исполнение обязанностей начальника гарнизона.

«Свое вступление он (Семесенко – А. Г.) ознаменовал пышным угощением гайдамаков и казаков и за обедом угостил их водкой и коньяком. По окончании трапезы он обратился к гайдамакам с речью, в которой обрисовал тяжкое положение Украины, понесённые ими труды на поле сражения и отметил, что самыми опасными врагами украинского народа и казаков являются жиды, которых необходимо вырезать для спасения Украины и самих себя. Он потребовал от казаков присяги в том, что они выполнят свою священную обязанность и вырежут еврейское население, но при этом они также должны поклясться, что они жидовского добра грабить не будут», – сообщается в докладе представителя Российского отделения Красного Креста А. И. Гиллерсона (оригинал документа хранится в ГАРФ).

Казаки Запорожской бригады были приведены к знамени и принесли присягу, что будут резать, но не грабить. Когда один полусотник предложил вместо резни наложить на евреев контрибуцию, то Семесенко пригрозил ему расстрелом. Другой сотник, заявил, что он не позволит своим подчиненным резать невооружённых людей. Однако такие старшины оказались в явном меньшинстве и на ситуацию не повлияли.

«Запорожцы», как описывает Гиллерсон, выстроившись в походном порядке, с музыкой впереди и санитарным отрядом позади, отправились в город и прошли по Александровской улице. Там они разбились на отдельные группы и рассыпались по боковым улицам и переулкам, сплошь населённым евреями. Особую подлость этому мероприятию придало то, что погром проходил в субботу, когда евреи отмечали шабат и заведомо не могли оказать сопротивление.

«Правоверные евреи с утра отправились в синагогу, где помолились, а затем, вернувшись домой, сели за трапезу. Многие, согласно установившемуся обычаю, после субботнего обеда легли спать.

Рассыпавшиеся по еврейским улицам казаки группами от 5 до 15 чел. с совершенно спокойными лицами входили в дома, вынимали шашки и начали резать бывших в доме евреев, не различая ни возраста, ни пола. Они убивали стариков, женщин и даже грудных детей. Они, впрочем, не только резали, но наносили также колотые раны штыками. К огнестрельному оружию они прибегали лишь в том случае, когда отдельным лицам удавалось вырваться на улицу. Тогда им вдогонку посылалась пуля», – сообщается в докладе Гиллерсона.

Погромщики зарубили пытавшегося образумить их православного священника Климентия Васильевича Качуровского, который, однако, успел спрятать еврейских детей от расправы. «По ошибке», по словам коменданта Киверчука, подверглись нападению военнослужащих и несколько христианских жилищ.

Вот лишь несколько свидетельств чудом выживших.

По словам свидетеля Шенкмана, казаки убили на улице около дома его младшего брата, а затем ворвались в дом и раскололи череп его матери. Прочие члены семьи спрятались под кроватями, но, когда его маленький братишка увидел смерть матери, он вылез из-под кровати и стал целовать её труп. Казаки начали рубить ребёнка. Тогда старик-отец не вытерпел и также вылез из-под кровати, и один из казаков убил его двумя выстрелами. Затем они подошли к кроватям и начали колоть лежащих под ними. Сам он случайно уцелел.

Свидетель Маранц сообщал, что в доме его друга Авербуха было убито пять человек и четверо тяжело ранено. Когда он обратился к соседям-христианам, чтобы те помогли ему перевязать раненых, то только одна крестьянка согласилась оказать ему помощь. Прочие от оказания помощи отказались.

К дому Зельмана казаки подошли стройными рядами с двумя пулемётами. С ними была сестра милосердия и человек с повязкой Красного Креста, доктор Скорник, вместе с сестрой милосердия и двумя санитарами. Когда одна сестра крикнула ему: «Что Вы делаете, ведь на вас повязка Красного Креста!», он сорвал с себя повязку и бросил ей. И продолжал резать.

Скорник, вернувшись после резни в свой вагон, хвастался, что в одном доме им встретилась такая красавица-девушка, что ни один гайдамак не решился её зарезать. Тогда он собственноручно её заколол.

А вот как описывал происшедшее один из петлюровцев, ставший потом классиком украинской советской литературы, Герой Соцтруда Владимир Сосюра:

«Старшины говорили, что это евреи сагитировали белгородцев (поддержавших восстание солдат Белгородского полка – В. С.). Говорили, что казаки первого куреня поклялись под флагом денег не брать, а только резать. Они пошли в город и вырезали почти всю проскуровскую еврейскую бедноту. Портных и сапожников. В буржуазные кварталы они не заглядывали. Был один казак, который знал еврейский язык. Он подходил с товарищами к запертой двери и обращался к перепуганным жителям на еврейском языке. Ему открывали…

Одной гимназистке воткнули между ног штык… А расстреливали так: стреляют и смотрят не так, чтобы попасть смертельно, а как-нибудь, дают залп и наперегонки бегут к ещё живым расстрелянным. И хватают из одежды то, что перед залпом каждый наметил на своей жертве» (Володимир Сосюра, «Третя рота», К., «Знания», 2010).

Потом будущий классик пройдёт долгое лечение у психиатров, уцелеет во всех волнах репрессий и отделается лишь шельмованием в прессе средней тяжести. А мы запомним Сосюру не как погромщика, а как автора строк:

Любіть Україну, як сонце любіть,

як вітер, і трави, і води…

В годину щасливу і в радості мить,

любіть у годину негоди.

Любіть Україну у сні й наяву,

вишневу свою Україну,

красу її, вічно живу і нову,

і мову її солов’їну.

К вечеру погром в Проскурове сбавил интенсивность и перешёл в соседнее местечко Фелыптин. Там подручные Семесенко «работали» в воскресенье.

По распоряжению Семесенко жертвы субботней резни должны были быть погребены в понедельник. Таким образом, погибшие оставались в домах и валялись на улицах с субботы до понедельника. Много тел было изгрызено свиньями.

Сосюра

17 февраля с утра многочисленные крестьянские подводы с останками направились к еврейскому кладбищу.

На кладбище, по словам свидетеля Финкеля, появились мародеры, которые под разными предлогами подходили к трупам, ощупывали их и грабили. Находили женщин с отрезанными на руках пальцами, на которых, очевидно, были кольца. Заполнение братских могил длилось до позднего вечера.

В 1926 году в Проскурове поставили памятник жертвам погрома, который стоит до сих пор.

По приблизительному подсчёту уполномоченного Отдела помощи погромленным при РОКК на Украине А. И. Гиллерсона, в Проскурове и в его окрестностях было всего убито свыше 1200 человек, кроме этого, умерла половина из более 600 раненых.

Сразу после погрома вышел «Наказ по Запорожской Казацкой Бригаде Украинского Республиканского Войска имени Головного Атамана Петлюры» от 16 февраля 1919 г., изданный в Проскурове атаманом Семесенко. В нем говорилось:

«Предлагаю населению прекратить свои анархические взрывы, поскольку свомну меня достаточно сил бороться; это более всего относится к жидам. Знайте, что вы народ всеми нациями не любимый, а вы устраиваете такое бесчинство между крещенным людом. Разве вы не хотите жить? Разве вам не жаль своей нации? Если вас не трогают, то сидите молча, а то такая несчастная нация баламутит бедный люд».

В том же наказе Семесенко приказывает в трехдневный срок переписать все вывески по-украински:

«Чтобы я ни одной московской вывески не видел. Вывески должны быть написаны литературно, заклейка букв строго воспрещается. Виновные в этом будут предаваться военному суду».

В тот же день был выпущен и другой наказ, логика которого удивительно напоминает трагические события последних лет. В нём Семесенко извещает, что «в ночь с 14 на 15 февраля какие-то неизвестные бессовестные, нечестные люди подняли восстание против существующей власти. Люди эти, по имеющимся сведениям, принадлежат к еврейской нации и хотели забрать в свои руки власть, чтобы произвести путаницу в государственном аппарате и повести столь много перестрадавшую Украину к анархии и беспорядку. Были приняты самые решительные меры, чтобы восстание было подавлено. Возможно, что между жертвами есть много невинных, так как ничто не может быть без ошибки. Но кровь их должна пасть проклятием на тех, которые проявили себя провокаторами и авантюристами».

Для расследования погрома из Каменца в Проскуров была командирована комиссия. Но Семесенко, как показывает свидетель, гласный городской думы Верхола, эту комиссию расформировал и назначил свою комиссию для расследования не погрома, а… большевистского выступления.

Трудно удержаться от того, чтобы не сравнить и обвинение жертв, и следственные действия украинских властей с реакцией на события в Одессе 2 мая 2014 года…

Одним из наиболее деятельных членов этой самой комиссии оказался гайдамак Рохманенко, настоящая фамилия которого была Рохман.

Будучи евреем, он поступил, по его собственным словам, в гайдамаки в качестве добровольца. Но он был персонаж, по оценке Верхолы, малоинтеллигентный, нуждающийся и живший раньше на средства, которые он добывал уроками иврита. Этот Рохман, как сообщал свидетель Штер, арестовывал преимущественно сыновей богатых родителей и через еврея Прозера, у которого он проживал на квартире, получал за них выкуп.

Верхола произвёл обыск у Рохманенко, отобрал у него 18 тыс. рублей наличными, арестовал его и на допросе принудил сознаться в шантажах и вымогательствах. При этом Рохманенко объявил, что полученные им взятки он большею частью передавал начальнику штаба бригады Гаращенко.

Следственное производство велось вяло, хотя имена погромщиков были хорошо известны и комиссии, и городской общественности. Рохманенко, будучи в тюрьме, хвастал, что никто не смеет предать его суду, что он скоро будет свободен и жестоко отомстит своим врагам.

Когда началась эвакуация петлюровцев из Проскурова, решено было перевести Рохманенко из общей тюрьмы в другое место, так как опасались, что его друзья его освободят и увезут. Тогда кто-то из личной мести его застрелил.

Как отнёсся к действиям Семесенко и его подчиненным Симон Петлюра?

Ответ на этот вопрос содержится в архиве еврейского историка уроженца Полтавы Ильи Чериковера: «Доктор Абрахам Салитерник, лечивший Семесенко от «нервного расстройства» венерического происхождения, и атташе Датского Красного Креста Хенрик Пржановский утверждают следующее. Первый говорит о том, что на второй день погрома его пациент был вызван на станцию для доклада к прибывшему туда Верховному, что его явно встревожило, но вернулся он в хорошем настроении.

Второй (Пржановский) в тот же день добился аудиенции у Петлюры, «во время которой Семесенко ворвался в комнату с возгласом: «Согласно приказу Верховного Атамана, я начал погром в 12:00 дня. Четыре тысячи зарегистрированных евреев уничтожено». С.Петлюра был очень смущён, бросил на Семесенко злобный взгляд и попытался перевести разговор на тему о большевистском восстании в городе. Стоя у стола, он спросил: «Чего большевики хотели?» И опять Семесенко, не уловив хода С. Петлюры, ответил: «Евреи ничего не хотели». С.Петлюра выпроводил Семесенко и попросил Пржановского «забыть то, что он слышал».

Сам Петлюра в своей последней книге, изданной за несколько месяцев до смерти, писал:

«Когда же вспомнить об украинских жидах, то много из них тоже на большевицкую сторону подались, надеясь, что здесь они наверх выплывут, силу будут иметь, на первые места достучатся. В старину им путь не давали, то они думали, что за большевиков самыми старшими станут. Так вот много жидов, а особенно молодых – сопливых, по-большевичилисъ и коммунистами сделались». (Петлюра С. Московська воша, Париж, 1926, с. 25–26).

Памятник жертвам погрома в Хмельницком (б. Проскурове)

Как же относятся к этому событию современные националисты?

Издание Depo.Хмельницкий пишет так: «Провокация большевиками евреев к вооружённой борьбе против УНР повлекла восприятие евреев как антиукраинской силы. Инициаторы восстания бежали, а пострадало мирное еврейское население. Более того, было активное участие части евреев в вооружённых выступлениях против власти УНР с целью ее свержения, как это имело место во многих населённых пунктах Украины, в частности в Проскурове».

В апологетической литературе можно встретить упоминание о том, что Петлюра расстрелял Семесенко. Да, расстрелял, но вовсе не за погром, а за кражу казенных денег. В общем, борьба с коррупцией, как и сегодня, превыше межнационального согласия.

Сам Петлюра, как известно, был застрелен в Париже евреем Самуилом Шварцбардом. Не секрет и то, что суд оправдал убийцу после того, как были представлены свидетельства о погромной деятельности подчинённых Главного атамана войск УНР. Но, пожалуй, основным аргументом в пользу Шварцбарда было его происхождение – его близкие были в Проскурове, и 15 февраля 1919 г. стал чёрным днём для его собственной семьи.

Самого же города Проскурова сегодня не отыскать на карте. В 1954 г., в честь «300-летия воссоединения Украины с Россией» он был переименован в Хмельницкий. Известно, что казацко-крестьянское восстание, вошедшее в историю как Хмельниччина, сопровождалось массовым избиением еврейского населения восточных окраин Речи Посполитой.

Максим Рыльский: польский шляхтич, сочинивший украинскую песню о Сталине

19 марта 1895 года в Киеве родился Максим Фадеевич Рыльский – дворянин, политзэк и классик украинской советской литературы, кавалер и лауреат. Пожалуй, это самый интересный персонаж школьного курса литературы, которого одновременно любили и коммунисты, и националисты.

Как становятся украинцами

Рыльский был профессиональным украинцем во втором поколении. А что же бывает в первом, спросите вы? А в первом – либо крестьянские дети, либо бывшие русские и поляки, внезапно воспылавшие чувством к народной культуре края (некоторые евреи и хотели бы такой судьбы, но их по понятной причине в украинцы не принимали). Вот таким сыном польского шляхтича и княжны Трубецкой и был отец поэта Тадеуш Розеславович Рыльский (1841–1902), ставший в процессе своей деятельности Тадеем.

Род Рыльских древний, с XV века прослеживается наверняка. Некоторые исследователи возводят его к одной из окатоличившихся ветвей Рюриковичей, но доказательств этому недостаточно. Наверняка же известно, что во времена Сигизмунда Августа и Стефана Батория паны Рыльские ходили в костел.

А предок поэта Ромуальд, привязанный гайдамаками к столбу во время Колиивщины в 1768 году, начал петь излюбленное произведение местных православных «Пречистая Діво, мати Руського краю», за что его эти головорезы и помиловали, в отличие от других попавших им в руки поляков и евреев. Это был прадед Тадеуша Розеславовича, ученик уманской базилианской католической школы.

Сам поэт говорил, что отец назвал его Максимом в честь одного из главарей того бунта – Максима Зализняка, который помиловал Ромуальда, отрекшегося от веры предков (ненадолго). Два следующих поколения от своей польской и католической идентичности не отходили. Более того, мать Тадеуша княжна Дарья Трубецкая после венчания стала Данутой.

Попав на учёбу во Вторую киевскую мужскую гимназию, Тадеуш окунулся в ту оппозиционную атмосферу, которая господствовала среди воспитанников. Достаточно вспомнить, что там же одновременно учился и Павел Чубинский, автор слов национального гимна. Кроме того, он видел, что генерал-губернатор Д. Бибиков с носителями польского духа не церемонился, а малороссийские дела воспринимал как детскую болезнь.

Рыльский

В Киевском университете на историко-филологическом факультете студент Рыльский выбирал себе круг общения между польской гминой и украинским кружком. Как объяснил сам Тадей, «Наше поколение, чувствуя необходимость гуманного единения с народной массой, начало вглядываться в прошлое и настоящее жизни народа, земля которого нас вскормила, песня которого пробудила в нас первые сердечные думы, с которым мы, наконец, имеем соединиться в будущем. Большинство дворян правого берега Днепра – это ополяченные украинцы».

И Рыльский-отец соединился. Причём в самом прямом смысле этого слова. Рано овдовев, он вновь женился на простой крестьянке Мелании из села Романовки (ныне Попельнянский район Житомирской области). Она и родила ему трёх сыновей, младшим из которых был Максим.

Тадей Рыльский печатал свои труды по этнографии и экономике в журнале «Основа», выходившем в С.-Петербурге, под псевдонимом Максим Чорный. Далее развил экономическо-правовую тему в «Киевской старине» в самом большом по объёму произведении «Изучение основ распределения богатства». Он дружил с историком Владимиром Антоновичем, композитором Николаем Лысенко и драматургом Михаилом Старицким, который читал этим своим товарищам пьесу «За двумя зайцами» еще до постановки в театре.

Когда Тадей Розеславович умер, погребали его по старинному обычаю и, разумеется, без ксёндза: гроб, покрытый красной китайкой, везли серые волы. Огромная толпа местных и соседних крестьян, делегация украинской интеллигенции из Киева провожали пана Рыльского в последний путь.

Из Романовки в Киев

Мелания Фёдоровна отвезла детей в Киев и там при помощи друзей мужа устроила их в гимназию. Максим некоторое время жил в семьях Лысенко и фольклориста Русова. От них и ходил он в частную гимназию Науменко, ставшего потом министром просвещения в гетманском правительстве, а затем расстрелянного большевиками.

В 1915–1918 годах Максим Рыльский обучался на медицинском факультете Киевского университета Св. Владимира, а затем на историко-филологическом факультете Народного университета в Киеве, основанного при гетмане Скоропадском, однако из-за гражданской войны полного высшего образования он так и не получил.

Рыльский начал писать рано и сразу по-украински. Первое его стихотворение опубликовано в 1907 году, первый юношеский сборник «На белых островах» вышел в 1910 году. Первым зрелым сборником считается «Под осенними звёздами» (1918, переиздан в новом составе в 1926 году). С 1919 по 1923 годы он работал учителем в селе, в частности в родной Романовке, а затем преподавал в киевской железнодорожной школе, на рабфаке Киевского университета и в Украинском институте лингвистического образования.

В Киев Максим переселился в 1923 году. Он взял рекомендательное письмо к бывшему односельчанину Ивану Очкуренко с просьбой помочь устроиться с жильем. Когда Максим Тадеевич пришёл по указанному адресу – Бульонская, 14 (ныне Боженко), хозяина дома не было. Екатерина Николаевна, жена Очкуренко, приняла его сначала в качестве жильца, а потом и мужа.

Брак этот оказался прочным и счастливым, Рыльский был почти всю жизнь верным мужем и прожил счастливо более тридцати лет. Хотя старшие братья Максима сокрушались, зачем ему нужна женщина старше его на девять лет, да и к тому же с ребенком (Георгий Иванович Очкуренко стал Георгием Максимовичем Рыльским). Потом родился и общий сын Максима и Екатерины Богдан, многие годы бывший директором музея отца.

Впрочем, абсолютно идеальным этот брак не назовёшь. В 1943 г. в Кремле, во время вручения Сталинской премии, Рыльский познакомился с химиком Валерией Познанской. Вспыхнула взаимная страсть. В то время поэт жил в Москве сам, семья находилась в эвакуации в Уфе… Сын Богдан даже потребовал, чтобы Максим Фаддеевич ушёл от них. Но вскоре все уладилось. Екатерина Николаевна повела себя благородно и мудро. Никогда и ничем не упрекнула мужа.

Как вспоминают очевидцы, Екатерина Николаевна всегда тщательно следила за собой, умела выглядеть элегантно. Она никогда не выходила из спальни в халате и тапочках – только в платье и на каблуках. Вкусно готовила. Коронным блюдом считался шпигованный салом заяц, добытый на охоте мужем. Всегда нравился гостям (особенно Остапу Вишне) суп из дикой утки… Когда в 1958 году Екатерина Николаевна умерла, над её гробом рыдали и Максим Рыльский, и её первый муж Иван Очкуренко.

Под дамокловым мечом

В 1920-е годы Максим Фадеевич входил в объединение «неоклассиков«, которое подверглось преследованиям официальной критики за оторванность от проблем социализма.

Впрочем, это не помешало Рыльскому издать в течение десятилетия 10 поэтических сборников, в частности «Синяя даль» (1922), «Поэмы» (1925), «Сквозь бурю и снег» (1925), «Тринадцатая весна» (1926), «Звук и отзвук», «Где сходятся дороги» (1929).

Но в 1931 году Максим Фадеевич был арестован и почти год провёл в Лукьяновской тюрьме. Обвинение утверждало, что он, якобы, являлся военным руководителем какой-то тайной украинской националистической организации. «Меня, сугубо штатского человека, пытались представить каким-то милитаристским монстром», – говорил он потом.

В признаниях следователю во время заключения 1931 г. поэт написал: «…Я ответил (Хвылевому), что готов принять революцию, сдерживает меня лишь одно – кровь». Литератор Николай Хвылевой покончил с собой в 1933 г., после ареста своего товарища Михаила Ялового.

Екатерина Николаевна, рассказывая детям о том времени, вспоминала, как «выручал» «Торгсин» – так называлась в 30-е годы система магазинов, где можно было за серебряную ложку или какую-то ценную вещь получить продукты, чтобы испечь домашние пирожки, которые так любил Максим, и пойти к нему на свидание.

Вспомнила, как ездила в Харьков, тогдашнюю столицу, как с большими трудностями попала на приём к генеральному прокурору УССР, как написала Максиму, что увлекается поэзией Ахматовой и дважды подчеркнула, чтобы Максим все понял – генеральным прокурором республики был Ахматов. Прокурор «удивился»: «Как, известный украинский поэт в заключении? Не может быть… Разберемся…»

Максим Фадеевич навсегда запомнил последний день в тюрьме.

Следователь издевался над ним, говоря, что, поскольку он не признает себя виновным, то получит десять лет на Соловках, хотя и знал, что уже имеется постановление об освобождении. И, поняв, что поэта, измученного допросами и однообразными требованиями, уже ничем не запугаешь, наконец-то произнёс: «Хотя, Рыльский, вы и наш классовый враг, вы ещё можете быть нам полезны. А потому принято решение вас освободить».

Можно сказать, что Рыльскому повезло. Когда маховик репрессий заработал на полные обороты, его уже не трогали. Но это не значит, что коллеги-пысьмэнныки не писали на него доносы куда следует, к которым добавлялись и показания выбитые из коллег и даже друзей. Вот лишь некоторые образцы этого жанра, приведенные украинским изданием «Зеркало недели»:

«В декабре 1934 г- в моем и Зерова присутствии Рыльский прямо заявил, что на Украине будет заброшено все украинское до тех пор, пока Украина не станет самостоятельным национальным государством».

«…М. Р. сказал, что политика коллективизации ведет к гибели украинского крестьянства».

«7. XII состоялся вечер, устроенный Рыльским по случаю именин его жены, присутствовали Бабель, И.Северов, Балацкий, В.Сосюра и др….Рыльский, поднимая тост за Бабеля, сказал: «Выпьем за человека, который все-таки писать будет так, как ему хочется…»

«В 1934-35 г., бывая в Киеве, я сблизился с Рыльским и его группой. Р. в прошлом принадлежал к неоклассикам и был тесно связан с реакционерами Филиповичем, Зеровым, Драй-Хмарой. В 1931 г. он арестовывался органами ГПУ в Киеве. По своим убеждениям Р. является националистом».

«Впервые мне стало известно о принадлежности Рыльского Максима, Бажана Николая к антисоветской националистической организации от Нагорного Виталия весной 1936 года».

Как бы там ни было, но после Лукьяновки, после ареста его друзей-литераторов и единомышленников-неоклассиков Рыльский заявил:

«…Я стал орудием верхушки СВУ(Союза вызволения Украины – прим. ред.)… Ложная мысль о некой самодостаточной украинской идее, идее украинского «возрождения» не давала мне увидеть, что, собственно, истинное возрождение всех порабощенных наций только в Советском Союзе обернулось действительным фактом… Я думал, что те нити, которые связывали меня… с дореволюционным «украинским движением» (в массе своей буржуазным) не надо рвать, что надо создавать некую «украинскую культуру», как остров среди моря культуры советской, не понимая до конца, что тот остров превратится непременно в крепость контрреволюции…».

В сборнике «Знак весов» (1932) он продемонстрировал полную лояльность советской власти.

Рыльский вместе с композитором Левком Ревуцким стал в 1937 году автором песни про Сталина. Этот факт стал основным доводом Хрущева в 1938 году, на его стол легла докладная записка от наркома внутренних дел республики Успенского. В ней предлагалось немедленно арестовать отъявленного антисоветчика и националиста Рыльского. В конце концов расстреляли самого Успенского. А следующие десять лет претензий к Рыльскому не возникало.

Но 1947 году Украину вторично, на этот раз менее чем на год, возглавил Лазарь Каганович. В начале октября 1947 «Советская Украина» опубликовала статью «О националистических ошибках М. Рыльского», где поэта обвиняли в «буржуазном объективизме, отсутствии большевистской партийности» и т. п.

В ЦК для разбирательства вызывалось все правление Союза писателей Украины. О проработке «поэта Р.» вспоминали Довженко и другие деятели украинской культуры. Каганович не смущаясь в выражениях обвинял Рыльского в приверженности Центральной Раде и тесных связях с «петлюровским отродьем». Однако Рыльский, к удивлению присутствующих, находил в себе силы возражать и заявил, что никогда не имел ничего общего с петлюровщиной. И это была правда, в отличие от Остапа Вишни, Павла Тычины и Владимира Сосюры, он не воевал за Директорию.

Начались долгие настырные требования покаяться, даже самый близкий друг Андрей Малышко приходил и просил: «Это нужно для сохранения не только вас, но и Украины». В конце концов 11 декабря 1947 года украинская «Литературная газета» напечатала «признание» Максима Рыльского «О националистических ошибках в моей литературной работе».

Украинский литературовед Нина Пидпалая приводит слова из публикации Никиты Хрущева в газете «Правда» от 27 августа 1957 года:

«Мне с большим трудом удалось оградить от разносной критики такого заслуженного писателя, каким является Максим Рыльский, за его стихотворение «Мать» («Слово про рідну матір». – Н. П.) полное глубоких патриотических чувств. Главным поводом для необоснованных обвинений против Рыльского и нападок на него послужил тот факт, что в стихотворении, воспевающем Советскую Украину, не было упомянуто имя Сталина. И т. Каганович, который подхалимничал и все делал для раздувания культа личности Сталина, стал изображать Максима Рыльского как украинского буржуазного националиста… Надо сказать, что это могло привести к тяжелым последствиям и не только для литературы».

При этом Рыльский занял должность директора Института искусствоведения, фольклора и этнографии, возглавил республиканскую писательскую организацию, получил Сталинскую премию I степени и Ленинскую премию, получил много орденов, был выездным, построил себе дом в Голосеевском парке…

Являясь депутатом Верховного Совета СССР целых пяти созывов, он всегда поддерживал связи с избирателями Житомирщины, помогал им чем мог, а для этого сам или через своих секретарей постоянно «находился в кляузной переписке с киевским или житомирским начальством, которое принуждал хотя бы что-то, хотя бы малость сделать для простого труженика». Ни одно письмо, ему адресованное, не осталось без ответа.

«Известен случай, – пишет Пидпалая, – когда один из руководителей писательского союза, который в прессе и на трибунах называл Рыльского «помещицким сынком, защищавшим свой эксплуататорский строй», сам попал в немилость. Его исключили из партии, а затем и из Союза писателей. Нигде не брали на работу. И тогда добрые люди посоветовали – иди к Рыльскому, только он не побоится помочь.

И действительно, Максим Фадеевич спокойно выслушал просьбу и, узнав в каком издательстве есть вакантное место редактора, написал на депутатском бланке: «Прошу принять такого-то на работу главным редактором. Ручаюсь за этого человека как за самого себя».

После падения «антипартийной группы и примкнувшего к ней Шепилова» вопросов к Рыльскому сверху не возникало.

Ненамеренная лингвистическая диверсия

Понятно, что одними стихами на сытную жизнь не заработаешь. Основной доход поэта – это переводы. С польского языка он перевёл поэму «Пан Тадеуш» Адама Мицкевича. А вот против переводов на языки народов СССР романов Генрика Сенкевича «Пан Володыевский» и «Огнём и мечом» Рыльский категорически возражал, доказывая московским редакторам, что появление романов оскорбит национальные чувства украинцев и будет проявлением национальной бестактности.

Но главная мина, которую невольно подложил Рыльский, – это перевод на украинский язык Пушкина, особенно «Евгения Онегина». Своей жене он писал посвящение:

Тобі дружино, друже милий,

Двотомник Пушкіна несу.

Ми всі чимало доложили

Свого уміння, хисту й сили,

Щоб передати, як уміли,

Величну пушкінську красу.

Цель Максима Фадеевича была проста – познакомить с творчеством поэта крестьянские массы так, чтобы люди сами захотели прочитать в подлиннике, например, такие строки:

Ми всі навчались небагато,

Абияк і абичого,

Тож вихованням здивувати

В нас можна легко хоч кого.

Откуда он мог знать, что после провозглашения независимости Пушкин попадёт в курс зарубежной литературы, и ученики украинских школ будут изучать только его перевод.

Призрак Держоперы и Держдрама, переходящая в трагедию

15 октября 1926 года в Киеве был открыт русский драматический театр (ныне им. Леси Украинки). В те же дни украинский театр им. Ивана Франко переехал из Харькова в Киев, совершив междугородний обмен с театром «Березиль». А двумя неделями ранее было объявлено об открытии театров оперы и балета в этих двух городах.

Соловцов, Синельников и другие

Что же произошло в тот день в городе на Днепре?

Фактически после двух лет запрета был восстановлен существовавший с 1891 года театр Соловцова, но не в своём историческом здании, а в театре Бургонье. В Харькове столь же знаменитый театр Синельникова так и канул в вечность. И хотя в 1933 году театр русской драмы был восстановлен и в тогдашней столице УССР, и Синельников даже ставил там спектакли, но это уже была совсем иная сцена.

Чтобы понять, о каких театрах шла речь, заглянем на десять-двадцать лет назад. В Российской Империи государственные театры были в Петербурге и Москве и объединялись в Дирекцию Императорских театров. Остальные театральные коллективы были частными, как и их подмостки. Киевская и харьковская постоянные труппы были лучшими в России.

В Харькове стационарный театр ведёт своё начало с 1841 года, когда антрепренёр Людвик Млотковский построил театральное здание на Сумской. Затем оно принадлежала его дочери Вере Людвиговне и зятю Николаю Николаевичу Дюкову. На этой сцене начинал играть Николай Николаевич Синельников. Вот как он вспоминал взаимоотношения с хозяином:

«Честность в расплате за труд, хороший состав труппы, дисциплина были прочным основанием Дюковского дела и работать в Харьковском театре стремились все провинциальные актёры.

Отношения между актёрами и Дюковым были корректными. С Николаем Николаевичем старшим актёры видались только первого и пятнадцатого числа каждого месяца – во время получения жалованья, которое он выдавал лично. В эти числа актёры имели деловые разговоры с антрепренёром.

В декабре-январе, после такого свидания, актёры выходили из кабинета Николая Николаевича или сияющие – значит, они были приглашены на будущий год, – или с кислым лицом, и мы все понимали, что приглашения они не получили».

Затем театром владело третье поколение семейство до того дня, пока Александра Николаевна не разорилась и не продала театр в 1905 году городской управе.

После этого здание сдавалось внаём разным антрепренёрам с разной степенью успешности и прибыльности. Последним из них был актёр и режиссёр Николай Синельников, в 1873 году впервые принятый туда на работу. Он в 1910 году и создал тот театр, который был самой любимой, как сказали бы сто лет спустя, «точкой сборки» харьковцев. На его сцене считали за честь в местных постановках выступать Сара Бернар и Элеонора Дузе.

С продажей билетов в драматическом театре творилось что-то невозможное. 19 февраля 1913 года «Южный край» констатировал:

«Публика часами стояла, ожидая у касс очереди. Вчера даже произошла драка из-за очереди, и два расходившихся «театрала» вступили в рукопашную. Больших трудов стоило успокоить «любителей бокса», принадлежащих, к сожалению, к интеллигентной среде».

В 1891 году в Киеве антрепренёр Николай Соловцов (Федоров) организовал труппу, на спектакли которой съезжались не только местные обыватели, но и зрители со всей России. Играть на этой сцене был столь же почётно, как и быть артистом Императорских театров. Смерть основателя в 1902 году не стала для этой сцены катастрофой. Театр продолжал носить его имя до самого воцарения большевиков.

Киевский и харьковский театры пережили и мировую войну, и все смены власти в своих городах. Даже когда большевики их национализировали, они продолжали работать по старинке. Более того, Синельников руководил своим коллективом по-прежнему.

«Здесь я начинаю свою композиторскую деятельность, – пишет в воспоминаниях Исаак Дунаевский, – т. е. становлюсь композитором-профессионалом….Драматический театр Синельникова считался по праву гордостью Харькова. Ещё совсем мальчиком я вместе с детьми моей квартирной хозяйки посещал утренние спектакли этого театра. Став старше, мы уже стремились попасть на его премьеры, которые были по пятницам.

Нечего и говорить, какое впечатление вызвали у меня спектакли с участием захватывающих актёров…. но самым большим украшением театра был сам Синельников. Нам, юным театралам, уже в ту пору было понятно, насколько значительна роль этого режиссёра в театре, который он создал и который на протяжении многих лет стойко держал на высоком художественном уровне».

Советские зрелищные заведения были реорганизованы в три дирекции – Держдраму (театр Соловцова в её рамках стал именоваться Вторым театром Украинской советской республики имени В. И. Ленина, а харьковский как столичный был первым), Держоперу и Держцирк. Однако политика украинизации не допускала того, чтобы на главных сценах украинских городов выступали русскоязычные труппы.

О возможном переходе на украинскую сцену русских актеров Юреневой и Максимова руководитель «Березиля» Лесь Курбас говорил писателю Юрию Смоличу:

«Вы поймите… что все эти Петипа и Максимовы тащат на сцену юного-преюного театра старые обычаи и нормы скомпрометированного бесперспективного провинциального мещанского театра! А ведь нам же надо строить новый, революционный театр! И, может быть, это счастье, что строим мы его почти на пустом месте и с почти неграмотными новичками-актерами – нетронутыми и неиспорченными еще».

И Держдраму разгоняют, вернее, под неё подводят украинские труппы им. Ивана Франко (из Винницы переводят в Харьков в здание городского театра) и киевский «Березиль».

Синельников и неуехавшая в РСФСР часть его труппы переходят в Червонозаводский театр. А когда и там запрещают ставить спектакли на родном языке большинства зрителей, то и сам режиссёр, и его актёры уезжают за пределы Советской Украины.

В Киеве же старая русская труппа не уничтожается целиком (это же не столица, нарком лично не руководит процессом!) и в октябре 1926 года вновь собирается вместе, пусть и в ином здании. Театр им. Франко под руководством Гната Юры занимает построенный Соловцовым дом, театр «Бургонье» становится русским очагом. И так по сей день.

Благодаря правопреемству, а также переезду столицы в Киев уже после окончания активной фазы украинизации, театр русской драмы, получивший впоследствии имя Леси Украинки, остался лучшим русским театром за пределами Москвы и Ленинграда. Здесь в разное время творили актёры: Михаил Романов, Юрий и Кирилл Лавровы, Мария Стрелкова, Любовь Добржанская, Николай Светловидов, Евгения Опалова, Виктор Добровольский, Виктор Халатов, а чуть позже Олег Борисов, Павел Луспекаев, Валерия Заклунная.

И даже бешеная активность его парторга Ады Роговцевой в 70-80-е годы не смогла превратить его в скучный придаток идеологической машины, а её уход оттуда в начале нашего века спас театр от полной деградации. Под руководством Михаила Резниковича киевская русская драма сохраняла своё лицо до последнего.

В Харькове же такого родного и любимого жителями театра, который был у Синельникова, больше нет и не предвидится. Да, русская драма после самоубийства наркома Скрипника была создана заново, но это был уже совсем другой театр, далеко не главный для города. И Синельников был в нём не более чем приглашённым режиссёром для новых актёров.

Как любимый тенор государя огорошил Держоперу

1 октября 1926 года считается датой основания Национальной оперы Украины (Национального академического театра оперы и балета Украины имени Тараса Шевченко). В октябре 1925 г. была открыта Украинская государственная опера (Держопера) в столичном Харькове (директором стал актёр и режиссёр С. И. Каргальский), а теперь и Киевский оперный театр получил наименование «Киевская государственная академическая украинская опера».

Для координирования деятельности оперных театров трех крупных городов – Харькова, Киева и Одессы – СНК УССР создал Объединение государственных украинских оперных театров (Держопера), которое возглавил режиссёр И. М. Лапицкий. Все оперных коллектива начали сезоны почти одновременно: в Харькове – 30 сентября, в Киеве – 1 октября, в Одессе – 8 октября 1926 г.

Это вовсе не значит, что в этих трёх городах не было собственных оперных трупп и приспособленных под их выступления зданий. В Киеве и Одессе были построены специальные «храмы искусства» с уникальной акустикой, а в Харькове был перестроен Коммерческий клуб. И именно в киевской опере прямо на спектакле был убит премьер Столыпин. А в Харькове на сцену театра выбегал сам Григорий Распутин, сорвав оперу «Кармен». Он расслышал куплеты тореадора так: «Илиодор, смелее в бой!» Разумеется, потерпеть поддержку своего главного разоблачителя он никак не мог.

Оперные спектакли в этих театрах должны были исполняться на украинском языке, балет же на мову не переводили по понятной причине. Однако вокруг принципа построения репертуара велось немало споров.

В Харькове репертуар первого сезона украинской оперы включал в себя 6 произведений западноевропейских композиторов и 3 русские классические оперы. Как считал композитор Фёдор Козицкий, «принцип использования иностранных опер, но на украинском языке, должен быть положен в основу строительства будущего оперного сезона».

Так, украинская переводчица, прозаик и драматург, а впоследствии – коллаборационистка Л. М. Старицкая-Черня-ховская перевела либретто многих классических опер – «Орфей» К. В. Глюка, «Риголетто» и «Аида» Дж. Верди, «Фауст» Ш. Гуно, «Чио-Чио-Сан» Дж. Пуччини, «Золотой петушок» Н. А. Римского-Корсакова.

Опера в Киеве была торжественно открыта спектаклем «Аида» Джузеппе Верди, первый сезон Одесского оперного театра открылся постановкой «Князя Игоря». Академик Сергий Ефремов записал в своём дневнике, что «открывали» оперу шумно, с музыкой и фанфарами, с государственным гимном и речами, говорили, «что до большевиков не было ничего, никакой украинской культуры, а большевики пришли – сразу появилась и украинская культура, театр, опера».

Зимой 1926/1927 г. в Харьков приехал из Москвы знаменитый тенор Леонид Собинов, специально выучивший украинский язык для исполнения оперных партий.

Пикантность ситуации была в том, что Леонид Витальевич всегда был самым лояльным оперным певцом, причём любой власти. При последнем государе он был самым обласканным артистом императорских театров, на Первую мировую войну он ушёл вольноопределяющимся и пел в окопах, а 9 марта 1917 г. уже не императорский Большой театр избрал управляющим Л. В. Собинова. С этого момента Собинов также являлся товарищем (заместителем) уполномоченного по управлению государственными московскими театрами.

Первый спектакль, которым открылся после свержения самодержавия бывший императорский Государственный Большой театр, состоялся 13 марта. Собинов, как управляющий театром, произнёс со сцены речь, в которой говорил:

«Сегодняшний день – самый счастливый день в моей жизни. Я говорю от своего имени и от имени всех моих товарищей по театру, как представитель действительно свободного искусства. Долой цепи, долой угнетателей! Если раньше искусство, несмотря на цепи, служило свободе, вдохновляя бойцов, то отныне я верю – искусство и свобода сольются воедино».

И это любимец государя, недавний «столп самодержавия»!

29 апреля Собинов впервые (после двухгодичного перерыва) как артист выступил в Большом театре в опере «Искатели жемчуга» Ж. Массне. Спектакль превратился в митинг. В костюме Надира Собинов произнёс речь, которая заканчивалась такими словами:

«Как выборный управляющий театром, я протестую против захвата судеб нашего театра в безответственные руки. И мы, вся наша громада, сейчас обращаемся к представителям общественных организаций, к Советам рабочих и солдатских депутатов поддержать Большой театр и не дать его на административные эксперименты петроградским реформаторам. Пусть они занимаются конюшенным ведомством, виноделием, карточной фабрикой, но театр оставят в покое».

Во время гражданской войны Собинов был голосом Добровольческой армии, а когда 15 ноября 1920 г. Красная Армия взяла Севастополь, он присягнул новым хозяевам страны. И это при том, что в 1920 году под Мелитополем был убит сын Собинова Юрий, служивший у Деникина, а затем у Врангеля.

Здесь, на ещё необжитом месте, Собинов начинает «заново строить музыкальную культуру широких народных масс. Заседания в подотделе искусств превращаются в трибуну, с которой он произносит пламенные доклады, а вернее, речи» — писал в воспоминаниях А. М. Самарин-Волжский – председатель Севастопольского союза Рабис (профессиональный союз работников искусств).

По возвращении в Москву в начале мая 1921 года Собинов был назначен директором Большого театра. Большевики в этом случае решили повторить кадровое решение Временного правительства.

«Пролетариату до сих пор занятому непрерывной борьбой на внешних и внутренних фронтах, ещё предстоит задача пересмотреть все элементы мирового искусства во всех его достижениях, выбросить всё ненужное и сомнительное и только на истинно художественном фундаменте сказать своё новое слово, построить новое пролетарское социалистическое искусство», – заявил он при назначении. Неудивительно, что режиссёр Владимир Бортко совместил в фильме «Собачье сердце» документальные кадры с речью этого тенора и пламенное выступление Шарикова.

Готовясь к гастролям в Киеве и Харькове, Собинов решает порадовать местное начальство и петь на украинском языке. Всё лето 1926 года артист занимается изучением украинского языка, его письменный стол завален украинскими учебниками, словарями. Он изучает грамматику, пишет диктанты, берёт себе преподавателя украинского языка. Этот сезон Собинов начинает в ноябре выступлениями в Харькове.

Из письма Л. В. Собинова из Харькова. 21 ноября 1926 года: «Ведь нельзя же, в самом деле, допустить, чтобы чёрным по белому было написано, что красоту украинской речи для пения в опере открыл на который-то год существования украинской оперы – «кацап» (москвич), хотя и носящий звание народного артиста.

А это так и было; это общий голос. Говорили даже, что украинский язык в моих устах звучит так, как звучал в устах старого аристократа французский язык. Поэтому от прессы я не жду ничего хорошего. У меня есть не только предчувствие, но даже и кой-какие приметы. Может, впрочем, я ошибаюсь…»

«…Л. В. Собинов прекрасно овладел украинским текстом партии, даёт отчётливую дикцию и пленяет одухотворённостью украинской певучей речи». – писала газета «Харьковский пролетарий» 26 ноября.

На украинском языке бывший артист Императорских театров перевоплощался в Лоэнгрина в одноименной опере Вагнера, Ленского в «Евгении Онегине» Чайковского, Левка в «Майской ночи» Римского-Корсакова.

«…В час был на репетиции. Туда для проверки «вимови» явился главлит Вороний. Вот он-то наговорил мне комплиментов и явно всех обидел, поставив меня в пример. Он сказал, что я говорю, не только правильно, но и красиво. Говорят, вечером при рассказах о моем произношении и вообще об отношении к делу кой-кто прослезился…», – писал жене Собинов из Харькова.

По окончании гастролей Собинов писал в письме Александру Головину (русский художник, сценограф): «Почти весь сезон пропел в Украине и пел по-украински. Представьте: звучит поэтично, красиво и легко…»

Собинов в роли Ленского

На украинском переводе либретто «Лоэнгрина» он даже написал: «Когда я, получив переводЛоэнгрина на украинский язык и севши за рояль, пропел знаменитое обращение к Лебедю, я невольно закричал: «Да ведь это же звучит совсем по-итальянски – красиво, звучно, благородно и поэтично!»

Долгое время считалось, что ария Ленского, звучавшая, как «Чи гепнусь я, дрючком пропертий» – это легенда. Однако именно эти слова пропел тогда Собинов! И дальше местные исполнители, принципиально продолжавшие петь по-русски, выражали неприкрытое презрение украинизатору из Москвы.

Тот же академик Ефремов упоминал, будто бы Л. В. Собинов, приехав в Харьков, «первым делом поподчеркивал все ошибки в объявлении, что нашёл у себя в гостиничном номере. Говорят также, будто где-то напечатано факсимиле его письма по поводу украинского текста в опере: пишет вроде, что украинский текст для пения годится больше, чем русский, и приближается к итальянскому».

Зато другим – их Ефремов назвал «русопятской» публикой – нововведение было «как нож в сердце». Они негодовали, что «даже сам „душка Собинов» поет „на этом, с позволения сказать, собачьем языке»». Ефремов писал, что слышал, как в театральной курилке кто-то возмущался: «Помилуйте – это верх безобразия, это кощунство коверкать стих Пушкина в „Пиковой даме», заменяя это „Виновой кралей”».

«Самому Леониду Витальевичу гастроли в Киеве доставили большое внутреннее удовлетворение: ведь это был театр, в создании которого принимал участие и он! Немало сил и энергии ушло на организацию оперного дела в Киеве в 1919 году, и многое, что теперь цвело пышным цветом, было заложено им в те трудные дни.

За прошедшие годы выросли молодые национальные кадры артистов. Пора было подумать и о том, чтобы ставить оперы на родном языке. Однако первое время некоторые консервативно настроенные артисты отнеслись к введению украинского языка на сцене оперного театра недоброжелательно. Одним казалось, что украинский язык в пении неблагозвучен, другим просто не хотелось переучивать партии по-украински. Эти настроения мешали работе коллектива, внося раздоры в среду артистов», – вспоминал один из мемуаристов.

P. S. 17 декабря того же 1926 года перепись населения окончательно зафиксировала в качестве официального наименования понятие «украинец». По словарю народностей наименование «малорусы» относились к многочисленным конкретным наименованиям, и должно было быть отнесено ко второму пункту Перечня, то есть украинцам. Большинство харьковских и киевских русских было также записано в украинцы. А в Держопере шли «Винова краля» и балет «Лебедячий ставок».

И только вновь открытый театр русской драмы в Киеве напоминал людям о том, кто они есть на самом деле.

«Трактор в поле дыр-дыр-дыр». О самом ненавистном авторе из школьного курса украинской литературы

В те дни, когда воинство пана Пилсудского хозяйничало в Киеве, один творческий человек поменял ориентацию и от петлюровцев перешел на сторону большевиков. Искренне, хотя и не сразу, посчитав союз своего «головного отамана» с поляками предательством.

Тем самым 29-летний поэт Павел Григорьевич Тычинин предопределил свою дальнейшую судьбу. Хотя отчасти это случилось несколькими годами ранее, когда стали публиковаться его стихи, подписанные «Павло Тычина».

Ночной кошмар советских школьников

Для тех, кто учился в школе на территории УССР, сочетание букв, сбитых в слова «Павло Тычина», до сих пор вспоминается как неизбывный кошмар. Разбуди любого из нас среди ночи, и мы точно процитируем эти строки:

Всіх панів до ‘дної ями,

Буржуїв за буржуями

Будем, будем бить!

Будем, будем бить!

Или эти:

Ленін! Одно тільки слово,

А ми вже – як буря – готово!

Вспоминаем, как мы пользовали словечки оттуда в сочинениях, а злые тётки-учительницы чёркали их красным, объясняя: «Поэту можно, а ты кто такой, чтобы писать так без кавычек!» И дети мстили и педагогам, и самому автору, передавая из поколения в поколение пародии:

На майдані коло бані

Спить Тичина в чемодані.

Краще з’їсти кирпичину,

Ніж читать Павла Тичину.

Называли мы его на испанский манер «Пабло Тычиной» и продолжали его строки похабной частушкой «Нас рано, нас рано мати розбудила, Сракакми, сроками супу наварила…»

Тычина

Как же так получилось, что действительно талантливый и интересный поэт превратился в глазах принудительно читавших его творения школьников в ночной кошмар, отбивший у многих выпускников советских школ всякую тягу к украинской литературе и рифмованным строкам вообще? Кому он или при жизни, или посмертно так не угодил, чтобы остаться в мозгах миллионов словами, им, кстати, не написанными, но до боли похожими на его строки:

Трактор в полі дир-дир-дир

Хто за що, а ми за мир!

Жизнь по Мальтусу

Учительницы сообщали нам, что поэт родился в бедной сельской семье. И ничуть не лукавили. Павел Григорьевич Тычинин действительно появился на свет Божий в семье, еле сводящей концы с концами. И действительно в сельской местности – в селе Пески Козелецкого уезда Черниговской губернии 23 января 1891 года.

Но вот только родители будущего классика к крестьянам не принадлежали, а относились уж совсем к «классово неправильным». К духовенству, именуемому у будущего идеологического начальства «жеребячьим сословием». Его отец был сыном пономаря, псаломщиком в церкви и учителем в бесплатной церковно-приходской школе.

«В нашей хате в первой комнате с земляным полом (а была ещё и вторая комната, с деревянным полом) стояли две длинные парты. За каждой партой сидело душ по 10 или по 12 учеников. Не знаю, сколько мне тогда было лет, когда я одной зимой уже подсаживался то к одному, то к другому ученику и как-то быстро, незаметно для себя выучился читать», – вспоминал Павел Григорьевич позднее.

И вот в той самой комнате с деревянным полом жили родители с детьми. Павло был пятым, всего Григорий Тимофеевич и Мария Васильевна произвели на свет двенадцать отпрысков, из которых только трое умерло в детстве. Это показывало, что семейство уже овладело навыками гигиены и, в отличие от многих современников и соседей, заботилось о младшем поколении.

Дмитрий Менделеев предполагал, что в 1950 г. население империи составит 282,7 млн, а в 2000 г. – 594,3 млн человек. В основе расчётов великого русского учёного был труд коллеги псаломщика Тычинина – английского сельского священника Томаса Мальтуса «Очерк закона о народонаселении в связи с будущим совершенствованием общества» (1798). Там он утверждал, что если рост населения не задерживается какими-либо причинами, то население будет удваиваться каждые четверть века и, следовательно, возрастать в геометрической прогрессии. В силу ограниченности ресурсов это неизбежно ведёт к бедности, голоду и социальным потрясениям.

Время было мирное, и Григорий Тычинин (практически), и Дмитрий Менделеев (и практически, и теоретически) подтверждали идеи Мальтуса.

В два последних царствования в Российской империи родилось столько народа, что его хватило и на безбрежный призыв в Первую мировую, и всем сторонам Гражданской войны, и стройкам коммунизма по обе стороны колючей проволоки ГУЛага. А если к этому прибавить еще не менее полутора миллионов эмигрантов и старшие возрасты призванных на Великую Отечественную…

Любой начальник мог спокойно сказать отправляемым на смерть и на тяжкий труд подчинённым: «Ничего, бабы ещё нарожают!»

Однако это поколение, к которому принадлежали и Павло Тычина с Владимиром Маяковским, и Никита Хрущёв с «антипартийной группой», и Давид Бен-Гурион с Голдой Меир, уже не было столь же плодовитым, как их родители. И выбивать его будут миллионами, не очень тщательно ведя отчётность. И настанет тот момент, когда в 1953 году Евгений Винокуров напишет по поводу военных потерь 40-х:

А где-то в людном мире

Который год подряд

Одни в пустой квартире

Их матери не спят.

Глибов, Коцюбинский и другие

Как отмечает в критически биографическом очерке о поэте литературовед Леонид Новиченко, «строгость обшарпанного нищетой отца, нередкие вспышки гнева (что не помешало, однако, сыну сохранить о нем память как о справедливом и красивом в своей основе человеке) смягчались сердечной и умной добротой Марии Васильевны – матери поэта».

Сначала Павел учился в земской начальной школе, которую в Песках открыли 1897 в году. Его учительницей была Серафима Морачевская. За хорошую учебу она подарила Павлу несколько украиноязычных книг. Среди них «Басни» Леонида Глибова, рассказы Марии Загирной (Гринченко) о шахтерах «Под землей». Так и случился выбор наречия, на котором он будет писать.

В 1900 году Павло, успешно пройдя пробы голоса, стал певцом архиерейского хора при Троицком монастыре и переехал в губернский город Чернигов. Тогда же и там же он учился в духовном училище. Регент хора выделял Павла среди других мальчиков-певцов, поручал ему обучать нотной грамоте новичков. Как правило, обучение происходило на могиле местного учителя и путешественника Леонида Глибова, похороненного в Чернигове на территории этого монастыря.

Так, Павло учил нотной грамоте своего младшего брата Евгения, а также будущего знаменитого дирижёра Григория Верёвку, чьё имя сегодня носит национальный хор Украины.

Первое известное стихотворение Тычины – «Синее небо закрылось…» – датировано 1906 годом. Позднее поэт, просматривая свой архив, так отозвался о нём: «Посмотришь – аж смешно».

В 1907–1913 годах Павел Тычинин учился в Черниговской духовной семинарии. В старших классах он прошёл основательную школу живописи и графики у преподавателя рисования Михаила Жука. Он и ввёл Павла в круг черниговской интеллигенции.

Товарищем Тычины в семинарии был Василий Елланский – будущий поэт Василий Эллан-Блакытный, кумир харьковских студенток 20-х годов. Особое влияние на формирование и поэтического творчества, и личности имело его знакомство с прозаиком Михаилом Коцюбинским, литературные «субботы» которого он посещал с 1911 года. Там бурсака приучили к хорошим манерам, привили ему на всю жизнь художественный вкус и нетерпимость к антисемитизму.

Пройдя такую школу, поэт просто не мог плохо писать и вести себя по-хамски. Всю дальнейшую жизнь ему довелось пройти, если немного перефразировать Иннокентия Анненского, «среди жлобов в мерцании светил», общаясь с разными людьми, читая книги на двенадцати языках в библиотеке, в которую он не допускал даже родню.

В 1913–1917 годах Павел учился на экономическом факультете Киевского коммерческого института, но не окончил его. Одновременно он работал редактором отдела объявлений газеты «Рада» и техническим секретарём редакции журнала «Світ» (1913–1914), помощником хормейстера в театре Николая Садовского (1916–1917) – младшего из братьев Тобилевичей, одного из корифеев украинского театра. Летом он подрабатывал в статистическом бюро черниговского губернского земства и попутно собирал фольклор.

Вас ничего не смущает в этой странице его биографии? Ведь его сверстники отправились на войну, а он – нет. У него была бронь из-за больного сердца, и благодаря этому медицинскому документу Тычина не был тяжело ранен, как Михаил Зощенко, не отравлен в газовой атаке, как Валентин Катаев, и не связал жизнь с армией, как его сверстники – будущие генералы и маршалы Великой Отечественной.

В 1916 году познакомился он с киевской гимназисткой Лидией Папарук, на которой женился только в 1939 году. Детей у них не было, но они принимали участие в воспитании племянников.

В политике сперва Тычина увлёкся самостийничеством под влиянием Эллана-Блакытного, но уже в 1916 году отмечал:

«Я разочаровался в самостийниках, здесь с ними в студенческой громаде даже и говорить не хотят; недавно друга просто выбросили. И разве необходима нашему народу самостоятельность? Это как-то узко и консервативно, а к тому же они такие шовинисты! Но, несмотря на это все, и дальше я буду вас информировать и помогать в деле связи с центром».

Вот так! Научился и состоять, и не любить одновременно. И такая позиция ему поможет дальше.

«На майдані коло церкви революція іде»

И тут пришла революция. Понятное дело – учёба по боку. Поэт читал стихи на Софийской площади, когда подписывался первый Универсал Центральной Рады. За этим последовали и работа заведующим отделом хроники в газете «Нова Рада», а затем и отдела поэзии журнала «Литературно-научный вестник» (1918–1919), председателем Украинской секции Всеукраинского издательства (1919).

Когда в Киеве хоронили погибших под Кругами, по всем днепровским кручам звучали строки Тычины:

На Аскольдовій могилі

Поховали їх —

Тридцять мучнів українців,

Славних, молодих…

Конец 1918 года. Киев. Частное кооперативно-издательское общество «Сяйво» печатает тиражом в тысячу экземпляров первый сборник поэтических произведений молодого Павла Тычины под названием «Сонячні кларнети». Двадцать девять названий произведений на шестидесяти двух страницах. Так появились не хуторские и местечковые «под народ», а вполне современные строки на малороссийском наречии.

Оказывается, здесь и сейчас можно писать так, как в столицах мирового слова! Да вот только кто станет читателем и слушателем? А если попробовать быть и авангардистом, и писать для народных масс одновременно? Вот он и попробовал, и написал.

А город, где он жил, переходил из рук в руки. И не только Киев, но и его родная Черниговщина. И по всей недавно тихой Малороссии, превращавшейся в кровожадную Украину, перемены происходили так, как об этом тогда писал Тычина:

На майдані коло церкви

революція іде.

– Хай чабан! – усі гукнули, —

за отамана буде.

Прощавайте, ждіте волі, —

гей, на коні, всі у путь!

Закипіло, зашуміло —

тільки прапори цвітуть…

Краевед Станислав Цалик и филолог Филипп Селигей утверждают: «Как недавно оказалось, «Партия ведет» на самом деле является… своеобразным римейком произведения 13-летней давности и противоположного направления. Еще в мае 1920-го на Софийской площади Павел Григорьевич горячо приветствовал украинского-польское войско, которое выставило из Киева большевиков. Рассказывают, что ту речь он завершил так: «А червону гидь будем, будем бить!»

Но это было в первый день, а дальше пришло полное разочарование. Равно ненавистными ему казались и большевистские декреты, и националистические универсалы:

Паліть універсали, топчіть декрети:

знов порють животи прокляті баґнети!

Проклинайте закони й канцелярський сказ —

Воля! – єдиний хай буде наказ.

Таков был, как бы сказали теперь, каминг-аут поэта. Сто лет назад Павлу Тычине пришлось выбирать одну из двух ненавистных стихий. И он выбрал победителей – большевиков. При них можно и в Киеве остаться, и публиковаться.

«…ростемо ж ми, гей!»

И хотя поначалу поэт специально никак не угождает новым хозяевам, они разглядели в нём «своего»: любит народ, не сильно религиозен, да и к тому же, как сказали бы потом, «пипл хавает». «Берём!» – решило большевистское руководство. Но не целиком, разумеется.

Как рассказывает его родственница и бывший директор музея Тычины в Киеве Татьяна Сосновская, в 1923 году «младший брат Павла Григорьевича Евгений был арестован в Киеве органами НКВД за то, что являлся благовестником – организатором украинской автокефальной церкви.

Павло Григорьевич под расписку (она хранится в нашем музее) забирает из тюрьмы брата, и тот переезжает жить в отдаленный район Украины. А сам отправляется в Харьков, чтобы там получить квартиру и забрать туда семью Евгения (кроме своего сына, Евгений воспитывал еще четырех племянников, оставшихся сиротами после смерти старшего брата – Михаила)… Тогда каждый человек стоял перед выбором: спасать себя и своих родных или бороться, зная, что тебя уничтожат.

У Павла Григорьевича была целая когорта родичей – девять братьев и сестер, племянники и племянницы, нуждавшиеся в его поддержке. Он, по сути, являлся единственным их кормильцем. И это обстоятельство, наверное, сыграло свою роль. К тому же по натуре он – человек с нежной, тонкой душой, не переносящий физического насилия. Не все могут размахивать саблей и скакать на коне, кто-то спасается, внутренне отстраняясь от действительности».

В 1927 году он послал Максиму Горькому на Капри сборник своих стихотворений и получил от него письмо, в котором автор «Жизни Клима Самгина» писал, что знает поэта очень давно, ещё из рассказов Михаила Коцюбинского. Академик АН УССР (с 1929 года), он в предвоенные годы работал директором Института литературы АН УССР

В ноябре 1933 года в центральном органе советской печати газете «Правда» было напечатано на украинском языке без перевода стихотворение «Партия ведёт». Там в том числе говорилось:

Проти мурів, проти молу

в нас бадьорість комсомолу —

ще й підмога йде:

збільшовиченої ери

піонери, піонери —

партія веде.

партія веде.

Так Тычина стал главным действующим лицом украинской советской литературы, умевшим озвучить то, что нужно партии. Причём озвучить оригинально, без соплей и сюсюкания, чтобы Луи Арагон мог прочитать в Париже, в Сантьяго почти тезка Пабло Неруда – включить в хрестоматию современной мировой поэзии, а Николай Тихонов – процитировать на торжественном заседании в Москве в присутствии самого товарища Сталина. И можно теперь закрыть глаза и на его не совсем правильное происхождение и образование, и оставить в покое до поры до времени его несознательную родню.

В Киев Тычина вернулся вместе с переездом столицы в 1934 году и только на два года отбывал оттуда в эвакуацию в Уфу во время Великой Отечественной. Затем были сборники стихов и переводов, Сталинская премия, пять орденов Ленина и два – Трудового Красного Знамени, звание Героя Соцтруда и другие награды.

Побывал он на постах наркома просвещения, а затем и председателя Верховного Совета УССР. Был он даже заместителем председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР (1954–1962).

В партию Павел Григорьевич вступил только в 1944 году, побывал членом ЦК КП Украины в 1952–1959 гг., затем с 1960 года и до самой смерти в 1967 году. И при этом поэт не переставал писать стихи и поэмы, которые с годами не становились хуже. Отдавая дань партии, он оставался лириком, мог позволить себе публиковать и эксперименты над словом, и даже откровенную эротику.

И была школьная программа по украинской литературе с обязательным заучиванием наизусть стихов Тычины. Впрочем, он там остался и в постсоветское время, только стихотворения подобраны другие. И нынешние учащиеся, в отличие от нас, не запоминают лишнего и, если и слышали злые эпиграммы и пародии, то только от родителей, бабушек и дедушек. Теперь они могут без предвзятости оценить этого действительно талантливого человека. Возможно, в их памяти остаётся настоящая поэзия Тычины, а не «дыр-дыр-дыр».

Григорий Верёвка: создатель знаменитого украинского хора, который теперь «выступает на подпевке у “Квартала 95”»

25 декабря 1895 года в местечке Березна Черниговской губернии родился Григорий Гурьевич Верёвка. Тот самый, именем которого назван знаменитый киевский хор украинской песни. И вырос он, и стал работать не на пустом месте

Потомственный регент церковного хора

Григорий Верёвка, как и многие его сверстники, – дитя невероятного бэби-бума, происшедшего в России в два последних царствования. Он был шестым из двенадцати детей Гурия Верёвки и его жены.

Об отце будущего Народного артиста, лауреата и орденоносца советские и постсоветские исследователи часто говорят, что тот был «крестьянином-ремесленником», что само по себе нонсенс. Мог он быть крестьянином, занимавшимся ремеслом, например, сельским кузнецом, но чтобы стать ремесленником, нужно было вступить в мещанское сословие и один из цехов. Так что этот штамп кондовых киевских музыковедов неудобоварим.

Веревка

Но что же это было за ремесло? Нет, не кузнец или шорник и даже не повар в шинке, а целый регент церковного хора, прекрасно умевший играть на скрипке. А это уже совсем другое дело, причём неправильное с советской классовой точки зрения. И с антисоветско-автокефальной – тоже. Вот и приходилось того, кто «пел на паперти с дьячками», переписывать в «крестьяне-ремесленники».

Мать, братья и сёстры тоже любили петь и собирали фольклор. Так что Грыць рос среди людей грамотных и увлечённых, а не прямо «от сохи» выскочил в профессиональные музыканты.

Более того, уникальная школа церковного пения выделяла Черниговщину ещё с петровских и аннинских времён. Именно оттуда пополнялась придворная капелла.

Среди её воспитанников, например, был фаворит Елизаветы Петровны Алексей Разумовский. Из Глухова, где со времён гетмана Даниила Апостола работала певческая школа, вышли и первые профессиональные русские композиторы – Максим Березовский и Дмитрий Бортнянский. Они учились в Италии, многое там узнали и, вернувшись на родину, с гордостью замечали, что в их родном Глухове и в России в целом мальчиков со звонкими голосами не кастрируют.

Грыць Верёвка учился сначала в уездной школе, а затем в десятилетнем возрасте отец отправляет его в губернский город Чернигов, в архиерейский хор.

Там его жизнь начинается с того, что он выменял коньки на скрипку и познакомился со старшим товарищем – сыном псаломщика Павлом Тычининым, который и укрепил знания Грыця в нотной грамоте. Эта дружба продлится до конца жизни Григория Гурьевича. Более того, значительная часть песен и хоровых композиций Верёвка создал на стихи Павла, ставшего к тому времени Тычиной.

Павло Тычина и оставил воспоминания о том, каким бурсаком был Верёвка:

«В Троицкий архиерейский хор города Чернигова малолетнего Григория Верёвку приняли в 1905 г. (а я в этом хоре пел уже с самого 1902 г.). Вместе ходили мы и на уроки в так называемую бурсу (духовное училище), находившуюся в Чернигове за четыре километра до «Троицы». Григорий рассказывал мне о своём отце, который играл на скрипке и руководил хором во время церковных служб.

– Да я тоже, – говорил он, – непременно выучусь на скрипке играть.

В это же время проявилась заинтересованность Григория кобзарями и лирниками, которые в праздничные дни собирались возле Троицкого собора, а потом, после церковной службы, почти все шли на Болдину гору. Там, неподалеку от памятника Афанасию Маркевичу (мужу писательницы Марка Вовчка), стояли уже группы парней и девчат с улицы Лисковицы. Приходили архиерейские конюхи – один со скрипкой, а другой с бубном, – и начинались танцы. Очень полюбил эти танцы под музыку маленький Гриць…

Мы с Григорием были кларнетистами семинарского оркестра и иногда играли на концертах симфонического оркестра смешанного состава. Григорий Верёвка часто посещал рисовальный класс семинарии, где с художником Михаилом Жуком, другом семьи Коцюбинских, беседовали на интересные для нас темы. А весной 1913 г. Григорий среди многих тысяч черниговцев сопроводил гроб с телом М. Коцюбинского на Болдину гору возле Троицкого монастыря».

Однако не только церковное пение тогда процветало в Малороссии. Любительские народные хоровые коллективы были практически везде, и так происходило слияние народной песни с гармоническим строем литургии.

Особенно преуспевал в этом деле выходец с Подолья Николай Леонтович. Его творческий коллектив был вполне профессиональный.

А что же Грыць? Казалось бы, по возрасту ему полагалось идти на фронт Первой мировой, но с 1910 по 1916 год он учился в черниговской духовной семинарии.

А дальше уже была революция. Что делал Верёвка до 1918 года, историки и музыковеды стараются умолчать, лишь хитро намекая на то, что он руководил семинарским хором без указания дат.

Киевский хормейстер

В 1918–1921 годах Григорий Верёвка учился в Киевском музыкально-драматическом институте имени Лысенко по классу композиции у Болеслава Яворского, дирижированием он занимался у Александра Орлова. До этого Яворский успел обучить того же Леонтовича и многих других композиторов того времени. Тогда же появляются и первые известные нам сочинения композитора – романсы на стихи его друга Тычины из сборника «Солнечные кларнеты».

В 1919 году вместе с П. Тычиной и В. Магорским Верёвка организует большой самодельный хор, преобразованный позже в капеллу-студию им. Леонтовича. На ее базе в 1925 году открылась профессиональная музыкальная школа, первым директором которой стал Григорий Гурьевич.

Пока одна власть в Киеве меняет другую, Веревка создаёт в Киеве самодеятельные хоровые коллективы – на табачной фабрике, в клубах «Новое строительство» и среди торговых служащих.

Никаких данных о том, чтобы он как-то проявлял свою политическую позицию в годы Гражданской войны, не имеется. Зато известно, что диплома он тогда не получил, а смог стать специалистом в законе только в 1933 году, уже будучи преподавателем и этого института, и киевской консерватории, и музыкального техникума.

В 1919 году Григорий Гурьевич встречает Элеонору Скрипчинскую, которая стала на многие годы его ближайшей соратницей, а не только женой. Как и в ситуации с дипломом, в загс он сходил гораздо позже, вскоре после Великой Отечественной войны. Детей у них не было.

Верёвка прекрасно вписался в атмосферу советского Киева.

В журнале «Плужанин», № 4 за 1925 год он выступает за организацию на селе хоров-студий, которые вели бы культурно-просветительную работу среди населения и тем самым способствовали бы созданию «нового музыкального быта», и провозглашает «решительную борьбу против церковного влияния на культурную жизнь села». Новые веяния в музыкальной жизни он связывает «с превосходящими эмоциями бодрости, деятельности, величества, которые свойственны строителю новой жизни – пролетариату».

Получив диплом, он преподаёт хоровое дирижирование в консерватории и руководит хором завода «Большевик». Если Тычина и Рыльский создавали идейную украинскую поэзию, то Верёвка клал ее на музыку и вкладывал в уста самодеятельных хоров.

И так до самой войны, до эвакуации в Уфу, куда он отправился в качестве старшего научного сотрудника Института народного творчества и искусств АН УССР. В этом качестве он собирает башкирский фольклор и даёт концерты. Некоторое время он работает в Москве.

Хор, связанный двумя Верёвками

Как только Харьков освободили от оккупантов, Григорий Верёвка переезжает туда, и там руководитель КП(б)У Никита Хрущев делится с ним своей идеей о создании образцово-показательного украинского хора.

11 сентября 1943 года Совнарком УССР издал постановление «Об организации Государственного украинского народного хора», создание которого поручается Григорию Верёвке.

В постановлении говорилось: «Организовать Государственный украинский хор в количестве 134 человека (84 – певцы, 34 – артисты оркестра народных инструментов, 16 – артисты балета), поставить перед ними задачи: способствовать развитию украинского народного хорового и музыкально-хореографического искусства и его пропаганде среди трудящихся масс».

Разместился коллектив в Харькове, в небольшой комнате на ул. Сумской, 61. Это был дом, принадлежавший до революции издателю газеты «Южный край» Александру Иозефовичу, затем некоторое время был концлагерем и домом общества старых большевиков. После изгнания оккупантов он оказался одним из немногих сохранившихся зданий.

В Харькове и начался подбор артистов. Таланты разыскивали по селам и малым городам. В первую концертную бригаду (харьковскую) вошли Тамара Савченко, Галина Бережная, Мария Гришина, Наталья Лепетун, Лидия Заболотная, Иван Гурьев. Из Миргорода были приглашены 16 певцов-кобзарей, а из Полтавы – ансамбль бандуристов. В каждом посёлке вслед за уходящим на запад фронтом расспрашивали у людей, есть ли у них девушки или парни, которые хорошо поют, играют. Затем прослушивали, отбирали.

В ноябре 1943 года инициативная группа хора перебирается в Киев. Дирижером столичной группы назначена Элеонора Скрипчинская.

Весть о наборе в народный хор попадала к населению и фронтовикам через газеты, журналы и радио. Некоторых артистов разыскали в боевых частях с помощью полевой почты. 20 января 1944 года киевская и харьковская части хора объединяются, и с тех пор этот знаменитый коллектив работает по сей день.

«Сталин и Мао слушают нас»

После войны, с 1948 по 1952 г. Верёвка становится председателем правления Союза композиторов Украины и лауреатом Сталинской премии. В то время его хор гастролирует по Советскому Союзу.

Вот лишь некоторые его концертные номера: «Про звеньевую Меланку» (сл. С. Воскресенского, 1948), «Песня семисотниц» (сл. С. Воскресенского, 1948), «Песня об Олеге Кошевом» (сл. М. Стельмаха, 1950), «Гоголь наш – большое сердце» (сл. П. Тычины, 1952), романсы на слова П. Тычины, М. Рыльского, М. Стельмаха, обработка революционных и народных песен.

В хор вливаются новые кадры, например, будущий Народный артист СССР и нардеп от партии Павла Лазаренко «Громада» Дмитрий Гнатюк. Он и вышел в качестве солиста на правительственный концерт, посвящённый 70-летию Сталина в московском Большом театре. В бывшей царской ложе рядом с «лучшим другом советских физкультурников» сидел «великий кормчий» – Мао Цзэдун.

На аргумент Гнатюка о том, что у него нет даже сценического костюма и штаны в заплатках, Григорий Гурьевич ответил: «Ты, главное, выходи и улыбайся, а потом быстро задом за кулисы».

После выступления Гнатюка Веревка принёс ему деньги на первый приличный костюм в жизни.

Дмитрий Михайлович вспоминал, как рассмотрел со сцены в ложе двух вождей. А после концерта его, даже не завтракавшего, провели в Кремль исполнить лично для генералиссимуса несколько украинских народных песен. После выступления Сталин пригласил перепуганного молодого артиста за стол, а к коллегам в гостиницу Гнатюк вернулся с сумками еды и бутылкой хванчкары.

Затем Гнатюк проговорил с Верёвкой до утра, а наутро до них дошла информация, что вождь исполнением остался крайне доволен.

А дальше хор стал не просто любимцем власти, но и выездным коллективом.

В 1952 г. Украинский народный хор впервые отправляется на заграничные гастроли – вначале в Румынию, Польшу, а затем и в другие страны мира, за «железный занавес». После одного из концертов на Всемирной выставке в Брюсселе 1958 г. уже в позднее время хор вынужден был выступить ещё раз на огромной площади перед 10-тысячной толпой людей, не сумевших попасть в зал.

И тут уже во времена независимой Украины появляется следующий миф, растиражированный киевскими СМИ. Якобы там присутствовал Степан Бандера, а затем высказался на широкую публику о вкладе Верёвки в становление будущего национализма на Украине. По крайней мере, ни сам Верёвка, ни руководитель его хора в 1966–2016 годах Анатолий Авдиевский ничего подобного не слышали.

Анатолий Тимофеевич так описывал быт своего предшественника:

«Жил он недалеко от площади Толстого. Квартира была скромной – не хоромы. В ней поражало огромное количество книг и нот. Видно было, что здесь живет человек, смысл жизни которого в творческом труде. Он делал обработки, писал оригинальную музыку. А жена Григория Веревки Элеонора Павловна была профессором консерватории. К сожалению, детей у них не было.

А вот с братьями Григория Гурьевича я был знаком. Один хорошо играл на бубне, очень любил анекдоты. А второй работал врачом…

Мы иногда встречались в общественном транспорте. Как-то захожу в троллейбус, который ехал с Крещатика до «Арсенала». Вижу: Григорий Гурьевич сидит. Увидев меня, привстал, слегка поклонившись, поздоровался. И я, разумеется, в ответ. Для меня тогда было непостижимо: Григорий Веревка едет в троллейбусе!»

И так обласканный властью, но не испорченный ею жил Григорий Гурьевич. Подчинённые и студенты его любили. Ведь он был человеком щедрым.

Тот же Авдиевский вспоминал: «В коллективе Григория Веревку очень уважали. Как рассказывали артисты, часто он брал на работу людей без образования, но талантливых и духовных, с высоким уровнем культуры. Если кому-то нужны были деньги, обращались к Григорию Веревке и он никогда не отказывал. Достанет из кармана, отсчитает, сколько нужно. «Григорий Гурьевич, когда вам отдать?» – спрашивал одалживающий. «Когда сможете», – отвечал. А еще у Григория Веревки было очень хорошее чувство юмора».

Умер Григорий Гурьевич Веревка 21 октября 1964 г. и похоронен на Байковом кладбище в Киеве. Переживший его ближайший друг Павел Тычина в 1965 году писал: «Дружбу нашу на протяжении последних десятилетий всегда сопровождала широкая и громкая слава нашего хора. Очень часто со мной случалось так, что куда бы я ни поехал, то ли в Советском Союзе, то ли за границей, везде мне, бывало, говорят: «А у нас недавно были ваши друзья – сам Верёвка со своим замечательным хором из Киева…»

Созданный им коллектив существует и по сей день, а каждое заседание нового созыва Верховной Рады начинается с исполнения «веревковцами» гимна «Ще не вмерла Украина».

Правда, недавно эту традицию поставили под сомнение.

Это случилось после того, как хор выступил в шоу «Квартал 95», исполнив весёлую перепевку народной песни про пожар в доме экс-главы Нацбанка Украины Валерии Гонтаревой. Этот номер вызвал скандал, художественный руководитель Хора имени Верёвки приносил извинения, а соратница Петра Порошенко депутат Ирина Геращенко заявила следующее:

«Я теперь категорически против того, чтобы хор Веревки закрывал нынешнюю сессию Верховной Рады и открывал следующую. Этот коллектив… потерял на это моральное право. Пусть и дальше теперь подпевают кварталу».

Гибель эскадры в степях Украины. «Маленький сталинчик» советской литературы Александр Корнейчук

25 мая 1905 года на железнодорожной станции Христиновка Киевской губернии (ныне город в Черкасской области) родился украинский советский драматург и общественный деятель Александр Евдокимович Корнейчук

Этот очень успешный и богатый человек стал академиком АН СССР (1943)? Героем Социалистического Труда (1967), лауреатом пяти (!) Сталинских премий (1941, 1942, 1943? 1949? 1951 гг.) и Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1960 г.), Председателем Верховного Совета УССР в 1947–1953 и 1959–1972 гг. И ещё много кем.

Не сельское детство

Для украинской классической литературы Корнейчук – нетипичный представитель. Он не родился в селе, хотя его бабушки и дедушки провели вполне сельское детство, а родители во всех анкетах могли писать «из крестьян». В этой семье говорили на суржике, что дало ему возможность легко пережить волны и откаты украинизации.

Семья его была вполне себе пролетарская, хотя ещё и многодетная. Отец работал в мастерских, мать возилась по хозяйству. Школа была, но самая что ни на есть низшая, пришли времена войн и революций, и надо было содержать родных, тем более что семья лишилась кормильца в 1919 году, когда сегодня на станции было одно начальство, а завтра – другое.

Хоть станция, где он рос, и была, по сути, местечком, Сашко не учился в хедере и не проходил бар-мицву. Просто потому, что не еврей. И, что самое удивительное, он не стал антисемитом в отличие от большинства коллег-пысьмэнныков. Так воспитали в семье. Не вдохновило Евдокима Корнейчука и его близких основание в 1910 году на Станции Христиновка Юго-Западных железных дорог (ЮЗЖД) железнодорожного отдела Союза русского народа.

Александр Корнейчук

Сам же Сашко прекрасно запомнил, как эта же самая публика стала украинствовать – ведь и черносотенцы, и петлюровцы готовы были строить такое общество, в котором можно безнаказанно «бить жидов» и этим «спасать» ту державу, которую надо. А ему было нечего спасать и не хотелось никого бить.

Власти в Христиновке менялись часто. Немцы и их клиентела, петлюровцы, белые и несколько раз – красные. И всем очень нужна железнодорожная инфраструктура. Сравнивая одних с другими, Корнейчук с подросткового возраста искренне возненавидел украинский национализм, который чувствовал даже там, где другие его не хотели замечать.

Мир сельской полуинтеллигенции и недавних австрийских военнопленных был ему глубоко чужд. Чуял он его не только в «жовто-блакытной» обёртке, но и во вполне лояльных красных авторах вроде Хвылевого, которых критиковал даже в самый разгар «коренизации». Неудивительно, что в его пьесе «Гибель эскадры» (и не только в ней) эта публика выведена точно:

«Центральная Рада просит вас вспомнить, кто вы… Вы же украинцы – сыновья степей золотых, потомки знаменитых рыцарей Великого Луга, которые когда-то Черное море на байдаках проходили и славу завоевывали на весь мир. А теперь вы… Кто из вас пойдет против своей истории?»

Для белых идей он тоже не подходил – там пролетариев не жаловали. Поэтому оставался один путь – к большевикам, для которых и происхождение, и воспитание его были не просто подходящими, но и самыми что ни на есть правильными.

Путь советского писателя

Почему же Корнейчук не стал русским писателем?

Если бы в 1923 году он поступил на рабфак в Москве или Петрограде, то так бы и было, но он отправился учиться в Киев, а там советская власть была сильно разбавлена недавними петлюровцами и перенаправила их задор с евреев на «великорусский шовинизм». В 1924–1929 годах Сашко учился в Киевском университете, уже не имени св. Владимира, а переформатированном в Киевский институт народного образования.

И он понял правильно, как надо входить в литературу – с очерка о Ленине «Он был велик» (1925).

После окончания вуза он становится украинским драматургом – попадает туда, где меньше всего было конкуренции и интриг. В 1929–1933 годах Корнейчук был сценаристом Киевской и Одесской кинофабрик, а в 1933–1941 годах – редактором и сценаристом треста «Украинфильм».

Первый брак его был нетипичным для украинского автора.

Женился Александр Евдокимович на внучке винницкого адвоката Шарлотте Моисеевне Варшавер – позднее ставшей режиссёром в театре им. Франко. Её племянник Юрий Щеглов так вспоминал о том, как в будущем этот факт биографии живого классика мешал ему жить уже в послевоенное время, а затем и преследовал посмертно:

«В тот самый момент по Киеву поползли слухи о «неарийском» происхождении Корнейчука. Уроженца бедноватого пристанционного села Христиновка исподтишка обвиняли в том, что он еврей и скрывает национальность. Источник слухов обладал двойственной основой. Одна подпитывалась немецкими газетенками образца 41-го года, где разоблачалось прошлое первой жены драматурга, игравшей в теннис и сидевшей одновременно на шее всего украинского народа.

Другую основу выявить труднее и нащупать почти невозможно. Но стоит заметить, что слухи в советскую эпоху циркулировали, только если их поддерживала госбезопасность. Значит, тропинка вела к серому зданию на Короленко, 33.

Слухи не имели ничего общего с истиной. Я хорошо помню мать Корнейчука Меланию Федосеевну и дядю – железнодорожного техника Михаила Стецюка – родного брата матери. Признать в них евреев мог только маньяк…

Вновь слухи вспыхнули при секретаре ЦК КП(б)У Щербицком и достигли апогея в середине 80-х годов. К моменту перестройки уже никто не сомневался, что Корнейчук скрыл подлинную национальность. Теперь становилась понятной и объяснимой подоплека русофильства и отдаленного по времени юношеского юдофильства сына паровозного машиниста, прибывшего в Киев верхом на чужой лошади, чтобы поступить в институт».

Его сестра Евгения была замужем за украиноязычным евреем, прозаиком Натаном Рыбаком, и Корнейчуку приходилось вставать на защиту эпопеи Рыбака «Переяславская рада», которую пысьмэнныки между собой именовали «жидовской стряпнёй».

Став на «правильную сторону», он быстро достигает успеха и становится первым председателем украинского Союза писателей.

В 28 лет он пишет и ставит пьесу «Гибель эскадры», в которой описывает уничтожение черноморского флота в 1918 году перед приходом немцев. К её написанию он тщательно готовился.

«Я встретился со старым боцманом, плавающим двадцать лет на Чёрном море, – вспоминал драматург. – И тот сказал мне: «Вам, может, будет не интересно, но когда топили последний корабль, мы его почистили, помыли, даже покрасили отдельные части, чтобы корабль отдать морю чистым, это был последний аврал кораблю, гибнущему за революцию…»

В 1934 г. появилась социально-бытовая драма «Платон Кречет». Главный герой ее – молодой талантливый хирург, смелый новатор. Ему противостоит заведующий больницей, карьерист и шарлатан в науке.

Константин Станиславский так говорил о ней: «В пьесе с большим драматическим напряжением показана борьба большевиков… за культурный рост советских людей, за умение трудиться на благо общества. Побольше бы таких пьес».

Пьеса была принята на ура, переведена на русский язык и поставлена во МХАТе. А Виктор Некрасов, автор знаменитой повести «В окопах Сталинграда», впоследствии диссидент и эмигрант, говорил так:

«Два действительно выдающихся режиссера, открывших миру таких драматургов, как Чехов и Горький, не погнушались предоставить свои подмостки в Камергерском тому самому «Платону Кречету», которого мы, студийцы, отказались играть и сыграли только потому, что это грозило отчислением. Думаю, что именно этот, 1935 год, можно считать началом заката Художественного театра, а не, как многие считают, 1927-й, когда поставлен был «Бронепоезд 14–69» Всеволода Иванова».

Кстати, в 1960-е годы в театре на Малой Бронной её ставили Анатолий Эфрос и Лев Дуров. Позднее Лев Константинович, убеждённый антисоветчик из знаменитой дворянской семьи, не стеснялся этого спектакля.

Драматург Алексей Арбузов так оценивал своего коллегу:

«Корнейчук едва ли не единственный из советских драматургов знал настоящие секреты написания пьесы, разумеется, на уровне нашей эпохи. Занавес у него распахивался, звучали две-три незначительные фразы, и действие, довольно напряженное, начинало скользить в заданном направлении и безостановочно к финалу. В молодости он заявил о себе как авангардист и, если бы не попал в эту катавасию, стал бы, я думаю, драматургом мирового класса».

Так к тридцати годам он стал главным украинским писателем и самым известным в СССР жителем Киева.

Под редакцией Сталина

У Корнейчука появился свой главный редактор – товарищ Сталин. Он лично вносил правки в пьесы этого автора. Особенно в комедию «В степях Украины» и драму «Фронт».

В первом случае перед самой войной Корнейчук получил следующую записку от вождя:

«Многоуважаемый Александр Евдокимович! Читал Вашу „В степях Украины». Получилась замечательная штука – художественно цельная, веселая-развеселая. Боюсь только, что слишком она веселая, и есть опасность, что разгул веселья в комедии может отвести внимание читателя-зрителя от ее содержания. Между прочим, я добавил несколько слов на 68-й странице. Это для большей ясности.

Привет! И. Сталин 28.12.1940 г.».

Тут и всплыла та самая подводная лодка, ставшая позднее фигурой речи.

В годы репрессий Корнейчук, конечно, поддерживал политику партии, но, как выяснилось потом, не написал ни одного доноса. В 1937 в квартире Корнейчуков нашла пристанище семья арестованного профессора Константина Ярошевского – мужа сестры супруги писателя.

Более того, Корнейчук не побоялся лично добиваться справедливости у тогдашнего председателя украинского правительства Власа Чубаря и начальника НКВД Украины Всеволода Балицкого, обратился с письмом к самому Сталину. Впрочем, это не помогло, а когда после объявления мужу стандартного приговора – «десять лет без права переписки» – Люся Ярошевская отважилась вернуться домой, «черный воронок» приехал и за женой «врага народа». Поэтому ее дети снова оказались у тети. Вскоре арестовали мужа еще одной сестры Шарлотты, и квартира Корнейчуков в очередной раз стала приютом для родни.

По крайней мере на одном из заседаний партбюро Союза писателей Украины вопрос, почему «Корнейчук (кстати, к тому времени – еще не член ВКП(б) держит у себя детей врагов народа», все же рассматривался…

Но ему повезло. И в то же самое время он поменял жену на более подходящую по статусу – польскую писательницу Ванду Василевскую, трижды лауреата Сталинской премии – 1943, 1946,1952).

«Отец Василевской, член Польской социалистической партии (ППС), приобрел известность как теоретик, одновременно занимая в ее структурах высокие посты. В минувшие годы он был близок к Юзефу Пилсудскому, называя его по-домашнему Зюк. Сам глава санационного режима маршал Пилсудский был лидером ППС до 1914 года.

Ванда Василевская появилась на Чудновского впервые весной 1940 года и произвела на Корнейчука удручающее впечатление. Он отозвался о ней в крутых выражениях. Пришла она в сопровождении двух охранников, которые во время визита курили на лестничной клетке. Ванда Василевская ни словом никогда не обмолвилась о Катынской трагедии, хотя отлично знала о расстреле нескольких тысяч польских офицеров.

Не могла не знать. События в Катыни не составляли тайны для Киева и киевлян. В Польше насквозь советскую писательницу будто бы не очень жаловали и не признавали серьезным литератором», – писал Юрий Щеглов.

В первый период Великой Отечественной войны Александр Евдокимович служил политработником политуправления Юго-Западного фронта, корреспондентом центральных газет и партизанских изданий.

Пьеса «Фронт» появилась в 1942 году. Генералы были крайне недовольны. Сталин же им заявил:

«…в оценке пьесы Вы не правы. Пьеса будет иметь большое воспитательное значение для Красной Армии и её комсостава. Пьеса правильно отмечает недостатки Красной Армии, и было бы неправильно закрывать глаза на эти недостатки. Нужно иметь мужество признать недостатки и принять меры к их ликвидации. Это единственный путь улучшения и усовершенствования Красной Армии».

Кроме того, вождь внёс одну маленькую, но зловещую реплику в текст: «Не пугай, большевики не из пугливых, у нас нет незаменимых людей. Многие нас пугали, но они давно остались на мусорной свалке истории, а партия крепка, как сталь».

Осень патриарха

А дальше была карьера государственного деятеля.

В 1943–1944 гг. Корнейчук занимал пост заместителя наркома иностранных дел СССР Молотова, а в 1944 г. – первым наркомом иностранных дел Украины после долгого перерыва. Не проявив дарований дипломата, в 1945 г. был заменён Дмитрием Мануильским и назначен начальником Управления по делам искусств при СНК Украинской ССР. С 1949 г. Корнейчук

– член бюро Всемирного совета мира и только с 1952 г. – член ЦК КПСС (в партию вступил в 1940 году). Дважды он возглавлял Верховный Совет УССР.

Корнейчук был самым богатым человеком в УССР.

«Мне как-то попалась ведомость заработков украинских писателей. Сумму, стоявшую против его фамилии, можно сравнить только с Эверестом на фоне киевских холмов»,

– вспоминал Виктор Некрасов. При этом он мог отдать одну свою премию на танковую колонну, а другую – в Фонд мира. В 1947 году за счет собственных средств он в течение года спасал вдов и детей писателей, погибших на войне, выдавая эту помощь за государственную.

Среди его собеседников и друзей были нобелевский лауреат Фредерик Жолио-Кюри, миллиардер Лоуренс Спелман Рокфеллер, классик английской литературы Джон Бойнтон Пристли… Добавим также советского нобелиата Михаила Шолохова. А Пабло Пикассо в своей мастерской во Франции изготовил при Корнейчуке и его супруге две коллекционные тарелки в подарок гостям – с голубем и петухом. Корнейчук мог часами дискутировать с Жан-Полем Сартром.

Как-то первый секретарь ЦК Компартии Украины Лазарь Каганович вызвал Корнейчука и потребовал разоблачить «буржуазных националистов Рыльского и Бажана». Когда Корнейчук отказался, Каганович потребовал положить партбилет. «Не вы мне его давали, не вам и отбирать», – смело ответил писатель и после конфликта сразу позвонил Сталину, добился аудиенции и прибыл в Кремль. При нем Сталина соединили с Кагановичем: «Лазарь, не трогай Корнейчука и писателей Украины! Выбрось-ка свою бумажку с их фамилиями в корзину».

«Крыша» сохранилась и после смерти вождя.

Никита Хрущёв говорил: «Как же мы можем Корнейчуку запретить пьесу «Крылья»? Царь ведь разрешил Гоголю «Ревизора»!» А через несколько лет на одном из пленумов ЦК КПСС Леонид Ильич спросил: «Почему нет Корнейчука?» Сказали, что тяжело заболел, а нужные лекарства есть только в Германии. Генсек сразу позвонил Эриху Хонеккеру, первому секретарю ЦК СЕПГ. Немцы открыли опечатанный склад и доставили препарат самолётом из Берлина в Москву, а оттуда в Киев.

В писательской среде многие его ненавидели.

«Несравненный приспособленец» и «подслащенная посредственность», как когда-то охарактеризовал личность драматурга Александр Довженко, не раз критиковал с высоких трибун известных украинских писателей «за национализм». «Маленький сталинчик», превративший Союз писателей Украины в «департамент казенной литературы», – таким выглядел Корнейчук, по словам писательницы Евдокии Гуменной.

«Да, не успевал ещё начаться очередной «исторический пленум», как он каким-то неведомым, седьмым, восьмым чувством, чуял, чем закончится, к чему будет призывать народ партия и правительство. Не успевал пленум закончиться, как пьеса была если не написана, то «задумка», как любят теперь говорить, доводилась до сведения того, кого надо…

Почему-то считалось, что Корнейчук обаятельный, особенно его улыбка. Ничего отвратительней этой лживой, ханжеской улыбки на негритянских губах его я не знал», – писал о нём Виктор Некрасов.

Он им отвечал той же монетой.

Профессор Ю. С. Кобылецкий в книге «Драматург и время» вспоминает, как однажды Корнейчук сказал своему собеседнику:

«Вот прочёл я лирическое стихотворение поэта о его любви к Украине. Я понимаю и уважаю эти патриотические чувства. Но когда поэт лишь без конца повторяет, что он украинец и любит Украину, для меня этого мало.

Я хочу видеть в таких стихах Украину, которая рассылает свои машины во многие страны, ту Украину, производственные марки которой знает весь мир, на заводах и в вузах которой учатся тысячи иностранцев, азиатов, африканцев и т. д.».

Восемь лет он прожил в счастливом третьем браке с актрисой Мариной Захаренко – матерью будущего режиссёра Владимира Бортко. 14 мая 1972 года Александр Евдокимович Корнейчук скончался от рака в киевской больнице «Феофания». В годы перестройки его пьесы перестали ставить, а имя его стало исчезать с карт городов.

«Свадьба в Малиновке»: фильм, который попал в яблочко

30 октября 1971 года в Москве скончался Андрей Петрович Тутышкин, советский актёр и режиссер театра и кино. Возможно, мы бы его и не вспомнили на этих страницах, если бы не тот факт, что именно он снял один из самых запоминающихся фильмов про украинское село – музыкальную комедию «Свадьба в Малиновке».

Психиатр и режиссер

К этому своему выдающемуся успеху он шёл всю свою жизнь. Более того, в чем-то даже продолжил дело своего отца, профессора-психиатра Петра Петровича Тутышкина (1868–1937). И эта связь четко прослеживается, если взглянуть на название докторской диссертации, защищенной в 1902 году врачом харьковской психиатрической больницы, именуемой в народе «Сабуровой дачей». Вдумайтесь! «Роль отрицательного отбора в процессе семейного нервно-психического вырождения (Дарвинизм в патологии)».

Когда профессор работал в Кишиневе, он активно внедрял в практику идеи Зигмунда Фрейда и стал одним из первых в России психоаналитиков. Там же 24 января 1910 года у него родился сын Андрей. В годы Первой Мировой войны доктор Тутышкин изучал механизмы сопротивления организма, и в 1916 г. выходит его труд «Духовная оборона личности и Родины».

Год спустя он вступает в партию большевиков, а в начале 1919 года становится наркомом здравоохранения УССР в правительстве Христиана Раковского. Только полгода он там проработал, до прихода Добровольческой армии, но за это время успел национализировать как частные клиники, так и имущество Российского медицинского общества в Харькове и не только. Затем семья Тутышкиных переезжает в Москву. Там он продолжает работу, вместе с фрейдизмом попадает в опалу и успеет умереть в своей постели.

Кадр из фильма «Свадьба в Малиновке».

1967 г.

Андрей Петрович не пошёл по стопам отца и закончил студию при театре им. Вахтангова (ныне – знаменитое Щукинское училище). В 1938 году он становится знаменитым после фильма «Волга, Волга», где был партнёром Любови Орловой. За эту роль счетовода Алёши Трубышкина он получил орден «Знак почёта» и последующую запись в титрах «орденоносец Тутышкин». А дальше были постановки спектаклей в Москве, эвакуация и руководство ленинградскими театрами (музкомедии и им. Ленинского Комсомола). И съёмки в небольших ролях, из которых больше всех запомнился бухгалтер Миронов в «Карнавальной ночи».

Помимо театра, Тутышкин занят кинорежиссурой. Именно он впервые выводит на большой экран Аркадия Райкина в фильме «Мы с вами где-то встречались». Однако из восьми картин наиболее успешным был снятый в 1965 году фильм-оперетта «Свадьба в Малиновке», который спустя полвека многие зрители воспринимают как документальный. Более 30 млн зрителей сходили в кинотеатры только в год его выпуска (1967).

Борьба за оперетту

До попадания на экран оперетта «Свадьба в Малиновке» была хорошо известна любителям жанра, ведь почти два десятилетия она шла на театральных подмостках. Автором одноименной украинской пьесы был Леонид Аронович Юхвид (1909–1968). Он вырос в Гуляй-Поле, в детстве видел Нестора Махно и запомнил, каково жить среди разгула атаманщины.

В годы тотальной украинизации он поселился в Харькове и выбрал украинский своим рабочим языком. И что тут удивительного: на идиш смотрит не так много зрителей, иврит под запретом, а на русском если писать, то слишком много конкурентов и большая очередь на постановку. Среди всего, что ему довелось сделать, только «Свадьба в Малиновке» не забыта. Однако и она могла бы кануть в Лету, если бы не ситуация, которая в наше время считалась бы вопиющим нарушением авторского права.

Писалась пьеса для Первой украинской музыкальной комедии, занявшей в Харькове помещение бывшего цирка «Муссури». Её директор Алексей Рябов должен был написать музыку и написал, но… Текст понравился в Москве, и его захотел поставить Григорий Ярон. Он-то и предложил Виктору Типоту написать либретто на русском языке, а Борису Александрову – музыку.

«Когда я начинал ставить «Свадьбу в Малиновке», я и мои товарищи верили в широту возможностей жанра. Успеху постановки прежде всего способствовала музыка Александрова, исполненная ярких лирических красок, добродушного народного юмора. Проникновенно и глубоко композитор раскрыл характеры своих героев, сочно выписал колоритные народные сцены. «Свадьба в Малиновке» сыграла огромную роль в становлении советской оперетты, получившей развитие в творчестве И. Дунаевского, Ю. Милютина и других композиторов. Она сыграла большую роль и в судьбе Бориса Александрова, положив начало его активному творческому сотрудничеству с музыкальным театром», – вспоминал Ярон впоследствии.

В общем, 8 ноября 1937 года в Московском театре оперетты, аккурат к двадцатой годовщине революции, состоялась премьера, где сам Ярон сыграл роль Попандопуло. Спектакль тридцать лет не сходил с театральных подмостков и полюбился зрителям. Оперетту Рябова тоже поставили, в Харькове, но она не стала существенным событием театрально-музыкальной жизни.

Кто же был автором музыки к «Свадьбе в Малиновке»?

К моменту премьеры фильма Борис Александрович Александров (1905–1994) был генерал-майором и уже много лет возглавлял Краснознамённый Ансамбль песни и пляски Советской армии имени А. В. Александрова. Этот уникальный коллектив достался ему от отца, который из регентов церковного хора стал лучшим в мире капельмейстером и автором музыки гимна Советского Союза. Так что в семье знали и писали как церковную, так и военную музыку. Но когда писалась оперетта, молодой Борис был ближайшим помощником своего родителя. Так успех пришёл к сыну раньше, чем к отцу.

«При всей публике – такие жестикуляции!»

Тридцать лет оперетта не сходила с подмостков советских театров – пережила и Сталина, и Хрущёва. А что, ничего вроде крамольного – поющие крестьяне, танцующие красавцы-красноармейцы, белые только намёками и никакого вам «еврейского вопроса». Есть война, но она смешная, а не страшная.

Но вот она перешла на киноэкран благодаря режиссуре Тутышкину и сценарию Юхвида, который вписал в формат фильма либретто Типота по своей собственной пьесе. И когда это всё зазвучало с экрана, то оказалось, что это совсем другое дело. Особенно если учесть, что каждый исполнитель был подобран, что называется, «в яблочко», а не «Трубка 15, прицел 120, батарея, ОГОНЬ! Бац! Бац! И мимо».

Неожиданно для себя Тутышкин, Юхвид и Александров открыли ментальные закрома и выпустили из бутылки то, что многие не хотели бы видеть до сих пор и что из всех авторов наяву смог лицезреть снова только композитор.

Действие происходит в одной из южных губерний, в еще недавно зажиточном селе. Помещик уехал, оставив на разграбление местному населению свою усадьбу. Белые вроде поблизости, но не присутствуют, красная бригада Котовского где-то за лесополосой, но тоже в село не входит. Местное самоуправление, представленное дедом Нечипором, имеет в своём арсенале форменные шапки на все случае жизни.

Есть здесь и местный богатей Балясный из селян. Его сын Гришка провозглашает себя местным атаманом Грицианом Таврическим, решает взять власть в селе и его окрестностях и заявляет: «Я сам себе Петлюра. Вы мне тут шутки не шутите! У меня цельная конная… дивизия в монастыре стоит!» У него, разумеется, есть своя программа: «Ну, а как же можно без программы? Ну, что я вам, бандюга с большой дороги? Я же атаман идейный. И все мои ребята, как один…»

Эта сцена переворота, пожалуй, одна стоит того, чтобы остаться навсегда. Кстати, семейство Балясных в фильме играют отец и сын Абрикосовы – потомки хозяина кондитерских фабрик. Но это так, к слову.

Любовную историю и события вокруг нее мы пересказывать не будем, лучше обратим внимание на команду Грициана. Его адъютантом становится мелкий одесский уголовник Попандопуло (Михаил Водяной).

Весь его облик – подчёркнуто комичный – кажется сугубо пародийным. Нелепое сочетание рваной тельняшки, донской казачьей фуражки и каких-то невообразимых алых галифе должны были подчёркивать всю хаотичность атаманщины на фоне единообразных красных кавалеристов. Однако дело не в художественном воображении костюмеров.

Оказывается, в красной армии существовало подразделение, именуемое красногусарский полк заволжской бригады, позднее развёрнутый в одноимённую бригаду. В момент формирования красноармейцам достались склады 10-го гусарского Ингерманландского полка Русской императорской армии. Именно там ими были добыты форменные штаны – красные чакчиры с золотыми шнурами и голубые доломаны, составлявшие парадную форму полка.

Как же они попали в Таврию, на просторах которой развивается действие «Свадьбы в Малиновке»? Дело было в 1921 г.

Слово советскому мемуаристу и писателю Илье Дубинскому: «Поняв тщетность борьбы, с отчаянием сражалось кадровое ядро махновцев. Бывали у них и успехи. Где-то у Балаклеи они разгромили красногусарскую бригаду, возглавлявшуюся бывшим царским офицером Ватманом, содрали с убитых и раненых кавалеристов новенькие из яркого сукна галифе. Но недолго в них щеголяли».

Вот в этих то трофейных галифе и красовался Попандопуло, что таким образом должно было намекать на его махновское прошлое.

И вот эта «команда профессионалов» занимается управлением, то есть грабежом. Однако понятно, что кто-то, белые или красные, захватят Малиновку окончательно и никому, кроме деда Ничипора, может быть, ничего не светит. Надо успеть сделать и урвать то, что серьёзное начальство никогда не даст сделать.

Красные пресекают вольницу, белые по-прежнему за кадром. Они тоже могут прийти, и, понятное дело, что и те, и другие, при первой возможности пустят Грициана в расход, а Попандопуло надолго упекут за решётку. Но пока «грандиозный шухер» не наступил, то всё дозволено.

А что народ? Он живет своей жизнью – как-то самоорганизуется под началом Ничипора (Евгений Лебедев) и бывшего солдата Яшки (Михаил Пуговкин), еще тех прохвостов, и ждёт, чья возьмёт. И эти «лидеры общественного мнения» так приходят к консенсусу:

– Это не ты за купающимися девками подглядывал, а они за то вываляли тебя голого в крапиве?

– За мельницей?

– Да.

– Где две вербы и обрыв?

– Да.

– Нет, не я. А это не вы ехали через Янковку на арбе с сеном и заснули, а у вас тем временем волов увели?

– Волы серые?

– Ага.

– Один с пятном?

– Ага.

– Нет, это не я.

– Врёшь!

– Не я. А это не ты, когда на германскую войну шёл, с моста свалился пьяный в воду?

– И бабы вытаскивали?

– Да.

– Я.

– (Вместе). Земляки!

Почему Малиновка?

Есть такое село под Чугуєвом, где Юхвид проводил каждое лето на даче, там ныне стоит памятник персонажам, и проходят каждый год театрализованные праздники. Но не там происходит действие пьесы и не там впоследствии создавался фильм. Его снимали в сёлах Пески и Хорошки Лубенского района Полтавской области, где уцелели и неразгромленная усадьба князей Щербатовых, и напрочь лишённое даже электричества пространство для натурных съёмок.

Да, жизнь на Украине, особенно с 2014 года, очень напоминает эту оперетту. Но в том-то и дело, что кроме уголовщины и самозванства, в ней присутствует ещё и кровь. И в зале Верховной Рады вполне на месте такой диалог:

– Я до войны имел много специальностей, за что и состоял на особом учёте у Одесском уголовном розыске. А кем ты был в мирное время?

– А я служил в полиции. Не бойся, мы своих не трогаем.

И Грициана с отцом, и Попандопуло, и Нечипора с Яшкой мы каждый день видим на экранах украинских телеканалов и прекрасно понимаем, что, в отличие от кино, они никуда не деваются.

Вместо послесловия

Дорогой мой читатель!

Вот мы и подошли к концу нашей книги, познакомившись с теми фигурами, без которых украинство понять невозможно. И пусть вам они покажутся глубоко провинциальными. Ведь говорил же покойный Иван Плющ: «Наша идеология – провинцинационализм», в который невозможно, по его же мнению, «впихнуть невпихуемое».

Ещё раз напомню, что это – не фундаментальный научный труд, а краткий популярный обзор того и тех, благодаря которым на этой территории люди такие, какие они есть. Мы с вами просто чертим мелком круг, подобно гоголевскому Хоме Бруту. Он защищает от всякой чертовщины в краю «пропавших грамот» и «заколдованных мест».

Так что просвещайтесь и защищайтесь. Вий где-то близко, и его нужно знать в лицо.

Content

Дмитрий Губин
Путь Вия. Из Малороссии на Украину

Часть первая Как малороссы империю создавали

Как Петр Первый «украинизировал» русскую церковь

Патриарх как обуза царю

Как малороссы подчинили московскую патриархию

«Духовный регламент» и его последствия

Феофан Прокопович: малоросс, формировавший государственные институты Российской империи

Иван Зарудный: «мазепинское» барокко на московский лад

Малороссийское барокко становится «мазепинским»

Меншикова башня

Наблюдающий за иконописанием и торжествами

Фельдмаршал, который «пел с придворными дьячками»

Часть вторая Старосветские помещики и их наследство

«Не пахал – не мужик». Как малороссийская элита относилась к закрепощению крестьян

Панские страхи

«Весь способ малороссийским мужикам к свободному переходу пресечь»

Григорий Полетика: «Мужики наши приобрели самоволия»

Василий Капнист: «Да исчезнет и название крестьянства»

Казус Капниста

«Малороссийский Вергилий» и «свинья в ермолке»

От кого произошли древние укры, и кто произошёл от них

Дмитрий Бантыш-Каменский – первый историк Малороссии

Михаил Остроградский: стал академиком, но «остался по характеру тем же хохлом»

Старосветский помещик выходит в мир

Одиссей становится Циклопом

«Сала не хватит!»

Классик зарубежной литературы

Часть третья Кирилл, Мефодий и жлобство

Уманская резня. «Пик освободительной борьбы украинского народа» или этническая чистка?

Предательство со всех сторон

Писатели прославляют

Историки утверждают

Национальная память

«С хама не будет пана». Как лучшие люди России выкупили Тараса Шевченко, и чем он за это отплатил

«Я ридаю, як згадаю…»

«Тяжко-важко в світі жити»

«Цариця-небога»

«С хама не будет пана»

Евгений Гребёнка – автор знаменитого цыганского романса, учивший Шевченко писать стихи

Старший сын

Случайный основоположник

«Очи чёрные»

Пантелеймон Кулиш – создатель украинской «хуторской философии»

Николай Костомаров – русский историк, так и не ставший профессиональным украинцем

Крепостной собственного отца

В губернском городе X

Киев: «стук-стук-стук, я твой друг»

Саратов и Петербург: при делах

Южнорусский элемент

Часть четвёртая Двойная жизнь хлопоманов

Комедия «За двумя зайцами» как энциклопедия современной украинской политики

Украинофил или хлопоман? Как польский шляхтич стал знаменитым украинским историком Володымыром Антоновичем

Происхождение польское, но тёмное

Из панства – в «хлопоманство»

Двойная жизнь статского советника

Марко Кропивницкий – любимый малоросс Александра III

На границе сословий

Одесский актер

Труппа «корифеев»

Национальный социализм Михаила Драгоманова

«Украинцы бранили космополитами»

Среди противоречивой действительности

Эмигрант с особым мнением

Черниговский пророк Михаил Коцюбинский

Часть пятая Укус вурдулака

«Украина – для украинцев!» Как украинские националисты взрывали памятник Пушкину в Харькове

Первой жертвой русской авиации стал повзрослевший украинский националист

Из мещан Киевской губернии?

Дурная болезнь харьковского студента

От моря в небо

Зверь с умолкшими винтами

Почему харьковский профессор русской истории Дмитрий Багалей решил переквалифицироваться в украинцы?

Киевский мещанин

Харьковский профессор

Государственный деятель

«Спящий» или конъюнктурщик?

Автор самой знаменитой украинской мелодии был убит на глазах семьи

Поповский сын любил музыку

«Щедрик» и другие песни

Загадочное убийство в Марковке

Попытка «цивилизованного украинства», или почему у Липинского не получилось

Куда бедному шляхтичу податься?

Шляхта в центре внимания

Идеолог при гетмане

Липинский против национал-рагулизма

Приключения оборотня. Как еврейский мальчик Элияху Баршак работал украинцем

Миф в желто-голубой глазури

Прохиндиада

Украинский оборотень в Париже

Как начиналась украинизация на руинах старой школы

Украинизация на марше

«Поспели вишни в саду у дяди Вани»

Педагогические поэмы большевиков

Часть шестая Заколдованное место

Проскуровский погром. Урок любви к Украине от Владимира Сосюры

Максим Рыльский: польский шляхтич, сочинивший украинскую песню о Сталине

Как становятся украинцами

Из Романовки в Киев

Под дамокловым мечом

Ненамеренная лингвистическая диверсия

Призрак Держоперы и Держдрама, переходящая в трагедию

Соловцов, Синельников и другие

Как любимый тенор государя огорошил Держоперу

«Трактор в поле дыр-дыр-дыр». О самом ненавистном авторе из школьного курса украинской литературы

Ночной кошмар советских школьников

Жизнь по Мальтусу

Глибов, Коцюбинский и другие

«На майдані коло церкви революція іде»

«…ростемо ж ми, гей!»

Григорий Верёвка: создатель знаменитого украинского хора, который теперь «выступает на подпевке у “Квартала 95”»

Потомственный регент церковного хора

Киевский хормейстер

Хор, связанный двумя Верёвками

«Сталин и Мао слушают нас»

Гибель эскадры в степях Украины. «Маленький сталинчик» советской литературы Александр Корнейчук

Не сельское детство

Путь советского писателя

Под редакцией Сталина

Осень патриарха

«Свадьба в Малиновке»: фильм, который попал в яблочко

Психиатр и режиссер

Борьба за оперетту

«При всей публике – такие жестикуляции!»

Вместо послесловия