Михаэлидес Алекс

Безмолвный пациент: комплект из 3 психологических триллеров

Алекс Михаэлидес

Безмолвный пациент

Alex Michaelides

THE SILENT PATIENT

© Alex Michaelides 2019

© Перевод на русский язык, О. Акопян, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Но отчего ж она молчит?

Еврипид «Алкеста»

Пролог

Из дневника Алисии Беренсон

14 июля

Не знаю, зачем я это пишу.

Впрочем, нет, пожалуй, знаю – просто не хочу себе признаваться. Даже не знаю, как назвать мое творение… Дневник? Слишком пафосно. Не то чтобы я собиралась рассказать нечто особенное. Одно дело – дневник Анны Франк[1]. Или дневник Сэмюэла Пипса[2]. Куда мне до них!.. Назвать свою писанину «журналом»? Слишком научно. Тогда придется вести его ежедневно, чего делать совсем не хочется: если это превратится в нудную обязанность, я все брошу.

Может быть, назову это «ничто». Пусть будет просто текст, который я время от времени стану дополнять. Так-то лучше. Стоит дать чему-то название, и вы сразу перестаете видеть картину целиком или понимать, почему это важно. Вы упираетесь в само слово. А ведь название – лишь крошечная часть явления, верхушка айсберга. Лично мне среди слов неуютно. Я всегда мыслю образами, мой стиль самовыражения – картины. Начать писать это я решилась исключительно ради Габриэля.

С недавних пор я затосковала. Причин тому несколько. Я думала, что умело скрываю свое состояние, но он заметил. Конечно, заметил! От Габриэля ничего не скроется. Он спросил, как продвигается работа над картиной. Я ответила, что никак. Габриэль вручил мне бокал вина. Я уселась за столом на кухне, пока он готовил.

Обожаю смотреть, как Габриэль управляется на кухне. Его движения полны изящества: элегантны и собранны, как у балетного танцовщика. Не то что я – у меня все превращается в беспорядок.

– Поговори со мной, – попросил Габриэль.

– Что тут говорить? Иногда я просто застреваю в собственной голове. Ощущение, что я пробираюсь через грязь.

– А ты записывай свои мысли. Начни вести что-то вроде дневника. В этом может быть польза.

– Наверное, ты прав… Надо попробовать.

– Это все рассуждения, дорогая. Просто возьми и сделай.

– Сделаю.

Габриэль продолжал ворчать по этому поводу, но я так и не начала вести записи. И тогда несколько дней спустя он подарил мне небольшую книжечку в черном кожаном переплете с чистыми белыми листами из плотной бумаги. Я провела пальцами по первой странице (бумага оказалась приятная и гладкая на ощупь), заточила карандаш и начала писать.

Естественно, Габриэль оказался прав. Мне уже легче. Перенос мыслей на бумагу – это своего рода отдушина, освобождение; тетрадь – место для выражения себя. Немного похоже на психотерапию. Хоть Габриэль ничего не говорит, я догадываюсь, что он беспокоится о моем состоянии. А если начистоту (думаю, я могу себе это позволить), настоящая причина, по которой я все-таки решилась вести дневник, – желание убедить Габриэля, доказать ему, что со мной все в порядке. Не могу допустить, чтобы он переживал. Не хочу, чтобы волновался, страдал или мучился из-за меня. Я очень люблю Габриэля. Несомненно, он мужчина всей моей жизни. Я люблю его так сильно, так сильно, что это меня пугает.

Иногда мне кажется… Нет. Такое я писать не стану. Здесь будут только позитивные идеи и образы – лишь то, что вдохновляет меня как художника и является толчком для творчества. Тут появятся исключительно радостные, счастливые, нормальные мысли… И никакого безумия.

Часть I

Тому, кто обладает зрением и слухом, ясно, что ни один смертный не способен хранить секреты. Пусть на губах печать молчания, нервно пляшущие пальцы красноречивее слов: тайну предательски выдаст тело.

Зигмунд Фрейд

«Вводные лекции в психоанализ»

1

Алисии Беренсон было тридцать три, когда она убила своего мужа.

Они провели в браке семь лет. Оба связали свою жизнь с искусством – Алисия писала картины, а Габриэль был преуспевающим фотографом в сфере моды. В неподражаемом авторском стиле он запечатлевал полуголых анорексичных девушек в самых странных и невыгодных ракурсах. После смерти Габриэля цена на его работы подскочила до астрономических сумм.

Честно говоря, я назвал бы эти снимки пустыми. Никакого сравнения с лучшими работами Алисии – в них ощущается настоящий дар. Я, конечно, не эксперт в живописи, чтобы сказать, выдержат ли ее картины испытание временем. Жуткий поступок Алисии всегда будет бросать мрачную тень на ее талантливые творения, поэтому в данном случае трудно быть объективным. Кроме того, вы можете обвинить меня в предвзятости. Это мое мнение, и только. Я считаю Алисию гениальной художницей. Помимо безупречной техники рисунка, ее картины обладают совершенно фантастической способностью сразу захватывать все внимание зрителя – прямо-таки брать за горло! – как в тиски.

Габриэля Беренсона убили шесть лет назад. Ему было сорок четыре. Это произошло двадцать пятого августа. То лето выдалось необычайно жарким – возможно, вы помните, столбик термометра порой достигал рекордно высоких отметок. А день убийства Габриэля Беренсона оказался самым жарким за весь год.

В тот роковой день Габриэль проснулся очень рано. В четверть шестого утра к их с Алисией дому на северо-западе Лондона в районе Хэмпстед-Хит подъехала машина, которая повезла его на съемку в Шордич[3]. Габриэль провел целый день на крыше здания, фотографируя моделей для журнала «Вог».

О том, что в это время делала его супруга, известно немного. У Алисии вскоре должна была состояться выставка, и она не успевала закончить одну из картин к открытию. Наиболее вероятно, что в тот день Алисия работала в расположенном в глубине сада летнем домике, который недавно переделала под мастерскую. Съемка затянулась, и водитель привез Габриэля домой около одиннадцати вечера.

Примерно полчаса спустя живущая по соседству Барби Хеллман услышала несколько выстрелов. Она позвонила в полицию, и в 23:35 туда с участка Хаверсток-Хилл был направлен дежурный наряд. Через три минуты полицейские приехали на место вызова.

Входная дверь в дом была открыта настежь, внутри зияла кромешная темнота. Выключатели не работали. Офицеры вошли в холл, а затем проследовали в гостиную. Они пользовались карманными фонариками, освещая комнату прыгающими лучами. Наткнулись на Алисию, стоявшую у камина. Белое платье светилось, как у привидения. Казалось, ее совершенно не заботило присутствие полицейских. Молодая женщина стояла неподвижно, застыв, как вырезанная из куска льда статуя, со странной гримасой испуга на лице, будто столкнулась с невиданным ужасом.

На полу валялась винтовка. Чуть дальше в неоднородных тенях гостиной полицейские обнаружили неподвижно сидевшего на стуле Габриэля, привязанного к стулу; его щиколотки и запястья были крепко связаны прочным шнуром. Поначалу офицеры подумали, что он еще жив. Его голова свесилась набок, словно он был без сознания. Подняв луч фонарика, полицейские увидели, что Габриэль был убит несколькими выстрелами прямо в лицо. Пули навсегда уничтожили его красивые черты, оставив обожженное, черное, кровавое месиво. Стена позади головы убитого была покрыта разлетевшимися фрагментами черепных костей и мозга, клочьями волос – и кровью.

Кровь была повсюду: разбрызгалась на стенах, растеклась темными ручейками вдоль прожилок деревянных половиц. Офицеры полиции пришли к выводу, что кровь принадлежала Габриэлю. Однако ее было слишком много. Внезапно в свете фонаря блеснул какой-то предмет – на полу возле ног Алисии лежал нож. Второй луч высветил кровь, забрызгавшую ее белое платье. Один из офицеров взял Алисию за руки и направил на них фонарь – оба запястья распороли глубокие порезы, свежие и сильно кровоточащие.

Алисия сопротивлялась попыткам остановить кровотечение. Утихомирить ее удалось лишь силами троих полицейских. Спустя всего несколько минут Алисию увезли в Королевскую клиническую больницу. Она рухнула, потеряв сознание по пути. Потеряла много крови, но выжила.

На следующий день в отдельной палате полицейские пытались задавать вопросы в присутствии адвоката Алисии, однако молодая женщина не проронила ни слова. Ее губы были белые, бескровные. Иногда они вроде бы начинали двигаться, но с них не слетело ни звука. Алисия не ответила ни на один вопрос. Она не могла и, видимо, не желала говорить. И никак не среагировала даже на обвинение в убийстве Габриэля. Во время ареста Алисия по-прежнему молчала, не признавая и не отрицая свою вину.

С тех пор Алисия так и не заговорила.

Безмолвие главной подозреваемой превратило убийство Габриэля из обычного преступления на бытовой почве в нечто гораздо большее – в загадочную трагедию, в тайну, которая мгновенно сделалась сенсацией и заняла умы широкой общественности на месяцы.

И все же Алисия сделала одно заявление – посредством картины. Художница начала работу над полотном после того, как ее выписали из больницы и поместили до суда под домашний арест. Кроме того, суд счел необходимым приставить к Алисии сиделку, специализирующуюся на уходе за душевнобольными. По сообщениям сиделки, ее подопечная едва ела, практически не спала и почти безостановочно рисовала.

Обычно проходили недели и даже месяцы перед тем, как Алисия бралась писать новую картину. Она долго топталась на подготовительной стадии – рисовала бесконечные эскизы, создавала и переделывала композицию, пробовала разные варианты цветовых решений и форм, – пока на полотно не ложился последний мазок. Однако в этот раз она резко изменила творческий процесс, завершив полотно всего за нескольких дней.

Для большинства людей этого было достаточно, чтобы осудить ее. Каким надо быть бессердечным человеком, чтобы спокойно вернуться в мастерскую сразу после гибели супруга! И не мучиться угрызениями совести! Алисия Беренсон – хладнокровная убийца!

Возможно. Однако не стоит упускать из виду одну немаловажную деталь: даже если Алисия и убийца, она еще и художник. И тогда все встает на свои места (по крайней мере, для меня). Алисия хватается за кисти и краски и переносит на холст терзающие душу чувства и переживания. Неудивительно, что на сей раз живопись приходит к ней с такой легкостью. Если горе можно назвать «легким»…

Картина представляла собой автопортрет. В левом нижнем углу Алисия нанесла на холст название светло-голубыми греческими буквами.

Всего одно слово: «Алкеста».

2

Алкеста – героиня греческой мифологии. С ней связана одна из самых печальных историй любви. Алкеста добровольно отдала свою жизнь ради супруга, Адмета, согласившись умереть вместо него, поскольку все остальные отказались. Казалось бы, какое отношение трогательная легенда о самопожертвовании имеет к Алисии? Истинное значение намека долгое время оставалось неясным и для меня. Но однажды правда вышла наружу…

Впрочем, я слишком тороплюсь и забегаю вперед. Начну с самого начала, и пусть события говорят сами за себя. Я не стану ничего приукрашивать, менять местами или перевирать. Пусть то, что случилось, предстанет перед вами постепенно, шаг за шагом.

С чего начать? Наверное, мне следовало бы представиться… Но нет, пожалуй, пока останусь в тени. Ведь рассказ не про меня. Главная героиня истории – Алисия Беренсон. Вот и начнем с нее. И с «Алкесты».

Картина, написанная Алисией сразу после убийства Габриэля, – это автопортрет. Художница изобразила себя дома, в своей студии, стоящей у мольберта с кистью. Алисия обнажена. Ее тело прорисовано в мельчайших деталях: по худощавым плечам рассыпались длинные пряди рыжих волос, сквозь бледную кожу просвечивают голубоватые вены, на обоих запястьях свежие шрамы от недавних порезов. В одной руке Алисия держит кисть, зажав ее между пальцами. С кончика кисти капает алая краска – или кровь? Алисия изобразила себя пишущей картину, и тем не менее холст нетронут. Он пуст, как и выражение ее лица. Алисия смотрит на зрителя через плечо, повернув голову назад. Губы разомкнуты, словно в беззвучном крике.

Пока шли судебные заседания, Жан-Феликс Мартен, управляющий небольшой галереей в Сохо, где выставлялись работы Алисии, принял неоднозначное решение показать «Алкесту». Это вызвало осуждение. Одни потом называли его поступок сенсационным, другие – чудовищным. Зато факт, что автор картины находилась в тот момент на скамье подсудимых по обвинению в убийстве собственного мужа, обеспечил галерее Мартена огромные очереди – впервые за всю историю ее существования.

Стоя рядом с другими такими же ценителями искусства, я терпеливо ждал. Над нами ярко горели красные неоновые огни вывески магазина интимных товаров, находящегося по соседству от галереи. Очередь двигалась медленно, люди по одному осторожно заходили внутрь. Оказавшись в самой галерее, посетители, словно под гипнозом, шли в едином направлении, как возбужденная толпа на ярмарочной площадке, пробивающаяся через дом с привидениями. Наконец подошла моя очередь, и передо мной предстала «Алкеста».

Я уставился на картину. Смотрел в глаза Алисии, пытаясь угадать, почему у нее такой взгляд, пытаясь что-то понять, – но ничего не получалось. Портрет «молчал». Алисия безмолвно взирала на меня с холста. Пустая маска – непроницаемая и не поддающаяся прочтению. Как я ни силился, так и не смог определить по выражению лица, виновна она или нет.

Другие решили, что им это удалось.

– Настоящая злодейка, – прошипела женщина, стоявшая позади меня.

– Еще бы, – ответил ей мужчина. – Хладнокровная стерва.

«Ого! Категорично», – пронеслось у меня в голове. Ведь вина Алисии еще не доказана. Но благодаря усилиям желтой прессы общественное мнение было уже сформировано. Журналисты с самого начала повесили на Алисию ярлык злодейки: роковая женщина, «черная вдова», чудовище.

Факты же были просты. Полицейские застали Алисию в доме одну, с телом Габриэля. На винтовке обнаружены только ее отпечатки. Ни у кого не возникло ни малейшего сомнения – мужа застрелила именно Алисия. Зато вопрос, почему она это сделала, оставался без ответа.

Убийство Габриэля активно обсуждали в масс-медиа. В газетах, по телевидению и на радио были выдвинуты самые разные теории на этот счет. Приглашенные специалисты обвиняли, оправдывали, объясняли. Она наверняка должна была стать жертвой бытового насилия со стороны мужа, чтобы ситуация зашла так далеко. Согласно другой теории, убийство – результат неосторожности в ходе сексуальных игр супругов, ведь Габриэля обнаружили со связанными руками и ногами. Кто-то подозревал, что это самое обыкновенное убийство на почве ревности. Скорее всего, Габриэль завел любовницу. Однако на суде брат охарактеризовал убитого как преданного мужа, по-настоящему любящего жену. Тогда, возможно, мотивом послужили деньги? Но Алисия мало что выигрывала в результате смерти мужа. Она была обеспеченной женщиной, унаследовав большое состояние своего отца.

Так и продолжались бесконечные пересуды об убийстве Габриэля и последующем молчании Алисии. Ответы не находились, становилось лишь больше вопросов. Почему она отказывается говорить? И что это значит? А может, она пытается что-то скрыть? Или защитить кого-то? Если да, то кого? И почему?

Помню, я тогда поймал себя на мысли: в то время как все говорили, писали и спорили об Алисии, в эпицентре этого шумного и неистового вихря оставалась пустота – тишина. Вакуум. Загадка. На одном из заседаний судья Алверстоун довольно критично высказался об упорном отказе подсудимой говорить.

– Невиновные люди не стесняются открыто заявить о своей невиновности! – произнес он.

Однако Алисия Беренсон не только продолжала молчать, но и не выказала ни единого признака раскаяния. Из ее глаз не упало ни слезинки – этому факту журналисты придали особенное значение. Ее лицо было неподвижным, холодным, застывшим.

Представитель защиты решил пойти по единственно возможному пути и объявил о частичной вменяемости подсудимой. Он сказал, что проблемы с душевным здоровьем начались у Алисии очень давно, еще в детстве. Основную массу этих сведений судья Алверстоун отклонил как неподтвержденные. Однако под конец заседания профессору Лазарусу Диомидису удалось несколько поколебать категоричность судьи Алверстоуна. Лазарус Диомидис был профессором судебной психиатрии в Королевском колледже, а также занимал должность руководителя клинических исследований в Гроуве – охраняемой психиатрической больнице на севере Лондона. Так вот, он утверждал, что молчание Алисии является красноречивым свидетельством перенесенного сильнейшего стресса и это необходимо учесть при вынесении приговора. Если отставить витиеватые выражения, то фактически профессор высказал то, о чем психиатры очень не любят говорить прямо и открыто, а именно: Алисия душевно больна.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

В конце концов судья Алверстоун объявил, что принимает заявление защиты, и обратился к присяжным, чтобы это обстоятельство было ими учтено.

Было решено перевезти Алисию Беренсон в Гроув – под наблюдение профессора Диомидиса, заявление которого сыграло ключевую роль в решении суда. С другой стороны, если Алисия находилась в здравом уме и ее молчание было лишь умелым притворством, надо признать – хитрость удалась. Алисию приговорили к длительному тюремному заключению, однако в случае восстановления душевного здоровья через несколько лет ее могли бы досрочно освободить. И вот как раз сейчас Алисии бы самое время начинать «выздоравливать», верно? Пробормотать пару слов, сначала невнятно, потом еще и еще… Затем через силу выдавить слова раскаяния…

Ничего подобного! Шли недели, месяцы сменяли друг друга, минуло несколько лет – Алисия по-прежнему хранила молчание. Она не произнесла ни единого слова. Поскольку не последовало никаких откровений, постепенно интерес разочарованных журналистов к Алисии Беренсон иссяк. Для публики она стала очередной строчкой в длинном списке некогда известных преступников. Одной из тех, чьи лица большинство людей еще могут вспомнить, но имя уже забудут.

Большинство людей, однако не все. Некоторых, и меня в том числе, продолжало волновать загадочное дело молчаливой Алисии Беренсон. Как психотерапевт я не сомневаюсь, что во время убийства Габриэля ей пришлось перенести какую-то чудовищную душевную травму. И отказ говорить стал проявлением пережитого глубокого потрясения. Она не сумела свыкнуться с мыслью о совершенном ею убийстве, дрогнула и остановилась, будто сломанный автомобиль. Я мечтал помочь «запустить» ее снова, помочь ей рассказать свою историю, принять лечение и поправиться. Я хотел «починить» ее. Наверное, это прозвучит несколько самонадеянно, но я считал себя исключительно квалифицированным специалистом, способным помочь Алисии Беренсон. Я судебный психотерапевт и частенько имею дело с самыми надломленными и уязвимыми членами общества. И еще: кое-что в истории Алисии задело меня за живое. С самого начала я испытывал к ней искреннее сочувствие. К несчастью, в те дни я работал в Бродмуре[4], и мысли о работе с Алисией так и остались бы лишь мечтами, если бы в дело неожиданно не вмешалась судьба.

Лет через шесть после того, как Алисию поместили в Гроув, там открылась вакансия судебного психотерапевта. Увидев объявление, я сразу понял, что у меня нет выбора. Повинуясь интуиции, я отправил резюме в Гроув.

3

Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

– Что привело вас в психотерапию? – спросила Индира Шарма, буравя меня взглядом поверх массивных очков.

Индира работала в Гроуве консультирующим психотерапевтом. Хотя ей было сильно за пятьдесят, круглое лицо еще сохраняло привлекательность, а в длинных угольно-черных волосах лишь изредка проблескивало серебро. Индира слегка улыбнулась, давая понять, что этот вопрос не из разряда сложных – лишь формальный разогрев перед настоящей беседой.

Я медлил с ответом, физически ощущая на себе пристальные взгляды остальных членов комиссии. Старательно глядя им в глаза, я протараторил заранее приготовленный ответ: милую сказочку про то, как в юности подрабатывал в доме для престарелых и как это разожгло во мне интерес к психологии. Затем – аспирантура по специальности психотерапия, и пошло-поехало.

– Думаю, я просто хотел помогать людям, – пожимая плечами, заключил я.

Что было откровенной чушью.

Нет, я, конечно, хотел помогать людям. Однако это было второй моей целью, особенно когда я начал посещать практические занятия. Настоящая причина, по которой я ввязался в психотерапию, была сугубо эгоистическая. Я хотел помочь самому себе. Уверен, большинство из тех, кто связал свою жизнь с лечением душевнобольных, пришли в профессию примерно так же. Она притягивает нас потому, что мы сами надломлены. И тогда изучение психологии становится попыткой излечить себя. Осознанной или неосознанной попыткой – это уже другой вопрос.

Самый ранний период развития человечества скрыт во тьме веков. Многие думают, что люди возникли из некоего первородного тумана полноценно сформированными личностями, подобно Афродите, вышедшей во всей красе из пены морской. Однако благодаря активно развивающимся исследованиям деятельности головного мозга мы знаем, что это далеко не так.

Мы рождаемся с наполовину сформированным мозгом, который представляет собой скорее комок глины, а не бога-олимпийца. Как сказал психоаналитик Дональд Уинникотт: «Отдельного понятия “младенец” не существует». Развитие человеческой личности происходит не в изоляции, а только в процессе взаимодействия друг с другом. Нас формируют и заканчивают этот процесс невидимые силы, которые мы не запоминаем, – наши родители. Страшновато, правда? Кто знает, каким унижениям и наказаниям мы подвергались в то время, когда память еще не сформировалась? Наша личность уже была сформирована, а мы даже не знали об этом.

Я рос нервным, легко возбудимым и пугливым ребенком. Повышенная тревожность появилась еще до того, как я осознал себя как личность, и совершенно от меня не зависела. Подозреваю, что источник этой психологической неустойчивости крылся в моих отношениях с отцом, рядом с которым я никогда не был в безопасности.

Случавшиеся у отца непредсказуемые, произвольные припадки сильнейшей ярости превращали любую, даже самую благоприятную ситуацию в минное поле. Самая безобидная фраза или выражение малейшего несогласия могли спровоцировать целый ряд «взрывов» агрессии, спастись от которых было невозможно. Стены дома буквально сотрясались от его крика, пока он гнался за мной на второй этаж. Влетев в свою комнату, я проскальзывал подальше под кровать и изо всех сил прижимался к стене. Вдыхал пыльный воздух и молился, чтобы меня поглотила кирпичная кладка и я мог исчезнуть. В следующее мгновение отцовская рука крепко хватала меня и выволакивала из-под кровати, возвращая к реальности. Он срывал с себя ремень и замахивался. Ремень со свистом рассекал воздух, а дальше один за другим на меня сыпались жгучие косые удары, обжигая мне тело. Порка заканчивалась так же внезапно, как и начиналась. Отец отшвыривал меня прочь, и я валился на пол мятой кучей, словно тряпичная кукла, брошенная злым ребенком.

Я никогда не был уверен, что такого сделал, чтобы вызвать весь этот гнев, и заслуживал ли я наказания. Однажды я спросил маму, почему папа так часто на меня злится. В ответ она лишь пожала плечами и грустно проговорила: «Откуда я знаю? Твой отец – законченный псих». Говоря так, мама не шутила. Если б моего отца сейчас обследовал психиатр, то наверняка диагностировал бы у него расстройство личности. Отец страдал от этой болезни всю жизнь, но никто его не лечил. В результате мои детские и юношеские годы прошли в мрачной атмосфере истерии и физического насилия: ругани, слез и битого стекла.

Конечно, были и счастливые моменты. Чаще всего – когда отца не было дома. Помню, как-то зимой он на месяц уехал в командировку в Америку. И на целых тридцать дней дом и сад оказались в нашем с мамой полном распоряжении, без него и его бдительных взглядов. Декабрь в Лондоне выдался снежный, и весь сад скрылся под чистейшим белым покрывалом. Мы с мамой слепили снеговика. Уж не знаю, осознанно или нет, но мы сделали его похожим на отсутствующего главу дома – с огромным животом, двумя черными камешками вместо глаз и парой веточек, напоминавших грозно сдвинутые брови. Я назвал снеговика «Папа», и он действительно здорово смахивал на отца. В довершение иллюзии мы с мамой снабдили снеговика папиными перчатками, шляпой и зонтом. А потом от души бомбардировали его снежками, хихикая, словно расшалившиеся дети.

В ту ночь разыгралась сильная снежная буря. Мама подошла к моей кровати, я притворился, что уже сплю, а потом выскользнул из дома в сад и долго стоял под падающим снегом. Вытянув руки, я ловил падающие снежинки и смотрел, как они медленно тают на кончиках пальцев. Я радовался и грустил одновременно – и, по правде говоря, не мог выразить это словами. Мой словарный запас был слишком мал, чтобы поймать это сетью из слов. Наверное, ловить исчезающие снежинки – это как ловить счастье, когда овладение в итоге ничего тебе не дает. Это напомнило мне, что там, за пределами родительского дома, целый мир: огромный, непередаваемо красивый мир. Мир, который пока для меня недоступен. Снежная ночь в саду вставала перед моим мысленным взором еще много лет. Как если б невзгоды, которыми та жизнь была окружена, заставляли этот миг свободы гореть еще ярче – будто крохотный огонек посреди беспросветного мрака.

Я пришел к выводу, что единственный шанс выжить – побег. И в физическом, и в духовном смысле. Надо убираться отсюда, чем дальше – тем лучше. Только так я смогу быть в безопасности. И вот мне стукнуло восемнадцать, я получил достаточные отметки и стал студентом. Без сожалений простившись с отчим домом в Суррее, я наивно полагал, что вырвался на свободу.

Как же я ошибался! Тогда я еще не знал этого, но было уже поздно: образ отца прочно засел внутри меня. Я внедрил его в себя, спрятав в области бессознательного. Куда бы я ни бежал, я нес его с собой. В голове звучал адский, неумолимый хор из размноженных голосов отца: «Бестолочь! Позор! Ничтожество!»

Во время экзаменационной сессии на первом курсе голоса стали настолько парализующими и громкими, что уже контролировали меня. Обездвиженный этим страхом, я был не в состоянии выйти на улицу, общаться, заводить знакомства. С тем же успехом я мог бы и не уезжать из дома. Я очутился в ловушке, угодил в патовую ситуацию без какой-либо надежды на спасение. Выхода не было.

Неожиданно подвернулось одно решение.

Я ходил из аптеки в аптеку, скупая парацетамол. Брал всего по несколько упаковок за раз, чтобы не вызвать подозрения. Впрочем, я напрасно тревожился. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Наверное, я стал человеком-невидимкой. К слову сказать, именно так я себя и ощущал в то время.

В моей комнате было холодно. Дрожащими, неловкими пальцами я вскрыл упаковки парацетамола и, прикладывая неимоверные усилия, заставил себя проглотить их все. Я добился своего, и постепенно все они, одна за другой, очутились в моем желудке. Затем я улегся в свою узкую неудобную кровать, закрыл глаза и стал ждать смерти… Но она не пришла. Вместо этого нутро мое пронзила жгучая, выворачивающая боль. И тут меня, сложившегося пополам, вывернуло желчью вперемешку с полурастворившимися таблетками. Я лежал в темноте, весь в блевотине, с полыхающим от боли желудком.

Казалось, прошла целая вечность. А потом я кое-что понял: на самом деле я не хотел умирать! Еще нет, ведь я и пожить толком не успел. Эта мысль вселила надежду, призрачную и неопределенную. Это подтолкнуло меня к осознанию, что в одиночку я не справлюсь. Мне нужна была помощь.

И я ее получил. В лице Рут, психотерапевта, к которому меня направила университетская служба консультаций. Рут, седая и пухлая, внешне напоминала милую бабушку. У нее была приятная улыбка, которой хотелось верить. Сначала Рут больше молчала: она слушала, а я говорил. Рассказывал ей про свой дом, про детство, про родителей. В ходе монолога я невольно отметил, что каких бы неприятных деталей ни касался, меня это вообще не задевало. Я был отрезан от эмоций, словно кисть, отрубленная от руки. Я говорил о болезненных воспоминаниях и суицидальных порывах, но при этом ничего не ощущал.

В какой-то момент я посмотрел на Рут и с удивлением заметил, что у нее в глазах стоят слезы. Возможно, то, что я сейчас скажу, трудно понять, но это были не ее слезы, а мои. Тогда я, конечно, не понял этого. Но именно так и работает психотерапия. Пациент перекладывает свои невыносимые переживания на психотерапевта. Врач принимает на свои плечи бремя того, что пациент боится ощущать, и переживает эти моменты вместо него. А потом, буквально по чайной ложечке, психотерапевт начинает возвращать пациенту его же чувства. И Рут потихонечку возвращала их мне.

Наши встречи длились несколько лет. Я и Рут. Она оставалась постоянной величиной в моей жизни. С помощью Рут я усвоил новый тип отношений с другим человеком: основанный на взаимном уважении, честности и доброте, а не на взаимных упреках, злобе и насилии. Медленно, но верно я начал по-другому воспринимать себя. Я уже не чувствовал себя таким опустошенным. Я стал испытывать больше эмоций. И почти перестал бояться. Ненавистный хор все это время жил в моей голове, однако теперь я мог противопоставить ему голос Рут и постепенно стал меньше обращать на это внимания. И тогда жуткие голоса стали затихать, а порой и совсем пропадали. В такие моменты на меня снисходило невероятное умиротворение, почти счастье.

Сеансы психотерапии в прямом смысле спасли мне жизнь. И, что более важно, сделали ее лучше. Лечение с помощью беседы оказало на меня самое глубокое влияние. Фактически сеансы психотерапии определили мой дальнейший путь. Я увидел свое призвание.

По окончании университета я стал обучаться психотерапии в Лондоне, параллельно продолжая ходить к Рут. Она поддержала и ободрила меня, хотя и не преминула предостеречь, чтобы у меня не было заблуждений относительно выбранного пути. «Это не прогулка по парку», – сказала Рут. Действительно, работа с пациентами, копание в их «грязном белье» – такую работу язык не повернется назвать приятной.

Помню свой первый визит в психиатрическую лечебницу для преступников. Не успел я толком начать беседу, как мой пациент спустил штаны, присел прямо напротив меня и опорожнил кишечник. Просто уселся и навалил вонючую кучу. Потом было еще много случаев, не таких тошнотворных, но не менее драматичных – спонтанные и неудачные попытки убить себя или нанести себе травму, неконтролируемая истерия и горе. Возникало ощущение, что это больше, чем я могу вынести. Тем не менее каким-то волшебным образом мои внутренние резервы все не истощались. Постепенно мне стало легче.

Удивительно, как человек может привыкнуть к специфическому миру психиатрической лечебницы. Со временем перестает пугать сумасшествие, причем не только чужое, но и собственное. Уверен, все мы чокнутые, только каждый по-своему.

Вот почему – и как – я на самом деле связан с Алисией Беренсон. Я – один из тех, кому повезло. Благодаря грамотному и достаточно раннему вмешательству психотерапевта я сумел отойти от того края, за которым начинается мрак безумия. Я понимал, что все могло сложиться иначе: я мог сойти с ума и прозябать в закрытом спецучреждении, как Алисия Беренсон. И лишь по божьей милости мы с ней по разные стороны баррикад…

Естественно, я не мог сказать ничего из этого Индире Шарме в ответ на вопрос, почему выбрал профессию психотерапевта. В конце концов, это было собеседование при приеме на работу, и я прекрасно знал правила игры.

– А вообще, – произнес я вслух, – вне зависимости от причины, по которой человек пришел в профессию, настоящим психотерапевтом можно стать лишь благодаря практике.

– Вы совершенно правы, – понимающе закивала Индира. – Верно подмечено.

Собеседование прошло успешно. По словам Индиры, годы работы в Бродмуре дали мне хорошую профессиональную закалку, которая доказывает, что я способен справляться с действительно сложными случаями. По окончании собеседования мне предложили это место, и я согласился.

Месяц спустя я отправился в Гроув.

4

Я прибыл холодным январским утром. Голые деревья вдоль подъездной дороги напоминали скелеты, небо заволокли белые, тяжелые тучи, готовые разразиться снегом. Стоя у пропускного пункта, я достал из кармана сигареты. Я не курил больше недели, твердо пообещав себе, что в этот раз брошу навсегда. Но сейчас почему-то сдался. Зажег сигарету, раздраженный на самого себя. Среди психотерапевтов принято считать, что курение – это пристрастие, с которым должен уметь справляться любой хороший специалист. Чтобы от меня не несло табаком, я забросил в рот пару мятных подушечек и разжевывал их, пока курил.

Я прыгал с ноги на ногу и зябко ежился – больше от волнения, чем от холода. Меня внезапно одолели сомнения. Мой коллега из Бродмура заявил без обиняков, что я совершаю большую ошибку. Намекнул, чтобы я не обольщался насчет головокружительной карьеры в Гроуве: об этом заведении в целом и о профессоре Диомидисе в частности ходят неоднозначные слухи.

– Говорят, он не признает никаких канонов. Очень большое значение придает терапии в группе. Одно время даже работал с Фуксом[5]. В восьмидесятые руководил сообществом альтернативных психотерапевтов в Хартфордшире. Денег с таким подходом особо не заработаешь, особенно сейчас. – Тут мой коллега ненадолго замолчал, прикидывая, стоит ли продолжать, потом все же добавил почти шепотом: – Пойми, Тео, я тебя не запугиваю, но есть информация, что в Гроуве намечаются серьезные сокращения. Через шесть месяцев тебя могут запросто лишить места. Подумай хорошенько, стоит ли игра свеч?

Я сделал вид, что задумался (исключительно из вежливости), и через пару мгновений ответил:

– Стоит. Я уверен.

– Загубишь ты себе карьеру… Но если ты уже все для себя решил… – произнес мой коллега, сокрушенно качая головой.

Я не стал откровенничать по поводу моей заветной мечты излечить Алисию Беренсон. Конечно, я мог бы сформулировать свой план в понятных коллеге терминах: например, что столь трудный случай обязательно выльется потом в книгу или научный труд. Впрочем, он все равно повторил бы, что я совершаю ошибку. Возможно, коллега прав… Вскоре все выяснится!

Я затушил окурок, заставил себя успокоиться и шагнул на проходную. Гроув располагался в самом старом крыле больницы Эджвер. Изначально это было викторианское здание из красного кирпича. Затем оно стало постепенно обрастать огромными уродливыми пристройками. В глубине этого комплекса и находился Гроув.

Единственным, что указывало на то, какие страшные пациенты содержались в его стенах, были многочисленные камеры, торчавшие на заборе, словно глазеющие хищные птицы. Вестибюль, где располагалась стойка регистратуры, постарались сделать уютным. Там стояли большие синие диваны, на стенах висели неловкие, будто детские, рисунки, выполненные пациентами. Здесь Гроув напоминал скорее детский сад, чем надежно охраняемую психиатрическую больницу для преступников.

Вскоре ко мне подошел высокий человек и с улыбкой протянул руку.

– Здравствуйте! Я – Юрий, старший медбрат. Добро пожаловать в Гроув! К сожалению, в роли встречающей делегации только я, – пошутил он.

Юрий отличался приятной внешностью и крепким телосложением. На вид я дал бы ему около сорока лет. У него были темные волосы, над краем воротничка виднелась часть татуировки – вьющийся вверх по шее этнический узор. От Юрия пахло табаком и приторным лосьоном после бритья. Несмотря на проскальзывающий в речи легкий акцент, английский старшего медбрата был безупречен.

– Я переехал сюда из Латвии семь лет назад, – рассказывал он. – Сначала ни одного слова по-английски не знал. А через год уже говорил и понимал без проблем.

– Ничего себе!

– Английский выучить легко. Попробовали бы вы освоить латышский! – Юрий рассмеялся и, сняв с пояса кольцо со звякающими друг о друга ключами, вручил мне. – Ключи от одиночных палат, а вот коды доступа к отделениям.

– Ого! В Бродмуре все было скромнее.

– Недавно нам пришлось серьезно повысить уровень защиты. С тех пор как сюда перевели Стефани…

– А кто такая Стефани?

Вместо ответа Юрий кивком указал на женщину, появившуюся из двери позади стойки регистрации. В чертах ее лица угадывалось карибское происхождение. Лет сорока пяти, безупречное боб-каре.

– Стефани Кларк, управляющая в Гроуве, – сухо улыбнувшись, представилась женщина.

Ее рукопожатие оказалось крепче и решительнее, чем у Юрия, и гораздо менее радушным.

– Как управляющая я уделяю первостепенное внимание безопасности, – заявила Стефани. – Это касается и пациентов, и персонала. Если вам не обеспечена должная безопасность, значит, она не обеспечена и пациентам. – Она выдала мне небольшое устройство (сигнализацию, на случай нападения). – Всегда держите под рукой: не нужно просто оставлять это в кабинете.

Я с трудом поборол в себе желание произнести «слушаюсь, мэм!». С этой Стефани лучше не ссориться, иначе проблем не избежать. Я всегда придерживался подобной тактики со строгими начальницами: не спорил, не высовывался, и все было прекрасно.

– Приятно с вами познакомиться, – с улыбкой произнес я.

Стефани кивнула, но не улыбнулась в ответ:

– Юрий вас проводит.

Затем она развернулась и, больше не взглянув на меня, ушла.

– Пойдемте, – позвал Юрий.

И я последовал за ним к массивной стальной двери, ведущей в само отделение. Тут же рядом с металлодетектором дежурил охранник.

– Думаю, вас учить не надо, – произнес Юрий. – Никаких острых предметов, ничего, что может быть использовано как оружие.

– Зажигалки тоже нельзя, – добавил охранник, выуживая ее у меня из кармана и глядя с осуждением.

– Прошу прощения, совсем забыл! – извинился я.

– Я провожу вас в кабинет. – Юрий жестом пригласил следовать за ним. – Сейчас все на общем собрании, поэтому так тихо.

– Я могу к ним присоединиться? – спросил я.

– Не хотите сначала устроиться в кабинете? – изумился Юрий.

– До кабинета я могу дойти и потом. Вас не затруднит проводить меня на собрание?

– Как скажете. – Юрий пожал плечами. – Тогда нам сюда.

И мы пошли по длинным коридорам, отделенным друг от друга запертыми дверьми. Ритмично закрывались двери, лязгали и уезжали в пазы при открытии мощные штыри, поворачивались в замках ключи. Мы продвигались вперед с черепашьей скоростью.

Судя по виду коридоров, ремонт здесь не проводили уже несколько лет: краска на стенах облупилась, помещения пропитались слабым затхлым запахом плесени и разложения.

– Мы пришли, – проговорил Юрий, останавливаясь перед одной из закрытых дверей. – Заходите.

– Благодарю.

Пару мгновений я собирался с мыслями, а потом открыл дверь и шагнул внутрь.

5

Собрание проходило в длинной комнате с высокими зарешеченными окнами, выходившими на глухую кирпичную стену. Пахло кофе и неизменным лосьоном Юрия. Примерно тридцать человек сидели по кругу. Почти все держали в руках картонные стаканчики с чаем или кофе и, позевывая, с трудом отгоняли утреннюю дремоту. Те, кто уже допил, возились со своими пустыми стаканчиками – бесцельно вертели их в руках, мяли, плющили или рвали на кусочки.

Собрание проводилось один или два раза каждый день и представляло собой нечто среднее между административным совещанием и сеансом групповой психотерапии. На повестке дня обсуждались насущные вопросы, касающиеся больницы в целом и лечения конкретных пациентов в частности. Это была, говоря словами профессора Диомидиса, попытка вовлечь пациентов в собственное лечение и побудить их нести ответственность за свое состояние. Не стоит и говорить, что этот метод не всегда работал.

Прошлое Диомидиса, связанное с сеансами групповой терапии, означало, что он любил проводить разного рода собрания и особенно поощрял совместную работу. Видимо, Диомидису нравилось выступать перед аудиторией. В этом он напоминал театрального импресарио. Профессор поднялся со своего места и шагнул мне навстречу с распростертыми объятиями.

– Тео! Вот и вы! Добро пожаловать!

Диомидис говорил с едва уловимым греческим акцентом, который почти исчез за те тридцать лет, что он прожил в Англии. Статный, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, в этой энергичной, озорной манере он выглядел моложе и больше напоминал легкомысленного дядюшку, чем психотерапевта. Однако это не означало, что Диомидис не уделял должного внимания пациентам. Напротив, утром он приезжал в Гроув первым, еще до прихода уборщиц, и засиживался допоздна, после того как на дежурство заступала вечерняя смена, а то и ночевал у себя в кабинете на кушетке. Дважды разведенный профессор шутил, что самым удачным оказался третий брак, когда он связал свою жизнь с Гроувом.

– Присаживайтесь! – Глядя на меня, Диомидис махнул рукой на свободный стул рядом со своим. – Сюда-сюда-сюда!

После того как я уселся, он с некоторым пафосом произнес:

– Позвольте представить нашего нового психотерапевта! Его зовут Тео Фабер. Давайте поприветствуем нового члена нашей небольшой, но дружной семьи!

Пока Диомидис говорил, я скользил глазами по сидящим вокруг людям, выискивая Алисию. Увы, ее нигде не было. В отличие от профессора Диомидиса, одетого в безупречный костюм и галстук, остальные предпочли менее формальные рубашки с коротким рукавом или просто футболки. Было сложно сказать, где тут персонал, а где больные.

Вскоре обнаружилась пара знакомых лиц. Например, Кристиан, которого я знал по Бродмуру: темная борода, сломанный нос (парень увлекается регби), красивые, хоть и немного устрашающие черты лица. Он ушел из Бродмура вскоре после моего поступления на работу. Помню, Кристиан мне не особо понравился; впрочем, я толком ничего о нем не знал, потому что мы практически не работали вместе. Далее я заметил Индиру, которая проводила собеседование. Она улыбнулась мне, и я слегка приободрился – это было единственное дружелюбное лицо здесь.

Больные смотрели на меня с откровенным подозрением, что вполне понятно. Каждому пришлось пережить насилие: физическое, моральное или сексуальное. Пройдет еще много времени, прежде чем они научатся мне доверять. А кто-то так и не сумеет. Среди пациентов оказались только женщины – с грубоватыми морщинистыми лицами, у некоторых виднелись шрамы. У каждой из них была тяжелая жизнь. Страдания от всевозможных ужасов надломили их душевное здоровье, толкнув в чудовищный мир психического заболевания. Их пути отображались на лицах, что невозможно было не заметить.

Но где же Алисия Беренсон? Я еще раз безуспешно пробежался взглядом по лицам. И вдруг осознал, что смотрю прямо на нее: Алисия сидела напротив меня, с противоположной стороны круга! Я не видел женщину, потому что она была невидимой. Без сомнений, ее сильно накачали седативными препаратами. Тяжело развалившись на стуле, Алисия держала в трясущейся руке стаканчик с чаем. Жидкость тонкой струйкой стекала на пол. Я едва удержался, чтобы не подойти и не поправить стаканчик. Она была настолько не здесь, что не заметила бы, если б я это сделал.

Я не ожидал, что Алисия окажется в столь плачевном состоянии. Немногое сейчас напоминало в ней ту красивую женщину, которую я помнил: глубокие синие глаза, идеальные пропорции лица. Сейчас Алисия страшно исхудала, выглядела неухоженной. Роскошная рыжая шевелюра превратилась в грязное слипшееся месиво вокруг плеч. Ногти на руках были сгрызены, местами до мяса. На обоих запястьях белели старые шрамы от порезов – эти отметины Алисия правдиво изобразила в своей «Алкесте». Ее пальцы дрожали не переставая – явный побочный эффект, возникший на фоне приема сильных наркотических препаратов вроде «Рисперидона» или других тяжелых антипсихотических средств. В уголках приоткрытого рта блестела слюна – неконтролируемое слюноотделение, к несчастью, еще один побочный эффект подобного лечения.

Неожиданно я поймал на себе взгляд профессора Диомидиса. Пришлось прекратить рассматривать Алисию и повернуться к нему.

– Расскажите про себя, Тео. Буквально пару слов. Думаю, у вас это получится лучше, чем у меня, – произнес профессор.

– Большое спасибо. – Я кивнул. – Вряд ли смогу что-нибудь добавить к уже сказанному, пожалуй, кроме одного: я очень рад, что работаю здесь. Волнуюсь и немного нервничаю, но полон надежд. И очень хочу познакомиться с каждым из вас поближе, особенно с пациентами. Я…

Внезапно мою речь прервал громкий звук распахнутой двери. В первое мгновение я подумал, что у меня начались галлюцинации. В комнату ворвалась исполинского роста женщина с двумя деревянными копьями, шипастыми на концах. Она подняла копья над головой, а потом швырнула в нас. Одна из больных закрыла лицо руками и закричала.

Я был почти уверен, что шипы проткнут нас насквозь – но они грохнулись на пол прямо посреди нашего круга. И только теперь увидел, что это вовсе не шипы, а бильярдный кий, сломанный пополам. Эта крупная пациентка, темноволосая, по всей видимости турчанка, закричала:

– Как же меня это бесит! Кий сломан уже неделю, а нового так и нет ни хрена!

– Ну что за выражения, Элиф! – одернул великаншу Диомидис. – Я не стану обсуждать эту претензию, пока не решу, стоит ли допускать вас до участия в собрании, учитывая то, с каким опозданием вы сюда явились! – Профессор эффектно тряхнул шевелюрой и повернулся ко мне: – А вы что думаете, Тео?

Я не сразу нашелся, что ответить.

– Полагаю, важно уважать друг друга и приходить на собрание ко времени… – начал было я.

– Как ты, что ли? – раздался мужской голос.

Я повернулся в ту сторону и увидел, что ко мне обращается Кристиан. Он засмеялся, довольный собственной шуткой. Я выдавил натужную улыбку, снова посмотрел на Элиф и произнес:

– Он совершенно прав. Я сегодня тоже опоздал. Это станет уроком нам обоим.

– Что за хрень?! – пробасила великанша. – Ты вообще кто?

– Элиф, ну вот опять! – укоряюще произнес профессор. – Вы же не хотите попасть в черный список? Присядьте, пожалуйста.

Однако Элиф продолжала стоять.

– А что по поводу кия?

Вопрос она адресовала профессору Диомидису, но тот перевел взгляд на меня, приглашая ответить.

– Элиф, я вижу, вы очень расстроены из-за сломанного кия, – проговорил я. – Наверняка тот, кто его сломал, был сильно не в духе. Это приводит нас к вопросу: как мы все здесь поступаем, когда сталкиваемся с агрессией? Давайте задержимся на этом и обсудим ситуацию вместе. Садитесь!

Элиф раздраженно закатила глаза, но тем не менее уселась на стул. Индира с довольным видом едва заметно кивнула мне. И мы завели разговор о гневе, стараясь втянуть пациентов в дискуссию, чтобы они рассказали о своих приступах агрессии. По-моему, у нас с Индирой получалось неплохо. Я чувствовал взгляд профессора Диомидиса, оценивающего мое маленькое представление. Он выглядел довольным.

Я случайно бросил взгляд на Алисию и с удивлением обнаружил, что та смотрит на меня (или, по крайней мере, в мою сторону). У нее было такое выражение лица, как будто она изо всех сил пытается сфокусироваться и наконец увидеть что-то сквозь неясный туман. Если б сейчас мне сказали, что эта траченая оболочка когда-то была той самой блестящей Алисией Беренсон, которую ранее называли ослепительной, яркой и жизнерадостной, я бы просто не поверил. В тот момент я окончательно понял, что переход в Гроув был верным решением. Последние сомнения исчезли. Я вознамерился любой ценой добиться того, чтобы Алисия Беренсон стала моей пациенткой. Времени почти не оставалось: она ушла, ее личность безвозвратно угасла. И я был намерен отыскать ее.

6

Кабинет профессора Диомидиса находился в самом обветшалом крыле здания. По углам коридора висела паутина, работала лишь пара лампочек. Я постучал в дверь кабинета, и после секундной паузы оттуда донеслось: «Войдите!»

Я повернул ручку, отворил скрипнувшую дверь и в следующее мгновение с изумлением потянул носом воздух. Здесь не улавливалось характерных для больницы едких ноток хлорки и лекарств. Как ни странно, в кабинете пахло почти как в оркестровой яме – деревом, струнами и смычками, мебельной полировкой и воском. Пару секунд глаза привыкали к полумраку, а потом я разглядел у стены небольшое пианино. Странный для психиатрической лечебницы предмет. В тени приютились примерно два десятка нотных пюпитров, на одном из столов громоздилась стопка нот – эта хрупкая на вид конструкция высилась чуть ли не до потолка. На другом лежала скрипка, а возле нее – гобой и флейта. Чуть поодаль располагалась арфа, огромная штука с красивой деревянной рамой и душем из струн. Я застыл на месте в полном замешательстве.

– Вас так удивили музыкальные инструменты? – рассмеялся сидевший за рабочим столом профессор Диомидис.

– Они ваши?

– Да. Музыка – мое увлечение. Хотя нет, вру, моя страсть! – Для пущего эффекта профессор поднял вверх указательный палец.

У Диомидиса была занятная манера говорить: его энергичная речь сопровождалась потрясающе богатой жестикуляцией, он подчеркивал фразы, словно дирижировал невидимым оркестром.

– Я руковожу любительской музыкальной группой. В наш коллектив могут вступать все, кто пожелает: и персонал, и пациенты. Я считаю музыку одним из сильнейших терапевтических средств. – Тут профессор сделал паузу и продекламировал немного нараспев: – «Лишь музыка способна дать покой встревоженной душе…»[6] Вы согласны?

– Конечно.

– Владеете? – спросил Диомидис, прищурясь.

– Простите, чем именно? – непонимающе переспросил я.

– Игрой на каком-нибудь музыкальном инструменте. Хоть треугольником…

– Боюсь, у меня нет способностей. – Я покачал головой. – Единственный имеющий отношение к музыке инструмент, который я освоил еще в школе, – это магнитофон.

– Значит, вы сумеете читать ноты? Вы бы нас просто спасли… Выбирайте любой инструмент. Я научу!

– Увы, у меня не хватит терпения, – улыбнулся я, покачав головой.

– Отказываетесь? Кстати, терпение – главная добродетель хорошего психотерапевта! В юности я никак не мог решить, кем стать: музыкантом, священником или врачом. Теперь я совмещаю все три профессии. – Профессор засмеялся.

– Похоже на то.

– Между прочим, когда вас принимали на работу, мой голос оказался решающим, – проговорил Диомидис, резко сменив тему. – Я очень активно высказался в вашу пользу. Знаете почему? Я что-то увидел в вас, Тео… Вы напомнили молодого меня. Судьба – штука непредсказуемая, вдруг через несколько лет вы займете в Гроуве пост руководителя? – Он выдержал эффектную паузу, а потом добавил: – Если, конечно, больницу к тому времени не закроют.

– Думаете, могут?

– Пациентов слишком мало, персонала слишком много. Мы сейчас работаем в плотном контакте с управляющей компанией: пытаемся понять, можно ли увеличить рентабельность Гроува. За нами постоянно следят, наблюдают, иными словами – шпионят. Вы спросите: как вообще можно заниматься лечением в таких условиях? Выражаясь словами Уинникотта, «нельзя заниматься терапией в горящем здании». – Профессор Диомидис покачал головой – и вдруг стал выглядеть на свой возраст, истощенным и уставшим. – По-моему, Стефани Кларк в сговоре с управляющей компанией, – прошептал он заговорщическим тоном. – В конце концов, они ей платят. Присмотритесь к Стефани повнимательнее и сами все увидите.

В тот момент мне показалось, что в словах профессора проскальзывают параноидальные нотки. Впрочем, его реакция была объяснима. Опасаясь сказать что-то не то, я тактично промолчал.

А потом вдруг сболтнул ни с того ни с сего:

– Я бы хотел спросить у вас об одной пациентке. Ее зовут Алисия.

– Алисия Беренсон? – Диомидис несколько напрягся. – Слушаю.

– Скажите, какие лечебные процедуры с ней проводятся? У нее индивидуальная программа?

– Нет.

– Есть какая-то особая причина?

– Пробовали, потом отменили.

– Почему? Кто работал с Алисией? Индира?

– Нет. – Диомидис отрицательно покачал головой. – Алисией занимался лично я.

– И что случилось?

Профессор пожал плечами.

– Она отказалась приходить ко мне в кабинет, и тогда я попробовал перенести сеансы прямо в палату. Увы, Алисия просто сидела на кровати, молча глядя в окно. Она не произнесла ни слова. Ни разу даже не взглянула на меня! – Диомидис раздраженно взмахнул руками. – В итоге я понял, что впустую трачу время.

– Наверное, вы правы. – Я кивнул. – Я подумал, что, возможно, мой перевод сюда…

– Продолжайте! – Диомидис пристально смотрел на меня.

– Существует вероятность, чисто теоретическая, что Алисия воспринимала вас в качестве представителя местной власти, к тому же наделенного карательной функцией. Не знаю, как складывались ее отношения с отцом, но…

Профессор слушал со снисходительной улыбкой, словно я рассказывал какой-то анекдот и вот-вот должен был настать самый смешной момент.

– Вы считаете, что Алисия могла бы пойти на контакт с человеком более молодого возраста? Дайте-ка угадаю… – Диомидис хитро прищурился. – Ей нужен кто-то вроде вас? Думаете, что сумеете помочь Алисии, Тео? Спасти бедняжку? Добиться, чтобы она заговорила?

– Насчет спасения не уверен, но хотел бы помочь ей. Я хотел бы попытаться.

– Вы не первый. – Ситуация явно забавляла Диомидиса. – Я и сам искренне верил, что смогу излечить ее. Мой мальчик, Алисия – молчаливая сирена, которая заманивает нас к скалам, где наша уверенность в собственном высоком профессионализме разбивается в щепки. Алисия преподала мне ценный урок, заставив принять поражение. Вероятно, вам тоже стоит вкусить этот горький плод.

– Только в случае поражения! – дерзко ответил я.

Профессор перестал улыбаться, и на его лице появилось загадочное выражение. Он помолчал немного, а потом решительно произнес:

– Вот и посмотрим. Для начала вам нужно познакомиться с Алисией. Вас ей еще не представляли?

– Пока нет.

– Обратитесь к Юрию, он организует встречу. И обязательно доложите потом о результатах.

– Хорошо. Так и сделаю, – сказал я, стараясь не выдать охватившего меня радостного волнения.

7

Сеансы терапии проводились в маленькой комнате, узеньком прямоугольнике, как тюремная камера или жилище бедняка. Окно было закрыто и зарешечено. Единственным притягивающим взгляд пятном была яркая розовая коробочка с салфетками, стоящая на столе. Скорее всего, ее туда поместила Индира. Не могу представить Кристиана, протягивающего пациенту салфетку.

Я уселся на одно из двух обшарпанных кресел с выцветшей обивкой. Время шло. Алисия не появлялась. Может, она и не собирается приходить? Не желает меня видеть? Имеет на это право.

Пребывая в нетерпении и тревоге и даже нервничая, я вскочил с кресла и уставился в зарешеченное окно. Тремя этажами ниже виднелся двор размером с теннисный корт, обнесенный по периметру высокой стеной из красного кирпича. Слишком высокой, чтобы на нее можно было забраться, хотя, уверен, попытки побегов все же случались. Каждый день после обеда пациенты полчаса толпились в тесном дворе – на свежем воздухе. Причем желания самих пациентов не учитывались. И в такую морозную погоду я понимал, почему многие отказывались. Одни стояли поодиночке, что-то бормоча себе под нос; другие, словно зомби, бесцельно бродили туда-сюда, никуда толком не направляясь; третьи собирались в группки, дискутировали, общались, курили. До меня доносились голоса, выкрики и экзальтированный смех пациентов.

Алисию я разглядел не сразу. Она стояла в одиночестве у дальней стены – застыла без движения, будто статуя. Я заметил, что к ней направляется Юрий. Он обратился к дежурившей неподалеку медсестре. Та кивнула, и Юрий пошел к Алисии, медленно, осторожно, словно приближался к дикому животному.

Я попросил его позвать Алисию ко мне, просто сообщив, что ее хочет видеть новый психотерапевт. И особенно подчеркнул, что приглашение должно звучать как просьба, а не как приказ. Юрий говорил, Алисия безучастно стояла. Ни единым жестом она не дала понять, что восприняла или хотя бы услышала его слова. Юрий некоторое время постоял возле Алисии, затем развернулся и пошел обратно.

«Вот и всё! Она не придет, – подумал я тогда. – На что я, черт возьми, надеялся?! Перевод сюда был тратой времени». И тут, к моему изумлению, Алисия сделала шаг в сторону Юрия. Пошатываясь и слегка подволакивая ноги, она последовала за ним через весь двор, и вскоре обе фигуры скрылись в стенах лечебницы.

Итак, Алисия придет! Я постарался взять себя в руки и расслабиться. Усилием воли приглушил хор из голосов моего отца, кричавший, что я не подхожу для этой работы, что я ничтожество и жалкий обманщик. «Заткнитесь! – мысленно приказал я. – Заткнитесь, кому говорю!»

Через пару минут раздался негромкий стук в дверь.

– Войдите! – отозвался я.

Дверь отворилась. В коридоре стояли Алисия и Юрий. Я попытался заглянуть ей в глаза, но Алисия смотрела себе под ноги.

– Пришла, – гордо сообщил Юрий.

– Да, вижу. Благодарю вас, – ответил я. – Здравствуйте, Алисия!

Она никак не среагировала.

– Зайдете? – спросил я.

Юрий склонился к Алисии, будто собираясь подтолкнуть ее, однако вместо этого лишь тихо проговорил:

– Не бойся, милая. Заходи и садись.

Пару секунд Алисия колебалась, а потом, взглянув на Юрия, медленно и неуверенно вошла в комнату. Тихо, как кот, опустилась в кресло и положила дрожащие руки на колени.

Я протянул руку, чтобы закрыть дверь, однако Юрий не тронулся с места.

– Дальше я справлюсь сам, – едва слышно сказал ему я.

– Но я не имею права… И потом, профессор сказал… – встревоженно начал Юрий.

– Под мою полную ответственность. Поверьте, все в порядке. – Я незаметно показал ему брелок с кнопкой сигнализации на случай атаки. – Брелок со мной, впрочем, защита не понадобится.

Я взглянул на пациентку. Едва ли она вообще меня слышала.

– Если что, я за дверью, – произнес он, явно не разделяя моего энтузиазма.

– Это лишнее, но все равно спасибо.

Наконец Юрий удалился. Я закрыл дверь, выложил брелок на стол и сел в кресло напротив Алисии. Она по-прежнему глядела вниз. Я смотрел на ее пустое, застывшее лицо и сгорал от желания узнать, что же скрывается под маской дурмана от лекарств.

– Спасибо, что согласились прийти на встречу, – произнес я вслух.

Не рассчитывая услышать ответ, тем не менее сделал паузу. Через несколько мгновений продолжил:

– Так получилось, что я о вас знаю больше, чем вы обо мне. Я много о вас наслышан. Как о художнице, разумеется. Я поклонник вашего творчества.

Никакой реакции.

– Я попросил у профессора Диомидиса разрешения увидеться с вами, и он позволил организовать эту встречу, – сказал я. – Спасибо, что пришли.

Я помолчал в ожидании какого-либо знака со стороны Алисии – может, она прищурится, кивнет или нахмурит брови… Ничего. Я попытался представить, о чем она сейчас думает. Возможно, Алисию так накачали препаратами, что она вообще не в состоянии думать. Вспомнилась Рут. Интересно, что бы она предприняла на моем месте? Рут говорила, что в личности каждого человека кроются два начала: хорошее и плохое. Здоровый рассудок способен выдерживать эту двойственность и жонглировать хорошим и плохим одновременно. Суть психической болезни в нарушении этого баланса – мы теряем контакт с нежелательными (плохими) частями своего «я».

Для того чтобы вылечить Алисию, надо отыскать те фрагменты себя, которые она заперла где-то глубоко внутри, за границей своего сознания. А затем точечно связать элементы ландшафта ее психического «я». И только потом станет ясен контекст ужасающих событий той роковой ночи, когда Алисия убила мужа. Процесс реабилитации будет медленным и трудоемким.

Начиная работу с новым пациентом, я обычно не тороплюсь, ничто не ограничивает меня в выборе терапевтических методик. Как правило, все начинается с бесед – так проходит много месяцев. В идеальной ситуации пациент рассказывает о себе, о своей жизни, о детстве. А я слушаю, постепенно собирая из кусочков целое, – достаточно долго, чтобы разобраться и даже сделать кое-какие полезные заметки. Однако в случае с Алисией беседы не будет. Слушать нечего. И нужную мне информацию придется добывать по крупицам из невербальных источников, включая контрперенос[7] – чувства, которые Алисия вызовет во мне во время наших сеансов, – и любые зацепки, почерпнутые мною из других источников.

Иными словами, я собирался лечить Алисию, не имея в голове четкого плана действий. Я должен преуспеть, не только для того, чтобы доказать что-то профессору Диомидису, но – и это более важно – чтобы исполнить свой врачебный долг перед Алисией и помочь ей.

Я сидел в кресле и смотрел на нее, пребывающую в наркотическом дурмане, со слюной, скопившейся вокруг губ, и руками, мелко вздрагивающими, как крылья мотыльков. Внезапно мое сердце сжалось от пронзительной тоски. Мне стало очень жаль Алисию и подобных ей. Я жалел всех нас – израненных и потерянных.

Разумеется, я не стал произносить свои мысли вслух. Вместо этого сделал то, что сделала бы Рут, – мы с Алисией просто сидели в тишине.

8

Я разложил на столе папку с историей болезни Алисии.

– Обязательно изучите мои записи, – проговорил Диомидис, отдавая документы. – Они помогут вам.

Я не испытывал ни малейшего желания разгребать заметки профессора: точка зрения Диомидиса была и так понятна. Я же хотел составить собственное мнение. И тем не менее спорить не стал.

– Спасибо за ценную помощь, – вежливо поблагодарил я, принимая папку.

Мой маленький кабинет был обставлен лишь самым необходимым и находился в дальнем конце здания, возле пожарного выхода. Я выглянул в окно: маленький дрозд клевал клочок смерзшейся травы – уныло и без особой надежды. Я зябко поежился. Как же холодно в кабинете! Небольшая печка под окном была сломана. Юрий обещал ее починить, однако правильнее будет обратиться с этим к Стефани, а если она не сможет наладить процесс, обсудить этот вопрос на собрании. С сочувствием вспомнил об Элиф и ее упорной борьбе за замену сломанного кия.

Я просматривал папку профессора без особенных ожиданий. Почти все необходимые сведения имелись в электронной базе данных. Тем не менее Диомидис, как и большинство сотрудников старшего возраста, предпочитал делать записи от руки и, игнорируя указания Стефани работать в электронной базе, делал все по-своему. Папка постепенно пополнялась листами с загнутыми уголками – и теперь лежала передо мной. Я перелистывал потрепанную историю болезни. Записи профессора с его старомодными интерпретациями сеансов не вызывали интереса. Я решил остановиться на ежедневных отчетах медсестер, из которых мог бы понять, как менялось поведение Алисии изо дня в день. Отчеты я изучил самым тщательным образом, выделяя факты, детали и упоминания конкретных лиц. Я хотел точно знать, во что ввязываюсь, с чем мне придется работать и какие меня могут ждать сюрпризы.

К сожалению, особо ценных сведений почерпнуть из папки не удалось. Я выяснил, что по прибытии в Гроув Алисия дважды пыталась резать себе вены на запястьях и травмировала себя всем, что попадалось под руку. Первые шесть месяцев для круглосуточного дежурства к ней были приставлены две медсестры; потом надзор ослабили, оставив только одну. Алисия не пыталась контактировать с другими пациентами или с персоналом. Она вела себя очень замкнуто и отстраненно. Постепенно больные оставили Алисию в покое. Ведь если человек молчит, даже когда вы обращаетесь к нему, и никогда не заговорит первым, в итоге окружающие просто забывают о его существовании. Алисия быстро превратилась в часть обстановки, ее перестали замечать.

Из этого ряда событий выбивался единственный инцидент. Он произошел в столовой, через несколько недель после появления Алисии в лечебнице. Элиф заявила, что Алисия села на ее место. Из отчетов не очень ясно, что именно случилось, но конфликт разгорелся быстро. Алисия пришла в неистовство и, разбив тарелку, попыталась острым краем перерезать горло Элиф. Ее быстро скрутили, вкололи большую дозу седативных препаратов и перевели на изолированное содержание.

Я и сам не понимал, чем меня зацепил случай в столовой, но чувствовал в нем что-то странное. Я решил расспросить Элиф, что же произошло в тот день. Вырвал из блокнота листок и взял ручку. Старая привычка, еще со времен университета, – ведение записей на бумаге помогает мне привести разум в порядок. Мне всегда было сложно сформулировать свою точку зрения, пока я не выражал ее в письменном виде.

И я начал набрасывать идеи, цели, заметки – создавать план действий. Приступая к лечению Алисии, сначала нужно было понять, что она за человек и как относилась к Габриэлю. Любила ли его? Или ненавидела? Что подтолкнуло Алисию к убийству мужа? Почему она отказывалась говорить – и об убийстве, и о чем-либо еще? Ответов я не находил, пока нет; появлялись лишь новые вопросы.

Я написал посередине строки имя Алкеста и подчеркнул, смутно чувствуя, что автопортрет сыграл во всей истории важную роль. Стоит понять почему – и многое прояснится. Здесь крылся ключ к разгадке тайны. Картина являлась посланием души Алисии, ее свидетельством в суде. Оно что-то значило, и мне еще лишь предстояло расшифровать его. Я сделал в блокноте пометку посетить галерею еще раз. Также записал: «Детство». Для того чтобы понять мотивы убийства, я должен разобрать не только события той ночи, но и то, что происходило с Алисией много лет назад. Возможно, зерна того, что случилось в те минуты, когда она стреляла в мужа, были посеяны глубоко в прошлом. Убийственная ярость, гнев, доводящий до преступления, – не сиюминутные явления. Все это появляется еще до памяти, в далеком мире детства, где насилие и жестокое отношение, которые взрослые вправе причинять маленькому ребенку годами, копятся, пока не происходит взрыв, зачастую направленный не на ту цель.

Я собирался выяснить, какой облик придало ей детство. И если Алисия не может или не желает рассказать мне об этом, я найду того, кто это сделает. Кого-то, кто знал Алисию до убийства, кто поможет понять: ее историю, какой она была раньше и что спровоцировало ее и привело к надлому.

В графе «ближайшие родственники» значилась некая Лидия Роуз, приходившаяся Алисии тетей. Лидия вырастила ее, заменив мать, погибшую в автокатастрофе. Алисия также была в той машине, но сумела выжить. Безусловно, авария сильно повлияла на психику маленькой девочки. Оставалось надеяться, что Лидия сможет мне что-нибудь рассказать об этом.

Вторым – и последним – контактным лицом был адвокат Алисии, Макс Беренсон. Макс приходился Габриэлю братом, а значит, мог наблюдать семейные отношения супругов на более «личном» уровне. Неизвестно, захочет ли Беренсон откровенничать со мной, но это уже отдельный вопрос.

Несанкционированные контакты психотерапевта с семьей пациентки – это, мягко говоря, весьма нетрадиционный подход. Я подозревал, что Диомидис не одобрит мою инициативу, и поэтому решил действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был мой первый ошибочный шаг в работе с Алисией, послуживший началом цепи прискорбных событий. Там мне следовало бы остановиться; впрочем, даже тогда поворачивать назад было уже поздно. Я не знал, что уже обречен, – как в греческой трагедии[8].

Я позвонил Максу Беренсону в офис по указанному в папке телефону. Ответили не сразу.

– «Эллиот, Барроу и Беренсон», – раздался в трубке охрипший голос сильно простуженной секретарши.

– Будьте любезны мистера Беренсона, – попросил я.

– Как вас представить?

– Меня зовут Тео Фабер. Я психотерапевт в лечебнице Гроув. Я хотел бы побеседовать с мистером Беренсоном. Буквально пару слов, насчет его невестки.

После незначительной паузы девушка ответила:

– Я вас поняла. Дело в том, что мистера Беренсона не будет до конца недели. Один из клиентов вызвал его в Эдинбург. Можете оставить свой номер, и я передам мистеру Беренсону, чтобы он связался с вами, когда вернется.

Я продиктовал девушке свой телефон и, дав отбой, набрал номер Лидии Роуз, тети Алисии. На сей раз трубку взяли мгновенно.

– Слушаю! В чем дело? – раздался недовольный старческий голос. Пожилая дама тяжело дышала.

– Это миссис Роуз?

– Вы кто?

– Я звоню по поводу вашей племянницы, Алисии Беренсон. Я психотерапевт из…

– Пошел к черту! – отрезала миссис Роуз и бросила трубку.

Я хмуро уставился на телефон. Начало не задалось.

9

Страшно хотелось курить. Выйдя с работы, я стал лихорадочно рыться в карманах куртки в поисках сигарет, но их там не оказалось.

– Что-то потеряли?

Я чуть не вздрогнул от неожиданности: позади почти вплотную ко мне стоял Юрий. Я и не слышал, как он подошел, и был поражен обнаружить его так близко.

– Вот, держите! – Медбрат с улыбкой протянул мне пачку сигарет. – Нашел на сестринском посту. Наверное, выпали у вас из кармана.

– Спасибо.

Я закурил одну и протянул ему пачку.

– А я не курю. По крайней мере, не сигареты… – Юрий засмеялся. – По-моему, вам не помешало бы выпить. Пойдемте, угощу вас пивом!

Я медлил. Инстинкт подсказывал отказаться от приглашения. Не люблю сближаться с коллегами по работе. К тому же у нас с Юрием мало общего. Впрочем, он наверняка знает Алисию лучше всех в лечебнице и сможет рассказать о ней что-нибудь любопытное.

– Почему бы и нет, – наконец отозвался я.

И мы отправились в ближайший паб под названием «Жертвенный агнец». Внутри оказалось темно и грязно. И само заведение, и его посетители, клюющие носом над полупустыми бокалами с пивом, явно видали лучшие времена. Юрий взял нам по пинте[9], и мы уселись за столик в дальнем конце зала.

Медбрат сделал большой глоток и вытер ладонью рот.

– Ну, рассказывайте про Алисию! – попросил он.

– Про Алисию?

– Как она вам?

– К сожалению, пока никак.

– Алисия не спешит раскрываться, – заметил Юрий, глядя на меня с загадочной улыбкой. – Прячется, как улитка в раковине.

– Вижу, она вам небезразлична.

– Да, у меня к ней особенное отношение. Никто не знает ее лучше, чем я. Даже профессор Диомидис.

В голосе Юрия зазвучали тщеславные нотки. Почему-то мне это не понравилось. Действительно ли он знал Алисию настолько хорошо или просто решил похвастаться?

– Как по-вашему, почему она молчит? Что это означает? – спросил я у Юрия.

– Думаю, для Алисии еще не настало время общаться. – Он пожал плечами. – Когда будет готова, заговорит.

– Готова к чему? – удивился я.

– Готова к правде, друг мой.

– И к какой же правде?

Юрий внимательно посмотрел на меня, слегка наклонив голову набок.

– Тео, вы женаты? – неожиданно спросил он.

– Да. – Я кивнул.

– Я так и подумал. Я тоже был женат. Мы вместе переехали сюда из Латвии. Однако супруга не сумела приспособиться к местной жизни. Она и не старалась, не хотела учить язык. В любом случае этот брак… Я не был с ней счастлив, но не желал признаваться в этом самому себе, пытался убежать от правды… – Юрий допил пиво и закончил: – А потом влюбился.

– Если я правильно понимаю, в другую женщину?

– Конечно! – Юрий засмеялся. – Она жила неподалеку. Настоящая красавица. Это была любовь с первого взгляда… Я увидел ее на улице и все никак не решался подойти и заговорить. Часто шел следом, смотрел на нее исподтишка, стоял возле ее дома и вглядывался, надеясь увидеть в окне знакомый силуэт…

Мне стало неловко слушать эту исповедь. Я допил пиво и взглянул на часы, думая, что Юрий поймет намек. Но он не заметил моих знаков и продолжал рассказ:

– Однажды я решился заговорить с ней. И оказалось, что мое чувство не взаимно. Я пытался несколько раз, и все напрасно. В конце концов она попросила, чтобы я прекратил преследовать ее.

Я начинал понимать несчастную женщину и уже собирался вежливо попрощаться и уйти, однако Юрий не умолкал.

– Отказ я принял нелегко. Ведь я искренне верил, что мы созданы друг для друга. Она разбила мне сердце. И тут я разозлился на нее. Прямо взбесился.

– И что произошло? – не удержался я.

– Ничего.

– Ничего? То есть вы остались с женой?

– Нет. – Юрий отрицательно покачал головой. – Наш брак окончательно распался. Но лишь влюбившись в другую женщину, я на самом деле увидел правду о себе и своей жене. Иногда человек долго прячет голову в песок – тут нужно время и мужество.

– Вот оно что… Вы считаете, что Алисия не готова признать правду о своем браке? Возможно, так и есть, – задумчиво произнес я.

– А невеста у меня все-таки появилась, – улыбнулся Юрий. – Она из Венгрии. Работает в спа-салоне, прекрасно владеет английским. Мы отлично подходим друг другу, и нам вместе не скучно.

Я кивнул и, снова бросив взгляд на часы, решительно взял пальто.

– Ну мне пора. Супруга уже наверняка заждалась.

– Без проблем. Кстати, как зовут вашу жену?

По какой-то неизвестной причине я не хотел говорить ему ее имя. Не хотел, чтобы Юрий знал о ней что-либо.

– Кэтрин, – нехотя сказал я, понимая, что веду себя глупо. – Я зову ее Кэти.

– Вот что я скажу вам, Тео. Идите к жене. Идите к Кэти. Она любит вас. И выбросьте Алисию из головы. – Юрий загадочно улыбнулся.

10

Мы с Кэти встречались в кафе Национального театра на южном берегу Темзы. Труппа театра часто собиралась там после репетиций. Кэти сидела в глубине зала с парой коллег-актрис и что-то рассказывала, а те внимательно слушали. Они глядели на меня, когда я приблизился к их столику.

– У тебя, наверное, уши горят, да? – засмеялась Кэти, целуя меня.

– Должны гореть?

– Я рассказывала девочкам о тебе.

– Серьезно? Мне уйти?

– Ты все шутишь! Садись, ты как раз вовремя. Я только что добралась до момента, когда мы познакомились.

Я уселся, и Кэти продолжила свой рассказ. Она обожала эту историю. Время от времени поглядывала на меня, улыбаясь и как бы вовлекая в процесс, однако это было чистой формальностью. Это была ее история, не моя.

– Сижу я за барной стойкой, и, о чудо, появляется ОН! Я уже окончательно поставила на личной жизни крест и вдруг вижу: в бар заходит мужчина моей мечты! Лучше поздно, чем никогда! Вы же помните, я думала, что к двадцати пяти выйду замуж, а к тридцати обзаведусь двумя детьми, маленькой собакой и огромным ипотечным кредитом. И вот мне тридцать три, и весь мой план полетел к черту! – с озорной улыбкой протараторила Кэти и хитро подмигнула подругам. – Я тогда встречалась с австралийцем по имени Дэниел. Но свадьба и дети в его план не вписывались, и я понимала, что только теряю время. Мы с Дэниелом решили сходить вечером в бар, и тут на сцене появляется Мистер Мечта… – Кэти повернулась ко мне и договорила: – с девушкой!!!

Дальше следовало вести рассказ очень деликатно, чтобы не потерять симпатию аудитории. Дело в том, что на момент нашей судьбоносной встречи мы с Кэти были несвободны. Двойная неверность – не самое красивое начало отношений. Фактически нас представили друг другу экс-партнеры. Они знали друг друга. Сейчас я уже не припомню деталей: кажется, Марианна пару раз встречалась с соседом Дэниела по квартире. Я не запомнил, как нас представляли, зато момент, когда я впервые увидел Кэти, прочно врезался в мою память. Меня словно током ударило: длинные темные волосы, пронзительный взгляд зеленых глаз, и эти губы… Фантастически красивая, утонченная девушка. Ангел!

Кэти выдержала паузу и с улыбкой взяла меня за руку.

– Помнишь, Тео, как мы заговорили друг с другом? Ты сказал, что учишься на психиатра. А я ответила, что мне как раз нужно вправить мозги, а значит, мы просто созданы друг для друга.

Подруги отреагировали громким хохотом. Кэти тоже засмеялась.

– Дорогой, ведь это была любовь с первого взгляда, правда? – спросила она, с искренним чувством глядя мне в глаза.

Настал мой выход на сцену.

– Ну конечно, милая. Настоящая любовь, – произнес я и поцеловал Кэти в щечку.

Подруги смотрели на нас с умилением. Причем я не играл на публику. Кэти очень верно выразилась. Я действительно пал жертвой любви с первого взгляда. Жертвой страсти – уж точно. В тот вечер я пришел с Марианной, но не мог отвести глаз от Кэти, исподтишка посматривая на зеленоглазую красавицу. Они с Дэниелом о чем-то горячо спорили. И вдруг я прочел по губам Кэти: «Да пошел ты!» – и понял, что они ссорятся. Дело пахло керосином. Дэниел поднялся из-за стола и вышел из бара.

– Ты сегодня и рта не раскрыл, – заметила Марианна. – Что-то случилось?

– Нет. Всё в порядке.

– Пойдем домой. Я устала.

– Погоди, – возразил я, едва слушая. – Лучше выпьем еще.

– Но я хочу домой.

– Если хочешь, иди.

Марианна кинула на меня обиженный взгляд, схватила куртку и удалилась. Я знал, что потом неизбежно разразится скандал, но в тот момент мне было все равно. Я пересел поближе к Кэти.

– Дэниел вернется? – спросил я.

– Нет, – Кэти покачала головой. – А Марианна?

– Тоже нет. Выпьем еще по одной?

– Да, спасибо.

Мы застряли у барной стойки. Помню, я рассказывал про свои занятия по психотерапии, а Кэти говорила про учебу в театральном училище. Учеба оказалась недолгой: в конце первого же курса Кэти заметил агент и предложил работу. С тех пор она выступала на сцене. И я поймал себя на мысли, что Кэти, должно быть, очень талантливая актриса.

– Учеба не для меня, – призналась она. – Я рвалась в бой!

– В смысле, на сцену?

– Нет. В настоящую жизнь! – Кэти склонила голову набок и лукаво поглядела на меня своими изумрудными глазами. – Как у тебя хватает терпения учиться, Тео?

– Может, я просто не хочу начинать «жить». Может, я трус.

– Трус ушел бы домой вслед за подружкой, – с озорным смехом заключила Кэти.

Мне дико хотелось сгрести ее в охапку и поцеловать. Я никогда раньше не испытывал такого сильного, переполняющего физического желания. Я мог думать только об одном: как притяну Кэти к себе, прижмусь к губам, почувствую жар ее тела…

– Прости, – спохватилась Кэти. – Сорвалось с языка. Вечно болтаю первое, что придет в голову. Я предупреждала, что немного «ку-ку».

Кэти еще не раз повторяла про себя, что она «того», «не в себе», «чокнутая», но я ей не верил. Она смеялась слишком свободно и часто и никак не могла пострадать от той жуткой черноты, которую когда-то пережил я. В Кэти чувствовалась непосредственность, легкость – она любила жизнь и искренне радовалась каждому дню. Что бы ни говорила Кэти, я твердо знал: она – самый душевно здоровый человек из всех моих знакомых. Более того, рядом с Кэти и я чувствовал себя адекватнее.

Кэти была американка. Она родилась и выросла в Верхнем Вест-Сайде[10] на Манхэттене. Ее мать, англичанка, оформила дочери двойное гражданство. Однако Кэти совсем не походила на жительниц Англии. И дело даже не в том, как она говорила, а в мировосприятии, в ее системе ценностей и установок. Кипящая энергия, оптимизм, уверенность в себе – я видел такого человека впервые.

Мы вышли из бара, я поймал такси и назвал водителю адрес своей квартиры. Недолгая поездка прошла в тишине. Когда мы очутились у двери квартиры, Кэти нежно прижала свои губы к моим. Я не мог больше сдерживаться и рывком притянул ее к себе. Не переставая целоваться с Кэти, кое-как открыл ключом дверь. Едва мы зашли в прихожую, как тут же начали срывать друг с друга одежду, спотыкаясь, добрались до спальни и рухнули на кровать.

Та ночь стала самой чувственной, самой невероятной в моей жизни. Я изучал тело Кэти часами. Мы занимались любовью всю ночь, до рассвета. Помню везде белый цвет: яркие лучи раннего солнца, прорывающиеся сквозь щели в шторах, белые стены, белые простыни, белки глаз Кэти, ее кожа, улыбка. Я и не подозревал, что кожа может быть такой белой, почти прозрачной, с нежным оттенком слоновой кости и голубоватыми линиями вен, заметными прямо под тонкой кожей, струящимися, словно цветные вкрапления в мраморе. Как будто статуя великолепной греческой богини ожила у меня в руках.

Мы лежали, обнявшись. Ее глаза были так близко, что все расплывалось. Я смотрел в зеленое море.

– Ну, и?.. – подала голос она. – Что насчет Марианны?

– Марианны?

На губах Кэти мелькнула улыбка.

– Твоей девушки, Марианны…

– Да. – Я помолчал, полный сомнений. – Я не знаю, что теперь с ней делать… А как же Дэниел?

– Забудь про него! Лично я – уже, – заявила Кэти.

– Ты серьезно?

Вместо ответа я получил поцелуй. Перед тем как уйти, Кэти зашла в душ. А я в это время позвонил Марианне. Я хотел встретиться с ней, чтобы сообщить о разрыве лично. Однако Марианна настаивала, чтобы я сказал все немедленно, по телефону. Она не подозревала, что я собираюсь закончить наши отношения. Однако именно это я и сделал, в самых деликатных выражениях. Марианна стала плакать. Мои слова разозлили и обидели ее. В итоге мне пришлось повесить трубку. Грубо и невежливо, да. Я не горжусь тем разговором. Но тогда только такой поступок и казался порядочным. Я до сих пор не знаю, что мог сделать иначе.

* * *

На нашем первом официальном свидании мы с Кэти отправились в Ботанический сад. Место предложила она, узнав, что я ни разу там не был.

– Ты шутишь? И в оранжереи не заходил? – вытаращив глаза, переспросила Кэти. – Вон в той, самой большой, выращивают разные тропические орхидеи. Там жутко жарко, как в печке. Когда я занималась в училище, частенько туда прибегала, просто чтобы погреться… Давай встретимся там, когда ты освободишься? – Она вдруг нерешительно замолчала. – Или тебе слишком далеко туда добираться?

– Ради тебя, дорогая, хоть на край света! – с улыбкой заявил я.

– Дурачок, – шепнула Кэти и поцеловала меня.

Вечером, когда я добрался до входа в Ботанический сад, она уже стояла там в своем огромном пальто и шарфе. Завидев меня, замахала рукой, как перевозбужденный ребенок.

– Давай скорее! Сюда! – торопила Кэти.

Мы пошли по застывшей грязи к большому стеклянному сооружению, в котором выращивались тропические растения. Кэти решительно толкнула дверь и потащила меня внутрь. В оранжерее царила настоящая тропическая жара и высокая влажность. Я поскорее сдернул шарф и избавился от пальто.

– Я же говорила, тут как в сауне! Здорово, правда? – радовалась она.

С пальто в руках мы бродили по дорожкам, держась за руки, и любовались экзотическими цветами. Я с изумлением осознал, что счастлив просто находиться рядом с Кэти. Словно она открыла тайную дверь и привела меня в волшебный мир тепла, света и ярких красок, где сотни цветущих орхидей – как синие, красные и желтые конфетти.

Я медленно плавился от жары; тело становилось мягким, немного ватным. Я чувствовал себя черепахой, высунувшей из панциря голову после долгой зимней спячки, моргая и пробуждаясь. Это чудо сотворила Кэти – она стала моим приглашением к жизни, и я ухватился за него обеими руками.

Помню, как тогда осознал, что влюбился. Я ни секунды не сомневался, что это любовь. Такого чувства я не испытывал ни разу в жизни. Предыдущие мои романы протекали быстро и неудовлетворительно для обеих сторон. Девственности я лишился в университете. Накачавшись для храбрости алкоголем, переспал со студенткой с факультета социологии – канадкой по имени Мередит. Она носила на зубах брекеты, и во время поцелуев металлические конструкции больно впивались в мои губы. Затем последовало несколько ничем не примечательных романов. Казалось, я никак не мог встретить ту самую девушку, которую страстно желал повстречать. Я считал себя слишком дефективным, не способным на серьезные чувства.

Зато теперь каждый раз, когда до моих ушей доносился заразительный смех Кэти, меня пронизывало радостное возбуждение. Я, как губка, впитывал брызжущий из нее оптимизм, раскованность и веселье. Я соглашался на любые причуды Кэти. Я не узнавал себя, но мне нравился новый бесстрашный Тео, которого она пробудила к жизни. Мы не вылезали из кровати. Я сгорал от постоянного, жгучего желания. Я не мог насытиться близостью с Кэти. И постоянно хотелось касаться ее – я как будто не мог оказаться достаточно близко к ней.

В том же декабре Кэти переехала в мою однокомнатную квартиру в районе Кентиш-таун[11]. Мое скромное обиталище находилось на цокольном этаже – здесь постоянно чувствовалась сырость, полы были закрыты коврами; окна имелись, но ни о каких приятных видах и речи не было. Наше первое совместное Рождество мы жаждали провести как полагается: на праздничном базаре возле метро купили елку, навесили на нее кучу украшений и специально приобретенную электрическую гирлянду. Я помню, как сейчас, запах еловой хвои, дерева и горящих свечей, и Кэти, смотревшая на меня своими изумрудно-зелеными глазами, в которых отражался блеск пламени свечей и мерцание гирлянды.

– Выходи за меня, – выпалил я не задумываясь. Слова сами собой слетели с языка.

– Чего? – изумилась Кэти.

– Я тебя люблю. Выходи за меня, – повторил я.

Кэти засмеялась и, к моей величайшей радости, тут же ответила:

– Я согласна!

На следующий же день мы пошли в ювелирный магазин, и она выбрала кольцо. И тут я наконец осознал: отныне мы жених и невеста. Как ни странно, первыми, о ком я подумал, были родители. Я хотел представить им Кэти. Пусть увидят, что их сын счастлив. Я мечтал показать, что мне удалось вырваться из-под их контроля и стать свободным! Мы сели на поезд в Суррей. Теперь я понимаю, что сглупил. Это была дурацкая затея, обреченная на провал.

Отец приветствовал меня все с той же враждебностью.

– Ну и вид, Тео… Кожа да кости! Что за стрижка? Почему так коротко? Ты похож на преступника.

– Спасибо, пап. Я тоже рад тебя видеть, – ответил я.

Мама выглядела еще более подавленной, чем обычно. Она словно съежилась, стала тише, как будто на самом деле ее там не было. Присутствие отца было гораздо более давящим, неприветливым, бросающимся в глаза, безрадостным. Он все время буравил Кэти тяжелым взглядом. Я еле пережил обед в родительском доме. Кэти не особенно понравилась родителям, и они не радовались за меня. Не знаю, почему меня это даже не удивило.

После обеда отец удалился в кабинет и больше оттуда не выходил. Во время прощания мама обнимала меня слишком долго, и это было слишком близко для меня. Она с трудом держалась на ногах. Меня вдруг накрыло тихое отчаяние. Когда мы уехали оттуда, я знал, что часть меня так и осталась там – вечным ребенком, словно в ловушке. Я ощущал полную беспомощность, безнадежность, и глаза жгло от подступивших слез. И тут меня в очередной раз удивила Кэти. Она крепко обняла меня и прошептала: «Теперь я все поняла. И люблю тебя еще сильнее!» – и больше ничего не стала объяснять. Да этого и не требовалось.

* * *

В апреле мы с Кэти расписались в маленьком регистрационном бюро неподалеку от Юстон-сквер. Мы не пригласили родителей. И никакого Бога. Кэти не хотела устраивать венчание в церкви, поэтому я мысленно произнес краткую молитву, пока нас регистрировали в бюро. И возблагодарил Господа за неожиданное счастье, которого я не был достоин. Теперь я прозрел и четко видел Его великую цель. Бог вовсе не покидал меня в детстве, одинокого и напуганного. Нет, он, как ловкий маг, хранил Кэти, словно козырь, чтобы «достать» ее из рукава, когда придет время.

Я был переполнен ощущением смирения и благодарил небо за каждую секунду, проведенную рядом с ней. Я понимал, что вытянул счастливый билет. Мне выпал невероятный, очень редкий шанс повстречать такую любовь! Я осознавал, как редко такое случается. Остальным повезло меньше. Большинство моих пациентов никто не любил. И Алисию Беренсон не любили.

Сложно представить двух менее схожих женщин, чем Кэти и Алисия. Кэти вызывала во мне мысли о свете, тепле, ярких красках и смехе. Алисия – только о пропасти, темноте и печали. И молчании.

Часть II

Подавленные эмоции никуда не деваются. Их хоронят заживо, но со временем они обязательно прорвутся наружу в куда более отвратительном виде.

Зигмунд Фрейд

1

Из дневника Алисии Беренсон

16 июля

Вот уж не думала, что буду мечтать о дожде. Четвертую неделю стоит жара – погода устроила нам тест на выносливость. Каждый день кажется жарче предыдущего. Неужели это Англия? Больше похоже на Грецию или какую-нибудь другую южную страну. Я пишу сейчас в парке Хэмпстед-Хит. Газоны и скамейки усеяны распростертыми на полотенцах полуголыми людьми с обгоревшими до красноты лицами. Напоминает пляж или поле битвы.

Сижу на скамейке в тени. Сейчас шесть часов вечера, и раскаленный воздух начинает понемногу остывать. На золотистом небе низко висит красноватое солнце. В этот час парк выглядит иначе – тени глубже, цвета ярче. Трава будто в огне… огненные всполохи под моими ногами…

По дороге сюда я сняла обувь и шла босиком. Совсем как в детстве, когда играла во дворе. А потом вспомнилось такое же жаркое лето, когда погибла мама. Мы с Полом носились на велосипедах по полям, покрытым золотым ковром диких маргариток, залезали в заброшенные дома и населенные призраками сады. В моей памяти то лето длится вечно. Я помню маму и те цветастые топы, которые она носила, с желтыми тянущимися бретельками, такими тонкими и изящными, как и она сама. Мама была хрупкой, словно маленькая птичка. Она часто включала радио, брала меня на руки, и мы танцевали под поп-музыку. До сих пор отчетливо помню мамин запах: шампунь, сигареты, крем для рук от «Нивеа» и непременный легкий оттенок водки. Сколько ей тогда было? Двадцать восемь? Двадцать девять? Меньше, чем мне сейчас. Надо же…

По пути сюда я заметила на тропинке возле корней дерева крохотную птичку. Я подумала, что она вывалилась из гнезда. Птичка не шевелилась – видимо, бедняжка поломала крылья. Я тихонько погладила пальцем ее головку. Птичка не шевелилась. Тогда я осторожно взяла ее в руки и повернула. Нижняя часть тельца отсутствовала напрочь – плоть была съедена червями: белые, толстые, скользкие черви извивались, крутились и лезли друг на друга. Мой желудок болезненно сжался, я испугалась, что меня вывернет. Это было так грязно, отвратительно – и слишком сильно напоминало о смерти. И до сих пор стоит у меня перед глазами.

17 июля

Я спасаюсь от жары в итальянском кафе «Л’Артиста»[12] на главной улице. Здесь на всю мощность работают кондиционеры и холодно, как в морозилке. Сижу за своим любимым столиком у окна и потягиваю кофе со льдом. Иногда читаю, делаю зарисовки или пишу заметки. Но бо́льшую часть времени просто наслаждаюсь прохладой, позволяя себе ни о чем не думать. За кассой скучает красивая девушка. Она что-то смотрит в телефоне, поглядывает на часы и вздыхает. Вчера вечером ее вздохи показались мне особенно тяжкими. Судя по всему, девушка ждет, когда же я попрошу счет, чтобы закрыть кафе и пойти домой, и я неохотно ухожу.

Идти по жаре – все равно что брести сквозь густую грязь. Все тело ноет, как будто меня били, сил нет совершенно. Мы не готовы к столь экстремальным температурам. Это же Англия! У нас в доме нет кондиционеров. Интересно, у кого они есть? Ночью невозможно уснуть, приходится сбрасывать все покрывала и лежать на кровати нагишом, утопая в поту. Мы открываем окна настежь, но в воздухе нет и намека на ветерок – только мертвая раскаленная духота.

Вчера я купила электрический вентилятор, поставила у изножья кровати и направила прямо на нас.

– Он слишком громко гудит. Так мы никогда не уснем, – стал жаловаться Габриэль.

– Мы в любом случае не уснем. С вентилятором хотя бы не придется потеть, как в сауне.

Габриэль проворчал нечто невнятное – и уснул раньше меня. А я лежала и вслушивалась в гудение вентилятора. Мне нравится звук вращающихся лопастей. Он убаюкивает. Можно закрыть глаза, поддаться мелодии и незаметно провалиться в сон.

Теперь я ношу за собой этот вентилятор из комнаты в комнату – то выдергиваю, то втыкаю вилку электропитания. Сегодня решила взять его в мастерскую в глубине сада. С вентилятором это терпимо, и все равно соображаю с трудом – работа не ладится. Я отстаю от графика, но жара так давит, что у меня нет сил переживать по этому поводу.

Наметился небольшой прорыв: я наконец поняла, что не так с изображением Иисуса. Почему на меня это не действует. Дело не в композиции: Иисус распят на кресте. Проблема в том, что на картине изображен не Иисус. Мы не знаем, как Он выглядел, но у меня получился не лик Христа. Это лицо Габриэля. Ума не приложу, как я раньше не заметила. Сама не знаю, как и почему я нарисовала на кресте своего мужа: его лицо, его тело… Я схожу с ума? Видимо, придется оставить все как есть и довести работу над картиной до конца.

Всякий раз, когда у меня появляется идея, замысел того, что́ это должно быть, я не в силах воплотить его в жизнь. В итоге выходит нечто пустое, безжизненное. Но если действительно не спешить и вникнуть, я иногда слышу шепот, который указывает, куда двигаться дальше. И если я следую за ним, как будто это предопределено, он приводит меня к чему-то неожиданному, не к тому, что я задумывала, но потрясающе живому и прекрасному. И результат совершенно не зависит от меня – полотно приобретает собственную жизненную силу!

Должна признаться, меня пугает вот так отдаваться неведомому. Я предпочитаю знать, куда двигаюсь. Именно поэтому я всегда начинаю работу с огромного количества предварительных набросков, желая максимально точно представлять конечный результат на холсте. Неудивительно, что в итоге они так и остаются набросками – ведь я совершенно не представляю себе, что в те моменты происходит передо мной. Нужно открыть глаза – и наконец увидеть реальность, когда происходит это «настоящее», а не то, как мне хотелось бы это видеть.

Теперь, осознав, что у меня вышел портрет Габриэля, я могу вернуться к началу, сделать все заново. Попрошу его попозировать мне. Давно он не помогал мне в этом. Надеюсь, Габриэль оценит идею и не скажет, что это святотатство. А то его иногда переклинивает.

18 июля

Сегодня утром я прошлась до Кэмденского рынка[13]. Я там сто лет не была. Последний раз мы ходили туда с Габриэлем, когда он решил вспомнить юные годы. Подростком Габриэль с друзьями часто болтался на Кэмденском рынке – чудесное время бессонных ночей, танцев, выпивки и нескончаемых разговоров. Мальчики заглядывали на рынок ранним утром: посмотреть, как торговцы раскладывают товар. Иногда удавалось разжиться «травкой» – она всегда имелась у растаманов, ошивавшихся на мосту возле кэмденских шлюзов. Однако мы с Габриэлем никаких дилеров там не встретили.

– Здесь все изменилось до неузнаваемости. Теперь это чистенький туристический маршрут, – огорченно произнес он тогда.

Сегодня, гуляя по рынку, я подумала: а ведь дело не столько в том, что изменился рынок, сколько в том, что изменился сам Габриэль. Здесь и по сей день полно шестнадцатилетних подростков. Вот они, загорают на обоих берегах канала под ярким солнцем. Куча оголенных тел: раздетые по пояс мальчики с закатанными покороче шортами, девчонки в лифчиках или узеньких купальных топиках. Повсюду обнаженная плоть, сгорающая под немилосердными солнечными лучами. Бьющая ключом сексуальная энергия – их ненасытная, нетерпеливая жажда жизни. Мощный импульс задел и меня: я ощутила сильное желание заняться любовью с Габриэлем. Мне дико захотелось почувствовать его мускулистое тело, сильные ноги, его бедра – сверху, на мне.

Занимаясь с Габриэлем любовью, я всегда чувствую этот неутолимый голод; это ни с чем не сравнимое чувство целостности, когда мы сливаемся воедино. Чего-то большего, чем просто я, чем мы оба. Этого не описать словами – какое-то таинство.

Неожиданно мое внимание привлек бездомный. Он сидел на тротуаре неподалеку и смотрел на меня. Брюки мужчины держались на веревке, подметки были примотаны к ботинкам скотчем. Кожа на лице пестрела растрескавшимися волдырями. Меня вдруг накрыло унынием и отвращением. От него разило застарелым потом и мочой. На мгновение показалось, что бездомный обращается ко мне. Потом я поняла, что он просто бормочет ругательства себе под нос: «чертово» то да «чертово» это. Я нащупала в сумке мелочь и подала мужчине. А затем побрела домой, медленно, шаг за шагом поднимаясь на наш холм.

Сейчас дорога показалась гораздо круче. Как будто шла вечность под изнуряющим пеклом. По какой-то причине мысли о несчастном бездомном не выходили из головы. Помимо чувства жалости, было что-то еще, необъяснимое, похожее на страх. Я представила бедолагу младенцем у матери на руках. Могла ли несчастная вообразить, что ее сын превратится в грязного, воняющего мочой, полубезумного оборванца, который станет коротать дни, сидя на тротуаре и бормоча ругательства?

Я задумалась о своей матери. Была ли она сумасшедшей? Почему она это сделала? Почему пристегнула меня к пассажирскому креслу своей желтой «Мини» и на полном ходу въехала в стену из красного кирпича? Я обожала мамину машину такого веселого канареечно-желтого цвета. Такой же оттенок есть у меня в коробке с красками. С тех пор я возненавидела желтый цвет. Каждый раз, когда приходится его использовать, я думаю о смерти.

Почему мама так поступила? Этого я уже никогда не узнаю. Раньше я думала, что мама хотела совершить самоубийство. А теперь расцениваю ее поступок как попытку убийства. Ведь, помимо мамы, в салоне машины находилась еще и я. А может, она собиралась убить только меня, а не нас обеих? Впрочем, нет. Это уже слишком. С чего бы ей желать смерти собственной дочери?

Еще когда я поднималась на холм, на глаза навернулись слезы. Я плакала не по матери, и не по себе, и даже не по тому несчастному бездомному. Я оплакивала всех нас. Вокруг столько боли, а мы просто закрываем на это глаза… Правда в том, что мы все боимся. Мы в ужасе друг от друга. Я боюсь самой себя и того, что во мне от матери. Унаследовала ли я ее безумие? Вдруг да? Неужели и я…

Нет! Хватит! Пора остановиться. Я не собираюсь писать об этом. Ни за что.

20 июля

Вчера вечером мы с Габриэлем ужинали не дома. Мы часто ходим куда-нибудь по пятницам. «Романтический вечер», как говорит Габриэль со своим дурацким американским акцентом. Он не выставляет чувства напоказ и нарочито высмеивает все то, в чем заподозрит «розовые сопли». Габриэль предпочитает думать о себе как о циничном и лишенном сентиментальности человеке. На самом же деле он очень романтичный – в глубине души, не на словах. Поступки гораздо красноречивее слов, верно? А поступки Габриэля заставили меня влюбиться в него по уши.

– Куда хочешь пойти? – спросила я.

– Угадай. У тебя три попытки.

– «У Аугусто»?

– С первого раза в точку!

«У Аугусто» – итальянский ресторанчик, расположенный неподалеку. Ничего особенного в нем нет, но это наше с Габриэлем излюбленное место, там мы провели массу незабываемых вечеров. Из дома вышли около восьми часов. Кондиционеры в ресторане не работали, поэтому мы выбрали столик у распахнутого окна и, сидя в душном, густом, влажном воздухе, потягивали охлажденное белое сухое вино. Я здорово захмелела, мы много смеялись, зачастую без повода. Мы целовались, выйдя из ресторана, и занялись любовью дома.

Слава богу, Габриэль не стал возражать против вентилятора, хотя бы пока мы в постели. Я поставила его перед нами, и мы лежали под прохладным ветерком в объятиях друг друга. Габриэль нежно провел пальцами по моим волосам и поцеловал меня. «Я люблю тебя», – прошептал он. Я не ответила. К чему слова? Габриэль и так знает, что я к нему чувствую.

И тут я одной неловкой идиотской фразой разрушила все волшебство, спросив, не согласится ли Габриэль побыть моделью для моей картины.

– Я хочу тебя нарисовать, – сказала я.

– Снова? Ты уже рисовала.

– С тех пор прошло четыре года. Я хочу нарисовать тебя еще раз.

– Давай, – вяло произнес он. – Что задумала изобразить?

Я помедлила, а потом призналась, что хочу написать распятого Христа.

Габриэль рывком сел в кровати и сдавленно засмеялся.

– Алисия, ты серьезно?

– Вполне.

– Я не уверен, что подхожу на эту роль, любовь моя. – Габриэль покачал головой.

– Почему нет?

– А ты как думаешь? Нарисовать меня распятым на кресте? Что скажут люди?

– С каких пор тебя стало заботить мнение окружающих?

– Мне плевать на него по многим пунктам, но ты хоть понимаешь, что могут подумать? Они вообразят, будто так видишь меня ты!

– Я не считаю тебя сыном Бога! – Я расхохоталась. – Это лишь образ. Получилось само собой, когда я писала картину. Я даже не задумывалась об этом.

– А стоило бы задуматься.

– Почему? Это не аллегория на тебя или наш брак!

– Тогда что же это?

– Откуда я знаю?!

– Ладно, черт с ним. Уговорила! – со смехом объявил Габриэль. – Если ты этого хочешь, давай попробуем. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

В его словах не прозвучало особой поддержки, но я знаю, что Габриэль верит в меня и мой талант. Если б не муж, я так и не начала бы писать картины. Только благодаря его подталкиваниям, колким шуточкам и словам одобрения я сумела преодолеть несколько бесплодных лет после художественного училища. В то время я пробавлялась лишь тем, что расписывала стены с Жан-Феликсом.

К моменту встречи с Габриэлем я потеряла себя. Я не знала, куда двигаться. Я совершенно не скучаю по вечно пребывающим под кайфом «приятелям», с которыми проводила бесконечные вечера. Я разменяла третий десяток. Так называемые «друзья» исчезали с рассветом, словно вампиры, боящиеся солнечного света. Когда я встретила Габриэля, вся эта шушера, которая крутилась вокруг меня, растворилась в мгновение ока. Я даже не заметила как. Я в их компании больше не нуждалась. Отныне мне не был нужен никто, кроме Габриэля. Он спас меня – совсем как Иисус. Наверное, именно поэтому я подсознательно нарисовала Габриэля в роли Спасителя.

Габриэль для меня – всё. С первого дня нашей встречи и до сих пор. Что бы он ни сделал, что бы ни произошло, я буду его любить. Как бы он меня ни расстроил, в каком бы грязном или неопрятном виде ни предстал передо мной, как бы эгоистично или бездумно ни поступил, я буду его любить. Я принимаю Габриэля таким, какой он есть. До тех пор пока смерть не разлучит нас.

21 июля

Сегодня Габриэль пришел ко мне в мастерскую и позировал для картины.

– Только давай сразу договоримся: целыми днями я сидеть у тебя не смогу, – предупредил он. – Сколько сеансов понадобится?

– Уж точно не один. Надо сделать все как следует.

– Ищешь предлог проводить больше времени вдвоем? Тогда предлагаю перейти сразу к делу, то есть в спальню, – подшучивал Габриэль.

– Может быть, позже. – Я хихикнула. – Только если ты будешь вести себя хорошо и перестанешь вертеться.

Я расположила мужа напротив вентилятора. Пряди волос надо лбом Габриэля слегка развевались.

– Как мне лучше встать? – спросил он, принимая утрированно героическую позу.

– Просто стой, как тебе удобно. Не нужно никого изображать.

– Вероятно, мне следует изобразить на лице мучения?

– Не думаю, что на лике Христа отражались мучения. Я вижу его другим. Не надо никаких гримас. Просто стой там и не шевелись.

– Как скажешь, начальник.

Габриэль вытерпел минут двадцать. А затем пожаловался, что устал.

– Тогда садись, – предложила я. – Но не разговаривай. Я сейчас прорабатываю лицо.

Он послушно сел на стул и не раскрывал рта, пока я делала эскиз. С каким удовольствием я рисовала лицо Габриэля! У него очень красивые черты: сильная челюсть, высокие скулы, аристократический нос. Сидя на стуле в мастерской с выставленным освещением, он напоминал греческую статую. Изваяние одного из легендарных героев.

И все же работа не ладилась. Я не могла понять, в чем дело, – возможно, не стоило так усердствовать. Никак не получалось верно передать ни разрез глаз, ни их оттенок. Первое, что я заметила, глядя Габриэлю в глаза, – это их блеск; словно в радужке прятался крохотный бриллиантик. Но почему-то я никак не могла поймать этот блеск сейчас. Наверное, у меня не хватает мастерства, а может, во взгляде Габриэля есть нечто особенное, что невозможно «запечатать» в картину. Как я ни билась, глаза Габриэля по-прежнему оставались пустыми, безжизненными. Я начинала злиться.

– Черт возьми! Не получается, – раздраженно пробормотала я.

– Сделаем перерыв?

– Видимо, да.

– Предлагаю секс!

– Я «за»! – ответила я со смешком.

Габриэль подскочил, порывисто обнял меня и прижался губами к моему рту. Мы занялись любовью прямо там, на полу мастерской. И все же я ни на секунду не могла отвлечься от мертвых глаз на неоконченном портрете. Эти глаза преследовали меня, испепеляли. Пришлось отвернуть мольберт в сторону, но я все равно ощущала на себе пристальный взгляд…

2

После встречи с Алисией я отправился к профессору с отчетом. Диомидис оказался у себя в кабинете: рассортировывал нотные листы с партитурами.

– Как прошла беседа? – не поднимая головы, подал голос профессор.

– Честно говоря, мы не беседовали, – признался я.

Диомидис перестал рыться в нотах и непонимающе уставился на меня.

– Перед тем как приступить к работе с Алисией, необходимо для начала вернуть ей способность мыслить и чувствовать, – помедлив, произнес я.

– Согласен. Так в чем же дело?

– Невозможно добиться устойчивого контакта с человеком, который находится под воздействием тяжелой седации. Алисия словно глубоко под водой.

– Я бы так не сказал, – нахмурился профессор. – Не скажу точно, на какой она дозировке…

– Я уточнил у Юрия. Шестнадцать миллиграмм «Рисперидона». Лошадиная доза!

– Да, немало… – Диомидис приподнял бровь. – Это и в самом деле немало. Думаю, можно уменьшить дозировку. Кристиан возглавляет команду, которая занимается Алисией. Вам стоит переговорить об этом с ним.

– Полагаю, было бы лучше, если б распоряжение исходило от вас.

– Вы ведь знакомы с Кристианом еще по Бродмуру, верно?

– Очень поверхностно.

Диомидис задумался. Затем взял из вазочки на письменном столе миндальный орешек в сахаре и жестом предложил мне угоститься. Я отрицательно мотнул головой. Пристально глядя на меня, профессор закинул миндалинку в рот и с хрустом разгрыз.

– Скажите-ка, Тео, все ли гладко между вами с Кристианом? – наконец произнес он.

– Странный вопрос. Что навело вас на эту мысль?

– Я ощущаю между вами некоторую враждебность.

– Только не с моей стороны.

– А с его?

– Тут лучше спросить Кристиана. У меня с ним проблем нет.

– Хммм… Возможно, мне кажется, но я определенно улавливаю напряжение. Тут надо осторожнее. Ведь любые конфликты или конкуренция мешают рабочему процессу. Вам обоим следует работать вместе, а не друг против друга.

– Знаю.

– Итак, вопрос о медикаментах для Алисии нужно также обсудить с Кристианом. Вы хотите, чтобы к ней вернулась способность ощущать. Понимаю. Только помните: увеличивая чувствительность, мы увеличиваем риски.

– И кто же рискует?

– Алисия, естественно! Имейте в виду, – Диомидис направил на меня указательный палец, – в первое время она неоднократно пыталась покончить с собой. А седативные препараты приводят ее в стабильное состояние. Благодаря им Алисия до сих пор жива. Если мы снизим дозу, высока вероятность того, что на бедняжку снова нахлынут чувства, с которыми она не сможет справиться. Готовы ли вы так рисковать?

Слова профессора произвели на меня сильное впечатление. Однако я не собирался поворачивать назад.

– Придется пойти на риск, профессор, – решительно сказал я. – Иначе нам до Алисии не достучаться.

– В таком случае я поговорю с Кристианом, – пожал плечами Диомидис.

– Большое спасибо.

– Посмотрим, что он скажет. Психиатры терпеть не могут, когда им указывают, как нужно лечить пациентов. Безусловно, я могу принудить Кристиана подчиниться, но я не сторонник подобных мер. Я аккуратно прозондирую почву, а потом сообщу вам его мнение.

– Если можно, не упоминайте в разговоре мое имя, – попросил я.

– Понимаю. Что ж, договорились, – и профессор кивнул с загадочной улыбкой.

Он извлек из ящика письменного стола небольшую коробочку и аккуратно сдвинул крышку. Внутри лежали сигары. Диомидис предложил мне взять одну. Я снова отказался.

– Вы не курите? – В голосе профессора послышалось удивление. – Странно… Глядя на вас, я решил, что вы курильщик.

– Нет-нет. Я не курю. Так, балуюсь изредка. Но пытаюсь бросить.

– Молодец! Правильно. – Диомидис распахнул окно. – Знаете анекдот, почему психотерапевт не должен курить? Потому что иначе он хреновый спец! – Профессор ухмыльнулся и сунул сигару в рот. – Мы тут все немного того. Одно время в кабинетах появились таблички с забавной надписью: «Не нужно быть психом, чтобы работать здесь, но это помогает». Помните такие?

Диомидис рассмеялся. Я с завистью смотрел, как он поджег кончик сигары и раскурил ее. Комната наполнилась дымом.

3

После обеда я метался по коридорам в поисках выхода. Отчаянно тянуло закурить. Но не успел я выбраться на улицу, как у пожарного выхода меня заметила Индира. И решила, что я заблудился.

– Не волнуйтесь, Тео, – успокаивающе проговорила она, беря меня за руку, – я месяцами плутала, пока не разобралась в этом лабиринте. Иногда кажется, что здесь вообще нет выхода. До сих пор путаюсь, куда идти, хотя работаю в Гроуве уже десять лет.

Не дожидаясь ответа, прежде чем я смог что-либо возразить, Индира поволокла меня пить чай в «аквариум».

– Сейчас поставлю чайник. Ну и погодка! Черт-те что… Пошел бы уж наконец снег, и дело с концом! – болтала она. – Кстати, снег очень символичен, не находите? Например, «начать с чистого листа». Замечали, как часто пациенты говорят про снег? Обратите внимание. Любопытный момент.

Неожиданно Индира выудила из сумки большой кусок торта, аккуратно обернутый в пищевую пленку, и вручила мне:

– Держите. Ореховый торт. Вчера испекла специально для вас, Тео.

– Ох, большое спасибо! Я…

– Знаю, это против правил, но я всегда в начале сеанса угощаю сложных пациентов кусочком торта. И работа сразу идет на лад!

– Еще бы! – Я расхохотался. – По-вашему, я сложный пациент?

– Нет. – Индира засмеялась. – Между прочим, мой хитрый прием отлично работает и на трудных сотрудниках, к которым вы, слава богу, не относитесь. Немножко сладкого для улучшения настроения не повредит! Раньше я пекла торты для нашей столовой, а потом пришла Стефани и устроила скандал. Видите ли, санитарные правила запрещают приносить еду извне. Чушь какая! Будто я напильник сюда пронесла, честное слово!.. Я все равно потихоньку пеку сладкое. В знак протеста против ее тирании. Попробуйте кусочек! – не терпящим возражений тоном проговорила Индира.

Я откусил немного. Торт оказался и вправду вкусным: сочный, с насыщенным ореховым вкусом, сладкий.

– Думаю, эта штука запросто может настроить пациентов на нужную волну, – невнятно проговорил я, прикрывая набитый рот ладонью.

Индира заулыбалась с довольным видом. И тут я понял, почему она мне понравилась, – ее окружала аура материнского тепла и спокойствия. Она напоминала Рут, моего давнего терапевта. Я не мог представить Индиру злой или раздраженной.

Пока она возилась с чаем, я решил осмотреться. Сестринский пост традиционно считается сердцем, центральной частью любого отделения в больнице: отсюда и сюда постоянно курсирует персонал, ежедневное руководство отделением происходит именно здесь. На сестринском посту решаются важнейшие практические вопросы. Пост прозвали «аквариумом», потому что он огорожен панелями из армированного стекла: так персоналу удобнее приглядывать за пациентами, находящимися в комнате отдыха. Теоретически. На практике получалось ровно наоборот: пациенты застывали у прозрачных стен и пялились на нас, и в итоге под пристальным наблюдением оказывались мы сами. Места в «аквариуме» было мало, стульев раз-два и обчелся, да и те занимали медсестры, печатающие отчеты. Поэтому остальным приходилось жаться, стоя в центре тесного помещения или облокотившись о стол. Создавалось ощущение, что «аквариум» постоянно набит до отказа, даже если там находилось не очень много народу.

– Держите, мой хороший, – проворковала Индира, вручая мне кружку с чаем.

– Спасибо.

В «аквариум» зашел Кристиан. Мы обменялись кивками. Сильно пахну́ло его излюбленной мятной жвачкой. Помню, в Бродмуре он много курил, как и я, – то единственное, что нас объединяло. Вскоре после нашего знакомства Кристиан уволился из Бродмура, потом женился, а недавно у него родилась дочка. Интересно, какой из него вышел отец? Кристиан не производил впечатление особенно ласкового человека.

– Те же и там же. Забавно, – с холодной улыбкой процедил он.

– Мир тесен.

– Если говорить о специалистах по психиатрии, то да.

Видимо, Кристиан намекал, что у него имеются и другие интересы, помимо работы. Любопытно какие? Если честно, я мог представить его лишь в «качалке» или в жесткой схватке[14] на поле для регби.

Пару секунд Кристиан молча смотрел на меня в упор. Я совсем отвык от его манеры делать паузы, зачастую весьма продолжительные, вынуждающие собеседника ждать, пока он соизволит ответить. Внутри опять поднималась волна раздражения, совсем как это было в Бродмуре.

– Ты присоединяешься к коллективу в неудачное время, – наконец произнес Кристиан. – Над Гроувом занесен дамоклов меч.

– Все настолько плохо?

– Это лишь вопрос времени. Рано или поздно управляющая компания закроет клинику. Отсюда вопрос: что здесь делаешь ты?

– В смысле?

– Ну обычно крысы бегут с тонущего корабля. Они не лезут на борт.

Меня поразила неприкрытая агрессия Кристиана, но я решил не лезть на рожон.

– Возможно. Я не крыса, не знаю, – пожал плечами я.

Ответить Кристиан не успел. Оглушительный грохот заставил нас подскочить от неожиданности. Снаружи «аквариума» стояла Элиф и молотила по одной из прозрачных стен исполинскими кулаками. Она сильно прижалась лицом к стеклу – так, что расплющился нос, а искаженные черты напоминали жуткую маску.

– Я больше не намерена глотать это дерьмо! – орала она. – Ненавижу твои чертовы таблетки, понял?

Кристиан приоткрыл небольшое окошко в прозрачной стене и ответил разбушевавшейся пациентке:

– Поговорим потом, Элиф.

– Я тебя предупредила! Я не буду больше пить таблетки! Мне от них плохо!

– Я заканчиваю разговор. Пожалуйста, запишитесь ко мне на прием, и мы все обсудим. Отойдите от стекла, – произнес Кристиан.

Элиф помедлила и через мгновение отлепилась от стекла, оставив на нем мутный след от прижатых носа и щек.

– Ничего себе характер, – пробормотал я, глядя ей вслед.

– Трудный, – буркнул Кристиан.

– Бедняжка Элиф, – сочувственно произнесла Индира.

– За что она тут? – поинтересовался я.

– Двойное убийство, – ответил Кристиан. – Задушила мать и сестру, пока те спали.

Я снова посмотрел на Элиф. Она подошла к группе пациентов, возвышаясь над ними, словно башня. Кто-то сунул ей в руку смятую денежную купюру, и женщина быстро убрала ее в карман.

А потом я заметил Алисию. Она одиноко сидела в другом конце коридора, глядя в окно. Я задержал на ней взгляд. Кристиан заметил это.

– Кстати, я недавно беседовал с профессором об Алисии. Хочу снизить ей «Рисперидон» до пяти миллиграммов, – заявил Кристиан.

– Понятно.

– Думаю, тебе стоит знать. Слышал, ты пытался провести с Алисией сеанс.

– Верно.

– Сейчас с нее глаз нельзя спускать. Посмотрим, как она отреагирует на изменение. И еще: в следующий раз, когда тебе вздумается корректировать лечение моих пациентов, советую обращаться непосредственно ко мне, а не ябедничать втихаря Диомидису, – отчеканил Кристиан, придавив меня взглядом.

– А я не ябедничал, – проговорил я, улыбаясь Кристиану. – И я вполне могу поговорить с тобой напрямую.

Повисла неловкая пауза. Он кивнул, видимо приняв какое-то решение.

– Надеюсь, ты понимаешь, что у Алисии пограничное расстройство личности?[15] Это не лечится. Не трать время впустую.

– Откуда такая уверенность в диагнозе, если она не может говорить?

– Не желает говорить.

– Хочешь сказать, она симулирует?

– Да, если уж на то пошло.

– А если она притворяется, то при чем здесь пограничное расстройство личности?

Кристиан раздраженно смотрел на меня. В разговор вмешалась Индира:

– При всем уважении, хочу заметить, что общие понятия вроде «пограничного расстройства личности» напускают туману и не несут в себе никакой полезной информации. Мы с Кристианом часто дискутируем по этому поводу, – мягко произнесла она.

– А что вы думаете о состоянии Алисии? – поинтересовался я.

– У меня к ней скорее материнские чувства, – немного помедлив, ответила Индира. – Это мой контрперенос: вот что она во мне вызывает. Думаю, Алисии просто необходимо, чтобы о ней позаботились. – Тут Индира с ласковой улыбкой взглянула на меня. – И теперь у нее наконец-то появился шанс. У нее появились вы, Тео.

Кристиан резко засмеялся.

– Уж простите за непонятливость, но как вы представляете лечение Алисии, если она не разговаривает? – едко проговорил он, обращаясь к Индире.

– Терапия не ограничивается беседой, – спокойно пояснила она. – В первую очередь нужно создать безопасную среду. А что касается общения, основной поток коммуникации происходит через невербальные источники – это вы и без меня прекрасно знаете.

– Удачи, приятель, – буркнул Кристиан, вскинув на меня недобрый взгляд. – Она тебе понадобится.

4

– Добрый день, Алисия! – поздоровался я.

Прошло лишь несколько дней с тех пор, как ей снизили дозу седативного препарата, но эффект был очевиден. Движения стали быстрее, с глаз словно спала пелена – взгляд сделался четче и яснее. Алисия превратилась в совершенно другого человека.

Она стояла на пороге кабинета с Юрием и смотрела на меня во все глаза, словно видела впервые: изучала каждую мою черточку, явно прикидывая, что я за человек. Интересно, что в тот момент творилось у Алисии в голове? Судя по всему, вердикт мне вынесли положительный: она решилась зайти внутрь и даже села в кресло без приглашения. Я кивнул Юрию, давая понять, что он свободен. Медбрат еще немного постоял в кабинете, а потом вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Мы с Алисией сидели друг напротив друга. И какое-то время молчали. За окном шел дождь, и в полной тишине было слышно, как по стеклу барабанят капли.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я.

В ответ не раздалось ни звука. Широко распахнутые глаза Алисии смотрели на меня в упор, не мигая. Я уже собрался задать очередной вопрос, когда меня осенило: нужно перебороть соблазн заполнить пустоту словами. Просто поддерживать молчание, сидя рядом. Я должен наладить общение с Алисией другим, невербальным, путем. Необходимо донести до нее мысль, что говорить не обязательно, что мы можем вот так спокойно сидеть рядом, что здесь безопасно и я не причиню ей вреда. Только завоевав доверие Алисии, я смогу двигаться дальше. И это займет время, процесс не будет рутинным. Дело пойдет. Медленно, но в итоге мы сдвинемся с мертвой точки, как ледник.

Мы с Алисией сидели в молчании. В висках у меня неприятно пульсировало. Первый вестник начинающейся головной боли. Красноречивый симптом. На ум пришла фраза Рут: «Хороший психотерапевт восприимчив к чувствам пациентов, но не удерживает их в себе. Это не его ощущения, и присваивать их нельзя». Получалось, что пульсация в моей голове – не моя головная боль. Она принадлежала Алисии. И тут на меня накатила волна тоски, осталось единственное желание – умереть, умереть, умереть… Я понимал, что и это не мои переживания. Я ощущал то, что происходит с Алисией. Сидел и молчал, а голова раскалывалась от боли, желудок скручивался в тугой узел… Казалось, прошла целая вечность. Наконец я взглянул на часы: пятьдесят минут истекли.

– На этом мы пока завершим, – произнес я.

Алисия опустила голову и уставилась на колени. И я не выдержал.

– Я здесь, чтобы помочь! – горячечно, искренне прошептал я. – Пожалуйста, доверьтесь мне! Я хочу открыть вам глаза!

«Вы не сможете помочь мне! – кричали в ответ ее глаза. – Взгляните на себя: вы едва справляетесь с самим собой! Притворяетесь таким мудрым, будто знаете все на свете, а на самом деле лечить надо вас! Безумец! Обманщик! Лжец! Лжец…»

Я смотрел в глаза Алисии – и внезапно понял, что весь сеанс не давало мне покоя. Психотерапевты довольно быстро учатся распознавать признаки душевного расстройства: от особенностей поведения до речи и нехорошего блеска в глазах. Мы сразу подмечаем слишком тревожный взгляд, страх, помешательство. В случае с Алисией, несмотря на годы лечения, на все то, что она сделала и пережила, ее глаза оставались чистыми, словно небо в ясный летний день. Алисия не была сумасшедшей! Так что же с ней случилось? Что читалось во взгляде этих синих глаз? Я никак не мог подобрать верного слова. Ее глаза…

Прежде чем я сумел сформулировать свою мысль, Алисия вскочила с кресла и бросилась на меня, хищно вытянув руки. Я не успел отодвинуться в сторону, и мы упали на пол. Я с грохотом стукнулся затылком. Алисия, обрушившись сверху всем весом, в исступлении схватила мою голову руками и начала бить об пол: еще, и еще, и еще. Потом стала царапать мое лицо, давала пощечины. Пришлось напрячь все силы, чтобы сбросить ее с себя.

Я отполз к столу и наконец добрался до портативного датчика сигнализации. Однако нажать на кнопку не успел – она выбила устройство из моих рук.

Ее пальцы, будто клещами, сдавливали мое горло, душили.

– Алисия… – просипел я, тщетно пытаясь дотянуться до заветной кнопки.

Ее руки сильнее сомкнулись на моей шее. Я тянулся к устройству, но не мог достать его. Ее пальцы сжались еще сильнее – не получалось дышать. И вдруг мне каким-то чудом удалось извернуться. Я схватил устройство и нажал на кнопку. Оглушительно взвыла сирена. Будто сквозь вату я услышал, как открылась дверь и Юрий прокричал, что нужна помощь. Алисию оттащили, разомкнув ее руки, и я жадно глотнул воздуха.

Чтобы скрутить Алисию, понадобилось четыре медсестры – она извивалась, дралась и брыкалась, как одержимая. В тот момент Алисия ничем не напоминала человека – скорее дикого зверя, чудовище. В кабинет ворвался Кристиан и сделал ей укол. Алисия потеряла сознание. Наконец все стихло…

5

– Сейчас немного пощиплет, – предупредил Юрий, открыв флакон и пропитывая жидкостью марлевую салфетку.

Мы сидели в «аквариуме», и он собирался обработать мои кровоточащие царапины. Едкий запах напомнил мне о школьном медицинском кабинете, куда я часто попадал с содранными локтями и коленками после «сражений» на игровой площадке. До сих пор помню ощущение чудесного тепла и уюта, когда школьная медсестра обрабатывала и забинтовывала мои боевые раны, а потом в подарок за храбрость вручала леденец из жженого сахара.

Обжигающая боль от антисептика резко вернула меня к действительности. Увы, мои нынешние раны оказались несколько серьезнее.

– Такое ощущение, будто я получил по голове молотком, – кривясь от боли, пожаловался я.

– Да, у вас на затылке большая гематома, – с участием произнес Юрий. – Завтра вырастет шишка. Надо понаблюдать. Нельзя было оставлять вас с ней наедине! – горестно вздохнул он.

– Я настаивал.

– Да уж, – проворчал он.

– Отдельное спасибо за то, что не добиваете меня фразой «а я предупреждал».

– Не беспокойтесь, вы еще услышите ее от профессора. Кстати, он просил вас зайти к нему в кабинет.

– Ясно.

– Не хотел бы я оказаться на вашем месте.

Покряхтывая, я поднялся со стула.

– Не спешите, – посоветовал Юрий, внимательно глядя на меня. – Подождите минутку. Вы уверены, что можете идти? Если почувствуете тошноту или головную боль, немедленно дайте знать!

– Я в порядке, честное слово.

Я, конечно, немного лукавил, но, говоря по совести, мой вид был гораздо плачевнее самочувствия. Глубокие царапины на коже, гематомы там, где ее пальцы сдавливали мое горло, и запекшаяся кровь от глубоко впившихся ногтей – все это выглядело ужасно.

Я постучал в дверь кабинета профессора. При виде меня глаза Диомидиса чуть не выскочили из орбит.

– Ох-ох-ох, – забормотал он в растерянности. – Вам нужно наложить швы?

– Нет-нет, что вы. Я в порядке.

Профессор недоверчиво оглядел меня и провел внутрь.

– Проходите, Тео. Садитесь.

В кабинете Диомидиса собрался весь руководящий состав Гроува. Кристиан и Стефани стояли, возле окна сидела Индира. Судя по строгости обстановки, можно было подумать, что меня собирались уволить. Диомидис уселся за свой стол и жестом указал на единственный свободный стул. Я послушно сел. Некоторое время профессор не говорил ни слова; он молча барабанил пальцами по столу, раздумывая, что и как сказать. Однако его опередила Стефани.

– Печальный инцидент, – сказала она, буравя меня глазами. – Очень печальный. Безусловно, мы все вздохнули с облегчением, увидев, что вы остались живы. И тем не менее произошедшее поднимает ряд вопросов. Во-первых, каким образом вы оказались с Алисией наедине?

– Это моя ошибка, – признался я. – Я попросил Юрия уйти. Ответственность за случившееся несу только я.

– На каком основании вы решили изменить установленный порядок работы с пациентами? Если б один из вас серьезно пострадал…

– Пожалуйста, не стоит излишне драматизировать, – перебил Диомидис. – На наше счастье, никто не пострадал. Пара царапин – еще не повод для судебного разбирательства. – Профессор махнул в мою сторону рукой.

– Вряд ли в данный момент приемлемы шутки, – с каменным лицом процедила Стефани.

– Какие шутки? Я совершенно серьезен. Тео, поведайте нам, что произошло?

Все в комнате уставились на меня. Решив, что следует обращаться к профессору, я произнес, тщательно подбирая слова:

– Алисия на меня набросилась. Вот, пожалуй, и все.

– Это очевидно. Но почему? Вы же ее не провоцировали?

– Нет. По крайней мере, осознанно не провоцировал.

– А подсознательно?

– Без сомнений, в какой-то степени Алисия на меня реагировала. Уверен, сегодняшний инцидент показывает, как сильно она нуждается в общении.

– Это, по-твоему, попытка общения? – засмеялся Кристиан.

– Да. – Я решительно кивнул. – Ярость – один из самых красноречивых способов общения. Остальные пациенты – живые мертвецы, которые тупо бродят туда-сюда, накачанные препаратами; они давно сдались. Но Алисия – нет! Сегодняшнее нападение – явное свидетельство того, о чем она не говорит вслух: боль, отчаяние, душевные муки. Алисия пыталась сообщить, чтобы я не отказывался от нее. Просила дать ей еще один шанс.

– Если без лирики, то пациентке снизили дозу и у нее снова снесло крышу, – заявил Кристиан. – А ведь я предупреждал вас, профессор, – сказал он, глядя на Диомидиса. – Я говорил, что мы сильно рискуем, снижая дозу.

– Серьезно, Кристиан? – не выдержал я. – Разве это не твоя идея?

Он лишь кинул на меня возмущенный взгляд. Как настоящий психиатр Кристиан не жаловал психоаналитический подход, рассматривая пациентов и их поведение исключительно с точки зрения биологии и химии. К лечению он подходил с чисто практической позиции, трижды в день скармливая Алисии горсть таблеток. Ледяной взгляд Кристиана недвусмысленно говорил, что обсуждать со мной лечение Алисии он не собирается.

Зато во взгляде Диомидиса я прочел некоторое сочувствие.

– Выходит, атака Алисии вас не сломила, Тео? – заинтересованно спросил он.

– Наоборот, я полон решимости!

– Очень хорошо. – Профессор кивнул с довольным видом. – Согласен, столь яркая реакция на вас стоит того, чтобы продолжать работу. Не сдавайтесь, Тео!

– Ни в коем случае! – не выдержала Стефани.

Диомидис продолжил говорить, словно ничего не произошло.

– Думаете, вы сможете разговорить Алисию? – спросил он, внимательно глядя на меня.

Я раскрыл рот, чтобы ответить, но вместо этого за моей спиной неожиданно раздался голос:

– Уверена, у него все получится. – Это была Индира.

Моя неожиданная союзница до сих пор не вмешивалась в разговор, и я почти забыл, что она тут.

– На самом деле, – продолжила Индира, – Алисия уже начала говорить. Она передала сообщение через Тео, сделав его своим доверенным лицом. Процесс пошел.

Диомидис кивнул. Некоторое время он раздумывал. Я догадывался, что происходит у него в голове: Алисия Беренсон – известная пациентка, и успешное лечение могло бы стать серьезным козырем в разговоре с управляющей компанией. Если б удалось показать явное улучшение в состоянии Алисии, мы получили бы отличный шанс спасти Гроув от закрытия.

– Сколько времени вам понадобится? – наконец спросил меня профессор.

– Сложно сказать заранее. Вы понимаете это не хуже меня. Процесс лечения всегда индивидуален. Полгода. Год. Может, больше. Возможно, лечение займет несколько лет.

– У вас шесть недель, – отрезал Диомидис.

Стефани вышла на середину комнаты и воинственно скрестила руки на груди.

– Я – управляющий Гроува и запрещаю…

– А я – руководитель клинических исследований Гроува, – жестко перебил ее профессор, – и это мое решение! Не ваше! Я беру на себя полную ответственность за все возможные травмы, от которых в ходе работы может пострадать наш терпеливый психотерапевт, – произнося последние слова, Диомидис весело мне подмигнул.

Стефани сверкнула на нас с профессором глазами, а потом, не говоря ни слова, вышла из кабинета.

– Так-так! Похоже, вы только что нажили врага в лице Стефани. Вот незадача! – Диомидис весело посмотрел на Индиру, а потом, посерьезнев, повернулся ко мне: – Шесть недель. Под моим личным контролем. Понятно?

А какой у меня был выбор? Конечно, соглашаться.

– Шесть недель. – Я кивнул.

– Вот и договорились.

Кристиан выглядел очень недовольным.

– Алисия не заговорит ни через шесть недель, ни через шестьдесят лет. Вы зря теряете время, – раздраженно выпалил он и вышел из кабинета.

Интересно, почему Кристиан был так уверен в неудаче? Впрочем, это лишь сильнее раззадорило меня.

6

Домой я приехал, едва держась на ногах от усталости. В прихожей чисто механически нажал на клавишу включения света, но ничего не произошло: лампочка перегорела. Мы давно собирались заменить ее на новую, да все руки не доходили. Я сразу понял, что дома никого нет. Было тихо – явление, совершенно не совместимое с Кэти. Я не хочу сказать, что у меня слишком шумная супруга, просто ее постоянно сопровождает какой-то звуковой фон: Кэти разговаривает по телефону, читает вслух роли, смотрит телевизор, слушает и подпевает каким-то неизвестным мне группам. Однако сейчас в квартире царила гробовая тишина. Я позвал Кэти. Тоже по привычке. Или уступая чувству вины, которое подталкивало убедиться в том, что я один, перед тем как согрешу.

– Кэти?

Никто не ответил. Я на ощупь пробрался в гостиную и зажег свет. Обстановка комнаты в очередной раз ошеломила меня, как это всегда бывает, пока не привыкнешь к новой мебели: новые стулья, новые шторы, непривычные цвета – красное и желтое вместо черного и белого. На столе стояла ваза с розовыми лилиями – любимыми цветами Кэти. Их навязчивый мускусный аромат уплотнял воздух, и становилось тяжело дышать.

Я взглянул на часы: половина девятого. Где же Кэти? Задержалась на репетиции? В театре готовили новую постановку «Отелло», которую продюсировала сама «Королевская шекспировская компания», однако дела пока шли не очень хорошо. Бесконечные репетиции изматывали актеров. Кэти сильно осунулась, выглядела более уставшей и бледной, чем обычно, постоянно мерзла. «Черт возьми, я все время чувствую себя больной. Сил нет», – жаловалась она. И это было заметно. Репетиции заканчивались все позже и позже. Бедняжка возвращалась домой в полумертвом состоянии и тут же валилась в кровать. Скорее всего, вернется через пару часов, не раньше. И я решил рискнуть: извлек из тайника горшочек с «травкой» и стал сворачивать косяк[16].

Я пристрастился к марихуане еще в университете. Помню, на первом курсе одиноко топтался на вечеринке для новичков, из-за болезненной стеснительности не решаясь заговорить ни с кем из окружавших меня приятных и уверенных в себе студентов. И уже собирался потихоньку уйти, когда стоявшая неподалеку девчонка сунула мне в руку какой-то предмет. Сначала я подумал, что это обычная сигарета, но потом в ноздри ударил пряный аромат дыма. Скромность не позволила мне отказаться, и я поднес косяк к губам. Его плохо свернули, и кончик уже почти раскрылся. Другой край самокрутки был влажный и с отпечатком ее красной помады. Я затянулся. Вкус отличался от обычной сигареты: богаче, резче, экзотичнее. Я глотнул густой дым и постарался не закашляться. Сначала почувствовалась лишь небольшая легкость в ногах, и я подумал, что с марихуаной, как и с сексом, одна история – все сильно преувеличивают эффект. А потом, через минуту или около того, что-то произошло, нечто невероятное. Меня с головой захлестнула мягкая, теплая волна счастья! Из мышц ушло напряжение, я ощутил невероятное чувство безопасности, исчезла стеснительность, зато появились раскованность и даже некоторый кураж.

Вскоре я курил «травку» ежедневно. Марихуана стала моим лучшим другом, источником вдохновения и утешением. Свернуть, облизнуть, поджечь – я повторял эти действия бесконечное количество раз. Меня накрывало от одного лишь шелеста сигаретной бумаги и предвкушения кайфа.

Существует масса теорий о возникновении зависимости. Пристрастие порождается разными причинами: генетическими, химическими, психологическими. Марихуана не только умиротворяла, но и кардинально меняла то, как я переживал эмоции. Выкурив косяк, я ощущал себя словно любимое дитя под надежной материнской защитой. Иными словами, марихуана унимала мою душевную боль.

Психоаналитик У. Р. Бион выдвинул термин «контейнирование»[17] (эмоциональная поддержка) для описания способности матери унять боль плачущего малыша. Запомните, младенчество – вовсе не период блаженства, а период страха! Новорожденные – это узники в страшном, непонятном мире; они толком не могут видеть. Собственное тело для них загадка. Ветер, холод, голод, движения внутренних органов неимоверно пугают, заставляя испытывать шквал эмоций. На малыша немилосердно обрушивается действительность. Младенец нуждается в матери, чтобы его успокоили и помогли понять, что с ним происходит. Получая от нее помощь и защиту, он постепенно учится справляться с эмоциональными и физическими состояниями самостоятельно.

Однако способность человека к самостоятельному переживанию эмоций напрямую зависит от того, получалось ли у его матери выполнять функцию этого самого «контейнера». Что, в свою очередь, зависит от ее собственной матери, и так далее. Если мама никогда не помогала новорожденной дочери переживать эмоции, то как последняя может научить тому, чего сама не умеет? Бедолаги, которых не научили переживать эмоции, обречены испытывать жесточайший стресс до конца жизни. Эти пугающие чувства Бион обозначил термином «безымянный ужас». Люди, страдающие от него, ищут источник эмоциональной поддержки вовне. Они любят пропустить рюмочку или затянуться косячком – чтобы снять напряжение, приглушить тревожность. Вот источник моей зависимости от марихуаны.

Я часто говорил Рут о марихуане. Я не желал бросать курить и удивлялся, почему сама мысль о расставании с «травкой» вызывала у меня панику. Рут объяснила, что принуждением и силой ничего хорошего добиться нельзя. И вместо того чтобы заставлять себя отказаться от курения марихуаны, лучше начать с другого. А именно – признать свою зависимость от нее. Осознать, что я не желаю или не могу бросить курить «травку». По мнению Рут, пока марихуана помогает мне, я не смогу от нее отказаться. А потом, когда необходимость в ней отпадет, я с легкостью избавлюсь от этого пристрастия.

Рут оказалась права. Когда я встретил Кэти, надобность в марихуане тут же отпала. Я испытывал настоящий кайф от влюбленности и не нуждался в искусственных стимуляторах. Мне очень повезло, что Кэти не курила «травку». Любителей марихуаны она считала слабовольными лентяями, которые жили на замедленных оборотах – ткнешь в такого, а вскрикнет он только через неделю. С тех пор как Кэти переехала жить в мою квартиру, я ни разу не курил «травку». Все случилось так, как и предсказывала Рут: стоило мне ощутить счастье и успокоиться, тяга к марихуане отпала само собой, как сухая грязь с ботинка.

Наверное, я никогда больше не притронулся бы к травке, если б мы с Кэти не пошли на прощальную вечеринку ее подруги Николь, которая уезжала в Нью-Йорк. Кэти сразу взяли в оборот ее коллеги из театра, а я остался в одиночестве. И тут ко мне подошел невысокий мужчина с отросшей щетиной и в очках ядовито-розового цвета.

– Затянуться хочешь? – спросил он, протягивая косяк.

Я уже хотел отказаться, но что-то меня остановило. Даже не знаю, что. Минутная слабость? Или подсознательное желание насолить Кэти за то, что сначала притащила меня на эту идиотскую вечеринку, а потом бросила одного? Я посмотрел вокруг. Кэти как сквозь землю провалилась. «Да пошло оно все!» – подумал я и поднес косяк к губам.

Первая же затяжка отбросила меня далеко назад. Как будто и не было никакого перерыва в курении. Все это время мое пристрастие к марихуане тихо пряталось в укромном уголке, терпеливо поджидая срыва, как преданный пес. Я не рассказал об этом Кэти и выбросил случившееся из головы. На самом деле я просто ждал подходящей возможности. И через шесть недель она представилась: Кэти на неделю улетела в Нью-Йорк к Николь. Без поддержки Кэти мне стало скучно и одиноко. И я поддался искушению. Контакты с прежним моим дилером были потеряны, а потому я решил отправиться на Кэмденский рынок.

Как только я вышел на нужной станции, в ноздри ударил запах марихуаны, смешанный с ароматами благовоний и жареного лука, идущими от торговых рядов. Я подошел к мосту рядом с кэмденскими шлюзами и стоял там, не зная, что делать дальше. Меня пихали и толкали нескончаемые туристы и подростки, снующие туда-сюда по мосту. Я начал рассматривать толпу. Здесь не было никого из «стареньких», а ведь раньше они стояли вдоль моста и подзывали желающих. Среди людей резко выделялись двое патрульных полицейских в ярко-желтых форменных куртках. Они двигались от моста по направлению к станции.

– Исес «травку», приятель? – раздался тихий шепелявый голос откуда-то снизу.

Я опустил голову. Рядом стоял человек очень невысокого роста. Сначала я принял его за ребенка – очень уж хрупкая и тоненькая была у незнакомца фигура. А потом мой взгляд упал на его лицо, изборожденное морщинами вдоль и поперек. Казалось, передо мной преждевременно состарившийся мальчик. Два передних зуба у него отсутствовали, что придавало дикции характерный свист.

– Исес «травку»? – повторил карлик.

Я молча кивнул. Карлик также кивком пригласил следовать за ним. Он протиснулся сквозь толпу, повернул за угол и вывел меня на заднюю улицу. Потом нырнул в старый паб. Зал был почти пустой, с тусклым освещением и грязными неопрятными столиками; пахло блевотиной и застарелым сигаретным дымом.

– Пиво заказы́. – Карлик махнул рукой в сторону барной стойки, которая высилась над ним, как неприступная скала.

Я нехотя взял ему полпинты. Мы уселись за столик в углу. Карлик украдкой огляделся и вытащил из-под стола небольшой сверток, замотанный в целлофановый пакет. Я осторожно передал ему деньги.

Добравшись до дома, я уже не сомневался, что меня обманули. Однако стоило развернуть упаковку, и в ноздри ударил знакомый едкий аромат. Внутри лежали крошечные зеленые, с золотистыми прожилками, бутоны. Сердце колотилось, словно я встретил давно потерянного друга… И, правду говоря, так оно и было… С тех пор пошло-поехало: как только я хотя бы на несколько часов оставался в квартире один и точно знал, что Кэти вернется не скоро, в моих руках тут же оказывался косяк.

Усталый и опустошенный, я приоткрыл в ванной окошко и выпускал туда дым. Но затягивался я слишком часто и слишком сильно, поэтому меня здорово накрыло – полный нокаут. Я так накурился, что еле передвигал ноги, будто брел сквозь густую жижу. Затем постарался замести следы, проделав весь ритуал: побрызгал в ванной освежителем воздуха, почистил зубы, принял душ и, с трудом дойдя до гостиной, в изнеможении рухнул на диван.

Огляделся в поисках пульта от телевизора, но нигде его не заметил. А потом увидел, что на кофейном столике из-за открытой крышки ноутбука Кэти торчит краешек пульта. Я потянулся к пульту, однако «трава» настолько затуманила мой мозг, что ноутбук полетел на пол. Я вернул его обратно и открыл крышку. От моих действий экран ноутбука ожил: Кэти просматривала почту и не вышла со страницы. По какой-то причине я продолжал пялиться на страницу с электронной почтой жены. Меня как будто загипнотизировали. Ее почта притягивала к себе мой взгляд, манила. И я никак не мог отвернуться. Вдруг глаза выхватили часто повторяющиеся в заголовках писем слова «сексуальный» и «шлюшка». Писем оказалась целая вереница, и все от некоего «ХУЛИГАНА22».

И зачем я полез дальше! Почему не встал с дивана и не ушел?

Я навел мышку на самое свежее письмо и открыл.

Re: маленькая мисс шлюшка

От: Катерама_1

Кому: ХУЛИГАН22

Еду в автобусе. Дико хочу тебя. Кожа пахнет тобой. Чувствую себя грязной девчонкой. Целую.

Отправлено с iPhone

Re: re: re: маленькая мисс шлюшка

От: ХУЛИГАН22

Кому: Катерама_1

Ну ты и шлюха. ШУТКА. Еще увидимся? После репетиции?

Re: re: re: re: re: маленькая мисс шлюшка

От: ХУЛИГАН22

Кому: Катерама_1

Ладно. Посмотрим, во сколько я освобожусь. Напишу.

Отправлено с iPhone

Re: re: re: re: маленькая мисс шлюшка

От: Катерама_1

Кому: ХУЛИГАН22

Ок. 8:30? 9? хх

Отправлено с iPhone

Я переложил ноутбук жены себе на колени и еще долго не мог оторвать взгляд от экрана. Не знаю, сколько я так просидел. Десять минут? Двадцать? Полчаса? Понятия не имею. Я потерял ощущение времени. Я изо всех сил пытался осознать, что это было, но из-за марихуаны голова вообще не работала. Действительно ли я прочел письма на компьютере или мне привиделось? Или это просто розыгрыш, который я не понимаю, потому что разум одурманен травой?

Я заставил себя прочесть еще одно письмо. И еще. В итоге я ознакомился со всей перепиской Кэти с ХУЛИГАНОМ22. Некоторые ее послания звучали фривольно, местами даже похабно. Другие оказались длиннее, эмоциональнее – в них Кэти изливала душу. Возможно, она была пьяна и печатала их поздно ночью, когда я уже спал. Перед мысленным взором возникла яркая картина: я в нашей спальне в кровати, а Кэти сидит здесь и шлет неприличные письма этому незнакомцу. Незнакомцу, с которым регулярно трахается.

Наконец наркотический дурман выветрился, и время снова понеслось вскачь. Голова неожиданно прояснилась, я почувствовал ослепляющую, болезненную трезвость. Желудок скрутился в узел, и я, отбросив ноутбук, помчался в ванную; упал на колени рядом с унитазом, и мои внутренности сотряс рвотный спазм.

7

– Сегодня все по-другому, – заметил я.

Ответа не последовало. Алисия сидела в кресле напротив меня, слегка повернув голову в сторону окна. На ее теле не дернулась ни одна мышца, спина была вытянута в струнку, как у виолончелиста или у солдата на параде.

– Я все думаю о том, как закончился наш предыдущий сеанс: вы на меня набросились, и я был вынужден вызвать на помощь медсестер.

Снова молчание. Я помедлил.

– Вот интересно, что именно вы хотели для себя выяснить? К примеру, не робкого ли я десятка? Надеюсь, теперь понятно, что меня не так-то просто напугать. Кидайтесь сколько угодно – я выдержу.

Алисия смотрела сквозь зарешеченное окно на свинцово-серое небо. Я сделал небольшую паузу, затем продолжил:

– Я должен кое-что вам рассказать, Алисия. Пожалуйста, поймите, что я не враг вам. Очень надеюсь, что однажды вы это поймете. Безусловно, чтобы добиться доверия, нужно время. Мой собственный психотерапевт любила говорить, что тесная связь требует наличия аналогичного опыта, тогда можно получить ответы. И такие вещи в один миг не случаются.

Алисия уставилась на меня своим непроницаемым взглядом. Шли минуты. Это больше напоминало тест на выносливость, чем психотерапевтический сеанс. С какой бы стороны я ни пытался зайти, везде неизменно упирался в тупик. Возможно, я действительно тратил время впустую. Похоже, Кристиан верно отметил, что крысы первыми бегут с тонущего корабля. Что же я тут делаю? Зачем карабкаюсь на борт этой развалины, да еще и привязываюсь к мачте? Чтобы погибнуть на дне морском? Ответ на все мои вопросы, как вы понимаете, находился в кресле напротив. Говоря словами профессора Диомидиса, Алисия, словно молчаливая сирена, манила меня к верной гибели.

Я дошел до точки. От отчаяния хотелось прокричать ей: «Ну, скажите хоть что-нибудь!!! Что угодно!!! Просто говорите!!!» Но я поступил иначе, рискнув нарушить правила ведения сеанса. Мне надоело ходить вокруг да около, и я перешел непосредственно к делу.

– Предлагаю поговорить о вашем молчании, – заявил я. – Что оно значит? Каково это – все время держать рот на замке? И самое главное: почему вы перестали разговаривать?

Алисия смотрела куда-то в сторону. Интересно, слушала ли она меня?

– Сижу я тут с вами, а в голове все время маячит картинка: человек, до боли кусающий кулак, чтобы только не заорать, лишь бы сдержать рвущийся наружу крик. Помню, когда я сам начинал ходить к психотерапевту, то очень старался не заплакать. Я дико боялся, что не выдержу и утону в собственных слезах, когда «плотину» наконец прорвет. Возможно, и вас обуревают схожие чувства. Вот поэтому я готов ждать, пока вы не почувствуете себя в безопасности рядом со мной, пока не поймете, что не утонете в водовороте вырвавшихся из-под контроля эмоций. Я буду топтаться в этом бурном потоке здесь, вместе с вами.

Тишина.

– В работе я придерживаюсь релятивистского подхода[18], – проговорил я. – Вы знаете, что это означает?

И снова молчание.

– Это означает, что Фрейд кое в чем ошибался. Вопреки его убеждению, психотерапевт никак не может быть «чистым листом». Мы всё время невольно выдаем о себе массу информации: например, по цвету моих носков или по тому, как я сижу и разговариваю, обо мне можно узнать очень многое. Несмотря на все мои попытки не раскрываться, я тем не менее показываю вам, кто я такой на самом деле.

Алисия посмотрела на меня. Она смотрела в упор, ее подбородок слегка подрагивал. Неужели в этих синих глазах светился вызов? По крайней мере, она отреагировала!

Я уселся в кресле поудобнее и продолжил:

– Вопрос в том, что с этим делать. Можно не обращать на этот факт внимания. Или напрочь отрицать. Или вообще притвориться, что в этом курсе главное – вы. Или мы можем допустить, что психотерапия – двусторонний процесс, и начать работать в данном формате. Тогда мы действительно получим шанс сдвинуться с мертвой точки.

Я поднял руку, демонстрируя Алисии обручальное кольцо на пальце.

– Вот это кольцо здесь не просто так, верно? И оно говорит вам о чем-то, не так ли?

Взгляд Алисии медленно переместился в сторону руки с кольцом.

– Оно говорит о том, что я женатый мужчина. А значит, у меня есть жена. Мы женаты почти девять лет.

Ответа не последовало. Но Алисия по-прежнему смотрела на кольцо.

– Вы прожили в браке почти семь лет, так? – уточнил я.

Она по-прежнему хранила молчание.

– Я очень люблю свою жену. А вы любили своего мужа?

Глаза Алисии метнулись к моему лицу. Мы уставились друг на друга.

– В любви мы испытываем разные чувства, согласны? И хорошие, и плохие. Я люблю свою жену – к слову, ее зовут Кэти, – но иногда злюсь на нее. А временами… ненавижу.

Алисия не отрывала глаз от моего лица. Я чувствовал себя кроликом в свете фар, не мог шелохнуться или отвести взгляд. Устройство сигнализации лежало на столе, возле руки. Я едва сдерживался, чтобы не взглянуть на кнопку. Я понимал, что надо остановиться, захлопнуть рот. Но это было выше моих сил. И я навязчиво продолжал:

– Говоря, что ненавижу ее, я не имею в виду, что вся моя личность ненавидит ее. Лишь часть меня. Хитрость в том, чтобы держаться сразу за оба конца. Одна ваша часть любила Габриэля, а другая ненавидела, – заключил я.

Алисия отрицательно мотнула головой. Быстрое, едва уловимое движение… Ответная реакция! Наконец-то! Я задрожал от волнения. Вот тут бы и прервать сеанс, но нет, я решил идти до конца.

– Какая-то часть вас ненавидела Габриэля, – произнес я более решительно.

Она еще раз мотнула головой. Глаза Алисии прожигали меня насквозь. Она начинала сердиться.

– Это правда. Иначе вы его не убили бы.

И тут Алисия вскочила с кресла. Я инстинктивно напрягся в ожидании нападения. Вместо этого она шагнула к двери и набросилась на нее, стала молотить по ней кулаками. Послышался скрежет ключа в замочной скважине, и через мгновение Юрий резко распахнул дверь. Увидев, что Алисия меня не душит, он немного расслабился. Воспользовавшись открытым проходом, она шмыгнула мимо медбрата и побежала по коридору.

– Тише, тише, не спеши, милая! – крикнул ей вслед Юрий, а потом быстро повернулся ко мне: – Всё в порядке? Что случилось?

Я не ответил. Он сделал озадаченную гримасу и побежал догонять Алисию, а я остался в кабинете один. Идиот! Редкостный недоумок! Что я натворил? Какого черта стал давить? Слишком сильно, слишком рано… Я хотел все и сразу. Крайне непрофессионально и даже глупо. Вместо того чтобы заниматься пациенткой, я вывалил на нее свои проблемы! Вот что делала с нами Алисия… Ее молчание, подобно зеркалу, показывало наше собственное отражение. И зачастую оно выглядело не лучшим образом.

8

Не нужно быть психологом, чтобы догадаться: Кэти оставила ноутбук открытым, желая (по крайней мере, подсознательно) дать мне в руки доказательства своей неверности. Что ж, теперь я их получил. Теперь я знал все наверняка. Вечером, когда Кэти вернулась, я не стал устраивать сцену – притворился спящим, а утром ушел на работу, пока она еще не проснулась. Я избегал Кэти – точнее, избегал самого себя. Находился в состоянии шока. Я понимал, что нужно срочно взглянуть правде в лицо – даже если потеряю себя. «Возьми себя в руки!» – бормотал я, сворачивая очередной косяк. Выкурил его в приоткрытое окошко, а потом, слегка под кайфом, отправился на кухню за вином.

Бокал выскользнул из рук, я попытался подхватить его во время падения, однако не успел. От удара о столешницу бокал разбился, и я по инерции приложился рукой к острому осколку стекла, порезав палец. Все вокруг тут же оказалось в крови. Кровавое пятно алело на разбитом бокале, кровь текла по моей руке и смешивалась с лужицей белого вина, пролитого на стол. Я кое-как оторвал кусок бумажного полотенца и попытался потуже обмотать палец, чтобы остановить кровотечение. Затем поднял руку над головой и смотрел, как вдоль запястья к локтю бежали тонкие алые ручейки: они сливались и расходились, имитируя сложный узор вен.

Я задумался о Кэти. Случалась ли в моей жизни катастрофа или просто что-то болело, я всегда обращался за поддержкой к жене. Мне было нужно, чтобы она присматривала за мной. Вот и сейчас я чуть не позвал ее на помощь. Не успела эта мысль промелькнуть в голове, как перед мысленным взором возник образ двери, которую я быстро захлопываю и запираю на ключ, надежно отделяя от себя Кэти. Отныне моя супруга исчезла. Ее больше нет. Жутко хотелось заплакать, но слезы не шли: боль спряталась глубоко внутри, под толстым слоем грязи и дерьма.

– Черт, – бормотал я, – черт…

В какой-то момент я уловил тиканье часов. Звук показался непривычно громким. Я нарочно стал вслушиваться, чтобы остановить бешеный водоворот своих мыслей. Тик-так, тик-так… Хор голосов в моей голове постепенно набирал мощь. С чего я взял, что Кэти никогда мне не изменит? Это было неизбежно. Кто я такой, чтобы она хранила мне верность? Это в любом случае произошло бы. Я никогда не был достаточно хорош для нее. Я всего лишь бесполезный, ни к чему не пригодный урод – пустое место. Ясное дело, рано или поздно она устала бы. Я не заслуживал Кэти. Я не заслуживал хорошей жизни в принципе… Адский хор орал снова и снова, обрушивая на меня одну ужасную мысль за другой.

Оказывается, я плохо знал свою жену. Прочитав ее письма, я понял, что живу с незнакомым человеком. Наконец-то я разглядел истинное положение дел: Кэти не спасала меня. Она вообще не могла никого спасти. Она – не героиня, достойная восхищения, а испуганная девчонка, живущая враньем и уловками. Красивая легенда про нас, которую я сочинил, радости и горести, планы на будущее, то общее, что в нас было, и наши различия, и наша жизнь, которая казалась такой устойчивой и защищенной, – все рассыпалось в один миг, словно карточный домик от дуновения ветра.

В памяти всплыла неудавшаяся попытка самоубийства в университете: я разрываю неловкими от холода пальцами упаковки с парацетамолом. Сейчас меня накрыла такая же беспросветная тьма. Хотелось одного – свернуться клубочком и умереть. Я подумал о матери. Может, позвонить? Обратиться за помощью в момент отчаяния и нужды? Я представил, как она отвечает на звонок, говорит дрожащим голосом. То, как сильно дрожал голос матери, зависело от настроения отца и от того, пила ли она. Она, конечно, выслушает с сочувствием, но мыслями будет не со мной: одним глазом мама вынуждена присматривать за отцом, следить за ним. Чем она может мне помочь? Как одна тонущая крыса может спасти другую?

Мне нужно было выбраться из квартиры. Я задыхался – здесь, в этом месте, наполненном вонью этих розовых лилий. Вон отсюда! На свежий воздух!

Засунув руки в карманы и опустив голову, я быстро шагал по улицам. Метался по городу без цели, прокручивая в голове наши с Кэти отношения. Внимательно анализировал, припоминал малейшие подробности и все искал зацепку. Думал о некоторых странностях в поведении Кэти: резкие перепады настроения, внезапные поездки, как часто она в последнее время возвращалась домой очень поздно. А еще на память пришли адресованные мне ласковые записки, которые Кэти прятала в самых неожиданных местах, моменты нежности и настоящей, неподдельной любви. Возможно ли это? Неужели она все время притворялась? Любила ли она меня хоть когда-нибудь?

Вспомнилось мимолетное сомнение, закравшееся в душу во время встречи с подругами жены. Все они были актрисы. Громкие, самовлюбленные, наряженные. Одна за другой сыпали рассказами о себе или других не известных мне людях. Я будто перенесся на много лет назад и вновь одиноко топтался возле школьной игровой площадки, глядя на то, как играют другие дети. Тогда я убедил себя, что Кэти вовсе не такая, как ее друзья. Но на деле оказалось, что я себя обманывал. Если б я впервые увидел Кэти в окружении подруг, в тот первый вечер в баре, оттолкнуло бы это меня от нее? Вряд ли. Ничто не могло помешать нам стать парой: я знал, что Кэти предначертана мне, с того момента, как увидел ее.

Что же теперь делать? Разумеется, открыто высказать ей недовольство! Поведать обо всем, что я увидел. Поначалу она, конечно, станет отпираться. А потом, осознав, что правду не утаишь, признается в своих грехах и упадет на колени, обуреваемая угрызениями совести. Будет молить о прощении. Ведь так? А если нет? А если она обольет меня презрением? Если рассмеется мне в лицо, развернется и уедет навсегда? Что тогда?!

Из нас двоих в случае разрыва я потеряю больше. Это очевидно. Кэти наверняка выживет. «Я кремень», – часто говорила она. Кэти снова встанет на ноги, отряхнет с души, словно пыль, воспоминания о прошлом и уверенно забудет обо мне. Зато я ее не забуду. Разве я смогу? Без Кэти меня снова ждут пустота и одиночество, жалкое существование, которое я влачил раньше. Я никогда не найду такую, как Кэти, больше не испытаю волшебство особой связи с другим человеком, не переживу те глубочайшие эмоции, которые возникают, только если любишь по-настоящему. Кэти – любовь всей моей жизни. Моя жизнь!.. Я понял, что не готов отказаться от нее. Еще не готов. Пусть Кэти и предала меня, я все равно любил ее. Наверное, я сошел с ума…

Над головой пронзительно крикнула птица. Вздрогнув от неожиданности, я остановился и посмотрел вокруг. Оказалось, что я ушел дальше, чем планировал. Я с удивлением сообразил, куда именно привели меня ноги: через пару улиц находился дом Рут. В критический момент я неосознанно потянулся к своему психотерапевту, что неоднократно делал в прошлом. Здорово же меня накрыло – ведь я почти готов позвонить в звонок и попросить о помощи… А почему бы и нет? Да, я вел себя непрофессионально, так не делается, но я был в отчаянии и очень нуждался в совете.

Вскоре я стоял у знакомой зеленой двери и жал на кнопку звонка. Через пару секунд послышались шаги, в прихожей вспыхнул свет, и Рут приоткрыла дверь, оставив наброшенной цепочку. Она постарела. Наверное, ей уже за восемьдесят. Она похудела, стала меньше ростом и немного сгорбилась. Поверх розовой ночной сорочки Рут набросила серый кардиган.

– Кто здесь? – спросила она, подслеповато вглядываясь в темноту.

– Привет, Рут, – отозвался я, шагнув ближе к свету.

Она тут же узнала меня. На лице пожилой женщины отразилось недоумение.

– Тео, что ты здесь… – Ее глаза метнулись от моего лица к пораненному и наспех замотанному пальцу. Сквозь повязку сочится кровь. – Ты в порядке?

– Не совсем. Можно я зайду? Мне очень нужно с вами поговорить.

Рут ни мгновения не колебалась.

– Конечно. Входи. – Она кивнула с обеспокоенным лицом и, сняв цепочку, распахнула дверь.

Я шагнул внутрь.

9

– Чаю хочешь? – заботливо спросила Рут по пути в гостиную.

Комната осталась точно такой, как я ее запомнил: ковер, плотные шторы, на каминной полке тикают серебряные часы, рядом кресло и кушетка с выцветшей синей обивкой. Сразу стало спокойнее.

– Если честно, я сейчас не отказался бы от чего-нибудь покрепче, – сообщил я.

Рут кинула на меня быстрый внимательный взгляд, но не отказалась угостить выпивкой, чего я втайне почти ожидал. Она налила стакан шерри[19] и вручила мне. В силу привычки я уселся на дальний левый край кушетки, а руку положил на подлокотник, как делал каждый раз, когда приходил сюда на сеанс психотерапии. Ткань на подлокотнике истерлась от нервно трепавших ее пальцев многочисленных пациентов Рут.

Вино оказалось теплым, приторным до тошноты, однако я допил до дна. Я отчетливо ощущал на себе взгляд Рут – пристальный, но не давящий, не создающий неловкости. За двадцать лет нашего знакомства она ни разу не заставила меня почувствовать дискомфорт. Вот и сейчас терпеливо ждала, пока я молча глотал шерри.

– Странное чувство: сижу здесь со стаканом вина. Знаю, что не в ваших правилах предлагать пациентам алкоголь, – наконец подал голос я.

– Ты мне больше не пациент, а просто друг. И, похоже, тебе самому сейчас не помешает помощь друга.

– Я настолько плохо выгляжу?

– К сожалению, да. Судя по всему, причина серьезная. Иначе ты не пришел бы без приглашения в одиннадцатом часу вечера.

– Вы правы. Я… Мне больше не к кому пойти.

– Рассказывай, Тео. Что случилось?

– Даже не знаю, с чего начать.

– Давай-ка с самого начала.

Я сделал глубокий вдох и стал рассказывать Рут обо всем, что произошло. Признался, что вновь начал курить марихуану, что делал это втихаря, и как под кайфом прочел переписку Кэти и узнал об измене. Я спешил и задыхался, стремясь поскорее скинуть камень с души – будто на исповеди.

Рут с непроницаемым выражением лица слушала не перебивая. Было сложно понять что-либо по выражению ее лица.

– Мне очень жаль, Тео, что так случилось, – наконец сказала она. – Я знаю, как много для тебя значит Кэти. Как ты ее любишь.

– Да, я люблю… – Тут я запнулся, не в силах произнести имя жены. Мой голос дрожал.

Рут быстро приподнялась и протянула мне коробочку с салфетками. Раньше я очень злился, когда она так делала. Я обвинял Рут в том, что она вынуждает меня плакать. Обычно у нее получалось. Но не сегодня. Сейчас мои слезы замерзли, превратившись в кусок льда.

Я посещал сеансы психотерапии Рут задолго до знакомства с Кэти и три года после. Когда мы с Кэти начали встречаться, помню, Рут сказала: «Выбирать любимого человека – примерно то же, что выбирать психотерапевта. А именно – прямо ответить на несколько вопросов: будет ли этот человек честен со мной, адекватно ли воспримет критику, сумеет ли признать свои ошибки и не станет ли давать неисполнимые обещания?» Я пересказал эти мудрые слова Кэти, и мы поклялись никогда не врать друг другу, сохранять верность и искренность в отношениях.

– Что же случилось? – спросил я у Рут. – Что пошло не так?

Она ответила не сразу, но то, что я услышал, меня поразило.

– Думаю, ты и сам знаешь, в чем дело. Осталось только признаться себе в этом.

– Нет. – Я затряс головой. – Не знаю.

Я возмущенно замолчал, а потом вдруг перед глазами возник образ Кэти, строчащей все эти послания, такие страстные и запретные. Казалось, она получала кайф от самого процесса переписки, от того, что вступила с тем мужчиной в тайные отношения. Кэти с наслаждением врала и скрывалась. Она словно играла роль, только не на сцене, а в жизни.

– Думаю, Кэти стало скучно, – заключил я.

– Почему ты так решил?

– Потому что она жаждет эмоций, драмы. Она всегда была такой. Некоторое время назад Кэти стала жаловаться, что мы больше не веселимся, что я вечно натянут, как струна, и слишком много работаю. Мы ссорились, и Кэти часто употребляла слово «фейерверк».

– Фейерверк?

– Да. Мол, раньше наши отношения были похожи на фейерверк, а теперь – нет.

– Ясно. – Рут кивнула. – Мы с тобой говорили об этом, ведь так?

– Про фейерверк?

– Про любовь. О том, как часто мы принимаем серьезное чувство за «фейерверк» – из-за разрушительных острых ощущений. Мы забываем, что настоящая любовь приносит покой и умиротворение. Человеку, живущему страстями, подобное затишье может показаться скучным. Любовь глубока, спокойна – и постоянна. Наверняка именно такими чувствами ты и окружил Кэти. Способна ли она ответить взаимностью, быть на одной с тобой волне – уже другой вопрос.

Я сидел, уставившись на коробочку с салфетками. Мне не нравилось, куда клонила Рут.

– Вообще-то ошибки совершали мы оба, – попытался возразить я. – Я тоже врал Кэти. Она не знает про марихуану.

– Один человек предает другого духовно и физически, а другой иногда балуется «травкой»… Это для тебя равноценно? Еще одно доказательство, насколько вы разные: тот, кто часто и ловко врет, способен предать партнера, не мучаясь угрызениями совести.

– Вы не знаете этого, – с чувством воскликнул я. – Может, Кэти сейчас на грани срыва!

Произнеся эти слова, я понял, что сам себе не верю. Не поверила и Рут.

– Вряд ли, – с печальной улыбкой проговорила она. – Подобное поведение выдает в Кэти неполноценную личность. Ей не хватает способности сопереживать, целостности и элементарной доброты – всего того, что с избытком даровано тебе.

– Но это не так, – сопротивлялся я.

– Так, Тео. – Рут помедлила, прежде чем продолжить. – Задумайся, ты опять наступаешь на те же грабли.

– С Кэти?

– Нет. – Рут отрицательно покачала головой. – Я имею в виду ситуацию с твоими родителями. Возможно, ты подсознательно повторяешь устоявшуюся в детстве модель поведения.

– Нет, конечно. – Я чувствовал, как внутри растет раздражение. – То, что происходит между мной и Кэти, не имеет ни малейшего отношения к моему детству!

– Неужели? – удивилась Рут. – Бесконечные попытки ублажить человека с непредсказуемым поведением, взрывными эмоциями, недоброго, эгоистичного… Старания сделать его счастливым, завоевать любовь… Ничего не напоминает, Тео?

Я до боли сжал кулаки. Рут осторожно продолжила:

– Я знаю, ты сейчас в отчаянии. Но я хочу, чтобы ты признал: ты испытывал это отчаяние задолго до встречи с Кэти. Ты носишь его в себе много лет. Труднее всего, Тео, осознать, что нас не любили тогда, когда мы больше всего в этом нуждались. Ужасное ощущение – боль человека, которого не любили.

Я осознал, что Рут права. Я не мог подобрать слов, чтобы описать отвратительное чувство, вызванное предательством близкого человека, когда внутри зияет огромная ноющая дыра, – и тут Рут просто сказала: «Боль человека, которого не любили». Я увидел, как эта формулировка предельно четко описывала мое недавнее состояние и является одновременно моим прошлым, настоящим и будущим. Дело было не в Кэти, а в отце и моем идущем из детства чувстве ненужности. Мое горе вызвано сожалением о том, чего у меня никогда не было, и внутренним убеждением, что этого, видимо, уже никогда не будет. По мнению Рут, именно это и заставило меня выбрать Кэти – человека, не способного любить. Тем самым в очередной раз доказывая правоту отца, считавшего меня недостойным любви ничтожеством.

Я накрыл голову руками.

– Получается, мои отношения с Кэти были с самого начала обречены? Хотите сказать, что я сам все для этого сделал? Выходит, все безнадежно, черт возьми?

– Нет, не безнадежно. Тео, ты больше не мальчик, ищущий расположения своего отца, ты взрослый мужчина, у которого есть выбор. Какой сделать из случившегося вывод, зависит только от тебя: либо решишь, что действительно недостоин любви, либо порвешь наконец с прошлым и перестанешь повторять одни и те же ошибки, – ответила Рут.

– Как мне это сделать? Расстаться с Кэти?

– Ситуация непростая.

– Но вы считаете, что будет лучше, если я расстанусь с Кэти? – допытывался я.

– Ты слишком много отдал этим отношениям, чтобы вернуться к жизни, где тебя предают, выказывают равнодушие и унижают. Пойми, ты заслуживаешь лучшего, гораздо лучшего!

– Скажите. Просто скажите это, Рут. Вы думаете, мне нужно расстаться с Кэти?

Она посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.

– Я считаю, ты просто обязан порвать с ней. Я говорю это не как твой психотерапевт, а как твой старый друг. Не думаю, что ты сможешь делать вид, будто ничего не произошло, даже если очень постараешься. Ну протянешь еще пару месяцев, а потом опять случится нечто подобное, и ты снова окажешься здесь, на этом диване. Будь честен с собой, Тео, – насчет Кэти и ситуации в целом, – и вся эта шелуха из вранья и хитростей перестанет застилать тебе глаза. Запомни, Тео: любовь всегда основана на честности, иначе это не любовь.

Из моей груди вырвался тяжкий вздох. Я чувствовал себя словно выпотрошенным. Навалились усталость и тоска.

– Большое спасибо за искренность, Рут. Я это очень ценю.

Я поднялся с кушетки и пошел на выход. В прихожей Рут обняла меня. Раньше она никогда так не делала. Какая же Рут была маленькая и хрупкая! От нее исходил едва уловимый цветочный аромат, смешанный с запахом шерсти кардигана. Жутко захотелось расплакаться, но мои глаза остались сухими. Слезы не шли.

Я попрощался и ушел не оборачиваясь. Домой доехал на автобусе. Уселся возле окна и, глядя на улицу, думал о Кэти: о ее белоснежной коже и невероятных изумрудных глазах. Со щемящей тоской вспоминал сладкий вкус ее нежных губ… Рут права. «Любовь всегда основана на честности, иначе это не любовь». Мне придется высказать Кэти все. И расстаться с ней.

10

Дома я застал Кэти. Она сидела на диване и что-то быстро печатала на телефоне.

– Где пропадал? – спросила она, не отрывая глаз от экрана.

– Так, прогулялся… Как репетиция?

– Как всегда. Утомительно.

Я смотрел на пальцы Кэти, гадая, кому же она пишет. Пора было начинать серьезный разговор. Я знаю, что у тебя роман на стороне. Я хочу развестись. Я открыл рот, чтобы произнести заготовленную фразу, но так и не сумел издать ни звука. Пока я пытался обрести голос, Кэти меня опередила.

– Тео, есть разговор, – заявила она, отложив телефон.

– О чем?

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – В голосе Кэти зазвучали металлические нотки.

Я избегал смотреть ей в глаза, опасаясь выдать свои мысли. Я стоял перед Кэти пристыженный, виноватый – будто именно у меня имелась позорная тайна. И, как вскоре выяснилось, я не ошибался. Кэти протянула руку за спинку дивана, и у меня екнуло сердце. Она вытащила оттуда заветный горшочек, где я хранил марихуану. Порезав палец, я совершенно забыл переставить его в тайник.

– Что это? – спросила Кэти, держа горшочек передо мной.

– «Травка».

– Я в курсе. Почему она здесь?

– Потому что я купил. Очень хотелось.

– Очень хотелось словить кайф? Ты серьезно?!

Я пожал плечами, глядя в пол, как напакостивший мальчишка.

– Какого черта! Нет, ну надо же! – Кэти душила ярость. – Порой мне кажется, что я совсем тебя не знаю!

Я еле сдержался, чтобы не ударить ее. Дико хотелось броситься на Кэти и молотить кулаками! Я представлял, как разворочу всю комнату, буду бить мебель о стены. А потом крепко обниму Кэти и завою. Но я не двинулся с места.

– Пора спать, – отрезал я и удалился из комнаты.

Мы молча зашли в спальню. Кэти быстро заснула, а я лежал с открытыми глазами, ощущая тепло ее тела. «Почему ты ничего не сказала? Почему закрылась? – мысленно вопрошал я Кэти. – Я же твой лучший друг. Одно слово! Хотя бы одно слово, и мы бы все решили! Почему ты промолчала? Я ведь рядом. Я здесь!»

Я хотел прижать Кэти к себе и не отпускать… Я хотел обнять ее. И не мог. Она исчезла. Той Кэти, которую я любил, больше нет. Вместо нее теперь чужой человек. К горлу подступили рыдания. А потом по щекам полились горячие слезы. Я тихо плакал в темноте.

* * *

Утром мы поднялись с кровати, и началась обычная рутина. Кэти отправилась в ванную, а я готовил кофе. Она вошла в кухню, и я вручил ей дымящуюся чашку.

– Ты ночью издавал странные звуки, – проговорила Кэти. – Бормотал что-то.

– Что именно?

– Я не поняла. Бессмыслицу какую-то. Видимо, «травка» еще не выветрилась, – ехидно проговорила она и, взглянув на наручные часы, добавила: – Мне пора, а то опоздаю.

Кэти допила кофе, поставила чашку в раковину и быстро клюнула меня в щеку, я едва не отодвинулся от нее. Услышав, как за ней хлопнула входная дверь, побрел в душ. Выкрутил кран горячей воды почти на максимум, а потом долго стоял, подставив лицо под обжигающие струи, и рыдал. Рыдал, не сдерживаясь, как маленький ребенок. После, вытираясь, случайно увидел свое отражение в зеркале. Я выглядел ужасно: серая кожа, усталое, морщинистое лицо старика. Будто прибавил за одну ночь три десятка лет. Я был старым, измотанным, моя энергичность испарилась без следа. И тогда я принял важное решение. Расстаться с Кэти – все равно что отрезать себе руку или ногу. Я просто не был готов так себя покалечить. Плевать на мнение Рут. Она тоже может ошибаться. Кэти – не мой отец, и я вовсе не обречен раз за разом проигрывать сценарий из детства. Я приложу все усилия, чтобы изменить наше с ней будущее. Однажды мы сумели обрести счастье, значит, сумеем и вновь. Рано или поздно Кэти сознается, сама мне обо всем расскажет, и я ее прощу. Мы переживем трудные времена. Я не отпущу Кэти и ничего не стану ей говорить. Прикинусь, будто не читал ее переписку. Забуду. Похороню это. У меня просто нет выбора, кроме как продолжать. В конце концов, я не имею права уступить этому, я отказываюсь сдаться и развалиться на части. Я ведь несу ответственность не только за себя, но и за пациентов, как быть с ними? От меня зависят люди. И я не могу их подвести.

11

– Я ищу Элиф, – сообщил я. – Не знаете, где она?

– А зачем она вам понадобилась? – Юрий посмотрел на меня с любопытством.

– Просто хочу поздороваться. Я хотел бы коротко представиться каждому пациенту. Сообщить, кто я и каковы мои обязанности.

– Понятно. Готовьтесь: с Элиф порой тяжеловато. Ничего личного. – Юрий взглянул на часы. – Сейчас половина – значит, у нее только что закончилась арт-терапия. Идите в комнату отдыха, не ошибетесь.

– Спасибо.

Комната отдыха представляла собой большое круглое помещение, где стояли диваны с потертой обивкой, журнальные столики и книжный шкаф со старыми книгами, которые никто не читал. Мебель пропиталась запахами застоявшегося чая и сигаретного дыма. За одним из дальних столов двое пациентов играли в нарды. Элиф в одиночестве стояла возле бильярдного стола.

– Привет, Элиф! – поздоровался я и, приближаясь, улыбнулся.

Она подняла на меня испуганные, недоверчивые глаза.

– Чего тебе?

– Не волнуйтесь, всё в порядке. Я на минутку.

– Ты не мой врач. Мне уже одного назначили.

– А я и не врач. Я психотерапевт.

– И этот имеется, – презрительно буркнула Элиф.

Я улыбнулся, в глубине души радуясь, что с ней работает Индира, а не я. Вблизи Элиф выглядела еще более устрашающе. И дело было не в ее огромных размерах, а в неистовстве, которым дышала каждая черта лица: неизменно хмурый вид, полные злобы черные глаза, по тому, как она смотрела, явно читалось психическое отклонение. От Элиф разило по́том и самокрутками, которые она без конца курила, отчего кончики пальцев на руках почернели, а зубы и ногти приобрели темно-желтый оттенок.

– Если позволите, я хотел бы задать пару вопросов об Алисии, – сказал я.

Элиф с грохотом бросила кий на стол и начала устанавливать шары для новой партии. Внезапно она замерла, просто застыла без движения, глядя в пустоту бессмысленным взглядом.

– Элиф?

Ответа не последовало. По выражению ее лица я понял, что творилось.

– Элиф, вы сейчас слышите голоса?

Подозрительный взгляд в мою сторону. Пожатие плеч.

– Что они говорят?

– Говорят, что тебе нельзя доверять. И что за тобой нужно присматривать.

– Правильно. Вы меня не знаете, поэтому так решили. Пока еще рано. Может, со временем все изменится.

Судя по взгляду, Элиф весьма в этом сомневалась.

– Любите бильярд? – произнес я, кивнув на стол.

– Не-а.

– А почему?

– Второй кий сломался, и его до сих пор не заменили.

– Вы поделитесь со мной кием, если мы сыграем?

Я потянулся к лежащему на сукне кию, но великанша резко его схватила.

– Отвали, это мой кий! – гаркнула она.

Я невольно отшатнулся, пораженный интенсивностью ее реакции. Она с ощутимой силой ударила кием по шару. Некоторое время я понаблюдал за ее игрой, потом предпринял вторую попытку.

– Может, все-таки расскажете, что случилось в первые дни по прибытии Алисии в Гроув? Не припомните?

Элиф отрицательно помотала головой. Я продолжал:

– В ее личном деле указано, что в столовой между вами произошел конфликт. Это она на вас напала?

– Да, помню… Пыталась убить меня. Черт возьми, она мне чуть горло не вскрыла!

– Согласно отчету, сначала вы что-то шепнули Алисии. Скажите, что именно?

– Ничего я ей не шептала. – Элиф яростно затрясла головой.

– Я не утверждаю, будто вы ее спровоцировали. Мне просто любопытно, что это были за слова.

– Ну я ей задала один вопрос.

– Какой именно?

– Я спросила: «Он заслужил?»

– Кто?

– Хахаль ейный. – Элиф улыбнулась. Вот только это скорее была не улыбка, а уродливая гримаса.

– В смысле, муж Алисии? То есть вы спросили Алисию, заслуживал ли ее муж смерти? – переспросил я, не уверенный, что правильно все понял.

Элиф кивнула и ударила кием по очередному шару.

– А потом я спросила, как этот мужик выглядел. Она ж в него пальнула: череп вдребезги, мозги на стене… – И она захохотала.

Я ощутил сильнейшее отвращение. Наверняка слова Элиф породили и у Алисии подобную реакцию. Элиф вызывала омерзение и ненависть – это была ее патология. Именно такие чувства передала новорожденной Элиф ее мать. Она заставила маленькую дочь ощущать себя мерзкой и ненавистной. И та неосознанно побуждала окружающих испытывать ненависть в свой адрес – надо сказать, весьма успешно.

– А как сейчас? У вас с Алисией хорошие отношения?

– О да. Мы очень близки. Прямо лучшие подруги, – Элиф загоготала.

В кармане неожиданно завибрировал телефон. Я взглянул на экран: номер неизвестный.

– Прошу прощения, я должен ответить на звонок. Большое спасибо за помощь! – откланиваясь, произнес я.

Элиф что-то неразборчиво пробормотала и вернулась к игре.

* * *

В коридоре я ответил на звонок:

– Алло!

– Тео Фабер?

– Да. Кто это?

– Макс Беренсон. Секретарь передала ваше сообщение.

– Ах да! Спасибо, что перезвонили. Я хотел бы переговорить с вами об Алисии.

– А что? Что-то случилось? Какие-то неприятности?

– Нет. Точнее, не совсем. Алисия – моя пациентка, и вы очень помогли бы мне, если б согласились ответить буквально на пару вопросов. В любое удобное время.

– Я так понимаю, это не телефонный разговор? Вообще-то, я очень занят.

– Я предпочел бы встретиться лично, если вы не против.

Макс Беренсон издал тяжкий вздох и, прикрыв трубку, обратился к кому-то у себя в кабинете, а потом снова ко мне:

– Завтра в семь вечера подходите сюда.

Я собирался уточнить адрес, но он уже повесил трубку.

12

Секретарь Макса Беренсона, вдрызг простуженная, поднесла к носу бумажную салфетку и громко высморкалась.

– Говорит по телефону. Освободится через минуту, – прогундосила она, жестом указывая, куда присесть.

Я кивнул и опустился в одно из кресел. Зона ожидания ограничивалась несколькими неудобными креслами с прямой спинкой и кофейным столиком со стопкой старых журналов. Я поймал себя на мысли, что уголки для посетителей везде выглядят одинаково. С тем же успехом я мог бы сидеть в приемной у врача, директора бюро ритуальных услуг или адвоката.

Наконец дверь в дальнем конце приемной распахнулась и в проеме возникла фигура Макса Беренсона. Взмахом руки он пригласил меня войти и тут же исчез в недрах кабинета. Я поднялся с кресла и последовал за ним. Судя по свойственной Максу жесткой манере общения по телефону, я был готов к тому, что меня ждет довольно неласковый прием. Однако, как ни странно, он начал с извинений:

– Прошу прощения, если во время телефонной беседы я был несколько резок. Неделя выдалась трудная, да еще и неважно себя чувствую… Присядете?

Я сел на стул для посетителей, приставленный к его рабочему столу с противоположной стороны.

– Благодарю вас. И спасибо, что согласились на встречу.

– Честно говоря, сначала я решил, что не стоит этого делать. Принял вас за очередного журналиста, который пытается вытянуть из меня сведения об Алисии. Но потом связался с Гроувом и выяснил, что вы действительно там работаете.

– Вот оно что… Скажите, и часто вас одолевают журналисты?

– Теперь уже нет. А раньше мы не знали, куда от них деться. С тех пор и осталась привычка перепроверять…

Беренсон хотел добавить что-то еще, однако не сдержался и чихнул.

– Прошу прощения, – извинился он, протягивая руку к коробочке с салфетками. – Подцепил простуду от жены.

Пока Макс приводил себя в порядок, я успел немного его рассмотреть. В отличие от младшего брата, Макс Беренсон не отличался привлекательностью: солидный лысеющий мужчина с лицом, испещренным глубокими рубцами от юношеских прыщей. От него исходил крепкий аромат старомодного мужского одеколона. Примерно таким же пользовался мой отец. Обстановка в кабинете также отличалась традиционным стилем. Здесь пахло кожаной мебелью, деревом и книгами. Полная противоположность миру Габриэля Беренсона, в котором правили яркие цвета и красота во имя красоты. У двух братьев не имелось ничего общего.

На рабочем столе Макса стояла фотография покойного Габриэля. Обычный любительский снимок (возможно, его сделал сам Макс?) – Габриэль запечатлен сидящим на заборе на фоне деревенского поля, волосы развеваются на ветру, а на шее висит фотоаппарат. Габриэль больше напоминал актера, чем фотографа. Или актера, играющего роль фотографа.

Макс, заметив, что я разглядываю фотографию, кивнул, словно прочитав мои мысли, и со смехом заметил:

– Брату достались шевелюра и смазливость, а мне – мозги. Шучу! На самом деле меня усыновили. У нас с Габриэлем нет кровного родства.

– Вот это новость! А Габриэля тоже усыновили?

– Нет, только меня. Наши родители долго не могли завести ребенка, а потом, когда появился я, мама неожиданно забеременела, и вскоре у них родился собственный сын. Такое часто случается. Люди наконец перестают нервничать и расслабляются.

– У вас с братом сложились близкие отношения?

– Мы стали лучшими друзьями, что для братьев редкость. Хотя Габриэлю всегда доставалось больше внимания, а я рос в его тени.

– Почему так вышло?

– По-другому и быть не могло. Брат был особенным, с самого детства.

Я отметил привычку Макса во время разговора крутить на пальце обручальное кольцо.

– Габриэль повсюду таскал с собой фотоаппарат, – продолжал он, – и постоянно что-то щелкал. Папа называл его безумцем. Оказалось, в Габриэле действительно была божья искра. Вы видели его работы?

Я тактично улыбнулся. Я не планировал переводить разговор на Габриэля и его талант как фотографа. Вместо этого аккуратно завел речь об Алисии.

– Вы хорошо ее знали, верно?

– Алисию? С чего бы?

При одном упоминании ее имени Макс переменился. Его дружеский тон исчез, голос зазвучал холодно и отчужденно.

– Не знаю, смогу ли помочь. Не я представлял Алисию в суде. Если нужны детали процесса, готов связать вас с моим коллегой Патриком Доэрти.

– Спасибо, я пришел сюда за другим.

– За другим? – Во взгляде Макса загорелось любопытство. – Вряд ли психотерапевты часто беседуют с адвокатами своих пациентов.

– Если пациент в состоянии говорить сам, то нет.

Некоторое время он переваривал услышанное, затем с сомнением произнес:

– Понятно. Я действительно не представляю, чем могу помочь…

– У меня к вам пара вопросов.

– Хорошо. Спрашивайте.

– Помню, я прочел в газетах, что за день до убийства вы видели Габриэля с Алисией…

– Да, мы вместе обедали.

– На ваш взгляд, у них все было в порядке?

Глаза моего собеседника потухли. Видимо, подобный вопрос ему задавали тысячу раз. Он ответил не задумываясь:

– Я не заметил ничего необычного.

– А как насчет Алисии?

– Она вела себя нормально. – Макс пожал плечами. – Ну, может, слегка волновалась, хотя…

– Хотя?

– Нет, ничего.

Я чувствовал: ему есть что сказать. И молча ждал. После небольшой паузы Макс продолжил:

– Хорошо ли вы осведомлены об отношениях Алисии и Габриэля?

– Весьма поверхностно. Я черпал информацию из газет.

– И что вы там прочли?

– Что это был счастливый брак.

– Счастливый брак? – Макс холодно улыбнулся. – Еще бы! Габриэль из кожи вон лез, лишь бы угодить Алисии.

– Понятно. – Я кивнул.

Но на самом деле ничего не понимал. Пока не улавливал, куда клонит Макс. Заметив мое озадаченное лицо, он произнес:

– Я не собираюсь обсуждать сплетни. Если вам нужны подробности, обращайтесь к Жан-Феликсу.

– А кто такой Жан-Феликс?

– Жан-Феликс Мартен. Галерист Алисии. Они сто лет знакомы, лучшие друзья. Скажу честно, он мне никогда не нравился.

– Я не охочусь за сплетнями, – заверил я, решив в ближайшее время пообщаться с Жан-Феликсом. – Мне интересно ваше мнение. Могу я спросить без обиняков?

– По-моему, вы уже это сделали.

– Вам нравилась Алисия?

Лицо Макса застыло, превратившись в бесстрастную маску.

– Конечно, – ответил он.

Я не поверил.

– В этой ситуации вы выступаете в двух ипостасях: адвокат, лицо весьма формальное, и брат, очень близкий родственник. Так вот, я пришел к вам как к брату.

В кабинете повисла тишина. Я подумал, что Макс сейчас меня выгонит. И правда, он собирался что-то сказать, но передумал. Потом резко встал из-за стола и, подойдя к окну, распахнул его настежь. В комнату ворвался ледяной воздух. Макс сделал несколько глубоких вдохов, словно задыхался в помещении.

Наконец он заговорил сдавленным, едва слышным голосом:

– По правде говоря… я ее ненавидел… терпеть не мог.

Я промолчал, давая Максу возможность выговориться. И он медленно продолжил, глядя в окно:

– Габриэль был мне не просто братом, а лучшим другом. Добрейшей души человек. Слишком добрый. А потом его талант, отзывчивость, жизнелюбие – все исчезло из-за этой стервы. Она отравила жизнь Габриэлю и даже мне. Слава богу, родители не дожили… – Из-за нахлынувших эмоций голос Макса сорвался.

– Представляю, как сложно вам далась организация защиты Алисии в суде, – сочувственно произнес я, физически ощущая его боль.

Макс закрыл окно и вернулся за стол. Он снова владел собой, скрывшись за личиной беспристрастного юриста. Нейтрального, уравновешенного, сдержанного.

– Габриэль хотел бы этого. Он всегда добивался для Алисии лучшего. И любил свою жену до безумия. Она же просто была безумной.

– Считаете, Алисия психически больна?

– Вы спец, вот и скажите.

– А что думаете вы?

– Я знаю только то, что видел сам.

– И что же?

– Резкие перепады настроения. Приступы ярости. Жажда насилия. Она ломала вещи, периодически все крушила. Габриэль признался, что Алисия несколько раз угрожала убить его. Мне бы прислушаться, принять меры после первой же ее попытки самоубийства… Почему я не вмешался? Почему не настоял, что ей нужна медицинская помощь? Увы, я ничего не предпринял. Габриэль всячески ее защищал, а я, как идиот, позволял ему это…

Макс тяжко вздохнул и кинул взгляд на часы, намекая на то, что пора заканчивать разговор. Однако я не поддался и продолжал безучастно смотреть на него.

– Алисия пыталась покончить с собой? Что вы имеете в виду? Когда? После убийства?

– Нет. – Макс отрицательно покачал головой. – Несколькими годами ранее. Вы не знали? Я думал, вы в курсе.

– Когда это произошло?

– После смерти отца. Вроде напилась таблеток или чего-то в таком роде… Сейчас не припомню. У нее случился нервный срыв.

Я хотел расспросить Макса еще, но тут открылась дверь, и на пороге кабинета возникла секретарша.

– Дорогой, – простуженным голосом проговорила она, – нам пора. Мы опаздываем.

– Уже иду, дорогая, – ответил ей Макс.

Дверь закрылась. Беренсон поднялся из-за стола, разведя руки в извиняющемся жесте.

– Мы сегодня идем в театр, – пояснил он. Видимо, на моем лице отразилось изумление, потому что он засмеялся и добавил: – В прошлом году мы с Таней поженились.

– Вот оно как.

– Гибель брата очень сблизила нас. В одиночку я не справился бы.

На столе зазвонил телефон, и Макс потянулся к трубке.

– Огромное спасибо за помощь. – Я кивнул и быстро вышел из кабинета.

В приемной я повнимательнее пригляделся к Тане: миниатюрная блондинка с приятной внешностью. Она снова высморкалась, и на ее пальчике сверкнуло кольцо с огромным бриллиантом.

К моему удивлению, она торопливо подошла ко мне и тихо протараторила:

– Если хотите побольше выяснить об Алисии, обязательно поговорите с ее двоюродным братом Полом. Он лучше других знает свою кузину.

– Я пытался связаться с ее тетей, Лидией Роуз. Она не пожелала общаться.

– Лидия вам не поможет. Поезжайте в Кембридж и встретьтесь с Полом. Спросите у него про Алисию, и про ночь после аварии, и…

Дверь кабинета распахнулась, и Таня умолкла: в приемной появился Макс. Широко улыбаясь, она поспешила к мужу.

– Ты готов, дорогой?

Странно, в ее голосе слышалось плохо скрываемое волнение. Таня боялась Макса! Но почему?

13

Из дневника Алисии Беренсон

22 июля

Меня возмущает, что у нас в доме хранится оружие. Вчера вечером мы снова из-за этого поругались. По крайней мере, тогда казалось именно так. Сегодня я уже не очень уверена. Габриэль сказал, что ссору начала я. Наверное, он прав. Мне всегда тяжело видеть его таким расстроенным, и эти несчастные глаза, как у побитой собаки… Ненавижу причинять Габриэлю боль, но иногда ловлю себя на мысли, что дико этого хочу. И сама не знаю почему.

По словам Габриэля, я вчера пришла домой в ужасном настроении. Поднялась наверх и начала на него орать. Возможно. Скорее всего, я была страшно расстроена. Если честно, не до конца помню, что произошло. Я только вернулась из парка. Но о самой прогулке почти ничего сказать не могу. Бо́льшую часть времени витала в облаках, думала о картине с Иисусом и о работе вообще. Помню, на обратном пути я прошла мимо одного дома. Во дворе двое мальчишек играли с поливальным шлангом. Совсем крохи: лет семь-восемь, не больше. Старший поливал младшего, а струя воды искрилась на солнце радугой. Идеальной радугой. Маленький мальчик со смехом протягивал к воде ручонки. Я пошла дальше, чувствуя, как по моим щекам текут слезы.

Я отмахнулась от этой мысли тогда, но, думая об этом сейчас, вижу, насколько все очевидно. Я не хотела признаться себе, что огромный кусок моей жизни отсутствует. Я всегда говорила, что не хочу детей. Притворялась, будто мне не до них – ведь я целиком посвятила себя искусству. А это неправда. Просто предлог. На самом деле я жутко боюсь становиться матерью. Я не доверяю себе. Не тогда, когда в моих венах течет кровь моей матери. Вот что творилось в моей голове (сознательно или бессознательно), когда я вчера вернулась домой.

В одном Габриэль точно прав – я пришла в плохом настроении, но ничего не произошло бы, если б в такой момент я не застала его за чисткой винтовки. Как же меня огорчает, что Габриэль держит в доме оружие! И что он никак не избавится от этой винтовки, притом что я столько раз просила его об этом. Габриэль всегда повторяет одно и то же: это старая отцовская винтовка с фермы, которую тот подарил ему на шестнадцатилетие. Семейная реликвия, и так далее, и тому подобное. Я не верю. Скорее всего, Габриэль не хочет расставаться с винтовкой по какой-то другой причине. Я ему так и заявила. А он возразил, что не видит ничего предосудительного в желании быть в безопасности – защитить свой дом и жену. Мало ли, вдруг к нам полезут воры?

– Тогда мы позвоним в полицию! И не станем, черт возьми, сносить ворам головы!

Я повысила голос, Габриэль ответил еще громче, и, прежде чем я успела заметить это, мы уже орали друг на друга. Наверное, я немного потеряла над собой контроль. Но ведь я всего лишь реагировала на Габриэля. На самом деле в нем сидит агрессия; это та его часть, которую я редко вижу. И когда эта черта прорывается, очень пугаюсь. В такие моменты мне кажется, что я вижу перед собой совершенно незнакомого человека. И это по-настоящему страшно.

После ссоры мы не разговаривали друг с другом и отправились спать в полном молчании. Сегодня утром мы занялись любовью, и ссора была забыта. По-моему, все наши проблемы решаются в постели. Наверное, так проще – лежа голышом в полудреме под общей простыней, тихо шепнуть от всего сердца: «Прости». Все тщательно продуманные аргументы и глупые разногласия отбрасываются вместе с одеждой, которая бесформенной кучей лежит на полу.

– Видимо, стоит взять за правило решать все споры в постели, – ласково пробормотал Габриэль, целуя меня. – Люблю тебя. Я избавлюсь от винтовки, обещаю.

– Да черт с ней. Всё в порядке. Честно, – ответила я.

Габриэль снова поцеловал меня и притянул к себе. Мы повернулись, и я оказалась на нем. Обняв Габриэля, прикрыла глаза и с упоением вытянулась на этой скале, созданной ровно под черты моего тела. В душе наконец-то настали мир и покой.

23 июля

Я все в том же итальянском кафе. Теперь я часто сюда прихожу. Не могу находиться дома. Когда вокруг люди, пусть даже зевающая официантка, я чувствую хоть какую-то связь с внешним миром, чувствую себя человеком. В одиночестве меня накрывает дикий страх того, что я перестану существовать. Просто исчезну с лица земли. Иногда я даже хочу этого. Например, сегодня вечером. Дело в том, что Габриэль пригласил на ужин старшего брата. Он огорошил меня этим известием сегодня утром.

– Мы с Максом сто лет не виделись, – сообщил Габриэль. – Чуть ли не с новоселья Джоэла. Я пожарю на мангале мясо. – Он подозрительно посмотрел на меня. – Ты ведь не против?

– А почему я должна быть против?

– Ты совсем не умеешь врать! – Габриэль расхохотался. – У тебя все на лице написано!

– И что ты там прочел?

– Макс тебе не нравится. И никогда не нравился.

– Ничего подобного! – стала оправдываться я, чувствуя, как лицо мое заливает краска. Пожала плечами и отвела взгляд. – Я хорошо отношусь к Максу. И буду с ним вежлива. Кстати, когда ты сможешь позировать для моей картины? А то я ее никак не закончу.

– Давай на выходных, – с улыбкой предложил Габриэль. – И еще: пожалуйста, не показывай картину Максу, ладно? Если он увидит меня в образе Иисуса, станет потом припоминать мне это всю оставшуюся жизнь.

– Не переживай, Макс ничего не узнает, – пообещала я. – Картина еще не готова.

«Даже если б и была готова, я никогда не впущу этого типа в мастерскую», – мысленно добавила я.

Боюсь идти домой. Мечтаю остаться здесь, в прохладном кондиционированном помещении, и прятаться до тех пор, пока не уйдет Макс. Но нет, официантка нетерпеливо делает мне всяческие намеки: покашливает и смотрит на часы. Скоро кафе закроют. И тогда, чтобы не бродить всю ночь по улицам, как маньяк, придется идти домой и принять неизбежное – вечер в обществе Макса.

24 июля

Я снова в кафе. Мой любимый столик оказался занят, и официантка посмотрела на меня с сочувствием. Хочется верить, что ее взгляд означал именно это – солидарность. Впрочем, кто знает… Я уселась за другой столик, лицом к стене, не к выходу, как я привыкла, и прямо под кондиционер. Здесь мало света; темно и холодно – как раз по моему нынешнему настроению.

Вчерашний вечер прошел отвратительно. Хуже, чем я ожидала. Во-первых, я не узнала Макса: первый раз в жизни он предстал передо мной не в деловом костюме. В шортах Макс смотрелся довольно комично. Он был весь потный после прогулки от станции, его лысина была красной и блестела, и под мышками расползлись два пятна. Он старался не смотреть мне в глаза. Или это я так избегала встречаться взглядами?

Макс долго ходил по комнатам, говорил, что тут все очень изменилось, и жаловался, что мы его черт знает сколько времени не звали в гости. Якобы он уже отчаялся ждать приглашения. Габриэль без конца извинялся, объяснял, что мы были очень заняты по работе – он на съемках, а я перед открытием выставки – и поэтому никого не приглашали. Габриэль улыбался, но я чувствовала, что он раздражен поведением брата.

Первое время я держалась молодцом. Как выяснилось, ждала подходящего момента. И вскоре он настал. Макс с Габриэлем вышли в сад и стали готовить мясо. А я удалилась на кухню, сообщив, что займусь салатом. Я не сомневалась, что Макс под любым предлогом явится ко мне. И не ошиблась. Минут через пять в доме послышалась его тяжелая поступь. Он ходит совсем не так, как Габриэль, – у мужа шаги тихие, как у кота, он ходит по дому совершенно бесшумно.

– Алисия, – раздался за моей спиной голос.

В тот момент я резала помидоры, и у меня сильно дрожали руки. Я отложила нож и повернулась лицом к Максу.

– Я за добавкой, – ухмыльнулся он, приподняв руку с пустой бутылкой из-под пива и по-прежнему глядя куда-то в сторону.

Я молча кивнула. Макс открыл холодильник и, взяв оттуда новую бутылку, стал озираться в поисках открывалки. Я еще одним кивком указала на столешницу, где она лежала. Он явно что-то хотел сказать, пока открывал пиво, но я опередила:

– Имей в виду, я собираюсь рассказать Габриэлю о том, что произошло.

Улыбка слетела с лица Макса. И тут он наконец обратил на меня свой змеиный взгляд.

– В смысле?

– Я расскажу Габриэлю обо всем, что случилось у Джоэла, – твердо сказала я.

– Понятия не имею, о чем речь.

– Понятия не имеешь?

– Да я половину не помню. Перебрал с выпивкой.

– Вранье.

– Честное слово.

– То есть ты не помнишь, что пытался меня поцеловать? А потом и облапать?

– Алисия, не надо.

– Что не надо? Делать из мухи слона? Между прочим, ты набросился на меня!

Я чувствовала, что закипаю. Усилием воли подавила гнев и заставила себя не кричать. Быстро глянула в окно. Габриэль жарил мясо в дальнем конце сада. Потоки горячего воздуха, поднимающиеся от раскаленного мангала, словно размыли его черты, превратив в согнувшуюся фигуру.

– Габриэль равняется на тебя. Как же, старший брат!.. Представляю, какой будет для него удар, когда я все расскажу.

– Вот и не нужно. Тут не о чем рассказывать.

– Габриэль должен знать правду. Я хочу, чтобы он увидел истинное лицо своего брата. Ты…

Не успела я договорить, как Макс схватил меня за руку и с силой притянул к себе. Я потеряла равновесие и врезалась в него. Он занес кулак – и я испугалась, что он сейчас ударит. Но вместо этого Макс жарко зашептал: «Я люблю тебя. Люблю, слышишь. Люблю…»

Я даже не успела ничего сделать. Макс порывисто прижался ртом к моим губам. Я пыталась вывернуться, но он не отпускал. Я стиснула губы, но он грубо просунул язык в мой рот. И тогда я инстинктивно со всей силы укусила его. Макс заорал и оттолкнул меня. Его рот наполнился кровью.

– Ах ты чертова сука! – прошепелявил он, скалясь алыми зубами; в глазах полыхала ярость раненого зверя.

Неужели они братья? У Макса нет ни одного из прекрасных качеств Габриэля: ни порядочности, ни доброты. Он вызывал у меня отвращение, о чем я ему и сказала.

– Не вздумай докладывать Габриэлю. Иначе пожалеешь! – пригрозил Макс, выходя из кухни.

Я стояла молча. На языке ощущался вкус его крови. Я открыла кран и полоскала рот до тех пор, пока этот вкус не пропал, и только потом вышла в сад.

За обедом я периодически ловила на себе его жадный взгляд. Заметив, что я все вижу, Макс тут же отводил глаза. Я не смогла проглотить ни кусочка. При одной мысли о еде к горлу подступала тошнота. Во рту по-прежнему ощущался привкус его крови.

Я не знаю, что делать. Врать Габриэлю не хочу. Скрывать то, что случилось, – тоже. Но если расскажу обо всем Габриэлю, он навсегда отвернется от Макса. Сообразив, насколько ошибался в собственном старшем брате, Габриэль будет совершенно раздавлен. Он полностью доверяет Максу. Чуть ли не обожествляет его. А зря.

Никогда в жизни не поверю, что Макс сгорает от любви ко мне. Он ненавидит Габриэля и страшно ему завидует. А потому мечтает отобрать все, что у того есть, включая меня. Но вчера я смогла за себя постоять, и теперь Макс наконец отстанет. Очень хочу на это надеяться. Хотя бы на какое-то время. Поэтому я решила пока ничего не рассказывать Габриэлю. Впрочем, он прекрасно читает мое лицо. Или я просто не умею притворяться.

Вчера, когда мы ложились спать, Габриэль сказал, что я весь вечер была какая-то странная.

– Наверное, устала.

– Нет, дело не в усталости. Ты все время молчала. Неужели так сложно сделать над собой хотя бы маленькое усилие? Мы с Максом почти не видимся. За что ты его невзлюбила?

– Я нормально к нему отношусь. Макс тут ни при чем, все время лезли в голову мысли о работе. Не успеваю к открытию выставки, вот и волнуюсь, – как можно увереннее произнесла я.

Габриэль недоверчиво на меня посмотрел, однако спорить не стал. Я получила временную передышку – до тех пор, пока к нам снова не пожалует Макс. Хотя интуиция подсказывает, что это случится не скоро.

Ну вот, я написала о том, что произошло, – и словно камень с души свалился. Теперь, когда я зафиксировала свою историю на бумаге, мне спокойнее. В крайнем случае я смогу использовать дневник в качестве доказательства. Если подобная необходимость когда-либо возникнет.

26 июля

Сегодня мой день рождения. Мне исполнилось тридцать три. Ощущения непривычные: никогда не думала, что однажды превращусь в тридцатитрехлетнюю женщину. Для меня этот возраст оставался за гранью воображения. Я пережила собственную мать. Очень странное чувство. Теперь я старше, чем она. Ей исполнилось тридцать два, и всё. Сейчас мне больше, чем было ей, и это еще не конец. Я буду становиться старше и старше. А мама – нет.

Утром Габриэль разбудил меня нежным поцелуем и вручил огромный букет из тридцати трех алых роз. Фантастическая красота! Габриэль случайно укололся шипом, и на подушечке его пальца выступила алая капелька. Она была совершенна.

Он устроил для меня пикник. Солнце только поднялось над горизонтом, и воздух еще сохранял остатки ночной свежести. От пруда веяло прохладой, повсюду царил чудесный аромат скошенной травы. Мы лежали на берегу под плакучей ивой на привезенном из Мексики синем одеяле. Ивовые ветви укрыли нас зеленым шатром. Сквозь листву робко пробивались лучи раннего солнца. Мы пили шампанское, закусывали маленькими сладкими помидорами и кусочками копченого лосося с хлебом. Где-то в глубине сознания зародилось необычное чувство, словно все это уже было. Навязчивое дежавю. Я никак не могла понять, откуда оно взялось: то ли вспомнились сказки и истории для детей с их волшебными деревьями, которые служили порталами в другие миры, то ли нечто более прозаическое.

И вдруг перед мысленным взором вспыхнула картинка: я, совсем еще маленькая, прячусь под ветвями плакучей ивы в нашем саду в Кембридже. Я просиживала там часами. Может, я и не была счастливым ребенком, но тогда, забираясь под иву, я чувствовала себя так же удивительно хорошо и спокойно, как сейчас, когда мы лежали там с мужем. Казалось, в тот момент прошлое и настоящее существовали одновременно – в одном совершенном мгновении. Больше всего на свете я хотела, чтобы это мгновение длилось вечно. Габриэль задремал, и я сделала набросок его, спящего, пытаясь передать игру солнечных бликов на любимом лице. Теперь глаза мужа получились гораздо лучше. Было легче, потому что они были закрыты. По крайней мере, мне удалось верно передать форму век. Габриэль напоминал маленького мальчика, который спал, свернувшись калачиком: изо рта вырывалось легкое дыхание, на губах остались крошки хлеба.

Позже мы вернулись домой и любили друг друга. Габриэль обнял меня и произнес загадочную фразу:

– Алисия, дорогая, послушай. Я хочу обсудить с тобой одну вещь.

Услышав подобное вступление, я разволновалась.

– Продолжай. – Я приготовилась к худшему.

– Давай заведем ребенка, – произнес Габриэль.

От изумления я не сразу нашлась, что ответить.

– Но… ты же сам говорил, никаких детей…

– Забудь об этом. Я передумал. Нам нужен малыш. Ну что скажешь? – В глазах Габриэля читалась затаенная надежда. Он ждал ответа.

– Да! Да! Да! Конечно, да! – воскликнула я.

Глаза защипало от подступивших слез. Мы крепко обняли друг друга, смеясь и плача одновременно.

Сейчас Габриэль спит. А я потихоньку выбралась из кровати и записываю все это в дневник. Хочу запомнить сегодняшний день навсегда. Каждую его секунду. Меня переполняет радость. И надежда.

14

Мне не давали покоя слова Макса Беренсона о том, что Алисия после смерти отца пыталась покончить с собой. В ее бумагах об этом не упоминалось ни слова. Любопытно почему…

Следующим вечером я снова позвонил Максу, удачно поймав его на рабочем месте.

– Мне необходимо задать вам еще буквально два вопроса, если можно, – начал я.

– А я буквально выхожу из кабинета.

– Я не задержу вас.

Макс вздохнул и, прикрыв трубку, что-то проговорил Тане.

– У вас пять минут, и ни секундой больше, – предупредил он меня.

– Большое спасибо. Итак, вы говорили о попытке Алисии совершить самоубийство. В какую больницу она потом попала?

– Ее не повезли в больницу.

– Нет?

– Алисия восстанавливалась дома. За ней ухаживал мой брат.

– Но… ее наверняка осматривал врач? Вы упоминали, что она наглоталась таблеток.

– Естественно, Габриэль пригласил врача. И тот… согласился не предавать инцидент огласке.

– Не припомните, как его звали?

В трубке на несколько мгновений повисла тишина.

– Прошу прощения, я не могу сказать… Не помню.

– Наверное, Габриэль вызвал обычного терапевта?

– Нет. Терапевт у нас с ним общий. Брат особо просил меня не говорить об этом приглашенному врачу.

– Вы точно не помните его фамилию?

– Прошу прощения, нет. Это всё? Я должен идти.

– Последний вопрос! Я бы хотел уточнить условия завещания Габриэля.

– При чем тут его завещание? – неожиданно ощетинился Макс.

– Основной наследницей становилась Алисия?

– Вы интересуетесь довольно странными вещами.

– Я просто пытаюсь понять…

– Что именно? – раздраженно перебил Макс. – Основным наследником указан я. После смерти отца Алисия получила кучу денег, и Габриэль счел ее и так достаточно обеспеченной. А потому отписал свой особняк мне. Несомненно, брат и вообразить не мог, насколько после его гибели взлетит стоимость дома. Мы закончили?

– А завещание Алисии? Кого она указала наследником в случае своей смерти?

– А вот эта информация строго конфиденциальна. Очень надеюсь, что вы меня больше не потревожите, – отчеканил Макс и повесил трубку.

Однако интуиция подсказывала мне, что наш разговор еще не завершен. И мне не пришлось ждать слишком долго.

* * *

После обеда меня вызвал Диомидис. Войдя в кабинет, я увидел суровое, без тени улыбки лицо.

– Что с вами творится? – жестко проговорил профессор.

– Со мной? – непонимающе переспросил я.

– Не прикидывайтесь идиотом. Догадайтесь, кто мне звонил с утра? Макс Беренсон! Он сообщил, что вы дважды связывались с ним и задавали очень много вопросов личного характера.

– Я задал Беренсону несколько уточняющих вопросов об Алисии. По-моему, он не возражал.

– Зато сейчас очень даже возражает! И квалифицирует ваши действия как преследование!

– Ну вы же понимаете…

– Нам сейчас только судебного иска от Макса Беренсона не хватало! Больше никакого превышения полномочий! Каждый шаг будете согласовывать со мной! Ясно?

Внутри меня все кипело, но я молча кивнул, мрачно глядя в пол, словно провинившийся подросток. Профессор верно оценил мою реакцию и несколько смягчился.

– Тео, послушайте мудрого старика. – Он по-отечески потрепал меня по плечу. – Вы идете неверной дорогой. Задаете вопросы, ищете зацепки, как будто это какая-то детективная история… – Диомидис рассмеялся и покачал головой. – Так вы до этого не доберетесь.

– А до чего я должен добраться?

– До истины! Помните, как у Биона: «Никаких воспоминаний, никаких желаний»[20]? И никакой повестки дня на сеансе. Задача психотерапевта – находиться рядом с пациентом и внимательно следить за своими ощущениями. Это все, что вам нужно делать. Остальное решится само собой.

– Да. Вы правы, – пробормотал я.

– Конечно, прав. И давайте договоримся: я больше не желаю слышать, что вы снова побеспокоили кого-нибудь из родственников Алисии. Хорошо?

– Даю слово.

15

В тот же день я отправился к Полу, двоюродному брату Алисии. В окне поезда показались окрестности Кембриджа – от края до края раскинулись поля, над которыми висело льдисто-голубое небо. Как же хорошо выбраться из Лондона! Небо не такое угнетающее, и дышится легко…

Выйдя из вагона с кучкой студентов и несколькими туристами, я пошел вперед, ориентируясь по навигатору в телефоне. На улицах, окутанных тишиной, мои шаги по асфальту разносились гулким эхом.

Дорога неожиданно закончилась. Дальше начиналась грязная жижа с редкими островками травы, а чуть пониже текла река. На берегу стоял одинокий дом, неуместный, словно какая-то выпуклость из огромных красных кирпичей прямо посреди моря грязи. Жутко уродливый дом в викторианском стиле с заросшими плющом стенами и запущенным садом, в котором царствовали сорняки. Казалось, природа властно возвращает то, что человек у нее когда-то отобрал. В этом доме Алисия родилась и провела первые восемнадцать лет жизни. Здесь сформировалась ее личность. Здесь находятся корни всего того, что произошло с ней во взрослой жизни, – причины всех принятых впоследствии решений. Все это здесь.

Иногда трудно понять, почему ответы на то, что случается с нами в настоящем, необходимо искать в прошлом. Приведу простой пример. Моя коллега-психиатр, крупнейший специалист в области лечения пациентов, склонных к сексуальному насилию, как-то сказала мне, что за три десятка лет работы с педофилами обнаружила, что ее подопечные все до единого в детстве сами стали жертвами подобного преступления. Это вовсе не означает, что каждый подвергшийся насилию ребенок неизбежно превратится в педофила. Зато если в детстве половая неприкосновенность ребенка не была нарушена, во взрослом возрасте он не станет насильником. Плохими не рождаются. Как заметил Уинникотт, «младенец может возненавидеть мать только в одном случае – если та прежде возненавидит собственное дитя».

Новорожденный невинен, это пока еще чистый лист. У младенца имеются лишь базовые потребности: есть, пить, испражняться, а также любить и быть любимым. Но что-то может пойти не так в зависимости от обстоятельств и конкретной семьи, где родился малыш. Ребенок, который подвергался мучениям и насилию, не в состоянии отомстить обидчикам в реальной жизни, потому что он беззащитен и слаб, но он может – и, скорее всего, будет – плодить в своем воображении фантазии об отмщении. Ярость, как и страх, никогда не возникает без причины.

Что-то случилось с Алисией – возможно, в раннем детстве. И это спровоцировало ее склонность к убийству, которая регулярно проявлялась на протяжении всех последующих лет. Что бы ни подтолкнуло ее, далеко не каждый решится схватить оружие и выстрелить собственному мужу в лицо практически в упор. У большинства людей не хватило бы духу. Поступок Алисии свидетельствует о глубоком разладе в ее внутреннем мире. Вот почему я жаждал выяснить, как жилось Алисии в этом доме; я искал то, что деформировало ее и что превратило в того, кем она стала, – в человека, способного на убийство.

Я брел по саду среди буйной травы и диких вьюнков. Мой путь пролегал вдоль одной из стен дома. За углом я обнаружил огромную плакучую иву – необыкновенно красивое величественное дерево. Его длинные голые ветви склонялись до земли. Я представил, как маленькая Алисия играет возле дерева и оказывается в тайном, волшебном мире, прячась под пышной листвой. На моих губах заиграла невольная улыбка.

И вдруг вся моя легкость испарилась: я ощутил на себе чей-то тяжелый взгляд и, подняв голову, заметил в окне второго этажа уродливую старуху. Она прижалась лицом к стеклу и пристально смотрела на меня. Я поежился от необъяснимого страха.

К сожалению, я услышал шаги позади себя, когда было слишком поздно. Что-то тяжелое обрушилось на мой затылок, разлилась страшная боль, и все померкло…

16

Я очнулся, лежа на холодной жесткой земле. Первой пришла боль. В голове дико пульсировало, будто череп раскололся надвое. Я осторожно пощупал затылок.

– Крови нет, – послышался голос, – но синяк вам завтра обеспечен. И жуткая головная боль в придачу.

Я поднял глаза. Надо мной с бейсбольной битой в руке склонился Пол Роуз. Он был примерно моего возраста, но выше ростом и шире в плечах. Почти юношеское лицо, копна таких же, как у Алисии, рыжих волос. От него разило виски.

Я попробовал сесть. Не удалось.

– Не торопитесь. Полежите пока, – посоветовал Пол.

– Боюсь, у меня сотрясение мозга.

– Может, и так.

– Какого черта вы это сделали? – возмутился я.

– А чего вы ожидали, приятель? Я принял вас за вора.

– И очень зря.

– Да уж знаю… Я порылся в вашем бумажнике. Оказывается, вы психотерапевт.

Пол извлек из заднего кармана джинсов мой бумажник и бросил мне. Тот шлепнулся мне на грудь, и я убрал его.

– Вы из Гроува?

Я кивнул, и в голове вновь резко запульсировала боль.

– Наверное, узнали, кто я? – проговорил Пол.

– Двоюродный брат Алисии?

– Пол Роуз. – Он дружески протянул мне руку. – Давайте-ка помогу вам подняться.

Пол с удивительной легкостью поставил меня на ноги. Этот парень был силен, как бык!

– Вы меня чуть на тот свет не отправили, – проворчал я, покачиваясь на нетвердых ногах.

– А откуда я знал, что вы без оружия? – Пол пожал плечами. – Вы, между прочим, проникли в частные владения. Вот и получили по заслугам. Кстати, зачем приехали?

– Хотел повидаться с вами. – Я поморщился от боли. – Ох, как я сейчас об этом жалею!..

– Заходите.

Я слишком страдал, чтобы спорить, и покорно двинулся вслед за Полом. Каждый шаг отдавался жуткой пульсацией в голове. Мы вошли в дом через заднюю дверь. Внутри он выглядел таким же неказистым, как и снаружи. Кухню покрывали обои с оранжевым геометрическим рисунком, вышедшим из моды лет сорок тому назад. Потемневшие от старости листы во многих местах отошли от стен, свисали, закручиваясь в спирали, и кое-где почернели, словно начинающая обугливаться бумага. Под потолком в углах виднелась старая паутина с иссохшими трупиками насекомых. На полу серым ковром лежал толстый слой пыли. В ноздри ударил едкий запах кошачьей мочи, и я почувствовал, как к горлу подступил рвотный позыв. Я насчитал в кухне не меньше пяти котов – они спали на стульях и всех горизонтальных поверхностях. На полу валялись открытые целлофановые пакеты, доверху наполненные пустыми консервными банками из-под кошачьей еды. Оттуда шла чудовищная вонь.

– Присаживайтесь, угощу вас чаем. – Пол прислонил бейсбольную биту к стенке возле двери. Я поглядывал на нее. Рядом с ним мне было не по себе. – Держите! – Он протянул надтреснутую кружку с чаем.

– Болеутоляющее в доме есть?

– Где-то валялся аспирин. Надо глянуть… Вот, кстати, средство не хуже! – Роуз помахал бутылкой с виски и плеснул щедрую порцию в мою кружку с чаем.

Я отхлебнул немного. Напиток получился горячий, приторный и крепкий. Пол неторопливо пил чай и внимательно смотрел на меня. Сразу вспомнился пронизывающий взгляд Алисии.

– Ну и как она? – наконец заговорил он. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Я туда еще не ездил. Отсюда непросто выбраться. Мама болеет, не хочу надолго оставлять ее одну.

– Понятно. Когда вы последний раз видели Алисию?

– Лет сто назад. Мы с ней давно не общались. Я был у них на свадьбе, потом пару раз пересекались… Вот, пожалуй, и всё. Габриэль Алисии шагу не давал ступить. Все контролировал. После свадьбы она перестала звонить. И больше ни разу не приехала. Если честно, мама здорово обиделась.

Я слушал молча. В голове словно работал отбойный молоток, и я едва соображал. Но чувствовал, что он наблюдает за мной.

– Так для чего я понадобился, приятель? – Пол прищурился.

– Собирался задать вам несколько вопросов… об Алисии, о ее детских годах, – с трудом выдавил я.

Понимающе кивнув, мой собеседник налил себе еще виски. Казалось, он немного расслабился. Виски подействовал и на меня: боль слегка притихла, и в голове несколько прояснилось. Главное, не отходить от темы. Не увлекаться лирикой, только факты! И поскорее вон отсюда.

– Вы росли вместе? – задал я первый вопрос.

– Мы с мамой переехали сюда, когда умер отец. Мне было восемь или девять. Думали, что ненадолго, а потом мать Алисии погибла в аварии, и моя мама осталась тут, чтобы присматривать за Алисией и дядей Верноном.

– Вернон Роуз – отец Алисии?

– Ага.

– Он умер здесь несколько лет назад, так?

– Да. – Пол нахмурился. – Покончил с собой. Повесился на чердаке. Я его и обнаружил.

– Ох, какой ужас…

– Да уж, приятного мало. Алисия страшно переживала. Полагаю, тогда мы с ней и виделись последний раз. На похоронах дяди Вернона. Она паршиво выглядела… Еще виски?

Я попытался отказаться, однако Пол, продолжая рассказ, налил в мою чашку новую порцию.

– Между прочим, я не верю, что она грохнула Габриэля. По-моему, это полный бред.

– Почему?

– Алисия никогда не была такой. Не было в ней злобы.

«Зато теперь есть», – подумал я про себя.

– Она так и не заговорила? – Пол отхлебнул из кружки.

– Пока нет.

– Странно. Мне казалось, она…

В этот момент этажом выше, прямо над нами, раздался грохот от падения тяжелого предмета, и приглушенный женский голос проговорил нечто неразборчивое.

– Я на минутку! – Пол мгновенно очутился на ногах, быстро подскочил к нижним ступеням лестницы и, задрав голову наверх, громко крикнул: – Мам, ты в порядке?

Сверху послышалось невнятное бормотание.

– Что? Ну ладно. Сейчас! – Он хмуро посмотрел на меня. – Мама хочет, чтобы вы поднялись к ней.

17

Пол громко топал на второй этаж, вздымая со ступеней облака пыли. Я потихоньку шагал вслед за ним. Ноги слушались лучше, но от ходьбы слегка потемнело в глазах.

Наверху возле перил лестницы стояла Лидия Роуз. Именно ее безобразное лицо я увидел в окне второго этажа. По плечам старухи свисали длинные седые космы, напоминающие паутину. Лидия весила целую тонну: раздувшаяся шея, мясистые предплечья, распухшие ноги, будто стволы деревьев. Старуха грузно опиралась на палку, которая опасно гнулась, едва выдерживая чудовищный вес.

– Кто это? – обращаясь к сыну, но не сводя с меня глаз, сварливым голосом громко спросила она. И снова этот жуткий, леденящий душу взгляд, как у Алисии.

– Мам, только не волнуйся. Это просто лечащий врач Алисии. Он приехал из клиники, чтобы пообщаться со мной, – спокойно ответил Пол.

– Что ему от тебя нужно? Что ты натворил?

– Он хочет поговорить об Алисии. Вот и всё.

– Да ведь это журналист, придурок ты эдакий! – Голос Лидии сорвался на визг. – Гони его в шею!

– Нет, не журналист. Я видел его документы. Мам, все хорошо. Давай я помогу тебе прилечь.

Необъятная старуха со злобным ворчанием позволила увести себя в спальню. Пол кивком пригласил меня следовать за ними.

Лидия обессиленно откинулась на подушки. Кровать жалобно скрипнула под ее тяжестью. Роуз поправил подушки. В ногах Лидии клубочком свернулся дряхлый кот. Я не видел более уродливого кошака: вся голова в старых боевых шрамах, местами проплешины, одно ухо отгрызено. Это чудовище еще и порыкивало во сне.

Я потихоньку осмотрелся. Повсюду в комнате валялся хлам: стопки выцветших от старости журналов и пожелтевших газет, кучи старого тряпья. У стены виднелся кислородный баллон, на прикроватном столике стояла коробка из-под печенья, битком забитая различными упаковками таблеток. Я чувствовал на себе враждебный взгляд Лидии. Ее глаза не оставляли сомнений в диагнозе: старуха душевно больна.

– Что ему нужно? – Глаза Лидии заметались по мне сверху вниз и обратно. – Кто это?

– Мам, я тебе уже говорил, – терпеливо объяснял Пол. – Это психотерапевт Алисии. Он хочет узнать о ней побольше, чтобы назначить верное лечение.

Старуха прочистила горло и смачно плюнула на пол у моих ног, ясно давая понять, какого она мнения о психотерапевтах.

– Мам, ну пожалуйста… – застонал Пол.

– Заткнись! – Лидия смотрела на меня с ненавистью. – Зря Алисию упекли в психушку!

– Интересно, а куда ее надо поместить? – отозвался я.

– В тюрьму! – рявкнула Лидия. – Хочешь узнать побольше об Алисии? Я сейчас тебе расскажу. Маленькая дрянь! С самого детства росла гадиной!

В голове снова запульсировало. А Лидия продолжала, постепенно распаляясь:

– Мой несчастный брат Вернон так и не смог пережить смерть Евы. Я заботилась о нем. И об Алисии. И ты думаешь, я получила от нее хоть каплю благодарности?!

Мнение Лидии было понятно. Мой ответ не требовался.

– Знаешь, чем эта сучка мне отплатила? – Старуху прямо трясло от злости. – Что она сделала со мной?

– Мам, пожалуйста…

– Захлопни пасть, идиот! – Лидия снова повернулась ко мне; ее голос буквально сочился ядом. – Эта тварь нарисовала меня! Намалевала мой портрет, не сказав мне ни слова! Не спросив разрешения! Я отправилась на ее выставку, а там висит эта мерзость! Ни вкуса, ни красоты. Пошлая карикатура!

Лидия задыхалась от эмоций, и Пол не на шутку встревожился.

– Думаю, пора заканчивать. Отправляйтесь-ка вы лучше домой, приятель. Маме вредно волноваться, – хмуро проговорил он.

Лидия Роуз однозначно была не в себе. Я молча кивнул Полу и с радостью выбрался из мрачного дома.

Я возвращался на станцию с огромной шишкой на затылке и жуткой головной болью. Досадная потеря времени. Я не выяснил абсолютно ничего нового, за исключением очевидного факта, почему при первой же возможности Алисия уехала из ненавистного дома. В восемнадцать лет я точно так же сбежал от отца. А от кого бежала Алисия? Ответ лежал на поверхности – она рвалась на свободу от гнета кошмарной тетки. Я задумался о портрете Лидии Роуз, который написала Алисия. Старуха назвала картину «пошлой карикатурой». Значит, пришла пора зайти в галерею Жан-Феликса и понять, из-за чего она так бурно возмущалась.

Сидя в вагоне поезда, уносящего меня из Кембриджа, я размышлял о Поле Роузе. Бедный парень! Вынужден жить под одной крышей с настоящим чудовищем… Она использует его как бесплатную рабочую силу. Ужасная, одинокая жизнь. Вряд ли у него много друзей. Думаю, и любимой девушки нет. Честно говоря, я не удивился бы, узнав, что Пол все еще девственник. Несмотря на огромный рост и недюжинную физическую силу, в нем чувствовалось что-то чахлое, разлаженное.

Лидия вызвала у меня мгновенное и сильное отторжение – возможно, она слишком напоминала моего отца. Если б я не уехал, то сейчас наверняка превратился бы в подобие бедолаги Пола. Если б я остался в родительском доме в Суррее, отдавшись на волю деспотичного безумца…

Всю дорогу до Лондона я был очень подавлен. Грустным, уставшим, готовым разрыдаться. Не знаю, переживал ли я уныние Пола или свое собственное…

18

Вернувшись, я не застал Кэти дома. Открыв ее ноутбук, попробовал зайти в почту. Тщетно: страница была закрыта. Я допускал, что Кэти не повторит такой ошибки. Неужели я опущусь до взламывания ее почты, стану с маниакальной методичностью подбирать пароль? Нет. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что превратился в пресловутого ревнивого мужа. По злой иронии судьбы, Кэти как раз репетировала роль Дездемоны в постановке «Отелло».

И почему я не догадался переправить злополучные письма себе? Тогда у меня появилось бы письменное свидетельство ее неверности. Я допустил непростительную ошибку. Тогда я стал припоминать, что видел в тот вечер и видел ли вообще. После солидной порции марихуаны я едва соображал. Правильно ли я понял содержание писем? Я поймал себя на том, что пытаюсь притянуть за уши любые теории, лишь бы доказать невиновность жены. Вдруг это было сценическое упражнение? Может, она так входила в роль? А если я зря паникую и она так готовится к «Отелло»? Помню, перед премьерой спектакля «Все мои сыновья» по Артуру Миллеру Кэти целых шесть недель заставляла себя говорить с американским акцентом… Вдруг и сейчас… Вот только в письмах стояла подпись «Кэти», а не «Дездемона». Жаль, что эта история мне не приснилась. Вот бы проснуться и забыть случившееся, будто ночной кошмар… Увы, я прочно увяз в страшном болоте недоверия, бесконечных подозрений и страхов.

Внешне наша с Кэти совместная жизнь оставалась такой же безоблачной. По воскресеньям мы по-прежнему гуляли и ничем не отличались от любой другой парочки в парке. Возможно, паузы в нашем разговоре затягивались чуть дольше обычного, но они не вызывали чувства неловкости. Пока мы молча бродили по парку, я мысленно вел сам с собой ожесточенный спор, в миллионный раз повторяя одни и те же вопросы. Зачем она сделала это? Как же она могла?.. Как можно клясться в любви, выйти замуж, трахаться со мной и жить под одной крышей – и одновременно год за годом нагло врать мне в лицо?! Когда начался роман с тем мужчиной? Любит ли она его? Собирается ли уйти к нему?

Несколько раз, пока Кэти принимала душ, я просматривал текстовые сообщения в ее телефоне, однако ничего криминального не нашел. Либо новые сообщения от того мужчины больше не приходили, либо жена их стерла. Может, Кэти немного невнимательна, но уж точно не глупа. Я мог никогда не узнать правды. Просто не поймать жену на этом… Может, было бы лучше, если бы не поймал?

– У тебя все хорошо? – удивленно спросила Кэти, когда мы вечером после прогулки сидели на диване.

– В смысле?

– Не знаю. Ты какой-то выпотрошенный.

– Сегодня?

– Не только. Вообще в последнее время.

– Много работы. Видимо, устаю. – Я старался не смотреть Кэти в глаза.

Она кивнула и сочувственно сжала мне руку. Отличная актриса! Я почти поверил, что ей не все равно.

– Как твои репетиции? – для вида поинтересовался я.

– Наметился прогресс. Тони внес пару дельных предложений. Придется на следующей неделе поработать сверхурочно, чтобы все их учесть.

– Ясно.

Я больше не верил ни одному ее слову. Я анализировал каждую ее фразу, словно на сеансе с пациенткой. Я пытался читать между строк, нащупывая скрытые зацепки вроде нетипичной интонации, размытых формулировок или недомолвок.

– Как Тони?

– Нормально. – Кэти пожала плечами, давая понять, что Тони ей неинтересен.

Откровенная ложь. Кэти практически молилась на Тони, без умолку говорила о нем, хотя в последнее время почему-то перестала упоминать это имя. Раньше она взахлеб пересказывала их беседы о пьесах и актерской игре – о далеком для меня театральном мире. Я слышал о Тони почти каждый день, но видел его лишь единожды, мельком, когда встречал Кэти после репетиции. Мне тогда показалось странным, что она нас не познакомила.

Тони был женат на актрисе. По-моему, Кэти ее недолюбливала. Возможно, супруга Тони злилась на Кэти из ревности, как злился я. Помню, предложил выбраться куда-нибудь на обед с Тони и его женой, но Кэти моя идея почему-то не впечатлила. Мне уже тогда показалось, будто она пытается держать нас с Тони подальше друг от друга.

Я смотрел, как она открывает свой ноутбук, расположив экран вне моего поля зрения. Ее пальцы отбивали по клавиатуре быструю дробь. Интересно, кому она пишет? Тони?

– Чем занята? – Я делано зевнул.

– Решила черкануть пару строк двоюродной сестре. Она сейчас в Сиднее.

– Надо же! Передавай от меня привет.

– Обязательно.

– Пойду приму ванну, – чуть позже сообщила она, закрывая ноутбук.

– Хорошо. – Я кивнул.

– Дорогой, ты прямо совсем скис. – Кэти смотрела на меня с удивлением. – Ты точно в порядке?

Я снова кивнул с вымученной улыбкой. Кэти вышла из комнаты. А я, дождавшись хлопка двери ванной и шума воды, скользнул туда, где сидела она, схватил ноутбук, дрожащими от волнения руками открыл крышку и зашел в Интернет. Открыл ее браузер. Увы, Кэти вышла из почты. Я захлопнул крышку ноутбука с отвращением. Пора остановиться! Эдак можно и с ума сойти. Или я уже сошел с ума?

Позже вечером я снимал покрывало с кровати, собираясь ложиться, и тут в спальню вошла Кэти с зубной щеткой в руке.

– Чуть не забыла! На следующей неделе в Лондон приезжает Николь, – прощебетала она.

– Николь?

– Ну ты же ее помнишь! Мы ходили на ее прощальную вечеринку.

– Ах да… Она же вроде уехала в Нью-Йорк.

– Да. А теперь возвращается! – Пауза. – И предлагает встретиться в четверг… в четверг вечером, после репетиции.

Не знаю, что именно показалось мне подозрительным: может, то, что Кэти смотрела в мою сторону, но избегала встречаться взглядами. Я чувствовал, что она врет, однако не подал виду. Я промолчал. Кэти тоже ничего не добавила и удалилась в ванную. Я слышал, как она сплевывает пасту и прополаскивает рот.

С другой стороны, я мог ошибаться, и Кэти действительно собиралась в четверг вечером встретиться с Николь. Возможно. Существовал лишь один способ узнать наверняка.

19

На сей раз очереди в картинную галерею не было. Ровно шесть лет назад, день в день, я приходил сюда, чтобы увидеть знаменитую «Алкесту». Теперь в витрине красовался постер картины другого художника, вероятно, тоже талантливого. Но ему сильно не хватало известности, которая могла превратиться в скандальную славу, что так привлекает толпы зрителей.

Войдя в галерею, я зябко поежился – здесь было даже холоднее, чем на улице. Но дело было не только в температуре. Сама атмосфера галереи отдавала холодом: старые металлические балки, голый цементный пол. Бездушно. Пусто.

Управляющий галереей сидел за столиком. Заметив меня, он поднялся. Жан-Феликс Мартен выглядел лет на сорок с небольшим. Приятная внешность, почти черные глаза, темные волосы, обтягивающая футболка с красным черепом. Я представился и рассказал о цели визита. К моему изумлению, Жан-Феликс с радостью заговорил об Алисии. В его речи слышался небольшой акцент.

– Вы, случайно, не француз? – полюбопытствовал я.

– Я родом из Парижа, а здесь живу со времен студенчества, уже лет двадцать. И теперь ощущаю себя скорее британцем. – Жан-Феликс улыбнулся и сделал приглашающий жест в сторону комнаты позади себя. – Давайте присядем, и я угощу вас кофе.

– Благодарю.

Я проследовал за ним в кабинет, который, по сути, являлся складом. Вдоль стен стояло множество прислоненных друг к другу картин, занимавших почти все пространство.

– Как дела у Алисии? – спросил Жан-Феликс, возясь с очень сложной на вид кофейной машиной. – По-прежнему молчит?

– Да. – Я кивнул.

– Грустно. – Он тяжко вздохнул. – Садитесь, пожалуйста. Что бы вы хотели узнать? Постараюсь ответить честно. – Жан-Феликс ухмыльнулся, изучающе глядя на меня. – Хотя я не совсем понял, для чего вам понадобился.

– Вы с Алисией были весьма близки. И не только в рамках профессиональных интересов…

– Кто вам такое сказал?

– Макс Беренсон, брат Габриэля. Он и посоветовал встретиться с вами.

– О, так вы общались с Максом? Страшный зануда. – Жан-Феликс скривился.

– Вы его знаете? – Я не смог удержаться от смеха при виде забавной гримасы собеседника.

– Да. И, к сожалению, довольно хорошо. – Он вручил мне небольшую чашку с кофе. – Мы с Алисией действительно были близки. Очень. Наше знакомство состоялось много лет назад, задолго до того, как она встретила Габриэля.

– Надо же!

– Мы вместе учились в художественном училище. А по окончании вместе начали работать.

– То есть вы создавали совместные полотна?

– Не совсем, – рассмеялся Жан-Феликс. – Мы расписывали стены зданий.

– Вот оно что. – Я с улыбкой кивнул.

– Как выяснилось, расписывать стены у меня получалось лучше, чем рисовать картины. Художника из меня не вышло, зато Алисия вскоре начала делать грандиозные успехи. И с появлением галереи я, естественно, стал выставлять ее работы. Все произошло само собой.

– Понятно. А Габриэль?

– А что Габриэль?

Жан-Феликс сразу напрягся. Сработала защитная реакция. Ага, значит, тут наверняка кроется что-то важное…

– Ну я хотел бы уяснить для себя, как Габриэль вписался в ваш сплоченный дуэт. Полагаю, вы хорошо его знали?

– Не особенно.

– Нет?

– Нет. – Жан-Феликс поколебался секунду. – Габриэль не рвался со мной дружить. Он был… довольно эгоцентричен.

– Похоже, он вам не нравился.

– Верно. Думаю, я ему тоже. Даже уверен.

– Почему вы так уверены?

– Понятия не имею.

– Вероятно, Габриэль ревновал?

Жан-Феликс не спеша отпил глоток кофе.

– Да, скорее всего.

– И, наверное, видел в вас соперника? – не унимался я.

– По-моему, вы уже и так все знаете.

Я понял намек и сменил тему:

– Смею предположить, вы виделись с Алисией незадолго до гибели Габриэля, верно?

– Да. Я ездил к ней домой.

– Не могли бы вы чуть подробнее рассказать о той встрече?

– Приближалось открытие выставки, а Алисия не успевала закончить работу. И очень нервничала, что логично.

– На тот момент вы еще не видели картины, предназначенные для выставки?

– Нет. Алисия все никак не могла выделить день, чтобы показать их. И поэтому я решил приехать сам. Сначала заглянул в мастерскую в дальнем конце сада, но Алисии там не оказалось…

– Интересно.

– Я обнаружил ее в доме.

– Простите, как вы туда вошли?

Мой вопрос застал Жан-Феликса врасплох. Он быстро прикидывал в уме, что ответить.

– Ах да! Сейчас объясню. В дальнем конце сада есть калитка, которая ведет на улицу. Алисия ее очень редко запирала. А из сада я через черный ход вошел в дом, на кухню. Дверь черного хода тоже всегда незаперта… Знаете, вы больше похожи на детектива, чем на психиатра.

– Я психотерапевт, – мягко поправил я.

– А есть разница?

– Я всего лишь пытаюсь лучше понять душевное состояние Алисии. Что вы можете сказать о ее настроении в тот день?

– Она вела себя как обычно. – Жан-Феликс пожал плечами. – Ну, может, немного волновалась из-за выставки.

– И всё?

– Ее внешность и поведение никак не указывали на то, что через несколько дней она застрелит мужа, если я правильно понял ваш вопрос. – Жан-Феликс допил кофе, и тут ему в голову явно пришла неожиданная мысль: – Хотите взглянуть на некоторые из ее картин? Пойдемте! – Он быстро направился к двери, не дожидаясь меня, и взмахом руки пригласил за собой.

20

Я последовал за Жан-Феликсом в основное хранилище. Он подошел к огромному стеллажу, извлек оттуда одну за другой три завернутые в покрывала картины и закрепил на рельсе, оборудованном специальными крюками. Затем осторожно убрал с каждого холста защитную ткань.

– Вуаля! – И отступил в сторону, гордо представляя мне первую из картин.

Я увидел изображение, выполненное с типичной для Алисии фотографической реалистичностью. На холсте с точностью до мельчайших деталей была запечатлена авария, в которой погибла ее мать. Тело женщины безвольно лежит на руле. Она вся в крови. Не возникает сомнений: женщина мертва. Ее душа в виде большой птицы с желтым оперением, отделившись от тела, устремляется ввысь, к небесам.

– Ну разве не шедевр? – тихо произнес Жан-Феликс, глядя на картину. – Потрясающие цвета: желтый, красный, зеленый… Я прямо тону в этой радуге. Здесь столько радости…

Я бы не выбрал слово «радость». Возможно, «тревога»? Я не был уверен в своих чувствах относительно этой картины.

Мы перешли ко второй работе: Иисус на кресте, если я верно интерпретировал увиденное.

– Это Габриэль. Невероятное сходство, – прокомментировал Жан-Феликс.

На холсте и вправду оказался портрет Габриэля, которого Алисия изобразила в виде распятого на кресте Христа: из ран текут алые струйки, на голове терновый венец. Глаза не были опущены. Наоборот, они смотрели прямо на зрителя – немигающие, полные муки и безмолвного упрека. Они прожигали насквозь. Я подошел чуть ближе. Меня заинтересовал необычный предмет, привязанный к торсу Габриэля, – винтовка.

– Из этого оружия его и убили? – спросил я.

– Да. – Жан-Феликс кивнул. – По-моему, винтовка принадлежала Габриэлю.

– Алисия написала картину до убийства, верно?

– Примерно за месяц до трагедии. Пытаетесь определить, что творилось у нее в голове? – проговорил Жан-Феликс, показывая мне третью картину.

Третий холст был больше остальных.

– Эта – вообще нечто невероятное. Отступите немного назад, чтобы лучше видеть, – посоветовал он.

Я послушно отошел на несколько шагов, а потом взглянул на картину – и невольно усмехнулся. Передо мной висел портрет тетки Алисии, Лидии Роуз. Теперь стало очевидно, что именно так возмутило Лидию: нагая тучная женская фигура возлежала на крошечной кровати, прогнувшейся под огромным весом. Алисия изобразила тетку чудовищно, гротескно толстой. Жирная плоть изливалась из кровати и текла по полу, заполняя комнату, струилась и завертывалась, словно волны заварного крема.

– Господи, – выдохнул я. – Жестоко.

– А по-моему, очень забавно. – Жан-Феликс взглянул на меня с любопытством. – Вы знакомы с Лидией?

– Да, недавно я к ней наведался.

– Ясно. Вы аккуратно выполняете домашнее задание… А я ни разу не видел Лидию. Кстати, Алисия ее ненавидела.

– Да. – Я кивнул. – Это понятно по картине.

Жан-Феликс начал осторожно убирать холсты.

– А можно еще раз посмотреть «Алкесту»? – попросил я.

– Конечно. Пойдемте.

Я проследовал за Жан-Феликсом по узкому проходу, и вскоре мы очутились в дальнем конце галереи. Передо мной предстала огромная стена, на которой висела только «Алкеста». По-прежнему прекрасная и загадочная, ровно такая, какой я ее запомнил: обнаженная Алисия стоит перед мольбертом в своей мастерской. В ее руке кисть с кроваво-красным. Я стал рассматривать ее лицо на холсте. И вновь не смог уловить его выражение.

– Не могу расшифровать! – Я озадаченно нахмурился.

– Все верно. Смысл послания автора – как раз и есть отказ от всякой коммуникации. Эта картина – о молчании.

– Не совсем вас понимаю, – проговорил я.

– В любом произведении искусства кроется тайна. Молчание Алисии и есть ее секрет. Ее мистерия, в религиозном смысле. Вот почему она назвала картину «Алкеста». Вы читали Еврипида?

Я удивленно воззрился на Жан-Феликса.

– Нет? – догадался он. – Обязательно прочтите, тогда вы все поймете.

Я кивнул – и вдруг случайно увидел на холсте то, чего раньше не замечал. И склонился поближе, чтобы рассмотреть. На столе, на заднем плане картины, была изображена миска с фруктами – сбор из яблок и груш. На красных яблоках Алисия нарисовала крошечные белые точки, которые оказались маленькими вертлявыми червями, копошащимися внутри и поверх фруктов. Я указал на них.

– Это… – не решился договорить я.

– Да, – Жан-Феликс кивнул. – Опарыши.

– Потрясающе. Интересно, что они символизируют, – пробормотал я.

– Блестящая работа. Подлинный шедевр. – Жан-Феликс грустно вздохнул. – Знали б вы Алисию раньше! Я не встречал человека интереснее, – шепнул он, словно та могла нас услышать. – Большинство ведь неживые, понимаете? Бредут, будто во сне, и так всю жизнь… Зато Алисия была потрясающе живой! От этой женщины невозможно было отвести глаз! – Жан-Феликс окинул долгим взглядом обнаженную фигуру Алисии на холсте. – И невероятно красивой, – едва слышно произнес он.

Я вслед за Жан-Феликсом снова перевел глаза на изображение тела Алисии. Но там, где он усматривал красоту, я видел лишь боль. Видел ужасные раны и шрамы, которые бедняжка пыталась нанести сама себе.

– Алисия когда-нибудь рассказывала о своей попытке самоубийства? – Я спросил наугад, но попал в цель.

– Вы в курсе?.. Конечно, рассказывала.

– После кончины отца, верно?

– Она прямо разваливалась на кусочки. – Жан-Феликс снова кивнул. – Просто не представляла, как жить дальше – не как артист, а как человек. Алисия очень ранима. И когда отца не стало, она не вынесла. Это ее добило.

– Наверное, она очень любила отца…

Жан-Феликс издал сдавленный смешок и изумленно на меня взглянул.

– Вы серьезно?

– Не понял.

– Алисия не любила отца. Она его ненавидела! Презирала!

– Вам так Алисия сказала? – не веря своим ушам, спросил я.

– Конечно! Она возненавидела своего папашу еще в детстве, с того самого дня, как погибла ее мать.

– Зачем же тогда пытаться покончить с собой после смерти нелюбимого отца? Если не из-за горя, то из-за чего? – удивился я.

– Может, из-за чувства вины? Кто знает… – Жан-Феликс пожал плечами.

«Он недоговаривает!» – мелькнуло у меня в голове. Что-то не сходилось. Было во всем этом нечто неправильное.

И тут у галериста зазвонил телефон.

– Простите, – сказал он и отвернулся, чтобы ответить. Я различил, что звонила женщина. Разговор оказался коротким: они с Жан-Феликсом назначили встречу.

– Я перезвоню, детка, – проговорил он в трубку и нажал на кнопку отбоя. – Еще раз прошу прощения.

– Ничего страшного. Ваша девушка?

– Просто подруга, – рассмеялся он. – У меня много друзей.

«Еще бы!» – подумал я и тут же ощутил к Жан-Феликсу легкую неприязнь. Даже не мог объяснить почему.

– Чуть не забыл! Алисия, случайно, не упоминала имя врача? – как бы невзначай поинтересовался я, пока мы шли на выход.

– Врача?

– Ну после попытки самоубийства ее же наверняка осматривал врач… Я пытаюсь его разыскать.

Жан-Феликс задумался.

– Вроде был какой-то врач, – после небольшой паузы произнес он.

– Фамилию не припомните?

Галерист помолчал пару мгновений, затем решительно тряхнул головой:

– Нет. Извините. Честное слово, не помню.

– Если вдруг всплывет в памяти, не могли бы вы связаться со мной?

– Конечно. Но это вряд ли. – Жан-Феликс нерешительно посмотрел на меня и вдруг тихо спросил: – Хотите совет?

– Хочу.

– Чтобы помочь Алисии, дайте ей кисти и краски. Позвольте рисовать. Так – и только так – она заговорит с вами. Посредством живописи.

– Любопытная мысль. Спасибо за совет, мистер Мартен.

– Для вас – Жан-Феликс. Когда увидите Алисию, передайте, что я ее люблю.

Он широко улыбнулся, и я снова почувствовал легкое отторжение. Было в этом человеке что-то… непереносимое. Я не сомневался: он находился в очень близких отношениях с Алисией. Они были знакомы долгое время, и она очень нравилась Жан-Феликсу, но любил ли он Алисию по-настоящему? Верилось с трудом. Я вспомнил, с каким выражением лица Жан-Феликс смотрел на «Алкесту». Да, в его глазах светилась любовь, однако это была любовь к произведению живописи, а не к самому автору. Жан-Феликс благоговел перед искусством. Иначе он навестил бы Алисию в Гроуве и не бросил бы ее одну. Это уж точно. Мужчина никогда не оставил бы женщину таким образом – если б любил ее по-настоящему.

21

По пути на работу я зашел в «Уотерстоунз»[21] и приобрел «Алкесту» Еврипида. В предисловии указывалось, что это самая ранняя из сохранившихся трагедий автора и наименее известная из его работ. Читать начал сразу же, в метро. Прямо скажем, не легкая пьеска. Довольно странное произведение. Главный герой, Адмет, обречен мойрами[22] на скорую смерть. Однако благодаря заступничеству Аполлона у него появляется шанс избежать преждевременной кончины – нужно лишь послать в царство Аида вместо себя кого-нибудь другого. Адмет пытается уговорить сначала мать, а потом отца пожертвовать собой ради него, но родители категорически отказываются. Сложно понять, как расценивать поступок Адмета. Не особо героическое поведение, как ни смотри, и древние греки, должно быть, приняли его за дурака. Зато Алкеста, жена Адмета, совсем на него не похожа. Она храбро заявляет, что готова принять смерть вместо супруга. Возможно, Алкеста не ожидала, что Адмет примет ее предложение, но он соглашается и ей не остается ничего другого, кроме как расстаться с жизнью и сойти в царство Аида.

Впрочем, история на этом не кончается. Развязка сделана в классических традициях deus ex machina[23]: неожиданно появляется Геракл, который забирает Алкесту у Аида и победно возвращает ее в мир живых. И она оживает. Адмет до слез тронут воссоединением с супругой, однако переживания той понять практически невозможно: Алкеста хранит молчание. Она больше не говорит. Дойдя до этого места в книге, я чуть не подпрыгнул от изумления. Невероятно!

Еще раз внимательно и не спеша перечитал финал трагедии. Алкеста возвращается из царства Аида. Она снова жива, но не хочет или не может говорить о том, что пережила на том свете. Адмет в отчаянии восклицает, обращаясь к Гераклу: «Так отчего ж она молчит?» Ответа на его горестный вопрос нет. Трагедия заканчивается на том, что Алкесту, не проронившую ни слова, уводят в дом Адмета. Почему? Почему она молчит?

22

Из дневника Алисии Беренсон

2 августа

Сегодня еще больше припекает. Да в Лондоне жарче, чем в Афинах! По крайней мере, в Афинах есть пляж… Сегодня из Кембриджа позвонил Пол. Я не ожидала услышать его голос. Последний раз мы разговаривали друг с другом несколько месяцев назад. Сначала я подумала, что он собирается сообщить о кончине тети Лидии. Скажу честно, на секунду я даже почувствовала облегчение. Но вскоре поняла, что ошиблась. На самом деле я так и не поняла, что от меня понадобилось Полу. Он все ходил вокруг да около. Я долго ждала, пока Пол перейдет к сути, но этого так и не произошло. Он лишь без конца спрашивал, всё ли в порядке у меня и Габриэля, и бормотал что-то вроде «у Лидии все как всегда».

– Я к вам заеду, – пообещала я. – Сто лет не общались. Давно пора повидаться.

На самом деле мысль о том, чтобы поехать в Кембридж и увидеться с Лидией и Полом, вызывала у меня смешанные чувства. Все закончилось тем, что я решила не ехать. Страшно мучила совесть – но я проигрывала при любом раскладе.

– Надо это исправить, – сказала я. – Я навещу вас как-нибудь. Прости, не могу дольше говорить – выбегаю из дома…

И тут Пол что-то очень тихо проговорил.

– Что? – переспросила я. – Не слышу!

– Я, говорю, попал в беду. Алисия, мне очень нужна твоя помощь!

– Что случилось?

– Это не телефонный разговор. Пожалуйста, давай встретимся.

– Но… я не могу примчаться в Кембридж сию секунду, – заколебалась я.

– Я сам приеду сегодня вечером, идет?

Что-то в голосе Пола заставило меня согласиться не раздумывая. Он был в отчаянии.

– Конечно, приезжай. Хотя бы намекни сейчас, в чем дело!

– Расскажу при встрече. – С этими словами Пол повесил трубку.

Я все утро думала над его словами. Видимо, случилось нечто из ряда вон выходящее, если из всех людей на свете он решил обратиться именно ко мне. Дело в Лидии? Или что-то с домом? Я терялась в догадках.

После обеда я уже не могла сосредоточиться на работе. Конечно, винила жару, однако на самом деле мои мысли были далеки от живописи. Я слонялась по кухне, периодически поглядывая в окна, пока не увидела на улице Пола. Он помахал мне рукой:

– Привет, Алисия!

Первое, что бросилось в глаза, – жуткий вид Пола. Он чудовищно похудел; особенно заметно это было по лицу – просто-таки череп, обтянутый кожей. Он выглядел тощим, как скелет, нездоровым, измученным. И напуганным. Я пригласила его в кухню, где работал переносной вентилятор, и предложила пива. К моему удивлению, Пол попросил чего-нибудь покрепче. С каких это пор он пристрастился к крепкому алкоголю? Я налила ему немного виски. Пол, думая, что я не вижу, долил доверху. Поначалу он ничего не говорил, и некоторое время мы сидели в молчании. А потом снова произнес фразу, которую я услышала по телефону: «Я попал в беду». Я спросила, не связано ли это с домом. Пол удивленно уставился на меня и помотал головой.

– Тогда что?

– Дело во мне, – наконец выдавил он. – Я здорово увлекся азартными играми, и в последнее время счет складывается не в мою пользу.

Оказалось, Пол часто играл, причем уже много лет. Поначалу игра была поводом выбраться из дома – чтобы куда-то идти, что-то делать, хоть как-то развлекаться. Я не могла его винить: у живущих с Лидией источники радости очень ограничены. Он проигрывал все больше и больше, и теперь дело зашло слишком далеко. Пол начал снимать деньги со счета в банке, который имелся у него на черный день, хотя снимать там и так было нечего.

– Сколько тебе нужно? – прямо спросила я.

– Двадцать кусков.

Я не могла поверить своим ушам.

– Ты проиграл двадцать тысяч?

– Не сразу. Я перезанимал у других людей, и теперь они требуют вернуть долг.

– У каких людей?

– Если я не отдам деньги, все будет очень плохо.

– Ты матери говорил?

Ответ на свой вопрос я знала заранее. Пол – разгильдяй, но не идиот.

– Нет, конечно, – подтвердил он мою догадку. – Мама меня прибила бы… Алисия, выручай! Собственно, за этим я и приехал.

– Но я не располагаю такой суммой, Пол.

– Я все верну, – заныл он. – Сейчас вся сумма и не нужна. Дай хотя бы немного.

Я ничего не ответила, и он продолжал уговаривать. Как выяснилось, «они» собирались прийти за первой выплатой сегодня же вечером, и Пол просто не мог вернуться домой с пустыми руками. Он умолял одолжить любую сумму, хоть сколько-нибудь. Я растерялась. С одной стороны, я хотела помочь Полу, но в то же время осознавала, что эту проблему надо решать по-другому. Я также понимала, что нельзя говорить тете о его финансовых проблемах. Как бы я сама поступила на месте Пола? Неизвестно, что хуже – встретиться лицом к лицу с крепкими ребятами, вышибающими долги, или испытать на себе гнев Лидии.

– Я выпишу тебе чек, – решилась я.

Пол униженно благодарил, повторяя «Спасибо! Спасибо!». Я выписала чек на две тысячи фунтов с выдачей наличных предъявителю. Наверняка Пол рассчитывал на большее, но я никогда не попадала в подобные передряги. И мне почему-то не очень верилось в его историю. Что-то в его рассказе отдавало фальшью.

– Может, я смогу одолжить больше, сначала надо поговорить с Габриэлем. А вообще, будет лучше, если мы с тобой придумаем, как выпутаться из этой неприятности по-другому. Брат Габриэля – юрист. Думаю, он…

– Нет! – Пол подскочил, как ужаленный. – Нет! Нет! Только не говори Габриэлю! Не вмешивай его сюда! Умоляю! Я сам справлюсь! Я справлюсь!

– А Лидия? Тебе следовало бы…

Пол отчаянно замотал головой и быстро выхватил чек. Взглянув на сумму, явно расстроился, однако вслух ничего не сказал и вскоре уехал.

После встречи у меня на душе остался нехороший осадок, будто я подвела Пола. Это чувство постоянно возникало по отношению к нему, с самого детства. Я жила с его ожиданиями, которые не могла удовлетворить. Пол хотел от меня материнской заботы. Он так и не понял, что я не из тех, кто может заменить мать.

Когда Габриэль вернулся домой, я все ему рассказала. И, конечно, он здорово разозлился. Мол, я не должна была давать Полу ни гроша: я ничего ему не должна и не обязана нести за него ответственность. Понимая, что Габриэль прав, я все равно не могла избавиться от чувства вины. Мне удалось сбежать из дома, от Лидии, а Полу – нет. Он так и остался там, словно в ловушке, маленьким восьмилетним мальчиком. Я хочу помочь ему, но как?

6 августа

Весь день я рисовала, экспериментируя с фоном для картины с Иисусом. Набрасывала эскизы с фотографий, которые мы с Габриэлем сделали в Мексике, – красная потрескавшаяся земля, темные сухие остовы колючих кустарников, – пытаясь уловить ощущение невероятной жары, крайней обезвоженности… Неожиданно до моих ушей донесся голос Жан-Феликса, зовущего меня по имени. В первое мгновение я хотела не отвечать и притвориться, что меня нет дома. Затем щелкнул замок калитки, и я поняла – поздно. Высунулась из окна. По саду шагал Жан-Феликс.

– Привет, малышка! – Он заулыбался. – Не помешаю? Трудишься?

– Вообще-то, да.

– Отлично, отлично! Так держать! До открытия выставки всего шесть недель, а ты дико выбилась из графика. – Жан-Феликс расхохотался своим противным смехом. Видимо, эмоции отразились на моем лице, так как он тут же добавил: – Шучу, шучу! Я над душой стоять не буду.

Я молча вошла в мастерскую, а Жан-Феликс последовал за мной и, пододвинув к вентилятору стул, с удобством расположился. Затем закурил сигарету, и сизый дым закружился вокруг него в потоке воздуха. Я повернулась к мольберту и взяла кисть. Я работала, а Жан-Феликс всё говорил и говорил. Жаловался на жару – мол, архитектура Лондона, в отличие от Парижа и ряда других городов, не рассчитана на такую экстремальную погоду… Вскоре я перестала вслушиваться. А он все болтал – ныл, восхвалял себя, оправдывал себя, любовался собой, нагоняя смертельную скуку бесконечными излияниями. Он ни о чем меня не спрашивал. Он не был заинтересован во мне. Даже после стольких лет он видел во мне лишь средство к достижению собственной славы, аудиторию для своего шоу.

Возможно, так нельзя говорить. В конце концов, Жан-Феликс – мой друг и всегда был рядом. Просто он одинок. Как и я. Впрочем, я скорее умерла бы в одиночестве, чем согласилась бы жить с нелюбимым человеком. Вот почему я ни разу не решалась на серьезные отношения до Габриэля. Все это время ждала его – такого настоящего, верного и надежного, в отличие от остальных, полных фальши. Жан-Феликс всегда страшно ревновал. Он пытался (и до сих пор пытается) скрыть это, но я ясно вижу: Жан-Феликс ненавидит Габриэля. Постоянно говорит про моего мужа гадости, уверяет, будто Габриэль не столь талантлив, как я, называет его тщеславным и самовлюбленным. Видимо, Жан-Феликс наивно полагает, что однажды сумеет убедить меня в своей правоте и я паду к его ногам. Ему почему-то не приходит в голову, что с каждым новым глумливым замечанием, с каждой злобной поддевкой он все больше толкает меня к Габриэлю.

Жан-Феликс все твердит о нашей столетней дружбе и вечно припирает меня этими аргументами: «старые добрые времена» и «мы против всего мира». Вряд ли он догадывается, что «владеет» той самой частью моей жизни, которую едва ли можно назвать счастливой. И все мои чувства к нему вызваны лишь понятием давности. Мы словно супруги, которые давно охладели друг к другу. Сегодня я особенно остро почувствовала, насколько Жан-Феликс мне неприятен.

– Прости, я должна работать. Так что, если не возражаешь…

– Выгоняешь? – Его лицо мгновенно приобрело оскорбленное выражение. – Я смотрел, как ты работаешь, с тех самых пор, как ты впервые взяла в руки кисть! Вряд ли я сильно отвлекал тебя, иначе ты давно намекнула бы…

– Вот я и намекаю – прямо сейчас.

Щеки мои пылали. Я начинала злиться и никак не могла совладать с этим. Пыталась рисовать дальше, но руки тряслись. Взгляд Жан-Феликса давил физически. Я прямо слышала, как у него в голове кипела работа: с щелканьем, тиканьем и треском.

– Я тебя расстроил, – наконец произнес Жан-Феликс. – Чем?

– Я уже объясняла. Не стоит заваливаться без предупреждения. Лучше сначала напиши или позвони.

– Не знал, что для встречи с самой близкой подругой требуется получить письменное приглашение.

Повисла пауза. Судя по всему, Жан-Феликс здорово обиделся. Видимо, по-другому не получится. На самом деле я не собиралась так жестко с ним обходиться. Я хотела донести до него это более деликатно, но меня будто прорвало. И что самое смешное – я действительно хотела сделать Жан-Феликсу больно. Хотела быть грубой.

– Жан-Феликс, послушай…

– Слушаю.

– Не знаю, как сказать помягче… После выставки надо что-то менять.

– Что ты собралась менять?

– Галерею. Себя.

Брови Жан-Феликса поползли вверх от изумления. Он напоминал маленького мальчика, который вот-вот разрыдается.

– Каждому из нас пора идти своей дорогой, – сказала я, ощущая лишь раздражение.

– Та-а-ак. – Жан-Феликс неторопливо зажег сигарету. – Это тебя Габриэль надоумил?

– Он здесь ни при чем.

– Ну конечно. Он меня терпеть не может!

– Не говори ерунды.

– Габриэль пытается нас рассорить! Я это давно заметил! Он годами строит эти козни и…

– Неправда!

– А как еще объяснить то, что происходит? Почему ты вдруг решила всадить мне нож в спину?

– Зачем ты драматизируешь? Я говорю исключительно о галерее. Это не касается тебя и меня. Мы по-прежнему останемся друзьями и сможем общаться.

– Только сначала я должен написать или позвонить, да? – Жан-Феликс невесело рассмеялся и быстро заговорил, словно спеша вывалить все, что накипело, прежде чем у меня появится возможность вставить слово: – Вот так новости! Я с самого начала свято верил, что у нас особые отношения, а теперь ты одним махом все разрушила. Имей в виду, никто не позаботится о тебе так, как я. Никто!

– Жан-Феликс, да что ты такое говоришь!

– Поверить не могу, вот так взять и все разрушить…

– Я уже давно хотела тебе сказать.

А вот этого точно не стоило говорить. Он прямо остолбенел.

– Что значит «давно»? И как давно?

– Не знаю. Некоторое время.

– Выходит, с тех пор ты вела двойную игру? Ничего себе! Бог ты мой, Алисия, не нужно это заканчивать вот так! Не отталкивай меня!!

– Не надо драматизировать. Мы всегда будем друзьями.

– Давай сменим тему. Знаешь, зачем я сюда пришел? Хотел пригласить тебя в пятницу вечером в театр. – Жан-Феликс извлек из нагрудного кармана пиджака два билета в Национальный театр на трагедию Еврипида и показал их мне. – Пойдем? Думаю, это более цивилизованный способ расстаться. Только не отказывайся. В память о нашем прошлом.

Я заколебалась. Поход в театр с Жан-Феликсом совершенно не входил в мои планы. Но и огорчать его еще больше не хотелось. В тот момент я согласилась бы на что угодно, лишь бы Жан-Феликс наконец ушел из мастерской. И я сказала «да».

22:30

Вечером я выложила Габриэлю все, что произошло между мной и Жан-Феликсом. Габриэль заметил, что никогда не понимал нашей дружбы, назвал Жан-Феликса «стрёмным» и заявил, что не в восторге от того, как тот ко мне относится.

– В смысле? – не поняла я.

– Будто ты – его собственность. Советую порвать с его галереей немедленно, не дожидаясь выставки.

– Я не могу так поступить. Уже поздно отказываться. Я не хочу, чтобы он меня ненавидел. Ты даже не представляешь, какой он мстительный.

– Ты боишься Жан-Феликса?

– Нет, но проще будет отдаляться постепенно.

– А по-моему, чем быстрее, тем лучше. Ведь он влюблен в тебя. Надеюсь, ты в курсе?

Тут Габриэль ошибался, однако я не стала спорить. Жан-Феликс больше прикипел к моим картинам, чем ко мне. И это еще одна причина уйти от него. Он совершенно не беспокоится о моем благополучии. Впрочем, в одном Габриэль прав. Я действительно боялась Жан-Феликса.

23

Диомидис оказался у себя в кабинете. Он сидел на табурете возле арфы с золотыми струнами.

– Сказочно красивый инструмент, – заметил я, входя.

– И на нем весьма непросто играть. – Профессор нежно провел пальцами по струнам, и в кабинете раздался каскад звуков. – Хотите попробовать?

Я с улыбкой отрицательно покачал головой.

– Я все спрашиваю, – засмеялся Диомидис. – Вдруг передумаете? Вода камень точит, знаете ли.

– Увы, не могу похвастаться склонностью к музыке. О чем мне еще в школе однозначно заявил соответствующий преподаватель.

– Музыка, как и психотерапия, имеет непосредственное касательство к отношениям. Все зависит от учителя, которого ты выбираешь.

– Полностью согласен. – Я кивнул.

Диомидис посмотрел в окно.

– В этих тучах полно снега, – задумчиво проговорил он, глядя на затянутое темными облаками небо.

– А мне они кажутся дождевыми.

– Я происхожу из очень старого греческого рода, в котором все мужчины испокон веков были пастухами. Поверьте, сегодня вечером пойдет снег. – Профессор отвернулся от окна и устремил на меня внимательный взгляд. – Итак, Тео, я вас слушаю.

– Вот. – Я положил на стол перед Диомидисом экземпляр «Алкесты» Еврипида.

– И что это? – Профессор непонимающе уставился на книгу.

– Трагедия Еврипида.

– Да, я вижу по названию. Зачем вы мне ее показываете?

– Произведение называется «Алкеста». Так же назван автопортрет Алисии, который она написала сразу после убийства Габриэля.

– Ах да! Верно. – В глазах профессора зажегся интерес. – Ассоциирует себя с героиней трагедии?

– Возможно, – согласился я. – Должен признать, я несколько запутался в интерпретации Еврипида. Хочу обратиться к вам за разъяснениями.

– То есть вы решили, раз я грек, значит, должен отлично разбираться в древнегреческих трагедиях? – Профессор расхохотался.

– Ну в любом случае лучше, чем я.

– Не вижу никакой связи. Это все равно что думать, будто каждый англичанин – знаток Шекспира. – Диомидис снисходительно улыбнулся. – Впрочем, на ваше счастье, в этом Греция сильно отличается от Англии. И каждый грек действительно знает древнегреческие трагедии. В них заключены наши мифы и легенды, наша история, наша кровь…

– Тогда вы сможете помочь мне! – обрадовался я.

Диомидис быстро пролистал «Алкесту» и поднял глаза.

– В чем заключается трудность? – уточнил он.

– Меня озадачивает то, что она не говорит. Алкеста принимает смерть ради спасения мужа и в конце чудом возвращается в мир живых, но почему-то хранит молчание.

– Совсем как Алисия.

– Да.

– Спрашиваю еще раз: в чем трудность?

– Между героиней Еврипида и Алисией явно существует связь, которая ускользает от моего понимания. Почему Алкеста в финале трагедии отказывается говорить?

– И как вы думаете почему?

– Не знаю. Вероятно, Алкесту переполняли эмоции?

– Возможно. И какой эмоции это коснулось прежде всего? – направлял мои рассуждения Диомидис.

– Радости? – предположил я.

– Радости? – Профессор засмеялся. – Тео, подумайте хорошенько. Что бы вы чувствовали на месте Алкесты? Самый близкий на свете человек оказался трусом и обрек вас на гибель. Это же настоящее предательство!

– Хотите сказать, Алкеста была расстроена?

– Тео, вас когда-нибудь предавали?

Вопрос профессора резанул по мне, словно ножом. Щеки запылали. Губы задвигались, но я не смог издать ни звука.

– Увы, да, – грустно улыбнулся Диомидис. – Вот и поведайте, что чувствует Алкеста?

На сей раз я не сомневался в ответе.

– Злость. Ее переполняет злость.

– Именно, – Диомидис кивнул. – И не просто злость, а смертоносная ярость! Остается лишь догадываться, каково им придется в дальнейшей супружеской жизни, Алкесте и Адмету. – Он хмыкнул. – Вернуть однажды обманутое доверие очень трудно.

– А что же Алисия? – спросил я, обретя наконец способность говорить.

– А что с ней?

– Алкесту обрекла на гибель трусость мужа, а Алисия…

– Алисия не умерла. По крайней мере, физически. – Диомидис умолк, и окончание фразы повисло в воздухе.

– Я понял! Что-то произошло, и это сломило ее дух! – высказал я догадку. – Алисия перестала ощущать себя живой!

– Возможно.

Но мне этого было мало. Я схватил книгу и уставился на обложку с изображением классической статуи – великолепной женской фигуры, увековеченной в мраморе. В голове пронеслись слова, сказанные Жан-Феликсом.

– Если Алисия «умерла», – медленно проговорил я, – значит, надо вернуть ее в мир живых.

– Верно.

– Я тут подумал: раз искусство служит Алисии языком самовыражения, давайте снабдим ее «голосом»?

– Как именно?

– Позволим рисовать.

– Она уже посещает сеансы арт-терапии. – Диомидис отмахнулся от моих слов, будто услышал прошлогоднюю новость.

– Речь не об арт-терапии. Я хочу, чтобы Алисии позволили творить как она пожелает – в одиночестве и личном пространстве. Необходимо дать ей свободу самовыражения, высвободить ее эмоции. Результат может быть весьма впечатляющим.

Некоторое время профессор помолчал, обдумывая услышанное.

– Вам стоит переговорить с арт-терапевтом Алисии. Вы уже встречались? Ее зовут Ровена Харт. Только имейте в виду, Ровена крепкий орешек.

– Обязательно поговорю с ней. Профессор, вы даете мне зеленый свет?

– Если сумеете убедить Ровену, можете действовать. – Диомидис пожал плечами. – Но я точно знаю: ваша идея ей не понравится. Категорически.

24

– Отличная идея, – улыбнулась Ровена.

– Правда? Вы действительно так считаете?

– Конечно. Правда, есть одно «но»: Алисия не станет сотрудничать.

– Откуда вы знаете?

– Потому что она, – Ровена презрительно фыркнула, – наименее отзывчивая и самая необщительная стерва из всех, кто проходил через мои руки.

– Ого! – вырвалось у меня.

Я последовал за Ровеной в кабинет арт-терапии. Пол, усеянный разноцветными пятнами красок, напоминал работу абстракциониста. На стенах висели картины пациентов – некоторые производили приятное впечатление, но большинство смотрелось странно. Арт-терапевт была блондинкой, с короткими волосами, вечно хмурящаяся от недовольства и показной усталости, видимо, вызванной множеством пациентов, которые тоже отказывались «сотрудничать». Судя по всему, Алисия стала для Ровены очередным разочарованием.

– Она не участвует в сеансах арт-терапии? – уточнил я.

– Хуже! – отозвалась Ровена, наводя порядок на полке с рисунками. – Я так рассчитывала на Алисию, когда она только присоединилась к группе, делала все, чтобы создать комфортные условия!.. Так нет же – сидит и тупо пялится на чистый лист бумаги! Ничто не способно заставить ее рисовать или хотя бы взять в руки кисть с краской или карандаш. Ужасный пример остальным.

Я сочувственно кивнул. Задача арт-терапии – побудить пациента творить, а пото́м, что главное, рассказать о своей работе, раскрыв связь с переживаемыми чувствами. Таким образом психотерапевт получает отличную возможность в буквальном смысле увидеть запечатленное на бумаге отражение его бессознательного. Что, в свою очередь, позволяет подумать об этом и поговорить об этом. К сожалению, тонкость данного метода, как всегда, зависит от навыков конкретного психотерапевта. Рут часто говорила, что по-настоящему одаренных и обученных специалистов очень немного – большинство всего-навсего грубые слесари. На мой взгляд, одним из таких «слесарей» и была Ровена. Неудивительно, что поведение Алисии глубоко уязвило профессиональную гордость арт-терапевта.

– Вероятно, занятие живописью причиняет ей душевную боль, – мягко предположил я, стараясь успокоить ее, насколько это было возможно.

– Боль?

– Мастеру такого уровня наверняка тяжело заниматься творчеством, сидя в классе с другими пациентами.

– С какой стати? Потому что она особенная? Видела я ее работы: весьма посредственно. – Ровена скорчила гримасу, будто съела что-то неприятное.

И тут мне стало ясно, за что она невзлюбила Алисию: виной всему была обыкновенная зависть.

– Так может нарисовать любой, – не унималась Ровена. – Чтобы добиться на холсте фотографической реалистичности, много ума не надо. А вот попробуйте передать смысл – это куда сложнее!

Спорить о творчестве Алисии я не собирался и поэтому произнес:

– То есть вы не против, если я заберу трудную пациентку себе?

– Да ради бога, – заверила Ровена, буравя меня глазами.

– Большое спасибо. Я вам очень признателен.

Она поморщилась.

– Имейте в виду: расходные материалы будете покупать сами. Денег на масляные краски мне не выделяют!

25

– Хочу вам кое в чем признаться, – сказал я.

Алисия смотрела в сторону. Я продолжил, внимательно наблюдая за ее реакцией:

– На днях я проходил мимо картинной галереи в Сохо и из любопытства решил зайти. Местный сотрудник любезно показал некоторые из ваших работ. Кстати, он ваш старый друг. Жан-Феликс Мартен.

Я сделал небольшую паузу. Ответа не последовало.

– Только не подумайте, что я вторгаюсь в вашу личную жизнь. Наверное, сначала мне стоило спросить разрешения… Надеюсь, вы не обижаетесь.

По-прежнему никакой реакции.

– В галерее мне показали пару картин, которые я раньше не видел. На одной изображена ваша мама, а на другой – тетя, Лидия Роуз.

Алисия медленно подняла голову и уставилась на меня. В ее глазах появилось новое, не характерное выражение. Неужели изумление?

– Я заинтересовался вашим творчеством не только потому, что захотел увидеть картины своей пациентки; картины затронули меня лично. Они производят очень сильное впечатление.

Алисия опустила глаза. Ей становилось неинтересно. Я быстро добавил:

– Кое-что меня особенно поразило. Например, на картине с аварией изображена ваша мама, однако кое-кого там нет… По какой-то причине вы не нарисовали себя, хотя тоже там были.

Никакой реакции.

– Наверное, вы воспринимаете аварию исключительно как трагедию матери? Потому, что погибла только она? Но на самом деле в машине находилась еще и маленькая девочка. Девочка, чье переживание утраты не было ни слабым, ни в полной мере осознанным.

Алисия подняла голову. Во взгляде читался вызов. Ага, наконец я задел ее за живое!

– Я говорил с Жан-Феликсом о вашем автопортрете, названном «Алкеста». Мы обсуждали смысл, который вложен в картину. И Жан-Феликс посоветовал мне прочесть одну книгу. – С этими словами я положил на стол и пододвинул к Алисии экземпляр «Алкесты» Еврипида.

Алисия перевела глаза на обложку книги.

– «Так отчего ж она молчит?» – восклицает Адмет в финале трагедии. И тот же вопрос я задаю вам, Алисия. О чем не решаетесь заговорить вслух вы? Почему храните молчание?

Алисия прикрыла глаза – сделала так, чтобы я «исчез». Разговор был окончен. Я сверился с часами на стене: время сеанса почти вышло. Оставалась буквально пара минут. И тогда я решил разыграть тщательно приберегаемый козырь.

Надеясь, что голос не выдаст мое волнение, я произнес:

– Жан-Феликс высказал довольно интересную мысль. Он считает, что вам нужно позволить рисовать. Вы бы хотели? Мы можем выделить отдельную комнату, приобретем краски, кисти, холсты…

Веки Алисии дернулись, и она открыла глаза. Как будто только что зажгли свет. Такие глаза бывают у чистых душой детей, которым неведомы подозрения и лукавство. Лицо Алисии порозовело. В один миг она ожила.

– Я уже спросил разрешения у профессора Диомидиса и у Ровены. Они не против. Дело за вами, Алисия. Что думаете?

Я ждал. Она молча смотрела на меня. А потом я наконец заметил знак, который подсказал: я на верном пути. Движение было крошечным, едва уловимым, но для меня значило очень много: губы Алисии изогнулись в легкой улыбке.

26

Столовая Гроува по праву считалась самым теплым помещением клиники. Вдоль стен располагались отопительные батареи, и ближайшие к ним лавочки занимали быстрее всего. Во время обеда столовая была битком набита: приходили и пациенты, и персонал. В помещении царил постоянный гул, созданный громкими голосами обедающих, и неуютное возбуждение из-за того, что все пациенты собрались в одном месте.

Работавшие на раздаче две поварихи-карибки смеялись и весело болтали, шлепая на тарелки порции сосисок с картофельным пюре, рыбы с жареной картошкой или цыпленка под соусом карри. Зная, что каждое блюдо пахнет лучше, чем оказывается на вкус, я выбрал меньшее из зол – рыбу с картошкой. Направляясь к свободному столу, прошел мимо Элиф. Она сидела в окружении своей «свиты» – без сомнения, самых трудных пациентов клиники. Она как раз пожаловалась, когда я проходил.

– Я не буду жрать это дерьмо, – прогудела Элиф, отпихивая от себя поднос.

Сидящая справа соседка попыталась забрать поднос, однако великанша влепила той ощутимый подзатыльник и зарычала:

– Убери клешни, жадная сука!

Остальные за столом подобострастно заржали, а Элиф с жадностью набросилась на свой обед.

В дальнем углу столовой в одиночестве сидела Алисия. Она совершенно без аппетита вяло гоняла по тарелке микроскопический кусочек рыбы, явно без намерения поднести его ко рту и съесть. Я едва не поддался искушению сесть рядом. Может, если б Алисия подняла голову и мы встретились глазами, я бы решился. Но она смотрела куда-то вниз, словно пытаясь отделить свое пространство от пространства окружающих. Я подумал, что она воспримет мое действие как вторжение, поэтому уселся с краю другого пустующего стола, подальше от шумной толпы, и приступил к обеду. Запихнув в рот кусок безвкусной склизкой рыбы, которая оказалась перегретой снаружи и все еще холодной внутри, я мысленно согласился с оценкой Элиф и уже решил выбросить обед в урну, когда ко мне неожиданно кто-то подсел. Я поднял глаза и с удивлением увидел Кристиана.

– Как дела? Всё в порядке? – спросил он.

– Да. А у тебя?

Кристиан не ответил, тщетно пытаясь отделить хоть кусочек от порции каменной курятины под соусом карри, намертво облепленной рисом.

– Слышал про твою затею с рисованием, – произнес он с полным ртом.

– Я смотрю, новости разносятся быстро…

– Здесь в особенности. Это твоя идея?

– Да, – после секундного колебания ответил я. – Думаю, это пойдет Алисии на пользу.

– Осторожнее, приятель, – сказал Кристиан, пристально глядя на меня.

– Спасибо за предупреждение, но ничего сверхопасного пока не происходит.

– Просто знай: пациенты с пограничным расстройством – отличные манипуляторы. Ты уже попался, хотя вряд ли осознаешь.

– Алисия не манипулирует мной, Кристиан! – возмутился я.

– Еще как! – расхохотался он. – И ты готов дать ей все что угодно.

– Я пытаюсь дать Алисии лишь то, что ей необходимо. Обрати внимание на разницу.

– А откуда ты знаешь, в чем именно она нуждается? – наседал Кристиан. – Ты слишком идентифицируешь ее с собой, это очевидно. Но пациентка здесь она, а не ты.

Стараясь подавить злость, я взглянул на часы и сухо произнес, вставая из-за стола:

– Мне пора.

– Берегись, Тео, она тебя погубит! – раздался позади голос Кристиана. – И не говори потом, что я не предупреждал!

Его слова вызвали неприятный осадок, который отравил мне весь остаток дня.

* * *

После работы я отправился в ближайший к Гроуву магазинчик в конце дороги за сигаретами. Вытащив одну, щелкнул зажигалкой и крепко, с наслаждением затянулся. Все это я проделал почти бессознательно. Я не мог выкинуть из головы слова Кристиана, все прокручивал их, пока машины проносились мимо. «Пациенты с пограничным расстройством – отличные манипуляторы». Неужели он попал в точку? И поэтому у меня сразу же испортилось настроение? Действительно ли Алисия пытается мной манипулировать? Кристиан был в этом уверен, и Диомидис наверняка подозревал то же. Правы ли они?

Тщательно проанализировав ситуацию, я пришел к однозначному выводу, что все в порядке. Да, я хочу помочь Алисии, но в то же время в состоянии относиться к ней абсолютно беспристрастно, не терять бдительности, не форсировать события и придерживаться четких границ.

Увы, я жестоко ошибался. Ловушка уже захлопнулась – а я не мог признаться в этом даже самому себе.

* * *

Я связался по телефону с Жан-Феликсом и спросил, не знает ли он, где сейчас художественные материалы Алисии: кисти, краски, холсты.

– Наверное, в хранилище? – уточнил я.

В трубке на некоторое время повисла пауза, а потом Жан-Феликс проговорил:

– Честно говоря, нет. Они у меня.

– У вас?

– Да. После суда я забрал из мастерской все, что представляет художественную ценность: предварительные наброски, блокноты, мольберт, масляные краски. Решил сохранить для Алисии.

– Как благородно с вашей стороны.

– Так вы последовали моему совету? Разрешили ей рисовать?

– Да, – подтвердил я. – Хотя пока неясно, выйдет ли что-нибудь стоящее из этой затеи.

– Что-нибудь точно выйдет. Вот увидите. Прошу об одном – позвольте мне увидеть картины, которые она напишет. – В голосе Жан-Феликса послышалось волнение.

Это были странные, голодные нотки. Перед моими глазами возникло хранилище, холсты Алисии, заботливо укутанные в простыни, словно младенцы. Интересно, Жан-Феликс сохранял картины Алисии действительно для нее – или просто был не в силах с ними расстаться?

– Вас не затруднит доставить материалы в Гроув? – поинтересовался я.

– Ммм… – Жан-Феликс явно растерялся.

Он медлил с ответом. Я почувствовал его страх.

– Если хотите, я могу забрать их сам, – пришел на помощь я.

– Да, да! Спасибо! Отличная идея! – облегченно затараторил он.

Жан-Феликс боялся ехать в Гроув, боялся встретиться лицом к лицу с Алисией. Почему? Что между ними произошло? Что так старательно не желал видеть Жан-Феликс?

27

– В котором часу ты встречаешься с подругой? – поинтересовался я.

– В семь, после репетиции. – Кэти вручила мне свою чашку из-под кофе. – Вообще-то, подругу зовут Николь.

– Отлично. – Я кивнул, смачно зевая.

– Честно говоря, обидно, что ты не помнишь ее имя! – Кэти бросила на меня колючий взгляд. – Николь – одна из самых близких моих подруг. Ты даже ходил к ней на прощальную вечеринку, черт возьми!

– Да помню я твою Николь… просто забыл, как ее зовут.

– Таблетки для памяти попей! Я – в душ! – крикнула Кэти, выходя из кухни.

Я молча улыбнулся. Значит, в семь вечера.

* * *

Без четверти семь я подошел по набережной Темзы к зданию Национального театра, где у Кэти проходили репетиции, и расположился на скамье через дорогу от театра, спиной к служебному входу: чтобы Кэти не заметила меня, если вдруг выйдет раньше времени. Я то и дело осторожно оглядывался, но дверь служебного входа по-прежнему оставалась закрытой.

В пять минут восьмого дверь наконец-то открылась. Послышались обрывки разговоров и смеха. Артисты труппы по двое или по трое выходили на улицу. Кэти среди них не было. Я ждал. Пять минут. Десять. Поток выходящих иссяк, больше из театра никто не появлялся. Наверное, я пропустил ее. Скорее всего, Кэти вышла до моего прихода. Если только она вообще присутствовала на репетиции…

Неужели она соврала даже об этом? Я вскочил со скамьи и направился к зданию театра. Я должен убедиться. А если она окажется там и увидит меня, что тогда? Надо выдумать какой-то предлог, зачем я сюда пришел. Решил сделать ей сюрприз? Да! Скажу, что хотел пригласить их с Николь в ресторан. А Кэти начнет изворачиваться, на ходу сочиняя очередную нелепицу, мол, «Николь неожиданно приболела, и нам пришлось отменить встречу». И в итоге мы с Кэти проведем еще один вечер некомфортно, вместе, но по одиночке… Очередной вечер в долгом молчании.

Я достиг двери служебного входа, после недолгих колебаний все же потянул за зеленую ржавеющую ручку и вошел внутрь. Я шагал по пустому коридору с гулким цементным полом. Пахло сыростью. Репетиционный зал Кэти находился на пятом этаже (она всегда жаловалась, что каждый день вынуждена карабкаться по бесконечным ступеням), и я стал подниматься по центральной лестнице. Миновав второй этаж, повернул к пролету третьего, и тут с этажа выше до моих ушей донесся голос. Это была Кэти. Она спускалась вниз и говорила по телефону: «Знаю, прости, пожалуйста. Скоро буду! Да, да, пока!» Я замер. Еще пару секунд, и мы неизбежно столкнемся нос к носу. Я промчался по ступеням вниз и юркнул за угол. Кэти прошла мимо, не заметив меня. Вскоре грохнула дверь служебного входа.

Я побежал следом. Кэти быстро шагала в сторону моста. Я пробирался чуть позади, маневрируя между жителями пригорода и туристами, и старался держать безопасную дистанцию. Кэти пересекла мост и спустилась в метро на станцию «Эмбанкмент». Я следовал позади, размышляя, какое направление ей нужно. На поезд она так и не села, а прошла вестибюль станции насквозь и вышла с противоположной стороны. Затем я последовал за ней вдоль Чаринг-Кросс. Постояв на светофоре, мы друг за другом перешли улицу и направились в Сохо. Я шел по узким улочкам в нескольких шагах позади Кэти. В какой-то момент она повернула направо, потом налево, затем снова направо и вдруг неожиданно остановилась. Мы оказались на углу Лексингтон-стрит. Кэти явно чего-то ждала. Значит, вот где назначена встреча… Удачное место – центр, суета, анонимность. Помедлив, я спрятался в пабе неподалеку, специально выбрав место у стойки бара, чтобы видеть Кэти, стоявшую через дорогу от паба.

– Слушаю, – неприветливо произнес бармен с косматой бородой.

– «Гиннесс», пинту.

Широко зевнув, он медленно направился в другой конец барной стойки, чтобы налить пива. Я не отрываясь смотрел на Кэти в окно. В пабе я чувствовал себя в безопасности. Снаружи заметить меня было невозможно, даже если б она вдруг посмотрела прямо в окно. Вскоре так и произошло, и на пару секунд я напряженно замер в полной уверенности, что моя засада раскрыта. По счастью, взгляд Кэти плавно заскользил дальше.

Минуты шли, однако Кэти продолжала стоять на том же месте. А я следил за ней из паба, неспешно потягивая пиво. Тот, кого она ждала, явно не торопился. Кэти не любит, когда опаздывают. Она ненавидит ждать, хотя сама опаздывает регулярно. Я видел, как в Кэти нарастало раздражение: она хмурилась, все чаще смотрела на часы.

Наконец я заметил, что к Кэти направляется мужчина. Он только появился, а я уже рассмотрел и оценил его: мощное телосложение, рыжие волосы до плеч… Удивительно! Кэти всегда утверждала, будто ей нравятся лишь темноволосые мужчины с глазами в точности как у меня. Вероятно, очередная ложь… Странно: мужчина прошел мимо. Кэти на него даже не взглянула. Вскоре незнакомец пропал из виду. Значит, это не он. По горькой иронии судьбы в тот момент мы с Кэти наверняка думали об одном и том же: неужели ее продинамили?

И вдруг она ожила и заулыбалась, активно замахала рукой куда-то вне моего поля зрения. Ну вот и дождались. Сейчас я его увижу. Я выгнул шею, чтобы поскорее увидеть соперника… В сторону Кэти на высоченных каблуках и в невозможно короткой юбке семенила сексапильная блондинка лет тридцати. Я моментально узнал в ней Николь. Подруги обнялись и поцеловались, а потом медленно пошли, рука в руке, смеясь и щебеча друг с другом. Выходит, Кэти не наврала про встречу с Николь.

Моя реакция на произошедшее оказалась довольно странной. Я должен был облегченно выдохнуть и радоваться, что Кэти сказала правду. Но я не был рад. Я был разочарован.

28

– Ну как? Правда здесь светло? Нравится? – Юрий с гордостью показывал Алисии новую мастерскую.

Именно он предложил переоборудовать пустующее помещение рядом с «аквариумом», и я с радостью согласился. Будет лучше, если Алисия станет работать здесь, чем делить тесный кабинет арт-терапии, особенно учитывая откровенно враждебное отношение Ровены, что только создаст нам трудности. Отныне она сможет уединяться в отдельном пространстве и рисовать, когда ей заблагорассудится, без вмешательств извне.

Алисия осмотрелась. Ее мольберт с чистым холстом уже был распакован и стоял у окна – в самой светлой части помещения. На столе лежала открытая коробка с масляными красками. Видя, как Алисия шагнула к столу, Юрий обнадеживающе подмигнул мне. Он очень обрадовался идее с мастерской, и я испытывал большую благодарность за его поддержку. Юрий оказался незаменимым помощником и всеобщим любимцем (по крайней мере, пациентов).

– Удачи, дальше уж вы сами, – шепнул он мне и ушел.

Дверь захлопнулась довольно громко. Впрочем, Алисия с головой погрузилась в свой мир: склонившись над столом, она с нежной улыбкой перебирала в коробке тюбики с красками. Взяла колонковые кисти и осторожно провела по ним кончиками пальцев, словно держала в руках хрупкие цветы. Затем открыла три тюбика – прусскую лазурь, индийский желтый, красный кадмий – и, выстроив в аккуратный ряд, повернулась к чистому холсту на мольберте. Она задумчиво смотрела на него. И простояла так довольно долго. Казалось, она впала в транс, замечталась, мысленно унеслась в недоступную мне даль, сбежала, находилась явно за пределами этой маленькой комнатки. А потом внезапно пришла в себя и повернулась к столу. Выдавила на палитру немного белой краски, добавила туда немного красной. Цвета приходилось смешивать кистью, так как ее мастихин, по понятным причинам, тут же конфисковала Стефани.

Алисия поднесла кисть к холсту и сделала мазок. Одинокая красная линия на белом холсте. Алисия оценивающе вглядывалась в нее, а потом нанесла рядом еще мазок. И еще. Вскоре она уже рисовала без остановки совершенно свободными движениями. То, что происходило между Алисией и холстом, было похоже на танец. Находясь там, я наблюдал за формами, которые она создавала, и молчал, едва осмеливаясь дышать. Я понимал, что мне посчастливилось увидеть очень личный момент, – так дикое животное дает жизнь детенышу. И хотя Алисия знала, что я нахожусь в кабинете, ей это, как мне показалось, не мешало. Пару раз она, словно невзначай, смотрела в мою сторону, и я ловил на себе ее быстрый изучающий взгляд.

* * *

Через нескольких дней изображение на холсте стало обретать понятные очертания. Поначалу грубые и схематичные, они становились все более точными – и на холсте проступил фотореалистичный, чистый блеск.

Алисия изобразила здание из красного кирпича, в котором угадывался Гроув. Клиника была целиком объята пламенем, однако двоим людям удалось спастись: на пожарной лестнице находились мужчина и женщина. В женщине с огненно-рыжими волосами (того же оттенка, что и пламя) я узнал Алисию, а в мужчине – себя. Я нес Алисию в полыхающем здании на руках, а языки пламени лизали мои колени. Честно говоря, для меня осталось загадкой, какое действие запечатлено на картине: спасал я Алисию или, наоборот, собирался бросить в огонь.

29

– Какая нелепость! Я езжу сюда не первый год, и мне впервые заявляют, что нужно сначала позвонить. Я очень занятой человек и не могу торчать тут целый день!

У стойки регистрации стояла американка и громко высказывала Стефани Кларк свое недовольство. Я узнал в ней Барби Хеллман, журналистку, которая в газетах и по телевидению освещала убийство Габриэля. Кроме того, живя в Хэмпстеде по соседству от Беренсонов, она первой услышала звук выстрелов роковой ночью и позвонила в полицию. Барби представляла собой классическую калифорнийскую блондинку лет шестидесяти пяти (а может, и больше). От нее за километр разило духами «Шанель № 5», а в чертах лица ощущалась неустанная работа пластических хирургов. Имя ей очень шло – эта женщина действительно напоминала вечно удивленную куклу Барби. Чувствовалось, что она привыкла всегда добиваться желаемого. И, конечно, новость, что о визитах в Гроув следует предварительно договариваться по телефону, жутко ее возмутила.

– Пригласите сюда управляющего! – громко потребовала Барби, дополнив свои слова пафосным жестом, будто находилась в ресторане, а не в психиатрической лечебнице. – Это не лезет ни в какие ворота!

– Я управляющий Гроува, миссис Хеллман, – спокойно ответила Стефани Кларк. – Мы уже встречались.

В этот момент мне стало даже немного жаль Стефани. Оказаться лицом к лицу с разбушевавшейся Хеллман – участь незавидная. Барби говорила быстро, безостановочно, не давая собеседнику возможности ответить.

– Раньше вы не говорили, что нужно оговаривать визит заранее. – Она засмеялась наигранно громко. – Честное слово, проще прорваться в «Иви»[24], чем сюда!

Я подошел к стойке регистрации и, невинно улыбнувшись Стефани, спросил:

– Могу ли я чем-то помочь?

– Нет, спасибо. Я справлюсь. – Стефани кинула в мою сторону раздраженный взгляд.

– А вы, собственно, кто? – Барби оглядела меня с интересом.

– Я – Тео Фабер, психотерапевт Алисии Беренсон.

– Неужели! Как интересно! – оживилась Барби.

Очевидно, наладить контакт с психотерапевтами у нее получалось лучше, чем с администрацией клиники. Отныне журналистка обращалась исключительно ко мне, презрительно «понизив» Стефани до секретарши (что меня немало повеселило).

– Вы тут недавно? Мы еще не встречались, – улыбнулась Барби и, не дав мне и рта раскрыть, продолжила: – Я приезжаю в Гроув каждые пару месяцев. Правда, в этот раз немного задержалась: навещала родню в Штатах. Но как только вернулась, дай, думаю, заеду к Алисии. Я по ней так скучаю! Мы были лучшими подругами.

– Не знал.

– О, мы так дружили! Когда они с Габриэлем переехали, я помогла им освоиться на новом месте. Мы с Алисией по-настоящему сблизились. У нас не существовало друг от друга никаких тайн!

– Понятно.

В холле появился Юрий, и я подозвал его к нам.

– Миссис Хеллман приехала навестить Алисию, – сообщил я.

– Зовите меня Барби, молодой человек. – Журналистка кокетливо улыбнулась. – Мы с Юрием старые друзья. Он меня давно знает. Только вон та дама… – Она пренебрежительно махнула рукой в сторону Стефани, которая, воспользовавшись паузой в речи Барби, наконец-то получила возможность заговорить.

– Прошу прощения, миссис Хеллман, но со времени вашего прошлого визита, который состоялся год назад, правила посещения Гроува изменились. Мы ужесточили требования безопасности. Отныне о посещении пациентов необходимо договариваться заранее…

– О боже, вы хотите начать все снова?! – взорвалась Барби. – Если я еще раз услышу про новые правила, то закричу! И без того жилось несладко!

Стефани сдалась, и Юрий повел Барби в отделение. Я пошел следом. Комната для посетителей выглядела просто. Окон в помещении не было, из мебели – лишь стол да пара стульев, с потолка лился болезненно-желтый свет люминесцентной лампы. Прислонившись спиной к дальней стене, я наблюдал, как Алисия в сопровождении двух медсестер входит в дверь. При виде Барби на лице Алисии не выразилось никаких эмоций. Она прошла к столу и села на один из стульев, даже не взглянув на посетительницу. Реакция Барби оказалась гораздо более яркой.

– Алисия, дорогая, я по тебе страшно скучала! Боже, как ты исхудала! От тебя скоро ничего не останется! Я прямо завидую! – громко тараторила Барби. – Ну как ты? Тут у вас прямо дракон на входе сидит! Я еле прорвалась…

Она говорила и говорила без остановки, рассказывая в подробностях о своей поездке в Сан-Диего к матери и брату. Алисия молча сидела с застывшим лицом, словно маска – верна себе, ничего не выражает. Примерно через двадцать минут (милосердно по отношению к слушающим) монолог журналистки закончился. Алисию, с таким же пустым выражением лица, увел Юрий.

Я остановил Барби у выхода из клиники:

– Можно вас на пару слов?

Журналистка как будто ждала, когда я к ней подойду.

– Хотите поговорить со мной об Алисии? Меня вечно ловят на выходе, чтобы начать задавать идиотские вопросы. А полицейские даже слушать ничего не захотели. Какой непрофессионализм! Алисия всегда со мной делилась. Она такое рассказала – вы бы в жизни не поверили! – Барби намеренно сделала акцент на последней фразе, дополнив ее многозначительным взглядом.

– А поподробнее? – спросил я.

Прекрасно понимая, что разожгла мое любопытство, Барби загадочно улыбнулась.

– Давайте не здесь. Сейчас мне нужно спешить, я ужасно опаздываю. Жду вас у себя сегодня вечером, часов, скажем, в шесть, – сказала она, набрасывая шубку.

Перспектива поездки к Барби Хеллман домой совсем не радовала – я искренне надеялся, что Диомидис останется в неведении относительно очередного акта моей самодеятельности. Однако выбора не было: я твердо решил выяснить, что именно знает Барби.

– Диктуйте адрес. – Я вымученно улыбнулся.

30

Дом Барби стоял на улице, которая шла вдоль парка Хэмпстед-Хит. Окна дома выходили на один из прудов. Строение поражало внушительными размерами и, учитывая расположение, вероятно, стоило астрономических денег. Барби поселилась в Хэмпстед-Хит за несколько лет до того, как в соседний дом переехали Алисия с Габриэлем. Бывшему супругу журналистки, инвестиционному банкиру, до развода приходилось мотаться между Лондоном и Нью-Йорком. Зато потом он нашел себе более молодую и более светловолосую версию жены, а Барби достался дом. Как чуть позже со смехом заключила сама журналистка, «в итоге все остались довольны, особенно я».

На фоне соседних зданий, выкрашенных в белый цвет, ее дом выделялся своим светло-голубым фасадом. В палисаднике росли декоративные деревья и стояли горшки с цветами.

– Здравствуйте, милый, – обрадовалась Барби, открыв мне дверь. – Вы пунктуальны, это хорошо. Сюда, пожалуйста.

Я прошел вслед за хозяйкой из холла в гостиную и словно очутился в оранжерее: в ноздри ударил чудесный аромат цветов и растений, горшки с которыми в изобилии стояли в комнатах. Розы, лилии, орхидеи – повсюду, куда ни взглянешь. Стены были плотно увешаны картинами, зеркалами, фотографиями в рамочках, на туалетных столиках и комодах теснились вазочки, статуэтки и тому подобное. Дорогие, изысканные предметы искусства, скученные таким образом, немилосердно превратились в дешевый хлам.

Исходя из того, что обстановка дома отражает внутренний мир жильцов, все это свидетельствовало по меньшей мере об отсутствии душевной гармонии. Интерьер ее дома наводил на мысли о хаосе, суете и алчности – неутолимом голоде. Я задумался о детских годах Барби.

Отодвинув в сторону несколько пухлых подушек с кисточками и бахромой, я с трудом расчистил себе место на громоздком неудобном диване. Хозяйка тем временем открыла шкафчик для напитков и достала пару бокалов.

– Что вам налить? Мне кажется, вы предпочитаете виски, угадала? Мой бывший ежедневно наливался виски до краев. Говорил, что только так может меня терпеть. – Она засмеялась. – А я отлично разбираюсь в винах. Даже ездила во Францию и прошла обучение на специальных курсах в Бордо. У меня отличный нюх!

Пока Барби делала вдох, чтобы выдать очередную «пулеметную очередь» из слов, я воспользовался паузой и наконец-то ответил:

– На самом деле я не люблю виски, да и вообще спиртное. Разве что при случае могу пропустить бокал пива.

– Я не держу в доме пива, – недовольно проговорила Барби.

– Ничего страшного. Я переживу.

– А я – нет! Сегодня выдался чертовски трудный день.

Журналистка налила в свой бокал щедрую порцию красного вина и удобно устроилась в кресле, словно приготовившись к долгой беседе.

– А теперь слушаю вас внимательно, молодой человек, – она кокетливо улыбнулась. – Спрашивайте!

– Если можно, я хотел бы задать вам пару вопросов.

– Вперед!

– Алисия хоть раз упоминала о визите к врачу?

– В смысле, к психиатру?

– Я имею в виду медика.

– Ну я не… – Барби замолчала на полуслове и прищурилась. – Хотя… вот вы спросили, припоминаю… Она действительно ходила к какому-то врачу.

– Не подскажете, как его фамилия?

– К сожалению, нет. Зато я помню, что порекомендовала Алисии своего доктора Монкса. Он просто чудо! Доктору Монксу достаточно одного взгляда на человека, чтобы точно сказать, что тому можно есть, а что нельзя!

Далее последовало подробное перечисление диетических рекомендаций доктора Монкса для Барби и настоятельная просьба, чтобы я посетил этого гения. Начиная терять терпение, я с большим трудом вернул разговор в нужное русло.

– Вы видели Алисию в день убийства?

– Да, буквально за несколько часов до трагедии. – Барби глотнула вина. – Я зашла к ней по-соседски. Я часто заскакивала к Алисии на кофе. Ну это она пила кофе, а я прихватывала с собой бутылочку чего-нибудь. Мы болтали часами! Это была настоящая дружба.

«Ага, как же!» – пронеслось у меня в голове. Барби представляла собой яркий образец личности с нарциссическим расстройством. Она не способна воспринимать кого-либо как друга, а не как инструмент для достижения собственных целей. Не думаю, что Алисия много разговаривала в течение ее визитов.

– Как вы описали бы душевное состояние Алисии в тот вечер? – спросил я.

– Ничего особенного я не заметила. Правда, она жаловалась на сильную головную боль.

– Получается, Алисия вовсе не балансировала на грани срыва?

– Нет. А что, должна была?

– Вообще-то, учитывая обстоятельства…

– Надеюсь, вы не считаете, что убийца – Алисия? – возмутилась Барби. – Ну-у-у, дружочек, я думала, вы умнее!

– Боюсь, я не совсем…

– Да Алисия в жизни не смогла бы поднять на кого-нибудь руку! Не такой она человек. Убила не она, уж поверьте! Алисия невиновна. Я уверена в этом на сто процентов.

– Вы так однозначно говорите, но ведь улики…

– К черту улики! Я, между прочим, кое-что видела…

– Неужели?

– Еще бы! Но сначала я хочу убедиться, что вам можно доверять. – Барби оценивающе смотрела мне прямо в глаза. Я спокойно выдержал этот взгляд, а потом услышал следующее: – Я видела мужчину.

– Мужчину?

– Да. Того самого, который следил.

Я страшно удивился и тут же задал вопрос:

– Что значит «следил»?

– То и значит. Я так и сказала полицейским, но они не придали моим словам значения. Когда копы увидели Алисию, тело Габриэля и ружье, ход преступления сложился у них в головах, как дважды два. Мою историю они и слушать не желали.

– Я бы хотел послушать.

– Ну так я расскажу. И вы сразу поймете, почему я не стала выкладывать все в клинике. Ради этой истории стоило приехать сюда.

«Ну же, Барби, не томи!» – мысленно торопил я. Однако вслух ничего не произнес и лишь ободряюще улыбнулся.

Барби налила себе еще вина и стала рассказывать:

– Все началось за две недели до убийства. Я, как обычно, зашла к Алисии, чтобы пропустить бокальчик. Смотрю: что-то не то. Уж больно она тихая. Спрашиваю: «Что случилось?» И тут Алисия начала плакать. Я ни разу не видела ее в таком состоянии. Она прямо рыдала! Алисия ведь довольно зажатый человек, но в тот день бедняжку словно подменили. Она себя не контролировала!

– Алисия объяснила, в чем дело?

– Она поинтересовалась, не замечала ли я, чтобы возле наших домов ошивался кто-то незнакомый. Алисия видела на улице мужчину, который за ней следил. Да я вам сейчас покажу. Алисия прислала мне на телефон снимок.

Барби взяла со столика сотовый, и наманикюренные пальцы быстро застучали по экрану. Наконец она повернула телефон ко мне. Я уставился на экран и не сразу понял, что там на фото. Нечеткое изображение дерева.

– Что это?

– А на что похоже?

– Я вижу дерево.

– А за ним?

За стволом дерева темнело неопределенной формы пятно, которое могло оказаться хоть столбом, хоть большой собакой.

– Это тот мужчина, – с уверенностью заявила Барби. – Его силуэт четко виден на фото.

Меня размытый снимок ни в чем не убедил, однако спорить я не решился, чтобы не отвлекать Барби от темы.

– Да, продолжайте. – Я кивнул.

– Вот и всё.

– Но что было дальше?

– Ничего. – Барби пожала плечами. – Я посоветовала Алисии обратиться в полицию, а она даже мужу не рассказала.

– Она не поделилась с Габриэлем? Почему?

– Понятия не имею. По-моему, не такой уж он и добрый. Я все твердила, чтобы Алисия заявила в полицию. В конце концов, я беспокоилась и о себе! Мне тоже не хотелось жить в страхе! По улице разгуливает подозрительный тип, а я в доме одна… Я не желала трястись по ночам от ужаса.

– Алисия последовала вашему совету?

– Нет. – Барби отрицательно покачала головой. – Через несколько дней она призналась мужу в своих страхах, и они решили, что Алисии все привиделось. Она просила меня забыть об этом и не обсуждать с Габриэлем, если я его встречу. Честно говоря, нехорошая выходила история. Вскоре Алисия попросила меня удалить из телефона злополучный кадр. Я не удалила. Когда ее арестовали, я показывала снимок полицейскому, но тот лишь рукой махнул. Копы уже составили свою версию. А я все равно убеждена, что дело не так просто. Я ведь могу вам доверять? – Барби понизила голос до почти драматического шепота: – Алисия была очень напугана.

Она выдержала паузу, опустошила бокал и снова потянулась за бутылкой.

– Может, все-таки выпьете?

Я снова вежливо отказался и, попрощавшись, поехал домой. Оставаться дольше не имело смысла. Барби рассказала все. А я получил весьма любопытную информацию для размышления.

Когда я вышел, на улице уже стемнело. Проходя мимо соседнего дома, я слегка притормозил: здесь жила Алисия. Вскоре после суда дом продали, и там поселилась пара из Японии – по словам Барби, отнюдь не дружелюбные люди. Она сделала несколько попыток сблизиться с ними – и каждый раз получала отказ. Интересно, как реагировал бы я, если б Барби жила рядом и постоянно заваливалась ко мне в гости. Каково же было Алисии терпеть назойливую соседку?

Я закурил и стал размышлять об услышанном. Итак, Алисия призналась Барби, что за ней следят. Полицейские, в свою очередь, решив, что журналистка, пытаясь привлечь внимание к своей персоне, все выдумала, не придали ее словам значения. И неудивительно – Барби сложно воспринимать всерьез. Получается, Алисия была напугана настолько, что решилась обратиться за советом к Барби, а потом и к Габриэлю. Что же дальше? Советовалась ли она еще с кем-то? Я твердо решил разобраться в этой странной истории.

Перед мысленным взором возникла картина меня самого из детства: маленький мальчик, близкий к срыву от тревоги, истерзанный постоянным страхом и болью, мечется по своей комнате – беспокойно, по кругу, в панике, всегда один на один со страхом перед сумасшедшим отцом. Я не мог ни с кем поделиться. Некому было меня выслушать. Очевидно, Алисия ощущала такое же отчаяние, иначе она никогда не открылась бы Барби.

Мне вдруг стало не по себе – как будто чей-то недобрый взгляд буравил мою спину. Я резко обернулся. Никого. Здесь только я. Лишь пустая, темная улица и тишина.

31

Следующим утром я переступил порог Гроува, собираясь поговорить с Алисией об истории, которую рассказала Барби. Однако, подходя к регистратуре, я услышал жуткие крики. Голос принадлежал женщине. И звуки этой агонии разносились далеко по коридорам клиники.

– Что случилось? Что происходит? – спросил я у дежурившего на входе охранника, но тот не ответил и промчался мимо в отделение.

Я последовал за ним. По мере приближения крики становились громче. Только бы с Алисией ничего не случилось и она была бы ни при чем! В душе зрело нехорошее предчувствие. Я повернул за угол. Возле «аквариума» столпились медсестры, пациенты и охрана. Диомидис звонил в отделение интенсивной терапии. На его рубашке алели пятна крови, но не его. Две медсестры, стоя на коленях, едва удерживали женщину, которая выла страшным голосом. Не Алисию. На полу, норовя вывернуться из крепких рук, билась Элиф. Она орала и царапала свое окровавленное лицо. Ее глаза были залиты кровью, а из одной глазницы торчал какой-то острый предмет, прямо из глазного яблока. Сначала я принял его за палку, но предмет ею не был. Я сразу же понял, что это кисть для рисования.

Возле стены, удерживаемая Юрием и медсестрой, стояла Алисия. Впрочем, применения физической силы не требовалось: она была предельно спокойна и не двигалась, будто статуя. Увидев ее лицо – бессмысленное, не выражающее никаких эмоций, словно застывшая маска, пустое, – я мгновенно вспомнил изображенную на автопортрете Алкесту. Алисия посмотрела прямо на меня, и мне впервые стало страшно.

32

– Как дела у Элиф? – спросил я Юрия, вернувшегося в «аквариум» из отделения интенсивной терапии.

– Состояние стабильное, и это единственная хорошая новость, – со вздохом ответил он.

– Я хотел бы ее увидеть.

– Элиф? Или Алисию?

– Сначала Элиф.

– Сегодня к ней не пускают, но завтра утром я вас отведу. – Юрий кивнул.

– Вы видели, что случилось? Вы были там? Полагаю, Элиф спровоцировала Алисию?

– Не знаю. – Медбрат вздохнул и пожал плечами. – Известно лишь, что Элиф крутилась возле мастерской Алисии. А потом, скорее всего, разгорелся конфликт – в той или иной форме. Понятия не имею, из-за чего они подрались.

– У вас есть ключ от того кабинета? Пойдемте туда, может, обнаружим хоть какие-то зацепки…

Мы направились в кабинет, отданный под мастерскую для Алисии. Юрий открыл дверь и щелкнул выключателем. Одного взгляда на мольберт было достаточно, чтобы все понять. Картина Алисии, изображавшая пылающий Гроув, оказалась испорчена. Посередине холста виднелась надпись, выведенная огромными красными буквами: «ШЛЮХА».

– Ну вот и ответ. – Я мотнул головой в сторону мольберта.

– Думаете, это сделала Элиф?

– А кто же еще?

* * *

Следующим утром я навестил Элиф. Она лежала, плотно зафиксированная в кровати; к руке тянулась прозрачная трубка капельницы. Голову и раненый глаз окутывали многочисленные слои бинтов. Элиф была расстроена, злилась и страдала от боли.

– Пошел на хрен! – просипела она, увидев меня.

Я придвинул к кровати стул, уселся и спокойно и уважительно начал:

– Прошу прощения, Элиф. Мне правда очень жаль. То, что случилось, поистине ужасно.

– Полностью согласна, мать твою. А теперь вали.

– Элиф, расскажите, что случилось?

– Чертова сука проткнула мне глаз. Вот что случилось!

– Почему она это сделала? Вы с ней поругались?

– Хочешь выставить меня крайней? Я ничего не сделала!

– Я вас не обвиняю. Просто хочу понять причину.

– Да у нее башню сорвало окончательно!

– То есть ссора не имела отношения к картине Алисии? Я видел, что вы сделали. Вы испортили холст, не так ли?

Элиф сузила оставшийся глаз, а потом закрыла его.

– Это очень плохой поступок. Он, конечно, не оправдывает нападение Алисии, и все же…

– Она не поэтому напала. – Глаз Элиф с презрением уставился на меня. Я недоумевал.

– Нет? Тогда почему же?

Губы Элиф искривились в некоем подобии улыбки. Она молчала. Так прошло несколько минут. Я уже собирался уйти, когда неожиданно раздалось:

– Я сказала ей правду.

– Какую правду?

– Что ты на нее запал.

Я был поражен ее ответом. Пока я в изумлении переваривал услышанное, Элиф продолжила со злорадством:

– Ты втрескался в Алисию по уши, парень. Я ей так и заявила. «Он в тебя влюбился! Тили-тили тесто, жених и невеста! Поехали купаться – стали целоваться!» Вот что я сказала. – Она залилась жутким визгливым смехом.

Дальнейшее я представил без труда. Алисия впала в ярость и с размаху всадила кисть в глазницу Элиф.

– Психопатка хренова! Маньячка! – Страдающая и измотанная, она чуть не плакала.

«А может, Элиф не так уж далека от истины?» – мысленно задал я себе вопрос, глядя на ее забинтованную голову.

33

Внеочередное собрание проходило в кабинете Диомидиса, однако инициативу с самого начала взяла в свои руки Стефани. Произошедший инцидент уже не относился к абстрактной сфере психологии – напротив, он затрагивал вполне ощутимые понятия безопасности и здоровья. Здесь начиналась территория Стефани Кларк, и она это прекрасно знала. Судя по мрачному молчанию профессора, он тоже.

Стефани стояла посреди кабинета со скрещенными на груди руками. Очевидно, она вошла в раж. Я подумал, что власть и право решающего голоса буквально опьянили управляющую Гроува. Как же долго копила Стефани свою ненависть – ведь мы постоянно решали вопросы через ее голову, объединялись в группки против нее… И вот теперь она предвкушала сладкую месть.

– То, что случилось вчера утром, совершенно недопустимо, – заговорила Стефани. – Я высказывала свои опасения касательно поблажки для Алисии в виде персональной мастерской, но мой голос не был услышан. Неодинаковое отношение к пациентам – благодатная почва для зависти и конфликтов. Я знала, что рано или поздно случится нечто подобное. Отныне во главу угла будет поставлена забота о безопасности.

– И поэтому вы поместили Алисию в изолятор? – не выдержал я. – Из соображений безопасности?

– Алисия представляет угрозу и для самой себя, и для окружающих, – отрезала Стефани. – Она совершила нападение на Элиф и могла убить ее.

– Алисию спровоцировали.

– Никакая провокация не оправдывает нападение на другого человека, – качая головой, вмешался Диомидис.

– Вот именно. – Стефани кивнула.

– Но это единичный случай, – не унимался я. – Поместить Алисию в изолятор не просто бесчеловечно, это варварство!

Еще в Бродмуре я видел пациентов, которых помещали в изолятор – запирали в крошечную комнату без окон, где едва хватало места на одну кровать. Собственно, это была вся мебель. Дни и даже часы, проведенные там, и здорового человека могли превратить в безумца; что уж говорить о тех, чья психика и так нестабильна…

– Как управляющий Гроува я вправе принимать любые меры, которые сочту необходимыми, – процедила Стефани. – Я посоветовалась с Кристианом, и он согласился с моим предложением.

– Еще бы! – раздраженно выпалил я.

Из противоположного конца комнаты мне издевательски улыбнулся Кристиан. Диомидис пристально посмотрел на меня. Я прекрасно понимал, о чем они думали: якобы я потерял контроль, позволив себе относиться к Алисии слишком лично. Но мне было все равно.

– Изолятор – не решение. Мы должны поддерживать с Алисией контакт, говорить с ней. Необходимо понять…

– Я уже понял одну важную вещь. Дело в тебе, Тео, – перебил Кристиан. Он говорил обвиняющим тоном, словно родитель, обращающийся к провинившемуся ребенку.

– Во мне?

– Именно. Ты – тот, кто все здесь взбаламутил!

– Что именно я «взбаламутил»?

– Разве не ты втихаря подзуживал, чтобы Алисии снизили дозировку?

– Ну уж нет! Я не «подзуживал», а открыто вмешался! Алисию накачивали седативными по самую маковку! Она напоминала ходячего мертвеца!

– Чушь!

– Вы серьезно хотите обвинить во всем меня? – Я взглянул Диомидису прямо в глаза. – Вот истинная цель собрания?

Профессор отрицательно покачал головой, хотя его глаза смотрели куда-то в сторону.

– Конечно, нет. Тем не менее совершенно очевидно, что именно изменение подхода в терапии сделало Алисию нестабильной. Вы требуете слишком многого и слишком рано. И в этом я усматриваю причину вчерашнего печального события.

– Не согласен.

– Возможно, вам стоит посмотреть на ситуацию более отвлеченно, так сказать, со стороны. – Диомидис со вздохом вскинул руки, будто устав спорить. – Мы не имеем права на очередную ошибку, особенно учитывая нынешнее критическое состояние, в котором находится клиника. На карту поставлена судьба Гроува. И каждый наш промах дает управляющей компании очередной аргумент в пользу ее закрытия.

Видя пораженческое настроение Диомидиса, его вынужденное соглашательство, я почувствовал, как внутри меня все забурлило от возмущения.

– Поймите, накачать Алисию до потери сознания и навсегда запереть в изоляторе – не лечение. Мы врачи, а не тюремщики!

– Поддерживаю! – вступила Индира, наградив меня ободряющей улыбкой. – Проблема в том, что мы стали слишком всего бояться: лучше увеличить дозу седации, чем рисковать стабильностью пациента… Нужно иметь смелость взглянуть безумию в лицо, сдержать его, а не запирать его на три замка.

Кристиан раздраженно закатил глаза, приготовившись спорить, однако его опередил Диомидис:

– Слишком поздно. Увы, Алисия – неподходящий кандидат для психотерапии. Я очень жалею, что дал разрешение на коррекцию ее лечения. Это моя ошибка.

Профессор винил себя, но я знал, что на самом деле он считал причиной всех бед именно меня. Я оказался под прицелом нескольких пар глаз: Диомидис устало хмурился, Кристиан чувствовал себя победителем и лопался от самодовольства, Стефани смотрела на меня с нескрываемой ненавистью, а Индира – озабоченно.

– Можете снова запретить Алисии рисовать, если так надо, но не возвращайтесь к старой схеме лечения. Только так мы сможем до нее достучаться, – произнес я, стараясь, чтобы это не прозвучало как просьба.

– Я начинаю склоняться к мысли, что Алисия неизлечима, – профессор с сомнением покачал головой.

– Просто дайте мне еще немного времени, и…

– Нет. Эксперимент окончен, – твердо произнес Диомидис, и по его тону я понял, что спорить бесполезно.

34

По поводу снеговых облаков профессор ошибался. Снег так и не пошел – после обеда начался сильный ливень. Разразилась настоящая гроза с раскатами грома и вспышками молний. Я ждал Алисию в кабинете для сеансов психотерапии и смотрел, как в окно барабанит дождь. Мною завладели усталость и тоска. Затея с исцелением Алисии оказалась пустой тратой времени. Мне запретили работать с Алисией до того, как я смог что-либо сделать. А теперь все потеряно.

В дверь постучали, и Юрий завел в кабинет Алисию. Она выглядела значительно хуже, чем я рассчитывал. Слабая, мертвенно-бледная – бедняжка напоминала привидение. Она двигалась неуклюже, ее правая нога мелко, безостановочно дрожала. Проклятый Кристиан! Накачал ее до потери сознания…

Юрий долго не решался оставить нас с Алисией наедине, но в итоге все-таки вышел из кабинета.

Алисия не смотрела на меня. Наконец я заговорил. Громко и четко, стараясь, чтобы мои слова дошли до ее замутненного сознания.

– Алисия, я прошу прощения за то, что вас поместили в изолятор. Мне очень жаль, что вам пришлось это пережить.

Реакции не последовало. Выдержав паузу, я продолжил:

– Из-за того, что вы сделали с Элиф, сеансы нашей терапии, к большому сожалению, отменены. Инициатива не моя, я сопротивлялся как мог, однако решение вынесено, и оно окончательное. Единственное, чего я сумел добиться, – вот этот последний сеанс, чтобы попытаться поговорить о происшествии с Элиф и помочь выразить сожаление о содеянном, которое, уверен, вы ощущаете.

Алисия по-прежнему молчала. Я опасался, что она просто не в состоянии воспринимать информацию.

– Знаете, что сейчас чувствую я? – спросил я. – Честно говоря, злость. Я злюсь, что наши сеансы отменены, а ведь мы толком даже не начали работать! Я злюсь потому, что вы не постарались как следует!

Алисия дернула головой и уставилась на меня в упор.

– Вам страшно, я понимаю это. Я пытался помочь, но вы не дали мне возможности. И теперь я понятия не имею, что делать дальше.

Я устало замолчал.

И тут произошло то, чего я не забуду никогда. Алисия протянула ко мне дрожащую руку, в которой сжимала маленькую книжечку в черном кожаном переплете.

– Что это? – изумился я.

В ответ не раздалось ни звука. Она по-прежнему протягивала книжечку. Мне стало любопытно.

– Хотите, чтобы я это взял? – уточнил я.

Молчание. Тогда я аккуратно принял книжечку из дрожащих пальцев и с любопытством начал просматривать листы… дневника! Написано от руки, с указанием дат. Ее личный журнал. Судя по почерку, Алисия делала записи, когда находилась в сильном душевном смятении, особенно последние страницы: надписи были едва читаемыми, на отдельные куски текста в разных местах страниц указывали стрелочки. На некоторых страницах поверх записей виднелись рисунки и узоры: цветы и виноградные лозы словно заштриховывали написанное ранее.

– Что мне нужно с этим делать? – спросил я у Алисии, снедаемый любопытством.

Впрочем, я и сам догадывался: она хотела, чтобы я прочел дневник.

Часть III

Не стоит излишне мистифицировать простые вещи. В этом и кроется главная опасность ведения дневника: вы начинаете преувеличивать, становитесь чрезмерно подозрительным и неизбежно искажаете правду.

Жан-Поль Сартр

Хоть от природы я и склонен врать, но иногда бываю честен.

Уильям Шекспир

«Зимняя сказка»

Из дневника Алисии Беренсон

8 августа

Сегодня произошел странный случай. Я была на кухне: варила кофе и бесцельно глазела в окно. Просто смотрела, думая о чем-то своем. И вдруг заметила на улице кое-что, а точнее, кое-кого. Мужчину. Он привлек мое внимание, потому что стоял без движения, как статуя, и смотрел на наш дом. Незнакомец прятался в тени большого дерева через дорогу, возле входа в парк. Высокий, крепкого телосложения. Черты лица я толком не разглядела, так как он носил темные очки и кепку. Не знаю, видел ли мужчина хоть что-то сквозь оконное стекло, но казалось, будто он пялится прямо на меня. Это было странно. У нас напротив дома автобусная остановка, и там постоянно стоят люди, однако этот мужчина находился здесь явно с другой целью. Он следил за нашим домом!

Наконец, сообразив, что проторчала так слишком долго, я с трудом отошла от окна и отправилась в мастерскую. Пыталась рисовать, но не могла сосредоточиться на работе. Подозрительный незнакомец никак не шел из головы. Я решила выждать двадцать минут, а потом вернуться на кухню. А что, если мужчина окажется там? Формально он не делает ничего плохого. Сначала я подумала, что это вор, исследующий дом перед ограблением. Но ведь, стоя там вот так, он привлекает внимание… А может, планирует переселиться по соседству? Например, собирается купить выставленный на продажу дом в конце улицы? Тогда все понятно.

Двадцать минут спустя я вернулась на кухню и снова выглянула в окно. Под деревом никого не было. Улица опустела. Видимо, я так и не узнаю, что тот мужчина делал напротив нашего дома. Очень странно.

10 августа

Вчера вечером ходила с Жан-Феликсом в театр. Габриэль протестовал, но я все равно сделала по-своему. Хотя я боялась встречи с Жан-Феликсом, следовало уступить – иначе он не отстанет. По крайней мере, я искренне надеялась, что вечер в театре позволит поставить в наших отношениях точку. Мы договорились выпить перед спектаклем (это была его идея), и, когда я добралась до места, было еще светло. Солнце висело низко над горизонтом, окрашивая воду в реке в кроваво-красные тона. Жан-Феликс стоял возле входа в Национальный театр. Я первой увидела его. Его глаза всматривались в толпу прохожих, на лице застыло раздраженное выражение. Последние остатки надежды, что я поступаю правильно, разлетелись вдребезги. Я запаниковала и уже подумывала спастись бегством, когда Жан-Феликс обернулся и заметил меня. Помахал рукой, и я направилась к нему. Я старалась улыбаться, и он делал так же.

– Молодец, что пришла, – произнес Жан-Феликс. – Я уж думал, не появишься… Ну что? Пропустим по бокалу до спектакля?

Мы были в фойе. Сказать, что атмосфера была натянутой, – не сказать ничего. Ни один из нас не упомянул вчерашний разговор. Мы трепались о пустяках, точнее – больше говорил Жан-Феликс, а я молчала. Мы выпили по паре бокалов. Весь день я не могла проглотить ни кусочка, и алкоголь слегка ударил мне в голову. Вероятно, Жан-Феликс на это и рассчитывал. Он делал все, чтобы я участвовала в беседе, однако разговор выходил искусственный, постановочный. Все фразы Жан-Феликса начинались с «правда ведь, было весело, когда мы…» или «а помнишь, мы с тобой…», как будто он специально раскручивал тему прошлого, чтобы поколебать мою уверенность в принятом решении и напомнить, сколько воспоминаний нас связывает, как «близки» мы были. Судя по всему, Жан-Феликс никак не мог понять, что я приняла решение. И любые его попытки что-либо изменить обречены на провал.

На самом деле я даже рада, что пошла в театр. Не из-за встречи с Жан-Феликсом, а из-за потрясающего спектакля. Я раньше не слышала об «Алкесте». Пьеса кажется непонятной, наверное, потому, что является аллегорией самой обыкновенной бытовой драмы. Этим она мне и понравилась. Постановку осовременили: действие разворачивается в наши дни, в небольшом доме, расположенном неподалеку от Афин. Трактовка режиссера пришлась мне по душе – интимная обстановка, все очень земное. Главный герой обречен на смерть, и его жена, Алкеста, решается спасти супруга. Исполнительница роли Алкесты напоминала греческую статую. Потрясающе красивое лицо. Я то и дело ловила себя на мысли, что хочу написать ее портрет. Я подумала узнать ее имя и уже планировала связаться с агентом актрисы. И чуть не проболталась Жан-Феликсу, но вовремя прикусила язык. Не желаю, чтобы он и дальше присутствовал в моей жизни, ни в каком виде. Концовка спектакля тронула до слез: Алкеста погибает, а затем воскресает из мертвых. Она в буквальном смысле возвращается с того света. Есть в этом что-то такое, вернусь к этому попозже. Я пока не могла сформулировать, что именно меня зацепило. Хотя Жан-Феликс о спектакле говорил много, ни одна из его оценок не перекликалась с моими чувствами. В итоге я перестала вслушиваться в эту бесконечную трескотню.

Выйдя из театра и шагая по мосту к станции метро, я все время думала о смерти и воскрешении Алкесты. Жан-Феликс спросил, не хочу ли я посидеть где-нибудь после спектакля. Я отказалась, сославшись на усталость. Повисла очередная неловкая пауза. Мы стояли у входа на станцию метро. Я поблагодарила Жан-Феликса за поход в театр и честно призналась, что спектакль мне понравился.

– Давай заскочим куда-нибудь! Честное слово, ненадолго, в память о старых добрых временах, – стал уговаривать Жан-Феликс.

– Прости, не могу. Пора домой.

Я двинулась ко входу в метро, но он резко схватил меня за руку.

– Алисия, постой! Я должен тебе кое-что сообщить.

– Пожалуйста, не начинай. Мы уже все обсудили…

– Просто выслушай! Это не то, о чем ты думаешь.

Он не соврал. Я ошибалась, думая, что Жан-Феликс станет умолять о дружбе или попытается надавить на совесть за то, что покидаю его галерею. То, что я услышала, повергло меня в шок.

– Будь осторожнее! Ты слишком доверчива. Ты доверяешь тем, кто рядом с тобой, – быстро сказал он. – И напрасно.

Я изумленно уставилась на Жан-Феликса и не сразу смогла говорить.

– О чем ты говоришь? Что это значит?

Он покачал головой, но ничего не ответил. Внезапно выпустил мою руку и пошел прочь.

– Жан-Феликс, постой! – кричала я.

Он даже не оглянулся и исчез за поворотом. Я стояла посреди улицы как громом пораженная. В голове царил хаос. Что за манера – делать таинственные предостережения, а потом молча исчезать! Наверное, Жан-Феликс намеренно разыграл эту сцену, желая запугать меня и создать впечатление, будто я без него беспомощна. Признаю, замысел удался! А еще я разозлилась. Ну что ж, так даже проще: теперь я без единого сомнения оборву любые контакты с Жан-Феликсом!

И что еще за «те, кто рядом»? Намек на Габриэля? Он-то здесь при чем? Нет уж, я на этот бред покупаться не собираюсь. Именно этого Жан-Феликс и хочет – сбить меня с толку. Заставить быть одержимой его словами. Встать между мной и Габриэлем. Не выйдет! И думать об этом я тоже не стану.

Когда я вернулась домой, Габриэль уже спал. Следующим утром у мужа были очень ранние съемки, в пять утра, но я все-таки его разбудила, и мы занялись любовью. Я как будто не могла прижаться к нему достаточно близко или почувствовать его достаточно глубоко. Хотела слиться с ним, забраться куда-то внутри него и там исчезнуть. Я мечтала раствориться в Габриэле.

11 августа

Я снова видела того мужчину. Теперь он сидел на скамейке в парке – чуть дальше; но это был он. В отличие от обычных людей, гуляющих по парку в жаркий день в футболках и шортах светлых тонов, этот человек был одет в темные брюки, рубашку, солнечные очки и кепку. Судя по повороту головы, он смотрел на наш дом. Неожиданно мне пришла забавная мысль: а может, мужчина вовсе не вор, а художник? Может, он такой же, как и я, и задумал нарисовать нашу улицу – или наш дом?.. Увы, я знала, что пытаюсь выдать желаемое за действительное. Если б он хотел нарисовать дом, то не сидел бы вот так. Он делал бы какие-то наброски. Я не на шутку испугалась и решила позвонить Габриэлю. Это было ошибкой. Попала не вовремя. Судя по отрывистой интонации мужа, мой звонок раздался в самый разгар работы. Габриэль был совершенно не готов выслушивать мое нытье про какого-то мужчину, который якобы следит за нашим домом.

Конечно, я лишь предполагаю, что объектом слежки выступает дом. Вполне возможно, мужчина следит за мной.

13 августа

Мужчина в темном снова там. Он появился сразу после того, как Габриэль уехал на работу. Я принимала душ и увидела жуткую фигуру из окна ванной. Сегодня он расположился поближе к дому, возле автобусной остановки, – словно в ожидании транспорта. Интересно, кого этот тип пытается одурачить? Я быстро оделась и пошла на кухню: из того окна лучше видно. Однако мужчина исчез.

Вечером я обо всем рассказала Габриэлю. Вопреки моим ожиданиям, муж принял мои слова всерьез и разволновался.

– Это Жан-Феликс? – напрямую спросил он.

– Нет, конечно, не он. Как ты мог такое подумать?

Говоря уверенно и возмущенно, на самом деле в глубине души я тоже подозревала его. По телосложению незнакомец и Жан-Феликс были похожи. Но я отказывалась верить в такое вероломство. Не думаю, что он способен опуститься до откровенного запугивания! Или я ошибаюсь?

– Дай мне номер Жан-Феликса. Я ему сейчас позвоню! – решительно проговорил Габриэль.

– Дорогой, пожалуйста, не надо. Я уверена, что это не он.

– Точно?

– Точно. И ведь ничего не произошло. Скорее всего, мне показалось. Вечно я делаю из мухи слона…

– Сколько он там простоял? – не унимался муж.

– Не очень долго. Примерно час. А потом исчез.

– Как это?

– Просто исчез, и всё.

– Та-а-к… А может, у тебя разыгралось воображение? – поинтересовался Габриэль.

Что-то в его тоне меня разозлило.

– Не разыгралось! – отрезала я. – Ты должен верить мне.

– Я тебе верю.

Но я видела, что доверие это неполное. Какая-то часть Габриэля все же сомневается. Часть его подтрунивает надо мной. И это, честно говоря, ужасно бесило. Настолько, что здесь я, пожалуй, остановлюсь, иначе напишу такое, о чем впоследствии сильно пожалею.

14 августа

Утром, как только я открыла глаза, сразу бросилась к окну в надежде показать зловещую фигуру Габриэлю. Однако никаких подозрительных незнакомцев на улице не наблюдалось. Чувствуя себя очень глупо, я отошла от окна. После обеда, несмотря на жару, решила прогуляться по парку. Захотелось побродить по тихим тропинкам, подальше от домов, дорог и людей. Побыть наедине с собой. Дошла до Парламентского холма, оставляя позади распростертые на траве с обеих сторон дорожки оголенных тел загорающих, и устроилась на свободной скамейке, любуясь видом Лондона, мерцающего в солнечной дымке.

Пока я находилась в парке, меня не покидало ощущение, что сзади кто-то есть. Я несколько раз оборачивалась и никого не видела, но кто-то был там, все это время. Я точно знала: за мной следят. На обратном пути я шла мимо пруда и, невзначай вскинув глаза, тут же увидела его! Мужчина маячил на противоположном берегу, слишком далеко, чтобы разглядеть детали. Но это был он. Я знала это. Он стоял без движения, словно каменное изваяние, и смотрел на меня в упор. От страха по спине прошелся холодный озноб.

– Жан-Феликс, это ты? – чисто инстинктивно крикнула я, помахав незнакомцу рукой. – Успокойся уже! Хватит меня преследовать!

Фигура в темном не шелохнулась. Так быстро, как только смогла, я сунула руку в карман, вынула сотовый и сделала снимок – не знаю зачем. А потом развернулась и быстрым шагом пошла к концу пруда, не позволяя себе обернуться до тех пор, пока не выбралась на главную дорогу. Я дико боялась, что незнакомец возникнет прямо у меня за спиной. Посмотрела назад – никого. Очень надеюсь, что это не Жан-Феликс.

Я была уже на пределе, когда добралась домой. Задернула шторы и везде погасила свет. Выглянула в окно. Он был там. Стоял на улице и смотрел прямо на меня. Я застыла, просто не зная, что делать. Внезапно раздавшийся голос чуть не довел меня до инфаркта.

– Алисия! Алисия! Ты дома?

Голос принадлежал моей соседке – той жуткой женщине, Барби Хеллман. Я отлепилась от окна и пошла открывать дверь черного хода, ведущую из сада в кухню. Барби просочилась сквозь боковую калитку, уже прошла через сад и стояла у меня под дверью с бутылкой вина в руке.

– Привет, милая! Я заглянула в мастерскую и, не найдя тебя, решила проверить, вдруг ты дома…

– Я выходила. Только что вернулась.

– А не хлопнуть ли нам по рюмашке? – пропела Барби тем сюсюкающим голосом, который иногда использовала и который вызывал у меня крайнее раздражение.

– Вообще-то, я хотела поработать.

– А мы быстренько, – упорствовала соседка. – У меня сегодня урок итальянского!

Она вошла, не дожидаясь моего ответа, произнесла что-то вроде «темно, хоть глаз выколи» и начала раздвигать шторы на кухне, не подумав спросить у меня разрешения. Я уже хотела остановить ее, но, выглянув в окно, обнаружила, что на улице никого нет. Жуткий незнакомец исчез.

Не знаю, зачем я рассказала о нем Барби. Я не испытываю к ней ни любви, ни доверия; страх вынудил меня поделиться своими переживаниями. Мне нужен был кто-то – и рядом оказалась она. Мы выпили как следует, чего я никогда себе не позволяю, и я разревелась. Барби смотрела на меня, широко раскрыв глаза, и даже замолчала от удивления.

Когда я закончила рассказывать, она отодвинула бутылку с вином и заявила:

– Тут требуется кое-что покрепче! – И, обнаружив на кухне бутылку виски, наполнила два бокала. – Вот, выпей! Тебе сейчас это нужно.

Мне действительно требовалось выпить чего-нибудь крепкого. Я разом осушила бокал и тут же ощутила, как спадает напряжение. Теперь настала моя очередь слушать. Как заявила Барби, она не хотела пугать меня, но звучало все это ужасно.

– Я такое миллион раз видела в телешоу. Он изучает ваш дом, поняла? Готовится перед тем, как сделать следующий шаг.

– Думаешь, он – грабитель?

– Или насильник. – Барби пожала плечами. – Какая разница? В любом случае это очень плохо.

Я рассмеялась от облегчения. Хоть кто-то воспринял меня всерьез. Даже если этот «кто-то» – Барби. Я показала снимок на телефоне, однако Барби он не впечатлил.

– Пришли мне фотографию, я потом посмотрю в очках. А то смазанное черное пятно какое-то… Ты говорила об этом Габриэлю?

Я решила соврать.

– Пока нет.

– Почему? – Барби удивленно подняла брови.

– Не знаю. Боюсь, Габриэль скажет, что я преувеличиваю или все выдумала.

– А ты и вправду выдумала?

– Нет.

– Если Габриэль не поверит, тогда мы пойдем в полицию, – довольная собой, решительно сказала она. – Ты и я. Вместе! Я умею убеждать людей. Уж мне-то они поверят!

– Спасибо. Но я уверена, в этом не будет необходимости.

– Она уже есть! – возразила Барби. – Пойми, милая, дело серьезное. Пообещай, что сегодня же расскажешь обо всем Габриэлю!

Я молча кивнула, хотя уже решила больше не жаловаться мужу. Ничего нового сообщить я не могла. Никаких доказательств, что тот человек преследует меня или следит за мной, не имелось. Барби права: размытый снимок ни о чем не говорит. Я заранее знала, что Габриэль опять упомянет мое «разыгравшееся воображение». Лучше вообще не заводить с мужем разговор на эту тему, чем рисковать. К чему его беспокоить? А я постараюсь забыть всю эту неприятную историю.

4 часа утра

Ночь выдалась жуткая. Габриэль вернулся домой около десяти вечера совершенно измотанный. После длинного рабочего дня он хотел поскорее лечь спать. Я тоже постаралась заснуть. Бесполезно. А пару часов назад, услышала шум. Звуки доносились из сада. Я встала с кровати и выглянула в заднее окно, тщетно всматриваясь в непроницаемую тьму. Ничего не было видно, но я кожей ощущала на себе чей-то пристальный взгляд. Оттуда, из мрака, на меня кто-то смотрел.

Усилием воли я заставила себя отойти от окна и помчалась в спальню, чтобы разбудить Габриэля.

– Там человек! В саду! – говорила я, тряся мужа за плечо.

С трудом разлепив глаза, муж не сразу понял, о чем речь. А когда до него наконец дошло, он разозлился.

– Бога ради, Алисия! Угомонись! Мне через три часа на съемки! Тебе надо лечить нервы!

– Иди посмотри! Умоляю!

Габриэль нехотя поплелся к окну – и, конечно же, никого там не было. Я стала просить мужа выйти в сад, чтобы убедиться наверняка, но он и слушать ничего не хотел и злой как черт удалился в гостевую спальню на втором этаже.

Я попыталась объяснить, но он отрезал, что не разговаривает со мной и ляжет в другой комнате. Я не вернулась в постель. Так и сижу в кухне, прислушиваюсь к любому шороху, жду, вздрагиваю от любого звука, потихоньку выглядываю в окна. Пока никого. Еще пару часов потерпеть, а потом рассветет.

15 августа

Габриэль спустился из спальни, готовый к работе. Когда он увидел меня возле окна и понял, что я просидела здесь всю ночь, стал говорить странные вещи.

– Алисия, иди-ка сюда, нам надо побеседовать, – неожиданно тихим голосом произнес муж.

– Да. Надо. – Я кивнула. – О том, что ты мне не веришь!

– Я верю, что ты веришь себе.

– Это разные вещи. Ты меня за дурочку принимаешь?

– Я никогда не считал тебя дурочкой.

– Тогда о чем ты собрался говорить?!

Я сорвалась на крик, в полной уверенности, что сейчас разразится очередная ссора. К моему огромному удивлению, Габриэль произнес едва слышно, шепотом, так, что я еле расслышала его слова:

– Я бы хотел, чтобы ты кое с кем пообщалась. Пожалуйста.

– В смысле, с полицейским?

– Нет, – буркнул Габриэль. – Не с полицейским.

Я поняла, кого он имел в виду. Я понимала все, что он говорит, но мне нужно было, чтобы он сказал это. Пусть произнесет вслух!

– Так с кем же?

– С доктором.

– Ни к какому доктору я ходить не намерена!

– Алисия, пожалуйста, сделай это ради меня. Пойди мне навстречу. – И Габриэль повторил: – Пожалуйста, мне нужно, чтобы ты пошла мне навстречу.

– Не понимаю, о чем ты. Навстречу куда? Я уже здесь!

– Нет. Ты не здесь!

Я заметила, как он расстроен и вымотан. Мне хотелось защитить его, успокоить.

– Не волнуйся, дорогой. Все наладится, вот увидишь.

Габриэль сокрушенно покачал головой, словно не верил моим словам.

– Я запишу тебя к доктору Уэсту на ближайшее возможное время. Если получится, то прямо на сегодня. – Он помедлил и взглянул на меня. – Ты не против?

Габриэль ласково протянул руку, но я едва сдержалась, чтобы не ударить по ней или не расцарапать. Дико захотелось укусить его или ударить наотмашь. Толкнуть посильнее, да так, чтобы он опрокинулся спиной на стол, и заорать во все горло: «Думаешь, я слетела с катушек?! Черта с два! Я нормальная! Нормальная!! Нормальная!!!»

Но я сдержалась и, покорно взяв Габриэля за руку, тихо ответила:

– Хорошо, дорогой. Как скажешь.

16 августа

Сегодня я ходила на прием. Против воли, но пошла. Мне жутко не понравилось. Не понравился сам доктор Уэст, не понравился его узенький домишко, не понравилось сидеть в этой странной, крохотной комнатушке на втором этаже и слушать, как в гостиной внизу истерично лает запертая собака. Кстати, гавкала она безостановочно, все время, пока шел прием. Очень хотелось заорать, чтобы собака заткнулась. Я поглядывала на доктора, ожидая, что тот прикрикнет на псину. Однако он делал вид, что ничего не слышит. Видимо, доктор и правда глуховат. По-моему, он не слышал ни слова из того, что я ему говорила.

Я рассказала ему, что произошло. О мужчине, который следит за нашим домом, о том, как я видела его преследующим меня в парке, – все это. Но он молчал. С его лица не сходила противная улыбочка. Доктор смотрел на меня, как на любопытное насекомое. Скорее всего, они с Габриэлем приятели, но как можно общаться с таким типом, как доктор Уэст?! Габриэль очень теплый, а этот – полная противоположность. Странно говорить такое о враче, но в нем совсем не чувствуется доброты.

Когда я завершила рассказ, доктор Уэст молчал целую вечность. Повисшую в комнате тишину нарушало лишь брехание собаки на первом этаже. Я невольно стала вслушиваться в интонации гавканья и уже начала впадать в некое подобие транса. И тут доктор Уэст наконец-то соизволил заговорить.

– Мы снова там же, Алисия. Верно? – начал он.

Я недоуменно подняла глаза.

– Снова там же? – переспросила, не совсем понимая, о чем речь.

– Ну конечно.

– Понимаю, вы считаете, что я все выдумала. Но я не выдумывала. Я видела его на самом деле.

– Именно это вы и утверждали в прошлый раз. Вы помните нашу прошлую беседу? Помните, что случилось?

Я не ответила. Ну уж нет, доктор Уэст, я не намерена плясать под вашу дудку! Я сидела молча и смотрела на него, словно непокорный ребенок на родителя. Впрочем, доктор и не ждал ответа. Он напомнил, что после смерти отца у меня случился жуткий нервный срыв и развились приступы паранойи. Я жаловалась, что за мной кто-то следит, ходит по пятам, шпионит.

– И вот сейчас опять, то же самое, – доктор Уэст грустно покачал головой.

– Нет, не то же самое. Тогда мне только казалось так; на самом деле я никого не видела. А сейчас я действительно его видела, конкретного человека!

– И кого же вы видели?

– Я уже говорила. Мужчину.

– Опишите его.

– Не могу, – после недолгой паузы призналась я.

– Почему?

– Я толком не разглядела. Он был слишком далеко.

– Понятно.

– И к тому же он всегда в темных очках и низко надвинутой кепке.

– Что неудивительно. Сейчас жара, и многие носят солнечные очки и кепки. Все они тоже маскируются?

– Ясно, к чему вы клоните! – Я начинала выходить из себя.

– И к чему же?

– Хотите, чтобы я поверила, будто у меня очередное душевное расстройство. Как после смерти папы.

– Полагаете, с вами происходит именно это?

– Нет! В тот раз я была больна. А сейчас – нет. Я в полном порядке, если не считать того, что за мной следят, а вы считаете это бредом.

Кивнув, доктор Уэст быстро черкнул что-то у себя в блокноте.

– Придется выписать вам таблетки. В качестве профилактической меры. Мы же не хотим, чтобы все зашло слишком далеко, верно?

– Не буду я принимать таблетки! – Я яростно затрясла головой.

– Так… Отказываясь от лечения, важно понимать последствия своего выбора.

– Какие еще последствия? Вы мне угрожаете?

– Я здесь ни при чем. Речь о вашем муже. Подумайте, через что пришлось пройти Габриэлю в прошлый раз, когда вы болели.

Я живо представила Габриэля, сидящего сейчас в гостиной наедине с лающей собакой.

– Не знаю, – честно призналась я. – Лучше спросите его самого.

– Вы действительно хотите, чтобы он пережил все снова? Надеюсь, вы понимаете, что у каждого человека существует определенный предел возможностей?

– Намекаете, что я могу потерять Габриэля?

От одной лишь мысли о расставании мне сделалось нехорошо. Случись такое, я просто не переживу этого. Я сделаю все что угодно, лишь бы не потерять Габриэля. Если надо – прикинусь сумасшедшей, хотя на самом деле с моей психикой все в порядке.

И я сдалась. Я согласилась быть «честной» с доктором Уэстом и без утайки рассказывать обо всех своих чувствах и мыслях. А также признаться, если начну слышать голоса. Я пообещала принимать таблетки и через две недели явиться на контрольный прием.

Доктор Уэст с довольным видом заявил, что теперь мы можем пойти вниз и присоединиться к Габриэлю. Спускаясь по лестнице позади доктора Уэста, я представляла, как толкаю его в спину и мерзкий тип катится вниз. Жаль, что я этого не сделала.

Пока мы ехали домой, я заметила, что Габриэль приободрился – постоянно поглядывал на меня с водительского сиденья и весело улыбался.

– Молодчина, Алисия! Я горжусь тобой! В тот раз прорвались, прорвемся и в этот!

Я лишь молча кивала. Все это чушь собачья! Никуда мы не прорвемся! «Прорываться» мне придется в одиночку. Увы… Я сильно пожалела, что вообще стала рассказывать о своих подозрениях. Завтра же сообщу Барби, что мне все почудилось и, мол, тема закрыта. Она, конечно, не обрадуется. Еще бы! Такая сенсация наклевывалась, а тут на тебе… Ничего, главное – вести себя естественно, и скоро Барби обо всем забудет. Мне нужно успокоить Габриэля. Буду вести себя, как будто все хорошо, как было прежде. Я устрою грандиозное представление. Нельзя ни на секунду терять над собой контроль!

Мы заехали в аптеку, и Габриэль приобрел таблетки, выписанные доктором Уэстом. Добравшись до дома, мы сразу же пошли на кухню.

– Пей, – сказал Габриэль, протягивая на ладони пару желтых таблеток и стакан воды.

– Я не ребенок, могу и сама принимать лекарство, – заметила я.

– Знаю. Просто хочу быть уверен, что ты действительно лечишься, а не выбрасываешь таблетки в мусорное ведро.

– Да выпью я твои таблетки.

– Вот и выпей, – не отставал Габриэль.

Он убедился, что я положила таблетки в рот и запила водой.

– Умница. – Поцеловал меня в щеку и вышел из кухни.

Как только муж удалился, я выплюнула их в раковину и аккуратно смыла в сток. Я не собираюсь травить себя таблетками. Препараты, которые выписывал доктор Уэст в прошлый раз, чуть не свели меня с ума, и больше я рисковать не хочу. Сейчас не время превращаться в овощ – нельзя терять бдительность!

17 августа

Я начала прятать свой дневник. Одна из половиц в гостевой спальне прилегает неплотно, и я устроила там тайник. Почему? Да потому, что я слишком откровенно пишу в дневнике и теперь оставлять его где попало небезопасно. Перед глазами постоянно возникает картина: Габриэль случайно замечает дневник, сначала борется с искушением открыть его, в итоге не выдерживает и начинает читать. Если муж узнает, что я не принимаю лекарство, то воспримет это как предательство и страшно огорчится. И как мне потом смотреть ему в глаза? Слава богу, я могу изливать душу в дневнике. Только это и помогает не сойти с ума. Мне больше не с кем делиться переживаниями. Я никому не могу доверять.

21 августа

Вот уже три дня, как я сижу в четырех стенах. Мужу говорю, что гуляю после обеда, пока он не вернулся с работы, но это неправда. На самом деле мне очень страшно выходить из дома. На улице я беззащитна, а дома все же спокойнее. Я наблюдаю за прохожими из окна, тщательно всматриваюсь в каждое лицо, выискивая сходство с тем мужчиной. К сожалению, не видев лица, узнать человека весьма затруднительно. А вдруг он сменил одежду и теперь расхаживает прямо передо мной, а я и знать не знаю?.. Эта мысль тревожит меня.

22 августа

Хотя пока все тихо, расслабляться рано. Это лишь вопрос времени. Не сегодня, так завтра он объявится. Надо быть начеку! Нельзя сидеть сложа руки! Сегодня утром я вспомнила, что у Габриэля в гостевой спальне хранится винтовка. Перетащу-ка я ее поближе, на первый этаж, чтобы на всякий случай была под рукой… Спрячу возле окна в кухне, в шкафу для посуды! Теперь ее место там.

Конечно, все это напоминает бред сумасшедшего. Надеюсь, я никогда больше не увижу зловещую фигуру в темном и до оружия дело не дойдет. Однако в глубине души зреет жуткое предчувствие, что это случится. Где он сейчас? Почему пропал? Тянет время, чтобы я ослабила бдительность? Зря старается! Я свой пост у окна не покину. Буду ждать. И смотреть в оба!

23 августа

Я начинаю думать, что мужчина в темном – игра моего разбушевавшегося воображения. Видимо, так и есть. Габриэль без конца спрашивает, как я себя чувствую. Несмотря на мои уверения, что я в полном порядке, он все равно беспокоится. Наверное, я недостаточно убедительно играю свою роль. Значит, надо сильнее стараться! Сегодня притворюсь, что с головой ушла в работу (хотя на самом деле мои мысли сейчас очень далеки от этого). Я потеряла всякую связь с живописью. Я не в силах притронуться к краскам и дописать начатые картины. В данный момент даже не могу с уверенностью сказать, возьму ли когда-нибудь в руку кисть или карандаш. Пока продолжается нынешний кошмар – точно нет.

Я много раз изобретала предлоги, чтобы остаться дома, но сегодня Габриэль сказал, что у меня нет выбора. Нас пригласил на ужин Макс. Не представляю, что сейчас может быть хуже встречи с Максом! Я умоляла Габриэля отменить мероприятие, ссылаясь на завал по работе перед открытием выставки… Тщетно. Он твердил, что ужин в семейном кругу поможет мне развеяться, и настаивал с такой решимостью, что я поняла: спорить бесполезно. Надо подчиниться. И я согласилась.

Целый день я переживала из-за грядущего похода в ресторан. Но как только начала думать об ужине с Максом, все вдруг встало на свои места и обрело логику. Почему я не догадалась раньше? Ну конечно! Зловещая фигура в темном – тот, кто постоянно следит, – вовсе не Жан-Феликс! У него элементарно не хватило бы коварства и хитрости, чтобы провернуть такое дело. Кому могло взбрести в голову напугать меня до смерти, свести с ума, мучить? Максу! Другой кандидатуры и быть не может! Макс хочет столкнуть меня в пропасть безумия. Я жутко боюсь, но придется набраться смелости и вывести его на откровенный разговор сегодня за ужином. Я посмотрю ему в лицо.

24 августа

Так странно и даже немного страшно впервые покидать дом после долгого сидения в четырех стенах. В первые минуты внешний мир поразил своей необъятностью – пустое пространство вокруг меня, бездонное небо над головой! Я почувствовала себя очень маленькой и невольно ухватилась за руку Габриэля.

Мы направлялись в наш старый добрый ресторанчик «У Аугусто», но я больше не чувствовала себя в безопасности. Некогда любимое заведение показалось чужим и неуютным, и даже пахло здесь сегодня вечером по-другому: чем-то горелым.

– Похоже, на кухне сожгли чей-то заказ, – с нервной улыбкой сказала я Габриэлю.

– Я ничего не чувствую. Тебе кажется, – отмахнулся он. – Все хорошо, не волнуйся, пожалуйста.

– Я само спокойствие, – ответила я. – Разве не видно?

Габриэль ничего не ответил, лишь сильно сжал челюсти. Он всегда так делает, когда чем-то раздражен. Мы уселись за столик и стали ждать Макса. Разговаривать не хотелось. Вскоре появился Макс. Он привел свою секретаршу Таню. Тут же стало очевидно, что у них бурный роман. Макс всячески демонстрировал свою страсть: то обнимет Таню, то ласково дотронется, то сольется с ней в поцелуе. Но он смотрел на меня, все время. Надеялся, что я стану ревновать? Меня чуть не стошнило. Отвратительный тип.

В конце концов даже Таня заметила, что здесь не все ладно. Пару раз она видела, куда смотрит Макс. Бедняжку надо предупредить, с каким мерзавцем она связалась! Обязательно поговорю с ней чуть позже. Сейчас у меня другие планы.

Макс сообщил, что отойдет в туалет. Я выждала пару минут и покинула столик под тем же предлогом. Как только Макс завернул за угол, я жестко схватила его руку.

– Хватит! – угрожающим тоном произнесла я. – Перестань!

– Ты о чем? – удивился он.

– Хватит следить за мной! Хватит заглядывать в окна! Я знаю, что это ты.

– Что ты такое говоришь, Алисия?!

– Не ври мне! – Я едва контролировала себя. Мне хотелось заорать. – Я тебя видела. И даже сфотографировала, понял?

– Перестань нести бред! – Макс расхохотался. – Убери руки, сучка бешеная!

Я влепила ему пощечину. Изо всех сил. Повернулась, чтобы уйти, – и увидела Таню, она стояла за нами. Девушка выглядела так, словно ударили ее; переводила взгляд с Макса на меня и обратно. А потом молча пошла на выход из ресторана.

Прежде чем догнать ее, Макс злобно зашипел мне в ухо:

– Не знаю, зачем ты устроила этот спектакль, но я ни за кем не слежу! А теперь убирайся к черту! С дороги!

По тому, с каким чувством и уверенностью говорил Макс, я поняла, что он не лукавит. Сейчас я ему верила. Не хотела – но верила. Если этот кошмар устроил не Макс, то кто тогда?!

25 августа

Я снова услышала шум. Снаружи дома. Кинулась к окну и увидела крадущегося в тени человека. Это он! И он здесь! Я быстро набрала номер Габриэля, но никто не ответил. Может, позвонить в полицию? Что делать?

Руки так дрожат, что я еле вывожу бук… Он пытается открыть окна и дергает входные двери! Он пытается попасть в дом! Мне нужно выбираться отсюда! Пора бежать!

О боже, я слышу его шаги! Он внутри! Он в доме!

Часть IV

Основная цель психотерапии состоит не в переделывании прошлого, а в том, чтобы помочь пациенту принять случившиеся события и эмоционально откликнуться на них.

Алис Миллер,

швейцарский психоаналитик

1

Я закрыл дневник Алисии и, положив его на стол, сидел в кабинете, не двигаясь, слушая, как крупные капли дождя громко барабанят по окну. Я пытался осмыслить прочитанное. Оказывается, я сильно недооценивал Алисию Беренсон. Раньше она была для меня как закрытая книга. Теперь, когда книга открыта, ее содержимое удивило меня до предела.

Новая информация породила кучу вопросов. Алисия подозревала, что за ней следят. Удалось ли установить личность того мужчины? И если да, сказала ли она кому-нибудь об этом? Я должен это выяснить. Насколько я понял, Алисия признавалась в своих страхах трем людям: Габриэлю, Барби Хеллман и таинственному доктору Уэсту. А что потом? Больше не говорила о слежке – или доверилась кому-то еще? Следующий вопрос: почему записи в дневнике так странно обрываются? Может, где-то есть продолжение? Например, второй дневник, которого она мне не дала? И вообще, с какой целью Алисия передала мне свои записи? Она явно пытается что-то сказать, причем что-то шокирующе личное. Это жест доброй воли? Признак полного доверия? Или, наоборот, что-то зловещее?

Я думал и о другом… но должен это проверить. Я должен разыскать доктора Уэста – пусть поделится бесценными сведениями о личностных особенностях Алисии, а также расскажет о ее душевном состоянии непосредственно перед убийством. Странно, что он не давал показания на суде. Интересно почему? В материалах судебного дела его фамилия вообще не упоминается. Если б не дневник Алисии, я в принципе не узнал бы о существовании доктора Уэста. Что ему известно? Почему он не участвовал в процессе?

Доктор Уэст… Нет, не может быть! Неужели это одно и то же лицо? Скорее всего, просто однофамилец. Надо выяснить. Я убрал дневник в ящик рабочего стола, запирая на ключ. Но затем, почти сразу, передумал. Отпер ящик и забрал дневник. Такую вещь лучше держать при себе – безопаснее не выпускать ее из поля зрения. Я спрятал крошечную книжечку с записями Алисии в карман пальто. Так безопаснее. Затем перекинул пальто через руку и вышел из кабинета. Спустившись по лестнице, добрался до двери в конце коридора. На ней висела небольшая табличка, на которой значилось: «Доктор К. Уэст». Я даже не удосужился постучать, а просто открыл дверь и вошел внутрь.

2

Сидя за столом, Кристиан ел палочками суши из взятого навынос пластикового контейнера. Он поднял взгляд и нахмурился.

– Тебя стучать не учили?

– Есть разговор.

– Не сейчас. Видишь, у меня обед.

– Я ненадолго. Только один вопрос. Ты когда-нибудь лечил Алисию Беренсон?

Кристиан проглотил порцию риса и непонимающе на меня уставился.

– В смысле? Ты прекрасно знаешь, что я возглавляю бригаду врачей, которые ею занимаются.

– Речь не о Гроуве. Я спрашиваю, лечил ли ты Алисию до того, как она сюда попала? – произнес я, внимательно глядя на него.

Выражение его лица стало ответом на мой вопрос. Кристиан побагровел и перестал жевать.

– Что за бред? – угрожающе спросил он.

Тогда я вынул заветную книжечку и помахал ею перед Кристианом.

– Знаешь, что это? Дневник Алисии. Она начала делать записи за несколько месяцев до убийства и вела их вплоть до того самого дня. Я прочел все, от корки до корки. Думаю, тебе будет очень интересно.

– Ну и при чем здесь я?

– Она упоминает тебя.

– Меня?

– Выходит, ты лечил Алисию до того, как она оказалась в Гроуве! А я и не знал…

– Ничего не понимаю. Тут какая-то ошибка.

– Вряд ли. Несколько лет назад она наблюдалась у тебя частным образом. Ты почему-то не пожелал давать показания на суде, хотя обладал ценнейшей информацией. И более того – не сообщил о знакомстве с Алисией при поступлении на работу в Гроув. Она наверняка тут же тебя узнала. Обман не вскрылся лишь потому, что Алисия не разговаривает!

Я говорил холодно и сдержанно, однако внутри меня бушевала ярость. Не зря Кристиан так сопротивлялся моим попыткам помочь Алисии заговорить! Ее молчание – залог его спокойной жизни.

– Ах ты эгоистичный ублюдок! – процедил я.

– Черт, Тео, на самом деле все не так, как выглядит со стороны, – промямлил он, испуганно глядя на меня.

– Да неужели?

– Что еще она там написала?

– А есть «еще»?

– Дай-ка я взгляну! – Не ответив на мой вопрос, Кристиан протянул руку к дневнику.

– Прости, дневник доверен только мне.

– Зря я ввязался в ту историю, – тихо произнес он, нервно вертя палочки для суши. – Но тогда все казалось совершенно невинным, поверь!

– Едва ли это возможно. Если все это было «невинно», почему ты побоялся вмешиваться, когда произошло убийство?

– Потому что не лечил Алисию официально! Я лишь оказал услугу Габриэлю. Мы дружили: вместе учились в университете. Я был на их свадьбе. А потом мы сто лет не общались. И вдруг он звонит и говорит, что срочно ищет для жены психиатра. Мол, после смерти отца она очень плоха.

– И ты предложил свои услуги?

– Нет! Как раз наоборот! Я посоветовал обратиться к моему коллеге, однако Габриэль настаивал, чтобы супругу лечил именно я. По его словам, Алисия восприняла предложение о визите к психиатру в штыки, и лишь тот факт, что мы знакомы, поможет ее уговорить. В итоге я согласился, с большой неохотой.

– С огромной.

– Не стоит исходить ядом, – с обидой в голосе проговорил Кристиан.

– И где же ты проводил приемы?

– У своей девушки дома. Повторяю еще раз, – быстро добавил он, – было лишь несколько сеансов в частном порядке! Я не проводил полноценного курса лечения. Мы встречались нерегулярно и мало!

– И за эти редкие сеансы ты брал деньги?

– Пойми, Габриэль настаивал на оплате. Он не принял бы отказа, – сказал Кристиан, пряча глаза.

– И платил, естественно, наличными?

– Тео, пожалуйста…

– Наличными? – Я повысил голос.

– Да, но…

– И ты не указал в налоговой декларации дополнительный источник доходов.

Кристиан молчал, прикусив губу. Значит, я прав. Вот почему он не выступил на суде. Интересно, и много еще таких неофициальных пациентов у Кристиана, от которых он получает доход черным налом?

– Послушай, если Диомидис узнает, меня могут уволить. Ты понимаешь? – В голосе Кристиана появились просительные нотки. Он пытался давить на жалость.

Но я не испытывал к этому мерзавцу ни грамма жалости. Лишь презрение.

– Ладно – профессор, но есть еще врачебная комиссия! Тогда тебя вообще лицензии лишат.

– Если только ты на меня не заявишь. Не стоит ворошить прошлое. Что было, то прошло. Черт возьми, на карту поставлена моя профессиональная карьера!

– Зря ты не подумал о ней раньше.

– Тео, умоляю!

Представляю, как боролся с собой Кристиан, так унижаясь передо мной. Я не испытывал радости, только гнев, и Диомидису докладывать не собирался. По крайней мере, сейчас. Кристиан принесет гораздо больше пользы, если будет знать, что я в любой момент могу его уничтожить.

– Ладно уж, никому не скажу. Пока что, – отозвался я.

– Спасибо, дружище. Я у тебя в долгу, – выдохнул Кристиан.

– Это точно. А теперь поехали дальше.

– В смысле?

– Давай рассказывай про Алисию.

– А что бы ты хотел узнать?

– Абсолютно все, – сказал я.

3

Некоторое время Кристиан думал и молча вертел в руках палочки.

– Да нечего особенно рассказывать. Даже не знаю, что ты хочешь услышать и с какого момента.

– С самого начала, – подсказал я. – Ты наблюдал Алисию в течение нескольких лет, так?

– Формально – да, хотя на самом деле мы виделись нерегулярно. После смерти отца она приходила ко мне раза два-три, не больше.

– И когда состоялся последний сеанс?

– Примерно за неделю до убийства.

– Как бы ты описал психическое состояние Алисии на тот момент?

Почувствовав, что опасность миновала, Кристиан расслабленно откинулся на спинку стула.

– Сильная паранойя, неадекватное восприятие реальности. Она находилась на грани серьезного психического расстройства. Такое состояние у Алисии было не в первый раз. Она много лет страдала от резких перепадов настроения. Эдакие качели: то вверх, то вниз. Классические симптомы пограничного расстройства личности.

– Оставь свой идиотский диагноз при себе. Я хочу слышать факты!

Кристиан метнул на меня обиженный взгляд, но спорить не решился.

– Что именно ты желаешь знать?

– Алисия призналась, что за ней следят, правильно?

– Следят? – непонимающе переспросил Кристиан.

– За ней кто-то следил. Разве она не рассказывала об этом?

Кристиан молча переваривал услышанное, а потом неожиданно расхохотался.

– Что смешного? – сухо спросил я.

– Извращенец, подглядывающий в окна? Надеюсь, ты не поверил в ее бредни?

– Думаешь, это фантазии?

– Естественно! Я даже в голову не стал брать, – отмахнулся Кристиан.

– Записи в дневнике весьма убедительны. И я ей верю.

– Конечно, убедительны. Я бы тоже попался, если б не знал, в чем дело. В тот период Алисия переживала очередной приступ психоза.

– Это ты так говоришь. Но дневник вел психически здоровый человек. Просто дико напуганный, – возразил я.

– Тут была предыстория. Точно такие же страхи преследовали ее и на прежнем месте жительства. – Кристиан пожал плечами. – Именно поэтому Габриэлю пришлось переехать в Хэмпстед. В тот раз Алисия обвинила в слежке пожилого мужчину, который жил по соседству. Разразился жуткий скандал. Выяснилось, что старик слепой! Он не только следить, он даже элементарно видеть ее не мог! Алисия давно страдала от эмоциональной нестабильности, а смерть отца ее вообще доконала. С тех пор душевное равновесие уже не восстановилось.

– Алисия когда-нибудь говорила с тобой об отце?

– Не то чтобы… Настаивала, что очень его любила и якобы у них были нормальные отношения, насколько это вообще возможно после самоубийства матери. Честно говоря, из Алисии с трудом удавалось вытянуть хотя бы пару слов. Сидит, молчит, и всё тут. Впрочем, ты и сам прекрасно знаешь, какая она.

– Видимо, не очень, в отличие от тебя, – отозвался я и тут же продолжил: – После смерти отца Алисия пыталась совершить самоубийство?

– Я бы так это не назвал…

– А как бы ты это назвал?

– Суицидальное поведение, – пояснил Кристиан. – Вряд ли Алисия всерьез намеревалась свести счеты с жизнью. Слишком нарциссическая натура, чтобы нанести себе реальный вред. Сыпанула в рот пригоршню таблеток, чтобы вызвать передозировку, – скорее напоказ. Этот жест был адресован Габриэлю. Она хотела, чтобы он постоянно уделял ей внимание. Вот уж действительно попал, бедолага! Если б не врачебная этика, я бы давно предупредил его, чтобы держался от своей жены подальше.

– Ему повезло, что ты так придерживаешься этики, – съязвил я.

– Тео, ты – сильный эмпат, и это делает тебя хорошим психотерапевтом. Но, пойми, вылечить Алисию Беренсон невозможно! Еще до убийства она почти потеряла способность к самоанализу, рефлексии – называй как угодно. Она полностью погрузилась в себя и свое творчество. Поэтому сочувствие и доброта, которые ты испытываешь к Алисии, обречены на безответность. Она безнадежна. Настоящая стерва! – Последние слова Кристиан проговорил с нескрываемым презрением – и полным отсутствием сочувствия к столь травмированной женщине.

На долю секунды в голове мелькнула мысль: а не страдает ли сам Кристиан пограничным расстройством? Это многое объяснило бы.

– Я иду к Алисии. Мне нужны ответы.

– От Алисии? И как же ты намерен заставить ее говорить?

– Просто спрошу, – сказал я и вышел в коридор.

4

Я выждал момент, когда Диомидис скрылся у себя в кабинете, а Стефани ушла на заседание управляющей компании. Затем быстро пошел к «аквариуму», где заприметил Юрия.

– Устройте мне, пожалуйста, встречу с Алисией, – шепнул я ему.

– С Алисией? Я думал, ваши сеансы отменены, – удивился он.

– Так и есть. Я только хочу недолго побеседовать с ней с глазу на глаз.

– Понятно. – Юрий задумался. – Психотерапевтический кабинет сейчас занят – у Индиры сегодня полная запись до самого вечера. Зато кабинет арт-терапии свободен. Я могу привести Алисию туда. Но имейте в виду – у вас буквально несколько минут.

Больше Юрий ничего не сказал, но я его прекрасно понял. План, конечно, так себе: управиться со встречей нужно быстро, иначе кто-нибудь непременно доложит Стефани. Юрий просто бесценный союзник. Очень хороший человек! Жаль, я не разобрался в нем при первой встрече.

– Большое спасибо, вы меня спасаете! – поблагодарил я.

– Через десять минут в кабинете арт-терапии, – тихо произнес Юрий с улыбкой.

* * *

Он сдержал свое слово. Через десять минут я и Алисия сидели в пустом кабинете друг напротив друга, по ту сторону от заляпанного краской рабочего пространства. Я кое-как примостился на шаткой табуретке, чувствуя ее ненадежность. Алисия уселась с безупречной грацией, словно позировала для портрета или собиралась писать таковой.

– Спасибо, что доверили мне свой дневник, – проговорил я, положив на колени книжечку. – Я очень тронут тем, что вы поделились столь личной информацией.

Взглянул на Алисию с теплой улыбкой. Она никак не среагировала. На лице застыло отстраненное, жесткое выражение. Жалеет, что доверила мне дневник? И теперь ей стыдно за подобную откровенность?

– Записи обрываются очень неожиданно, на самом интригующем моменте, – через пару секунд продолжил я, пролистывая оставшиеся пустые страницы. – Дневник немного напоминает нашу терапию: тоже неполный и не закончен.

Алисия молча смотрела в никуда. Не знаю, чего я ожидал, но не этого. Мне казалось, что акт доверия в виде дневника означает некий сдвиг, своего рода приглашение, готовность открыться, порог у входа. Увы, я снова там же – перед глухой стеной.

– Честно говоря, я думал, что с помощью дневника вы попытались начать общение и теперь, возможно, захотите сделать еще один шаг и поговорить лично, – произнес я.

Тишина.

– Вы отдали дневник, желая что-то мне сказать, правильно? – не унимался я. – И вы сказали. Читая его, я очень многое о вас узнал: как вам было одиноко, насколько отделены от всех и напуганы вы были. Ситуация оказалась гораздо более сложной, чем я предполагал изначально. Открылись новые факты – например, сеансы с доктором Уэстом.

Произнеся фамилию Кристиана, я внимательно посмотрел на Алисию. Никакой реакции – ни суженных глаз, ни сжатой челюсти. Вообще ничего. Даже не моргнула.

– Я и понятия не имел, что вы были знакомы с Кристианом Уэстом еще до Гроува, лечились у него частным образом в течение нескольких лет. И наверняка узнали в лицо, как только Кристиан начал работать в Гроуве – через пару месяцев после вашего здесь появления. Причем он сделал вид, что с вами незнаком. Представляю, как вам было неприятно.

Я снова замолчал в ожидании ответной реакции. Судя по всему, Кристиан не интересовал Алисию. Она смотрела в сторону со скучающим видом и даже разочарованно. Неужели я пошел по неверному пути, упустил что-то важное? Она ждала от меня чего-то конкретного, а я пока не вышел на это. Но и я еще не закончил.

– Есть еще один момент. По прочтении дневника у меня возник ряд вопросов, на которые я хотел бы получить ответы. Некоторые факты выглядят нелогично и не сходятся с информацией из других источников. Раз уж вы позволили мне ознакомиться с дневником, теперь я просто обязан разобраться с возникшими вопросами до конца. Надеюсь, вы понимаете.

Я протянул Алисии дневник. Она взяла книжечку и замерла. Пару секунд мы молча смотрели друг на друга.

– Я на вашей стороне, Алисия. Ведь вы уже это знаете?

Алисия не произнесла ни слова, но я воспринял ее молчание как знак согласия.

5

Кэти стала совсем беспечной. Неверность слишком долго сходила ей с рук, и она расслабилась. Отлучаясь ради этих встреч так часто, она стала ленивой. Заходя домой, я столкнулся с Кэти. Она куда-то собиралась.

– Я на прогулку, ненадолго, – заявила, натягивая тренировочные штаны.

– Здо́рово! Немного поразмяться и мне не помешает. Могу составить тебе компанию.

– Ой, нет, спасибо! Хочу повторить свои реплики.

– Я погоняю тебя по тексту.

– Нет. – Кэти отрицательно затрясла головой. – Лучше я сама. Буду проговаривать самые сложные монологи из второго действия. Представляешь, хожу по парку и декламирую… То еще зрелище!

Мне пришлось уступить. Моя жена говорила с совершенно искренним видом, не забывая поддерживать визуальный контакт. Настоящая актриса! Ну я тоже не оплошал.

– Удачной прогулки, – весело сказал я, широко улыбаясь.

Когда Кэти вышла из квартиры, я незаметно отправился следом. Я старался соблюдать безопасную дистанцию, но она ни разу не обернулась. Я же говорю, стала совсем беспечной. Примерно через пять минут Кэти оказалась возле входа в парк, и в этот момент к ней подошел мужчина. Темноволосый, с атлетической фигурой, выше меня ростом. Я шел сзади и поэтому не видел его лица. Незнакомец властно притянул Кэти к себе, и они стали целоваться. Моя супруга страстно отвечала на поцелуи, во всем подчиняясь ему. Мерзавец положил руку ей на грудь, которую ласкал через ткань свитера. Странное ощущение – видеть, как посторонний мужчина лапает твою жену.

Я знал, что надо маскироваться, но стоял прямо на виду. Стоило Кэти обернуться, и она тут же заметила бы меня. Я словно прирос к земле. Как будто посмотрел горгоне Медузе в глаза и обратился в камень. Наконец они закончили с этим и рука об руку отправились в парк. Я не отставал. Сводящее с ума зрелище. Я смотрел сзади, с расстояния. А он не слишком-то отличался от меня! На несколько секунд я был смущен и пережил нечто странное, как будто мое сознание отделилось от тела и я увидел себя со стороны, будто это я шел в парк с Кэти!

Моя жена потащила незнакомца в лесистую часть, и вскоре оба они исчезли за стволами деревьев. Желудок мгновенно скрутился в тугой узел. Дыхание стало тяжелым, замедленным, как будто воздух сгустился. Каждая частичка меня тщетно призывала спасаться, бежать оттуда. И все же я решительно зашагал в сторону деревьев.

Хотя я старался идти как можно тише, под подошвами ботинок то и дело трещал сухой валежник, а за одежду цеплялись ветки. Деревья росли так плотно, что невозможно было что-либо разглядеть. Я остановился и стал прислушиваться. Тишину нарушал лишь шорох листьев, но это мог быть ветер. А затем раздался звук, который невозможно ни с чем перепутать – низкие гортанные стоны Кэти. Я хотел подойти ближе, но, словно муха в паутине, запутался в цепких ветвях ближайшего дерева. Так и стоял там, в ловушке, вдыхая терпкий запах влажной земли и древесной коры, и слушал стоны Кэти и звериное рычание этого гада, пока тот ее трахал.

Внутри бушевала лютая ярость. Этот мужчина появился из ниоткуда и отравил мою жизнь! Он похитил, соблазнил и испортил то единственное, чем я по-настоящему дорожил! Невообразимо чудовищно! Может, любовник Кэти – вовсе не человек, а инструмент, воплощение некоего злорадного духа, в наказание мне? Это Бог наказывает меня?? За что? В чем моя вина, кроме того, что позволил себе влюбиться?! Неужели я любил слишком глубоко и слишком навязчиво? Слишком сильно?

Любит ли он Кэти?! Сильно сомневаюсь. Точно не так, как я. Этот тип ее просто использует. Использует ее тело. И ни за что не станет заботиться о ней так, как я. Я готов отдать за Кэти жизнь! И даже убить ради нее!

Я думал об отце. Догадываюсь, что бы он сделал в подобной ситуации. Удавил бы любовника голыми руками. «Будь же наконец мужиком! Хватит сопли жевать!» – звучал в голове грубый окрик. Так вот что я должен сделать? Убить ублюдка? Устранить его? Это выход, это решение. Я развею морок, освобожу Кэти и спасу наш брак от проклятья! Она, конечно, потоскует о любовнике, но в итоге успокоится. Он превратится в воспоминание, которое со временем исчезнет. И у нас с Кэти все опять наладится, станет как прежде. Я бы мог убить ее любовника прямо здесь, в парке. Оттащу его к пруду, пихну головой в воду… Главное – держать до конца, пока не стихнут последние конвульсии и тело не повиснет на руках. Или можно последовать за ним в метро, встать за его спиной на платформе и при приближении поезда одним резким движением столкнуть на рельсы. Или подкрасться сзади на пустынной улице и огреть по затылку куском кирпича. Тоже вариант.

Внезапно мои размышления прервали стоны Кэти. Теперь она стонала громче и чаще, как всегда перед тем, как испытать оргазм. Внезапно наступила тишина, а потом до боли знакомый сдавленный смешок… Послышался хруст сучьев: парочка вылезала из чащи.

Я выждал несколько минут и резкими движениями стал вырываться на свободу, не замечая, как острые ветки глубоко вспарывают кожу рук. Ничего не видя от набежавших слез, я вытирал их кулаками, с которых капала кровь, и брел неизвестно куда, с неистовством безумца наворачивая круг за кругом по парку.

6

– Жан-Феликс? – позвал я.

За стойкой администрации было пусто, никто не отозвался на мой зов. Тогда я прошел в галерею, где ранее висела «Алкеста». Я хотел увидеть эту картину снова. Очередная попытка понять ее провалилась. Что-то в этой картине не поддавалось интерпретации, либо же было в ее значении нечто, что мне еще только предстояло постичь. Я терялся в догадках.

И вдруг – словно гром среди ясного неба! А вот этого я раньше не видел!.. Позади Алисии в темноте, если смотреть на картину под другим углом и очень пристально, тени собираются в изображение. На холсте – будто на голограмме, где в двух измерениях появляется третье, – проявилось еще одно изображение… едва различимый на темном фоне силуэт. Мужчина, прячущийся в темноте. Тот самый тайный соглядатай. Он шпионит за Алисией.

– Вы что-то хотели? – раздался голос.

От неожиданности я чуть не подпрыгнул. Позади меня стоял Жан-Феликс. Судя по выражению лица, он не особо обрадовался, увидев меня в галерее.

– Что вы здесь делаете?

Я чуть не поделился с Жан-Феликсом своим открытием, однако вовремя сообразил, что это плохая идея.

– Возникли некоторые вопросы, – с улыбкой ответил я. – Сможете уделить мне пару минут?

– Не уверен. Я все рассказал и более помочь не в силах, – сухо проговорил Жан-Феликс.

– Видите ли, недавно выяснились новые факты…

– Какие?

– Во-первых, Алисия планировала покинуть вашу галерею. Этого я не знал.

Жан-Феликс ответил не сразу.

– Не понимаю, к чему вы клоните! – В его голосе росло напряжение, как в механизме заколки для волос, которая вот-вот защелкнется.

– Так это правда?

– Ну и при чем здесь вы?

– Алисия – моя пациентка. И я намерен помочь ей снова обрести дар речи. Но теперь вижу, что ее молчание в ваших интересах.

– На что, черт возьми, вы намекаете?!

– До тех пор пока об уходе Алисии из галереи официально не объявлено, вы смело можете пользоваться плодами ее трудов.

– В чем конкретно вы меня пытаетесь обвинить?

– Боже упаси! Я не обвиняю. Просто озвучиваю факты.

Жан-Феликс нервно расхохотался.

– Факты? Я немедленно свяжусь с адвокатом и направлю в Гроув официальную жалобу!

– Вряд ли вы захотите так поступить.

– И что же мне помешает?

– Я не успел упомянуть, как именно узнал о намерении Алисии уйти из галереи.

– Кто бы что ни говорил, он нагло врет!

– Думаю, самой Алисии можно доверять.

– Что?! – Жан-Феликса чуть удар не хватил. – Она… заговорила?!

– В некотором роде. Она дала мне свой дневник, и я его прочел.

– Ее… дневник? – Казалось, Жан-Феликс с трудом воспринимает человеческую речь. – Я не знал, что Алисия вела дневник…

– И тем не менее. Несколько ваших последних встреч описаны довольно подробно.

Повисла напряженная тишина. Жан-Феликс дышал, как паровоз.

– До свидания, – улыбнулся я и не торопясь покинул галерею.

Выйдя на улицу, я немного пожалел, что обошелся с ним так сурово. На самом деле я спровоцировал Жан-Феликса намеренно, дабы проверить, какая последует реакция. Теперь оставалось лишь дождаться его ответного хода.

* * *

По пути из галереи я позвонил двоюродному брату Алисии, Полу Роузу, чтобы предупредить о своем визите. Больше я не собирался рисковать собственным здоровьем. Шишка на затылке до сих пор чувствительно напоминала о неласковом приеме, который Пол оказывает незваным гостям.

Зажав телефон между ухом и плечом, я прикурил сигарету. Хотя затянуться толком не успел: трубку сняли тут же. Я очень надеялся, что услышу голос Пола, а не Лидии. И мне повезло.

– Слушаю?

– Добрый день, Пол. Это Тео Фабер.

– О, привет, дружище! Простите, что говорю шепотом: мама прилегла отдохнуть, не хочу ее беспокоить. Кстати, как затылок?

– Гораздо лучше, спасибо!

– Отлично. Ну чем могу помочь?

– Честно говоря, вскрылась новая информация об Алисии, и я хотел бы это обсудить.

– Какая информация?

Я объяснил, что Алисия дала мне почитать свой дневник.

– Дневник?.. А я и не в курсе, что она все записывала! И что там?

– Не по телефону. Вам удобно встретиться сегодня?

– Вам здесь лучше не появляться. В тот раз… – Пол замялся. – Короче, мама была не очень рада вашему приезду.

– Я догадался.

– В конце нашей улицы, там, где круговое движение, есть паб «Белый медведь»…

– Помню. Во сколько мне туда подъехать? – нетерпеливо перебил я.

– Давайте в пять. Думаю, я смогу ненадолго улизнуть.

В это время в трубке на заднем плане послышался голос Лидии: видимо, она проснулась.

– Мне пора. Увидимся в пять, – торопливо зашептал Пол и повесил трубку.

* * *

Несколько часов спустя я направлялся в Кембридж. Сидя в вагоне поезда, после некоторых колебаний все же сделал еще один звонок – Максу Беренсону. Он уже высказывал профессору Диомидису свое недовольство и вряд ли обрадуется, вновь услышав мой голос. Но, к сожалению, в этот раз выбора у меня не было. На звонок ответила Таня – и показалась мне вполне здоровой.

– Не думаю, что он сможет уделить вам время. Точнее, это невозможно: сегодня Макс целый день на встречах. – Я отчетливо уловил, как напрягся голос Тани, когда она услышала мое имя.

– Тогда я перезвоню позже.

– Не уверена, что стоит…

Я расслышал приглушенный голос Макса и Танин ответ: «Я не могу такое говорить, Макс!»

Через мгновение он выхватил трубку и прорычал:

– Я сказал Тане, чтобы она послала вас по известному адресу!

– Даже так…

– И хватает же у вас наглости звонить мне снова! Я уже беседовал с профессором Диомидисом!

– Я в курсе. Однако обнаружились новые факты, которые касаются лично вас.

– Что еще за факты?

– Дневник, который Алисия вела в течение нескольких недель, предшествующих убийству, вплоть до самого дня трагедии.

В трубке повисла тишина. Я продолжил:

– Алисия довольно подробно вас описывает, Макс. Оказывается, вы испытывали к ней романтические чувства. Я хотел бы узнать…

В трубке раздался щелчок, и последовали короткие гудки: Макс нажал на отбой. Пока все шло неплохо. Макс Беренсон тоже заглотил наживку. Интересно, что он станет делать? Признаться честно, я немного побаивался Макса. Видимо, как и Таня. Я вспомнил, как во время нашей прошлой встречи в офисе Макса она шепотом посоветовала мне переговорить с Полом Роузом. Что же я должен у него выяснить?.. Точно! Надо спросить о ночи после аварии, в которой погибла мать Алисии. Помню, как при появлении Макса вытянулось от испуга лицо Тани и она резко умолкла, улыбаясь уже ему. Будет ошибкой недооценивать Макса Беренсона. Причем опасной ошибкой.

7

По мере приближения к Кембриджу пейзажи становились все более равнинными; температура падала. Выйдя на станции, я поднял воротник пальто и отправился к месту встречи с Полом. Ледяной ветер бил в лицо тысячами острых игл.

Паб «Белый медведь» располагался в старом обветшалом здании, к которому, судя по странному виду, в разные годы пристраивали дополнительные части. Двое студентов в шарфах, мужественно не обращая внимания на ветер, потягивали из бокалов пиво и курили на открытой веранде.

Внутри паба было гораздо теплее и уютнее. Помещение согревали несколько пышущих жаром каминов, встречая входящих теплом. Я заказал пиво и огляделся в поисках Пола. Медленно продвигаясь по веренице небольших смежных залов с общим баром в центре, силился разглядеть в полумраке знакомый силуэт. Отличное местечко для тайных встреч. Полагаю, для того сюда и приходили. Вскоре я нашел Пола. Он расположился возле камина, спиной к двери, столы вокруг пустовали. Я тут же узнал его рослую фигуру: широченная спина почти целиком загораживала камин. В крошечной комнатушке Роуз напоминал великана. Казалось, если он встанет в полный рост, то стукнется головой об потолок.

– Пол? – на всякий случай уточнил я.

Он дернулся и поднял глаза, а увидев меня, обхватил себя руками, словно взволнованный пациент, ожидающий вердикта врача.

– Как добрались? – Подвинулся, освобождая мне место возле огня.

– Ну и холодно же тут у вас! Не то что в Лондоне. Да еще ветер… – Устроившись за столиком, я с блаженством ощутил разливающееся по лицу и рукам тепло.

– Говорят, пришел прямо из Сибири, – отозвался Пол и, не желая вести светские беседы, перешел прямо к делу: – Ну так что с дневником? Надо же, Алисия вела дневник!..

– Как выяснилось, да.

– И передала его вам?

Я кивнул.

– И что там?

– Она подробно описывает несколько недель, предшествующих убийству. Я хотел бы прояснить для себя кое-какие нестыковки.

– Нестыковки?

– Да. Между вашим рассказом и ее.

– В смысле? – Пол поставил бокал с пивом на стол и удивленно уставился на меня.

– Во-первых, вы заявили, что не виделись с Алисией несколько лет.

– Да? Я так говорил? – занервничал он.

– Однако в дневнике Алисия пишет, что последняя ваша встреча состоялась всего лишь за несколько недель до убийства Габриэля. Вы приезжали к ней домой в Хэмпстед.

Пол растерянно заморгал, мгновенно став похожим на маленького мальчика в теле взрослого мужчины. Пол боялся, это было очевидно. Некоторое время он молчал. Наконец произнес, бросив на меня вороватый взгляд:

– Дадите взглянуть на дневник?

– Думаю, это неэтично. – Я покачал головой. – В любом случае я его с собой не взял.

– А может, и нету никакого дневника и вы меня обманываете?

– Я-то не обманываю. А вот почему вы сказали неправду, Пол?

– Захотел – и сказал. Мое дело! – буркнул он.

– Увы, не только ваше. Все, что касается здоровья Алисии, касается меня.

– Ее здоровье здесь ни при чем! Я ее и пальцем не тронул!

– А я и не утверждаю, что тронули.

– Тогда какие ко мне претензии?

– Расскажите про тот визит к Алисии.

– Долгая история… – вздохнул Пол. Несколько мгновений молчал, собираясь с духом, а потом быстро, на одном дыхании, заговорил: – Я попал в серьезный переплет. Пристрастился к азартным играм, залез в долги, занимал-перезанимал, а отдавать все не получалось. – Он с облегчением изливал душу. – Я отчаянно нуждался в наличных, чтобы кое с кем разобраться.

– И тогда вы обратились к Алисии. И она дала деньги?

– А что написано в дневнике?

– Ничего.

Пол помедлил, затем отрицательно покачал головой:

– Ни гроша она мне не дала. Сказала, мол, нет такой возможности.

И снова Пол лгал. Но почему?

– И как же вы раздобыли необходимую сумму? – поинтересовался я.

– Снял со сберегательного счета. Только давайте оставим это между нами. Не хочу, чтобы узнала мать.

– Я и не думал вовлекать Лидию.

– Серьезно? – К его лицу снова прилила кровь. Пол немного расслабился и теперь выглядел обнадеженно. – Спасибо, большое спасибо.

– Алисия когда-нибудь говорила вам, что за ней следят?

В глазах Пола отразилось недоумение. Видимо, нет.

– Следят?

И я поведал ему историю из дневника Алисии: о подозрительном незнакомце, который следил за ней, о ее страхах по поводу того, что он проникнет внутрь с целью нападения.

– Вот бедняга, совсем у нее с крышей нелады… – Пол медленно покачал головой.

– Думаете, это фантазии?

– Естественно! Не думаете же вы, что Алисию и впрямь кто-то преследовал? Ну то есть это, конечно, возможно…

– Да, возможно. – Я кивнул. – Если я правильно понял, вам Алисия ничего не говорила?

– Ни слова. Да мы особо и не беседовали. Она вообще с детства молчаливая. У нас в семье все такие. Помню, по возвращении от подруг Алисия рассказывала, как странно это: у них там весело и шумно, все общаются, обсуждают разные темы, подшучивают друг над другом… Это ее очень удивляло. У нас дома все молчат. Мы никогда не говорили. Разве только маме иногда что-нибудь понадобится…

– А как бы вы охарактеризовали отца Алисии, Вернона? Каким он был человеком?

– Вернон тоже особо не болтал. А после смерти Евы еще и головой повредился. Так и не смог прийти в себя. Алисия, кстати, тоже.

– Вот тут я хотел бы поподробнее вас расспросить. Таня как раз упоминала об этом.

– Таня Беренсон? Вы с ней общались?

– Очень немного. Таня и посоветовала встретиться с вами.

– Да ладно! – Щеки Пола неожиданно вспыхнули. – Мы ведь почти незнакомы… Она всегда хорошо ко мне относилась. Очень добрый человек! Даже навещала нас с мамой пару раз.

Пол на мгновение отвел глаза, на губах заиграла мечтательная улыбка. Ого! Да он тайно влюблен в Таню… Интересно, как относится к этому Макс?

– И что же сказала Таня? – поинтересовался Пол.

– Посоветовала расспросить вас о ночи после аварии. В подробности она не вдавалась.

– Понял… Во время судебного процесса я кое-что рассказал Тане, но попросил никому не говорить.

– Она и не говорила. Теперь вам решать, довериться мне или нет.

Пол осушил бокал до дна.

– Ничего особенного не произошло. – Он пожал плечами. – Если это поможет вам больше понять характер Алисии… – Замолчал.

– Да-да, продолжайте, – я ободряюще кивнул.

– Первым делом, вернувшись из больницы – Алисию забрали после аварии и продержали до утра, – она забралась на крышу нашего дома. Я полез следом. Мы долго там просидели, до ночи. Мы часто лазили вот так на крышу, я и Алисия. Там было наше тайное убежище.

– На крыше?

Пол задумчиво смотрел на меня, словно что-то взвешивая, и принял наконец решение.

– Пошли, покажу! – наконец произнес он.

8

Дом стоял темной громадиной.

– Сюда. – Роуз указал на железную лестницу, прикрепленную к стене дома.

С трудом пробираясь по застывшим комьям грязи, как по гребням грязевых волн, мы подошли к лестнице. Первым полез Пол. С каждой минутой становилось прохладнее. Не знаю, стоило ли нам лезть на крышу, однако я упрямо последовал за Полом и схватился за нижнюю, ледяную и скользкую, ступеньку. По ней вилось какое-то растение – наверное, плющ.

Я пробирался ступенька за ступенькой. Когда наконец оказался наверху, пальцы онемели. В лицо хлестал ветер. Я осторожно шагнул на крышу. Пол смотрел на меня с озорной мальчишеской улыбкой. Нас окружала кромешная тьма, лишь на небе золотился тонкий серп луны. Роуз порывисто шагнул навстречу с очень странным выражением лица, и на секунду в моей голове мелькнула ужасающая мысль, что он сейчас меня столкнет! Я инстинктивно отшатнулся, однако Пол крепко схватил мою руку и потянул за собой, к центру крыши.

– Держитесь середины, а то свалитесь, – предупредил он.

Я молча кивнул, пытаясь отдышаться. Зря мы сюда полезли. Я совсем не чувствовал себя в безопасности рядом с Полом. И уже хотел предложить спуститься, когда тот вытащил сигареты и протянул одну мне. После некоторых колебаний я взял сигарету и, выудив из кармана трясущимися от холода пальцами зажигалку, долго прикуривал.

Минута прошла в полной тишине.

– Вот здесь мы и сидели, Алисия и я. Забирались сюда каждый день, – промолвил Пол.

– Сколько вам было?

– Мне, наверное, лет семь-восемь, ей – около десяти.

– Совсем малыши – и уже забирались на крышу?

– Нам казалось, что это нормально. Позднее, подростками, мы пили здесь пиво и курили.

Я постарался представить, как юная Алисия прячется на крыше от отца и деспотичной тетки. Но вскоре уединение нарушает двоюродный брат Пол. Он обожает Алисию, ходит за ней по пятам и докучает разговорами, не давая посидеть в тишине, наедине со своими мыслями.

– Отличное тайное место, – заметил я.

– Дядя Вернон не мог влезть на крышу. – Пол кивнул. – Крупный был мужчина, как и моя мама.

– Да я и сам едва осилил подъем, честно говоря. Руки скользят, да еще плющ постоянно цепляется…

– Не плющ, жасмин. Весной зацветет, аромат – словно флакон духов разлили! Забавно… – Пол замолк, погрузившись в счастливые воспоминания.

– Что забавно? – не удержался я.

– Да так… Воспоминания. В день, когда погибла Ева, вовсю цвел жасмин.

– В тот день вы с Алисией прятались тут вдвоем? – встрепенулся я.

– Да. Мама с дядей Верноном искали нас внизу. Они кричали: «Пол! Алисия!» Но мы сидели тихо. Прятались. А потом это и случилось…

Пол резким движением затушил сигарету и посмотрел на меня со странной улыбкой.

– Вот почему я привел вас сюда. Показать место преступления.

– Преступления?

Он молча ухмылялся.

– Какого преступления, Пол?

– Которое совершил дядя Вернон. Плохой был человек. Очень плохой.

– А нельзя ли поподробнее?

– Как раз тогда он это и сделал.

– Что сделал?

– Убил Алисию.

Я уставился на Пола, не в состоянии поверить своим ушам.

– Убил Алисию?! Ничего не понимаю…

Пол указал на землю:

– Дядя Вернон стоял внизу с мамой. Он сильно выпил. Мама пыталась увести дядю в дом, но тот все звал и звал Алисию. Очень разозлился. Прямо до бешенства.

– Потому что Алисия спряталась? Но ведь это маленький ребенок, у которого только что погибла мать!

– Дядя Вернон – тот еще ублюдок. Он любил только Еву. Вот почему и сказал это.

– Что сказал? – Я начинал терять терпение. – Ничего не понимаю. Что конкретно произошло?

– Вернон завыл, что он обожает Еву и не сможет без нее жить. «Ева, девочка моя бедная… Ну почему она ушла? Почему она? Лучше б умерла Алисия!» Вот что он выкрикнул.

Я ошарашенно уставился на Пола.

– «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе!

– Так он и сказал.

– И Алисия это слышала?

– Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!

Я молча смотрел на Пола, не в силах вымолвить ни слова. Сразу несколько звоночков раздались у меня в голове – звенели, сливались и разлетались эхом. Вот то, что я так безуспешно искал все это время! Вот он, недостающий кусок мозаики. Открытие ждало меня на крыше в Кембридже.

* * *

Всю дорогу до Лондона я обдумывал последствия того, что услышал от Пола. Теперь понятно, почему «Алкеста» зацепила Алисию. Подобно Адмету, вынудившему супругу сойти в царство мертвых, Вернон Роуз мысленно подвел родную дочь к смерти. Но, в отличие от Адмета, который хоть немного любил Алкесту, Вернон испытывал к Алисии лишь ненависть. То, что он сделал, называется «психологическое детоубийство», и Алисия это поняла. «Он убил меня. Папа только что убил меня», – сказала Алисия.

Теперь у меня наконец-то появилась зацепка. Я мог с этим работать. Теперь я хоть что-то знал. Эмоциональные последствия психотравмы у детей и дальнейшие ее проявления в зрелом возрасте. Только представьте, каково маленькой девочке услышать от отца – самого близкого человека, от которого зависит ее выживание, – проклятие. Он пожелал ей смерти. Как страшно это должно быть для ребенка, как травмирующе! Чувство собственного достоинства жестоко растоптано! Возникает слишком сильная, неутихающая боль, с которой девочка не может совладать – и старается задавить ее, похоронить глубоко в себе. С годами связь с источником травмы теряется, разобщается с корнями, которые были первопричиной, и забывается совсем. Но однажды вся эта боль и гнев вырываются, как огонь из пасти дракона, и этот человек хватается за оружие. Причем злоба направляется не на отца, потому что он мертв и забыт и отомстить ему уже невозможно, – а на собственного мужа. Того, кто занял в ее жизни место отца. На того, кто искренне любил ее и спал с ней в одной постели. Разъяренная женщина стреляет мужу в голову пять раз, вряд ли отдавая себе отчет, почему это делает…

Поезд мчался к лондонскому вокзалу сквозь ночной мрак. Наконец-то я точно знаю, как достучаться до Алисии! Теперь мы сможем начать.

9

Мы с Алисией сидели в полной тишине. Понемногу я привык к каждой ее тишине, стойко переносил их, ориентировался в них, справлялся с ними. Мне было почти уютно молчать, сидя вдвоем в крошечном кабинете. Алисия держала ладони на коленях, ритмично сжимая и разжимая кулаки – словно бьющееся сердце. Она сидела лицом ко мне, но смотрела в зарешеченное окно. Дождь прекратился, и сквозь просветы в облаках виднелось бледно-голубое небо. Вскоре налетела плотная серая туча, стало темнее.

– Недавно я узнал одну интересную историю. Мне поведал ее ваш двоюродный брат Пол, – осторожно начал я.

Реакции не последовало, и я продолжил:

– Оказывается, в детстве вы случайно услышали очень жестокие слова отца. Сразу после аварии, в которой погибла ваша мама… Он сказал, что лучше бы вместо нее погибли вы…

Я думал, что сейчас уж точно последует непроизвольная физиологическая реакция, в знак подтверждения. Однако я ошибался.

– Любопытно, как вы относитесь к тому, что Пол мне об этом сообщил. Получается, он без разрешения открыл ваш секрет… Впрочем, я уверен, что Пол действовал из лучших побуждений. В конце концов, я ваш психотерапевт.

Алисия даже бровью не повела. Тогда я снова заговорил:

– Я хочу кое-что сказать – для вашей же пользы. Впрочем, не стану врать: скорее для себя самого. На самом деле я понимаю вас, как никто другой. Если слишком не вдаваться в подробности, мы росли в схожих условиях, со схожими по характеру отцами. И оба покинули родительский дом при первой же возможности. Но вскоре выяснилось, что никакие расстояния не в силах облегчить душевную боль. Не все так легко оставить в прошлом. Я на собственном опыте знаю, насколько неполноценным было ваше детство. Важно, чтобы вы понимали, какую сильную психотравму тогда получили. Выкрикивая те слова, мистер Роуз совершил психологическое убийство. Он вас убил.

И на этот раз Алисия отреагировала на мои слова. Она вскинула на меня глаза, полные жгучей ненависти. Если б взглядом можно было убить, я в тот же миг свалился бы замертво. Однако я не отвернулся.

– Алисия, это наш последний шанс. Я пришел сюда без ведома и без разрешения профессора Диомидиса. Если продолжу нарушать ради вас правила, меня попросту уволят. Поэтому сегодня мы видимся в последний раз. Вы понимаете?

Я произнес свою тираду уже без эмоций, даже не надеясь на что-либо. Я устал биться головой о стену. И вдруг… Сначала я подумал, что мне чудится и это слуховая галлюцинация. Я смотрел на Алисию, затаив дыхание. Сердце билось где-то в горле, во рту пересохло.

– Вы… вы что-то сказали?

Снова тишина. Нет, увы, я ошибся. Наверное, показалось.

А потом это случилось еще раз! Губы Алисии медленно, болезненно двигались. Ее голос поначалу звучал скрипуче, словно ржавые ворота, которые давно не смазывали.

– Что… – прошептала она. – Что… Что…

Пару мгновений мы молча смотрели друг на друга. Мои глаза наполнились слезами волнения, благодарности и невероятного счастья.

– Что я хочу? – подсказал я. – Чтобы вы снова начали говорить. Пожалуйста, поговорите со мной.

Она уставилась на меня, явно о чем-то размышляя. А затем, приняв решение, медленно кивнула и едва слышно ответила:

– Хорошо.

10

– Что она сказала?! – Профессор Диомидис изумленно поднял брови. Мы курили на улице. От неожиданности он выронил сигару, но даже не заметил этого. – Она заговорила? Действительно заговорила?!

– Да.

– Невероятно! Значит, вы были правы… А я ошибался.

– Вовсе нет. Ошибался я, когда встречался с Алисией без вашего ведома. Прошу прощения, профессор, я действовал чисто интуитивно…

Диомидис взмахом руки прервал мои оправдания и закончил фразу за меня:

– У вас отменное чутье, Тео. Я поступил бы так же. Браво!

Несмотря на похвалу, я понимал, что радоваться рано.

– Не стоит праздновать победу раньше времени. Да, это прорыв, однако Алисия в любой момент может снова уйти в себя и замолчать.

– Согласен. – Диомидис кивнул. – Нужно собрать консилиум, заново обследовать Алисию и устроить интервью с ней. Будем вы, я и представитель управляющей компании. Скорее всего, Джулиан – он самый безобидный.

– Профессор, вы меня не слышите. Спешить нельзя! Слишком рано для всего этого. Группа врачей напугает пациентку. Необходимо действовать осторожно.

– Тео, поймите, управляющую компанию нужно поставить в известность…

– Пока еще рано. А если Алисия больше не заговорит? Давайте подождем. Не стоит преждевременно делать громкие заявления.

Профессор молча кивнул.

– Молодец, Тео! – Он крепко сжал мое плечо. – Я восхищен вами!

Я ощутил маленькую вспышку гордости – словно сын, которого хвалит отец. Да, я хотел порадовать Диомидиса, мечтал оправдать его доверие, заставить гордиться мной… Его слова очень тронули меня.

– И что теперь? – поинтересовался я, снова закуривая, чтобы скрыть волнение.

– Продолжайте работать, – ответил профессор.

– А если Стефани узнает?

– Не берите в голову. Предоставьте ее мне. Сосредоточьтесь на Алисии.

Именно так я и поступил.

* * *

Во время следующего сеанса мы с Алисией говорили не переставая. Слушать Алисию было странно, это смущало – после такого длительного молчания. Первые фразы Алисия произносила неуверенно, экспериментировала, будто человек, который после долгого перерыва заново учится ходить. Вскоре ее речь стала более быстрой, проворной; слова складывались в предложения. Словно и не было стольких лет упорного молчания. Впрочем, в каком-то смысле она и не молчала.

По окончании сеанса я вернулся в свой кабинет и, сев за стол, начал быстро записывать все сказанное, пока оно было свежо в памяти. Постарался зафиксировать абсолютно все, слово в слово, настолько точно и безошибочно, насколько вообще возможно. Сейчас вы сами убедитесь, что история Алисии поистине фантастическая. А верить или нет – дело ваше.

11

Мы с Алисией сидели в кабинете психотерапии друг напротив друга.

– Перед тем как начать, я хотел бы уточнить некоторые моменты, – сказал я.

Никакого ответа. Лишь этот загадочный взгляд синих глаз.

– Больше всего меня интересует ваше молчание. Почему вы отказались говорить?

Вопрос как будто разочаровал Алисию. Она стала смотреть в окно. Прошла пара минут. Я изо всех сил старался сдерживать волнение. Неужели «прорыв» был временным? Сможем ли мы и дальше делать успехи? Нельзя снова возвращаться к молчанию!

– Я знаю, вам сейчас нелегко. Но поверьте, стоит лишь начать говорить, и дальше все пойдет само собой, – произнес я.

Молчание.

– Пожалуйста! Не сдавайтесь, вы уже сделали самый сложный шаг! Скажите, почему вы перестали разговаривать?

Алисия медленно повернула голову и холодно уставилась на меня.

– Нечего… нечего говорить, – раздался едва слышный голос.

– Не думаю. Скорее наоборот: вы хотели бы сказать слишком много.

Пауза.

– Наверное, да. Наверное, вы правы, – наконец ответила она, пожав плечами.

Я ободряюще кивнул.

– Сначала, – неуверенно продолжила Алисия, – когда Габриэль… когда его не стало, я не могла… Я старалась… и не могла говорить. Открывала рот, но не выходило ни звука. Как в ночном кошмаре, когда хочешь кричать, но не можешь.

– Вы находились в состоянии шока, – объяснил я. – Однако по прошествии нескольких дней обнаружили, что голос возвращается, верно?

– К тому времени в этом уже не было смысла. Слишком поздно…

– Слишком поздно высказаться на суде в свою защиту? – удивился я.

Алисия лишь загадочно улыбнулась в ответ.

– Тогда скажите: почему вы решили снова заговорить?

– Вы знаете ответ.

– Знаю?

– Из-за вас.

– Неужели?

– Да. Все началось, когда в Гроуве появились вы.

– Что же изменилось?

– Все… Все изменилось… – Алисия умолкла и уставилась на меня немигающим взглядом. – Я хотела, чтобы вы поняли, что со мной произошло. На что эти чувства были похожи. Важно… Вы поймете, – добавила она.

– Да, я очень хочу понять. И поэтому вы дали почитать свой дневник? Чтобы я понял? По моему мнению, люди, которым вы больше всего доверяли, усомнились в правдивости рассказа о подозрительном мужчине. Наверное, вам интересно, поверил ли я?

– Вы поверили, – не колеблясь, ответила Алисия.

Это не был вопрос. И я кивнул.

– Да. Давайте начнем с последней записи в дневнике, где незнакомец ворвался в дом. Что произошло потом?

– Ничего.

– Ничего?

Алисия отрицательно покачала головой:

– Это оказался не он.

– Не он? – изумленно переспросил я. – Тогда кто же?

– Жан-Феликс. Вернулся, чтобы обсудить приближающуюся выставку.

– Судя по дневнику, вы находились не в том состоянии, чтобы принимать гостей.

Алисия молча кивнула, пожав плечами.

– И долго он у вас сидел?

– Нет. Я попросила Жан-Феликса оставить меня в покое. Он хотел остаться, был очень расстроен, даже накричал на меня, но потом все-таки ушел.

– А дальше? Что случилось после ухода Жан-Феликса?

– Не хочу об этом говорить. – Алисия мотнула головой.

– Не хотите?

– Я пока не готова.

В какой-то момент она смотрела мне прямо в глаза, а потом ее взгляд метнулся к кусочку темнеющего неба в зарешеченном окне. Мне почудилось нечто почти кокетливое в наклоне ее головы, в едва заметной улыбке, прячущейся в уголках губ. А ведь она наслаждается тем, что я в ее власти!

– О чем тогда будем беседовать?

– Не знаю. Все равно. Я просто хочу говорить.

И мы говорили. О Лидии и Поле, о матери Алисии и о том лете, когда она погибла. Мы обсудили детство Алисии – и мое. Я рассказал, как рос в родительском доме и о своем отце. Она слушала очень внимательно; ей хотелось узнать как можно больше о моем прошлом, о том, что сформировало меня как личность.

Помню, в голове мелькнула мысль, что я окончательно и бесповоротно нарушил врачебный этикет. Наш откровенный разговор сметал все границы между психотерапевтом и пациентом, и вскоре станет непонятно, кто кого лечит.

12

На следующий день мы встретились снова. Алисия показалась мне несколько другой – более зажатой, более настороженной. Видимо, собиралась с силами, чтобы рассказать о смерти Габриэля. Она уселась напротив и, к моему удивлению, весь сеанс не отводила от меня глаз. Причем заговорила первой, по своей инициативе, медленно, осторожно подбирая каждое слово, как если бы наносила мазки на холст.

– В тот вечер я была дома одна, – проговорила Алисия. – Хотя работы накопилось много, из-за дикой жары я еле двигалась. И все же решила попробовать. Наконец взяла переносной вентилятор и отправилась в мастерскую. И вдруг…

– И вдруг?..

– Зазвонил сотовый: Габриэль сообщил, что съемки затягиваются и он вернется домой поздно.

– Он всегда предупреждал, когда задерживался на работе?

Алисия странно посмотрела на меня, словно пораженная этой мыслью.

– Нет. А что? – непонимающе спросила она.

– А вдруг на самом деле Габриэль звонил с другой целью? Например, хотел выяснить, как вы себя чувствуете? Судя по дневнику, он переживал за ваше душевное здоровье.

– Да, – смущенно произнесла Алисия. – Возможно, вы правы…

– Простите, я перебил… Продолжайте, пожалуйста. Что случилось после телефонного звонка?

– Я увидела его.

– Кого?

– Того мужчину. Точнее, его отражение в окне. Он был внутри, стоял в мастерской, прямо позади меня!

Алисия прикрыла глаза и застыла в напряженной позе. В кабинете на несколько минут повисла тишина.

– Вы смогли бы описать незнакомца? Как он выглядел? – тихо спросил я.

Она взглянула на меня и задумчиво произнесла:

– Высокого роста, с мощной фигурой. Лица я не видела – он натянул черную маску, – однако глаза разглядела: две жуткие черные пропасти. В них совсем не было света.

– Что вы сделали?

– Ничего. От испуга я стояла как вкопанная и смотрела на него. Заметив у него в руках нож, не оборачиваясь, спросила, что ему от меня нужно. Он промолчал. Тогда я сказала, что деньги на кухне в сумке. Он ответил, что пришел не за деньгами, и расхохотался. Таким неприятным смехом, как бьющееся стекло. А потом я почувствовала у горла нож. Острое лезвие давило на кожу. Мужчина приказал мне идти в дом.

Алисия снова прикрыла глаза. Начиналась самая тяжелая часть рассказа.

– Мы вышли из мастерской и через сад направились к дому. Калитка на улицу была так близко, всего в паре метров… И тут во мне что-то переключилось. Я поняла: это мой единственный шанс на спасение. Я резко отпихнула руку незнакомца и помчалась к калитке. – Она улыбнулась этому воспоминанию. – Всего несколько секунд я была свободна. – Улыбка погасла. – Он прыгнул мне на спину, и мы упали на землю. Мужчина зажал ладонью мой рот и снова приставил к горлу нож. «Дернешься – убью». Так мы пролежали на земле некоторое время; я чувствовала его дыхание на лице. Потом он поднял меня и затолкал в дом.

– И что произошло?

– Он запер обе двери, и я очутилась в ловушке.

Ее дыхание участилось, щеки пылали. Она заново переживала жуткие события.

– Может, сделаем перерыв? – осторожно поинтересовался я.

– Нет, я хочу рассказать все до конца, – решительно ответила Алисия. – Я слишком долго ждала. Пора избавиться от этого груза.

– Вы уверены? Или прервемся, буквально на пару минут? – уточнил я.

– А можно сигарету?

– Не знал, что вы курите.

– Раньше курила. Дадите одну?

– Откуда вы знаете, что я курю?

– От вас пахнет табаком.

– Понятно. – Я кивнул, смущенно улыбаясь. – Тогда давайте выйдем во двор.

13

Во внутреннем дворе было полно народу. Пациенты стояли привычными группками по несколько человек – что-то горячо обсуждали, делились местными сплетнями, курили. Некоторые, пытаясь согреться, обхватили себя руками и притоптывали ногами.

Алисия поднесла сигарету к губам, зажав ее между длинными изящными пальцами, и я, чиркнув зажигалкой, помог ей прикурить. На кончике сигареты вспыхнул огонек, он трещал и горел красным. Не отводя от меня глаз, Алисия глубоко затянулась. Она выглядела почти довольной.

– А вы?.. Или курить с пациентами неэтично?

Да она подкалывает меня!.. Хотя в уставе клиники отсутствовал пункт, запрещающий совместное курение персонала с пациентами, почему-то все, кто работал в Гроуве, дымили исподтишка, уходя подальше, за угол здания. И, конечно, никто не позволял себе стоять с сигаретой перед пациентами. Вот и я ощущал, что совершу сейчас серьезный проступок, закурив вместе с Алисией. Возможно, я и преувеличивал, но все равно мне было не по себе. Я чувствовал, что за нами наблюдают. Из окна на нас смотрел Кристиан. Внезапно в голове раздался его голос: «Пациенты с пограничным расстройством – отличные манипуляторы».

Я быстро заглянул в глаза Алисии. Ее взгляд не был заигрывающим, не был даже дружелюбным. В ее глазах сквозили сила воли и острый ум, который только начинал просыпаться. Да, в Алисии Беренсон есть внутренний стержень, с этой личностью стоит считаться. Вот почему Кристиан все время накачивал ее седативными препаратами! Неужели боялся того, что Алисия может сделать или сказать? Честно признаться, я и сам немного ее побаивался. Точнее, интуитивно опасался, чувствовал, что расслабляться нельзя.

– Отнюдь, я тоже закурю, – ответил я, доставая сигарету.

Некоторое время мы молча курили, поглядывая друг на друга. Нас разделяли жалкие сантиметры; в какой-то момент я почувствовал нелепое подростковое смущение и поспешно отвел глаза.

– Можем прогуляться по двору, – проговорил я, пытаясь это скрыть.

– Давайте. – Алисия кивнула.

И мы пошли вдоль стены, по периметру двора. Остальные пациенты стали наблюдать за нами. Интересно, что они думали. Алисию это не волновало. Она как будто не замечала их.

– Если хотите, я продолжу, – предложила Алисия.

– Конечно. Вы готовы?

Она снова кивнула.

– Так что же случилось, когда вы оба оказались в доме? – спросил я.

– Мужчина заявил, что хочет выпить. И я протянула ему бутылку пива – одну из тех, что покупал себе Габриэль, я не пью пиво. Ничего другого в тот момент под рукой не было.

– А потом?

– Он начал говорить.

– Что именно?

– Не помню.

– Не помните?!

– Нет.

Алисия надолго умолкла. Я ждал, насколько хватило терпения.

– Итак, – мягко подсказал я. – Вы находились в кухне. Что вы чувствовали?

– Не помню… Не помню, чтобы чувствовала хоть что-то, – задумчиво отозвалась Алисия.

– Такое часто случается в моменты сильнейшего стресса. Есть типы реакций «бей» и «беги»; в вашем случае это третий, тоже довольно распространенный тип – «замри».

– Нет, я не замерла! – Взгляд Алисии буквально обжег меня. – Я просто копила силы. Готовилась… сражаться… и убить его…

– Понятно. И как же вы намеревались это сделать?

– Застрелить из винтовки Габриэля. Я знала, что до нее еще надо добраться.

– А винтовка уже находилась в кухне? Вы писали в дневнике, что хотите спрятать ее там.

– Да. Возле окна, в шкафу для посуды. – Алисия глубоко затянулась сигаретой и выпустила длинную струю дыма. – Я сказала, что хочу выпить воды, и направилась к тому шкафу. Казалось, я шагала целую вечность, шаг, шаг, – а потом трясущейся рукой стала открывать дверцу. Шкаф был пуст. Винтовки там не было! И вдруг донесся голос мужчины: «Стаканы в шкафу справа». Я обернулась. Он держал винтовку в руках и смеялся.

– А затем? О чем вы думали?

– Я поняла, что упустила свой последний шанс и теперь он меня убьет.

– Вы считали, что незнакомец собирается стрелять?

– Я знала это наверняка.

– Почему же он не выстрелил сразу, как только проник в дом? Чего ждал?

Я с изумлением увидел на ее губах улыбку.

– В доме тети Лидии жила молоденькая кошка. Полосатая такая, диковатая, часто пускала в ход когти. Не любила я это злое и жестокое создание.

– А разве животные могут проявлять жестокость? Их поведение обусловлено инстинктами, – заметил я.

– Животные могут быть жестокими, поверьте. – Алисия пристально посмотрела на меня. – Та кошка была. Она часто приносила с полей добычу: мышей или птиц. И всегда в полупридушенном состоянии. Ранеными, но живыми. Она играла с ними аккуратно, чтобы те так и оставались живыми.

– Хотите сказать, что были его добычей и незнакомец решил сначала помучить вас, а потом уж разделаться?

Алисия бросила окурок на землю и раздавила ботинком.

– Дайте еще сигарету, – проговорила она.

Я протянул ей пачку. Она вытянула одну и прикурила. Сделав первую затяжку, продолжила:

– Габриэль должен был вернуться домой не раньше восьми. Оставалось еще два часа. Я постоянно смотрела на часы. «В чем дело? – спросил мужчина. – Заскучала со мной?» И провел стволом винтовки по моей руке. – Алисию передернуло при воспоминании об этой отвратительной сцене. – Я ответила ему, что с минуты на минуту вернется Габриэль. А он расхохотался: «Думаешь, он тебя спасет?»

– И что вы сказали?

– Ничего. Я все смотрела на часы. А потом у меня зазвонил телефон. Это был Габриэль. Мужчина прижал винтовку к моей голове и приказал взять трубку.

– Что хотел Габриэль?

– Он пожаловался, что со съемками все из рук вон плохо, и попросил меня садиться ужинать без него, так как вернется не раньше десяти. Я нажала на отбой и заявила бандиту, что мой муж едет домой и скоро будет. А тот лишь самодовольно осклабился: «Я слышал, что твой муж вернется не раньше десяти! У нас полно времени. Принеси-ка веревку или скотч! Сейчас я тебя свяжу». Я сделала все, как он просил. Надежда… угасла. И я прекрасно понимала, чем это закончится.

В ее глазах отражался весь ужас заново переживаемого вечера. Я увидел этот рой эмоций в ее глазах и заколебался, стоит ли заставлять Алисию рассказывать сейчас все до конца.

– Давайте прервемся, – предложил я.

– Нет, я должна рассказать. Это нужно сделать.

Ее речь полилась быстрее:

– Веревки в доме не нашлось, и я принесла шнур для подвески картин. Незнакомец вытолкал меня в гостиную, оттащил от обеденного стола один из стульев и приказал, чтобы я села. Потом начал обматывать мои щиколотки шнуром, привязывая к стулу. Шнур сильно впивался в кожу. «Не надо! Пожалуйста, не надо!» – умоляла я, однако мужчина не слушал. Он завел мои руки за спину и туго связал запястья. Я уже не сомневалась, что он пришел убить меня. Лучше б так и случилось…

Алисия прямо выплюнула последние слова, и я испугался их силы.

– Почему вы хотите этого?

– То, что он сделал, – хуже смерти.

На мгновение мне показалось, что Алисия вот-вот заплачет. Я чуть не поддался сильнейшему соблазну обнять ее, прижать к себе, поцеловать, разуверить и пообещать, что тот кошмар остался в прошлом. Правда, вовремя сдержался.

– По-моему, вы нуждаетесь в заботе, – проговорил я, затушив окурок о кирпичную стену. – И я хотел бы заботиться о вас, Алисия.

– Нет. – Она решительно покачала головой. – Мне от вас нужна не забота.

– Тогда что же?

Ответа я не получил. Алисия молча направилась обратно в здание.

14

Я включил свет в кабинете психотерапии и закрыл дверь. А повернувшись, увидел, что Алисия села по какой-то причине именно в мое кресло. Красноречивый знак. В обычных обстоятельствах я непременно уточнил бы, почему она решила сесть туда, однако сейчас промолчал. Если, выбрав мое кресло, Алисия обозначила свою главенствующую роль, что ж – она была права. Я сгорал от нетерпения услышать концовку истории – особенно теперь, когда мы подобрались так близко, – и покорно сел в свободное кресло.

Алисия долго молчала, прикрыв глаза. И наконец заговорила:

– Я сидела, привязанная к стулу; стоило хоть немного пошевелиться, как шнур сильнее врезался в кожу. Вскоре щиколотки и запястья начали кровоточить. Я даже радовалась, когда возникала боль: она отвлекала от ужасных мыслей о происходящем. Я очень горевала, что больше не увижу Габриэля, потому что скоро умру.

– Что же случилось дальше?

– Мы сидели в гостиной целую вечность. Забавно, раньше мне казалось, что страх – холодная эмоция; на самом деле он жжет, как огонь. Из-за закрытых окон и опущенных штор в комнате стояла жуткая духота. Я задыхалась в этом стоячем, тяжелом и спертом воздухе. Пот бисером скатывался, щипля мне глаза. Я чувствовала запах пива и его вонючего тела. Незнакомец все время прикладывался к бутылке и говорил, говорил, говорил… Я почти не слушала его. Толстая жирная муха застряла между окном и плотной шторой и громко билась об стекло – бум, бум, бум…

Он задавал много вопросов обо мне и Габриэле: как мы встретились, долго ли женаты, счастливы ли в браке. Я решила отвлечь бандита на разговор и стала отвечать на вопросы – про себя, про мужа, про работу. Я пыталась выиграть время. И периодически незаметно поглядывала на часы, слушала их тиканье.

Наконец стрелки показали десять вечера… Десять тридцать… Габриэль все не возвращался.

– Опаздывает? Может, он вообще не собирается возвращаться?

– Он вернется. – Я была уверена.

– Это хорошо. Я здесь, чтобы составить тебе компанию.

– В одиннадцать вечера возле дома послышался шум мотора. Он подошел к окну и сказал: «Вовремя!»

* * *

Дальше все произошло очень быстро. Мужчина резко развернул стул с Алисией спиной к двери.

– Издашь хоть звук, и я прострелю твоему мужу голову! – зашипел он, а потом погасил свет и спрятался.

Фары погасли, все утонуло во мраке. Хлопнула дверь. Габриэль вошел в дом.

– Алисия! Алисия! – звал он, стоя в прихожей.

Ответа не последовало. Тогда Габриэль прошел в темную гостиную и заметил, что у камина, спиной ко входу сидит Алисия.

– Почему ты сидишь без света? – удивился он.

Алисия едва не закричала, но глаза уже привыкли к мраку, и она различила в углу комнаты, в скоплении теней, бандита, который нацелил на Габриэля винтовку. Ради спасения мужа Алисия не решилась подать голос.

– Алисия! – Габриэль не на шутку разволновался. – Что случилось?

Не успел он тронуть ее за плечо, как мужчина выскочил из укрытия. Алисия заорала, но было поздно. Габриэль лежал на полу, а бандит с размаху лупил его по голове прикладом. В темноте раздавались глухие звуки – и он лежал там, без сознания, в крови. Человек в маске поднял бесчувственное тело, усадил на стул и зафиксировал шнуром.

– Какого черта? – застонал Габриэль, приходя в себя.

Мужчина нацелил на него винтовку. Грохнул выстрел. А потом еще один. И еще. Алисия завизжала. Бандит продолжал палить. Он выстрелил Габриэлю в голову шесть раз, а потом бросил оружие на пол и молча ушел.

15

Ну как вам история? Алисия Беренсон не убивала своего мужа. Неизвестный ворвался в их дом и без какой-либо очевидной причины зверски убил Габриэля, а потом скрылся во мраке ночи. Алисия невиновна. Если ей верить.

Я не поверил. Ни единому слову.

Рассказ Алисии изобиловал откровенными нестыковками и неточностями. Например, Габриэлю выстрелили в голову не шесть, а пять раз: одна пуля угодила в потолок. Алисия, не была привязана к стулу – офицеры полиции нашли ее стоящей в гостиной с порезанными руками. Она не упомянула, что бандит отвязал ее от стула, и не удосужилась объяснить, по какой причине с самого начала не рассказала полиции данную версию.

Увы, Алисия все выдумала. Горько и обидно, что она, не стесняясь, лгала мне в лицо. На долю секунды я задумался, уж не проверка ли это? Если да, то Алисия сильно пожалеет – не на того напала!

Я не произнес ни слова. И тут, совершенно неожиданно, первой заговорила она.

– Я устала.

Я молча кивнул.

– Давайте продолжим завтра, – предложила Алисия.

– А есть продолжение?

– Да. Последняя история.

– Отлично. Значит, до завтра.

Юрий, который дежурил за дверью, отвел пациентку в палату. А я отправился к себе в кабинет.

Как уже упоминал, за долгие годы практики я привык немедленно фиксировать на бумаге все, что говорилось во время сеанса, сразу по его окончании. Точность записей сказанного за эти пятьдесят минут имеет в работе психотерапевта ключевое значение. Иначе часть деталей забывается и передача эмоций выходит неполной.

Я уселся за стол и быстро записал все, что произошло сегодня между нами с Алисией. Закончив, взял отчет о сеансе, направился в кабинет профессора Диомидиса и постучал в дверь. Никто не отозвался. И снова. Я деликатно подергал ручку двери. Кабинет оказался не заперт. Профессор дремал на узенькой кушетке.

– Профессор! – осторожно позвал я. Он не проснулся. Тогда чуть погромче: – Профессор Диомидис!

Он рывком сел на кушетке и сонно уставился на меня:

– Что случилось?

– Мне нужно с вами поговорить. Или зайти чуть позже?

Диомидис тряхнул головой, прогоняя сон.

– Устроил себе маленькую сиесту. После обеда я немного дремлю, иначе к вечеру хожу вареный. К сожалению, возраст требует… – Профессор зевнул и поднялся. – Проходите, Тео, садитесь. Судя по вашему виду, дело не терпит отлагательств.

– Так и есть.

– Алисия?

Я кивнул и расположился на стуле напротив рабочего стола. Диомидис уселся за стол: его волосы сбились на одну сторону, глаза все еще были сонными.

– Может, мне все-таки зайти попозже? – вежливо спросил я.

– Нет, – ответил он, наливая в стакан воды из графина. – Теперь я окончательно проснулся. Выкладывайте, что там у вас?

– В ходе сеанса мы с Алисией много говорили, и мне очень нужен ваш совет.

– Ну-ка, ну-ка… – Диомидис мгновенно оживился, в глазах засветилось любопытство.

Я зачитал профессору свои записи, повторяя слова пациентки как можно точнее: следивший за ней незнакомец ворвался в дом, взял Алисию в заложники, а потом выстрелил Габриэлю в голову.

Когда я умолк, профессор долго молчал, сохраняя непроницаемое выражение лица. Извлек из ящика стола коробку с сигарами и серебристый нож-«гильотину». Не спеша просунул кончик сигары в отверстие ножа и отсек.

– Давайте начнем с контрпереноса, – наконец произнес он. – Расскажите о своих ощущениях, прямо с первых минут сеанса. Что вы испытывали, когда Алисия стала рассказывать о случившемся в ночь убийства?

– Наверное, любопытство, волнение и даже страх.

– Был ли это ваш страх или отражение эмоций Алисии?

– И то и другое.

– Чего же вы боялись?

– Трудно сказать. Возможно, неудачи. Слишком многое я поставил на карту.

– Понимаю… Какие еще возникали ощущения?

– Фрустрация. В ходе сеансов с Алисией я очень часто испытывал это чувство.

– А злость?

– Пожалуй.

– Как раздраженный отец, который не может найти подход к трудному ребенку?

– Верно. Я хочу помочь Алисии, но не уверен, хочет ли она моей помощи.

– Расскажите о злости. В чем она проявлялась?

– Часто под конец сеансов у меня жутко болела голова, – признался я.

– Так. – Диомидис кивнул. – Организм пытался выпустить пар. «Если начинающий психотерапевт не испытывает волнение, потом ему обязательно станет плохо». Знаете, чьи слова?

– Нет, но мне и плохо, и волнительно одновременно.

– Но вы и не начинающий психотерапевт. – Профессор заулыбался. – Хотя полностью избавиться от этих неприятных ощущений не удается даже опытным специалистам… – Он поднялся из-за стола с сигарой в руке. – Пойдемте-ка покурим.

* * *

Мы стояли во дворе возле пожарного выхода. Диомидис попыхивал сигарой, размышляя над услышанным.

– А ведь она лжет, – наконец произнес он.

– Вы о незнакомце в маске, который застрелил Габриэля? Я тоже так думаю.

– Не только о нем.

– А о чем же еще?

– Рассказ Алисии – ложь от начала до конца. Не верю ни единому слову.

Я удивленно воззрился на профессора. Я предполагал, что он подвергнет сомнению некоторые части этой истории, но никак не всю ее целиком.

– То есть вы не верите в существование нападавшего?

– Нет, не верю. Человека в маске не существует. Алисия его выдумала.

– Почему вы так уверены?

– Считайте, что у меня сильно развита интуиция. Годы практики с фантазерами. – Я попытался возразить, но Диомидис остановил меня взмахом руки: – Безусловно, я не рассчитываю, что вы примете мою точку зрения, Тео. Вы слишком вовлечены в работу с Алисией, и тут уже не разберешь, где чьи чувства. Свою задачу я вижу в том, чтобы распутать этот клубок: отделить ее ощущения от ваших. Как только вы определитесь, что где, и восстановите дистанцию, сразу появится ясность, и ощущения от сеанса с Алисией изменятся.

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Скажу прямо: она устроила целый спектакль, дабы манипулировать вами. Сочинила трогательную историю исключительно ради того, чтобы вызвать в вас благородные и даже романтические чувства. Вы ведь с самого начала загорелись идеей спасти Алисию, не так ли? Уверен, она тоже понимает это – и умело пользуется своей привлекательностью.

– Вы говорите как Кристиан! Она мной не манипулирует и не пытается соблазнить. В любом случае я в состоянии противостоять подобным уловкам со стороны пациентов. Вы зря меня недооцениваете, профессор, – обиделся я.

– Нет, это вы недооцениваете Алисию. Она прекрасная актриса. – Диомидис задумчиво уставился на плотные серые облака. – Хрупкая женщина, пережившая жестокое нападение. Одинокая и отчаянно нуждающаяся в защите. Алисия изобразила себя жертвой, а роль главного злодея отвела незнакомцу в черной маске. Однако на самом деле Алисия и нападавший мужчина – одно и то же лицо. Габриэля убила она. Именно Алисия повинна в смерти мужа, но до сих пор не может принять этот факт. И ее сознание как бы раскалывается, разобщается и творит. Так Алисия становится невинной жертвой обстоятельств, а вы – ее спасителем. Более того, соглашаясь с ее фантазиями, вы помогаете Алисии снять с себя ответственность за содеянное.

– Я не верю, что она лжет. По крайней мере, осознанно. Даже если история про неизвестного мужчину – выдумка, Алисия искренне верит в свой рассказ.

– Безусловно верит. И она действительно подверглась нападению – изнутри, со стороны собственной психики.

Тут профессор сильно заблуждался, однако я не стал влезать в бессмысленный спор.

– Какую стратегию мне избрать дальше? – спросил я, затушив окурок.

– Заставьте пациентку взглянуть правде в лицо. Только тогда у нее появится шанс на выздоровление. Обязательно дайте понять, что не верите ни единому слову в истории о нападавшем в маске. Приприте ее к стенке, потребуйте рассказать правду!

– Думаете, она сразу сознается?

– К большому сожалению, – Диомидис медленно выдохнул дым от сигары, – этого не знает никто.

– Хорошо. На завтрашнем сеансе с Алисией я поставлю вопрос ребром.

Профессор озабоченно взглянул на меня. Казалось, он хотел что-то сказать, но потом передумал.

– Значит, завтра, – гася окурок, решительно произнес Диомидис.

16

После работы я вновь последовал за Кэти в парк. Любовник ждал ее на том же месте. Как и в прошлый раз, они начали целоваться и тискать друг друга, словно подростки. Вскоре Кэти случайно взглянула в мою сторону: я был абсолютно уверен, что она меня заметила. Но нет, она не видела никого и ничего, кроме своего ухажера. К сожалению, ее любовник никак не поворачивался ко мне лицом и я не мог его разглядеть. Странная штука: что-то в фигуре мерзавца казалось мне смутно знакомым. Я точно его видел. Но где?

На сей раз парочка отправилась в Кэмден. Там они зашли в обшарпанный паб «Роза и корона». Я караулил, сидя в кафе напротив. Примерно через час Кэти и ее ухажер появились на выходе из паба. Кэти повисла у мужчины на шее, они страстно целовались прямо посреди улицы. Я не отрываясь смотрел на жену и ее любовника, чувствуя, как внутри меня все горит от ненависти.

Наконец Кэти отлепилась от этого типа, и они разошлись в разные стороны. Я решил пойти за ним. Он остановился на автобусной остановке. Я встал позади, мрачно разглядывая широкие плечи и спину мерзавца. Толкнуть бы его под автобус, и дело с концом… Впрочем, любовник Кэти благополучно сел в автобус, а я просочился за ним.

Зря я наивно полагал, что мужчина поедет домой. Пару раз он пересаживался на другой маршрут, и в итоге мы оказались в Ист-Энде[25]. Он исчез в здоровенном ангаре и пропал на полчаса. А потом мы поехали дальше, снова пересаживаясь на другой автобус. Периодически он кому-то звонил: бормотал в трубку и глупо ухмылялся. Я сразу заподозрил, что его собеседник – Кэти. Я все больше чувствовал разочарование, впадал в уныние. Но упрямо решил не сдаваться.

Наконец парень сошел с автобуса и, скорее всего, отправился по тихому переулку домой, по-прежнему говоря по сотовому. Я тихо крался в нескольких метрах позади. В переулке не было ни души. Стоило мерзавцу обернуться, как он сразу меня увидел бы. Но он не обернулся.

Мы миновали дом с садом камней и огромными кактусами… Я даже не знаю, как это произошло, тело действовало будто по собственной воле. Я перегнулся через низкую изгородь и взял увесистый камень. Руки знали, что делать – раздробить ублюдку череп. Любовник Кэти должен умереть! Словно в трансе, я шагал позади него, тихо ступая, подбираясь все ближе и ближе. И наконец занес над головой своей жертвы камень, готовясь ударить со всей силы. Еще мгновение, и я вышибу гаду мозги. Он все еще болтал по телефону, иначе давно меня заметил бы.

Неожиданно в доме позади, слева, открылась дверь и зазвучали голоса. Послышались громкие «до свидания» и «спасибо». Гости покидали радушных хозяев. Любовник Кэти, привлеченный этими возгласами, взглянул в сторону дома. Я тихо отступил в тень, за ствол ближайшего дерева. Никто меня не заметил.

Парень зашагал дальше, а я остался на месте. И тут словно очнулся от дурного сна. Выпавший из руки камень с глухим стуком ударился о землю. Я наблюдал за ним из-за дерева. Остановившись у одного из домов, он отпер ключом дверь и вошел внутрь. Через несколько секунд в окне кухни вспыхнул свет. Мне были видны лишь половина помещения и любовник Кэти, стоящий боком к окну. Он с кем-то разговаривал (второй человек находился вне поля моего зрения) и одновременно открывал бутылку вина. Они уселись за стол ужинать. Он слегка подвинулся, и я успел заметить, что это женщина, хотя толком не разглядел лица. Кто она такая? Жена? Мужчина ласково обнял ее и поцеловал.

Выходит, не только я пострадал от супружеской измены. Мерзавец вернулся домой, после этих поцелуев с моей женой, и без зазрения совести съел ужин, который приготовила супруга, будто ничего и не было… Коварный обман не сойдет ему с рук! Нужно что-то предпринять! Но что? Несмотря на все свои сценарии «как укокошить гада», я не смог бы довести свой план до конца. Я не убийца. Я не смог бы убить его. Придется выдумать более изощренный план мести.

17

На ближайшем сеансе в понедельник Алисии придется признаться, что история с мужчиной, который убил Габриэля, – ложь от начала до конца. Я заставлю ее взглянуть правде в глаза…

Увы, ничего не вышло. У стойки регистратуры меня ждал Юрий.

– Тео, есть разговор, – обеспокоенно промолвил он.

– Что случилось?

Я всмотрелся в лицо Юрия. За ночь он буквально превратился в старика: кожа землисто-серого цвета, глубокие морщины.

– Произошел несчастный случай, – сказал Юрий. – Алисия отравилась таблетками.

– Как?! Она…

– Пока жива, но…

– Слава богу! – не дослушав, воскликнул я.

– Алисия в коме. Врачи оценивают ее состояние как тяжелое, – огорченно договорил Юрий.

– Где она?

Медбрат повел меня через многочисленные коридоры, соединенные металлическими дверями, в отделение интенсивной терапии. Алисия лежала в отдельной палате. Возле ее кровати тихонько попискивал электрокардиограф, с легким шипением работал аппарат искусственной вентиляции легких. Глаза Алисии были закрыты. Войдя в палату, я увидел Кристиана, который совещался с местным врачом. По сравнению со своей загорелой собеседницей, которая явно только что вернулась из отпуска, он выглядел мертвенно-бледным. Однако, несмотря на загар, врач отделения интенсивной терапии выглядела не отдохнувшей, а измотанной.

– Как Алисия? – поинтересовался я.

– Не очень. – Доктор грустно покачала головой. – Пришлось ввести в медикаментозную кому: легкие отказали.

– Чем она себя накачала?

– Каким-то опиоидом. Может, «Гидрокодоном».

– В палате валялся пустой пузырек из-под таблеток, – подтвердил Юрий.

– Кто обнаружил Алисию?

– Я, – отозвался медбрат. – Лежала на полу без сознания. Дыхание не определялось. Я сначала подумал, что она мертва.

– Есть предположения, как Алисия смогла добраться до таблеток?

Юрий посмотрел на Кристиана.

– Ни для кого не секрет, что среди пациентов вовсю идет подпольная торговля препаратами. – Тот пожал плечами.

– Препаратами всех снабжает Элиф, – подал голос я.

– Согласен. – Кристиан кивнул.

В палату вошла Индира. Она смотрела на Алисию влажными от накативших слез глазами.

– Это ужасно отразится на состоянии остальных пациентов. Такие случаи всегда провоцируют сильный регресс. Месяцы работы коту под хвост… – Индира присела на стул возле кровати и ласково погладила руку Алисии.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом приборов. Я молча смотрел, как поднимается и опадает компрессор аппарата искусственной вентиляции легких.

– В том, что сделала с собой Алисия, виноват я, – наконец произнес я.

– Здесь нет твоей вины, – Индира покачала головой.

– Я не сумел должным образом о ней позаботиться.

– Ты старался изо всех сил, – возразила Индира. – Ты помог Алисии и добился большего прогресса, чем остальные!

– Диомидис в курсе?

– Мы не смогли с ним связаться, – ответил Кристиан.

– На сотовый звонили?

– Да. И на городской несколько раз. Не берет.

– Странно. – Юрий нахмурился. – Я видел профессора сегодня. Он был здесь.

– Был? – переспросил я.

– Да, рано утром. Он куда-то очень торопился. Я стоял в другом конце коридора, но, по-моему, это был Диомидис.

– Наверное, ему пришлось срочно уехать домой. Попробуйте набрать еще раз, – обратился я к Юрию.

Тот кивнул, глядя куда-то в сторону с отрешенным видом. Бедняга принял случившееся близко к сердцу.

Внезапно у Кристиана запищал пейджер. Вздрогнув от неожиданности, тот быстро покинул палату в сопровождении загорелой коллеги и Юрия.

– Тео, вы, наверное, хотите немного посидеть с Алисией наедине? – тихо спросила Индира.

Я кивнул, не в силах говорить. Она поднялась со стула и, сочувственно сжав мое плечо, вышла из палаты. Мы с Алисией остались вдвоем. Я сел на стул рядом с ее кроватью и осторожно взял ее за руку, с тыльной стороны которой торчал катетер, подсоединенный к капельнице. Поглаживая ее запястье, я ощущал под тонкой кожей линии вен и оставшиеся после очередной попытки самоубийства полоски шрамов.

Значит, вот он, конец… Так все и завершится. Алисия снова погрузилась в молчание. Отныне навечно. Интересно, что скажет Диомидис? И как Кристиан обрисует профессору ситуацию? Наверняка выставит виноватым меня. Мол, эмоции, которые я в ходе сеанса заставил испытать пациентку, оказались для нее неподъемным грузом. И тогда она нашла таблетки «Гидрокодона» и попыталась с их помощью успокоить боль от страшной душевной раны, которую я разбередил. Диомидис, скорее всего, скажет, что передозировка могла произойти и случайно, однако поведение Алисии свидетельствует о намерении свести счеты с жизнью. И на этом профессор поставит точку.

Но точку ставить нельзя! Что-то ускользнуло от нашего внимания, какая-то очень важная деталь, мелочь, которую не заметил даже Юрий, когда нашел Алисию, лежащую на полу без сознания. На столе в ее палате валялся пузырек, и несколько таблеток виднелись возле кровати. Поэтому все сделали логичный вывод, что у Алисии передозировка лекарств. Однако я нащупал на ее запястье весьма любопытный бугорок, едва заметный на коже, который свидетельствовал совсем о другом развитии событий.

Это был след от укола в вену, сделанный шприцем с миниатюрной иглой для подкожных инъекций. Выходит, на самом деле Алисия не травила себя таблетками в попытке совершить самоубийство! Ей ввели внутривенно лошадиную дозу морфина. Передозировка тут ни при чем. Это покушение на убийство!

18

Диомидис объявился через полчаса. Он уезжал на встречу с руководством управляющей компанией, потом застрял в метро – а там плохо со связью. Он отправил за мной Юрия.

– Профессор у себя и ждет вас, – объявил Юрий, заглянув в мой кабинет. – Там еще и Стефани.

– Спасибо. Сейчас подойду.

Я шел в кабинет Диомидиса, готовясь к самому худшему. Гроуву срочно требовался козел отпущения, и жертвой сделают меня. Я уже видел подобные случаи в Бродмуре, когда пациенты совершали самоубийство. Крайним всегда оказывался тот член персонала, который чаще контактировал с погибшим: хоть медсестра, хоть психотерапевт, хоть лечащий врач. Я не сомневался – Стефани жаждала моей крови.

Я постучал в дверь кабинета Диомидиса и зашел внутрь. Профессор и Стефани стояли друг напротив друга, по разные стороны рабочего стола. Судя по напряженному молчанию, своим появлением я прервал ожесточенный спор. Первым заговорил Диомидис. Активная жестикуляция выдавала его крайне взволнованное состояние.

– Плохи наши дела! Очень плохи! Попытка самоубийства, да еще в самое неподходящее время! Отличный повод для управляющей компании закрыть Гроув!

– Вряд ли решение управляющей компании – наша главная проблема, – вступила Стефани. – Первым делом мы обязаны позаботиться о безопасности пациентов. Необходимо выяснить, что именно произошло. – Она перевела взгляд на меня. – Индира упоминала, что вы подозреваете Элиф в сбыте препаратов. Значит, вот кто снабдил Алисию «Гидрокодоном»?

– Честно говоря, у меня нет доказательств. Я пару раз слышал, как об этом говорили медсестры. А сейчас я хотел бы сообщить вам одну очень важную вещь…

Стефани прервала меня взмахом руки.

– Мы знаем, что случилось. Элиф тут ни при чем, – сказала она.

– Серьезно? – изумился я.

– Проходя мимо сестринского поста, Кристиан заметил, что шкафчик с лекарствами открыт настежь и никого из персонала рядом нет. Юрий оставил шкафчик незапертым, и воспользоваться его содержимым мог любой желающий. А затем Кристиан увидел Алисию, которая пряталась неподалеку. И очень удивился: что ей понадобилось в коридоре в такое время? Теперь-то, конечно, все стало ясно…

– Надо же, какая удача! Кристиан оказался в нужное время в нужном месте! – съязвил я.

– Не только Кристиан обратил внимание на беспечность Юрия, – продолжила Стефани, не обращая внимания на мой тон. – Я неоднократно замечала, что он непозволительно халатно относится к нормам безопасности и фамильярен с пациентами. Слишком озабочен их хорошим отношением к себе. Странно, что подобный инцидент не произошел раньше!

– Понятно, – пробормотал я.

Я действительно понял, что задумала Стефани. Она говорила со мной спокойно лишь потому, что жертва была уже избрана. Козлом отпущения станет медбрат.

– По-моему, Юрий всегда очень внимателен, – возразил я, взглянув на Диомидиса в поисках поддержки. – Вряд ли он…

– Алисия с самого начала отличалась склонностью к суициду, – изрек профессор. – Все мы знаем: если человек замыслил свести счеты с жизнью, его никто и ничто не удержит. Как бы мы ни старались, в большинстве случаев самоубийство предотвратить невозможно.

– Разве не в этом заключается наша работа – предотвращать такие вещи?

– Нет. – Диомидис отрицательно покачал головой. – Наша работа – помочь пациентам вылечиться. Но и мы не боги. Мы не властны над жизнью и смертью. Алисия Беренсон неоднократно пыталась умереть, она добилась бы своего. Отчасти и добилась.

Я решил, что пора вмешаться. Сейчас или никогда.

– Вряд ли это была попытка самоубийства.

– По-вашему, это несчастный случай?!

– Тоже нет.

– Что вы пытаетесь сказать, Тео? – Диомидис удивленно поднял брови. – Какие еще могут быть варианты?

– Во-первых, Юрий не давал Алисии таблеток.

– Вы считаете, что Кристиан ошибается?

– Кристиан лжет.

Профессор и Стефани изумленно уставились на меня, и я быстро продолжил, пока они снова не обрели дар речи. Кратко изложил содержание дневника Алисии, упомянув, что до убийства Габриэля она частным образом лечилась у Кристиана, который вел неофициальную практику и наблюдал еще ряд пациентов. Также сказал, что он не только не выступил на судебном процессе, но и скрыл факт знакомства с пациенткой при поступлении в Гроув.

– Неудивительно, что Кристиан яро сопротивлялся всем попыткам разговорить ее, – добавил я. – Молчание Алисии – залог его спокойствия.

– Неужели вы на полном серьезе предполагаете… – начала Стефани.

– Да, на полном серьезе, – перебил я. – Никакая это не передозировка, а попытка убийства!

– Где сейчас тот дневник? – спросил Диомидис. – У вас?

– Нет. Я вернул его Алисии. Скорее всего, в ее палате.

– В таком случае его необходимо изъять. – Профессор повернулся к Стефани: – Но сначала мы должны позвонить в полицию, вы согласны?

19

Дальше все закрутилось, как в калейдоскопе. Гроув наводнили полицейские. Они опрашивали пациентов и персонал, делали снимки, закрыли доступ в палату и мастерскую Алисии. Расследование вел старший инспектор Стивен Аллен – грузный лысый мужчина в больших очках для чтения, которые сильно искажали глаза, делая их карикатурно огромными, словно выпученными от любопытства.

Аллен внимательно выслушал мой рассказ. Я повторил ему все то, что сказал Диомидису, а также показал записи сеансов с Алисией.

– Большое спасибо за ценные сведения, мистер Фабер, – поблагодарил старший инспектор.

– Зовите меня Тео.

– Вам следует дать официальные показания для протокола. В ближайшее время я с вами еще свяжусь.

– Конечно.

Я вышел из кабинета Диомидиса, который профессор временно отдал в распоряжение следователя. Дав официальные показания младшему офицеру, еще немного послонялся по коридору. Я ждал. Вскоре к Аллену привели Кристиана в сопровождении полицейского. Кристиан выглядел подавленным, в его лице читались страх и чувство вины. И я почувствовал удовлетворение от мысли, что этот человек будет наказан.

Теперь оставалось только ждать. По пути домой я проходил мимо «аквариума». То, что я случайно увидел, заставило меня замереть на месте: Юрий исподтишка давал Элиф какие-то лекарства, а она совала ему деньги! Выйдя в коридор, Элиф заметила меня. На ее лице отразилась гримаса ненависти и презрения.

– Элиф! – подал голос я.

– Отвали! – рявкнула она и скрылась за углом.

Затем из «аквариума» вышел Юрий, явно не ожидавший встретить здесь меня.

– Я… я вас не заметил, – промямлил он.

– Вижу, – сухо ответил я.

– Элиф… забыла принять лекарство, и я выдал ей очередную порцию.

– Понятно.

Значит, Юрий и Элиф действительно занимались торговлей препаратами. Интересно, какие еще дела они проворачивают в Гроуве… Видимо, я слегка поторопился, так рьяно защищая Юрия перед Стефани. Отныне стану присматривать за ним повнимательнее.

– Хочу уточнить, что делать с мистером Мартеном, – проговорил медбрат, меняя тему.

– Вы о каком Мартене? – удивился я. – О Жан-Феликсе? А что с ним?

– Он приехал утром, чтобы навестить Алисию, и ждет уже несколько часов.

– Как же так? Почему вы не сказали мне раньше? Неужели он был здесь все это время?

– Прошу прощения! Из-за сегодняшних событий просто выскочило из головы. Мистер Мартен в комнате для посетителей, – оправдывался Юрий.

– Я поговорю с ним.

И я стал быстро спускаться на первый этаж к стойке регистратуры, по дороге размышляя над только что услышанным. Выходит, Жан-Феликс решил приехать в Гроув… Любопытно, что ему здесь понадобилось?

Я вошел в комнату для посетителей, но там оказалось пусто.

20

Вечером я вышел с территории Гроува и с наслаждением закурил. Позади раздался мужской голос, окликнувший меня по имени. Я обернулся, ожидая увидеть Жан-Феликса, но это был Макс Беренсон. Вот так сюрприз! Он выбрался из машины и торопливо шел ко мне.

– Что за чертовщина у вас творится? – сердито закричал Макс. Его лицо перекосилось от ярости, кожа приобрела багровый оттенок. – Мне звонили из Гроува! Что с Алисией?

– Для начала вам следует успокоиться, мистер Беренсон, – заявил я, отступая на шаг.

– Успокоиться, черт возьми?! По вашему недосмотру моя невестка лежит в коме!!!

Макс сжал руку в кулак и замахнулся. Я был готов к тому, что он ударит меня, но тут очень вовремя подоспела Таня. Она тоже очень злилась, однако ее гнев обрушился на Макса.

– Немедленно прекрати! Только драки нам не хватало! – отчитала она его. – Тео тут ни при чем!

Макс не удостоил ее ответом и снова повернулся ко мне.

– Алисия находилась под вашим контролем, – рычал он, буравя меня полными дикой ненависти глазами. – Как вы могли допустить такое?

Как?!

Неожиданно глаза Макса наполнились слезами. Он даже не пытался скрыть свои эмоции: плакал, не сдерживаясь. Одного взгляда на Таню было достаточно, чтобы понять: она знает о чувствах своего мужа к Алисии. Как побитая собака, несчастная женщина молча развернулась и побрела обратно к машине.

Желая поскорее избавиться от Макса, я зашагал дальше своей дорогой. Вслед мне летели оскорбления. На мгновение я подумал, что Макс не отвяжется, однако он остался стоять на месте, сломленный, перемежая рыдания злобными репликами:

– Вам не уйти от ответственности! Моя бедная Алисия, девочка моя… бедная Алисия… Вы за это заплатите! Слышите меня?

Макс орал, а я шел не останавливаясь. Крики отдалялись, пока расстояние не поглотило их совсем. Наконец я остался один. И все шел не останавливаясь…

21

Я отправился к дому, где жил любовник Кэти. Пришлось прождать целый час. Но вот дверь дома отворилась, и на пороге возник он. Интересно, куда собрался мерзавец? Не на встречу ли с моей женой? После недолгих колебаний я решил не преследовать его, а остаться возле дома и понаблюдать.

В окнах мелькал силуэт его жены. Я смотрел на нее и с каждой минутой все больше утверждался в мысли, что этой женщине необходима помощь. Сейчас она была мной, а я был ею. Мы оба стали невинными жертвами. Нас обманули, предали. Бедняжка верит в любовь мужа, но он ей лжет!

Или я ошибаюсь? С чего я решил, будто она не знает об измене? А если знает? А если в этой семье процветают свободные отношения и жена столь же вольна в своем выборе, сколь и муж? Вряд ли. Я увидел достаточно: женщина выглядела чистой и неискушенной. Я должен открыть ей правду о мерзавце, с которым она делит кров и постель! Другого пути нет. Я должен помочь!

Следующие несколько дней я регулярно дежурил возле этого дома. В одно из моих «бдений» женщина отправилась на прогулку. Я шел в нескольких метрах позади. В какой-то момент она меня, казалось, заметила… Впрочем, и что? Я был всего лишь незнакомцем. Пока незнакомцем. Я ненадолго покинул свой пост, отлучившись в магазин. Затем вернулся и встал через дорогу от дома. И вновь увидел в окне ее.

Четкого плана я не придумал – имелся лишь смутный замысел. Подобно неопытному художнику, я держал в голове финальный образ работы, не представляя, как достичь желаемого результата. Немного погодя направился к дому. Калитка оказалась не заперта, и я шагнул в сад. В крови забурлили адреналин и трепет: я незаконно проник на чужую территорию.

Вдруг дверь черного хода стала открываться. Надо укрыться! Куда? Пришлось быстро ретироваться в летний домик в глубине сада. Не успел я отдышаться, как рядом раздались шаги. Неужели она заметила меня? Кто-то шел к домику. Отступать некуда! Я вынул из кармана только что купленную маску-«балаклаву» и натянул ее на голову, а на руки надел перчатки.

В помещение вошла женщина. «Да, дорогой, поняла! Увидимся в восемь. Хорошо! Я тоже тебя люблю», – произнесла она в трубку сотового. Затем, нажав на отбой, включила переносной вентилятор. Пару мгновений нежилась в потоке прохладного воздуха, обдувавшем ее длинные волосы. Потом взяла кисть и подошла к холсту, установленному на мольберте. Женщина стояла ко мне спиной, лицом к окну, и внезапно заметила в стекле мое отражение. Наверное, блеснуло лезвие ножа, который я держал в руке. Она напряженно застыла и медленно обернулась. Я заметил в ее глазах испуг. Пару мгновений мы молча смотрели друг на друга.

Так я впервые оказался лицом к лицу с Алисией Беренсон. Остальное вы уже знаете.

Часть V

Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня…

Ив. 9:20

1

Из дневника Алисии Беренсон

23 февраля

Тео только что ушел. Я сейчас одна и спешу записать все, что случилось. У меня мало времени. Надо успеть, пока еще есть силы.

Сначала я думала, что схожу с ума. Легче поверить в мое безумие, чем в то, что произошло на самом деле. Но я не сумасшедшая! Увидев этого человека в кабинете психотерапии, я не была уверена: в нем было что-то знакомое, но и другое тоже. Я узнала эти глаза – их форму, цвет. От мужчины пахло теми же сигаретами, тем же лосьоном для бритья. Манера и ритм речи – но тон почему-то был другим. Я терялась в догадках, пока на следующем сеансе он не выдал себя с головой, произнеся те самые слова, которые навсегда врезались в мою память: «Я здесь, чтобы помочь! Я хочу открыть вам глаза!»

Как только я услышала эту фразу, все части головоломки встали на свои места. Это он. Что-то во мне перемкнуло, мозг словно отключился, дав волю чисто животному инстинкту. Я страстно желала убить этого человека. Убить или быть убитой. Я прыгнула на него и попыталась задушить, выцарапать ненавистные глаза, раздробить череп на тысячу осколков. Не успела – меня оттащили в сторону, накачали лекарствами и заперли. После этого случая я сорвалась. Вновь стала сомневаться в себе: вдруг это не он, вдруг я все напридумывала?

Может ли Тео быть тем преступником? Какой ему смысл приходить сюда и издеваться надо мной вот так? А потом я поняла. Заявление про желание помочь – вот самая тошнотворная часть его плана! Тео – маньяк, и, видя мои мучения, он получает извращенное удовольствие. Он вернулся, чтобы позлорадствовать.

«Я здесь, чтобы помочь! Я хочу открыть вам глаза!» Теперь мои глаза действительно открылись. Пусть подлец узнает, что я его раскусила! На очередном сеансе я рассказала откровенную ерунду про то, как погиб Габриэль. И сразу же заметила, что он не поверил ни единому моему слову. Мы посмотрели друг другу в глаза, и Тео понял, что я его узнала. А еще в этих глазах появилось нечто новое: страх. Тео меня боится. Боится того, что я могу рассказать. Его пугает сам звук моего голоса.

Вот почему несколько минут назад он пришел опять. Не произнес ни слова, лишь воткнул мне в вену иглу. Я не сопротивлялась. Пусть делает, что задумал. Я заслужила наказание. Я виновна – но и он тоже!.. И я решила сделать эту запись в дневнике. Не хочу, чтобы преступление сошло ему с рук!

Нужно спешить, силы уходят: гадость, которую он мне вколол, начинает действовать. Кружится голова… Хочется лечь… Спать… Но нет, пока рано! Отключаться нельзя! Я должна закончить запись. И сейчас я расскажу правду.

Той ночью Тео ворвался к нам в дом и связал меня. Вскоре пришел Габриэль, и Тео его вырубил. Сначала я подумала, что Габриэль убит, но он едва заметно дышал. Тео усадил Габриэля на стул и связал, приставив наши стулья спинкой к спинке так, чтобы мы с мужем не могли видеть друг друга.

– Пожалуйста, не бейте Габриэля, – умоляла я. – Я сделаю все, что вы скажете!

Тео расхохотался. Я возненавидела его смех: пустой, холодный, бездушный.

– Не бить? Вообще-то, я его сейчас буду убивать.

От страха я начала плакать и не могла остановиться. Я рыдала и молила о пощаде:

– Я сделаю все, что вы пожелаете! Пожалуйста, умоляю, только оставьте его в живых! Габриэль не заслуживает смерти! Он – самый добрый и замечательный человек на свете! Я люблю его! Я так его люблю…

– Расскажите мне, Алисия, о своей любви к Габриэлю. Как думаете, а он вас любит?

– Да, – без тени сомнения ответила я.

В комнате воцарилась тишина, в которой отчетливо раздавалось тиканье настенных часов. Казалось, прошла вечность.

– Вот мы сейчас и посмотрим.

Черные глаза преступника уставились на меня. Я словно взглянула в пропасть. Эти глаза не могли принадлежать человеческому существу. Я смотрела в глаза самому Злу.

Тео подошел к Габриэлю. Я вывернула голову насколько смогла, но ничего не увидела. Вдруг раздался жуткий глухой удар: Тео ударил Габриэля в лицо. Он лупил моего мужа до тех пор, пока тот не забормотал что-то бессвязное, придя в себя.

– Привет, Габриэль! – весело поздоровался Тео.

– Ты кто, черт возьми? – прохрипел Габриэль.

– Я женатый мужчина и знаю, каково это – любить кого-то. А еще я знаю, каково это, когда тебя предают.

– Что за хрень ты несешь?! – начал злиться Габриэль.

– Только трус предает того, кто его любит, – продолжал Тео. – Скажи честно, Габриэль, ты трус?

– Иди к черту!

– Я собирался тебя прикончить. Но Алисия вымолила тебе жизнь. Поэтому я предоставлю тебе выбор: умрешь либо ты, либо Алисия. Решай!

Голос Тео звучал так ровно – ни единой эмоции. Габриэль на секунду замялся, а потом выпалил, задыхаясь:

– Нет!

– Да. Или ты, или Алисия. Выбирай. Вот и выясним, насколько ты ее любишь. Ты готов отдать за Алисию жизнь? У тебя десять секунд на размышление. Десять… девять…

– Габриэль, не слушай его! – закричала я. – Он убьет нас обоих! Я люблю тебя!

– Восемь… семь…

– Я знаю, ты меня любишь, – рыдала я.

– Шесть… пять…

– Ты любишь меня…

– Четыре… три…

– Габриэль, пожалуйста, скажи, что любишь! – умоляла я.

– Два…

И тут Габриэль заговорил. Сначала я даже не узнала его голос. Такой тоненький и едва слышный, будто у маленького мальчика. Ребенок, в руках которого сейчас находилась власть над жизнью и смертью.

– Я не хочу умирать! – пропищал он.

Повисло молчание. Все во мне застыло, каждая клеточка тела начала умирать, словно с цветка печально падали лепестки. Перед глазами возникло облако белых лепестков жасмина, которое ветер носит по земле. В ноздри ударил сладкий аромат. Откуда? Наверное, донесся из сада…

Тео переместился ко мне. Его слова доносились, будто сквозь пелену.

– Поняла, Алисия? Я знал, что Габриэль – трус! Трахал втихаря мою жену, а на большее не способен… Он лишил меня единственного счастья в жизни. – Тео наклонился ко мне вплотную. – Я очень сожалею, что придется так поступить. Теперь, когда тебе известна правда, не представляю, как ты сможешь жить дальше…

С этими словами он взял винтовку и прицелился мне в голову. Я зажмурилась. И тут раздался истошный крик Габриэля:

– Не стреляй!!! Не стреляй!!! Только не стре…

Прогремел выстрел, и голос Габриэля оборвался на полуслове.

Настала оглушающая тишина. Эти три секунды я думала, что умерла. Увы, я ошибалась. Открыв глаза, увидела Тео, который держал винтовку дулом в потолок. Он ухмыльнулся и прижал к губам палец, приказывая мне молчать.

– Алисия!!! – в панике кричал Габриэль. – Алисия!!! – Я слышала, как он задергался на стуле, пытаясь увидеть, жива ли я. – Что ты с ней сделал, сволочь?! Сволочь!!! Господи…

Тео снял шнур с моих рук, бросил винтовку на пол. Потом очень нежно поцеловал меня в щеку. Через пару секунд грохнула входная дверь. Тео удалился, оставив нас с Габриэлем вдвоем.

Мой муж плакал.

– Алисия… Алисия… Алисия… – причитал он, глотая слова.

Я молчала.

– Алисия! Черт! Черт! Черт возьми, – скулил Габриэль. – Алисия, ответь, пожалуйста! О господи…

Я не издала ни звука. Я просто не могла! Габриэль только что приговорил меня к смерти. А мертвые не болтают. Я освободила ноги и поднялась со стула. Взяла с пола винтовку, еще горячую после выстрела, обошла свой стул и встала лицом к Габриэлю. По его щекам струились слезы.

– Алисия, ты жива! Слава богу!!! – обрадовался он.

Хотела бы я сказать, что своим выстрелом отомстила за всех униженных и оскорбленных, что постояла за тех, кто испытал предательство и подлый обман, и что у Габриэля были глаза тирана, как и у моего отца. Нет! Я буду говорить правду, и только правду! На самом деле я всмотрелась и увидела, что у Габриэля мои глаза, а у меня – его. В какой-то момент мы поменялись местами.

Теперь я могу это сказать. Я никогда не была в безопасности. Я никогда не была любима. Все надежды и мечты разлетелись вдребезги. Осталась лишь пустота. Верно сказал отец: «Лучше б умерла Алисия». Я не заслуживаю жить. Я – пустое место, ничто. Вот что сделал со мной Габриэль. И это чистая правда. Я не убивала Габриэля. Это он убил меня, а я всего лишь нажала на спусковой крючок винтовки.

2

– Какое тоскливое зрелище: то, что некогда сопровождало человека по жизни, теперь уместилось в небольшой коробке, – грустно заметила Индира.

Я кивнул, обведя печальным взглядом пустую палату.

– Надо же, у Алисии совсем мало вещей… Остальные пациенты буквально зарастают хламом, а у нее всего-то пара книг, несколько рисунков да горстка одежды.

По распоряжению Стефани мы с Индирой освобождали палату Алисии.

– Вряд ли она выйдет из комы, а нам, честно говоря, срочно требуется палата, – сказала Стефани.

Мы с Индирой работали молча, изредка советуясь друг с другом, куда деть тот или иной предмет: перенести в хранилище или выбросить. Я аккуратно перебирал личные вещи Алисии, стараясь не проглядеть опасные улики, которые могли бы вывести на меня. Интересно, как ей удавалось столь долгое время прятать дневник… Каждому пациенту разрешалось принести с собой в клинику очень небольшое количество личных вещей. У Алисии оказалась огромная папка с набросками – наверное, между рисунками она и пронесла дневник. Я открыл папку и быстро пролистал ее содержимое: в основном незаконченные карандашные наброски и этюды. Несколько умелых штрихов – и на бумаге возникает живое и очень реалистичное изображение…

– Это вы, – улыбнулся я, вручив Индире один из набросков.

– Нет. – Она замотала головой.

– Точно вы.

– Неужели? – Индира с нескрываемым восхищением изучала портрет. – Алисия никогда меня не рисовала! Когда она успела? Здорово сделано, правда?

– Возьмите на память, – предложил я.

– Не могу. – Индира с серьезным лицом вернула рисунок.

– Почему нет? Алисия не возражала бы. Никто и не узнает.

– Наверное, не узнает. – Она рассматривала испорченную Элиф картину, на которой я нес Алисию на руках по горящему зданию клиники. – А с этим что делать? Заберете себе?

– Позвоню Жан-Феликсу. – Я отрицательно мотнул головой. – Передам ему.

– Жаль, что вы не можете взять картину себе.

Я взглянул на холст. Картина мне не нравилась. Единственная работа Алисии, которая мне не нравилась. Странно, учитывая, что на ней был изображен я.

Хочу внести ясность. Я не думал, что Алисия выстрелит в Габриэля. Это важный момент. Я никоим образом не подталкивал ее к убийству. Я хотел лишь одного – открыть Алисии глаза на истинное положение дел в ее браке. Я прозрел сам и желал того же для Алисии: показать, что Габриэль на самом деле ее не любит, что ее жизнь тогда была ложью, а их брак – фальшивкой. Только тогда Алисия сможет начать заново строить свою жизнь – на правде, а не на вранье.

В то время я и понятия не имел о многолетней душевной нестабильности Алисии. Иначе никогда не зашел бы так далеко. И уж точно не ожидал, что она схватит винтовку. Когда начался судебный процесс – а сенсационное дело об убийстве Габриэля Беренсона обсуждалось и в газетах, и на телевидении, – я почувствовал личную ответственность за происходящее. Я решил доказать, что невиновен в убийстве, и одновременно облегчить состояние Алисии. Наконец в Гроуве открылась вакансия, и я направил туда резюме. Я хотел помочь Алисии пережить психологическую травму, возникшую вследствие совершенного ею преступления. Помочь осознать, что произошло, справиться с этим и освободиться.

Конечно, циничные люди скажут, будто я жаждал вернуться на место преступления, чтобы замести следы. Ничего подобного! Я полностью осознавал рискованность своей затеи – меня в любой момент могли поймать, и все закончилось бы весьма печально. Однако я не отступил. Не забывайте, я психотерапевт. Алисию нужно было спасать, и только я знал, как это сделать.

Начав работать в Гроуве, я переживал, что она узнает меня, хотя в ту памятную ночь прятал лицо под маской и старался изменять голос. Алисия вроде бы ничего не заподозрила, и я стал частью ее жизни. А потом, в Кембридже, внезапно понял, что, ворвавшись той ночью в дом Беренсонов, нечаянно наступил на давно забытую «мину» – ведь Габриэль стал вторым мужчиной, приговорившим несчастную женщину к смерти. Я разбередил старую душевную рану, и психика Алисии просто не выдержала. Вот почему она схватила винтовку и обрушила давно зревшую месть не на отца, а на мужа. Как я и подозревал, причины убийства коренились глубже и имели отношение к более серьезным событиям, чем мой тогдашний визит.

Когда Алисия солгала, рассказывая об убийстве Габриэля, я понял, что она меня узнала и теперь проверяет. Тогда пришлось принять меры – заставить Алисию замолчать навсегда. Вину должен был взять на себя Кристиан. Я сдал его полиции без малейших угрызений совести. Кристиан не появился на суде, когда Алисия нуждалась в нем больше всего; мерзавец заслуживал наказания.

Поверьте, я с трудом заставил себя ввести ей морфин. Ничего сложнее в жизни не делал. Главное, что Алисия жива, просто спит. Я могу ежедневно навещать ее, тихонько сидеть рядом, держать за руку. Она никуда от меня не денется…

– Вроде закончили? – Голос Индиры прервал мои размышления.

– По-моему, да.

– Вот и хорошо. Я побегу, а то у меня в двенадцать пациент, – заторопилась она.

– Конечно.

– Увидимся на обеде!

– До скорого!

Индира дружески сжала мое плечо и быстро вышла из кабинета. Я посмотрел на часы. Сегодня я планировал уйти домой пораньше. Вся эта история здорово меня измотала.

Я потянулся к клавише на стене, чтобы выключить свет и уйти, однако внезапно встал как вкопанный. А дневник? Где он? Мой взгляд заметался по аккуратно прибранной палате, скользнул по ровному ряду коробок с пожитками Алисии. Мы с Индирой перетрясли здесь всё до единого предмета, но дневник не обнаружили.

Как я мог быть настолько беспечным! Это все Индира и ее бесконечная, сводящая с ума трескотня… Разговоры отвлекали меня, не давая сосредоточиться. Где же дневник? Неужели я его пропустил? Без записей Алисии никак нельзя – там самые важные улики против Кристиана. Дневник нужно найти во что бы то ни стало!

Я обыскал палату еще раз, чувствуя, как с каждой минутой нарастает паника. Переворачивал коробки, вываливая на пол их содержимое. Лихорадочно рылся в барахле, разодрал на лоскуты одежду Алисии – ничего! Вытряхнул из папки все рисунки, но и между листами дневника не оказалось! Наконец, я распахнул дверцы небольшого шкафчика, выдернул каждый ящик и, увидев, что там пусто, со злостью отшвырнул в сторону. Дневник так и не нашелся!

3

Джулиан Макмахон из управляющей компании ждал меня возле регистратуры. Толстяк с мелкими рыжими кудрями почти постоянно произносил фразы вроде «между нами говоря», «в конечном счете» или «по сути», причем часто в одном предложении. Он не жаждал ничьей крови и играл в управляющей компании роль «доброго полицейского». Макмахон успел поймать меня до того, как я уехал домой.

– Я только что от Диомидиса, – доверительно зашептал он. – Профессор уходит из клиники.

– Вот как?

– Он решил не тянуть и досрочно выйти на пенсию. Между нами говоря, выбора у Диомидиса нет: или на пенсию, или отдуваться за всю клинику во время расследования. – Макмахон пожал плечами. – Жаль старика, такой бесславный конец выдающейся карьеры… Зато хотя бы избежит нападок прессы и всей шумихи, которая сейчас начнется. Кстати, он упомянул вас.

– Меня?

– Да. Предложил в качестве своего преемника. Сказал, что лучше кандидатуры нам не найти.

– Очень приятно, – улыбнулся я.

– Увы, в конечном счете приятного мало: учитывая инцидент с Алисией и арест Кристиана, управляющая компания вынуждена закрыть Гроув. Решение окончательное.

– Этого следовало ожидать. Значит, пост Диомидиса мне не светит?

– Дело в том, что через несколько месяцев мы планируем открыть здесь новую психиатрическую клинику, более сбалансированную с точки зрения финансовой отдачи. На пост главы рассматривается ваша кандидатура. Что скажете, Тео?

– С радостью, между нами говоря, – улыбнулся я, с трудом сохранив солидное выражение лица и позаимствовав у Джулиана одну из его любимых фраз. – О такой возможности можно только мечтать.

Теперь я смогу действительно помогать людям. Не только давать им лекарства, но и помогать по-настоящему! Самым эффективным способом. Так, как однажды меня спасла Рут, а потом я попытался спасти Алисию. Надо признать, дела складываются весьма удачно! Кажется, я добился всего, чего хотел. Почти всего…

* * *

В прошлом году мы с Кэти переехали в Суррей – туда, где я вырос. Отец умер, оставив дом мне. По условиям завещания, мама могла жить в нем сколько угодно, но она предпочла передать дом нам с Кэти, а сама переселилась в интернат для престарелых. Мы с женой решили, что преимущества большого коттеджа и сада компенсируют минусы, связанные с некоторой удаленностью от Лондона. Я считал, что переезд пойдет на пользу нашим отношениям. Было решено кардинально переделать интерьер и избавиться от старья.

Вот уже скоро год, как мы переехали, а воз и ныне там. Ремонт не завершен: отделочные работы застыли на полпути, картины и сферическое зеркало, купленное на рынке Портобелло[26], так и стоят, прислоненные к некрашеной стене. И со времен моего детства в комнатах почти ничего не изменилось. Но я не переживаю. Как ни странно, мне здесь довольно уютно.

Я зашел в прихожую и поскорее скинул пальто – натоплено, как в тропической оранжерее. Повернул ручку термостата в коридоре. Кэти любит, когда жарко, а я предпочитаю прохладу, поэтому мы вечно спорим насчет регулировки отопления. Громко работал телевизор. Неизменный звуковой фон нашей жизни: жена пристрастилась проводить время за просмотром различных передач. Кэти лежала на диване в гостиной с огромным пакетом креветочных чипсов, выуживала их жирными красными пальцами и запихивала в рот. Не понимаю, как можно питаться такой дрянью! Неудивительно, что жена прибавила в весе. Последние два года Кэти почти не давали ролей. Она сидит без работы и почти впала в депрессию. Лечащий врач предлагал выписать антидепрессанты, но я категорически не согласился. Вместо таблеток я уговаривал Кэти сходить на прием к психотерапевту и излить ему душу. И даже был готов подобрать кого-то сам. К сожалению, Кэти не расположена к беседам.

Иногда я ловлю на себе ее странный взгляд. Интересно, о чем она думает? Неужели хочет набраться смелости и рассказать об интрижке с Габриэлем? И все же она не произносит ни звука. Просто сидит и молчит, совсем как Алисия когда-то. Я бы очень хотел помочь Кэти, но увы – не могу до нее достучаться. Вот так ирония… Я проделал все это, чтобы быть с Кэти, но она все равно ускользает.

Я присел на подлокотник дивана.

– Моя пациентка отравилась таблетками и впала в кому.

Никакой реакции.

– Такое впечатление, будто кто-то из персонала заставил ее принять слишком большую дозу лекарства. Один из моих коллег!

Молчание.

– Кэти, ты слушаешь?

– Мне нечего сказать, – бросила она, пожав плечами.

– Может, проявишь хоть немного сочувствия?

– Кому я должна посочувствовать? Тебе?

– Пациентке. Я некоторое время с ней работал. По индивидуальной схеме лечения. Ее зовут Алисия Беренсон.

Я внимательно посмотрел на Кэти. Она тупо пялилась в телевизор.

– Это очень известная женщина. Теперь, конечно, о ней забыли. Но несколько лет назад об Алисии знали все. Она убила своего мужа… Помнишь ту историю?

– Не-а. – Кэти мотнула головой и переключила канал.

Вот так мы и продолжаем лицемерить и прикидываться. Последнее время мне вообще приходилось много притворяться – не только перед окружающими, но и перед самим собой. Именно поэтому я сейчас и пишу эти строки. В отчаянной попытке обойти чудовищное эго и добраться до истинного себя. Если это еще возможно.

Страшно захотелось выпить. Я отправился на кухню, вытащил из морозилки бутылку водки, налил полную рюмку и сразу же опрокинул в рот. Ледяная жидкость обожгла горло. Я налил еще. Любопытно, что сказала бы Рут, признайся я ей во всем, как тогда, поздним вечером шесть лет назад? К сожалению, я уже не тот искренний открытый человек, каким она меня знала. На моей совести изрядно прибавилось грехов. Рут столько раз спасала меня, окружала заботой и теплом, никогда не кривила душой… Как я могу прийти к ней и, взглянув в старческие, но все еще внимательные глаза, сознаться в том, что превратился в жестокое, мстительное существо! Рут так старалась мне помочь, и вот чем я отплатил за этот кропотливый труд… Я ее подвел! Я уничтожил целых три жизни! Я напрочь лишен нравственных норм, способен на любые, самые отвратительные поступки, которые совершаю без сожаления. Меня заботит лишь собственная выгода.

Услышав мою исповедь, Рут наверняка испытала бы отвращение и даже испуг. Потом в ее глазах отразились бы грусть, разочарование и недовольство собой: она подумала бы, что не справилась, и более того, скомпрометировала самую суть психотерапевтического подхода – лечения беседой! А ведь Рут – уникальный, самый одаренный специалист из всех, кого я знаю. Она потратила годы жизни на работу со мной – очень сильно травмированным юношей, который мечтал стать лучше, исцелиться. И что в итоге? Несмотря на сотни часов работы – я говорил, а Рут слушала и анализировала, – ей не удалось спасти мою душу…

Резкий звонок в дверь вывел меня из задумчивости. После переезда в Суррей гости появлялись у нас нечасто. Даже не припомню, когда последний раз к нам заглядывали друзья.

– Кэти, ты кого-то ждешь? – крикнул я жене. Ответа не последовало. Наверное, орущий телевизор заглушил мой голос.

Я открыл дверь и с удивлением увидел на пороге старшего инспектора Аллена. Его щеки раскраснелись от холода, шею в несколько слоев укутывал шарф.

– Добрый вечер, мистер Фабер, – поздоровался Аллен.

– Инспектор? Чем обязан? – удивился я.

– У меня были дела неподалеку, и я решил зайти. Выяснилось несколько любопытных деталей, насчет которых я бы хотел поговорить. Вам сейчас удобно?

– Честно говоря, я планировал готовить ужин…

– Это не займет много времени, – улыбнулся Аллен, явно не собираясь уходить.

Я покорно отступил в сторону, позволяя инспектору войти. Тот обрадовался теплу и сразу же снял пальто и перчатки.

– Черт, ну и холодрыга! – потирая ладони, сказал он. – Бьюсь об заклад, скоро пойдет снег.

Он снял и протер запотевшие очки.

– У нас, пожалуй, слишком натоплено, – извиняющимся тоном проговорил я.

– По мне, чем жарче, тем лучше, – рассмеялся Аллен.

– Вы прямо как моя жена, – улыбнулся я.

И тут, будто по заказу, в прихожей появилась Кэти.

– Что происходит? – удивленно спросила она, переводя взгляд с инспектора на меня и обратно.

– Кэти, это старший инспектор Аллен. Он ведет расследование по поводу инцидента с моей пациенткой. Помнишь, я тебе рассказывал?

– Добрый вечер, миссис Фабер, – проговорил Аллен.

– Инспектор хочет со мной поговорить. Ты пока иди наверх и прими ванну. Я позову, когда ужин будет готов… После вас, – сказал я, взмахом руки приглашая гостя на кухню.

Аллен кинул внимательный взгляд на Кэти и только потом двинулся с места. Я – за ним. Кэти еще некоторое время смотрела нам вслед, а затем нехотя побрела на второй этаж.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить? – осведомился я.

– Спасибо, от чая не откажусь.

Я заметил, что Аллен смотрит на бутылку водки, которая осталась на разделочном столе.

– А как насчет более крепких напитков?

– Нет, спасибо. Чашка чая сейчас в самый раз.

– Как вам заварить?

– Я люблю потемнее. Молока поменьше, капните для цвета. Сахара не нужно. Пытаюсь ограничить сладкое.

Я слушал его, а в голове вертелся вопрос: что понадобилось Аллену в моем доме? Опасен ли он для меня? Простота и добродушие инспектора невольно заставляли расслабиться. И вообще, я за собой вроде бы все подчистил.

– Итак, инспектор, – начал я, включив чайник, – о чем вы хотели поговорить?

– В основном о мистере Мартене.

– О Жан-Феликсе? – удивился я.

– Да. Он приехал в Гроув, чтобы забрать художественные материалы Алисии, и мы слово за слово разговорились. Любопытный человек этот мистер Мартен. Хочет устроить у себя в галерее персональную выставку картин Алисии Беренсон. Говорит, пришло время по-новому взглянуть на нее как на художника. Учитывая растущую шумиху в прессе и на телевидении, думаю, он прав. А вы, возможно, захотите написать об Алисии книгу. – Аллен уважительно посмотрел на меня. – Уверен, публика заинтересуется.

– Признаться, я об этом еще не думал… Скажите, инспектор, а какое отношение выставка в галерее Жан-Феликса имеет ко мне?

– Видите ли, мистер Мартен очень обрадовался, увидев новую картину Алисии. И его совсем не огорчило, что Элиф попыталась ее испортить. По словам мистера Мартена, это придает работе особую ценность. Не припомню, как именно он выразился. Я не силен в художественных терминах. А вы?

– Я тоже, – отозвался я, прикидывая, сколько еще Аллен собирается тянуть, прежде чем перейти непосредственно к делу, и почему я начинаю чувствовать растущее беспокойство.

– В общем, мистеру Мартену картина очень понравилась. Он взял ее в руки, чтобы разглядеть поближе, – и вот тут-то нас ждал сюрприз!

– Сюрприз?

– Именно. – Инспектор вытащил из кармана пиджака небольшой, до боли знакомый предмет. Дневник Алисии.

Оглашая кухню пронзительным свистом, закипел чайник. Я выключил его и стал готовить чай.

– Надо же, нашелся, – будничным тоном бросил я, заметив, что мои руки слегка дрожат.

– Он был воткнут с тыльной части картины в левом верхнем углу. Туго сидел, еле вытащили.

Так вот куда Алисия спрятала свой дневник – за столь ненавистной мне картиной! В единственном месте, где я не смотрел…

Аллен с довольным видом погладил затертый кожаный переплет и открыл дневник.

– Невероятно! Сплошная путаница, везде какие-то стрелочки, – произнес он, просматривая страницы.

– Отражение душевной болезни. – Я кивнул.

Инспектор перевернул еще несколько листков ближе к концу дневника и начал зачитывать вслух:

– «…Его пугает сам звук моего голоса… не произнес ни слова, лишь воткнул мне в вену иглу».

Я почувствовал, как внутри нарастает паника. Значит, в дневнике появилась новая запись! А я и не знал! Серьезная улика, от которой я старался себя обезопасить, попала не в те руки!.. Больше всего на свете мне хотелось вырвать у инспектора злосчастный дневник и разорвать на мелкие кусочки. Но я не шевельнулся. Ловушка захлопнулась.

– Д-думаю, лу-лучше, если… – От дикого страха я начал заикаться.

– Вы что-то хотите сказать? – Аллен тут же уловил мое состояние.

– Н-нет, ничего.

Я замолчал, понимая, что любые слова лишь усугубят мое положение. Путь назад был отрезан, но что самое удивительное – я вдруг успокоился.

– А ведь вы не случайно зашли сегодня ко мне, инспектор, – проговорил я, вручая Аллену чашку с чаем.

– Вы совершенно правы. Я подумал, что лучше не выдавать истинную цель моего визита прямо с порога. Честно говоря, теперь вся история выглядит совсем иначе.

– С удовольствием послушаю. Прочтите, пожалуйста, если вас не затруднит.

– Конечно!

Полностью владея собой, я уселся на стуле возле окна. Инспектор кашлянул и начал читать:

– «Тео только что ушел. Я сейчас одна и спешу записать все, что случилось…»

Я слушал, глядя в окно на проплывающие мимо облака. Наконец они прорвались, и повалил снег. Медленно падали белые хлопья. Я открыл окно и, вытянув на улицу руку, поймал снежинку. Она быстро растаяла на теплой ладони. Я улыбнулся и поймал еще одну.

Мария Скрипова

Ненадежный свидетель

Глава 1

Газета

Муха… Эта муха вторую ночь не дает покоя! Сколько уже можно жужжать?! Камера пыток с белыми кожаными стенами, расцарапанная особо буйными заключенными. Нет, это не тюрьма, это место намного хуже. Место, отнимающее твою жизнь, рассудок, обычные человеческие потребности. Попав сюда, ты уже сам не можешь решать, что тебе носить, когда бриться, причесываться. Еда, сон, прогулки… Все по расписанию. Ты как собака на привязи, которую то и дело пытается усмирить хозяин за громкий лай. А хозяев здесь много, каждый санитар смотрит с пренебрежением, превосходством. Они лучше таких, как мы, – психов, которых общество сочло слишком опасными, чтобы держать на воле. Но самое страшное, если ты попал сюда, каждое твое слово считают бредом, ставят под сомнение любые поступки и решения. Пытаются пробраться в твою голову, доказать, что все это нереально. Но я, Григорий Макаров, знаю, что видел… Я не сумасшедший, и они не смогут убедить меня в обратном.

– Пап, – раздается звенящий детский голосок. – Если ты снова перевернешь поднос с лекарством, санитары закроют тебя еще на один день в изоляторе.

– Не переверну, – обещаю я, хоть и зря. От таблеток становится только хуже, сознание расплывается, и ты даже слюни сам себе подтереть не можешь. Но Люську, дочку, не переспорить – вся в отца, такая же упрямица. – Что ты нарисовала?

– Девочек, – улыбается, протягивает листок прямо под нос. И вправду, две девочки на лесной тропе, поваленные деревья и переплюйка, заросшая камышами. – Это Вика и Ника.

– Это одно и то же, – сдуру ляпнул я.

– Нет, они сестры, – обиделась, губы надула Люська. – Ничего ты не понимаешь!

– Почему они гуляют в лесу одни? Где их мама и папа? – интересуюсь, пытаясь ее растормошить. Дочка молчит, глаза опустила. Что-то не так… Я видел уже этот лес, эти деревья, знакомое место. – Люся, кто эти девочки?

Дверь в изолятор открывается, на этот раз не санитар. Павел Степанович Окунев, лечащий врач, благодаря которому я все еще здесь. Доложили о том, что я учудил вчера, не иначе. Погром в столовой и отказ от лекарств. Психов настроить легко, главное, подход. Но для топ-менеджера по продаже люксовых машин – рутинная работа, не требующая особых усилий. Куда сложнее наладить работу пираний, так и норовящих оторвать денежный мешок друг у друга. Да… Жизнь до психушки была не такой. Я был успешен, летел по карьерной лестнице вверх. После пельменей в общаге института только начал привыкать ко всей этой роскоши. Новая машина, нет, не люкс класса, так, «Фольксваген Джетта». Но после стольких лет в метро ощущать запах нового пластика, качественной кожи, заливать 95-й, напоказ крутить в руке брелок… Понты? Нет! Кого можно удивить средним сегментом, да еще и в 30 лет? В Москве каждая третья машина дороже пятака выходит. Но черт! Какое же это было чувство, эйфория мальчишки, который всю жизнь мечтал сесть за руль «немца». Сомнительно? Ну, что есть. А купленная двушка в новом районе? Друзья в аут улетели, когда застройщик ключи выдал. Но было и то, что напоказ я не выставлял: красавица-жена и дочь, Люська… Две самые главные женщины в моей жизни.

– Григорий, вы меня слышите? – уже не первый раз обращается Окунев. – Григорий, Гриш, с кем вы разговаривали?

– Ни с кем. Скучно, док, в изоляторе, вот и пытаюсь скоротать время. Песни петь не запрещается? «Медленно минуты уплывают вдаль, встречи с ними ты уже не жди. И хотя нам прошлого немного жаль, лучшее, конечно, впереди», – горланю я, мотая головой. Дочка ухохатывается, но я держусь, продолжая распевать: – «Скатертью, скатертью дальний путь стелется…»

– Должно быть, Люсе очень нравится, когда вы поете? Это ее рисунок? – заметив картинку дочери, спрашивает Павел Степанович. – Кто это?

– Мой, рисовать люблю. А это Вика и Ника, сестры, родители у них недалекие, так и назвали, – язвлю я. Док единственный, кто может меня отсюда выпустить. Язык бы за зубами держать. Но как же я устал от этих разговоров, он считает меня чокнутым, да и сам я потихоньку начинаю сходить с ума в этом гиблом месте.

– Интересно, – задумчиво, но с любопытством смотрит на меня Окунев, что-то опять черкает в своем блокноте. – К вам сегодня уже кто-то заходил? Может быть, оставляли газету?

– В изолятор? – Насмешил так насмешил, это место не для посещений, а о газетке только мечтать остается. Да и вопрос странный, газета? С каких пор психам позволено читать газеты? Политическая ситуация, войны, эпидемия, что еще нужно больным шизофреникам, где каждый второй себя считает чуть ли не самим дьяволом или ангелом господним. Док удивляет, достает из кармана свежий вестник, протягивая мне. Сам молчит, внимательно изучая мою реакцию. Первая страница, две пропавшие семилетние девочки. Ника и Вика… Лучшие подруги, называющие себя сестрами.

– Люся… Откуда? – вырывается у меня, и это непоправимая ошибка. Два месяца притворства коту под хвост, и выписка моя опять откладывается на неопределенный срок. Наверное, уже никогда не выйду, просто сойду здесь с ума.

– Эти девочки пропали вчера, по пути из школы домой. Их похитили. Так же, как похитили Люсю, пять лет назад. Григорий, вашей дочери здесь нет. Она мертва.

– Они ее убили! – Отчаянье, боль… Я еле держусь, чтобы не взорваться. Но он ошибается, меня не нужно убеждать, что Люся мертва, я сам дважды хоронил ее. Первый раз, когда вся семья оплакивала маленький гроб, и во второй, когда разворошил могилу и пытался сжечь тело своей дочери. Впрочем, именно поэтому я здесь. Но Люся не плод больного разума, не фантазия. Она застряла – призрак, который по какой-то причине не может уйти.

– Григорий, вы были там, первым нашли тело дочери. Здесь полиция. И им нужна ваша помощь, пока не стало слишком поздно. Как с Люсей, – положив руку на плечо, вздыхает док. – Вы можете посодействовать спасению девочек. Нике и Вике столько же лет, сколько было и вашему ребенку.

В изолятор заходят двое. Мужчина и женщина в гражданской одежде. Опять эти расспросы… Что в них толку? Чтобы я помог, они должны верить в весь тот бред, который я несу. Какой же чертов парадокс, они пришли поговорить, но даже в суде показания психов не могут быть приобщены к делу.

Дочка гостей изучает, побалтывает ногами. Женщина, нет, девушка лет 20, должно быть, стажер, не иначе. Стройная, смазливая брюнетка. Красивая, на жену мою походит, только та блондинка. Одета, как подросток, джинсы, кеды, серенький свитер, поверх которого золотой кулон в виде бабочки. Но макияжа почти нет, разве что большие зеленые глаза, подчеркнутые подводкой, и легкий слой пудры, придающий и без того соблазнительной коже бронзовый цвет.

Мужчина значительно старше. Недавно проступившая седина на висках, тяжелый, усталый взгляд, морщинистое лицо. Я его знаю, именно он вел дело моей дочери. Следователь, который упрятал меня сюда.

– Григорий Константинович, – заговаривает он. – Вы меня помните? – Я только усмехаюсь. Может, я и псих, но его забыть уже при всем желании не смогу. – Вы знаете, сколько уже здесь?

– 1806 дней, – с ходу выдаю я. – Четыре года, одиннадцать месяцев и десять, нет, одиннадцать дней. Пять лет назад они убили и похитили мою дочь. Я знаю, зачем вы здесь. Вика и Ника… Они пропали вчера после школы. Так?.. Значит, эти твари опять вышли на охоту. Что ж, удачи. Может, на этот раз вам удастся не облажаться.

– Помогите нам, вы смогли найти дочь, видели похитителей, – вмешивается брюнетка. Наклоняется. Слишком близко, настолько, что я чувствую ее прерывистое дыхание на щеке. Глупая! Первое, второе дело – и уже психушка? Куда начальство смотрит?! Здесь полно маньяков, которые с радостью вцепятся в тонкую изящную шею с ложбинкой над ключицами, маняще прикрытую теплым свитером. Отворачиваюсь, к такому не готов… Мы здесь не лучше заключенных, пять лет – нескончаемо длинный срок.

– Девочки действительно пропали, – раздраженно выдыхает следователь, по всей видимости, молоденькую сотрудницу навязали, не спросив. – Григорий, мы с вами тяжело расстались в прошлый раз. Я понимаю, что вы пережили. Врагу не пожелаешь хоронить своего ребенка. Я виноват перед вами, виноват перед вашей женой…

– Бывшей, – не сдерживаюсь я. Дочка с осуждением смотрит, глазенки опустила. Не любит этой темы. Не вышло долго и счастливо, не смогла жена простить того, что я раскопал могилу… Что пытался сжечь тело. Не смогла понять, что это была уже не наша малышка. Чудовище, в которое превратили ее эти твари! А потом, весь тот бред, который я пытался донести, будучи уже здесь. Она не виновата, кто бы смог поверить? Я бы не смог, если бы не видел это собственными глазами.

– Бывшей женой, – исправляется следователь. Смотрит с неподдельным сочувствием, даже жалостью. Понимает, гад, что жизнь сломал.

Все было продумано до мелочей, никто не должен был узнать, что я собираюсь сделать. Свежевскопанная земля дала усадку, наутро бы никто и не догадался, что могилку раскапывали. Я даже Люськину игрушку любимую взял, чтобы вместо дочери в гроб положить… Все гладко шло. Жутко, это да! Тело дочки из земли вытаскивать. Но нельзя было иначе. Иначе она бы стала одной из них! А потом эти сирены. Оказалось, Афанасьев за мной слежку организовал, приглядывал за скорбящим отцом, благодетель! А дальше участок, мои россказни. Каким же идиотом я был! Думал, что после всего, что было, они поверят. Бред! Но признаю, следователь – хороший актер, удачно изобразил участие. И все как по сценарию, слезы жены, суд, и вот я здесь, через пять лет сижу лицом к лицу с тем, кто упрятал меня в психушку.

– Я уже рассказал все, что видел, – не даю продолжить я. Виноват? Да! Он обещал найти мою девочку, спасти! И что в итоге? Я потерял не только дочь, но и жену! Злость накрывает. Зачем он пришел? Слушать бред умалишенного больного, думает, что я скажу что-то другое?

– Вы видели монстров, так? – черкая в блокноте, напряженно спрашивает следователь. – Как вы их называли?

– Я сумасшедший, товарищ капитан, – усмехаюсь. – Разве не потому я здесь? Спросите у дока, если остались сомнения.

– Две девочки пропали, и им сейчас страшно, больно, а вы ерничаете, – вмешивается брюнетка, пронзая холодным взглядом. Кулаки сжаты, глаза прищурены – нет, она не стажер, и ей точно не двадцать. Она старше, чем выглядит, и намного красивее, чем показалось вначале. На глаза опять попадается кулон-бабочка… Он кажется знакомым. Я уже видел этот кулон… Но не могу вспомнить где. – Помогите нам их найти, две семьи сейчас переживают то же, что испытали вы, – указывает на фотографию. – Вика и Ника, посмотрите на них! Им столько же лет, сколько было вашей девочке!

– Дионеи, – укор подействовал, и я отвечаю на вопрос.

– Венерина мухоловка, это я помню. Но почему цветы? – Я пожимаю плечами. Следователь перелистывает блокнот, открывая старые записи. – «Они выглядят как девушки. Поразительно красивые девушки. Но это монстры. Тело покрыто серым хитином, длинные конечности, когти, в глаза невозможно смотреть, кружится голова», – зачитывает он. Я молчу, мои слова. Действительно, как после такого не упрятать в психушку? – Григорий, вы описывали их так, вы это помните?

Помню… Такое невозможно забыть, но реальность начинает выпадать, погружая в воспоминания. Таблетки! Чертовы таблетки… Сколько можно повторять доку, что от них становится только хуже!

– Григорий Константинович, – зовет док. Бесполезно, терапия помогает, болезненные воспоминания закрыты глубоко в подсознании. Вот только для дела я теперь не более чем кусок мяса. Разум затуманен, реальный мир расплывается перед глазами. – Пациент на нейролептиках, он мало чем сможет помочь, – поясняет Окунев. – Роман Михайлович, Макарову поставлен диагноз шизофренический делирий, фантастически-иллюзорный онейроид. Его разум переворачивает фрагменты реального мира, смешивая с фантастическими представлениями.

– Снимите его с терапии. Если необходимо заключение суда, я достану, – улавливаю я слова следователя. Да, док, сними меня с этих колес, я должен соображать, чтобы выбраться отсюда. Эти дети – мой шанс.

– Роман Михайлович, вы должны понимать, что галлюцинации, вызванные болезнью…

– Послушайте меня, доктор. У меня две пропавшие девочки, няня которых утверждала, что видела нечто подобное. Сегодня утром она повесилась в своей комнате. Макаров – единственный, кто сейчас может помочь отыскать их живыми. Именно он пять лет назад нашел тело дочери. В тот раз было слишком поздно. Мне плевать, какие черти живут в его голове, если будет нужно, я первый протяну им руку, – рычит следователь. – Вам пришлют решение суда по факсу, спасибо за содействие следствию.

– Роман Михайлович, причину аналогичных галлюцинаций можно объяснить психостимуляторами и схожестью определенных образов, – вылетая за Афанасьевым, парирует док.

Брюнетка мягко улыбается, фотографию детей пододвигает.

– Им нужна помощь, и у нас с вами осталось очень мало времени, – мягко, почти шепотом произносит она, покидая изолятор с белыми кожаными стенами.

Глава 2

Фарфоровая кукла

Зеленые деревья с проглядывающей красно-золотой россыпью. Слепящие лучи солнца, от которых приходится закрываться рукой, мелькающая карусель. Это детская площадка в соседнем дворе, за ней парк с березовой рощей, упирающийся в реку. Я узнаю ее из сотен других. Мы часто гуляли здесь с дочерью. Днем в этом месте всегда полно детей, но сейчас никого. Зачем я здесь? Это сон? Тогда почему я осознаю все, что происходит? Смех привлекает внимание, в песочнице кто-то есть. Люська, моя Люська. Темные волосики каштанового отлива, заплетенные в косы. Тонюсенькая шея и зеленое платьице в цветочек, с плотным белым воротничком. Стоп! У Люськи не было такого платья! Это не моя дочь. Девочка сидит спиной ко мне. В руках кукла, старая кукла, таких сейчас не делают. Фарфоровая голова и тряпичное тело. Такие игрушки опасны для детей, можно пораниться.

– Вика, ты опять спряталась! Я больше не играю! – поворачивается малышка. Одна из пропавших девочек. Боже! Как же она походит на Люську! Такая же большеглазая, только челка все портит, у дочки ее нет. Не было… Смотрит прямо на меня, прижимая куклу к груди. – Пряничный домик, няня читала нам эту сказку… Здесь холодно и темно. И Вика, она мне больше не отвечает. Мне страшно. Я хочу к маме и папе. Ты отведешь меня к ним?

– Отведу. – Опускаюсь на колени, протягиваю руку. – Пойдем со мной. Не бойся… – Она доверчиво хватается за ладонь. Я не могу ее подвести, не имею права. Но куда идти? Вокруг нет ни одного дома, только площадка и березовая роща. Выбора нет, с другой стороны парка проход на набережную. Девочка едва плетется, приходится взять ее на руки. Мечусь, кажется, я уже в сотый раз прохожу одно и то же место. Парк небольшой, за это время я не раз обошел его вдоль и поперек. Здесь нет выхода. Ночь сменяет день, грозовое небо, капли дождя. Я устал, больше нет сил…

– Мы заблудились? – спрашивает меня Ника. – Я больше не увижу маму и папу?

– Я тебя найду. Вас обеих… Обещаю, – выдыхаю я, ставлю ребенка на землю. Девочка опускает глаза, на земле ее кукла с разбитой головой. Вот же напасть! Такие игрушки опасны для детей, о чем только родители думают! Ника поворачивает ладошки ко мне, показывая впившиеся осколки.

– Гензель и Гретель, няня читала нам эту сказку, – повторяет она. – Пряничный домик…

Картина растворяется, детская площадка, деревья, все исчезает. Я снова в этой чертовой палате. Сон, это был только сон, но я еще помню запах берез, капли дождя на лице и тепло маленькой ручки, доверчиво сжимающей мою ладонь.

– Пап, ты был в нашем парке, с березками? – спрашивает Люська. Поворачиваюсь к дочери: на меня не смотрит, черкает что-то на листке. Ей было так же страшно, как сейчас той девочке. И она так же ждала маму с папой. Надеялась, что я ее найду! Но я подвел… Не спас своего галчонка. Эмоции накрывают, без таблеток все ярче, та же боль, как пять лет назад. За эти годы я должен был бы смириться, пережить эту стадию. Больница изменила восприятие, притупила чувства. Здесь нет времени. Я похоронил дочь не 1806 дней назад, а вчера, и это разъедает изнутри, гложет, возвращая душащие воспоминания. Док предупреждал, что будет отходняк, красиво называя его «синдромом отмены».

– Ты тоже была там? В парке, когда тебя забрали, – осторожно спрашиваю я. Люся мотает головой, но говорить не хочет, закрылась, коленки под себя поджала. Что я за отец такой? Так ни разу и не узнал, что она чувствовала там, что пережила. Наверное, думал, что могу ранить, заставить вспомнить, но она и так все помнит. Отговорка. Я сам боялся услышать то, что происходило с моей девочкой, что с ней делали эти чудовища. – Галчонок… – Осознание накрывает. Три для без таблеток, и начинаю размышлять трезво. Люська мертва, я сам ее хоронил! Что, если то, что я вижу сейчас, и есть плод моего воображения. Если я действительно болен? Меня сняли с терапии, значит, продвижения в деле нет. Но если врачи правы, то своим бредом я только сильнее запутаю следствие. Отниму драгоценное время у пропавших девочек. Парадокс лечения… Пять лет ежедневной терапии я пытался убедить весь мир, что не псих, но стоило врачу снять меня с таблеток, и я сам уже не до конца уверен, что весь мой бред – не плод игры больного разума.

– Григорий Константинович, к вам следователь. – В палату зашел док, заинтересованно переключив взгляд на рисунок. – Художничаете?

– Нечем себя занять, – вру. Впрочем, в больнице это сложно назвать ложью, делать нечего. Но чтобы взрослый мужик детские картинки рисовал?! Идиотизм. Про дочку приходится помалкивать, не хватало еще, чтобы терапию вернули. Взгляд сам падает на картинку. Вот же черт немытый! Кукла, что у девочки была, в парке. Откуда Люське знать? Она не была в моем сне. Может быть, Павел Степанович и в этом прав, я сам художничаю, не осознавая своих действий. Второй раз за день усомнился, что дочка настоящая. Для нее это предательство. А для меня? Может, это путь к исцелению? – Док, я не могу… Я не уверен.

– Не уверены в чем? Не уверены в своих видениях, воспоминаниях? – интересуется врач. Киваю, но сказать нечего. Галчонок с обидой смотрит, губы надула, едва не плачет. А вот док заинтригован, явно не собирается пускать следователей, пока мы не поговорим. – Гриша, пропали две девочки, у них не так много времени. Если пустить полицию по ложному следу, их не успеют спасти. Вы понимаете это? Ваша дочь погибла, это трагедия, невосполнимая утрата, – продолжает давить он. – Это травма, вы видели ее убийц, чудовищ, сотворивших зверство. Но эти чудовища такие же, как мы с вами, из плоти и крови. Они люди. Мозг человека устроен так, что должен нас защищать, понимаете? Нейроны вычеркнули из памяти тех, кто сделал это, заменив на более подходящий образ киношных монстров. Григорий, за пять лет у нас с вами не было прогресса, но сейчас…

Дверь с шумом открывается, следователь прет, как танк, даже двое санитаров остановить не могут. Недовольный, злой, с моим врачом отношения у них не заладились, интересы разные, только ключевое звено, выходит, я. Следом проскальзывает брюнетка, и опять этот кулон попадается на глаза. Даже вырез на блузке внимание не привлекает, только кулон. Да что с ним не так? Почему он не выходит из мыслей?

– Если вы будете препятствовать следствию… – рычит мужчина. Следователь не робкого десятка, высокий, крепкий, на медведя походит. А док… Заяц! Хлипкий, сутулистый, с округлившимися глазами. Картинка из мультика, только название вспомнить не удается. Люська его любила. Там еще девочка есть, маленькая в платочке. Я действительно сумасшедший, раз сейчас думаю о таком.

– Роман Михайлович, выслушайте. За пять лет у нас впервые наблюдается прогресс. Макаров начинает осознавать, что его галлюцинации – это набор измененных зрительных образов. Этот человек болен, он не сможет помочь вам найти похитителей, а ваше пребывание здесь только усугубит и укоренит фантастический мир, нарисованный возбужденным разумом. Эта дорога в никуда. Психически неуравновешенные люди цепляются за определенные факты, подкрепляя свою теорию недоказуемыми свидетельствами. Фотографии следов йети на снегу смогли убедить сотни тысяч людей, что снежный человек существует. Несмотря на то что до этих снимков слова местных жителей, утверждавших, что они видели в горах мохнатого человека, считали анормальными.

– Роман, посмотри на рисунок, – отвлекает брюнетка. Взгляд следователя падает на листок бумаги. И откуда такое удивление? Да, странно, когда взрослый мужик детские картинки рисует, но на то это и психушка.

– Макаров мог выйти за периметр больницы? – хриплым голосом обращается к доку следак.

– Роман Михайлович, у нас закрытая психиатрическая лечебница, а не санаторий курортного типа. Пациенты не покидают территории больницы.

– Мне нужны имена посетителей, всех, кто за последнюю неделю навещал больного, – сверлит меня взглядом следователь. Что это еще за поворот? Он подозревает меня? Что ж, как и в прошлый раз, когда он обвинял меня в похищении собственного ребенка. Если тогда алиби было сомнительное, со слов жены, то сейчас не поспоришь. Пять лет я не покидал этих стен. Если экспертного мнения дока покажется недостаточно, то запись с камер видеонаблюдения развеет оставшиеся сомнения.

– Роман Михайлович. За пять лет вы первый посетитель Макарова.

– А жена? – обескураженно уточняет Афанасьев. Павел Степанович молчаливо качает головой, а что тут еще скажешь? Больно, кортиком в сердце, но док прав, жена не пришла, даже когда подала бумаги на развод. Я здесь один, 1806 дней… Кроме Люськи, у меня больше никого нет.

– Мне жаль, – тихо, с неподдельным сочувствием подает голос брюнетка. Какая же красивая девушка, и волосы, должно быть, очень мягкие. Наваждение, как же хочется прикоснуться, пропустить сквозь пальцы хотя бы прядь. Вдохнуть тонкий, цветочный аромат, а пахнуть она должна именно так, я в этом уверен. Черти! Не могли прислать со следователем кого-то постарше, лет так на тридцать, а лучше и вовсе мужского пола. Выдыхаю, стараясь взять себя в руки, но стоит только посмотреть на нее, и все летит в бездну.

– Павел Степанович, оставьте нас наедине, – отрезвляет голос Афанасьева. Доку возразить нечего, в этот раз следователь собрал все необходимые бумажки, чтобы быть здесь. Препятствие чревато. Окунев ободряюще хлопает меня по плечу, выходя из палаты вместе с санитарами. – Григорий, кукла на вашем рисунке принадлежала одной из пропавших девочек. Нике. Ребенка похитили вместе с ней. Где вы ее видели? Вам кто-то показал? Санитары, врачи, медсестры? Может, фотография, случайно выпавшая из кармана, или кто-то из пациентов рассказывал о ней? Попытайтесь вспомнить, сейчас это очень важно.

– Где их похитили? – перехватываю инициативу.

– Няня гуляла с ними на набережной, – отвечает брюнетка. – У нас нет ни одной зацепки, никаких следов.

– Набережная? – Девочки не могли пропасть на набережной. Слишком много людей, эти твари так не охотятся. Следователь кивает, пристально изучая меня. Удивлен, озадачен? Странная реакция. – Это няня сказала? Что их похитили там? Нет… Не может быть. Вечером там слишком много народу. Дионеи выбирают уединенные места, там, где есть отход. Такие, как парк. – Вспоминаю сон, детская площадка, березовая роща. Напротив… Набережная! Я видел место похищения? Но откуда…

– Парк, они похитили их там, – не подумав, выдаю я. – Знаю, как это звучит со слов психа… Но это не набережная, это парк! – Меня начинает колотить, встаю, мечусь по палате. Свет от лампы по глазам бьет, голова гудит, зажимаю уши руками. Фоточувствительность, возбудимость, я болен. Точно болен. – Нет… Я псих! Псих, понимаете? Меня нельзя слушать, это бред! Это даже не мой рисунок, дочери. Я не могу помочь. Уходите!

– Папа, как же Ника и Вика? – Люська хватает меня за руку. – Они умрут! – В голубых глазенках слезы. Не могу видеть, как она плачет! – Как я… – Кажется, я чувствую ее прикосновение, чувствую, как маленькие пальчики цепляются за меня. Но как можно чувствовать призрака? Даже с паранормальной точки зрения это невозможно. – Ты должен им помочь, ты обещал Нике!

– Прости малышка, я не могу, – дотрагиваясь до щеки дочери, мотаю головой. Для следователей это должно быть дико. Ничего, это психушка, место, подходящее для таких, как я.

– Вы с дочерью говорите? – спрашивает брюнетка, глядя прямо на Люську. – Гриш, вы должны нам помочь найти девочек. Почему парк? Это Люся говорит вам о нем?

– Григорий Константинович, – следователь раскладывает карту на столе, пальцем указывая на точку возле реки. – Здесь предположительно похитили девочек. В пешей доступности два парка, их проверяли с собаками. Следов нет. Если вы утверждаете, что это парк, покажите его на карте. Я лично проверю это место.

– Поверите сумасшедшему? – мотаю головой, усмехаясь. – Куклу нарисовала Люська. Моя дочка, и да, я знаю, что она мертва! А парк – это сон, я видел его во сне, видел Нику в зеленом платье с белым плотным воротничком. И даже сейчас дочка умоляет помочь вам, а я не знаю, могу ли верить самому себе! Уходите! Вы должны искать девочек! Может, на этот раз вам повезет больше… Оставьте уже меня в покое, я болен!

– Я не говорил, как были одеты девочки, – выдыхает следователь. – Говорите, что дочка просит помочь? Так помогите. Укажите парк, если там ничего нет, даю слово, больше вас не побеспокою.

– Галчонок, – смотрю на свою малышку. – Я помогу, но я должен быть уверен. Расскажи мне то, что я не знаю, то, что можно проверить. Я очень тебя люблю, но должен удостовериться, что ты настоящая, что ты здесь.

– Почему ты мне не веришь? – обижается Люська, нос морщит, ручки скрестила, на меня не смотрит. Давно я за ней таких протестов не замечал. – А ты ругаться будешь? – спрашивает она, и я мотаю головой. Что бы она ни сделала, как я могу на нее ругаться? – Музыкальная шкатулка, которую ты мне на день рождения подарил, я ее сломала. Случайно, она сама упала… Ты бы стал ругаться, и я не сказала ни тебе, ни маме.

– И что ты с ней сделала? – улыбаюсь я.

– Спрятала, чтобы ты не нашел, – отвечает Люська. – Она за вентиляционной решеткой, за моей кроватью.

– Значит, за решеткой? – уточняю я, малышка кивает, виновато опустив глазенки. Перевожу взгляд на Романа Михайловича с брюнеткой. Следователь терпеливо, с неким любопытством ждет, наблюдая за моим диалогом с воздухом. Спектакль в психбольнице, и билета покупать не надо. – Я покажу, где парк, но при одном условии. Вы дадите мне позвонить жене, сейчас.

Афанасьев молча достает телефон, протягивает мне. Не ожидал, что так быстро согласится. Он и представить не может, как долго я ждал этого разговора…

– Пять минут, – уточняет он. – Твой врач меня явно за это по головке не погладит…

Благодарно киваю, набирая до боли знакомые цифры. Гудки, и нежный голос моей Аленки…

– Да. – Молчу, сердце щемит, по телу холодный пот, слова выдавить не могу. – Я вас слушаю.

– Ален, – хрипло, через силу выдаю я. Не сменила номер, моя девочка. Как сильно я по ней соскучился. – Это я. – Она не сразу узнает мой голос, но уже догадывается, кто это.

– Гриша. Гриша… – повторяет. – Зачем ты звонишь, тебе доктор разрешил? – На заднем фоне раздается детский голосок. Откуда в нашем доме ребенок? – Прости, мне нужно идти…

– Кто это? – грубо выдаю я, наверное, зря, она не заслужила.

– Мой сын, Гриш, прости, – отвечает Алена. – Мне правда пора, прости…

– Подожди, пожалуйста, – прошу я. – Ты можешь сделать для меня кое-что? В комнате нашей дочери, за кроватью, открой вентиляционную решетку. Там должна быть шкатулка, которую я подарил Люське на ее последний день рождения. Она сломана, посмотри, там ли она.

– Это опять твои фантазии? Тебе это Люся сказала? – не выдерживает жена. Бывшая жена… – Господи, Гриша… Я не могу снова все это пережить! Наша дочь мертва! Не заставляй меня…

– Алена… – пытаюсь остановить. Как я виноват, сколько всего хочу сказать. Но следак не дает, забирает телефон.

– Алена Игоревна, это следователь Афанасьев Роман Михайлович. Мы с вами уже встречались по поводу пропавших девочек, ваш бывший муж нам в этом помогает. Я вас прошу, поищите шкатулку, это может нам помочь в расследовании.

– Гриша болен! Я не могу ничем вам помочь. И оставьте вы уже нас в покое, сколько можно…

– Алена Игоревна, две девочки сейчас…

– Не смейте! – останавливает она. – Только не вы! Вы должны были спасти нашу малышку, но не сделали этого! То, что Гриша в психушке, ваша заслуга! Вы и без этого разрушили наши жизни, хотя бы сейчас оставьте нас в покое… В конце концов, это ваша работа!

Следователь молча собирает бумаги со стола, но я его останавливаю. Сделка есть сделка, свою часть он выполнил. А то, что Аленка не хочет говорить ни со мной, ни с ним, вина только моя. Я должен был оберегать свою семью и не справился. Теперь эту роль выполняет кто-то другой…

– Это место, – тычу пальцем в березовую рощу. – Я видел это место. Жители называют его парком, но на карте он не отмечен, вы его не проверяли.

Роман Михайлович протягивает руку, жму – не такой он и плохой мужик. Да, дочку не спас, но по глазам вижу, жалеет, гложет его это, так же, как и меня.

Глава 3

Музыкальная шкатулка

Роман еще раз прошелся по детской площадке, тяжело вздохнув. Макаров оказался прав, опять. Он уже и сам был готов поверить в бредни сумасшедшего, глядя на розовую ветровку, брошенную в домике под горкой. Дети были здесь, похоже, именно отсюда их похитили. Няня не смогла дать четких показаний, женщина была то ли в шоке от увиденного, то ли кукушка поехала. Одни слезы и сопли, от которых в деле не бывает пользы. Пришлось прекратить допрос, а наутро она уже была мертва. Повесилась в спальне, на своих чулках. Дети никогда раньше не отходили так далеко от дома. Предположительный маршрут составлялся со слов родителей и немногочисленных свидетелей, которые видели девочек в пяти километрах западнее. Березовая роща меньше одного гектара со старенькими качелями, песочницей и детским домиком с горкой даже в радиус поиска не была внесена. Но чертов Макаров указал на карте именно это место и сразу попал в яблочко. В такие совпадения Афанасьев не верил, но алиби пациента кристально чисто, выйти за пределы больницы он не мог, да и видеонаблюдение доказало слова дока. Посетителей за последний месяц у него не было, как и за все пять лет, проведенные там. Оставались врачи и медперсонал, но и здесь не нашлось зацепок. Даже проверка линии сотовой связи, по которой пробивали нахождение телефонов персонала больницы, ничего не выявила. Рядом с местом похищения был засечен только один сигнал. Санитар, Клюев Илья Викторович, 54 года. Алиби подтверждали более 20 человек. Да оно и понятно, спортбар, чемпионат мира и финал Россия – Канада. Итог прост – свидетелей нет, никаких зацепок, требований о выкупе, и только чокнутый папаша большеглазой девочки, которую он так и не смог найти пять лет назад.

Афанасьев напрягся, заметив подъехавший «Ягуар». Подполковник Кириллов и по совместительству дядя одной из пропавших девочек. Угрюмый, скрюченный мужчина сорока пяти лет в дорогом костюме вылез из машины и зашел за желтую линию заграждения.

– Товарищ подполковник, – кивнул следователь.

– Афанасьев! Почему я только из новостей узнаю, что найдено место похищения девочек? Мне сразу должны докладывать, при любом продвижении дела! – прорычал он, кутаясь в пиджак под моросящим дождем. – Если Вероника не вернется домой…

– Аркадий Петрович, мы делаем все, что в наших силах, – уравновешенно ответил следователь. Полицейский прервал беседу, показывая разбитую фарфоровую куклу в полиэтиленовом пакете.

– Обнаружили напротив качелей, между берез. На нижней части платья куклы биологические следы коричневого цвета, предположительно кровь, – доложил молодой человек в дождевике.

– Собаки взяли след? – уточнил следователь.

– Нет, два дня дождь льет, – почесал затылок полицейский. – Смыло.

– Значит, ищите лучше, и расширить периметр поиска, – хрипло приказал Кириллов, убирая руки в карманы. – Кто дал наводку? Отец погибшей девочки? Как там его… Макарин? – произнес Аркадий Петрович, обращаясь к Афанасьеву. – Алиби проверили? Он может быть причастен к похищению?

– Макаров. Он чист.

– Да хоть Печкин! Подключайте его к делу, если сами ни черта не в состоянии сделать. Афанасьев, не найдешь мою племянницу живой, сгноблю. Чтобы сегодня же Макаров был здесь. Тьфу, до чего докатились, экстрасенсы нашу работу выполняют!

– Макаров – не экстрасенс, он пациент психиатрической клиники, – пояснил следователь. – Не думаю, что будет целесообразно подключать его к следствию.

– А думать у тебя, Афанасьев, время было, ни одной зацепки! За Макарова головой отвечаешь. Ходить за ним будешь тенью, не хватало мне еще, чтобы у нас здесь псих свободно разгуливал.

– Я понял вас, Аркадий Петрович, – кивнул Роман. – Сегодня же займусь документами.

– Я сам этим займусь, – отрезал подполковник, уже садясь в машину. – Выполняй свою работу. Афанасьев, на этот раз мы обязаны найти девочек живыми.

Пренебрежительно окинув взглядом четырехэтажное белое здание с закрытой территорией, Афанасьев подошел к двери. На скамейке сидела блондинка с маленьким мальчиком 3–4 лет. Он узнал ее сразу, жена Макарова. За пять лет сильно изменилась, худая, бледная с темными кругами под глазами. Потеря дочери и мужа оставила свой отпечаток, не пощадив молодую, красивую женщину.

– Алена Игоревна? – подойдя к ней, позвал Афанасьев. – Здравствуйте, вы пришли к мужу?

– Нет, вы просили посмотреть шкатулку, – запахнув зеленый плащ, выдавила она. – Я ее нашла. Там, где сказал Гриша… Не знаю, как он мог узнать. – Она достала из сумки сломанную игрушку, протянула капитану. – Надеюсь, это вам поможет найти пропавших девочек. – Она взяла играющего с пистолетиком мальчишку за руку, еще раз посмотрела на постаревшего за это время следователя. – Роман Михайлович, не звоните больше, я сделала это только из-за пропавших девочек. У меня другая жизнь, я не могу допустить, чтобы призраки прошлого разрушили и ее…

– Алена Игоревна, вы… – хотел спросить Афанасьев.

– Простите, нас ждут, – отрезала Алена. – Егор, пойдем.

– Мам, а мы опять к дяде не пойдем, к котолому приехали? – заныл мальчик.

– Нет, милый, – посмотрев на следователя, заволновалась женщина. – Мы уже нашли того дядю, к которому приезжали…

– Неплавда, ты говолила, что дядя в белом домике живет и не выходит оттуда, – возмутился малыш. – А этот дядя выходит!

– Это и есть этот дядя, Егор пойдем, – попыталась увести ребенка Алена Игоревна, но мальчик надул губы, отворачиваясь от матери.

– Кто тут маму не слушается? – присел на корточки перед мальчиком следователь. – А на полицейской машине хочешь прокатиться?

– Плавда? На настоящей? – недоверчиво поинтересовался мальчуган.

– Самой настоящей, с мигалками, – подмигнул Афанасьев; Егор закивал, забывая обо всем. – Алена Игоревна, вы на машине?

– На такси, – пояснила женщина.

– Вот и славно, мои ребята довезут вас до дома. Спасибо, что приехали. Пойдемте, провожу вас до патрульной машины.

– Мама, мама! Мы поедем на полицейской машине! – захлопал в ладоши мальчуган. Алена Игоревна благодарно кивнула, забираясь с сыном на заднее сиденье.

– Спасибо, – кивнула она, закрывая дверь. Следователь проводил уезжающий патрульный автомобиль и пошел к старенькой «Шкоде Октавиа». Еще раз посмотрел на музыкальную шкатулку. Стоит ли показывать игрушку Макарову? Нет, в этом даже врач согласится с ним на сотню процентов. Это только подкрепит фантазии и будет тормозить дело. Сейчас он нужен им для того, чтобы найти девочек, а значит, должен быть хотя бы наполовину вменяем. Да и как поверить в существование призрака? Григорий мог знать, где шкатулка, наткнуться случайно или видеть, как девочка сама ее прятала. В экстрасенсов Афанасьев не верил, как и в монстров и всевозможных чудовищ.

– Вы хорошо ладите с детьми, – раздался позади голос психиатра. Павел Степанович поздоровался, пожимая руку. – Алена Игоревна с сыном часто бывают здесь, печальная картина.

– Вы говорили, что у Макарова не было посетителей, – недоумевающе свел брови Афанасьев.

– Так и есть. Алена Игоревна часто приходит сюда, сидит с сыном на скамейке, смотрит в окна, но так ни разу и не решилась навестить мужа. Я пытался ее уговорить, эта встреча пошла бы на пользу им обоим, но тщетно. Потеря дочери – тяжелое испытание, но им обоим нужно двигаться дальше, – медленно, вдумчиво ответил док.

– Если бы только потеря дочери, – выдохнул следователь. – Павел Степанович, вы получили распоряжение суда?

– Да, Роман Михайлович, мне пришли документы. Поймите, Григорий Макаров сражается с демонами, которые живут только у него в голове. Забирая сейчас его из больницы, вы перечеркиваете результаты пятилетнего лечения.

– Результаты? Макаров до сих пор разговаривает со своей умершей дочерью, рисует детские картинки и видит, черт знает что. Знаете, либо ваша терапия не помогает, либо я своими руками упрятал здорового человека в психушку!

– Вы вините себя в смерти этой несчастной девочки, эта трагедия сказалась не только на семье Макаровых. Вы вели дело.

– Стоп, док, не стоит применять свои психологические штучки ко мне. Я выполняю свою работу, а вы выполняйте свою. По решению суда я забираю Макарова, – перебил капитан, не давая продолжить. – Если все его слова бред умалишенного, через пару дней он вернется в клинику, и вы продолжите пичкать его препаратами. Но если он сможет помочь, то, возможно, мы сумеем спасти двух маленьких девочек. И вам, док, не придется лечить еще две несчастные семьи, которые оплакивают своих детей. Подготовьте необходимые бумаги, Макаров едет со мной.

– Что ж, раз я не могу вас переубедить, у меня связаны руки. Мой личный телефон, звоните в любое время, если с Макаровым возникнут проблемы, – протягивая визитку, вздохнул Окунев. – Это скользкий путь, постарайтесь сохранить рассудок и трезвый ум. Иначе, боюсь, вместо одного пациента с синдромом «шизофренический делирий», будет два.

– Вы мне угрожаете? – Афанасьев холодно посмотрел на психиатра.

– Ни в коем случае. Предупреждаю, что эта дорога может завести в дебри собственного разума, откуда очень непросто найти выход. Нет испытания более бесчеловечного, чем, лишившись рассудка, день за днем терять самого себя… – вздохнул док. – Документы уже подготовлены, пройдемте в мой кабинет. Так будет удобнее.

Глава 4

Пряничный домик

Зачем мне принесли одежду? Голубая рубашка с темно-серыми брюками и пиджак «американка», прямого кроя. Моя одежда, в которой я оказался в этом месте. Любимый костюм, счастливый, сколько удачных сделок в нем я заключил… Со счета сбился. Но в одном он мне помочь так и не смог, во время суда. Закрыли. И все же столько воспоминаний с ним связано. Подарок жены. У нас тогда денег не было. Только институт закончили, на работу не брали. Аленка официанткой устроилась, первую зарплату получила, все потратила, чтобы меня одеть. Даже за съемную квартиру нечем было платить. Я разозлился, идиот, до слез довел. Через пять минут пожалел, извинился, она простила, моя девочка, поцеловала и сказала, что все будет хорошо. Так и вышло, через пару дней устроился в автосалон. А потом покатило, за год поднялся до руководителя отдела продаж. Тошно, такое чувство, что все это была не моя жизнь, чья-то чужая. И сейчас этот человек приходит с работы, снимает костюм, а дома жена ждет с ужином, и дочка красавица, отличница. А Люська у меня такая и есть, упрямая, всегда добивалась того, чего хотела.

– Папочка, мы к маме пойдем? – радостно спрашивает галчонок. Вот что ей ответить? А она ластится, ко мне жмется, за руку хватает. Ей не понять, что мама не хочет видеть отца и поверить здоровым разумом в то, что Люська рядом, просто не в состоянии. Да и куда я отсюда уйду, разве что на прогулку в загон для умственно отсталых, которых никто за людей уже не считает.

– Григорий Константинович. – Заходит док, за ним молчаливый следователь. Недовольно на меня смотрит. Его понять можно, кто захочет с психом общаться. И что? Опять расспросы, бред, мне уже нечего ему сказать. – Санитар принес вам одежду? Вижу, что принес.

– Решили выписать? – усмехаюсь я. Конечно, нет, сам знаю. Но в чем подвох?

– Одевайтесь, Макаров, вы едете со мной, – отвечает следователь, и я впадаю в ступор.

Люська от радости подскочила, в ладоши хлопает. Как маленький вьюнок крутится, тараторит без умолку.

– К маме, к маме, мы поедем к маме!

– Вы нашли шкатулку? Она была в вентиляционной решетке? – Яремная вена на шее вздулась, пульс зашкалило. Вдохнуть не могу, грудину, горло сжало так, словно кто-то легкие вырвал. Пять лет я провел здесь, и что получается в итоге? Я не псих? Неужели даже док поверил во всю мою ахинею?

– Шкатулку? – переспрашивает следователь. – Ее не было там, где вы сказали. Мы нашли место похищения девочек. Это березовая роща, на которую вы…

– Как? – перебиваю я. Слова отрезвляют лучше ведра ледяной воды. – Алена посмотрела за вентиляционной решеткой? Она сломана, Люся ее сломала и спрятала. – Неужели все это время я разговаривал сам с собой, и эти рисунки, видения… Какого черта! Люся, моя Люся, ненастоящая? Ее здесь никогда не было?.. Она мертва, и вместо того, чтобы принять это, я выдумал проекцию. Идиот! Как мне не пришло в голову задать ей такой простой вопрос намного раньше! Получается, я не хотел отсюда выходить. На воле у меня больше ничего не осталось. Сам все потерял, сам виноват, мое место здесь.

– Григорий, девочек похитили на детской площадке, на которую вы нам указали. Но след взять не удалось, нам нужна ваша помощь.

– Помощь? Помощь кого? Чокнутого? С каких пор наша доблестная полиция прибегает к услугам умалишенных? – усмехаюсь. Хватит, пора все это заканчивать. Это мне нужна помощь, я болен и просто хочу выздороветь.

– Ваш IQ 185. В прошлый раз вы смогли найти свою дочь, для меня этого достаточно, – нервно сводит брови Афанасьев. – Помогите нам найти девочек, и даю слово, что вытащу вас отсюда.

– Слышали, док, – мотаю головой я. – Он слово дает! Я уже говорил, что ничем не смогу помочь. Я болен.

Вспомнил он про IQ 185… Я всегда мыслил нестандартно, непонятно для других. В школе меня чуть ли не гением считали, три класса проскочил. В институте с Аленкой познакомился, забил на всю учебу, и все равно красный диплом. Преподаватели будущее пророчили, второй Теренс Тао. Нет, это точно не мой путь, да и IQ у него повыше моего, он чертов гений по всем шкалам. Я с детства машинами увлекался, патологически, даже няня в садике называла это девиантным поведением, пугая бабку. Глупо, девиантное – это все, что отличает нас от общепринятых норм. Люди, сознательно отказывающиеся от гаджетов, самоизоляция общин, веганы – все это проявления девиантного поведения. Работа в автосалоне была моим осознанным решением. И да, я любил свою работу! Улыбаясь в лицо тем, кто считал, что я попросту растрачиваю свой ум. Нет в нем пользы, в этом я убедился уже очень давно. Был только один человек, принимающий меня таким, как есть, – Аленка. Но и она отвернулась, когда я включил свой мозг, абстрагируясь от общепринятых устоев.

– Пап… – подняла на меня глаза Люська. – Ты должен спасти Вику и Нику, ты обещал!

Господи! Что она несет? Вернее, что несет мой больной разум… Впервые не могу на нее смотреть, не хочу. Она ненастоящая, ее здесь нет.

– Мне все это, как и вам, удовольствия не доставляет, – ворчит Афанасьев. – Давайте договоримся: будем считать это прогулкой за пределами больницы. Если результатов не будет, вернетесь сюда и продолжите лечение.

– Прогулка? – А это действительно заманчиво, такого у меня пять лет не было. Шанс выйти отсюда, хотя бы на один день. – Идет. Но у меня условие: пиццерия на проспекте Декабристов. Большая пицца «Салями» и две банки колы, ванильной 0,33. Денег у меня нет, платить придется вам.

– Идет.

– Это еще не все, ваш свитер. Мне нужен ваш свитер. Костюм мне велик. Глупо буду смотреться. Еда здесь такая – только собак кормить, – я усмехнулся, оценивая, насколько нужен ему. Следователь нервно снимает шерстяную кофту, оставаясь в поношенной футболке. – И часы… – добавляю. – Офицерские?

– Не борзей. Жду на улице, – огрызается Афанасьев, хлопнув дверью.

– Что же, Григорий Константинович, надеюсь, прогулка не перечеркнет результаты нашей с вами работы. Переодевайтесь. Санитар проводит вас к выходу.

Неужели я могу вдохнуть полной грудью? Сердце колотится, стоит только выйти за железные ворота. Становится не по себе, ежусь, машинально закутываясь в свитер. Великоват, висит, как мешок. Стоило надеть костюм. Впрочем, нет. Так за небритого бедолагу сойду, с пиджаком не по размеру другая история. Неопрятно, дурной тон, друзья увидят – засмеют. Друзья? Да, нехило загнул, нет у меня друзей, за пять лет ни одного посещения. И все же почему так не по себе? Желание закрыться. Прохожих у психушки и без того немного, два-три человека. Но кажется – толпа, все смотрят на меня.

– Папочка, – протягивает руку галчонок, улыбается, глазенками хлопает. – Папочка, не бойся. Эти дяди и тети на тебя не смотрят, пойдем! – Стараюсь не реагировать, даже не смотреть на нее. Игры разума, как же надо было себя довести, чтобы сейчас чувствовать разъедающую вину. Не могу видеть, как она непонимающе, обиженно смотрит, цепляется за штанину. Доченька, моя доченька… Нет, не так, образ моей дочери – мой собственный делирий, в котором я утопаю с головой. – Пап, почему ты со мной не разговариваешь? Ну, пап!

– Макаров. – Голос Афанасьева. Как же сейчас я ему рад! Мы не раз с Люськой обсуждали, что я не могу с ней разговаривать, когда кто-то рядом. Сейчас это играет на руку, оправдывая мое молчание. Неужели я хочу, чтобы дочка исчезла? Неужели я действительно этого хочу? Даже и не знаю, что лучше – видеть ее в своей палате каждый день, слышать ее смех или закрыться, выздороветь, отпустить и жить дальше, как сделала Аленка. – Давай на «ты», – предлагает он, и я киваю. – Садись в машину, мы едем в парк.

– Сначала пиццерия, – задираю я. Следователь усмехается, играть по моим правилам в его планы явно не входит. Принимаю вызов, глянем еще, кто кого.

– Скажешь что-то дельное, будет тебе «Салями», нет – больничную баланду поешь. Да, и еще, классный свитер, состирни при возможности. Психам мыло положено?

– Жену твою попрошу, она у нас как раз горшки чистит, – не остаюсь в долгу я. Неприязнь? Нет, так, метим территорию, думаю, нам долго предстоит друг друга терпеть. – Трогай, шериф, давно не ел сочной пиццы.

– Тьфу, американщина, – отплевывается следователь, заводя авто.

По пробкам добираться небыстро, машина – еще та колымага. Но признаю, за чертовы пять лет, проведенные взаперти, вдыхать амбре выхлопных газов с примесью жирного фастфуда – тот еще кайф.

Роман филигранно паркует свой драндулет возле желтой ленты, жестом давая понять, что мне лучше остаться здесь. Отлично, слишком много народу. Мне не по себе. Осматриваюсь, на глаза попадается брюнетка, значит, она тоже здесь! Признаться, я ждал встречи с ней. Одергиваю себя, не об этом сейчас должен думать. Удается переключиться. Точно, тот самый парк из моего сна. Да, я был здесь раньше, но горки не было, как и качелей. В голове не укладывается, откуда я мог знать. Если предположить, что разум делает аналитические выводы из собранной информации, с цветом угадать непросто. Темно-березовые нарисованные улитки на горке выбивают из колеи. Область видимого света лежит в интервале от 380 до 740 нанометров. Человеческий глаз способен различать разницу в длинах волн порядка 20 нанометров. Следовательно, количество воспринимаемых человеком цветов примерно равно около 17 миллионов оттенков. Шанс угадать 1:17 000 000.

– Пап, песочница, – указывает дочка. Именно здесь я видел Нику. Выхожу, как одурманенный, ломясь за ограждение.

– Вам сюда нельзя, – останавливает полицейский. Молоденький еще, пацан, с такой наглостью не сталкивался. Но погоны лейтенанта, успел выслужиться.

– Шурик, пропусти, он со мной, – разруливает следак, подзывая рукой. – Здесь нашли курточку одной из девочек.

– А кукла? Ее тоже нашли? – моментально спрашиваю я. Роман кивает. – Она была разбита? Фарфоровая голова. Она должна быть разбита…

– Откуда? – удивляется он, но я уже не слушаю, подходя к песочнице. Мы были здесь с женой и дочерью за пару дней до того, как Люську похитили. Еще пять лет назад я понял, что эти твари вначале выслеживают своих жертв. Выбирают неслучайных детей. Возможно, именно здесь дионеи приметили моего галчонка. Как я мог быть так слеп! Я не понял, не заметил, не смог… Моя вина. Тогда, чтобы осознать, с кем имею дело, мне понадобилось слишком много времени. Но сейчас я знаю врага и не имею права на ошибку.

– Пап, – зовет дочка.

– Не сейчас, – машинально отвечаю я. Вот же черт, не лучшее начало. На меня и так все косятся, не хватало еще с воздухом вести диалог.

– Папа! – настаивает Люська, пальцем указывая на осколок фарфора, втоптанный в землю. – Гензель и Гретель.

Подсказка, мой разум не так плох.

– Умница, – улыбаюсь я, поворачиваясь к следователю. – Пряничный домик! Няня читала девочкам эту сказку.

– Что? – не понял Роман.

– Пряничный домик! Братья Гримм. Хлебная крошка. Они нашли дорогу по хлебным крошкам. Умные девочки. Они оставили подсказки.

– О чем он? – спрашивает брюнетка. Следователь молчит, растерян, пытается сложить два плюс два.

– Фарфор, это от куклы. Нужно искать хлебные крошки, – тараторю, почти задыхаясь. Слова умалишенного – бред, согласен, но они не понимают, слишком глупы, чтобы мыслить шире. С доком было проще. Придется заново учиться разговаривать с узколобыми людьми. Поднимаю с земли осколок, протягиваю им. – Кукла разбилась, когда их схватили. Девочки использовали осколки, как хлебные крошки. По ним можно найти, куда их повели.

– Пакет, – Афанасьев забирает осколок, сравнивает с фотографиями. – Цвет подходит, в этом может быть смысл, точнее скажет экспертиза. Больше руками ничего не трогать, – сует мне перчатки, значит, доволен. Похоже, моя прогулка на воле затягивается на неопределенный срок. – Организовать цепь, ищем что-то подобное, – показывая улику рядовым, поясняет он. – Смотрим внимательно, на местах расставляем флажки. И не затопчите все окончательно! Олухи…

– А он может быть полезен, – улыбнулась брюнетка. Дьявол! Как же красива, особенно шея с пульсирующей венкой, от которой не получается отвести взгляд.

– Не радуйся, Макаров, эти крупицы могут не иметь с делом ничего общего, – раздраженно бросает следак. – Работаем, чего встали!

Глава 5

Салями

Стемнело, хоть глаз выколи. Поисковики битый час флажки расставляют, толку нет, на месте топчутся. Продолжать в кромешной темноте с фонариками в руках – мазохизм или садизм, тут как расставить приоритеты. Еще и дождь моросящий выматывает. В палате сейчас тепло, ужин уже подали. А есть хочется, живот урчит. И зачем мне все это? Я не знаю этих девочек, они мне никто. Да и работа полицейским с детства в топ профессий моего будущего и близко не входила. Что в ней хорошего? Копаешься день за днем в чужой грязи, пока эта грязь тебя самого с головой не поглотит. Бонусом можно геройство приплести, желание спасать, помогать. Но насколько это так? Природа человека иная. Поспорить готов, что на выбор двух третьих всех этих людей повлияло естественное желание превосходства. Иными словами, пушка с прописанными полномочиями. На глаза попадается галчонок, ходит за мной, под ноги смотрит, ни слова больше не сказала. К черту врать самому себе, я здесь не из-за пропавших детей или потому, что выбора особого мне не предоставили. Я хочу убить тварь, которая забрала мою дочь. Звучит паршиво, но похищение Ники и Вики дало мне то, о чем я мечтал все 1811 дней. Месть. Возможность отомстить, и я не упущу этот шанс, даже если цена – жизнь двух маленьких девочек. Мне уже нечего терять, в глубине души я давно мертв.

– Что-то нашли? – осипшим голосом спрашивает следователь. Простудился, с промокшей футболки вода струями течет. Любопытно, мою дочь он с таким же рвением искал? Должно быть, так, но для горюющих родителей этого всегда недостаточно.

– Темно, – пожимает плечами рядовой. – Ничего не видно.

– Продолжайте поиск, сообщите, если будет прогресс, звонить в любое время, – недовольно выдыхает следователь. – Макаров, садись в машину.

Нет, так не пойдет. Я не могу вернуться в психушку, только не сейчас. Хлебных крошек недостаточно, чтобы Афанасьев поверил, что от меня есть польза. Нужно дать что-то большее. Никаких мыслей. Слишком мало времени, чтобы собрать картину.

– Люся, помоги, – последняя надежда. Нет не на дочь, ее здесь нет, зов к разуму. Если он решил общаться со мной образом галчонка, я принимаю правила. Лучше выглядеть полезным психом сейчас, чем вернуться обратно в больницу.

– Ага, сейчас так Люся! – обижается дочка.

– Прости, малышка, – опускаюсь перед ней. Следователь в недоумении, не ожидал, что у меня крыша поедет на выезде. – Малышка, не обижайся, папка – дурак, ты очень мне нужна. Галчонок, ты знаешь куда их повели. Покажи мне.

– Грязная вода, – отвечает. Что это значит? Набережная, речка? Нет. Точно нет. Мы часто купались с женой и дочерью на местном пляже, Люська в восторге была. Тогда что? Шестеренки крутятся, пытаюсь собрать воедино всю информацию, которую успел нарыть, пока еще был на свободе. Есть! Дионеи живут под землей, прячутся от глаз. Мы в городе, они бы не смогли открыто тащить детей по улицам. Метро подходит, но до ближайшей станции слишком далеко. Да и при чем вода? Вот же черт немытый! Дошло. Канализация! Стоки были на проезжей части, значит, нужно искать канализационный люк. Дорога. Поисковики углубляются в рощу, идут не в ту сторону, поэтому продвижения нет. Девочки наследили на площадке, пытались убежать. Найденные осколки рядом с деревьями только запутали, сбили след.

– Макаров, в машину, – рычит следователь.

– Я знаю, куда их повели, мы ищем не там, – бросаюсь за качели. – Осколок! Да, галчонок, умница… Сюда!

– Какого… Макаров! – подходит Афанасьев. – Флажок! – С уликой не поспоришь, сказать нечего, заинтересован. Дочка в трех метрах уже тычет пальцем в землю. Вот он, след из крошек, который мы икали весь день. Еще десять минут, и мы выходим на дорогу в пятнадцати метрах от машины капитана. – Трасса оживленная. След прерывается.

– Люк. Дионеи обитают в канализациях, – выдыхаю я. – Нужно искать.

– Здесь, – отзывается брюнетка. – Приоткрыт.

Бросаюсь к месту, нужно снять крышку! Тяжелая, зараза. Афанасьев оттаскивает, рядовых подзывает.

– Улики! Сказал, руками не трогать! – злится, но возразить нечего, я один стою больше всех его подопечных. Двое полицейских открывают люк ломом. Дождь сыграл свою роль, заполнив сток водой до верхней ступеньки. – Твою налево! Что-то есть…

Кусок ткани, зацепившийся за лестницу. Зеленый кусок с цветочками. Ника была в таком платье в моем сне… Впервые за день не рад, что оказался прав.

– Ткань походит на одежду одной из пропавших девочек. Роман, – поднимает глаза брюнетка, но смотрит на меня. – Он нам нужен.

– Улику на экспертизу и родителям на опознание. Мы должны быть уверены, что это не ложный след, – вместе с перчаткой передает находку следак. – В канализацию сейчас не спуститься, водолазы прибудут через двадцать минут. Но если девочки там, мы опоздали. Макаров, – вздыхает он, ко мне поворачивается. – Не знаю, с какими силами ты имеешь дело, но даю слово, что я сам готов с ними подружиться.

– Роман Михайлович, езжайте домой. Вам нужно отдохнуть, переодеться. Я сообщу, если что-то изменится, – кивает брюнетка. Афанасьев медлит, сам в канализацию лезть готов. А смысл? И все же хороший он мужик, любит свою работу. – Роман, я за всем прослежу.

– Так… Ладно, – выдыхает следак, без дела сидеть не привык. Тяжко, когда о последствиях и без того догадываешься. И все же, крепкий, держится, многое повидал. – Макаров, в машину. До утра нам здесь делать нечего.

Я только за. Промок до нитки, зубы стучат. В колымаге становится теплее, печка спасает. Оборачиваюсь. Брюнетка на меня смотрит, пристально смотрит, изучает. Любопытная, не робкого десятка. Я ей интересен, как обезьянка на цепи начальника. Впрочем, мимолетная улыбка свидетельствует о другом. Парадоксально, но психи, как никто другой, нравятся женщинам. Но мы опасны, от нас нужно держаться подальше.

Афанасьев трогает с места. Голова гудит, давно так не уставал, голоса, звуки, все расплывается. Я снова с дочерью и Аленкой в том самом парке… Сон… Плевать. Мне хорошо. Хочу остаться с ними как можно дольше.

Сигналка соседней машины за стеклом заставляет проснуться. Холодно, до костей продрог, кутаться в промокший свитер смысла не имеет. Сколько я так проспал? Тело затекло, руки не слушаются, голова квадратная. Как с бодуна проснулся, не иначе, даже забавно. Я и до психушки не пил, праздники с Аленкой газировкой отмечали. Но юношеские годы выдались веселыми, тело помнит. Немало с соседской шпаной дел напортачил по дури. Стоп. Следака нет. Удивительно, психа без присмотра оставил? Такую оплошность совершают салаги, Афанасьев опытный мужик. Ручка не поддается, закрыл, лампочка мигает. Стоит дверь вскрыть – запищит. Отключить несложно, минутное дело. Впрочем, куда мне идти? Домой, к жене? Бывшей жене… Как же я хочу ее увидеть. Пропустить сквозь пальцы белоснежные локоны, вдохнуть запах любимых духов. Я влюбился в нее еще на третьем курсе, она только поступила. Первая красавица в универе, сокурсники толпами вились, мажоры подкатывали, сынок депутата проходу не давал. Все говорили, не ровня мне, провинциалу из глубинки. Но я уже тогда знал, что будет моей. Так и вышло. А потом Люська… Пищащий комок, который разделил жизнь на до и после. Копия мамы, глаза голубые, только волосы мои, темно-каштановые.

– Галчонок, – оборачиваюсь, хочу рассказать, как в роддоме испугался взять ее на руки. – Люська…

Где она? Где моя дочь! Страх сжирает. Все пять лет, открывая глаза, я видел свою малышку, беззаботно побалтывающую ногами на соседней койке. Сколько историй я успел ей рассказать, повторял десятками раз. А эту так и не вспомнил. Безумие, все это время я говорил сам с собой. Моя девочка мертва… Сам хотел, чтобы она исчезла. Обобщение разных моментов времени может иметь аналог реального явления в реальности, нарушая логику. Дело в том, что почти любой процесс в природе, который мы воспринимаем, мы осознаем, как протяженный во времени. При этом забывая, что вся протяженность процесса как идея существует исключительно в нашей голове. В реальности процесс никогда не представлен сразу всеми состояниями из всех моментов времени его существования. Сейчас мой разум начинает принимать реальность в данный момент времени, создавая новую программу. Нейронно-аксонные связи просто выполняют заданный код, разрушая годами созданный образ галчонка. Какой я идиот.

– Проснулся? Храпел, как паровоз. – Со стороны водительского сиденья стоит Афанасьев. В руках пакет из супермаркета. Пиво, банки с колой и что-то квадратное. Коробка… Нет! Так не пойдет! Замороженная пицца? Не стоило усложнять, ход пешки… Зря. Нужно было отдать слона. Прогнуться, принять простое условие, а дальше диктовать. Игра в шахматы явно не его конек.

– У нас был уговор, – пытаюсь говорить спокойно, уголки губ вверх натянул. Но сердце выдает, колотится, да и улыбка – скорее, оскал укушенного зверя, чем дипломатичный, добрый жест. Мне действительно нужно туда, именно сегодня, сейчас. Только поэтому я согласился пойти с ним! Как он может не понимать? – Пиццерия на проспекте Декабристов. Большая пицца «Салями» и две банки колы, ванильной 0,33.

– Макаров, у меня две пропавшие девочки, – вздыхает, устал. – Не будь бабой. Салями как салями, в микроволновке разогреешь. Колу я взял, зеро, ванильной не было.

– Проспект Декабристов, – повторяю. – Либо мы едем туда, либо возвращай меня в психушку. – Молчит, нахмурился, знает, что я нужен. Глаза впалые, круги, кожа серая, не досыпает, может, и вовсе пару дней не спал. Я в планы не входил, своих дел хватает, но приказ сверху. Не поспоришь. Оно и понятно, пропавшие дети не из обычных семей. Элитный район, частные дома, няня. Да и не так-то просто вытащить сумасшедшего из психбольницы, нужны связи. Все сходится. – Большая «Салями», – давлю я. Победа, по взгляду понятно. Подвижек в деле, по всей видимости, совсем нет. – Трогай капитан.

– И все же ты баба, Макаров, тьфу. Хуже расфуфыренной студентки, – заводит колымагу он. – Пицца… Едрить твою налево!

Молчание. Мы оба в клетке, но у каждого своя. За время, проведенное в больнице, я привык к одиночкам, сам в изолятор стремился, дебоширил, психов подначивал. Примерным пациентом меня назвать язык не повернется. Но все было не зря. Мне нравилось оставаться наедине с дочерью. Люська никогда не умолкала, что-то рассказывала, песни пела, смешила. Мне было хорошо. Сейчас паршиво. Может, док прав, мне не место на свободе, там мой дом. Знакомый переулок возвращает в реальность, старые хрущи, аллея. Мы почти на месте, приехали. Стоп! Желтая оградительная лента, черная от копоти стена, выбитые пожарниками стекла. Где вывеска? Детская пиццерия «Веселый кролик». Мы отмечали в ней каждый день рождения дочери. Заказывали большую «Салями», колу, надевали смешные колпаки. Но главное – незамысловатая песенка «С днем рождения» в исполнении ростового зайца. Дочь от восторга визжала, а я твердил, что стоит попробовать что-то другое. Фокусников, клоунов, все лучше, чем взрослый мужик в костюме, скрывающем лицо. Аленка улыбалась, качала головой, считала нашей традицией. Она говорила, что я пожалею, когда все закончится. Все рано или поздно заканчивается, дочка вырастет, и глупая песенка останется лишь воспоминанием. Сейчас бы я отдал все за мгновение.

– Кафе закрыто, пожар, – останавливается Афанасьев. Знал, гаденыш, но промолчал. Решил показать, чтобы вопросов не осталось. – В паре кварталов есть пиццерия…

– Когда был пожар? – перебиваю. К такому я готов не был. Здесь что-то не так. Все не складывается. Два относительно не связанных события с чередующимися переменными, объединенных одной временной шкалой, не являются совпадением. Какой-то бред, голова закипает. Я должен быть там. – Мы должны зайти. Нам нужно… – вылетаю из машины. Афанасьев останавливает, к стене прижимает. Умело, привык с буйными общаться. – Нужно внутрь! Ты коп или кто?!

– Полицейский! – рычит, руки назад заломил. С самого утра общение не задалось, не с того мы начали. – Выкинешь еще что, я тебя арестую! Территория огорожена. Туда нельзя!

– Арестуешь? – На славу позабавил, смех сам вырывается. Истерический смех, больной. Фильм ужасов с маньяком-психопатом в главной роли! – Я пациент психиатрической клиники. Тюрьма – курорт по сравнению с этим. Отсидел, вышел. Все просто.

– Ты же нормальный мужик был, Макаров! – Афанасьев злится, бутылку в стену ногой запустил. Паника нарастает. Да что со мной происходит? Он не держит, давно руки убрал. Сам на землю сползаю, колени к груди. Знакомая поза, комфортная. В ней я под защитой. Неужели действительно боюсь? Нет. Чушь собачья! Я давно забыл, что значит бояться. В тот миг, когда взял на руки мертвое тело своего ребенка. – Я помню, как ты искал свою дочь, все силы положил. Что с тобой стало? Две девочки сейчас борются за свою жизнь! Вот же… Тебе совсем плевать? «Салями» хочешь? – продолжает он. Нервы на пределе, достает из колымаги замороженную пиццу, к ногам бросает. Взорвался, не выдержал, он тоже человек. – Жри, у меня нет времени заниматься ерундой!

– Девочки были в этом кафе? Перед тем, как их забрали? – выдаю я. – За неделю, может, две? Копоть свежая, пожар был не так давно.

– Какое это имеет значение? – не понимает следак. Обескуражен, но слушает, пытается вникнуть.

– Мы были с дочерью здесь за неделю до похищения. Дети любят это место. Недалеко от школы. Девочки. Если они были… Пожар! – Мысли начинают путаться, пытаюсь говорить внятно. Выходит с трудом. Таблетки, я слишком долго был на таблетках. Длинный день, мне нужен отдых. – Это не случайность. Их родители. Нужно поговорить с родителями… Пожар. Если события A и Б несопоставимы, то вероятность их суммы равна сумме их вероятностей. Теория… – Поднимаюсь, руками шарю по разбитому оконному стеклу. Не понимает. Сейчас мои слова кажутся бредом, слишком много неизвестных. Нужны доказательства, аргументы. Сам не уверен. Есть! На пальцах жировые следы, запах выветрился, но это керосин. Горючая смесь жидких углеводородов, температура вспышки 28–72 ℃, теплота сгорания 43 МДж/кг, огонь разошелся в считаные минуты. Кафе подожгли, дело не в проводке или в случайном возгорании. Дионеи заметают следы. Это точка отсчета, отсюда все началось. – Поджог. Эти твари, они… Я говорил, дионеи могут принимать образ девушек! Они… Я открою замок, это плевое дело, – шарю по карманам я. – Есть скрепка? Или…

– Макаров, в машину, – останавливает Афанасьев, за рукав к колымаге тащит. Только сейчас замечаю собравшихся зевак, человек десять, если не больше. Для следователя это проблема, еще камер не хватает. Улица оживленная, даже в поздние часы прохожих немало. Бесноватый мужик возле сгоревшего кафе, выкрикивающий что-то иррациональное, не может не привлечь внимание. Люди боятся всего непривычного, того, что не могут понять. Это инстинкты, благодаря которым мы выживаем. Но любопытство сильнее страха, мы, как бабочки, летим на свет, не подозревая, что можем сгореть. – Утром я запрошу отчет с места пожара, поговорю с родителями, и, если это кафе имеет отношение к делу, мы сюда вернемся. Но не так, а на законных основаниях.

– Нам нужно туда сейчас! – Злюсь, как он не понимает, мы должны попасть в эту чертову забегаловку. – У нас нет времени ждать! У них нет!

– Я следователь, а не… Бог весть кто! Мы так не работаем.

– Да, вы так не работаете, – усмехаюсь, опрокидываю сиденье. Может, удастся поспать. Он решает, когда мне вернуться в психушку, а значит, главный он. Спорить бесполезно, смысла нет. Мне нужен отдых, как и ему. Но так не выйдет, Афанасьеву придется пересмотреть свои приоритеты, если он хочет найти детей живыми. – Поэтому я нашел свою дочь, не ты. И если бы я начал искать с самого начала, не полагался на вас… Моя девочка была бы жива!

Афанасьев трогает с места, молчит. Да и что он скажет? Не о чем здесь говорить. Я прав. Всегда прав. Смешно звучит от психа, закономерно. Длинный день. Очень длинный. Надо заснуть, выключиться. За пять лет так не уставал. Хватит с меня на сегодня.

– Эй, – выдергивает из дремоты Афанасьев. – Хотел спросить. Это кафе. Почему именно оно? «Салями», две банки колы. Ты заключал сделку, мог выбить условия получше. Ресторан, спортбар.

– Денег бы не хватило, или копам зарплату подняли? – отворачиваюсь я. Хочу спать. Глупый вопрос, не стоило его задавать. Он не помнит, неудивительно, продолжать не имеет смысла.

Роман молча вздыхает, на меня косится. Возиться с психом и без того радости не доставляет. Мои выкрутасы у кафе все усложняют. Но не признать, что я могу оказаться полезен, совесть не позволяет. Я умнее их всех, вместе взятых. Вот и мечется, не знает, как поступить. Но для него главное – найти детей, значит, вопрос решен. Я остаюсь.

– Вот же, едрить твою налево! – резко остановился он, не обращая внимания на сигналы проезжавших машин. А вот это уже любопытно. Достает блокнот, перелистывает. – 29 сентября, это же сегодня. День рождения твоей дочери, поэтому ты выбрал это кафе… Мне действительно жаль. – Молчу, пусть думает, что сплю. Прокололся, сам понимает. – У Ники с Викой остается все меньше времени. Ты нам нужен и поможешь.

– С чего бы это? – подаю голос. Его самоуверенность злит, но разум подсказывает, что я соглашусь с его аргументом. Он видит меня, может, понимает, во всяком случае, думает так.

– С того, что ты хочешь найти убийцу своей девочки. Ты хочешь отомстить, – попадает в точку он. А я недооценил. – Пока у меня поживешь. Дальше будем решать.

Глава 6

Кофе

Запах кофе ударяет в нос. Нет. Не может быть. Я все еще сплю. Психам кофе не положен. Возбуждать и без того возбужденную нервную систему – не подход дока. Илья Викторович, наш санитар, уже должен был зайти с таблетками. Задерживается? Странно. За пять лет не опоздал ни на минуту. Расписание в больнице – закон для всех обитателей, без исключения. Вырабатывает условный рефлекс.

Так. Стоп. События вчерашнего дня собираются в картину. Я не в больнице. Заставляю себя открыть глаза. Диван, плотно занавешенные шторы, старенький комод, сервант, ковер на полу. Либо перемещение во времени вошло в топ моего иллюзорного онейроида, как любит говорить Павел Степанович, либо это квартира Афанасьева. Да, именно так, вчера он отвез меня к себе. Первый вариант заставляет улыбнуться, Люська была бы в восторге… Хватит! Нужно переключиться. За долгих пять лет я впервые на свободе, к тому же манящий аромат кофе сводит с ума. Смешно! Пора завязывать с подобными выражениями.

Квартира небольшая, стандартный хрущ, кухня, проходная гостиная, спальня, раздельный туалет с ванной. Женских вещей нет, как и намека на уборку. На полках пыль, немытые кружки расставлены по всей гостиной. На батарею небрежно брошен свитер, сырые ботинки, верхняя одежда на спинке стула. Аленка мне такого не позволяла. Живет один, гости бывают редко.

На глаза попадается фотография в рамке. Двое подростков на фоне Эйфелевой башни, парень и девочка, женских снимков нет. Сложить нетрудно. Развод, дети остались с матерью, видятся редко. Афанасьев женат на работе. Поэтому он хороший следак. И именно поэтому я готов с ним работать.

– Эй, капитан! Заключенным туалет положен? – громко подаю голос я. Молчит. Должен был услышать, или я один? Любопытно, ручка в спальню не поддается, запер. Ментовские привычки, не хочет, чтобы гость по квартире шатался. Когда он ушел? К черту! Я один! Ноги сами несут на кухню. Вчера так и не поужинали, но главное – кофе! Пять лет о нем грезил. На плите непомытая турка, сковорода с пригорелым маслом. Если мне предстоит здесь жить, стоит навести порядок. Ненавижу антисанитарию. Везде грязь, микробы… Как можно так запустить квартиру? Что ж, немало предстоит работы… Но для начала нужно позавтракать. Холодильник пустой, пара банок пива, яйца, докторская колбаса. Никакой зелени, овощей. О здоровом питании не слышал. Придется довольствоваться тем, что есть.

Взгляд вновь падает на сковороду. Жуть! Готовить на этом невозможно. Под раковиной сода, уксус. Негусто, даже самого обычного средства для посуды нет. В ванной видел жидкое мыло, если найти перекись и нашатырку, решение останется за уроками химии. Зная необходимые пропорции, смешать можно что угодно. А вот и она! На самом видном месте. Ни секунды не сомневался. У следака может не быть заполненного холодильника, но аптечка всегда найдется!

Сорок минут плодотворной работы – и вот мой кофе закипает в блестящей турке. Это все, о чем можно было мечтать.

– Эта кухня еще никогда так не блестела от чистоты. Не знала, что Афанасьев нашел себе домработницу, – женский голос. Брюнетка. А она хороша, чтоб меня.

– Завтракала? – Сам не знаю почему, улыбаюсь. Не отвечает, что ж, так даже интереснее. Решила показать характер, мне нравятся такие игры. – Так, значит, Афанасьев отправил тебя проверить свою ручную обезьянку? Готов поспорить, именно ты выполняешь за него всю бумажную работу.

– Я спец по приручению обезьянок. – Садится, смотрит так, что нож в горло готова вонзить или раздеться. Сразу не разберешь этих женщин. Те же подростковые джинсы, свитер и кулон-бабочка. Что не так с этим чертовым кулоном?! – Хочу понять, полезен ли ты или стоит вернуть тебя в психушку.

– Одну или две ложки? Сливок нет, извини, – не уступаю я, ставя перед гостьей тарелку с яйцами пашот и ломтиками поджаренной до золотистой корочки докторской. – Впрочем, быть может, я ошибся, и ты пьешь кофе без сахара?

– Ты здесь не для того, чтобы варить кофе! – первой не выдерживает она. Злится. Точно нож, для второго варианта еще не созрела. – Хочешь вернуться…

– Для начала давай проясним несколько моментов. Я здесь добровольно. Я не преступник, не подозреваемый и точно не ваша обезьянка. Не стоит угрожать мне возвращением в психушку, там хотя бы завтрак подают по расписанию, не говоря уже об обеде и ужине. Днем раньше, днем позже, но я все равно там окажусь. Я не строю иллюзий по поводу того, что Афанасьев сдержит обещание и вытащит меня, если я буду полезен. Моя мотивация – месть, и именно поэтому я все еще здесь. У нас разные цели, приводящие к одному и тому же действию. Родители не должны хоронить своих детей. Все просто, – холодно улыбаюсь я, произнося каждое слово с непроницаемым лицом. Она получила ответ, за которым пришла, теперь можно выпить остывший кофе и наконец позавтракать с вилкой и ножом в руках. Обычно психам не полагаются колюще-режущие предметы, но я на воле, здесь правил нет. – Так одна или две?

– Две. Почему ты так уверен, что я пью с сахаром?

– Самый странный вопрос на допросе в моей жизни, – усмехаюсь я. Она принимает правила игры. С авансом, дает мне шанс. Начало положено. Но самое глупое – я даже не знаю, как ее зовут. – Ты сладкоежка. К тому же ты сама дала мне ответ. Твои губы.

– В больнице к медсестрам так же подкатывал? – щурится. Не хочет уступать, не знает, что заведомо проиграла.

– Ты дала невербальный ответ, когда я спросил про кофе. Я думал, сотрудников доблестной полиции учат читать мимику, жесты, позы. Или я пересмотрел американских фильмов про копов? – Пододвигаю тарелку с завтраком к ней поближе. Странно, но есть совершенно перехотелось. После стольких лет в заточении, думал, что скучаю по чашке кофе, телефону и газете. Но нет, я скучал по общению хоть с кем-то, кто не смотрит на тебя как на психа. – Ешь, остывает. Ты не завтракала с утра.

– По жестам понял? – ехидничает брюнетка. Брови свела, хочет казаться серьезной. Мое молчание ее выводит, но это уже не игра характеров. Она хочет узнать меня. Глупо, но кажется, я давно знаю ее. Обман разума. Мы не встречались прежде, разные интересы, круг общения, возраст. Она не вела дело, не принимала участия в поисках. Я не мог ее знать. – Саша. Лейтенант Александра Мельник, помощник следователя. Я так и не представилась. Спасибо за завтрак, мне пора.

– Уже уходишь? А как же допрос? Или ты зашла попить кофе? – поднимаюсь я.

– Ты не подозреваемый, чтобы устраивать допрос. К тому же я выяснила, что хотела, – улыбается она. Да, так намного красивее, ей идет улыбка. – Тебе стоит побриться. Все необходимое найдешь в ванной.

– Разумеется, лейтенант Мельник, – усмехаюсь я. Палец в рот не клади, откусит. Такие женщины, как она, всегда добиваются своего. Идут по головам, невзирая на последствия. Совершенно не мой типаж. Моя Аленка другая. Чуткая, заботливая, нежная. Такое редко ценишь, пока не потеряешь. Хищники завораживают, разжигают страсть. Но после огня остаются угли, которые способны обжечь гораздо сильнее, чем ты думал, любуясь пламенем. Ей действительно пора. Как ни странно, но я хочу, чтобы она ушла.

– У меня к тебе еще один вопрос, последний, – останавливается у двери брюнетка. Смотрит в глаза, проедая взглядом насквозь. Голова вновь начинает кружиться. Мне нехорошо. Чертов синдром отмены… Он уже должен был пройти! – Ты все еще любишь свою жену?

– Что? Какое тебе дело? – отшатываюсь назад я. Бред! Зачем ей задавать подобный вопрос? Все не складывается. Я не могу отличить реальное от нереального? Да что со мной такое! Голова гудит. Страх, паника нарастает.

– Ты все еще любишь свою жену? – повторяет она. Но голос звучит размыто, ритм, тембр, выраженность сплетаются в одну сплошную. Я уже не понимаю, где нахожусь, и только этот кулон-бабочка застывшей картинкой маячит перед глазами. Я схожу с ума. Док был прав, во всем прав. Я болен, просто болен… Где моя доченька? Люська… Мне уже без разницы, настоящая ли она. Я просто хочу быть рядом с ней, даже если для этого мне придется провести в психушке всю свою жизнь.

Начинает отпускать. Сколько я так просидел? Кажется, солнце уже село, или у меня в глазах темно. На стене деревянные часы с кукушкой отбивают девятый час. Кто в двадцать первом веке использует часы с кукушкой? Я снова брежу? Нет, у Афанасьева в гостиной видел что-то подобное. Ручная работа с гравировкой. Способность подмечать детали помогает собраться. Я просидел под порогом у стены весь день. Время выпало из реальности. В больнице такое случалось не раз, особенно в изоляторе. Сам не придавал этому значения, списывая на побочные действия от лекарств. Но я уже не на таблетках. Причина в другом. Стоило быть более откровенным с доком, не воспринимать каждое слово в штыки. Он просто хотел помочь. Сейчас я осознаю это слишком четко.

Нужно осмотреться. Я не один. На кухне горит свет, пахнет едой. Господи! Как же вкусно пахнет! Голубцы, солянка и булочки с корицей. Неужели… Запах дома? Аленка! Моя Аленка… Она здесь? Как невменяемый бросаюсь навстречу. Как же я соскучился. Хочу увидеть свою жену, обнять. Она здесь, она пришла… Моя девочка!

– Очухался? – разбивает надежду Афанасьев. Следак сидит за столом, загребая ложкой суп прямо из контейнера. Свинья… Чертов самообман! Аленки здесь не было. – Я уж было подумал, что ты совсем свихнулся. Твоя жена… Тьфу. Алена Игоревна собрала тебе кое-каких вещей и наготовила всего, садись, поедим.

– Ты был у нее? – Во мне закипает злость. – Она знает, что я здесь?

– Заехал после работы, – отвечает он нехотя. Да, Аленка знает, но не хочет видеть. Да и на что я рассчитывал? Если бы она хотела, могла прийти гораздо раньше. Хотя бы один-единственный раз! – Сядь, есть разговор.

– Я хочу ее увидеть, – выдаю я. Эмоции бросают из стороны в сторону. Чертовы голубцы путают все карты! Она всегда готовила их для меня, стоило заключить сделку или подписать крупный контракт. Знала, как сильно я их люблю. Ей не все равно, не может быть все равно…

– Алена Игоревна… У нее другая семья, мужчина, сын, – отрываясь от супа, вздыхает Афанасьев. – Она смогла идти дальше, смириться с утратой. Не заставляй ее переживать все заново. Григорий, мне действительно жаль, что все вышло именно так. Это жизнь, чтоб ее. Так бывает. Иногда плохие вещи случаются и с хорошими людьми.

Слова режут больнее ножа. Следак знает, о чем говорит: его работа разгребать чужое дерьмо голыми руками. Статистика – суровая правда. Только одной из четырех пар удается сохранить семью после потери ребенка. Мы не вошли в те 25 процентов. После решения суда у нас не было шанса. Столько времени я пытался отрицать действительность. Надеялся хоть что-то исправить. Но это конец. Люська мертва, жена живет своей жизнью, а весь тот бред, который я несу про дионей, основан на моем общении с образом дочери. Второй раз за день убеждаюсь в правоте дока. А это уже закономерность. Пора завязывать с этим балаганом. Две маленькие девочки находятся в смертельной опасности, если не мертвы. Мои бредни про монстров не помогут найти их. Я уже сам не уверен, что видел на самом деле. Любой здравомыслящий человек сложил бы этот пазл, как два плюс два. Но я болен, мое место не здесь.

– Макаров, – выдергивает следак. – Ты оказался прав. Та ткань, которую мы нашли в стоке, – обрывок от платья одной из девочек. Родители это подтвердили, как и то, что за несколько дней до похищения они отмечали день рождения Ники в «Белом кролике». Не знаю, каким образом тебе удается, но это работает! Я получил разрешение, завтра утром едем в сгоревшее кафе.

– Нет. Утром ты отвезешь меня в больницу. Спасибо за кофе. Пойду спать, до утреннего обхода я должен быть в своей палате.

– Макаров, чтоб тебя! – рычит, волосы встали дыбом. Устал от моих выкрутасов, но это не тот случай. Сейчас я действительно хочу помочь. В противном случае следствие зайдет в дебри моего собственного безумия. – Мы это уже обсуждали.

– Ты идиот? – в лоб спрашиваю. Нет, я не пытаюсь оскорбить. Просто хочу донести без прикрас. Правда-матка. Есть с кого пример брать. – Я – пациент психиатрической клиники с подтвержденным диагнозом. Онейроидный делирий. Вся выданная мной информация основана на иллюзорном образе мертвой дочери. Простыми словами. Я брежу, и ты как губка впитываешь мой бред. Единственное, что из этого может выйти – закончишь как я, в соседней палате. Весь этот эксперимент – неоправданный риск. Любое мое неверное заблуждение лишает детей шанса на спасение. У тебя нет ни одного подтверждения того, что в моих словах кроется хоть какой-то смысл. Как и у меня самого.

– Знаешь, Макаров. Ты прав, может, я и идиот. Но факты говорят сами за себя, – отвечает он сухо. Но это честно, даже если он и сам не в восторге от своих слов. – Твой бред выдает больше информации, чем весь отдел. И если это приведет меня в соседнюю палату, что ж. Я готов заплатить такую цену.

– Факты? Твари с когтями, обитающие в пещерах, или призрак моей дочери? Именно эти факты лежат в основе каждого моего слова! Ты сам знаешь, что все это бред! Именно поэтому ты упрятал меня в психушку, разве не так?

– Я уже сам не знаю, во что мне верить. – Афанасьев поднимается, достает что-то из потрепанной кожаной сумки. Стоп! Шкатулка… Та самая шкатулка, о которой говорила Люська! Откуда она у него? И почему… – Алена Игоревна выполнила твою просьбу. Она была там, где ты сказал.

– Когда ты узнал? – Не могу поверить.

– Я не был уверен, стоило тебе говорить или нет. Да и сейчас не уверен. Но у меня две пропавшие девочки. Даже если ты свихнешься окончательно, хуже уже не будет, – пожимает плечами он. – Завтра утром едем в кафе, посмотрим, чем нам сможет помочь призрак твоей дочери. Чтоб меня…

Слова следака выпадают. Нет, я слышу, что он говорит, воспринимаю. Но сейчас не до него. Шкатулка все меняет. Кручу в руках подарок дочери. Сломана, все так, как она и говорила! Я не мог знать… Точно не мог! Значит… Значит, моя малышка здесь? Значит, она все время была рядом. Я верил ей пять лет и сейчас посмел сомневаться… Я идиот! Какой же я идиот. Люська единственная убеждала меня в том, что я не сошел с ума, поддерживала все это время… И на что я променял общение с ней? На глоток кофе? Скотина последняя!

– Доченька, прости меня, – шепчу. Если она не придет? Обиделась? Да, точно обиделась… Как же я виноват перед ней! – Галчонок…

– Привет, папочка, – раздается звенящий голосок. Моя малышка. Она всегда прощала. Мой непорочный ангелок. Моя доченька. – Кушай, пап, ты со вчерашнего дня ничего не ел! Это же мамины голубцы. Мы ее вернем, она же наша мама.

– Да, галчонок, наша мама, мы ее никому не отдадим.

Глава 7

Шурик

Обуглившиеся стены, мебель, почерневшая от копоти, рамки с фотографиями детских праздников. Когда-то здесь было и наше семейное фото. Но прошло слишком много времени, поколение малышей сменилось. Вряд ли этот снимок еще сохранился.

– Одна рамка пустая, – говорит все тот же молоденький полицейский, который не пускал меня за желтую ленту на площадке. В этот раз одет не по-служебному: простые джинсы, футболка, поверх которой теплая клетчатая рубашка. Нелепо выглядит, сам худенький, одежда мешком висит. Не успел облачиться в форму, Афанасьев дернул в четыре утра. Оно и понятно, у детей с каждым днем все меньше и меньше шансов. Поиски ведутся 24 часа, меняются только смены. Людям необходим отдых, личная жизнь, здоровый сон, но с такой работой быстро привыкаешь к другой жизни, оставляя место только для необходимого. Парнишка еще не привык, зевает, глаза каждую минуту трет – подъем нелегко дался, на ходу засыпает. В этом мы чем-то похожи, никогда не вставал так рано. Я по своей сути сова, с самого детства не любил рано просыпаться. Не то что следак. Захлебнул в один глоток чашку кофе с бутербродами и полетел ни свет ни заря, не моргнув глазом. – Как думаете, здесь было фото пропавших девочек? Может, его похититель забрал?

– Шурик, может, ты профессию не ту выбрал? – хмыкает Афанасьев, по-отцовски головой качает. Недоволен, но говорит не всерьез, поддевает, чтобы голова заработала.

– Роман Михайлович, зачем вы так? Администратор вывешивает снимки с детских праздников. У Ники был день рождения, вполне вероятно, что их фотография висела на стене, – оправдывается. Юношеский максимализм, только опыта нет.

– Внимательнее смотри. Что видишь?

– Стекло не разбито, крепления не сорваны. Висит с краю. Была пустой, не успели сменить снимок, – исправляется. Быстро соображает, потенциал есть. – Ничто не указывает, что поджог связан с исчезновением детей. К тому же есть подозреваемый, его допрашивают. Уволенный работник. У них с управляющим был конфликт, он угрожал сжечь это место. Через неделю полыхнуло. Его взяли сегодня в 3 утра, в гараже канистра керосина. Все сходится. Роман Михайлович, тогда зачем мы здесь?

– А вот это ты у Макарова спроси, – усмехается он. Сам не уверен, чем мы здесь занимаемся, но игнорировать случайность совпадений не может. – Так, Макаров, расскажешь, что мы тут делаем? Или так и будешь возле стен шарахаться?

– Не виноват ваш подозреваемый – во всяком случае, не в том, что здесь произошло, – слишком уверенно выдаю я. Шурик аж зубы сжал. Говорю же, юношеский максимализм. – Стекло на рамках целое, огонь практически не добрался до детских снимков, что может быть случайным совпадением. Но три точки возгорания у противоположных стен образуют треугольник. Кафе подожгли изнутри, направляя пламя в противоположную сторону.

– В отчете так и написано, – не доверяет парнишка.

– Можете подтереться этим заключением, ваш эксперт полный идиот. В отчете написано 4 места возгорания. Но их три. Было два поджигателя. Керосин на входной двери – это ваш подозреваемый. Огонь внутри разошелся с помощью пластиковых бутылок с серной кислотой и желтым фосфором. Здесь три точки, что можно отличить по треугольному нагару на стенах большей плотности.

– Не понял? – уже заинтригованно спрашивает Шурик.

– Химию нужно было учить. При соединении фосфора с кислородом происходит самовоспламенение. Серная кислота проела стенки бутылки, – кивает следак. – Твою ж налево… Остается время пожара. Когда приехали пожарные, огонь уже разошелся по всему зданию.

– Такой способ поджога дает время уйти, ваш поджигатель с керосином появился позднее. Поэтому огонь распределился одновременно. Это не более чем совпадение.

– Но какое это имеет отношениея к детям? – не унимается паренек. Но здесь он прав, мне бы самому хотелось знать ответ на этот вопрос. Я не могу быть уверен, изначально сам шел по ложному следу. Керосин не имел никакого отношения к дионеям…

Галчонок дергает за руку. Весь день молчала, больно задели мои сомнения маленькое сердечко. Но с самого утра рядом, хвостиком ходит. В кафе ей не место, самые светлые, счастливые воспоминания в копоти, зрелище не для ребенка.

– Малышка, все хорошо? – опускаюсь перед ней на колени. Шурик у виска покрутил, а вот следак помалкивает, даже в лице не изменился. Железная выдержка. Кремень. – Люся… – Указывает на стену с фотографиями, но молчит. Глазенки опустила. – Галчонок, там нет наших фоток. Это было давно. Прости.

– Туда, – подает голосок. Я знаю это состояние. Она напугана. Там что-то произошло, и она не хочет говорить об этом.

– Туда? – переспрашиваю я, и она кивает. Самая обычная стена. Стоп. Три места возгорания, направляющие пожар в противоположную сторону. Дионеи намеренно уводили огонь именно от этого места, и дело здесь не в фотографиях. – Есть план здания? – Глупый вопрос, конечно есть, службам пожарной безопасности без него не обойтись. Материалы должны быть прикреплены к делу. Шурик бумажками зашуршал, перебирает. Как же долго! Впрочем, есть способ убедительнее. Кладка стен здания кирпичная, как и перегородок, дополнительной обшивки нет. С этой стеной другая история, слишком ровная, штукатурка нанесена. По стуку становится ясно – полая. За ней точно что-то есть… Проход? – Нам нужно туда…

– Макаров, ты не забыл, что мы живые? Сквозь стены не проходим, – усмехается Афанасьев. Грубо, по-другому не умеет. Сценка с дочерью заставляет сомневаться в моем здравомыслии. Но именно поэтому я здесь. Сейчас я знаю, что прав. Он должен довериться. Мы уже здесь, не время отступать. И похоже, следак согласен, как бы глупо ни звучали мои слова. – Отойди. – В руках кувалда. Пожарники оставили, не берегут казенное имущество. Но нам на руку. Пары ударов хватает пробить крепления. Крепкий мужик, широкоплечий. – Твою ж налево…

Стена отходит, открывая проход в узкий туннель с лестницей, ведущей вниз.

– На плане его нет. Да и владельцы кафе не упоминали о потайном проходе, – удивленно подает голос Шурик, уставившись в лист бумаги с печатями. – Макаров, тебе дочь об этом сказала? Ты что, экстрасенс?

– Во-первых, «вы» и Григорий Константинович, а то проклятье нашлю, евнухом на всю жизнь останешься. А во-вторых, здание дореволюционной постройки. Владельцы кафе могли попросту не знать, – с серьезным видом поправляю я. Слова про евнуха напугали, глаза в три копейки. Не дорос еще на «ты» к старшим обращаться, уроком будет. А вот Романа позабавил мой небольшой перформанс, в совокупности с находкой любой каприз одобрит. – Подсветить есть чем?

– Есть. – Шурик с опаской достает полицейский фонарик, взгляд потупил. – Простите, Григорий Константинович.

– Давай, Шурик, лезешь первым, – кивает следак. – Вперед и с песней. Мы прямо за тобой.

Темно, один фонарик на троих пользы не дает. Спуск ведет в подвал. Сырое, промозглое помещение с заколоченными полупрогнившими досками на стенах. Винный погреб, даже пара неоткрытых бутылок сохранилась. Сейчас они стоят целое состояние.

– Подсвети сюда, – указываю я на перевернутый бочонок. Керосиновая лампа, почти полная. За годы жидкость должна была испариться. Здесь точно кто-то был до нас. – Зажигалку. – Шурик медлит, на Афанасьева поглядывает. Засветиться боится, начальник не одобрит, поэтому и сигареты берет ментоловые, без запаха табачного дыма. Сам такие курил, когда Аленка беременная ходила, а как дочка родилась, бросил. Но рецепторы не обманешь, помнят. – В правом кармане вместе с пачкой.

– Вы точно экстрасенс, Григорий Константинович. – Парень нехотя достает зажигалку, на следака ни разу взгляд не поднял. Афанасьев же к нему, как к сыну, относится, отчитает бедолагу. Не фартануло пареньку со мной связаться. Ничего, на пользу. Курение убивает, лучше завязать, пока молодой. – Я такое только в кино видел! Здесь круто!

Зажигаю фитиль; свет лампы дает осмотреться. Шурик в чем-то прав, здесь действительно как в кино. Декорации. Слишком чисто, за век все должно было зарасти пылью и паутиной.

– Вино старое. Интересно. Сколько такая на eBay стоит? Повезло кому-то.

– Сам ты ебей! Поставь на место, это улики! – рычит следак. Второй прокол за десять минут, не завидую я пареньку. Шурик не отвечает, на месте как вкопанный застыл, руками в бутылку вцепился. Не думал, что Афанасьев страшнее черта может показаться. Впрочем, нет. Дело в чем-то другом. На лейтенанте лица нет. – Эй, кому сказал!

– Роман Михайлович, кажется, здесь что-то есть… – Указывает пальцем на темный силуэт, забившийся в дальний угол между стеллажами. Желтая детская ветровка в грязи, ботинки, составленные вместе… Нет. Не может быть…

– Отойди!

Отпихиваю Шурика в сторону, силу не рассчитал, парнишка едва головой в стену не влетел. Не до него сейчас. Между прогнивших, заставленных всякой ерундой полок кто-то сидит. Ребенок… Одна из пропавших девочек, светленькая. Вика, кажется. Да, точно Вика. Не двигается, бледная, губы синие, но глазенки на свет реагируют, щурится. Живая… Забившаяся в угол, испуганная, но живая!

– Здравствуй, солнышко, я Гриша. Мы тебя нашли, теперь все будет хорошо, – шепчу я, чтобы еще сильнее не напугать. – Нужна вода и что-то теплое…

– В машине бутылка, – кидает подопечному ключи Афанасьев, снимая с себя куртку. – Вызывай «Скорую» и наряд. Быстро! Твою мать! – Следак опускается рядом, протягивает руки к ребенку. – Нужно ее достать. – Мотаю головой, взглядом указываю на стеллажи. Здесь все без слов понятно. Доски старые, на честном слове держатся, могут рухнуть в любой момент. Она сама должна к нам выползти, иначе может пострадать. – Эй, малыш, вылезай. Я полицейский, мы отведем тебя к маме с папой. Не бойся нас, мы хорошие.

Ребенок только сильнее в стену вжался. Умеет же следак с детьми разговаривать, напугал. Но девчушка двигается, уже хорошо, серьезных травм нет.

– Мы шли по хлебным крошкам, – подмигиваю ребенку я. Молчит, но глазенки подняла. – Здорово придумали, твоя идея? – Мотнула, ответная реакция есть. Идет на контакт. – Моя дочка, Люська, нарисовала вашу куклу, я все сомневаюсь, похожа или нет. Как думаешь? – Достаю из кармана сложенный листок, показывая рисунок из психушки. – Она у меня, правда, призрак, и, кроме меня, ее больше никто не видит. Но она всегда рядом и даже сейчас, прямо здесь. Только это большой-большой секрет. Ты же никому не расскажешь? Иначе злой дядька меня в больницу положит.

Малышка качает головой, даже улыбнулась разок. Основа детской психологии: только лучшие друзья могут рассказать друг другу свои секреты. То, что я открыл свой, позволяет ей довериться мне. Психологи довольно часто применяют подобную схему, повествуя пациенту о себе небольшую историю, прежде чем приступить к расспросам.

– Вылезешь ко мне? А то я не люблю темные замкнутые помещения, к тому же скоро твои мама с папой приедут. – Слова действуют. Малышка выбирается из укрытия, за шею обнимает. Дрожит, ручки ледяные, слезы из глаз катятся, сейчас точно расплачется. Почувствовала защиту, поверила. – Все хорошо, солнышко. Я тебя согрею.

На улице звук сирен, значит, «Скорая» подъехала. Девчушке нужна помощь. Тяжелое дыхание, синюшность кожных покровов, обезвоживание. И это только малая часть последствий, но это хороший исход. Девочка могла задохнуться при пожаре, балки могли не выдержать, или она просто бы умерла здесь от жажды. Нет. Только сейчас замечаю бутылку с водой и фантики от шоколадных вафель. Тот, кто оставил ее в этом подвале, не хотел, чтобы она пострадала. Очаги возгорания были не настолько большими, чтобы спалить это место, скорее привлечь внимание. К тому же пламя намеренно отводили от стены. Но второй поджог спутал карты, позволяя огню распространиться. Плюс недобросовестные пожарные, ни черта не знающие свою работу. В их обязанности входит осмотр конструкции здания. Ряд случайных совпадений, которые могли закончиться смертью ребенка.

– Эй, давай ее сюда. Нужно выйти на улицу, – протягивает руки Афанасьев.

– Я сам. – Вика вцепляется еще сильнее, боится, что я ее отдам здоровенному дядьке, больше напоминающему медведя. Пригрелась в моих руках, расслабилась. Я не должен ее подвести, как подвел свою дочку… Даже в такой мелочи. – Солнышко, закрой глазки.

Осторожно выношу девочку из сгоревшего кафе, не стоит ей видеть пепелище, она и без того натерпелась. Следак двери открывает, ни на шаг не отходит. Сам понимаю, малышку придется расспросить о случившемся. Второй девочки здесь нет. Она все еще у этих тварей, а значит, в смертельной опасности. Каждая минута может стать решающей, не говоря о часах и днях. Но ребенок не готов отвечать на вопросы, точно не в том ключе, как будет спрашивать Афанасьев.

– Ты очень смелая девочка. Ника такая же смелая, как ты? Она была с тобой? – пытаюсь помочь. Кивает, маленькая умничка. – А здесь вы тоже были вместе? – мотнула, закрывается. С каждым вопросом становится сложнее. Не хочу, чтобы она возвращалась в ужасающие воспоминания. Но выбор невелик. – Ты осталась здесь одна, потому, что ее забрали? – Губы дрожат, сейчас разревется. Ненавижу себя за это. – Ты очень, очень смелая девочка. А я вот самый настоящий трус. Знаешь, кого я боюсь? Котов!

На входе врачи, оперативно сработали. Женщина лет сорока пытается забрать ребенка, но безуспешно: в шею вцепилась так, что ручонки побелели. Приходится идти в карету «Скорой помощи» дружным составом.

– Вика, ты должна нам помочь. Помнишь, кто вас забрал? Как он выглядел? Во что был одет? – спрашивает следак, как только врачи приступают к осмотру. – Нам очень нужно, чтобы ты описала этого человека. Мужчина? Женщина?

– Афанасьев, – рычу я. Если сейчас не заткнется, врежу. Но по моему взгляду и без того понятно. Да, это его работа, сам понимаю, насколько ее показания важны. Но нельзя так в лоб, она маленькая совсем, первый класс. Недаром по закону необходимо присутствие родителей и детского психолога. – Солнышко, кто у нас тут потоп устраивает? – чего и следовало ожидать. Малышка зажалась, в локоть уткнулась, сквозь рубашку чувствую, как по личику слезы катятся. Слава богу – вот и «Мерседес» последней модели, едва не сбивающий по пути все столбы. Должно быть, родители. Сообщили радостную новость, торопятся. Я бы на их месте гнал с неменьшей скоростью. – Смотри, кто это там такой? – указываю на выбегающую из машины молодую женщину. Узнала. Слезы ручьем потекли. Теперь можно, мама пожалеет, успокоит, укроет от всего самого страшного. – Беги к ним…

– Вика, доченька… – Женщина подхватывает ребенка, к груди прижимает, зацеловала. За ней отец, в охапку своих девочек зажимает. Он больше не отпустит, не отведет взгляд. Всегда начеку будет. Я бы был… Сердце сжимается, больно смотреть. Как и тем двоим, что в стороне стоят. Вместе приехали, две семьи, родители. Но второй девочки здесь нет, и радость за первую не может пересилить отчаянье и страх за своего ребенка…

– Спасибо, – подходит к нам отец. – Мне сказали, что вы нашли мою дочь. Я ваш должник…

– Шурик нашел, – хлопаю его по плечу. – Ей нужно в больницу, вы должны быть рядом. Вероника – очень смелая девочка. Вам очень повезло, что ее нашли живой, цените это. Мою дочь спасти не успели.

– Мне жаль, – только и может выдать он. Чистая ложь. Неумышленная, люди привыкли так говорить. Самое неискреннее выражение, не несущее в себе никакого смысла. Сейчас этот человек думает только об одном. Он вновь сможет взять свою малышку на руки, поцеловать на ночь, рассказать сказку. Сложно винить его за это.

– Пап, все хорошо, я же рядом, – берет меня за руку Люська. Да, все хорошо, наверное, это так. Но я бы отдал все на свете, чтобы сейчас оказаться на месте этих родителей. Прижимать галчонка к груди, чувствовать теплоту маленьких ручек на шее и любоваться, как жена зацеловывает свою малышку и плачет от радости…

– Роман Михайлович, Григорий Константинович, там, внизу… – подбегает Шурик, запыхался. – Там голоса. Если это похитители…

– Группа, за мной, – машет рукой оперативникам. – А ты, Макаров, остаешься здесь. Ты не полицейский, это наша работа.

– Еще чего, – мотаю головой. Размечтался. Я здесь как раз за тем, чтобы убить этих тварей, он мне в этом не помешает. – Если хочешь, чтобы я помогал дальше, будем работать вместе. Я иду с вами.

– Ладно, напарник, – усмехается он. – Но держись за мной и не лезь. Мы лучше знаем свою работу. Они могут быть вооружены. Не в моих интересах, чтобы тебя подстрелили.

Глава 8

Ошибка

Засада. Голоса доносятся приглушенно, сложно разобрать речь, но звук точно идет снизу. Не походит это на дионей. Они незаметные, тихие создания, прячутся от лишних глаз. Эти, напротив, шумят. Кажется, что-то похожее на смех. Точно, смех. Мужской басистый смех. Они в паре метров от нас, на уровень ниже. В полу должен быть проем. Доски однородные, плотные, кроме метрового квадрата возле ног Шурика. Вот же идиот, не зря его следак шпыняет! Важный, позу боевую занял, пистолет из кобуры вытащил, а сам на крышке стоит.

– Эй. – Толкаю в плечо Афанасьева, взглядом на доски указываю. Сразу понимает, сам искал, я первым заметил.

– В стороне держись, – велит он и кивает на стеллажи. Я не против. Устраивать разборки с людьми их работа, тварей, которые забрали Люську, здесь нет. – На счет три открываем, – кивает своим. Бойцы без единого слова люк обступили, автоматы наготове держат. Не хотел бы сейчас по другую сторону оказаться. Впрочем, на их месте я уже был. На кладбище, когда могилу дочери раскапывал. Непросто такое забыть. – Три! Стоять. Руки над головой!

– Капитан? – раздается голос из темноты. Фонарики в глаза светят, так и ослепнуть недолго. – Свои, капитан. Младший лейтенант Медведев.

– Чтоб меня, – опускает пушку Афанасьев. Ребятам отбой дает. Сценка из анекдота. – Какого лешего здесь делаете?

– Так как же, – теряется младший лейтенант. – Ваш приказ, поисковая группа. Мы от детской площадки идем, вода спала.

– Вторая группа? – уточняет следак.

– В трех километрах разделились, правая ветка Андреевой, мы по левой пошли. Следов детей нет.

– Дебилы вы, вот и нет. Девочки были здесь, одну нашли, живая. Их по канализации привели, – качает головой Афанасьев, на меня косится. – Что думаешь?

– Вика провела здесь пару дней, – пожимаю плечами я. В системе водоотведения дионей давно уже нет, дожди уничтожили улики. К тому же десятки разветвлений. Если бойцам что-то удастся найти, большая удача, но шансы крайне малы.

– Вот и я о том же, – вздыхает Афанасьев, ему не нужно объяснять, сам понимает. – Ладно. Продолжайте поиск, доложите, если что найдете. Мы в отделение, допросим поджигателя, может, что видел. Поехали, Макаров…

Нет! Хватит. Я слишком устал. Эта девочка, счастливая семья, слезы той женщины… Я не могу. Это их работа, меня к такому не готовили! Зачем я вообще здесь? Спасать чужих детей? Найти тварей, сотворивших это с моим ребенком? К черту все! Свою дочь я спасти не смог, и месть не изменит прошлое… Док говорил, что я должен принять, а вместо этого я, как обезьянка на привязи, делаю, что говорят, иду, куда скажут. Но и это не главное. Не хочу продолжать, пока от меня еще что-то осталось. С каждой такой вылазкой я теряю себя, сам не знаю, как объяснить, но что-то внутри ломается. Нужно остановиться.

– Отпусти меня к Аленке, я должен ее увидеть, – вместо задуманного выдаю я, сам от себя не ожидал. Глупо! Но видимо, это то, чего я хочу на самом деле.

– Гриша. Брось. Не стоит, – качает головой он, и это он еще не в курсе, какая изначально была просьба. Но в глазах обеспокоенность. Я настолько паршиво выгляжу, или дело в моей жене? С ней что-то не так? Она в больнице? У нее генетическое заболевание, если оно начало прогрессировать… Нет, не может быть. Аленка еще слишком молода. Мысли начинают завывать. Афанасьеву нет смысла скрывать, только если не сочтет, что я не смогу быть полезен… – Эй, ты в норме?

– Мне нужно ее увидеть, черт возьми! Она моя жена! – Я толкаю его в грудь. – Ты не понимаешь, на месте матери Вики должна была быть она! Это мою девочку мы должны были спасти… Найти живой! Просто… Отпусти меня к жене.

– Ты не заключенный. – Он протягивает мне ключи от машины. Удивил, не ожидал от него. – У Алены Игоревны другая семья, больно ты ей сделаешь. Но сам решай, я не тот, кто может подобные советы раздавать. И давай без глупостей, начальству не понравится, если узнают, что псих по городу без присмотра разгуливает. – По плечу хлопает. – Да, и за голубцы твоей жене буду признателен. Уж больно вкусные. Ключи от квартиры в бардачке.

– Спасибо. – Я в самом деле признателен, широкий жест. Прав у меня с собой нет, да и документов в целом. Гаишники остановят, так неприятности Афанасьеву разруливать. Знает, что рискует, по закону я все еще пациент психиатрической клиники, и все же отпустил. В другой жизни мы могли бы стать хорошими приятелями, может, даже друзьями. Но это в другой жизни, а в этой я наконец увижу Аленку… – Ну что, малышка, готова ехать к маме? – поворачиваюсь я к Люське, как только колымагу завел. Галчонок неуверенно кивает, растерялась, боится, столько лет прошло. – Доченька, мы едем домой, выше нос!

Знакомые улицы, аллея с березами, забитая парковка с наставленными в два ряда автомобилями. Вот он! Наш дом с нарисованными на всю стену дельфинами… Как же я скучал по всему этому. Машино-место найти будет непросто, но мне уже все равно, останавливаюсь прямо под инвалидкой. Нехорошо это, никогда так не делал, но сейчас все равно. Гаишники во дворах редкие гости, к тому же машина ментовская, мигалки за стеклом, не заберут.

Галчонок притих, в окно пялится, ни звука не издала. Понимаю, самому страшно до жути. Нет, это не тот страх, пробиравший до костей, он гораздо глубже. Неизвестность пугает похлеще всех известных миру страшилок. Конечности немеют, в горле ком… Нужно собраться! Вот же тряпка! Ее даже дома может не быть. Сам хотел увидеть, а теперь что? На глаза попадается тоненький силуэт в зеленом пальто. Я бы узнал его из сотен тысяч. Она… Моя Аленка… Сидит на детской площадке с книжкой в руках. Светлые волосы в хвост собрала, плечи сутулит. Сколько раз я ей говорил, осанку нужно держать прямой, спина заболеть может…

– Алена… – Даже не осознаю, как ноги несут навстречу. Машину, кажется, на сигналку запереть забыл. – Одуванчик… – Оборачивается. Как же она красива, ничуть не изменилась. Все та же девочка, в которую я влюбился еще студентом. Нет. Только не слезы на глазах. Невыносимо видеть. – Мой одуванчик… Только не плачь. – Я сгребаю ее в охапку что есть сил. Едва на ногах стоит, руки на плечи опустила, дрожит. Как же я долго этого ждал… Ни слова выдавить не могу, да и что говорить, она сама все знает. Уверен, что знает, иначе бы не плакала сейчас, не жалась так.

– Гриша… Что ты тут… – не успевает договорить она. Тело тяжелеет. Обморок. Я держу, ни за что не выпущу. Она моя, всегда была моей.

– Мамочка! – отрезвляет меня детский голосок. Мальчонка, года четыре, подбегает, за руку Аленку трясет. – Мама! Мамочка, что с тобой? – теряется, на меня глазенки поднимает. Боги, как же он похож на Люську, только волосы светлые. – Дяденька, что вы с моей мамой сделали?

Шок. Другими словами не опишешь. Да, я знал, что у Аленки есть сын, слышал его голос по телефону, но это сходство, возраст… Мы не планировали, а что, если? Этот мальчик мой?

– С ней все хорошо, не переживай. Это просто диффузное снижение мозгового кровообращения. Она потеряла сознание, обморок, – выдаю я первое, что приходит в голову. Что я несу? Он еще совсем маленький, чтобы понимать такую чушь. Мысли путаются. Неужели у меня действительно есть сын… Мой сын? Изнутри ломает, но нужно держаться, не напугать. Не так я представлял нашу встречу с Аленкой. Но это лучшее, что могло произойти, лучик надежды, мой путь к свету. Главное, все не испортить. – Я… Я Гриша, друг твоей мамы. С ней все будет хорошо. – Укладываю жену на скамейку, ноги кверху приподнимаю. Должно помочь, не мог перепугать. Или мог? Идиотизм! Это азы физиологии, каждый школьник знает. – Так кровь быстрее прильет к мозгу, и она очнется.

Мальчонка с любопытством наблюдает, но оборону держит, настоящий защитник растет.

– Если мама не очнется, я позвоню дяденькам полицейским! – Он достает телефон, набирает 102. Умный пацаненок, быстро сообразил. Точно мой, иначе быть не может.

– Егор, не нужно никуда звонить, все хорошо, просто голова закружилась, – подает голос Аленка. Глаза открыла, бледная, дрожит, но улыбается, старается улыбаться, пугать малыша не хочет. – Давайте поднимемся в квартиру…

– Я помогу. – Подхватываю ее под поясницу, но она не позволяет, глаза в асфальт опустила. Все не так. – Алена…

– Не нужно, Гриша, пожалуйста. – На ресницах блестят слезы. Сколько же боли я ей причинил, смотреть на меня не может. Под землю готов провалиться, но такая роскошь непозволительна. Я виноват перед ней, сам знаю. Но этот мальчик, наш мальчик! Это наш шанс все вернуть. Кольца на пальце нет, значит, не замужем, хоть Афанасьев и говорил, что у нее другая семья. Если существует какой-никакой муж, то гражданский, а это не значит ровным счетом ничего. Мы должны попробовать. Она простит, сможет простить, хотя бы ради нашего сына. – Пойдемте, на нас и так все смотрят.

До боли знакомый подъезд, лифт, пятнадцатый этаж. По телу дрожь пробегает, как только на глаза попадается номер 245. Вот она, квартира, в которой мы были счастливы, проживая каждый божий день.

– Мамочка, ты холошо себя чувствуешь? – спрашивает мальчуган. Совсем малявка, «р» не выговаривает, но видит, что с мамой что-то не так, понять пытается.

– Конечно, солнышко. Беги в комнату, поиграй, нам с дядей нужно поговорить. Хорошо? – улыбается она, в лоб целует. Егор на меня косится, но слушается, маме перечить нельзя. Она лучшая, всегда была самой лучшей, а вот я тот еще идиот… – Чай? Я поставлю чайник…

Нервничает, пальто на пуфик бросила, взгляд так ни разу не подняла.

– Алена, постой, – останавливаю ее я у самой кухни. – Почему ты не сказала? Я знаю, как вас подвел, тебя, нашу дочь… Но Егор… Он мой сын.

– Нет, Гриша. Егор не твой сын, – отвечает она.

– Чушь это. Мой! Он копия Люськи, и возраст! – Мотаю головой. Нет, не верю, врет! Ему года четыре, она не могла так скоро найти себе кого-то. Не после смерти дочери. Она не из тех женщин, которые смогут изменить, предать все, что есть. Но я понимаю. Она защищается, все это время меня не было рядом. Я не смог защитить галчонка, подвел ее… Но сейчас я здесь, я докажу. – Сколько ему? Четыре с половиной?

– Нет. Ему еще нет четырех. Через месяц исполнится, – отвечает она шепотом. – Пожалуйста, только не кричи, ты его напугаешь. – Все не сходится, это какая-то шутка. Голова закипает. Я провел в психушке пять лет, наш сын должен быть старше… Она не могла, не верю, не могу поверить. – Я заварю чай…

Иду за ней, как в тумане. Этот мальчик был надеждой, лучиком света, а выходит… Что из всего этого выходит? Что моя жена изменяла мне? Документы о разводе она подала только через год после суда. Нет. Я знаю ее как никто другой, она не могла. Чистейший ангел во плоти, в чем-то наивная, доверчивая… Девочка, которая верит в любовь в прогнившем донельзя мире. Она любила меня со всеми плюсами и минусами, принимала таким как есть. И сейчас любит. Я вижу это в каждом движении, отведенном взгляде. Может быть, я все еще в психушке? Может быть, все это и есть мой собственный делирий, и никаких пропавших детей нет, а я настолько спятил, что не отдаю себе отчета в том, что происходит на самом деле?

– Если не я его отец, тогда кто? – Нервы не выдерживают. Нужно мягче, спокойнее, она и так на грани истерики, но сил нет. Я начинаю выходить из себя, злость закипает. Убить готов, не ее, того придурка. Но от самого себя становится страшно. Я не был таким, никогда. Что они сделали со мной в этой чертовой больнице? – С кем ты спала, пока еще была моей женой?

– Не смей! Ты не можешь, я не заслуживаю. – И вот она уже плачет. Не выношу ее слез. Стыдно, как язык повернулся? В морду бы себе дать, да только не исправит это сказанного. – Зачем ты пришел? Это мой сын, только мой, и все!

– Прости… Одуванчик, – обнимаю сзади, вырывается, но не позволяю уйти. Не отпущу, в ушко целую. Ей всегда нравилось, да и сейчас притихла, не шевелится, только носом шмыгает. – Ты не заслуживаешь и никогда не заслуживала. Прости дурака. Девочка моя любимая…

– Я не знаю, кто его отец, как и кто та женщина, что его родила, – шепчет она еле слышно. – Я усыновила его три года назад. Прошу тебя, не говори так громко. Он не знает. Егорка мой сын, и я люблю его больше жизни.

– Ты усыновила его? – Ответ одурманивает. Не знаю, как на это реагировать. Егор приемный, но как же сходство? В дверях Люська пожимает плечами, смотрит на фотографию мальчонки. Дети действительно похожи. Но… У паренька ямочки на щеках. Ни у меня, ни у Аленки их нет и никогда не было, как и у Люськи. Генетика. Как я не заметил? Да и не хотел замечать. Этот ребенок мог стать лучиком света, но послужил началом конца. С душевнобольным мужем она бы никогда не получила разрешения на усыновление. Но к одиноким женщинам, потерявшим своего ребенка, комиссия благосклонна. Пазл сложился, вот только общая картинка не радует. – Поэтому ты подала бумаги на развод? А мы? Как же мы? Наша дочь. Ты убрала все ее фотографии!

– Мы? Гриш, нас нет. – Она впервые поднимает на меня глаза. – Больше нет. Мы умерли, когда погибла Люся, когда ты выкопал ее тело, когда бегал за монстрами вместо того… Ты действительно не понимаешь? Мы потеряли дочь, ты был нужен мне. Я… Если бы не Егор, я бы уже покончила с собой! Пузырек со снотворным стоял на столе, я все решила, написала прощальное письмо тебе, родителям. А потом эта газета и статья о младенце, выброшенном в мусорный контейнер! Ты хоть представляешь, скольких мне усилий стоило заставить поверить комиссию, что я буду лучшей мамой для этого мальчика! Он спас меня, и я сделала все, чтобы спасти его. И делаю. Через месяц у меня свадьба. У Егора будет полная семья, которую он заслуживает. – Она замолкает, и я вижу, что хочет сказать что-то еще, но не может. Она к этому давно готовилась, каждый раз не решаясь. Я сам заставил, вытряс всю боль наружу, стоило мне сюда прийти. – Я любила тебя, Гриша и сейчас люблю, но нас больше нет, как и нашей дочери. Мы должны жить дальше. Я нашла свой смысл и искренне желаю, чтобы ты нашел свой.

– Ты с ним счастлива? С тем человеком, за которого собираешься замуж? – Грудную клетку разрывает. Следак был прав, прийти сюда было ошибкой. Я в очередной раз причинил боль женщине, которую люблю. Эгоист, я даже не представлял, через что ей пришлось пройти, пока я отлеживался в психушке. Аленка сделала нечто прекрасное, на что у большинства людей не хватило бы сил. Она не сдалась после всего пережитого, посвящая себя совершенно чужому пищащему комочку, ставшему родным. – Я его знаю?

– Нет. Он хороший человек, заботится о нас. Любит Егорку, – вскользь отвечает она. – Нам хорошо с ним. Прости меня, Гриша. Я…

– Глупенькая, – мягко целую ее в лоб. – Тебе не за что просить прощения, это все моя вина. Какое-то время поживу у Афанасьева, пока идут поиски. Если тебе что-нибудь будет нужно… Хоть что…

– Я знаю, Гриша, спасибо. Он оставил адрес, – кивает Аленка, глаза в пол. – Это и твоя квартира, ты можешь остаться здесь. Переезд займет пару дней. Слава давно хотел, чтобы мы перебрались к нему, но я была… – Она замолкает. Была не готова, вот что хотела сказать. Оно и понятно, это ее дом, и навсегда им останется. Все та же чистая, наивная девочка. Но от этого еще больнее. Раньше она видела во мне благородного рыцаря, теперь все иначе. Неужели она действительно думает, что я могу выгнать их с сыном из своего жилья? – Мы продадим квартиру, если ты захочешь. Все будет по закону.

– Нет, выбрось эти мысли из головы. Я никогда так не поступлю. К тому же после завершения дела я вернусь в больницу, а дальше подыщу что-нибудь. Тебе не нужно об этом переживать.

– Мы хотели выпить чаю. – Всплескивает руками, чтобы скрыть смущение. Мотаю головой, к себе прижимаю. Ей неловко, как и мне сейчас. Не стоит продолжать, сделаем только хуже.

– Мне пора, я был рад тебя увидеть.

– Возьми. – Сует мне пятьдесят тысяч в карман. Это не откуп, хочет помочь, знает, что денег у меня нет. Она и попрошайкам всегда помогала, что говорить о бывшем муже. – Пожалуйста, возьми.

– Нет, Ален, не нужно, – мотаю головой я. Но в такие моменты ее стойкости любой может позавидовать. Не сдается. – Спасибо, я отдам.

– Те пропавшие девочки, – осторожно спрашивает она. Ей страшно узнать правду, страшно вспомнить прошлое. Но своим приходом я и так вернул ее в тот самый кошмар, который она отчаянно пыталась забыть. – Это дело связано с… Люсей?

– Да. Следователь считает, что да. Мы нашли одну из девочек, сегодня. Она жива.

– Ты нашел? – Голос дрожит, но она уже знает ответ. Если бы не этот факт, Афанасьев не отпустил бы меня к ней. – Найди вторую… Если кто и сможет, то это ты.

– Алена, – опускаюсь на колени я. – Я должен был спасти нашу дочь. Прости меня.

– Она с тобой? Ты ее видишь? – Я киваю, но выдавить ни слова не могу. – Она такая же, как была? Или старше? Сейчас она тоже здесь?

– Да. Ей все еще семь, и она ничуть не изменилась. Любит рисовать, постоянно поет, – улыбаюсь я, глядя на галчонка.

– Передай ей, что мама очень сильно ее любит, – почти не слышно, проглатывая слова, произносит она. – И пусть заботится о тебе, она всегда о тебе заботилась, о нас… Хоть и была совсем маленькой.

– Она знает.

Дверь в прихожей открывается. Аленка поняла, кто пришел, отстраняется от меня, виновато взгляд отводит. Значит, женишок.

– Алена, Егорка, я купил роллов. Твоя любимая «филадельфия» и острый соус, – раздается мужской голос. Не ошибся. Кулаки сами сжимаются. Не любит моя жена роллы, никогда не любила! Ни черта этот придурок ее не знает. Вот же! Нужно держать себя в руках. – Милая, у нас гости? Добрый день, Вячеслав, а вы…

– Слав, это… – теряется жена. – Это Гриша, мой бывший муж.

– Приятно познакомиться, – протягивает руку мужчина. Нужно бы ответить, но гордость не позволяет. Молча стою как истукан, в камень остается превратиться. Высокий, лет 40, плюс-минус, светлые волосы. Дорогие часы говорят о статусе, но одежда простая, поношенные джинсы и свитер. На секунду закрадывается сомнение, что Егор может быть его сыном, но нет. Никаких ямочек на щеках. Мы не встречались прежде, первое впечатление производит неплохое, но я на подсознательном уровне его ненавижу. – Алена говорила, что вы помогаете следствию в поисках детей? Трагическая ситуация, особенно если учитывать все обстоятельства. Соболезную вашей утрате.

– Да, разумеется, – киваю. – Алена. Мне пора, спасибо за чай. Рад был тебя увидеть.

Остается молча уйти. Давно пора было, до прихода этого… козла. Мальчонка из комнаты нос высовывает, Люськиной комнаты. Любопытный. Всегда хотел, чтобы у нас родился еще один малыш. Решили не спешить. Наверное, это и стало нашей ошибкой.

Глава 9

Моя реальность

Не помню, как вышел из квартиры, как оказался в баре, просаживая деньги, которые дала бывшая жена. Афанасьев наверняка в бешенстве, наряд на мои поиски отослал. Мне дорого обойдется такая выходка, но, кроме бутылки скотча и маленькой баночки газировки, меня сейчас мало что волнует. В голове картинкой застыл разговор с Аленкой, каждая фраза, движение, взгляд, а дальше пустота. Слишком часто начал выпадать из реальности, может, стоит обсудить это с доком? Стоп! Что-то всплывает, я прошелся ключом по крылу машины Вячеслава. Серебристый «Порш Панамера», припаркованный возле подъезда. Или я что-то надумал? Откуда я могу знать, какая у него машина? Район у нас новый, в хорошем расположении, но среднестатистический, на люксовых автомобилях не ездят. Дьявол! Брелок! Я видел брелок «Порше» на столике в прихожей. Я действительно сделал это. Глупость, но гордость за содеянное возрастает, к тому же градус сказывается. Он еще легко отделался. Самому страшно признаться, но я готов был его убить. Если бы жены и Люськи не было рядом.

Так, а где Люська? Я не видел ее, как ушел из квартиры. Что, если она решила остаться с мамой? Нет. Если бы могла, то давно бы поселилась в нашей квартире. Психиатрическая больница не самое завидное место, к тому же папаша со съехавшей кукушкой. Нас что-то связывает. Научных объяснений этому нет. Квантовая механика, изучающая законы движения микрочастиц, до сих пор пытается объяснить феномен призрака, доказать его существование. Но успехов, увы, с этим пока нет. Тут два варианта, либо возрастное ограничение бара 18+ работает не только для людей, но и привидений, либо я настолько пьян, что мозг не способен к восприятию фантастически-иллюзорных образов.

– Григорий, – раздается женский голос за спиной. Неужели Аленка пришла за мной сюда? Однажды ей приходилось забирать меня пьяного из бара. Забавная тогда вышла ситуация. Надежда загорается искрой и тухнет, как только оборачиваюсь: лейтенант Мельник. – Да, Макаров… Я тебя по всему городу ищу.

– Что ж, нашла. Выпьешь? – усмехаюсь я, опрокидывая стопку. – Нет, разумеется, нет, ты на службе. А я выпью. Имею право, заслужил.

– Жена не приласкала? – ерничает она. Эта женщина начинает выводить меня из равновесия, и опять этот чертов кулон! – Извини. Неуместная шутка. Бывшая жена.

– Бывшая, – выдыхаю я. Нет, погорячился, она меня выбешивает. Зараза, но красивая. Кожаная курточка с приоткрытым замком грудь подчеркивает. И что она ко мне прицепилась? – Что тебе надо? Афанасьев отправил? Я занят, барышень клею. Не видишь, свободу праздную! – Машу рукой бармену, указывая на двух сидящих за соседним столом девушек. Хотя нет, скорее дам, лет под 50. Но больше никого подходящего в баре нет. Парочка мужских компаний, влюбленные и три малолетки в коротких юбчонках, которым еще и 18 нет. Точно не мой уровень, как их вообще пустили? – Мартини тем красоткам!

– Ему хватит, – останавливает Мельник, ксивой тычет в молоденького паренька с аккуратной бородкой. – Собирайся, отвезу тебя в квартиру. Или лучше мне тебя арестовать?

– Арестуйте, товарищ лейтенант, – протягиваю руки. Злится, за ухо хватает. Болевой прием, унизительный. Как школьника меня чихвостит. Но и я не сдаюсь. – Люблю, когда мной такие женщины командуют, особенно если плетка в руках!

– Придурок ты, Макаров, – качает головой брюнетка. – Поехали, пока я тебя действительно с твоими красотками не арестовала. Они тебя с радостью отшлепают. Оплата почасовая, желание клиента закон.

А она права. Дамочки уже глазки строят, бокалы поднимают. Колготки сетчатые, обтягивающие платья с вырезом и боевой раскрас. Если они здесь не по работе, то точно в поисках новой жертвы. Сложно не признать, Мельник меня спасла. На сегодня действительно достаточно, только ночи в обезьяннике не хватало.

– Ключи давай, – протягивает руку. Пьяным я бы за руль и сам не сел, но уступать не хочется. К черту! Не в том состоянии, чтобы спорить. Подчиняюсь. А она действительно хороша, но та еще заноза. Как Афанасьев ее терпит?

Через 20 минут на месте. Алкоголь начинает отпускать, голова гудит. Мельник по-хозяйски на кухню шмыгнула. Чувствует себя как дома. Может, между ней и следаком что-то есть? Молодая, красивая. Нет, на Афанасьева мало походит, устав не позволяет. Мужик порядочный. Впрочем, эта особа не робкого десятка, берет, что захочет.

– Крепкий чай, – появляется в гостиной с кружкой в руках. Не ожидал. Я ей интересен, заботиться о ком-то не входит в ее привычки. Или это маска? – Пей, лучше станет. Не хватало, чтобы Афанасьев тебя в таком состоянии застал. Обоим по первое число вставит. – И все же не маска, о своей шкурке переживает – значит, следить за мной входило в ее обязанности, упустила. Прокол, теперь исправляет. – У меня на лбу картина Да Винчи? Что пялишься?

– Ты красивая, – пожимаю плечами я. – Не привыкла, что на тебя мужики пялятся? – Легкая улыбка на губах говорит лучше слов. Я ее смутил. Эта помощница мне симпатична с самой первой встречи в психушке, глупо отрицать очевидное. Алкоголь – мой враг. Все чувства обнажены. Давно с женщиной не был, думаю совсем не о том – как шестнадцатилетний пацан, иначе не скажешь. – Переспим?

– Макаров, ты ничего не перепутал? – скрещивает руки на груди она. Мое предложение ее не оскорбило, от комплимента смутилась больше. Тут скорее интерес, игра. Но спать со мной она не намерена, во всяком случае, пока, демонстрирует это каждым движением – от сморщенного носа до нервно сведенных пальчиков ног. Жаль. Было бы отличное завершение чокнутого денька. – Лучше пей свой чай, таким большим мальчикам не стоит говорить все, что приходит в голову. В челюсть прилететь может.

– Да брось, ты сама спрашивала меня о жене. В прошлую нашу встречу. Не прикрывайся работой. Люблю ли я Аленку – не имеет никакого отношения к делу.

– Что спрашивала? Это шутка? – На лице брюнетки недоумение, а до меня начинает доходить… Кажется, у меня отмечаются слуховые галлюцинации. Раньше такого не было, если не считать, что я годами разговариваю с призраком дочери. Но это другое, то, что ставит под сомнение восприятие моего внутреннего мира. – Какое мне может быть дело, любишь ты свою бывшую или нет?

– Ты заходила в прошлый раз. Мы пили кофе, разговаривали. Я пошел тебя проводить. В прихожей, кажется… – Пытаюсь составить картинку, а вместо этого выходит набор слов. Кофе… Черт! Все дело в кофе. Из-за отмены лекарственной терапии и стимуляции нервной системы вышел кратковременный сбой. Вполне объяснимое явление, такое можно встретить даже у вполне нормальных людей. Неловко вышло. Особенно если учитывать мое предложение «переспать».

– Ты не думал позвонить доку? – спрашивает она. Может, и стоит, но это только подтвердит поставленный диагноз. А я все еще хочу выйти на свободу. – Так, к сведению, я действительно заходила, и мы пили кофе. Затем я ушла, а ты сполз по стенке вниз. Понятия не имею, что творится у тебя в мозгах, но это занимательно. К тому же твое общение с дочерью. Это интригует. Но не обольщайся, я знаю, кто ты. Так что пей свой чай и выспись сегодня. Либо ты нам помогаешь, либо возвращаешься в психушку. Все просто.

Афанасьев нервно повел бровями, постукивая карандашом по столу. Подозреваемый третий час повторял одно и то же. Он ничего не знает о пропавших детях и облил дверь керосином в отместку за увольнение. Дерганый парнишка, детдомовский. С руководством отношения с самого начала не заладились. Проработал меньше года, а тут деньги из кассы пропали. Повесили на него, хоть и божился, что не брал. Уволили, долг из зарплаты вычли. Обозлился, дверь поджег. Не умеет иначе. Три раза сбегал из интерната, пока маленьким был – били, затем сам бить начал. Дважды за разбой арестовывали, один за кражу, все по малолетке. Портрет преступника, сел бы рано или поздно. Но это мелко все. Да и молодой слишком, пять лет назад парты давил. Не причастен он к похищению, тратим время. Но допрос осложнился пристальным вниманием подполковника Кириллова, личный интерес начальства. Вцепился в паренька клещами, еще капля, и пытать начнет.

– Роман Михайлович, – показалась в дверях голова Шурика. Глаза круглые, не ожидал высшее начальство в допросной увидеть. – Товарищ подполковник, капитан. Алиби Сорокина подтвердилось.

– Подтвердилось, значит?! – поднялся Аркадий Петрович, по столу руками ударил. – Кто подтвердил?! Дружок такой же детдомовский? Знаю я их, к стенке покрепче прижмешь, сразу расколются. Этот гаденыш знает, где моя племянница…

– Так там, – промямлил Шурик, – алиби проверенное. Подозреваемый на работе был, в торговой сети. В день похищения детей была его смена. Камеры подтверждают, со склада не отлучался. Там у них пропуска, просто так не выйдешь.

– Олухи! – Кириллов покраснел, сжимая кулаки. – Афанасьев, ты кого мне притащил? Я тебя еще раз предупреждаю, не найдешь мою племянницу вместе с этим утырком, склады будешь разгружать. Где этот твой Макарин? Может, мне его вместо тебя на работу устроить?

– Макаров, – вздохнул Роман, выдавая первое, что пришло на ум. Не хватало еще, чтобы начальство узнало, что псих их без присмотра разгуливает. – У него прием у психиатра.

– В больнице не находился к психиатру? Я его не для того вытаскивал. Чтобы с утра здесь был! – разозлился подполковник. Нервы сдают, подруга племянницы сейчас с родителями, брат каждый день телефоны обрывает. Сказать нечего. Единственные зацепки и те со слов экстрасенса со справкой о невменяемости. – Ладно. Заканчивай с этим… У меня своих дел навалом.

Афанасьев достал из папки пустой лист, подложил подозреваемому: начальник прав, пора заканчивать. Ко всему прочему так и неизвестно, где Макарова носит.

– Пиши.

– Что писать, начальник? – развел руками бритоголовый паренек. – Я ничего не делал! Не повесите, не трогал я детей!

– Не беси меня, Сорокин! Кафе поджег, девочка едва не погибла. Излагаешь, как все было, где керосин взял, кто помогал. В подробностях пиши, может, условкой отделаешься. И давай без глупостей, если не хочешь, чтобы тебя как соучастника похищения посадили. С твоим послужным списком на пятнашку загремишь.

Афанасьев вышел из кабинета, жестом подзывая Шурика.

– Сделал, что я просил?

– Да, я поднял архив. Здесь все личные вещи Макарова, которые были изъяты при задержании, включая блокнот, – кивнул парнишка. – А зачем вам?

– Не знаю пока. Чутье. Просмотреть хочу. Есть кое-какие мысли.

– Роман Михайлович, я тут… – промямлил Шурик, не решаясь продолжить.

– Говори уже, что, как девчонка, мнешься!

– Я думал, почему они оставили в подвале Вику Тарасову. Один возраст, пол, состояние семей. Это нелогично. – Парень достал фотографии, протянул капитану: – Люся, дочка Макарова, копия Вероники Кирилловой. Вторая девочка светленькая. Это может быть важным. Портрет преступника, нас такому учили. Если расширить базу за пять лет, можно сравнить с другими похожими случаями. Мы могли что-то упустить.

– Займись этим, – одобрил начальник. – Девочка заговорила?

– Нет еще, с ней работает психолог, но родители передали ее рисунок. – Помощник протянул сложенный лист.

– И что это? – удивился Афанасьев, разглядывая картинку с монстром, отдаленно напоминающим описание Макарова. – Вот ведь…

– Вика видела это? – Шурик плечами пожал. – Все интереснее и интереснее… Так самому недолго в психушку загреметь. Займись делом, я еду домой.

Глава 10

Дионеи

Первый час ночи, следак давно уже должен был быть дома. Забавно выходит. Я, как мальчишка, ждущий родителей со школьного собрания, побаиваясь ремня. Мельник, вероятно, наябедничала о моем непродолжительном запое, или нет? Не уследила, влетит не меньше, свою красивую шкурку она ценит, значит, промолчала. И все же где его носит? Нашли вторую девочку? Нет, уверен, что нет. Даже если Вика заговорит, им ее не найти… Дионеи осторожны, умеют заметать следы. Я знаю, как их вычислить, но для этого мне нужен Афанасьев! Сейчас он попросту тратит время, которое осталось у Ники, на бумажки. Так ничего не выйдет. Эта девочка – мой билет на свободу, будет жаль, если она умрет…

– Как встреча с женой? – Афанасьев появился на пороге со старой коробкой в руках. Молчу, постукивая костяшками пальцев по столу. – Ясно. Значит, голубцов не будет. Опросили подозреваемого с керосином. Не думаю, что он вообще причастен к похищению девочек.

– Тик-так, тик-так… – После минутной паузы размеренно выдаю я. Роман от удивления брови приподнял.

– Будешь отчитывать за то, во сколько я домой прихожу? Не припомню, чтобы женился на тебе. Может, еще носки постираешь да борща приготовишь? – Неудачная шутка, сам понимает. Время – сейчас единственное, что имеет значение. – Проехали. Сам знаю, счет идет в лучшем случае на дни. Пиво?

– Нет, – мотаю головой. Хватит градуса с меня на сегодня, полчаса назад отпустило. Афанасьев, несмотря на отказ, достает из холодильника две бутылки светлого, выкладывая из кармана детский рисунок. – И что это?

– Это у тебя спросить нужно. Вероника нарисовала, – вздыхает он. Поверить в весь тот бред, что я несу, не так просто, это ломает изнутри. Заставляет переосмыслить истины, внушаемые с рождения. Не завидую, сам проходил, вот только отличие одно, меня никто не хотел слышать. – В коробке твои записи пятилетней давности, я их просмотрел. Шифры, зарисовки, сам черт ногу сломит пока разберет. Макаров, чтоб тебя… Я хочу понять. Дионеи, так? Расскажи мне о них.

– В соседнюю палату решил загреметь? – усмехаюсь я. Он хочет сохранить рассудок, пытается мыслить трезво, найти в моих словах логическое объяснение. Но его нет. Здесь одна дорога. Чем глубже погружаешься во все это безумие, тем сложнее выбраться из него.

– С соседом уже знаком, готов рискнуть, – отвечает сухо. Серьезный настрой. – Так, почему дионеи?

– Не знаю. Название понравилось. Венерина мухоловка. Ты видел эти цветы? Красивые, яркие, манящие, но при этом они хищники, – пожимаю плечами я. – Это девушки, вернее, они способны принимать женский облик. Послушай. – Я встаю, начинаю наматывать круги по кухне. Тесно, десяти квадратов нет. Нервная система возбуждена до предела. Впервые за все это время меня действительно хотят услышать. – Монстры… Они существуют. Прячутся среди нас. Могут ходить на работу, обедать с нами в одной столовой. Мы живем с ними под одной крышей веками, не подозревая об этом.

– Едрить твою налево, Макаров! Какие еще монстры, живущие с нами под одной крышей?! Моя бывшая жена, конечно, выпила из меня все соки, детей за границу увезла, но поверь, она человек. Самый обычный человек с очень непокладистым характером.

– Так, может, твоя жена ветал? – шучу. Насмотрелся на названия чудищ, вот и пригодилось. Впрочем… Зря, так я только сильнее убеждаю его в своей невменяемости. Он действительно хочет понять. В изоляции от нормальных людей забываешь, как нужно себя вести.

– Глупая была идея, – качает головой Афанасьев. – Так, ладно, я устал. Завтра поговорим.

– Стой! Мифология, легенды, фольклор – все они говорят, что детей похищают на протяжении веков. В греческой мифологии Ламия – дочь Посейдона и Гекаты. Ламия была возлюбленной Зевса, за это Гера убила ее детей, а ее саму превратила в безумного зверя. С тех пор Ламия отнимает младенцев у матерей и после пожирает их. Черная Аннис известна каждому британцу. Плакальщица – мексиканцам. Наша Баба Яга зажаривает малышню в печи. Разумеется, все это в десятки раз гиперболизировано. Но в каждой стране, культуре есть своя история, и все они схожи только в одном. Дети. Ты же мент! Сколько малышни ежегодно пропадают бесследно?! Нет! Разумеется, не в каждом из этих случаев виноваты монстры. Даже не в 1:1000. Но! Дьявол! Эти твари существуют. Я видел их своими глазами!

– Предположим. Значит, по-твоему, они пожирают детей? – Кремень, держится. Не единому слову не верит, но старается разобраться, слушает. Не хочет пропустить важную информацию в бреде душевнобольного.

– Нет. Думаю… Они их обращают. Возможно, не все дети могут переродиться. Поэтому они бросили Вику в подвале. Она не подошла им.

– Этому есть простое объяснение. Профайл преступника. Девочка не подошла им по определенным критериям, цвету волос, глаз, группе здоровья, в конце концов… Да что угодно. Но в одном ты точно прав, целью действительно была Ника, – отвечает следак. – Они похожи с твоей дочерью. Один типаж.

– Нет… Нет! Здесь другое, – перебиваю я. Голова гудит, я знаю, о чем говорю. Не могу объяснить, слишком мало переменных. Афанасьев опытный следак, немало дел раскрыл. В 99,9% так и есть. Теория вероятности в действии. Но в этом конкретном случае составляющих гораздо больше.

– Ты сказал о перерождении. В фигуральном смысле этого слова? – поднимает глаза он, но я молчу. Ответ не понравится. Значение прямое. – Ясно… Поэтому ты раскопал могилу? Чтобы она не воскресла? Так?

– Огонь – единственное, что может очистить тело и освободить ее. Наверное. Во всяком случае, я так думал. Если бы вы не помешали… Это был мой долг перед ней! Я не успел спасти ее, но не мог позволить ей стать одной из них.

– Ты настаивал на кремации. Алена Игоревна была против, – пролистывая бумаги, подтверждает он для себя. Костяшками пальцев по столу постукивает. – Хочешь сказать, что твоя дочь…

– Это уже не моя дочь! Но если вопрос в том, пуст ли сейчас гроб моей малышки, ответ да. Думаю, да.

– Это серьезное заявление. Ты осознаешь, что все, что ты сейчас сказал, можно проверить? Это далеко не самая приятная процедура, – неторопливо делая глоток, произносит Роман. Пристально на меня смотрит. Неужели действительно собрался эксгумировать тело семилетней девочки?

– Алена никогда не даст разрешения, – сухо отвечаю я. Вопрос злит. На что он рассчитывает? Решил, что я позволю разворошить могилу дочери, чтобы доказать свою правоту? Глупо, нелогично. Ограниченная дееспособность. Я не имею права принимать подобные решения. Он не может этого не знать. Или это проверка, пойду ли я на попятную? Тоже нет. По взгляду вижу, не блефует. На лице ни одна жилка не дрогнула.

– В деле открылись некоторые обстоятельства, которые позволяют мне затребовать эксгумацию без согласия родственников. Я спрошу тебя еще раз, ты уверен, что тела твоей дочери нет в гробу? – хладнокровно повторяет вопрос Афанасьев. Он не идиот, чтобы запрашивать документы на подобную процедуру, основываясь на словах психически больного, – ни один судья под этим не подпишется. Он хочет провести повторную судмедэкспертизу. Мы нашли девочку, значит, в деле открылись новые обстоятельства. Весь этот разговор фарс. Он хочет понять, как сильно я сам верю в то, что несу. Решение уже принято.

– Да, я уверен. Дионеи забрали ее. Моей девочки там нет.

– Хорошо. Утром едем в участок, ложись спать.

С самого начала день не задался. Голова раскалывается, на стену лезть готов, давно у меня такого похмелья не было. Впрочем… Дело не в похмелье. Полдня бумаги собирали. Хвостом за следаком бегал из кабинета в кабинет, как собачонка, двери сторожил, и вот мы на месте. Пять лет не был здесь. Техника, рабочие, судмедэксперт. Дочка с вечера так и не объявилась. К лучшему. Не стоит ей на это смотреть. Как и Аленке. По закону ей обязаны были сообщить. Но она не выдержит, не во второй раз. Только бы ее новому хахалю хватило мозгов не пустить ее сюда, пусть останется дома, возьмет ведерко мороженого, посмотрит дурацкий мультик вместе с сынишкой. В конце концов, тихонько поплачет в подушку, как делала это весь месяц, пока шли поиски. Все лучше, чем быть здесь.

– Да, Макаров, не ожидала. Эксгумация дочери? Выкопать тело своего ребенка. Даже меня в дрожь бросает. – Мельник. Значит, она тоже здесь. Плевать, пусть и дальше пытается поддеть. Все лучше, чем неловкое молчание после моего предложения о сексе. – А ты страшный человек, если пошел на такое, чтобы убедить Афанасьева в существовании мистических существ. Не хотела бы я столкнуться с тобой в темном лесу.

– Товарищ лейтенант, все сказали? – Ведь намеренно выводит из себя, так и придушил бы. Она лучше меня знает причины проведения судебной процедуры, но не унимается. Ядом брызжет. Не мог, что ли, Афанасьев Шурика вместо нее притащить?

– Ты же понимаешь, чем может все это закончиться? – пожимает плечами она с наигранным безразличием.

– Сложить два и два легко. Если останки Люси все еще в гробу, это будет означать, что все мои рассказы – бред умалишенного.

Улыбка сама соскальзывает с губ. Как я могу улыбаться в данной ситуации?! Что со мной не так? Но разве справка из стационара изначально не должна давать ответ на этот вопрос?

– Интересно другое, что будет, если тела моей дочери там нет? Что тогда? Что ты сделаешь? Перевернешь годами устоявшееся мировоззрение и под ручку с Афанасьевым начнешь гоняться за монстрами? Нет, разумеется, нет. Ты не находишь это забавным? Именно мой бред помог найти место похищения, привел вас к ребенку. Но этого недостаточно. Пустой гроб мало что изменит, как и наличие в нем моей малышки. Пока я полезен, я вам нужен, и неважно, какие тараканы ползают в моей голове.

– Тебе это нравится. Так? Ты уверен, что тела нет, поэтому так спокоен. За время нашего разговора у тебя ни одна мышца на лице не шевельнулась. – Лейтенант смотрит прямо в глаза. Вот же черт, она права, мне это нравится. – Макаров, тебя самого не смущает такая уверенность? Подумай, откуда ты можешь знать? Пару дней назад ты сомневался в реальности призрака дочери, а теперь…

– Готово! Вытаскиваем! – раздаются голоса разнорабочих.

Из-под земли появляется совсем маленький деревянный гробик. Сердце замирает, по телу холод, вдохнуть не могу. Сам не ожидал, что будет так хреново. Жена хотела обшитый, розовый, с рюшками и золотыми вставками, в таких обычно хоронят детей. Я взял другой, строгий, дубовый. С размером долго не могли определиться, не было подходящей модели, в итоге переплатил в 10 раз, но сейчас не жалею. Земля осыпалась, грязи почти нет, а тканевый давно бы плесенью порос.

– Открываем, начальник?

– Обождите, – машет рукой Афанасьев, в нашу сторону идет. – Григорий. Там…

– Гриша… – раздается позади едва слышный дрожащий голос. – Что здесь происходит?

– Твоя жена приехала, – договаривает следак, глядя на бледную женщину в зеленом пальто.

– Алена, я все тебе объясню! – Сам не знаю, что я несу. Как я могу объяснить? – Это…

– Я знаю, что это такое, эксгумация тела нашей дочери! Мне прислали бумаги сегодня утром! Боже, Гриша! Я не могу так больше! – По ее щекам катятся слезы, руки нервно сжаты в кулаки. Ударить готова, сама на ногах едва держится. Моя смелая девочка. Она всегда была готова защитить нашу семью, дочку и даже сейчас борется, пытается собрать все силы, которые я отнял и продолжаю отнимать день за днем. – Тебя не было пять лет, и стоило тебе объявиться, как ты снова все портишь! Я ненавижу тебя… Понимаешь? Я тебя ненавижу!

– Алена Игоревна, ваш муж не имеет к этому отношения. Простите нас, я понимаю, что вы сейчас чувствуете, но это вынужденная мера. В связи с открывшимися обстоятельствами необходимо произвести повторную судмедэкспертизу.

– Вы не имеете права! Я вас засужу! Вам мало того, что вы сделали с нашей семьей? Или дело в другом? Пропавшая девочка – племянница вашего начальника, так? Подполковника Кириллова. Я вспомнила, где слышала это имя. Именно он приостановил дело Люси. Убийцу вы так и не нашли! А теперь я должна позволить раскопать могилу своей дочери, чтобы вы нашли ребенка? Нет! Я костьми лягу, но не позволю открыть ее гроб!

– Алена Игоревна, дело Люси не приостанавливали, поиски шли двадцать четыре на семь, у нас не было зацепок. Нет, не так, – останавливает сам себя он. – Простите меня, я сожалею. Мы не справились. – Он достает фотографию Ники, жене моей протягивает. Манипуляция. – Ее зовут Вероника Кириллова, и она действительно племянница подполковника. Но это обычный ребенок, маленькая девочка, ей всего семь лет. Она ходит в первый класс, занимается бальными танцами и любит рисовать котят, как любила Люся.

– Вы помните, что она любила рисовать… Это неважно! Зачем вы все это говорите мне?! – Снова слезы. Как я ненавижу, когда она плачет, об стену расшибиться готов. – Вы не можете… Не так… Вы…

– Алена Игоревна, есть вероятность, что малышка еще жива. Горе, которое вы пережили, через что вам пришлось пройти, все это не забыть и не перечеркнуть. Но эта девочка, Ника, сейчас в такой же опасности. Эксгумация тела вашей дочери может спасти ее и пролить свет на некоторые обстоятельства. Позвольте, мы с вами отойдем, и я вам все объясню, наедине.

– Нет, хотите говорить, говорите при моем муже! Или вы только используете его, как марионетку? – А вот это стойко. Я не ожидал от нее. За время, пока меня не было рядом, ей пришлось стать сильнее, увереннее. И все же муж… Она до сих пор называет меня мужем. Слова случайно слетели с языка. Но это что-то значит. Как же я скучаю по ней…

– Есть некоторые открывшиеся обстоятельства, – выдыхает Роман, на меня косится. Не хочет, чтобы я знал. По закону все бумаги подписаны, согласие жены не требуется, тут человеческое. Уважаю за это. – Пять лет назад Григорий принес тело Люси в больницу, находясь в невменяемом состоянии. Есть предположение, что болезнь вашего мужа могла быть вызвана токсином, полученным во время поисков. Я не могу разглашать более подробную информацию в рамках следствия. Но уверяю вас, Алена Игоревна, если бы был другой способ, я бы не стал просить вас проходить через все это. Позвольте мне делать свою работу.

– Хорошо, – наконец отвечает она. Бедная, она не заслуживает всего этого. – Делайте. Но на этот раз найдите того, кто виноват в смерти моего ребенка. Я прошу только об этом.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – благодарно кивает Афанасьев. – Вам лучше не видеть процесса. Позвольте, мои люди отвезут вас домой.

– Нет, я останусь здесь, – уверенно заявляет Алена, хотя сама на ногах едва держится. Как же сильно я хочу ее обнять. – Я должна быть здесь.

– Как скажете. Если вам станет плохо, не молчите.

Судмедэксперт третий раз на часы смотрит, не единственное его тело. Но ждет разрешения, не вмешивается.

– Открываем.

– Ален, – подхожу к жене я.

– Не трогай меня, – шипит в ответ. Как бы я ни хотел вернуть все на свои места, это невозможно. Она никогда не сможет меня простить.

Скрежет замков, и крышка гробика поднимается.

– Едрить твою налево, – выдыхает следак. – Какого лешего!

– Где моя дочь? – Словно из-за стены доносится голос Аленки. – Господи спаси… Где моя девочка?!

Подхожу к гробу. Люся… Нет… Этого не может быть. Я был уверен, что гроб пустой. Так, стоп. Что-то не так. Почему жена кричит? Вот же наша она, наша доченька. Все, как и пять лет назад: голубое платьишко, темные волосики, разбросанные по подушке. Розовые щеки. Розовые? Это невозможно. Теоретически невозможно! От тела должен был остаться один скелет. Голова начинает кружиться, тошнит. Я не понимаю…

– Привет, папочка, – поднимается галчонок мне навстречу. Что происходит? Перед глазами все расплывается. Мне нехорошо. Не чувствую ног, ничего не чувствую. Сверху раздаются какие-то голоса, сложно разобрать. Аленка, следак… Кажется, я падаю. Земля попадает в рот и нос. Трудно дышать. Пытаюсь подняться. Руки скользят. Я в яме. Нет. Какая яма? Это могила. Я рухнул в могилу. Люська… Темно. Почему так темно? Голоса сливаются, с каждой секундой становясь все тише. Кажется, теряю сознание…

Глава 11

Верю, не верю

Дьявол! Опять этот шум. Специфический, ни с чем не перепутать. Не хочу открывать глаза. Я в больнице. Афанасьев вернул меня в психушку? Не сходится. Мы были на кладбище, я потерял сознание, кажется, рухнул в открытую могилу. Рука ноет, пошевелить не могу. Повязка тугая. Я сломал руку? Пытаюсь приподнять. Тяжелая, движения скованные, опухла, но пальцы двигаются. Перелома нет. Обычное растяжение, ушиб – за пару дней в норму приду.

– Очухался? – раздается голос следака. На нервах, недоволен. – Вот объясни мне, Макаров, как ты умудрился свалиться в могилу?

– Где Алена? – спрашиваю первое, что приходит на ум. Не представляю, что сейчас творится с моей бывшей женой, у самого голова кругом. Составить картинку из реальных событий не выходит, слишком много неизвестных. Я видел Люську в гробу, а потом она поднялась, и дальше пустота. Мертвые не встают из своих могил, не говорят привет. Значит, дочку видел только я. Гроб был пустым, поэтому Аленка кричала… – Моя жена в порядке?

– Ей дали успокоительное и отвезли домой, – кивает Роман.

– А гроб, он был… – пытаюсь сформулировать так, чтобы еще за большего психа не приняли.

– Издеваешься? – Хороший вопрос, но нет. Сам бы хотел разобраться. Получит у меня Люська за такие шуточки. – Он был пустой, как ты и сказал, – Афанасьев нервно ходит из стороны в сторону. Лицо серое, осунувшееся, губы плотно сжаты. К делу о двойном похищении добавляется мародерство и кража тела. Неизвестных становится больше, времени меньше. Но он мне верит, хотя бы пытается, а значит, мы на верном пути. – Откуда ты знал, что ее там нет? Вот же! Хватит разлеживаться, здесь тебе не курорт! Хорошо, хоть ничего не сломал. Одевайся, пошли.

Легко сказать, одевайся, сам бы попробовал надеть куртку, когда рука не шевелится. Одно радует, помещение, которое изначально я принял за палату, обычное приемное отделение травмпункта. Но. Иррационально не признать, я испугался. Не хочу обратно в психушку, с каждым днем на свободе это ощущается все отчетливее.

– Тебя долго еще ждать? – раздается в дверях его голос. Нет, точно нет, я иду, не хочу задерживаться в этих стенах дольше, чем это необходимо.

– На кладбище. Ты сказал Аленке, что я принес тело дочери в больницу? Это так? – спрашиваю, как только захлопывается дверца старенькой «Шкоды». Глупый вопрос, кому, как не мне, лучше знать о своей жизни. Но парадокс в том, что я не помню этот отрезок времени. Док упоминал вскользь, что я сам нашел Люську, ни разу не касаясь темы напрямую.

– Пять лет назад ты принес в окружную больницу тело дочери. Кричал, что ей больно, что она плачет. Просил о помощи. Когда врачи забрали ее у тебя… – Афанасьев делает паузу, на меня косится. – На тот момент Люся была мертва более суток.

– Почему меня не арестовали? – Логичный вопрос. Я пришел с мертвым телом дочери на руках, нес какой-то бред. Членов семьи подозревают в первую очередь. Я, как никто другой, подходил под эту роль.

– У тебя был шок, экспертиза подтвердила это. К тому же на момент ее смерти у тебя было алиби. Ты был на опознании в участке и не мог совершить этого. У нас был подозреваемый, педофил. Ты всего этого не помнишь? – Смотрит прямо в глаза, понять хочет, вру или нет.

– Нет, я этого не помню. Только то, что выкопал гроб, чтобы сжечь, – отвечаю я честно. С этого момента пошел новый отсчет. Все, что было до, покрыто пеленой. – Где я нашел ее? Вы должны были установить.

– Рабочая версия: тело подбросили на детскую площадку возле твоего дома. Была найдена курточка твоей девочки. Но временные границы не сходятся, версию склеили на скотч. Ты был единственным свидетелем, но твердил про каких-то чудовищ. Тебя отпустили домой с установленной слежкой. Мы предполагали, что преступники могут выйти на контакт. Все пошло не так. После похорон ты вскрыл могилу и пытался сжечь тело, тебя задержали. Дальше закрытое заседание суда, я ходатайствовал о принудительной госпитализации. Теперь уже сам не уверен, был ли прав…

– Аленке ты сказал про токсин. Врачи что-то обнаружили при обследовании девочки? Поэтому нужна была эксгумация моей дочери? – Под действием некоторых ядовитых веществ человек фактически сходит с ума. Видит, слышит то, чего нет. Ведет себя неадекватно. Может совершить убийство, не осознавая этого… Вот только пустая могила моей малышки не вяжется с этой историей. Или нет? Вяжется. Преступник заметает следы? Но в таком случае откуда я мог об этом знать? Афанасьев злится, сам понимает, что не все очевидные детали сходятся. В баранку вцепился так, что кончики пальцев побелели.

– На слизистой оболочке Вики Тарасовой найдены следы психоактивного вещества природного происхождения. Этот препарат вызывает галлюцинации, делает человека внушаемым, в больших концентрациях может свести с ума. – Вздыхает после минутной паузы. – Макаров, черт тебя возьми! Откуда ты мог знать, что тела нет в могиле? Если бы не психушка, ты бы сейчас в следственном изоляторе сидел, а не со мной катался. – Верно говорит. Я действительно слишком много знаю. Смог найти место похищения, люк, потайную стену в кафе, девчушку… Да и сейчас, если бы не стопроцентное алиби, сам бы себе не верил. – Вот ты мне лучше сразу скажи, может, Шурик прав был – может, ты экстрасенс какой? Ну или бабка-колдунья в роду была, шаманы?

– Значит, веришь в экстрасенсов, колдунов и шаманов, но даже на минуту предположить не можешь в существование дионей? – усмехаюсь я. Звучит, как издевка, не хотел уколоть. У каждого из нас своя правда. Играть с ним в верю – не верю не имеет никакого смысла. Афанасьев мыслит шаблонно, но в его словах есть логика. Я сам не помню, когда впервые заговорил о чудищах. Влияние галлюциногена имеет место быть, как и то, что от потери дочери мне сорвало кукушку. Вот только пропавшее тело Люськи подтверждает мой бред. Не для следствия, для своей больной головы, других доказательств не нужно. Пять лет назад я не смог закончить начатое, галчонок теперь одна из них. Мой долг, как отца, – освободить своего ребенка. Что бы это ни значило.

– Не знаю я, Макаров, во что мне верить. Вот же угораздило, – хмыкает следак, головой качает. – Ладно, заедем домой, переоденешься, затем в участок. Дел невпроворот.

Дорога до дома Афанасьева много времени не заняла. Живот урчит, с самого утра, кроме пары бутербродов, во рту ничего не было. Неплохо бы перекусить, от голода уже с ума начинаю сходить. На лестничной клетке, этажом ниже, запах голубцов чудится. Стоп! Не чудится. Зеленое пальто, худенький силуэт, прижавшийся спиной к двери… И Люська! Вот куда маленькая чертовка запропастилась, осталась с мамой. Но что здесь вообще делает моя жена?

– Алена Игоревна? – удивленно окликает Афанасьев. – Давно вы здесь?

– Я… Нет, – еле слышно подает голос жена. – Я приготовила для вас голубцов и суп… Еще котлеты из ветчины с сыром, их Гриша любит. – Она поднимает на меня заплаканные глаза. – Роман Константинович, я могу поговорить со своим мужем наедине?

– Да, разумеется. – Следак открывает дверь, на меня косится, жестом жену пройти приглашает. На суровом лице, кажется, улыбка промелькнула. Странное чувство, словно впервые понравившуюся девочку в дом привел, только отцовского напутствия не хватает. – Мне нужно в участок. Вернусь через пару часов.

После всего, что произошло, визит Алены – добрый знак. Она все еще хочет меня видеть. Следаку спасибо, понятливым оказался, сразу ушел. Еще бы молчаливая неловкость на пороге испарилась, а то как подростки по разным стенкам жмемся, первым голос подать никто не решается.

– Будешь чай? – собираюсь с духом я. – Зеленого нет. Тут киоск внизу, я…

– Черный подойдет, – отвечает она, а ведь никогда черный не пила. Да и к черту, какой чай? Внутри колотит, понятия не имею, о чем она хочет поговорить.

– Пойдем. – Снимаю с нее пальто, чувствую, как она дрожит. Как же хочется обнять, успокоить…

Еще одно десятиминутное молчание, и две горячие чашки стоят на столе. Аленка за это время не шелохнулась, в одну точку смотрит. Бледная, слишком худая, ключицы из-под закрытого черного платья выпирают. В нем она была на похоронах, только сейчас вспомнил.

– Гриша, – шепчет наконец. – Она жива? Да? Люся жива?

– Одуванчик… – Что на это ответить? Нет. Наша дочь мертва, ее нет, но язык не поворачивается.

– Все это время я не верила тебе. Злилась, что тебя не было рядом, что ты не можешь принять ее смерть. Но все это время ты знал правду. Да? Ты говорил, что ее хотят забрать, поэтому ее тела нет в могиле? Значит, наша дочь жива? – Аленка падает со стула на колени, жмется ко мне, пальцами цепляется. – Гриша, миленький, скажи мне, что наша дочка жива, скажи, что она жива…

– Одуванчик, Люси больше нет, она погибла пять лет назад. – Я опускаюсь рядом, обнимая вздрагивающие плечи.

– Но могила… Могила пустая! Она… Ты говорил, говорил, что эти… Создания… Они перерождаются, да? – Безумные глаза полны боли, и говорит прерывисто, с трудом. Бедная моя девочка, что я с ней сделал. Я так хотел, чтобы она поверила, а теперь, глядя на нее, не знаю, как все исправить. – Люся так же переродилась? Она теперь одна из них?

– Я не уверен. Даже если и так, то это уже не наша девочка. Мне жаль, что… Что не успел, что не смог спасти ее. И я никогда не прощу себя за это. Но эти монстры…

– Нет, нет! Не говори так. Она жива. Все остальное не имеет значения. Вампиры или оборотни, они тоже… Если все это не сказки? Люди веками верили в легенды. Наша Люська, она просто другая, да?

Звонок в дверь. Кого могло принести? Да и к черту, не моя квартира! Но кто-то настырный, не перестает донимать. Действует на нервы.

– Алена, я открою дверь, хорошо? – Усаживаю ее на стул, вытираю ручьем катящиеся слезы. – Подожди секунду, тебе нужно успокоиться.

Дверной глазок вытягивает в пространстве дружка жены. Вячеслав… Афанасьев, козлина, сдал! Чтоб его!

– Здравствуй, Григорий, – приветливо протягивает руку он, дверь еще не успел открыть. Заходит, не дожидаясь приглашения, шанса выпроводить не дает. – Алена здесь? Мы беспокоимся, она не отвечает на звонки.

– Может, не хочет с тобой разговаривать? – злобно усмехаюсь я, руки скрестил, со стороны на главного злодея смахиваю. Чертовски довольным выгляжу, и не скажешь, что еще утром свалился в пустую могилу дочери.

– Слава… Прости, я… – С кухни показывается Аленка, растерянно сгребая со стула свое пальто.

– Ничего, я все понимаю. Мы с Егором за тебя очень переживали. – Герой-любовник помогает ей одеться, от одного вида зубы сводит, весь из себя идеальный, а самого от ревности трясет. Боится, что жена все еще меня любит, а он так, замена пустой дыры в душе. – Я нашел номер следователя, который ведет дело, он назвал мне свой адрес. Сказал, что ты здесь, и я сразу поехал за тобой. Егорка от окна не отходит, тебя ждет.

– С ним все хорошо? – испуганно пищит бывшая Алена Макарова. Впрочем, нет, фамилия у нее все еще моя, не сменила.

– Он с моей мамой, не переживай. Поехали домой, я сделаю горячую ванну, заварю твой любимый чай. Тебе нужно отдохнуть, это был очень тяжелый день, – улыбается он, сапожки ей застегивает. На месте бы придушил.

– Гриш, если ты ее найдешь, – шепчет на ухо Аленка, обнимая меня за шею. Совсем как раньше. – Пусть она живет. Неважно, кем она стала, пусть живет. Она все еще наша дочь. Единственное, что осталось между нами…

– Ален, пойдем, – настойчиво произносит Вячеслав. Жена не унимается, в глаза с мольбой смотрит.

– Пообещай, – просит со слезами. Молчу. Что я должен ей ответить? Она не понимает. Не в силах понять…

– Обещаю, – в противоречие мыслям предательски шепчут губы.

– Спасибо. Я верю тебе, Гриша… Прости, что не смогла поверить пять лет назад. Все могло быть иначе, – выходя из квартиры, произносит она на прощание.

– Отвали от нее, – выдает Вячеслав, как только худенький силуэт скрывается на лестнице. От приветливой улыбки и следа не осталось. Морду мне начистить готов, но в этом мы с ним похожи. – Ей потребовалось слишком много времени, чтобы прийти в себя после потери ребенка. Если она тебе все еще дорога, дай ей жить своей жизнью.

С трудом сдерживаюсь чтобы не ответить. Впрочем, он и не ждет, догоняет Аленку. Как же я устал… Голова раскалывается. На кухне Люська ногами побалтывает, что-то на листке черкает.

– Прости папочка, я просто пошутила. – Виновато глазенки поднимает. Пошутила она, отца едва до инфаркта не довела, когда из могилы поднялась! Надо же додуматься было. Пранк от призрака. Не ожидал, что доживу до столь современных инноваций. Мне надо поспать. Заваливаюсь на диван в грязных штанах. Афанасьев переживет, а мне необходим отдых.

Глава 12

Художница

Роман вернулся домой только под утро, вздремнув пару часов в отделении. Мешать не хотелось, мало ли, на сколько задержалась Алена. Но, судя по тому, что он сам назвал адрес ее жениху, разговор у них вышел недолгий. По-мужски он мог бы прикрыть Макарова, дать им время разобраться, но юлить, а тем более нагло врать, противоречило принципам. Не дело – влезать в чужие отношения, сами разберутся. Да и какой из него советчик? Если бы десять лет назад он сам не развелся с женой, сейчас бы не пришлось терпеть навязанного начальством гостя под своей крышей. Впрочем, Татьяна нашла бы содержательного безумца с грустными щенячьими глазами весьма занимательным подселенцем. То котенка ободранного в дом принесет, то собачонку. Сердобольная.

Он устало стащил ботинки, прошел в гостиную. Квартира не разгромлена, уже хорошо. Если учитывать все обстоятельства, такая встреча могла перерасти во что угодно. К его облегчению, Григорий мирно спал на диване, посапывая в унисон с настенными часами. Перед начальством не придется оправдываться, почему не доглядел за подопечным. К тому же с кухни манил запах домашней еды, значит, встреча прошла не так прискорбно. Не соврала Алена Игоревна, действительно голубцы. Неудивительно, что Макаров так отчаянно цепляется за бывшую жену, сам бы душу дьяволу продал за такие завтраки. Да и что теперь старому дураку говорить? Было все. Никто не заставлял семью на работу менять, надоело Тане терпеть его вечные ночные дежурства. Скандалить стали, вину друг на друга перекладывать, домой идти не хотелось. На уступки первым никто не пошел, в итоге развод. Сейчас уже поздно что-то менять. Дети выросли, сын с невестой в прошлом году знакомил. Хорошая девчонка, симпатичная, только по-русски ни слова не понимает.

На глаза картинка попадается: детский рисунок, кого ни спроси, не поверят, что тридцатипятилетний мужик рисовал. С другой стороны, призрак с карандашом в руках звучит куда менее вероятно. Комната. Нет. Скорее зал без окон или подвал дореволюционной постройки. Винтовая лестница, кирпичные стены, старинные арки и дверь с рисунком – змея, обвивающая чашу. Таких домов в Москве сотни, проверить можно, но это займет время. Нет никаких опознавательных знаков. А в том, что проверять имеет смысл, Афанасьев ни на минуту не сомневался: рисунок имеет отношение к похищению детей. Иначе быть не может. Подсознание Григория дает знаки, пусть так. Но это зацепка, которых практически нет.

– Макаров, – выдохнул Роман, толкая подопечного в бок. – Подъем! Утро уже. Объяснишь, что это такое?

Голос Афанасьева вырывает из сна. Вот незадача, мне снилось море, золотистый пляж, прибой и чайки. Люська играла в песочнице, а жена потягивала из трубочки кокосовое молоко. Мне часто снится этот сон, не помню, было ли что-то подобное… Нет. Никак не выходило уехать в отпуск. Мы собирались, но каждый раз переносили. До того, как все случилось, я взял билеты. Мексика. Да, это точно была Мексика… Хотел сделать сюрприз своим девочкам. Не успел. Разум рисовал красивую сказку, выдавая ее за действительность.

– Макаров, чтоб тебя, – ругается следак. Свет заставляет прищуриться. Действительно утро. Неужели я проспал всю ночь? Рука опухла, пальцы с трудом шевелятся. Прошло часов двенадцать, значит, обезболивающее отпустило. В травмпункте должны были выписать хоть что-то, способное унять чертову боль! – Здесь тебе не царские палаты, чтобы разлеживаться! У нас дел по горло. Еще раз спрашиваю, что это?

– Что? – Сам бы хотел знать. Тычет в меня детской картинкой. Опять Вика нарисовала? Нет. Люська… Точно Люська. Она вчера что-то черкала. Забавно, за пять лет я ни разу не задался вопросом, как нематериальная субстанция чистой энергии способна создавать нечто материальное. Глупо искать логику там, где ее быть не может. – У нее спроси… – киваю в сторону пустого стула, на котором дочка ногами побалтывает. Следак от такого предложения глаза выпучил. Леща дать готов. Но ничего не поделаешь, психи и не такое чудят. Привыкнуть должен был.

– Что это такое, галчонок? Ты там была? – Молчит, глазенки в пол. – А Ника. Она там?

– Нужно освободить ее, папочка, – произносит дочка. Голосок дрожит, не хочет говорить. Боится.

– Галчонок… Это то место? В котором тебя держали? – спрашиваю еще раз. Головой мотает. Но по взгляду вижу, узнала. Она была там, иначе бы не смогла так точно изобразить. Основное внимание привлекает старинная деревянная дверь с рисунком – змея, обвивающая чашу. «Сосуд Гигеи», в российском варианте «Чаша Гиппократа», медицинская символика. – Ты знаешь где оно? Помнишь какие-то детали? Надпись, или… Какие-то звуки. Хоть что-то…

Следак с любопытством наблюдает за моим диалогом с воздухом, не вмешивается. Люська – его единственный шанс, а я задаю нужные вопросы.

– Ты должен найти эту дверь, за ней все ответы, – очень здраво, по-взрослому выдает дочурка. – Он там. Нас приводили к нему…

Он? Почему он? Дионеи – это женщины. Не складывается. У этих тварей есть главный? Картина начинает расширяться, раньше таких переменных не было. Значит, у этих существ есть своеобразная иерархия. Голова трещит, слишком много мыслей, не успеваю собрать. Эта информация может указать другой вектор расследования. И почему Люська сказала «нас»? Она была не одна? Были еще похищенные дети?

– Галчонок, с тобой был еще кто-то? Другие девочки? – осторожно спрашиваю. Молчит… Почему она молчит? Афанасьев напрягается, мой вопрос звучит странно. Такая информация должна быть известна следствию. – Не хочешь говорить? Люсь, доченька, это очень важно… Хорошо… Ты сказала, что вас приводили к нему. Кто он? Ты видела его лицо? Он обижал тебя? – Мотает головой, больше ни слова не произносит. Как до призрака достучаться?

– Макаров! – отвлекает следак, бровь одну приподнял. – Может, поделишься с невсевидящим?

– Это не то место, в котором ее держали, но она была там. Она сказала, что их приводили к нему, больше ничего.

– Приводили к нему? Их? – переспрашивает он. Парадоксально, следак действительно начал прислушиваться к словам призрака? Маловероятно, что возьмет эту версию в разработку, но упускать из виду не стоит. Афанасьев учел ошибки прошлого опыта. – Хочешь сказать, что теперь помимо дионей у нас еще и собственный Вий появился? Я с тобой точно с ума сойду…

– Нужно поговорить с Викой. – Я поднимаюсь. – Она должна что-то знать.

– Не выйдет. Ребенок молчит, с ней работает психолог. Она еще не заговорила. Родители против, чтобы мы допрашивали девочку. Они не дадут согласия.

– Да плевать на согласие! Вика была там, она может что-то знать! – Я уже начинаю злиться. И как, по его мнению, мы должны искать пропавшего ребенка? Время. Главное сейчас – время… Мы тратим слишком много сил на бюрократию.

– Есть закон, Макаров, – вздыхает Роман. – Мы не вправе его игнорировать… – Мой взгляд говорит сам за себя, следак без слов понимает. Мечется, не знает, как поступить правильно. – Собирайся! Едем в больницу. По дороге решим, что с этим делать.

Рядовой возле палаты бездумно тыкает в телефон, даже не смотрит, кто в палату к ребенку заходит. Белый халат лучше любого пропуска работает. Клиника частная, охрана на входе, камеры. Кого попало не пускают. Но это не повод с трагичной халатностью выполнять свою работу. В первый раз дионеи похитили девочек на оживленных улицах города, если захотят – пролезут и сюда. К тому же документы на входе никто особо не проверял. Ксивы было достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.

– Мать от Вики отходит на пять минут, не больше, все остальное время находится в палате, – недовольно поджимает губы Афанасьев. – Разрешения у меня нет, если полезем без бумажки – проблемы нам обоим обеспечены. У ее отца связи наверху, даже подполковник не смог ничего сделать. Идеи?

– Значит, будем действовать через мать, – коротко отвечаю я, заметив молодую женщину со стаканчиком кофе в руках, показавшуюся из палаты.

– Поясни.

– Девочки дружили, были практически сестрами. Дети часто остаются друг у друга с ночевками, проводят время вместе. Пикники, совместные праздники, не перечесть всего. У нас в доме постоянно находились Люськины подружки. Ответственность несут родители принимающей стороны. Со временем это переходит в условный рефлекс, к тому же у женщин преобладает материнский инстинкт. Алена с ума сходила, если кто-то из малышни палец поцарапает, кружила, как над своими птенцами. – Приятные воспоминания, родные… Жена всегда наготавливала целый стол, дети бесились до поздней ночи, а в конце дня мы оба, обессиленные, засыпали на диване, так и не досмотрев какой-нибудь фильм. Эдем, утопия – или я настолько отчаялся, что начинаю идеализировать нашу совместную жизнь.

– И? – выдергивает меня из воспоминаний Афанасьев. Я слишком привык к одиночкам, общение начинает сводить с ума. Почему я должен что-то объяснять?!

– Муж не хочет, чтобы мы разговаривали с их дочерью. Это его решение, не ее. Надавим на жену, она сдастся, вторая девочка ей не безразлична. – По губам скользит улыбка хищным оскалом продавца-консультанта люксовых машин. Я уже забыл это чувство азарта. – Я смогу ее убедить, если ты не против.

– Против, ляпнешь что лишнее, да еще и с этой твоей улыбочкой. Сам с ней поговорю. Здесь жди, даже не высовывайся, – недоверчиво фыркает следак. Как по маслу! Манипуляция удалась. Афанасьева ждет бессмысленный разговор. А мне пора к девочке, неплохой отвлекающий маневр вышел.

Достать медицинскую одежду проблем не составило. Ординаторская через палату, там этого добра навалом. Дверь врачи редко запирают, в определенных случаях. А дальше дело за малым: уверенная походка, задумчивый взгляд, дело в шляпе. Точнее, Макаров в палате, но звучит глупо, признаю. Как и предполагалось, служивый даже глаз от телефона не оторвал, мельком покосившись на белый халат и фонендоскоп, прихваченные для убедительности.

Девчушка полюбопытней оказалась, сразу внимание обратила. У окна с открытой книжкой сидит, картинки переворачивает. Новый человек в палате доверия не вызывает, зажалась, в подушку вцепилась. Жалко малявку, травма на всю жизнь останется.

– Привет, солнышко, я Гриша, тот, который с призраками разговаривает. Узнала меня? – подмигиваю ей я. На губах улыбка проскальзывает, вспомнила. Выглядит намного лучше, румянец на щеках, только глаза заплаканные. – Можно к тебе? – Девочка кивает, губы закусила. Легко не получится, даже если не учитывать, что ребенок совсем не говорит. – Вкусно кормят?

Замечаю стоящую тарелку на столе, повод зацепиться. Головой мотает, даже в частных клиниках детей пичкают чем-то несъедобным.

– Манную кашу дают? Наверное, еще и с комочками? Я, когда маленький был, терпеть манку не мог. Бабушка всегда говорила, что когда я вырасту, то полюблю… Обман! Чистый обман, терпеть ее до сих пор не могу. Ужасные комочки!

Вика беззвучно смеется. Я определенно ей нравлюсь.

– Люся, моя дочка-призрак, нарисовала рисунок, хочешь покажу? – Достаю из кармана бумажку.

Девочка глаза в пол опустила, губы сжала, сейчас заплачет. Дьявол, чтоб меня… Узнала это место? Нет, сомневаюсь, не слишком бурная реакция. Просто испугалась, вспомнила сырой погреб под кафе. Для этого и нужен детский психолог, чтобы еще больше не травмировать неустойчивую психику.

– Вика, мне очень нужна твоя помощь. Если ты сейчас заплачешь, прибежит твоя мама и выгонит меня. Я уйду, но без тебя я не смогу помочь твоей подруге. Мою дочку похитили те же чудовища, что и вас с Никой. Пять лет назад Люся умерла, они убили ее… Я не могу этого исправить, но мы еще можем помочь Нике. Пожалуйста, Вика, без тебя мы не справимся.

С детьми можно говорить на равных, они понимают все не хуже нас. Своего ребенка пытаешься оградить от реального мира, рассказывая сказки. Мы не говорим о смерти, о нехороших людях, предательствах, изменах. Но рано или поздно им приходится столкнуться с реальностью. Эта девочка уже столкнулась. Ее родители совершают ошибку. Вместо того чтобы помочь ребенку принять, они пытаются оградить свое чадо высокими стенами, делая только хуже. Я вынес этот урок еще из детства, после автокатастрофы, лишившей меня семьи. Бабка по отцовской линии, Зинаида Степановна, забрала меня к себе. Два года я считал, что мама с отцом уехали то ли в отпуск, то ли у них работа в другом городе, пока на кладбище вместо креста не поставили памятник с их фотографиями. Да и тут – нет чтобы сказать правду, бабка начала нести чушь про другой, лучший мир, где они счастливы. Я еще маленький был, детсад. Ночью с пластиковой лопаткой сбежал на кладбище из дома, туннель рыть. Не понимал, как они там могут быть счастливы без меня. Участковый нашел меня только под утро, спящего под оградкой. Тогда я и узнал правду, жестко, в лоб. От совершенно чужого, незнакомого человека, который не побоялся говорить со мной на равных.

Забавно, выходит, Люськина могилка была не первой, что я пытался раскопать…

– Что вы тут делаете! – раздается женский голос в дверях. Мать в сопровождении следака. Сдает напарник, или я недооценил, сумел уговорить родительницу?

– Макаров, едрить твою налево! – ругается Афанасьев, злющий, не ожидал меня здесь застать. По всей видимости, не убедил. С самого начала предполагалось. В этой семье решения принимает муж, жена свыклась, не пойдет против.

– Роман Михайлович, что здесь происходит?! Вы меня обманули? Мы не давали разрешения разговаривать с нашей дочерью! Что вам от нее еще нужно?! Она и так едва не погибла, оставьте ее в покое! – Тигрица, защищает своего детеныша. Не за что осудить. – Я звоню Олегу!

– Елизавета Максимовна, я приношу извинения. Это недопустимое поведение. Он у нас с приветом. Это моя вина, не уследил. Но ваша дочь жива благодаря именно этому человеку, – на удивление заступается следак.

– Я благодарна вам, по гроб жизни буду благодарна. Но… Уходите, пожалуйста, – прячет слезы. Стыдно, вторая девочка ей действительно небезразлична. – Просто уходите…

– Разумеется, еще раз, приношу извинения, – кивает Афанасьев. – Макаров, вон из палаты!

Не вышло. Понятия не имею, в каком направлении двигаться дальше. Из одного рисунка зацепки не выстроишь.

– Пока, малыш, – улыбаюсь девчушке. – Поправляйся.

– Дядя Гриша, – подает голос Вика. Тоненький, еще не уверенный, но это шаг. Огромный шаг, который не только поможет оправиться семилетней малышке, но и даст нам необходимую информацию. – А Люся сейчас тоже здесь?

– Господи! Доченька… Ты заговорила! – Женщина бросается к ней со слезами, обнимает дочурку. – Маленькая моя, милая…

– Да, солнце, Люська здесь, – подмигиваю дочке, трущейся возле интересных проводков аппарата ЭКГ. – Она пытается нам помочь, если бы не ее рисунок, нас бы здесь не было.

– Я тоже хочу помочь Нике, но я не знаю это место, – поднимает глазенки ребенок. – Но вы ее все равно найдете?

– Мы…

– Мы все сделаем для этого, – перебивает Афанасьев. Нельзя обещать, это правило. Чем все закончится – неизвестно, одно неосторожное слово может сыграть трагическую роль. – При всем уважении, Елизавета Максимовна, нам необходимо поговорить с вашей дочерью. Позвольте нам делать свою работу.

Женщина кивает, неуверенно взглянув на свою дочурку.

– Только недолго, ей нужно отдыхать. Я останусь здесь, – произносит она, поглаживая ребенка по голове.

– Разумеется, – соглашается Афанасьев, доставая из кармана диктофон. – Вика, меня зовут Роман Михайлович, я работаю в полиции. Давай начнем с того дня, когда няня забрала вас из школы. Куда вы пошли потом? – Девчушка на меня смотрит, помалкивает. Побаивается большого дядю-медведя. Похоже, я единственный взрослый, кому она доверилась. – Так, ладно, Макаров, давай лучше ты…

– В парк, мы с Никой хотели мороженое, – отвечает ребенок, как только молчаливый протест приняли во внимание.

– Милая, у нас же возле дома ларек с мороженым, – вмешивается мать. – Вы же никогда не ходили так далеко…

– Елизавета Михайловна, пожалуйста, не мешайте, – осекает Афанасьев.

– Прости, мамочка, только не сердись на няню. Там мороженка с бананом, у нас такой нет, – виновато отвечает девчушка.

– Это то, которое с топпингом шоколадным? Самое вкусное, что я когда-либо ел. Я принесу его тебе в следующий раз, если, конечно, мама не будет против. Договорились? – кивает. Детям для счастья совсем немного нужно, главное, уметь подмечать. – Мы с дочкой всегда брали большой рожок, а потом шли на детскую площадку.

– Макаров, – вздыхает следак. – Отойдем?

– Две минуты, хорошо? – подмигиваю ребенку. – Посмотрим, что нужно угрюмому дядьке.

– Так нельзя. Девочка сама должна рассказывать, ты подсказываешь ей направление. Такое в суде не примут, – отчитывает, как только вышел за дверь. – У тебя нет навыков, но ребенок доверяет, поэтому действуем по ситуации. Необходимо восстановить их путь. Узнать, кто их забрал, описание, приметы. И только вякни мне про дионей!

– Так мы можем продолжить, пока мать не позвонила своему мужу и он не настучал твоему начальству?

Кивает, противопоставить нечего. То, что мы смогли добраться до малышки, – уже большая удача. Возвращаемся в палату.

– Вот какой дядька. Так куда вы с няней пошли после мороженки?

– В парк с березками, на горках покататься, мы играли, а потом… – Вика замолчала, опуская глаза. – Я не помню… – Испуганный взгляд, виноватый. – Там были чудовища… Ника плакала, я тоже плакала… Потом я осталась одна и увидела вас…

– Можно взять тебя за руку? – улыбаюсь я, протягивая ладонь. Девчушка вкладывает ручку, но не смотрит. Страх, ужас, который она пережила, глубоко засел в подсознании. – Тебе больше ничего не угрожает. Все хорошо. Мама и папа тебя защитят, ты же знаешь, что они самые настоящие супергерои?

– Она рисует всякое, – вздыхает Елизавета, протягивая детский альбом. – Может, это вам поможет. Психолог говорит, что так она выражает свои эмоции, образами чудовищ. Не знаю, что и думать.

– У тебя талант! – Жуткие картинки, в темных цветах. Сразу не разберешь. Среди всего этого ужаса попадается женщина с оранжевыми волосами в окружении монстров. Мать светло-русая, дети обычно выбирают желтый карандаш, значит, не она. – Викусь, а эта тетя кто?

– Олеся, – уверенно отвечает ребенок. Елизавета Максимовна руками разводит, не узнает.

– Ты знаешь эту тетеньку?

– Она художница.

– Доченька, откуда ты ее знаешь? – настороженно спрашивает женщина.

– Она с папой Ники дружит, они обнимались, – заявляет девчушка.

– Вы что-то об этом знали? – уточняет Афанасьев у матери, но Елизавета молча головой качает, к телефону тянется.

– Вика, почему ты нарисовала Олесю среди чудовищ? – спрашиваю я. Сейчас это намного важнее чужих отношений. Молчит, губы закусила. – Олеся тоже была там? Ты ее видела рядом с этими чудовищами?

Кивает. И этот едва заметный кивок играет главную роль. Теперь у нас есть не просто зацепка, а реальная возможность. Следак незамедлительно достает телефон, набирая своих.

– Это Афанасьев. Кириллова в участок, срочно, – хмуро говорит, нервы сдают. – Какого, к черту, подполковника? Отца пропавшей девочки приведите! Мы уже выезжаем. – Звонок сбрасывает, к растерянной женщине поворачивается. – Елизавета Максимовна, мы вам очень благодарны. Можно забрать альбом?

– Разумеется, если маленькая принцесса не против, – интересуюсь у девчушки. Не против. От ее ответа мало бы что зависело, но не хочется нанести очередную травму и без того натерпевшейся малышке. – Спасибо за помощь, Вика. С меня мороженое с бананом и шоколадом.

Глава 13

Сами себе враги

Кириллов-младший нервно затянулся сигаретой, постукивая костяшками по столу. Двадцать минут впустую, бумажная волокита, еще десять – отрицание, сомнения и, наконец, долгожданное признание. Быстро сдался, не смог тянуть. Когда речь заходит о собственном ребенке, человек готов жертвовать всем, что у него есть.

– Валерий Петрович, – вздыхает Афанасьев, сверля взглядом собеседника, сидящего напротив. – Мне нужны фамилия, имя, отчество, адрес проживания и контактные данные девушки по имени Олеся.

– Да не знаю я! Это была глупая ошибка, интрижка на стороне! Мы встречались пару раз. Одинцова, кажется, студентка. Это был просто секс! После я ни разу с ней не связывался. Для чего ей похищать моего ребенка? Ради денег? Тогда почему до сих пор нет требований о выкупе?

– В этом нам и предстоит разобраться. Начнем с того, при каких обстоятельствах вы познакомились?

– В парке. Она делала аквагрим девочкам, подрабатывала после учебы. Я о ней ничего не знаю – просто красивая девушка, молоденькая, без комплексов, – отвечает нервно. Можно понять, не хочет семью терять. Оступился, такое бывает. Но эта ошибка стоила слишком дорого. – Да она сама на меня повесилась!

– Кто проявил инициативу при знакомстве? – Следак хорош, здесь он свою работу знает. Важный вопрос, нужный. О многом заставляет задуматься.

– Да никто не проявлял. Случайное знакомство. Она рисовала мордочки детям. Виделись пару раз на площадке, когда я гулял с девчонками. Мы просто болтали. Она попросила мой номер, а я, идиот, дал! Красивая девчонка, бес попутал.

– Что было дальше? – беспристрастно уточняет Афанасьев. На лице ни эмоции, но по взгляду вижу, осуждает.

– Она мне написала через пару дней, предложила встретиться, фотки топлес отправила. Я, как мальчишка, повелся. Встретились в гостинице, переспали. Это была просто глупая ошибка! Я люблю свою жену. После этого мы не виделись, – хмурится мужчина, перебирая события в голове. – Еще. Я дал ей денег. Для меня небольшая сумма, 100 тысяч, но для студентки – год подработки. Думаете, она похитила мою дочь из-за этого?

– Дело, может быть, не только в деньгах – ревность, месть, обида. Я правильно понимаю, что именно вы закончили отношения, предложив взамен некую денежную сумму? Она пыталась возразить, противопоставить доводы, удержать вас?

– Нет! Ее устраивал такой расклад. Да и о каких отношениях может идти речь? Это была интрижка на одну ночь, просто секс, ничего больше! – Он гневно поднимается, кулаки сжал. – Голыми руками придушу эту суку! Если с моей девочкой что-то случится…

– Вы всегда платите за секс? – не сдерживаюсь я. Афанасьев нервничает, велел сидеть смирно да помалкивать. Совсем не знает он психов. У нас что на уме, то и на языке. – Вы молоды, успешны, при деньгах. Проблем с сексом быть не должно. Так что вы купили? У вас одна из разновидностей девиаций в сексе? Девушка была девственница или любите пожестче? Может, вам нравится, когда кто-то смотрит?

– Что, простите? – опешил Кириллов-младший. Глаза в три копейки, так и хочет в морду дать, воспитание не позволяет. – Что за бред он несет?! Роман Михайлович, я здесь добровольно, если ваш сотрудник продолжит в том же тоне…

– Вы здесь потому, что похитили вашу дочь. И с каждым днем у девочки все меньше времени. Так что сядьте на место и отвечайте на вопросы! – сам от себя не ожидая, выдаю я. Обалдеть! Может, мне детективное агентство открыть, когда из психушки выйду? Опыт ведения допроса уже имеется, да и отец Ники послушно опускается на стул. – Так за что вы заплатили? Бросьте, никто не даст сотку за ночь со среднестатистической студенткой. Элитные эскортницы дешевле стоят.

На удивление следак не вмешивается, молча из-за стола наблюдает, что-то записывает. Здесь мой инфантилизм сыграл на руку, вогнать допрашиваемого в стрессовое состояние – одна из методик допроса. И откуда я это знаю?

– Да я не платил. Просто пожалел девчонку. У ее матери хорея Гентингтона, деньги им нужны. Я знаю, что это такое. Лечения нет, но и поддерживающая терапия не из дешевых. Отец умер от этого заболевания. Да и Ника… – вздыхает Валерий Петрович. Вслух произнести не может, тяжелая тема. – Я просто хотел помочь. Разве это важно?

– Вы сказали Ника? Девочка больна? – поднимается Афанасьев, заглядывая в дело. – Вы указали, что у ребенка нет заболеваний.

– Хорея Гентингтона – дегенеративное заболевание ЦНС с аутосомно-доминантным типом наследования, вызванная экспансией тринуклеотидных CAG-повторов в гене, – на непонятном языке объясняю я. Нет, медицина не мой конек. И все же… Я слишком хорошо знаком с этой страшной болезнью. Ком в горле, говорить становится сложнее. Но на этот раз мы попали в самую суть. – Заболевание проявляется в зрелом возрасте второго периода, от 35 до 55 лет. Лечению не поддается. Молекулярно-биологическое исследование не применяется у несовершеннолетних. Они сами не знают, унаследовала ли Ника болезнь.

– Так и есть. Ваш помощник прав, – кивает Кириллов. Удивлен моим познанием. Редкая зараза, всего девять пациентов на сто тысяч человек. Какова вероятность случайного совпадения? – Заболевание передается по наследству. Нас с братом обошло. Но вероятность остается. Если наши дети унаследуют мутантный ген, в зрелом возрасте у них разовьется болезнь. Процент небольшой, и все же…

– Вы говорили с Одинцовой на эту тему? – уточняет Афанасьев, сам в мою сторону косится. Не дурак. Видит, что со мной что-то не так. Сложил два и два.

– Да, она рассказала о матери, я об отце. О Нике мы не говорили. Ей всего семь лет. Мы даже с женой эту тему никогда не обсуждали. Вы думаете…

– Пока рано о чем-то судить. Сейчас самое главное – как можно быстрее найти ребенка, – осаждает следователь. Не стоит накручивать и без того горюющего родителя. Меньше знаешь, крепче нервы. Павла Степановича слова, он точно знает, о чем говорит.

Стук в дверь заставляет всех, как щенков, повернуть головы. Шурик с бумагами, лицо довольное, нарыл что-то важное. Выслужиться хочет.

– Что булки мнешь, докладывай, – торопит Афанасьев.

– Мы нашли. Одинцова Олеся Ярославовна, 22 года. Студентка Московского государственного института культуры, первый курс. Специализация: артист драматического жанра театра и кино. Зарегистрирована в общежитии, есть адрес.

– Молодцы. Заполни бумаги, мы здесь почти закончили. Через пять минут выезжаем, – бросает следак, к допрашиваемому поворачивается. – Валерий Петрович, спасибо, что пришли. Если у нас появится хоть какая-то информация, мы с вами свяжемся.

– Роман Михайлович, я могу рассчитывать, что наш с вами разговор останется конфиденциальным? Моя жена не должна узнать об этой глупой ошибке. Я люблю свою семью.

– Разумеется, Валерий Петрович, – сдержанно отвечает Афанасьев. Ему без надобности лезть в чужие отношения, здесь опасность подстерегает с другой стороны. Женские сплетни. Елизавета Максимовна, должно быть, уже донесла подруге полученную от дочери информацию. Дома героя-любовника будет ждать неприятный сюрприз.

Две минуты на сборы, и мы уже на парковке, возле полицейского участка. Следователь шаг ускорил, бежит – так близко к цели мы еще не подбирались. Нужно брать подозреваемую, пока есть такая возможность. По пробкам час езды, группа захвата должна прибыть на место раньше. Роман из хлама на заднем сиденье мигалку достал, на крышу цепляет. Сейчас главное – не упустить, искать в большом городе гораздо сложнее.

– Пристегнись, – бормочет, заводя колымагу. – Хорея Гентингтона, что это вообще такое? Впервые слышу. И давай по-простому, без своих тринуклеидов, ничего не понятно.

– Тринуклеотидных CAG-повторов в гене, – поправляю. Афанасьев покосился на меня, врезать готов. – Наследственное прогрессирующее нейродегенеративное заболевание, характеризующееся хореоподобными движениями, психическими проблемами и деменцией.

– А еще проще, для неосведомленных.

– Термин «хорея» с греческого языка переводится как танец. Впервые непроизвольные, хаотичные движения были замечены у детей, алхимик Парацельс описал это как «Пляска святого Витта». Но на то время подобные явления объяснялись исходя из религиозных соображений: одержимость бесами, колдовство. Изначально заболевание считалось детским, но в 1872 году американский врач Джордж Гентингтон отметил наследственный вариант с началом во взрослом возрасте.

– Выходит, человек просто неосознанно дергается?

– Не совсем. В начале движения мягкие и могут быть ошибочно истолкованы как беспокойство при стрессе или волнении. По мере прогрессирования заболевания двигательная функция медленно ухудшается, и хорея в итоге может смениться паркинсоническим акинетико-ригидным состоянием. Ходьба становится небезопасной, человек теряет контроль над телом. На более поздних стадиях также поражается диафрагма, глотка и гортань, вызывая дизартрию, дисфагию и непроизвольные вокализации. Ко всему прочему когнитивные способности снижаются, что проявляется в невозможности принятия решений, развивается деменция. Также депрессия, паранойя, бред и галлюцинации. Больной не способен на самообслуживание, полностью зависит от окружающих. Летальный исход наступает в результате осложнений заболевания. Самое страшное в том, что до тридцати – тридцати пяти лет человек может даже не подозревать, что является носителем, а когда появляются первые симптомы – это приговор. Подтвержденного лечения нет. Развитие заболевания, как правило, быстрое, человек может угаснуть за каких-то десять лет.

– Ясно, – бормочет он, заводя колымагу. – Григорий, у Люси могла быть хорея Гентингтона?

– Да, – сухо отвечаю я, но он и сам все понял, еще в участке. Умеет подмечать детали. Мы нашли, что объединяет детей, осталось понять – почему.

– Ты или Алена? – осторожно спрашивает он. Больная тема, не хочу говорить. Самое страшное – это беспомощность, когда ты ничего не можешь сделать для самого дорогого человека. – Значит, жена?..

– Мы узнали, когда она была на третьем месяце беременности. Врач советовал сделать аборт. Мы отказались, Алена верила, что Люська не заболеет. Вероятность пятьдесят на пятьдесят, но она была уверена…

– Мне жаль, – говорит искренне, я верю. Только толку? Не хочу продолжать. Следак понимает, молчаливо вжимая педаль газа в пол.

На третьем транспортном пробка, фуру перевернуло, не разъехаться. Сирена не спасает, приходится в объезд. Афанасьев на нервах, дважды чуть ДТП не устроил, но обошлось.

ОМОН, не дождавшись, за нас всю работу сделал: два этажа университетского общежития перекрыты, все студенты по комнатам. Мышь не проскочит, на каждом лестничном проеме двое вооруженных парней. Знают свою работу, придраться не к чему.

– Докладывайте, – запыхавшись, велит Роман, сам красный, в поту – перенервничал в машине. Ему бы сердце проверить, так и до инфаркта недалеко.

– Одинцовой здесь нет, она несколько недель не появлялась в институте, на пропускном проверили, – отвечает один из бойцов. Указывает на молоденькую девчонку в комнате, испуганно поджавшую колени на кровати. – Ее соседка, в шоке была, пару минут назад в себя пришла. Решили дождаться вас.

– Хорошая работа, – хлопает по плечу омоновца Роман. Разочарован, не рассчитывал, что все выйдет так просто, но надеялся. Горсть удачи нам бы не помешала. – Дальше мы сами. Здравствуй. – Осматривается, заходя в комнату с ксивой в руках. – Меня зовут Афанасьев Роман Михайлович, нам нужна твоя соседка, Олеся Одинцова, знаешь где она?

– Нет, понятия не имею, – испуганно отвечает девочка. – Олеська здесь редко бывает.

– Не волнуйся, мы просто хотим поговорить. Как тебя зовут? – Афанасьев присаживается напротив.

– Карина, Карина Валерьевна Тимошова. Я правда ничего не знаю про Одинцову. Мы почти незнакомы. А почему ее полиция ищет? Она что-то натворила?

– Одинцова проходит свидетелем по одному делу. Карина, не переживай так, успокойся. Расскажи все, что знаешь о своей соседке. С кем общалась, чем занималась в свободное время. Друзья, знакомые. Ты нам очень поможешь, – мягче говорит, понимает, что девчонку трясет.

– Друзья? Не было у нее здесь друзей. Она странная какая-то, ни с кем толком не общалась. Из себя скромницу строит, а на самом деле та еще потаскушка. Все мальчишки с потока за ней бегали, других девчонок не замечали, а она всех отшивала. Вся из себя девочка. А на самом деле ей папик нужен был, чтобы продвигал. Как актриса она полный ноль, только и может, что ноги раздвигать! – воротит нос студентка, поправляя очки.

– Так, значит, у Одинцовой был папик? – уточняет следак. – Откуда такая информация?

– Да все так говорят, пол-института сплетни распускает. У нее шмотки все брендовые были, духи дорогие, косметика. На стипендию такое не купить.

– Может, ей родители помогали? – спрашивает следователь, фиксируя в блокнот.

– Куда там, сирота она из деревни какой-то. Жила в приюте. К тому же я сама видела, как она шашни крутит с мужиком на тачке дорогой. Он ее несколько раз из института забирал. Кстати, последний раз, когда она в общежитии была, он ее и забрал. Две недели назад, кажется, с того момента она здесь не появлялась.

– Мужика этого видела? Знаешь, кто он? – не сдерживаюсь я. Губы закусила, бледная. Главное, чтобы в обморок не свалилась.

– Это наш консультант, Григорий Макаров, он помогает нам с делом, – представляет меня Афанасьев. – Карина, так ты видела мужчину, с которым уехала Одинцова?

– Нет, машина тонированная, внедорожник, я в них не разбираюсь. Он никогда не выходил.

– Тогда с чего ты решила, что это был мужик? Сплетен наслушалась? – усмехаюсь я. Глупо звучит. Сплошные домыслы, основанные исключительно на женской зависти.

– Макаров, чтоб тебя, – качает головой Афанасьев.

– Я у нее как-то фотографию увидела, случайно. Там мужчина с девочкой на детской площадке. И он такой, представительный, лет тридцать пять – сорок, – хмыкает студентка. – Я у нее спрашивать начала, так она занервничала. Точно спит с ним.

– Они? – Следак показывает фотографию Ники с отцом, и студентка кивает. Этого достаточно. – Значит, мужчину, который забирал Одинцову, ты не видела, только фотографию? И номер, разумеется, не запомнила?

– Может, у нее кто-то еще был, я же не знаю. Вспомнила! Ей звонили часто. В телефоне было записано «папа». Но она же сирота, откуда у нее папа? Разговоров я не слышала, она всегда уходила, – пожимает плечами девчонка. – А вот насчет машины это вам к вахтерше. У нас камеры на входе в общагу. За прошлый год дважды окна на первом этаже выбивали, вот и поставили. Машина близко подъезжала, камера должна была заснять.

– Хорошо. Карина, поступим так. Тебе необходимо будет прийти в участок и дать показания под запись, завтра в десять. Ты нам очень помогла, спасибо, – кивает следователь. – Макаров, за мной.

Гнев на милость сменяется, стоит только выйти за стены общежития: я ожидал взбучки за то, что опять влез в разговор, но нет. Могу предположить, что моя манера добычи информации ему начинает нравиться. Хороший и плохой коп из киношных сцен, в жизни такое встречается редко.

– Что думаешь? – прерывает Афанасьев затянувшееся молчание.

– Соседка явно недолюбливала Одинцову и не сильно расстроилась из-за ее исчезновения.

Очевидные вещи. Наша подозреваемая – молоденькая девушка с модельной внешностью, плюсом дорогие шмотки, украшения. Обычная зависть, характерная для глупых девчонок, которые смотрят на мир через розовые очки. Роман хмурится, недоволен ответом. Понятно, не о том спрашивает.

– Наша клиентка. Карина узнала Нику с отцом на фотографии, это подтверждает, что целью была именно дочка Кирилловых. Думаю, она следила за ними какое-то время, прежде чем пойти на контакт. Нужно искать машину. Мужчина на внедорожнике точно не Валерий, он бы не упустил этот факт. Значит, третий. Тот, о ком говорила Люся.

– Согласен, – кивает следак. В карман лезет, закурить хочет, да только нет сигарет, давно бросил. – Не понимаю, зачем им больные дети… Да и выходить на контакт с отцом девочки? Это риск.

– Дело в генетике. Возможно, такой генетический код подходит для обращения…

– А я только поверил, что ты можешь быть нормальным, – усмехается он. – Все еще считаешь, что дело в чудовищах? Одинцова – обычная студентка, на актрису учится. Мне бы и самому хотелось обвинять во всем потусторонние силы, но это не так. Все зло в этом мире творят сами люди.

– Все не так просто. Подумай. Девчонка, которая ни с кем не общалась, родом из какой-то деревни, без семьи и друзей. Странно это, не находишь? Дионеи могут принимать…

– Все ты за свое, никак не угомонишься, – вздыхает Афанасьев, слышать мой бред не хочет. Уверен в своей правоте. Жаль бедолагу, разочаруется. – Найдем, сам во всем убедишься. Объявляем девчонку и машину в розыск. Нужно запросить видеозапись с камер.

Глава 14

Странное дело

Афанасьев выдохнул, откладывая замусоленный лист бумаги. Еще один день, результатов нет. У девочки все меньше времени. Если она еще жива… При других обстоятельствах они давно бы искали труп ребенка. Первые сутки – решающие в делах о похищении, по прошествии трех дней найти живым скорее исключение, чем правило. Люся Макарова пробыла у похитителей почти месяц. Ни следов насилия, ни пыток, ни обезвоживания. За девочкой следили, содержали в чистоте, кормили. Это дает шанс выжить. С мотивом сложнее, нестандартное поведение преступников. Еще и эта хорея Гентингтона. Если бы разговор шел о выкупе или борьбе за опеку над ребенком, можно было бы предположить такой сценарий развития, но ни Макаров, ни Кириллов не собирались разводиться с женами. Интрижка на стороне показала нужный вектор, но и здесь тупик. Информации нет. Подозреваемая словно сквозь землю провалилась.

– Роман Михайлович, – выдала голова Шурика, показавшись в дверях. – Можно?

– Заходи, удалось что-то выяснить?

– В детском доме, со слов декана, в котором выросла Одинцова, о ней ничего не слышали. Нет ни записей, ни документов. До поступления в институт она нигде не значилась. Аттестат поддельный, даже справка с анализами и та купленная. Одинцовой Олеси Ярославовны не существует. Фейковая личность, – довольный собой усмехнулся лейтенант. Взгляд следователя поубавил пыл, заставляя сделать лицо серьезнее. – Роман Михайлович, может, Макаров правду говорит, ну… О чудищах. Странное дело выходит.

– Хочешь сказать, она специально поступила в институт, поселилась в общежитии, ходила на занятия, чтобы ее за оборотня не приняли? – задумчиво произнес Афанасьев, постукивая карандашом по столу. – Впрочем… Действительно странно. Слишком сложная схема, требует больших денег. Для чего это нужно?

– А откуда у монстров могут быть большие деньги?

– Шурик! Тебя Макаров за задницу укусил? Может, тебя вместе с ним к психиатру отправить? – фыркнул Афанасьев, глаза округлил. Удивил помощник. – Он как раз на приеме, может, успеешь еще, если поторопишься. Вот же! Угораздило… По внедорожнику что-то удалось выяснить?

– Машина взята напрокат. Там шарашкина контора. Документов они у заказчика не брали, так как водитель их был. На камерах этот мужик не засветился, заказывал по телефону. Внедорожник брал несколько раз, один и тот же. В последний раз в тот день, когда Одинцову видели в институте, больше она там не появлялась.

– И где он сейчас?

– Кто? – искренне удивился паренек. – Мужик этот?

– Шурик, я начинаю сомневаться в твоих умственных способностях! Водитель где? Он единственный, кто видел этого загадочного мужика, а значит, еще вчера должен был сидеть в моем кабинете. И чему вас в академии учат? – начал закипать Афанасьев. – И только не говори мне, что он тоже пропал!

– Почему пропал? Он в отпуске, – неуверенно пробубнил парнишка. – Я взял его данные, адрес есть, телефон.

– И почему тогда ты еще здесь? Бери группу захвата – и на адрес. Вперед. Доложишь, как только будет что-то известно.

– Есть, – кивнул Шурик.

– И еще. Мне нужны все нераскрытые дела о пропавших детях за пятнадцать лет, и расширь поиск, не только Москва и Подмосковье, возьми близлежащие города. Преимущественно девочки возрастом от шести до восьми лет. Но сначала водитель. Свободен.

Афанасьев устало плеснул горячей воды из кулера в пластиковый стаканчик с чайным пакетиком и открыл свои записи пятилетней давности. В начале расследования Макаров был абсолютно вменяемым человеком, бред начался только после того, как он нашел тело дочери. Логично, мужчина испытал шок, тут у любого крыша может поехать. Дионеи, способные принимать облик человека, обращение детей – тогда все это казалось проявлением сумасшествия, а сейчас есть возможность взглянуть под другим углом. Он утверждал, что эти твари следят за ним. Если под этими существами разум Макарова воспринимал женщину, то все встает на свои места… Схема одна.

– Роман Михайлович… – Дверь, выдергивая из мыслей, открывает Алена Игоревна. Бледная, глаза красные, дрожит, как осиновый лист, едва держится на ногах. Если бы не жених, стоящий позади, рухнула бы на холодную плитку. – Это все из-за него, – еле слышно произносит она, хватаясь руками за деревянный откос. – Это его вина… Гриша во всем виноват!

Третий час по психушке ношусь, навеяло. За пять лет это место должно было стать домом, но нет. Стены давят и запах… Чертов запах лекарств!

– Гриша, – окликает девушка с растрепанными волосами. Пациентка женского отделения, на прогулках виделись. Год уже здесь, красивая, совсем молоденькая, и двадцати пяти еще нет. – Я думала, тебя выпустили… Отсюда не выходят, да?

– Ты выйдешь, – обнимаю ее. Не место ей здесь, не походит на здешних обитателей. Муж сюда запихнул, если действительно муж. Впрочем, чем больше времени проводишь в этих стенах, тем больше начинаешь верить словам сокамерников. – Приходил? – кивает, глаза по-детски в пол. – Эй, все будет хорошо. Посмотри на меня, ну же, ты умная девочка. Чертовы таблетки… – Зрачки у нее расширены, взгляд бегает. – Соня. Не давай повода накачивать себя. Я попытаюсь тебе помочь, поговорю со следаком. Он нормальный мужик.

– Ты не сможешь… Он не поверит, никто не верит, – улыбается она. – Забудь. Если тебе удалось вырваться, не возвращайся сюда больше. Отсюда не выходят!

– Софья Владиславовна, вот вы где. – В коридоре показывается медсестра. Студентка, пятый курс, подрабатывает после учебы. – Пойдемте, нас ждут на процедурах. Григорий Константинович, так вы опять у нас? Я думала, вы уже на полпути в Мексику, а вы все здесь.

– Паспорт еще купить не успел. Фальсификатора хорошего не подскажешь? – шучу я. Не раз ей про Мексику говорил, утверждал, что уеду первым же рейсом, только пятки засверкают. Хорошая девчонка, помогает пациентам не свихнуться окончательно. – Лизок, ты Соню куда ведешь? Что ей назначили?

– Григорий Константинович, нехорошо! Хотите, чтобы меня уволили? – качает головой она.

– Ну же, Лизок, – строю щенячьи глазки. Всегда работает. Сдается.

– Считайте, что ваша Сонечка здесь на СПА, душ Шарко, – обернувшись вполоборота, шепчет она, уводя пациентку. – Если найду номер знакомого фальсификатора, обязательно вам скину! До свидания, Григорий Константинович, вас ждут внизу!

– Вот же, язва, – усмехаюсь я. Загнула. Впрочем, в чем-то она права. Нет, не как женщина, здесь другое. Пока мне не представился случай свалить отсюда, я опекал эту девушку. Светленькая, голубоглазая, на Аленку чем-то похожа. Мне нужно было о ком-то заботиться, ей нужен был друг, который сможет понять. – Приглядывай за ней, вернусь – проверю!

Нужно идти. Лиза права, внизу давно ждет сопровождающий экипаж. Даже забавно, Афанасьев не возражал против моего визита к жене, но не рискнул отпускать одного на прием к доку. Побаивается, что Павел Степанович закроет меня в палате, наплевав на решение суда.

– Долго вас держали, – бурчит младший сержант, стоит только к машине подойти. – Афанасьев звонил, велел срочно ехать в участок.

– Что случилось? – Накатывает беспокойство. Он же сам меня к психиатру отправил, к чему спешка? Продвижение по делу? Нет, что-то другое… Нутром чую. Что-то не так.

– Нам не докладывали, сказали привести вас как можно быстрее, – пожимает плечами второй.

Черт возьми, что происходит?

Глава 15

Пешки

Полицейский участок, я уже успел привыкнуть к царящей здесь суматохе, потерпевшие, задержанные, все как один галдят, что-то доказывают. Плевать. Мне нужно наверх, через проходную. Афанасьев пропуск пару дней назад выписал, по карманам шарю, нет. Черт! В кабинете психиатра на тумбочке оставил. Вот же зараза, все дни с собой без надобности таскал, из кармана не доставал. Еще и дежурный новенький. Загорелый, прямиком из отпуска, меня в глаза не знает.

– Я Макаров, консультант. Работаю с Афанасьевым, он меня ждет, – нервно выдаю я. Паршивое предчувствие, что-то точно случилось.

– Пропуск давайте и проходите, – не поднимая глаз, протягивает руку дежурный, продолжая листать фотогалерею в телефоне. Прилететь не успел, а уже соскучился по морю.

– Оставил, в психушке, – мотаю головой. Звучит так забавно, что даже служивый взгляд от загорелой задницы подруги оторвал. – Он меня ждет, сообщите.

– Он в допросной, освободится – доложу, ждите здесь. – С любопытством разглядывает, прищурился. И как, по его логике, должен выглядеть псих? В смирительной рубахе с завязанными назад руками?

– Нет у меня на это времени, – внутри вскипает беспокойство. Мне нужно туда. К черту бюрократию. Перепрыгиваю турникет, не самое обдуманное решение. Дежурный от наглости на месте подпрыгивает, пистолет из кобуры достать пытается, застрял.

– Эй, псих, на месте стой! – Двое охранников заламывают руки, валят на пол. Похоже, влип.

– Ребята, что здесь происходит? – Вот мое спасение. – Григорий Константинович? – уточняет Шурик с округленными глазами. – Да отпустите вы его. Свой. – Помогает мне подняться, пытаясь понять, что здесь происходит. – Григорий Константинович, вы что творите?

– Он без пропуска ломился, – вместо меня отвечает дежурный. – Турникет перепрыгнул. На голову больной!

– Ясно. Григорий Константинович, я же вам пропуск лично оформлял. Это же участок, а не турникет в метро, – укоризненно качает головой помощничек. Как пацана, отчитывает. – Я его забираю, за этот инцидент с меня причитается. Будь другом, оформи временный пропуск, Макаров Г. К., с бумагами я потом разберусь. – Мы уходим подальше от любопытных глаз. – Ну вы даете, Григорий Константинович, паркура в отделении еще не было. У нас тут камеры кругом, мышь не проскочит. А если бы в вас выстрелили?

– Шурик, давай потом с этим, забыл я этот чертов пропуск. Что случилось?

– Тут такое дело… – начинает мямлить он. Нехорошо. – Здесь Алена Игоревна… Давайте, вам Афанасьев объяснит.

Аленка? Моя Аленка? Что она здесь делает? Несусь по ступенькам на второй этаж, перепрыгивая через лесенки.

– Григорий, подождите!

Дверь в кабинет допросной приоткрыта, там и правда Аленка со своим хахалем. На глазах слезы, щеки, губы красные, руками по столу перебирает. Что-то серьезное.

– Гриша, – замечает меня следак. Выходит, дверь за собой закрывает. – Пойдем в мой кабинет.

– Что здесь делает моя жена? – Нервы сдают. Мне нужно к ней, я должен быть сейчас с ней. – Какого дьявола происходит?!

– Гриш, давай в моем кабинете поговорим. – За локоть берет, глаза опущены. Нет, что-то совсем неладное. – Пойдем.

– Говори, – требую я, а у самого сердце замирает, еще пара секунд, и остановится.

– В мой кабинет, – повторяет следак, практически силой затаскивая за соседнюю дверь. – Егора похитили.

– Что? – Не понимаю, что он говорит. Нет, бред… Точно бред. Не могу поверить. Неудачная шутка.

– Егора похитили с детской площадки, – он кладет руку мне на плечо. – Поиски уже идут, весь город прочесывают. Я поднял всех. Держи себя в руках. Он не твой сын, ты это осознаешь?

– Да пошел ты к дьяволу! Думаешь, мне есть дело, что он не мой?! Мне нужно к жене! Пропусти…

– Нет, Алена не в себе. Сейчас мы пытаемся выяснить подробности похищения. Макаров, мы его найдем. Прошло еще очень мало времени, у нас хорошие шансы.

– Найдете? Как нашли Нику? Или как Люсю?! – Воспоминания накатывают, трясет. Я должен быть с ней рядом. – Я иду к жене, и только попробуй меня остановить!

– Ты ей сейчас не поможешь. – Хватает за плечо, не пускает. – Она здесь с Вячеславом. Вам обоим будет только хуже.

– Руку убери… – Я уже рычу. Если он хоть еще одно слово выдаст, в челюсть втащу. Дверь в кабинет открывается, Алена. Как рыбка, на меня смотрит, рот приоткрыла, ни слова выдавить не может. Только плачет. – Я здесь, Одуванчик. – Сгребаю в охапку, она жмется ко мне, руками свитер сжала, сама дрожит. – Я с тобой, малыш…

– Дам вам пару минут, – вздыхает Афанасьев, оставляя нас одних. И на том спасибо. – Буду в допросной.

– Они его забрали, – шепчет жена, доставая из кармана лист бумаги. – Гриша… Они его забрали… Я не смогу пройти через все это снова. Он мой сын… Ты должен его вернуть. Должен…

Разворачиваю, там записка. Почерк детский, немного корявый, каждую букву вырисовывали: «Это не ваша игра, господин Макаров. У каждой пешки свое место. Займите свою клетку, мальчик займет свою».

– Гриша, что все это значит? Я не понимаю… Не могу понять. Это они, да? Те же твари, что забрали нашу дочь?

– Ты показывала это Афанасьеву или Вячеславу?

В ответ Алена только мотает головой. Пальцы ледяные, сердечный ритм менее тридцати ударов в минуту, на грани обморока. Она не соврала, второй раз такую страшную потерю ей не пережить. Не от приступа умрет, так руки на себя наложит.

– Спрячь это, а лучше сожги… Этой записки не было. Поняла? – Обхватываю ладонями мокрое личико, целую в уголок губ. – Я верну его тебе. Я не смог спасти нашу дочь, подвел вас… Но не подведу Егора. Твой сын вернется домой, ты не потеряешь еще одного ребенка. Я обещаю.

– Гриш… Я не понимаю…

– У каждой пешки свое место, Егора дома, мое… Неважно. Не говори про записку, поняла меня? Они вернут его тебе, – мягко улыбаюсь я. – Все будет хорошо, мой одуванчик. Я люблю тебя…

– Что ты собираешься сделать? – испуганно шепчет.

– Ты, главное, не бойся. Я сделаю то, чего они хотят. Я должен вернуться в больницу, там мое место.

В записке все яснее некуда. Сын Аленки не входил в их планы, но я помеха. Они забрали его из-за меня. Афанасьев грудью ляжет, но не позволит упечь меня в психушку. Я его единственная ниточка. Значит, нужно не оставить им выбора. Ни один суд не позволит разгуливать буйному психу на свободе. Все очень просто. Я с самого начала должен был думать о своей семье, не о чужой.

– Не бойся, – повторяю. Не хочу, чтобы она видела меня таким. Но другого выбора нет, ни у кого не должно остаться сомнений. В столе у Афанасьева заряженный ствол. Неосмотрительно оставлять оружие рядом с психом. Просчет, но сейчас он играет мне на руку.

Два шага. Оружие в руках. Заряжено, на предохранителе стоит.

– Господи… Гриша… – теряется Аленка, шаг к стене делает. Глупенькая, я никогда не причиню ей вреда.

Выстрел в потолок, менты должны услышать… Еще один в шкаф, стекло вдребезги. Аленка зажалась, но не шевелится, не кричит, губы только дрожат, хочет что-то сказать, не может.

А вот и наша доблестная полиция. Я псих. Сумасшедший, вот и должен вести себя подобающе. Скидываю со стола бумаги, запрыгиваю, размахивая стволом. Крик, смех, бешеная улыбка бывалого Джокера. Стул летит в окно. Нет. Никто не пострадает, но я должен всех убедить. Должен вернуться на свою игральную клетку, тогда Егорка вернется на свою. Шурик верно подметил, тут везде камеры. Сомнений остаться не должно.

Удар. Афанасьев лично на пол повалил, руки крутит. Второй раз за день в неудобном положении, мордой в пол. Забавное у судьбы чувство умора.

– Ты что здесь устроил, Макаров! – рычит, понимает последствия. Молчу, строя гримасы, в психушке были хорошие учителя. Ничего. Мне пора возвращаться домой. Жаль только, что Афанасьеву про Соню не успел сказать, шанса не выдалось…

Афанасьев поднял с пола разбитую лампу, устало облокотился о стол. После того, что устроил его подопечный, огребать придется всем отделом, включая руководство. Головы полетят, и его в первую очередь. Бессмыслица. Макаров, конечно, псих, справка имеется, но размахивать оружием в полицейском участке… Психиатр спишет на срыв. Похищение Егора могло стать триггером. И все же не вяжется. О существовании мальчика Григорий узнал, когда вышел из больницы, он не его родной сын, да и с бывшей женой отношения непростые. Но они его семья, единственная, ради которых он готов практически на все. За годы службы Афанасьев научился разбираться в людях. Макаров далеко не идиот. Все было спланировано, два выстрела, танец сумасшедшего и летящий в окно стул. Он знал, чем все это закончится, значит, пошел на это осознанно, после разговора с женой.

– Роман Михайлович, подполковник Кириллов звонит, требует вас. – Шурик неловко возник в дверях, вырывая из мыслей. – Роман Михайлович…

– Не глухой, скажи, что я перезвоню, – фыркает следак, качая головой. – Макарова забрали?

– Да, «Скорая» только отъехала. Целое представление устроил, весь участок на уши поднял. Долго болтать будут. А я поверить успел, что он не псих!

– Нехорошо это, очень нехорошо…

– Роман Михайлович, так он нормальным казался, когда о монстрах чушь не нес! Все поверили, не я один такой.

– Ты дурак, Шурик? – Афанасьев задумчиво опустился на стул. – Мы без Макарова, как котята слепые. Он нам здесь нужен, а не обслюнявленный в психушке!

– Ну так это… – растерялся подопечный, невнятно мямля себе под нос. – Он же здесь… С пистолетом. Ненормально это. Кто-то пострадать мог.

– Мог, но не пострадал. Шурик, Шурик… Много ты о нормальном знаешь? – вздохнул Роман Михайлович. – Алена Игоревна еще не ушла?

– Нет, они с Вячеславом в допросной, ругаются, кажется, – ответил парнишка. Афанасьев молча бумаги со стола сгреб, тяжело поднимаясь. – Роман Михайлович, вы куда? А как же подполковник?

– Подождет твой подполковник, у нас еще один пропавший ребенок, – в дверях бросил следователь, направляясь в допросную.

Алена Игоревна молча стояла у окна, глядя вслед уезжающей карете «Скорой помощи». Бледная, заплаканная женщина не находит себе места от волнения, нервно перебирает озябшими пальцами по подоконнику.

– Милая, мне действительно нужно ехать. – Слава обнял за плечи невесту, пытаясь достучаться, добиться отклика. – Я отправлю за тобой водителя и приеду, как только освобожусь.

– Ты сейчас серьезно? Егорку похитили. Как ты можешь?

– Алена, у меня нет выбора. Если я не проведу переговоры с деловыми партнерами, меня уволят. Они прилетели из Эмиратов на один день. Попытайся войти в мое положение…

– Твое положение?! Господи, Слава, – опираясь о косяк, прошептала Алена, пытаясь взять себя в руки. – Разумеется. Иди. Просто уходи.

– Все будет хорошо, милая. Это их работа. У меня есть знакомые в мэрии, я подключу все свои связи. Они найдут мальчика. Я приеду, как только освобожусь.

– Уходи. Убирайся отсюда! – сверкнула глазами, сжимая побелевшие кулаки. – Видеть тебя больше не могу…

– Тебе нужно успокоиться. Я приеду, когда освобожусь, – повторил Вячеслав, заметив следователя. – У меня взяли показания, я могу идти? Мне необходимо уехать.

– Да, вы свободны. Я прослежу, чтобы Алену Игоревну доставили домой, – кивнул Афанасьев, проходя в допросную.

– Не нужно, я отправлю за ней своего водителя, до свидания. – Он попытался поцеловать невесту в висок, получая невербальный отказ. – Я с тобой, мы со всем справимся.

Роман Михайлович заварил пакетик чая и протянул бледной женщине, как только Вячеслав скрылся за дверью.

– Спасибо, – прошептала Алена, пряча глаза. – Я… Я не знаю, что еще вам сказать…

– Для начала нужно успокоиться. – Он ободряюще коснулся ее плеча, пододвигая стул. – Я понимаю, что вы сейчас напуганы. Мы с вами уже проходили через это. Сейчас время на нашей стороне, но нельзя терять ни минуты. Давайте вернемся на детскую площадку. Попытайтесь рассказать, как все произошло.

– Я уже говорила вашему помощнику! – сорвалась Алена, сжимая кулаки. – Мы гуляли, Егор играл возле детского домика с другими мальчишками. Артем и Никитка, мы живем в одном подъезде.

– За соседскими детьми кто приглядывал?

– Их мамы, они рядом сидели, на одной лавочке. Мы иногда общаемся, пока мальчишки играют… – через силу выдавила Макарова, глотая слезы. – Мне позвонили, неизвестный номер, я ответила, ничего не было слышно. У нас на детской площадке не всегда ловит, я отошла на пару метров. Дети были не одни. Я… Это моя вина. Я оставила его без присмотра, я не уследила!

– Алена Игоревна, вашей вины в этом нет. – Афанасьев деликатно взял ее за руку, стараясь приободрить. – Дети были не одни, вы сами сказали, так? Алена, давайте вернемся к телефонному разговору. Вы узнали, кто вам звонил?

– Нет, в трубке было молчание, затем звонок сбросили. Мой телефон у вас…

– Да, я знаю. Звонок сбросили, что было потом? Вы сразу вернулись на площадку?

– Да, конечно! Меня не было две-три минуты. Но… Егорка уже пропал. Я начала его искать, Кристина, мама Артема, вызвала полицию. Затем приехали ваши люди…

– Вас привезли в участок, – кивнул следователь, стараясь как можно осторожнее задать следующий вопрос. – Алена Игоревна, Вячеслав был вместе с вами?

– Нет, он был на работе. Я позвонила ему из патрульной машины, он подъехал к участку… Почему вы спрашиваете?

– Какие отношения были у Егора с вашим женихом? – продолжил Афанасьев, делая пометки.

– Нет! Не в этот раз! Не смейте! Когда похитили Люсю, вы обвиняли моего мужа, в этот раз вы не станете тратить время на пустые догадки! Слава хорошо относится к Егорке. Не как отец, его детище – это работа, но он бы не причинил ему вреда. Моего сына похитили те же существа, что пять лет назад забрали у нас дочь! Это они… Понимаете?

– Похитители связывались с вами? Звонок, записка? Вы нашли курточку Егора, может в ней…

– Нет, – она немного замешкалась, виновато опуская взгляд. – Я рассказала все, что знаю. Мне нужно домой, если Егорка вернется, а меня нет…

– Алена, что вы сказали Григорию? Ваш муж любит вас и готов пойти на любые глупости. То, что было в моем кабинете, – это не срыв, но вы и сами это знаете. Вы не испугались. Поймите, если похитители связались с вами, что-то требовали… Вы должны рассказать об этом.

– Должна? Почему? Потому, что вы выполняете свою работу? Нет, ни черта подобного! Это Гриша нашел тело нашей дочери, Гриша принес ее в больницу, думая, что она еще жива, и это Гриша рассказал, что ее нет в могиле! И даже эта девочка в кафе, ее нашел мой муж! В чем здесь была ваша работа?! В том, что вы вытащили его из больницы и заставили, как ищейку на поводке, бегать по городу в поисках племянницы вашего начальника? Это вы виноваты! Если бы не вы… Мой сын сейчас был бы дома! Теперь я могу идти? Или продолжите дальше свой бесполезный допрос?!

– Вас отвезут, я распоряжусь, – кивнул Роман Михайлович, прекрасно понимая состояние женщины. – Мне очень жаль.

– Правда?.. – с горечью усмехнулась Макарова, направляясь к двери.

– Алена Игоревна, после того, что вытворил Григорий, его закроют надолго, это принудительное лечение, – вздохнул Афанасьев. – Я не смогу ему помочь, если вы не объясните, в чем дело.

– Я должна быть сейчас дома. Простите, – закусила губы Алена, вылетая из кабинета.

Глава 16

На своих местах

Ожидаемый сценарий. Вооруженное нападение в полицейском участке. За такую выходку любого другого взяли бы под стражу и закрыли в изоляторе до выяснения обстоятельств. А дальше суд и срок, в лучшем случае в колонии-поселении. Но для пациента психиатрической клиники свои исключения. Дорога «домой» в карете «Скорой помощи» со связанными смирительной рубахой руками.

Сколько я так проспал? Сутки? Коктейль из седативных сделал свое дело. Тело ноет, голова квадратная. Отбегался на свободе, здесь все проще. Знакомые белые стены, все та же жужжащая под ухом муха и дочка, побалтывающая ногами на соседней кровати. Давно мы не оставались вдвоем. Теперь все на своих местах, пешка вернулась на законную клетку.

– Галчонок… – зову я, но дочка на меня не смотрит. Неужели обиделась? На воле я практически с ней не общался. Глупо. За психа боялся сойти? Я и есть псих, и Люська – мой единственный друг, моя соломинка, которая помогла продержаться все это время. – Галчонок, так и будешь дуться на папку? Знаешь пословицу, на обиженных воду возят. Ну же, малышка.

– Ты не должен был так делать! – поднимает дочка глазенки. – Ты обещал Нике и подвел ее!

– Люська, я должен был так поступить ради твоего братика…

– Он мне не братик! – фыркает дочурка, смешно раздувая ноздри. Не думал, что призраки могут ревновать. – Мама нас разлюбила и теперь любит этого мальчишку!

– Мама никогда тебя не разлюбит. – Я опускаюсь перед ней на колени. – Как и я, малышка.

– А тебя? Тебя она тоже не разлюбит? – доверчиво спрашивает, сверлит взглядом. Не знаю, что ей ответить. Если бы не я, Егорка был бы сейчас дома. Алена должна меня ненавидеть, я подвел ее. Опять. Как и дочку. Люська злится на маму, но должна ненавидеть меня.

– Запомни, Галчонок, мы с твоей мамой навсегда останемся твоими родителями, и никто не сможет этого изменить. Сейчас ты обижаешься на маму, но ей очень больно и страшно. Она волнуется за Егора, так же как волновалась за тебя. И если мы можем как-то помочь, мы должны все для этого сделать. Разве не так?

– Так, но… Как же Ника… – пищит она, пряча накатившие слезы, ну точно птенчик.

– Прости, малыш, полицейские обязательно найдут девочку, это их работа. – Сам хочу верить в то, что говорю. В конце концов, я не пуп земли, и все точно не крутится вокруг меня. Афанасьев – хороший следователь, он не отступится.

– Как нашли меня? – спрашивает Люська. – И с чего ты решил, что они отпустят Егора? Я не вернулась домой. Почему ты им веришь?

Слова давят, перекрывая воздух. Мне нечего ей ответить, она права. Дочка повзрослела за эти годы, хотя внешне осталась все той же малюткой.

– Галчонок…

– Не надо, папа, – перебивает призрак, с надутыми губами исчезая из середины комнаты.

Стук в дверь заставляет подняться с колен. С каких пор в палаты пациентов психиатрической клиники стучат? Док. Ясно. Решил смягчить мою адаптацию в очередном заключении. Впрочем, я даже рад его визиту, не хочу оставаться один.

– Григорий Константинович, вижу, вы пришли в себя. Не могу сказать, что ожидал вас здесь увидеть. Мне казалось, Роман Михайлович настроен решительно. Мы можем поговорить?

– Павел Степанович, с каких пор вам требуется разрешение покопаться у меня в мозгах? – усмехаюсь я, демонстративно разваливаясь на кровати. – С чего начнем этот интереснейший сеанс?

– Вы сами знаете, Григорий. Вы не буйный пациент. Хулиган, есть немного, но для общества вы угрозы не представляете. Так в чем же причина? – спокойно спрашивает док, на удивление откладывая блокнот. – У меня требуют заключение о вашем психическом состоянии. Вы умный, образованный человек, Григорий Константинович, и прекрасно осознаете, что от того, что я укажу, будет зависеть срок вашего дальнейшего пребывания в клинике. Я знаю вас и уважаю, и мне бы не хотелось, чтобы вы задерживались здесь дольше, чем это необходимо для вашего выздоровления.

– Так было нужно, – отвечаю я. Док хочет помочь. – Я должен был вернуться сюда…

– Должны? Вы понимаете, что кто-то мог пострадать?

– Да, оружие психам не игрушка, – честно киваю я. – В обойме было три патрона, я использовал два до того, как кто-то зашел.

– В помещении была ваша жена, – так же спокойно парирует доктор. – Что могло заставить человека, безумно любящего свою женщину, рисковать ее жизнью? Дело в мальчике? Егоре?

– Вас Афанасьев подослал?

– Нет, Григорий Константинович, у нас с товарищем следователем разные цели. Я ваш лечащий врач, моя основная задача помочь вам выздороветь. На мой профессиональный взгляд, игры в сыщика усугубляют результат.

– Что ж, все пешки вернулись на свои места… – с горькой ухмылкой произношу я. Доигрался, с самого начала не стоило ввязываться в эту авантюру.

– Что вы чувствуете, Григорий?

– Что проиграл. – Да, это именно то самое чувство. Я проиграл, стоит научиться принимать поражения.

– А ваша дочка? Она тоже злится на поражение?

– Она злится на меня, обижается на Аленку, ревнует маму к Егору.

И зачем я все это говорю? Впрочем… Может, нужно было начать раньше, а не сопротивляться лечению долгих пять лет.

– А вы, вы ревнуете Алену Игоревну? У вашей бывшей жены новый мужчина, ребенок. Она продолжает жить, когда вы стоите на месте. Это тяжело, сложно для любого человека.

– К чему вы клоните?

– Что мне нравится в наших с вами беседах, так это то, что вы сами способны сопоставить факты и сделать выводы. Сейчас вы переносите чувства, которые не способны выразить самостоятельно, на свою дочь. Григорий Макаров не может злиться на свою жену из-за чувства вины, но Люся чиста как перед вами, так и перед Аленой Игоревной. Она может ревновать, обидеться на свою мать и может злиться на вас за то, что вы не в силах повлиять на сложившуюся ситуацию. Люся – проекция ваших скрытых эмоций и чувств. Так разум пытается выплеснуть накопившиеся эмоции, облекая в некий образ, который вы способны принять на данном этапе. Григорий, вы так рвались помочь следствию, участвовали в поисковой операции только потому, что думаете, что это способно что-то изменить. Но это не так. Это не вернет вам ту жизнь, о которой вы горюете, не вернет вам дочь. И чем быстрее вы это осознаете, тем быстрее мы сможем двигаться в новое будущее. И каким оно будет, зависит только от вас.

– Из ваших уст все звучит логичнее, – хмыкаю я. Док прав. В чем-то прав. Но меня вынудили вернуться в клинику, выдвинув требования. Значит, мы подобрались близко, вот только цена оказалась слишком высока.

– Что ж, это можно считать прогрессом. Думаю, ваш нервный срыв в отделении полиции можно списать на состояние аффекта, а не на усугубившееся психологическое заболевание. Если мы с вами будем двигаться такими темпами дальше, думаю через годик вы выйдете отсюда абсолютно здоровым человеком, – улыбается Павел Степанович. – Пришло время закругляться, у вас посетитель.

– Посетитель? – с усмешкой выдаю я. У меня не бывает посетителей. Значит, Афанасьев или Мельник пожаловали, с ними мне не о чем говорить. – Увольте. К тому же часы посещения давно закончились.

– Думаю, на этот раз мы можем сделать исключение. Это ваша жена. Разумеется, если вы готовы.

– Да, черт возьми, конечно, готов! – нетерпеливо, как мальчишка, выдаю я. Аленка, моя Аленка… Мы виделись день назад, но в больнице она впервые. Неужели она действительно здесь?

Ожидание как целая вечность. Как нашкодивший мальчишка перед приходом родителей, бумажки с Люськиными рисунками сгреб, под подушку прячу. Никогда не задумывался, но в палате нет ни одного зеркала, на физиономию помятую взглянуть.

– Привет, – раздается тихий женский голос за спиной, а я, как идиот, растрепанные волосы пригладить пытаюсь. Алена замерла в дверях, держа за ручку Егора. Егора?! Неужели… Они вернули мальчонку. Сутки. Им потребовались одни сутки, чтобы вернуть ребенка. Глазам не верю, не был уверен, что сработает. Но он здесь, они здесь. – Можно нам зайти? – Стою как вкопанный, слова выдавить не могу. Вот же зараза. Алена на шею бросается, пытается держаться, но слезы катятся, через рубаху чувствую. – Спасибо… Ты вернул мне сына.

– Им нужно было устранить меня, значит, мы подобрались слишком близко. Я мешал… – не к месту озвучиваю мысли. Вот же недоразвитый! Она не этого сейчас ждет. Прижимаю жену к себе, зарываясь пальцами в светлые волосы. Нужно собраться, тряпка! – Теперь все хорошо, одуванчик, прости, что заставил тебя пережить все это во второй раз…

– Гриш… Они больше не заберут его? – Голос жены дрожит. – Пообещай, что не допустишь этого, умоляю…

– Я обещаю, они больше не заберут у тебя сына, я все для этого сделаю. – Да. Обещаю. Я больше не заставлю ее страдать и не позволю никому причинить ей боль. Никогда. – А ты, герой, что в дверях стоишь, заходи давай.

Мальчонка за мамой прячется, ни слова не сказал. Впрочем, детское любопытство берет верх, начинает изучать непривычную комнату, останавливаясь на альбоме.

– Порисовать хочешь? У меня есть цветные карандаши.

– А это что? – указывая пальчиком на торчащий Люськин рисунок, спрашивает Егор. Кошусь на Алену, не хотел показывать. Дочка пару месяцев назад маму нарисовала, но детское любопытство нельзя подвести. Протягиваю листок, подмигивая.

– Узнаешь?

– Это мама! – улыбается он, забирая рисунок.

– Сам маму сможешь нарисовать? – Кивает. Не напуган, общается уверенно, не стесняется. Где же он был? – Он что-то помнит? – спрашиваю я Алену, как только малыш увлеченно начинает черкать на листке. Она неуверенно садится на край кровати, теребит пальцы. Волнуется, мотая головой.

– Его нашли сотрудники полиции сегодня в шесть утра на детской площадке. Они думают, он просто сбежал. Что усыновленные дети иногда… – В глазах стоят слезы. – Но это не так! Его забрали, они его забрали…

– Я знаю, но больше вам ничего не угрожает, – обнимая жену, шепчу я. Спиной прижалась, как раньше. Егорка на соседней кровати пробежался по нам взглядом, забавно сморщив нос. Люська всегда так делала, когда мы обнимались за вечерним просмотром любимых фильмов. Неужели я еще могу все вернуть?

– Служба опеки приходила. Они считают, что я плохая мать. Проверяли, в каких условиях мы живем… Я ничего не прибрала, не успела… – Она на грани истерики. Глаза красные, осунулась.

– Аленка. Никто у тебя его не заберет. Ты самая лучшая мама на свете, Егорке очень с тобой повезло. – Это не попытка поддержать, я знаю, о чем говорю. В материнство жена всегда вкладывала всю душу, себя могла обделить, но только не ребенка. – Ты должна взять себя в руки. Дети все чувствуют. А ты сейчас на взводе. Ну же, улыбнись. – Провожу пальцем по ее щеке. Уголки рта немного приподнялись, она выдохнула, зарываясь лицом в плечо.

– Прости, – произносит с горечью. – Я даже не спросила, как ты здесь… Ты не хотел сюда возвращаться. Никто бы не хотел. Ты ради нас… Я…

– Алена, я здесь, потому что болен. К тому же док считает, что через год я могу выйти отсюда абсолютно здоровым и свободным человекам. Дождешься меня? – Глупый вопрос, хорошо, что звучит как шутка. Иначе было бы неловко обоим. У нее своя жизнь, жених… Это визит благодарности. В конце концов, Егора похитили из-за меня. И на что я надеюсь? Она мне ничего не должна.

– Хочешь шанежки с творогом? – выдает жена.

– Шанежки? Ты принесла шанежки и молчишь? – прищуриваюсь я. Знает, чем подкупить, улыбается.

– Нет. Прости… Я не успела ничего приготовить. Но завтра принесу, – несмело выдает она, глаза поднять боится. – Мы придем завтра, если ты не против.

– Ален, ты не должна. И в том, что я здесь, нет твоей вины. – Как бы я хотел, чтобы они пришли, но только не так. Не из-за чувства долга.

– Я знаю… Я хочу.

– Я тоже хочу, больше всего на свете, – улыбаюсь я, крепче прижимая жену к себе. – Господи! Шанежки с творогом, что ты делаешь со мной. А может, еще яблочный пирог?

– Я тоже пилог хочу, – выдает Егор, поднимая на нас глазенки.

– Будет вам пирог, – смеется Алена, устраиваясь на моем плече. Я счастлив. Черт возьми, я действительно счастлив!

Глава 17

Детская площадка

Березы, лучи слепящего солнца и мелькающая через красно-золотистые кроны карусель. Я сплю. Это тот же сон. Небольшая роща в квартале от нашего дома. Я знаю, что будет дальше. Детская площадка, горка и маленькая девочка, играющая в песочнице. Иду вперед. В юнгианской традиции повторяющиеся сны несут содержание, которые человек по тем или иным причинам не может осознавать или интегрировать в реальной жизни. Собственное подсознание не готово мириться с моим бездействием, заставляя испытывать стресс.

А вот и звонкий смех. Девчушка, сидящая спиной. Темные волосики каштанового отлива, заплетенные в косы. Тонюсенькая шея и зеленое платьице в цветочек с плотным воротничком. Ника. Малышка, которую я обещал спасти в прошлый раз. Нужно проснуться. Хватит! Я ничем не смогу ей помочь!

– Папочка, – поворачивается мой галчонок. Нет. Почему в этот раз все не так? Почему вместо Ники моя дочь?! – Помоги, – шепчет синюшными губами. Только сейчас замечаю на ее руках кровь. – Мне больно, папа…

– Галчонок, я рядом. Не бойся! – Бросаюсь к ней. На животе сквозное ранение. Инородных предметов нет. Мне уже плевать, что это сон. Я должен ее спасти. – Люся, доченька, ты должна потерпеть. Хорошо?

«Анатомия человека. Первая помощь» – Аленка подарила мне именно эту книгу на месяц нашего знакомства. Креативный сюрприз. Я долгое время искал в нем смысл и только сейчас нашел. Необходимо покрыть рану куском ткани в 8–10 слоев на входном и выходном проникающем ранении. Затем делаем фиксирующий тур и перебинтовываем. Футболки должно хватить. Жаль, подручной бутылки водки нет, это бы помогло обработать края.

– Солнышко, ты как? – не отвечает, держит меня за штанину. Вцепилась пальчиками. – Я почти закончил. Ты моя умница. – На руки беру, под ножки подхватываю. Необходимо сидячее положение с согнутыми коленями, иначе никак. Главное, чтобы сознание не потеряла. – Доченька, обхвати папу за шею, я куплю тебе самую большую пиццу, как только ты поправишься… Только не закрывай глазки.

Бегу в сторону дороги. Все, как в прошлый раз. Мы ходим кругами. Выхода нет, мне ее не спасти. Бред. Кого я обманываю?

– Папочка, я умру? – спрашивает Люся. Сердце замирает. Слезы на глазах. Не вижу, куда идти… Не могу… Ноги не слушаются. Нельзя останавливаться.

– Нет, галчонок, ты не умрешь, ты всегда будешь со мной. Малышка, я очень тебя люблю, – шепчу ей на ухо. Боль раздирает изнутри, но что мне еще остается ей ответить?

– Ты врешь, папочка. Я уже мертва, – отвечает Люся. Останавливаюсь. Дочка слишком легкая, практически ничего не весит. Кошка и то тяжелее. Смотрю… Вместо моей девочки на руках скелет в зеленом платьице в цветочек, с белым воротничком.

– Прости, – только и успеваю произнести, прежде чем проснуться.

Кошмар. Опять. Третья ночь в больнице. Стоит только закрыть глаза, проваливаюсь в пучину безумия. Но сегодня все иначе. Живо. Реалистично. До сих пор чувствую кровь дочери на руках. Все только начало налаживаться. Терапия дока помогает, Аленка заходит каждый день, с мальчонкой подружился. Даже Люська появляется все реже, или я сам гоню ее от себя. Мы почти не разговариваем. Она не понимает, злится, а я, кажется, начал понимать. Я должен отпустить, принять то, что действительно произошло. Но эти чертовы сны! Парадоксально. Мой собственный разум мне же враг.

Нужно переключиться, но не выходит. Если сопоставить факты, то именно я нашел тело дочери, уверял, что она жива. Должно быть, я действительно оказал ей первую помощь. Во сне происходит снижение мозговой активности, что помогает скрытым воспоминаниям выйти на поверхность, некорректно смешивая их с насущным положением. Поэтому Люся была в платье Ники – реверс временных границ. Мозг не дает покоя, осознавая, что с этой девочкой произойдет то же самое.

– Какого лешего меня должно это волновать?! Я должен думать о своей семье! – выкрикиваю в пустоту. Мозги закипают. Мне должно быть все равно, как и большинству людей в этом чертовом городе!

– А как же я? – звучит голосок за спиной. Галчонок. Со вчерашнего дня со мной и словом не обмолвилась. – Разве я не твоя семья?

Идиотизм! Если хоть на минуту прислушаться к словам дока, Люся – плод моего сознания, через которое разум выражает скрытые чувства. Пять долгих лет я жил одним желанием – отомстить. И что выходит сейчас? Я не могу отказаться от своей цели, несмотря на угрозы семье? Дьявол! Аленка приняла верное решение, подав бумаги на развод. Я причина ее бед. Все было хорошо, насколько это возможно, пока я вновь не появился в ее жизни.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю. Сам знаю ответ. Должен от нее услышать. Глупо. Взрослый мужик, который ждет, что маленькая семилетняя девочка будет нести ответственность за его решения.

– Ты должен найти Нику, пока не стало слишком поздно, – со слезами выдает дочь. Я еще не видел, чтобы она плакала. – Только так ты сможешь помочь себе! – Смотрит на меня, не отворачивается. В ее глазах столько боли, сочувствия и понимания. Весь спектр эмоций. Моя малышка выросла. Не первый раз подмечаю, но в голове так и не укладывается. – Хватит себя жалеть, ты должен начать думать!

Думать? Насмешила. Запертому в четырех стенах, мне только и остается, что копаться у себя в голове. Дочь слишком верит в меня. И все же… Мы действительно подобрались близко, настолько, что они похитили Егора, чтобы убрать меня с дороги. Два вопроса: откуда они столько знают о моей семье, и что такого знаю я, что стал для этих тварей опасным свидетелем.

– Дай листок, пожалуйста, – прошу у дочки. Протягивает. Рядом ложится, пятки кверху, внимательно наблюдает. – Помогай, сама меня на это уговорила.

За пару часов работы на листке две колонки. Дионеи знают, что у Аленки есть сын. Значит, либо они следили за ней все это время, либо следили за мной. С учетом того, что эти твари могут принимать человеческий облик, это может быть кто-то из знакомых. Тот, кто в курсе результатов расследования. Информатор в участке? Мельник? Почему нет? Красивая, молодая девушка. Интересно, как давно Афанасьев с ней знаком? Эта женщина изначально вызвала во мне интерес, да и кулон-бабочка. Я уверен, что видел его раньше. Логичный вариант, складный. Александра в курсе каждого шага, что позволяет им опережать нас на два. И все же что-то не сходится. Она сама настаивала на моей помощи. Для чего ей упрятывать меня обратно?

Второй вариант крысы нравится мне куда больше за упущением адекватности личностно-оценочной позиции. Новый ухажер моей жены. Странный тип, неприятный. Он вполне мог бы сойти за таинственного незнакомца, с которым контактировала Одинцова. Финансовое состояние позволяет купить фальшивую личность, да и мое возвращение в психбольницу играет только на руку. Организовать похищение Егора ему было бы проще простого. Но… Слишком хорошо для правды. Фактов нет. Ревность мешает. Аленка – безумно красивая женщина, заботливая, нежная. Ангел. Мужчины всегда обращали на нее внимание, и Вячеслав не исключение. Приходится признать, любой другой на его месте оказался бы в этом списке. Дочка улыбается, сама вычеркивает. Давно мы так с ней не сидели…

Впрочем… Вариантов много. Это мог быть кто угодно. Сами полицейские, молоденькая девчонка-секретарь или уборщица. С этим пусть Афанасьев разбирается, его работа. Факт остается: за нами наблюдали. Мы сами, вольно или невольно, выдавали всю информацию похитителям.

Со второй колонкой сложнее. Если я что и знаю, то не помню этого. Единственное, что не выходит из мыслей, – детская площадка в березовой роще. Делаю пометку. Но что это дает? Полицейские с собаками вдоль и поперек исследовали каждый угол. Ничего. Голова начинает раскалываться, без таблеток было лучше. Эти препараты мешают думать, блокируя болезненные воспоминания.

– Григорий Константинович, – зовет психиатр. Я и не заметил, когда он зашел. Бумагу прятать поздно, внимательно изучает. Сосредоточен, как и всегда. – Поделитесь, что это?

– Это для дела, – вздыхаю я. А вот и весь прогресс коту под хвост. Недоволен будет. – Здесь некоторые предположения. Мне нужно встретиться с Афанасьевым. Я понимаю, что после того, что я устроил, меня не выпустят, но мне действительно нужно с ним поговорить.

– Боюсь, это невозможно. Мы с вами уже обсуждали, игра в детектива не идет вам на пользу, как и следствию. Вы сами решили вернуться, никто не заставлял вас устраивать стрельбу в полицейском участке, разве не так? Почему сейчас вы изменили свое мнение?

– Павел Степанович, я не прошу, чтобы вы меня выпустили. Один звонок. – Мерзкое чувство вновь ощущать себя заключенным. И как я позволил опять запереть себя здесь? Вспомнил, Аленка с Егором. Об этом док и спрашивает. Ловко переменил тему. – Я здесь из-за жены, чтобы им ничего не угрожало. Но это действительно важно.

– Григорий, у нас с вами только наметился небольшой прогресс. Ваша жена приходит каждый день. За очень долгое время детские рисунки в этой комнате не от Люси, а от вашего нового маленького друга, Егора. Мне казалось, эти пару дней вы действительно были счастливы. Я ошибался? – пожимает плечами Павел Степанович. – Что поменялось сейчас? Дочь? Она убеждает вас в том, что вы обязаны продолжать поиски?

– Она хочет, чтобы я спас Нику, – признаюсь я. Дочка взгляд отвела, смотреть на меня не может. Неужели у меня настолько примитивная симптоматика, что док читает меня, как открытую книгу. – Вот же! Я сам этого хочу, так? Вы говорили, что Люська – лишь образ, который транслирует мои собственные мысли и переживания. – Док кивает. Полное опустошение. Я, как хорек в клетке, мечусь из стороны в сторону. Мне стоит самому определиться, во что я верю. – Я не хочу ее потерять.

– Потерять Люсю? – мягко спрашивает он. – Поэтому вы продолжаете сопротивляться лечению? Боитесь, что образ вашей девочки исчезнет? Вы, Алена Игоревна, Егор и призрак Люси не смогут сосуществовать совместно. Человек с вашим уровнем интеллекта не может этого не понимать.

Логично. Что, если док прав? Во сне вместо Ники была моя дочь. Я пытался ее спасти, но безуспешно. Она уже была мертва. Если предположить, что мой разум сам пытается убрать Люсю из подсознания, образно проецируя кошмары, то становится понятно желание вернуться к расследованию. Просто попытка реанимировать образ галчонка в голове, подкрепляя бредовыми идеями. Но меня действительно пытались убрать с дистанции, похищение мальчика и записка в руках жены тому подтверждение. Как и пустой гроб нашей малышки. Не понимаю. Не выходит понять! Как же я устал от всего этого!

– Григорий, давайте поступим так. Я передам записку следователю. Роман Михайлович – хороший детектив, он сам решит, полезна она для дела или нет. Но на этом мы с вами закроем тему расследования и помощи следствию. Сфокусируемся на том, чтобы вы смогли отпустить Люсю и жить дальше. Согласны?

– Да, согласен, – киваю я, протягивая сложенный вдвое листок. Не смотрит, в карман сунул. За долгих пять лет Павел Степанович чего только от меня не наслушался, еще одна писулька вряд ли чем удивит. Но не скрою, приятно. Не стал совать нос не в свое дело, хотя бы при мне. – Отдыхайте, Григорий Константинович, хорошего вам дня.

Поворачиваю голову на дочку, как только док выходит из палаты. Надулась, на кровать с ногами в самый угол забралась. Закрытая поза, защитная, я ее разочаровал. Снова.

– Предатель! – выдает малышка, взгляд ни разу не подняла.

Не хочу отвечать, слишком устал. От таблеток постоянно хочется спать. Глаза слипаются, мне нужно прилечь. Разговор с дочерью подождет до вечера. А пока тихий час. Больным положено.

Очередные кошмары. На этот раз все спутано, сумбурно. Нет четкой картинки. Разное время, образы, меняющиеся локации. Резкий звук вырывает из пучины неконтролируемого безумия. Не понял, почему разбито стекло? В палате погром, одежда раскидана, пол рваной бумагой усыпан и два перевернутых стула по разным углам.

– Люся, что ты наделала? – Перевожу взгляд на дочь. В середине палаты стоит, на меня зверьком смотрит. Щеки, как после мороза, раскраснелись, волосики растрепанные. С поличным поймана, на месте преступления. – Галчонок, зачем? Меня в изолятор запрут…

– Ты же хотел от меня избавиться. Я помогаю, – грозно отвечает она. Взгляд уверенный, кулачки сжаты. Не жалеет о том, что сделала. Только сейчас понимаю, откуда бумага. Ее альбом… Все рисунки за пять лет клочками раскиданы по комнате. Нет! К такому я не готов! Ведь берег каждую ее картинку, даты ставил, подписывал. Все уничтожено, до последнего рисунка.

– Глупышка моя маленькая. – Мне бы злиться, да не могу. У самого слезы на глазах. Ничего, отсижу в изоляторе, не впервой. Картинок она еще нарисует. Ничего страшного не случилось. Сам себе не верю. Предчувствие паршивое. – Я не хочу от тебя избавиться, это не так. И никогда не будет так.

– Неправда! Ты хочешь быть с мамой и Егором. Мне там места нет! – Отвернулась, губы кусает. Она всегда так делала, когда сказать не могла. Но сейчас собирается, ладошку на щетину небритую кладет. – Прости, папочка. Я сама помогу Нике. Заботься о маме и мальчишке этом… Ты им нужен. Прощай. Я тебя люблю.

Исчезает. А я, как идиот, на коленях стою, двинуться не могу. Это шутка, манипуляция, чтобы я начал действовать, или просто детские капризы? Она не может уйти… Не сейчас, не так! Мне нужна моя дочь!

– Люська… – Хриплый голос, чужой. Сам себя не узнаю.

Замок на дверях щелкнул, впуская дока в сопровождении санитара. Ожидаемо, как еще раньше не появились? После такого меня на неделю в изоляторе запрут, не иначе. Илья Викторович на пол заваливает, крепкий мужик, мускулистый, несмотря на свои пятьдесят с хвостиком лет, молодняку фору дать может. Пациенты его побаиваются. Лебезят. Но у меня с ним отношения с первого дня наладились, один из немногих, с кем в этом проклятом месте по-человечески поговорить можно. Док иглу в плечо втыкает, ненавижу. Транквилизаторы. Мощный коктейль, за минуту действует. Впрочем, плевать. Пусть делают, что хотят. Не сопротивляюсь. На полу разбитая кружка «Лучшему папочке», последний подарок от моей дочурки, когда она еще была жива. Им Люська в окно запустила. Я сразу не приметил.

– Григорий Константинович, что ж вы такой погром в палате устроили? Стекло разбили, сами пораниться могли, – качает головой док, на край кровати присаживается. – Так что же произошло, Григорий? Для чего это представление? Я думал, у нас с вами наметился прогресс.

Риторический вопрос. Препараты успели подействовать, ответить все равно ничего не смогу. Да и к чему?

– Гриша, Гриша… Вы здесь уже пять лет, но все возвращается к одному и тому же сценарию. Как только намечается улучшение, идет резкий спад. Вы не хотите выздороветь, не хотите вернуть свою жизнь. Мне действительно жаль. Смерть Люси была случайностью. Так не должно было быть. Досадная ошибка, стечение обстоятельств. Я пытался все это время вам помочь. Безрезультатно. Думаю, здесь необходимо настоящее чудо. Как считаете, Илья Викторович?

– Вам виднее, Павел Степанович, – отвечает санитар. – Отвести пациента в изолятор?

– Думаю, да, – кивает док – Восьмой изолятор.

– Там Тарченко, сегодня утром посадили, поднос с лекарствами в который раз переворачивает. Пятый свободный.

– Тарченко уже осознал глупость своего поступка, можете перевести его обратно в палату. Макарова в восьмой.

– Уверены?

– Несомненно, Илья Викторович. Для пациента будет удобнее, основная часть нашей с вами работы заключается в том, чтобы не навредить, – с непоколебимым видом отвечает психиатр. – До скорой встречи, Григорий. Уводите.

Глава 18

Неверные решения

Афанасьев нервно прошелся по моргу, снова посмотрел на труп тридцатилетнего мужчины с огнестрельным ранением головы. Водитель внедорожника. Не вышло у него с отпуском. К приезду Шурика с группой захвата трое суток уже был мертв. Выглядело все как самоубийство: бутылка водки на столе, прощальное письмо с несуразным бредом о неразделенной любви, не имеющим никакого отношения к похищению детей. И заряженное ружье с одним оставшимся патроном, крепко зажатое в руке. У судмедэкспертов сомнений не оставалось: порох на руках, траектория выстрела, записка. В любом другом случае никто бы не стал заводить дело. К тому же коллеги на работе подтвердили, что Борис Борисович Мартынов не так давно расстался с подругой и крайне переживал по этому поводу. Складно вышло, придраться не к чему. Но Роман Михайлович давно перестал верить в подобные совпадения. Важный свидетель, который видел загадочного приятеля Одинцовой, не мог просто взять и пустить себе пулю в лоб.

– Алина, нашла что-то? Следы психостимулирующих веществ или… Не знаю. Тебе виднее. Удиви меня, девочка. Ты не представляешь, как выручишь меня, – Афанасьев пристально смотрел на худощавую женщину лет сорока с ярко-розовыми волосами. – Ты лучший судмедэксперт. В долгу не останусь. Проси все, что захочешь, только дай мне хоть что-то.

– Чуть что, сразу Алина, – качнула головой женщина, со спины больше напоминающая неугомонного подростка в белом халате и скальпелем в руках. – Нет ничего. Причина смерти совпадает с отчетом с места преступления. В крови алкоголь, следов каких-либо препаратов не обнаружила, он даже анальгин за последнее время не пил. Не к чему придраться, Афанасьев, извиняй. Это самоубийство. Ничего другого сказать не могу.

– Да не бывает такого! Значит, его заставили, вынудили, угрожали. Не верю я в такие совпадения. Нутром чую, нечисто здесь.

– С этим тебе разбираться. – Она протянула ему заключение психолингвистической экспертизы. – В любом случае записка написана добровольно, не под диктовку. Давления на скончавшегося не оказывали. У меня тоже по нулям. Причин подозревать, что это было убийство, нет.

– Ясно, спасибо, – вздохнул Афанасьев, направляясь к выходу. – А по гробу Макаровой удалось что-то установить?

– Ром, я тебе отчет три дня назад на почту отправила. Ты чем занимаешься? – фыркнула Алина, стаскивая халат. – Следов разложения практически нет. Если тело и пробыло под землей, то от силы пару дней. На внутренней стенке гроба отпечатки Макарова. Других нет.

– Пять лет назад он уже вскрывал гроб. Девочку хоронили заново. Отпечатки могли остаться с того времени, – кивнул следователь. – Странно это все. Зачем кому-то понадобилось тело ребенка?

– Как показывает мой опыт, тело крадут, чтобы скрыть улики. В то время я здесь еще не работала, ничего по этому поводу сказать не могу. Ты уже говорил с судмедэкспертом, проводившим вскрытие?

– Нет, он погиб четыре года назад, авария. Не справился с управлением. Дьявол! Думаешь, он мог подменить результаты вскрытия?

– Думать твоя работа, Афанасьев, – улыбнулась судмедэксперт, накрасив губы ярко-розовой помадой. – Я говорю за мертвых, ты за живых. Но, как по мне, дело действительно сомнительное. Кто-то заметает следы и делает это филигранно. Здесь замешаны либо большие деньги, либо гениальный манипулятор с нечеловеческими способностями.

– Есть у меня один такой на примете, вот только у него алиби, – усмехнулся Роман Михайлович, намекая на Григория. – У меня к тебе еще один вопрос, он покажется немного странным. Ты осматривала гроб, как думаешь, его могли открыть изнутри?

– Изнутри? Ну и шуточки у тебя, Афанасьев, – усмехнулась Алина. – Мы сейчас о вампирах говорим? Мне уже запасаться осиновым колом? Так, все. Я побежала, мне выступать на конференции через полчаса. Если опоздаю, начальство меня сожрет.

– О дионеях, неважно, – покачал головой следак, понимая, насколько бредово прозвучали слова. – Иди уже, с меня коробка конфет.

– О дионеях, значит, – остановилась судмедэксперт, понимая, что он не шутит. – За пятнадцать лет практики нечисть мне еще не попадалась. Что касается гроба, изнутри его не открыть, конструкция не та. Ты представляешь сколько весит двухметровый слой земли? Человеку такое не под силу, тем более ребенку. Пускай и с нечеловеческими способностями. Ром, люди не встают из могил, да и бояться стоит живых, а не мертвых. Мы сами – самые страшные монстры, скрывающиеся под масками. За годы практики я на это сполна насмотрелась, думаю, как и ты. – Алина взглянула на часы, хватая коротенькую розовую курточку. – Блин, блин, блин! Говорю же, опаздываю. Я побежала. Отдашь ключи вахтерше!

Афанасьев устало защелкнул замок, спускаясь на первый этаж. Без Макарова дело встало. Собранные зацепки обрывались, не позволяя получить необходимую информацию. Застрелившийся водитель тому подтверждение, без него выйти на неуловимого соучастника Одинцовой возможности не представлялось. Даже патологоанатом, проводивший вскрытие Люси, мертв. На тот момент авария не вызывала подозрений, не справился с управлением. Такое бывает, только в России в год на дорогах погибают 16 000 человек. Но теперь, если сопоставить факты, смерть судмедэксперта уже не казалась столь однозначной. Если он скрыл улики, указывающие на похитителей, его могли убрать.

– Твою налево, Макаров. Твои безумные идеи сейчас бы пригодились, – пробормотал под нос Афанасьев, залезая в старенькую колымагу. В больницу ехать бессмысленно, Павел Степанович запретил посещение пациента. А после того, что этот псих устроил в участке, ни один суд не подпишет бумаги о необходимости свидания. Макаров не подозреваемый, законных оснований вторгаться в медицинское учреждение закрытого типа нет. Говорить с Аленой Игоревной так же бессмысленно, молчит. Не раз пробовал уже, за мальчонку своего боится. Можно понять. Патовая ситуация, у малышки не так много времени. – Хоть побег этому придурку устраивай… Приплыли…

Опять эти белые, обшитые кожей стены. Кажется, сознание начинает возвращаться. Я на полу, дует. Сквозняк. Так не должно быть. Обычно здесь тепло. Док верно подметил, восьмой изолятор мне куда привычней. За время лечения немало времени в нем провел. Неужели в другой определили? Да нет, он, родненький. Люська здесь картинку как-то выцарапала, солнышко и три человечка, держащихся за руки. Сразу на глаза попадается. Отчего же тогда так холодно? Пытаюсь подняться, тело команды не выполняет. Кукла тряпичная – и та лучше продержится.

– Очухался наконец, – доносится женский голос. Мельник. Какого лешего она здесь делает? – Кажется, тебя накачали. Подняться сможешь?

– Тебя вместе со мной решили запереть? Где накосячила? – усмехаюсь я. Язык заплетается, речь как у алкаша. – Как ты вообще в изолятор попала?

– Санитара подкупила, – раздается быстрый ответ. – Давай уже, поднимайся. У нас мало времени.

Что за бред она несет? Мало времени на что? Чертовы лекарства. Нужно собраться, голова совершенно не соображает. Только сейчас понимаю, откуда сквозняк. Дверь приоткрыта, из коридора тянет. Недальновидный санитар, стоило закрыть, при первом же обходе спалят.

– Афанасьев подослал? Что, без меня совсем не справляетесь?

Даже забавно. Приятно ощущать себя ценным игроком. И все же не понимаю, зачем она здесь. Я отдал листок бумаги с пометками Павлу Степановичу. Прошло от силы часов шесть-семь. Ночь на улице, передать он бы еще не успел, значит, причина в другом. А если я не ошибся, и информатор она? Пришла, чтобы убить?

– Ты в курсе, что кто-то сливает информацию? – спрашиваю в лоб. Проверка, посмотрим, как отреагирует. Не хотелось бы умереть в роли ничего не понимающей жертвы. – Информатор – ты?

– Ты совсем офигел, Макаров? Я для этого тебя вытаскиваю, по-твоему? – Глаза зеленые выпучила, красивая. Точно не она, удивление искреннее, как и злость. Прибить готова. Так. Стоп. Только сейчас доходит смысл фразы. Что она делает? Вытаскивает меня? Это побег… Глупость. Я не собираюсь бежать. – Одевайся, нам нужно уходить, пока не застукали.

Не шутит. Ботинки, куртка на полу. Подготовилась, на преступление пошла. Значит, все действительно паршиво. Хватит, не мое дело. Я обещал жене, доку… Я действительно хочу вернуть свою жизнь, это только все усугубит.

– Вам нужно искать на детской площадке. Там должен быть ответ. Саша, это все, что я знаю, больше ничем помочь не могу. Уходи. Ты и себе жизнь сейчас ломаешь, и мне. Хочешь работу потерять? Тебя из участка выпрут, когда узнают, погонов лишат. А меня здесь закроют до скончания века.

– Нет, если найдем племянницу начальства. Подполковник Кириллов прикроет, главное – результат. Они близки с братом, Ника ему как дочь. Не будь трусом, Макаров. Мы должны найти ребенка, счет идет на дни. Тебе не все равно, по глазам вижу, – не унимается она. Настырная. – Из-за мальчонки боишься?

– С чего ты решила? – Только бы на Аленку не переключилась, у этой брюнетки не пойми что в голове творится.

– За дуру меня не держи, ты это представление в участке устроил, чтобы сюда попасть. И – о чудо – мальчик нашелся на следующий день. – Смотрит пристально, знает, что права. – Плевать на похищенную девочку, о дочери своей подумай. Они забрали ее тело, может, поэтому она с тобой ходит? Ее душа не может обрести покой. Помочь ей не хочешь? Бонусом племянницу Кириллова спасем, и ты наконец сможешь отомстить. Обещаю, мешать не стану. Ничего не видела и не слышала. Согласен?

– Перед начальством выслужиться хочешь? – усмехаюсь я. Ей и самой плевать на эту бедную девочку. Тут другая причина. Какая – еще не разобрал. Но предложение заманчивое. Мельник права, я действительно хочу найти дочь, как и хочу отомстить. Уничтожить этих тварей, отнявших моего ребенка…

– Я напишу заявление в органы опеки на твою Алену, если не согласишься. Ребенка сутки не было дома, да и ее психологическое состояние оставляет желать лучшего. Ее лишат родительских прав, мальчика она потеряет. Легче стало принять решение?

– Не посмеешь… – рычу я. Если раньше сомневался, что хочу придушить ее, то теперь нет. Голыми руками готов в шею вцепиться.

– Считаю до трех. Раз… – неторопливо начинает она. К черту. Пустая угроза, не сделает. И все же ботинки я натянул. Манипуляция подействовала. Похоже, сам ищу себе оправдание. Мне нужна была веская причина, она мне ее дала, умная девочка. – Вот и славно. Идем, пока нас не застукали.

Восьмой изолятор последний на этаже, камера в холле направлена по косой. Если пройти вдоль стены пять метров, будут решетка и выход на лестницу. Код двери я знаю, давно выучил, но без карты не открыть.

– В кармане, – кивает Мельник. Карта санитара Клюева И.В. Я давно нащупал что-то прямоугольное в куртке, посмотреть времени не было. Илья Викторович ни за что бы не подкупился, верен профессии – почти двадцать лет проработал в этом заведении закрытого типа. Значит, стащили. Не хотелось бы подставлять, нормальный мужик. Но сейчас не до благородных намерений. Придется действовать с тем, что имеем. – С кодом сам справишься или помочь?

– Афанасьев в курсе, что мы творим? – спрашиваю я, как только первое препятствие остается позади.

– Нет, он бы нам обоим головы оторвал. С этого момента действуем вдвоем, облажаться у нас права нет, – пожимает плечами брюнетка. – Двигай давай. Нужно успеть до рассвета.

– И как тебе справку психиатр для работы выдал? – Эта Мельник – неординарная личность, со своими тараканами в голове. Но вопрос действительно интересный, я бы ей в руки пистолет не давал.

Вторая решетка, сворачиваем налево. Я давно продумывал план побега, знаю расположение камер, эвакуационные выходы. Пригодилось. И все же… Не уверен, что верно поступаю. В очередной раз подвожу свою жену, выбирая охоту на монстров вместо нее. В этот раз не простит. Я еще пожалею о том, что делаю. Жизнь ничему не учит.

– Через столовую, – кивает Мельник. Согласен. В четыре часа привозят хлеб, ворота будут открыты, сможем выйти незамеченными.

Двое санитаров. Болтают, по сторонам не смотрят. За угол прячемся, пережидаем, пока из поля зрения скроются. Двери в изолятор мы закрыли, подозрений вызвать не должно. До утреннего обхода никто не заметит, что я сбежал. Время есть.

– Стой. – Александра торопится, но я за руку хватаю, к стене затылком прижимаю. Вот же идиот. Цветочный запах дурманит, и я, как коршун над добычей, завис. Почему меня так влечет к этой женщине? Я люблю жену, это животная страсть. Не более. – Грузчики, ты чуть нас не выдала, – поясняю я, сам в десяти сантиметрах от губ застыл. Ей это тоже нравится, дыхание сбилось, румянец на щеках. Нездоровая личность, ее влечет к таким, как я. – Помнишь мое предложение?

– Макаров, руки убери, а то сломаю, – дерзит. Во что я ввязываюсь? – Может, уже пойдем, или предпочитаешь прямо здесь сексом заняться? Не спеши, подумай. Онанировать придется.

Палец в рот не клади. Сдаюсь, ладони вверх. Хищница, знает себе цену.

Столовая пустая, путь свободен. Камеры здесь только для пациентов, медперсонал не снимают, опасаться нечего. Грузчики вход еще не успели закрыть, удается выскользнуть незамеченными. Вот она. Свобода. Только на этот раз все не так. Слишком много дорогих мне людей подвожу, Аленку, Егора… В конце концов, девчонку эту глупую подставляю, дока, Афанасьева. Неправильно это. Но решение уже принято, дороги назад нет.

– Деньги есть? – спрашивает Мельник. Киваю. Кошелек в куртке, тысяч сорок из тех, что дала жена, еще остались. На первое время хватит. – Хорошо. Поймай машину. Снимешь номер в гостевом доме «ЖюльВерн», документы там не спрашивают, он в паре улиц от березовой рощи.

– Да, я знаю, – отвечаю. Откуда эта информация? Я не был там раньше. Не помню…

– Жди меня и не высовывайся. Приду, как только смогу.

Глава 19

Улика

Афанасьев задумчиво снял куртку, открыл дверь в кабинет. Раннее утро, шести нет. Он давно привык приходить на работу за пару часов до начала смены. Заваривал черный кофе, перебирал материалы дела, обкладываясь стопками бумаг. Один и тот же сценарий, в надежде найти упущенные зацепки. Коллеги подтягивались только к восьми часам, нередко опаздывая на пятнадцать-двадцать минут. И вот же неожиданность – взъерошенный Шурик уже на своем рабочем месте. Парнишка даже головы не поднял, раскладывая какие-то фотографии.

– Ты здесь ночевал? – качнул головой следователь, заваривая две чашки ароматного эспрессо. – Что-то удалось нарыть?

– Роман Михайлович, я как раз вас ждал. Вы просили собрать информацию о пропавших детях. Смотрите, Макаров был прав, здесь есть периодичность! Пять лет. Я взял за основу хорею эту, пришлось расширить поиск, но…

– Не тараторь, – прервал Афанасьев, пытаясь разобраться. – Давай по полочкам.

– Пятнадцать лет назад пропала Божена Денисова, возраст – семь лет. Город Ярославль. Девочку так и не нашли, у ее матери была хорея Гентингтона, она скончалась пару лет назад, отец женился во второй раз, есть ребенок. Живет там же. Десять лет назад – Анастасия Агафонова, того же возраста, Москва. Родители живы, бабка по отцовской линии тоже скончалась от этого заболевания. Пять лет назад пропала Люся Макарова и была еще одна девочка, Екатерина Котова, тоже семилетнего возраста, из Краснодара. Родители были здоровы, разбились год назад, точнее выяснить не удалось. Но отец сдавал тест на это заболевание. Ну и сейчас Кириллова и Тарасова.

– С Викой понятно, ребенок здоров, генетических заболеваний нет. Целью была Ника, но мы и так это уже выяснили. А вот с Екатериной Котовой уже интересней… Когда похитили девочку?

– За пару дней до дочери Макарова, – отчитался Шурик. – Другой регион, сами понимаете. Единой базы в России пока нет, да и делать запрос оснований не было. Вы не могли знать.

– Значит, Люся действительно была не одна… А знаешь, дочь Макарова сказала то же самое! Сам скоро в психушку загремлю. Дочь Макарова сказала! Призраки у нас говорят! Этому есть логическое объяснение, Григорий видел гораздо больше, чем думает. Тебе-то как так быстро удалось раздобыть информацию? – одобрительно кивнул Афанасьев, похлопав помощника по плечу. – Ну ты, Шурик, даешь, удивил так удивил. Молодец!

– Да у меня подруга – хакер, она помогла. В России изучением хореи Гентингтона занимается только один институт, все родители похищенных детей есть в базе, они сдавали анализы. Затем мы просто сопоставили фамилии по делам, установили степень родства. Я толком ничего не делал.

– Значит, ничего не делал? Эх, а я уж было думал выходной тебе дать, – усмехнулся Афанасьев, взяв распечатанные фотографии молодых девушек. – Так может, нам твою подругу вместо тебя на работу устроить? Как думаешь, пойдет к нам в участок работать? – Шурик поднял округлившиеся глаза на Романа Михайловича, с облегчением понимая, что начальник шутит. – А это что?

– Это программа такая специальная, Вася ее у америкосов стащила, ФБР. Ой, она меня убьет… – проболтался парень, сконфуженно втягивая голову в плечи. – Ну, в общем, она пропустила фотографии пропавших девочек через фильтры, так они должны выглядеть сейчас. Никого не напоминает? – Показывая портрет молодой особы с рыжими волосами, довольно хмыкнул подопечный. – Наша Одинцова.

– Похожа. Вот же… Значит, Олеся Одинцова может быть пропавшей пятнадцать лет назад Боженой Денисовой… Сейчас ей как раз должно быть двадцать два года. Макаров говорил, что они обращают детей, в чем-то он прав. Эта девушка не преступница, она жертва. Но, так или иначе, сейчас она помогает своему похитителю. Стокгольмский синдром. Другого объяснения у меня нет, если мифических тварей не учитывать, – задумчиво произнес Афанасьев, раскладывая фотографии на столе. – Значит, что мы имеем? У всех детей может быть генетическое заболевание. Мать Божены умерла от хореи Гентингтона, первая степень родства. У Насти бабка, вторая. Затем были Люся и Катя. Похитили вместе. Первая и вторая. Детей чередовали. У нас есть почерк. Лучше бы действительно были монстры.

– Почему?

– Потому что если в России орудует не стая сказочных чудовищ, значит, у нас под носом на протяжении пятнадцати лет скрывался серийный похититель. Пять пропавших девочек, одна из которых мертва, а вторая предположительно стала соучастницей. Вопрос в том, живы ли остальные…

– Что будем делать? – поинтересовался Шурик.

– Для начала нужно убедиться в том, что Одинцова и Денисова – один и тот же человек. Вызови отца, пусть приедет в Москву. Родители часто хранят ДНК своих детей: волосы, зубы. Нужно провести сравнительную экспертизу. Биоматериала Одинцовой у нас хватает, в общежитии остались ее вещи. Можно считать, нам повезло, – он задумчиво постучал костяшками пальцев по столу. – И еще: найди мне судью, который подпишет разрешение забрать Макарова из психушки. Он нам нужен здесь. Придется надавить на Кириллова, чтобы направил запрос.

– После того, что Григорий Константинович здесь устроил, подполковник не даст «добро».

– Даст, Ника – его племянница, он заинтересован в том, чтобы найти девочку. К тому же дело приобретает совсем другие черты. У нас орудует маньяк, а Макаров – важный свидетель, который знает слишком много, а вот помнит, к большому сожалению, мало. Психиатр его – тот еще… Не идет на компромисс. Упрямый, ничем не пробьешь, – вздохнул Афанасьев, доставая из кармана вибрирующий телефон. – Как говорится, вспомнишь… – Усмехнулся, глядя на высветившийся номер дока. – Доброе утро, Павел Степанович, у вас для меня что-то есть?

– Здравствуйте Роман Михайлович, боюсь, у меня плохие новости. Макаров пропал из больницы. Вам лучше приехать.

– Что? Хотите сказать, Макаров сбежал?

– Вчера вечером у пациента был нервный срыв, он разгромил палату, выбил окно. Мы поместили его в изолятор. Утром на обходе медсестра заметила, что его нет. Я уже сообщил в надлежащие органы, обещали прибыть в течение часа. Насколько я понимаю, вы приедете раньше?

– Разумеется, спасибо, что позвонили. Я уже выезжаю, – Афанасьев недовольно сбросил звонок, опускаясь на стул. – Думаю, ты все слышал? – Шурик молча кивнул. – Так, ладно. Я в психушку. Ну, Макаров… Он у меня точно допрыгается!

– Роман Михайлович, я с вами.

– Куда со мной? Ночь не спал. Круги под глазами, помятый весь. Пара часов у тебя есть, вздремнешь на диване. Считай, это приказ. Нам еще весь день работать, сонный ты мне ни к чему.

– Так точно, товарищ капитан, – кивнул парнишка, широко зевнув. Следователь по-отцовски усмехнулся, покидая кабинет.

Афанасьев припарковался возле психиатрической клиники, оглядывая белое здание советской постройки с трехметровым забором. В голове не укладывалось, зачем Григорию понадобилось сбегать из больницы. Он осознанно устроил стрельбу в полицейском участке после разговора с женой, чтобы попасть сюда. В этом сомнений не оставалось. Значит, что-то изменилось сейчас. А вот что именно, с этим еще предстоит разобраться. Макаров далеко не дурак, знал, чем рискует. Без причины не стал бы подставлять Алену Игоревну с сыном.

– Роман Михайлович, еще раз доброе утро, – кивнул Павел Степанович, подходя к машине. – Пойдемте внутрь, ваши коллеги еще не приехали.

– Да не очень-то и доброе, – вздохнул следователь, пожимая протянутую руку. – Объясните мне, как пациент психиатрической клиники смог сбежать? Здесь трехметровый забор, решетки, камеры, система пропусков. Разве что вертухаев на вышках с автоматами не хватает.

– Роман Михайлович, у нас же здесь не тюрьма, а пациенты не заключенные, – все так же спокойно ответил психиатр. – Но признаю, для меня это не меньшая загадка. Ранее таких инцидентов в наших стенах не случалось. В силу своего опыта позволю предположить, мозг Макарова работает не так, как у большинства людей. Он наблюдателен, подмечает детали, способен просчитывать на несколько ходов вперед. Ко всему прочему, он легко находит подход к людям и способен манипулировать ими. Простыми, общепринятыми словами, этот человек – гений. Опасное сочетание, учитывая его заболевание.

– С ваших слов, Павел Степанович, Макаров – сам сатана, – усмехнулся Афанасьев. – Давайте ближе к делу, у меня мало времени. Мне нужно видео со всех камер наблюдения.

– Зря вы так, Григорий уникален. Я искренне уважаю его и сочувствую его потере. Такие люди, как он, всегда оставляют след в истории, а вот каким он будет, зависит от многих причин, – по-философски ответил доктор, жестом приглашая войти. – Я уже распорядился, чтобы вам скопировали материалы на флешку. Но боюсь, это не поможет, Макарова на них нет. Не знаю, каким образом, но пациенту удалось остаться незамеченным, как и обойти цифровую защиту.

Афанасьев молча покачал головой, направляясь в изолятор. Говорить не хотелось. За время следствия он, к собственному удивлению, привязался к незаурядному психу с диссоциативной манерой поведения. Побег из больницы ставил под сомнение непричастность Макарова к похищению детей. Если он смог сбежать, не засветившись ни на одной из камер, то, возможно, делал это и раньше, возвращаясь в больницу к моменту обхода. Григорий знал слишком много, вел по следу со стопроцентным попаданием. Место преступления, водосток, потайная стена в кафе и так вовремя спасенный ребенок. Следователь сам не раз говорил, что если бы не алиби, то Макаров был бы главным подозреваемым. К тому же Ника Кириллова – вылитая Люся… Складно выходит, как по маслу. Все это время он мог водить их по ложному следу, прикрываясь бредом о чудовищах. И все же… Интуиция подсказывала другое.

– Восьмой. Прошу сюда, – пригласил доктор. – За время лечения Григорий провел здесь достаточно много времени. Дебоши в столовой, бунты пациентов, срыв групповой терапии. У меня было предположение, что он нарочно устраивает все это, чтобы оставаться наедине со своей галлюцинацией. Должно быть, он требовал к себе большего внимания, чем я мог позволить. У нас только в одном из отделений тридцать таких красавцев. Государственная медицина, кадров не хватает. Я не заметил, что с пациентом происходит что-то неладное, но, как я уже говорил прежде, Григорий – хороший манипулятор, возможно, я и сам попался на его удочку. Как и вы, Роман Михайлович. Это действительно сложно признать. Я пытался предупредить вас с самого начала, но вы не хотели слушать.

– Считайте, что сейчас хочу, – хмуро ответил Афанасьев. С доктором общение не заладилось с первого визита в клинику. Слишком мудреный, высокомерный, чопорный. Но не признать очевидного факты не позволяли. Он действительно поверил Григорию и сейчас, стоя в комнате с белыми стенами, искал то, что бы могло оправдать побег. – С внутренней стороны двери изолятор невозможно открыть. Ни ручки, ни замка. Обивка не сорвана. Без посторонней помощи Макаров не мог выйти из изолятора. С чего вы решили, что пациент сбежал? Его могли похитить.

– Роман Михайлович, я ни разу не упомянул о побеге. Григория Константиновича нет в больнице. Каким образом это произошло, разбираться не в нашей компетенции. Моя работа заключается в том, чтобы помочь найти причинно-следственную связь определенного поступка или действия. Но пока вы не найдете господина Макарова, я ничем не смогу помочь, – без единой эмоции ответил психиатр. Следователь нервно скрежетнул зубами, отворачиваясь.

– У вас на каждом этаже установлены цифровые замки. На сервере сохраняются данные, чьей именно картой и в какое время открывали двери? – поинтересовался он, рассматривая выцарапанный на стене рисунок.

– Да, разумеется. Наш санитар, Клюев Илья Викторович. Он работает в клинике практически двадцать лет. Ответственный, добропорядочный, всегда выполнял свою работу без нареканий. Вчера была его смена, сегодня выходной. Старшая медсестра пыталась до него дозвониться, но безуспешно.

– Клюев… Откуда мне знакома его фамилия? Санитар, который в момент похищения находился в спорт-баре, в паре кварталов от березовой рощи. Это уже интересно… – Капитан выдохнул, стараясь сохранять спокойствие. – Мне нужно осмотреть комнату и личные вещи Макарова.

– Разумеется, пойдемте, я вас провожу, – кивнул Павел Степанович, приглашая следовать за ним.

Афанасьев зашел в палату, задумчиво взглянув на двух молоденьких медсестер, согласившихся выступить в роли понятых. Небольшая комната с двумя кроватями. Тумбочка, стол, заклеенное скотчем окно. Убирались недавно. Док предупреждал, что накануне Макаров устроил погром, но сейчас все по полочкам, ни крошки на полу. Окунев знатно гоняет свой персонал, пресекая любую халатность. В конкретном случае это сыграло в минус: ничего, что бы указывало на причину побега или хоть какую-то связь с детьми. Предметы личной гигиены, одежда, книги, сканворды и фотоальбом – обычный набор любого пациента.

– Что здесь происходит? Почему гражданские в палате? – В дверях показались двое молодых парней в форме. Следователь молча достал ксиву, пресекая дальнейшие вопросы. – Товарищ капитан, простите, мы по вызову. Не знали, что…

– Долго же вы по вызову едете, – перебил следователь. – Сбежавший пациент проходит по делу о похищении детей важным свидетелем. Расследование о его исчезновении буду вести я. Вопросы?

– Никак нет, товарищ капитан.

– Хорошо, пока не приехали мои ребята, поможете здесь. Соберите данные медицинского персонала ночной смены. Кто где был и чем занимался по часам. Все понятно? – спросил Афанасьев. Ребята молча кивнули, переглянувшись между собой. – Тогда какого лешего застыли, как истуканы, выполнять.

На глаза попалась неплотно закрытая решетка вентиляции. Макаров утверждал, что его дочь спрятала сломанную шкатулку точно за такой же решеткой. Так и вышло. Но если он говорил о себе? Единственное место в палате, куда не полезут санитары, контролирующие каждый шаг.

– Павел Степанович, не подсобите? – попросил он. Док помог передвинуть кровать, подставляя тумбочку. – Здесь что-то есть, – посветив фонариком, произнес Роман, откручивая руками едва держащиеся болты. – Едрить твою налево, Макаров… Что же ты натворил…

– Вы что-то нашли, Роман Михайлович? – поинтересовался доктор. Афанасьев молча достал фарфоровую куклу с разбитой головой, не веря своим глазам. – Это игрушка одной из девочек? Что это значит?

– То, что мы нашли улику, – односложно ответил следователь, набирая номер Шурика. – Объявляй Макарова в розыск. Есть причины полагать, что он наш главный подозреваемый.

Глава 20

«жюльверн»

Мельник была права, номер в отеле «ЖюльВерн» удалось снять без проблем. Документы никто не требовал, спросили только имя. Представился Иваном Васильевичем Буншей, а молоденькая девчонка на ресепшене даже не улыбнулась. Фамилию дважды спрашивала, все никак записать не могла.

Всего в гостевом доме было восемь комнат, заняты только две. Днем гостей не должно быть много. Мне играет на руку, лишние глаза ни к чему. Это место не для семейных пар, туристов или студентов. Сюда приходят за другим. Как следствие, вытекающая конфиденциальность, не хотят выставлять напоказ факт супружеских измен. У каждого свои пороки. Человеческая природа не идеальна, мы все так или иначе потакаем слабостям. Съеденный торт после двенадцати, ложь начальству, чтобы уйти с работы пораньше или устроить выходной. Даже в детстве мы притворяемся больными, чтобы прогулять нелюбимый урок. Глупо осуждать, это есть в каждом из нас. Но, сказать по правде, сам никогда не понимал неверные пары. Для чего они продолжают играть в счастливую семью, раз за разом причиняя боль дорогим людям? Садизм с элементами мазохизма. Я бы никогда не поступил так со своей женой. Отсюда вопрос, какого черта я делал здесь раньше?..

Однозначно я прежде уже бывал здесь. Знакомый холл, лестница, картина на стене. Я знаю, куда идти. Шестой номер. Сам попросил на стойке ресепшена именно его. От лекарств еще не отпустило, сложно сопоставлять мысли. Голова гудит… Бред. Я не мог. Или?.. Логику не отключить. Стараюсь сам себе найти объяснения, пока не выходит. Большая круглая кровать, ванна-чаша посреди комнаты, шест, барная стойка и душевая кабинка с туалетом. И как все это уместилось в двадцать квадратов?

Оправдаться не выходит. Если я с кем-то и встречался здесь, это была женщина. Я не помню определенный отрезок времени, но сомневаюсь, что в подобном месте мог вести переговоры с частным сыщиком или выпивать с коллегой по работе. Абсурд. Я накосячил перед Аленкой еще до того, как выкопал тело дочери. Вот же идиот! Хорошо, что хоть Люся меня таким не видит, в глаза бы ей посмотреть не смог…

Нужно вспомнить. Необходимо. Кириллов встречался с женщиной перед похищением дочери. Выходит, как и я… Это может быть связано. Каким-то образом я вышел на этих тварей, возможно, именно она стала зацепкой. Голова… Дикая боль, в висках стучит. Давай, чертов изменщик, думай!

Вечер. Да, это точно был вечер. Темно. На улице жарко. Слишком жарко, но бросает в холод. Руки ледяные, даже сейчас пробирает. Шестой номер. За дверью журчит вода. Не уверен, что хочу заходить, или мне сейчас так кажется. Воспоминания путаются с реальностью, не получается разобраться в ощущениях. Открываю. Приглушенный свет. Свечи… На кровати бутылка с вином, фрукты. Я подготовился или она? Ключа в руках нет, дверь была открыта. Здесь гость я…

Девушка сидит возле ванны, руку в воду опустила. Темные волосы, еще влажные… Стройная, молодая. Красивая спина, осанка, руки тонкие. На плече шрам. Она практически голая, кроме полотенца, ничего нет. Нетрудно понять, для чего я здесь. «Мила». Да, ее зовут Мила… Сам произношу имя, мы знакомы. Голос словно не мой. Я раздражен, злюсь. Но почему? «Ты все же пришел», – смеется она. Пронзительный смех, неестественный. Она играет со мной, а я, как глупый мальчишка, ведусь на эту игру…

Мозги кипят. Картинка начинает растворяться. Нет. Стоп. Я так и не увидел ее лица. Мне нужно узнать, кто эта женщина! Перед глазами темнеет. Тошнит, ноги ватные. Нужно взять себя в руки. Не хватало прямо здесь свалиться! Кажется, слишком поздно. Я уже на полу.

Сам не знаю, сколько пролежал в таком положении. Нужно подниматься. На бровях кровь, лоб разбил. Знатно шмякнулся. О край ванны – едва не убился. Нужно обработать рану и поесть. Черт побери, как же я хочу есть! В мини-баре, кроме алкоголя, ничего нет. На заказной еде долго не продержусь, денег не хватит, гостевой дом не из дешевых. Что ж, на бутербродах в институте выживали, придется вспомнить студенческие годы.

В голове Аленка всплыла. Совсем девочка, голубоглазая блондинка. Красивая до безумия, и я влюбился с первого взгляда. Весь поток завидовал, не понимал – с ее-то данными могла выбрать любого мажора. В Москве таких хватает. А она, глупая, полюбила бедного студента без гроша в кармане. У общаковской плиты каждый день стояла, не капризничала. Супчики, котлеты, каши. Спасла дурака от гастрита. Вытянул золотой билет, сам не верил, как мне так повезти могло. Я был счастлив, а вот была ли счастлива она? Она все для меня делала, пылинки сдувала. Всегда сытый, выглаженный, постиранный. Да и с сексом проблем никогда не было. Как я мог не ценить? Мало того, что семью не уберег, дочь не спас. Так еще и предал? Животные так не поступают. Сволочь последняя! Да и сейчас. Что я творю сейчас? Обещал, что с ее сынишкой ничего не случится, и подставил. Мальчонка первый под удар попадет.

Мельник сказала ждать ее, не выходить. В чем-то она права, риск, но я так не могу. Я должен поговорить с женой, должен убедить уехать из города. Сдаст, плевать. Верно поступит. В этот раз я не имею права их подвести.

Ноги сами несут в родной двор. Не обрадуется моему визиту. Афанасьев, должно быть, уже сообщил, что я сбежал. Точно сообщил. Патрульная машина у подъезда. Меня ждут. Следователь хорош, знает, что к жене пойду. Не думал, что к беглым психам в нашей стране столь пристальное внимание. Забавно даже, преступников так не ищут.

Женщина с коляской к подъезду направляется. Раньше ее здесь не видел, значит, новенькая, меня не знает. Поможет полицейских обойти. Меня ждут одного, на молодую пару, гуляющую с ребенком, внимания не обратят.

– Добрый день, – приветливо улыбаюсь, практически вплотную подхожу. Не пугается, решила, что живу здесь. Соседи редко знают друг друга в лицо. – Отличная погода сегодня. У нас с женой, когда дочка маленькая была, засыпала только на улице. Ни в какую дома уложить не могли. А ваш как?

– Добрый, мой тоже засыпает только на улице, замучилась уже, – качает головой.

– Давайте помогу, – практически не оставляя шансов, я перехватываю коляску, как только к пандусу подошли. Не сопротивляется. Заезд крутой, сэкономила управляющая компания. Аленка плакалась, тяжело было поднимать коляску, мы даже жалобу писали. Но, как видим, за столько лет ничего не изменилось, разве что ржавчина в виде элемента декора появилась.

– Спасибо большое, – улыбается. – Муж на работе, одной тяжело. Вы мне очень помогли.

– Всегда пожалуйста, – подмигиваю. Знала бы она, что это мне помощь нужна была от полиции прикрыться, ни за что бы не согласилась. – Хорошего вам дня.

Вызываю ей лифт, сам на лестничную площадку иду. Дальше лучше по одному, не стоит ей знать, на каком этаже выхожу. Высоко подниматься, пятнадцатый этаж. Раньше редко такие пешие восхождения устраивал. Зря, сейчас запыхался.

– Гриша. – Жена открывает дверь. Удивлена, расстроена. Глаза красные, опять плакала. – Заходи… Чай будешь?

– Нет, прости. – Останавливаю ее в прихожей, за руки беру. Дрожит. – У меня мало времени… Выслушай меня, хорошо?

– Зачем ты сбежал из больницы? – еле слышно произносит она. Не может говорить, слишком больно. – Павел Степанович говорил, что года будет достаточно, что ты сможешь выйти здоровым человеком… Почему, Гриша? Все было хорошо…

– Ален, я должен был так поступить. – Касаюсь ее щеки, мокрая. Слезы катятся. Не хочу видеть ее слез, не могу. – Я должен спасти Нику. Я пытался, честно пытался. Не выходит. Прости. Я не могу позволить, чтобы с этим ребенком случилось то же самое, что и с нашей дочерью.

– А как же мы? Ты мне обещал. – Каждое слово с трудом выдавливает. – Есть же полицейские, это их работа. Почему опять ты?

– Тебе с сыном нужно уехать. На какое-то время, лучше всего за границу. – Теперь говорить сложно уже мне. Еще не раз пожалею о своих словах. – Вячеслав тебя любит, как и Егора. Съездите в отпуск, отдохните. Он не откажет.

– Значит, теперь ты хочешь, чтобы мы были с Вячеславом?! Какой же ты придурок, Макаров! Зачем ты вообще появился в моей жизни! – Толкает в грудь. Злится, кулаками бьет. Комар и тот сильнее, это просто истерика. Обнимаю так, что шевельнуться не может. Успокаивается, жмется, у самой губы дрожат. – Мы расстались со Славой, я попросила его уйти.

– Из-за меня? – Глупый вопрос. Она каждый день ко мне в больницу приходила, мы даже планы начали строить. С опаской, поверхностные, и все же… Я подвел в очередной раз. – Он вернется, если ты попросишь.

– Я его не люблю. Ты совсем дурак? – Доверчиво, по-детски поднимает голубые глаза на меня. А я смотреть на нее не могу, стыдно до жути! – Я думала, что мы сможем… Что попробуем… Я…

– Алена. – Не хочу, чтобы она продолжала мучить себя. Бедная моя девочка, она не заслужила всего этого кошмара. – Я тебе изменил. Пять лет назад, до того, как пропала наша дочь. – Жена замерла, дышит прерывисто, глаза в пол. Не знает, что ответить. Извинения здесь не помогут. Да и к чему? Сам себя простить не смогу. – Вы должны уехать. Пожалуйста, Алена. Сделай это ради Егора. Прошу тебя.

– Хорошо, мы уедем. – Слезы вытерла, отстранилась, маска безразличия на красивом лице. Прежде я такого не видел. За эти годы ей пришлось научиться примерять различные образы: быть сильной женщиной, любить нелюбимых, врать окружающим о том, что все хорошо. Даже казаться счастливой ради сынишки, несмотря на пожирающую дыру в глубине души. – Роман Михайлович приезжал. У них появились какие-то улики. Тебя ищут не как сбежавшего из психиатрической больницы пациента, а как подозреваемого. Думаю, ты должен об этом знать.

– Аленка, я этого не делал, – мотаю головой. Ерунда выходит. Афанасьев совсем с катушек слетел, какие могут быть улики?

– Гриша, все очень серьезно. – Волнуется. Не представляю, что она пережила, когда следак к ней с такими вопросами пришел. – Тебе лучше вернуться в больницу. Найдем деньги на адвоката, в любом случае мы не чужие люди. То, что ты прячешься, все только усугубит.

– Он сказал, какие улики? – Это важно. Необходимо трезво оценить ситуацию. Возможно, Аленка права, мне стоит вернуться.

– Кукла фарфоровая с разбитой головой. Он показывал, спрашивал, видела ли я ее раньше. Гриш, она была в твоей палате, за вентиляционной решеткой, как и игрушка Люси. Они думают, что это ты.

– А ты? Ты так думаешь? – Смотрю ей в глаза, а она взгляд отводит. Не знает, что сказать. Любой бы засомневался. Но только не она. Не моя Аленка. Мне важно услышать от нее, что даже после всего, что я натворил, она мне верит. Глупо. Сам все разрушил, чего я жду?

– Откуда эта кукла там? – Хороший вопрос. Молчу. Меня хочет кто-то подставить и делает это филигранно. Доказательств нет, мне нечего противопоставить в свою защиту. Как и у нее нет причин слепо полагаться на слова психа. – Человек, которого я когда-то полюбила, тот, кто был лучшим папой на свете, заботливым мужем, никогда бы не совершил такое. Когда ты решил все бросить ради нас с Егором, мне показалось что этот человек все еще живет в тебе. Но сейчас… Я не уверена, что знаю тебя. Не знаю, кем ты стал.

– Ты права. Я сам не знаю, кто я теперь и осталось ли хоть что-то от прошлого меня. Прости.

Пять лет слишком долгий срок. Я стал для нее чужим. Мы оба хотели вернуть то, что потеряно навсегда. Пора уходить. Не хочу больше причинять ей боль, она и без того настрадалась за эти годы. Как бы ни было тяжело, я должен их отпустить, так будет правильно.

– Уезжайте с Егором из города. Когда все закончится, вы сможете вернуться домой. Тебе с сыном ничего не будет угрожать. Даю слово.

Молчит, губы закусила. Вот она, точка невозврата. Казалось, что все еще можно вернуть. Возможно, так и было бы, останься я в психушке. Прошлое осталось бы в прошлом, она не узнала бы об измене, да я бы и сам не знал. Док обещал выписать через годик, поженились бы во второй раз, я бы Егорку усыновил. Аленке всегда шел белый цвет, и я хотел бы вновь увидеть ее в свадебном платье. Мы бы смогли отстроить все заново, собрать по кирпичику. У нас мог быть этот шанс, а я все испортил. Сейчас пути назад нет. Об одном только жалею, зря вновь появился в ее жизни. Аленка смогла смириться, научилась жить дальше, замуж собиралась. А теперь? Должна вновь перечеркнуть привычный быт, ехать неизвестно куда, бояться за жизнь ребенка. Невозможно вечно тянуть одного человека из трясины, затянет обоих. Так и случилось, из-за моего эгоизма она застряла в этом болоте, и я точно не тот, кто сможет протянуть руку помощи. Впрочем, как и Вячеслав. Если бы он действительно их любил, то не отказался бы так просто, столкнувшись с первыми трудностями.

– Возьми. – Ключи от квартиры протягивает. – Нас с сыном все равно не будет. На всякий случай, если пойти будет некуда. Это и твой дом, ты всегда можешь сюда вернуться.

– Прости за все. – Целую ее в лоб. Чувствую слезы. Мужики не плачут. Как глупо. Стереотип. Она не увидит. Ухожу. Должен уйти. Эти твари не оставили мне выбора, я вынужден идти до конца. Аленке с Егором в этой истории нет места, слишком опасно, а я не имею права рисковать самым дорогим, что еще осталось в моей никчемной жизни.

Глава 21

Дежавю

Как же хочется есть. Живот от голода сводит. Хорошо, что по дороге в пару мест заскочил. Кухни здесь нет, придется довольствоваться бутербродами. Желудок спасибо не скажет, зато Люська бы оценила. Любимая еда – пицца и бутерброды с колбасой и сыром. Я и не осознавал, как сильно привык, что она всегда рядом. Мне ее не хватает, бессмысленно отрицать.

Нужно брать себя в руки. Со всем этим безумием пора заканчивать. Меня кто-то хочет подставить. Глупо было сбегать из психушки, своими руками отдал все козыри. Теперь мое алиби под сомнением: если смог уйти один раз, то вполне мог делать это и раньше. Афанасьев подумает именно так и будет прав. Если бы речь шла не обо мне, сам бы так решил. Еще и эта кукла. Откуда она взялась?

Александра… Эта чертовка была в больнице, помогла сбежать, отправила меня именно в этот отель. Она вполне могла подложить игрушку. И наши выводы с галчонком – эта женщина была первой на роль крота. Вопрос, для чего? Я не думал, что в планы дионей входят игры со своей добычей, но Одинцова и эта брюнетка в номере – я не пытаюсь оправдать свою измену, но выглядит странно. Слишком много совпадений. Хорошо бы убедиться, Мельник – человек или нет? Только как? Кино навязывает стереотипы, вампиры, оборотни боятся серебра, но здесь не съемочная площадка. И все же стоит проверить, цепочка с крестиком на мне. В любом случае, если эта женщина – дионея, это можно использовать. Играть на опережение. Ей что-то от меня нужно, почему бы не использовать в своих целях?

С другой стороны, есть и альтернативная теория. Даже думать о таком не хочу. Но… Объективности ради. Аленка сказала, что не знает меня сейчас, но знаю ли я себя? Я не помню, что произошло на самом деле. Пять лет назад я нашел дочь, принес ее тело… Изменял жене. Этот отель, побег из психушки. Игрушка в вентиляционной решетке. Поиски. Я шел по следу, по необъяснимым причинам угадывая все шаги. Что, если все гораздо проще? У меня бывают провалы в памяти, теряется время. Да и поставленный диагноз… Как ни страшно все это признавать, следователь изначально был прав. Я идеально подхожу на роль главного подозреваемого. Что, если я сам виноват в смерти дочери? Что, если я сам похитил детей и все это время вел следствие в неверном направлении? Тогда где сейчас Ника и как мне достучаться до своего разума, чтобы успеть найти ребенка живым?

Мельник вырывает меня из мыслей. К вечеру объявилась. Не сказал бы, что сильно рад ее видеть, но в этой комнате она смотрится весьма органично. Я ее ждал, сюрприз приготовил, набор юного натуралиста-охотника за нечистью. Чеснок, серебряная цепочка и бутылка со святой водой. Хорошо, церковная лавка на соседней улице обосновалась. Рядом храм возводят, все никак не достроят, пожертвований не хватает.

– Голодная? – Беру инициативу в свои руки. Бутерброд с секретным ингредиентом, покрытым толстым ломтиком колбасы и сыра. Не отказывается, пристально смотрит. Решила, что отравить хочу?

– Макаров! Прибить тебя мало! Ты туда сколько чеснока вбухал? – морщится, носом смешно пошмыгивает. Глаза заслезились. Не походит на монстра, скорее на человека, которому подсунули что-то совершенно несъедобное. И с чего я решил, что знаю, как должны реагировать чудовища?

– Запей, легче станет. – Кидаю бутылку со святой водой. Не стесняется, половину за пару глотков выхлебала. Не сработал метод. Остается серебро… – Цепочку не подашь?

– Подам. – Глаза сощурила, пристально смотрит. Догадалась. – Надеюсь, на этом проверки закончились, или ты еще осиновый кол для меня приготовил? – Демонстративно подает крестик. Убедила. – С тобой не соскучишься! Тебя в розыск объявили. В палате фарфоровая кукла с разбитой головой. Та, что была у Ники в момент похищения. Не объяснишь, как она могла туда попасть?

– Как думаешь сама? – занимая оборонительную позу, выдаю я. Киношные проверки она прошла с блеском. Любопытно, как будет выкручиваться сейчас.

– Тебя пытаются подставить, другого объяснения у меня нет, – пожимает плечами Мельник. – Это должен быть близкий человек, тот, кто тебя хорошо знает и имеет доступ в психушку. Предположения есть?

– Скорее теория. – Рискую. Если она действительно следователь, то после того, что я сейчас собираюсь сказать, выйду я отсюда в наручниках. – Это сделал я.

– Листочек с ручкой дать? Признание напишешь, – ерничает, легкомысленно относится.

– Пять лет назад я встречался с девушкой. Изменял жене в этой самой комнате. Вспомнил, как только зашел сюда. Вполне вероятно, что Люсю похитил я сам. Может, хотел уйти от жены и забрать ребенка или… Не знаю. Есть множество причин. Каждый пятый ребенок в России похищается одним из родителей. Что-то пошло не так, Люся погибла. Трагическое стечение обстоятельств, несчастный случай. Когда я нашел ее тело, мой мозг не смог принять правду, создав более-менее приемлемую картину, что моего ребенка убили чудовища. Простыми словами, я свихнулся.

От каждого произнесенного слова становится страшнее. Все действительно могло быть так, логичное развитие событий. Александра молчит, смотрит на меня пристально. Не понимаю ее реакции, как и своей. Нужно продолжать.

– В больнице у меня часто случались провалы памяти, терялось время. Мы без особых проблем смогли выйти за стены госпиталя. Я мог это делать и раньше, создавая себе алиби. Не думаю, что я целенаправленно хотел похитить чужого ребенка, возможно, меня тянуло в те места, где мы проводили время с Люсей. Я скучал по дочери. Ника походит на мою девочку, тот же типаж, возраст. Это могло послужить триггером. Вика изначально не представляла для меня ценности, поэтому я оставил ее и так же легко смог найти за потайной стеной. У малышки были еда и вода, если бы пожарные грамотно выполняли свою работу, то смогли бы найти ее намного раньше. Все сходится, исключая безумные идеи и заговоры. Тут нет ни призраков, ни монстров. Условно говоря, я сам стал этим монстром, не осознавая этого. Понимаешь? Это как тумблер, переключающий между собой две личности. Одна при этом не помнит, что делала вторая. Но какие-то фрагменты мозг продуцирует в памяти. Именно поэтому я смог найти детскую площадку, знал, что кукла разбита. Все это время вел вас по следу.

– Хочешь сказать, что у тебя диссоциативное расстройство личности? Мне казалось, тебе поставили другой диагноз. Не сходится.

– Психиатрия – не точная наука. Если показать одного и того же пациента двум психиатрам, они могут назначить совершенно разные лекарства, ни одно из которых не окажется эффективным. Диагноз будет третьим. Симптоматика многих заболеваний схожа, а четких критериев и лабораторных исследований в этой области нет, – аргументирую я. Она слишком спокойна, а должна рвать и метать. Я только что признался в убийстве по неосторожности и похищении детей. На ее месте Афанасьев давно бы вызвал ОМОН и ждал бы их с приставленным к моей голове пистолетом. Александра даже не дернулась, смотрит на меня с усмешкой. Не понимаю, черт возьми! Что с этой женщиной не так? – Арестовать меня не хочешь?

– Ты дурак, Макаров, а не псих, – после долгой паузы выдает она. – Ты не делал всего этого. Но, стоит заметить, история неплохая. В заключение остается только приговор самому себе вынести. Когда ты говорил о монстрах, то нравился мне намного больше.

Смеется. Почему? Решила, что я несу чушь? Складная теория, сам в нее поверить готов. Даже женщина, которая прожила со мной столько лет, не смогла сказать, что я не совершал этого. Откуда знать этой девице? Она понятия не имеет, кто я такой.

Так, стоп! Смех… Ее смех. Я уже слышал его раньше. Девушка, которая ждала меня в этом номере, брюнетка, как и Мельник. Тот же тип фигуры, комплекция… Пытаюсь вспомнить. Шестой номер, незнакомка, сидящая спиной и… Кулон! Точно! Тот самый кулон-бабочка на краю ванны. Именно поэтому я не мог отвести от него взгляд все это время. Я узнал его при нашей первой встрече в больнице, только не мог вспомнить. Теперь все встает на места. Пазл сложился. И как бы это глупо ни звучало, она сама поспособствовала этому, отправив меня в гостиницу.

– Сними кофту, – требую я. Последняя деталь. Мне нужно убедиться в том, что я прав. Лица незнакомки в номере я не видел. Ошибка будет стоить дорого.

– Спятил? – глаза выпучила. Не ожидала. – Или на тебя так шест повлиял?

– Сними кофту, пожалуйста, – повторяю. Странная просьба. Она не марионетка, чтобы играть по моим правилам. Но… Слишком много совпадений. Я готов рискнуть, даже если для этого придется силой стащить водолазку с помощницы следователя. Пусть пишет заявление. Справка из психушки развязывает руки. – У тебя шрам на плече, так? – В точку попал. Занервничала, поза зажатая, руки скрестила. Хочет уйти. – Саша, не усложняй, – выход перекрываю. Не отпущу. – Или мне лучше называть тебя Мила?

– Катись к черту, Макаров, – оттолкнуть пытается. – Уйди с дороги!

– Прости. Я хотел по-хорошему. – Прижимаю к стене, вырывается. Сам от себя не ожидал, но выбора не оставила. Видел бы меня сейчас док, за маньяка бы принял…

Сильная, оба на пол скатываемся. По печени локтем дала, чертовски больно. Позорище, с девчонкой справится не могу. Еще в психушке думал, что спортом занимаюсь, выходит, так, баловался… Получается обездвижить. Лицом в пол, руку за спину заламываю. Болевой прием, еще в детстве пацаны дворовые научили. Никогда не думал, что к женщине применю. Но тут ей стоит отдать должное – еще немного, и исход был бы другим, она достойный соперник. Запыхался, дыхание выровнять не могу.

– Успокойся, ничего я тебе не сделаю, если… – замолкаю. Кофту задрал. Застарелый, зигзагообразный шрам на правом плече. Точно такой же, как был у Милы. Я был прав, эта девушка не та, за кого себя выдает. – Ты… Это была ты! Пять лет назад, до того, как похитили мою дочь, я был здесь с тобой. Именно поэтому ты отправила меня в этот отель. Хотела, чтобы вспомнил? Но зачем?

– Что ж, это помогло, – поворачивается ко мне лицом. Улыбается. Какого дьявола она улыбается? Это она… Все это происходит из-за нее!

– Ты похитила Люсю, я прав? Ты одна из них. – Голос дрожит, в шепот переходит. Все это нереально. Как такое вообще может быть? Не выходит понять, мозги закипают.

– Да, это сделала я. – Вот и признание. Говорит спокойно, в глаза смотрит. Это не блеф. Как бы сильно я ни хотел ошибиться, это действительно она. – Вопрос в том, Макаров, что ты будешь делать дальше? Хочешь сдаться, рассказать Афанасьеву еще одну безумную теорию? Давай. Только не забывай, ты главный подозреваемый. В твоей палате найдена кукла, и все улики укажут на тебя. Как думаешь, капитан станет слушать тебя после всего этого? Пять лет назад не стал. Он просто запер тебя в психушке, в этот раз сделает то же самое. Ты уже никогда не выйдешь на свободу.

Она права. Во всем. У меня нет ни единого доказательства, только домыслы, да и те любой дурак опровергнуть сможет. Надеяться на ее признание смысла нет, следак поверит своей сотруднице, а не психу, в чьей палате основная улика. Безвыходное положение. Впрочем, мне плевать. Я уже получил то, о чем мечтал. Нашел похитителя своей дочери.

– Я не сдам тебя, мне это ни к чему. Ты не уйдешь отсюда живой, – без единой эмоции произношу я. Эта девушка отняла у меня всех, кого я любил, разрушила нашу семью, забрала ребенка. Она виновата, что моей девочки больше нет!

Сам не понимаю, как нож оказывается в руках. Господи помилуй! Неужели я действительно готов убить эту тварь? Я думал об этом каждый божий день. Представлял, как вершу суд. Возмездие, расплата… Все, чем я жил эти пять лет, в моих руках. Лучший подарок. Я должен радоваться, ликовать. Но… Я ничего не чувствую. Внутри пустота.

– Давай, сделай то, что хочешь. Люсю похитила я, – провоцирует. Не верит, что пойду до конца? Мне нечего терять. Даже если я сяду на пожизненный, буду счастлив, что наконец выполнил свой отцовский долг. Или… Дело в другом? Она жаждет смерти? – Чего ты ждешь, Макаров, твоя дочь мертва из-за меня.

Голова не соображает, и двух мыслей связать не получается. Колотит, как при температуре. Озноб, жар. Тремор в руках. Сердце, еще мгновение, и встанет. Неужели убийцы испытывают те же эмоции?

Секундное сомнение. Не уследил, как нож из рук выпал. Глупо, никудышный из меня маньяк. «Папа», – в голове голос галчонка. Оборачиваюсь. Ее тут нет. Люся исчезла еще в больнице. Ушла, потому что я струсил. Но сейчас я здесь. Эта тварь отняла у меня самое дорогое! Она должна умереть! Я должен! Голыми руками задушу…

– Ты не убийца, Макаров, – смеется в лицо.

Ошибается. Как же она ошибается. Человеческую слабость за спасение приняла. Пальцы обхватывают шею. Изо всех сил пытаюсь сжать. Дурацкий кулон-бабочка перед глазами, не могу отвести от него взгляд. Дежавю. Все это уже было раньше. Но не так, не здесь. Бред! Грудную клетку сковало, вдохнуть не получается. Ну же, соберись! Слабак, тряпка! Трус! Не выходит. Сил нет. Руки, как две ненужные веревки, на пол падают. Слезаю с чертовки, рядом ложусь. Вот он, тот самый шанс, о котором я грезил столько времени. Еще каких-то пара минут, и все! А что я? Я не смог. Не смог отомстить за свою малышку! Какой я отец после этого?

– Ты не убийца, – повторяет Мельник, в этот раз спокойно. Голову ко мне на плечо кладет. – Я не подставляла тебя, Макаров. И понятия не имею, как эта кукла оказалась в твоей палате. Я здесь, чтобы помочь. Единственный твой шанс выйти чистым из всего этого – найти ребенка. И хочешь ты этого или нет, нам придется работать вместе.

– Почему я должен тебе верить? Я не собираюсь играть в ваши игры.

– У тебя выбора нет. Ты хочешь получить ответы, они у меня есть. Я твой единственный шанс спасти девчонку.

– Тебе-то это зачем? – спрашиваю я. Голос хриплый, если бы не знал чей, не понял. Забавно даже.

– Чтобы остановить его, – пожимает плечами она. Пристально на меня смотрит, глаза не отводит. Искренне говорит. – Отца. Папу, как его называют все девочки.

– Ты одна из них. Дионея, так?

– Называй, как хочешь. – Поднимается, кофту поправляет. – Мне действительно жаль. Люся не должна была погибнуть. Это вышло случайно. Так не должно было случиться.

– А как должно? Ты забрала семилетнюю девочку из семьи! – Останавливаюсь. Пытаюсь взять себя в руки. Эта женщина права, у меня слишком много вопросов, а она единственная, кто сейчас может дать ответ. Придется играть по правилам, которых я не знаю. Эта хорошенькая брюнетка сама может быть жертвой. Таким же похищенным ребенком, только намного раньше, чем моя дочь. – Знаешь, где Ника?

– Нет, но если мы найдем отца, найдем и девочку, – отвечает она, разминая шею. На коже следы пальцев. Нелогично, ведь именно она похитила Люсю. Но сейчас мне ее жаль.

– Не будь дураком, Макаров, – улыбается, заметив мой взгляд. – Я уже мертва, ты бы не смог меня убить. Пойдем. У нас мало времени.

Глава 22

Утопленница

Афанасьев заварил две чашки кофе, поставил одну перед седовласым мужчиной с осунувшимся лицом. Отец пропавшей пятнадцать лет назад девочки, громко отхлебнул пару глотков, дрожащими руками подвинул к себе фотографию Одинцовой.

– Вы считаете, эта девочка может быть моей дочерью? – с замиранием сердца спросил Денисов, поднимая взгляд на следователя. – Столько лет прошло… Жены давно уже нет в живых. А вы говорите, что моя доченька, Божена, жива?

– Юрий Анатольевич, мы не можем быть в этом уверены, – осторожно ответил Афанасьев. На сковороде Шурика поджарить готов. Умеет молодой помощник грамотно преподносить информацию! Сам дьявол позавидует! Надежда может быть спасением, вот только не через пятнадцать лет пустых ожиданий. Этот худощавый мужичок давно принял, что его ребенка нет в живых, прошел все стадии утраты. И что делают они? Возвращают настрадавшегося родителя в тот самый кошмар на основании какой-то американской программки фотографий? – Для этого нам и нужна ДНК вашей дочери. Может быть, у вас сохранились молочные зубы или прядь волос Божены. Расческа или…

– Красивая, рыженькая, на мать свою походит, – не обращая внимания, произнес отец, пальцем очерчивая контур лица на фото. – Родинка на шее… У Божены была точно такая же. Это точно моя девочка.

– Юрий Анатольевич, я понимаю, как вам сейчас тяжело, но давайте не будем забегать вперед. Без экспертизы мы не можем утверждать, что эта девушка имеет хоть какое-то отношение к вашей дочери. Вы привезли материал для экспертизы?

– Да, здесь ее первые срезанные волосики. – Мужчина протянул конверт. – Где она? Я хочу ее увидеть. Я все понимаю, прошло много времени, она даже не вспомнит меня…

– Все не так просто. Эта девушка сейчас находится в розыске.

– Мне сказали, что вы нашли ее. Я не понимаю. Она здесь или… Объясните мне, где моя дочь!

– Юрий Анатольевич, я еще раз повторюсь, мы не можем с уверенностью говорить, что девушка на фотографии и Божена – один и тот же человек. Для этого нам необходимо провести экспертизу, – без толку повторил Афанасьев, указывая на фотографию подозреваемой. – Эту девушку зовут Олеся Одинцова. Было установлено, что личность подозреваемой фальшивая. – Он выдохнул, понимая, что сболтнул лишнее. Еще и на Шурика грешил, сам бы для начала научился держать язык за зубами – Вы должны понять…

– Вы сказали подозреваемой? – перебил Денисов. – Вы в чем-то подозреваете мою дочь? Это она жертва, ее забрали, держали, непонятно где, столько лет. И вы смеете говорить, что в чем-то подозреваете мою девочку? Да как у вас язык поворачивается!

– Нам известно, что Олеся Одинцова причастна к делу о похищении двух девочек. Ника и Вика, должно быть, вы слышали о них в новостях, – с сочувствием ответил следователь.

– Вы хотите сказать, что мой ребенок стал преступником? Быть такого не может! Божена и мухи не обидела бы. Она очень искренняя, чистая девочка. Она бы никогда не стала помогать похитителю, я уверен в этом! Моя девочка… – Мужчина за грудь схватился, побледнел, дыхание поверхностное, холодный пот на лбу. – Божена не могла…

– Юрий Анатольевич, вам нехорошо? – Афанасьев торопливо открыл окно в кабинете, укладывая перенервничавшего папашу на диван. – Шурик, «Скорую» вызывай, у нас здесь сердечный приступ.

Фельдшеры успели вовремя, забрали Денисова в больницу. Если бы у отца Божены в сумке не оказалось таблеток нитроглицерина с аспирином, все могло закончиться куда плачевнее. Заранее стоит предупреждать о проблемах с сердцем, поможет избежать нежелательных последствий. Афанасьев вздохнул, запечатывая конверт с волосами девочки в пакет для улик. Не стоило говорить, что Одинцова в розыске. Едва на тот свет невиновного человека не отправил. У него за плечами и без того немало неспасенных жизней, не хотелось бы становиться еще и причиной смертей.

– Звонили из больницы, с Юрием Анатольевичем все нормально. За ним понаблюдают пару дней, затем выпишут. – В дверном проеме показался силуэт Шурика. – Роман Михайлович, вы в порядке? Домой бы сходили, отдохнули…

– В порядке я, – пробубнил начальник, опуская взгляд в бумаги. – Некогда отдыхать, работать нужно.

– Товарищ капитан, позвольте спросить? – непривычно обратился подопечный. – Вы же из-за Макарова себя накручиваете? Найдем мы его, никуда не денется. Патрульные возле дома Алены Игоревны стоят, в роще березовой, у больницы. Объявится.

– Макаров, Макаров, – задумчиво произнес Афанасьев. – Найти-то найдем, не в этом дело. Не вяжется. Кукла еще эта в палате… Он слишком умен, чтобы так сильно облажаться. Хотел бы спрятать, мы бы не нашли.

– Думаете, его подставляют?

– Не знаю, Шурик, – он вздохнул, посмотрев на конверт с волосами девочки. – Еще и эти дети пропавшие. Сколько Макарову было, когда пропала Денисова? 20 лет. Молодой слишком. Выходит, он с Аленкой связался из-за болезни? Ерунда. Жену он любит, не сомневаюсь.

– По статистике, первые преступления совершаются как раз в этом возрасте. Да и если невиновен, зачем бежать?

– Первые преступления – это грабежи, драки, подглядывание за девчонками в душе. Изнасилование, убийство, в конце концов. Похищение сложнее, много переменных. Особенно если речь о детях. Здесь нужно готовиться, должно быть место содержания, возможность следить за жертвой. Двадцатилетнему студенту из общаги, даже с IQ под двести, сложно провернуть такое, не оставив улик, – покачал головой следователь, переводя взгляд на открывшуюся дверь. Молоденькая девушка с кудрявыми волосами, отдала честь, проходя в кабинет. – Что-то удалось найти?

– Товарищ капитан, отпечатки Макарова прогнали по базе. Пальчики всплыли в одном из старых дел, – ответила она, игриво улыбнувшись сидящему за столом Шурику. – Закрыто пять лет назад.

– Что за дело? – ухмыльнулся следователь, заметив, как парнишка краской залился.

– Утопленница, молодая девушка, возраст – двадцать – двадцать три года, точнее установить не удалось, как и личность. Тело долгое время оставалось в воде. Уголовное дело не заводили за отсутствием состава преступления. Следствие пришло к выводу, что это несчастный случай, – отчиталась сотрудница.

– А пальчики Макарова?

– Был найден неполный отпечаток пальца на резинке чулка с внутренней стороны. Дело вел Сизов, я распечатала документы, остальные материалы в архиве. – Девушка передала папку Шурику, намеренно поправляя волосы. – Я могу идти, товарищ капитан?

– Да, свободна. Спасибо, – кивнул следователь, дожидаясь пока молодая сотрудница покинет кабинет. – И что это сейчас было?

– Вы про что, Роман Михайлович?

– Дурачком мне тут не прикидывайся! Чтобы больше не видел ваши шуры-муры. Все личные отношения в нерабочее время. Это понятно? – строго посмотрел Афанасьев. Шурик голову в плечи втянул, понимая, что влип. Новенькая сотрудница с кудрявой копной волос с первого дня глазки строит. Дочка судьи, на стажировке здесь. Понравилась, только смелости набрался, в кафе хотел пригласить – начальство застукало. Не потерпит бардака в участке. Придется смириться.

– Так точно, товарищ капитан, – пробубнил он, шмыгнув носом от обиды.

– Ты поаккуратнее с ней. Отец ее узнает, за нужные ниточки подергает – со службы вылетишь. Я прикрыть не смогу. – Роман поднялся, сгребая куртку со спинки стула. – Съезжу к бывшей жене Макарова, по дороге документы из архива заберу. Ты к Сизову. Поспрашивай о деле поделикатнее, не дави. Меня он точно куда подальше пошлет.

Афанасьев остановился возле дома Алены Игоревны, открывая коробку с уликами. Неработающий телефон, сумочка, кошелек. Золотая цепочка с кулоном. Точно не ограбление, забрали бы все. Одежда целая, синяков, ссадин обнаружено не было. Нападение и попытку изнасилования можно исключить. Осень, скользко – могла упасть в воду, выбраться не получилось. Неудивительно, что Сизов пришел к выводу, что это был несчастный случай, возможно, он сам бы так решил, имея одни и те же данные. Сейчас странным кажется. Дату смерти указали лишь приблизительно, плюс минус два дня, как погибла Люся. Личность так и не установили – фоторобот по новостям крутили, никто не откликнулся. Да и отпечаток Макарова покоя не дает. По заключению судмедэкспертов, в легких жертвы была вода, то есть чулок – не орудие убийства. Хоть где-то Григорий не подозреваемый. Но он точно знал эту девушку, возможно, состоял с ней в интимных отношениях. Роман нутром чуял, что эти два дела связаны, интуиция подводила редко, значит, нужно копать глубже.

Он вышел из машины, окинул взглядом многоэтажный дом. Беспокоить в очередной раз Макарову совершенно не хотелось. Совесть грызла. Эта женщина и без того натерпелась. Пять лет назад он подвел их семью. Не нашел ребенка, мужа в психушку упрятал. До суда Алена ходила, просила за Григория, а Афанасьев отказывал. Считал, что ему нужна психиатрическая помощь. Может, и не ошибался ввиду того, как события развернулись. И все же не по себе.

– Опять вы? – Алена открыла дверь. Глаза уставшие. – Что вам еще нужно?

– Алена Игоревна, добрый вечер. Есть разговор, позволите войти? – Макарова нервно мотнула головой, приглашая пройти на кухню. – Простите за очередной визит.

– Чай будете? – не дала договорить она, зажигая конфорку. Мужчина молча кивнул, прекрасно понимая, что от его ответа мало что зависело. – Егор играет в соседней комнате, не хочу, чтобы он нас слышал.

– Я понимаю, – кивнул следователь, заметив собранные сумки возле спальной комнаты. – Вы куда-то уезжаете?

– Мы… – растерялась Алена, вынужденно кивнув. – Да. Мы с Егором хотели навестить мою сестру в Белоруссии. Она давно нас приглашала, все никак не выходило.

– Григорий едет с вами? – в лоб задал вопрос капитан. А в ответ увидел в глазах женщины раздирающую боль, разочарование и обиду. – Простите, я должен был задать этот вопрос. Он был здесь, так?

– Нет, – соврала она, не зная, зачем прикрывает бывшего мужа. Алена, обессилев, опустилась на стул, глядя в глаза Афанасьеву. – Он этого не делал. Гриша мог быть плохим мужем, мог совершать ошибки, но он бы никогда не причинил вред ребенку. Ни своему, ни чужому.

– Я вам верю, – он взял ее за руку. – Алена Игоревна, я понимаю, что сейчас вы мне врете, чтобы защитить бывшего мужа. Так вы делаете только хуже. Я действительно хочу помочь Григорию. На мой взгляд, его пытаются грамотно подставить. Своим побегом он только усугубил ситуацию. Если вы действительно хотите помочь, то должны все рассказать. Буду с вами откровенен, если Макаров виновен, он сядет. Но я даю вам слово: если нет, я сделаю все, чтобы докопаться до истины.

– Он приходил, – ответила нерешительно, опустив глаза в пол. – Просил, чтобы мы с Егором уехали из города на какое-то время… Не хотел ставить нас под удар.

– Григорий хотел поехать с вами? – уточнил следователь. Алена мотнула головой. – Почему он беспокоится о вашей безопасности? Это связано с тем, что Егор пропал с детской площадки? Я спрашиваю не для протокола, без прямой необходимости этот разговор останется между нами.

Женщина молча поднялась, доставая из стопки документов клочок бумаги.

– Когда похитили Егора, мне подкинули эту записку, – протянув листок, сказала она.

– «Это не ваша игра, господин Макаров. У каждой пешки свое место. Займите свою клетку, мальчик займет свою», – вслух прочитал Афанасьев. – Это почерк Ники Кирилловой. Значит, на момент похищения Егора девочка была жива. Алена, вы должны были отдать ее нам. Это важная улика.

– Должна? – она усмехнулась, явно на грани истерики. – Мой сын сейчас дома только потому, что я не сделала этого! Не смейте обвинять меня в том, что я выбрала свою семью, а не чужого ребенка! Вы не имеете никакого права.

– Простите, я не хотел вас обидеть, – мягко произнес Роман. – Выходит, что Григория заставили вернуться в госпиталь. Он говорил, почему сбежал? Может, ему кто-то помог? Любая информация пригодится.

– Нет, – немного успокоилась Макарова. – Он сказал, что должен спасти девочку и не допустит, чтобы с ней случилось то же самое, что и с нашей дочерью. Обещал, что мы сможем вернуться, когда весь этот кошмар закончится. Гриша не отступится, он пойдет до конца, несмотря ни на что. Наверное, поэтому он поставил точку…

– Поставил точку? Что вы имеете в виду?

– Он хотел, чтобы мы уехали вместе с Вячеславом. Я сказала, что мы расстались, думала, что мы еще сможем быть вместе, дадим друг другу шанс. Вот же дура… – Алена до крови закусила губы, стараясь собраться с мыслями. – Пять лет назад у него был роман с другой женщиной. Он признался, когда был здесь в последний раз.

Следователь достал распечатанный снимок утопленницы, показал Макаровой:

– Вам знакома эта девушка? Посмотрите внимательно. Снимок реконструирован с помощью компьютера, может отличаться в деталях. – Афанасьев дотронулся до ее плеча, стараясь немного поддержать. – Это очень важно.

– Красивая. Кто она? – дрожащим голосом спросила Алена Игоревна, словно не понимая, хочет ли знать ответ.

– Это мы и пытаемся установить. Эта девушка погибла пять лет назад. Григорий должен быть с ней знаком, – он ответил дипломатично, не желая упоминать всех подробностей.

– Хотите на него повесить еще одно нераскрытое дело? Да что с вами не так? – Алена подняла на него полные слез глаза, требуя ответа.

– Вашего мужа… Бывшего мужа никто не подозревает. Смерть этой девушки наступила от несчастного случая. На одежде погибшей обнаружены отпечатки пальцев, принадлежащие Макарову.

– На одежде?

– Внутренняя сторона чулка, – вынужденно признал Афанасьев.

– Вот оно что, – с болью усмехнулась Алена, отдавая снимок. – Выходит, это он с ней, так? Хватит. Меня это больше не касается. Я не знаю, кто эта девушка, и не видела ее раньше. Спросите у Гриши, когда найдете. Простите, мне нужно собираться, вечером у нас самолет. Вам пора.

– Я должен забрать записку, – понимающе кивнул Роман. Она безразлично махнула рукой, пряча слезы. – Алена Игоревна, простите, такая у меня работа… Я оставлю снимок девушки. Если что-то вспомните или Григорий выйдет с вами на связь, мой номер у вас есть. Хорошего вам пути.

Глава 23

Телефон

Моросящий дождь, ветер. Неприятная погода. Старенькая куртка едва спасает. И как эта брюнетка в легком пальтишке не мерзнет? Вопросов слишком много, так ни на один и не ответила. Всю дорогу молчим. Куда она меня ведет? Ловушка? Почему я вообще поверил ей? Вспомнил. Выбора не было. Сейчас она мой единственный шанс найти ребенка и наконец узнать правду.

– Может, уже объяснишь? – не выдерживаю я, когда заходим в гаражный кооператив. – Прикончить меня здесь решила?

– Сам сейчас все поймешь, – усмехается она. Слишком самоуверенная тварь. – Расслабься, Макаров, я не кусаюсь. Ты мне нужен не меньше, чем я тебе. Можешь считать, что мы теперь друзья. – Как у нее язык поворачивается? Жалею, что начатое в отеле не закончил. Прибить прямо здесь готов. – Да ладно тебе, это просто шутка, улыбнись. Мы уже пришли.

Подходит к одному из гаражей: синяя дверь, краска почти облупилась. С краю номер 13. Знакомое место, ключ должен быть справа, за водостоком. Так и есть, не раздумывая, достает. Я точно уже бывал здесь раньше. Это мой гараж. Купил, когда пропала Люся. Аленка не знала. Что я еще скрывал от жены? Нет, дело в другом. Я приобрел это помещение, чтобы не беспокоить ее. Она дни напролет ревела, спать не могла, еще и я со своими бумажками покоя не давал. Перенес все свои наработки сюда.

Дверь не опечатана, значит, следствие не выяснило, что у меня была недвижимость. Зря, здесь могло быть что-то важное. Я не скрывал, выходит, не помнил. Внутри все в пыли. Заваленный бумагами стол, коробки. Доска с красной ниткой, зарисовки, фотографии. Здесь никого не было пять лет. Откуда Мельник знает об этом месте? И почему, если действительно хотела помочь, не привела Афанасьева? Соображает она неплохо, придумала бы оправдание удачной находке.

Стоит осмотреться, и причина становится ясна. На доске, как из киношных детективов, ее фотография. Я изначально понял, что эта женщина замешана в похищении моего ребенка. Тогда почему не сдал? Не было доказательств? Интрижка с ней уже давала повод для расследования. Тогда почему? Защищал ее? Любил? Она сексуальная, привлекательная девушка. Возможно, дионеи вырабатывают химическое вещество, воздействующее на поясную извилину коры головного мозга, что вызывает влечение. Признаю, меня и сейчас тянет к этой женщине, но, кроме животной страсти, я ничего другого к ней не ощущаю.

– Зачем ты привела меня сюда? Ты знаешь, где девочка, просто отведи меня к ней. К черту все эти игры!

– Так не пойдет, Макаров. Если ты хочешь получить ответы, придется вернуться в самое начало, – улыбается она. К двери подошла. Что еще задумала? – Развлекайся, грошик. Все не может быть просто.

Вот же дьявол! Выходит, дверь за собой захлопнула. Не могу открыть. Как же так! Глупо попался! И какой лешего, «грошик»?! Чтоб ее!

Осматриваюсь. Пара пятнадцатилитровых бутылок с водой, вентиляция приточная, да и гаражный кооператив действующий, если начать барабанить в двери, кто-нибудь услышит. При необходимости пятнадцать-двадцать дней продержаться можно. Стоит выдохнуть, вряд ли она решила запереть меня здесь надолго. Жаль, Люськи нет рядом, от одного ее вида становится спокойнее. Забавно выходит, я действительно считал, что мне необходимо выздороветь, перестать общаться с призраками. Сейчас, когда ее нет, я только и могу думать, чтобы галчонок вернулась.

Нужно брать себя в руки. Мельник не зря привела меня сюда. Пять лет назад я действительно нашел дочь. Наработки должны были остаться.

В коробках пользы мало, все кинуто в кучу. Вырезки из газет о пропавших детях, многие из которых, так или иначе, нашлись. Списки знакомых, дочкины друзья. Одноклассники. Информация не систематизирована. Обычно я так не делаю. Ненужный мусор. Самое важное на столе, доска больше для наглядной картинки, чтобы не упустить деталей.

Объявление о пропаже ребенка, Екатерина Котова, Краснодар. Почему я выделил это дело? Слишком большой радиус. Не сходится. Или нет. Я не мог повесить на доску пустую картинку. Ну же, думай, идиот! Похитили за пару дней до Люси. Один возраст, тот же сценарий. Шла из школы домой. Дочь сказала, что была не одна… Возможно, их держали вместе. Вопрос в том, что случилось с этой девочкой? И были ли другие? Сколько их там?

– Дочка, как ты сейчас бы мне пригодилась… Ну же галчонок, хватит дуться. Я здесь только ради тебя. – В пустоту говорю. Не появляется. Сам себе психа напоминаю, а раньше так не казалось. Немудрено, что никто ни единому моему слову не поверил.

Нужно искать дальше.

Я выделил все основные детали, составил поминутный путь дочери от школы. Самое вероятное место – березовая роща. По версии следствия, Люся была похищена возле школы. Я сомневался, сейчас убеждаюсь, что был прав. Отправной точкой всегда была детская площадка, в прошлый раз я начал именно с нее, верно мы с галчонком подметили. Если Павел Степанович отдал записку Афанасьеву, полиция кишит именно там.

Смотрю дальше. Подробная карта подземных туннелей и ветвей коммуникаций, проложенная под всей Москвой и ближайшим Подмосковьем. Я встречался с диггером. Увлечение на грани закона, исследование технологических подземных сооружений. Эти люди готовы пролезть в любую неизвестную дыру, зачастую находя заброшенные маршруты, которые использовали еще во времена Российской империи. По всей видимости, один из них помогал мне с поиском. Сейчас бы такой человек пригодился, жаль, имени нет. Придется работать с тем, что имеем. Несколько направлений отмечены крестами. Нужно проверять все. Много времени потеряем…

Удивляет другое, нет ни одного упоминания о дионеях. Когда я впервые заговорил об их существовании? Фотография Александры, или точнее сказать Милы, висит под знаком вопроса. Как мне ее теперь называть? Неважно. Не о том думаю. Сейчас это не относится к сути. Почему вопрос? В чем я был не уверен? В том, что эта женщина – человек, или в том, что она причастна к похищению?

Неизвестных становится еще больше. Я должен собрать картину. Отель послужил триггером, позволяя воспоминаниям частично вырваться наружу. В этом самом месте я провел немало времени. Что-то должно помочь. Какая-то деталь, фотография или вещь. Но что именно?

В одном из ящиков простенький телефон. Разряжен, неудивительно, столько лет прошло. Хорошо, что провод на месте. Для чего я его купил? Чтобы жена не застукала? Паршивое чувство. Не все ошибки можно исправить. За свою я отдал слишком дорогую цену. Потерял дочь. И стоило ли все это того? Нет. Ответ очевиден, вот только понимание приходит слишком поздно.

– Люся, – зову еще раз. Она должна прийти. Знобит, в дрожь бросает. В гараже температура немногим выше, чем на улице. Глупость, куртка теплая, да и обогреватель включил, как зашел. Трясет не от этого. Человеческая природа такова, мы всегда ищем рациональное объяснение. Здесь все гораздо проще. Я отвык быть один. Тишина пугает, заставляет остаться наедине со своими мыслями. Для нормального человека обыденная ситуация, ничего особенного. Для психа, постоянно слышавшего голос дочери, видевшего ее голубые глазенки, – настоящий кошмар. – Галчонок, ты мне очень нужна. Я идиот, полный идиот. Прости дурака…

Не появляется.

Смартфон завибрировал, значит, включился. Карта памяти почти пустая, несколько снимков. Долго загружаются. Так… Подождите. Это не мой телефон! На фотографиях я вместе с дочерью и женой на детской площадке. Захожу в книгу контактов, там всего два номера. Один до всего этого безумия принадлежал мне, второй неизвестный. Если удастся заполучить симку, можно попробовать позвонить. Эта уже бесполезна, операторы блокируют номер после полугода простоя. Эх! Сейчас ресурсов Афанасьева не хватает, могли бы пробить, на кого зарегистрирован. Работать вместе было бы продуктивнее. А так этот аппарат не больше, чем кусок пластика. Злюсь, ничего нового. Я и без того разобрался, что Мельник следила за нами, затем похитила Люську. Должно быть, это ее игрушка. Но какого черта она делает у меня?

Голова раскалывается. Кровь носом пошла. Воспоминания? Да, они самые. Парк? Нет. Ботанический сад МГУ. Я был здесь пару-тройку раз с семьей. Но сейчас передо мной Александра, вернее, Мила. Голубое платье, волосы завиты, каблуки. Это свидание? Непривычно видеть ее в таком образе. Аленку копирует. Ей это не свойственно, совершенно другой стиль. Иду рядом, дистанцию держу. Она улыбается, смеется. Флирт.

«Может, мороженое?» – спрашивает. Нет, не хочу. Раздражен.

«Зачем мы здесь?»

«Да брось, Макаров, жалко девушку мороженым угостить? Для тебя старалась. Волосы уложила, каблуки эти идиотские. Мог бы быть и повежливее!» – отвечает. А вот эта колкость в ее духе. Узнаю помощницу следователя.

«Мила, зачем ты меня позвала? Мы уже все обсудили, ты меня неправильно поняла», – закипаю. Я всегда спокойно относился к женщинам, голоса не повышал. Сней иначе, выводит из равновесия.

«Уйди от жены. Давай уедем. Так для всех будет лучше», – нервничает, по сторонам озирается. Боится, что за ней следят? Возможно. С ней точно что-то происходит. Почему я не обращаю на это внимания?

«Да что с тобой не так? Ты молодая, привлекательная девушка. Ну вот объясни, на кой черт я тебе сдался?» – на эмоциях выдаю я, хочу поскорее отделаться от надоедливой особы. Это явно не первый наш подобный разговор.

«Ты пожалеешь, если сейчас откажешь», – опускает глаза в пол. И кто так угрожает? Но в тот самый момент воспринимаю все именно так.

«Я больше не поведусь на твои провокации. После того, что ты устроила в отеле, я вообще не собирался приходить! Так не должно быть, понимаешь? У меня семья! Я люблю свою жену, дочь и не хочу потерять их из-за одной глупой ошибки! Прости».

«Грошик, я тебя люблю, – выдает. Не ожидал, растерян. Прежде она не произносила таких слов. – Сама знаю, что не должна была в тебя влюбляться. Все вообще не так, как должно быть. Гриша… Помоги мне…»

Ключевая фраза. Вот же идиот! Мимо ушей пропустил! Молодая глупая девчонка, влюбившаяся во взрослого, женатого мужика. Клише. Не воспринял всерьез. Решил, что это обычная женская манипуляция, истерика, не более. Да, тогда мне казалось так.

«Мила, тебе не я нужен, а врач! Я нашел тебе хорошего психиатра. Это не больница, частная клиника. Они тебе помогут, обещаю».

Забавно вспоминать все это именно сейчас. Судьба злодейка! Ее хотел в психушку упрятать, сам попал. Или это месть?

«Мне всегда нравились эти цветы. Красивые снаружи, охотники внутри… Как думаешь они бы смогли ужиться с другими растениями?» – Вместо ответа на корточки присаживается, дотрагиваясь до лепестков венериной мухоловки.

Вот оно. То, с чего я взял это название. Она сама сказала, сравнила себя с ними. Венерина мухоловка, вид хищных растений из монотипного рода Дионея семейства Росянковые. Как истукан молчу, если бы я мог бросить пару слов себе тридцатилетнему, все могло бы сложиться иначе.

«Да ладно тебе, Макаров. Я просто пошутила. Мы те, кем являемся, и у каждого из нас своя роль. Не переживай, ты больше меня не увидишь», – улыбается она. Туфли сняла, босиком уходит, но я останавливаю.

«Я отвезу тебя домой». – Мне ее жаль. Не до конца уверен, что нас связывало, но она мне небезразлична. Я несу… Нес за нее ответственность.

На этом все, я высадил ее в одном из дворов Москвы, больше мы не виделись. Пока я не нашел ее телефон в своем бардачке. Вот откуда он взялся в этой коробке.

Значит, она сама подкинула зацепку. Хотела помочь? Этот гаджет послужил отправной точкой. Он опосредованно помог мне найти дочь. Тело дочери. Я слишком поздно заметил этот смартфон. Глупо обвинять себя в том, что пять лет назад не додумался проверить наличие подсказок в бардачке, багажнике, под сиденьем или в гнезде кукушки. Возможность развития подобного сценария – одна на миллион. Я не подозревал Милу. Не предполагал, что молоденькая, в чем-то наивная девчонка со своими тараканами в голове способна на похищение ребенка. Изначально у следствия было много версий. Побег из дома, выкуп, педофилы, торговля детьми, органами. Каждая из них казалась вполне реалистичной. Глупо. В случае с Кирилловым я ни на минуту не сомневался, что всему виной его любовные похождения. В своем мне потребовалось найти неопровержимое доказательство, прежде чем понять.

И все же, если отбросить самокопание… Мила просила о помощи. Я отказал, даже слушать не стал. Был ли у нее выбор? Наверное, нет. Поэтому она подкинула телефон, хотела, чтобы я понял. Помог не только своему ребенку, но и ей. И даже сейчас она нашла меня, вытащила из психушки все за тем же. Только теперь обстоятельства другие. На кону стоит жизнь не Люси, а Ники, и я понятия не имею, как смогу помочь монстру, скрывающемуся под видом этой красивой девушки.

Глава 24

Не был готов

Свет ослепляет. Слишком ярко, неестественно, к тому же сейчас должна быть ночь. Прожектор. Точно, Мельник двери открыла, с соседнего гаража светит. Думал, объявится раньше, который час здесь сижу. С другой стороны, я успел просмотреть все свои записи и набросать план без ее ехидных подколов. Даже забавно, не знаю, как мне на нее реагировать. Любое открывшееся воспоминание вносит свои коррективы, хорошо, что подробности нашей с ней интимной жизни пока заперты под семью замками.

– Нашел то, что искал? – издевается. Прийти сюда изначально было ее идеей. Я даже не понимал, куда она меня притащила и что я должен делать. Сказка выходит, пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что. И как ни парадоксально, вопрос верный, я действительно нашел то, что искал. Она заставляет меня вспоминать. Само по себе это хорошо, я давно пытаюсь собрать эту мозаику. Проблема в другом: из-за ее игр мы теряем время. С Люсей я не успел. Должно быть, Ника находится в том же положении. С каждым днем шансы найти девочку живой все меньше.

– Для чего все это? Ты же знаешь, где ребенок. С самого начала знала, – смотрю на нее. Кукла фарфоровая, ни одна жилка на лице не дрогнула. – Если действительно хотела помочь, почему не рассказала все Афанасьеву?

Начинаю осознавать, что подкинутый телефон мог быть не подсказкой. Провокация, чтобы я был хорошим мальчиком. Сейчас она делает то же самое, что и пять лет назад. Заставляет играть по правилам, которые заведомо мне неизвестны. В любом случае я в скверной позиции. Какие бы цели ни преследовала эта девушка-монстр, она прекрасно понимает, что нужна мне, поэтому может вить из меня веревки, как ей вздумается.

– Так и будешь молчать?

– Считай себя особенным, Макаров. – Как кошка, подходит. Красивая, чертовка. Каждое движение быстрое, грациозное, легкое. Привыкла держать свою добычу в когтях. Но она забывается. Если раньше она вызывала во мне интерес, теперь, кроме ненависти, ничего нет. Возможно, где-то очень глубоко мне ее жаль. Она не выбирала такой судьбы, как и не выбирал мой галчонок. Но мой ребенок мертв. Погиб из-за нее…

Проводит по моей щеке пальцем, заигрывает. Чего добивается? Убить готов, сама знает, но продолжает провоцировать. Не боится. Инстинкт самосохранения напрочь отсутствует.

– Еще раз так сделаешь… – За запястье хватаю так, что у самого пальцы хрустнули, а она даже не пискнула. В глаза смотрит, улыбка превратилась в оскал. Впервые вижу в этой женщине чудовище.

– Еще раз так сделаю, и что тогда? – с усмешкой уточняет она. Взгляд до дрожи пробирает. Она не человек, еще никогда не был в этом так уверен. – Что тогда, Макаров? Убьешь? Ты забыл, я уже мертва.

– Покажи мне свое обличье. – Странная просьба. Я понятия не имею, на что подписываюсь. Инструкции к этим тварям не прилагается. Рискую, но мне необходимо увидеть. Гроб Люськи был пустым, значит, она теперь одна из них. Хочу… Нет, не хочу. Должен быть готовым к тому, что увижу в их логове.

– Значит, хочешь увидеть чудовище? Странные сексуальные фантазии, не находишь? – опять издевается. Глазками хлопает, девочку из себя корчит. – Если тебе от этого станет легче, хорошо. Я исполню твое желание.

Смеется, пару шагов назад делает. Черты лица смазываются, кожа покрывается чем-то твердым, напоминающим хитиновый покров членистоногих серо-землистого цвета. Дыхание перехватывает. Запах. Резкий, так, что начинает кружиться голова. Странно, всегда считал, что от чудовищ должно пахнуть чем-то наподобие желчи или гнили. Но нет, приятный аромат. Похожий на духи или… Цветы. Это точно цветы. Кажется, она стала больше, выше меня на голову или две. Длинные конечности, когти… Мне нехорошо. Тошнит, звон в ушах. Хочу посмотреть ей в глаза. Не выходит. Сознание начинает плыть. Не могу сосредоточиться. В глазах темнеет. Звон усиливается. Как мальчишка, испуганный, зажимаюсь в угол. Хочу, чтоб это прекратилось. Хватит… Хватит. Хватит!

Пустота, перед глазами все белое. Не понимаю. Где я, черт возьми! Стена. Выцарапанная картинка. Восьмой изолятор? Не может быть. Я схожу с ума. Неужели все это происходило в моей голове? Я не покидал психушку? Мельник, которая на самом деле Мила, отель, разговор с женой, телефон и превращение в дионею… Нет, не может быть. Или я настолько болен, что не способен отличить реальный мир от фантазии?

Детский смех. Галчонок? Она вернулась! Поднимаюсь по стене. Трава под ногами, теплый ветер… Нет, это точно не больница. Я отключился в гараже. Это сон или нечто подобное. Я уже давно на ногах, усталость взяла верх, выключила мозг.

Иду на звук. Зеленая поляна, ручей. Узнаю это место. Деревня Петрово, Калужская область. Мы ездили сюда, когда дочери исполнилось четыре годика. Люська весь день носилась по музею, разглядывала народные избы, юрты, испробовала на себе почти все виды народного мастерства. А после мы устроили пикник, ели бутерброды с сосисками и запивали все это газировкой. Из-за эмоционального перенапряжения разум перенес меня в один из самых приятных дней, когда наша семья была вместе. А вот и мои девочки, Аленка сидит на покрывале, спиной повернулась, и дочка, совсем еще малютка. На траве развалилась с любимой игрушкой в обнимку. Я уже и забыл, что раньше у нее волосики вились. Мы все гадали, в кого она у нас такая кудрявая, а через год постригли ее. Завитушки так и не появились. Я уже тогда понял, что моя лялька выросла и уже совсем скоро пойдет в первый класс. Больно видеть ее такой, их обеих. Мы были счастливы, а сейчас только пустота. Если бы я мог, то остался бы здесь навсегда, и плевать, что это сон, я готов заплатить такую цену. Реальная жизнь забирает намного больше.

– Папочка, – поднимает на меня глазенки дочь. – Тебе нужно проснуться. Вставай… Макаров, вставай! Макаров!

Макаров? Люська никогда бы так не сказала. Перед глазами мутнеет. Черт! Я опять в гараже. Хотелось бы оставаться в светлой сказке как можно дольше!

– Макаров, вставай! Нашел время валяться! – Мельник по щекам бьет. Облик человеческий, успела обратиться. – Очухался, наконец?

– Люся теперь одна из вас? Такое же чудовище, как и ты? – Не до конца в сознание пришел, но вопрос так и вертится на языке. Не могу не спросить после того, что видел. – Она хотя бы помнит меня? Ты помнишь что-то до того, как превратилась в дионею?

– Слишком много вопросов, не находишь? – Усмехается, в своем репертуаре. Это для меня потрясение, для нее ничего необычного не произошло. – Хватит валяться, поднимайся уже!

– Моя дочь – чудовище? – повторяю свой вопрос. С места не сдвинусь, пока не получу ответ.

– Ты сам все поймешь, – бросает вскользь. Впрочем, сомнений быть не может. Люська теперь – дионея, чудовище, как и эта девушка. И она будет делать то же самое, похищать чужих детей, убивать… Алена просила пощадить нашу малышку, позволить ей жить даже такой. Но то, кем она стала, уже не наша дочь. Я должен закончить ее страдания, отпустить, несмотря на данное жене обещание. Вот только не знаю, поднимется ли рука. – Решил, что будем делать дальше?

– Да, я иду в отель, – хмуро отвечаю я.

– Ты головой ударился, пока падал? У девчонки нет времени ждать, пока ты…

– Пока я что? Окончательно не спячу? В отличие от тебя я человек, и мне необходим сон! – перебиваю я. Злость, опустошение. Мне нужен отдых, после побега из психушки я еще не спал. – Поэтому сейчас я иду в гостиницу, а ты можешь делать что хочешь. Меня не волнует.

– Компанию составить? – усмехается, ресницами хлопает. Уверена в себе, руки скрестила, заигрывать пытается. Очередная издевка.

– Иди к черту, Мельник. – Ухожу. Я слишком устал, чтобы вступать с ней в очередную перепалку. В голове пустота. Не могу ни о чем думать. Я с самого начала знал, что дионеи существуют. Но, как оказалось, увидеть был не готов.

Не помню, как оказался в постели. Вырубило, как только голова на подушке оказалась. Поспал часов пять-шесть, не меньше. Кажется, уже утро, солнце пригревает. Глаза открывать не хочется. Неужели Саша-Мила послушалась и дала мне выспаться?

Голова начинает соображать. Слишком удобная кровать, ортопедический матрас, подушка бамбуковая. Это явно не «ЖюльВерн». Где же я? Заставляю себя открыть глаза. Вот же… Наша с Аленкой квартира. Я шел на автопилоте, куда еще меня могло занести?! Жена оставила мне ключи на всякий случай, если пойти будет некуда. Видимо, мой мозг решил, что это и есть тот всякий случай. Поэтому Мельник не донимала, не знала, где я.

Некрасиво вышло. Завалился, как к себе домой. Верная формулировка, квартира действительно все еще числится на мне, но это место давно перестало быть мне домом. Здесь я чужой. Надеюсь, Алена с Егором уехали, как я и просил. На цыпочках встаю, в детскую заглядываю. Никого. Можно выдохнуть и принять душ… А еще лучше ванну, все равно уже здесь. Пять лет так не валялся!

Воду открываю, сам на кухню. Забавно даже, никогда не думал, что придется примерить на себе роль фрогера. А вот и он, кладезь чего-то вкусненького – холодильник. Я хорошо знаю свою жену. Она всегда наготавливает гораздо больше, чем может съесть вся семья, именно поэтому в морозилке можно найти все что угодно. Чем же здесь можно поживиться? Домашние пельмешки! Мои любимые, с капустой. Теперь на сковородку, двадцать минут – и готово! Жаль, сметаны нет. Надолго уехали, не стали скоропортящееся оставлять. И так пойдет, совсем зажрался, видать, по больничной баланде соскучился!

С полной тарелкой залезаю прямо в ванну. Кайф… Аленка сейчас бы ворчала, никогда не одобряла эту мою привычку, но смирилась. Даже добавки иногда приносила, как минимум чашечку кофе после тяжелого рабочего дня. Как же я по всему этому соскучился…

Ладно, хватит пользоваться незаконным гостеприимством. И так кое-какие вещи из шкафа вытащил, по всей видимости, Вячеслава. Подошли, хоть и болтаются. А то хожу как бомж, так хотя бы переоделся, побрился, на человека стал похож.

Уже в прихожей вспоминаю о найденном в гараже телефоне. Мне нужна сим-карта. Оформить не выйдет, документов нет, придется еще позаимствовать у бывшей жены. У Люси были умные часы, может, у Егора тоже есть. Надеюсь на рассеянность Аленки – она постоянно про них забывала, вот и сейчас в ящике комода лежат. Ничего не меняется!

– Обещаю, куплю новые, – сам для себя поясняю, засовывая в карман. Тариф хоть и детский, но звонки и СМС отправляют без нареканий. Большего мне и не нужно. – Спасибо за все, одуванчик, ты самая лучшая.

Пора возвращаться в свою реальность, да и Мельник, наверное, меня уже прибить готова. С дионеями шутки плохи, никогда не знаешь, чего от них ожидать.

Глава 25

Доска

Афанасьев еще раз посмотрел на заключение молекулярно-генетической экспертизы. Шестнадцать исследуемых локусов с потенциалом индивидуализации до 5,46*10^18 идентичны. С вероятностью 99,9% Божена Денисова и Олеся Одинцова – это один и тот же человек. А частые мутации в гене IT15 (HTT) подтверждают у подозреваемой хорею Гентингтона. Дочь Макарова была не первым ребенком. Похищения продолжаются на протяжении пятнадцати лет, и это только те случаи, которые удалось установить. Помимо племянницы подполковника Кириллова у них предположительно еще две девочки, Анастасия Агафонова и Екатерина Котова, семнадцати и двенадцати лет, судьба которых на данный момент остается неизвестной. Он нервно глотнул чай, откладывая стопку бумаг. Страшно было представить, что могло случиться с этими бедными детьми. Пять и десять лет – очень долгий срок, неизвестно, что происходило с ними на протяжении этого времени. Если эти дети чудом все еще живы, то, должно быть, как и Денисова, психоэмоционально созависимы со своим похитителем. Безвыходная ситуация, Роман по опыту знал, что счастливого конца в таких случаях не бывает.

– Чтоб этого Макарова… Вот какого лешего из психушки сбежал? – пробормотал он. – Сам себя подставляет, псих недоделанный!

– Вы что-то сказали, Роман Михайлович? – поднял голову из-за стола Шурик, шмыгая заложенным носом.

– Так, мысли вслух, – качнул головой Афанасьев. – Наш чокнутый нигде не объявлялся? – Шурик виновато пожал плечами, залезая в последние сводки. – И как мы вообще преступников ловим, если одного психа найти не в состоянии?! По Одинцовой и Клюеву тоже ничего?

– Как сквозь землю провалились. Санитар проживает на съемной квартире.

– В пятьдесят четыре года на съемной квартире? Есть какая-то недвижимость, машина? Любопытный персонаж.

– Нет, ничего. Не женат. Детей нет. Родственников найти не вышло. Мы установили слежку за домом, пока безрезультатно, – пожал плечами лейтенант. – Роман Михайлович, сообщить Денисову о результатах экспертизы? Он обрадуется, услышав, что его дочь жива.

– Рано, – вздохнул следак. – Мы сами не в курсе, где его дочь, к тому же она помогала с похищением. Эта девушка точно знает, где держат Нику, как и других девочек. Не самые радостные новости, не находишь? Еще не хватает угробить ее папашу с больным сердцем. Олеся-Божена – такая же жертва. Вот только неизвестно, осталось ли хоть что-то от той милой доброй девочки, которую помнит отец. Не стоит обнадеживать раньше времени. Пятнадцать лет – слишком долгий срок, исход в таких случаях обычно печальный.

– Подполковник Кириллов думает, что Одинцова вместе с Клюевым помогли Макарову сбежать, – осторожно сказал Шурик, взглянув на начальника. Афанасьев нахмурился, постукивая костяшками пальцев по столу. – Улики к нему ведут. Но вы не верите, что это он, я прав?

– Неважно, во что я верю. Пока улики указывают на Макарова, он – наш главный подозреваемый. – Афанасьев поднялся, раскладывая бумаги по столу. – Мы, как слепые котята, видим только то, что нам пытаются показать. Нужно взглянуть под другим углом.

– Может, доску возьмем, как в фильмах? Земченко на день рождения магнитную коллеги подарили, она у них в кабинете стоит. Всегда хотел попробовать.

– Фу-ты ну-ты! Американщина, – фыркнул, но, заметив воодушевленные глаза подопечного, снисходительно кивнул Афанасьев. – Ладно, неси свою доску. Сам сказал под другим углом посмотреть.

– Да, сэр!

– Тебе язык с мылом начистить?

– Нет. Простите, товарищ капитан! Я мигом, вы и заметить не успеете, что меня нет! – Шурик торопливо выскользнул из кабинета, решив не дожидаться, пока начальник передумает.

– Тьфу! Дожили! «Сэр»! – усмехнулся Роман, качнув головой. – Насмотрятся фильмов, а потом в полицию идут картинки расклеивать! Промоутеры недоделанные!

Шурик не заставил себя ждать, притащив из соседнего кабинета белую доску с разноцветными магнитиками. Невзирая на строгий взгляд начальства, быстрехонько раскидал фотографии, черным маркером нарисовал стрелочки.

– Готово! – Довольный собой, помощник изо всех сил старался спрятать пробивающуюся улыбку. – Теперь точно ничего не упустим.

– В копы метишь? Что ж, рассказывай, что видишь, – недоверчиво разрешил Афанасьев, пройдясь взглядом по доске и стараясь разобрать, что наворотил непутевый подопечный.

– Похищения начались пятнадцать лет назад. Первая была Божена, наша Одинцова. Дальше Анастасия, Катя и Люся вместе, сейчас Ника и Вика. Разница в похищении пять лет. У всех детей в анамнезе хорея Гентингтона, кроме Тарасовой. Но девочку и так оставили, – задумчиво произнес парнишка. – К моменту первого похищения Макарову было 20 лет. Как я уже говорил, в этом возрасте, по статистике, начинают совершать первые преступления. К тому же мы нашли куклу в его палате, да и алиби из-за побега под сомнением.

– Да, Шурик, ты гений! Только для этого доска не нужна, – усмехнулся Афанасьев. – Без этих новомодных штучек давно установлено.

– Подождите, Роман Михайлович, – не отрываясь, ответил лейтенант, проводя стрелочку от фотографии к фотографии. – У Кириллова была любовница, как мы знаем, это Одинцова. Похищенная 15 лет назад Божена. Девушке сейчас 22 года. Если предположить… Вполне может быть. По возрасту сходится.

– Так и продолжишь загадками говорить? – приподнял бровь начальник.

– Наша утопленница.

– Что наша утопленница?

– Ну, возраст, личность неустановленная. Как мы предполагаем, наша Джейн Доу была любовницей Макарова, так?

– Так.

– Что, если схема с похищением Вики и Ники используется не первый раз? Понимаете, к чему я веду? Вы сами сказали, что с этой девушкой что-то нечисто! Ну же, Роман Михайлович!

– Шурик, у нас в участке должность гадалки не предусмотрена. Не тяни кота за хвост, мне Макарова с его загадками хватало, или заменить решил? Палата пустует, хозяина дождаться не может, – пошутил начальник, разглядывая фотографии. – Хочешь сказать, что наша утопленница может быть таким же похищенным ребенком?

– Разумеется! Если детей похищают с периодичностью в пять лет, то девушке как раз должно было быть приблизительно двадцать два года.

– Притянуто за уши, но… Версия имеет место быть, – ответил Афанасьев, вешая портрет утопленницы рядом с детьми. – Наша неизвестная могла быть одной из жертв. В этом случае Макаров отпадает. На момент предположительного похищения он был совсем пацаном. Пятнадцать лет, еще парты давил. В этом случае нашему преступнику сейчас должно быть больше сорока – сорока пяти лет.

– С учетом выбора жертв и заболевания это может быть человек с медицинским образованием. Да и вряд ли студент, старше. Человек с опытом, профессор или ученый. Хореей Гентингтона занимаются неврологи. Вполне может быть практикующий врач.

– Возраст похитителя пятьдесят-шестьдесят лет, – кивнул следак, усмехнувшись. – А ты молодец, недооценил. Из тебя выйдет отличный следователь.

– Спасибо, Роман Михайлович. Говорил же, доска может быть полезной! – заулыбался довольный собой Шурик, деловито скрестив руки.

– Не зазнавайся, – покачал головой Роман, набирая номер судмедэксперта. – Привет, Алина. Я зайду? Важное дело.

– Опять ты со своими делами, Афанасьев, – раздался женский голос в трубке. – Ты еще со мной за прошлый раз не расплатился. Через полчаса в морге буду, сейчас на вызове.

– Алин, ты же меня знаешь, приеду с конфетами, чаю попьем.

– Лучше с бутербродами, с самого утра ничего не ела. Через полчаса, не опаздывай. Чмоки-чмоки!

Афанасьев улыбнулся одними уголками губ, сбрасывая звонок. Шурик понятливо хмыкнул, всем своим несуразным видом давая понять, что прочитал начальника и прекрасно знает, о чем тот думает.

– Чего лыбишься, в магазин дуй. Десять минут у тебя, – недовольно фыркнул следователь. – И доску свою забери, коллеги на смех поднимут.

– Товарищ капитан, – простонал парнишка, с обидой осматривая свое творчество. – Доска же помогла, может, оставим…

– Из окна выкину, если не уберешь из моего кабинета!

– Понял, понял, не надо из окна. Подарок все же, к тому же не наш, – вздохнул лейтенант, убирая фотографии. Потом остановился в дверях, деловито взглянув на начальство. – А конфеты с коньяком брать?

– Ишь чего удумал! С орехами. А ну брысь отсюда!

Афанасьев зашел в морг и остановился возле кабинета старшего судмедэксперта. Он посмотрел на часы, понимая, что опять опоздал. Все Шурик виноват, двадцать минут по магазину шастал. В супермаркет поплелся, нет чтобы в местный ларек на углу заскочить! Зато список продуктов внушительный, постарался. Даже неудобно перед коллегой, не на свидание ведь собрался.

– Алина, можно? – заглянул он, зачем-то приглаживая волосы.

– Заходи, чайник десять минут назад вскипел, – ответила она. – Бутерброды принес? – Афанасьев молча поставил пакет на стол. – Что за дело? Утопленница твоя?

– Откуда знаешь? – удивился Роман.

– Какие еще у тебя дела могут быть, Афанасьев? Сразу поняла, что ты от меня не отстанешь, как только в вашем расследовании всплыл неопознанный труп пятилетней давности. Все ждала, пока наберешь, – хмыкнула Алина, разбирая пакет. – Но сначала поедим. Умираю с голода. Конфеты «вишня с коньяком»? Вечер намечается томным, – рассмеялась она. – Давай садись, сейчас приготовим.

– Ну Шурик, получит у меня, – пробубнил Афанасьев себе под нос.

– Значит, младшего лейтенанта в магазин отправил? – поддела судмедэксперт, нарезая скальпелем идеально ровные кусочки колбасы.

– Лейтенант уже, – довольно поправил Роман. – Способный паренек, далеко пойдет.

– Как быстро растут чужие дети, – Алина покачала ярко-розовой головой, подкладывая ему бутерброд. – Давай рассказывай, зачем черт старого принес в мое царство мертвых? Ладно, шучу. Посмотрела я твое дело. На первый взгляд ничего интересного нет. Рефлекторный тип утопления, называется также синкопальный. Обусловлен одновременным прекращением дыхательной и сердечной функции при внезапном попадании человека в экстремальные условия. Этот тип утопления может развиться при воздействии воды, низких температур на рецепторный аппарат кожных покровов, гортани, глотки. Что не противоречит версии следствия. Неизвестная упала в реку. Осень, холодно, вывод сам напрашивается. Следы борьбы в отчете не указаны, как и синяки на теле. Видимых причин полагать, что это убийство, не было. Рефлекторный тип наблюдается в среднем в десяти процентах всех случаев утопления. Не самый распространенный, но тем не менее.

– Значит, ничего, – вздохнул Афанасьев, доедая бутерброд.

– Чем ты слушаешь, я же сказала в самом начале: на первый взгляд, – озорно хмыкнула Алина. – Причина смерти подогнана под версию следствия. Видишь ли, в чем дело. Рефлекторный тип утопления возможен не только при воздействии низких температур, но и при сильном испуге. Особенно это распространено у молодых эмоциональных женщин.

– Любой мог испугаться. Сложно сохранять спокойствие, падая в ледяную воду.

– Разумеется, судмедэксперт, проводивший вскрытие, тоже так решил, но материал на анализ все же отправил. В легких вода пресная, хлорированная, из-под крана. Девушка уже была мертва, когда попала в реку. Среда не совпадает. Это убийство, Афанасьев. А вот радоваться этому или нет, решать тебе.

– Почему на это не обратили внимания? Сизов, твою налево! Та еще гниль…

– Это не ко мне вопрос. Могу только предположить. Результаты анализов пришли, когда дело уже было закрыто. Девушку никто не искал, личность не установили. Висяки никому не нужны. Еще бутерброд?

– Нет, спасибо, – мотнул головой Роман. – Значит, убийство… Необходимо разрешение на эксгумацию, я оформлю бумаги. Но умоляю, вскрытие проведешь сама.

– С этим проблемка. Утопленницу не хоронили, ее кремировали. Приказ поступил сверху. Без тела и только на основании проб воды дело не возобновить. Мало ли что в наших реках плавает, все можно списать на сливы канализации. Где наша красавица попала в воду – доподлинно неизвестно, рядом могла находиться труба. Чисто теоретически такой вариант возможен, практически – нет. В таком случае она должна была утонуть именно в этой самой трубе. Так что повесить очередное вскрытие трупа на меня у тебя не выйдет, извиняй.

– Вот же нелегкая, – пробубнил Афанасьев. – Есть какой-то вариант, как можно узнать, было ли у девушки генетическое заболевание? Может быть, остался какой-то биоматериал. У вас же должны храниться образцы. Очень нужно, Алина, выручай.

– По закону образцы хранятся год. Но если очень повезет… В нашей работе бывают случаи, когда их забывают утилизировать. Я постараюсь узнать, но обещать ничего не могу.

– Алинка, ты моя умница, – улыбнулся следак, потянувшись еще за одним бутербродом.

– Знаю, Афанасьев, – рассмеялась судмедэксперт, встряхнув розовой копной. – А ты мой вечный должник. Угораздило по молодости дело с тобой вести!

Глава 26

Страна оз

После уютной квартиры в гостиницу возвращаться совершенно не хочется. Глупая мысль промелькнула переехать наглым образом домой, пока жены нет. Хорошая еда, кровать, ванна. Но нет. Мельник в покое не оставит. Стоит только представить ее на Аленкиной кухне или в спальне – в дрожь бросает. К тому же Афанасьев – опытный следак. Думаю, после моего побега он первым делом бросился сюда. Несуразица выходит. Сам себя веду как преступник, прячусь, ворую симки у ребенка. И что после этого всего окружающие думать должны? Все глубже и глубже зарываюсь. Как потом выкарабкиваться? Проблем не оберешься, и это еще при положительном исходе. Если в живых останусь, в чем уверенность с каждым днем тает, как снег на ладонях.

Да, действительно снег… Первый снег, в этом году слишком рано. Языком, как в детстве, ловлю. Я люблю зиму, особенно первые деньки, когда деревья покрываются серебром, а замерзшая трава хрустит под ногами. Красиво, в чем-то сказочно. Не то, что потом наступает. Грязь, слякоть, реагенты под ногами, так что обуви на один сезон с трудом хватает. Но сейчас как-то неправильно это. Деревья еще желтые стоят, листва не везде опала. Пять лет назад в это время погода была теплее. В каких условиях эти твари содержат Нику, остается лишь предполагать. Такая погода особенно опасна для ребенка. Простуда скосить может, разумеется, если она все еще человек… Мы уже потратили слишком много времени и продолжаем тратить. Остается только надеяться на лучшее. Что ж, у нас всегда так: Contra spem spero – без надежды надеюсь.

– Где тебя носит?! Ты должен был оставаться в отеле. Какого черта, Макаров? – А я едва дверь в номер успел открыть. Забавно, жена за всю нашу совместную жизнь ни одного скандала мне не устроила. Обижалась, да, злилась, бывало. Но чтобы разбор полетов, не было такого. И что эта девчонка себе позволяет? – К Аленке своей ненаглядной опять бегал? Приласкала на этот раз?

– Тебя не касается, – огрызаюсь. Я и забыл, что она не знает, что Алена из города уехала. Пусть так и остается. Непонятно, какую игру ведет эта женщина. Чем моя семья дальше от всего этого кошмара, тем лучше для них и меня.

– Ошибаешься, Макаров. Пока мы вместе…

– Мы работаем вместе. Вынужденно, – перебиваю я, крепко хватая ее за руку. Это существо выводит из равновесия, злит. Нет, бесит… Не знаю, сколько еще продержусь. Не могу и пяти минут спокойно находиться с ней в одном помещении. – Мы не вместе, раз и навсегда уясни это! Поняла меня?!

– Ты себя убеждаешь или меня? – Улыбается своей ехидной улыбкой. Нарочно выводит. Провоцирует. – Ты же меня хочешь, Макаров. Я вижу, как ты на меня смотришь. С самого первого дня…

Убью! Голыми руками придушу. Господи прости! У всего есть предел, мой она уже не раз преодолела. Набрасываюсь на нее, как хищник, к стене прижимаю. Руки у нее на шее. На этот раз не отвертится. Со стороны должно быть забавно, эта поза входит у нас в привычку.

– Давай, Макаров. Как можно быть таким нерешительным? На этот раз опять струсишь? Я могу помочь… – Обхватывает ладонями мои руки, сама сжимает. Зелеными глазами смотрит, не моргнула ни разу. Красивая, черт возьми! – Стоит только попросить, Макаров. Я все сделаю за тебя… Или ты даже этого не можешь?

Сам не знаю, как так вышло. Целую, вместо того чтобы душить. Впрочем, не совсем так. В губы впиваюсь. Ярость, страсть, похоть… Все инстинкты обнажены, одежду с этой бестии готов содрать. Стоп, хватит! Как же можно быть таким идиотом? Резкий шаг назад. Удар по стене. Руку до крови разбил, но полегчало. Лучше так, по-другому я бы себе не простил.

– Хорошо целуешься, Макаров, – добивает брюнетка. Удар ниже пояса. – В ванной аптечка. Могу пойти с тобой, если хочешь.

– К черту иди. – Опустошенный голос, даже не признал сперва за свой. Эта тварь высосала все силы. Может быть, они так питаются? Ни разу не видел, чтобы она что-то ела, кроме моего бутерброда с чесноком. Но там выбора у нее особо не оставалось, сама догадалась, что это проверка. – Вот же идиот слабохарактерный. Что я вообще творю? – Хороший вопрос своему отражению в зеркале. Правильный. Жаль, что ответа нет. Рационально объяснять такое поведение мозг отказывается. – Соберись, тряпка. Маленькая девочка сейчас неизвестно где и с кем. Ей страшно, так же как было Люсе. Нужно взять себя в руки. Мы найдем ребенка живым, и эта… дрянь навсегда исчезнет из моей жизни!

– Эй, Макаров, ты еще там долго собираешься причитать? – напомнила о себе Мельник, дергает за ручку. Хорошо, что на замок закрыл. Ее мне только в этом замкнутом пространстве не хватало! – У тебя пять минут, потом я ухожу! И можешь больше не соблазнять меня своими поцелуями. У нас с тобой все равно ничего не получится. Мой отец всегда говорил, что не стоит заводить романы с гениями и дураками, проблемы одни и те же!

Ну что ж, и на этом спасибо. Улыбка сама с губ срывается. Неужели она решила меня поддержать? Колкость в ее неповторимом стиле, но на этот раз не для того, чтобы влезть под кожу. Скорее, помощь. Немного странная, своеобразная. Не каждый поймет. Но чего еще ожидать от дионеи, ворующей чужих детей? Она превзошла саму себя, или это я пытаюсь видеть в ней хоть что-то хорошее, ищу оправдание монстру. В любом случае, помогло. Даже крупица нестандартного юмора способна разбавить самое поганое состояние, привнести в него капельку света.

Теперь рука… С аптечкой Мельник преувеличила. С десяток пластырей, бинты и бутылка с перекисью. На пару ссадин самое то. Даже перевязывать не пришлось, куска медицинской ленты хватило.

– Смотри, управился даже быстрее пяти минут. Признайся, Макаров, ты боишься меня потерять. Одному, должно быть, совсем страшно. Привык, что дочь всегда рядом. – А ведь только предположил, что в ней еще осталось что-то человеческое… Рушит надежды, стоит только выйти. Мне так даже легче. В конечном итоге я не собираюсь оставлять ни одну из этих тварей в живых. Ей это знать пока необязательно. – Надеюсь, теперь мы можем заняться делом?

– Не сомневайся, – отрезаю я. – Нам нужно снаряжение, мы спускаемся в канализацию.

– Отлично, – захлопала в ладоши. Странная реакция, ее юношеская непосредственность вперемешку с инфантилизмом напрямую противоречат образу дерзкой, роковой красотки. – Через час возле детской площадки в березовой роще. Мне нужно переодеться, а ты пока заскочи в гараж. Там есть все необходимое. И не вздумай опоздать. Не переношу непунктуальных людей. Прежде ты таким не был.

– Все меняется, прежде я представить не мог, что красивая девушка вроде тебя может оказаться настоящим чудовищем. – Пытаюсь оставить последнее слово за собой, но не выходит.

– О, Макаров, как чудесно! Я всегда знала, что ты считаешь меня очень привлекательной, обаятельной и сексуальной, – язвит в ответ. – Но, увы, лесть не спасет. У тебя ровно час, ни минутой больше!

В гараже действительно есть все для неожиданной экскурсии в подземный мир Москвы, включая еще не распечатанные батарейки для фонарика. Неудивительно, я уже спускался вниз, да и, судя по обилию вещей, потратился довольно знатно. Сейчас это мне на руку. Денег осталось не так много, клянчить у жены еще совесть не позволит. Эти-то брать был не готов, а сейчас не представляю, как бы справился без них. Долги – не так страшно. Мы даже ипотеку умудрились раньше срока закрыть. Расплачусь, когда все это закончится, главное – вернуться. Не хотелось бы остаться в памяти Алены тунеядцем, негодяем и подлецом, ворующим сим-карты у мелюзги.

Кажется, готов. Пришлось взять только самое необходимое: веревка, карта, фонарь и ломик. Было еще с десяток различных приблуд, но все в спортивный рюкзак не поместилось, походный брать побоялся, слишком приметно. Понадеемся на святое нашенское авось.

На часах половина седьмого. Вовремя пришел. Еще меня чихвостила, а сама опаздывает. Пятнадцать минут назад должна была объявиться. Впрочем, чему я так удивляюсь? Понятие «женская пунктуальность» имеет весьма размытые границы. Со школы себя так не чувствовал. Стоишь на морозе с рюкзаком на спине, девчонку ждешь. Вот только вместо кино – канализация, а самую красивую одноклассницу дионея подменяет.

Спустя почти полчаса ожидания начинаю нервничать. Хотела бы проучить, четверти часа было бы достаточно. Причина другая. Мельник все же работает в участке, не смогла уйти или где-то прокололась? Нет, вряд ли, актриса из нее отменная. Свои? Она пошла против стаи уже не первый раз. Ничем хорошим в большинстве это не закончится. Вот же… Совсем крыша поехала. Кажется, я за нее переживаю.

– Эй. – Из-за дерева выглядывает. Признаться, выдохнул. Двойственные ощущения, она враг. Сам не раз грозился убить, почему тогда меня волнует ее судьба? – Совсем страх потерял? Забыл, ты в розыске? Афанасьев поставил на всех выходах патрульных, а ты на аллее под камерами ошиваешься!

– Лучший способ спрятаться – оставаться на самом видном месте, – пожимаю плечами я. Блеф, просчитался, не подумал о рисках. Ей знать не обязательно.

– Здесь спускаться легкомысленно. Возле набережной есть люк, как раз за общественным туалетом. Там на нас никто не обратит внимания, – отвечает она, скрестив руки на груди. – Макаров, хватит на меня пялиться. – Стыдоба! Действительно, как мальчишка, пялюсь! Да что со мной не так? Она тоже хороша. Вырядилась, как в клуб. Черные кожаные штаны в облипку, куртка-косуха, распахнутая на груди, и ботфорты с массивными бляхами. – Тебе платок одолжить? Слюни подотрешь.

– Куртка понравилась. Со школьной парты о такой мечтал. Байкера по дороге ограбила? Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл. – Ничего умнее не придумал. Самого от себя воротит. Эти твари точно выделяют токсин, иначе объяснить это безумие не выходит. – Общественный туалет, так общественный туалет. Идем.

Усмехается, хорошо еще, что промолчать решила – и без ее едких уколов тошно.

За уличным сортиром действительно люк, народу нет. Стороной обходят, запах такой, что глаза щиплет. Удачное место выбрала, остается вскрыть. Крышка тяжелая, ломик пригодится, не зря в рюкзак вместо альпинистской страховки запихал. После десяти минут усилий поддается. Готово. Мельник в ладоши похлопала, иронизирует, гадюка. Сама палец о палец не ударила, в сторонке стоит, руки пачкать не захотела.

Запах… Тухлятина, фекалии и отходы. От такого амбре нос заложило. Меня сейчас вырвет! Неужели мы действительно туда полезем? Готов рассмотреть другой план. Но нет. Брюнетка выбора не оставляет, спускается. Бывалая, явно не первая ее вылазка. Я предполагал, что дионеи передвигаются под городом, и был прав. Аромат не смутил, как и заплесневелые ржавые ступени. Медленное самоубийство. Легче перечислить то, чем здесь нельзя заразиться.

– Так ты идешь? – хмыкает она, снизу наверх смотрит. – Здесь крыса дохлая, не наступи. – Угораздило же связаться. Никогда не считал себя чрезмерно брезгливым. Но это… Верх моих возможностей. Не хочу туда идти. – Макаров, чтоб тебя! Ты уже здесь был прежде, хватит строить из себя чистоплюя. Или думаешь, что дорога в логово чудовищ вымощена желтым кирпичом? Мы не в стране Оз. Твоя дочь так не капризничала, неужели смелость у нее от мамы?

Тварь. Вот же тварь.

Глава 27

Запах

Который час по канализации бродим, и все впустую. Мельник нисколько не помогает, позади плетется, подтрунивает. Знает дорогу, но молчит. Не понимаю этих игр. Хочет, чтобы я вспомнил? Все одинаковое. Воды по колено, запах, грязь, антисанитария. Как здесь можно в чем-то разобраться? Одежда промокла, вонь такая, что уже не отстирается, легче сжечь. А я надеялся подольше в обновке, позаимствованной у Вячеслава, походить. Вот почему не хватило ума переодеться? Надо было додуматься во всем свежем в коллектор спускаться! Устал, сил нет. Карта довольно подробная, по отметке идем. Но здесь таких отметок пять, мы все еще первую исследуем. Из каких таких соображений я их отмечал? Сейчас не вспомню. Месяца не хватит, чтобы проверить каждую из них. Как и здоровья. Знобит, спину ломит, ноги. Этой твари все нипочем, бодрая, улыбается, шуточки свои дурацкие без надобности отпускает.

– Подсказать не хочешь? – Не первый раз с такой просьбой обращаюсь, только плечами пожимает. Какой мне от нее толк? – Мы уже несколько часов здесь! Пустая трата времени!

– Ты сам выбрал это направление, – безразлично отвечает.

– Ты особо не возражала, – злюсь. Она действительно не возражала, как и не принимала никакого участия в обсуждении. Мы пошли наугад. Вероятность двадцать процентов. Выбор был за мной, и, похоже, я не угадал. – Хватит водить меня за нос! Для чего все это? Так мы никогда не найдем ребенка! Ты знаешь дорогу, не смей отрицать!

– Как и ты, – отвечает она. В глаза смотрит, уверена в том, что говорит, не переубедить. – Ты хочешь получить ответы, для этого тебе нужно вспомнить. Иначе не выйдет.

– Вот что ты ко мне прицепилась?! Не могу я вспомнить! За пять лет не смог, чего ты сейчас от меня ждешь? – Опускаюсь на корточки возле стены. Как же здесь холодно! Невыносимо. Зубы стучат, пальцы рук посинели. Еще пару часов – и к делам Афанасьева еще один труп добавится. Мужчина, тридцать пять лет, причина смерти – переохлаждение. Замерз в сточной канаве. Не такое будущее мне пророчили. Люси сейчас не хватает, она бы помогла найти дорогу…

– Привык, что всю работу за тебя дочь выполняет? Она указала тебе на хлебные крошки, детскую площадку, девочек. Даже стену в кафе, за которой была Вика, нашел не ты сам, – ухмыляется бестия. – Ты умный мужик, Макаров. Гений. А заставляешь работать ребенка. Не стыдно? В этот раз так не выйдет. Ты должен все вспомнить! Это самое главное, пойми ты уже наконец!

– Рот закрой, – огрызаюсь я. Эта женщина уже не в первый раз отвечает на незаданный вопрос. Прямо телепат. Только этого сейчас не хватало. Знал же, что нельзя иметь дел с монстрами. – Давно читаешь мои мысли?

– Ты как открытая книга, Макаров, мне необязательно лезть к тебе в голову, – бросает она. – Или тебе для того, чтобы работать, нужен ребенок? Есть на примете один, Вика Тарасова. Кажется, на последней встрече вы нашли общий язык.

– Совсем спятила? Ребенка сюда предлагаешь притащить? Даже не думай, я тебя к этой девочке за километр не подпущу!

– Она была здесь и знает дорогу, – не унимается Мельник. – Ты хочешь получить ответы или нет?

– Не так. К тому же она ничего не помнит, – мотаю головой я. Не хватало еще малышку впутывать. Нельзя рисковать жизнью одного ребенка ради спасения другого. – Идем, там выход.

– Теперь ты у нас в экстрасенсы записался? – усмехается.

– Карта. За поворотом магистраль заканчивается, слив. Выйдем там. На сегодня мы закончили.

Ноги до «ЖюльВерна» еле донесли, и как только администратор нас в таком виде пропустила? Случайные прохожие и те шарахались, за парочку бомжей принимали. Видок не самый достойный, не говоря о запахе…

В душе минут тридцать просидел, не меньше, весь флакон геля извел. Мог бы и джакузи занять, но лучше держаться подальше от этой особы. Душевая кабина не из самых удобных, зато на замок закрывается. Какое-никакое личное пространство. Сил совсем не осталось, спать хочу. На мокром кафеле готов вырубиться. Организм спасибо не скажет, тело и без того ломит, в горле першит. Простыл. Под одеяло нужно, согреться.

На кровати Мельник разлеглась. Уснула или придуривается? Дыхание ровное, замедленное, зрачки под веками двигаются, выходит, спит. Не знал, что этим существам свойственны человеческие потребности. Впрочем, что я о них знаю? Ничего. Стоит расспросить, если удосужится ответить. Завтра займусь, а сейчас нужно отдохнуть. Выбор небольшой, кровать или пол. Плевать, рядом лягу. Не маленькие, за место под одеялом не подеремся. К тому же она точно не то существо, ради которого я должен жертвовать своим комфортом.

Будильник… Не помню, чтобы ставил его, значит, дионея позаботилась. Тяжелое утро. Голова раскалывается, знобит, дышать невозможно, нос заложило. Температура. Градусник сейчас бы не помешал, как и парочка таблеток. Док бы мигом вылечил, он хоть и психиатр, но с медициной на короткой ноге, хороший врач, опытный. Сколько помню – ни разу в отделении карантина не было, даже во время гриппа все здоровые ходили.

Нужно вставать, времени нет разлеживаться. Сегодня последний день оплаченного номера, придется съезжать. И так все деньги спустил, не потяну еще парочку дней.

Милы нет. Так даже лучше. Вчера она подала дельную мысль: Вика Тарасова. Эта девочка действительно может что-то знать. Целесообразно с ней поговорить. Вот только как это провернуть? Частная клиника, полицейские дежурят, да и мать всегда на страже, ребенка больше чем на десять минут не оставляет. Не самое удачное место для человека в розыске. Но… Если прикинуть варианты, риск оправдан. Не хуже плана заново лезть в канализацию без дополнительных подсказок. Мы потратили двенадцать часов бездумных хождений на самый короткий маршрут, сколько займут остальные, неизвестно. Значит, решено. Придется навестить малышку, к тому же я обещал ей мороженое.

Добраться получилось за сорок минут. На входе патрульных нет, следак даже подумать не мог, что я решусь сунуться к девочке. Зря. Поведение психически больных людей сложно поддается объяснению, стоило брать во внимание самые необычные решения. И все же, идти через главный вход слишком рискованно. Администратор, охрана. Предполагаю, что моя распечатанная физиономия у них на видном месте. Остается вход для неотложек. Жаль, клиника не государственная, там бы точно никто не заметил.

Удача. Судьба ко мне благосклонна, поощряет незаконное проникновение, варианты подкидывает. Так и поверить недолго в предназначение и избранность. Если серьезно, мне действительно повезло. Карета «Скорой помощи», двери открыты. Рядом ни души, еще и мужской медицинский костюм. Не первой свежести, пятна, на штанине кровь засохшая, но размер подходящий. Вору все впору, за санитара вполне сойду. Младший медицинский персонал не все в лицо знают, меняются часто, текучка даже в частных клиниках.

Как и предполагалось, на нужный этаж пробрался без проблем. У двери рядовой, мать с дочерью в палате, по голосам слышно. Просто так не зайти. Придется ждать, пока уйдет. Что же, значит, займемся прямыми обязанностями, у служивого вопросов не должно остаться. Будем мыть пол. Благо в любом туалете можно найти ведро и швабру с тряпками. Их редко в подсобные помещения убирают, лишняя морока.

По второму кругу уже этаж протираю, мамаша никак не выходит. Если еще раз с тряпкой возле полицейского пройду, вопросы возникнут.

– Елизавета Максимовна, – открывает двери медсестричка, к Тарасовой обращается. Моя спасительница. Что бы я без нее делал! – Подойдите к заведующей. Нужно подписать документы о выписке.

– Да, я уже иду. Вика, слезь с окна, я ненадолго, – отзывается из палаты женский голос.

Отлично, путь свободен. Рядовой внимания не обратил, тот же парнишка, что и в прошлый раз. Ничему жизнь не научила. Занят всем чем угодно, главное не своей работой. Мне на руку.

– Солнышко, привет, – захожу с ведром в палату. Девочка оборачивается, улыбается. Обрадовалась. Хорошо, что мороженку прикупить не забыл, но с этим загвоздка, не учел температурного режима… – Я тебе кое-что обещал, но это кое-что немного… – достаю завязанный целлофановый пакет с непонятным месивом из кармана. На пол капает. Нужно как-то выкручиваться. – Растаяло… Простишь на первый раз?

– Здравствуйте, дядя Гриша, на первый раз прощаю, – серьезно отвечает ребенок. – Меня сегодня выписывают, папа обещал целый торт из мороженого купить. Родители готовят для меня сюрприз, думают, я не догадываюсь. А я давно уже поняла. Будут все мои одноклассники! Ты тоже ко мне на праздник?

– Нет, Викусь, прости, я здесь по другому поводу. – Не хочется портить ребенку настроение, зря пришел. Девчушка сегодня домой едет, встретится со всеми родственниками, подружками. После того, что она пережила, ей все еще удается улыбаться. Она заслужила один день настоящего праздника. – Я, наверное…

– Дядя Гриша, ты здесь из-за Ники? Мама с папой не говорят со мной об этом, врут, что все хорошо, – опускает глаза девчушка. – Но я знаю, что нет. Ника все еще не вернулась домой и не вернется…

– Почему ты так думаешь?

– Медсестры в холле говорили, я слышала, – отвечает она, закусывая губы. – Ника не вернется домой, потому что умерла, да?

– Мы этого не знаем, но я не стану скрывать. Такой вариант возможен. Но нужно всегда надеяться на лучшее, поэтому твои родителя говорят, что все хорошо. Они не хотят тебя обмануть и действительно верят. Они тебя очень любят и поэтому оберегают, не хотят, чтобы ты плакала. – Вика внимательно слушает, все понимает. – Солнце, я пришел, чтобы еще раз попросить тебя о помощи. И у меня очень мало времени, и если твоя мама меня здесь застукает, мне очень сильно влетит от того громадного дядьки-следователя…

– Поэтому ты с ведром и шваброй? – спрашивает, улыбнулась. Киваю, умная девчушка, все лучше взрослых понимает. – Хорошо, я помогу. Но в следующий раз мороженка должна быть нерастаявшей! Договорились?

– Договорились, – пожимаю маленькую ручонку. Со временем я действительно не соврал, стоит только матери появиться в палате, я влип. Нужно переходить к самому важному. – Викусь, ты что-то вспомнила о том дне? Вы спустились в канализацию, так?

– Я не помню, но там плохо пахло. Очень плохо. У деда домик есть, в деревне. И у него туалет на улице, представляешь?! Такой же запах как там.

– У моей бабки был такой же туалет, всегда вонько было. Бе… – Она смеется. Дети, они такие дети, от взрослых того же самого ждут. Иногда стоит быть намного проще. – Солнце, я бы не стал просить об этом, но без тебя я совсем беспомощный котенок. Ничего не выходит, как бы ни старался. – Девчушка кивает. Догадывается, боится, но не может не помочь подруге, настоящий маленький герой растет. – Я хочу, чтобы ты постаралась вернуться в тот самый день. Тебе ничего не угрожает, и бояться совсем нечего. Мы в палате, здесь куча медсестер, врачей. Твоя мама и дяденька полицейский за дверью. Все, что ты увидишь или почувствуешь, это только воспоминания. Сделаешь для меня? Ты можешь отказаться, никто тебя за это не осудит.

– Что нужно делать? – уверенно спрашивает. Если бы сейчас рядом находились ее родители, упрятали бы меня надолго… Без права на досрочное освобождение.

– Для начала возьми меня за руку и закрой глазки. – За ладонь берет, в позу лотоса уселась. Пальчики влажные, холодные. Жутко. Самому не по себе. – Сосредоточься на запахе. Противный вонючий запах, как у деда в туалете. Сыро, темно… – сжимает руку, методика действенная. Вот только с детьми применяют с особой осторожностью, можно нанести травму. Гадом себя последним чувствую. Провернул бы я со своей дочерью такой трюк? Близко бы такого психа к своему ребенку не подпустил. – Вика, если очень страшно, ты можешь просто открыть глаза, и сразу все закончится. – Головой мотнула, готова продолжать. И откуда в этой девчушке столько силы духа? – Тебе холодно, страшно, хочешь плакать…

– Я не плакала, – отвечает. – И Ника не плакала. Сначала. Там темно и скользко, мы долго идем, я устала. А потом вода. Водопад! Я слышу водопад.

– Ты что-то видишь? – уточняю. Головой мотает. Нервничает, коготками в кожу до крови впивается. Ничего. Главное, чтобы себя не поцарапала.

– Мы останавливаемся, там тепло и сухо. Но хочется пить. А еще… Дяденька. Там был дяденька. Он ругался, громко. Папа так по телефону на своего помощника кричит. Страшно, Ника заревела, и я тоже. А потом нам дали воды, и я уснула. Больше ничего не помню.

– Я знаю, малышка, как это сложно, но, может быть, было что-то еще, до того, как ты заснула? Звуки, запахи…

– Рельсы. До того, как стало тепло, мы куда-то поднялись и шли по рельсам. А еще поезд, звук поезда.

– Ты большая умница и очень много мне рассказала. Открывай глазки. – Хватит ребенка мучить. Я уже получил все, что нужно. Она даже не представляет, как сильно помогла.

– Дядя Гриша, ты ее найдешь? – спрашивает малышка. За дверью голос Елизаветы Максимовны. Кажется, влип… Слишком долгий вышел разговор. – Это мама! Прячься под кроватью! Я ее уведу и дяденьку полицейского тоже. Он везде за нами ходит. Сможешь уйти. И, пожалуйста, найди Нику, ладно?

– Я все для этого сделаю, обещаю. Спасибо.

– Спасибо языком не полижешь, банановое, с шоколадным топингом, не забудь, – деловито отвечает, прикрывая меня одеялом, как только под кровать забрался. – Мама, мамочка! Там на улице клоун. Пойдем посмотрим, пожалуйста, пойдем посмотрим, вдруг он уйдет!

– Милая, какой клоун?

– Он детям шарики раздает. Мамочка, пойдем быстрее, а то он уйдет! Ну пожалуйста… – Готова расплакаться, ей в фильмах сниматься, талантливая актриса. – Я так давно на улице не была, ну пожалуйста, хотя бы на минуточку… Это же шарики! Пожалуйста, пожалуйста… Вдруг мы не успеем.

– Хорошо, – вздыхает Елизавета Максимовна. – Но только ненадолго, к тебе сегодня должен еще доктор зайти, и после этого мы сможем поехать домой.

– Мы на минуточку, честно-честно, – соглашается на любые условия, за руку мать из палаты вытаскивает. Маленькое чудо!

Глава 28

Учительница

Гараж. Мельник найдет, записки ей в отеле не оставил. Сама с утра пораньше смылась. Градусы на обогревателе добавил, знобит. Голос осип. Стоило зайти в аптеку, жаропонижающего взять, как бы к ночи с ног не свалиться. Девчушка помогла. Она слышала звук водопада. Падающая вода. Очистное сооружение – на одном из участков отмечено! Загвоздка в другом. Ветка метро действительно проходит рядом, только соединения нет. Объяснить звук поезда еще можно, и на поверхности их слышно, но Вика сказала, что они шли по рельсам… В голове не укладывается. Проходов на карте нет. Как они туда попали? Сомнения остаются, но выбор небольшой. Другие ветки под описание не подходят. Разумеется, если я изначально указал на карте верное направление…

Стучат. Нашла, значит. Не сомневался.

– Хреново выглядишь, – открывает двери, подходит, дотрагивается до лба. – Ого, тридцать девять, не меньше. Тебе бы в больничку показаться.

– Там я уже был, – усмехаюсь. – Разговаривал с Викой. У нас есть направление.

– Да тебя можно поздравить! Эксплуатация детей запрещена законом Российской Федерации.

– А похищение и убийство – уголовным кодексом, – нервно отвечаю. Мне по состоянию здоровья теплая постель и горячий чай с малиновым вареньем полагаются, а вместо этого в канализацию опять тащиться. Хорошо, что сапоги резиновые отыскал. Кроссовки все еще с ночи не просохли. – Ника жива? У нас есть шанс спасти ребенка?

– Я не знаю, Макаров, – отвечает. И почему-то сейчас я ей верю. Глаза опустила, неужели ей жаль девочку?

– Что с тобой произошло? Как ты попала к ним? – Молчит. В который раз в закрытую дверь ломлюсь. Без результатов. Вопрос в другом: она не может ответить или не хочет? – Ты уже дважды пошла против своих. Что будет, когда они узнают?

– Сам как думаешь? – пристально смотрит. – За предательство не прощают. Ты у нас гений, догадаешься.

– Они тебя убьют, – отвечаю. Усмехается, но на этот раз как-то неестественно. Хочет казаться железной, эмоции прячет. Эта девушка знает, на что идет. Смирилась со своей судьбой. – Если все получится… ты сможешь уйти. – Что я несу. Люську готов убить, а эту тварь – нет? Почему я чувствую свою вину перед ней? – Я не сдам тебя и не трону. У тебя неплохо выходит играть роль человека, найдешь себе место в жизни.

– Благородно. Не слишком для той, кто отнял у тебя дочь? – В лоб спрашивает. Не знаю, что ответить. Сам объяснения найти не могу. – Расслабься, Макаров, тебе не придется делать этот выбор. Все уже давно решено. Нам пора.

– Дай мне время до вечера, – отвечаю. Если я выбрал верное направление и мы найдем логово, не уверен, что вернусь. Нет, я не цепляюсь за жизнь. Она давно утратила какой-либо смысл. У меня нет незаконченных дел, да и прощаться не с кем. Но мне нужно это время, только не знаю зачем.

– Ровно в девять, возле гаража, – быстро соглашается. Думал, упираться будет, но не стала. В ней гораздо больше человеческого, чем я предполагал. Интересно, сумела ли Люська сохранить крупицы той самой озорной девчушки, кем была раньше? – Иди уже, куда собирался. Последний день, как-никак!

И зачем только выклянчил у судьбы это время? Стараюсь оттянуть неизбежное. Как идиот, бездумно по городу слоняюсь. Не знаю, куда пойти. У нас с семьей было столько памятных мест, но сейчас они не представляют никакой ценности. Забавно, находясь в психушке, я столько раз представлял, что буду гулять по знакомым улицам, паркам. Посещу все былые кафешки, бары. Съем столько пицц, что воротить будет! Сейчас… Даже напиться не хочется.

Сам не заметил, как ноги к Люськиной школе принесли. У второй смены уроки как раз должны закончиться. Детишек навалит. В соседнем ларьке мороженое взял, напротив присаживаюсь. Она совсем недолго здесь проучилась, но у нас была одна традиция. Каждую субботу я ждал ее после занятий с шоколадным рожком. Мы сидели на этой самой лавочке, и она рассказывала, как прошла неделя, с кем подружилась из ребят, с кем что-то не поделила…

– Простите, вы кого-то ждете? Чей-то папа? – спрашивает женщина в сером пальто. Стрижка коротенькая, очки. Должно быть, в школе работает, а меня за маньяка приняла. Неудивительно. Странный мужик напротив детского учебного заведения. Пялится безумным взглядом, непонятно, чего ожидать. Похвально. Если бы все были такими бдительными и сознательными гражданами, преступлений в нашей стране случалось бы в разы меньше. – Григорий Константинович? Это вы?

– Да, я, – удивляюсь. Откуда она знает мое имя. Неужели коп? Не похожа. Не мог я так глупо вляпаться! – А вы, простите…

– Не узнаете? – снимает очки женщина. – Я была классным руководителем у вашей дочери, Люси. Столько времени прошло. Мне очень жаль. Как вы справляетесь? Как Алена Игоревна?

– Маргарита Николаевна, – вспоминаю. Да, точно она. Прежде очков не было, и волосы подлиннее. Первая учительница дочки. Как же она ее обожала. – Простите, действительно не признал.

– Позволите? – Рядом присаживается. – Столько времени прошло. Давно мы вас здесь не видели. Алена Игоревна пару лет назад заходила, приносила детям конфеты. После, к сожалению, мы больше не встречались.

– С Аленой все хорошо, думаю, через пару лет часто будет заглядывать. У нее сынишка подрастает, сам скоро в школу пойдет, – киваю я. Да, так и должно случиться. Хотел, чтобы все было именно так. – Егорка – отличный парнишка. Весь в маму. Кто знает, может быть, вы и у него первой учительницей будете.

– Что ж, буду очень рада, – улыбается она, причем искренне. Не ожидал, что хоть кто-то будет рад случайной встрече со мной. – Григорий Константинович, а вы как справляетесь?

– Я… В местах не столь отдаленных, – отвечаю. Нервничать начинает, неправильно поняла. Да и сам хорош. Совсем общению с людьми разучился. – В клинике для душевнобольных лечение прохожу. Да вы не переживайте, я не буйный псих. Гулять отпускают. Вот, решил столкнуться с призраками прошлого. Простите, что напугал, я не опасен.

– Я ничего подобного и не подумала. После такой потери… – А вот сейчас лукавит. После моих слов не по себе стало, ерзает. Не знает, как со мной разговаривать. Тюрьма и психушка – два клейма на всю жизнь. Обществу сложно принять таких людей.

– Я пойду, рад был повидаться.

– Постойте, Григорий Константинович, – останавливает она, кивает в сторону ребят, выходящих из школы. – Узнаете? Таня, лучшая подруга вашей дочери. Она у нас актриса, поет, танцует на всех школьных мероприятиях. Очень способная, гордость школы. – На рыжеволосую девчушку указывает. – А этот парнишка, в зеленой шапке, Игорь Патрушев, – первый Люсин сосед по парте. Как он ее за косички дергал – тот еще обалдуй в первом классе был. Сейчас спортсмен, баскетболист, вымахал под метр семьдесят уже. А там, возле двери, близняшки Маша и Даша, они на гимнастику вместе ходили. Раньше были такими худенькими, несуразными, теперь всех мальчишек с ума сводят. Выпендрюли стали, в интернете у них свой канал, подписчиков каждый день считают.

– Взрослые уже, – только и могу выдавить. На глазах слезы. Не думал, что будет так больно. Или… Мельник, может, и чудовище, но в ней есть сострадание, понимание, своеобразная забота и честность. Что, если я все еще смогу воспитать свою дочь, пусть и другой? Она не причинит никому зла, я не допущу… Я заберу ее из рук этих чудовищ, мы уедем в деревню, на север. Подальше от людей. Пусть с той же самой Мельник. Я не подвергну риску Алену с Егором. К тому же Мила уже прошла все эти стадии, сможет помочь и моей девочке. А я… Я смогу помочь им обеим. – Мне нужно идти. Простите…

– Григорий Константинович, – снова останавливает меня учительница. – Я не представляю, что вы пережили. Потерять ребенка – самый страшный кошмар для любого родителя. Такого никому не пожелаешь. Люся была очень доброй, светлой девочкой, с большим открытым сердцем. У нее было очень много друзей, и они до сих пор ее помнят и скучают. Вы заходите как-нибудь к нам в школу, попьем с детишками чаю. Они будут рады. С директором я договорюсь.

– Спасибо, но не думаю…

– Григорий Константинович, я разделяю ваше горе. Люся навсегда останется в моей памяти и сердце. Это был мой первый класс, и я помню то время, как сейчас. Это не забыть и не вычеркнуть из памяти. Простите, если лезу не в свое дело, но вам нужно двигаться дальше, смириться с утратой. Кто знает, может, и вы еще приведете в нашу школу своих детишек. Жизнь, она не стоит на месте, за темной непроглядной полосой обязательно наступит светлая. Все наладится, главное, верить…

– Да, разумеется. До свидания, Маргарита Николаевна, – сухо отвечаю. Не хочу продолжать разговор. Все всегда знают, как будет лучше, в душу без скальпеля лезут. Пытаются давать советы, на своей шкуре не испытав и половины той боли… Неужели действительно считают, что смогут помочь? Открою страшную тайну: нет. Это не помогает. Напротив, злит, выводит из равновесия. Глупо, эгоистично. Но на то мы и люди, хотим казаться лучше, правильнее, забывая при этом, что чувствует тот, кому адресованы слова.

Хватит. Нагулялся. Мой гнев не оправдан, сам осознаю, но сделать с собой ничего не могу. Люська обожала свою первую учительницу, да и к непонятному психу Маргарита Николаевна с пониманием, сочувствием отнеслась. Не прогнала, про детишек рассказала. Ее вины нет. Нашел виноватого в невиновном, все смертные грехи повесить готов. Эмоции. Вот и бешусь, как дикий зверь, с цепи сорваться готов.

Но почему я должен что-то забывать? Верить в лучшее, пытаться выстроить свою жизнь заново? Принять, отпустить, смириться… Пять долгих лет мне твердили одно и то же. Но для чего? Я могу все вернуть. Вернуть своего ребенка! Кому в нашем мире выпадает такой шанс? Да и кто бы не воспользовался им?..

Все это время я думал, что хочу найти Нику, отомстить, восстановить справедливость… Выходит, самообман? С самого начала я был уверен, что Люська – теперь одна из них. Я хотел еще раз увидеть дочь, посмотреть, какой она стала… Да, быть может, я и не надеялся ее вернуть. Но после общения с Милой такой вариант кажется все более реальным. Мы можем быть вместе, вновь стать семьей. Пять лет меня вели к закономерному финалу. Я был не в состоянии что-то сделать, тем более изменить. Зачастую слюни подтереть не мог. Но сейчас все изменилось. Последнее решение будет за мной, и плевать, чем придется для этого пожертвовать.

И все же стоит подстраховаться. Возвращаюсь в гараж. Нужно собрать необходимые материалы, с курьером отправлю. Если со мной что-то случится, у Афанасьева останутся наработки. Разберется, хороший следак. Это повысит шанс найти девочку. Стоило еще в прошлый раз так сделать, не додумался. Учту ошибки. На листочке номер украденной сим-карты указываю. Включу телефон, как только до логова доберемся, сможет отследить. А дальше – как пойдет, будем действовать по ситуации. Мельник обо всем этом знать необязательно.

Глава 29

Цветок

Афанасьев еще раз посмотрел на запись с камеры уличного видеонаблюдения, остановив запись возле скамейки. Макаров был здесь вчера вечером. Программа распознала, только сейчас доложили. Что он тут делал? Рюкзак, спортивная одежда, обувь. Ждет кого-то, оглядывается, на часы раз семь посмотрел. Сообщника поджидает, но кого – санитара или Одинцову? Для человека, на протяжении пятнадцати лет не проколовшегося ни разу, – глупая ошибка. Нелогично. Для Григория все это в новинку, не знает, как себя вести, на камеру попал, лицо не прячет. Не привык скрываться. Точно подстава, вот только доказать это с каждым днем становится сложнее. Сначала улики в комнате, побег, сейчас на месте преступления околачивается. Ни один суд присяжных не поможет.

– Роман Михайлович, – кутаясь в куртку, шмыгнул носом лейтенант. – Наши люди все обошли, ничего нет. Почему мы вообще Макарова вместо Ники ищем? Я думал, вы уверены, что он ни при чем. Только время тратим.

– Во-первых, Шурик, подполковник у нас с тобой один, он говорит, мы делаем. Кириллов считает, что наш псих и есть похититель. К тому же теория с утопленницей не подтвердилась, тело кремировали. У нас даже косвенных улик нет, чтобы предполагать, что неизвестная каким-то образом связана с пропавшими детьми. А значит, Макаров остается нашим главным подозреваемым, – вздохнул Афанасьев, пристально изучая деревья, за которыми на видео скрылся Григорий. – Его кто-то позвал. Жаль, камера не охватывает больший диаметр. Макаров был здесь не один, у него есть помощник. Если не брать в расчет санитара и Одинцову, то кто это может быть?

– Кто бы это ни был, он не глупый. На запись не попал, – пожал плечами замерзший парнишка, глядя на капитана. – Роман Михайлович, а во-вторых?

– Что?

– Ну вы сказали, во-первых, значит, должно быть во-вторых.

– А во-вторых, мы опять в тупике. А вот Макаров, по всей видимости, нет. Преступник он или нет, в одном я уверен, к дочери подполковника он нас приведет. Главное, чтобы живая была, в противном случае худо всем будет.

– Товарищ капитан, – обратился рядовой. – За общественным туалетом возле набережной открыт один из технологических люков. Рядом нашли ломик, на нем отпечатки. Сейчас проверяем.

– Молодцы, – кивнул Афанасьев. – Даже не сомневаюсь, кому они принадлежат. Значит, спустились в канализацию. Вот только зачем? Мы просмотрели все туннели, ничего. Что мы пропустили? Так, ладно. Снаряжайте группу, нужно исследовать все заново.

– Товарищ капитан, что искать-то? – нехотя переспросил рядовой, потирая затылок. – Воды по колено, след взять не удастся.

– Искать то, что вы, остолопы, в первый раз упустили, – прорычал Афанасьев, отвечая на звонок. – Слушаю, Алина. Скажи, что у тебя для меня что-то есть.

– Есть, – ответил озорной женский голос. – Вот только не то, что ты хочешь. Я проверила образцы по делу утопленницы. Документов на их уничтожение нет, они исчезли сразу после того, как было закрыто дело. Списали все на ошибку рабочих.

– Вот как, значит, – задумчиво произнес Роман Михайлович. – Как все интересно выходит. Труп кремировали, образцы пропали…

– Тут следователем не нужно быть, чтобы понять, что кто-то сверху заметает следы. Не нравится мне все это. В морге служебная проверка началась, интересуются всеми моими последними делами. Думаю, что это предупреждение. Зря ты в это дело лезешь, Афанасьев, чую, одной бумажной волокитой не отделаемся.

– Работа у меня такая. Прости, что подставил.

– Прорвемся, не в первый раз, – ответила судмедэксперт. – Будь осторожнее, кто меня еще конфетами с коньяком кормить будет?

Афанасьев только хмыкнул и сбросил звонок, а потом задумчиво посмотрел на Шурика, достал ключи от машины.

– Проблемы, товарищ капитан? – спросил лейтенант. – Это по делу об утопленнице?

– Мне нужно отъехать, остаешься за старшего, – хмуро произнес Роман, не отвечая на вопрос. – Докладывай, если что-то найдете.

Он остановился возле старенькой девятиэтажки в самом центре города, листая блокнот. Нутром чуял, что с утопленницей все будет непросто, но чтобы так… Не предполагал. За все время не удалось выяснить ничего. Значит, кто-то заинтересован, чтобы эта девушка так и осталась неизвестной. Единственный человек, кто точно был с ней знаком, – Макаров. А если кто и знает Григория лучше, чем он знает самого себя, так это его психиатр. Следователь наконец отыскал квартиру, поднявшись на восьмой этаж.

– Роман Михайлович? – Дверь открыл удивленный доктор. – Что привело вас ко мне домой?

– Добрый день, Павел Степанович, можно? – настойчиво произнес Афанасьев, не оставляя шанса на отказ.

– Разумеется, – кивнул психиатр, приглашая пройти в гостиную. – Чай, кофе?

– Кофе. – Афанасьев снял ботинки, прошел в просторную комнату, больше напоминающую кабинет. Два строгих кресла, деревянный журнальный столик и застекленные шкафы в потолок, до краев забитые медицинской литературой. Чисто, прибрано, ни одной ненужной бумаги, все на своих местах. – Извиняюсь за визит, в больнице мне сказали, что вы взяли выходной…

– Стеноз позвоночного канала. Хроническое заболевание, разогнуться не мог. Сейчас уже легче, – ответил Павел Степанович, поставив на столик две чашки крепко заваренного кофе. – Ваша работа не требует отлагательств. Насколько я понимаю, вы пришли поговорить о Григории. Чем я могу вам помочь?

– Вам что-нибудь известно о любовнице Макарова? – напрямую спросил следователь.

– Любовница? – удивился Павел Степанович. – Могу вас заверить, за пять лет, что пациент провел в стенах психиатрического госпиталя, он ни разу при мне не упомянул о даме, с которой мог бы состоять в интимной связи. Впрочем, как и о любой другой девушке. Григорий действительно любит свою жену. Алена Игоревна – для него эталон идеальной женщины, взятый с романтизированного образа матери, которой он лишился в раннем возрасте. Простите мое любопытство, но с чего вы решили, что Григорий изменял жене?

– Есть причины, – вздохнул следователь, громко отхлебнув из чашки. – Считаете, что Макаров не мог изменить жене?

– Григорий человек невероятного склада ума, он умен, обаятелен, харизматичен. Разумеется, он привлекателен для женского пола. Если мы говорим о случайной связи, не имеющей эмоциональной привязанности, такой вариант возможен. Но если речь идет о долгосрочных отношениях, психотип пациента, заложенный в каждом из нас с самого рождения, противоречит допущению подобной ситуации, – со свойственным ему спокойствием ответил док, поставив кружку на белоснежную салфетку. – Впрочем, человеческая природа многограннее терминов с их четко прописанным определением. Я могу ошибаться. За годы наблюдения я так и не смог до конца узнать Григория. Увы, как не сумел и помочь.

– И все же, вы знаете его гораздо лучше, чем я. Павел Степанович, вы говорили, что у Макарова не было посетителей, но, может быть, кто-то интересовался его здоровьем, запрашивал документы о лечении? Коллеги с работы, прежнее начальство… Разве может быть такое, что у человека не осталось ни одного друга или, на худой конец, любопытного знакомого?

– К сожалению, так и есть. Роман Михайлович, вы не до конца понимаете, что такое психиатрическая клиника. Будь у вас аппендицит или ангина, все ваши знакомые пришли бы вас навестить. Принесли апельсины, цветы, открытки. С заболеваниями моей специализации все намного сложнее, зачастую от больного отказываются все – родственники, друзья, знакомые. Макаров не исключение, у меня половина отделения таких бедолаг. Иметь душевнобольного друга или родственника стыдно, осуждаемо. Отсюда все вытекающие последствия. Почему вы спрашиваете?

– Я думаю, что Макарова пытаются подставить и делают это очень грамотно, – ответил следователь, взглянув на психиатра. – Вы хорошо его знаете, он та еще заноза в заднице, но не преступник.

– Роман Михайлович, Макаров – пациент психиатрической клиники, этот человек действительно не преступник, он болен. Я уже не раз говорил, что Григорий живет в своем выдуманном мире, где все зло творят чудовища и монстры, а мертвая дочь находится рядом с ним. Как его лечащий врач, осмелюсь предположить, что больной не отдает себе отчета в своих действиях и искренне убежден, что сражается с потусторонними существами. Но с учетом поставленного диагноза монстром, которого он ищет, может оказаться он сам. – Доктор поднялся, давая понять, что пора удалиться. – Боюсь, вы упускаете из виду то, что лежит на поверхности. Единственный враг Григория – это он сам. Простите, я не очень хорошо себя чувствую, если у вас все, я бы хотел прилечь.

– Что ж, спасибо и на этом, – ответил Афанасьев, прекрасно понимая, что его выставляют вон.

– Я вас провожу, – любезно ответил док.

Следователь остановился, заметив на подоконнике необычный цветок.

– Разрешите? – спросил он и, не дожидаясь ответа, подошел к окну. – Любопытное растение. Это, кажется, дионея, я прав?

– Да, вы абсолютно правы. Венерина мухоловка, также известная как дионея, – спокойно ответил Павел Степанович. – Мы пробовали применить ее в терапии с Макаровым. Хищное и достаточно сложное в уходе растение, пришлось забрать домой.

Следователь перевел взгляд на стоящий рядом портрет молодой женщины с девчушкой пяти-шести лет с длинными темными волосами и бесцеремонно взял рамку в руки.

– Не знал, что у вас есть дочь. Хорошенькая, зеленоглазая. Как ее зовут?

– Ее звали Лада, здесь она вместе со своей матерью, – ответил Павел Степанович. – Это было очень давно. Их обеих уже нет в живых.

– Мои соболезнования, – кашлянул Афанасьев, возвращая фотографию на место. – Это было грубо с моей стороны.

– Прошло уже двадцать лет, – с тем же спокойствием произнес психиатр. – Я, как никто иной, понимаю Григория. Терять ребенка, семью невыносимо сложно. Мне жаль, что я так и не смог ему помочь.

– Возможно, у вас еще будет время, – кивнул Роман, еще раз взглянув на портрет девочки. – Наша с вами работа в чем-то похожа. По долгу службы мы вынуждены разбираться в людях, полагаться как на знания и опыт, так и на профессиональное чутье. И сейчас именно оно подсказывает, что Макарова пытаются подставить. И тот, кто это делает, хорошо осведомлен в этом деле…

– Уверен, Роман Михайлович, что, несмотря на столь весомые улики против моего пациента, у вас есть причины довериться своему чутью, – снисходительно улыбнулся Павел Степанович. – За годы лечения я привязался к Макарову и искренне переживаю за его судьбу. Надеюсь, бюрократическая система не позволит, как говорится в простонародье, спустить всех собак на душевнобольного человека, разумеется, если он действительно невиновен.

– Я приложу все усилия, чтобы это доказать. Ко всему прочему картина не сходится: Ника с Викой и Люся не единственные похищенные дети, были и другие. Десять, пятнадцать лет назад. Возможно, двадцать… На тот момент Макарову должно было быть не больше пятнадцати. Думаю, здесь вы со мной согласитесь, слишком юный возраст для столь серьезного преступления, – пожал плечами Афанасьев, взглянув на часы. – Спасибо за кофе. Мне действительно пора. До свидания.

Глава 30

Водопад

Звезды. В Москве редко можно увидеть звезды. Не самая плохая ночь, чтобы ринуться в стан врага. Если не выберемся, хотя бы умру красиво, поэтично – устремив последний взгляд на чистое небо. Отличный настрой, ничего не скажешь! С таким могилу выкапывать проще, устроиться поудобнее и замерзнуть насмерть. На этот раз я учел свои ошибки. Прорезиненные сапоги, теплая куртка со штанами и походный рюкзак. Пришлось взять немного больше самого необходимого. Из защитных средств нож и сигнальный пистолет, другого, к сожалению, не предвидится. Одно время хотел огнестрел оформить, документы подал. Аленка отговорила, боялась, что в доме с ребенком оружие будет храниться. Люська слишком любопытная росла, в любую дыру пролезть пыталась. На тот момент это было верное решение, но сейчас бы оружие как никогда пригодилось. Впрочем, Мельник лейтенант, ей по долгу службы полагается иметь при себе табельное оружие. Придется понадеяться.

– Готов, красавчик, или тебе еще время дать? Девочка подождет. Кто знает, может, ей там понравилось, уходить не захочет. Эта неустойчивая детская психика – одни проблемы, – показывается из-за угла язва. Только вспомнишь! Ну и кто она после этого? Те же кожаные брюки, курточка, ботфорты. И когда она успела все это отстирать? – Парк оцепили, там нам не спуститься.

– И не нужно. – Открываю карту. – Ветка проходит прямо под нами. Канализация за соседним гаражом, люк я вскрыл.

– Макаров, ты меня удивляешь! Люблю мужчин, которые все берут в свои руки, – ехидничает. Нет смысла отвечать. Спускаемся.

Здесь запах менее едкий, отсутствие общественного туалета спасает. Или я успел освоиться, не знаю, сколько мы уже так идем. За последние дни тело свыклось с тем, что приходится выкладываться на максимум. Люди – удивительные существа, способны привыкнуть к чему угодно. Гедонистическая адаптация. Залог выживания, как бы погано ни звучало. Человеческая психика уникальна, мы способны приспособиться к самым неблагоприятным условиям, лишениям. Учимся терпеть с самого детства. Вопрос в другом. Стоит ли? Должно быть, да. Разве бывает у кого-то иначе? Но если не пытаться хоть что-то изменить, так и застрянешь в трясине безнадежности.

Молчание напрягает, вопросов слишком много. Не уверен, что в этот раз получу ответы. Впрочем, если я действительно хочу попытаться не только спасти малышку, но и взять опеку над чудовищем, стоит попытаться.

– Чем вы питаетесь? – задаю вопрос. Никакой реакции. – Фотосинтез, к примеру? – предполагаю самый безобидный вариант. Даже не повернулась. Нужно ее растормошить. – Вы плотоядные или травоядные? Может, сено или трава. Ну же, говори, не воды в рот набрала! Ваш вид должен что-то есть. Кровь, мясо, сердца!

– Младенцами. Мы питаемся маленькими розовощекими сладенькими младенцами. – Резко останавливается, на меня вылупилась. – Отказничков из роддома поставляют. Одного на неделю хватает. Косточек не остается. Все в плюсе, детские дома не переполнены, монстры сыты. – Замираю. Шок. Все что угодно предполагал, но до такого не додумался. Стоп. Ерунда. Исчезновение новорожденных не могло бы остаться незамеченным, не в Средневековье живем. Как я допустил, что это может быть правдой? Крыша едет со всем этим безумием. – Ты же это хотел услышать! К чему вопросы, Макаров?

– Хочу знать, с кем имею дело. Ты жила среди людей, приспособилась. Это означает, что мы не такие разные и можем существовать в симбиозе.

– Черт возьми, Макаров. – В глаза смотрит. Поняла, кажется, или мысли прочитала. – Только не говори, что ты здесь не затем, чтобы найти девочку! Ты вернуть дочь хочешь? Так и есть… Мы возвращаемся, это бесполезно! Так ничего не выйдет.

– Почему не выйдет? – За руку хватаю. – Послушай меня. Пять лет назад ты хотела уехать со мной, просила помочь. Я не послушал, но сейчас… Я готов. Мы уедем. Ты, я и Люся. Подальше от людей, от города. Нас не найдут ни твоя стая, ни полиция. Я смогу о вас заботиться, кормить. Но для этого я должен знать о дионеях больше.

– Гриша, Гриша, – вздыхает, по щеке моей ладонью проводит. – А как же твоя жена? Егорка. Ты любишь их, но готов пожертвовать всем ради парочки мифических чудовищ? В чем-то док был прав, с головой у тебя действительно не все в порядке.

– Алена с Егором здесь ни при чем. Для них так будет лучше. Я сделаю это ради дочери, и ты мне сможешь в этом помочь. Научишь ее жить среди людей.

– Твоя дочь мертва, услышь, наконец! – кричит так, что уши заложило. Пустое замкнутое пространство эхом разносит, повторяя слова. Она права, не могу это слышать… Не хочу! – Уже слишком поздно. – Тише говорит, улыбнуться пытается. Неискренне выходит, глаза выдают грусть. – Ты не сможешь нам помочь, ни мне, ни своей дочери. Так бывает, жизнь чертовски несправедлива. Прошлое не изменить. Но ты можешь все это закончить здесь и сейчас. Ника не единственная, кого ты еще можешь спасти. Ты должен остановить его. Он настоящее чудовище, а не те девушки, которых ты называешь дионеями.

– Я не понимаю. Объясни наконец, хватит ребусов.

– Ты у нас гений, Макаров. Разгадаешь, когда все вспомнишь. Идем, до очистной станции осталось уже немного.

– Ты знаешь дорогу, – усмехаюсь. Вот же зараза! Надоели эти игры с вечными загадками. После всего этого мне необходим отпуск. Палата в психиатрическом отделении вполне сойдет, на другое рассчитывать не приходится. – Значит, мы идем в верном направлении. Сразу не могла указать, не пришлось бы в прошлый раз часами по воде бродить.

– Ты был не готов, – безразлично пожимает плечами, ускоряя шаг.

Головоломки сводят с ума. Не могу успокоиться, пока не просчитаю все возможные варианты. Ника не единственная? Есть другие дети? Да. Так и есть. Я сам пришел к выводу, что похищения продолжаются на протяжении длительного времени. С Люськой была еще одна девочка, ей должно быть сейчас столько же, как и моему галчонку, двенадцать лет. Кажется, Катя. Точно, Екатерина, это имя было выделено на доске в гараже. Но если я не могу помочь своей дочери, как я помогу им? Нужно разложить все по полочкам, не отметая самые невероятные гипотезы. В конце концов, мы в канализации, охотимся на чудовищ, и помогает мне при этом одна из них, дионея. Словно в другой мир провалился, где фантастические твари – норма жизни.

В сухом остатке что мы имеем? Мельник сказала, что она и Люся мертвы. Я хоронил дочь и прекрасно осознаю, что моей малышки нет в живых, но тело забрали из могилы. Мила – давно не ребенок, и я не знаю ее предыстории, вполне вероятно, что ей самой знакома похоронная процессия. Она сказала, что смерть Люси была случайностью. Что эти существа обращают детей не сразу. Дают им вырасти, воспитывают по своим законам и только после этого убивают, чтобы обратить. Как вампиры. Перерождение в гробу. Самому смешно, с такой фантазией мог бы сценарии клепать. Но, по теории вероятности, чем невероятнее гипотеза, тем вероятнее, что именно она в конечном итоге окажется самой вероятной.

Шум падающей воды. Действительно водопад. Не только ребенок перепутать может, к тому же с завязанными глазами. При сильном потрясении наш мозг пытается защитить своего владельца, подменяя в подсознании страшные и неприятные картины наиболее подходящим образом, который способен воспринять человек в данный промежуток времени. Док на протяжении пяти лет повторял, объяснял, что образ дионей – плод замещающей фантазии. Так и не смог достучаться, в итоге я сейчас здесь. Охочусь на монстров.

– Мы на месте, что делаем дальше, гений? – вырывает из мыслей Мельник.

Заваренная мелкая решетка, труба сужается. Водоочистное сооружение, выход для стоков, здесь даже ребенку не пролезть, не говоря о взрослом. Один из прутьев явно пытались кусачками по металлу перекусить. Нет, не кто-то… Я… Я уже был здесь, сам не знаю, зачем пытался снять железо. Наверное, был в отчаянии. Разумеется, бесполезно. Ножницы по металлу и пары секунд не выдержали. Голова снова начинает болеть, кровь из носу. С каждым разом воспоминания даются все сложнее. Что-то внутри сопротивляется, не хочет возвращаться в тот самый день.

– Пойдем. – Я знаю дорогу. Мы прошли нужное место минут пять назад. Возвращаемся. Обычная старая стена, с первого взгляда ничем не примечательна, если не знать, что цемента нет. Аккуратно заложенные камни, скрывающие проход. Не помню, как нашел ее прежде, но я точно разгребал кирпичи. За ними должна быть ржавая лестница, ведущая наверх. Старый проход, соединяющий метро с канализацией, на карте его нет и никогда не было.

Разбираю. Все так и есть, как в воспоминаниях. Проход в метро заложен аналогичным образом, вот только конструкция более хлипкая, что и неудивительно, учитывая вибрацию от поездов. Выходим, две пересекающиеся ветки, одна из которых так и не была достроена, и небольшое подсобное помещение. Сейчас закрыто, дверь железная, без ключа не попасть. Персонал пользуется редко, пару-тройку раз в год. Предназначена для осмотра или ремонта путей, электричества, других непредвиденных ситуаций. Отличное место, чтобы спрятать детей, уединенное. Вот монстры и облюбовали. Впрочем, сейчас комнатка ценности не представляет, сомневаюсь, что здесь есть полезная информация. Важнее другое. Именно в этой комнатушке Нику с Викой разделили. Действующая ветка метро имеет соединения с канализацией и проходит прямо под кафе, в котором дионеи оставили Тарасову. Сомнений нет, Кириллову отвели в другую сторону.

– Мила, как мы познакомились? – спрашиваю я. Для нее неожиданно, удивил. До этого я интересовался исключительно ее второй сущностью.

– Ты был моим заданием, – сухо отвечает она.

– Я спрашиваю не об этом. Что между нами было? Я осознаю, что мы какое-то время были вместе. Но как долго все это продолжалось? Насколько серьезно и…

– Хочешь разобраться, как сильно перед Аленкой своей накосячил? Да, Макаров. Ты ничего так и не вспомнил? – Смеется поначалу, затем резкая смена. Серьезная, на меня уставилась, взглядом пронзает. – И чего я от тебя ожидала… Пять лет прошло, ее рядом не было, но ты так и не смог разлюбить жену. А она? Она так же тебя любит? Завести другого мужчину, ребенка усыновить – что-то непохоже. Как считаешь?

– Это здесь ни при чем.

– Это всегда было при чем, Макаров, – фырчит в мою сторону, головой дернула. – Зря ты признался жене, у тебя был шанс все вернуть. Оставь прошлое в прошлом, ничего не было.

Вот же… Опять эта боль! Голова трещит. Мы с женой смотрели фильм дома, в гостиной. Люська в своей комнате заперлась, протест устроила, что мультики выключили. Поздно уже было, к школьному графику приучали, хотели, чтобы раньше ложилась. А потом СМС: «Если не приедешь, я покончу с собой». Знал, что манипуляция, хотел вырубить телефон ко всем чертям, заблокировать, да совесть не позволила. Жалел молоденькую девчонку, думал, что смогу помочь. Вот только с чем помочь? Глупость. В итоге жену обманул, наплел что-то про друга, она поверила, даже расспрашивать не стала. Наивная, не стоило отпускать. В «ЖюльВерн» приехал уже злющим. Ругался, спорил с ней. Она с самого начала на меня вешалась, пыталась соблазнить. Я действительно держался, не позволял ничего лишнего. Но Мила лукавит, у нас был секс в эту самую ночь. Первый и последний раз. Сам не понимаю, как так вышло, животный инстинкт взял верх. После этого я поставил точку, в Ботаническом саду. Но свою ошибку уже исправить не мог, как и в глаза Алене смотреть. Хотел признаться еще тогда, но струсил, что потеряю. А потом дочь пропала, было уже не до этого. Правда все равно выплыла наружу, пускай и через пять лет.

Глава 31

Белый кролик

Свет. Туннель закончился. Неужели уже утро? Так и есть, солнце встает, всю ночь бродили. На выходе ржавая решетка, замок сорван. Давно никто не проверял. Где мы вообще? Лес, деревья. Точно за пределами МКАД. Лесопарковая полоса.

– Не может быть, – выдаю я. Удивлен? Нет, скорее разочарован. Здесь ничего нет! Вика точно указала на водоочистительную станцию, мы шли в верном направлении, логичном. Заброшенная, недостроенная ветка метро, потайной туннель. Неужели свернули не туда? Ноги и без того отваливаются, даже думать не хочу, что придется идти назад. – Какого дьявола, Мельник!

– Дурак ты, грошик, – ухмыляется, руки на груди скрестила. – Ничего подозрительным не кажется? – За желто-красными кронами виднеется старый покосившийся забор. Подходим ближе. Небольшой кирпичный домик. Краска облупилась, окна заколочены. Заброшенное место. Лесничья сторожка или что-то подобное. Давно здесь никого не было, дорога травой заросла. Деревья поваленные. – Нам сюда. Идешь?

На месте как вкопанный застыл. В рюкзаке должен быть нож. Без оружия я к этим тварям не сунусь. Мила только и может, что подбородок вздернуть. Не боится. Уверена, что никого нет, или дело в другом? Я не раз предполагал, что все это может быть ловушкой. В кармане телефон, самое время включить. Афанасьев – ранняя пташка, на работу ни свет ни заря приходит. Посылку уже должны были доставить, участок работает круглосуточно. Смогут отследить номер. Мне хватит времени, прежде чем они со всем разберутся.

– Не считаешь, что слишком поздно спохватился, доверять или нет? – усмехается Мила. Опять в голову лезет: ничего от нее не скроешь. Впрочем, уже без разницы. – Если я хотела тебя предать, то сейчас мне уже ничего не помешает. Бежать тебе некуда.

– А у меня был выбор? – Действительно хороший вопрос. Палкой она сюда меня не гнала, направление я сам выбрал, а она даже сейчас смиренно ждет, только ехидничает слегка. Все решения принимал я сам. Ладно. Хватит нюни разводить, заходим.

Дверь легко поддается. Небольшой дом, кухня и комнатка. На контрасте с внешним видом здесь довольно чисто, хоть и пыль слоем на поверхностях, но все прибрано. Кое-какая посуда, закрытые банки с крупами, скатерть на столе и старенький телевизор. Не особо походит на логово монстров, скорее чей-то простенький домик, в котором уже пару лет не появлялись. Что мы вообще здесь делаем? Не хватает мне статей, еще и незаконное вторжение на частную собственность добавилась!

Стоп! Белый кролик на диване валяется. Узнаю этого кролика, сам на день рождения подарил. Игрушка моей дочери… Она с трех годиков с ним не расставалась. Даже когда в первый класс пошла, в рюкзак прятала! Сколько я ее ни уговаривал, так и не выложила, другом своим считала. Все это время он был с ней, до самого последнего вздоха…

– Прости, – подает голос Мельник. Как прошли, с места не сдвинулась, в проходе стоит. – Мне правда жаль… Этого не должно было случиться. Все пошло не так.

Ей лучше замолчать. Сердце не желает биться, слезы на глазах выступили. До ушка дотрагиваюсь, коричневое пятно. Кровь моей малышки…

– Где она? – не своим голосом спрашиваю. Мельник косится на погреб. Не заметил сперва, паласом прикрыт. Да. Все так же, как и пять лет назад. Это то самое место. Теперь я вспомнил. Начал вспоминать. – Мы с тобой познакомились в больнице. Алена проходила обследование, а ты у окна сидела, грустная, одинокая, с бумагами в руке. Я просто решил узнать, все ли в порядке. Но нет, разумеется, ты была не в порядке. Сказала, что тебе поставили диагноз. Хорея Гентингтона, точно такой же, как и у моей жены. Приезжая девочка из деревни, сирота с неизлечимым заболеванием. Черт возьми! Я просто хотел тебе помочь. Знал, как это тяжело. Помнил, как Алена плакала! Триггернуло, попался на крючок. Номер дал. Черт возьми, зачем я вообще это сделал! Хорошая актриса! Ты же мне прохода не давала, пока не добилась своего!

– Я не играла, ты не понимаешь…

– Нет, и не хочу, – безразлично говорю. Плевать, что она скажет, к тому же я уже слышал ее жалкие оправдания. Весь этот разговор уже был, мы лишь повторяем один момент из нашего прошлого.

Пять лет назад я сам так и не смог найти дочь. Пытался, карту с туннелями составил, что-то сумел выяснить. Но всего этого было недостаточно. Каждая попытка заканчивалась одним и тем же. Я возвращался домой ни с чем, видел слезы жены, напивался и заваливался спать. На следующий день все повторялась снова и снова. Пока на телефон, подкинутый в машину, не пришла СМС. Всего одна фраза. «ЖюльВерн», наш номер, 21:00, не опаздывай». И все же опоздал, в полиции задержали. Глупо выходит. Был в участке и никому ничего не рассказал. Да, на первый взгляд так и есть. Я знал, что она следила за нами, что причастна к похищению, но и знал, что, если приду не один, она не поможет. Наверное, это был неверный выбор. Но я не мог рисковать. Не мог упустить шанс вернуть галчонка домой.

Когда получилось приехать, Мила уже была пьяной. Лежала голая с бутылкой вина в джакузи. Вытащил, одеться заставил. Не в состоянии была, чулки со штанами пришлось силой натягивать… Убить эту тварь готов был. В горло вцепился, задушить пытался. Поэтому у меня было дежавю, мы все это уже проходили. Но тогда я отпустил ее. Она сказала, что знает, где Люся, что отведет меня к дочери. Этого было достаточно, чтобы я потащился за ней хоть на край света.

Она не соврала, действительно привела меня сюда. Тем же самым путем, которым мы шли всю эту ночь, проход между канализацией и метро показала. Погано осознавать, что я, и правда, выделил это направление на карте, даже исследовал его, металл ножницами срезал, но сам так ничего и не нашел. Если бы я тогда был внимательнее к мелочам, каким-то деталям, то мог бы успеть спасти ее… Ничем не подкрепленные предположения. Бессмысленно причитать сейчас, локти грызть. Прошлое статично, изменчив исключительно момент восприятия.

Пять лет назад в этом доме было все несколько иначе. Да, та же мебель, посуда, скатерть на столе. Но в нем чувствовалась жизнь. Непомытая тарелка, кружка на столе, брошенная курточка на спинке дивана. Мила тогда в дверях замерла, как и сейчас. А потом, я услышал это протяжное: «Прости. Мне правда жаль… Этого не должно было случиться. Все пошло не так…» В этот самый момент я все понял, может быть, не до конца осознал, принял, но… Но знал, моей девочки больше нет. Люся мертва. Я не успел, не справился, не смог спасти своего ребенка. На вопрос «Где моя дочь», она указала на палас.

Все повторяется в точности, как и пять лет назад. Вплоть до мелочей. Даже одежда на этой девушке та же. Кожаная куртка, штаны, ботфорты. Мы циклично повторяем один и тот же сценарий, проживая его заново. И этот постановочный акт подходит к своему логическому завершению, собираясь в целостную картину. Парадоксально или закономерно? Для душевнобольного вполне закономерно. Впервые усомнился в реальности происходящего. Что, если всего этого нет? Пропавшие дети, Афанасьев, Мила, перевоплощающаяся в монстра, и этот дом… Что, если я все еще в больнице и раз за разом переживаю один и тот же сценарий, прокручивая подробные варианты развития? Да уж. Если это и так, крыша едет знатно. При любом из вариантов я доиграю свою роль. В конце концов, даже если все только у меня в голове, чем я рискую? Увеличением дозы препаратов. Не смешите, психу в подобном состоянии это навряд ли повредит.

– Что на этот раз меня ждет внизу? – спрашиваю я, к Мельник поворачиваюсь. Плечами пожимает, молчит. Сама не знает ответ. – Оставайся здесь, я пойду один.

Спускаюсь. Нет, это место с трудом можно назвать погребом или подвалом. Скорее бункер. Квадратов восемьдесят-сто, не меньше. Домик сверху – всего лишь прикрытие. Тепло, свет проведен, на звук шагов включился. Автономное электричество, должно быть, от солнечных батарей запускается. Вентиляция, обогрев. Все автономное. Сколько средств ушло, чтобы обустроить подобное помещение под землей? Не вяжется с представлениями о чудовищах, обитающих в пещерах. Впрочем, что мы вообще знаем о современных монстрах? Может быть, они точно так же живут среди нас, ходят на работу, занимают высокопоставленные должности, а на досуге воруют детей.

Коридор в плитке, небольшая кухня с необходимой современной техникой. Три комнаты, рассчитанные на двух человек. Двери открыты, на каждой кодовый замок, сейчас отключены. Здесь действительно держали детей, на стенах остались рисунки, игрушки. Но сейчас все пусто, никого. Останавливаюсь возле последней. Знаю, что мне нужно именно сюда, уже был. Не ошибся. Кто-то есть, лежит на одной из кроватей. Маленький совсем, волосики темные из-под одеяла торчат, платьишко зеленое в цветочек. Ника была в таком платье, когда девочку похитили. Не шевелится. И запах. Запах трупный, глаза режет.

Не выходит взять себя в руки, зайти. Пять лет назад я нашел свою дочь в этой комнате, на этой самой постели. Я не успел. Было уже поздно. Как и сейчас. Ребенок мертв, все повторяется заново. И на что я только надеялся? Я никого не могу спасти.

– Папочка, – раздается голос. Галчонок, мой галчонок… Призрак, видение, съехавшая крыша… Плевать. Главное, она снова со мной. Как сильно я по ней скучал. Рядом стоит, ручку протягивает. – Я знала, что ты придешь. Пойдем. – К кроватке тянет. Не могу. В землю колом врос, шага сделать не получается. – Я с тобой, папочка, не бойся, все будет хорошо.

Глава 32

Посылка

Афанасьев налил себе чашку кофе. Выспаться не вышло, всю ночь за бумагами просидел. Ничего, что они могли бы упустить. Поисковиков вторые сутки по канализации гонять приходится. Дохлый номер. Парни молодые, но опытные, работу свою хорошо знают. Если бы еще знать, что искать… Собаки и те по воде след взять не могут.

– Афанасьев! – На лестнице показался подполковник Кириллов, подошел вплотную. – Куда ты смотришь?! Знаешь, что твой псих устроил? Макарин этот к дочке Тарасовых в палату заявился, пока ее мать с лечащим врачом документы на выписку оформляла. Как ты мог его упустить?! Мало того, что мою племянницу ни черта найти не можете, не хватает, чтобы еще этого ребенка во второй раз похитили!

– Вика сама рассказала?

– Нет, молчит. Мать слышала, как на празднике подружкам хвалилась новым другом, который с призраками разговаривает. Сказала, что он ей мороженку растаявшую принес. Родители с дочерью побеседовали, призналась, что он приходил.

– Рассказала, о чем он ее спрашивал?

– Нет, молчит, партизанка… Чтоб этого маньяка черти в ад утащили. Вот скажи мне, Афанасьев, если, как ты утверждаешь, твоего психа подставить пытаются, какого лешего он к ребенку сунулся? Девочка и без того напугана, ничего не помнит. Вот что ему могло понадобиться? Может, он убить ее хотел, от свидетеля избавиться!

– Не так уж и напугана, если прикрывала, – пробурчал Роман, с запозданием понимая, что стоило промолчать.

– Ну ты… Доиграешься! Мне плевать, что ты будешь делать, хоть душу дьяволу продай, но чтобы Ника была дома, а Макарин этот за решеткой! Уж это я ему устрою, до конца жизни сидеть будет. А еще лучше червей в могиле кормить. Уяснил?

– Аркадий Петрович, мне нужно с девочкой поговорить.

– Ты издеваешься? Афанасьев, какая девочка? Родители теперь близко никого из нас к своему ребенку не подпустят. Особенно тебя. Даже не вздумай к ней соваться. Психа своего лучше ищи, а будешь дальше его прикрывать, как соучастник под статью пойдешь! Все понял?

– Так точно, товарищ подполковник.

Он выдохнул, как только Кириллов скрылся на лестнице. На угрозы начальства он уже давно перестал обращать внимание. Работа нервная, по-другому не выходит. Сам пробовал, без толку, пока не прикрикнешь, ничего делать не будут. Но на этот раз все серьезней. Дело резонансное, внимание общественности не ослабевает, сверху интересуются. Не будет преступника – всех вздернут. Начальство в первую очередь. Может, Аркадий Петрович и прав насчет Макарова. На всю голову больной, улики против, еще и к ребенку сунулся. Да и психиатр на своего пациента грешит, кто, как не он, в мозгах этого полудурка лучше разбирается. Впрочем, насчет Павла Степановича вопросов больше, чем ответов. С самого начала не понравился, чуйку не переубедить. На первый взгляд, говорит все верно, по делу, помочь пытается, но что-то с ним не так. На Макарове излишне зациклен, еще и венерина мухоловка на подоконнике. Объяснение дельное, не подкопаешься, терапия – сам Григорий про дионей на каждом углу болтает. Переубедить с помощью цветка любому неплохой идеей покажется, не то что врачу. И все же…

– Товарищ капитан, – окликнула кудрявая практикантка, торопливо спускаясь со второго этажа с коробкой в руках. – Вам посылка.

– Не сейчас, Карина, мне некогда, – отмахнулся Афанасьев. – На проходной оставь, потом заберу.

– Товарищ капитан, подождите, – снова позвала девушка, догоняя. – Курьер просил вам лично в руки передать. Сказал, что это важно.

– Указано, кто отправитель? – Остановился, коробку забрал.

– Нет, курьер ночью принес.

– Ладно, спасибо. Разберемся.

– Роман Михайлович, отпустите Шурика сегодня после обеда, мы на концерт собирались, – хлопая длинными ресницами, невинно улыбнулась дочка судьи.

– После обеда, значит, – хмуро пробурчал Афанасьев. – Как только дело раскроем, будете по своим концертам бегать. Не до этого сейчас.

– Ну, Роман Михайлович, – простонала девушка. – Он же у вас круглосуточно на работе. Пожалуйста… Один денечек!

– Никакого денечка, ишь чего придумали. Здесь тебе не академия, чтобы с пар отпрашиваться. Иди работай, – строго сказал Афанасьев, направляясь к себе. – Выполняй.

Зашел в кабинет, посмотрел на Шурика, уткнувшегося в бумаги, и только вздохнул, распечатывая коробку.

– Концерт, значит? – поинтересовался он у подопечного. – И когда сказать собирался?

– А вы откуда знаете? Карина? – растерялся парнишка. – Сказал же ей, что не смогу… Простите, Роман Михайлович. Нет никакого концерта, у нас девочка пропавшая.

– Нет так нет, – усмехнулся капитан. – Хорошо. А это еще что такое? – задумчиво произнес он, доставая из коробки отсканированную карту с пометками. – Макаров, чтоб его! В своем стиле, не перестает удивлять.

– Макаров?

– Он самый. Отправил наработки, – ответил Роман, разбирая бумаги. – Говорил же, ни при чем он. Хоть и псих, но свой псих. Здесь подробная карта с отметками. Кто ведет поисковую группу?

– Младший лейтенант Медведев.

– Хорошо, сделай фото и скинь ему. Пусть группа разделится, идут по этим направлениям, – приказал Афанасьев. – Здесь еще номер телефона.

– Пробить чей?

– Угу. Отдай спецам. Еще лучше, попроси свою подругу. Пусть узнает, на кого зарегистрирован номер и последние координаты. Небось быстрее справится, наши до вечера провозятся. Что же ты задумал, Макаров, знал же, что номер отследим… – пробубнил Афанасьев. Он задумчиво опустился на стул, потягивая остывший кофе.

– Может, этого и хотел, чтобы отследили, – пожал плечами Шурик. Афанасьев ничего не ответил, зарываясь в бумаги, присланные психом. – Роман Михайлович, все готово! – после пятиминутной паузы, подал голос довольный лейтенант. – Номер зарегистрирован на Алену Игоревну Макарову. Детский тариф. Телефон был выключен, в сети появился полчаса назад на пять минут, потом сигнал пропал.

– Уже?

– Ага, – хмыкнул паренек.

– Нам бы твою подругу на работу, – позавидовал Афанасьев. – Так, ладно… Координаты последнего местоположения перешли мне. Стоит проверить.

– Отправить группу захвата? – спросил Шурик. Афанасьев мотнул головой, неумело вбивая данные в навигатор. – Значит, сами? Я только куртку заберу, и можем ехать.

– Нет, остаешься здесь. Один справлюсь. Скорее всего, там его уже нет, только время потеряем, – ответил Афанасьев, искоса взглянув на взъерошенного парнишку. – У меня к тебе будет просьба. Найди все, что сможешь накопать на психиатра Макарова. До подполковника дойти не должно. Он и без того на взводе, если решит, что у нас новый подозреваемый, весь отдел погонит.

– Так у нас новый подозреваемый?

– Нет, Шурик. Нового подозреваемого у нас нет, пока только старый. Но док знает гораздо больше, чем говорит. Не нравится он мне. Нутром чую, что-то с ним не так. И еще узнай, от чего погибли его дочь с женой. Девочку звали Лада. Постарайся на этот раз деликатно, а то Сизов после твоего визита все еще мне плешь проесть пытается.

– Сделаю, – кивнул лейтенант.

– Что за концерт, ты сказал?

– Я не говорил, – ответил Шурик, разочарованно посмотрев на стрелку часов. – Классический кроссовер. Итальянский композитор и пианист прилетает, всего два дня в Москве, все билеты полгода назад раскуплены были. Каринкиному отцу подарили, он не может, дочери отдал. А она меня позвала.

– Не может потому, что работает, – усмехнулся Афанасьев. – Ишь ты, композитор, пианист… Я подумал, попсятина ваша молодежная, рэп. Ты хоть пианино раз слышал или уснешь в зале?

– Обижаете, Роман Михайлович. Я его фанат! Да и саундтреки он к фильмам частенько пишет, вы его музыку наверняка слышали. Он на весь мир известен, – вздохнул парнишка.

– Удивляешь ты меня, Шурик. Ну раз фанат, иди. Но чтобы до обеда все сделал, – одобрительно кивнул Афанасьев, вспоминая свою шальную молодость. Толковые ребятишки пошли, хорошая замена подрастает. В его возрасте строгий товарищ капитан сам тем еще оболтусом был. На байке гонял, налысо брился да на гитаре тренькал, соседям спать не давал. А здесь композиторов знают, в музыкальных стилях разбираются. Классический кроссовер! Друзьям расскажи, не поверят, что речь идет не о машине.

– Я все сделаю, – радостно закивал Шурик, стараясь сохранять хотя бы крупицу видимого спокойствия. – Роман Михайлович, спасибо. Вы самый лучший начальник!

Следователь скупо улыбнулся, по-отцовски покачав головой.

Глава 33

Галлюцинация

Сколько времени я здесь? Опустошение. Я давно привык к запаху, уже не обращаю никакого внимания. На руках завернутое в простыню легонькое тело ребенка. Тело? Нет. Косточки, обтянутые иссохшей кожей. Темные волосики, зеленое платьице в цветочек с белым плотным воротничком. Мельник была права, мне не спасти Люську, монстр она или нет. Сколько абсурдных вариантов ни придумывай, это бесполезно. Малышка, которую я изначально принял за Нику, – моя дочь. Поэтому и могила была пустая. Не понимаю… Зачем все это? Они забрали тело, переодели в платье пропавшей девочки. Для чего? Бессмыслица. Абсурд. Не выходит придумать хоть какое-то логическое объяснение. Мысли разрозненны, не могу и пары предложений сформулировать. Все разлетелось, стоило зайти в эту чертову комнату.

– Папочка, – пищит рядом галчонок. Ладошку свою на руку положила. – Пап!

Не могу ничего ей ответить. Кто этот образ в моей больной голове, который так нежно зовет меня папой? Дочь? Нет! Это не может быть она. Вот моя девочка, завернутая в старую, покрытую багровыми пятнами простыню…

– Папа, это правда я, твой галчонок, – отвечает малышка. А с Мельник у нее действительно намного больше общего, чем я мог предположить. Неужели она тоже читает мои мысли? И читала все это время. Что за бред? Док прав. Моя дочь… Нет! Не так! Хватит! Образ моей дочери – плод моего воображения, поэтому она знает мои мысли. Она – это я. Мое скрытое подсознание. Выходит… Все это время, пять долгих лет, я разговаривал сам с собой. Павел Степанович сейчас бы в ладоши хлопал, пациент наконец принял необратимый факт.

– Папочка, я тебя люблю.

Пытаюсь посмотреть на нее, не выходит. Голову повернуть не могу. Совсем не те слова, которые я бы сказал сейчас. Впрочем, мой разум достаточно умен, чтобы пять лет дурить самого себя. Выкручивается, как может, не хочет расставаться с галлюцинацией. Хотя бы с этим разобрались. Мила обещала, что я найду ответы, вот один из них. Никто не говорил, что будет легко. Но… Ники здесь нет, да и не было никогда. Это место давно пустует, думаю, с того самого дня, когда погибла моя малышка. Тогда зачем было приводить меня сюда? Чтобы я вспомнил, что-то понял? Но что я могу понять, а главное, для чего? Здесь личное. Издевка, вендетта. Неужели эта женщина просто хотела отомстить? Я отверг ее, больно, неприятно, по самолюбию ударил. Но это она отняла у меня все. Разрушила мою жизнь! И все же не верю, что она могла так поступить. Ей действительно жаль. По глазам видел, когда она указала на этот палас. Значит, что-то другое. То, чего я не вижу.

Пять лет назад я спустился в этот подвал, уже зная, что мой ребенок мертв. Пустые комнаты, разбросанные игрушки, немытая посуда. Детей уводили в спешке. Но своего ребенка я нашел. Сидел с ней так же, убаюкивая на руках холодный труп. А потом… Потом я увидел белый дым. Почувствовал запах цветов. И тогда появились они. Да, это точно были они. Те самые чудовища, о которых я твердил все это время. Дионеи.

Не знаю, что сделали со мной эти твари. Пустота. Но первое, что я услышал, придя в сознание, это крик жены. Увидел, как она падает на колени возле накрытого простыней тела нашей девочки. Аленка так смотрела на меня, ждала, что я обниму, успокою, заберу хотя бы крупицы боли. Она нуждалась во мне, взглядом молила. А я молча ушел. Вышел из больницы, думая не о своих девочках, а о чудовищах, которых не мог выбросить из головы. До сих пор не могу. Поэтому я здесь. В прошлый раз я что-то упустил, теперь бы разобраться, что именно.

Шаги на лестнице. Твари вернулись? Я в ловушке, бежать некуда. Да и незачем, на этот раз я не побегу. Хочу только одного, чтобы все это прекратилось!

– Макаров! – знакомый голос. Афанасьев. Быстро добрался, впрочем, кто его знает. В замкнутом, закрытом от дневного света пространстве, сложно понять, который сейчас час. – Макаров, чтоб тебя! Медленно опусти девочку на пол. Не глупи. Я знаю, что ты ни при чем, не вынуждай стрелять.

Пистолет на меня наставил, целится. Труп ребенка за Нику принял. Неудивительно. Кусок подола из-под простыни торчит, платьице пропавшей малышки, ни с чем не перепутаешь. Молча личико ребенка открываю. Оружие опускает. Все без слов понятно.

– Это твоя дочь, – с сочувствием произносит. – Здесь кто-то еще есть?

– Нет. Только Мельник, она наверху, – коротко отвечаю.

– Кто? – не понимает он. Такое сложно понять, как и представить, что твоя напарница – на самом деле монстр.

– Лейтенант Александра Мельник, твоя помощница. Она привела меня сюда, помогла найти… мою дочь. Александра одна из них, вернее, ее зовут Мила. Во всяком случае, пять лет назад ее звали именно так. Тогда Люсю забрала она. Любовница недоделанная! Но это уже неважно. Все бессмысленно! Они опять обыграли нас. Ники здесь нет. Я понятия не имею, где искать ребенка!

– Макаров, да о чем ты? Какая, к черту, помощница? – смотрит как на психа, разве что у виска пальцем не крутит. – Мой помощник – Шурик. Лейтенант Александр Аркадьевич Мельник. Я не понимаю, о какой женщине ты говоришь! У тебя совсем кукуха поехала?

– Что? Но… – Бред какой-то. Этого не может быть. Они пришли вместе, когда я был в изоляторе, как и на детской площадке, кладбище. Общались. Или нет… Говорила только Мила, Афанасьев не отвечал. Он ни разу не ответил этой женщине. Как такое возможно? Был еще бармен, администратор в отеле. Они должны были видеть ее. Как глупо! Общение всегда шло через меня. Да что со мной не так? Неужели эта женщина все это время была только в моей голове? Точно так же, как и Люся. Но этот поцелуй, да я чуть не придушил чертовку! Я чувствовал ее, как сейчас чувствую тело дочери на руках. И машина! Она вела машину, села за руль, когда я напился. Нет… Я вел. Как и рисунки, Люськины картинки, которые рисовал я сам. Как такое может быть?! Впрочем, с точки зрения медицины, все вполне закономерно. Моя болезнь прогрессирует. Но если все это на самом деле так, чему я вообще могу верить?

Дым. Белый дым… Как и в прошлый раз. Клубами по полу идет. Следак оборачивается, оружие опять поднял. Он его тоже видит.

– Кто здесь? Это полиция. Капитан Афанасьев, Следственный комитет. Выходите на свет с поднятыми руками! – громко требует мужчина, водя стволом из стороны в сторону. – Макаров, что здесь происходит?

– Чудовища, – отвечаю я. За белым дымом должны быть чудовища. И этот запах цветов… Дышать становится сложнее, пространство немного плывет. Свет начинает мелькать перед глазами.

– Что это, черт возьми! – нервничает следак, в пустоту трижды стреляет. Глаза безумные, взгляд бегает, движения хаотичные. Но я никого не вижу. – Макаров, держись за мной! Кто эти твари?!

– Папа, – зовет галчонок, рукой на пол указывает. Дым идет из круглых отверстий, на стенах тени. Из-за мелькания света кажется, что они двигаются. Нет никаких монстров. И не было никогда. Это галлюциноген. Мы вдыхаем с паром галлюциноген! После пяти лет в психушке на сильнодействующих препаратах мой организм, видимо, приспособился. Развилась толерантность к психоактивным веществам, для меня эта доза слишком маленькая. Но не для Афанасьева. Он видит то же самое, что и я пять лет назад.

– Макаров, нужно уходить! Забирай тело дочери и держись за мной. Я вас прикрою, – кричит он и выбегает в коридор, а я остановить не успеваю. Голова начинает кружиться, рассудок немного затуманен. Чем дольше мы вдыхаем, тем сильнее действие. Наматываю часть простыни на лицо: дышать нужно как можно реже.

Выстрел, еще один. Следак разошелся, нужно его остановить, пока нам всем не навредил. Стоп. Не тот звук. Это другое оружие. Выхожу в коридор. Роман на полу, на рубашке пятно крови расходится. Дьявол! Это сделали не мифические чудовища. У выхода силуэт, догнать пытаюсь и опять не успеваю – дверь захлопнулась. Пытаюсь изнутри открыть, а не поддается. Нас заперли. Вот же! С противоположной стороны что-то тикает. Не нравится мне все это. Нужно выбираться поскорее.

– Эй, живой? – Подхожу к Роману: он в сознании, коридор оглядывает. Оружие из рук выпало, дотянуться пытается. – Нет, капитан, сейчас тебе это не нужно. – Забираю пистолет, сзади за пояс прячу. Не хватает, чтобы он еще стрельбу устроил. Дыхание ровное. Пуля в животе. Навылет не прошла. Легкие, сердце не задеты, печень с другой стороны. Уже хорошо. Если одной почки лишится, жить можно. Но кровотечение сильное. Стаскиваю кофту, к ране прижимаю: – Придави рану. Я поищу выход.

– Макаров, уходи… Эти твари нас сожрут. Беги отсюда, – с трудом произносит он, за руку схватил. – Убирайся, пока живой! Они повсюду…

– Слушай меня внимательно. То, что сейчас ты видишь, – этого нет. Это все галлюцинации. Нет никаких дионей. Мы вдыхаем отраву, – пытаюсь объяснить я. Бесполезно. Он верит своим глазам, как и я. Психушка переубедить не смогла. – Так, ладно, капитан… Не шевелись, я скоро. Монстры тебя не тронут.

– Макаров, зря я сразу тебе не поверил, – произносит он. Голову поднял, смотрит пустым взглядом. Нужно уходить.

– Папа, – зовет малышка, в палате на сумку с красным крестом указывает. – Возьми это. Девочки хотели мне помочь, но не смогли. Не сердись на них, ладно? Это все из-за него…

– Кто он, доченька? – спрашиваю. Сам за руку беру. Галчонок глазки опустил, на лестницу смотрит.

– Вам нужно уходить! Я покажу выход, – говорит она, а на мой вопрос не отвечает. Но сейчас она права. Тиканье за дверью напрягает. Так, ладно… Тело на руки беру, сумка, рюкзак на спине. Еще Афанасьева тащить на себе придется, сам идти не сможет. Не потяну. Придется выбирать. – Оставь. – До скелетика дотрагивается. – Я всегда с тобой и мамой. Сейчас так нужно.

– Но…

– Тебе понадобятся рюкзак и аптечка, – отвечает дочурка. – Все хорошо. Пожалуйста, пап, вам нужно уходить!

Черт возьми! Киваю, тело малютки обратно в кровать укладываю.

– Я так люблю тебя, доченька… Прости меня. – Как я могу вновь оставить ее здесь? В том самом аду, через который ей пришлось пройти. Какой после этого из меня отец?! – Я вернусь… Что бы ни случилось, вернусь.

Ложь, сам себе вру. Не хочу признавать действительность, но это тиканье… Хватит ли нам времени.

– Давай, капитан. Поднимайся. – Помогаю встать, под руку подхватываю. Тяжеленный. На ногах оба удержались, уже хорошо. – Показывай, галчонок.

– Это твоя дочь? – Следак на мою малышку указывает. Он ее действительно видит или крыша после всего этого поехала у нас обоих? Парные галлюцинации. Еще образы монстров можно логически объяснить, но это… – Люся? Это же она. Но как?

– Ему совсем плохо, – очень по-взрослому констатирует ребенок. – Вам сюда. – Пальцем на картину указывает. Нажимаю, дверь в стене открывается. Коммуникации проложены, септик, скважина. Мы все еще под землей. Сложно назвать это место помещением, скорее вырытая яма. С одной стороны обычная срезанная земля, корни торчат, с трех других старые доски, камнями подпертые. Грязь, воды по колено. Люська поднимает голову. Свет, тонкий лучик света прорывается через отверстие. Проход закрыт листом профнастила. Неустойчивый, от ветра дребезжит, с большой долей вероятности не прикручен. – Вам нужно подняться. Твой рюкзак, там снаряжение.

– Одну минуту, ждите здесь. – Афанасьева на землю усаживаю. Хочу забрать тело, Люська дорогу преграждает. Головой мотает.

– Папа. Ты не успеешь, уходите. – На маминых голубых глазенках слезы. Обнимает, носом в живот уткнулась. – Пожалуйста, папочка, уходите…

– Хорошо, – сквозь ком в горле отвечаю. Вываливаю содержимое рюкзака на землю: веревка, обтяжка, карабин. Следака смогу вытащить, главное, самому вскарабкаться. Не так высоко. Но подъем вертикальный, камни осыпаются. Внизу железяки, прутья торчат. Сорвешься, хорошо, если сразу умрешь. Дьявол! На дочь смотрю. Травмы сопоставимы… Она погибла здесь. Пыталась сбежать. Сражалась изо всех сил, ей почти удалось… Поэтому Люся знает выход. Но если она лишь плод моего воображения, как мне удалось найти его?

– Прости, папочка. Я не справилась. Но ты сможешь, я в тебя верю, – улыбается. – Я буду ждать наверху.

– Смелая она у тебя, настоящий боец. В отца пошла, – синими губами произносит следак. Поднимается, опираясь о стену. – Я подсажу. Лезь уже, пока эти твари до нас не добрались…

Действительно бредово звучит. Я пять лет нес эту чушь, обидно будет умереть сейчас. Я знаю еще не всю историю.

Хватаюсь за корень. Крепкий. Подтягиваюсь, еще пара рывков – и буду на поверхности! Дьявол. Нога соскользнула, едва вниз не улетел, пальцами за гранитный выступ успел ухватиться. Профнастил отодвигаю, поддается. Прав был, не закреплен. Я наверху. Люська, как и всегда, рядом. Обнимает, за шею схватилась. Я ее чувствую… Как живую.

Дом позади нас, в десяти метрах. Если я прав насчет того, что тикало на дверях, досюда достанет, нужно торопиться, надеюсь, время еще осталось. Скидываю веревку.

– Возьми аптечку и обвяжи себя, я тебя вытащу, – кричу вниз.

– Уходи, Макаров, – отвечает он. Мы так не договаривались, не пойдет. – Я должен закончить с этими монстрами раз и навсегда… Уходи, говорю!

– Здесь ты с ними не покончишь! Посмотри на меня! – Вниз свешиваюсь. – Нет никаких чудовищ! Ты мне сам говорил, что все зло в этом мире творят люди. Ты был прав. Мы еще не закончили! Ника сейчас у настоящего монстра, и этот монстр – не мифическое существо, он больной ублюдок, который столько лет похищал маленьких детей! Мою дочь мы спасти не успели, но Ника все еще жива! Так что поднимай свою задницу и лезь сюда! Я не собираюсь разбираться со всем этим в одиночку!

Слова подействовали, веревку обвязал. Тяжелый медведь, зараза… Руки все содрал, но вытащил. Упасть прямо здесь готов. Срочно нужна передышка.

– Прямо сейчас… Бегите! – кричит галчонок, на дом смотрит. Уже не успеем. Тикающий звук… Я оказался прав, эта была взрывчатка. Резкий хлопок, огонь, и пустота.

Шум в ушах. Копоть, дым. Где я? Голова раскалывается, по лбу что-то течет, густое, липкое… Кровь. Осколком посекло. Глубокий порез, но по сравнению с тем, что было бы, не успей мы выбраться, – царапина. Руки-ноги шевелятся, кишки не выпотрошены, железяка не торчит. Кажется, живой.

– Папа, папочка! – Мой галчонок. На щеках слезы, сжалась в комочек, ножки к груди поджала, за руку меня теребит. Испугалась малышка. Она всегда так делала, когда боялась.

– Ты в порядке? – Глупый вопрос, но не мог не задать. Кивает, сильнее расплакалась. – Глупышка, со мной все хорошо. От твоего папки просто так не избавиться.

– Поднимайся уже, Макаров, – хмыкает знакомый женский голос. Мила. – Через двадцать минут тут будет полно пожарных. Тебе нужно убираться, и прямо сейчас.

– Афанасьев жив? – Оглядываюсь. В паре метров лежит, досками завален, не шевелится. – Вот же… – Подхожу к нему: пульс есть, дышит. Кроме пули в животе, новых травм не добавилось. – Капитан, слышишь меня? – В отключке. По щекам бью. – Давай уже. Приходи в себя.

Аптечка рядом валяется. Хороший набор, из необходимого бинты, антисептик, гемостатик местного действия, обезболивающее и антибиотики. Но кровопотеря сильная. Может быть, шок. Есть! Инфузионный раствор натрия хлорида с системой для вливания. Капельницу мне в таких условиях делать еще не приходилось. Да и ни в каких не приходилось. Аленка внутривенные уколы делала, подглядел. Справлюсь, главное – найти, на что пакетик подвесить. Люська подсказывает, указывает на торчащий сучок.

– Макаров? – стонет следак, глаза открыл. – Мы живы? А монстры, они… – Сквозь меня смотрит, глаза вылупил. – А я знаю тебя. Ты… Наша утопленница.

– Милада, товарищ капитан, – улыбается та, плечиками жмет. – Приятно познакомиться.

– Так значит, теперь ты ее видишь, – бурчу под нос. – А как из психушки сбежал, так я один виноват. Так, для справки, это она меня вытащила.

– Макаров, эта девушка мертва, ее убили пять лет назад, – откашливается следак.

Да, точно. Я и сам уже это понял, но не сложил два плюс два. Самостоятельно изолятор я бы не открыл ни при каких обстоятельствах. Мила нематериальна, она не могла мне помочь. Когда я очнулся, дверь уже была открыта, одежда, пропуск в кармане. Меня выпустили. Кто-то изначально хотел, чтобы я сбежал. Ну же, думай, дурная голова! Меня хотели посадить в пятый изолятор, а Павел Степанович настоял на восьмом. Он ближе к выходу, и камеры можно обойти. Тогда я не обратил на это внимания, но док знал, что смерть Люси была случайна. Прямым текстом сказал мне это в лицо в последнюю нашу встречу, говорил о каком-то чуде, которое может мне помочь. Бред. Слишком мало оснований. И, несмотря на логику, знаю, что мне нужно именно в психиатрическую больницу. Откуда такая уверенность? Может, мой мозг зафиксировал какую-то информацию, когда я был под воздействием галлюциногена? Если я видел преступника, то это могло бы многое объяснить.

Голоса совсем рядом. Узнаю один из них. Шурик. Точно Шурик. Подмога прибыла раньше пожарных. Если меня сейчас схватят, до этого ублюдка мне будет уже не добраться.

– Твои ребята, – киваю следаку. – Мне нужно идти. Я еще не закончил.

– Макаров, стой! – За штанину хватает. Не отпустит? А я ведь ему жизнь только что спас. Нет, не угадал. Ключи протягивает. – Машина недалеко отсюда. Ты же знаешь, что делаешь, так?

– Да, – киваю. – Я найду ребенка. Это все док…

– Иди. – Головой в сторону мотает, лишних вопросов не стал задавать. – Давай уже, брысь, а то попадешься. Ты все еще в розыске.

Только за деревьями успеваю скрыться, как и они выходят. Шурик со всех ног к капитану бежит, позади трое ребят из участка. Беспокоится за своего начальника, отцом в некотором роде считает.

– Товарищ капитан, вы ранены? – мечется, не знает, что делать. – «Скорую» вызывайте. Пусть вертолет пришлют, на машине близко не подъехать! Роман Михайлович, что здесь случилось? Это Макаров сделал?

– Нет. Это все монстры. Дионеи. Макаров… Он меня спас. Вытащил из логова, – отвечает Афанасьев. Непредусмотрительно. Сочувствую, по опыту знаю, такими версиями лучше не раскидываться. Но у него сейчас мозги из-за галлюциногена набекрень. Чего еще ожидать? И так неплохо держится. – Ты что вообще здесь делаешь? Ты же на концерте должен быть.

– Я не пошел, Вася, ну, подруга-хакер, просчитала путь и выяснила, что координаты подземного маршрута и местоположения телефона Макарова схожи. Был только один нюанс, ветка метро и канализации не пересекались, поисковики нашли проход, но пошли в другую сторону. Я решил, что вам понадобится помощь. Угадал. Когда подъезжали, услышали взрыв. Машина в грязи застряла. Пришлось пешком, – на одном дыхании вывалил помощник. – Да и Василиса мне больше, чем Карина, нравится. Как-то так…

– С этого и надо было начинать, – усмехнулся следователь. – А подругу нам твою точно в участок надо. Ценный кадр пропадает.

– Она не согласится. Роман Михайлович, а вы действительно сказали, что это все монстры, или мне послышалось?

– Сам не понимаю. Я видел, Шурик. Собственными глазами видел. Поклясться могу… Так же как Люсю и утопленницу нашу. Они обе здесь были вместе с Макаровым.

– Роман Михайлович, – волнуется парнишка. Слышать бред от близкого человека – так себе развлечение. Как бы товарищ капитан в психушку после всего этого не загремел. – Вы потеряли много крови, лежите. «Скорая» уже в пути.

– Макаров. – Мила от сценки отрывает. Недовольна, в сторону дороги жестом головы указывает. – Афанасьев в надежных руках, нам нужно уходить, пока они весь лес не оцепили.

Глава 34

Голубка

Останавливаюсь возле больницы, в окна заглядываю. За пять лет это место действительно стало мне домом. Как бы парадоксально ни звучало. С Павлом Степановичем у нас не всегда были хорошие отношения: лечению я сопротивлялся, проблем доставлял немало. Но он сумел достучаться, нашел подход. Да и дионеи действительно оказались частью моего воображения. Док во всем оказался прав. Может, я зря устраиваю охоту на ведьм? Обоснованных доказательств его причастности нет. Лишь предположение психически больного, сформулированное на основе пары брошенных фраз и выборе изолятора… Более дурацкую ситуацию представить сложно. Я хочу прийти к человеку, который все это время пытался помочь мне выздороветь, угрожая пистолетом. Идиотизм! Мне даже обвинить его не в чем! И все же мы здесь. Сам не могу объяснить, но точно знаю, что движемся в верном направлении.

На заднем сиденье дочка с Милой. Знатная из нас вышла троица. За всю дорогу ни слова не сказали, что одна, что другая.

– Люся, сходи прогуляйся. Твой папа хочет со мной поговорить, – мурлычет Мила.

– Не указывай, что мне делать, – дуется галчонок. Впервые слышу, чтобы они разговаривали. – Ты мне не мама!

– А могла бы ей быть, – хмыкает Мила. Нет, так не пойдет, не позволю гадине так со своей дочерью разговаривать. – Ты же сама знаешь, мы с твоим папой…

– Рот закрой. – К стерве поворачиваюсь. Который раз желание придушить возникает. – Галчонок, дай нам пару минут, нам нужно поговорить. Пожалуйста.

Дочь руки скрестила, растворилась. Обиделась. Никудышный из меня отец, который раз убеждаюсь.

– Ладно, Макаров, не тяни. Если хочешь что-то спросить, перед тобой открытая книга. – На переднее сиденье перемещается, ногу на ногу закинула. – Я слушаю.

– Значит, ты мертва. Тебя убил я? – Пять лет назад в отеле я пытался ее задушить, но не смог. Может быть, закончил начатое, когда нашел свою дочь? Способен ли я на убийство? Сам не знаю. Наверное, да. За последнее время я узнал о себе слишком много нового.

– Расслабься, – улыбается она. – Ты – не убийца. Даже такую, как я, придушить не смог. Тварь… Ты был прав, я действительно тварь, пусть и не дионея, но все же. Я столько плохого сделала… А знаешь, Гриша, я не всегда была такой. У меня были мама, папа. Вернее, отчим, но на тот момент я даже не знала об этом. Обычная маленькая девочка. У меня была хорошая семья, любящие родители. Мы часто гуляли в парке возле нашего дома. Однажды мы с папой нашли белую голубку со сломанным крылом. Ручная, совсем не боялась людей. Не знаю, сколько она так пролежала одна на морозе, но мы забрали ее домой. Я всю ночь с ней просидела, отпаивала, заботилась. Уснула только под утро, а когда проснулась – произошло чудо. Птица выздоровела. Даже сломанное крыло срослось. Папа сказал, что я – настоящая волшебница. Я маленькая еще была, не понимала многого. Голубка умерла в ту саму ночь, а родители, пока я спала, принесли точно такую же. Даже не знаю, где они смогли найти. Но это так и осталось самым счастливым воспоминанием в моей жизни, даже когда я осознала правду. Да, мне было жаль птицу, но папа с мамой так поступили из любви ко мне. А потом все изменилось. Был пожар. Мама погибла, а меня спас мой биологический отец. Вытащил из огня, мы с ним уехали сюда, в Москву. Он хотел, чтобы я выздоровела, говорил, что сможет вылечить мою болезнь. Делал страшные вещи, испытывал лекарства, электрошок… В его руках я стала той самой голубкой, которой, чтобы выжить, пришлось стать другой. – На глазах Милы слезы. Ей больно говорить, не привыкла показывать свою слабость, вот и теперь за натянутой улыбкой прячется. – Ты уже и сам все понял. Я первая жертва. И тот, кого ты ищешь, – мой родной отец.

– Ты привела меня к Люсе, ты предала его. За это не прощают, твои слова. Что же он за монстр, если смог убить свою дочь?

– Знаешь, почему я влюбилась в тебя? Ты напомнил мне, что такое семья. Какой она должна быть. – Слезы смахнула, в глаза смотрит. Маску безразличия натянула. – Люся была не первой, кого я помогла похитить. Но только встретив ее и тебя, я поняла, что все это неправильно. То, что делает мой отец… Так быть не должно. Но я не могла пойти против. Боялась разочаровать. А твоя дочь ничего не боялась. Боролась. Она погибла по моей вине, я должна была приглядывать за новенькими. Знала, что они хотят с Катей бежать, но закрыла глаза. Хотела дать им шанс. Ничего не вышло. Люся погибла. Тогда я решила, что никто из моих сестер больше не умрет. Я привела тебя, чтобы ты спас остальных девочек. У него большие связи, я не могла сказать никому, кроме тебя. Но он как-то узнал и подготовился… После этого отец больше не доверял мне, я стала не нужна. И все же я рада, что поставила на тебя. В конечном итоге мы на месте. Я знала, что ты сможешь его найти.

– Твой отец Павел Степанович? Я прав?

– Прости, Макаров, дальше ты сам. Я больше ничем не могу помочь.

– У меня к тебе еще один вопрос. Зачем ты превращалась в дионею? Могла бы раньше сказать правду.

– А ты бы поверил? – усмехается она. Разумеется, нет, я столько лет выискивал монстров… Она сделала то, о чем просил я. Подыграла душевнобольному. – Главное, не облажайся! Ты видел его лицо.

Исчезает. Вот же чертовка! Да и Люськи нигде нет. Обиделась, что ли? За поясом пистолет. Не знаю, сколько осталось патронов. Да и как вообще пробраться в психиатрическую больницу в таком виде? Тем же путем, что я выбрался отсюда – не выйдет. Пропуска нет, да и в стационарное отделение мне незачем, успею еще. Придется импровизировать. Через час конец дневной смены, лучше времени не придумать. Попасть в психушку гораздо проще, чем из нее выбраться. Пойдем через парадный вход. Кабинеты врачей находятся в правом крыле, палаты в левом. Ни решеток, ни пропусков, один охранник, да и тот не особо внимательный. Редко кого в лицо запоминает, можно было бы и так проскользнуть. Народу много проходит, особенно в утренние часы, когда прием амбулаторных пациентов, консультации. Вечером людей меньше, особенно под конец рабочего дня, да и мою рожу во всех новостях засветили, не стоит рисковать. Дождусь, пока покурить выйдет. А делает он это раз в полчаса, стабильно, по графику. Сколько лет за ним наблюдал из окна палаты!

Персонал дневной смены по домам расходится, кажется, последняя парочка медсестричек выходит. Павел Степанович обычно работает допоздна, мне на руку. Надеюсь, не изменил своим привычкам. Свет в кабинете горит, значит, на месте. А вот и сам заядлый курильщик, за корпус заходит, побаивается, что начальство застукает. Мой выход. На посту, как и ожидалось, никого. Перескакиваю через турникет. Никогда не понимал смысл метровой конструкции, открывающейся при помощи кнопки. Кого она может остановить? Любой школьник перелезть сможет, козел на уроках физкультуры и тот выше.

Поднимаюсь на второй этаж, крайний кабинет. Табличка «Заведующий психиатрическим отделением Окунев Павел Степанович», мне сюда. Обычно врачи сами заглядывают к своим пациентам в палаты, но мне приходилось бывать здесь прежде. Играли в шахматы по пятницам, разговаривали. Двести тридцать пять партий со счетом 117:118 в пользу дока, сегодня как раз пятница, у меня должен был быть шанс отыграться.

Стучу. Зачем я стучу? Кто так с пушкой в руках заходит?

– Григорий Константинович? – отрывает из-за стола глаза Окунев, как только дверь открыл. – Проходите, присаживайтесь. Я сейчас освобожусь. – Как идиот на кресло опускаюсь. Он пистолет не заметил, или у меня в руках вместо оружия зеленый огурец? Ведет себя так, словно ничего не происходит. Стопку амбулаторных карточек пациентов собрал, в ящик под замок складывает. – Прошу прощения, бумажная волокита, нужно было закончить. Григорий, позволите полюбопытствовать, что привело вас ко мне? – И что я молчу? Как школота перед директором застыл! Нужно брать себя в руки. – Я предполагал, что после того, как вы в спешке покинули больницу, вы не вернетесь сюда добровольно. Вы нашли, что искали?

– Нашел. Вы были правы, док, дионей не существует, – выдаю я. Браво! Два слова связал! Павел Степанович улыбнулся, молчит, не в его правилах перебивать. Но, признаться, я ожидал более эмоциональную реакцию. В конце концов, я в кои-то веки признал его правоту. – Я нашел место, где погибла Люся. Это нечто вроде бункера в ближайшем Подмосковье. В прошлый раз я подвергся воздействию сильнейшего галлюциногена. Я был уверен, что они реальны, что они убили моего ребенка, но это не так. – Паузу делаю, драматичности нагоняю. Слишком долго этого ждал. – Это были вы, Павел Степанович… Вы заставили Милу похитить Люську, как и остальных несчастных девочек!

– Что ж, Григорий. Все это очень любопытно. Сыграем? – достает шахматы док. Да он издевается! Людей с пушкой положено бояться. Все не по моему сценарию, не так себе эту встречу представлял. – Гриша, опустите наконец этот замусоленный пистолет. Он вам не пригодится. Я доктор, а не секретный агент разведки. Вы моложе и крупнее меня. Оружия под столом у меня, к счастью, не спрятано. Двери вы закрыли на защелку, когда зашли, а сотовый телефон лежит на зарядке позади вас. Можете сами в этом убедиться. Бежать мне некуда, как и позвать на помощь. Вы здесь главный.

– Хватит, – повышаю голос. Телефон действительно за спиной. Зря вообще посмотрел. С нервами не справляюсь, док с легкостью перехватывает инициативу. Устоявшаяся роль врача и пациента. Но сейчас все иначе. Передо мной сидит не мой психиатр, а убийца. Настоящее чудовище, рожденное в облике человека. – Где Ника?

– К большому сожалению, у меня нет ответа на этот вопрос, – пожимает плечами Окунев, расставляя фигуры на доске. – Черные или белые?

– Вы думаете, что я шучу?

– Согласитесь, Григорий, врываться в кабинет психиатра с огнестрельным оружием в руках – не самая удачная шутка, – отвечает он, жестом приглашая сесть напротив. – Вы не убийца, господин Макаров, я искренне убежден в этом. Вы пришли поговорить, партия в шахматы ничем не помешает, разве что поможет разрядить обстановку и взглянуть на некоторые вещи под другим углом.

– Белые, d4. – Принимаю правила игры. Отвечает, конь на f6. – Вы выпустили меня из психушки, для чего? Хотели, чтобы я заново прошел через этот кошмар, нашел во второй раз тело дочери? Это такая месть?

– Месть? – переспрашивает док, на восьмом ходу забирая первую пешку. – Григорий, вы на протяжении пяти лет были под моим наблюдением. Разумеется, назвать вас самым покладистым пациентом язык не повернется, но я не думаю, что месть здесь была бы уместна. К тому же, если бы я хотел, чтобы вы покинули госпиталь, мне было достаточно оформить выписку. Задайте себе вопрос, для чего мне было идти на такие ухищрения, подставлять в первую очередь себя как заведующего отделением и ставить под сомнение результаты нашего с вами длительного лечения? Если вспомните, я с самого начала был против вашего участия в расследовании, предполагая, что эти игры укоренят фантастическо-иллюзорное восприятие внешнего мира. К моему глубокому сожалению, я оказался прав. Сейчас вы здесь, с оружием в руках, взяли в заложники своего лечащего врача. Вы умный, образованный человек, Григорий Константинович, думаю, вы сами можете дать оценку своим действиям. Такое поведение несвойственно здоровому человеку. – В чем-то док прав. Логично, нормальным здравомыслящим человеком меня даже с натяжкой назвать сложно. Но он ошибается, считая, что я не отдаю себе отчета в своих действиях, как и ошибается в игре, перемещая на одиннадцатом ходу пешку на f5. Слабо, у черных стесненная позиция, стоило сыграть h6. – Давайте попробуем разложить события, произошедшие с вами, по полочкам. Если я вас правильно понял, вы сказали, что нашли место, где погибла ваша дочь. Почему вы решили, что подверглись действию галлюциногена?

– Газ… Белый дым, – отвечаю я, в глаза смотрю. Слона моего съел, неплохой размен, через ход забираю коня. Никак не реагирует, стойкий, ничем себя не выдает, или я действительно ошибся? – Афанасьев был там, он видел монстров, был уверен, что они настоящие, как и я пять лет назад. Схожий образ, основанный на психическом восприятии. Я рассказывал про дионей, мозг принял наиболее подходящий образ, выдавая за действительность. Вот только для меня эта доза оказалась слишком слабой. После стольких лет дряни, которой вы меня пичкали, у меня развилась толерантность. Я не видел монстров, зато Люся и Мила остались. Они привели меня сюда. Я знаю, что это вы. По-хорошему спрашиваю, где девочка?

– Григорий, я правильно вас понимаю? Вы заново подверглись действию галлюциногена и утверждаете, что я похитил детей, основываясь на словах образа вашей дочери? Воздействие галлюциногенных веществ протекает у каждого человека по-разному. В зависимости от дозы, восприимчивости, психоэмоционального состояния. На этот раз вы не видели монстров, но призраки – такой же плод вашей фантазии, как и дионеи, – заводит свою шарманку врач. Не стоит, я и сам об этом думал, закономерный вывод. Я не могу быть уверен в существовании Люськи или Милы, как и полагаться на их слова. И все же я здесь.

– На основании слов вашей дочери, док, не моей, – пожимаю плечами я. Конь на b3, следующий ход Kc5. Это практически форсирует размен ферзей и оставляет белым выигранный эндшпиль. – Мила привела меня сюда. Милада. Ваша дочь.

– Григорий Константинович, я не совсем понимаю. Вам Роман Михайлович рассказал о моей дочери? – Док пытается отыграться, забирая моего коня. Размен ферзями. Что ж, тут-то Павел Степанович и попался. Вывожу фигуры на позицию: Лс5, Лfc1 и Ke5. С хорошим расположением коня и ладьями, владеющими открытыми линиями, белые легко выиграют партию. Док еще не понял, что проиграл. – Милада. Ладушка погибла двадцать лет назад при пожаре вместе со своей матерью, – вздыхает мужчина. – Гриша, я, как никто другой, понимаю ваше горе, мне самому пришлось пройти через все стадии. Но как бы я ни хотел верить, нет ни одного научного доказательства, что призраки существуют. Моей девочки давно нет в живых, как и вашей.

– Милада погибла не двадцать лет назад, а пять, – отвечаю я. Так, стоп! Что-то не вяжется. Мила сказала, что ее родной отец спас ее при пожаре. Она больше не видела своего отчима. Если… – Павел Степанович, Мила ваша родная дочь?

– Разве дети могут быть неродными, – улыбается док. Он действительно любил эту девочку. Кажется, я облажался. – Я женился на ее матери, когда Ладе был один годик. Судьба подарила нам слишком мало времени вместе, такова жизнь. Ничего не поделаешь.

– Павел Степанович, кто родной отец Милады? – Я опускаю пушку. Я все не так понял. Окунев здесь ни при чем, но он должен знать, кто ее настоящий отец. Иначе зачем Мила с Люсей притащили меня в больницу?! – От этого зависит жизнь Ники и других девочек.

– Григорий, поймите меня правильно. Я действительно хочу, чтобы эти дети нашлись, но, как ваш лечащий врач, я не имею права подкреплять иллюзорные фантазии. Вы сами признали, что нет никаких монстров, с призраками вам проститься сложнее. Вы считаете, что так потеряете Люсю во второй раз, – с сочувствием произносит он, переставляя пешки по доске. Еще надеется, что есть шанс выиграть.

– Белая голубка, – выдаю я. Он хочет подтверждение, оно у меня есть. Для этого Мила рассказала мне эту историю, знала, что иначе док не поверит. – Вы с дочерью нашли голубку со сломанным крылом. В парке, зимой. Милада ухаживала за ней всю ночь, а наутро птица выздоровела. Вы сказали ей, что она волшебница.

– Откуда вам это известно? – отрывая взгляд от игральной доски, произносит док. – Это было очень давно. Никто не знал.

– Мила знает. Для нее это самое счастливое воспоминание, несмотря на то что птица умерла и вам пришлось ее подменить. Ваша дочь не погибла в том пожаре, двадцать лет назад. Девочку забрал биологический отец. Все это время Мила была пленницей этого чудовища, ей приходилось делать страшные вещи, в том числе похищать детей. Пять лет назад она забрала мою малышку. Люся напомнила ей о детстве, когда она была с вами. Смерть моей дочери действительно была случайностью, но Мила больше не могла поступать так. Поняла, что все это неправильно. Она привела меня в бункер, за что поплатилась своей жизнью. Ее биологический отец утопил свою собственную дочь потому, что не мог ей верить. И если вы знаете, кто это чудовище, вы обязаны мне сказать.

Павел Степанович молча положил короля на доску, принимая поражение на тридцать восьмом ходу. В профессиональных шахматах не принято доводить игру до «шах и мат», как бы красиво и эффектно ни звучало. Дурной тон. Игрок сам должен видеть исход, уважая соперника.

– Вы хорошо знакомы с ним, Григорий Константинович, – после долгой паузы отвечает док, изучая меня, как ценный экспонат. Неподдельный интерес, не по себе становится от такого пристального внимания. – Отец Милады – Клюев Илья Викторович, наш санитар.

– Клюев? – Моему удивлению нет предела. На него даже подумать не мог. Столько вопросов… Как такое могло получится?

– Илья Викторович Шевчук был успешным неврологом, ученым, издавался в медицинских журналах, – вздохнул док. – Пока не узнал, что болен. Хорея Гентингтона – коварное заболевание, с возрастом лишающее человека дееспособности. Он начал пить, уволился с работы, лишился практики. Я ничего не слышал о нем долгое время. После того пожара я перебрался в Москву, устроился в больницу. В тот же год Шевчук появился на пороге моего дома, и тогда я узнал, что он сменил фамилию на Клюев. Просил помочь устроиться на работу, а в больнице у нас была только одна вакансия, санитара. К моему удивлению, Илья Викторович согласился, проработав со мной бок о бок двадцать лет. Я не верю, что этот человек мог пойти на такое.

– Вы знали, что у моей жены хорея Гентингтона? В генетическом коде моей дочери была аномалия, как и, думаю, у всех остальных пропавших детей. Мила сказала, что он хотел ее вылечить, испытывал на ней лекарства, электрошоковую терапию. Ваш коллега спятил, он больной ублюдок, которого необходимо остановить. Павел Степанович, подумайте, где он может быть?

– После вашего побега Клюев ни разу не выходил на контакт. Простите, Григорий, я не знаю, где может находиться этот человек. Мы не были друзьями. Я дал ему работу из-за чувства вины за то, что не уберег Наталью с Ладушкой. Но даже если вы правы, этот человек опасен. Полиция со всем разберется, это их работа. Не нам с вами вершить правосудие.

– Этот человек не только отнял у вас дочь, ради которой вы были готовы черт знает где искать белую голубку. Он растоптал ее детство и отнял жизнь только потому, что она решила поступить верно. Милада и Люся – не единственные дети, пострадавшие от его идей. Действительно хотите отдать это чудовище в руки правосудия? Ну же, док. Должно быть хоть что-то…

– Пару месяцев назад я забирал документы из стола Клюева и обнаружил дореволюционный план госпиталя. Больница у нас с долгой историей, много раз перестраивалась, есть старые, недействующие корпуса, – отвечает наконец он. – В прошлый раз я не задался вопросом, для чего санитару могли понадобиться старые чертежи. Но, учитывая сложившуюся ситуацию, вполне вероятно, что он может использовать одно из закрытых помещений в качестве убежища.

– У вас есть копии?

– Оригиналы в архиве, – отвечает, протягивая халат. – Пойдемте, Григорий, ключи у меня с собой.

Спускаемся на первый этаж, небольшое помещение, заставленное коробками. Старые медицинские карты, документация, все хранится в этой комнатке в десять квадратных метров.

– Где же они… Нашел, пару лет назад студенты собирали материалы по истории больницы. Вот все, что имеется.

Протягивает папку. Чертежи, планы, снимки, некоторым из которых более сотни лет. Пары дней не хватит со всем разобраться. Черт возьми! Черно-белая фотография. Вот оно, то, что я искал. Та самая старинная дверь с чашей и змеей, которую нарисовала Люська. За ней должны быть все ответы.

– Где это место? – Протягиваю снимок. Павел Степанович очки поправил, внимательно вглядывается. По глазам вижу, узнал.

– Походит на подвал старого корпуса, он уже тридцать лет закрыт. Здание аварийное, – отвечает док. – Расположено с северной стороны, за хозблоком. Без ключа туда не попасть.

– Разберусь. Простите, док, вы останетесь здесь, – загораживаю выход. – Позвоните Афанасьеву, когда охранник вас выпустит. Ключи оставлю на ручке двери. И простите за пистолет, Мила бы назвала меня сейчас полным придурком.

– Григорий Константинович, вы уникальный человек, постарайтесь не погибнуть. То, как работает ваш мозг, не поддается известному науке описанию, – кивает Окунев. – Это будет невосполнимой утратой для прогресса.

– Опыты хотите на мне ставить? – усмехаюсь я. – Не дождетесь, док. И еще… Спасибо за все.

Глава 35

Чаша гиппократа

Афанасьев нехотя повернул голову, стараясь избавиться от навязчивого жужжания прямо под ухом. Когда он уже наконец сможет выспаться? Ни сил, ни желания открывать глаза. Макаров, зараза, все соки выпил, не поперхнулся. Господи, точно, Макаров! Они были в бункере, тело Люси, белый дым и… Монстры. Он видел монстров. Ерунда выходит, даже сам псих ему талдычил, что это все галлюцинации. Полная картина не собирается, все вперемешку. Кажется, Григорий спас его, вытащил, а потом взрыв. Еще Люся. Он видел девочку, голубоглазая, темноволосая – это точно была дочь Макарова, он не мог перепутать. И кто-то еще. Девушка. Молодая, красивая девушка. Их утопленница. Милада… Она представилась Миладой.

Следователь заставил себя открыть глаза, щурясь от яркого света лампы.

– Шурик, хватит бубнить под ухом, – недовольно пробормотал он.

– Товарищ капитан! – Лейтенант обернулся, скидывая телефонный разговор. – Лежите, Роман Михайлович, вы только что после операции.

– Некогда лежать, работать кто будет? – фыркнул Афанасьев, с усилием усаживаясь на край кровати. – Сколько времени я был в отключке?

– Три часа и сорок пять минут, – ответил Шурик. – Вас только полчаса назад из операционной привезли.

– Ну и отлично, – осматриваясь в небольшой одноместной палате, произнес он. – Где моя одежда?! Выяснил, что я просил?

– Роман Михайлович, вам нельзя вставать, швы разойдутся, – обеспокоенно ответил Шурик. – И еще… Я должен кое-что сказать, но это вам не понравится.

– Говори, нечего кота за хвост тянуть.

– Подполковник отстранил нас от расследования, передал дело Сизову. Пожарные обнаружили в бункере тело ребенка. Оно сильно обгорело при пожаре, сейчас находится в морге. Но был найден кусок ткани. Кириллов-младший узнал материал, это платье Вероники. Они ищут Макарова. Будут стрелять на поражение.

– Идиоты! Это не Ника, это дочь Гриши, – нервно мотнул головой следователь. – Одежду мою принеси, быстро!

– Товарищ капитан…

– Шурик, это приказ! Я жизнью Макарову обязан, – прорычал Афанасьев. Лейтенант нехотя протянул вещи, помогая подняться. – Это все док. Психиатр. Лада… Милада, это его дочь, так? Поэтому эта девчонка назвала свое имя!

– Кто назвал? – переспросил Шурик, но, заметив взгляд начальника, тут же достал телефон. – Неважно, я понял. Не мое дело. У Окунева действительно была дочь, погибла двадцать лет назад вместе с матерью. В доме был пожар, списали на воспламенение проводки, но в отчете указаны следы керосина. Но это не самое интересное. Вася выяснила, что Окунев был опекуном, родной отец девочки наш санитар. Клюев. Оказывается, он сменил фамилию после смерти дочери. Илья Викторович Шевчук, он был известным неврологом в своем городе, занимался изучением генетических заболеваний. После того, как у него обнаружили хорею Гентингтона, он исчез со всех радаров. Роман Михайлович, это не док, а санитар. Профайл сходится, как мы с вами предполагали. Возраст, профессия, выбор жертв.

– Вот же, нелегкая… Макаров думает, что это Окунев, у него мой пистолет. Поехали, пока этот придурок не успел совершить непоправимую ошибку. – Афанасьев достал из дырявого кармана штанины вибрирующий телефон. – Это док, только бы живой был. Павел Степанович?

– Роман Михайлович, немедленно приезжайте в госпиталь. Макаров был здесь. Он уверен, что ваш подозреваемый – Клюев Илья Викторович. Я дал ему старые карты, Григорий узнал одно из мест, он хочет спуститься в подвал старого госпиталя. Если все действительно так, как он говорит, то сейчас подвергает себя большой опасности. Прошу вас, поторопитесь.

– Уже выезжаем, – ответил Афанасьев, скидывая звонок. – Кажется, Макаров и без нас разобрался, кто виноват, а кто нет… Едем, у нас мало времени.

– Вызвать группу захвата?

– Чтобы этого придурка на поражение расстреляли? К тому же ты сам сказал, что мы отстранены. Нас даже быть там не должно, – мотнул головой капитан. – Если облажаемся, уволят обоих. Ты можешь отказаться. Из тебя выйдет отличный следователь, не хочу рубить твою карьеру на корню.

– Размечтались, Роман Михайлович, вам пригодится напарник, – хмыкнул Шурик, доставая ключи от машины. – К тому же в прошлый раз, когда вы поехали один, вас подстрелили. Только из операционной приехали, и опять за старое! Я за рулем.

Афанасьев по-отцовски ухмыльнулся, покидая палату следом за уже оперившимся лейтенантом Александром Аркадьевичем Мельником.

Вот он, заброшенный корпус психбольницы, как и сказал док, прямо за хозблоком. Давно здесь никого не было, бетонированная дорожка травой проросла. Окна и двери заколочены. Здесь не ключ, а ломик нужен, как, собственно, и полная реставрация. Если не обращать внимания на трещины и облупившуюся краску, из-под которой несколько слоев других цветов проглядывает. Красивое здание, дореволюционное. Заимствованный Петром I стиль барокко, дополненный классицизмом с элементами русского зодчества. Жаль наследие, тридцать лет пустует в полуразрушенном аварийном состоянии. Впрочем, сейчас не до этого. Необходимо как-то попасть внутрь. Если Клюев действительно использовал одно из помещений как свое убежище, должен быть вход. Люська или Мила сейчас бы пригодились… И где их обеих носит?

Обхожу. Ни намека на проложенную дорожку. Доски на окнах, как и на дверях, не поддаются. Похоже, гвозди как заколотили, так ни разу не снимали, на шляпках ржавчина, но держат крепко, без инструментов не сорвать. А вот это уже интересно – внутри дверь хлопнула. Кто-то есть? Заглядываю через щелку на окне. Нет, сквозняк. Оконная рама открыта. Деревяшки прикрывают, сразу не поймешь. Проход, чтоб меня! Я его нашел. Пробую оторвать, нижняя приколочена, остальные нет. Видимость. Шляпки торчат, но сами ножки срезаны. Без особых усилий снять удалось. Я на месте, остается найти дверь, которую видела моя дочь.

– Нам туда, папочка. – Галчонок! Объявилась наконец, пальцем вниз на лестницу указывает. – Нужно спуститься вниз. Они в подвале.

– Постой, малышка. – Присаживаюсь перед ней на корточки. – Ты уже все поняла сама. Я и Мила, мы… Между нами… – Язык не поворачивается, понятия не имею, как такое можно объяснить семилетнему ребенку. – Я очень раскаиваюсь, мне так стыдно перед тобой и мамой. Прости меня…

– Я знаю, папочка, – отвечает, руку мне на щеку положила. – Я тебя простила, и мама простит. Вот увидишь.

– Ты исчезнешь, когда все это закончится? – Задаю вопрос, на который не хочу услышать ответ. На протяжении пяти лет, просыпаясь, я всегда видел перед собой свою малышку. Только из-за нее я заставлял себя открывать глаза, ел, пил. Она помогала мне выжить. Не представляю, что со мной будет, если дочь навсегда исчезнет из моей жизни.

– Да, папочка. Ты уже большой мальчик, самостоятельный. Все будет хорошо, – кивает галчонок. Уже совсем взрослая стала, поддержать пытается. Не дети должны родителей успокаивать, наоборот. Люське пришлось взять эту роль на себя, потому что я так и не смог. – Ты справишься, пап, я это знаю.

– Конечно, галчонок. Тебе не нужно за меня беспокоиться. – Улыбку натягиваю. Пока она здесь, а дальше… Будь что будет. – Пойдем.

Полукруглая металлическая лестница. Крутая, ступеньки узкие, дерево наполовину прогнило, перила шатаются. Не хотелось бы провалиться у самой цели. Здесь все как на рисунках моей дочери. Брусчатка на полу, кирпичные стены, арки и та самая дверь. Чаша Гиппократа, выкованная из железа. Я представлял ее в разы меньше, а она метр в высоту. Ручная работа, выверенные линии, покрытые тонким слоем серебра.

Пистолет в руках, предохранитель снят, патронов хватает. И все же этот тремор… Дыхание неровное, изнутри колотит. Нужно успокоиться. Он не ждет меня. Взрыв в бункере предназначался, чтобы прикончить нас. Если бы видел, что нам удалось выбраться, закончил бы начатое, пока мы были в отключке. Марать руки ему не впервой. Значит, сработает эффект неожиданности.

Дверь не заперта, поддается. Просторное полупустое помещение с высокими потолками. Что здесь раньше могло располагаться? Черт побери… Старый стол для электрошока, но оборудование вполне современное. Он точно здесь был. Люська за штанину дергает, указывая в угол.

– Ника… – Вот же! Зря голос подал, если ребенок здесь, значит, и монстр неподалеку. Подхожу ближе, девчушка на стуле, руки, ноги связаны, голова вниз опущена, кажется, не двигается. Нет! Шевельнулась, испуганные глазенки на меня подняла. Рот тряпкой замотан, иначе бы точно закричала. – Тише, малышка, не бойся. Я друг, я тебе помогу… – Начинаю разматывать. – Ты же у нас Ника, да? Я Гриша. Мне Вика о тебе рассказывала, хорошая у тебя подруга, помогла мне тебя найти. – Никак не реагирует, глазенки только мокрые, слезы катятся. Для ребенка слишком смирная, ни разу не попыталась отдернуться от незнакомого человека. Неизвестно, что этот больной ублюдок с ней здесь делал. Электрошок напрягает. Мила рассказывала, что он использовал на ней электричество. Даже думать не хочу, через что эта девочка прошла. Но кляп пока лучше не вынимать, реакция непредсказуема. Если закричит, привлечет внимание. – Ничего, малышка, все будет хорошо. Я отведу тебя к твоим родителям.

– Папа! – зовет дочь. Оборачиваюсь. Удар по голове. И где этот чертов пистолет, когда он так нужен? Вот же! Сам на пол положил, пока ребенка развязывал. Дотянуться пытаюсь, а не выходит.

– Ну здравствуй, Макаров. – Санитар наклоняется, еще удар. Сколько можно? Третий раз за день по черепушке прилетает. Перед глазами темно, тело не слушается. Кажется, я выключаюсь…

Сознание начинает возвращаться, двинуться не могу. Связан. Положение горизонтальное, руки по сторонам. Дьявол! Я на столе. Одно радует, Ника все еще на стуле. Во всяком случае, пока я жив, девчушка в относительной безопасности. Сейчас этому ублюдку больше интересен я.

– Да, Илья Викторович, я ведь кого угодно ожидал увидеть, но только не вас, – отвлекаю внимание. – Мне казалось, мы подружились. Что же вы не рассказали, что были известным неврологом – или санитаром у нас в больнице больше нравилось? Поможете разобраться: вам так понравилось утки за пациентами выносить или людей в смирительную рубашку засовывать? Дайте угадаю, точно первое!

– Как же ты мне уже надоел, – отвечает Клюев, глаза от своего блокнота оторвал. – Что ж ты никак не сдохнешь? Я давно предлагал от тебя избавиться, но ты же у нас ценный экспонат. Они заблуждаются, делая ставку на тебя. Ты всего лишь обычная букашка с интеллектом чуть выше основой массы, которая вечно мешается под ногами. Макаров, ты ведь даже не представляешь, с кем связался на самом деле, так? Думаешь, мы здесь монстры все? Детей убиваем? Нет. Это наука. Не бывает прогресса без сопутствующих потерь. Мне жаль твою девочку, но такова цена.

– Смерть Милы – это тоже цена? Ты хоть что-то почувствовал, убивая родную дочь?

– Да что ты понимаешь, Макаров?! Иногда ради научного прорыва приходится жертвовать даже самым дорогим! Мила могла все разрушить. Она знала слишком много. Я не мог допустить… Мы добились колоссальных успехов в изучении многих заболеваний. Хорея Гентингтона одно из них. Мне диагностировали это заболевание в молодости, первые симптомы начались рано. В тридцать лет задергалась рука, появились трудности в общении. Я больше не мог продолжить врачебную практику. Сейчас мне пятьдесят четыре, но, как ты видишь, двигательный, когнитивный, психологический, метаболический аппараты в полной норме. Благодаря изучению этих детей мне удалось добиться возможности полного подавления симптоматики на тридцать, сорок лет. И это еще не предел. Ты только представь, что это открытие значит для всего человечества, в частности, для твоей жены.

– Для моей жены, в частности, это значит только одно. Что ты, больной ублюдок, лишил ее дочери. Думаешь, она тебе спасибо скажет за то, что сможет прожить нормальной жизнью еще тридцать лет? У нас и так была эта нормальная жизнь… Все эти пять лет я верил в чудовищ, хотел найти их, но главный монстр всегда был рядом. Таблетки по утрам разносил. Да… Стоило прислушаться к советам дока, нет никого страшнее в этом мире, чем сам человек.

– Павел Степанович всегда был к тебе благосклонен, ты его любимая ручная обезьянка. Хороший он человек, умный, но слишком верит в людей, в этом его основная беда, – усмехается санитар, головой качнул, в руках что-то блеснуло. Скальпель. Черт побери. Решил прикончить. – Вот объясни мне, Макаров. Тебе дали второй шанс, в живых оставили, с дочерью дали проститься, зачем ты полез во все это снова? Подлечился бы годик, с женой заново сошелся, мальчонку усыновил. Вернулся бы к своей ничем не примечательной жизни, машины бы продавал. Ты же об этом пять лет мечтал? У тебя был шанс, зря ты им не воспользовался. Пора с этим всем заканчивать. Мне жаль, что все так вышло. Но во всем этом есть плюс, ты сможешь наконец воссоединиться со своей дочерью.

– Клюев! – раздается у двери знакомый голос. Афанасьев, родненький, пожаловал. Не подвел док, вызвал подмогу. – Медленно положи скальпель и подними руки. – Выполняет. Сдаться решил? Плохо верится. У него есть план, иначе бы не был так спокоен. – А теперь шаг в сторону, медленно, без резких движений. И не давай мне повода. Предупредительного выстрела не будет.

– Ника в углу, – подаю голос. – Он ее к стулу привязал.

– Шурик, – кивает подопечному. – Девочку отвяжи и уведи отсюда.

– Не так быстро, товарищ капитан, у меня для вас более интересное предложение, – останавливает санитар, доставая из кармана черный пульт с красной кнопкой. – Здание заминировано, семьдесят кэгэ тротила, этого хватит, чтобы и мы, и вся территория больницы взлетела на воздух. И если не хотите массовых жертв, то мы с вами поступим так. Я заберу свои исследования и ребенка, и мы уйдем, а вы и все пациенты госпиталя останетесь в живых.

– Афанасьев, он блефует, – выдаю я. Уверен? Нет. Бункер он взорвал без сожалений. Но если здесь результаты его исследования, он скорее жизнь отдаст, чем позволит огню все уничтожить. В конце концов, не бывает прогресса без сопутствующих потерь. – Стреляй в него, он не взорвет здание. Если мы его сейчас отпустим, он исчезнет вместе с детьми.

– Товарищ капитан, что делаем? – смотрит на начальника Шурик, застыл, не знает, как поступить.

– Убирайся один, девочка останется здесь, – после продолжительной паузы отвечает следак.

– Боюсь, так не получится, либо мы уйдем с ней вместе, либо здесь все взлетит на воздух. Уверяю, вас, взрыв достанет до госпиталя. Эти пациенты как беспомощные дети, десятки невинных жизней. Не берите грех на душу.

Опускает пистолет, Шурику кивает. Вот же идиот! Не могу допустить, чтобы это чудовище забрало малышку.

– Пап, – окликает Люська. На скальпель указывает. Не могу дотянуться, слишком далеко. Галчонок выдохнула, щеки надула, ручкой пытается подвинуть. Не выходит. Глупо было надеяться, она нематериальна. – Я смогу, – разозлилась, лицо красное, губы сжала. Резкое движение – и инструмент у меня в руке. Логическому объяснению не поддается, да и не до этого сейчас. Она сделала невозможное, теперь моя очередь. – Говорила же!

Ремни кожаные, плотные, двумя пальцами неудобно. Но медицинская сталь и не с таким справляется. Есть! Одна рука свободна. Вторую уже с легкостью освобождаю. Клюев с девочкой у выхода практически. Не в этот раз! Возле стула так и лежит пистолет, хватаю. Пара секунд, и он на мушке.

– Эй! – зову. Оборачивается. Не ожидал. – Это тебе за дочь, ублюдок.

Медленно на курок нажимаю. Передо мной стоит не человек, это чудовище. Кажется, даже черты исказились, кожа серым хитином обросла, когти на руках. Мой мозг рисует знакомую картину. Что ж, на этот раз я не против. Выстрел. Да! Попал.

Клюев на месте застыл, на колени падает, девчушку из рук выпустил. Во лбу дырка от пули.

– Ты, – произносит, на меня вылупился. Что ж, не самое худшее последнее слово. Действительно я. Я ждал этого пять лет. Заваливается на бок, глаза закрыл. Наконец-то все это произошло. Он сдох.

– Макаров, чтоб тебя! – Афанасьев выхватывает у меня пистолет, переволновался, в морду дать готов. – Идиот! А если бы он тут все взорвал! Едрить твою налево, псих недоделанный!

– Девочка у меня, в порядке, – подает голос Шурик, забирая опасную кнопку из рук трупа. – Клюев мертв.

– Хорошо, – выдыхает Афанасьев. – Вызывай «Скорую» и саперов. Нужно эвакуировать госпиталь. И отнеси девочку к Окуневу, ее нужно срочно осмотреть! Мы останемся здесь.

– Так точно, – кивает лейтенант, на меня косится. – Григорий Константинович, круто вы его…

– Шурик, бегом, – фырчит начальник, ко мне поворачивается. – Ты, конечно, идиот, Макаров. Но мы живы, уже хорошо. Но с чего ты, черт побери, решил, что он не взорвет бомбу?

– Предположил, – пожимаю плечами, опускаясь на пол. Голова кружится, сил практически не осталось. Афанасьев садится рядом, держится за живот. Точно, его же недавно подстрелили, похоже, обезболивающее отпустило. – Эти исследования – работа всей его жизни. Клюев убил родную дочь, потому что она могла помешать. Ублюдок не мог допустить, чтобы бумаги были уничтожены.

– В этот раз ты оказался прав. Монстр убит, девочка у нас, – усмехается следак, по плечу похлопал. – Хорошо, что я тебя из психушки выдернул, ты все-таки оказался полезен. Чуточку.

– Товарищ капитан, решили забрать все мои заслуги себе? – Шучу. Плевать. Все это наконец закончилось. О большем я и мечтать не мог.

– Одну заслугу точно. Пистолет мой, значит, и стрелял я, а не ты. Шурик подтвердит, – отвечает. Меня прикрыть хочет, я не против. К сбежавшему психу вопросов будет куда больше. – Ты молодец, Макаров. Молодец.

За окном звук сирен, подмога прибыла.

Глава 36

На своих местах

Неделю спустя

И снова кабинет дока. Сижу напротив, постукивая ногами по полу. Нервы сдают, в руки взять себя не получается. Все как в мой последний визит, только пушки нет. На этот раз повод другой. Меня выписывают! Наконец! Еще на прошлой неделе казалось, что не доживу до этого события. Полчаса уже бумаги заполняет. И куда делось мое ангельское терпение? Дождаться не могу, пока не выйду отсюда абсолютно свободным человеком.

– Все готово, Григорий Константинович, – протягивает выписку док. – Решили уже, чем займетесь?

– Для начала подыщу квартиру, а дальше посмотрим, – пожимаю плечами. Забавно, я даже еще не думал, чем займусь на свободе. Безусловно, без давления счастливого подполковника Кириллова на моего лечащего психиатра не обошлось. Тут Афанасьев постарался, сдержал обещание. Но, стоит отметить, Павел Степанович сам не возражал о моем переводе со стационарного лечения на амбулаторное. И все же я до последнего не верил, что это случится!

– Что ж, Григорий, весьма неплохое начало, – протягивает он руку. Жму. Столько лет с ним воевал, а сейчас это кажется глупым. – Мои поздравления. Прием в эту пятницу, не опаздывайте. Нас с вами ждет увлекательная шахматная партия. В прошлый раз мы сравняли счет, в следующий кто-то должен вырваться вперед. Таковы правила игры.

– Разумеется, в 19:00, ни минутой позже, – киваю я. Все что угодно сказать готов, только бы убраться отсюда поскорее. Несмотря на выписку, я остаюсь на учете, посещение обязательно. – До скорой встречи, док.

Свобода! Да, не первый раз выхожу из этих стен, но сейчас все иначе. Кажется, что даже воздух стал другим.

– Эй, Макаров! – машет рукой Афанасьев, у колымаги своей трется. Не ожидал, что меня кто-то будет встречать. – Откинулся, значит. Поздравляю. Тебя подвезти?

– Было бы неплохо, капитан. – Как к себе домой, залезаю на пассажирское сиденье. Знает, куда мне нужно, сегодня у меня может быть только один маршрут. – Трогай, чего стоишь? Или эта старая рухлядь не заводится?

– Макаров, вот тебя вроде выпустили, а все такой же псих надоедливый, – усмехается Роман, протягивая карту с пин-кодом. – Это тебе, благодарность от родителей. Кирилловы с Тарасовыми скинулись. Просили лично вручить.

– Благодарность, значит? – Удивлен, помнится, в последнюю нашу встречу мама Вики меня на месте прибить была готова. – И сколько там? – Вот оно! Алчность бытия свободного человека. Пять лет о деньгах не думал, поили, кормили, ни о чем заботиться не приходилось. А сейчас главный вопрос, сколько денег на моем счету! Самому смешно. – Сумма хотя бы с четырьмя нулями?

– Понятия не имею, – фыркает. Знает, что не всерьез спрашиваю. – Но с тебя новый свитер, в прошлый раз, выходя из психушки, ты у меня его позаимствовал.

– Хорошо хоть не посуточная квартплата за проживание. Кстати, я у тебя еще зубную пасту с бритвой брал, вместе со свитером верну, – подтруниваю. Нет, мне не весело, как может показаться. За шутками прячемся от серьезных тем. Страшно спросить. – Вика с Никой как?

– Ну, про Вику ты сам знаешь, выписали. А Ника… Девочка была на сильнодействующих препаратах, сейчас находится в больнице. Физических травм нет, ребенок общается, на контакт идет. Пока этого достаточно.

– Хорошо. А остальные девочки, про них что-то удалось выяснить?

– Да, мы проверили транзакции переводов со счета Клюева, вышли на арендованную квартиру в Подмосковье. Девочки были там. Божена Денисова – наша Одинцова. Анастасия Агафонова, семнадцати лет и Екатерина Котова, двенадцати лет… – замолкает. По глазам вижу, не хочет говорить, что было дальше.

– Продолжай.

– Когда мы приехали, раздалось три хлопка. Одинцова выстрелила сначала в девочек, потом застрелилась сама. Нам удалось спасти только младшенькую, Катю. Она сейчас в реанимации, врачи ничего не могут обещать. Как-то так.

– Вот же ублюдок… В подвале Клюев сказал, что работает не один, что я даже не понимаю, во что ввязался, – выдаю после минутной паузы. – Он мне по голове дал. Пока я был без сознания, кое-что вспомнил. Пять лет назад именно Клюев вывез меня с телом дочери подальше от бункера и выбросил на детской площадке возле нашего дома. Вы верно установили маршрут. Я мало что соображал из-за действия галлюциногена, дочь пытался реанимировать. Мне казалось, что она жива. Воспоминания отрывочные, но… С ним в машине был кто-то еще. Лица я не видел, но, насколько я понял, именно этот неизвестный настоял на том, чтобы меня оставили в живых.

– Я согласен с тем, что Клюев действовал не один. Все это время он был осторожен, да и сомневаюсь, что наш санитар стал бы так подставляться с пропуском. Его слили свои же. Дело резонансное, копать будут еще долго. Кому-то это стало невыгодно. Думаю, в этом всем замешаны большие деньги и связи, но на данный момент у меня нет никаких доказательств, – вздыхает следак, паркуется. Мы приехали на место. Кладбище. Вот он, мой единственный маршрут. Сегодня хоронят мою дочь, в третий раз.

– Послушай меня, Гриша. Ты уже сделал все, что мог, отомстил за Люсю, девчат спас. Ты герой. Но остановись, дальше мы сами. В конце концов, это наша работа. Я докопаюсь до истины.

– Спасибо, что подвез, – киваю, протягиваю руку. Пожимает. Хороший он все-таки мужик оказался. – Ты прав. Дальше вы сами, без меня.

Выхожу, дверью колымаги хлопнул. Нарочно, знаю, что беситься будет. Так, для профилактики, чтобы в тонусе себя держал, а то где он еще такого подручного психа найдет?

Люська рядом, руку протягивает. Всю неделю за мной хвостиком ходила, болтала без умолку, но сегодня наш последний день. Подходим к могилке. Аленка с Егором и двое гробовщиков. Больше никого. Нас ждут, не начинают.

– Здравствуй, Гриша. Спасибо, что вернул нашу девочку. – Жена обняла, в щеку целует. Слезы она уже давно все выплакала, не осталось ничего, но улыбку увидеть не ожидал. – Начинайте, пожалуйста. Больше никого не будет.

Гроб в могилу опустили. Целых десять минут понадобилось только тросы натянуть. Еще тридцать – закопать. Аленка венок кладет, за всю процессию не шевельнулась ни разу, но сейчас вижу облегчение в ее глазах. Хочу что-то сказать, не выходит, рот словно заклеили.

– Значит, тебя выписали? – спрашивает она. Киваю, сам встал, как истукан. До чего неловко себя чувствую. – Хорошо. У тебя есть где остановиться?

– Да, конечно. Есть. Не переживай. Я все решу, – выдаю набор слов.

– Ну ладно тогда, – улыбается бывшая жена. – Мы, наверное, пойдем. Егорка весь изъерзался, устал. Мы только утром прилетели. Ты звони, если что-то понадобится.

– Спасибо, – только и могу ответить я, провожая ее взглядом. Сильно перед ней накосячил, теперь в глаза смотреть не могу. Не представляю, как это можно исправить.

– Мог бы с ними напроситься, на жалость надавить. – Галчонок душу травит, ручки на груди скрестила. – Мама бы тебя пустила. Диван в гостиной все равно пустует!

– Думаешь, стоило? – Опускаюсь перед ней на колени. Хорошо, что гробовщики ушли, на кладбище пусто. Не хотелось, чтобы меня в самый первый день на свободе за психа приняли.

– Конечно, стоило! Иначе как ты ее возвращать собираешься?! – дуется Люська, губы закусила, на меня смотрит. – Ведешь себя, как маленький! Вот как ты без меня справишься?

– Справлюсь, галчонок. Разве не ты мне говорила, что я уже большой мальчик? – Улыбаюсь, по щеке дочки провожу. Не чувствую, ничего не чувствую. Хотел прикоснуться, хотя бы в последний раз, но нет… Люся застряла в этом мире не из-за монстров, мести или спасения детей. Она здесь из-за меня, и я должен ее отпустить. Ради нас обоих. Но, чтобы она смогла уйти со спокойной душой, она должна поверить в меня. А значит, я должен сделать то же самое. Поверить в самого себя. – Не переживай за нас. Со мной все будет хорошо, и обещаю тебе, я позабочусь о твоей маме и младшем братике. Они в надежных руках. Честное слово. Я очень сильно тебя люблю, мое солнышко. Прости, что так редко тебе об этом говорил при жизни.

– Я тоже люблю тебя, папочка, – улыбается дочурка, позади себя смотрит. Видит что-то, но для меня это всего лишь пустое место на фоне чьих-то могилок. – Мне пора…

– Я знаю, – с комом в горле отвечаю я, кулаки сжал до боли. – Все будет хорошо, – повторяю для убедительности. Не должна сомневаться, иначе не сможет уйти. – Твое место в мире гораздо лучшем, чем этот. Познакомишься со своими бабушкой и дедушкой. Они классные, тебе понравятся… Только не доводи их сильно, договорились?

– Я буду за вами приглядывать, – Люська кивает, глазки светятся. Она счастлива, только сейчас заметил. Все верно. Все на своих местах, так, как и должно быть. – Пока, папочка…

– Пока, галчонок, – со слезами произношу, глядя, как исчезает самый родной малюсенький силуэт. До последнего не верил, что смогу отпустить. Но она должна была уйти. А я… Я остался совершенно один в этом чокнутом мире.

За спиной хлопки. Показалось? Нет. Точно не показалось. Мила! Я думал, с ней мы уже закончили. Почему она вообще здесь?

– Браво, Макаров! Отличная вышла сценка! Я даже всплакнула! Ну, и?

– Ну, и – что? – переспрашиваю я, не понимая, чего она от меня хочет.

– Да, и! От мелюзги избавились, папашку моего в ад отправили, ну и чем мы теперь займемся?

Конец

Лорет Энн Уайт

Тайна пациента

© Сорокина Д., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Предисловие

Вдохновением для этой вымышленной истории послужило реальное преступление, ужасное и шокирующее, совершенное в тихом районе Канадских прерий. События того дня вошли в криминальную историю Канады и подробно освещались в СМИ, как и последующие судебные разбирательства. И хотя предыстория романа базируется на некоторых истинных деталях этого преступления, все остальное – вымышлено.

Как все закончилось

Лучше не противиться переменам, что приносит карта таро «Смерть». Сопротивление сделает трансформацию сложной. И болезненной. Вместо этого следует отпустить, принять необходимые перемены, увидеть в них новое начало. Карта «Смерть» означает, что пора провести под прошлым черту и двигаться вперед. Она говорит: отпусти то, что больше тебе не служит.

Комментарий художника.

Смерть. 36×48. Холст, масло

В лесу темнее, чем она ожидала. Старые деревья качаются и гнутся на ветру. Дождь волнами падает на лесной полог. Скальная тропа – узкая и скользкая от грязи. По дороге стелется туман, отражая слабый луч налобного фонаря.

Она бежит все глубже в лес, и в животе поднимается страх. Нужно было отыскать телефон, прежде чем уходить из студии. Не следовало идти так поздно. Но ее тянули в ночь, в когти летней грозы, голоса, снова зазвучавшие в голове. Ей было отчаянно нужно от них сбежать. С другой стороны, она знает – ей не убежать от них никогда. Не сейчас. Там, снаружи, нет никакого монстра. Это не кто-то другой. Монстр у нее в голове. Это она сама.

Я… ударила… на мне кровь… не могла ударить еще… слишком мал, чтобы умирать… умолял… не убивать… услышала бульканье… останавливаться было уже нельзя. Нужно было закончить.

В груди поднимается немой крик. Звук оживает. Пронзает уши. Глаза жгут слезы. Она отталкивается сильнее, быстрее, отчаянно желая скрыться. Дыхание сбивается. В груди тяжелеет. Футболка под водонепроницаемой курткой мокнет от пота.

Мозг прорезает картина – зияющие раны. Стамеска в глазнице. Кровь… Столько крови. Она разбрызгана по стенам, потолку, абажурам, телевизору, велотренажеру. Ковер в коридоре стал мокрым и липким. Она снова чувствует этот запах. Жаркий. Мясной.

Мне жаль. Мне ужасно, ужасно жаль… Я была другим человеком. Я даже не узнаю этого человека. Это было не по-настоящему, это была не я.

Она видит отблеск лезвия. Слышит крики. Начинает бежать еще быстрее.

Я убила… Убила… Убила. Я не хотела…

Над листвой сверкает молния, гремит гром. Она испуганно спотыкается и едва не падает. Ошарашенно останавливается, наклоняется вперед и кладет руки на бедра. Большими глотками втягивает воздух. Сердце колотится о грудную клетку. В свете налобного фонаря ее выдохи напоминают призрачные облака пара. Снова гремит гром, раскатываясь по океану. Она не видит моря, но его чувствует – зияющая, пустая чернота под скалами за деревьями справа. А теперь, замерев, она слышит за стуком дождя, как волны с грохотом перекатывают гальку у подножия скал из крошащегося песчаника.

Все пошло так неправильно.

У нее был план, но он обернулся против нее самой. Теперь она не знает, что делать и как вообще жить. И в чем цель ее существования.

Что-то движется среди деревьев. Она напрягается, всматривается в лесные тени справа. Когда она начинает двигаться, луч фонаря подрагивает в тумане, и тени мечутся и прыгают. Она сглатывает и пристально вглядывается в темноту среди стволов и папоротников.

Снова сверкает молния. Почти мгновенно следует удар грома. Гроза прямо над ее головой. Дождь барабанит все сильнее, и ветер шумит в верхушках, словно стремительная река. Боковым зрением она замечает среди деревьев силуэт в капюшоне. Потом он исчезает.

Пульс ускоряется. Во рту пересыхает. В животе поднимается паника.

Нужно выбираться из леса. Она бросает взгляд обратно на тропу. Возвращаться дольше, чем идти вперед. Если поднажать, через несколько минут она выберется на открытые утесы, поросшие травой. Чаща останется позади. Дальше будет парковка, а за ней – улица с фонарями. Там светлее. Безопаснее. Она сможет добежать домой по дорогам, под фонарями.

Она снова начинает бежать. Сверкает молния. Она движется быстрее, спотыкаясь о корни, поскальзываясь в грязи. Шишки и маленькие веточки отрываются от деревьев и падают вниз. Одна шишка пролетает прямо рядом с ее головой. Она пригибается. Из-за резкого движения тени прыгают и мечутся. Она опять останавливается. Тяжело дыша, оборачивается и снова видит среди деревьев человека в капюшоне. Его лицо во тьме – словно под маской. Туман густеет, и он исчезает. Когтистая лапа страха сжимает ей горло.

Она бежит еще быстрее, ноги толкают ее вперед, кроссовки скользят. Она спотыкается. Но удерживается на ногах, взмахнув руками, и пытается бежать еще быстрее.

Еще одна вспышка молнии. На мгновение тропа впереди ярко освещается. Она снова видит силуэт в капюшоне. Теперь у него в руке фонарь, и еще один ярко светится на лбу. Безликий циклоп. Ее тело замирает. Мозг парализован. Она не может ни дышать, ни двигаться. Он подходит к ней, ближе, ближе. Свет ее фонаря падает на отражающие полоски на его штанах и куртке. Они сверкают, как серебряные лезвия, как костюм скелета на Хеллоуин.

Я… ударила ножом… на мне… кровь. У нее нет телефона. Нет оружия.

Внезапно он бросается к ней. Она ныряет с тропы в густые заросли под деревьями. Продирается сквозь кусты ежевики, спотыкаясь и падая на палки, камни и корни, размахивает руками, пока ветки бьют ей в лицо.

Он следует за ней в кусты, и два луча его фонарей создают во мгле яркие тоннели, освещая стволы и листья, и серебря капли дождя. Снова гремит гром. Она всхлипывает. Слезы жгут глаза. Очередная ветка отскакивает и рассекает ей щеку. Дождь – или кровь – течет по лицу. Она его слышит. Он идет. Словно большое животное продирается сквозь кусты, все ближе и ближе. Она слышит его дыхание. Снова падает, ползет на четвереньках по грязи, раня ладони о шипы и ветки.

С очередным всхлипом она залезает под низкую ветку. Выключает налобный фонарик и пытается сидеть тихо. Но лучи света приближаются. Она видит, как они освещают землю. Он почти над ней, и это невыносимо.

Она с криком вырывается из убежища и бросается вперед, как раненый олень. Внезапно деревья заканчиваются, и впереди лишь черная пустота. Она достигла края леса. Обрыв. Океан. Она оборачивается и сталкивается с ним. Она в ловушке.

– Что… Что тебе нужно?

Он поднимает руку с фонариком, словно оружие. Он что-то говорит, но у нее в голове раздается лишь оглушительный рев. Он тянется к ней и хватает за руку.

Она кричит, бьется и вырывается из его хватки. Теперь она прямо на краю. Она тяжело дышит. Он пригибается к земле и покачивается, прицеливаясь, готовый прыгнуть и не дать ей уйти. Она чувствует под ногами голые камни. Она на самом краю скалы.

Он что-то кричит, но его слова заглушают рев ветра в деревьях и шум волн под скалами. Он снова тянется к ней, она с криком царапает его лицо и шею. Пальцы цепляются за ткань, кепка и капюшон слетают прочь. Очередная вспышка молнии освещает его лицо.

Она цепенеет.

Ты?

Но за секундный шок приходится заплатить. Рука противника поднимается высоко в воздух, и он с силой бьет ее фонариком по виску. Она пошатывается, на мгновение ослепнув, чувствует, как он толкает ее в грудь, и земля уходит из-под ног.

Она опрокидывается назад, в пустоту. Раскинув руки, понимает, что падает со скалы. Из груди вырывается крик, пока она, переворачиваясь, летит вниз под проливным дождем и неистовым ветром. Пульсирует молния. Раскат грома поглощает ее крики.

Плечо ударяется об камень. Она отскакивает. Голова стукается о другой камень, ниже. Тело кубарем катится в пустоту, и еще ниже она стучится ребрами и лицом об уступ. Чувствует, как трескается шея, ломается спина. Когда она бьется головой об очередной зазубренный камень на пути к галечному пляжу далеко внизу, мир милосердно отключается.

Голоса – наконец – смолкают.

Лили

Сейчас

20 июня, понедельник

ЗАМЕТКИ В КАРТЕ: ТАРРИН

Пациент, 15, пришла после ареста за воровство в магазине. Уверяет, что ей не нужно лечение, она «не сумасшедшая», но родители заставили ее посетить «несколько сеансов», чтобы выполнить требования суда.

Утро выдалось сумрачное, с тяжелыми облаками. Дует ветер, и дождь струится по окнам домашнего офиса доктора Лили Брэдли. Гроза, прервавшая вчера барбекю с соседями, никак не успокаивается. Лили боится, что древний тополь, растущий над сараем в углу их двора, сломается из-за порывов ветра и упадет на дом. А именно на чердак, где находится комната ее восьмилетнего сына. Сейчас она старается об этом не думать. Как и о том, почему ее муж, Том, ушел на пробежку в 5:30 утра. Во мраке шторма.

Она старается не думать об ужасающем вчерашнем скандале. Ни она, ни Том пока не смогли полностью осознать произошедшее и то, как оно изменит их жизни. Лили просто пытается сосредоточиться на работе с клиентами. Она понимает: это своего рода отрицание. Но рутина – тоже ее метод выживания. «Нагромождение» привычек для строительства идеальной жизни дает Лили контроль над миром. Ей нужна рутина. Ей нужно чувствовать контроль.

Пробежки Тома в грозовой тьме не относятся к рутине семьи Брэдли. Лили увидела, что его нет, рано утром, когда прогрохотал гром и сверкнула молния, заставив ее резко сесть в постели. Во вспышке света она увидела отброшенное одеяло с его стороны. Матрас был холодным. Она спустилась вниз и обнаружила на столешнице записку.

Ушел на пробежку, проветрить голову.

Она пытается сосредоточиться на работе, на пациентке, Таррин Уингейт, которая сидит перед ней на серо-желтом диване. Стул Лили сделан из дерева и мягкой, податливой кожи. Эргономичный дизайн. Стоил целое состояние. Но она сидит на этом стуле минимум восемь часов в день на консультациях с клиентами, и ей должно быть удобно. На ней свободные льняные брюки и кремовый свитер. Простые жемчужные бусы. Золотистые волосы собраны на затылке в мягкий пучок. Несколько прядей висят свободно. Женственно, но аккуратно. Профессионально. Утонченно. Но дружелюбно. Внешний вид – тоже часть ее рутины, ее самовыражения, и он должен вызывать уверенность и, прежде всего, доверие.

Доверие – ключ психотерапии.

Ее кабинет обставлен похожим образом. Изысканно, но комфортно. Безопасное, спасительное место. Как и само название ее практики, «Оак Три Терапи»[27], – в честь дуба, цельного, но растущего организма, способного выдержать давление времени, с глубокими корнями.

Но сегодня она совершенно не чувствует себя в безопасности.

Ее корни обнажились. Внутренности не защищены. Она в ужасе – вся их жизнь, все, над чем она столь усердно работала, вот-вот разрушится на куски.

У нее на коленях лежит блокнот. Сверху страницы она написала: Таррин, 7:30 утра.

– Спасибо, что пришла так рано, Таррин, – говорит она.

– Для меня это не рано, – отвечает пятнадцатилетняя девочка. – В прошлый раз я рассказывала вам, что обычно хожу в бассейн к половине шестого утра, чтобы успеть потренироваться перед школой.

Таррин не пользуется косметикой. На ней дорогие брендовые джинсы и толстовка. Каштановые волосы до плеч собраны в небрежный хвост. Спортивная фигура. Ясные глаза. В ней еще чувствуется враждебность. Она пока не доверяет Лили.

Лили выдавливает легкую улыбку и ничего не отвечает. Она ждет, когда юная пациентка проявит инициативу. Она может многое сказать о человеке по паузам в словах. И по языку тела.

Таррин, смущенная молчанием Лили, ерзает на диване.

– Так сколько еще раз мне нужно прийти? Я уже рассказала вам, что украла тот розовый свитер и меня забрали в полицию. И я сказала владельцу магазина, что мне жаль.

– А тебе жаль, Таррин?

Снаружи грохочет гром. Дождь снова бьется в окна. Мысли Лили возвращаются к ссоре. Почему он еще не вернулся? Она старается не смотреть в окно, на тополь, опасно клонящийся на ветру. Прошлым летом она попросила Тома его срубить. Он настоял, что нужно дождаться, пока подрастут детеныши енотов, гнездящихся на дереве. Теперь все еноты выросли, но по-прежнему живут на дереве.

– Разве это важно?

– Если на самом деле тебе не жаль, зачем ты сказала это владельцу магазина?

– Мне пришлось. В рамках программы суда.

Лили кивает. Ждет.

Таррин опускает взгляд, трогает пальцем дырку в дизайнерски порезанных фирменных джинсах.

– Я не сумасшедшая, – говорит она. – Я просто не знаю, как все должно проходить. И насколько долго.

– А еще ты сказала, у тебя были деньги, Таррин, и при желании ты могла купить свитер. Но не объяснила, почему вместо этого решила украсть.

Таррин медленно поднимает взгляд.

– Что, если я не хочу об этом говорить?

– Ну, дело твое. Мы можем говорить о чем угодно. Это твое время, твое место. Безопасное время, Таррин. Личное. Как я уже говорила, все сказанное в этой комнате остается в этой комнате. Конфиденциальность клиентов – основа основ, а значит, ты сама выбираешь, как строить со мной отношения. И повторюсь, как я уже говорила на первом сеансе, если ты столкнешься со мной вне кабинета, узнавать меня или нет – исключительно твое дело, я пойму намек.

У Таррин на лице появляется хитрая улыбка.

– Как вы недавно проигнорировали меня в бассейне, сделав вид, будто мы незнакомы, когда привели сына на урок плавания?

– Ты решила дать именно такой намек, поэтому да. Некоторые мои клиенты не хотят, чтобы кто-то знал об их терапии. Другие совершенно не против.

– Значит, вы действительно ничего не расскажете моей матери?

– Как я сказала, это твое время.

– Даже если она платит?

– Не важно, кто платит.

Лили помечает в блокноте: Мать? Проблемы с контролем?

– Но вы записываете мои слова.

– Это просто мои личные рабочие заметки. Если тебя это напрягает, я не буду.

Она рассматривает Лили. С подозрением. Снова гремит гром. Том уже должен был вернуться.

– Я не хочу, чтобы вы записывали.

– Хорошо, – Лили откладывает блокнот и ручку на маленький столик рядом со стулом. – Вернемся к вопросу, зачем ты решила украсть розовый свитер, хотя у тебя были деньги на его покупку?

Говоря, она осторожно смотрит на пациентку. Психолог – словно детектив, который ищет улики, пытаясь разгадать загадку, найти причины «предъявляемой проблемы», в данном случае – кражи из магазина. Предъявляемая проблема – то, что приводит человека к психологу, потому что он достиг критической точки. Но если предъявляемая проблема может быть очевидной, ее причины нередко скрыты даже от самого пациента, погребены глубоко в подсознании. Задача Лили – извлечь скрытые факторы из бессознательного и сделать их осознанными, после чего их можно будет изучить и с ними разобраться.

Таррин ерзает на диване.

– Да, бедной меня не назовешь. Родители зарабатывают кучу денег. Тонны. У отца с партнером юридическая фирма, у них офисы в нескольких городах. Они, так сказать, ведущая фирма по криминальным делам. А моя мать – член городского совета, и плюс у нее фирма по недвижимости, основанная моим дедом. Так что да, мы богаты. В следующем году мать планирует баллотироваться в мэры.

Разумеется, Лили об этом известно.

Семейство Брэдли живет на острове Ванкувер, в богатом прибрежном городке неподалеку от Виктории – от США их отделяет только пролив Хуан-де-Фука. Но все же это очень тесное сообщество. Все всё про всех знают. Все связаны тем или иным образом. Это тонкая черта для психолога. Мать Таррин – член городского совета Вирджиния Уингейт – строит свою программу на сохранении закона, порядка и чистоты в Стори-Коув. Отец Таррин, Стерлинг Уингейт, один из основателей фирмы «Хаммерсмит, Уингейт и Клайстер». А Диана Клайстер – одна из ближайших подруг Лили. Поэтому Лили прекрасно знает, сколько зарабатывает папаша Уингейт и что он за человек. А еще она знает, что родители Таррин разводятся.

Лили ждет. Гремит гром.

Таррин прочищает горло.

– Я… Просто хотела проверить, действительно ли они смотрят в камеры наблюдения, понимаете? Моя школьная подруга сказала, что постоянно таскает вещи, и… – она умолкает.

– И?

– Мою подругу поймали.

– И ты захотела, чтобы поймали и тебя?

– Это глупо.

– Значит, ты не хотела попасться?

– Разумеется, нет.

– Значит, ты хотела испытать систему? Проверить, не станешь ли особенной? Той, кто смог сбежать?

– Вы все передергиваете. Слушайте… Думаю, у нас ничего не выйдет. Я вернула тот чертов свитер, ясно? Он мне даже не нравился. И я сказала владельцу, что мне жаль, как мне велели.

Она встает и тянется за рюкзаком.

– Что случилось с твоей подругой, когда ее поймали, Таррин?

Девочка медлит.

– Управляющий не отпускал ее, пока не приехала полиция. А потом ее арестовали. Поднялась шумиха – ей пришлось ходить на групповые встречи, делать общественную работу. И из-за этого ей пришлось прервать уроки танцев, – пауза. Во взгляде девочки проскакивает чувство вины, – у родителей Стейси нет такой власти, как у моих. Ее папа работает в супермаркете, а мама просто сидит дома. Она всегда ходила к Стейси на репетиции и все такое. И поэтому Стейси небогата – ее родители не тратят время с пользой, – Таррин закидывает рюкзак за плечо и направляется к вешалке возле двери. Она снимает с крючка куртку.

– Как ты сюда добралась, Таррин?

Она на мгновение замирает, а потом поворачивается к Лили.

– А при чем здесь это?

– Раз ты уходишь раньше, хочу узнать, сможет ли кто-нибудь тебя забрать.

Девочка пристально смотрит на Лили. С враждебностью. Но эта враждебность – порождение страха. Это ранимый ребенок. Она взывает о помощи. О любви и внимании родителей.

– Здесь безопасно, Таррин, – мягко напоминает Лили. – Ты должна понять. Я просто пытаюсь узнать тебя немного получше, но нам необязательно говорить о свитере. Можем обсуждать все, что захочешь. И ты действительно можешь в любой момент уйти.

Таррин глубоко вздыхает и отводит взгляд. Лили замечает в детских глазах слезы.

– Моя мама, – наконец говорит она. – Она припарковалась там, на улице. Она… тратит рабочее время, чтобы возить меня на терапию.

Лили кивает.

– Ты бы хотела, чтобы твоя мама больше походила на маму Стейси?

– В смысле, была бедной?

– В смысле, чтобы твоя мама возила тебя каждое утро на плавание, как мама Стейси ходит со Стейси на все репетиции?

Таррин мрачно смотрит на Лили.

– Как ты обычно добираешься до бассейна?

– Папа завозит меня по пути на работу.

– Он ждет, пока ты закончишь, и отвозит тебя в школу?

– Нет. Потом я еду в школу на автобусе. Папе нужно работать.

– Твой отец едет на работу в пять тридцать утра?

Она разрывает зрительный контакт и опускает взгляд на ботинки.

– Если не уделять время работе, ничего не добьешься.

– Так говорит твой отец?

– Это все знают.

– Поэтому ранние тренировки? Ты должна уделять время работе до школы?

– Я подавала надежды для олимпиады. Так говорил мой тренер. Поэтому я тренировалась каждое утро, пять дней в неделю. Поэтому проводила каждые выходные на сборах и соревнованиях.

– Ты сказала, ты подавала надежды для олимпиады. Что изменилось?

Таррин медленно возвращается к дивану. Опустошенно опускается на край подушки, все еще сжимая куртку и рюкзак.

– Я не смогла пройти соревнования из-за исправительной программы. Иначе я бы получила судимость. Кроме того, – ее лицо внезапно каменеет, а глаза сужаются, – у тренера все равно новая протеже. Моложе и красивее.

– Разве от красоты зависят шансы на олимпиаде?

Таррин резко переводит взгляд на Лили. У нее дрожат губы, и она не отвечает. Лили вспоминает мужчину, которого видела с Таррин и командой по плаванию в бассейне, когда возила Мэттью на урок. Огромный мачо с песочными волосами. Лили несколько раз видела его у бассейна и на тренировке в спортзале. У такого на девушек глаз наметан.

Она мысленно отмечает, что нужно вернуться к «тренеру».

– Что ты чувствуешь из-за того, что больше не подаешь надежды на олимпиаду?

– Ой. Как вы думаете? – она на миг умолкает. – Мама… Она считает, я украла специально, чтобы меня арестовали.

Лили слышит стук садовой калитки. Том. Вернулся. Внутри все напрягается. Она заставляет себя сосредоточиться на Таррин.

– Как это?

– Я перфекционист, и мама считает, я от себя слишком много требую – она думает, я боялась неудачного выступления на соревнованиях и сама создала себе повод не ехать.

– Думаешь, она права?

Она выдвигает вперед челюсть и краснеет.

– Полный бред! Зачем мне так поступать? Папа мне верит, что я не специально. Я хочу уехать и жить с ним, но мама не хочет, чтобы я видела его «образ жизни». Он завел любовницу, и она его вышвырнула. Но я его не виню, моя мать – настоящая сучка.

– Твои родители разведены? – Лили хочет услышать, как об этом рассуждает Таррин.

– Скоро будут. Они разошлись. Мама говорит, я должна воспринимать исправительную программу суда как «возможность», – Таррин изображает пальцами кавычки, – чтобы наконец «закончить эту историю с плаванием» и сосредоточиться на учебе. Так она называет мою мечту об олимпиаде: «история». Но на самом деле перфекционистка – она. Постоянно пытается быть «идеальной» в этом «идеальном» городе. Она была так занята собственной идеальностью, что муж бросил ее ради другой – более идеальной – женщины.

– А ты с ней знакома?

Она сглатывает, молча опускает взгляд на ковер. И наконец говорит:

– Это мать засунула меня в ту дурацкую католическую школу. Очевидно, школа, в которую ходят ваши сын и дочь, недостаточно для меня хороша.

При упоминании дочери Лили снова напрягается. Она понимает, что Таррин сбивает ее с толку, пытаясь сменить тему. Ей вспоминается ужасный скандал из-за девочек на вчерашнем барбекю.

Сосредоточься.

Боковым зрением она замечает, что в сарае загорелся свет. Лили бросает быстрый взгляд, видит, как там движется силуэт Тома. С изумлением понимает, что на нем нет футболки. В его движениях – странная торопливость.

Пытаясь излучать спокойствие, Лили говорит:

– Гм… ты сказала, твой отец воспринимает все иначе, чем мать?

Свет в сарае гаснет.

Лили слышит, как хлопает задняя дверь – ее офис пристроен к дому. Это старое здание. Она слышит, как Том поднимается по деревянным ступенькам. Он движется быстро. Непривычно. Напряжение усиливается. Она бросает взгляд на часы на стене. Сеанс с Таррин почти закончен.

– Папа меня понимает. Он знает, каково это, иметь мечту и двигаться к ней. Он – единственный в мире человек, который меня любит.

– Единственный человек во всем мире?

Она потирает колено.

– И тренер.

– Значит… Твой тренер – один из двух людей в этом мире, которые тебя любят?

– Ну, не прямо любит. Скорее… Ему было не все равно.

– Было? Значит, теперь все изменилось?

Таррин щурит глаза.

– Я не прошла соревнования, верно? Теперь… он занят. Сосредоточен на тех, кто готовится к национальному этапу. Но это он всегда ездил со мной по выходным на загородные сборы. Других детей возили родители, ночевали с ними в мотелях и все такое. Мои же не могли провести все выходные вдали от работы.

Лили слышит вдалеке завывания сирены. Туман снаружи густеет, и все еще идет ливень. Видимо, на дороге что-то случилось.

– Мои родители не похожи на других. Другие матери пекут сладости для благотворительных ярмарок, но моя… Выписывает чек, вроде того. У нее нет времени на такое дерьмо.

Сирена раздается все громче – заунывный вой сквозь ветер и дождь. Лили терпеть не может сирены. Они пробуждают темные воспоминания. Воскрешают ужасные времена из детства, когда она потеряла родителей и брата. Когда стала сиротой. Сирены пробуждают животный, физиологический отклик в теле, отделенный от разума. Она не в состоянии это контролировать. Как врач, Лили знает, что травма живет в теле человека и тело хранит ее, даже если разум отказывается помнить произошедшее. Даже если событие полностью вытеснено в бессознательное.

Отчасти потому Лили и стала психологом – ей не понаслышке известно, сколь губительные долгосрочные эффекты может оказать на ребенка травма и как шокирующие события могут сформировать подростка и взрослого человека. Цель ее жизни – помогать другим справляться с ментальными проблемами, доказывать, что ужасные события прошлого не обязательно разрушают нас безвозвратно. Ее задача – каждый час, день, неделю, месяц, год – показывать снова и снова, что человек способен сделать выбор и изменить рассказ, переписать шаблоны истории. Что человек не обязательно определяет прошлое. И генетика тоже. Люди могут меняться.

Это ее призвание. Ее цель. Каждому нужна цель.

Лили снова смотрит на сарай. На этот раз Таррин следит за ее взглядом. Лили видит, что пациентка тоже прислушивается к сиренам. К ним присоединяются новые. Воющий, неровный хор становится все громче. Стук наверху. Сквозь стены слышно, как Том зовет их дочь, Фиби. У Лили бешено колотится сердце. Ей становится жарко. Взгляд снова падает на часы на стене. До конца сеанса лишь несколько минут. Нужно разгадать причину.

– Таррин, можем… мы, хм… вернуться к тому, о чем ты упомянула раньше? К новой протеже твоего тренера?

Она тяжело вздыхает.

– Вы имеете в виду новую девушку с «самым большим потенциалом»? – она изображает очередные кавычки. – Теперь это Салли-Энн.

Сирены звучат уже очень громко. Судя по звуку, машины движутся по их улице. У Лили перехватывает дыхание. По коже ползут мурашки. Она едва способна думать.

– Значит… Чтобы обладать большим потенциалом для олимпиады, нужно быть красивой?

– Что?

– Ты сказала, она моложе и красивее.

– Идите к черту.

Лили моргает. Сирены становятся еще громче.

– Кроме того, тренер такого не говорил. Это Салли-Энн передала мне его слова. И, возможно, она лжет. Думаю, она в него влюблена. И это гребаное идиотство. Как вообще можно влюбиться в тренера и думать, что это поможет тебе попасть в команду мирового уровня?

Сирены кричат прямо возле дома. Красно-синие огни внезапно мелькают за жалюзи узкого окна, которое выходит на улицу, и их отблески пульсируют на стенах и потолке офиса Лили. Она поднимается со стула и спешит к окну. Раздвинув шторы, она видит, что две полицейские машины останавливаются прямо возле их дома. Сирены смолкают. Распахиваются двери. Три офицера в форме выходят под дождь. Но огни продолжают мелькать в тишине. Лили слышит, как Том зовет Мэттью.

– Кстати, тренер женат, и его не интересуют малолетки, – говорит Таррин и подходит к Лили, чтобы посмотреть в окно.

У Лили ускоряется пульс. Она не может сосредоточиться. Она слышит, как открывается передняя дверь их дома.

– Впрочем, брак не играет никакой роли, – продолжает Таррин. – Я видела тренера с женщиной, которая явно не его жена и определенно не малолетка. Он целовал ее за спортивным центром.

Лили видит, как Том спешит навстречу копам. На нем оранжевый дождевик – а не, как обычно, красный – и штаны для бега со светоотражающими полосками. Волосы промокли насквозь и прилипли к голове. Кроссовки покрыты черной грязью.

– Господи, это ваш муж? – спрашивает Таррин. – И что здесь делает полиция?

Мэттью

Сейчас

Мэттью Брэдли слышит стук деревянной калитки во дворе. Он думает, это ветер.

Все еще в пижаме, он встает коленями на кровать и выглядывает в мансардное окно своей комнаты на чердаке. Весь чердак – его личное пространство. Его сторожевая башня. Мансардные окна выходят на три стороны – на задний двор, на улицу перед домом и в боковой переулок, где у матери есть два парковочных места для пациентов. Он король своей крепости. Все видит и все записывает. Сейчас лето, и завтра будет солнцестояние – самый длинный день в году, – но этим ненастным утром темно, словно сейчас зима. Стоит густой туман, и дождь льет стеной. Вода струится по маленьким окошкам. Когда он выглядывает наружу, то видит, как с тополя отламывается ветка. Она летит вниз, ударяется о бельевую веревку и падает на траву.

И тут он замечает отца, идущего по лужайке к сараю.

Сердце мальчика начинает биться быстрее. Он наклоняется ближе к окну. На его папе непромокаемые штаны для бега со светоотражающими полосками, но голова не прикрыта, и волосы промокли насквозь. На нем нет дождевика. Мэттью точно видел, что утром папа уходил в дождевике и с фонариком. Он видел, как луч фонаря движется по улице сквозь туман, и думал, это очень круто – как его отец мчится навстречу буре. Белая папина футболка для бега промокла насквозь и прилипает к коже.

Возле двери сарая срабатывает датчик движения, и загорается свет. Теперь Мэттью видит отца яснее. Тот пытается открыть дверь и бросает взгляд через плечо. Похоже, он… нервничает?

Мэттью придвигается поближе к окну, прижимаясь носом к стеклу. Спереди на футболке отца виднеется больше темное пятно. Грязь? Может, он упал. Его отец исчезает в сарае. За ним захлопывается дверь. Включается свет.

Мэттью хмурится. Богатое воображение работает вовсю. Пятно на футболке отца кажется скорее красным, чем коричневым. Как кровь.

Он слезает с кровати и спешит к письменному столу. Рывком выдвигает ящик, хватает видеокамеру. Мэттью мог бы сделать фотографии на телефон, но однажды он станет известным репортером. Журналистом-расследователем. Или детективом. Или полицейским под прикрытием. Или одним из тех офицеров, что носят белый защитный костюм с капюшоном, как в телевизоре, и делают снимки на местах преступлений. Ему всего восемь, и большинство детей в школе считают его странным, но он любит наблюдать за людьми, когда они об этом не знают. И фотографировать других детей, когда они думают, что их никто не видит. Беспристрастный. Новое слово. Он узнал его от мистера Коди, который живет в конце улицы рядом с лесом, отца Фионы и Джейкоба. Мистер Коди тоже наблюдатель и фотограф, но мистер Коди наблюдает за птицами. Он сказал, на фотографиях Мэттью виден «настоящий талант». Что это «прекрасные беспристрастные снимки», и объяснил значение слова. А еще он научил Мэттью умным приемам. Мэттью делает беспристрастные снимки взрослых в своем квартале и распечатывает некоторые на принтере, на фотобумаге, которую мама купила ему в «Волмарте». А еще он составил папки с разными заголовками, например ЗАДНИЕ ДВОРЫ. ОБИТАТЕЛИ БАССЕЙНА. ЛЮДИ НА ПЛЯЖЕ. КРИКЕТНЫЙ КЛУБ. СЦЕНЫ НА ЯХТЕ. ЖИЗНЬ В ТОРГОВОМ ЦЕНТРЕ.

Он называет их «материалы дела». В его коллекции есть молодые девушки в купальниках. Целующиеся влюбленные. Люди, роющиеся в мусорных баках на улицах на восходе, или гуляющие с собаками, или спорящие. Или сидящие в машинах. Иногда он подкрадывается прямо к домам и заглядывает в окна. Если на улице уже темнеет, можно довольно четко рассмотреть, что происходит внутри – словно маленькие сценки. Он видит старика, который каждый день засыпает в кресле с бутылкой виски. И даму, которая вяжет, пока ее кошки спят на спинке дивана. И стильную пару в новом доме, где много стекла, – они любят подавать красивые напитки многочисленным и очень интересным на вид гостям. И мам, которые занимаются йогой, пока за ними наблюдают их малыши. И даму из соседнего квартала, которая прячет бутылки от алкоголя в странных местах. И отца, который встречается с чужой матерью в парке. И детей из школы, которые пьют, курят и целуются на поляне глубоко в лесу или в пещере на пляже Гротто.

У Мэттью в голове – целая карта района, его обитателей и их занятий. Иногда он выбирает определенную цель и преследует ее неделю или больше. Исследование. Для таких людей он заводит специальные дела, записывает, когда и чем они занимаются. Их привычки. Особенности. Прямо как мистер Коди, который проводит исследования, наблюдая за птицами, или другой ученый – за куницами. Мэттью словно наблюдает за Стори-Коув для журнала «Нешнл географик» – благополучный район, таящий секреты. Он – прорицатель и хранитель этих секретов в своей крепостной башне на крыше фамильного дома Брэдли.

Обычно Мэттью никому не рассказывает об увиденном. Он предпочитает хранить информацию, заперев ее в голове. Но само знание позволяет чувствовать себя особенным. Словно он обладает суперсилой. Словно входит в лигу секретных супергероев, летающих над Стори-Коув и наблюдающих за происходящим. Иногда он делится особенно сочными деталями с Харви Хиллом – чемпионом по шахматам и его единственным настоящим другом. Кроме того, мать убила бы Мэттью, если бы узнала, что он фотографирует и ее пациентов, когда они приходят и уходят из ее кабинета внизу. Про человека-тень он маме и папе тоже не рассказывал. Человек-тень иногда наблюдает за домом Брэдли по ночам из теней с другой стороны улицы. Человек-тень высокий, одет во все черное и носит маску на лице под велосипедным шлемом. У человека-тени есть велосипед со светоотражающей полоской на раме, и он не знает, что Мэттью шпионит за ним в ответ из темного окна чердака.

Мэттью делает снимок силуэта отца в светящемся окне сарая. Он прицеливается и делает новый снимок, когда отец снимает мокрую, запачканную футболку. Мэттью нажимает на кнопку, запечатлев отца с голой грудью. Отец скрывается из виду. Внимание Мэттью переключается на улицу с другой стороны забора. Там припаркована серебряная машина, у нее включен двигатель. Внутри кто-то есть. Еще на траве горит квадрат света из кабинета его мамы – видимо, у нее ранний пациент. Наверное, кто-то ждет пациента в серебряной машине.

Внезапно папа выходит из сарая и спешит без футболки сквозь дождь к кухонной двери.

Внизу хлопает дверь. На мгновение становится тихо. Мэттью замирает и опускает камеру. Он чувствует легкий страх, хотя сам не может объяснить почему. И слышит, как папа топает по ступеням.

– Фиби! – гремит его голос по второму этажу. – Вставай, пора в школу!

В комнате родителей хлопает дверь. Бежит вода.

Мэттью слышит вдалеке вой сирен.

– Мэттью! – кричит ему отец. – Пора одеваться!

Отец с грохотом спускается вниз.

Сирены становятся громче. Они приближаются. Что-то происходит. Внезапно Мэттью видит снаружи красно-синие огни. Он спешит к переднему окну, выходящему на Оак-Энд.

Две полицейские машины, черная и белая, с включенными мигалками, резко останавливаются возле дома Мэттью. Он направляет фотоаппарат в окно, снимает, клик-клик-клик, как три офицера в форме вылезают наружу.

Приезжает еще одна машина – «коричневый металлик». У нее тоже есть мигалки. Но внутри, вдоль окон, не сверху. Машина без опознавательных знаков. Машина-призрак! Мэттью крайне взволнован. Она останавливается на другой стороне улицы, под кривой вишней, где обычно скрывается человек-тень.

Он видит, как отец спешит к офицерам в форме. Теперь на нем дождевик.

Внезапно из дома выбегает его мать.

Она хватает отца за руку. Он поворачивается к ней. Что-то говорит, и она прижимает руку ко рту. Она выглядит испуганной. У отца очень, очень бледное лицо. Один из офицеров прикасается к руке мамы и, похоже, просит ее отойти.

Мэттью медленно опускает фотоаппарат.

Случилось что-то ужасное.

Лили

Сейчас

Накинув куртку, Лили выбегает под дождь.

Женщина в черном пальто вылезает из машины без опознавательных знаков, стоящей на другой стороне улицы, пока трое полицейских в форме подходят к Тому.

Лили подбегает к мужу, берет его за руку.

– Что происходит?

Он поворачивается к ней. Белый как мел. Ее сердце сжимается от страха.

– Том? – шепчет она, бросая нервный взгляд на офицеров. Их лица серьезны. Она сжимает руку сильнее. – Том, какого черта происходит?

Он опускает голову и тихо говорит ей на ухо:

– На пляже тело женщины. Я нашел ее, когда бегал.

– Что? – переспрашивает она.

Прежде чем Том успевает что-то ответить, один из полицейских прикасается к руке Лили.

– Мэм, не могли бы вы отойти?

– Зачем? Что вообще происходит?

А потом она видит, на что смотрит офицер – красное пятно на шее у Тома. Кровь? И еще пятна, на руках. У нее перехватывает дыхание.

Офицер в форме спрашивает:

– Сэр, это вы позвонили в 911?

Том приглаживает мокрые волосы дрожащей рукой.

– Да. Я Том Брэдли. Я… Я пошел на пробежку, очень рано, по тропе, которая начинается в конце нашего тупика, там, – он показывает на дорогу. – Она идет по парку Спирит Форест. Я пробежал сквозь лес к утесам Гарри и вышел на смотровую площадку, чтобы перевести дух, и тогда… тогда я… увидел тело, на пляже Гротто, и ее ноги были почти в воде.

Лили бросает взгляд в сторону лесной тропы, куда указывает Том. Сирены молчат, но огни по-прежнему пульсируют в утреннем тумане. Дождь заканчивается. На другой стороне улицы собираются собачники, из домов выходят соседи, другие выглядывают в окна. Женщина в черном пальто подходит к Лили и Тому. У нее темная кожа, удивительно худое лицо и полные губы. На ней военные ботинки и черная полицейская фуражка. Кудрявые черные волосы собраны в строгий пучок на затылке. Взгляд под длинными накладными ресницами – темный и нечитаемый.

Лили уже видела эту запоминающуюся темнокожую женщину по телевизору. Это детектив из отдела по расследованию убийств, проводившая брифинги для прессы о трех смертельных случаях сексуального насилия над бегуньями – одну убили на тропе вдоль озера Эльк-Лейк в прошлом году, а двух других зверски забили до смерти на тропе Гус-Трэйл год назад. Все нападения произошли на полуострове Саанич, все – в пределах двадцати минут езды от близлежащего города Виктория. СМИ окрестило их атаками Убийцы Бегуний. Лили не может вымолвить ни слова.

Детектив бросает беглый взгляд на Лили и поворачивается к Тому.

– Детектив Руланди Дюваль, – представляется она. – Это вы позвонили в 911?

– Да, я… я только что сказал другим офицерам. Я Том Брэдли. Доктор Том Брэдли. Это моя жена, Лили.

Лили ожидает, что детектив протянет ей руку, но та держит обе ладони в карманах пальто, сосредоточив внимание на Томе.

– Я нашел тело рано утром, когда пошел бегать. Она на пляже Гротто.

– Вы бегали? На пляже Гротто?

У нее хрипловатый, спокойный, сдержанный голос. Черты ее лица ничего не выдают.

Лили чувствует прилив чистого страха. Какой-то бред. Невозможно бегать по пляжу Гротто. Это узкая полоска камней размером с теннисный мяч, скользких от водорослей и острых от раковин, с выброшенными на берег палками и огромными бревнами. Пляж Гротто находится под отвесными скалами из песчаника. Во время прилива он едва виден. Единственный путь на пляж – с обрыва, по крутой шаткой лестнице из дерева и металла.

– Я бежал по лесу вдоль скал, а когда остановился на обрыве перевести дыхание, то увидел ее внизу, на пляже, – говорит Том. Он бросает взгляд на Лили. – Она… она просто лежала и не двигалась, странно выгнув конечности. Казалось, она упала со скалы. И там были… Вокруг прыгали вороны. Поэтому я спустился по лестнице, и…

Он начинает плакать.

Эрудированный, изысканный муж Лили, ее академик, плачет под дождем на их передней лужайке. Ее наполняют ужас, отвращение, недоумение. Внезапно она осознает, что на них смотрят люди, что соседи лицезреют их с Томом в таком виде. Она замечает серебряный седан на углу, где их улица соединяется с Оак-Энд. Это мать Таррин. Член городского совета Вирджиния Уингейт, которая работает на мэра. Она пристально наблюдает за ними из-за лобового стекла. Вирджиния уже давно стоит здесь и ждет дочь. Она должна была видеть, как Том зашел к ним во двор через заднюю калитку и, возможно, без куртки. Возможно, она заметила пятна крови.

Лили снова переводит взгляд на Тома. Теперь он в оранжевой куртке. Чистой, свежей куртке, которую он обычно не носит, потому что ему не нравится цвет.

Детектив Дюваль окидывает взглядом улицу. Она смотрит на стену леса, на высокие деревья, качающиеся на ветру. Потом медленно поворачивается к дому Брэдли.

– А потом вы побежали домой, сюда, – это не вопрос. Скорее наблюдение. – И позвонили 911. Отсюда.

– Я… Бога ради, – выдавливает Том. – Как вы можете стоять здесь и задавать мне вопросы, когда она лежит там? И ее клюют, едят вороны, падальщики!

– Следователь и криминалисты уже в пути, сэр, – говорит детектив. – Мой напарник тоже направляется к месту, – она кивает подбородком на дом. – Вы живете здесь?

Он вытирает рот. Лили не может оторвать взгляда от пятен крови на руках мужа.

– Да. Я… У меня не было с собой телефона. Обычно я беру его на пробежку, но прошлым вечером поставил заряжаться на кухне. Обычно я заряжаю его возле кровати, и поскольку он был в другом месте, я… Я его забыл.

Фиби открывает входную дверь.

– Мама? – кричит она с порога.

Лили слышит в голосе ребенка панику.

– Иди в дом, Фиби – вопит она.

– Что происходит?

– Немедленно!

Детектив Дюваль разглядывает двенадцатилетнюю дочь Брэдли с розовыми волосами и ярко накрашенными глазами. Лили видит, как взгляд полицейской снова перемещается на их красивый исторический дом, а потом – на бронзовую табличку у входа с надписью «Оак Три Терапи, Л. Брэдли, к. н.». Лили видит, как эта сотрудница полиции из отдела убийств с непроницаемым лицом и в армейских ботинках смотрит вверх, на окна чердака. И у нее внутри все сжимается, когда она замечает в окне маленькое белое личико Мэттью, наблюдающего за происходящим на их лужайке. Страх Лили пронзает горячий гнев, и он быстро разгорается в защитную ярость.

Ее дорогие дети. Красивый дом. Идеальная жизнь. Она чувствует, как все это сползает и крошится, как те скалы из песчаника у моря. К горлу поднимается желчь. Она хочет убежать. Но одновременно хочет остаться на месте, врасти каблуками в землю и все остановить – исправить. Защищать свою семью и жизнь до смерти. Потому что больше у нее ничего нет. Больше она ничего не знает.

А еще она боится, что полиция узнает о вчерашнем вечере.

Детектив говорит Тому – медленно, словно она тупая и не поняла с первого раза:

– Значит, вы бежали от скал через лес, на эту улицу и через ту парадную дверь?

– Нет. Я… Зашел сзади. Через калитку в переулке.

– В том переулке? – она показывает туда, где по-прежнему стоит седан Вирджинии Уингейт.

Какого черта она здесь торчит? Проклятый стервятник-вуайерист. Все они падальщики. Стоят вокруг и глазеют, жадно высматривая сплетни, чтобы схватить их и разнести по всему городу за какой-нибудь час.

– Да, в том переулке, – отвечает Том.

– Не самой короткой дорогой?

– Парадная дверь была заперта, – говорит Том. – Я не беру на пробежку ключи и оставляю открытой заднюю дверь. Дверь кухни.

– Значит, вы забежали в переулок, зашли через калитку на задний двор своего дома… Во сколько это было?

– А по звонку в 911 определить нельзя? – от раздражения у Тома приливает к щекам кровь. Он выпрямляется, расправляет плечи. Готовый обороняться. Сражаться.

– Как вы сами думаете, во сколько вы зашли в дом и совершили звонок? – уточняет детектив Дюваль.

– Господи, – бормочет он. – Не знаю. Какая разница? Там, на пляже, мертвая женщина.

– Это связано с Убийцей Бегуний? – быстро спрашивает Лили, пытаясь увести беседу от ее семьи.

Детектив смотрит Лили в глаза.

Она сглатывает.

– Я… Я видела вас по телевизору, – говорит Лили. – Бегуньи – вы расследуете это дело, верно? Вас поэтому позвали? Потому что снова напали на бегунью? На этот раз на пляже Гротто?

– Знаете что, – говорит детектив Дюваль Тому, игнорируя Лили, – а проведите-ка нас обратно по тропе. Вы сможете показать, где бежали, где вышли к скалам, где стояли на смотровой площадке и как впервые увидели тело. А потом шаг за шагом расскажете нам, что сделали дальше. Хорошо?

– Да, да, ладно, – отвечает Том. – Хорошо.

Лили говорит:

– Сейчас, только возьму…

– Вы должны остаться здесь, миссис Брэдли, – говорит детектив Дюваль.

– Доктор Брэдли, – поправляет Лили.

Детектив Дюваль не отвечает.

У Лили в ушах пульсирует кровь, пока она наблюдает, как ее муж уходит со следователем по убийствам и двумя полицейскими в униформе. Третий возвращается в машину. Он говорит по рации с открытой дверью, выставив наружу одну ногу. Вокруг клубится туман, размывая все, будто происходящее – лишь плод ее воображения.

Какая-то женщина перебегает улицу и спешит к Лили. Это Ханна Коди, подруга Лили, которая живет в самом конце тупика.

Ханна подходит к Лили.

– О господи. Что произошло? Я слышала, на пляже тело. Ее нашел Том? Все…

– Это детектив, который расследует дело Убийцы Бегуний, – отвечает Лили монотонным, будто бы чужим голосом.

Ханна смотрит на нее с изумлением.

– Они думают, это связано с теми изнасилованиями?

– Я… Я не знаю, – глаза Лили наполняются слезами. – Я не знаю, что думать, – мягко говорит она.

Ханна поворачивается и смотрит, как Том и полицейские исчезают в лесу.

– Кто это? Кто умер?

– Не знаю.

Ханна бросает взгляд на Лили.

– Это точно убийство, – мягко говорит она. – Иначе зачем присылать следователя из отдела убийств?

Ру

Сейчас

Холодный ветер дует с моря, когда детектив Руланди Дюваль пробирается по камням к телу.

Два фургона журналистов уже припарковались на утесах Гарри, за периметром желтой ленты, хлопающей на ветру. Этим стервятникам много времени не нужно. Они за милю чувствуют жертву. Чуть поодаль собралась небольшая толпа местных жителей, наблюдающих, как криминалисты в белых костюмах движутся сквозь туман, словно призраки, обыскивая пляж в поисках улик.

Патологоанатом Фарид Гамал уже склонился над покойной, измеряя температуру печени. Когда останавливается сердце, тело начинает остывать с определенной скоростью. Хотя температура и движение воздуха, одежда, масса тела, дождь и поза оказывают определенное влияние, посмертное охлаждение помогает определить время смерти, и Фарид этим пользуется.

Полицейский фотограф уже сделал снимки умершей и окрестностей. Приблизившись, Ру видит, что на покойнице черные легинсы, темно-розовый дождевик и черные кроссовки с белыми галочками по бокам. Вода уже добралась до обуви – начинается прилив. Нужно поскорее ее убрать. Конечности погибшей лежат под странными углами. Как у сломанной куклы.

– Привет, – говорит Ру, подходя ближе.

Фарид поднимает взгляд. Ру бросает взгляд на голову. Ее передергивает от ужаса. Череп раскололся, как арбуз, обнажив блестящее розово-серое мозговое вещество. У умершей темно-каштановые волосы до плеч, мокрые и спутанные. Под ее головой сверкает лужа крови. Ее лицо искалечено до неузнаваемости. Ру даже не может определить, есть ли в наполненных кровью глазницах глаза. Песчаные блохи и другие мелкие существа уже копошатся в открытых ранах. Возле головы лежит смятый красный дождевик. Он покрыт кровью. Лужа крови виднеется и под правым бедром. Легинсы порвались, обнажив глубокое отверстие в плоти. Чуть ниже виднеется раздробленная берцовая кость.

– Господи, – шепчет Ру.

– Многочисленные тупые травмы, – констатирует Фарид. – Как в автокатастрофах. Будет сложно определить, какое именно ранение вызвало смерть, – он смотрит на возвышающуюся над ними скалу, а потом снова на Ру. – Что ты здесь делаешь? Думаешь, она может быть жертвой Убийцы Бегуний?

– Сейчас уделяется повышенное внимание всем случаям, связанным с гибелью бегунов, – говорит она. – Когда в департаменте полиции узнали, что это женщина в одежде для бега, а ее возраст и обстоятельства смерти близки к другим жертвам, нам сразу же позвонили.

– Но у этой нет очевидных признаков сексуального насилия.

Ру снова бросает взгляд на умершую. Та в легинсах. Ключевое различие. Остальные были обнажены ниже талии.

– Что пока можешь сказать, док?

– Ну, это белая женщина. Как и остальные. Лет тридцати-сорока. Судя по трупному окоченению и пятнам, можно предположить, что смерть наступила восемь-двенадцать часов назад. Тупые травмы соответствуют падению с высоты этих скал.

Прикусив нижнюю губу, Ру рассматривает крошащиеся скалы из песчаника.

– Значит… она могла упасть оттуда… прошлым вечером или ночью?

– Да, я думаю, она пролежала здесь большую часть ночи, – он начинает собирать инструменты. – Я узнаю больше, когда она окажется на столе.

Фарид закрывает сумку и поднимается на ноги.

– Этот парень ее нашел? – спрашивает он, кивнув в сторону подножия лестницы, ведущей на скалы. Том Брэдли стоит там с напарником Ру, Тоши Харой. Брэдли укрыт серебристым одеялом, в какие заворачивают пострадавших.

– Да, – отвечает она.

– И это его красная куртка закрывала лицо умершей? – он кивает на пропитанную кровью вещь возле головы покойной.

– По его словам. Но он говорит, что увидел ее с обзорной площадки на скалах, спустился по этой лестнице, подошел, упал на колени на камни рядом с телом. А потом, как он рассказал, он поднял тело, вот так, – она показывает руками, – покачал его, пытаясь ее реанимировать, но потом понял, что она мертва.

Фарид поднимает бровь и смотрит на разбитую голову умершей.

– Он хотел реанимировать это? Каким образом? Сделать искусственное дыхание? Да при таких травмах вообще сложно понять, где там рот.

Она пожимает плечами.

– Он говорит, что снял куртку, покрыл ее лицо, чтобы защитить от дождя, и побежал домой звать на помощь.

Фарид пристально смотрит Ру в глаза. И тихо говорит:

– Остальных тоже накрывали.

– Лица остальных закрывали ветками и лесной грязью.

Он медленно кивает.

– Тем не менее накрывали.

– Док, пока что это скрытая улика. Не распространяйся.

– Похоже на что-то личное, – говорит он, снова глядя на лицо умершей. – Раскаяние. Вину. Стыд за какой-то проступок. Так прятать ее лицо.

– Да, история Брэдли не сходится. Дашь знать, когда ты сможешь ею заняться? Я бы поприсутствовала.

– Конечно. Я позвоню.

– Спасибо.

– Считай, что это свидание, – он ухмыляется. – Это единственный способ его с тобой устроить.

– Сколько раз мне придется повторять, что я счастлива в браке, доктор?

– Пока ситуация не изменится, – он хихикает и начинает пробираться по скользким камням к ступеням.

Ру становится не по себе, пока она наблюдает, как Фарид аккуратно шагает по пляжу. Ей пришлось работать усерднее многих – женщине, и к тому же темнокожей, – чтобы оказаться там, где она сейчас, и она держит частную жизнь в секрете. Никто не должен узнать о ее семейных проблемах. Но слова Фарида ее задевают. И задевают слишком сильно.

Над головой кричит чайка, и Ру снова поднимает взгляд на скалы. С мертвой ветки, торчащей из каменной стены, наблюдает ворон. Гораздо выше – над верхушками старых деревьев – кружит орел. Мать-природа, как и журналисты, знает о мертвеце.

Ру наклоняется, чтобы внимательнее разглядеть тело. Маленький сиреневый краб ползет по ее ботинку. С кепки капает вода. Камни на пляже стучат, перекатываясь из-за приливных волн.

Она мысленно оценивает одежду. Кроссовки известного бренда. Относительно новые. Примерно тридцать восьмой размер. Подошвы неровные – сделаны специально для бездорожья. В бороздках налипла черная грязь. Такого же цвета, как на лесной тропе, по которой их привел Том Брэдли. Легинсы и куртка, похоже, водонепроницаемые – судя по капелькам на ткани, напоминающим стразы. На левом рукаве куртки логотип популярного бренда туристической одежды. Под курткой виднеется футболка. Взгляд Ру поднимается вверх по телу. На груди лежит цепь с серебряным медальоном. Рукой в перчатке Ру осторожно отодвигает в сторону окровавленные волосы, чтобы лучше разглядеть кулон. И открывает татуировку на шее – изображение мифического животного с головой льва, телом собаки или козла и хвостом с головой змеи на конце. Изо рта льва исходят языки пламени. Странные, нелепые, несочетаемые части.

Внезапный проблеск на месте лица привлекает внимание Ру. Она слегка наклоняется вперед. И видит среди месива из плоти маленький кристалл. Серьга из носа? Но лицо слишком искалечено, чтобы сказать наверняка.

Ру переключает внимание на руки погибшей. Окровавленные и израненные. Несколько пальцев явно сломаны. Изломанные ногти. Темная грязь под ними. Три серебряных кольца на левой руке. Не сдвигая рукавов, Ру видит восемь браслетов из белого металла на левом запястье. Некоторые погнулись. И еще часы – похоже, обычные, не электронные.

Ру собирается залезть в один из карманов куртки, когда замечает что-то зеленое в искривленных пальцах правой руки покойницы. Она наклоняется ближе, чтобы разглядеть. В ее пальцах запуталась порванная нить маленьких пластиковых бусин разных оттенков зеленого и оранжевого. Она кажется странно знакомой.

Она пытается осторожно извлечь бусы.

– Привет, босс.

Ру подпрыгивает и теряет равновесие. Она удерживается, схватившись рукой в перчатке за камень.

– Господи, Тоши, какого черта ты так подкрадываешься.

– Не хотел напугать, – он на мгновение умолкает, разглядывая тело. Потом прочищает горло. – Брэдли спрашивает, может ли он идти домой. Говорит, у него важная встреча в кампусе.

– В кампусе?

– Он профессор психологии в Кордельском университете.

Ру бросает взгляд на Тома Брэдли, по-прежнему стоящего возле лестницы и укрытого одеялом.

– Дрожит, как чертов лист, – говорит Тоши. – Он с раннего утра на улице, в сырости и холоде. Подозреваю, ему грозит переохлаждение, и, вероятно, он в шоке.

– Пусть кто-нибудь отвезет его в участок и даст выпить чего-нибудь теплого, – отвечает она. – Но сначала мне нужны его одежда и обувь. Я хочу, чтобы его сфотографировали. Я хочу, чтобы взяли образцы крови, в которой он испачкан. И, возможно, он согласится дать образцы ДНК, пока он в потрясенном состоянии. Если не возникнет явных признаков недомогания, удерживайте его. В ином случае отвезите в больницу и продолжайте следить там. Я хочу сама допросить его еще раз, на запись. Брэдли никак не мог увидеть тело с той точки, где он, по его утверждению, стоял на смотровой площадке. Оттуда не видно этого места. Плюс утром была плохая видимость.

– Да, с ним явно что-то нечисто.

– Надо его немного потомить.

Когда Тоши уходит к Тому Брэдли, Ру залезает в правый карман розовой куртки. Она достает маленький брелок. На кольце висят три ключа. Один, похоже, от старого «Фольксвагена» – на металле четко виднеются буквы VW. Она переворачивает брелок. И ее пульс ускоряется при виде логотипа.

Таверна «Красный лев»… Старый английский паб рядом с бухтой Стори-Коув.

В голове Ру всплывает воспоминание. Темная, скользкая улица. Женщина выходит из паба с фасадом в стиле Тюдоров. Ветер треплет ее темные кудри до плеч.

Ее взгляд возвращается к пропитанным кровью волосам умершей.

Не может быть.

Но что-то подсказывает: это она. Должна быть она. Как ты сразу не поняла?

Пульс ускоряется.

Ру очень осторожно возвращает ключи в карман – в морге их определят к уликам. Залезает в левый карман и достает помятый чек на бензин. Аккуратно разворачивает его. Бензин купили на заправке на центральной улице Стори-Коув и заплатили за него кредитной картой. Это поможет установить личность умершей и порядок ее действий. Кроме того, в левом кармане Ру находит бальзам для губ. И сложенную визитку.

Она расправляет карточку.

И видит сверху логотип Кордельского университета. А в середине – имя.

Том Брэдли (к. н.), кафедра психологии.

Тело наполняется энергией и облегчением. Она была знакома с Томом Брэдли? Теперь профессор под ее пристальным наблюдением.

И это никак не связано с личной жизнью Ру.

Лили

Сейчас

Дети Лили с побелевшими лицами сидят за кухонным столом. Они смотрят на нее. Она не может придумать, что им сказать. В голове проносятся слова, которые она вчера кричала Тому.

Как ты мог меня обмануть? Меня предать? Наш брак, вся наша жизнь построена на лжи.

Вчерашний день изменил все, во что верила Лили об отношениях с мужем, о своей жизни, о себе как о жене Тома. А теперь это.

Опустошенная, смятенная, она опирается на кухонную столешницу.

Ей отчаянно хочется убедить себя, что «это» пустяки. Том просто вышел на пробежку в шторм в 5:30 утра и нашел на пляже мертвую женщину. Потом он вернулся с пятнами крови на руках и шее. А теперь он просто показывает следователю, который расследует серийные убийства, где он нашел тело. Там, на пляже Гротто, лежит какая-то мертвая незнакомка. Они не знают этого человека… Внезапно она замечает грязные следы, ведущие по белому плиточному полу от двери кухни к лестнице и вверх по ступеням. Другие следы ведут от лестницы к передней двери. Он не переобулся, но пошел на второй этаж. За чистой курткой? Потому что Лили точно видела его в сарае без футболки и без привычной куртки.

Она даже не может начать исследовать вероятности, которые раскрываются, распахиваются сегодня у нее под ногами. Она медленно переводит взгляд на кухонную столешницу. Телефона Тома там нет.

Я… У меня не было с собой телефона. Обычно я беру его на пробежку, но прошлым вечером поставил заряжаться на кухне. Обычно я заряжаю его возле кровати, и, поскольку он был в другом месте, я… Я его забыл.

– Мама? – спрашивает Фиби. – Что происходит?

Лили прочищает горло и идет к холодильнику, избегая испытующих взглядов детей.

– Все будет хорошо. Ваш папа наткнулся на раненую женщину сегодня на утренней пробежке и позвонил в полицию. А теперь он помогает им ее найти.

– Она умерла? – уточняет Мэттью.

У Лили внутри все сжимается.

– Нет – я… хм… Я не знаю. Полиция выяснит все, что нужно.

– Кто она? – интересуется Фиби.

Лили распахивает дверцу холодильника. Невидящим взглядом смотрит на содержимое.

– Милая, они пока не знают. А теперь вам пора закончить завтрак и идти чистить зубы.

Она вспоминает, как следователь Руланди Дюваль рассказывала по телевизору об Убийце Бегуний. Думает о мертвой женщине. Если ее убили, убийца все еще где-то там.

– Сегодня утром я сама отвезу вас в школу.

– Мне нравится автобус, – возражает Мэттью.

– Поедете со мной. Не спорь.

Она лезет в холодильник за мясом и майонезом. Нужно собрать им обед. Рутина. Порядок. На этом держится вся жизнь Лили. Приверженность к привычкам защитит от ужасных событий и ее детей. Ее дети – ее мир. Ради их безопасности она готова на все. И она знает – Том тоже. Для Тома семейная стабильность всегда была превыше всего. Несмотря на то что она узнала прошлым вечером. Пожалуй, это даже можно считать еще одним доказательством. Внезапно ее глаза наполняются слезами, пока она пытается собрать все необходимое для обедов.

Сосредоточься.

Один маленький шажок за другим, и она придет куда нужно. А пока нужно просто двигаться вперед, знакомые дела поддержат. Она часто говорит это пациентам в кризисе. Но Лили знает: решать чужие проблемы гораздо проще, чем свои собственные. Докопаться до тайн пациентов легче, чем сорвать покровы с собственных защитных механизмов. Она не хочет признаться даже самой себе, что скрывает ее фиксация на рутине и порядке.

Как сказал Карл Юнг, «человек делает всё возможное, сколь угодно абсурдное, лишь бы избежать встречи с собственной душой».

Лили знает от своих пациентов – и из собственного опыта, – что хотя нет ничего желаннее освобождения от страданий, при этом нет ничего страшнее утраты опоры.

– Мама? – повторяет Фиби. – Ты в порядке?

Она вытирает с лица слезу.

– Да. Конечно. Тебе сэндвичи с салями или с ветчиной?

Фиби хмурится.

– Я же говорила, уже тысячу раз, я теперь вегетарианка. В чем твоя проблема? Господи. Я словно со стеной общаюсь. Ты целыми днями слушаешь своих пациентов, но никогда не слышишь, что пытаюсь сказать тебе я.

Лили охватывает вспышка гнева. Она достает банку органического арахисового масла и с грохотом опускает на гранитовую столешницу. Пытается открыть крышку. В масле нет сахара, и оно не гомогенизировано, а потому расслаивается в противную липкую массу. Поэтому она ненавидит делать сэндвичи с арахисовым маслом. Сначала нужно его размешать, и оно разливается. Она берет хлеб и принимается на автомате готовить сэндвичи.

– Как думаешь, это кто-то из наших знакомых? – спрашивает Мэттью с набитым ртом, зачерпывая ложкой хлопья из миски.

– Думаю, нет, – Лили намазывает масло на хлеб.

– Но это может быть кто-то из Стори-Коув, – говорит Фиби. – И вообще, больше шансов, что это кто-то из нашего района, чем прибежавший откуда-то еще. Здесь многие любят бегать по утрам. Кто из наших знакомых любит бегать по…

– Можете уже доесть? – перебивает их Лили, накладывая арахисовое масло на хлеб. – Нам нужно двигаться. Мы опоздаем.

– А как можно опаздывать или нарушать распорядок, пока твой отец ведет по лесу полицию в поисках тела, да, мам? Не приведи бог.

Лили посылает дочери горячий взгляд. Фиби отвечает тем же. Ее глаза обведены черным лайнером. Она любит темно-сиреневые тени, из-за которых глаза выглядят как дыры в голове. Темно-розовые волосы свисают на лицо, белое от ненавистной Лили пудры. В голове у Лили возникает старое воспоминание. Другая девочка. Черный макияж. Выкрашенные в черный волосы. Готическая одежда. У нее леденеют руки. На мгновение она не может думать. Звуки отдаляются. Горло сжимает страх.

– Почему папа ушел бегать с обычным фонариком, а не с налобным? – спрашивает Мэттью.

Лили резко приходит в себя.

– Что?

– Сегодня рано утром я видел, как он выходил из дома с фонариком в руке. А еще на нем были куртка и кепка, но домой он вернулся без куртки, кепки и фонарика.

– Ты уверен?

– Да, – Мэттью запихивает в рот последнюю ложку хлопьев. У него по подбородку течет молоко – он жует и болтает одновременно.

– Папа зашел в сарай, а потом вышел оттуда без футболки.

– Что? Папа вышел на улицу без футболки? – уточняет Фиби. – Под дождь?

Мэттью кивает, вытирает рот и отталкивает миску.

– Какая-то ерунда, – недоумевает Фиби. – Зачем ему так делать?

– Разумеется, ерунда, – хрипло говорит Лили.

Она осторожно кладет на готовый сэндвич кусок хлеба, проверяя, чтобы у них идеально совпали края. Сосредоточившись на сэндвиче в руках, она разрезает его посередине и спрашивает у сына, очень тихо:

– Ты ведь не фотографировал, правда?

Мэттью колеблется.

– Я… гм… нет.

– Ты уверен?

Он снова медлит, но прежде, чем он успевает ответить, раздается дверной звонок – словно удар гонга. Все молча поднимают взгляды.

– Наверное, снова копы, – шепчет Мэттью.

Лили хватает кухонное полотенце и спешит к двери, вытирая с пальцев арахисовое масло. Она открывает дверь.

– Ханна! Я… думала, это…

– Привет, милая. Том уже вернулся? Он в порядке?

– Он… в норме. Слушай, Ханна, я немного спешу. Нужно собрать детей в школу.

– Ой, я как раз зашла предложить их подвезти. Я везу Фиону и Джейкоба.

Ханна жестом указывает на «Мерседес» возле входа, где сидят двое ее детей. Лили замечает, что одна из полицейских машин припаркована на противоположной стороне улицы. Внутри полицейский, наблюдающий за их домом.

– Я подумала, это лучше, чем отправлять их на автобус, когда… Ну знаешь, – она наклоняется вперед и понижает голос до едва слышного шепота. – Когда рядом может ходить сексуальный маньяк-убийца.

– Мы пока ничего не знаем, Ханна. Возможно, это просто ужасная случайность. И спасибо за предложение. Ты мне очень поможешь, – она оборачивается и зовет: – Фиби! Мэттью! Ханна вас отвезет. Идите, чистите зубы. Берите вещи.

Когда дети Лили с топотом убегают по лестнице, Ханна спрашивает:

– Том знает, кто это?

У Лили перехватывает дыхание. Не в силах вымолвить ни слова, она качает головой. И в тот же момент замечает телефон на столике в коридоре, под зеркалом. На нем красное пятно – Том брал его в руки, чтобы позвонить в 911. Ей становится дурно. Скорее бы Ханна забрала детей и уехала.

Как только они уходят, она закрывает дверь, прислоняется к ней и делает глубокий, неровный вдох. Ей становится легче. Немного.

Часы в коридоре начинают бить, и наружу выскакивает кукушка. Ку-ку!

У Лили едва не останавливается сердце. Пульс резко ускоряется. Она ругается, потом выглядывает из-за шторы на улицу. Ханна уехала. Коп еще на месте. Лили уверена, что с его места не видно задний двор дома.

Она хватает ботинки, спешит наружу и идет к сараю. Срабатывает датчик движения, и над дверью загорается лампочка. Лили снова подпрыгивает, а потом бросает нерешительный взгляд в сторону дома. Наверху – окно Мэттью. Оно выходит прямо на дверь сарая.

Дверь не заперта. Лили открывает ее, медленно заходит и тянется к выключателю. Зажигается свет. Дверь медленно закрывается у нее за спиной.

Прохладный запах влажной земли наполняет ее ноздри.

Она осматривает интерьер. Все аккуратно. В порядке. Как и все остальное в их жизни. Садовые инструменты развешены на крючках в порядке уменьшения. Мешки земли и глиняные горшки расставлены на полках. Под окном стоит верстак. Под другим верстаком, вдоль задней стены, выстроились контейнеры для хранения. Лили вспоминает силуэт Тома в освещенном окне и как он уходил в глубину сарая. Она выдвигает контейнер.

Там лежит шланг.

В следующем – мотки проволоки для помидоров.

Лили выдвигает третий контейнер и задерживает дыхание.

Внутри – белая футболка мужа для бега. Она подарила ему эту футболку на прошлое Рождество. На спине – большой круглый логотип. Рубашка смята в мокрый комок. Ее передняя часть пропитана… кровью.

Том

Сейчас

Вспышка мелькает ему в лицо. Том моргает. Он совершенно обессилен. Замерз. Его трясет.

– Сэр, пожалуйста, можете повернуться? – просит коп в униформе.

Том медленно поворачивается к полицейскому спиной. Теперь перед ним следователь, сидящий на стуле. Детектив Тоши Хара. Третий полицейский стоит рядом с Томом и держит бумажные пакеты для улик.

– Вытяните руки вдоль тела, пожалуйста, – говорит полицейский с камерой.

Он вытягивает руки.

Щелчок. Вспышка.

Резкие ритмы звука и света терзают его мозг. Эти полицейские заставляют его чувствовать себя преступником. Он не способен четко мыслить. В голове возникают слова Лили.

Как ты мог меня обмануть? Меня предать?

– Я просто пошел на пробежку, – говорит Том. Он не узнает собственный голос. Все кажется нереальным, словно он встал на рассвете и вышел за дверь в ураган параллельной реальности. Или, может, ураган начался четыре месяца назад. Или пятнадцать лет назад, когда он только что положил глаз на Лили. Но, если подумать как следует, разбушевавшийся вокруг них ураган начался тридцать три года назад.

Может быть, он проснется. И все снова станет нормально.

Но Том знает: ничего уже не станет нормальным. И, похоже, никогда не было. Нормальность – лишь концепция. История, которую люди рассказывают сами себе. Этим занимаются все: изображают какую-то концепцию нормальности. Рассказанные самим же себе истории – единственная известная людям реальность. Тому прекрасно это известно. Как и его жене-психологу.

– Сэр, пожалуйста, снова повернитесь ко мне лицом, – говорит полицейский с камерой.

Том поворачивается к фотографу.

– Можете протянуть ко мне руки – ладонями вверх?

Том подчиняется.

Щелчок. Вспышка.

– Ладонями вниз, пожалуйста.

Щелчок. Вспышка.

Том разглядывает пятна крови на своей коже. Ее крови.

– Можете, пожалуйста, снять куртку и футболку? – просит полицейский с камерой.

Том снимает куртку. Третий полицейский открывает большой бумажный пакет для улик. Том бросает туда куртку, потом снимает футболку. Чистую, которую он надел на втором этаже. Том бросает футболку в еще один бумажный пакет. Все тело бьет дрожь. Стучат зубы. Он сам не знает, от холода или от шока. Наверное, все вместе.

Щелчок. Вспышка.

– Повернитесь.

Он снова смотрит на следователя Тоши Хару.

Щелчок. Вспышка.

Хара сидит молча и внимательно наблюдает. Его лицо невозмутимо. Непроницаемый коп. Ни грамма жира. Стройный и подтянутый. Густые и блестящие темные волосы идеально подстрижены. Бледная кожа – гладкая и безупречная. На нем белая рубашка и темно-бордовый галстук. Брюки сидят по фигуре, ботинки из светлой кожи. Стильный. Не похож на прожженного, растрепанного следователя из телесериала. Сложно сказать, сколько ему лет. Возможно, около тридцати. Том представляет, как следователь Хара ведет холостяцкую жизнь в высокотехнологичной дизайнерской квартире. Маленькой и слишком дорогой для его зарплаты. Том предполагает, что у Тоши Хары есть амбиции и планы. И, наверное, он встречается с потрясающими женщинами.

Щелчок. Вспышка.

– Можете опустить подбородок, чтобы было лучше видно шею?

Том опускает подбородок. Камера придвигается ближе. Щелчок. Вспышка. Полицейский делает дополнительные снимки глубоких царапин от ногтей на его шее. И пятна крови с другой стороны.

– Снимите, пожалуйста, ботинки и штаны.

Том напрягается. Бросает взгляд на детектива Хару. Мужчина кивает.

– Я ведь не обязан это делать, – говорит Том, – верно?

– Вы прикасались к телу, – отвечает Хара. – Вы сказали, что взяли ее на руки. Вот так, – он изображает покачивания, которые Том до этого показывал копам.

– Да, но…

– Сэр, поэтому нам нужна ваша одежда. Нам нужно понять, что случилось с умершей, которую вы нашли. Какие-то улики могли переместиться на вас. То, что поможет нам найти виновного. Вы бы этого хотели, разве нет?

– Вы… вы не думаете, что это был несчастный случай?

– Мы рассматриваем все варианты.

Том чувствует себя в ловушке. Внезапно его одолевает клаустрофобия. Он бросает взгляд на дверь.

– Мы дадим вам сухие вещи, как только закончим, – говорит Хара. – И найдем попить что-нибудь горячее. Хорошо?

– Мне нужно позвонить.

– Хорошо, ладно. Без проблем. Но сначала, пожалуйста, отдайте нам штаны, нижнее белье, носки и обувь, – говорит Хара.

Том смотрит на него, лихорадочно соображая.

– Нижнее белье?

– Будьте добры.

Том сглатывает. Если он откажется, то будет выглядеть виноватым. Невиновный человек точно будет готов на все, чтобы помочь полиции.

Том снимает кроссовки. Их убирают в коричневый пакет. Следом отправляются носки. Потом он спускает черные водонепроницаемые штаны для бега со светоотражающими полосками. Выбирается из них. Полицейский с бумажными пакетами протягивает руку в перчатке, чтобы их забрать.

Том глубоко вздыхает и снимает трусы. Полицейский протягивает еще один пакет.

Том стоит, прикрывая руками пах. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким беззащитным, таким… изнасилованным, как теперь, стоя голым и дрожащим под резким флуоресцентным светом перед тремя полностью одетыми мужчинами, двое из которых вооружены. Мужчинами, имеющими власть лишить его свободы, запереть.

Полицейский с пакетами для улик подходит к столу. Он записывает имя Тома на каждом пакете, вместе с временем, датой и описанием содержимого.

Хара встает. Он гораздо ниже Тома, но излучает уверенность.

– Осталось только взять образцы крови на вашей шее и руках, хорошо? – Хара натягивает синие латексные перчатки и достает с полки набор. Вскрывает его.

Том закрывает глаза, пока Хара снимает палочкой кровь. Детектив запечатывает палочки в контейнеры и протягивает их парню с уликами, который их подписывает. После этого Хара протягивает Тому флисовые штаны и кофту синего цвета. Том предполагает, что эту одежду выдают подозреваемым перед транспортировкой в следственную тюрьму.

– Простите, но обуви у нас нет. Придется довольствоваться этим, – Хара выдает Тому пару бахил.

Том упирается в них взглядом.

– Ой, и еще вот что, – говорит Хара. – Можно взять у вас образец ДНК?

– Что?

– Образец ДНК. Это легко, нужно просто провести палочкой по внутренней стороне щеки. Это поможет нам исключить ваше ДНК, оставленное на месте преступления.

Том смотрит на Хару. У него ускоряется пульс. Он чувствует приступ ужаса. Его загнали в угол. Он пытается сглотнуть, но ничего не выходит. Если он откажется, то усилит подозрения. Это может усложнить его положение. Он думает, зачем вообще отправился утром на пробежку. Думает о произошедшем вчера, о ссоре с Лили. Думает о случившемся на барбекю у Коди и прочищает горло.

– Конечно.

Хара надевает новую пару перчаток и достает с полки другой набор. Открывает его.

– Садитесь.

Том садится на предложенный стул.

– Сэр, можете открыть рот?

Том открывает рот.

– Немного шире.

Он подчиняется. Хара сует палочку ему в рот и трет ею по щеке. Это физическое вторжение – мужская рука в перчатке и палочка двигаются у него во рту.

Хара убирает палочку, кладет ее в контейнер, запечатывает и протягивает полицейскому с уликами, который снова записывает имя Тома и время. Потом он уходит, унося с собой ДНК Тома, образцы крови и коричневые пакеты с одеждой и кроссовками. Фотограф тоже уходит.

Хара улыбается и показывает рукой на открытую дверь.

– Теперь, если хотите, можете позвонить.

– Я… Я не взял с собой телефон, – говорит Том.

– Мы дадим вам телефон. Сэр, пожалуйста, сюда.

Том следует за Харой в белый кабинет без окон. Внутри – журнальный столик перед маленьким диваном, кресло и стул на колесах. Том бросает взгляд на потолок. Из угла за ним наблюдает камера.

– Ждите здесь, пожалуйста, – Хара закрывает дверь.

Тому кажется, что его сейчас вырвет.

Ру

Сейчас

С окутанных дымкой старых хвойных деревьев капает вода, когда Ру медленно возвращается по тропе сквозь парк Спирит Форест. По дороге она внимательно рассматривает землю. Отовсюду падают капли, и ботинки скользят по грязи. Место происшествия огородили, и криминалисты работают на скале, под которой было обнаружено тело женщины.

Вокруг возвышаются исполинские деревья. Они окружают узкую тропу, словно арки собора, приглушая свет. Снизу густо растут ягодные кустарники и первозданные на вид папоротники, и заманиха с маленькими острыми иголками.

– Сюда, – зовет криминалист, ждущий Ру на тропе. Когда она подходит к нему, он показывает на поломанные и помятые кустарники прямо возле дорожки.

– Следы, уходящие с тропы, соответствуют кроссовкам «Найк» тридцать восьмого размера, как у жертвы, – говорит он, осторожно обводя Ру, чтобы она не наступила на отпечатки, – они уходят в лес, сюда, – он показывает палкой на углубления в земле, Ру движется следом. – Субъект в «Найках», похоже, крайне беспорядочно двигался к краю скалы, а потом направился туда, – он показывает палкой на помятую и сломанную листву. На сломанных веточках сверкают капли свежего сока.

– Только одни следы? – уточняет Ру.

– Три вида.

Она резко поднимает взгляд.

– Три?

– Пойдем, я покажу. Осторожнее, иди точно за мной.

– Все уже пометили, сфотографировали?

– Да. И сделали слепки следов.

Он ведет Ру дальше в глубь густой поросли и показывает на другие следы в черной грязи. Ру садится на корточки и рассматривает отпечаток.

– Эти треугольники, – показывает она, – углубления от подошв женских беговых «Найков»?

– Точно. Уверен, образцы грязи с ее подошв совпадут с образцами отсюда и с края скалы. И есть другие следы – судя по всему, кто-то сошел с тропы и последовал за ней в кустарники. Видишь, вон там?

Ру подходит и отводит в сторону ветки кустов. Она рассматривает место, куда указывает криминалист.

– Вот очень четкий, – отмечает он. – С зигзагами на подошве. Сорок третий размер.

Ру вглядывается в отпечаток.

– Мужской? – спрашивает она.

– Явно кто-то крупнее и тяжелее обладателя «Найков». С более широкой стопой.

Ру думает о Томе Брэдли. Тоши заберет его обувь.

– Эти отпечатки с зигзагами периодически перекрывают отпечатки «Найков», а значит, тот, кто их оставил, ее преследовал. Судя по углублениям, она двигалась быстро, иногда бегом, падала, местами ползла на руках и коленях. А ее преследователь двигался более методично.

Жертва и охотник, думает Ру, разглядывая следы. Одна убегала, другой – или другая – не торопился.

– И все следы ведут к обрыву? – спрашивает она.

– Я покажу, – он ведет Ру глубже в лес. – Как я сказал, она свернула с тропы и передвигалась беспорядочным образом. Здесь она упала, – указывает он. – Она ползла на руках и коленях – видишь отпечатки ладоней под листьями? Следы от коленей? Потом снова побежала. Опять упала. А потом она заползла в эти заросли заманихи, – он показывает в сторону доисторических на вид растений с листьями размером с тарелку, почти полтора метра высотой. – Oplopanax horridus, – поясняет он. – Жуткая штука. В такие заросли лучше не попадать. Стебли и листья покрыты крошечными ломкими шипами, которые легко остаются в коже. Они ядовитые и могут вызывать сильную аллергию. Если здесь скрывалась твоя погибшая, ты обнаружишь эти шипы на теле и одежде.

– А где третьи следы? – спрашивает Ру.

Криминалист ведет ее ближе к обрыву.

– Третий вид следов появляется с северо-западного направления, они идут по малой природной тропе. Здесь их обладатель начинает преследовать обладателей двух других, а потом его следы идут параллельно с теми.

Ру снова опускается на корточки и изучает новые отпечатки.

– Кажется, тут ботинки.

– Да. Сорок второй размер. Тот, кто их оставил, появился спустя некоторое время после первых двух, – он ведет Ру к краю скалы. – Признаки борьбы – здесь, на земле. Сдвинутые камни. Кровавый след там, на палых листьях и цветах. И еще кровь вон там, – он смотрит ей в глаза. – А еще мы нашли налобный фонарик и кепку.

– Где?

Он подводит Ру к предметам, лежащим на каменистой земле прямо возле края скалы. Они помечены желтыми табличками для улик. Она наклоняется и рассматривает черную кепку. Над козырьком – желтый логотип Кордельского университета. Она вспоминает визитку в кармане погибшей.

Том Брэдли (к. н.), кафедра психологии.

Рядом с кепкой лежит фонарь фирмы «Петцль». Сине-белый, с резинкой тех же цветов.

– Думаю, мы сможем получить образцы ДНК с кепки и, возможно, с резинки от фонаря, – говорит криминалист. – И еще вот, – он указывает на еще одну табличку.

Ру подходит ближе. Там лежит несколько маленьких пластиковых бусин. Ярко-зеленые и оранжевые на черной земле. У нее внутри все сжимается, когда она вспоминает порванные бусы в искалеченных пальцах умершей.

Она кивает, глубоко вздыхает и встает на ноги. Подходит к краю скалы и осторожно выглядывает вниз. У нее захватывает дух. Она находится точно над телом. Взгляд Ру перемещается на океан. Над водой по-прежнему стоит густой туман. В ясные дни отсюда можно увидеть покрытые снегом горы Олимпик-Маунтинс. Ру медленно поворачивается и разглядывает стену леса за спиной.

Если женщина или ее преследователь надели этот фонарь, значит, было темно. И ненастно. И туманно.

Судя по отпечаткам и следам, кто-то преследовал погибшую – сначала в лесу, а потом у обрыва. И боролся с ней прямо возле края обрыва. Судя по крови, один из них был ранен, возможно, во время борьбы. А потом бегунья упала со скалы. Фонарик и кепка могли упасть, когда жертва отбивалась. И погибшая могла сорвать зелено-оранжевые бусы с преследователя, если учесть, что они запутались в ее пальцах.

Но что с третьим человеком?

– Нам нужен дрон, – говорит Ру и лезет в карман за телефоном. – Нужно исследовать поверхность скалы на предмет других улик, потерянных во время падения.

Она делает звонок.

Лили

Сейчас

Возможно, на футболке ее мужа не кровь, хотя в глубине души Лили знает: это точно кровь. По какой-то причине Том спрятал здесь футболку, прежде чем позвонить в полицию. А еще он обманул их насчет телефона.

И хотя Лили пытается признать ужасную реальность, ее мозг изо всех сил пытается найти другие объяснения. Не такие жуткие объяснения.

Человек делает всё возможное, сколь угодно абсурдное, лишь бы избежать встречи с собственной душой.

Снаружи дует ветер, громыхая по жестяной крыше. Лили напрягается при мысли о Вирджинии Уингейт из городского совета, которая припарковалась в переулке возле их задней калитки, дожидаясь Таррин. Она думает о том, что видел сверху Мэттью. Она думает о полицейском в машине, наблюдающем за их домом.

Лили тянет к контейнеру руку, но останавливается. Отпечатки пальцев. Она не должна оставлять отпечатков на окровавленной футболке. Она оглядывает сарай. И видит свои садовые перчатки – желтые, с маленькими розовыми розочками. Натягивает их и достает из контейнера маленький пакет для мусора. Потом берет футболку Тома и осторожно бросает ее в пакет.

Что теперь? Что она вообще пытается сделать? Она слышит, как вдалеке начинает выть еще одна сирена. От паники перехватывает дыхание. Она поспешно снимает перчатки, бросает их в пакет с окровавленной футболкой мужа и открывает дверь сарая. Выглядывает, бросает взгляд на соседний дом. Из окон никто не смотрит. Лили спешно забегает домой через кухню.

Несколько мгновений стоит внутри и держит пакет, внезапно оцепенев.

Кто-то стучит в окно гостиной. Лили охает, поворачивается и бросает пакет. Он падает на пол и открывается, открывая взгляду окровавленную рубашку. Лили смотрит в окно – снаружи мужчина. Он снова бьет кулаком по стеклу и что-то говорит.

Спустя секунду Лили узнает своего пациента – Гарт Куинлан, пожарный, муж и отец троих детей. Гарт показывает на свои часы. Черт. Лили смотрит на свои. Он потеряла счет времени. И совершенно забыла о его сеансе.

Она жестом просит его подождать две секунды, наклоняется и запихивает окровавленную футболку обратно в пакет. Колеблется, но потом заталкивает пакет ногой под стол. Трет лицо, приглаживает волосы и идет открывать. Сердце колотится как бешеное.

– Я звонил вам в офис, – говорит Гарт. – И стучал. Но ответа не было. Попытался набрать по телефону, но попал на автоответчик. Тогда я вернулся в переулок к машине и увидел через забор свет в сарае, а потом вас – вы заходили в заднюю дверь, и решил подойти сюда.

У Лили в груди закипает гнев – еще одна защитная реакция. Гнев вытесняет страх, поэтому Лили хватается за него и пытается усилить. Он дает ей контроль. Она снова доктор Брэдли. А у доктора Брэдли есть правила. Пациентам нельзя вторгаться в ее личную жизнь. Ее семью. Эта часть дома – строго частная. Она с самого начала поясняет это каждому пациенту. Но всегда находятся один или два, кто пытается сдвинуть границы и по разным причинам проникнуть в ее личное пространство, кто пытается больше узнать о ней и ее семье. Гарту не следовало заходить к ней домой, и она ему об этом скажет.

– Простите, Гарт, – твердо говорит она. – Придется отменить сеанс. Случилось кое-что ужасно важное. Чрезвычайная ситуация. И, пожалуйста, больше никогда не заходите через этот вход.

Он пристально на нее смотрит. Странным взглядом. И тихо спрашивает:

– Что за ситуация?

– Семейная ситуация. Мне правда жаль. Простите, пожалуйста. Я позвоню и назначу новую встречу, как только…

– Это кровь?

– Что?

– Кровь.

– Г-где?

– У вас на руках и у вас на лице.

Лили опускает взгляд на свои руки. И в ужасе видит красное на пальцах. Видимо, она испачкалась, когда запихивала футболку обратно в пакет. И стоило заморачиваться с перчатками?

– И на лице тоже.

Лили вспоминает, как терла лицо и заглаживала волосы.

– Кто-то ранен? – спрашивает Гарт. – В этом дело?

В коридоре звонит стационарный телефон.

– Я могу чем-нибудь помочь? – предлагает он.

Телефон звонит опять и опять. Еще два гудка, и сработает автоответчик.

– Мне… Мне нужно идти. Я вам позвоню.

Лили захлопывает дверь прямо у Гарта перед носом и бежит к телефону. Она хватает трубку на последнем гудке. И в ту же секунду замечает собственное отражение в зеркале коридора – пятно крови на щеке и на пальцах, держащих трубку. Крови погибшей женщины. На мгновение у нее пропадает дар речи.

– Лили? – голос Тома приводит ее в чувство.

– Боже, Том. Где ты? Что происходит?

– Лили, я… Я в участке. Мне нужно…

– Участке? Каком участке?

– Полицейском участке. В городе.

Она смотрит в зеркало на собственное бледное лицо с кровавым пятном от футболки мужа, лежащей в пакете под обеденным столом.

– Лили?

– Да, – тихо отвечает она.

– У меня просьба. Ты слушаешь? Мне нужна Диана. Свяжись с Дианой.

– Дианой?

– Дианой Клайстер.

Ее подруга Диана. Дорогой и известный адвокат по уголовным делам. Она ведь недавно вспоминала Диану? Да, когда Таррин напомнила Лили, что ее отец – партнер в юридической фирме, где работает Диана. «Хаммерсмит, Уингейт и Клайстер».

Воспоминания переносят ее в прошлое – она недавно встречалась с Дианой в баре отеля «Оушен Бэй». Там Лили получила странную записку и была вынуждена признаться Диане, что кто-то ее преследует, за ней следит, а Диана решила, будто Лили сошла с ума.

– Лили, ты там – ты меня слышишь?

Лили кажется, что ее мозг погрузили в густой сироп. Он не в состоянии работать.

– Тебе… нужен уголовный адвокат? – хрипло уточняет она.

– Ради бога, да, Лили. Полиция подозревает, что я связан со смертью той женщины. Они запихнули меня в комнату для допросов и забрали всю одежду. Это начинает выглядеть странно. Мне нужно проконсультироваться. И пожалуйста, привези мне одежду.

Лили смотрит на обеденный стол и лежащий под ним пакет с футболкой Тома.

– Они забрали твою одежду?

– Да.

– Зачем? В смысле… Разве это не несчастный случай?

– Я… Не могу говорить. Здесь камеры, и телефон не мой. Просто позови сюда Диану и привези мне сменные вещи.

– Кто – кто она, Том? Кого ты нашел на пляже?

Связь обрывается.

Лили

Сейчас

Лили звонит Диане. Пока идут гудки, она рассматривает семейные фотографии, развешанные в рамках по коридору. Ее любимая – красивый снимок их четверых в Арубе: они смеются в солнечном свете на белоснежном пляже, а за спиной бирюзовое море. На другом снимке Лили и Том в глэмпинге в Клейоквот Саунд, празднуют годовщину свадьбы. Они улыбаются и обнимают друг друга. На еще одной фотографии – они вчетвером на сафари в Ботсване. Ее сделал их гид в тот день, когда они увидели трех животных из «большой пятерки» Африки – носорога с малышом, стадо слонов и леопарда с добычей на дереве.

– Офис Дианы Клайстер, чем могу помочь?

Лили возвращается в реальность.

– Я… Гм, Диана на месте?

– Сейчас мисс Клайстер нет, вы хотите передать…

Лили бросает трубку. И набирает непослушными пальцами другой номер – мобильный Дианы. Продолжая разглядывать фотографии, слушает гудки. Еще один снимок из их африканского путешествия. Она, Том, Мэттью и Фиби ждут лодку, собираясь отправиться в акулий тур в Квазулу-Натал.

– Лили? – раздается голос Дианы.

– Привет. Я… Гм… Я…

– Лили? Ты в порядке?

– Судя по звуку, ты на громкой связи, – говорит Лили. – Кто-нибудь еще слушает?

– Я веду машину. Я одна. Что происходит? Ты странно разговариваешь.

Она зажмуривает глаза.

– Нам нужна твоя помощь. Том… О, господи, – у нее срывается голос. – Даже не знаю, как сказать. Даже не знаю, что произошло.

– Так, слушай, я съезжаю с дороги. Я останавливаюсь. – Лили слышит, как паркуется Диана. – Давай, не торопись. Я внимательно тебя слушаю. Просто расскажи, как получится.

Лили сглатывает, вытирает рот, потом вспоминает про кровь на руках. Бросает взгляд на отражение в зеркале. Ее наполняет ужас. Теперь у нее на губах – кровь погибшей. Дикий, остекленевший взгляд. Волосы растрепались, промокнув под дождем. Эта женщина совсем на нее не похожа. Ведь она – мать, жена, психолог – та, чьей уравновешенности завидуют подруги, кто всегда в идеальной форме вне зависимости от ситуации. Та, у кого нет скелетов в шкафу.

– Лили?

– Том в полицейском участке. Его допрашивают насчет… Насчет погибшего человека. Сегодня утром он нашел на пляже тело бегуньи, и следователи собираются его допросить. Они забрали его одежду, Диана. Ему нужна консультация. Срочно. Ты сможешь нам помочь?

Тяжелая пауза. Потом вопрос:

– Какой участок?

– В городе. Главный. Диана, – Лили медлит, и реальность тяжелым, холодным камнем падает ей на сердце. – Там полицейская, офицер, которую я видела по телевизору. Следователь отдела убийств. Которая занимается убийствами бегуний.

– Сержант Руланди Дюваль?

– Да.

– Слушай меня внимательно – ты слушаешь, Лили, ты сосредоточена?

У Дианы изменился тон. Теперь подруга Лили разговаривает резко. Воплощенная властная эффективность. Словно совершенно другая женщина.

– Да-да, я слушаю.

– Не рассказывай ничего. Вообще. Никому. Поняла? Никому.

Она кивает.

– Хорошо.

– Повтори, что я сказала.

– Я не должна ничего рассказывать. Никому.

– Помни это. Ради Тома. Ради тебя. И учти – ни Том, ни ты не обязаны отвечать на вопросы полиции. Это ваше законное право.

– Он ни в чем не виноват, Диана.

– Виноват или нет, если его допрашивают следователи по уголовным делам, если они забрали у него одежду, это не лучшим образом скажется на его репутации. Нам нужно сразу подумать о минимизации последствий, защитить его работу. И твою. И оградить Мэттью и Фиби.

Лили чувствует, как к горлу поднимается желчь.

– Во-первых, – твердо говорит Диана, – попроси кого-нибудь забрать детей из школы, и желательно того, у кого они смогут остаться и кто оградит их на некоторое время от новостей. Отмени все сегодняшние сеансы. Я поеду прямо в участок. А ты пока собери для Тома одежду. Что-нибудь элегантное, респектабельное. И приведи себя в приличный вид. Встретимся там, – она ненадолго умолкает, прежде чем продолжить: – Лили, что бы ни случилось, сейчас Том нуждается в тебе. Ты должна взять себя в руки – ради него и ради семьи.

– Но если Том не сделал ничего плохого…

– Его допрашивает выдающийся следователь, расследующий дело серийного убийцы, который жестоко насилует, а потом до смерти забивает девушек-бегуний. Просто прими это, Лили. Убийца Бегуний терроризирует женщин, которые теперь боятся выходить на пробежку в одиночку. А Руланди Дюваль – настоящий питбуль. Она – женщина с властной позицией в традиционно мужской среде, и ей нужно что-то доказывать. Вы с Томом тоже излучаете успех. Живете в Стори-Коув. У вас есть лодка. Она стоит в эксклюзивной гавани. Вы – члены загородного клуба. Том работает в университете с молодыми студентками. Ты работаешь с людьми, которые должны тебе доверять и хотят сохранить факт посещения психолога в тайне. Дюваль усложнит вам обоим жизнь просто потому, что может. И от публики снисхождения тоже ждать не стоит.

Лили вот-вот вырвет. Ей срочно нужно в ванную.

– И опять, Лили, повторяю еще раз: не разговаривай ни с кем, какими бы дружелюбными они ни казались, пока я не пойму, что происходит. Тогда мы выработаем стратегию.

Диана вешает трубку.

Ошарашенная Лили кладет телефон. Подходит к столу и берет пакет с окровавленной футболкой. Она сомневается. Вещь нужно куда-то убрать. А лучше постирать. Она спешит по коридору в комнату для стирки. Лили вытряхивает пакет в машинку с вертикальной загрузкой и поворачивает ручку. Барабан начинает заполняться водой. Лили добавляет средство для стирки. И смотрит на воду. Она окрашивается в розовый, когда садовые перчатки и футболка Тома начинают вращаться туда-сюда. А потом ей приходит в голову – что, если копы спросят, где футболка, в которой был Том?

Я просто отправила вещи в стирку, офицер.

Лили спешит вверх, на второй этаж, и собирает охапку грязных вещей из корзины в ванной. Бежит вниз и добавляет другую одежду в розовую мыльную воду. Закрывает крышку и смотрит на мусорный пакет, брошенный на пол.

Она поднимает его. Внутри осталась кровь. Куда его деть?

Что я делаю? Почему я вообще пытаюсь это спрятать?

Потому что это пытался спрятать ее муж.

И должна быть серьезная причина, если Том сначала спрятал футболку в сарай, а уже потом позвонил в 911. Когда она узнает причину, все прояснится. Должно проясниться. Она доверяет Тому – разве нет?

Лили снова вспоминает их ссору, и ей становится физически плохо.

Она не доверяет Тому.

Он обманул ее.

Он обманывал ее на протяжении всей их семейной жизни.

Но ведь Лили тоже, можно сказать, его обманывала. Или, скорее, похоронила собственные секреты так глубоко, что почти о них забыла. Словно они принадлежали кому-то еще. Не Лили Брэдли, матери двух чудесных детей. Но потом появился преследователь. И записки. И проблемы ее пациентов начали отражать ее собственные. Медленно, по чуть-чуть, Лили начала выходить из строя.

Она заходит со смятым пакетом на кухню и останавливается перед холодильником. Однажды она видела по телевизору, как в передаче про криминальные преступления женщина спрятала пакет с остатками человеческой крови в морозилку. Но сначала она положила туда сырое мясо.

Лили распахивает дверцу их огромного холодильника. Берет три пачки органической говядины. Вскрывает их, вываливает замороженные куски мяса в пакет, тщательно сворачивает его и убирает обратно в морозилку. Потом выбрасывает упаковку из-под говядины в мусорное ведро под раковиной. Она уже собирается подняться на второй этаж и переодеться, когда замечает краем глаза какое-то движение за окном.

Она резко поворачивается к окну, сжав кулаки. Но там ничего нет. Только ветки колышутся на ветру. Несколько мгновений она стоит, оцепенев, глядя на ветки. Громкое тиканье часов с кукушкой – тик, тик, тик – проникает в голову. Очнувшись, она бежит вверх по лестнице. Включает душ, сбрасывает кремовый свитер и аккуратные, но свободные льняные брюки, кофту, нижнее белье и закалывает волосы. Встает под парящую струю горячей воды и оттирает кровь умершей женщины с рук и лица.

Лили вытирается и спешно одевается. Джинсы, белая футболка, мягкий розовый худи. Она аккуратно закалывает волосы и наносит блеск для губ.

Ты должна выглядеть так, будто контролируешь ситуацию. Ты контролируешь ситуацию.

Но смотрящая на нее из зеркала женщина со стеклянным взглядом мало похожа на Лили.

Она собирает пакет одежды для Тома и вспоминает кое о чем еще. О его телефоне.

Я поставил его на зарядку на кухне.

Она снимает с зарядки телефон Тома, лежащий с его стороны кровати, спускается на кухню и подключает его к проводу на столешнице, согласно рассказу мужа. Еще раз проходится по дому, берет сумочку. Сама мысль о посещении участка ужасна для Лили. Ей тяжело даются контакты с полицейскими – из-за детства. Да, она знает: полиция защищает мирных граждан. Охраняет такие районы, как у нее. Но правоохранительные органы неразрывно связаны с ужасными воспоминаниями о случившемся с ее семьей, и хотя Лили способна проанализировать глубинные страхи, хотя она разобралась с прошлым благодаря длительной терапии, она продолжает их испытывать. А теперь к этим страхам добавляется новый, растущий ужас – она боится вернуться во тьму своего прошлого.

Лили направляется в шкафу в прихожей, берет свой красивый дождевик и снова прислушивается к стиральной машинке, успокоительно гремящей в глубине коридора. Надевает плащ, берет ключи от машины и пакет с одеждой для мужа. Вдруг кто-то громко стучит в переднюю дверь, а потом раздается звонок. Лили замирает. Ее пульс ускоряется.

– Миссис Брэдли? Вы можете открыть? Это полиция. Пожалуйста, откройте.

Ее парализует слепая паника.

Как все началось

Тогда

20 апреля, среда

За два месяца до ее смерти.

Преследователь стоит в глубоких тенях под кривой вишней и наблюдает за домом через улицу, сжимая руками в перчатках ручки велосипеда. Темно. И холодно, несмотря на весну. По улицам ползет влажный туман с океана в нескольких кварталах оттуда, формируя зловещие ореолы вокруг фонарей. В сумках по бокам от руля лежат мокрый купальник, полотенце, кроссовки для бега. Дыхание преследователя клубами вырывается через дыры в балаклаве, надетой под шлемом. Капли влаги, словно бусины, скатываются с его водонепроницаемой одежды, сверкая отраженным светом.

Здесь безопасный район. Благополучный. Улицы с красивыми домами, и перед каждым зеленая лужайка. Перед некоторыми – деревянный штакетник. Перед другими нет заборов вообще. Старые деревья – магнолии, вишни, дубы – растут вдоль тротуаров. Стори-Коув[28]. Романтическое название, напоминающее о мужчине, основавшем этот город в 1800-х, англичанине Саймоне Дж. Стори. И английские традиции по сей день живы здесь, чуть севернее американской границы. Британским духом веет от старомодных пабов, магазинчиков, где продают рыбу с картошкой и пироги, от вечернего чая с булочками и топлеными сливками в кафешках. Он слышен в стуке крикетных бит на лужайках загородного клуба «Виндзор», где местные мужчины играют еще и в регби, а на стоимость членства можно прокормить небольшую страну.

В нескольких кварталах фалы яхт позвякивают о мачты в красивой гавани. В Стори-Коув стоят садовые беседки и повсюду цветут розы, на соседнем поле для гольфа пасутся олени, дети по-прежнему смеются и играют на улицах, а еноты – единственные настоящие ночные бандиты, которые крадутся сквозь тьму, проверяя аккуратно отсортированный мусор его богатых обитателей.

Если учесть географию Стори-Коув – городок расположен на полуострове, выдающемся в Салишское море, – он вполне может считаться закрытым сообществом. У всякой шушеры нет причин сюда заходить. Те, кто приезжает в Стори-Коув, здесь живут. Или кому-то помогают. Поэтому преследователь заранее продумал, как смешаться с местными жителями.

Наблюдаемый дом принадлежит семье Брэдли. Ночью стены кажутся черными, но при дневном свете они баклажаново-фиолетовые, со свежей зеленой окантовкой вдоль карнизов. Медная табличка на воротах гласит: «Оак Три Терапи, Л. Брэдли, к. н.».

За несколько месяцев преследователь многое узнал о Брэдли. Во всех смыслах. Их жизнь – рутина. А значит, их действия предсказуемы. И это очень сильно упрощает задачу.

Преследователь знает, на какие занятия по йоге и пилатесу ходит доктор Лили Брэдли и куда. Какую выпечку она покупает и по каким дням. Где она стрижет и красит волосы. Кто ее подруги, сколько она весит, каким количеством углеводов пытается ограничиться ежедневно, кто из ее подруг пьет слишком много вина и как яростно она защищает своих детей. Преследователь знает, какой органический сок предпочитает малыш Мэттью и как сильно он любит свой фотоаппарат. Преследователь знает, что Фиби предпочитает готический стиль одежды и что профессор Том Брэдли работает в университете и обычно выпивает лишнего в таверне «Красный лев» по пятницам, где он встречается с компанией профессоров в регулярные «счастливые часы». Иногда после этого Том Брэдли и его дружки отправляются в яхт-клуб и продолжают попойку на своих лодках.

Кажется, что у Тома и Лили идеальный брак. Образцовая семья в элитном городке Стори-Коув. Но это иллюзия.

Вся жизнь – иллюзия.

Люди не живут в красиво покрашенных исторических домах в приятных районах. Они не живут в современных многоэтажных домах, деревенских хижинах в лесу или ночлежках для бездомных под бетонными мостами. Люди живут в пятнадцати сантиметрах пространства между ушами – в полутора килограммах жира и белка, образующих человеческий мозг. Они живут в своих головах. Именно там обитает реальность.

Там каждый человек строит индивидуальную историю собственной жизни.

Там люди рассказывают себе, кто они такие, кем они могут быть и кем не могут. И реальность каждого человека никогда не совпадает ни с кем другим. Представление о единственной объективной истине – самое большое заблуждение.

А за историями всегда скрываются секреты. Глубокие, темные и первобытные. Они есть у каждого.

И чем пристальнее ты наблюдаешь за человеком, тем четче видишь, как старательно он скрывает темные секреты, которые им движут.

На первом этаже баклажанового дома еще не опущены жалюзи, и включенный свет отбрасывает в ночь ярко-золотой квадрат. Как освещенная сцена. Для единственного зрителя, что скрывается под вишневым деревом.

Обитатели явно чувствуют себя в безопасности, так открываясь. Но скоро это изменится.

Кто-то появляется в поле зрения на кухне. Преследователь напрягается. Это муж. Высокий. Темноволосый. В черных джинсах и черной водолазке. Как академично. Очень подобает профессору психологии, изучающему девиантные умы с высоты своей увитой плющом башни из слоновой кости. Привилегированный человек, рожденный в состоятельной семье. Богатство и происхождение могут защитить таких людей от платы за совершение ужасных, изощренных преступлений.

На профессоре Томе Брэдли кухонные рукавицы, он несет к обеденному столу горячую кастрюлю. Внезапно на сцену выходит его жена. Доктор Лили Брэдли. Безупречно причесанная блондинка. Красивая грудь. Подтянутые на дорогих занятиях с личным тренером бедра. Лили Брэдли ставит на стол бутылку вина. Муж достает штопор.

Вино открыто и налито. Жена берет бокал, что-то говорит. Он смеется. Она тоже смеется, отбросив назад светлые волосы и демонстрируя гладкую шею.

В животе преследователя образуется бусинка тоски. Кулаки непроизвольно сжимаются.

Она заключила выгодный брак. Ее муж на пятнадцать лет старше. Она его вторая жена. Он обеспечил ее деньгами.

Тоска в животе расцветает в яростную, горячую и опасную тоску. Она поднимается к сердцу. А вместе с необузданным, болезненным желанием приходит нечто более зловещее – потребность уничтожить то, что живет в баклажановом доме.

Преследователю нужно от семейства Брэдли всего лишь… Все.

Внезапно жена замирает. Смотрит в сторону окна. Преследователь напрягается. Жена говорит что-то мужу и подходит с бокалом вина к окну. Прикладывает свободную руку к стеклу и всматривается в ночь, глядя прямо на вишневое дерево. Наблюдатель каменеет, задержав дыхание. Доктор Лили Брэдли берет веревку и опускает жалюзи.

Шоу окончено.

Преследователь улыбается. Лили Брэдли почувствовала, что кто-то наблюдает, подкрадывается к ее жизни. Она ощутила легкий укол тревоги.

Игра началась. Пора переходить к следующему этапу.

Но когда преследователь залезает на велосипед, темноту разрезает вспышка желтого света. Взгляд преследователя взмывает к окну чердака. Шторы слегка приподняты, обнажая полоску света. Мальчишка.

Каждая мышца преследователя замирает, пока шторы не опускаются вновь и желтая полоска не исчезает.

Преследователь раздражен. Всегда есть трещина. Во всем. Именно так внутрь попадает свет. Или просачивается наружу тьма.

Преследователь ждет еще немного дольше. Становится холодно. Руки в перчатках на руле начинают неметь.

Дует легкий бриз. С изогнутых ветвей падают капли, вдалеке воют сирены «неотложки» – звук нарастает и стихает, когда автомобиль проезжает Стори-Коув по пути к какой-то трагедии.

Преследователь едет по улице – очередная темная фигура в шлеме в пригородной ночи.

Лили

Сейчас

Собравшись с силами, Лили открывает переднюю дверь, ожидая увидеть полицейского из машины, припаркованной напротив дома.

Но видит человека в костюме. Азиатских кровей. Привлекательного и безукоризненно одетого.

– Миссис Брэдли, я детектив Тоши Хара, – мужчина показывает Лили удостоверение. – Я из отдела убийств, работаю с детективом Руланди Дюваль – ее напарник. Вы вроде бы встречались с ней утром?

Лили бросает взгляд на полицейскую машину на той стороне улицы. И с ужасом замечает припаркованный за ней фургон журналистов. На его боку красуется большой красный логотип «СИТВ Ньюз». Словно крикливая, мигающая вывеска возле их дома. Напряжение в висках усиливается, когда она понимает, насколько заметно название ее частной практики на табличке рядом с дорогой. Оно появится на всех фотографиях их дома. Как и ее имя.

– Чем могу помочь?

Ее начинает трясти. Внезапно она понимает – здесь нечто гораздо большее, чем погибшая бегунья на пляже. История затронула ее детскую травму, заставив заново пережить случившееся в тот ужасный день, когда на пороге появились копы. Голова начинает гудеть.

Раздается грохот барабана стиральной машины. Детектив Хара заглядывает мимо Лили в коридор. Она перемещается в центр проема, чтобы закрыть обзор, и продолжает молчать, дожидаясь ответа на свой вопрос.

– Это ваша машинка? – спрашивает он. – Не хотите ее проверить?

– Она плохо работает. Надо починить. Все в порядке.

Он ее рассматривает.

– Чего вы хотите?

– Я хотел задать вам несколько вопросов. Насчет утра.

– Мой муж в участке, – отвечает она.

– Я хочу поговорить не с вашим мужем. А с вами. Всего несколько вопросов. Таков порядок. Я могу войти?

Шум от машинки усиливается.

– Я уже ухожу, – она вешает сумочку на плечо, берет пакет с одеждой для Тома и выходит на улицу, вынуждая Хару отступить. Потом уверенно закрывает и запирает дверь. – Мой муж, Том, попросил привезти ему одежду, поскольку вы забрали его вещи, и я как раз выезжаю, так что…

– Вы можете сказать, где были вчера, вплоть до сегодняшнего утра?

Она замирает.

– Я?

Его темные глаза пристально смотрят на нее. Он ждет. Лили бросает взгляд на фургон журналистов. Двери открываются. Девушка в юбке и мужчина с камерой вылезают наружу. Лили пронзает напряжение.

– Это тогда она – та женщина – погибла? Вчера?

Он ждет.

Репортер и оператор пересекают улицу. Лили лихорадочно соображает. Должно быть, полицейский задавал – или задаст – Тому те же вопросы. Ее показания не должны противоречить Тому. Видимо, поэтому Дюваль и отправила сюда напарника – перерезать Лили путь и допросить ее, прежде чем она успеет поговорить с мужем, прежде чем они с Томом согласуют общую версию рассказа о прошедшем дне, подтверждающую их алиби.

Повторяю еще раз: не разговаривай ни с кем, какими бы дружелюбными они ни казались, пока я не пойму, что происходит.

– Простите, – Лили проталкивается мимо детектива Хары, когда на ее лужайку заходит репортер. – Наш адвокат – Диана Клайстер. Можете поговорить с ней.

Она спешит к своему «БМВ», припаркованному возле выезда. Нажимает на ходу кнопку, открывая машину.

Детектив Хара кричит ей вслед:

– Миссис Брэдли, она адвокат вашего мужа. Не ваш. Она будет работать на него, а не на вас.

Лили распахивает дверь машины и бросает внутрь сумки. Когда она залезает на водительское сиденье, к ней подбегает журналистка с микрофоном, и оператор начинает снимать.

– Доктор Брэдли! – кричит репортер. – Почему вашего мужа увезли в центральный участок? Почему его допрашивают в криминальном отделе?

Лили захлопывает дверь и заводит машину. За окном раздаются крики журналистки.

– Ваш муж знаком с жертвой, миссис Брэдли? Это связано с делами других бегуний?

Лили сжимает челюсти, крепко хватает руль, нажимает педаль газа и слишком быстро выезжает с подъездной дорожки. Она крутит руль, поворачивает на улицу, и шины с протяжным визгом ударяются об асфальт. Она нажимает на педаль газа и мчится по тихому тупику. И резко останавливается перед знаком STOP. Сердце колотится в груди. Под мышками выступает пот. Она тяжело дышит. В голове эхом раздается голос журналистки.

Ваш муж знаком с жертвой, миссис Брэдли? Это связано с делами других бегуний?

За ним эхом раздаются слова Дианы.

Виноват или нет, если его допрашивают следователи по уголовным делам… это не лучшим образом скажется на его репутации.

По дороге в участок Лили пытается понять, когда она впервые ощутила, что что-то идет не так. Ранней весной, когда она начала чувствовать – за ней следят.

А потом начались записки.

Лили

Тогда

24 апреля, воскресенье

Всего за два месяца до ее смерти.

– Ребята, пора! – кричит Лили у лестницы.

Сегодня воскресенье, и Лили везет детей на мессу в маленькую каменную церковь у воды. Они с Фиби и Мэттью посещают католическую церковь Богоматери Мира каждое воскресное утро. Раньше с ними ходил Том, но если Лили нуждается в религиозных традициях в качестве завершения недели и для внутреннего баланса, ее супруг отошел от организованной веры. По воскресеньям он предпочитает долгие пробежки. Говорит, спорт и свежий воздух – его храм, и всегда старается проложить маршрут по природной тропе: по лесу, или вдоль воды, или по одному из горных маршрутов.

Кроме того, посещения мессы помогают Лили хранить в сердце память о родителях и младшем брате. Когда Лили была маленькой, мама с папой водили в церковь ее и младшего брата. Как психолог, Лили ценит католическую традицию исповедания, хотя прекрасно знает: некоторые секреты невозможно рассказать местному священнику, который живет, закупается и занимается спортом в том же маленьком городке. Она знает и то, что некоторые пациенты хранят от нее секреты. Впрочем, у нее есть методы их вытягивать. Человеческое тело не слишком хорошо умеет скрывать тайны. Они вызывают ужасный стресс. Это утомляет. И провоцирует проблематичное поведение.

Копы тоже это знают. Когда виновный наконец сдается и признается, облегчение заметно физически. Преступники часто засыпают прямо в комнате для допросов, когда признаются в своих секретах.

Фиби и Мэттью с топотом спускаются по ступеням. В Лили просыпается гнев, когда она видит, во что одета дочь.

– Фиби, иди и переоденься.

– Зачем?

– В такой одежде идти на мессу нельзя.

– Потому что она черная? Готическая?

– Неподобающая. Давай иди скорее переоденься. Мы опоздаем.

Фиби стоит на своем, глядя на мать сердитыми глазами с черной подводкой, и напряжение в животе Лили пробуждает нечто гораздо более глубокое. Воспоминание о времени, когда ей самой было двенадцать, и ее мать отчитывала ее за внешний вид и выбор парня, и запрещала с ним видеться. Лили осторожно заставляет себя успокоиться. И тщательнее выбирать предметы для спора. Она знает, каким ужасом все может обернуться и какими хрупкими бывают девочки в этом возрасте – даже если у ребенка вроде бы все есть, хорошая атмосфера дома, любящие родители и друзья, и он преуспевает в школе. Пока внезапно все не становится плохо.

– Хорошо, – соглашается Лили. – Обсудим позже. Просто поехали.

– Я больше не хочу ездить в церковь, – говорит Фиби.

– Ты должна, – Мэттью усмехается. – Или Бог тебя накарает.

– Покарает, маленький идиот. И папа не ходит. Я спросила его почему, и он ответил – это не для него. Он сказал, я могу решать сама. И, честно говоря, мне кажется, мне больше подходит буддизм.

Лили прикусывает язык и медленно считает от пяти до одного.

– Обсудим все это, когда вернемся, ладно? Устроим семейную беседу вместе с папой. Хорошо?

Фиби вздыхает и идет к двери.

– Ладно, – бросает она через плечо.

Мэттью бежит за старшей сестрой. На Лили накатывает новое воспоминание. На мгновение она цепенеет. Воспоминания приходят все чаще. Возможно, дело в возрасте детей. Или просто во времени года.

Или в чем-то более зловещем.

Последние пару недель она начала чувствовать, что за ней следят. Ее преследуют. Сначала это было лишь ощущением, своего рода тревогой. Беспокойством. Потом она начала замечать движение в тенях, когда выглядывала по ночам в окно. И кто-то точно преследовал ее по дороге в супермаркет и наблюдал на парковке, когда она выходила из спортзала. Парень на велосипеде, парень в балаклаве.

Еще она абсолютно уверена, что видела тот же силуэт на другой стороне улицы, когда ходила в салон на стрижку, а еще в тот день, когда они с Ханной пили кофе в кафе «Френч Бейкери», сидя за столиком на тротуаре.

Лили пытается прогнать эти мысли, пока едет в церковь. Сегодня прекрасная погода. На улицах цветут вишни. Розовые и белые лепестки покрывают машины и тротуары, словно весенний снег. Сады усыпаны цветами, и Мэттью замечает большого оленя на ярко-зеленом поле для гольфа.

После мессы они выходят из церкви навстречу освежающему бризу, и когда они приближаются к машине, Лили видит под щеткой на переднем стекле розовую бумажку.

Она открывает машину и запускает внутрь детей, а потом берет, как она предполагает, билет или какую-то рекламную листовку. Но при этом внезапно чувствует тревогу и крайне внимательно осматривает окрестности.

Она вытаскивает из-под щетки бумажку и оглядывается вокруг, всматриваясь в прихожан, проверяя, нет ли за ней слежки. Смотрит на мужчину, курящего сигарету под деревьями. Потом на женщину, которая вроде как пялится на нее, но быстро понимает, что та просто кого-то ждет. Лили сглатывает, разворачивает бумажку. И холодеет.

Там черным цветом напечатана фраза:

Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове.

Ру

Сейчас

Ру заходит в комнату для допросов со своей «коробкой для реквизита» и видит Тома Брэдли, ждущего ее на диване. На нем костюм полицейского департамента и бахилы, он бледен и беспокойно двигает пальцами.

– Здравствуйте, доктор Брэдли. Спасибо, что дождались.

Он не отвечает.

Она ставит коробку на журнальный столик и садится на офисный стул на колесиках. Смотрит на Тома. Позади нее на стене – пробковая доска. Камера наблюдения под потолком транслирует происходящее в комнату наблюдения, где ее начальник и другие члены команды наблюдают за происходящим и делают заметки. Она ожидает, что иногда кто-то из других следователей может постучать в дверь, вызвать ее из комнаты и предложить либо отказаться от определенной линии допроса, либо ее усилить, потому что, по их наблюдениям, она работает.

В комнате для допросов должно быть удобно. Последнее, что им нужно – оказаться в суде и услышать, как какой-нибудь адвокат заявляет присяжным, будто они плохо обращались с подозреваемым. Это может плохо закончиться. Все, что команда Ру делает сейчас, направлено на успешный судебный процесс в будущем. Хотя в идеале они хотели бы вообще обойтись без суда. Они предпочли бы чистосердечное признание.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она. – Согрелись?

Том поднимает взгляд к камере. Потирает колено.

– У меня встреча. Мне нужно на работу.

– Надеюсь, мы быстро закончим, – она нажимает кнопку диктофона и ставит его на стол между ними. – Разговор записывается. Я сержант Руланди Дюваль. Беру интервью у Тома Брэдли, живущего по адресу: 2112 Оак-Энд, Стори-Коув.

Она объявляет дату и время.

– Я арестован? – уточняет Брэдли.

– Нет. Вы можете уйти и имеете право хранить молчание, но ваше содействие нас очень выручит, потому что погиб человек. Вы нашли его тело и лучше всех можете помочь нам понять, что случилось. Я могу называть вас Том?

Он сглатывает и кивает.

Ру достает из коробки папку, открывает ее, просматривает и спрашивает:

– Вы работаете в Кордельском университете?

– Да. Преподаю. На кафедре психологии. Моя специализация – нейро– и патопсихология.

Ру поджимает губы.

– Итак… тут такое дело, Том, – она откидывается на спинку стула, излучая безмятежность, словно в ее распоряжении все время мира. – Несколько деталей не совсем сходятся с вашей версией событий этого утра, и нам хотелось бы еще раз обговорить произошедшее, чтобы прояснить несколько вопросов.

Раздается резкий стук в дверь. Она распахивается, и появляется женщина.

У Ру ускоряется пульс, когда она узнает Диану Клайстер. Знаменитый адвокат по уголовным делам и медийная шлюха. Клайстер за сорок, у нее густые каштановые волосы до подбородка. На ней дизайнерский костюм и туфли на каблуках – вероятно, все это стоит дороже «Субару Аутбэка» Ру. Массивное золотое украшение на ее шее напоминает доспехи, и она несет кожаный чемодан, ради которого, вероятно, отдали жизнь крокодил или змея.

Доктор Брэдли не просто нанял адвоката, он выбрал одну из лучших и самых цепких криминальных акул в городе. Люди не нанимают адвокатов вроде Клайстер, когда им нечего скрывать. Ее гонорар сделает среднего человека банкротом или по крайней мере заставит выплачивать вторую ипотеку. Факт присутствия Клайстер привлекает острое внимание Ру и укрепляет ее видение Тома Брэдли в качестве ключевого подозреваемого. А ее команда не сомневается, что бегунья на пляже Гротто столкнулась с насилием.

– Миссис Клайстер, – говорит Ру.

– Сержант Дюваль, – говорит Клайстер, остановившись в дверях. – Я бы хотела переговорить со своим клиентом наедине.

Ру поднимает бровь и бросает взгляд на Брэдли.

– Мы только собирались пробежаться по показаниям Тома о сегодняшнем утре…

– Другими словами, что-нибудь выудить, – перебивает Клайстер.

– У нас возникли вопросы по поводу версии утренних событий от доктора Брэдли, – заявляет Ру.

– А что еще у вас есть?

– Найденная на месте случившегося кепка с логотипом Кордельского университета. И налобный фонарь. Следы погони и борьбы и следы крови на скале над местом нахождения погибшей, еще оператор дрона обнаружил второй фонарик, который зацепился за камень на отвесной скале, и темно-розовую беговую кепку, висящую на мертвой ветке на полпути вниз. А еще следы кроссовок на краю скалы. Такого же размера и бренда, как на вашем клиенте, – это уже подтвердили, – Ру ненадолго умолкает, а потом продолжает: – Плюс визитка с именем вашего клиента в кармане куртки погибшей. И ее кровь на его руках и шее. Залитая кровью куртка вашего клиента на месте преступления. И свидетель, который видел, как сегодня утром ваш клиент зашел к себе во двор в окровавленной футболке, которой на нем уже не было, когда мы приехали к нему домой по звонку в 911.

Клайстер даже не моргает. Но Том Брэдли на диване напрягается и округляет глаза.

Ру благодарит про себя Тоши, который успел взять у Брэдли образец ДНК – Клайстер никогда в жизни бы этого не позволила. А еще Ру отправила Тоши допросить жену прежде, чем у пары появится возможность договориться об историях или алиби.

– Вы обвиняете моего клиента? – спрашивает Клайстер.

– Нет. Мы…

– Пошли, Том, мы уходим, – говорит Клайстер, положив руку на дверную ручку.

– Но мне нужно спросить у вашего клиента, где он был вчера. Если бы рассказал о своих перемещениях со вчерашнего утра до момента нахождения тела…

– Ему больше нечего сказать. Том, пошли.

Брэдли поднимается на ноги.

– Вы узнаете погибшую, доктор Брэдли? – спрашивает Ру. – Знаете, кто она?

Том Брэдли пересекает комнату, подходит к своему адвокату. Ру видит: профессор хочет что-то сказать, объясниться, и мысленно проклинает Клайстер. Если бы Ру могла провести с ним наедине еще несколько минут, она бы что-то узнала. Она уверена.

– Почему вы прикрыли ее лицо, доктор Брэдли? – спрашивает Ру.

– Мы закончили, – говорит Клайстер.

Но когда Брэдли и Клайстер собираются уходить, им преграждает путь одна из сотрудниц и жестом подзывает Ру.

– Можно на одно слово, детектив?

– Это может подождать? – сухо спрашивает Ру.

– Там, у входа, ждет подросток. Джо Харпер. Говорит, у него пропала мать. Он живет с мамой в Стори-Коув. В Оак-Энд, прямо рядом с лесной тропой. Говорит, из дома исчезли кроссовки его матери, ее кепка, дождевик, телефон и налобный фонарь. В последний раз он видел маму вчера на барбекю через улицу, и он слышал о теле на пляже. Он говорит, что знает нашедшего тело человека. Том Брэдли живет недалеко от них, и он с женой тоже был вчера на барбекю.

Ру резко бросает взгляд на Брэдли. Он белеет как полотно. И обменивается со своим консультантом многозначительным взглядом.

Прежде чем Ру успевает что-то сказать, Клайстер берет Брэдли за руку и говорит Ру:

– Было приятно снова вас увидеть, детектив.

Адвокат выдавливает фальшивую улыбку и уводит клиента по коридору, стуча дорогими туфлями.

Наблюдая, как акула юриспруденции и профессор уходят, она тихо спрашивает у сотрудницы:

– Как зовут мать подростка?

– Арвен Харпер. Она работала в «Красном льве».

Арвен

Тогда

6 мая, пятница

За шесть недель до ее смерти.

Арвен Харпер выкладывает третью карту таро на медную столешницу бара. Она делает быстрый расклад на три карты для Дез Парри, управляющей таверны «Красный лев», которая взяла Арвен на работу шесть дней назад.

Это карта «Смерть».

– Ну отлично, – говорит Дез, протирая бокал для пива. У них короткая передышка между обедом и «счастливым часом», и когда Дез заметила в сумочке Арвен колоду карт таро, то попросила новую официантку сделать расклад. – Это значит, я умру?

– Конечно, – Арвен поднимает взгляд и смотрит на Дез. Она медленно улыбается. – Все мы умираем. Просто некоторые – быстрее прочих.

– Ладно, – Дез ставит бокал на полку и берет еще один, – тогда что это значит?

– Карты нужно интерпретировать по отношению друг к другу, по отношению к тебе и в контексте конкретного вопроса, – объясняет Арвен. – Ты сказала, у тебя дилемма: ты не знаешь, вкладывать ли все сбережения в первый взнос за квартиру, ведь, с одной стороны, это обеспечит безопасное будущее, но, с другой стороны, тебя привяжет. Или ты можешь потратить деньги на путешествие по миру, но тогда тебе будет не на что опереться. Итак, – Арвен раздвигает три карты, и ее кольца блестят под светом ламп. Она стучит по первой карте. – Эта карта символизирует твой вопрос, текущую ситуацию. Вторая карта символизирует твои чувства, а третья говорит о последствиях.

Дэз замирает.

– Мои последствия – смерть?

Арвен ухмыляется.

– Это неплохая карта. Она символизирует конец чего-то, крупную трансформацию, переход от одного круга к другому. Необходимую трансформацию. Знак, что пора отпустить ставшее ненужным. Или что впереди что-то новое, например брак, возможность для бизнеса, рождение ребенка, большой переезд – то, что вынудит отказаться от старого уклада, прежнего «я» и стать другим человеком. Но если карта выпадает в перевернутом виде, как сейчас, она может означать отсрочку, значительные затруднения в принятии или адаптации к необходимым переменам.

– А вторая карта – «Дурак» – то, что я чувствую насчет дилеммы?

– Дурак – часть тебя, которая беспечно идет по дороге жизни, несет свою ношу, словно узелок на палке, но не останавливается на раздумья, а просто движется по течению. Но Дурак в сочетании с первой картой, Солнцем, подсказывает мне, что сейчас ты ставишь под вопрос такое существование. Тебе хочется придать смысл своему жизненному пути. Солнце здесь символизирует триумф над жизненными обстоятельствами. Больше контроля.

Дез фыркает и берет очередной влажный бокал.

– Дешевые номера, Арвен. Дешевые номера. Фокус-покус. Практически все это я рассказала тебе сама.

Арвен смеется.

– Воспринимай это как психотерапию – у пациента всегда есть ответы на все вопросы. Карты, словно психолог, извлекают правду из твоего подсознания. Иногда таро даже используют в психотерапии.

– Психотерапия – последнее, куда я пойду.

В этот момент входная дверь распахивается. Арвен и Дез поднимают взгляды.

Заходят четверо мужчин. Один выше остальных, у него темные волосы с заметными серыми вкраплениями на висках. Симпатичный. Широкие плечи. Легкая спортивная развязность компенсируется элегантным шерстяным пальто, шарфом и кожаным ранцем на плече.

У Арвен в голове бьют колокола. Джекпот. Бинго. По коже пробегают мурашки восторга, когда мужчины разматывают шарфы и протягивают пальто официантке. Они направляются к большому круглому столу в нише с окнами возле камина.

Люди – существа привычки, и доктор психологии не исключение. Почти сразу за мужчинами заходит компания из шести женщин, громко смеясь и болтая. Почти все блондинки. Дорого одетые. Среднего возраста. Зашли выпить вина пятничным вечером, пока не вернулись домой их мужья и дети и не начались выходные.

– Представление начинается, – объявляет Дез, берет стопку меню и зовет бармена, доедающего поздний обед на кухне.

– Можно я возьму парней? – спрашивает Арвен, собирая карты таро. Браслеты на ее руках звенят при движениях.

– Профессоров Корделя?

– Это они?

– Пятничные завсегдатаи. Точные как часы. Высокий брюнет – Том Брэдли. Психология. Чуть пониже, с каштановыми волосами, Саймон Коди – философия. Парень с южноазиатской внешностью – Сандип Гунджал. Он преподает экономику. А худой, ужасно бледный лысеющий тип с большим лбом – Милтон Тиммонс, английская литература, – она смотрит на Арвен. – Ты уверена? Они не слишком щедры на чаевые. А вот эти дамы могут оставить очень много, если найти к ним подход.

– Я никогда не нахожу подход к таким дамам.

Дез ухмыляется, глядя на татуировку на шее Арвен, ее дикие кудряшки, обилие браслетов, длинную юбку и отмечая неприкрытую, кипучую сексуальность.

– Тебе же хуже.

Нет. Мне лучше, думает Арвен, берет из стопки четыре меню и направляется к компании мужчин.

– Добрый вечер, джентльмены. Меня зовут Арвен. Принести что-нибудь из напитков, пока вы смотрите меню?

Она улыбается, устанавливая зрительный контакт с каждым из них, пока раздает меню. И теперь, подобравшись ближе, досконально изучает каждого мужчину, оценивая перспективы, приглядываясь к обручальным кольцам – оно есть у каждого. Арвен замечает, что Саймон Коди занимается силовыми тренировками, тщеславен и мнит себя любимцем женщин. Его руки выглядят сильными. Глаза – зеленые и внимательные. А у Милтона Тиммонса взгляд печальный. У профессора английской литературы длинные, изящные пальцы, и из-за высокого лба он кажется интеллектуалом. У Сандипа Гунджала теплая аура и ясный, приветливый взгляд. И самый стильный наряд из всей компании. Том Брэдли болтает с друзьями и даже не смотрит на ее лицо, когда тянется за меню. Арвен удерживает папку, вынуждая его слегка потянуть. Он смотрит ей в глаза.

Она улыбается. Он задерживает взгляд с инстинктивным любопытством, и Арвен замечает, что его глаза – глубокого синего цвета. Волосы хорошо подстрижены и взлохмачены ветром. Она смеется, заметив у него на голове несколько вишневых цветков.

– У вас лепестки в волосах, – сообщает она. – Словно вы только со свадьбы.

Он смеется в ответ и отряхивает волосы.

– Ветер срывает эти цветы и разносит по всей округе, сегодня будто пурга была.

Арвен представляет, как он шагает в длинном шерстяном пальто сквозь сорванные ветром цветы. Или вдоль скалы в бурю. Как Хитклифф по вереску – подходящий персонаж для готического особняка. Еще сильнее ее интригует и пленяет, что он изучает «аномальные» умы. Из всей компании Том Брэдли определенно привлекает Арвен сильнее всех.

Он берет меню и опускает взгляд на бирку у нее на груди.

– Арвен. Спасибо.

Глубокий, теплый голос. В его глазах появляется игривая искорка. Образ преданного супруга рассыпается в прах.

Прости, Лили Брэдли, но твой доктор Том Брэдли – типичный самец с чувствительным эго, и он только что открыл мне дверь.

Дверь собственной западни.

И твоей западни.

Арвен тепло и приветливо улыбается Тому в ответ, чувствуя прилив восторга и волнующее нетерпение. Игра началась.

– Твои родители – фанаты «Властелина колец»? – спрашивает он.

– Простите?

Худой мужчина вклинивается театральным голосом:

– Ибо я Арвен, дочь Элронда, полуэльфа.

Она корчит рожицу.

– А вот и нет. Мое имя – от материнских корней. Ее предки родом из Уэльса. Ну, парни, что вам принести? Какие-нибудь напитки, пока вы выбираете еду?

Парни заказывают разные сорта крафтового пива, и она оставляет их болтать у теплого очага, отправившись за заказом к Хэнку, бармену.

Наливая пиво, Хэнк говорит:

– Они всегда начинают с пива, но если входят в раж, то сметают весь односолодовый виски высшей пробы, – он ставит стаканы пива ей на поднос. – Каждую пятницу как часы, профессионалы. Иногда приводят кого-то еще, но в основном составе всегда эта четверка.

– Да я уж слышала.

Именно поэтому она устроилась работать в «Красный лев». Профессор Том Брэдли имеет привычку приходить сюда в «счастливые часы», а доктор Лили Брэдли имеет привычку проводить вечера пятницы в книжном клубе, иначе говоря – пить вино с подругами. Брэдли завершают выходные, уравновешивая эти алкогольные привычки привычкой бегать и привычкой ходить в церковь по воскресеньям. Очищая голову и очищаясь от грехов.

А еще по пятницам юная Фиби Брэдли сидит вечером дома с младшим братом, Мэттью. Фиби утыкается в айпад, а Мэттью прячется у себя на чердаке, пока их родители шалят.

Арвен несет поднос с напитками к столику мужчин. Вечера пятницы дарят Арвен максимум возможностей.

Ру

Сейчас

Подросток, ждущий Ру в приемной, – высокий, у него явно азиатские корни.

– Меня зовут Джо Харпер, – дрожащим голосом представляется он. – И у меня пропала мама.

Она ведет его в отдельную комнату со столом и двумя стульями и закрывает за собой дверь.

– Садись, Джо. Не спеши. Принести тебе что-нибудь – воды, чая, кофе?

Он качает головой и садится за стол. У него дрожат руки. Сердце Ру сразу переполняется жалостью. У нее сын примерно того же возраста.

Ру садится, и Джо передает ей через стол свой айфон. На экране – фотография.

– Это… Это недавнее фото мамы, – говорит он.

Ру берет у него телефон, и у нее перехватывает дыхание. Ее бросает в жар.

Это могла бы быть она – незнакомка, которую Ру преследовала до таверны «Красный лев». Она толком не разглядела лица, но в матери Джо Харпер есть нечто до боли знакомое. Она медленно, глубоко вздыхает, успокаивает мысли, а потом поднимает глаза и встречается взглядом с подростком.

Он совсем не похож на женщину с фотографии. У его матери очень бледная кожа и темно-каштановые волосы с рыжеватым оттенком. Светло-голубые глаза. Словно небо жарким летним днем. На фотографии она смеется, запрокинув голову. Длинная, бледная шея напоминает Ру грациозного лебедя. И с левой стороны этой лебединой шеи отчетливо видно татуировку – мифическое существо с головой льва и хвостом-змеей, – которую Ру видела на теле погибшей. На фотографии она такая живая, прислонилась к бледно-серому стволу гигантского дерева. Свободная копна волос колышется на ветру. На поднятой вверх руке – множество браслетов. Ру приближает пальцами ее лицо. И видит маленькую сережку в носу.

Она предполагает, что Джо Харпера усыновили, как ее саму. Ру совершенно не похожа на родителей. Потребовались годы поисков и исследований улик и две поездки в Южную Африку, чтобы узнать, что ее биологическая мать была метиской с малайзийскими корнями и выросла в Кейптауне. Ее биологическая мама, ныне покойная, видимо, говорила в основном на африкаанс. О биологическом отце Ру знает лишь то, что он был черным и какое-то время жил недалеко от Мапуту в Мозамбике, бывшей португальской колонии, и говорил на португальском и на махува.

– И твою маму зовут Арвен? – тихо спрашивает она.

Джо кивает, трет губы.

– Арвен Харпер.

– Джо, когда ты заметил, что мама пропала?

– Я не видел ее со вчерашнего дня, когда мы ходили на барбекю к соседям через улицу, Коди, – они живут прямо напротив.

– А вы живете в конце Оак-Энд?

– Прямо рядом с тропой, ведущей в парк Спирит Форест, да. Я ушел раньше, чем она. Я… был не в восторге.

– Значит, ты не знаешь, во сколько твоя мать ушла с вечеринки?

– Я… Вообще-то нет. Мне следовало убедиться, что она вернулась и все в порядке, и, может, так и было, но я просто пошел спать, – его глаза наполняются слезами. Он их вытирает. – Она часто работает в студии всю ночь, поэтому я не ожидал ее увидеть. И спит она тоже в студии. Но мы всегда завтракаем вместе, особенно в дни школы. Это ее фишка, ее единственное правило, ее долг передо мной – что в это время мы едим вместе… – у него срывается голос. Он долго смотрит на стол, пытаясь собраться. – Мы редко ужинаем вместе или видимся на протяжении дня, но она всегда устраивает завтрак. Так она заботится обо мне, следит, чтобы я нормально питался. Я… простите, – он снова вытирает слезы.

– Все в порядке. Не торопись.

– Сегодня утром, когда она не вышла к завтраку, я заглянул к ней в студию, но ее там не было. Тогда я увидел, что ее вещи для бега тоже исчезли, и подумал, она на пробежке, хотя это необычно для утра понедельника. Тогда я попытался ей позвонить, но услышал только автоответчик. Тогда… тогда я услышал сирены, и увидел толпу на улице, и полицейские машины на дороге, и услышал про тело – тело женщины, – найденное на пляже.

– Твоя мама обычно берет на пробежки телефон?

Он кивает.

– Особенно если бегает одна, – он пристально смотрит на Ру. В его глазах – мольба. – Это она? Та женщина на пляже – моя мама?

Ру думает о телефоне, не обнаруженном у погибшей.

– Мы пока не можем точно сказать, кто она, Джо, – мягко говорит она. – Есть ли какая-нибудь особая примета…

– Татуировка, – он показывает на ее шею. – У нее на шее татуировка. Химера. И еще одна на бедре. Изображение греческой богини Апаты.

Ру мягко спрашивает:

– Ты сказал, из дома пропали ее вещи для бега. Что твоя мама обычно надевает на пробежку?

Он с силой трет глаза.

– Темно-розовую куртку – она называет этот цвет «фуксия». Она художница. Постоянно использует причудливые названия цветов. Рисует в основном маслом. И… У нее кроссовки «Найк». Для бездорожья. И черные легинсы.

– А на голове? Налобный фонарик? Или какой-то другой?

– Розовая кепка под цвет куртки. И фонарик «Петцль» из туристического магазина. Она берет его, если темно.

– Значит, она бегает в темноте?

– Ну, иногда в сумерках, а вернуться может, уже когда стемнеет.

– Какого цвета фонарик?

Он напуган, у него остекленевший, безумный взгляд.

– Оранжево-белый. Это она?

Совпадает с описанием фонарика, обнаруженного дроном на отвесной скале.

– Джо, у тебя в доступе есть другой родитель? Или близкий родственник?

– Нет, только я и мама. У меня нет папы. В смысле, я никогда не встречал биологического отца. Я даже не знаю его имени и кем он был. Какое-то время у меня был отчим. Питер Харпер. Он усыновил меня, когда женился на маме. Но несколько лет назад они расстались, а потом Питер умер. С тех пор только я и мама.

Ру думает об искалеченном теле, увиденном на пляже. Мать-одиночка. Ребенок остался один.

– У твоей матери нет близкого человека, нет партнера?

Он опускает взгляд и медлит, будто чего-то смущается или стыдится, а потом качает головой. Очень тихо он говорит:

– У нее много друзей-мужчин, и иногда они остаются на ночь, но… – он прочищает горло и снова смотрит Ру в глаза. – Никого особенного.

Ру медленно кивает, не сводя с него взгляда.

– Джо, сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

У нее внутри все сжимается. Он на два года моложе ее сына. Ру вспоминает незнакомку, которую преследовала до «Красного льва», и задается вопросом, не следует ли ей объявить о возможном конфликте интересов. Но ей этого не хочется. Нужно понять, что происходит, и взять ситуацию под контроль. К тому же она пока сомневается, что ее муж встречался именно с этой женщиной.

Ру достает из кармана телефон и находит фотографию. Она показывает ее подростку.

– Джо, ты узнаешь эти ключи?

– Да. Да, это ее. У нас есть автобус «Фольксваген». Мы ехали на нем сюда через всю Канаду. Жили в нем по дороге, а однажды добрались через Штаты до самой Мексики, и…

Он задыхается от слез и теряет голос. Плачет молча.

Ру уходит за салфетками и бутылкой воды. Возвращается и дает их Джо. Он сморкается и с жадностью пьет. Когда он немного приходит в себя, Ру показывает ему еще одно фото.

– А этот брелок – узнаешь его?

Парень кивает.

– Он из таверны, где она работает. Ее… ее рисование не обеспечивает стабильный доход. В смысле, она продает свои работы, но это никогда не было основным источником дохода, а ей нужно зарабатывать деньги, пока она работает над особым проектом.

– Каким именно проектом?

Он оцепенело смотрит на фотографию брелока матери.

– Джо?

Он поднимает взгляд.

– Каким проектом, Джо?

– Я… Я не знаю. Книга. Документальная. Она не рассказывала о чем. Просто сказала, что это особый проект и, когда она закончит, нас ждет большой прорыв. Поэтому мы сюда и переехали. Как она сказала, для исследований – ей потребуется время для получения всех необходимых деталей.

– Когда вы переехали в Стори-Коув?

– Мы перебрались в Оа-Энд в последний день мая. До этого жили в квартире ближе к центру. Мы приехали на остров в начале марта.

– А где жили до этого?

– В городке Оквилл, под Торонто. Мама работала с телестудией, делала расследования и репортажи и писала для разных программ.

– Расследования?

– Да, в основном как тайный покупатель. Для одного из сериалов она посетила нескольких стоматологов и обнаружила, что некоторые стали навязывать ей пломбы и кучу дорогого лечения, а другие сказали – зубы в порядке. Один раз она помогла разоблачить финансового мошенника. А еще того, кто вымогал деньги на свиданиях, и того, кто обманывал пенсионеров. Иногда она работала в криминальных передачах… но искусства, рисование, карты таро – она говорит, они помогают ей справляться. Ее искусство – как терапия, ее отдушина. Она… в нем нуждается.

Он опускает голову и долго сидит молча. Ру чувствует многое другое. Чувствует измученную мать. И очень потерянного подростка.

– На пляже она, да? – очень тихо спрашивает он, не поднимая взгляда. – Это ее тело лежит под скалой. Моей мамы. Это моя мама.

– Джо, – отвечает Ру, – нам еще предстоит провести официальную экспертизу, но, похоже, да.

Он замирает. Долгое время молчит.

– Могу… могу я ее увидеть? Чтобы убедиться.

– Придется провести вскрытие. При внезапной смерти так положено по закону. Оно поможет определить, что с ней произошло. А потом да, ты сможешь увидеть тело. Для расследования понадобится научная идентификация – либо ДНК, либо стоматологические записи. Поэтому нам очень поможет, если ты дашь контакты врача или стоматолога твоей мамы. И еще мы хотели бы прийти к вам домой, осмотреться и забрать что-нибудь вроде расчески или зубной щетки с ДНК твоей мамы.

– Мама вроде не посещала здесь никаких докторов или стоматологов, но я знаю, где хранятся ее медицинские счета из дома.

– Это поможет. Тебе есть у кого остаться?

– Я… я не знаю. Может, у Коди, соседей напротив.

– Ладно, давай так – мы с напарником отвезем тебя обратно, ты разыщешь для нас медицинские контакты и покажешь дом – может, мы заметим что-нибудь необычное. И мы можем встретиться с Коди. Я дам тебе контакты кого-нибудь из службы помощи жертвам, они подскажут насчет социальных служб и любую другую информацию. Договорились?

Он кивает.

– Можешь перекинуть мне на телефон эту фотографию твоей мамы?

Джо отправляет Ру снимок.

– Спасибо. Я попрошу кого-нибудь побыть с тобой, а сама пойду распечатаю фото. Сейчас вернусь, ладно?

Он кивает.

Ру встает и уже подходит к двери, когда Джо говорит:

– Я слышал, ее нашел доктор Брэдли.

Ру замирает, взявшись за ручку.

– Ты знаешь доктора Брэдли?

– Ага. Он… Я вроде как встречаюсь с дочерью Брэдли, Фиби.

Фиби

Тогда

1 июня, среда

За восемнадцать дней до ее смерти.

Фиби Брэдли впервые видит его в начале лета, когда учебный год почти закончился.

Деревья покрыты свежей зеленой листвой, и цветут сады. Стоит ясный день, полный надежд и теплого морского бриза, и она идет к остановке школьного автобуса. Поворачивает за угол, и ее внимание моментально приковывает незнакомый парень – а как может быть иначе?

Он высокий – выше большинства детей, толпящихся здесь этим теплым утром с рюкзаками и книгами. У него черные как смоль, блестящие волосы. Высокие, угловатые скулы. Спортивный, но явно не качок – производит впечатление отстраненного интеллектуала. Волосы коротко сбриты по бокам, но длиннее посередине, а челка почти закрывает глаза. Аккуратные, узкие бакенбарды. Серьга в одном ухе. Фиби – фанатка манги. Она так сильно увлекается мангой, аниме и сопутствующей им культурой, что начала учить японский и планирует пройти курс этого языка в следующем году. В любую свободную минуту она рисует мангу у себя на айпаде, на листах бумаги, в блокнотах… А он выглядит как идеальный, невероятно притягательный персонаж манги. Она влюбляется. С первого взгляда. И не может оторвать от него глаз.

– Кто он? – шепчет она однокласснице Фионе Коди. Коди живут с ними на одной улице, и мамы Фиби и Фи – хорошие подруги. Папа Фи тоже преподает в университете – Саймон Коди, профессор философии – и дружит с отцом Фиби. У них в районе не так много людей работает в университете. Академики с деньгами, или «родовым состоянием», как говорит ее отец. Говорит и смеется, потому что все знают: профессора зарабатывают преподаванием не слишком много денег. Большинство преподавательского состава живет в более богемном и чуть менее дорогом районе на севере или ближе к самому университету. Ее мама называет тот район «эклектичным».

Семьи Коди и Брэдли часто устраивают летом совместные барбекю. И в эти долгие, теплые ночи Саймон Коди и отец Фиби любят сидеть в саду у костра и часами разговаривать за выпивкой. А потом один или другой – смотря в чьем доме они находятся, – ковыляет домой, прощаясь, смеясь и разговаривая так громко, что Фиби уверена: вокруг просыпаются все соседи.

У Фи тоже есть младший брат. Джейкоб. Он куда менее раздражающий, чем Мэттью. Джейкоб и Мэттью не слишком хорошо ладят, но Мэттью не ладит с большинством детей своего возраста. Мэттью и Джейкоб ездят в начальную школу на другом автобусе.

Фи шепчет:

– Он только что переехал в дом напротив нашего.

– На нашу улицу? Оак-Энд?

– Да, – Фи смотрит на нового парня. – Дом с коттеджем и студией на заднем дворе.

– Дом американцев?

Они все называют его «домом американцев», потому что его владельцы из США и редко здесь появляются. Главный дом пустует большую часть времени, но владельцы сдают маленький садовый коттедж и смежную студию. Коттедж пустовал с тех пор, как у жившего там старика случился инсульт и ему пришлось переехать в специальный пансионат.

– Когда? – спрашивает Фиби. – Почему ты не рассказала?

– Они только переехали. Он и его мама.

– Без отца?

– Только они вдвоем. Мой папа помогал им заносить внутрь вещи, а мама отнесла хлеб из цуккини в качестве приветствия. Она художница или писательница, что-то такое.

Художница.

Это нравится Фиби.

Она смотрит на красивого новичка. Притягательного парня из манги. В своей голове она уже рисует его и добавляет на картину себя в качестве возлюбленной. Она «темная волшебная девочка» в готическом наряде – угрюмая противоположность «милой волшебной девочке». Она не плохой персонаж, ей просто нужно понимание и чтобы кто-то ее любил. Кто-то вроде него. Она представляет себя с черными как смоль волосами и с густой челкой на глазах. Нет. Чушь. Серебристо-лавандовые волосы. Боковой пробор. И кружевной черный короткий топ. Или… лучше… темно-розовые волосы. Да. Этот образ подходит лучше. И длинное пальто поверх топа, приталенное, расстегнутое и слегка расклешенное у ног. Ботинки – военные ботинки прямо до колен, с длинными шнурками. Полы пальто развеваются на ветру, когда она ходит или бегает. И перчатки без пальцев.

Он бросает на нее взгляд. Фиби застывает. Картина в голове разбивается, как разбитая мозаика. У нее перехватывает дыхание. Он смотрит на долю мгновения дольше, чем нужно, и у Фиби начинают пылать щеки. Он отворачивается, у нее внутри все трепещет. От восторга пересыхает во рту.

Два дня спустя Фи не приходит с утра на автобус из-за стоматолога, и рядом с Фиби остается свободное место, когда парень из манги заходит в салон.

Проходя мимо ее кресла, он говорит:

– Привет. Можно сюда сесть? Или здесь занято?

– Нет. В смысле, да. Хм, не занято.

Она краснеет и слегка отворачивается. Сердце с бешеной скоростью гонит по телу кровь. Она смотрит в окно, но чувствует его рядом, его тепло. Его присутствие. Она не может даже подумать, о чем с ним заговорить, и стоит ли заговаривать вообще.

Автобус поворачивает. Детские голоса сливаются в безумную какофонию, когда кто-то бросает в кого-то яблоко. Водитель выкрикивает предупреждение, чтобы все успокоились и оставались на местах.

– Значит, ты живешь со мной на одной улице, – говорит он.

Фиби удивляется. Он заметил.

– Ага.

Она поднимает на него взгляд. Он смотрит на нее. Абсолютно идеальный. Она не может поверить, что он настоящий, сидит с ней рядом и разговаривает. У него оливковая кожа. А глаза – омуты, полные загадок.

Заметив его в первый раз, она пришла из школы домой и начала рисовать историю, где он – капитан, воюющий за силы добра, а она – его мрачный и коварный друг, который использует магию и не всегда ведет себя хорошо, и на мгновение Фиби кажется, будто он способен заглядывать прямо в ее мысли, что он видит ее тайные образы, желания и мечты, видит коробку темно-розовой краски для волос, которую она планирует купить в выходные и, возможно, в следующую пятницу, когда родители оставят ее присматривать за Мэттью, перекрасить волосы. Может, Фи зайдет и поможет ей.

– Меня зовут Джо, – представляется он.

– Фиби, – отвечает она, а автобус подпрыгивает, а детские голоса перерастают в визг.

– Я подумал, что встречу тебя на каких-нибудь уроках, но нет.

К ее лицу приливает краска. Он, как и многие другие, решил, что ей около пятнадцати. Она уже знает, что его зовут Джо. Джо Харпер. И что он в десятом классе. А значит, ему пятнадцать или шестнадцать. Ей всего двенадцать. Она в седьмом классе, и одна из самых младших. Только недавно был день рождения. Но Фиби может легко выглядеть на пятнадцать или шестнадцать, особенно с макияжем. Еще она знает, что Джо учится в их школе с марта. Но она заметила его, только когда он переехал на их улицу и начал ездить на этом автобусе.

– А откуда ты приехал? – она переводит тему с возраста и классов.

Он смеется, но с легкой грустью, и это вызывает у Фиби интерес. Глядя ему в глаза, она ждет ответа.

– Ты имеешь в виду, в последний раз? Потому что мы переезжаем как минимум каждые два года.

– Как круто.

– Нет, не особо. Это… Даже не знаю. Мне надоело. Я хотел остаться в последнем месте, где мы жили. В городке неподалеку от Торонто. Мне нравилась школа. Там были друзья. Но мама сказала, нужно переехать на запад для какой-то ее работы. Но мы переехали в Стори-Коув совсем недавно. Жили близко к центру, и я ездил в школу оттуда. Но у нас был краткосрочный договор на аренду, и пришлось бы переехать в квартиру поменьше, если бы не мамин знакомый с работы, который помог нам переехать в коттедж в конце Оак-Энда[29], – он смеется и повторяет: – Конец Оак-Энда. Звучит, словно это правда конец, – он умолкает, потом добавляет: – Очень надеюсь. Было бы здорово наконец где-нибудь обосноваться.

Фиби тоже смеется, ей очень приятно. Словно они поделились чем-то сокровенным.

– У коттеджа есть студия, очень удобно для маминого творчества.

– Она художница?

Разумеется, Фиби уже знает, что да.

– Ну, это не основная работа, хотя она продает картины.

– А какая основная работа?

– В таверне на Мэйн-стрит, официанткой.

Фиби смотрит на него с изумлением. Большинство подруг ее матери работают психологами, или юристами, или врачами, или у них свое дело, вроде магазинов для рукоделия или кофеен, или они сидят дома с детьми и ходят на йогу, в спа на массаж глубоких тканей и маникюр. Никто из них никогда не станет работать официанткой.

Прочитав что-то на ее лице, он улыбается.

– Я называю ее ренессанс-мамой или супермамой.

Он не смущается. Никаких тупых идиотских претензий. Это невероятно романтично. Она читала о голодающих художниках – знаменитостях, которым приходилось работать официантами, пока они не добивались признания. Ее сердце тает. Его рассказ о собственной матери стал решающим – Фиби Брэдли теперь на сто процентов влюблена в Джо Харпера.

– Я тоже хочу стать художницей, – признается она. – Ну… Я рисую, но не красками. В основном на айпаде.

Он бросает взгляд на ее колени, где лежат айпад и толстый роман в стиле фэнтези, который она сейчас читает.

– Можешь что-нибудь показать?

У нее снова пламенеют щеки. Если Джо увидит ее рисунки, он может сразу догадаться, что она изображает его. Ее спасает всеобщее оживление – автобус подъезжает к школе.

Фиби и Джо вливаются в толкотню шумящих детей, курток и рюкзаков – пробираются по проходу и высыпают из желтого автобуса, как мармеладные бобы.

– Эй, – неуверенно кричит он ей вслед, когда она направляется к входу в школу. Она останавливается, поворачивается. Ветер развевает ее волосы, и ученики, словно море, расступаются вокруг Фиби и Джо, продолжая путь. – Не хочешь сходить после школы в пиццерию на Мэйн-стрит?

Фиби на мгновение теряет дар речи. У нее домашняя работа. А потом нужно сидеть с братом. А еще придется отпрашиваться у мамы, и Джо захочет узнать почему, и тогда выяснится, что ей всего двенадцать.

– Вечером у меня там смена, – объясняет он. – Плюс сегодня пятница, – он улыбается. – А еще мне положены скидки.

Никто из ее знакомых детей не подрабатывает и не беспокоится о скидках на еду. Внезапно ей отчаянно хочется пиццы.

– У них есть вегетарианские?

– Разумеется, – он улыбается еще шире. – Я тоже вегетарианец. Как и мама.

Фиби тает. Джо Харпер и его мама-одиночка, живущие в садовом коттедже со студией дальше по улице, – именно то, что ей нужно в жизни.

– Конечно, – говорит она.

– Хорошо, – отвечает он.

– Ну… мне пора, – она кивает в сторону школы.

– Да, мне тоже. Но первый урок у меня в мастерской. Автомеханика. Так что я пошел.

Она улыбается, поворачивается и поднимается по лестнице. На самом верху она оглядывается через плечо.

Наблюдающий за ней Джо делает быстрый, застенчивый взмах рукой – мужественный и ужасно милый одновременно.

Лили

Сейчас

Лили ждет на пластиковом стуле в приемной полицейского участка с пакетом чистой одежды на коленях.

Каждый раз, когда распахивается дверь, она напрягается, ожидая увидеть Тома.

Когда наконец выходят Диана с Томом, Лили шокирована. Она знала, что у мужа забрали одежду, но не ожидала, что он будет выглядеть так – словно преступник, в синем флисовом костюме и бахилах. И уже слишком поздно понимает, что забыла захватить для Тома ботинки. Ее отвлек визит детектива Тоши Хары – она не подумала про обувь.

Она встает со стула, крепко прижимая пакет с одеждой к животу обеими руками.

– Том?

Он бледен как мел. На подбородке темнеет щетина, высохшие после дождя волосы всклокочены. Он выглядит изможденным, хрупким. Сломленным. Но хуже всего – Том выглядит виноватым. И испуганным. Что вызывает страх и у нее.

Он встречается с ней взглядом, и Лили читает в его глазах нечто более глубокое и куда более сложное. Она переключает внимание на Диану. Ее подруга, наоборот, выглядит безупречно – расправленные плечи, прямая как стрела спина, высоко поднятый подбородок, и в ее глазах… гнев?

Лили знакома с Дианой уже четырнадцать лет, с тех пор как они впервые встретились в зале и узнали, что у них общий тренер. Тогда Лили с Томом были молодоженами, только переехали в Стори-Коув, и Лили собиралась открыть собственную практику.

Лили всегда могла довериться Диане – подруге, с которой она выпивает чуть больше, чем следует, обычно в отеле «Оушен Бэй» с видом на море. Но сейчас Диана Клайстер кажется чужим человеком, и Лили понимает, что впервые видит подругу в рабочем режиме. И она действительно производит грозное впечатление, как и описывает пресса. В голове всплывают слова детектива Тоши Хары.

Миссис Брэдли, она адвокат вашего мужа. Не ваш. Она будет работать на него, а не на вас.

Лили вспоминает откровения, которыми поделилась с Дианой, когда они в последний раз выпивали в отеле «Оушен Бэй», и кровь стынет в жилах.

– Все… все в порядке? – спрашивает она.

Но нет. Все явно не в порядке.

Диана сухо отвечает:

– Поговорим позже. Это одежда Тома? – она кивает на сумку в руках у Лили.

– У входа в участок фургоны телевизионщиков и репортеры, – говорит Лили, протягивая Тому пакет. – И перед нашим домом тоже.

– Переоденься в уборной, – говорит Диана Тому. – В конце коридора мужской туалет. Я с кем-нибудь поговорю, возможно, получится вывести вас через подвал или задний вход. Он выходит на маленький переулок. Я закажу машину, которая заберет нас там, – она ищет в сумочке телефон, пока Том идет с пакетом в уборную.

Вернувшись, он выглядит чуть нормальнее, не считая слегка шелестящих бахил на ногах. Полицейский в штатском провожает их через приемную к лестнице. Они спешат вниз. Диана выводит их через подземный гараж в закуток, заставленный мусорными баками. Лили берет Тома за руку. У него сухая, прохладная кожа. Они стоят под моросящим дождем и ждут машину, словно беглецы.

Подъезжает черный седан с тонированными стеклами. Диана сажает Лили и Тома назад и забирается на переднее сиденье.

У водителя в темных очках абсолютно бесстрастное лицо. Он поднимается по пандусу и поворачивает в переулок за участком. Щетки с писком трутся по стеклу, убирая морось. Они выезжают на улицу, и Лили с облегчением замечает отсутствие фургонов прессы и репортеров. Они едут на Оак-Энд, украдкой перемещаясь по собственному маленькому городку, и Лили кажется, будто они очутились в альтернативной реальности.

– Они опознали тело, – тихо сообщает ей Том.

Она резко поднимает взгляд. Эмоции в его глазах причиняют ей почти физическую боль.

– Это Арвен Харпер, – говорит он.

Лили открывает рот.

Диана резко поворачивается к ним лицом и коротко бросает:

– Поговорим позже.

Наступает молчание. У Лили колотится сердце. Они проезжают знакомые улицы, но все кажется другим. История – реальность их жизней – действительно изменилась. В голове всплывает воспоминание. Она слышит голос Арвен.

Думаешь, ты знаешь его? Думаешь, кто-нибудь по-настоящему знает своего партнера? Все это время он был в курсе, что ты…

Лили вырывает ладонь из руки Тома и отворачивается. Щиплет глаза.

Машина поворачивает на Оак-Энд. Она видит уже два фургона – добавился белый внедорожник с логотипом радиостанции. Все припаркованы перед их домом. Дальше, под вишневым деревом, стоит темно-синий седан с огромным навесным бампером. Явно полиция в засаде. Лили подозревает, что копы продолжат преследовать их, пока все не закончится. Пока один из них – она или Том – не оступится.

– Итак, – говорит Диана, поворачиваясь к ним. – Когда мы выйдем из машины, смотрите только вперед и идите прямо к дому. И держитесь за руки. Ничего не говорите, – она смотрит им в глаза. – Вообще ничего. Никому. Ни детям. Ни соседям. Сейчас друзей у вас нет, понимаете? И ничего не говорите друг другу в моем присутствии, или вы потеряете супружескую привилегию, если дело дойдет до суда.

Лили сжимает зубы.

Машина подъезжает к их дому. Репортеры, которые прятались от дождя, выскакивают из машин и несутся к ним с микрофонами. Сверкают вспышки камер. Лили, Том и Диана выходят из машины и направляются к входной двери. Лили и Том крепко держатся за руки.

– Мисс Клайстер? Мисс Клайстер, вы защищаете профессора Брэдли? Его в чем-то обвиняют? Профессор Брэдли, вы знали жертву лично? Доктор Брэдли, погибшая была вашей пациенткой?

Диана разворачивается к толпе.

– Это частная собственность. А значит, вы и ваше начальство будете не в восторге от законных последствий, которые свалятся на вас, словно тонна кирпичей.

Еще одна вспышка камеры. Когда они заходят в дом и захлопывают дверь, Лили поворачивается к мужу.

– Арвен? Господи, Том. Как… как это случилось?

– Ты скажи! – огрызается Том. – Думаешь, я знаю, что случилось? Какого черта…

– Лили, – быстро перебивает Диана, опустив руку ей на плечо. – Оставишь нас с Томом ненадолго? Мне нужно проконсультировать его наедине.

– Почему наедине? – спрашивает Лили.

– Нам нужно кое-что обсудить, – отвечает Диана. – Наедине.

Лили недоумевает.

– Я не понимаю. Почему мне нельзя присутствовать?

– Вам с Томом не стоит обсуждать что-то при мне.

– Ради бога, Диана, она моя жена, – вырывается у Тома. – Вы с Лили подруги. Ты наш адвокат.

– Я твой адвокат, Том.

Лили пристально смотрит на Диану. Внутри все холодеет.

– В смысле «дойдет до суда», Диана? Тома ведь не могут ни в чем обвинить, разве нет?

– Дай мне поговорить с Томом. И надо понять, почему полиция столь уверена, ладно? Тогда мы сможем ответить. Не важно, кто что сделал – доказывать невиновность Тома не наша задача. Это полиция должна доказать вину. Им придется предоставить неопровержимое доказательство. А если Тома еще не осудили, сейчас у них его явно нет.

Лили изумленно раскрывает рот.

– Я… Я не могу поверить в происходящее, – шепчет она. Она смотрит на Тома. Думает о его окровавленной футболке. Как он обманул следователя Дюваль насчет своего телефона. Думает о барбекю, ужасном скандале в домике у бассейна, и об их с Томом бурной ссоре, когда они вернулись домой. Ей становится нехорошо.

– Почему ты не можешь защищать нас обоих? – тихо спрашивает она.

– Если дело дойдет до суда, Лили, обвинитель может вызвать тебя давать показания против мужа. Прямо сейчас, все рассказанное тебе Томом наедине защищается супружеской привилегией, но остальное – честная игра. Немного архаичное правило, но полезное. Но если Том признается тебе в чем-то в моем присутствии, эта привилегия утратит действие.

Том говорит:

– Я ничего не сделал.

Лили спрашивает:

– Мне нужен адвокат?

Диана смотрит на нее, и Лили понимает: подруга вспоминает откровения, услышанные за мартини, – подозрения Лили насчет Тома. Она прекрасно знает, как Диана забеспокоилась, приняв это за растущую паранойю Лили. Или даже психоз. Лили задается вопросом, могла ли – или станет ли – Диана использовать эти признания против нее для защиты Тома, просто чтобы продемонстрировать присяжным, что у кого-то кроме Тома был мотив, или возможность, или способ убить Арвен Харпер. И, возможно, этот кто-то был эмоционально, или психически, нестабилен. И даже хуже. Она может выяснить самое худшее – в компании Дианы работают опытные следователи.

– Неплохо было бы подготовиться, просто на всякий случай, – говорит Диана. – Если хочешь, могу порекомендовать. Или найти кого-нибудь еще для Тома и представлять тебя. Но это Тома полиция проверяет на причастность к убийству, Лили. Не тебя.

Лили смотрит на подругу. С которой они вместе выпивали, которой она доверяла секреты. Готова ли Диана ее подставить просто ради победы? Лили заранее знает ответ. Диана – акула юриспруденции, она предпочитает резонансные дела. Ей нужны дела, широко обсуждаемые журналистами и простыми людьми – чем противоречивее, тем лучше. Ради победы она готова на все. Репутация для Дианы – все. И иначе Диана не умеет. Лили просто никогда не думала, что может оказаться на неправильной стороне от подруги.

Прежде чем Том уводит Диану в кабинет, Лили тянет его к себе и отводит в сторону. Она шепчет ему на ухо:

– Том, что бы ты ни делал, что бы ни говорил, помни про детей. Делай все ради детей. Они такого не заслужили.

Она смотрит ему в глаза, и между ними пульсирует воспоминание о недавней ссоре.

Он обхватывает руками ее лицо. Пронзает ее взглядом.

– Я люблю тебя, – шепчет он. – Я всегда тебя любил. Все будет хорошо. Пожалуйста, верь мне.

Но Лили думает лишь о том, как Том предал ее доверие.

Лили

Тогда

20 мая, пятница

За четыре недели до ее смерти.

Лили находит Диану за «их» столиком на террасе с видом на бассейн и океан за ним. Сегодня пятница, но книжный клуб отменили – у Ханны дела, и остальные решили перенести встречу. Поскольку Лили считает вечера пятницы «временем для себя», она пригласила Диану на коктейль. Или три.

– Я уже начала, – Диана ухмыляется, поднимая полупустой бокал, пока Лили вешает сумочку на спинку стула и садится.

Почти мгновенно появляется официант с новыми порциями напитков и тарелкой устриц.

– Я взяла на себя смелость заказать и тебе, – говорит Диана, разворачивая белую льняную салфетку, пока официант ставит перед Лили мартини.

Лили жадно хватается за напиток.

– Ты сегодня выглядишь особенно довольной. Что такое?

Она делает большой глоток, и тепло от алкоголя разливается в груди.

– Выиграла крупное дело.

– Поздравляю, – Лили поднимает бокал. – В новостях я ничего не видела.

– Увидишь завтра, – Диана тянется за долькой лимона.

– Ты про того телевизионщика? Которого обвинили в изнасиловании шести женщин?

Диана подмигивает и кивает, выдавливая лимон на сырую устрицу.

– Объявили вердикт. Не виновен.

Она отправляет устрицу в рот и высасывает из раковины сок.

Лили опускает напиток и смотрит на подругу.

– Да он же чертово воплощение греха.

– Обвинение облажалось. Я – нет. Эй, не надо так на меня смотреть, мне платят огромные деньги именно за правильную трактовку законов, – она берет напиток и откидывается на спинку стула. – Не мне судить о морали. Я просто работаю по букве закона.

– Диана, существует ли то, на что ты не пойдешь ради победы?

– Нет.

– А ты никогда не чувствуешь себя… не знаю, грязной?

– Ой, подруга, не пытайся меня анализировать. Для этого у тебя есть кабинет. Кроме того, у каждого свои темные стороны. Даже у тебя, – она направляет на Лили бокал с мартини.

Лили смеется, но смех звучит фальшиво. Свет меняется. Ветер становится прохладнее. Она тянется за свитером. Накидывая его на плечи, Лили пользуется моментом и оглядывает других посетителей. Ощущение слежки делает ее нервной и сверхбдительной. Ее внимание привлекает мужчина под шпалерой. Он частично закрыт колонной. Один. Темные волосы. Темные оттенки. Темная куртка.

Она переключает внимание обратно на Диану, но ощущение слежки холодом отдается в животе. В голове возникает записка, найденная на лобовом стекле у церкви.

Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове.

Записка реальна. Это не ее воображение. Она не параноик. Может, следует рассказать Тому? Но рассказывать Тому она тоже ужасно боится, ведь он может спросить, почему ее так расстраивают слова в записке, почему имеют такое значение.

– Как Том? – спрашивает Диана, словно читая мысли Лили.

Лили не может удержаться от следующей фразы.

– Я… Я думаю, он мне изменяет.

Возможно, она говорит это, чтобы отвлечь внимание Дианы, но теперь, когда проблема озвучена, она повисает в воздухе, словно нечто осязаемое, и Лили осознает, насколько это ее терзало.

Диана опускает напиток.

– Что?

У Лили горят щеки.

– Не знаю, зачем я это сказала. Забудь.

Она берет бокал и допивает весь мартини двумя большими глотками. Поднимает руку и просит официанта принести еще.

Диана продолжает на нее пялиться.

– Почему ты так думаешь, Лили?

– Да просто… маленькие признаки, понимаешь?

– Хочешь сказать, у тебя паранойя?

– Нет. Хочу сказать, по выходным Том все больше времени проводит на пробежках. И выбирает отдаленные места, вроде троп на озере Эльк-Лейк. И все позднее возвращается домой по вечерам в пятницу – после яхты. Я чувствовала аромат духов на его рубашке. Он кажется… Отстраненным. И Ханна видела в прошлое воскресенье, как он бегал с темноволосой женщиной, когда проезжала мимо утесов. Когда я спросила его о пробежке, он сказал, все было как обычно, – приносят новые порции напитков, и Лили быстро делает глоток. – А еще он начал усиленно заботиться о внешности. Новые рубашки. Больше времени на тренировках. Лосьон после бритья. Подобные вещи.

– Вероятно, это просто какой-нибудь кризис среднего возраста. Сколько сейчас Тому лет? В следующем году вроде исполняется шестьдесят? Мне бы нелегко далась эта точка.

Лили пожимает плечами и выдавливает широкую, фальшивую улыбку.

– Возможно, я просто все придумала.

– Почему ты просто не спросишь у него, Лили?

– Возможно, боюсь его ответа.

Диана расправляется с еще одной устрицей.

– А если он скажет «да»? Что будешь делать?

Лили сглатывает и смотрит на море.

– Возможно, убью ее.

Диана не улыбается: то, как Лили произнесла эту фразу, особый тон, заставляет поверить в серьезность ее намерений.

– На твоем месте, – говорит Диана, медленно откидываясь на спинку стула, – я бы успокоилась. И завела любовника.

– Я не ты, – Лили берет бокал и допивает второй мартини. Напитки крепкие, и у нее начинает кружиться голова. – Я слишком много вложила в свой брак и в детей, – эмоции начинают давить ей на горло. – Если на то пошло, его измена бы меня уничтожила. Мне нравится моя жизнь, Диана. Или мои иллюзии насчет нее. Кажется, последние годы я чувствовала себя ужасно самодовольной. Начала верить, что наш брак, наша семья чертовски идеальны, – она выдерживает паузу. – Ты не представляешь, каким трудом я этого достигла, – ее голос стихает. – Не представляешь.

Официант приносит еще два мартини.

– Мы больше не заказывали, – говорит ему Лили, когда он начинает ставить их на стол.

– Они от джентльмена, сидящего под шпалерой, – говорит официант. Он кладет рядом с напитками белый конверт. – Он прислал записку.

Лили резко оборачивается. Мужчина, которого она видела, ушел. Ее сердце бьется быстрее.

– Какой джентльмен? – кричит она официанту. – Где он?

Но официант исчезает за стеклянными дверями ресторана.

Диана берет конверт, открывает и достает белую открытку с единственной строчкой текста.

У Лили пересыхает во рту. Она вспоминает записку, оставленную на лобовом стекле у церкви.

– Что там написано? – спрашивает она.

Диана хмурится. И показывает Лили.

Наслаждайтесь напитками. От того, кто знает.

Лили выхватывает открытку из рук Дианы. Текст напечатан. В правом нижнем углу тиснение. Лили проводит большим пальцем по выпуклой картинке. Это очертания козлиной головы. Козла с большими рогами. На лбу у козла пентаграмма – пятиконечная звезда. В голове начинает шуметь. Становится трудно дышать.

Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове.

– Лили?

Голос Дианы раздается словно издалека, из длинного тоннеля.

– Лили!

Она вздрагивает, пытаясь сосредоточиться. Чувствует в горле привкус желчи, когда воспоминания пронзают мозг, словно осколки разбитого зеркала. Она пытается их прогнать, но в голове лишь острый калейдоскоп несвязанных ужасных картин.

– Лили, ты в порядке? Тебе нехорошо? – Диана берет Лили за руку. – Лили, посмотри на меня. Сосредоточься. Что происходит? Что тебя расстроило?

– Здесь… Здесь знак Бафомета, – хриплым голосом говорит она.

– Чего?

– Тиснение. Оно в форме Бафомета – козла отпущения. Языческий идол, связанный с сатанизмом.

Лили вскакивает. Сжимая открытку, она спешно пересекает патио, цокая высокими каблуками. Заходит через стеклянные двери в ресторан. Смотрит налево, потом направо в поисках официанта, который принес записку. Но его нигде нет. Она останавливает официантку.

– Официант, который обслуживал наш столик, ближайший к бассейну, – она дрожащей рукой показывает через стекло, – где он?

Похоже, сотрудницу шокирует резкий тон Лили.

– Его смена закончилась, возможно, я смогу вам помочь?

Но Лили уже спешит к бару.

– Кто это сделал? – выкрикивает она бармену, швыряя открытку на столешницу.

Он подходит, смотрит на открытку. Хмурится.

– Кто сделал что? – уточняет он.

Лили тычет пальцем в открытку.

– Кто купил два мартини и отправил их с этой открыткой за наш столик? – она показывает куда.

– А, понял, – бармен оглядывает помещение, кого-то высматривая. – Я его не вижу. Он, наверное, ушел.

– Как он выглядел?

– Я был занят, я… Не слишком хорошо рассмотрел. Средний рост. Темные волосы. Худое лицо. Черная куртка, черные джинсы. Простите… – он отвлекается на клиента в другом конце бара.

Лили смотрит ему вслед.

Поспешно подходит Диана, неся в руках сумочку Лили. Отдает ее и обнимает Лили за плечи. Осторожно ведет подругу по ресторану к выходу из отеля. Когда вокруг никого не остается, она тихо спрашивает:

– Эй, какого черта происходит?

Лили опускает взгляд на открытку, по-прежнему сжатую в руке.

Что за безумная игра? Это… Если кто-то знает, он может уничтожить все – мою семью, мой брак, мою жизнь. Все.

От эмоций щиплет глаза. Она делает вдох и отводит взгляд в сторону.

– Лили, поговори со мной. Что тебя испугало?

– Кто-то напечатал на открытке текст, пришел сюда и купил нам выпивку. Все было спланировано заранее.

– Слушай, тебе нужно успокоиться. Это просто записка от парня, который решил угостить двух дам, которые, возможно, выглядят так, будто у них уже несколько месяцев не было хорошего перепихона.

– И откуда он мог узнать, что у меня не было секса несколько месяцев?

– Ох, дорогая, я… Поэтому ты думаешь, что у Тома появился кто-то еще? Думаешь, он утратил к тебе интерес?

Глаза Лили наполняются слезами. Она вытирает их.

– Это я. Я… Просто у меня сейчас нет либидо, и я не понимаю, что происходит. И думаю, я подталкиваю его к сексу на стороне.

– Иди сюда, – Диана притягивает Лили к себе и обнимает. Она пахнет дорогими духами, и водкой, и немного рыбой из-за устриц. Она смахивает с лица Лили прядь и пристально смотрит ей в глаза. – Ты не в лучшем состоянии, девочка. И немного пьяна. Как и я. Может, сходим в ближайшие недели в спа, отдохнем от наших семей? И можем все обсудить. Нормально. Ты расскажешь, что происходит между вами с Томом. Или… Ты никогда не думала поговорить с профессионалом?

– Имеешь в виду психолога?

– Даже психологам нужны психологи, верно? Ты всегда так говоришь. Разве тебе не положено этого делать из-за эмоционального вовлечения? Возможно, у тебя выгорание, ты целыми днями выслушиваешь чужие проблемы. Уверена, тебе нужен перерыв от чужих травм. У каждого человека есть предел.

Лили отводит взгляд и делает глубокий вдох. Возможно, она сходит с ума. Но записка у церкви была реальной. И эта записка в ее руке с сатанинским символом тоже реальна. А судя по словам «от того, кто знает»…

– Я в порядке. Правда. Просто… Я… Ты права. Это просто стресс. Меня угнетают проблемы пациентов. Я с кем-нибудь поговорю.

Диана хмурится.

– Все нормально. Я нормально. Честно, – Лили роется в сумочке в поисках телефона. – Мне нужно вызвать такси. Заказать и тебе?

– Мой водитель припарковался в соседнем квартале, – Диана достает свой телефон и набирает сообщение водителю.

Машина Дианы приезжает первой. Она медлит.

– Ты уверена, что в порядке?

Лили выдавливает улыбку.

– Конечно, – она крутит пальцем у виска. – Несколько слишком крепких мартини и многовато чокнутых клиентов, вот и все. Мне просто нужен перерыв.

Похоже, Диана не столь уверена.

– Иди. Иди, – упорствует Лили. – Я не собираюсь никого убивать. Иди. Я в порядке.

Когда Диана уезжает, Лили тихо ругается.

«Никого убивать»? Какой черт меня дернул это сказать?

Приезжает такси, и она залезает в машину.

– На Оак-Энд 2112, пожалуйста.

Когда машина съезжает с круговой дороги перед отелем, звякает телефон. Это сообщение от Тома. Она читает его, сидя на заднем сиденье.

«Сегодня буду поздно. Не жди».

Лили быстро печатает в ответ: «Только еду домой после вечера с Дианой. – Она медлит, а потом добавляет: – Ты собираешься на „счастливый час“ в яхт-клуб?»

Она нажимает ОТПРАВИТЬ.

Ждет.

Вскоре приходит ответ:

«Возможно. Не жди».

Лили откидывает голову назад и чувствует болезненный взрыв эмоций – словно лопнул воздушный шарик. Теперь она еще сильнее убедилась: у Тома кто-то есть. И это очень плохое чувство. Как и чувство, что за тобой кто-то следит. Не следует недооценивать интуицию, думает Лили. В глубине души она знает: интуиция – очень реальный феномен. Иногда люди замечают микроскопические улики, крошечные знаки, незаметные для сознания.

Она быстро печатает Тому еще одно сообщение.

«С кем?»

Ответ приходит мгновенно.

«Как всегда».

Она пишет:

«Только мальчики?»

Никто не отвечает. Когда такси подъезжает к дому Брэдли, сообщение от Лили так и не прочитано мужем.

Ру

Сейчас

Ру бросает взгляд в зеркало заднего вида, на Джо Харпера, который сидит на заднем сиденье ее машины. Тоши сидит рядом, спереди. Они везут Джо домой, на Оак-Энд.

Джо неподвижно смотрит в окно.

– Ты сказал, что «вроде как» встречаешься с Фиби Брэдли? – говорит Ру, поворачивая по навигатору на боковую улицу.

Джо прочищает горло.

– Ну, мы хорошие друзья. Близкие друзья. Но дружим недавно. Я познакомился с ней, когда мы переехали на Оак-Энд.

– Когда именно?

– В последний день мая.

– Значит, почти три недели назад? – говорит Тоши.

– Ага.

– Ты знаешь остальную ее семью? – спрашивает Ру.

– Один раз я был у них дома и мельком познакомился с миссис Брэдли, – он колеблется, потом добавляет: – Она меня, можно сказать, вышвырнула.

– Почему? – спрашивает Тоши.

Джо на мгновение умолкает.

– Она считает, я слишком взрослый для Фиби. Миссис Брэдли прямо пришла в ярость. Фиби мне потом рассказала.

– А твоя мама – она хорошо знает Брэдли? – спрашивает Ру.

На заднем сиденье тишина. Ру снова смотрит в зеркало заднего вида.

– Джо?

Он вытирает слезы.

– Да, Фиби всего двенадцать, но она во многом гораздо старше других девушек моего возраста. Я… – Джо задыхается от эмоций. – Она меня понимает. Но ни моя мама, ни мама Фиби нас не понимают. Миссис Брэдли пытается запретить Фиби со мной видеться, чем только вызывает в ней больше протеста. Моя мама и миссис Брэдли сильно из-за этого поссорились.

– Когда? – спрашивает Ру.

– Вчера, у Коди на барбекю. Я… Думаю, это все равно выяснится – у них был сильный скандал в домике у бассейна. Несколько человек услышало, и мистер Брэдли с мистером Коди отправились их успокоить, мы все слышали крики. Все это обсуждали.

Ру и Тоши обмениваются взглядами.

– А ты уверен, что ссора была из-за вас с Фиби? – уточняет Ру.

Он слегка теряется.

– Фиби написала мне, когда вернулась домой. Сказала, она думает, ссора из-за этого. Ее родители продолжили ругаться дома.

– Фиби не говорила, из-за чего еще они ругались?

Он качает головой.

– Джо, ты сказал, что рано ушел с барбекю. Это случилось после ссоры? – спрашивает Тоши.

– Сразу после. Мистер Брэдли повез миссис Брэдли домой. Фиби сказала, чуть позже он вернулся за ней и Мэттью. Все младшие дети были в развлекательной комнате в главном доме, играли в бильярд и громко слушали музыку, когда случилась ссора. Я сказал маме, нам тоже следует уйти, а она ответила, что никогда не позволит… «этой мозгоправке» испортить ей вечер, мама… успела выпить довольно много и хотела еще. К тому моменту большинство взрослых на вечеринке были пьяны.

– И ты ушел без мамы, – говорит Ру.

– Да. Я на нее разозлился. Я… Мне было за нее стыдно. Она выглядела как дура.

Тоши говорит:

– И больше ты ее не видел?

Глаза парня наполняются слезами, и он качает головой.

– Мне следовало настоять. Нужно было заставить ее пойти домой.

– Ты не должен присматривать за своей матерью, Джо, – говорит Ру, поворачивая на Оак-Энд.

– В некотором смысле должен, – возражает Джо. – Так происходит уже… За мамой иногда нужно приглядывать. Она… Она напивается, принимает наркотики, делает глупости.

Ру заезжает на круговое движение в конце тупика и останавливается перед заданным в навигаторе адресом.

– Это твой дом?

– Да, – отвечает Джо.

Она паркуется, и они выходят. Дождь прекратился. Небо очищается, и ветер опять становится теплым. Ру чувствует аромат моря. Они встали прямо возле тропы, по которой Том Брэдли водил их сегодня в лес. Ру смотрит на тропу, размышляя о произошедшем в контексте предположительно установленной личности жертвы. И того факта, что погибшая жила прямо здесь и конфликтовала с женой человека, нашедшего тело. А ее сын встречается с его дочерью.

– Это дом Коди? – уточняет Тоши, показывая на большое двухэтажное здание на другой стороне улицы.

– Да, – отвечает Джо.

Ру переключает внимание на дом. В окне чердака движется какая-то фигура. И столь же быстро исчезает. У Ру возникает странное чувство. А она привыкла доверять интуиции.

Они заходят вместе с Джо через калитку, и Ру видит старый синий микроавтобус «Фольксваген», раскрашенный огромными белыми снежинками. У него номера провинции Онтарио.

– На этом автобусе вы с мамой ехали на Запад, Джо? – спрашивает она.

– Да. Вход в коттедж – сбоку от главного дома, сюда.

Он ведет их по маленькой тропинке, окруженной кустами роз.

Ру бросает взгляд через плечо. Фигура на чердаке соседского дома вернулась, она наблюдает за ними, стоя сбоку от окна, словно пытаясь скрыться от глаз.

Лили

Сейчас

– Что ты сказал Диане? – спрашивает Лили у Тома.

Они с Томом на кухне. Дети все еще в школе, а Диана только ушла. Фургоны журналистов по-прежнему припаркованы возле дома, а дальше по улице виднеется полицейская машина.

Муж пристально смотрит ей в глаза. Холодное напряжение висит между ними, словно нечто осязаемое.

Медленно, тихо, осторожно Том говорит:

– Я сказал ей, что я – мы – знали Арвен. Что она жила на нашей улице, работала в «Красном льве», регулярно была нашей официанткой в «счастливый час» и что Фиби очень дружит с ее сыном, – помолчав, он добавляет: – Я сказал, прошлым вечером у Коди была ссора в домике у бассейна.

Она смотрит на него. Неподвижно.

– Копы все равно выяснят, Лили. Диане не нужны сюрпризы. Еще я сказал, что вчера провел с тобой целый день, с момента, как вы с детьми вернулись из церкви, а я с пробежки, и мы все пошли на барбекю. Я сказал ей, что вернулся с тобой домой, мы выпили еще, ты приняла снотворное и пошла спать, а я вернулся к Коди забрать детей. Потом я пошел в постель, – он отводит глаза.

– А еще? Что еще ты ей сказал?

– Она спросила, точно ли ты приняла снотворное.

– В смысле?

– Ну, уверен ли я, что ты отрубилась от лекарств.

– И ты сказал «да», верно?

Он сглатывает, кивает.

– Верно. Я думаю, ты отрубилась.

Лили чувствует: что-то не так.

– Том… ты… ты сказал это следователям?

– Я ничего им не говорил. Диана просто пытается понять, сможем ли мы использовать тебя в качестве моего алиби.

От этих мы и тебя Лили становится неприятно. Она медленно говорит:

– Если я отрубилась, то вряд ли могла заметить, как ты встал и ушел из дома.

– Я спал всю ночь, – возражает он. – Я слишком много выпил. Я… Я даже не заметил бы, если бы ты встала и ушла из дома.

Она смотрит на него с изумлением.

– Поверить не могу, что это происходит.

Том прикасается к царапинам на шее, красным и воспаленным.

– Они про них спрашивали?

– Я сказал Диане, это от бурного секса. Между мной и тобой.

Лили становится дурно. Она опускается на барный стул, вспоминая, как рассказывала Диане, что у них с Томом уже какое-то время нет секса. Она отворачивается, закрывает глаза.

– Зачем ты такое сказал?

– Просто сказал. Испугался. И сказал. Если теперь я откажусь от своих слов, будет выглядеть, будто я обманул ее и в другом.

– Зачем ты спрятал в сарае футболку, Том? Почему она вся в крови? Я нашла ее и постирала, ты знаешь?

Он сглатывает.

– Я… увидел ее на пляже, всю разбитую, и упал на колени, и поднял ее, пытаясь привести в себя, но она была мертва. И я побежал домой, а когда я добрался… Я… Я не мог зайти внутрь, весь покрытый ее кровью. Я плохо соображал. Был в шоке.

– Так ты понял, кто это, когда ее увидел?

– Я… сначала не хотел допускать такой возможности.

– Где твоя красная куртка?

– Я снял ее, чтобы накрыть ее лицо.

Лили мягко ругается и трет лицо.

– И твой фонарик. Тебя видел Мэттью, ты в курсе? Как ты уходил с фонариком и в куртке, а вернулся без них.

– Я уронил его, когда упал по дороге домой. Он завалился куда-то в кусты, а на улице уже достаточно рассвело, и я побежал дальше.

– Значит, ты оставил куртку, потерял фонарик, отправился домой в окровавленной футболке, по дороге во двор пробежал мимо Вирджинии Уингейт, сидевшей в машине возле калитки, открыл сарай, зашел внутрь, спрятал окровавленную футболку в контейнер, побежал наверх без футболки и в грязных кроссовках и переоделся в чистую футболку и куртку, прежде чем говорить с копами, – подводит итог Лили, глядя Тому в глаза.

Молчание.

– Почему ты обманул их, сказав про телефон на кухне?

Он роняет лицо в ладони и трет щетину.

– У меня было похмелье… Туман в голове. Обнаружив ее в таком виде… Я растерялся. Был шокирован. Я испугался, ясно? Если учесть… если учесть, что случилось в домике у бассейна. Ответ вырвался сам собой, когда коп спросил, почему я позвонил в 911 из дома.

– Боже, Том. Ты понимаешь, как все это выглядит?

– А почему ты постирала мою футболку, Лили?

Она сердито на него смотрит.

– Почему? – не унимается он.

– Потому что ты пытался ее спрятать, вот почему. И я тоже испугалась. Я не знала, что делать. Снаружи был коп, и я боялась, что он войдет и найдет ее. Я видела, как ты заходил в сарай, и… Я просто испугалась, Том. Я… Я не знаю, что думать.

– Ты думаешь, это сделал я? Думаешь, я мог ее убить?

Молчание.

Он яростно ругается, запускает пальцы в волосы, а потом замирает, словно что-то приходит ему в голову. И тихо говорит:

– Скажи мне, ради жизни наших детей, Лили: ты уходила из дома, когда я заснул?

У нее начинает бешено колотиться сердце. Бросает в жар. Она смотрит на мужа.

– Уходила?

Она отводит взгляд.

– Лили?

Она глубоко вздыхает, потом снова смотрит Тому в глаза.

– Мы алиби друг для друга, помнишь. Мы были здесь вместе всю ночь.

В его лице что-то меняется. Он медленно кивает и сжимает челюсть. Лили знает, о чем думает муж, и ей становится дурно.

– Ты правда не думаешь, что я могла совершить подобное, Том? Пожалуйста, скажи «нет».

Его глаза наполняются эмоциями.

– Лили, я уже не знаю, что думать.

Недоверие и подозрения расцветают между ними как нечто большое, осязаемое, переменчивое и растущее, и Лили знает: их жизнь никогда не станет прежней. В тот самый день, когда Арвен Харпер приехала в город на синем «Фольксвагене», разрисованном белыми снежинками, со своим шестнадцатилетним сыном на переднем сиденье, все начало меняться. Это стало началом конца.

Очень тихо она говорит:

– Что бы каждый из нас ни думал, Том, или что бы каждый из нас ни сделал…

– Я ничего не сделал, – отвечает он.

– Не важно. Что бы сейчас ни случилось, мы должны защитить детей, – она удерживает его взгляд. – Ты понял? В этом-то мы согласны? Ты можешь пообещать, что мы сделаем всё ради защиты Фиби и Мэттью? Попытаемся сохранить семью?

– Лили, это может оказаться невозможным, – едва слышно отвечает он.

– Но мы должны, Том.

Том

Тогда

20 мая, пятница

За четыре недели до ее смерти.

В прегрешении часто есть решающий момент, и обычно он невелик, едва заметен. Иногда это зрительный контакт, удержанный на долю секунды дольше необходимого, иногда – ответ на игривое сообщение, а иногда – уход из паба куда-то еще, когда ты уже перебрал с выпивкой. И когда эта тонкая – почти невидимая – линия пересечена, ты словно самолет в момент взлета: нужно оторваться от земли. Или разбиться. В глубине души Том понимает, что приближается к этому моменту, когда Арвен отвечает «да» на предложение Мильтона переместиться в гавань, на яхту Саймона, и провести там ночь.

– А ты, Том? – спрашивает Саймон, когда они надевают куртки после затянувшегося до ночного пьянства «счастливого часа» в «Красном льве».

Он сомневается.

– Ой, Том, ну давай, – упрашивает Арвен, застегивая пальто. Сегодня она освобождается рано. Она приняла приглашение Саймона и широко улыбается, а в глазах сверкают веселье и предвкушение.

Он бросает взгляд на Саймона и думает о Лили, которая отправилась пить коктейли с Дианой в отель «Оушен Бэй». Возможно, Лили вернется поздно. А еще Том испытывает бешеный прилив ревности и соперничества, когда Саймон кладет большую руку на талию Арвен и они выходят из паба.

Он берет телефон и быстро набирает текст: «Сегодня буду поздно. Не жди».

Лили отвечает мгновенно.

«Только еду домой после вечера с Дианой. Ты собираешься на „счастливый час“ в яхт-клуб?»

Том отрывается от экрана и смотрит на дверь, через которую вышли Арвен с Саймоном. Он печатает: «Возможно. Не жди».

Телефон звякает.

«С кем?»

Он набирает: «Как всегда».

Убирает телефон в карман и спешит за друзьями, бредущими по дороге к гавани вместе с Арвен, чьи юбка и волосы развеваются на ветру.

На улице свежо. Среди звезд плывут облака, и над водой поднимается полная луна. Цветы мерцают под фонарями, покрывая тротуар и крыши машин.

Пока Том торопится вслед за компанией, у него начинает проясняться голова. Ему вспоминается позапрошлое воскресенье, когда он бегал и наткнулся на Арвен возле утесов – она тоже бегала. Они посмеялись над тем, как за пару дней до этого встретились в «Красном льве», где она успела проработать всего неделю. И какое-то время бежали рядом. Тяжело дыша, в идеальном унисоне. Было хорошо.

Даже слишком.

Поэтому в прошлое воскресенье он специально отправился бегать точно в то же время, надеясь опять с ней столкнуться. Так и вышло. Он встретил ее на видовой площадке на утесах Гарри – она делала растяжку. Они вместе пробежались вдоль дороги, ведущей на Мэнфред Хилл, и вместе осилили извилистую тропу на вершину Мэнфред, где они смеялись, пытались отдышаться и наслаждались видом.

В голове возникает образ Лили.

Том замирает. Он думает о детях. О семье. О том, что для него значит Лили. О глубине их связи. Делает глубокий вдох и подбегает к компании.

– Ребята, я, пожалуй, не пойду. Может, в другой раз.

Они пытаются переубедить его, но Том желает всем спокойной ночи и уходит. До дома недалеко, и он наслаждается прогулкой. Он гордится своим решением.

Секунду спустя его догоняют чьи-то шаги.

– Том! Подожди.

Он оборачивается.

– Арвен?

– Я решила, ты прав. Прогуляемся?

Он сомневается.

– Я… Я не знал, что ты живешь в этой стороне. Ты вроде говорила, что приезжаешь по воскресеньям на скалы на машине. Я… думал, ты живешь ближе к городу.

– Да. Моя остановка недалеко отсюда. В двух кварталах.

– Ты ездишь на работу не на машине?

– Микроавтобус на ремонте. Проблемы с коробкой передач, – она улыбается. Свет фонарей освещает ее шею. Мягкую, белую. Татуировка движется, словно чудовище живое. Порыв ветра треплет ее кудряшки. Том чувствует горячий толчок желания внизу живота.

– Я вызову тебе такси, – предлагает он.

– Господи, Том, похоже, ты готов на все, лишь бы не гулять со мной.

Между ними повисает молчание. Падает несколько цветков.

– Разумеется, нет, – выдавливает он.

– Кроме того, мне вообще-то нравится автобус. Особенно ночью – можно увидеть разных людей. Чем позднее, тем более настоящими они кажутся. Меня это вдохновляет. На мое искусство.

Том украдкой ее рассматривает. Глаза блестят в свете фонарей. Он чувствует еще один неудобный, но восхитительно безумный толчок желания. Прочищает горло и идет вперед. Она подстраивается под его шаг. На прошлой пробежке он уже рассказал ей, что живет в Оак-Энд, через парк Спирит Форест от утесов Гарри.

– Значит, тебе не хватает людей, представленных пятничными вечерами в «Красном льве»? – спрашивает он.

Она смеется. Звук бурлит – да, именно бурлит – у нее в груди. Заразительно. Том думает, что он пьян. С ней приятно идти рядом. Широкой, легкой походкой. Такой же, как и бег. Ее длинная юбка, звон браслетов. Эта гадалка, свободная духом художница-официантка. Она воплощает все, что утратила его жизнь. Она излучает энергию, непостоянство. Его жизнь – рутина. Он движется в привычной колее.

Мысли снова обращаются к сексу. Он усмиряет желание.

Но в Арвен Харпер есть нечто особенное. Она глубоко его зацепила. Он видел шрамы на внутренней стороне ее запястий. И подозревает, они – истинная причина браслетов. Арвен пытается спрятать шрамы. Или, наоборот, привлечь к ним внимание. Это интригует Тома как психолога, исследователя аномальных умов, поборника ментального здоровья. И вызывает в нем сочувствие.

Арвен, красивая сексуальная женщина, затронула и более примитивную сторону Тома – стареющего мужчины, чья жена отказывается от секса по пока непонятным Тому причинам.

– В детстве я везде ходила пешком, – говорит она. – Жила в маленьком городке в прериях, – пауза. – Безопасном городке. Когда-то безопасном.

– Где ты росла?

– В детстве – в пригороде Медисин-Хат.

Том напрягается.

– Хм… где?

Он старается говорить обыденно, но сам слышит в своем голосе предательские нотки.

Она поднимает взгляд.

– Ты знаешь это место?

Что-то подсказывает Тому: будь осторожен.

– Не особо.

– Маленький городок Глен Дэнниг.

Том холодеет. В голове мелькает воспоминание.

– Знаешь? – спрашивает она.

– Слышал.

Она умолкает, словно дожидается пояснений, откуда он мог слышать о крошечном городке в прериях.

Вместо этого он говорит:

– И далеко тебе ехать на автобусе до дома?

– Мы живем на главной трассе, ведущей в город, поэтому недалеко. Но не в доме. В маленькой квартирке со студентами в качестве шумных соседей.

– Мы?

– У меня сын.

Том удивляется.

– Я… не знал.

– А откуда? Я не говорила. Джо. Ему шестнадцать.

– А… ты – у него есть отец? В смысле, он…

– Я одна, – короткая пауза. – Я вдова, Том.

Он останавливается.

– Арвен, мне жаль. Когда…

– Чуть больше двух лет назад. Рак. Хотя мы разошлись еще до его болезни. Так что… – она смолкает. Прочищает горло. – Думаю, это стало решающим фактором нашего переезда на запад. Новое начало для меня и Джо.

Она снова начинает идти, и он спешит вдогонку – ее шаги стали шире и быстрее из-за нахлынувших эмоций.

– Возможно, идея была дрянная, – сухо говорит она. – Во всяком случае, для Джо. Он сейчас в таком возрасте, когда наступает сложный период трансформации, и особенно нужны друзья, которых он оставил позади, и чувство места – дома. Иногда мне кажется, он проклинает меня каждый день. Особенно теперь, когда нас выселяют.

– Выселяют – серьезно?

– Я не шучу.

Он понимает, что впервые видит эту сторону Арвен. Реальную сторону. Все остальное – фасад. Похоже, приходится тяжело работать, чтобы быть улыбчивой свободной душой. Это идет вразрез с воспитанием ребенка в стабильной домашней атмосфере.

– Я подыскиваю новое место. Вчера вроде присмотрела кое-что подходящее. Ужасное, но другого сейчас не найти. Подвальная квартира с окнами под потолком, как в тюремной камере. Там пахнет плесенью. И она еще меньше нынешней, – она выдавливает смешок. – Возможно, Джо проклянет меня еще сильнее. Но с арендой все непросто. Когда мы переехали, я стояла в очереди на квартиру на центральной улице Стори-Коув, буквально в двух шагах от «Красного льва», потому и устроилась туда на работу. И записала Джо в школу Стори-Коув, но аренда сорвалась.

Они доходят до угла, где придется разойтись. Луна светит сквозь деревья.

– Мне пора, – говорит Арвен. – Отсюда полквартала до остановки. Увидимся на следующей неделе?

– Непременно.

Она медлит, потом говорит:

– Спокойной ночи, Том.

Он желает спокойной ночи, но она уже уходит прочь.

– Арвен? – кричит он вслед.

Она останавливается.

– В конце нашей улицы есть жилье под аренду. Это…

– Ой, Том, нет – я точно не смогу себе позволить. Оак-Энд? Спасибо за заботу…

– Это садовый коттедж со студией.

Она склоняет голову набок. Лунный свет падает ей на щеку.

– Он только освободился, – продолжает Том. – На прошлой неделе у жильца, пожилого мужчины, случился инсульт, и он переехал в специальный пансионат. Я хорошо знаю владельца дома – они живут за границей и сдают коттедж за бесценок – минимальную стоимость, чтобы жилец приглядывал за собственностью, контролировал службу по уходу за садом и работу сигнализации в доме. Если… В общем, я буду рад внести за тебя плату, если это поможет. Вам с сыном.

Она хочет что-то сказать, но не может. Отводит взгляд. Ее глаза блестят от эмоций.

Не глядя на него, она мягко говорит:

– Это через дорогу от дома Саймона?

Тома пронзает удивление. Он в замешательстве.

– Хм, да. Ты… знаешь?

– Саймон говорил, там может скоро освободиться жилье. Но он, кажется, не знает хозяев.

Том смотрит на Арвен. В голове мелькают воспоминания: Саймон трогает руку Арвен. Саймон прощается после вечера в таверне, наклонившись к Арвен слишком близко и говоря что-то в ее ухо. Арвен кладет руку Саймону на плечо и смеется над его шуткой.

С ним просто играли?

Он предложил поселить через улицу любовницу Саймона – в удобном месте, чтобы его друг мог трахать их официантку буквально под носом у жены и детей?

Господи, хватит, Том.

Арвен подходит ближе и прикасается к его руке. У Тома внутри все замирает.

– Я никогда в жизни не возьму твоих денег, Том, но спасибо за щедрость. А если ты сможешь поговорить с владельцами… Нет слов, насколько это для меня важно. И для Джо. Особенно для Джо. Он будет близко к школе, а я смогу пешком добираться до таверны.

И для Саймона.

Привлекательность пятничных попоек преображается в нечто более гнусное. Он чувствует, как предвкушение удовольствия от общения с друзьями утекает сквозь пальцы. Разлом пронзает его дружбу с Саймоном и остальными до самого основания. Динамика изменилась. Между ними возникла женщина.

И он селит ее на своей улице.

– Я позвоню им завтра, – обещает он.

Она поднимается на цыпочки и быстро целует его в щеку. Он чувствует мягкое прикосновение ее губ.

– Спасибо, – шепчет она ему в ухо, слишком близко. У Тома по спине пробегают мурашки, на брюки давит эрекция, и внезапно он перестает себе нравиться.

Она делает шаг назад.

– Может, увидимся на утесах в воскресенье? Саймон говорит, он тоже ходит бегать.

– Хорошо. Конечно.

– Спокойной ночи, Том, – она поднимает руку и уходит в подсвеченную луной тьму.

Какое-то время Том стоит неподвижно. Шумит легкий ветер. Енот переходит дорогу, смотрит на него и прячется в кусты. Том думает о содеянном. И о том, что еще предстоит. Какую линию он сегодня пересек и как далеко зайдет?

Как далеко зашел Саймон?

И есть еще одна тревожная деталь, словно ноготь, скребущий по стеклянной периферии его сознания.

Городок под названием Глен Дэнниг.

Одержимость

Истинная История Преступления

22 апреля 1989 года, в субботу, на Глен Дэнниг, сонный городок в пригороде Медисин-Хат, опустилась теплая дымка. Вечерний воздух казался обитателям провинции непривычно теплым для ранней весны. Они не возражали. Тепло сулило жаркое, сухое лето. Скоро кактусы в засушливых прериях покроются цветами, и в воздухе повиснет аромат горячей полыни. После долгой, бесцветной зимы западных равнин нарастает чувство восторга – постепенно снимаются слои одежды, и мечты обращаются к новым садовым инструментам, мешкам земли для горшков, распродажам барбекю, садовой мебели и газонокосилок, и предвкушению туристических приключений в глубоких ущельях, таящих кости динозавров и змеиные ямы. Голова сержанта Марка Возняка была занята преимущественно постройкой новой теплицы, когда он патрулировал на своей машине проходящее сквозь городок шоссе. Он получил звонок в 8:58 вечера.

– Я сразу понял, дело серьезное – прежде мы с подобным не сталкивались. Ничего хорошего не ждал, – сказал позднее Возняк журналистам.

Полицейский диспетчер сообщил Возняку, что мужчина заглянул в освещенное подвальное окно соседей и увидел «тело в крови».

Возняк сразу ответил, что выезжает. Он включил сирены и поспешил на адрес, названный диспетчером.

Он первым оказался на месте преступления.

Сначала он увидел соседей, вышедших из домов на лужайки, некоторых еще в пижамах – они показывали ему путь.

Возняк остановил машину перед самым обыкновенным для Глен Дэннига одноэтажным домом. Внутри горел свет. Он пока не знал, с чем именно имеет дело – домашней ссорой, убийством, суицидом.

Он вышел из машины, обошел дом и заглянул в подвальное окно.

Ничто в предыдущей карьере Возняка не смогло подготовить его к увиденному в том окне.

Ожидающая его внутри ярко освещенного дома сцена навсегда оставила темный и печально известный след в анналах криминальной истории Канады. И глубокий шрам в душе Возняка.

Ру

Сейчас

Ру и Тоши наклоняются под веткой жасмина, следуя за Джо к его заросшему плющом коттеджу. За коттеджем возвышаются хвойные деревья парка Спирит Форест, мрачные и молчаливые. Отовсюду капает вода. Ру бросает взгляд на Тоши. Она видит, напарник тоже чувствует живое присутствие леса – словно он наблюдает, ждет, мягко покачивается от невидимого ветра.

Джо отпирает переднюю дверь и приглашает их войти.

– Здесь только одна спальня, моя, – объясняет Джо. – Мама проводит все время в студии, вон там.

Студия находится через лужайку от коттеджа, ближе к лесу. Плоское, прямоугольное здание с бетонными стенами, очень похожее на гараж.

– Как я сказал, мама спит в студии. Там есть кухонный фронт.

Джо по-прежнему говорит о матери в настоящем времени. И его можно понять. Он не видел ее разбитого тела, не принял того факта, что это его маму нашли мертвой на пляже.

В коттедже аккуратно. У входа – подставка для обуви и крючки для одежды. Овальный столик стоит рядом с кухней открытой планировки, со столешницей и двумя стульями. Гостиная размером с обувную коробку. Камин, судя по всему, недавно топили. Запах дыма еще витает в воздухе. Странно для лета, думает Ру. С другой стороны, коттедж стоит в тени леса, на него почти не попадает солнце, и сейчас холодно.

– Дверь в мою спальню там, в кухне, – говорит Джо. – А там маленькая ванная, – он показывает на дверь.

– Ты сказал, что пропали кроссовки твоей мамы – она оставила их возле этой двери? – спрашивает Ру.

– Да. И ее куртка обычно висит на этом крючке, рядом с фонариком и кепкой.

– Ты сказал, она обычно берет с собой мобильный? – спрашивает Тоши, пока Ру медленно рассматривает интерьер.

На стенах – фотографии Арвен Харпер. Она была красивой женщиной, по-цыгански красивой. В животе у Ру возникает комок. Похоже, ревность. И нечто большее – болезненные терзания, растущее чувство вины по непонятной ей самой причине. В погибшей определенно есть нечто знакомое. Но если она окажется той, кого преследовала Ру, граница уже пересечена, и с каждой секундой она вязнет все глубже. Она снова уверяет себя, что этого не может быть.

– Да, как я говорил, я пытался ей дозвониться, но безуспешно.

Возле тела не нашли телефона. Ру замечает на скамейке у входа холщовую сумку. Она чуть приоткрыта, и внутри виднеются полотенце и очки для плавания. На уголке полотенца – логотип спортзала. «Рекреационный центр Уиндзор Парк».

Она смотрит на него, и внутри все сжимается.

– Твоей мамы? – спрашивает она.

– Она любит плавать, – отвечает Джо. – Говорит, вода – символ бессознательного, и ей нужно погружаться, чтобы творить. У мамы есть подобные странности, в том числе – гадание на картах таро, – он переступает с ноги на ногу и вдруг трет глаза, и без того покрасневшие и опухшие. Парень измотан. Он выглядит так, будто вот-вот свалится в обморок.

– Значит, у твоей мамы есть членство в центре «Уиндзор Парк»? – осторожно спрашивает Ру.

Он кивает.

– А еще она ходит туда в спортзал. И любит бегать. Я… – внезапно он резко выдыхает, и его глаза наполняются слезами. – Простите.

– Джо, тебе нужно отдохнуть. Если ты дашь нам контакты врачей твоей мамы и мы сможем быстренько осмотреть ее студию, мы уйдем и вернемся уже позже, с научно подтвержденным опознанием. Тогда мы сможем поговорить еще и приведем сюда команду для тщательного исследования помещения, если ты не против.

Он кивает и идет к комоду. Открывает верхний ящик, роется и вытаскивает несколько листков бумаги.

– Вот, – он протягивает листы. – Эти медицинские счета она еще не оплатила. И, возможно, не планировала. Мы постоянно получаем повестки из-за неуплаты и тому подобного. Один из счетов – за услуги ее врача в Оаквилле, Онтарио, где мы жили. Еще один от стоматолога, и один от психотерапевта. Там есть все контакты.

Ру бросает взгляд на чек от терапевта.

– Твоя мама посещала сеансы психотерапии?

Он сглатывает и опускает взгляд.

– Эм… да, у нее… были некоторые сложности. До моего рождения она пыталась покончить с собой.

Ру и Тоши молчат.

Джо поднимает взгляд:

– Она никогда не делала ничего подобного после моего рождения. Она бы не стала. Я знаю только из-за шрамов на запястьях – я спросил, откуда они.

Тоши бросает взгляд на Ру. Ру не видела запястий погибшей на пляже – она не сдвигала рукавов куртки. Шрамы тоже помогут подтвердить личность.

– А здесь твоя мама ходила к психотерапевту, Джо?

Он качает головой.

– Говорила, она в порядке.

Ру протягивает Тоши медицинские счета.

– Где нам найти расческу и зубную щетку твоей мамы? В студии?

– Да. Сейчас отведу.

Джо идет на кухню, открывает маленький глиняный горшочек на подоконнике и достает ключ.

Они следуют за ним на улицу и пересекают лужайку к студии. Он впускает их, включает везде свет и отходит.

В отличие от коттеджа, здесь словно прошел ураган. Зайдя внутрь, Ру ударяется о велосипед, прислоненный к стене возле двери. Он падает на плиточный пол. У нее подпрыгивает сердце. Она нагибается, поднимает его и осторожно приставляет к стене. С двух сторон от руля висят сумки, на раме – светоотражатель в виде бабочки.

– Иногда она ездит на нем в спортзал, – говорит Джо.

Стены увешаны большими картинами на разных этапах создания. На мольберте возле дальнего окна стоит пустое полотно. Старый деревянный столик рядом с мольбертом завален красками, бутылками, банками и кистями.

Ру и Тоши переглядываются, пораженные мрачными картинами. Грубые мазки красной масляной краски, словно кровь, покрывают черные воронки с желтыми вкраплениями. На другой изображены полулюди-получудовища, как на ее татуировке. На третьей фигура без лица в мантии с капюшоном держит серп, стоя на груде человеческих черепов.

– Ого, – говорит Тоши.

– Мама зациклена на смерти, – тихо говорит Джо. – Она нарисовала их в Онтарио. Мы перевезли их в фургоне.

Ру подходит к картине. Под ней прикреплен к стене листок бумаги с написанным от руки текстом:

Лучше не противиться переменам, что приносит карта таро «Смерть». Сопротивление сделает трансформацию сложной. И болезненной. Вместо этого следует отпустить, принять необходимые перемены, увидеть в них новое начало. Карта «Смерть» означает, что пора провести под прошлым черту и двигаться вперед. Она говорит: отпусти то, что больше тебе не служит.

– Они… тревожные, – говорит Тоши.

– Мама всегда говорила, искусство должно рождаться в тревоге и тревожить тех, кто спокоен.

Ру думает о чеке от психотерапевта. Она подходит к другой картине. Женское лицо, разделенное на две части.

– Мама называет ее «Апата», – поясняет Джо. – В честь греческой богини. У нее на бедре татуировка с этой богиней.

– А какую роль Апата исполняла у греков? – спрашивает Тоши.

– Она – воплощение обмана, жульничества и коварства, – говорит Джо. – Богиня лжи. Апата – один из злых духов, выпущенных из шкатулки Пандоры, и, освободившись, она бродила по земле тысячу лет, сеяла разрушения и использовала свой дар для обмана людей. Мама говорит, чаще всего люди обманывают сами себя, и поэтому лицо на ее картине расколото.

Ру поднимает бровь. Она подходит к странному шкафу, прибитому к стене перед столом – по сути, гигантской пробковой доске за открытыми дверцами. Из доски торчат булавки и виднеются дырки от уже вытащенных. Под некоторыми булавками – крошечные клочки бумаги, словно все резко посрывали.

– Для чего это? – спрашивает она.

– Для ее проекта.

– Какого проекта?

– Она многое держала в тайне, в том числе и это. Какой-то дурацкий большой секрет, до того секретный, что она запирала эти двери, когда им не занималась. И настолько большой, что нам пришлось переехать сюда с другого конца страны ради ее работы над ним. Она уверяет, он станет нашим большим прорывом.

– И она скрывала это от тебя?

Он глубоко вздыхает.

– Не знаю, зачем она его прятала, – он смотрит на доску. – Иногда мне кажется, она прятала вещи от себя, чтобы не приходилось смотреть на них без крайней необходимости.

– Значит, она сюда что-то крепила? – спрашивает Тоши.

– Не знаю. Я видел его исключительно с запертыми дверцами. На столе перед доской стоял ноутбук, но он исчез. Я искал везде. Не могу найти ни его, ни телефон.

Ру и Тоши снова переглядываются. Ни телефона. Ни компьютера. Пропала вся ее электроника?

В дверь студии кто-то стучит. Все удивленно оборачиваются.

Дверь со скрипом открывается.

– Джо? – появляется женщина. Она видит полицейских и округляет глаза. – Джо? Все в порядке?

Но Джо внезапно белеет как полотно. Молчит. Смотрит на дверь. Словно он ожидал увидеть мать.

– Я Ханна, – смущенно представляется незнакомка. – Ханна Коди из дома напротив.

Арвен

Тогда

7 июня, вторник

Двенадцать дней до ее смерти.

Сегодня у Арвен выходной, и она сосредоточена на работе в студии.

Она сидит за столом напротив собственноручно сделанного «шкафа» из пробковой доски. Дверцы можно закрыть и запереть, чтобы спрятать доску от любопытных глаз. Сейчас дверцы открыты, демонстрируя нечто вроде доски для расследования преступлений – следователи до сих пор используют такие в телешоу про убийства. Фотографии четырех жертв прикреплены сверху.

Перед Арвен стоит ноутбук, на экране мигает курсор. Дверь в студию заперта, и она закрыла жалюзи. Свет приглушен, и соляная лампа дарит комнате мягкое оранжевое сияние. В блюдечке дымится самокрутка с марихуаной. Рядом стоит бокал пино гриджио с тающим льдом. Еще одна бутылка вина охлаждается в холодильнике. Из колонок звучит легкий джаз. Арвен в своей среде, и когда она погружается в такую мысленную утробу, внешний мир растворяется. Реальность становится безвременной.

Она берет самокрутку, затягивается. Глубоко вдыхает и на несколько мгновений задерживает дым в легких, разглядывая старые газетные вырезки и фотографии, приколотые к доске. Ее взгляд прослеживает нити, связующие жертв с разными местами, родственниками, офицерами полиции и линиями времени. Арвен медленно выдыхает, закрывает глаза и погружается в события тридцатитрехлетней давности. В теплый день в прериях. 22 апреля 1989 года.

Она представляет равнины прерий, глубокие извилистые ущелья, колючие кактусы опунции с желтыми цветами, высокие столбы из песчаника, вылепленные ветром в причудливые формы.

Она переносится в Глен Дэнниг, городок рядом с Медисин-Хат.

Арвен открывает глаза, кладет самокрутку на край блюдца и начинает печатать.

«Первое, что увидел Возняк, – тело женщины, лежащей на спине перед диваном, с задранной до талии синей ночной рубашкой. Нижняя половина тела была обнажена, ноги выгнуты под неестественным углом. Она была вся в крови. Каштановые волосы до плеч закрывали лицо.

Согласно официальным материалам полиции, Возняк поспешил обратно в машину и вызвал подкрепление. Он не знал, есть ли в доме кто-то еще, а если есть, человек мог быть вооружен или в опасности. Он принес из багажника тактический щит, взял пистолет и стал ждать подкрепления.

Вскоре зазвучали сирены. Приехали еще три офицера из департамента, со скрежетом остановившись возле его машины.

Через одиннадцать минут после сообщения диспетчера команда из четырех офицеров полиции вскрыла переднюю дверь скромного домика в Глен Дэнниге.

Они не догадывались, что войдут в криминальную историю как первые свидетели одного из самых шокирующих убийств в стране.»

Арвен тянется за самокруткой. Делает еще одну долгую затяжку. Рассматривает фотографию сержанта Марка Возняка на доске. Она была сделана газетным фотографом больше тридцати лет назад. Возняк был простым патрульным сержантом. Честный взгляд. Густая каштановая шевелюра, гладкая кожа. Свежий вид. Возняк все еще работает копом в Королевской канадской конной полиции. Теперь у него седые, редеющие волосы. Он стал инспектором и руководит операциями конной полиции в Медисин-Хат. У него по-прежнему сильное лицо. Хорошее лицо. Добрые глаза, но их уголки опустились, придавая ему усталый вид. В тот день этим добрым глазам пришлось увидеть ужасающие вещи. Она вздыхает и тушит самокрутку. Делает глоток вина и начинает писать.

«Возняк никогда не забудет леденящую душу сцену, представшую перед ним и его товарищами в доме.

«С тех пор я повидал немало страшных картин, мертвых тел», – сказал Возняк журналисту из «Медисин-Хат стандарт» на десятую годовщину убийств. – «Но очень мало – с детьми, и еще меньше – с детьми, оставленными в таком состоянии… Я не понимаю – как можно совершить подобный кошмар. Жестокость. Не могу понять, даже теперь, столько лет спустя».

Через двадцать лет после ответа на вызов в скромный домик в мирном Глен Дэнниге Возняк выступил на телевидении: «Это было отвратительно, гнусно – я бы больше никогда не хотел такое увидеть. Это по-прежнему самая худшая сцена в моей жизни». Он помолчал, а потом в его взгляде появилось нечто странное. Он посмотрел прямо в камеру. «Если зло существует – в тот день оно было там. В том доме».

Арвен делает еще глоток вина, вспоминая, с чем столкнулся тем апрельским вечером Возняк. И печатает:

«Сначала он заметил кровь – на лестнице, на стенах в гостиной, на кухне, на полу, на задней двери. Возняк уже знал, что ждет его в подвале. Он видел в окно. Потом офицеры услышали плач.»

Внезапно Арвен чувствует волнение. Она перематывает страницы документа. Хочет вернуться к началу и подробнее описать экспозицию, колорит места. Ненадолго задумавшись, она пишет:

«Медисин-Хат известен как «Газовый город». Если верить туристическим сайтам, город может похвастать большим количеством солнечных дней в году, чем любой другой город Канады – в среднем 330 дней – и если зима сковывает прерии льдом, то летом здесь жарко и сухо. Когда в 1904 году под городом обнаружили месторождение газа, оно оказалось огромным – около 400 квадратных километров. Оно обеспечило растущий город таким объемом энергии, что фонари горели ночью и днем: это выходило дешевле, чем нанимать работников для выключения газовых фонарей.

Еще газ обеспечивал работу гигантских печей в богатом глиной регионе. Жар в печах позволял делать водонепроницаемые красные кирпичи, а благодаря запасам кирпичей на Западе началось активное строительство домов. А еще в ульевых печах делали знаменитую керамику, которую развозили по всему миру. Но почти постоянные вспышки из газовых колодцев и окружающих кирпичных фабрик, где люди тяжко трудились в мучительном зное, окрашивали небо в оранжевый цвет. Когда в 1907 году город посетил Редьярд Киплинг, его взору открылась инфернальная картина, о чем любят писать на туристических сайтах.

«Похоже, у этой части страны, – гласит его знаменитое изречение, – вместо подвала настоящий ад, а единственный люк туда – Медисин-Хат».

И действительно, настоящая сцена из ада предстала перед…»

За спиной у Арвен хлопает дверь. Она оборачивается, задевая бокал вина. Он с грохотом разбивается об плиточный пол. Над головой загораются яркие лампы. Колотится сердце. Арвен моргает от неожиданного, слепящего света, застигнутая врасплох и физически вырванная из своего далекого мира убийств.

– Мам?

– Господи! Джо!

Она вскакивает, роняя стул, спешит к доске и захлопывает дверцы. В крови бурлит адреналин, когда она резко поворачивается к сыну.

– Какого дьявола, Джо. Убирайся отсюда! – она указывает на дверь. – Как ты смеешь вот так врываться? Черт подери… Неужели нельзя просто постучать?

Ее сын стоит огорошенный. Арвен бросает взгляд на собственное отражение в зеркале на стене. Видит растрепанные, непричесанные волосы, вспоминает, что на ней по-прежнему ночная рубашка, сине-белая, как у погибшей женщины из ее истории, и это приводит ее в ярость. Потому что сын застал ее в таком виде, и ей это отвратительно.

– Я велела тебе никогда сюда не ходить. Никогда. Ясно? Что непонятного? Здесь мое рабочее место. Мое личное пространство. Мы с тобой делим коттедж, но не это место, Джо. Уходи.

Но Джо упрямо стоит, глядя на захлопнутые дверцы шкафа и слегка приоткрыв рот.

Арвен с тревогой задается вопросом, многое ли он успел увидеть.

– Прости, – уже тише говорит она. – Господи, Джо. Ты меня правда напугал. Я… Я погрузилась в работу.

Сын переводит взгляд на ноутбук, потом на стопку блокнотов, испещренных записями интервью, взятых до приезда сюда. Он смотрит на папку с вырезками из старых газет, потом на старый магнитофон и кассеты.

– Я просто зашел спросить, не хочешь ли ты поужинать, – тихо говорит Джо. – Я подогреваю остатки пасты. Зашел узнать, может, ты хочешь. Я…

– Джо, у нас договоренность насчет завтрака. На завтраке мы всегда вместе. Но если я решаю поработать допоздна, то пропускаю ужин. У меня здесь есть еда в холодильнике. Есть микроволновка.

Ее сын прекрасно знает – иногда она рисует всю ночь в противошумных наушниках, погрузившись в собственную голову, в свою психику, в свое сердце.

Он смотрит на пустые бутылки из-под алкоголя на столешнице, на бокал с вином, на дымящуюся в блюдце самокрутку, и Арвен вдруг четко ощущает запахи марихуаны и ладана и запах собственного немытого тела.

– Да, мам. Вижу, у тебя тут… наркота.

Она поджимает губы. Ее сын ее осуждает. И она снова упала в глазах своего мальчика. Арвен страдает и одновременно хочет защититься. Иногда ей кажется, что ей самой было шестнадцать буквально вчера. Она помнит, как чувствовала себя одновременно совершенно взрослой и ребенком. Иногда она ощущает себя на шестнадцать лет – словно подросток, заключенный в более взрослой и решительной женщине с дурной головой и слабеющим телом, изношенным из-за оборотов в стиральной машинке времени. Она не имеет права быть матерью.

Она не способна нести ответственность даже за себя саму.

С чего она вообще решила, что справится – сможет вырастить мальчика и соответствовать стандартам собственного сына? Чем она заслужила такого цельного человека? По логике, с такой матерью Джо должен был стать куском дерьма и сидеть в тюрьме. Но иногда плохие родители получают хороших детей.

Иногда хорошие родители получают самых худших детей.

– Это твой проект? – спрашивает он, кивнув в сторону доски. – Для этого мы приехали на запад?

Арвен глубоко вздыхает.

– Да. Ты… много успел увидеть? Ты долго стоял у меня за спиной, прежде чем включить свет?

– Что это за проект, мама?

– Джо, я не могу рассказать. Пока. Он… Сначала мне нужно его закончить. Собрать всю информацию. Я должна быть уверена.

– В смысле, тебе нужны доказательства? Как в тех телевизионных проектах, где ты работала?

– Вроде того. Да. Но это важнее. Гораздо важнее. Мы достигнем больших успехов.

Он смотрит на ее ноутбук.

– Важнее, чем твои статьи?

– Это книга, Джо. Мне пообещали аванс. Очень хороший.

– В смысле, деньги?

Она кивает.

– Ты работаешь в таверне под прикрытием или что?

У нее ускоряется пульс.

– Это… – она собиралась сказать, это тупо, но не хочет называть собственного сына тупым. Он – один из умнейших людей среди всех, кого она знает. Умнее ее, это точно. – Я работаю официанткой ради заработка.

– Так насколько велик аванс?

– Джо, пожалуйста, не сейчас.

– Я не понимаю, почему не сейчас – почему это должно быть секретом? Почему от меня? Я умею хранить секреты, мама. Ты должна сказать мне правду. Ты вырвала меня из жизни и заставила проехать через полстраны, в очередную новую школу. Ты заставила меня расстаться с друзьями и не можешь внятно объяснить зачем?

Она глубоко вздыхает и смотрит сыну в глаза. Такие же, как у отца. Она лишила Джо и этого – связи с отцовской стороной семьи. Связи с его японским культурным наследием. Она знает, ее сын остро нуждается в чувстве принадлежности, в возможности пустить корни. Но возможность давно упущена. Она даже не рассказала отцу Джо о беременности. Арвен просто исчезла из его жизни. Как сбегала от столь многих пугающих вещей. Истинная близость, пробуждающаяся любовь к отцу Джо стали такими всепоглощающими, что она сбежала. Она не знает почему. И пыталась понять большую часть жизни.

– Это связано с преступлением, Джо, – тихо говорит она. – С настоящим преступлением. Ужасным преступлением. Совершенном много лет назад.

Он стоит, замерев. Он ждет. В глазах горит надежда. Арвен становится больно. Она ближе к истине, чем когда-либо.

– Я получила инсайдерскую информацию, – рассказывает она. – Примерно восемнадцать месяцев назад. Больше никто не знает.

– Какую-то зацепку?

Она кивает.

– Она привела к другим, и наконец я докопалась до главного. Я пишу историю того преступления.

– Это убийство?

– Больше одного убийства.

Он медленно переводит взгляд на ноутбук.

– Эти убийства – их совершили здесь? В Стори-Коув? Участники истории все еще здесь живут?

– Большего я пока рассказать не могу. По моему… контракту требуется эксклюзивный материал, и все ужасно конфиденциально. Если допустить утечку, я могу потерять преимущество, аванс и всю сделку.

– Ты врешь. Нет никакого контракта.

– Будет, Джо. Скоро. Когда я напишу достаточно и материал одобрят.

– И сколько потребуется времени? Сколько чертового времени на этот раз?

На мгновение она теряется, не желая снова обманывать сына.

Выругавшись, он направляется к двери.

– Джо…

Он оборачивается. Все еще надеясь на правду.

Вместо этого Арвен говорит:

– Дверь в студию была заперта. И ты даже не постучался. Ты открыл ее ключом. Почему?

Он смотрит на нее с осуждением. И Арвен снова задается вопросом, многое ли он успел разглядеть на доске.

Она протягивает руку.

– Дай мне ключ, Джо. Мне нужны все ключи от моей студии.

Он швыряет ключ на стол. Он с грохотом пролетает по поверхности и падает на пол, рядом с осколками стекла и разлитым вином. Он уходит.

Выругавшись, Арвен спешит к двери, немного покачиваясь из-за вина и каннабиса – но она не может писать эту историю, не притупляя края. Хватается за дверной косяк, чтобы удержать равновесие. Она зовет сына, идущего через лужайку к коттеджу.

– Джо! – зовет она.

Он оборачивается и кричит в ответ:

– Я пришел пригласить тебя на ужин, потому что привел подругу из школы, мама. Я подумал, возможно, ты захочешь с ней познакомиться.

– С ней?

Он продолжает идти к двери коттеджа.

Она бежит за ним босиком по влажной траве.

– Джо!

Он идет дальше.

– Джо! Кто она?

Он останавливается у входа в коттедж.

– Ее зовут Фиби. Фиби Брэдли. Она живет на нашей улице и тоже мечтает стать художницей, и я подумал, ей было бы здорово познакомиться с моей мамой. Но знаешь? Это была тупая идея. Мне за тебя стыдно.

– Джо!

Он заходит внутрь и хлопает дверью.

– Нет, – шепчет она. – Ох, Джо, нет. Только не Брэдли.

Ру

Сейчас

– Насколько хорошо вы знаете Джо и его мать, миссис Коди? – спрашивает Ру у соседки, стоя на обочине дороги рядом с машиной, пока Тоши убирает в пакет расческу и зубную щетку, попутно наблюдая за Джо, собирающим все необходимое.

– Я познакомилась с ними около трех недель назад, когда они сюда переехали. Саймон – мой муж – уже знал Арвен, она работает в таверне. Это Саймон отвез сегодня утром Джо в участок, чтобы тот сообщил о пропаже матери. Это… она? На пляже?

– Официального подтверждения пока не было, но мы полагаем, это мама Джо.

Она кивает.

– Понимаю. Мы присмотрим за Джо, пока… Сколько понадобится. Насколько я знаю, больше у него никого нет. Он дружит с Фиби Брэдли, но…

Она смолкает, глядя на лес.

– Но что?

Дует ветер, и Ханна Коди смахивает с лица прядь светлых волос.

– Лили была очень недовольна, что Фиби встречается с мальчиком старше нее. Но Джо хороший парень. Дружит с нашими детьми. Наш сын – ровесник Мэттью Брэдли, а дочь, Фиона – лучшая подруга Фиби. Я понимаю тревогу Лили, но… Не знаю. Мне кажется, она отреагировала слишком остро. Ее как-то особенно беспокоит разница в возрасте, и она так и не объяснила причину, хотя я спрашивала. Подозреваю, дело в ее собственном прошлом… Поверить не могу, что именно Том нашел Арвен.

– Когда вы видели Арвен Харпер в последний раз, миссис Коди?

– Вчера, у нас на барбекю. Я не видела, когда именно она ушла. Началась гроза, и большинство гостей разошлись рано. Она осталась.

– Нам понадобится список всех ваших гостей.

– Это необходимо? Я бы не хотела…

– Необходимо. Еще, насколько мы знаем, в домике для бассейна возникла какая-то ссора между Арвен Харпер и Лили Брэдли?

Ханна моргает. Смотрит на дорогу.

– Я… Меня там не было. Я ничего не видела и не слышала. Саймон видел. Он пошел в домик, увидев, что туда отправился Том. Он говорит… Похоже, они ссорились из-за детей. Больше я ничего не знаю. Сразу после этого Лили и Том уехали. Лили была в ярости. Арвен осталась чуть дольше и выпила еще. Мне она показалась… беспечной.

Ру смотрит на Ханну. Она чувствует: в этом тупике происходит гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

– А ваш муж, Саймон, просто высадил утром Джо у полицейского участка? Не стал заходить, чтобы помочь Джо составить заявление?

Ханна сглатывает.

– Я повезла детей в школу, а у Саймона была лекция. Когда Джо вышел и рассказал, что не может найти маму, Саймон предложил подвезти его до участка по дороге в университет. Он спросил Джо, нужна ли помощь, но Джо сказал, что справится сам. Мы знали: полиция о нем позаботится.

– Кто-нибудь еще из гостей присутствовал при ссоре в домике? – спрашивает Ру.

– Не думаю. Некоторые гости слышали крики. Ругательства. Звон стекла.

– А где в это время были Джо и Фиби и остальные дети?

– Ну, когда начался дождь, гром и молнии, все пошли в дом или в укрытие, и большинство детей отправились в подвал, у нас там большая комната отдыха. А потом все разошлись по домам. Знаете, это совсем не похоже на Лили – выходить из себя. Она всегда… такая собранная. Ответственная. Она психотерапевт. Привыкла, что пациенты каждый день, долгими часами вываливают в ее кабинете свое дерьмо. Она умеет с таким справляться, но, думаю, здесь просто было… личное.

– А Том Брэдли? По вашим ощущениям, насколько хорошо он знал Арвен Харпер?

Ее глаза чуть сужаются. Она снова отводит взгляд, словно размышляя, что рассказать.

– Том… Не знаю. Как и Саймон, он общался с Арвен в таверне. Саймон, Том и другие парни из Корделя собираются в «Красном льве» каждую пятницу, на так называемый «счастливый час», который нередко растягивается до поздней ночи. Арвен была их постоянной официанткой, – она бросает взгляд на коттедж. – Том поселил ее сюда.

– Что вы имеете в виду?

– Она искала жилье со студией. Это место освободилось, и Том знаком с владельцами. Он позвонил им и порекомендовал Арвен.

Ру медленно кивает и прячет руки в карманы пальто – снова налетает ветер и собираются облака. Кажется, будто на дворе осень, а не лето. Типично для местного климата.

– А где ваш муж сейчас? – спрашивает Ру.

– На работе. Как я сказала, ведет занятия. В этом году он преподает на летней программе.

Тоши и Джо выходят из коттеджа. Джо несет сумку с одеждой и рюкзак. Ру говорит:

– Мне нужен список всех, кто приходил вчера на барбекю, с контактными телефонами. И, возможно, позднее вам нужно будет прийти в участок и дать официальные показания.

Ханна Коди бледнеет.

– Вы… думаете, это не было случайностью?

– На данный момент мы рассматриваем смерть как подозрительную.

Подходят Джо и Тоши.

– Спасибо за уделенное время, миссис Коди. И за ваше предложение позаботиться о Джо. Сейчас мы оцепим коттедж и студию, а чуть позже вернемся за списком гостей, вы сможете его подготовить?

Когда приближается Джо, Ханна понижает голос до шепота:

– Смерть его матери связана с убийствами бегуний?

– Почему вы спрашиваете?

У нее горят глаза.

– Просто… Джо сказал, его мама ушла бегать. Одна. Ночью, в лесу. А теперь она мертва. А вы – ведущий следователь остальных дел, связанных с Убийцей Бегуний.

– Как я сказала, мы ведем расследование, – отвечает Ру. Она снова переводит взгляд на дом Коди, потом на чердачное окно. Саймон Коди – следующий в очереди на допрос.

Ру

Сейчас

– Не ожидала, что в это время года в университете столько студентов, – говорит Ру.

– У нас есть летние курсы, – профессор Саймон Коди устало смотрит на нее из-за стола. Они в его кабинете, в Корделе. За окном виднеется вечнозеленая изгородь, и Ру видит студентов, гуляющих под каштанами.

У Коди – мальчишеское лицо и копна густых каштановых волос, чуть тронутых нитями седины. Довольно высокий, с телосложением бегуна. Ру предполагает, что ему около шестидесяти, как и его другу, профессору Тому Брэдли. Коди излучает контролируемую энергию, высокомерие, которое Ру часто встречает у пожилых мужчин, сидящих в академических башнях и разглагольствующих о мире и общественных системах, хотя сами они живут и работают весьма далеко от реальности.

Книжные полки за его спиной заставлены работами Сартра, Платона, Декарта, Рассела, Юма, Канта, Ницше, Маркса, Локка, Фуко и Макиавелли, кроме того, там стоит бронзовый бюст, подписанный как «Гиппократ», а на стене висит классическое полотно с Сизифом, заталкивающим камень на гору.

Другая стена покрыта потрясающими фотографиями птиц – от уток и лебедей до орлов и стервятников, сидящих на трупе зебры.

– Это ваши снимки? – спрашивает она, кивнув на фотографии.

– Да. Я увлекаюсь бердингом.

– И, я вижу, вы с Томом оба бегуны, – она улыбается и кивает в сторону другого фото: Саймона Коди и Тома Брэдли в одежде для бега. Оба держат медали. – Похоже, это Бостонский марафон?

– Детектив, через несколько минут у меня занятие. Чем могу помочь?

Она достает блокнот и ручку, открывает планшет. Он пристально смотрит на блокнот. Его черты ожесточаются.

– Спасибо, что привезли сегодня утром в участок Джо Харпера.

– Это меньшее, что я мог сделать. Звонила Ханна, сказала, что, скорее всего, на пляже Гротто нашли его мать.

Она смотрит ему в глаза. Он не моргает.

– Вы хорошо знали мать Джо?

– Так это правда она?

– Мы предполагаем, что да.

Он облизывает губы и кивает.

– Она жила напротив нас и была нашей постоянной официанткой в «Красном льве». Страшная новость. Очень сочувствую Джо.

Ру ждет, но больше он ничего не говорит. Его молчание весьма красноречиво. Но пока она не понимает, что оно значит.

– Значит, вы решили не сопровождать Джо в участок для подачи заявления о пропаже его матери?

Он прищуривается.

– Я знал, у вас он будет в хороших руках. Слушайте, меня ждут студенты. Мне нужно…

– Мне нужны ответы на вопросы, сэр. Но мы всегда можем поговорить в участке – возможно, вы предпочтете приехать туда и дать показания на камеру?

Он медленно, глубоко вздыхает.

– Если можно, побыстрее.

– Когда вы видели Арвен Харпер в последний раз?

– В нашем доме, прошлым вечером.

– Во сколько она ушла?

– Не знаю. Кажется, она ушла домой около… восьми вечера.

– Вы видели, как она уходила?

– Да, видел. Она ушла одна из последних и очень много выпила. Как и все мы.

– Насколько я знаю, вы стали свидетелем ссоры в домике для бассейна?

– Кто вам сказал?

Она молчит.

Он трет подбородок.

– Я был на кухне. Из-за грозы все поспешили в дом. Том смотрел на молнии из кухонного окна. И увидел, как Лили, его жена, идет в домик для бассейна с Арвен. Ему показалось, они ссорятся. Он забеспокоился и решил пойти проверить. Но вернулся не сразу, и я отправился следом, проверить, что происходит. И услышал, как они втроем друг на друга кричали.

– О чем?

– Слов я не расслышал. Только крики. И звон бьющегося стекла. Я зашел внутрь. Они все… были весьма рассержены. Том взял Лили за руку и сказал, им пора домой. И он, и Лили дрожали. Он не рассказал мне, что случилось. Он хотел сразу отвести Лили домой и сказал, что вернется за детьми позже – они все были внизу, в комнате для развлечений. Я налил Арвен еще выпивки в домике для бассейна – она сказала, ей нужно успокоиться. Но она была весьма… оживленной. С блестящими глазами. Возбужденная. Я решил, она под чем-то.

– Под чем-то?

– Под наркотиками. Она употребляла. Я спросил, из-за чего они поссорились, а она просто рассмеялась. И все.

– А вы как думаете, в чем могла быть причина?

Он смотрит на Ру. Она почти видит, как крутятся шестеренки в его голове, пока он размышляет, что сказать.

Он тихо говорит:

– Это не мое дело, но Ханна сказала, что Лили подозревала Тома в измене.

– С Арвен Харпер?

– По словам Ханны, так думала Лили.

Ру наклоняет голову набок.

– Том Брэдли – ваш хороший друг?

– Да.

Она поджимает губы.

– Что думаете? У вашего друга был роман с Арвен Харпер, вашей официанткой из «Красного льва»?

– Спросите у него сами.

Она медленно кивает.

– И это Том Брэдли помог Арвен Харпер поселиться напротив вашего дома?

– Слушайте, если у вас нет ко мне конкретных вопросов, – он отодвигает стул и поднимается на ноги, – мне пора на занятие.

Он собирает бумаги и начинает складывать их в портфель.

– Она вам нравилась?

– Что?

– Вам нравилась Арвен Харпер?

Он замирает.

– Она – да, нравилась всем нам. Она была веселой. Легкой в общении. Вдохнула в нас, стариков, новую жизнь. Новости меня очень огорчили, – он берет портфель. Потом, словно решив добавить эмоций, говорит: – Сегодняшние новости стали настоящим шоком. Я… Вы еще не знаете, что случилось? Ханна сказала, все могло произойти не случайно.

– Это мы и пытаемся выяснить.

– Ну, если больше вопросов у вас нет, – Коди выходит из-за стола и направляется к двери кабинета, – мне пора идти к студентам.

Он ждет, положив ладонь на ручку двери.

Ру убирает блокнот и ручку обратно в сумку, встает на ноги и расправляет блейзер. Она смотрит в окно, на молодых студенток, идущих по дорожке, пока ветер заигрывает с их волосами и юбками. Коди не выглядит ужасно потрясенным смертью своей соседки и общительной официантки, которая их всех осчастливила. Ру выходит из кабинета, и Коди закрывает дверь. Потом запирает на ключ.

– Хорошего дня, детектив, – желает он.

Она кивает и идет по коридору к выходу из здания.

Он кричит ей вслед:

– Те леса – знаете, в них полно бездомных.

Она останавливается, поворачивается.

Он подходит к ней.

– Но, думаю, вы и сами прекрасно осведомлены, – говорит он, понизив голос, пока мимо проходят две студентки. – Об этом много говорили в новостях. Один из членов городского совета, планирующий баллотироваться в мэры, в рамках своей компании обещает очистить тот лес от бродяг. Это Вирджиния Уингейт. Вам следует с ней поговорить. Или с самими бродягами. Может, кто-то из них что-нибудь видел или сделал. Моя дочь сказала, что они с Фиби Брэдли недавно видели одного. Он перед ними оголялся.

Ру смотрит ему в глаза.

– Вы об этом сообщили?

– В полицию – нет. Но я поговорил с Вирджинией.

– Когда это произошло?

– В прошлую среду.

– А почему вы не написали заявление на человека, оголявшегося перед вашей дочерью?

Он колеблется, потом резко напрягается.

– Мне не интересно играть в «ударь крота», детектив. Это – последствия большой, систематической проблемы. Леса необходимо очистить.

Ру

Сейчас

Ру и Тоши возвращаются на Оак-Энд, паркуются возле дома Коди и ждут, когда Ханна Коди вернется с детьми из школы. Джо Харпер – в доме. Когда они постучали в дверь, он сказал им, где Ханна.

На подъездную дорожку поворачивает серебряный «Мерседес». Внутри четверо детей.

– Бинго, – говорит Тоши, нащупывая ручку двери. – Она привезла с собой из школы детей Брэдли.

– Наверное, чтобы избежать журналистов, поджидающих возле их дома, – Ру выходит из машины. – Бедным детям всегда достается сильнее всего, когда их родители напортачат.

Ру и Тоши подходят к «Мерседесу», когда с водительского места вылезает Ханна.

Тоши бормочет:

– Выглядит раздраженной.

– Что такое, детективы? – спрашивает Ханна, когда они подходят ближе.

Маленький мальчик с тяжелым рюкзаком вылезает с заднего сиденья седана. За ним следует девочка с темно-розовыми волосами.

Ру узнает дочь Брэдли, которую она видела у них в доме рано утром. Фиби.

Округлив глаза, маленький мальчик говорит Ру:

– Вы расследуете убийства!

– Никто не сказал, что это убийство, Мэттью, – поправляет Фиби. Она явно плакала – опухшие глаза, подтеки туши на напудренном лице. Одета во все черное, ноги покрашены черным лаком. На футболке нарисован человеческий череп. На шее висит цепочка с серебряным анкхом.

Ру приходит на ум слово гот.

– Но она расследует убийства, – упорствует Мэттью. – Это она рассказывала по телевизору об Убийце Бегуний. И в школе все сказали, она детектив по убийствам.

Из «Мерседеса» выходит еще одна девочка и мальчик. Дети Коди.

– Мелкий придурок, – шипит Фиби. – Ты подумал о Джо? Речь о его маме, кретин.

Ее глаза наполняются слезами. Перекинув через плечо рюкзак, она направляется к входной двери дома Коди. Джо стоит у окна, наблюдает за ними и ждет Фиби.

Ру мягко улыбается Мэттью.

– Типичная старшая сестра.

Он корчит рожицу, но в глазах по-прежнему виден восторг, когда он переводит взгляд с Тоши на Ру и обратно.

– Мой папа нашел тело. Я видел вас сегодня утром, из своей комнаты. Она у меня на чердаке, как у мистера Коди, – Мэттью показывает на слуховое окно верхнего этажа дома Коди, где Ру раньше видела силуэт. – Кабинет мистера Коди занимает весь чердак, как сторожевая башня с обзором на 360 градусов. Он, как и я, может наблюдать за происходящим со всех сторон. Он учит меня делать хорошие снимки предметов наблюдения.

Ханна говорит:

– Мэттью, Фиона, Джейкоб, идите домой. Я сама поговорю с детективами.

– А ты что-нибудь видел из своей «сторожевой башни» сегодня утром, Мэттью? – спрашивает Ру, пытаясь воспользоваться шансом.

– О да! И фотографировал! Однажды я стану полицейским фотографом или фотожурналистом. Я видел, как папа уходил на пробежку, очень рано утром. В грозу. Было еще темно, он взял фонарик. А когда он вернулся без куртки и без фонарика, то пошел прямо в сарай, где…

– Мэттью! – Ханна хватает ребенка за руку и оттаскивает от Ру. – Твоя мама велела вам ни с кем не разговаривать. Только в присутствии адвоката. Иди домой.

– Почему?

– Потому, – отрезает Ханна. – Просто иди домой. Пожалуйста, – на ее лице отчаяние. – Фиона, отведи Мэттью и Джейкоба домой.

– У нас есть вопрос к вашей дочери, – говорит Ру. – Вы не против, миссис Коди?

Ханна смотрит на нее с беспокойством.

– Что за вопрос?

– Ваш муж сказал, что Фиби и Фиона наткнулись в лесу на незнакомца, – говорит Ру.

Во взгляде Ханны появляется паника.

– Фиона? – говорит Тоши. – Можешь рассказать, что случилось?

Фиона бросает взгляд на мать.

Ханна говорит:

– Джейкоб, Мэттью, домой. Быстро.

Мальчики неохотно шагают прочь, и Фиона ждет, пока они уйдут.

– Ничего особенного, – тихо говорит девочка. – В прошлую среду мы с Фиби пошли в лес, и возле поляны был какой-то человек, вот и все, – она опускает взгляд, покраснев. – Он… наблюдал за нами через кусты.

Ханна ахает.

– Что? Фи, ты мне не говорила!

Лицо Фионы становится пунцовым.

– Я знала, ты отреагируешь слишком бурно, как сейчас. И Фиби просила не говорить.

– Это важно, Фи. Тот человек мог быть опасен, – Ханна взволнованно смотрит на Ру, потом на Тоши. – Клянусь, если бы я узнала, мы бы приехали и подали заявление.

– Ваш муж был в курсе произошедшего, – говорит Ру, пристально наблюдая за Ханной.

– Я… Я рассказала папе, – подтверждает Фи.

Похоже, Ханна в шоке. На какое-то время ее покидает дар речи.

– Вы… думаете, этот человек… думаете, он как-то связан с… утренним происшествием?

Тоши достает блокнот.

– Можешь его описать, Фиона?

Она теребит лямку рюкзака, висящего на плече.

– Мы его толком не видели. Он был в черном худи и черных штанах. Когда мы на него закричали, он убежал в кусты.

– А что вы с Фиби делали на поляне, Фиона? – спрашивает Тоши.

Она сглатывает.

– Ничего. Просто стояли.

– Фиона, – мягко говорит Ру. – Ничего страшного, если вы делали то, что может не понравиться родителям. Потому что это гораздо важнее, и я уверена, они не рассердятся, правда, миссис Коди?

– Конечно. Конечно, – быстро соглашается Ханна. – Говори, Фиона.

– У Фиби была пачка сигарет. И клубничная водка. Мы пошли… ну, знаете, на поляну, куда дети ходят курить и все такое.

– Господи, Фи, – шепчет Ханна. – Почему ты мне не рассказала?

– Из-за водки и сигарет.

– Но ты рассказала папе.

Она сглатывает.

– Он обещал об этом позаботиться и рассказать Вирджинии Уингейт из городского совета, которая собирается очистить леса, и велел мне больше туда не ходить. Он говорит, лес стал плохим местом.

Ру и Тоши обмениваются взглядами.

Ру спрашивает:

– Как думаешь, сколько лет этому человеку?

– Не знаю. Не старый. Он двигался быстро. Легко.

– Цвет кожи и волос?

– Кажется, он белый. Волос я не видела.

– А другие дети его видели?

Она качает головой.

Ру и Тоши благодарят Фиону, и Ханна отдает им составленный список посетивших барбекю гостей. Когда Ру и Тоши возвращаются в машину, Ханна уходит в дом с Фионой. Детективы видят, что Фиби и Джо наблюдают за ними из окна гостиной.

– Здесь со всеми что-то не так, – тихо замечает Тоши.

– И не говори. Нужно найти способ увидеть фотографии Мэттью.

– Без ордера не получится, – говорит Тоши.

Когда Ру заводит машину, у нее звонит телефон. Это Фарид. Она включает звонок на громкую связь.

– Привет, док, – здоровается она. – Время назначено?

– Завтра в восемь утра, – отвечает Фарид. – Мне удалось пораньше впихнуть вашу бегунью в свое расписание.

– Спасибо. Я твоя должница.

– Обещания, обещания.

Ру отключается и заводит машину. Тоши вглядывается через лобовое стекло в конец тупика, на начало тропы, исчезающей среди высоких, густых деревьев.

– Я знаю, где находится та поляна, куда ходят дети, – говорит Ру. – Отправим туда отряд завтра утром, перед рассветом – нужно прочесать северную часть тропы и допросить всех, кто там спит.

Одержимость

Истинная История Преступления

Тремя дополнительными офицерами, ответившими на просьбу сержанта Возняка о подкреплении, были констебли Гарри Вулкот, Леон Конти и Дэл Маник. Конти обладал навыками экстренного реагирования, и он организовал небольшую группу в боевой порядок. Единым отрядом они поднялись по лестнице и выбили запертую переднюю дверь.

Офицеры зашли внутрь, подняв оружие, их сердца бешено колотились.

Кровь покрывала стены, а в подвале слышался плач.

Конти жестом попросил Вулкота и Маника остаться на первом этаже. Они с Возняком осторожно спустились в подвал.

Они зашли в комнату для отдыха.

Спинкой к лестнице стоял диван. За ним, возле ступеней, лежал мужчина около ста восьмидесяти сантиметров ростом. Рядом с ним, на ковре – окровавленная отвертка. Темные волосы, бледная кожа. Лысеющая голова. Густые усы. Крепкий мужчина в одних трусах-боксерах. Его торс покрывали раны. Правая глазница стала зияющим отверстием, наполненным кровью. Его руки были подняты, а кулаки сжаты, словно он собирался драться. Но он уже окоченел.

Плач послышался снова. Офицеры обернулись. Маленький терьер скулил и дрожал рядом с мертвой женщиной, которую Возняк увидел через окно, когда только приехал на вызов. Собака гавкнула и снова заскулила.

Возняк попытался сглотнуть. Эмоции жгли глаза.

Тело женщины – обнаженной ниже талии – тоже было покрыто ранами.

В этот момент Возняк понял, что ковер у него под ногами пропитался кровью. Он хлюпал от его движений. Окно подвала было открыто.

На стене в раме висела большая семейная фотография. Погибший мужчина. Погибшая женщина. И двое детей – девочка лет двенадцати и мальчик помладше, лет восьми-девяти. Ровесники детей Возняка. Он подумал о крови на лестнице.

– Дети, – прошептал он. – Черт подери, где дети?

Ру

Сейчас

Ру нажимает клавишу на ноутбуке, и полученная от Джо фотография Арвен Харпер появляется у нее за спиной, на экране конференц-зала.

Собравшаяся за столом группа умолкает.

Как ведущий следователь, Ру руководит командой из шести человек – три капрала и три констебля, все обученные детективы. Один из них, констебль Генри Хейг – доверенное лицо, которому поручено сопоставление документации по делу и условий для получения ордеров. Тоши называет Генри «бумажным тираном», потому что он постоянно возвращает офицерам документы для более последовательных формулировок.

Начальник Ру, сержант Люк Холдер, тоже присутствует на брифинге. В ее распоряжении – отдел судебно-медицинской экспертизы и криминалистические лаборатории, а еще она может использовать на заданиях офицеров полиции Стори-Коув.

– Мы предварительно определили личность, – она указывает на изображение. – Арвен Харпер, женщина, сорок один год. Мать-одиночка. Живет в Стори-Коув на Оак-Энд. Харпер, художница, работала в домашней студии и подрабатывала официанткой в таверне «Красный лев». Ее сын, Джо Харпер, шестнадцать лет, сообщил о ее исчезновении. Судимостей в системе не обнаружено. Предыдущее место работы – журналистское расследование по контракту – преимущественно для Си-би-си.

Ру рассказывает команде, что произошло с тех пор, как в службу 911 поступил звонок от доктора Тома Брэдли.

Холдер складывает руки на груди и откидывается на спинку стула.

– Мы оставим это дело себе? Есть причины думать, что оно связано с убийствами на Гус-Трэйл и Эльк-Лейк? Или передадим его другой команде?

Ру напрягается. Она хочет оставить дело, и не важно, связано оно с Убийцей Бегуний или нет. По причинам, которые она не готова сформулировать даже себе. Ей нужно контролировать данное расследование.

– Интуиция подсказывает мне его оставить, – говорит она. – Перерыв между смертью Арвен Харпер и последним нападением Убийцы Бегуний как раз соответствует передышкам нашего неизвестного субъекта, после которых у него вновь пробуждается жажда насиловать и убивать. Погодные условия тоже соответствуют – сильный дождь, низкие облака. Место подходящее – густой, уединенный лес. И жертва тоже – белая бегунья, одна, схожей внешности и возраста. Тупая травма головы…

– Могла возникнуть из-за падения, – вставляет Тоши.

– Вскрытие расскажет нам больше, но да.

– И никаких явных признаков изнасилования? – уточняет Люк.

– Нападение могли прервать, – возражает Ру. – Она могла оттолкнуть его, сбежать в густые кусты и спрятаться. Похоже, она боролась с ним на краю скалы. Она могла упасть со скалы прежде, чем убийца успел провернуть привычную схему. И еще вот, – она снова нажимает кнопку.

На мониторе появляется фотография погибшей, чья голова накрыта красной курткой. Она подчеркивает:

– Закрытое лицо и жестокая травма головы – постоянная деталь нападений Убийцы Бегуний, и ключевая, поскольку закрытые лица остаются скрытой уликой в остальных трех убийствах. Об этой детали не сообщалось никому за пределами этого кабинета, – помолчав, она добавляет: – Как и тот факт, что убийца забирал трофеи. Пряди волос и украшения жертв.

Люк спрашивает:

– А Брэдли подтверждает, что закрыл ее лицо?

– Да, – говорит Ру. – Как выяснилось, Брэдли еще и бегает марафоны. В офисе его друга, Саймона Коди, есть фотография – они вдвоем получают медали на Бостонском марафоне. Тропы на Эльк-Лейк и Гус-Трэйл должны быть ему знакомы. Это популярные маршруты на длинные дистанции.

Тоши говорит:

– Ну, это еще предстоит узнать, насколько часто Брэдли посещал те тропы?

– Я отправила образцы его ДНК в частную лабораторию, где результаты получат быстрее, – говорит Ру. – Еще я отправила им образцы спермы из дела Убийцы Бегуний, и, если ДНК совпадут, мы его поймали. Разумеется, частная лаборатория не сможет провести проверку по федеральной базе данных, у них нет полицейского доступа. Но мы получим быстрые результаты, сразу поймем, он это или нет, и сможем двигаться дальше.

Чувствуется всеобщее волнение. Иногда достаточно лишь удачного случая, даже если он происходит спустя годы. Убийца совершает ошибку, делает глупость – например, нападает слишком близко к дому. Или жертва обороняется, и все идет не по плану. Том Брэдли мог поскользнуться.

– А что насчет Саймона Коди? – спрашивает Люк.

– Продолжаем наблюдать за ним, – говорит Ру. – Арвен Харпер дружила с обоими мужчинами. Как и со всеми остальными в таверне «Красный лев». Последний раз ее видели на барбекю у Коди, где у нее, как сообщается, произошла ссора с Томом и Лили Брэдли в домике у бассейна. Единственным свидетелем их конфликта – или его части – по-видимому, был Саймон Коди. Джо Харпер сказал, что последний раз видел свою мать на том барбекю. Однако Брэдли нанял адвоката и больше не сотрудничает. Как и его жена. Мы получили список гостей, присутствовавших на барбекю, и начали опрос в поисках дополнительных свидетелей. Может, кто-нибудь – собачник, другой бегун – видел, как Арвен чуть позже направлялась на пробежку. Или как выходил Брэдли. У нас уже есть свидетельские показания члена городского совета Стори-Коув Вирджинии Уингейт. Она ждала в машине свою дочь, которая была на сеансе у Лили Брэдли. Уингейт увидела, как в калитку со стороны переулка зашел Брэдли в белой футболке с темными пятнами, возможно, крови. По ее утверждению, у футболки на спине был большой круглый логотип – черный. Она не помнит, чтобы у Брэдли в руке был фонарик. У него на голове ничего не было. Волосы промокли. Но когда Брэдли встретил меня возле дома после звонка в 911, на нем были синяя футболка и оранжевая куртка – мы забрали их в качестве улик.

– Значит, он переоделся, – констатирует констебль Джорджия Бакманн, которая все скрупулезно записывает. В команде она – одна из новичков.

Ру кивает.

– Верно. Если мы сможем получить ордер на обыск, мне нужна та белая футболка, – она берет бутылку с водой, делает большой глоток. Закручивая крышку, Ру продолжает: – И мне нужны фотографии Мэттью Брэдли, который сделал снимки отца, когда тот вернулся с прогулки.

В разговор вступает Тоши.

– Мы планируем прочесать лес к северу от тропы – по сообщениям, там обосновались бродяги. Возможно, кто-нибудь что-то видел. А еще мы ищем потерянный фонарик Брэдли.

– Бродяга или какой-нибудь любопытный могли оставить третий вид следов, ведущих к скале.

Ру говорит:

– На данный момент больше всех нас интересует Том Брэдли, но, как я сказала, он под защитой и не отвечает на вопросы, – помолчав, она добавляет: – Он нанял Клайстер.

Один из детективов тихо присвистывает.

– Да ты шутишь.

– Если он обратился к Клайстер, – говорит Бакманн, – готов поспорить, он виновен как дьявол. Невиновные не нанимают таких адвокатов.

Кто-то смеется.

– Итак, вскрытие завтра, в восемь утра, – сообщает Ру. – Мы с Тоши будем наблюдать. Когда личность покойной будет официально подтверждена, Тоши с командой обыщут жилище Харпер, в первую очередь ради электроники – на ее теле не нашли телефона, а сын сказал, она всегда берет на пробежки мобильный. Я нанесу визит в ее место работы, таверну «Красный лев».

Ру раздает задания остальной команде – в том числе полную проверку биографий Тома Брэдли и Саймона Коди и созвон с гостями, посетившими барбекю.

– Виктимология поможет определить, было ли нападение на Арвен Харпер случайным или она стала умышленной целью. Так что давайте выясним, кем была Арвен Харпер. Зачем она приехала в город, кем были ее друзья. И чем она занималась в последние минуты, часы, дни, недели перед смертью.

Ру умолкает и смотрит всем по очереди в глаза.

– Ладно, давайте все поспим и завтра примемся за дело.

Волновой эффект

Сейчас

Смерть Арвен – словно булыжник, брошенный в тихие воды Стори-Коув, и волны расходятся гигантскими, концентрическими, многочисленными кругами, попадая в каждый дом, каждую жизнь района, затрагивая абсолютно все.

Эта мысль приходит в голову Лили, когда она сидит рядом с Томом на диване в гостиной и смотрит новости. Репортер на экране стоит с микрофоном возле центрального полицейского участка.

Потом появляется видео, где Диана, Лили и Том приезжают к Брэдли домой. Лили с растущим ужасом видит свой красивый баклажановый дом с зелеными карнизами. Камера ненадолго останавливается на ее табличке.

Оак Три Терапи, Л. Брэдли, к. н.

В горле поднимается желчь. Она бросает взгляд на Тома. И нечто, увиденное в его лице, наполняет ее ужасом.

Том отводит глаза и переключает канал.

– Следователи по убийствам почти ничего не рассказывают о теле бегуньи, найденном…

Он снова переключает канал.

Экран заполняет запись, как машина Дианы подъезжает к их дому. Слышен голос репортера:

– Миссис Клайстер? Миссис Клайстер, вы защищаете профессора Брэдли? Его обвинили…

У Тома звонит телефон. Лили подпрыгивает.

Он выключает звук на телевизоре, достает из кармана телефон, бросает взгляд на экран, мягко ругается и отвечает на звонок.

Он слушает, и Лили напрягается, наблюдая за изменениями на лице мужа.

Том говорит в трубку:

– Но я ничего не сделал. Я просто ее нашел…

Он слушает, кивает. Вешает трубку. Отрешенно смотрит в пустоту.

– Том? – говорит Лили.

Он прочищает горло.

– Это декан. Руководство провело экстренное совещание и приняло решение, что мне следует немедленно уйти в отпуск, прямо сейчас, пока все не разрешится. Она говорит, возможно, все нормализуется к осени.

– Возможно?

Том молчит.

– Они не могут так поступить. Верно? Как же презумпция невиновности?

– Она сказала, будет проще, если я дам понять, что временный уход – мой личный выбор. Они продолжат платить мне зарплату. По их мнению, это лучший вариант для репутации школы, – Том смолкает. У него в глазах стоят слезы. – Завтра кто-нибудь соберет и привезет сюда мои вещи.

Лили смотрит на мужа. Волны только начались. Как скоро начнут звонить ее пациенты?

Почти в ту же секунду в ее кабинете раздается телефонный звонок.

– Том, – очень тихо говорит она, – думаю, нужно отправить детей к твоим родителям. Пока все это не пройдет.

Они смотрят друг другу в глаза.

Оба понимают: «это» не пройдет никогда. Не теперь.

* * *

Мэттью тихо сидит в темноте на верхней ступени лестницы, прислушиваясь к телевизору и разговорам родителей внизу. Почти весь свет в доме выключен, потому что снаружи собрались журналисты. Родители пытаются сделать вид, будто вся семья отправилась спать или вроде того. Весь день Мэттью волновался. Но теперь он просто устал. И испуган. Они даже нормально не поужинали. Просто разогрели пиццу. И родители не разговаривают при нем и Фиби, и Фиби тоже с ним не разговаривает.

Он заглядывал в ее комнату. Она проплакала почти весь день с тех пор, как они вернулись от Коди. А теперь сидит в своем айфоне. Когда он постучал, она велела ему проваливать.

Слезы жгут Мэттью глаза.

Он не знает, почему полицейские забрали сегодня утром его папу в участок. Или почему люди по телевизору ведут себя так, будто его папа мог сделать что-то плохое маме Джо.

Он не знает, почему папа был в крови, когда вернулся с пробежки, или почему он оставил окровавленную футболку в сарае. Или почему по телевизору говорят о других убийствах бегуний.

Недавно Мэттью ходил в сарай искать папину футболку, но ничего там не нашел.

И теперь он ужасно боится, что мама с папой узнают, как он рассказал детективу о сделанных фотографиях.

Мэттью начинает плакать.

* * *

На той же улице, в доме Коди, Джо смотрит те же самые новости вместе с Саймоном. Ханна возится на кухне. Дети Коди наверху, делают домашнее задание.

– А что полиция говорит о возможной связи с Убийцей Бегуний? – спрашивает у журналиста ведущий.

– На данный момент, по сути, ничего, – отвечает тот. – Но гибель женщины явно считают подозрительной, и этот случай расследует тот же детектив.

Саймон смотрит молча. От него волнами исходит раздражение. Ханна пытается быть милой, и она очень добра, но Джо чувствует пустоту. Оцепенение. Словно его ноги, руки, пальцы и стопы принадлежат кому-то еще. У него не получается даже думать.

Единственное, что хоть как-то поддерживает Джо – возможность написать Фиби. Но даже это электронное общение становится все напряженнее. Фиби все сильнее беспокоится за отца и его защищает. Джо чувствует – его стены тоже растут. Они говорят только о его матери.

Приходит очередное сообщение от Фиби: у Джо вибрирует телефон и загорается экран. Он читает сообщение.

«Знаю, я говорила, что папа сводит меня с ума и иногда мне хочется его убить, но он бы никогда не причинил никому вреда. Жизнью клянусь. Я не знаю, как по телевизору и в „Твиттере“ могут такое говорить».

Джо не может – просто не может больше ей отвечать. Он встает и направляется к лестнице.

– Джо, – Ханна спешит за ним. Она кладет руку ему на предплечье. – Мне очень жаль. Нам не следовало включать новости. Пойдем, поедим десерт. Я сделала…

– Я не голоден. Спасибо.

Он идет наверх, в комнату, приготовленную для него Ханной. Садится на кровать и смотрит в окно. Уже стемнело. Звезды усыпали небо высоко над верхушками деревьев, маячащих за их коттеджем. Эмоции наполняют глаза, и тяжело дышать.

Он думает о своем будущем. Женщина-детектив позвонила и сказала, что вскрытие назначено на завтра, на восемь утра.

Он ложится на спину и вспоминает прочитанное на мамином ноутбуке:

«Сержант Возняк и констебль Конти посмотрели на семейное фото, потом друг на друга. Оба боялись самого худшего. С собакой можно разобраться потом, но дети могут быть наверху. Мертвые. Или живые и в опасности.

Они быстро вернулись на первый этаж. Констебли Вулкот и Маник ждали их, бледные, держа оружие наготове. Конти жестом попросил их оставаться на месте. Возняк и Конти отправились вверх по лестнице с пистолетами в руках.

Ковер на втором этаже тоже пропитался кровью. Кровавые следы вели в покрытую белой плиткой ванную.

Офицеры заглянули туда. На полу в луже окровавленной воды лежал кухонный нож.

Напротив ванной была комната девочки. В нежно-розовых тонах, с плюшевыми медведями и украшенной оборками подушкой на кровати. Очевидных признаков насилия не наблюдалось. Но Возняку показалось: что-то не так. Он что-то почувствовал. Но Конти жестом позвал его в следующую комнату.

Офицеры осторожно двинулись вперед, в комнату мальчика, обклеенную плакатами из „Звездных войн“. То, что Возняк увидел на детской кровати, осталось с ним навсегда. Все вокруг было залито кровью. Маленький мальчик в одних трусах лежал на спине. Невидящий взгляд был направлен на потолок, обклеенный галактикой звезд. Ему перерезали горло и нанесли несколько колотых ран. Рядом с кроватью лежал игрушечный световой меч.

Первой мыслью Возняка была: „Господи, он пытался отбиться от зла своим маленьким мечом“. Вторая: „Пожалуйста, пусть он будет жив“. Но он видел – это не так. Мальчик погиб из-за жестокого нападения. Кровь разбрызгалась по стенам, потолку, кровати, ковру, окну, повсюду. Маленького мальчика убили на кровати. В его собственной комнате. В его собственном доме. Когда рядом были мама и папа и должны были его защитить. В хорошем, спокойном районе среднего класса. В месте, которое должно было быть безопасным. Возняк резко повернулся, услышав какой-то звук. Сердце заколотилось еще сильнее. Он посмотрел в угол комнаты. В клетке копошился хомяк.

Мужчины вышли из спальни. Конти двигался перед Возняком.

Они зашли в главную спальню. У Возняка перехватило дыхание. На двуспальной кровати неподвижно лежал еще один мальчик. На нем были пижамные штаны. Его лицо закрывала подушка.

Возняк убрал подушку. Ребенку тоже было семь или восемь лет. Но у этого мальчика были более светлые каштановые волосы. Веснушки. Он приоткрыл рот, демонстрируя недостающие передние зубы. У него тоже было перерезано горло, а его маленькую грудь проткнули минимум четыре раза.

На стене над кроватью висела в рамке еще одна фотография семьи. Те же погибшие мама и папа, мальчик из детской. И красивая юная девочка со светло-каштановыми волосами. Так похожая на его собственную дочь.

– Кто этот мальчик? – прошептал Возняк, глядя на снимок. Он вспомнил следы на кухне, ведущие к задней двери. – И где девочка?

Конти отвечает: – Ее забрали».

* * *

В более многонациональном и простом районе на юго-западе от Стори-Коув Ру наливает себе водку с тоником. Она несет ее к дивану на подносе, вместе с тарелкой с подогретыми остатками еды.

Уже почти полночь. Она устала и взволнована одновременно. Первые часы после убийства критически важны. Она поест, поспит несколько часов и снова вернется к делу.

Ее муж, Сет, уже лег спать, когда она вернулась домой, а сын, Эбрагим, сидит в своей комнате за компьютером. Эб первый год учится в колледже, и похоже, у него всегда большая нагрузка.

Она делает глоток водки, берет пульт и включает телевизор. Находит выпуск новостей, которые обычно записывает, и нажимает кнопку запуска. На стене рядом с ней фотографии мамы и папы – ее приемных белых родителей – с Эбом. Снимок был сделан в прошлом году, прямо перед тем, как Ру взяла Эба в свою вторую поездку в Южную Африку в поисках биологических родственников. Они поехали в Мапуту в Мозамбике и нашли там племянника ее биологического отца. Но больше ничего про папу Ру им выяснить не удалось. Встретившись с родственниками своей умершей мамы в Кейптауне, Ру узнала, что та погибла от ножевого ранения в городке под названием Хайелитша. В ее честь не сделали никакого мемориала, поэтому Ру и Эб сделали доску и повесили ее в мемориальном саду возле моря. После этого Ру повезла Эба в Ботсвану на сафари, в качестве особой награды для них двоих. Это была столь необходимая передышка, прекрасное время, проведенное с Эбом наедине.

Поездка дала Эбу некоторое представление о его биологических корнях. Поиск биологических родителей всегда оставался ее смутным желанием, пока она росла и чувствовала себя всюду чужой, но только после рождения Эбрагима это стремление стало горячим и ярым. Оно обрушилось, когда она взяла на руки своего новорожденного ребенка и впервые увидела похожего на себя члена семьи. Это заставило задуматься, что где-то есть и другие кровные родственники. Любопытство усилилось.

Потом Эб начал расспрашивать о корнях отца, и теперь они мечтают поехать в Данию, где родилась мама Сета.

Мысли Ру обращаются к Джо Харперу. Джо, который совершенно не похож на мать. Который не знает собственного отца. У нее болит за мальчика сердце. Она его понимает.

Включив новости, Ру видит изображение полицейского участка.

– Тело бегуньи было обнаружено сегодня утром доктором Томом Брэдли, сотрудником факультета психологии Кордельского университета. Доктор Брэдли специализируется на патопсихологии…

В гостиную заходит Эб.

– Привет, я слышал, как ты вошла, – говорит он, направляясь на кухню, к холодильнику. Сын Ру – бездонная утроба. Он достает кувшин с молоком, яблоко и остатки пирога.

– Крупный улов, да? – он приносит заначку в гостиную и плюхается в кресло рядом с ней. Откусывает кусок пирога. – Думаешь, работа Убийцы Бегунов? – спрашивает он, набив рот.

Ру переводит взгляд на запястье сына. Ее грудь сжимается.

– Мы не торопимся с выводами, – говорит она. – Как в школе?

Он пожимает плечами, откусывает новый кусок.

– На завтра нужно сделать доклад.

Она медлит, потом спрашивает:

– Во сколько сегодня вернулся папа?

Эб перестает жевать.

– А что?

– Просто… интересно.

Он слегка прищуривается.

– Мам, я не знаю. Я был в своей комнате, – он смотрит на нее странным взглядом. – Мама, если дело в…

– Нет.

На самом деле да. Именно. Это поглощает Ру, сжигает ее изнутри, как тлеющая смола, и ядовитый дым медленно проползает сквозь ее тело. Скоро он поглотит ее разум, и она больше не сможет контролировать кипящий гнев.

Эб опускает взгляд. Он смотрит на еду и говорит:

– Иногда хорошие люди просто не подходят друг другу, понимаешь?

– Эб, все нормально.

– Нет, не нормально. Я знаю. Я… Ничего страшного, если ты уйдешь.

Ру смотрит сыну в глаза. Голоса в новостном выпуске размываются. Шум в голове становится все громче. И при этом ее сердце тает. Она так сильно его любит. Он – ее мир.

– Он хороший отец для меня, но плохой партнер для тебя.

Эмоции вот-вот одолеют Ру. Если на свете и есть человек, способный заставить ее плакать, то это ее мальчик. Ру и Сет сохранили отношения ради него. Но как бы Эб ни любил отца, Ру больше не верит в жизнеспособность этого брака. Сет снова ее предал, несмотря на обещания, что все позади и больше ничего подобного не повторится. И на этот раз его раскусил Эб и рассказал Ру.

– Давай не будем сейчас это обсуждать, ладно? – говорит она. – День выдался тяжелый.

Эб собирает еду и молоко, встает с кресла и медлит, прежде чем уйти.

– Мам…

– Что?

– Я сделаю ради тебя что угодно, мам, ты ведь знаешь? – помолчав, добавляет: – Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Он пристально смотрит ей в глаза. И Ру не может спросить о браслете из маленьких оранжевых и зеленых бусин, пропавшем с его запястья. Просто не может.

Не сейчас. Пока рано. Она уверена: все разрешится, и ей вообще не придется об этом спрашивать.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

В зале для вскрытий холодно. По потолку тянутся голые трубы, и холодильники с мертвецами гудят, поддерживая низкие температуры для предотвращения роста бактерий и разложения. Ру посетила уже немало вскрытий. Ей знаком особый запах, висящий в воздухе каждого морга, – смесь бальзамирующих растворов, дубильных веществ и самой смерти. Но от этого не легче. Она жует жвачку с корицей, наблюдая за патологоанатомом Фаридом Гамалом и его помощником. Тоши стоит с ней рядом. Они оба в защитных костюмах поверх одежды. Фарид комментирует свои наблюдения в микрофон над головой.

Погибшая лежит без одежды на стальном столе. Голова – на специальной подставке, чтобы было видно шею. Стол слегка наклонен, чтобы стекали жидкости. Внизу висят весы с крючком, дожидаясь органов. Рядом с Фаридом – столик поменьше, с необходимыми ему инструментами – ножницами, пилой для костей, большими ножами. Это не тонкие приборы для спасающих жизни операций. Этими предметами разрезают на части тела, вскрывают грудные клетки, распиливают кости.

Фарид с ассистентом уже взвесили и измерили погибшую. Потом произвели внешний осмотр, тщательно собирая нитки, соринки, волоски и кусочки растительности. Потом они сняли украшения и осторожно ее раздели, все записывая. Любой снятый с тела предмет – от крошечной ниточки до одежды – был пронумерован и упакован в качестве улики.

Ру смотрит на татуировку на выгнутой шее покойной. Еще одна находится на бедре – она похожа на изображение богини Апаты в студии Арвен Харпер. Чернила ярко видны на бледной, полупрозрачной коже.

Ру заставляет себя смотреть на погибшую объективно. Нужно рассуждать разумно, иначе она с собой не справится. По опыту она знает – если поддаться эмоциям, она не сможет сосредоточиться на маленьких уликах. Ру открывает новую упаковку жвачки и кладет в рот. Тоши бросает на нее взгляд. Это лишь его второе вскрытие. Но он прекрасно справляется. В отличие от нее.

– Она пахнет, словно сильно напилась незадолго до смерти, – говорит Тоши.

Ру бормочет:

– Вполне соответствует показаниям, что она много выпила на барбекю у Коди.

– Мы умираем, как живем, – говорит Фарид и тянется за рулеткой. Ментальные и физические травмы, прошлое, привычки, страсти, желания, фетиши, зависимости – все начертано на теле, – он смотрит на них из-за пластикового защитного экрана для лица, который покроется кровью и измельченными костями, когда он достанет пилу. – Наши тела хранят всю информацию, даже если мы ее забываем. Здесь, на моем столе, прятать нечего. Смерть уравнивает все, в том числе и в плане алкоголя. Дешевая водка или «Дом Периньон», все этанол. Все ядовито, и тело перерабатывает его в тошнотворно-сладкий запах, у бедных и у богатых.

Он наклоняется вперед, чтобы измерить и изучить татуировку на шее. И описывает ее для записи.

– Похоже на химеру, – говорит он в микрофон.

– А что это? – спрашивает Тоши.

Фарид ненадолго поднимает взгляд.

– Из греческой мифологии. Огнедышащее чудовище. Видишь? Передняя часть тела – лев, средняя – козел, а в середине – дракон. Хвост обычно изображают, как здесь, с головой змеи на конце. В наши дни химеру иногда используют в качестве символа фантастических идей или вымыслов.

– Ее сын сказал, что на бедре изображена греческая богиня, – говорит Тоши.

– Апата, – уточняет Ру. – Богиня обмана.

Фарид переворачивает левое запястье покойной.

– Глубокие раны на внутренней стороне обоих запястий, – говорит он. – Продольные порезы.

– Это она сама? – спрашивает Ру.

– Похоже на старую попытку самоубийства, – говорит Фарид, переключив внимание на сломанные ногти. Он начинает вычищать из-под них грязь.

– В Онтарио она ходила к психотерапевту, – говорит Тоши.

Грязь из-под ногтей отправляется в пакетики для улик с надписями ПРАВАЯ и ЛЕВАЯ. Фарид берет щипцы. Он начинает доставать порванную нитку с маленькими оранжевыми и зелеными бусинами, зажатую между пальцев.

Ру сглатывает. И неотрывно смотрит на нитку.

Фарид одну за другой бросает бусины в металлическую миску. Они падают со звоном. Звук кажется Ру неестественно громким.

– Оранжевые и зеленые бусины. Похоже, пластиковые. Круглой формы. Диаметр два миллиметра, – он осторожно достает из пальцев новую бусину, побольше. – Коричневый металл. Шестиугольная форма. Десять на пять миллиметров. Плоская поверхность, – он слегка хмурится и наклоняется ближе. – На ней напечатан какой-то знак… Похоже на стилизованную голову носорога.

Шум в голове Ру становится громче. Ее бросает в жар.

Тоши наклоняется ближе, чтобы лучше увидеть.

– Да, голова носорога. Во всяком случае, очень похоже. На скале тоже нашли бусины. Думаю, она сорвала их с противника во время борьбы. Прежде чем упасть.

Горло Ру сжимается, ей становится тесно в этом помещении. Она думает о Эбе. И не может дышать. Ей становится плохо.

Фарид бросает металлическую бусину в стальную миску. Она падает с громким стуком.

Он берет лампу Вуда – размером с большой фонарь, – и его ассистент выключает свет.

Фарид освещает лампой тело в поисках спермы, которая светится под ультрафиолетовыми лучами. Кровь и слюна не светятся. Некоторые ворсинки – да. И хотя внешних признаков сексуального насилия нет, он тщательно все осматривает.

Странное пятно сиреневого света виднеется на внутренней стороне правого бедра.

Тоши бросает взгляд на Ру.

– Нужно сделать анализ ДНК, – говорит он.

Но когда Фарид собирается брать гинекологические мазки, Ру становится совсем дурно.

– Я… Простите… Мне нужно на воздух.

Она спешит к выходу.

– Ты в порядке? – за ней спешит Тоши.

Она поднимает руку.

– Просто нехорошо. Нужно подышать воздухом.

Она выскакивает из металлических дверей, в груди набухает чувство стыда, а к горлу подступает тошнота. Она бежит по блестящему полу коридора под лучами резкого флюоресцентного света, направляясь к пожарному выходу. Вырывается на лестницу и спешит вверх по бетонным ступеням. Толкает дверь и вдыхает влажный, прохладный уличный воздух.

Черт.

Ру проводит руками по волосам и осознает: ее трясет. Снова выругавшись, она замечает, что неподалеку курит сигарету мужчина в медицинской форме.

Ру не курила уже несколько месяцев. А мужчина смотрит таким взглядом, будто видит ее насквозь.

– Плохое начало дня? – спрашивает он.

– Вроде того. Могу я… могу я попросить сигарету?

Он протягивает ей пачку. Она берет дрожащей рукой сигарету, подносит к губам, и он щелкает зажигалкой. Она наклоняется вперед и делает вдох.

Слегка закашлявшись, благодарит.

Мужчина уходит, и Ру остается одна под бетонным козырьком. Она не может поверить, что действительно стрельнула сигарету. Память наполняется воспоминаниями.

Жарко. Сухо. Так жарко, что весь африканский пейзаж раскален добела.

Она стоит возле маленького сувенирного магазинчика в Ботсване и курит под спасительной тенью акации, пока Эб покупает безделушки домой, в Канаду.

Ее сын выходит с двумя маленькими пластиковыми пакетами. В каждом из них – африканский браслет с бронзовой бусиной, на которой напечатан логотип Фонда спасения носорогов.

Эб застенчиво улыбается. «Один для меня, второй для папы». Он показывает их Ру. Она знает – он купил браслеты, потому что видел несколько таких же на запястье у их гида, вместе с кожаным ремнем, стянутым более крупными бусинами. Спортивный следопыт, который нашел для них львов и научил идти по следам диких африканских собак, вызвал у Эба безмерное восхищение.

Она снова затягивается и погружается еще глубже в воспоминание.

– Думаешь, папа станет его носить?

– Это не важно, – он широко улыбается, демонстрируя ярко-белые зубы. – Я могу носить оба. И это доброе дело. Фонд получает средства за каждый проданный браслет. На борьбу с браконьерством.

Она затягивается еще раз и начинает кашлять. В глазах встают слезы.

Ру напоминает себе, что ее основная работа, как полицейской – защищать людей. И никто не окажется в опасности из-за ее молчания о бусинах Эба. И о том, что погибшая могла быть любовницей ее мужа. Еще она думает, что практически каждый, кто едет на сафари в Южную Африку, привозит оттуда похожие браслеты. Спасение носорогов – тоже актуальная проблема. Такие браслеты можно купить по интернету в любой стране мира.

Но, потушив сигарету, Ру осознает: она не просто размышляет, она ступила на скользкий путь отрицания. Она говорит себе, что, если это станет проблемой, она сообщит руководителю, и тот примет решение, оставлять ли ей это дело. Кроме того, куда более вероятно, что погибшая просто оказалась в неудачное время в неудачном месте и стала жертвой беспринципного хищника, возможно, даже Убийцы Бегуний. А может быть, ее гибель связана с Томом Брэдли или Саймоном Коди.

Или обоими.

Обычно самый очевидный ответ – правильный.

Она так тяжело трудилась, чтобы получить должность в отделе преднамеренных убийств. До нее дошли слухи и толки, что она получила работу только благодаря квотам для меньшинств, и она намерена доказать обратное. Ру не позволит неудачам в семейной и личной жизни встать на ее путь. Она будет защищать свою приватность, свои ценности и своего сына, как львица, и не позволит Сету с его блудливым членом разрушить ее карьеру. Или жизнь ее сына.

Но когда Ру возвращается в больницу и спускается в морг, она вспоминает день, когда следила за мужем.

Ру

Тогда

8 июня, среда

За одиннадцать дней до ее смерти.

Ру припарковалась возле рекреационного центра «Уиндзор Парк». Она сидит в машине уже больше часа и наблюдает за входом. Она выбрала место в дальней части парковки, чтобы спрятать белый «Субару» в тени деревьев. Наблюдая за входом в центр, она слушает урок португальского для начинающих. Ру пытается проводить время с пользой и учит язык, на котором говорил ее биологический отец – или говорит до сих пор. Это может пригодиться, когда они с Эбом снова отправятся в Мозамбик.

Она повторяет за учителем: «Eu não sou daqui.»

Я не местная.

Ру хорошо умеет наблюдать. Она знает, как незаметно преследовать людей и за ними подсматривать. Но она никогда не думала, что навык пригодится ей в выходной день для наблюдений за собственным мужем.

Она смотрит на часы.

«Onde é o aeroporto?» – говорит инструктор.

Где аэропорт?

«Onde é o aeroporto?» – повторяет Ру, пытаясь скопировать акцент.

Каждый раз, когда кто-нибудь выходит из стеклянных дверей центра, она напрягается. Двери открываются снова, и выходят две девушки в дизайнерских легинсах, с ковриками для йоги и стаканчиками кофе из бара. Потом выходит мама с двумя непослушными детьми. У детей мокрые волосы, и один бьет другого по голове нудлом для плавания.

Ру снова смотрит на часы. Что-то сегодня долго. И вдруг он появляется в дверях. Ее муж. У Ру екает сердце. Сильный во всех смыслах. Большой. Ярко выраженные нордические гены. Песочные волосы.

Он один. Двери снова открываются у него за спиной, и выходит женщина.

Ру сжимает руль. Не убирая рук, слегка откидывается на сиденье. Сет знает ее машину, но это один из многих белых хетчбэков на забитой парковке. И она тщательно выбрала место. Кроме того, Сет полностью сосредоточен на своей спутнице.

Похоже, весь свет сошелся клином на их любви. Или страсти.

В это мгновение Ру горячо ненавидит мужа.

Сет с незнакомкой вместе проходят мимо окон бассейна. Ветер раздувает юбку женщины и играет ее мягкими кудрями. В детстве Ру бы убила за такие мягкие, легкие кудри. Парочка подходит к углу здания, и, прежде чем они исчезают за поворотом, муж Ру прикасается к лицу своей спутницы. Он наклоняется, притягивает ее к себе и целует.

Ру наблюдает, как рука женщины скользит по спине ее мужа. Она обхватывает ягодицы Сета, прижимается к нему, и поцелуй становится все глубже.

Ру пронзает гнев. Он наполняет ее ревностью, тревогой, болью, горечью. Что она должна чувствовать? Ру следовало бы знать. Сет изменяет ей явно не в первый раз. Он обещал это прекратить. Но в этот раз ей особенно тяжело, потому что в этот раз знает Эб. И она чувствует себя тряпкой в глазах собственного сына. Ей стыдно. Потому что Сету явно плевать, насколько глубоко он ее унижает.

Он даже не пытается скрывать. Их может увидеть кто угодно.

У Ру щиплет глаза.

Она хочет знать имя соперницы, где та живет и замужем ли она, как предыдущая. Ру хочет увидеть ее лицо.

Парочка залезает в фургон Сета.

Девушка-подросток из команды Сета проходит мимо фургона. Ру узнает Таррин Уингейт. Сет опускает окно и машет пловчихе рукой. Таррин машет в ответ, и Ру внезапно хочет его убить. Ее мужу не просто недостает хитрости, он открыто изменяет ей на глазах у ее знакомых. И когда они столкнутся с Ру на улице, они будут знать секрет ее мужа. И подумают: «Какая дура эта детектив. Какая неудачница. Не может даже бросить своего изменщика-мужа». И Ру не может прогнать живущее глубоко внутри отвратительное чувство, что он не уважает ее из-за внешнего вида, из-за цвета кожи. Она снова чужая. Посторонняя девочка. Девочка, удочеренная либеральными белыми родителями, желавшими сделать что-то хорошее и не понимавшими, почему их дочь не может найти свое место.

Eu não sou daqui.

Я не местная.

Фургон Сета выезжает с парковки. Сжав зубы, Ру заводит машину и следует за ними.

У нее одна основная цель: узнать, кто она.

Если бы Эб не рассказал, что видел отца с женщиной, Ру продолжала бы верить Сету. Купилась бы на ложь о якобы сдержанном обещании. Ведь ей так сильно хотелось в это верить.

Когда Эб рассказал ей, что видел, как папа целует другую женщину, он смущался. Он не хотел рассказывать, боясь расстроить мать, но слишком сильно разозлился на отца за такой поступок по отношению к Ру.

Фургон выезжает на Мэйн-стрит, ведущую в элитный поселок Стори-Коув. Ярость собирается на лбу горячей белой точкой, и руки сжимают руль.

Господи, Сет. Женщина отсюда? Из Стори-Коув? Возможно, жена какого-нибудь пожилого богача.

Фургон останавливается возле здания в стиле Тюдоров с вывеской «Таверна Красный лев». В одном квартале от гавани Стори-Коув.

Ру паркуется за грузовиком, на несколько машин раньше. Женщина вылезает из фургона. Теперь ее хорошо видно, но только со спины. Ру сглатывает, не отводя взгляда. На женщине юбка в стиле бохо и белая крестьянская блузка, на ее руках – множество браслетов. Полная противоположность Ру, которую часто называют строгой, слишком закрытой, слишком собранной и советуют расслабиться и немного посмеяться. Ру оправдывает это полицейской дисциплиной. Но знает: на самом деле причина глубже. Она боится отпустить ситуацию. Боится расслабить мертвую хватку и утратить все, чего добилась в жизни. Боится раскола собственной семьи, потому что всегда сражалась за семью и в нее верила.

Но, оказывается, все равно проиграла эту битву.

Незнакомка быстро целует Сета, и он уезжает.

Ру остается на месте, наблюдая, как женщина заходит в таверну с красными зонтами возле фасада.

У нее за спиной хлопает дверь. Идет время. Ру пялится на доску у входа в «Красный лев». Там рекламируются специальные предложения.

Сначала она просто сидит. Оцепенев. Идет время. Внезапно Ру решает, что ей срочно нужна еда навынос.

Ру достает с заднего сиденья кепку и мешковатую куртку. Берет темные очки. Одевается, опускает козырек кепки пониже на лицо и выходит из машины.

Она подходит ко входу в таверну и распахивает двери.

Ру

Тогда

8 июня, среда

За одиннадцать дней до ее смерти.

Ру заходит в таверну и снимает очки. Глазам требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к сумрачному освещению. Внутри все отделано панелями из темного дерева, а сиденья обиты зеленой кожей. В старом британском стиле, но с современными акцентами. У дальней стены – барная стойка. Столешница из кованой меди. Одинокий бармен вытирает пивной бокал.

Официанток не видно. Немного постояв, Ру проходит мимо знака с просьбой для гостей дождаться, пока их посадят. Она заходит в зал и незаметно рассматривает посетителей за столиками и в кабинках.

– Добрый вечер. Чем могу помочь?

Ру оборачивается.

К ней подошла сотрудница с меню в руках.

– Столик на одного?

– Ой, я… Просто зашла купить еды навынос.

– Если хотите, я могу принять заказ. Или можете обратиться к Раулю за барной стойкой.

– Я видела на табличке на улице, у вас специальное предложение на жареного кальмара.

– Одно из фирменных блюд нашего шефа, – официантка улыбается.

На вид ей около пятидесяти. На груди бирка с именем «Дез».

– Я возьму кальмара навынос.

– С картошкой или рисом?

– Гм… с картошкой.

Ру пытается заглянуть за угол, в другую часть ресторана, потому что не может найти любовницу мужа.

– Что-нибудь из напитков?

– Спасибо, «Перье».

– Как вас зовут?

– Сью.

– Хорошо, Сью. Придется подождать минут пятнадцать. Если хотите, можете пока посидеть в баре, Рауль подаст напиток. Или подождать в холле.

Ру направляется к бару и садится на стул. Рауль ставит перед ней стакан с долькой лимона на ободке и маленькую бутылку воды.

– Лед? – спрашивает он.

– Нет. Спасибо, – она бросает в стакан лимон, наливает воду и поворачивается на стуле к ресторанному залу.

Уже почти допив «Перье», она замечает ту, кого преследовала. Ру с удивлением видит, как соперница несет поднос с напитками к столику и начинает их расставлять. Лица по-прежнему не видно, но одежда и волосы точно те же.

Сет трахается с официанткой?

Не с чьей-то богатой женой из зала?

Ру не может отвести взгляда от официантки, пока та возвращается обратно на кухню. Ей удается лишь мельком увидеть профиль.

– Сью? – раздается голос у нее за спиной.

Официантка исчезает на кухне. За ней захлопывается дверь.

– Сью? – повторяет женщина уже громче. – Сью, ваш заказ готов.

Ру поворачивается к Дез, которая протягивает ей пакет с едой.

– Ой, я… Извините. Я… задумалась, – она забирает у Дез пакет, но потом медлит. – Я только что видела Ребекку – вон там, зашла на кухню? Это же Ребекка, верно? На днях она обслуживала наш столик, просто превосходно. Надеюсь, муж оставил ей большие чаевые.

Улыбка Дез чуть меркнет, и она слегка хмурит брови. Ру пытается узнать имя официантки, но понимает, что немного перестаралась и пора уходить – у Дез появляются подозрения. Она приподнимает пакет.

– Спасибо. Пахнет чудесно.

Ру выходит из таверны, сердце колотится. Она снова надевает темные очки. Она в замешательстве. Что она вообще делает?

Ее муж трахает бохо-девицу, которая подает еду в модной таверне в Стори-Коув? Ру предполагает, что, скорее всего, он встретил ее в тренажерном зале после тренировок по плаванию, хоть она и официантка.

Ру садится обратно в машину и ставит пакет с едой на пассажирское сиденье. Заводит мотор и выезжает с парковочного места на дорогу. Эб быстро расправится с кальмаром.

Возможно, стоит оставить пакет с логотипом «Красный лев» на столешнице и посмотреть на реакцию Сета.

В любом случае так жить дальше невыносимо. Она поговорит с ним начистоту.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

Когда Ру снова заходит в зал для вскрытий, оттуда вывозят аппарат для рентгена. Техник улыбается ей, когда она проходит мимо. Фарид и Тоши поднимают взгляды, в их глазах – вопросы.

– Простите, – говорит она. – Возникла проблема.

– С твоей едой? – уточняет Тоши, и в его глазах сверкает озорство.

Она прочищает горло и кивает на рентгеновские снимки на мониторе за спиной у Фарида.

– Что показывает рентген?

Фарид смотрит на нее чуть дольше, чем следовало бы, и отвечает:

– Ну, снимки зубов совпадают с теми, что прислали мне сегодня утром по электронной почте, – он показывает на монитор. – Этот вылеченный перелом лодыжки тоже. Такое часто встречается – ломается уплотнение на внешней стороне лодыжки. Судя по бумагам, она лечила его два года назад, – он делает паузу. – Это она. Арвен Харпер.

Тоши добавляет:

– Образы ДНК с расчески и зубной щетки, скорее всего, тоже это подтвердят, когда придут результаты из лаборатории.

– Есть еще какие-нибудь медицинские документы? – спрашивает Ру. В голове возникает образ мужа, целующего темноволосую женщину. Она пытается его отбросить, убедить себя, что Сет трахал не Арвен Харпер, маму Джо. С другой стороны, она понимает: она словно жучок, угодивший в плотоядный цветок отрицания, и ее непременно съедят.

– Судя по документам, шесть лет назад терапевт направил ее в психиатрическую лечебницу после психотического эпизода. Ее лечили от шизоаффективного расстройства.

– И что это? – Ру становится нехорошо.

– Я не психиатр, – говорит Фарид, – но насколько я знаю, это состояние описывается как смесь шизофренических симптомов – слуховых и визуальных галлюцинаций или и того и другого. В целом пациент теряет связь с объективной реальностью. Бывает панический тип проявления, с маниакальным поведением. Или депрессивный тип, с симптомами депрессии. И еще смешанный тип, с маниакальными и депрессивными сиптомами одновременно.

– Как при биполярном расстройстве? – спрашивает Ру.

– Насколько я понимаю, да. Возникают резкие перепады настроения.

Ру смотрит на мертвое тело, на татуировки. В голове снова ярко возникает сцена встречи Сета с той женщиной. Как ее рука гладила его по спине, обхватывала ягодицы. Ру не может выбросить это из головы. Внезапно она отчаянно жаждет от Тома Брэдли признания в убийстве, чтобы ей не пришлось расспрашивать о женщине по имени Арвен Сета.

Или Эба.

– Босс, все точно в порядке? – шепчет Тоши.

– Да. Да, все хорошо, – быстро заверяет она. – Наверное, заболеваю. Есть мысли касательно причины смерти?

Фарид хмурится. Он тоже смотрит на Ру с подозрением.

– Посмотрим, что покажет вскрытие. Но… – он переводит взгляд на тело. – Вероятно, мы не сможем определить, какой именно ее убил удар. Возможно, мне придется написать, что она погибла из-за повреждений тупыми предметами. Что соответствует смерти из-за падения или прыжка с большой высоты, или от взрыва, или из-за ударов любыми твердыми предметами – камнями, кулаками, ломом, мячом, другой машиной.

– В таком случае никаких доказательств убийства не будет?

– Как я сказал, мне еще предстоит поработать, но да, такая вероятность есть.

– А как же свидетельства борьбы на скале? – напоминает Тоши. – Там есть кровавый след. И отпечатки ног ее преследователя.

– Если это ее кровь.

Тоши поднимает бровь.

– Да, но скоро должны прийти результаты анализа ДНК и ДНК спермы…

– Которая не обязательно появилась в момент смерти – в смысле, она могла заняться сексом перед пробежкой.

– Давайте я сначала закончу? – предлагает Фарид.

Она коротко кивает.

– Тоши, побудешь здесь? Я поеду к Джо Харперу, сообщу, что теперь мы официально подтвердили личность, и подам заявки на ордер на телефонные записи и на обыск ее жилища, на всякий случай. Еще нужен пресс-релиз, раз личность определена. Потом я поеду в «Красный лев» и поговорю с ее работодателями.

– Хочешь, это сделаю я? – предлагает Тоши. – Ты можешь остаться, и…

– Я в порядке. Мне… нужен воздух.

Мне нужно провести допрос в «Красном льве». Одной.

– Спасибо, ребята. До скорого.

Она выходит из морга, переполненная тревогой.

И чувствует за спиной пристальные взгляды Фарида и Тоши. Чувствует их вопросы. Нужно взять ситуацию в свои руки. Нужно во всем разобраться, и побыстрее.

Мэттью

Тогда

25 мая, среда

Три с половиной недели до ее смерти.

Сегодня будний день, но Мэттью простыл, и, хотя он чувствует себя неплохо, мама разрешила ему остаться дома. У него всегда отличные оценки, и периодически мама позволяет ему устраивать выходные. Он наслаждается игрой на айпаде, когда слышит стук входной калитки. Это сигнал – пришел очередной пациент.

Он хватает камеру и спешит к переднему окну сторожевой башни. Мэттью наблюдает за женщиной. У нее рыжие волосы до плеч, и она ведет за ручки велосипед, а на руле болтается шлем. Мэттью наклоняется ниже – на раме у велосипеда светоотражающая полоска. Как у Человека-тени? Мэттью взволнован. Он осторожно наблюдает, как она заходит в калитку, с шумом протаскивая велосипед. В кабинет его мамы ведет отдельный вход со специальной дорожкой. По ней можно попасть в маленькую приемную для пациентов. Они заходят, нажимают на кнопку, сообщая его маме о своем приходе, а потом садятся и ждут ее приглашения.

Но уходят они через боковую дверь. По тропинке, которая ведет в переулок. Мама специально все это придумала, чтобы пациентам не приходилось друг с другом встречаться. Она сказала, некоторые люди не хотят афишировать свои походы к психологу. А если они плакали, то никто не увидит их опухшие лица. Похоже, люди там очень много плачут. Наверное, на сеансах происходит нечто ужасное, раз они так расстраиваются.

Раньше он не видел эту пациентку с велосипедом. Но обычно в это время он в школе. Окно широко открыто, и он наклоняется вперед, высовывая голову с фотоаппаратом. И делает несколько снимков.

Пару секунд спустя Мэттью слышит: внизу хлопает дверь. Он спешит к окну, выходящему в переулок. И шпионит за крупным мужчиной, идущим к калитке. Он очень мускулистый, а песочные волосы пострижены совсем коротко, как у солдата в армии.

Мэттью щелкает камерой, пока мужчина направляется в большому «Доджу» с блестящей решеткой. Он пожарный. Раньше он приходил позже, по вечерам, и Мэттью уже видел его машину. Над номерным знаком приделана маленькая табличка: «Пожарная охрана Стори-Коув».

Мэттью не может представить, чтобы пожарный плакал в платочек. Он вообще не представляет, зачем такому сильному парню с большой машиной психотерапия.

Но мама говорит, так судить нельзя. Дело не во внешнем виде человека, а в том, каков он внутри. Потому что чувства есть у каждого. Любовь, боль, предательство, гнев, ярость, депрессия. И иногда снаружи не видно, насколько люди несчастны или сломаны внутри. У каждого человека на этой планете, говорит его мама, есть своя боль и тоска. И у всех есть секреты. Иногда от этих секретов бывает плохо, потому что их очень сложно сдерживать. И тогда люди оказываются в ее кабинете.

Мэттью нравится такая идея.

Получается, люди приходят к его маме, и она понемногу заставляет их рассказывать ей секреты, а когда они открываются, то испытывают облегчение, их ощущения меняются и весь мир становится для них другим. Мальчик делает снимок пожарного, когда тот садится в машину.

Мэттью ожидает, что пожарный уедет. Но нет. Он сидит в машине, пока не выходит рыжеволосая женщина с велосипедом.

Она надевает шлем, выводит велосипед за калитку и уезжает.

Только тогда пожарный заводит мотор и едет вслед за рыжеволосой женщиной, держась чуть позади нее.

Лили

Тогда

25 мая, среда

Три с половиной недели до ее смерти.

ЗАМЕТКИ В КАРТЕ: ГАРТ

Пациент – пожарный лет шестидесяти, женат, трое маленьких детей от жены, которая гораздо моложе его – нуждается в помощи из-за диагноза: терминальная стадия рака. По прогнозам, ему осталось жить восемь месяцев.

– Вы написали письмо Роуз? – спрашивает Лили. Сегодня ее пациент беспокойнее обычного, и ему понадобилось несколько минут, чтобы устроиться на серо-желтом диване.

Гарт достает из кармана рубашки сложенный листок бумаги. И демонстрирует его ей.

– Да.

Он ходит к Лили уже почти два месяца, но ему потребовалось четыре недели на написание письма, которое он может оставить или не оставить жене для прочтения после его смерти.

– Я должен прочитать его вслух? – спрашивает он.

– А вы хотите?

Он проводит пальцами по коротким волосам, словно пытаясь избавиться от зуда – скорее психологического, чем физического.

– Хорошо. Ладно, я прочитаю.

Он разворачивает листок бумаги и прочищает горло.

– Дорогая Роуз…

Его почти сразу начинают душить эмоции. Он тихо ругается, когда в глазах появляются слезы.

Лили подталкивает к нему коробку с салфетками. Она чувствует его смятение. Пациенты влияют на нее сильнее обычного. Возможно, дело в ее собственной паранойе, ощущении, что за ней следят, преследуют, присылают зловещие записки с сатанинскими символами. И словами: «От того, кто знает».

И плюс ко всему, сегодня утром она нашла под кроватью Фиби пустую бутылку из-под клубничной водки, когда искала кошку. А когда Лили задела покрывало, вытаскивая бутылку, у лежавшего на кровати планшета включился дисплей, и появился рисунок Фиби. Увиденное потрясло Лили до глубины души. Это была сцена убийства, жестокая сцена, и теперь Лили не может выбросить ее из головы. Она вьется в ее сознании, словно рой уродливых, липких, черных мух, жужжащих над разлагающимся телом.

Гарт берет салфетку, сморкается и наливает себе холодной воды из кувшина, который Лили всегда оставляет на журнальном столике перед диваном. Гарт залпом выпивает половину стакана и вытирает рот рукой.

– Док, знаете, что я понял, пока писал письмо? Мой главный страх, основная тревога – что после моей смерти Роуз найдет другого мужчину. И он переедет в мой дом, в мою постель. Он будет заниматься любовью с моей прекрасной женой и станет «папочкой» моим мальчикам и девочке. А меня они словно… сотрут из своей жизни, будто меня никогда и не существовало на Земле. Этого меня. Этого Гарта. Этого пожарного, славного парня, который просто хочет помогать людям и заботиться о семье.

Лили сидит молча.

Он шмыгает носом.

– Мелко, да? – он борется с очередной волной эмоций. – Но тогда я понял: если я действительно люблю Роуз и детей, то должен их отпустить. Должен позволить жене не чувствовать себя виноватой, если она встретит кого-то еще. Я… Это самое большее, что я могу для нее оставить. Мир. Свободу. Так что… – он прочищает горло. – Об этом написано в письме. Я даю ей благословение на жизнь, настоящую жизнь, после моей смерти.

Он снова складывает письмо и убирает в карман.

– Вы мне его не прочитаете?

– Нет. Я не хочу читать его вслух. Я оставлю его ей, когда умру. Это только между нами. Но думаю, пока я его писал, я осознал – и принял, – что мне никогда не одолеть болезнь. И я не имею права пытаться контролировать собственную семью из могилы. Обрекая их на вину и боль. Я могу только их отпустить. Но еще я понял: сильнее всего я боюсь, что Роуз узнает, кем я был до встречи с ней и что сотворил.

У Лили тяжелеет в груди.

– О чем вы?

– Как вы считаете, док, люди меняются? В смысле, кардинально?

– Да, – вырывается у нее чересчур поспешно, слишком эмоционально. Лили вспоминает газетную вырезку, запертую в маленькой шкатулке, которая лежит в сейфе у нее в кабинете. Лили медленно, осторожно вздыхает.

– Да, я верю, что люди могут меняться. Если им позволяют окружающие, они становятся лучшей – или совершенно иной – версией себя.

Гарт буравит ее взглядом. Она не может прочесть выражения его лица. Внезапно в комнате словно становится прохладнее. И меньше места.

– Но вопрос в окружающих, верно, док? Общество не позволит тебе измениться, если ты сделал нечто ужасное, правда? Всегда будут напоминания, люди, которые не могут простить, отказываются забыть, которые хотят затащить тебя обратно и поставить на лоб клеймо. Чтобы остальные видели и знали, что тебя следует вечно судить и наказывать.

Лили борется с желанием вскочить со стула и выбежать из комнаты, подальше от сказанных им слов. Но заставляет себя оставаться на месте, пристально смотрит на Гарта и ждет, гадая, что он такого натворил и насколько оно могло быть ужасно.

– Конечно, люди болтают о справедливости и искуплении. И освобождении. Всяком трогательном дерьме. Но на самом деле, глубоко внутри, если они знают о чьем-то проступке, то всегда боятся повторения, при определенном наборе триггеров, разве нет? Они думают, дело в тебе, твоей крови или твоем ДНК, – он делает паузу. – Верно?

– Гарт, вы хотите рассказать, что сделали?

Он пристально смотрит ей в глаза. Молчание нарастает. Он сглатывает.

– Нет, – наконец говорит он. – Не хочу. И не хочу, чтобы узнали Роуз и дети. Никогда. Потому что даже вы, док, посмотрите на меня иначе, несмотря на всю профессиональную объективность.

Лили хочет что-то сказать, но Гарт поднимает свою большую руку и останавливает ее.

– Я знаю, что вы сейчас скажете: мол, мне станет легче, если я сброшу этот груз с сердца. И, может, даже будет проще умирать. Чушь. Как только я расскажу, весь мой образ, восприятие меня как хорошего человека, парня, который спасает людей из пожаров и вырезает из разбитых машин после аварии, парня, который в качестве волонтера возит животных из приютов к ветеринару, – все исчезнет. Меня станут считать жестоким человеком. Опасным человеком. Гнусным монстром. Но если никто ничего не знает, я могу забыть о существовании той части меня. Представить, будто та отвратительная часть прошлого принадлежала кому-то еще. Похоронить ее в подсознании, как серийный убийца, отделяющий от себя внутренний ужас. Только так человек может измениться. Когда никто не навешивает на него ярлыки. Когда общество не напоминает ему, что он другой, чем хочет казаться.

Лили ерзает на стуле.

– Серийный убийца рано или поздно начинает ошибаться. Гарт, хранить подобные тайны может быть очень утомительно. Это провоцирует стресс в разуме и в теле. И мешает…

– Мешает людям жить нормальной жизнью? Превращает их в параноиков? Заставляет совершать странные поступки? – он сухо смеется. – Говорят, через восемь месяцев меня не станет, – он разводит руками. – Взгляните-ка, сейчас сложно поверить, верно?

Лили его разглядывает. Он еще кажется спортивным и сильным. Но ей известно, как быстро меняет людей болезнь, которая пожирает его даже сейчас, пока он сидит на диване.

– И я хочу, чтобы Роуз с детьми запомнили меня таким. Сильным. Хорошим. Добрым. Героем.

– А если однажды они узнают ваш секрет?

– Лили, есть шанс, что не узнают. Шанс есть. А если я расскажу Роуз, его не будет, – он умолкает, пристально глядя Лили в глаза. – Если я расскажу сейчас, она и дети начнут воспринимать меня по-другому. Я стану парнем, который совершил нечто гнусное. Причинил бесчисленные, жестокие страдания, – он вновь умолкает. – Док, как бы поступили вы? Признались бы? Своему мужу? Рассказали бы своим детям? Или умерли бы с надеждой, что они продолжат жизнь в невинности?

Лили охватывает ужасное чувство, что он спрашивает о ее собственном прошлом и видит ее насквозь. Что, возможно, Гарт – лишь зеркало с ее собственным отражением. Может быть, он – тот, кто знает. Потому что Лили знает: она бы тоже выбрала надежду. Она прочищает горло.

– Послушайте, Гарт, я не знаю, что вы сделали. И поэтому не могу сказать. И речь не обо мне. А о вас. Возможно, если вы расскажете Роуз и она вас простит, вы почувствуете освобождение. Как и она. Супруги иногда нас удивляют, знаете?

Он смеется.

– Вы правда верите в прощение? Серьезно?

На Лили падает тень. Она чувствует, как из углов кабинета выползает тьма и обхватывает ледяными пальцами ее горло. Но, наверное, это просто солнце спряталось за тополь.

– Прощение – истинное прощение – это прежде всего когда вы сами освобождаетесь от вины и стыда, Гарт.

Он качает головой и смотрит на часы. Сеанс почти окончен. Он говорит:

– Нет. Та вина, тот стыд – они меня мотивируют. Быть самоотверженным пожарным, самым лучшим отцом. Та вина и тот стыд, Лили, делают меня хорошим человеком. Я смотрю, время вышло.

– Увидимся на следующей неделе? – спрашивает она.

Он снимает с вешалки куртку.

– Думаю, пора заканчивать, док, – он одевается. – Я, насколько возможно, готов умереть. Не вижу особого смысла продолжать разговор.

Лили не так уверена.

– Может, пропустим следующую неделю, а потом придете еще раз? Я вас запишу, но если все действительно будет хорошо, вы позвоните и отмените. Договорились?

Помедлив, он в конце концов улыбается и отвечает:

– Договорились. Спасибо, док.

Гарт уходит.

Лили смотрит ему вслед. Он ее встревожил. На столе загорается красная лампочка. Ее ждет новая пациентка.

Лили глубоко вздыхает, идет к шкафу, открывает дверцу и отпирает сейф. Засовывает внутрь руку и нащупывает вдалеке гладкую деревянную коробочку. Достает маленькую шкатулку. Осторожно открывает и берет старую газетную вырезку.

Это фотография девочки. Лили смотрит на нее и холодеет. На шее у девочки виднеется маленький кулон. Бафомет. Козел отпущения. Готический амулет девочки. Под зернистой черно-белой фотографией короткая подпись курсивом: «Софи МакНейл, 12 лет, пропала». Это фотография из газеты, выпущенной в Нью-Йорке. Лили достает следующую вырезку и читает заголовок:

«Похищенного ребенка ищут по всей стране».

Красная лампочка на столе у Лили снова начинает мигать. Она вздрагивает и быстро убирает вырезки в шкатулку. Прячет ее обратно вглубь сейфа и запирает замок. Потом идет в маленькую ванную, умывается и подкрашивает губы. Делает глоток воды, расправляет брюки и направляется к двери, ведущей в приемную.

Сделав еще один глубокий вдох и медленно выдохнув, она пытается прогнать энергию предыдущего пациента и собственные негативные мысли.

Открывает дверь и улыбается очень привлекательной и стильной незнакомке с дорогими аксессуарами для велосипеда. Рыжеволосая клиентка кладет на место журнал и поднимается на ноги.

Лили протягивает ладонь.

– Здравствуйте, вы, наверное, Пейсли?

– Приятно познакомиться, доктор Брэдли, – отвечает женщина и пожимает руку.

– Можете называть меня Лили. Пойдемте.

Одержимость

Истинная История Преступления

Выйдя из дома, Возняк увидел соседа-пенсионера, который позвонил в 911, – он стоял на лужайке соседнего дома вместе с женой, тоже пенсионеркой. Она держала на руках маленькую белую собачку.

«Это семья МакНейл, – сказал мужчина. – Жене показалось, она услышала крики. Я вышел на улицу посмотреть и увидел – почувствовал – с домом МакНейлов что-то не так. В подвале горел свет, и я заглянул внутрь. И… увидел ее. Я увидел Деллу», – его голос сорвался.

Его жена добавила: «Поверить не могу. Такая чудесная семья. Ходят в церковь, очень приятные люди».

«У них есть дети – как их зовут?»

«Да, – ответила она. – Маленький мальчик, Дэнни. Ему восемь. И девочка, Софи. Ей двенадцать. Они… они в порядке?»

«Вы видели возле их дома кого-нибудь или что-нибудь подозрительное?»

«Не знаю, имеет ли это значение, но последние несколько дней здесь околачивался странный парень в черном худи. Вчера я видел его в побитом коричневом фургоне на нашей улице. С ним был приятель. Думаю, они наблюдали за домом».

Возняк поспешил к своей машине, сообщил имя девочки и передал ее описание, основанное на фотографиях. Системы оповещения о пропаже детей «Эмбер Алерт» тогда еще не существовало, но вышла срочная ориентировка, направленная во все учреждения страны, – разыскивалась двенадцатилетняя девочка Софи МакНейл. Длинные темные волосы. Белокожая. Симпатичная. О фургоне он тоже сообщил.

Возняк вернулся в дом, чтобы вместе с другими офицерами дожидаться следователей по убийствам, судмедэкспертов и кинологов. Но едва он вошел, наверху послышались крики Конти: «Мы нашли ее! Она здесь! Под кроватью в комнате девочки. Она жива. Вызывайте „Скорую“, срочно!»

Слава богу, подумал Возняк, набирая номер «неотложки». Его сердце колотилось.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

Сообщив Джо Харперу о подтверждении личности его матери, Ру едет в таверну «Красный лев», не выпуская все пережитое из головы. Мальчик в глубоком шоке. Ру чувствует, словно украла у него последние остатки надежды. Она оставила его на попечении Ханны Коди и коллеги, который работает с потерпевшими.

Свернув на центральную улицу Стори-Коув, Ру сжимает зубы. Смотрит на часы и звонит Сету по личному телефону.

Он снимает трубку после третьего гудка.

– Привет, – холодно говорит она. – Ты еще дома?

– Ага, а что?

Она останавливается на красный свет.

– Мне нужно спросить. Где ты был вчера ночью?

Пожилая женщина выкатывает на переход коляску и медленно пересекает улицу. В коляске сидит маленькая старая собачка.

– В каком смысле? – уточняет Сет.

Ру чувствует раздражение. Включается зеленый, но старушка двигается очень медленно.

– Сет, просто скажи. Где конкретно ты был в воскресенье, с полудня и до момента, когда вернулся домой и лег спать?

Короткая пауза.

– Слушай, Ру, если дело в…

– Просто скажи, – она сжимает руль.

– Можем мы поговорить позже, после работы, когда…

Пожилая женщина добирается до тротуара. Ру жмет педаль газа.

– Сет, слушай меня, слушай внимательно, – Ру резко бьет по тормозам, когда из-за автобуса выскакивает велосипедист. Выругавшись, она продолжает: – Та погибшая бегунья из новостей, которую нашли на пляже Гротто, – она делает глубокий вздох, пытаясь успокоиться, и проезжает очередной перекресток. – Ее зовут Арвен. Арвен Харпер.

На другом конце провода воцаряется мертвая тишина. Ру начинает подташнивать. Она видит впереди вывеску «Красный лев».

– Это ее ты трахал? Ее подвозил тогда в «Красный лев»?

– Ты за мной следила? Господи, Ру. Как…

– Так это она? Она мертва, Сет, мертва. Убита. Ты слышишь?

Его дыхание учащается. Когда Сет снова начинает говорить, голос звучит хрипло.

– Ты… ты уверена? Это точно она?

– Мы уверены.

Ругательство. Молчание.

– Сет, сейчас она лежит без одежды на столе в морге, и, возможно, ей вскрывают грудную клетку, и снимают скальп, и вырезают и взвешивают органы. Ты должен сказать мне, где ты был в воскресенье, пока не приедет спрашивать кто-то другой. А они приедут, уж поверь. И картина получится нехорошая.

– Что… Ру, что с ней случилось? – он переходит почти на шепот. – Ты… ты же не думаешь – ты же не можешь думать, что я как-то связан…

– Ты обещал, что покончишь с загулами. Сказал, больше никогда никаких измен. Ты поклялся. И обманул. И даже не пытался скрываться. Люди видели тебя с той женщиной, Сет, поэтому лучше бы тебе иметь железное алиби на воскресный вечер, когда я работала допоздна. Для начала, где ты был в воскресенье днем?

– Я был с командой по плаванию, на пароме, мы возвращались с материка.

– Они подтвердят?

– Да, конечно. Я был с членами команды и сопровождающими. И сам сопровождал ребенка. Салли-Энн. Она подтвердит. Они все подтвердят.

– Во сколько прибыл паром?

– Точно не помню. Надо проверить. Около трех часов.

Ру паркуется возле «Красного льва».

– А потом?

– Мы поехали обратно в город. Я подвез нескольких детей, в том числе Салли-Энн. Потом… Я встретился с друзьями, мы поели и пошли немного выпить.

– Они смогут подтвердить?

Пауза.

– Да.

– А потом?

– Мы выпили еще, и я вернулся домой довольно поздно, когда ты уже спала.

Она закрывает глаза, делает вдох, считает от четырех до одного и медленно выдыхает.

– Значит, ты не знаешь, где был Эб в воскресенье, пока я не вернулась?

Еще одна пауза.

– А при чем тут Эб?

– Просто… интересно.

Потому что я хочу знать, что у моего сына есть чертово алиби, и боюсь даже задавать ему этот вопрос. Ру вспоминается Эб со стаканом молока и наполовину съеденным пирогом на тарелке.

Я сделаю ради тебя что угодно, мам, ты ведь знаешь? Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я не знаю, где был Эб, – говорит Сет. – Но я сказал тебе правду.

– Когда ты в последний раз виделся с Арвен Харпер? Когда в последний раз ходил в таверну «Красный лев»?

Он прочищает горло.

– Думаю, пару недель назад. Когда я отвозил ее из зала на работу. Ру, тогда все уже, по сути, и закончилось. Слушай, я вообще ничего про нее не знаю, честно. Она подошла ко мне в спортзале, и… Это просто была интрижка на пару дней.

Она закрывает глаза. Он лжет. Она точно знает, он лжет.

– Ру?

– Все кончено, – говорит она.

– Что?

– Я сказала, все кончено. Между нами. С меня хватит. Нашего брака. Я хочу развестись. И ты должен съехать. Сейчас. Я не хочу тебя видеть, когда вернусь домой.

– Ру…

Она бросает трубку. В ушах стучит кровь. Ее трясет. Ру вспоминает вечер, когда она сидела в машине возле «Красного льва».

Ру

Тогда

16 июня, четверг

За три дня до ее смерти.

Ру снова в машине, сидит и слушает самоучитель португальского. На улице темно. Идет дождь. Она припарковалась через дорогу от таверны «Красный лев». Фургон Сета стоит чуть поодаль.

Днем Сет позвонил ей и предупредил, что придет домой поздно, и Ру заподозрила его в очередной встрече с официанткой. Возвращаясь с поздней смены, она инстинктивно свернула в Стори-Коув. Медленно проезжая мимо «Красного льва», она заметила, что возле входа в таверну припаркован фургон ее мужа. Пустой.

Сделав круг по кварталу, она подъехала к заведению с другой стороны и теперь ждет, наблюдая за входом. Сета в окнах не видно, но Ру уверена: он внутри. Рядом с ней лежит на пассажирском сиденье фотоаппарат. Возможно, она действует не лучшим образом, но ей нужны доказательства. Когда она подаст на развод, у нее должны быть преимущества.

В машине становится все холоднее. Дождь усиливается. Хотя на дворе июнь, с океана дует прохладный ветер, но Ру не торопится заводить мотор, чтобы согреться. Она предпочитает не привлекать лишнего внимания.

Идет время. Дождь капает все сильнее.

Дверь таверны открывается, и выходит пара. Пожилая – пенсионеры. Мужчина помогает спутнице открыть зонтик и обнимает ее за плечи, когда они уходят в мокрую ночь. Ру чувствует укол одиночества. И сожаления. Из-за времени, потраченного на мужчину, который ее не уважает. Почему она вообще влюбилась в Сета? Возможно, в определенной мере Ру себя не ценит, не верит, что кто-то может полюбить ее по-настоящему? Дело в спрятанном глубоко внутри чувстве ненужности биологическим родителям?

Двери открываются еще несколько раз, проливая в темноту теплый свет – люди заходят и выходят, смеющиеся, счастливые.

Занятие по португальскому заканчивается, и становится тихо. Ру думает, что, возможно, ей следовало бы выучить африкаанс. На нем говорила ее биологическая мать. Африкаанс и коса. Она кутается в пальто.

Дверь таверны распахивается.

Она.

Ру выпрямляется. У нее ускоряется пульс.

Она наблюдает, как темноволосая женщина выходит из заведения, натягивая на голову капюшон дождевика. Официантка останавливается под навесом возле входа и осматривает улицу. Ру ругается. Ей отчаянно нужно разглядеть лицо. На мгновение она допускает мысль, что ошиблась насчет Сета – может, он не внутри. Но внезапно двери открываются, и Ру узнает знакомую фигуру мужа. Он подходит к женщине под навесом, обнимает ее за талию. И говорит что-то ей на ухо.

Ру сглатывает и тянется за фотоаппаратом. Прицеливается, приближает изображение и фотографирует, как ее муж наклоняется для поцелуя. Потом – как парочка спешит к фургону Сета, держась за руки. И забирается внутрь.

У фургона загораются фары. Он выезжает на улицу.

Ру становится нехорошо. Она кладет фотоаппарат на колени.

Когда она подъезжает к дому, разумеется, Сета еще нет. Ру ложится спать одна.

Заснуть не получается, и она лежит, слушая дождь и шорохи в комнате Эба внизу. Дождь прекращается. Становится тихо. Но она по-прежнему не может заснуть.

В два часа ночи она слышит, как открывается входная дверь.

Сет поднимается в спальню.

Она делает вид, что спит. Он тихо залезает в кровать. От него пахнет свежестью после душа.

Ру лежит, пялясь в потолок. Нужно что-то делать. Так больше нельзя.

Лили

Тогда

25 мая, среда

Три с половиной недели до ее смерти.

ЗАМЕТКИ В КАРТЕ: ПЕЙСЛИ

Пациент, около сорока, пробыла 6 недель в списке ожидания.

Предъявляемая проблема…?

Новый пациент – всегда загадка. Иногда Лили заранее знает предъявляемую проблему, потому что ей сообщают по телефону. А потом начинается детективная работа, потому что обычно предъявляемая проблема – лишь поверхностный симптом чего-то гораздо более глубокого и сложного, того, что пациент может прятать, скрывать от себя самого, чтобы жить дальше. Но именно эта проблема побуждает его пойти на психотерапию.

Ее новая пациентка – настоящая загадка. Очень красивая рыжеволосая женщина с бледной кожей и беспокойной, живой энергией. На ней лайкровые легинсы и велосипедная футболка с длинными рукавами из тонкой ткани, облегающей все мышцы и изгибы. Лили бы убила за такое тело, как у Пейсли.

Ее пациентка кладет свой шлем на диван и подходит к книжной полке. Проводит тонкими пальцами по корешкам книг Лили, просматривая названия. Потом прикасается к сувенирам – глиняной кружке, вылепленной маленькими пальчиками Мэттью, найденной в Мексике раковине, статуэтке из Австралии. И берет в руки рамку с фотографией семьи Брэдли, сделанной в Кейптауне.

– Может, хотите чай или кофе? – предлагает Лили.

– Нет. Спасибо.

Она ставит фотографию на место и принимается рассматривать набор пятен для теста Роршаха, подаренный ей Томом на прошлое Рождество. Каждое пятно оформлено в рамку, и они висят на стене аккуратными рядами. Пейсли бросает на Лили быстрый взгляд, словно что-то оценивая, и переходит к стене с коллекцией масок.

– Это Юнг, да? – говорит Пейсли. – Назвал персоной маску, которую носит каждый из нас, роль, что мы представляем миру?

– Вы знакомы с работами Юнга, его архетипами?

Она садится. Наконец. Кладет ногу на ногу и улыбается. И Лили невольно чувствует нечто покровительственное в изгибе губ Пейсли, в наклоне ее головы, во взгляде синих глаз.

– Ну, у Юнга есть персона, самость, тень и анима или анимус. Персона – маска, за которой мы прячемся. Например, вы – ваша персона, ваша маска – это маска доктора, когда вы надеваете белый халат или вешаете табличку, люди ожидают от вас определенных вещей. Вас считают мудрой, сострадательной и доброй. Все ожидают, что вы будете вести себя как врач или психотерапевт. Нацепите значок полицейского и возьмите пистолет – и вот вы надежный защитник. Смелый и справедливый. Наденьте желтый костюм пожарного – и вы герой. Нацепите черную мантию и парик из седых кудрей, и вы станете правосудием, большой шишкой, мудрым вершителем истины, добра и зла. Наденьте капюшон, и вот вы палач, но снимите его, и палач может вернуться домой к семье с чистой совестью, ведь он просто делал свою работу, – она откидывается на диван и меняет ноги местами. – Всем нам нужна маска, чтобы функционировать. Но если носить ее слишком долго, можно забыть, кто на самом деле за ней скрывается. Верно? Мы забываем свое истинное «я».

Лили ерзает на стуле – разговор тревожит ее все сильнее, особенно после сеанса с Гартом.

– Вы чувствуете, что носили какую-то маску слишком долго, Пейсли?

– Не знаю. Возможно, проблема в этом – когда носишь маску слишком долго, ты перестаешь осознавать ее присутствие.

– А можно спросить, какую маску вы, по-вашему, носите?

Она проводит языком по зубам.

– Матери. Жены. Думаю, это основные мои основные персоны.

– И что вы вкладываете в данные титулы?

Она колеблется.

– Я заботливая, обеспечиваю своим детям тихую гавань. Я добродетельная. Понимающая. Держу все под контролем. Я достаточно привлекательна, чтобы муж не ушел из семьи. Я хороша в постели – шлюха в спальне. Я правильно питаюсь и контролирую вес, считаю углеводы. Успешно веду дела, пеку вкусное печенье, занимаюсь волонтерством у детей в школе, вожу их на уроки плавания и стараюсь, чтобы они постигли свою веру, – она останавливается, чтобы сделать вдох. – Я организованная. Я соблюдаю режим.

Лили сглатывает, думая о себе: как она возит Мэттью на уроки плавания. Или фанатично считает углеводы и занимается волонтерством в школах у детей. Пейсли словно описала Лили.

– Звучит… утомительно, – говорит она.

– Черт побери, да.

– Пейсли, сколько у вас детей?

Пациентка смотрит Лили в глаза.

– Девочки. Три. Семи, девяти и двенадцати лет.

– Быть хорошей ролевой моделью – непростая работа.

– Да. Непросто удерживать внутри темного и безумного маленького дьявола.

У Лили начинает шуметь в голове. Пятно за спиной у Пейсли внезапно напоминает ей Бафомета с рогами. Она чувствует, что потеет. Лили пытается сосредоточиться и подобрать следующий вопрос.

– Вы… работаете не из дома, Пейсли?

– Я – представитель фармацевтической компании. И много путешествую. Но мне не обязательно работать. Муж хорошо зарабатывает. Я удачно вышла замуж. За человека старше себя, – она хитро улыбается. Во всяком случае, так кажется Лили. – Но работа служит для меня прикрытием. Без путешествий я бы не смогла трахаться.

Лили моргает.

– В смысле?

Пейсли наклоняется вперед.

– Знаете, в чем моя проблема, док…

– Пожалуйста, зовите меня Лили.

– Лили. Моя проблема – настоящая проблема – в любовных похождениях. Секс. Рискованный секс, опасный секс. С незнакомцами. Чем более дикий и горячий, тем лучше, и чем дольше женатый мужчина, тем сильнее удовлетворение. Я сексоголик, Лили. И не могу остановиться. Раньше мне удавалось сохранять осторожность, но мне нужно все больше и чаще, просто чтобы чувствовать, – помолчав, она продолжает: – На прошлой неделе, во время командировки в Торонто, меня задержали. За сексуальный контакт на улице. И да, я взяла за секс деньги. Деньги, которые мне не нужны. Мне необходимо остановиться, пока не разрушилось все хорошее, что есть в моей жизни, например семья.

Лили смотрит на пациентку. Вот она. Предъявляемая проблема. Опасная зависимость от секса.

– То есть у меня прекрасный муж. Три безупречно красивые, чистые, невинные дочери. У меня есть все, чего обычно желают люди. И значит, я могу все это потерять. И это как… Я чувствую, дьявол во мне пытается все потерять. Ведь когда я все потеряю, когда все всплывает наружу, мне не придется столь старательно прикрываться маской.

Она падает на спинку дивана, словно откровения ее утомили.

– А аксессуары для велосипеда, – тихо спрашивает Лили. – Это тоже маска? Которую вы решили преподнести мне на первом сеансе?

Пейсли вздыхает и садится обратно.

– Это обманный маневр, – она слегка улыбается. – Не для вас, а для моей семьи. Мое прикрытие. Так я скрываю от семьи и общества, что хожу на психотерапию. Все думают, я тренируюсь перед предстоящей велосипедной гонкой, и по средам у меня долгие дистанции. Но на самом деле у меня дни терапии. Поэтому я выбрала вас. Вы работаете в другом районе. К тому же на приятной и тихой улице, неподалеку от зеленого тупика, – она улыбается шире. – Я провела исследование, Лили.

Лили сглатывает. Звучит как угроза. С другой стороны, это правда напоминает паранойю. Диана права. Ей нужно передохнуть. Она принимает все слишком близко к сердцу. Но все-таки те записки – они действительно были.

– Лили – сокращение для Лилит? – спрашивает Пейсли.

– Лилиан.

– Лилит была демоническим персонажем. В библейской мифологии. Вы знали?

– Я… нет. Но, как я сказала, мое имя – сокращение от Лилиан. Не хотите подробнее рассказать о своем аресте, Пейсли?

Она встает с дивана, начинает ходить. Лили молча, терпеливо сидит.

– Это случилось около двух часов ночи. Я была на улице, в неблагополучном районе. В короткой кожаной юбке. В блестящих черных сапогах на высоком каблуке. И блестящем топе с пайетками. С кроваво-красными губами. И я пыталась кого-нибудь подцепить. Жаждала, чтобы меня оттрахали в переулке или за каким-нибудь мусорным баком, прижимая к влажной кирпичной стене, а потом засунули грязные деньги мне в лифчик.

Она ждет.

Лили не проявляет шока.

– И вы получили желаемое?

Она фыркает.

– Меня арестовали, прежде чем он успел вытащить член. Потом отпустили, с обещанием вернуться. Что мне еще предстоит. Но… – выражение ее лица меняется. Медленно она снова садится. Трет рукой лоб. – Во мне словно живут два человека, – она делает паузу. Потом тихо продолжает: – Я боюсь. Я правда очень не хочу потерять свою семью. Мне не нравится, что я делаю. Мне стыдно. Я чувствую себя грязной. Пока снова не начинает расти та потребность. И вся моя энергия тратится на планирование следующей вылазки, на сокрытие правды и заметание следов. А иногда я просто чувствую, что умру. Возможно, в этом-то и все дело – в погоне за смертью. Какая-то часть меня ищет способ меня уничтожить, – она смолкает. – А теперь вы меня осуждаете. Я вижу. В ваших глазах.

– Здесь безопасное место, Пейсли. Вы можете свободно говорить что угодно.

– Как на исповеди?

Лили пытается мягко улыбнуться.

– Как на исповеди.

Хотя она знает: некоторых вещей священнику не рассказывают.

– Пейсли, скажите: если бы я спросила, сколько лет маленькому дьяволу, живущему у вас внутри – этому маленькому существу, желающему вас уничтожить, – что бы вы ответили?

– Странный вопрос.

– Вовсе нет. Наш разум словно мозаика, и люди часто чувствуют, что в них обитает нечто несовместимое. Иногда найти эти несопоставимые части – управляющие нами изнутри – и с ними подружиться бывает полезным. Один из способов – дать им имена, понять, сколько им лет, а потом выманить их и с ними поговорить.

Пейсли поджимает губы.

– Не знаю, сколько лет маленькому дьяволу… Одиннадцать. А может, двенадцать.

Возраст Фиби. Фиби с бутылкой из-под клубничной водки под кроватью. Фиби, которая нарисовала, как одна героиня манги перерезает ножом горло другой.

– Значит, это она?

– Думаю, да. Ровесница моей старшей дочери. Непростой возраст, верно?

Лили сглатывает.

– Да. Балансировать между ребенком и женщиной непросто, особенно если учесть противоречивые сигналы и ожидания общества.

Лили прочищает горло. Сосредоточься.

– А теперь, Пейсли, я хочу, чтобы вы закрыли глаза и отчетливо представили эту девочку.

– Это… странно.

– Просто попробуйте.

Ее пациентка закрывает глаза, делает глубокий вдох. Через некоторое время она говорит:

– Думаю, я ее вижу. Я… Она надо мной смеется. Дразнит.

– Просто понаблюдайте за ней, почувствуйте.

Пейсли молчит, но начинает чаще дышать. Ее щеки заливаются краской.

– Пейсли, как она выглядит?

– Темные волосы. Длинные, темные волосы. Очень бледная кожа. Темные губы.

– Можете… можете дать ей имя, чтобы мы могли снова позвать ее, когда понадобится?

Она дышит еще тяжелее и сжимает руки в кулаки.

– Думаю, ее зовут… Джейн. Нет… Я… Она говорит, ее зовут Софи.

У Лили темнеет в глазах.

Пейсли кривит губы.

– Я ее ненавижу! Она дрянь. Она хочет мне навредить. Она… – Пейсли распахивает глаза. Ее грудь ходит ходуном. Лицо покраснело и промокло от пота. Она трясется, и в ее глазах сверкают слезы. – Я не могу это делать. Я не могу. Я не хочу это делать.

У Лили пересыхает во рту.

– Почему, Пейсли?

Она вытирает рот.

– Потому что… она ужасна, эта темноволосая девочка, она хочет меня убить. У нее есть нож, и она хочет перерезать мне горло, чтобы заставить меня молчать – убить мою хорошую половину. Невинную часть меня. Она хочет отобрать у меня все, что я люблю – мою семью – и… я… Я не знаю почему, чем я вызвала ее ненависть, – Пейсли берет кувшин и дрожащей рукой наливает себе стакан воды. Выпивает его залпом. – Простите. Я… Я не знаю, откуда это взялось.

– Все в порядке. Вы отлично справились. Сегодня мы не будем погружаться глубже, но, возможно, в следующий раз мы позовем вашего внутреннего руководителя, хорошую половину. И спросим хорошую девочку, может ли она что-нибудь сказать о… плохой.

– О Софи.

У Лили в жилах холодеет кровь. Это перенос. Проекция. Вот и все. Ей просто нужно передохнуть.

Одержимость

Истинная История Преступления

Ранее в тот день, 22 апреля 1989 года, семилетний Харрисон Уиттейкер обнаружил свою мать за швейной машинкой в подвале, где было прохладно. Она шила костюм для его старшей сестры, исполнявшей главную роль в школьной пьесе. Крисси играла Сандру Ди в постановке «Бриолина» и репетировала песню, пока у Харрисона не заболела голова.

«Можно я пойду поиграю к Дэнни?» – спросил он мать.

«Нет. Через час мы поедем в магазин. Тебе нужны новые брюки».

«Мне не нужны брюки. Мне нужно пойти поиграть. Пожалуйста. Мама Дэнни сказала, у них будет барбекю, с хот-догами и мороженым, а потом кино. Дэнни пригласил меня. Его мама сказала, я могу остаться на ночь, и мы можем сделать палатку из одеяла. Пожа-а-а-алуйста».

«Харрисон…»

«Пожалуйста, мама. Я сделаю все уроки и остальное. Обещаю».

Он ныл и канючил. Он терпел весь вчерашний день. А необычно теплая погода лишила покоя всех вокруг. Его мать глянула на часы.

Шейла Уиттейкер устала. Ее муж целыми днями работал в нефтегазовой индустрии, и его только недавно повысили. Она тащила на себе все хозяйство и пыталась запустить новый семейный бизнес. Ей еще нужно было забрать буклеты для их молодой компании. Шейле приходилось расходовать энергию избирательно и рационально, а настойчивый Харрисон вытягивал ее до дна.

«Хорошо, ладно. Хорошо».

«Спасибо, мама!» От его поцелуя ее сердце оттаяло, и она улыбнулась.

Последний раз Шейла Уиттейкер видела своего сына в зеркале автомобиля, когда выезжала на дорогу, направляясь с Крисси в торговый центр. Он стоял вместе с лучшим другом и соседом, Дэнни МакНейлом, на лужайке МакНейлов – в четырех домах от Уиттейкеров – и размахивал на прощание рукой. Харрисон держал на руках своего маленького терьера, Пого. Он всегда и везде брал Пого с собой.

Если бы Шейла Уиттейкер заставила Харрисона поехать в торговый центр за новыми штанами, возможно, ее сын остался бы в живых.

Сейчас ему было бы около сорока.

Шейла даже могла бы стать бабушкой. Возможно, ее супруг, Джим, был бы еще жив. Возможно, он не впал бы в алкогольную зависимость из-за жестокого убийства их маленького мальчика. Джим Уиттейкер так и не смог оправиться после того весеннего дня в Глен Дэнниге.

Если бы Шейла Уиттейкер не попросила свою дочь, Крисси, отнести семье МакНейл меренговый торт, купленный для них в торговом центре, Крисси могла вырасти совершенно другим человеком. Шейла могла сохранить контакт с дочерью.

«Это главная ошибка моей жизни», – сказала Шейла Уиттейкер тележурналисту в годовщину убийства семьи в Глен Дэнниге.

«Если бы я не настолько устала, если бы не поддалась его уговорам. Если… если бы я приняла хоть одно иное решение, Харрисон мог не стать жертвой психопата. Все мы жили бы иной жизнью, потому что тот кошмар не закончился убийством Харрисона. Он не закончился со смертью Дэнни МакНейла и его родителей. Волновой эффект ощущается годы спустя». Шейла Уиттейкер замолчала и отвела от камеры взгляд, а ее глаза блестели от слез.

«Психопат нас уничтожил. После такого оправиться нельзя, понимаете? Это… Такое жестокое преступление не искупляется, когда ловят убийцу. Оно продолжает влиять на вас. Долгие годы. Даже молодой старшина присяжных… стресс из-за суда ужасно на него повлиял. Он погиб в аварии, вел машину в пьяном виде, спустя тринадцать месяцев после приговора, и я думаю, если бы ничего этого не случилось, он был бы жив по сей день».

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

– Я Дез Парри, – представляется женщина и протягивает Ру руку. – Управляющая «Красного льва». Еще я обслуживаю столики, нанимаю и тренирую персонал. В общем, все одновременно. Чем я могу вам помочь, сержант Дюваль?

– Я могу где-нибудь поговорить с вами наедине? – спрашивает Ру, убирая удостоверение.

Внезапно управляющая начинает нервничать.

– В чем дело? – она хмурится, словно что-то ее терзает. – Мы… мы не встречались раньше?

– Я приходила в качестве клиента, – быстро говорит Ру. Она выделяется в подобном районе. – Но сейчас, к сожалению, по делу. По поводу одной вашей сотрудницы, так что мы можем побеседовать без свидетелей?

Парри отводит Ру в маленький кабинет и закрывает за собой дверь.

– Прошу, садитесь, – говорит она, убирая со стула стопку папок.

Ру замечает на полке в углу монитор. Там виднеется зернистое изображение зоны возле входа в таверну. На другой части разделенного экрана – прихожая, где стоит официантка.

– У вас есть сотрудница Арвен Харпер.

– Я… – Парри замирает. Внезапно ее глаза расширяются. Она прикрывает ладонью рот. – Вот где я вас видела. Телевизор. Женщина, найденная на пляже Гротто… – она умолкает. Резко бледнеет, в глазах появляются слезы. Кажется, она вот-вот упадет в обморок. – Арвен сегодня не пришла. Я… пыталась ей дозвониться, но слышала только автоответчик… – она опускается на стул. Ошарашенная. Осознающая. – Это она, да? Я… видела в новостях, что Том Брэдли – один из наших клиентов – он нашел тело и… Господи. Он… Том Брэдли нашел Арвен? Господи, как же… О господи.

– Так вы знаете доктора Тома Брэдли?

– Конечно, да. Он один из наших постоянных клиентов. Каждую пятницу приходит с компанией профессоров из университета, и они часто засиживаются допоздна. Арвен стала их постоянной официанткой. Она довольно быстро с ними сдружилась.

– Можете назвать имена мужчин, которые регулярно приходили вместе с доктором Брэдли?

– Я… не думаю, что это нарушит их приватность. Все знают: по пятницам сюда приходят профессора. Основная группа – Том Брэдли, Саймон Коди, Сандип Гунджал и Милтон Тиммонс. Больше всех Арвен общалась с Томом и Саймоном. Она сказала, это Том помог ей с арендой коттеджа через дорогу от Саймона.

– Насколько близко они дружили? Было нечто большее?

– Я… Думаю, Арвен была в поисках. Не в плохом смысле. Она… была матерью-одиночкой, художницей. Ей были нужны деньги. Но я никогда не допрашивала ее о прошлом и о ее жизни. При собеседовании на работу у меня возникло ощущение, что она от чего-то бежит, скрывается. И… я видела шрамы на ее запястьях. Под браслетами, улыбками и дружелюбным общением мне видится глубоко покалеченная женщина, – она умолкает. В глазах блестят слезы. – Вы уверены, что это она?

– Да. Мне жаль.

Парри берет салфетку и сморкается. Некоторое время они сидят тихо.

– Поверить не могу, – она смотрит Ру в глаза. – Это был не несчастный случай?

– Это подозрительная гибель, миссис Парри. Поэтому пригласили мою команду. Возможно, Арвен просто оказалась в неудачном месте в неудачное время. Но мы должны все проверить.

Парри снова сморкается и кивает.

– Что я могу сделать? Чем помочь?

– Есть ли причины подозревать, что кто-то хотел навредить Арвен? Она не высказывала страхов, опасений на чей-нибудь счет?

– Нет. Она всем нравилась. Особенно мужчинам. Не представляю, чтобы кто-нибудь хотел навредить Арвен.

Ру прочищает горло.

– Могла ли она спать с Саймоном Коди или Томом Брэдли?

– Могла. Я подозревала нечто подобное. Но она ничего не рассказывала. Они оба женаты.

– Их жены когда-нибудь посещали «Красный лев» вместе с ними?

– Не в «счастливый час». Но раньше Том и Саймон приводили семьи на ужин.

– Арвен когда-нибудь упоминала жен – говорила об их ревности?

– Господи, нет. Она… Знаете, Арвен была очень теплой и открытой, но никогда не говорила ни о чем личном. Мне казалось, я неплохо ее знаю, хотя на самом деле я не знала ее вообще. Это все был… фасад. Образ беспечной цыганки, который она создавала, – он был словно маска.

– Сколько она здесь проработала?

– Я приняла ее в конце апреля. Одна из официанток уволилась, мне отчаянно не хватало людей. Она пришла, увидев табличку на улице, и я сразу взяла ее. Она оказалась одной из лучших сотрудниц, что у меня были. Ужасно, ужасно жаль ее потерять.

Ру ждет, пока Парри высморкается и возьмет себя в руки.

– Вы знаете еще каких-нибудь мужчин в жизни Арвен Харпер? Кто-нибудь приходил с ней в таверну?

Парри задумывается.

– Был один парень. Я видела его всего дважды. Он забирал ее после работы и однажды сидел в баре. Похоже, ждал, когда она закончит смену.

Ру пытается сохранять спокойствие.

– Она называла его имя?

– Нет. Простите. Как я сказала, я уважала ее частную жизнь и не спрашивала.

– Как он выглядел?

– Спортивный. Песочный блондин. Можно сказать, качок. Лет сорока.

Ты чертов ублюдок, Сет.

Ру прочищает горло.

– Можете сказать, когда Арвен работала в последний раз?

– В субботу, восемнадцатого июня. В воскресенье она взяла выходной, собиралась на какое-то барбекю. Должна была выйти сегодня.

Ру достает свою визитку и ручку. Обводит номер мобильного.

– Позвоните мне по этому номеру, если вспомните имя. Или если кто-то из сотрудников его знает, – она протягивает Парри карточку, сомневается, но потом кивает подбородком в сторону экрана. – Ваши камеры могли записать того парня в баре?

– Не в баре. Для приватности камеры показывают только внешний и внутренний входы. Но они могли записать, как он приходит и уходит.

– Сколько дней сохраняется запись?

– Переписывается каждые семь дней. На большее нам не хватает бюджета, но семи дней вполне хватает для наших нужд.

– Могу я получить копию записей?

– Конечно, сейчас скопирую.

– И рабочее расписание Арвен Харпер, пожалуйста.

Парри кивает и щелкает по клавишам компьютера.

Когда Ру выходит из «Красного льва», у нее в кармане куртки лежит копия записей камер наблюдения. Она видела, как Сет выходит из таверны с Арвен четыре ночи назад. Сет будет на записи, возможно, в компании погибшей женщины, и Ру не знает, что с этим делать.

Когда она подходит к машине, у нее звонит телефон.

Это констебль Джорджия Бакманн. Ру снимает трубку.

– Привет, босс, – говорит Джорджия. – Нам удалось кое-что узнать. Мы опросили пожилую женщину, которая живет в переулке напротив дома Брэдли. По ее словам, когда Тома Брэдли увезли на допрос, на парковку в переулке приехал «Додж». Фургон цвета «серый металлик», с наклейкой на заднем стекле – силуэт сноубордиста. Пенсионерка сказала, что часто видела его там и прежде, но так рано утром – никогда. С табличкой пожарной охраны Стори-Коув. Она предполагает, водитель – пожарный и один из пациентов Лили Брэдли. Полицейский, стоявший перед домом Брэдли, его не видел, потому что он зашел с переулка. Он пробыл там недолго. Возможно, свидетель, а может, нет.

– Я проверю сама, – говорит Ру, залезая в машину. – Я недалеко от пожарного участка. Сейчас и заскочу.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

Ру поворачивает на парковку пожарной станции Стори-Коув. Это здание с фасадом в стиле Тюдоров как и таверна «Красный лев». А из-за блестящих, красных машин, припаркованных в ряд возле входа, оно выглядит как иллюстрация в детской книге. Кажется ненастоящим. Обманом. Маской.

Ру едет медленно, пристально разглядывая припаркованные машины и фургоны. Она находит фургон «Додж» цвета «серый металлик» в задней части парковки, перед голубой елью. Ру занимает свободное место рядом с «Доджем» и звонит Тоши.

– Привет, босс, – говорит он, взяв трубку. – Мы как раз заканчиваем в морге. Как Фарид и предполагал, судя по результатам вскрытия, Арвен Харпер погибла из-за многочисленных травм, вызванных падением со скалы. Если она и получила какие-то повреждения перед падением, новые травмы их перекрыли. Но образцы осколков из ранений тоже отправлены в лабораторию. Теперь будем ждать результатов токсикологии и экспертизы ДНК.

– Ты отправил все в частную лабораторию? – спрашивает она, выходя из машины и направляясь к «Доджу». Она видит наклейку со сноубордистом на заднем стекле и табличку «Пожарная охрана Стори-Коув».

– Да, – отвечает он. – Они обещали поторопиться. Я сейчас еду к Харперам. Мы получили ордер на обыск на случай, если Клайстер вздумает мутить воду и обвинять нас, что мы заставили скорбящего сына погибшей дать нам доступ. Еще у меня есть ордер на телефонные записи.

– Хорошо. Встретимся там. Возможно, у нас есть еще свидетель – сейчас узнаю, – она пересказывает Тоши слова констебля Бакманн. Ру заканчивает разговор, убирает телефон в карман и направляется к гаражу, где несколько пожарных в шортах моют и полируют одну из машин.

Мужчина с тряпкой в руке поднимает взгляд.

– Привет, – говорит он, поднимается и подходит к ней. – Могу я чем-то помочь?

– Детектив Руланди Дюваль. Отдел убийств, – она показывает удостоверение.

Он рассматривает и спрашивает:

– Что такое?

Ру показывает большим пальцем себе за плечо.

– Кому принадлежит тот серый «Додж»?

Пожарный хмурится.

– А что?

– Мы ищем возможных свидетелей происшествия, а фургон стоял неподалеку. Я хотела бы поговорить с владельцем.

Из-за машины выходит крепкий мужчина, вытирая тряпкой руки.

– Он мой. Что такое?

– А вы кто?

– Гарт Куинлан.

– Вчера утром вы парковались в переулке возле Оак-Энд, мистер Куинлан?

– Да, – он медлит, потом говорит: – Может, побеседуем возле моего фургона, не будем мешать остальным?

Ру идет с ним к «Доджу». Он поворачивается к ней.

– Я… Это личное. Я хотел бы сохранить это в тайне.

– Что именно, сэр?

Он чешет бровь и отводит взгляд.

– Слушайте, я хожу на психотерапию. Психоанализ. И не думайте, будто я псих. Нет. Просто я не хочу, чтобы парни – или кто-то еще – узнали о моих походах к мозгоправу. И я не сделал ничего плохого. Я приехал к терапевту на ранний прием.

В Ру пробуждается интерес.

– Почему вы думаете, что я вас в чем-то подозреваю?

– Я смотрел новости. Знаю, что муж моего психолога нашел на пляже тело незадолго до того, как я приехал. Я думаю… вы здесь поэтому. Из-за погибшей женщины, – его тон становится резким.

Заинтересованность Ру растет.

– Я просто хотела узнать, не видели ли вы важных для расследования деталей. Вы зашли к Брэдли со стороны переулка и ушли спустя короткое время. Вряд ли вы успели посетить сеанс психотерапии.

Он проводит рукой по волосам. Большой, сильной рукой со шрамами. У него костяшки борца.

– Хорошо… Слушайте, я буду откровенен, мне не нужны проблемы. У меня есть судимость. Давным-давно, в прошлой жизни, меня осудили за нападение. Из-за меня человек на всю жизнь оказался в инвалидном кресле. Он даже не может сам есть и ходить в туалет. Моя жена не знает. И поэтому я сразу не пришел, когда увидел… Мне не хотелось взаимодействовать с полицией. Понимаете, я умираю. Агрессивный рак в терминальной стадии. Видимо, это мое наказание. Вероятно, через несколько недель я уже не смогу работать пожарным. У меня нет времени. И да, поэтому я хожу на психотерапию. Чтобы справиться с финалом жизни, с тревогой и агрессией, которые я испытал, когда узнал, что не смогу побороть болезнь.

– Мне очень жаль, мистер Куинлан. Что именно вы увидели?

Он облизывает губы и отводит взгляд, словно не желая ступать на эту тропу.

– Я… Договорился о раннем сеансе. Я не собирался возвращаться на терапию, мне казалось, все под контролем, но… Но нет. И когда я приехал, доктора Лили Брэдли не было в кабинете. Дверь в приемную оказалась заперта. Но я видел ее машину и подумал, может, она забыла или перепутала время. Я попытался позвонить ей и в этот момент увидел свет в сарае за забором. Я заглянул к ним во двор. Лили вышла из сарая с маленьким пакетом для мусора. Она поспешила к двери кухни. Поэтом я открыл калитку и решил постучаться в заднюю дверь. Как я говорил, мое время на исходе, впереди была смена, и мне очень хотелось с кем-нибудь поговорить перед работой. Я увидел ее в окне столовой и постучал по стеклу. Она… выглядела шокированной. Смятенной. И… когда она открыла дверь, ее руки и лицо были в крови.

– В крови?

Он кивает.

– Что произошло потом?

– Она была очень нервной. Сказала, семейная ситуация. Потом у нее зазвонил телефон, и она захлопнула дверь прямо у меня перед носом. Я был обескуражен и… боюсь, немного подсмотрел в окно. Не удержался. Вскоре она появилась в кухонном окне. Достала что-то из холодильника – мясо. Вскрыла несколько упаковок и переложила мясо в пакет, принесенный из сарая. Завернула его и засунула в морозильник. Потом выбросила старую упаковку в мусорное ведро под раковиной.

Ру пристально смотрит на мужчину.

– Вы все это видели?

– Слушайте, я не горжусь тем, что шпионил за своим психологом. Но с мозгоправом волей-неволей завязываются отношения – ведь ты рассказываешь ему все свои секреты. А в ответ не получаешь никакой информации. Просыпается естественное любопытство. И то, что я видел… Я не мог отвести взгляда. Потом я почувствовал себя дерьмом. И занервничал. Уезжая, я увидел возле дома Брэдли полицейскую машину. А потом посмотрел новости… и понял, что ваши ребята заинтересовались происходящим, а увиденное в доме Брэдли не… Я сомневался, что это как-то повлияет на расследование. Но могло повлиять на мою жизнь, мою жену и детей, и я решил не связываться со служителями закона.

– Но вот вы здесь.

– Да. Вот он я. Вы меня нашли. И я знаю, все выглядит странно. И именно поэтому я сразу рассказываю вам о своем прошлом, вы ведь в любом случае узнаете, – он умолкает и смотрит Ру в глаза. Ветер шумит в ветвях. – Пожалуйста, – тихо говорит он. – Ради моей жены, ради детей – если не обязательно говорить о моей судимости, пожалуйста, пожалейте их. Сделанное мной в предыдущей жизни – ужасно. Я не хочу вешать на них этот груз, – он сглатывает, в его глазах стоят слезы. – У вас есть дети, детектив?

– Да. Сын.

– Вы бы хотели защитить своего ребенка, верно?

Фиби

Тогда

15 июня, среда

За четыре дня до ее смерти.

Фиби открывает Джо переднюю дверь, кланяется, взмахнув рукой, словно дворецкий, и говорит театральным голосом:

– Добро пожаловать в нашу скромную обитель, о пилигрим.

Он смеется, она тоже. Сегодня Джо провожал Фиби домой после автобуса, и она решила пригласить его в гости. Честно говоря, он первый мальчик, которого она позвала домой – и первый мальчик, который ей очень нравится.

Фиби хочет показать Джо рисунки для графической новеллы в стиле манга о темной волшебной девочке, над которой она работает, но внезапно ее одолевают сомнения. Она знает его совсем недолго, и теперь, когда он зашел к ней в дом, она начинает нервничать. В его присутствии все словно съеживается. Еще она ужасно нервничает из-за реакции мамы – она очень резко реагирует на любые действия Фиби. Обычно из уст ее матери раздаются слова вроде: «Нет. Не надо. Ты не можешь. Это плохая идея, Фиби».

А еще мама пока не видела ее розовые волосы. Она покрасила их с помощью Фи в гостях у Коди, и они уже попали там в неприятности, испачкав розовым цветом белую столешницу в ванной.

Возможно, Джо смягчит негативную реакцию. Ее маму настолько поразит тот факт, что Фиби привела домой парня, что она придет в ярость и даже не заметит волосы.

Джо не уходит далеко от входной двери. Он останавливается в коридоре и рассматривает семейные фотографии Брэдли. Просто стоит и смотрит. В его глазах растет дистанция. Он переводит взгляд с фотографии ее мамы и папы в кемпинге на семейный снимок с сафари в Ботсване, а потом – на изображение, где они вчетвером смеются на пляже в Арубе.

Фиби чувствует укол тревоги. Он осуждает ее. Осуждает всю ее тупую, консервативную, привилегированную семью – она видит, чувствует.

– О чем ты думаешь? – тихо спрашивает она.

Он поворачивается, улыбается. В его глазах тепло. У нее тает сердце.

– Мама тоже всегда спрашивает: «О чем ты думаешь?»

– Ясно… Понимаю, это девчачьи штучки…

– Все в порядке, – он легонько касается кончиками пальцев ее руки. – Я думал, как здорово, наверное, иметь нормальную семью, понимаешь?

– Нормальные? Мы?

– Да. Мама, папа, маленький брат. Дом, в котором вы живете всю жизнь. Хорошие друзья по всему району. Все вокруг знакомы. Ездить в отпуск по всему миру. Это как… голливудский семейный фильм.

– Если честно, это довольно паршиво. В тесном сообществе все лезут в твои дела. Мне понравилась твоя жизнь – безумно увлекательная, много путешествий и приключений.

– Ну, я хотел бы познакомиться со своим отцом – хотя бы узнать, кто он. И мы с мамой никогда не были в Африке. И, наверное, никогда не будем, – он внимательнее рассматривает фотографию с сафари. – Наверное, это просто потрясно.

Фиби щупает оранжево-зеленый браслет на запястье, купленный ради спасения носорогов, и у нее замирает сердце. Больше всего на свете она хочет отправиться на сафари с Джо Харпером. Их фотография его опечалила. И теперь Фиби не уверена, что сейчас уместно показывать ему свои рисунки на айпаде. Это кажется банальным.

Открывается дверь, ведущая в офис ее мамы, и появляется Лили.

Фиби напрягается до предела.

Ее мать выходит в коридор со странным выражением лица.

Сердце Фиби начинает биться быстрее.

Ее мама держит в руке пустую бутылку из-под водки. Клубничной водки. Такую Фиби берет на поляну в лесу и пьет вместе с Фи. Фиби сразу вспоминает следившего за ними мужчину.

Ее мать собирается что-то сказать, но внезапно видит Джо, который выходит из-за угла. Лили резко замирает. Она смотрит на Джо, слегка приоткрыв рот.

– Привет, мама, – говорит Фиби. – Это Джо. Из школы.

Мэттью с грохотом и криками сбегает вниз по лестнице.

– Мама! Мама! Фиби покрасила волосы! Они розовые! Темно-розовые! Фи ей помогала, а Джейкоб сказал, они запачкали розовым всю ванную на втором этаже у Коди.

– Заткнись, мелкий тупица, – шипит на Мэттью Фиби.

– Здравствуйте, миссис Брэдли, – быстро говорит Джо, протягивая руку, как джентльмен или бизнесмен. Это выводит ее маму из равновесия.

– Джо недавно у нас в школе, ну и недавно в районе, – говорит Фиби.

– Мама в бешенстве, – сообщает Мэттью. – Видишь, что она нашла у тебя под кроватью?

– Отвали, – бросает Фиби.

– Мэттью, – говорит мама, – иди на второй этаж.

Он не двигается. Брат пялится на Джо. В его глазах – нечто глупое, вроде восхищения. Джо застенчиво улыбается Мэттью и пожимает плечами.

Мэттью улыбается.

Джо говорит:

– Знаете, мне правда пора. Я… просто проводил Фиби домой с автобуса, и я… да, уже ухожу. Фиби, думаю, увидимся завтра? Было приятно познакомиться, миссис Брэдли, – он быстро идет к двери. – Не беспокойтесь, я сам найду выход.

Он снова надевает ботинки и берется за ручку двери.

Фиби ожидает, что мама скажет: «Нет, не уходи из-за меня».

Но мама говорит очень ледяным тоном:

– Было приятно познакомиться, Джо.

За спиной Джо закрывается дверь.

– Что с тобой не так? – Фиби набрасывается на мать. Атака – ее средство защиты. Нужно атаковать прежде, чем мама атакует ее из-за водки и волос.

– Со мной? – переспрашивает ее мать. – Что не так со мной? Вот что не так, – она поднимает пустую бутылку. – Какого дьявола, Фиби?

– Мама, господи, это просто бутылка водки. Ты ведь говоришь подобные вещи пациенткам, например, шлюховатой Таррин Уингейт? Потому что Таррин постоянно напивается и со всеми спит. Возможно, даже со своим тренером. Уверена, с ней ты мила.

– Фиби, не приплетай моих пациентов. Никогда, – в глазах матери сверкает гнев. Она излучает его, словно электричество. У нее покраснели щеки. Фиби немного боится. Она еще никогда не видела мать такой рассерженной.

– И сколько Джо лет?

– Какая разница?

– На вид ему лет двадцать, Фиби. Тебе двенадцать. Ты даже не подросток.

– А если ему двадцать? Ты запретишь мне с ним видеться, потому что он слишком взрослый? Скажешь, я не могу красить волосы, потому что я ребенок? И это не соответствует твоим представлениям? Потому что, мамочка, знай – я буду с ним встречаться. Буду делать все что хочу, независимо от твоих тупых решений – ты мне не хозяйка, а если мне нельзя приводить парня домой, я не буду. Я просто пойду к нему. Или убегу с ним.

Она с топотом уходит наверх.

– Ты наказана, Фиби! – кричит ей вслед мать.

Фиби врывается в комнату, захлопывает и запирает дверь. Прислоняется к двери спиной и начинает плакать. Медленно опускается на пол и обхватывает руками колени.

Лили

Тогда

15 июня, среда

За четыре дня до ее смерти.

Лили зажигает свечу в каменной церкви у моря и опускается на колени перед статуей Девы Марии. Она закрывает глаза и складывает руки в молитве.

Она должна быть дома, готовить ужин, но Том позвонил и сказал, что вернется поздно, и она одинока, и ее мужу не понять всей глубины и ужаса, только не насчет их дочери – как Фиби заставляет Лили чувствовать себя чудовищем.

После скандала с двенадцатилетней девочкой Лили напугана. Ее страхи подпитываются недавними сеансами с Пейсли и ее внутренним дьяволом и с Гартом, который спрашивал, могут ли человека по-настоящему простить и позволить обрести новую личность. Ссора с Фиби словно стала для Лили столкновением со своим внутренним двенадцатилетним «я», и, возможно, поэтому дочь так сильно ее разозлила. У Лили тоже есть внутренняя плохая девочка, как и у Пейсли. Возможно, внутренний дьявол Лили – тоже подросток, забитый патриархальной культурой и непонятным давлением. Возможно, Фиби стала внешним воплощением чего-то подсознательного внутри у Лили. Во всяком случае, так кажется ее внутреннему психотерапевту.

Ей нужно разобраться с этим, пока она не слишком оттолкнула дочь. Пока не отпустила мертвую хватку за идеальную жизнь. Пока она еще может держать взаперти ужасы прошлого.

Она опускает голову, пока на нее смотрит Святая Мария. Смотрит с осуждением.

Покайся.

Некоторое время Лили молча стоит перед статуей на коленях, продолжая размышлять о своей жизни, как и следует перед исповедью.

Она должна стать лучшей женой. Должна снова начать заниматься с Томом сексом, чтобы ему не приходилось смотреть на соседских жен или других женщин для удовлетворения своих потребностей. Соблазнительных, разрушительных искусительниц вроде Пейсли. Не введи нас во искушение. Она должна отделить своего внутреннего ребенка от диалога с Фиби. Должна лучше сдерживаться и не осуждать пациентов. Взять хотя бы растущее отвращение к Пейсли, которая систематически соблазняет чужих мужей. Пейсли тоже страдает. Она не в порядке. Лили должна сдерживать клятву врача и сохранять эмпатию. Сочувствие. Все хотят одного – быть любимыми. Быть частью чего-то. И прощения грехов.

Аминь.

Лили крестится. Она готова к исповеди. Над кабинкой горит зеленая лампочка. Святой отец тоже ее ждет.

Лили заходит в маленькую кабинку в глубине церкви. Опускается на колени на маленькую скамейку. Она видит темный силуэт священника за резной деревянной ширмой.

– Простите, святой отец, ибо я согрешила, – тихо говорит она. – С моей прошлой исповеди прошел месяц. И я… я… – слова застывают у нее на губах.

– В каком грехе ты хочешь покаяться, дитя мое?

Ее священнику восемьдесят два года. Он обращается «дитя» ко всем своим прихожанам. И это лишает Лили мужества, потому что она уже борется со своим внутренним ребенком. На мгновение она не может говорить. Или мыслить.

– Дитя?

И внезапно Лили осеняет. Она понимает, что не так.

– Я боюсь, вы не сможете помочь мне, святой отец. Я… я боюсь, что совершила страшный грех, и ему нет прощения, – она тяжело вздыхает. – Я совершила смертный грех отчаяния.

Священник долго молчит. Весь вес, история, суждения церкви внезапно наваливаются на Лили, заключенную в маленькую исповедальню. Ее сердце начинает бешено колотиться. Ее бросает в жар, выступает пот.

В голове возникает образ Бафомета и не желает никуда уходить. Козлиный «дьявол» с рогами. В голове шумит. Она видит кулон с козлиной головой в пентаграмме, сверкающий на шее маленькой Софи МакНейл на старом газетном фото.

– Но ты здесь, дитя мое, – говорит священник. – Если ты отчаялась, что Господь не простит твои грехи, то зачем пришла ко мне просить о его прощении? Почему стоишь передо мной на коленях, если не веришь в его всемогущее милосердие?

Эмоции жгут Лили глаза. Она начинает трястись.

– Отец, я много лет представала перед Богом по многим причинам, и я каялась во всех грехах. Но я… Я не чувствую его прощения. Я… чувствую, как во мне растут сомнения. Мне страшно. Я чувствую… присутствие чего-то, оно хочет отнять у меня все хорошее, – она сомневается. – Я чувствую зло в себе.

– Когда ты исповедовалась раньше, ты совершала покаяние? Ты каялась с чистым сердцем?

– Да, святой отец.

– Тогда ты должна верить – сострадание Господа и его сила прощения бесконечны, и он способен простить все грехи. Отчаяние – отсутствие веры, дитя мое. Отчаяние противоположно благодати. Это единственный смертный грех, которому нет прощения, потому что он противоположен базовому понятию о Боге, – он умолкает. – Ты уверена, что это твой грех? Или в глубине души ты по-прежнему в Него веришь?

– Я… по-прежнему верю, святой отец. Думаю, я по-прежнему верю.

– Тогда чего ты боишься на самом деле, если он может тебя простить?

Лили становится жарко. Она вспоминает жуткие рисунки в айпаде Фиби. Нож на белом горле. Пустую бутылку из-под водки. Взрослого мальчика. Она думает о зияющих ранах, красных глазах, наблюдающих за ней с белого лица. Она чувствует запах крови.

Дьявола, думает она.

Я боюсь маленького дьявола, который несет знак Бафомета. Дьявола, которого нельзя назвать.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

Они в конференц-зале. Ру вернулась после разговора с Гартом Куинланом и сообщает новости Джорджии Бакманн, Тоши и ответственному за документы Генри Хейгу.

– Лили Брэдли положила мясо в пакет для мусора и убрала в морозилку? – переспрашивает Тоши. – Какого черта?

– Нам нужно залезть в эту морозилку и в сарай, и нам нужна та белая футболка для бега, – Ру загибает пальцы. – Вирджиния Уингейт видела, как Том Брэдли возвращался в запачканной футболке. Мэттью Брэдли уверяет, что после пробежки его отец направился прямиком в сарай. Мэттью Брэдли сделал фотографии отца. Гарт Куинлан видел, как Лили Брэдли несла что-то из сарая в мусорном пакете. Куинлан видел, как она убрала мусорный пакет с мясом в морозильник. А еще Лили Брэдли с пятнами крови на лице и руках открыла Куинлану дверь.

– Значит, Том Брэдли зашел в сарай прежде, чем позвонить в 911, – отмечает Джорджия.

Ру кивает.

– Потом, пока Брэдли вел меня по лесу к телу, его жена отправилась прямиком в сарай и, возможно, попыталась скрыть улику. У нас есть основания для ордера на обыск того сарая и дома. А еще мне нужны фотографии Мэттью Брэдли.

– Я займусь, – обещает Хейг, хватаясь за телефон.

– Тоши, что удалось найти в жилище Арвен Харпер? – спрашивает Ру.

– Ни ноутбука. Ни телефона. Это подозрительно, потому что сын сказал, что она работает на ноутбуке над секретным проектом, и поэтому они переехали на остров. К тому же она проводила журналистские расследования и иногда работала под прикрытием – нужно выяснить, чем она занималась. А еще у нее в ванной лежит куча разных таблеток. Стимуляторы, успокоительные, антипсихотики – я отправила все в лабораторию. А еще лекарственная марихуана и средства от алкоголизма. Кроме того, есть следы многочисленных печатных материалов – их недавно сожгли в ее камине.

– Словно кто-то что-то уничтожал? – спрашивает Джорджия.

– Возможно, – говорит Тоши. – Просто в камине подозрительное количество пепла, оставшегося не от древесины. И пропавший ноутбук. Плюс оборванная пробковая доска. А еще замок на ее створках, похоже, был вскрыт насильно.

– Потенциальный мотив убийства? – спрашивает Джорджия. – Возможно, нападение было не случайным?

– Ничего нельзя исключать, – говорит Ру. – Тоши, ты показал Джо Харперу фотографии украшений, обнаруженных на теле его матери? Он не заметил никакой пропажи, вроде «трофея», как в случаях Убийцы Бегуний?

– Он не знает, – отвечает Тоши. – Джо говорит, его мама постоянно меняла украшения, и их было так много, что он не сможет заметить пропажу.

– Хорошо. Значит, нельзя с уверенностью сказать об отсутствии пропажи, – говорит Ру. – В трех делах Убийцы Бегуний он забирал по одному украшению у каждой жертвы – старинное серебряное кольцо у первой, кулон в форме мальтийского креста c маленьким компасом у второй и шестиугольный браслет у третьей. Все предметы очень заметные. Плюс он взял с каждого тела по локону волос.

– Но у Харпер признаков отрезания волос нет? – спрашивает Джорджия.

– Нет. Фарид ничего не нашел. Но нужно учитывать – если это был Убийца Бегуний, а не прицельная атака, его могли прервать прежде, чем он закончил привычную схему.

– Узнала что-нибудь от управляющей «Красного льва»? – спрашивает Тоши.

– Ничего особенного, – отвечает Ру. – Только что Арвен Харпер близко дружила с Томом Брэдли, Саймоном Коди и их пятничной компанией.

– В смысле сексуальных отношений? – спрашивает Джорджия.

– Ее начальница говорит, это возможно, даже очень. И сразу возникает вопрос насчет жен – возможна вражда, ревность. Но Арвен Харпер не говорила о страхах. По рассказам, она нравилась всем. Дружелюбный, но очень скрытный человек. Никогда не упоминала врагов. Последний раз она работала в вечернюю смену – в субботу, восемнадцатого июня. За день до барбекю. За день до смерти. Я просмотрю записи с камер безопасности таверны за последние семь дней – столько у них хранятся записи – может, что-то всплывет.

– Хочешь, я займусь? – предлагает Тоши.

– Нет, – отвечает Ру чуть быстрее, чем надо. – Я сама – хоть будет, чем заняться, пока не придет ордер.

Тоши молча ее разглядывает. Ру чувствует, как к лицу приливает кровь, и радуется хорошо скрывающему это цвету кожи. Тоши переключает внимание на компьютер, потом обращается к ней:

– Ой, я кое-что выяснил насчет пластиковых браслетов с носорогом. Смотрите, – он показывает страницу на компьютере. Ру и Джорджия подходят к спинке его стула. – Видите оттиск носорога на бронзовой бусине? Это логотип Фонда спасения носорогов Южной Африки. Фонд продает такие браслеты туристам в сувенирных магазинах и онлайн по всему миру. Средства идут на борьбу с браконьерами, – он поднимает взгляд. – Если Арвен Харпер сорвала оранжево-зеленый браслет с напавшего во время борьбы на скале, возможно, он бывал в Южной Африке.

– Или купил его через интернет, – говорит Ру, пялясь на компьютерный экран. – Их производят тысячами. У Фонда спасения коал в Австралии есть аналогичная программа.

Тоши хмурится.

– Да, босс, разумеется. Но это хоть какая-то определенность, верно? У нашего неизвестного субъекта могут быть связи с Африкой – он либо туда ездил, либо его волнует сохранение африканской природы. Это сужает круг.

Ру чувствует, как Тоши провожает ее взглядом, когда она возвращается за стол. Слегка отодвинув в сторону стул и монитор, она начинает просматривать запись с камер наблюдения в «Красном льве», но чувствует, как подскакивает пульс. Ру заставляет себя сосредоточиться.

Она находит запись за вторник, 16 июня, и начинает просматривать зернистую запись на ускоренном воспроизведении. Ей нужно понять, можно ли будет опознать ее собственную машину, припаркованную через улицу от входа. Она бросает взгляд на остальных. Все заняты.

Она снова переключает внимание на экран и проматывает вперед, пока не видит Арвен Харпер с зонтом. Время совпадает с началом ее смены в тот день. Ру наблюдает, как Харпер заходит и говорит о чем-то с управляющей. Она снимает дождевик и исчезает с экрана. Люди заходят и выходят. Снаружи идет дождь. Темнеет. Ничего примечательного. Ру проматывает еще вперед и видит знакомую тень мужа. У нее сжимаются мышцы живота.

Она наблюдает, как Сет заходит в «Красный лев». Осматривается, идет в сторону бара и исчезает из виду.

Ру смотрит на уличную запись. Снаружи темно. Идет дождь, снижая видимость тротуаров и дороги. Она видит свой белый «Субару», заезжающий на парковку.

Дерьмо.

Она бросает еще один взгляд на зал. Все заняты своими делами. Она увеличивает изображение белого «Субару». На окнах блестят капли дождя. Внутри виднеется темная фигура, но нельзя сказать, что это она. Номера тоже не видно. Возможно, качество изображения можно улучшить, и тогда кто-нибудь опознает Ру. Еще она знает: если к машине возникнет интерес, теоретически можно найти записи с соседних улиц или дорожных камер, на которых получится рассмотреть номер. И водителя. Сердце начинает биться быстрее.

На записи снова появляется Арвен Харпер. Ру смотрит на время. Оно совпадает с концом ее смены. Харпер выходит из таверны и исчезает с поля зрения камеры. Ру знает: официантка встала под козырек, но его камера не охватывает.

Возле выхода появляется Сет, он покидает таверну и исчезает в том же направлении, что официантка. Через несколько мгновений белый «Субару» уезжает.

Ру откидывается на стуле, у нее колотится сердце. На записях ее муж никак не связан с погибшей официанткой. И она сама, потенциально, тоже. Ру выдыхает. Берет расписание смен, полученное от Дез Парри, и еще раз проверяет время последней смены Арвен Харпер. Перематывает на это время. Наблюдает, как Арвен Харпер приходит на работу. Ничего необычного не происходит – клиенты приходят и уходят. Харпер периодически появляется в кадре с меню. В 3:15 Харпер направляется к выходу. Она говорит с хозяйкой и покидает таверну. Какое-то время стоит у входа, проверяя телефон, поворачивает направо и исчезает. Ру уже готова расслабиться, решив, что оснований для дальнейшего расследования нет и ей удастся не вмешивать свою семью и проблемы с браком. Но, собираясь закрыть запись, Ру замечает мужчину, стоящего через улицу напротив «Красного льва». У нее подскакивает пульс.

Это Эб.

С велосипедом.

Стоит и следит за входом в таверну.

Ру спешно перематывает, пересматривает еще раз. Несомненно, Эб. Он приехал в 2:46. И наблюдал за входом, пока не вышла Харпер. Ру становится дурно: она видит, как сын поворачивает голову и смотрит вслед Арвен Харпер.

У Ру путаются мысли. Она почти ничего не слышит.

– Босс! Слышите? – это Тоши. Он встает и надевает блейзер. – Есть. Нам дали ордер. Поехали.

Ру поспешно вынимает карту памяти, сомневается, но убирает ее в пакет. Она запихивает ее в самую глубину своего ящика. Она подумает об этом позже.

Мэттью

Тогда

15 июня, среда

За четыре дня до ее смерти.

Мэттью в одиночку ест за кухонным столом кусок заказанной пиццы. Папа опаздывает, а мама ушла. Фиби после ссоры с мамой рванула на второй этаж и захлопнула дверь. Мама заказала пиццу, сказала, что уезжает в церковь, и велела ему поесть, когда привезут еду.

Сначала было даже круто оказаться в одиночестве с целой пиццей. Но ненадолго. Теперь дом кажется пустым. Холодным.

Он слышит, как открывается дверь Фиби. Она спускается вниз с грозным видом. Она смыла весь готический макияж. И посылает ему раскаленный взгляд.

– Ты куда? – спрашивает Мэттью, когда его сестра направляется к входной двери и начинает надевать новые высокие ботинки на шнуровке, хотя на улице лето и жара.

– Не твое дело.

– Ты наказана. Из-за водки. Я слышал, мама сказала.

– Не твое вонючее дело, маленький урод.

Ну, теперь это точно стало делом Мэттью. Дела, которые его не касаются, – самые интересные. А если он сможет сделать фотографии сестры, сбежавшей из дома во время наказания, у него появится отличное средство для шантажа. Он уже так делал, и ей приходилось расплачиваться конфетами и всякими штуками, например, не дразнить его. И он хотел бы продолжить шантаж.

Он ждет, пока не захлопнется дверь, берет фотоаппарат и следует за Фиби.

Она идет в конце Оак-Энда.

Он прячется за кустами и наблюдает, как сестра стучит в дверь коттеджа. Выходит Джо. После короткого разговора Джо закрывает за собой дверь, и они отправляются в лес за домом.

Мэттью крадется за ними. В верхушках деревьев шумит ветер, скрывая все звуки его перемещений. Он в своей стихии, использует самостоятельно выученные уловки.

Фиби и Джо садятся на бревно.

Мэттью прячется в зарослях поодаль, щелкает камерой.

Джо оборачивается:

– Ты ничего не слышала?

Они прислушиваются, и Мэттью замирает.

– Думаю, просто ветер, – говорит Фиби.

Они целуются.

Сердце Мэттью стучит, как бешеное. Он делает новые и новые снимки. Теперь можно будет шантажировать сестру как угодно.

Когда они отрываются друг от друга, его сестра говорит:

– Знаешь, насчет тех поездок, фотографий у нас в коридоре?

– Что? – спрашивает Джо.

– Все было не так уж здорово – это семейное единение. Понимаешь… У меня ужасно надоедливый младший брат. А родители очень деспотичные. И мама… постоянно за мной следит. И, похоже, раздражается все сильнее и сильнее. Мне так жаль, Джо… Она повела себя ужасно грубо. Мне очень стыдно, что ты увидел ее в таком состоянии.

– Что она сказала, когда я ушел?

– Наказала меня. За водку.

Он кивает.

– Все равно я хотел бы поехать в Африку. С семьей или нет. Это просто мечта. Африканское сафари. И в Азию.

– Твой папа оттуда?

– Я не знаю, откуда мой папа. Я же даже не представляю, кто он.

– Ты бы мог поискать, знаешь? Уверена, есть много сайтов, которые с этим помогут. Ну, если ты хочешь.

– Хочу. Особенно теперь, когда мы переехали сюда. Моя мама тоже… Даже не знаю. Не в порядке. Она… – он умолкает.

– Она – что?

– Ничего. Просто она занимается чем-то странным и тщательно все скрывает, – он прикасается к запястью Фиби. Мэттью снова делает снимок и опускает фотоаппарат. Его поражает нежность прикосновения большого мачо Джо. Его доброта. Мэттью чувствует… всплеск эмоций. Он словно по-новому видит старшую сестру. Ее потребность в доброте и нежных прикосновениях.

Фиби снимает африканский браслет, к которому прикасается Джо. Мэттью фотографирует, как она передает его Джо.

– Держи.

– Что?

– Хочу отдать его тебе. Это от Фонда спасения носорогов. Та наша фотография с сафари была сделана в сувенирном магазине, где часть прибыли передается на борьбу с браконьерством для спасения белых носорогов. Их помогают искать собаки и команды местных женщин. Полностью женские отряды из маленьких деревень, и эти «маммы», как их называют, преследуют браконьеров с ружьями и ищейками. Очень круто.

– Фиби, я не могу это взять. Это твоя память. Воспоминания о особом времени.

– Я хочу им поделиться. Тебе не обязательно оставлять его себе. Просто немного поноси. Ладно?

Какое-то время он молчит. Его плечи напряжены, и голова слегка наклонена вперед.

Фиби прикасается к его руке.

– Джо?

Он протирает глаза. И хрипло отвечает:

– Спасибо.

Впервые Мэттью чувствует: его здесь быть не должно, ему не следует шпионить. Некоторые вещи должны оставаться в тайне. Но если он убежит сейчас, они могут услышать шум в кустах. Поэтому он дожидается, пока они встанут и уйдут. А потом бежит домой со всех своих маленьких ног, чтобы Фиби не узнала о его отсутствии. Вряд ли он станет использовать снимки для шантажа. Не в этот раз.

Ру

Теперь

21 июня, вторник

Когда все идут к машинам, Ру говорит Тоши, что ей нужно зайти в туалет. Он ворчит, но она заявляет, что это срочно.

Она заходит в уборную и проверяет кабинки. Внутри никого нет.

Она звонит Эбу.

Возьми трубку, возьми трубку. Она смотрит на часы. Все ждут ее на улице.

– Мама?

Ее грудь переполняют эмоции.

– Эб, слушай, я не могу говорить, но мне нужно знать – где браслет из бусин, который ты купил во время нашей поездки?

– Что?

– Черт, просто ответь, быстро. – Ру слышит снаружи голоса. Женские. Они вот-вот войдут. Но их зовет кто-то еще, и они останавливаются поболтать снаружи.

– Мам? Что…

– Эб, пожалуйста. Где он?

– Я… не знаю. Я… его потерял. Похоже, он где-то порвался. Для таких браслетов используют дешевые нитки. Их делают деревенские женщины, которые…

– А браслет твоего отца?

– Я давно не видел, чтобы папа его носил. Мам, все в порядке?

Ру проводит рукой по волосам и смотрит на себя в зеркало. Она выглядит опустошенной. Судя по голосам снаружи, в уборную вот-вот зайдут.

– Хорошо. Хорошо, Эб, – тихо отвечает она. – Сегодня вернусь поздно – поговорим потом.

Дверь открывается, и заходят две женщины. Ру прячет телефон в карман, включает воду, умывается, вытирает лицо бумажным полотенцем и спешит на улицу – пора ехать к Брэдли.

Но ничего хорошего нет. Даже близко. Ее сын был возле «Красного льва» в последний рабочий день жертвы. И, похоже, ее ждал. Преследовал. И он потерял свой браслет.

Мама, я сделаю для тебя что угодно, ты ведь знаешь, правда?

В голове раздается голос Гарта Куинлана.

У вас есть дети, детектив? Вы бы хотели защитить своего ребенка, верно?

Том

Тогда

17 июня, пятница

За два дня до ее смерти.

Том и Арвен пересидели остальных завсегдатаев пятничных посиделок. После «Красного льва» они впятером – Том, Саймон, Арвен, Сандип и Милтон – отправились на яхту Брэдли «пропустить по последнему стакану».

Сандип и Милтон первыми сошли с лодки и, смеясь, направились на залитую лунным светом парковку в поисках такси. Саймон последовал за ними, допив свой стакан шестнадцатилетнего односолодового «Лагавулина».

Том оказывается наедине с Арвен у себя в каюте. Снаружи над негромко шумящим океаном висит большая, круглая, полная луна. Лодка мягко покачивается на волнах. Фалы позвякивают о мачты, и причал стонет от толчков кораблей.

Он сидит на диване рядом с Арвен. Он расслаблен, и его бедро соприкасается с ее бедром. В иллюминатор светит луна, разливая на них серебряную лужицу. Объединяя их, создавая тонкую связь. Ее мизинец дотрагивается до его мизинца. Он не хочет убирать руку. Желание охватывает его всепоглощающей волной. Он глубоко вздыхает, не уверенный, пересек ли уже линию, после которой сегодня уже не будет возврата.

Она встает, подходит к маленькому бару и наливает ему еще виски, а потом – себе. Бросает взгляд на фотографию на стене. Том и Лили с детьми. Том сглатывает. Он не видит глаз Арвен, не может прочитать ее мыслей.

– Ты не рассказывал, как зовут твою жену, – говорит Арвен, бросая в бокалы кубики льда.

– Лили. Доктор Лили Брэдли. Она психотерапевт.

Арвен приносит ему напиток и садится рядом. На этот раз ближе. Браслеты на ее руках звенят при каждом движении. Она чудесно пахнет – легкий аромат духов, смешанный с запахом виски и благовоний от ее одежды напоминает Тому юность. На мгновение, в эту лунную ночь, качаясь на волнах, он просто парень в компании девушки. Не отец. Не профессор и преподаватель Том. Не доктор патопсихологии, исследующий темные, девиантные умы. Просто Том. Заключенный в пузырь времени, пространства и лунного света, где становятся возможными вещи, невозможные в его упорядоченном мире привычек и безопасной пригородной рутины. Как он вообще здесь оказался? Он думал, он хочет именно этого – семью. Дом. Детей. Рутину. Безопасность. И действительно этого хочет. Просто решил немного передохнуть, ведь всем нужен перерыв. Он пьян. Думает иначе, чем обычно. Он мыслит… спутанно. И немного… порочно. Алчно. Хищно.

– Ты добавила что-то мне в напиток?

Она улыбается, и ее образ искажается. Том пытается пересилить дезориентацию. Тщетно. Ему хочется смеяться. Он чувствует себя потрясающе. Счастлив. И очень возбужден.

– Добавила, да?

Она смеется, отбрасывая голову назад и демонстрируя белую шею. Татуировка шевелится, оживая. Не думая, он осторожно прикасается к ней кончиками пальцев.

– Химера? – шепчет он. – Почему?

Она сразу становится серьезной, и Том чувствует искру тревоги.

– А разве все мы – не разрозненные части, которые пытаются выглядеть единым целым? Хорошие части, плохие части, люди, которыми мы можем быть или быть не хотим, и все пытаются сосуществовать гармонично?

– Рассуждаешь, как Лили, когда она занимается юнгианским анализом.

Арвен умолкает и отворачивается. Том сразу жалеет, что заговорил о жене. Он разрушил какуюто магию. Думает о неправильности этой мысли, начинает хихикать и пытается сдержать хохот.

– Господи, что ты мне дала? Это потрясающе.

– Где ты познакомился с женой?

– А что?

– Просто любопытно.

– В Оттаве. На съезде психологов шестнадцать лет назад. Я выступал в качестве спикера, а она была молодой, красивой и умной и подошла ко мне с вопросами на одной из коктейльных вечеринок, – он улыбается воспоминанию. – Молодой, зеленый психоаналитик, мечтающий о собственной практике. Ей было двадцать девять. Мне, мужчине средних лет, польстил интерес девушки на пятнадцать лет моложе меня. Я пригласил ее на ужин. И понеслось.

– Мужчина средних лет, у тебя не было отношений, когда ты с ней познакомился?

Он смолкает. В голове раздается неприятный звон. Он начинает чувствовать покачивание яхты. Ветер усиливается. Звон фалов – тоже. Вода все громче плещется о пристань. Он прочищает горло.

– Я был, можно сказать, вдовцом. Моя гражданская жена умерла за несколько лет до этого, и я как раз закончил очередные потенциально долгие отношения.

– Как она умерла?

Он резко поднимает взгляд.

– Прости. Я… Это было грубо.

Арвен берет его за руку и переплетает с ним пальцы. Каюту наполняет молчание. Она рассматривает его. Лунный свет мерцает в ее глазах, блестит на маленькой сережке в носу. Соблазнительно, но жутковато. Кажется, она трансформируется. Как ее химера. В ней чувствуется нечто холодное, угрожающее. Пристальный взгляд, резкие вопросы. Том ощущает от нее животный голод. Что-то подсказывает ему: пора заканчивать. Попрощаться. Уйти. Сейчас. Пока он невредим. Но алкоголь и нечто еще более дурманящее оказывают свое действие, и он говорит:

– Ничего. Из-за… очень агрессивного рака яичников. Я потерял ее прежде, чем мы смогли создать семью.

– Ты не хотел на ней жениться?

Он криво усмехается.

– Хотел. Она не хотела. Объясняла это феминизмом. У нее был блестящий ум, ее очень уважали в профессиональном сообществе, – он делает глоток и погружается в воспоминания. – Она работала в психиатрическом институте в Альберте. Я преподавал в школе неподалеку. Я… сломался, когда ее забрала болезнь. Понадобилось несколько лет, чтобы пережить утрату. Прошло шесть лет, прежде чем я, успев побывать в других отношениях, наконец встретил Лили. Иногда… Мне кажется, я ее не заслуживаю. Она подарила мне новую жизнь, новый… смысл.

– Лили из Оттавы?

– Да. Выросла там. Сирота.

Арвен резко садится и отворачивается.

Тому становится неловко. Неудобно.

Не глядя на него, она делает глоток виски.

– Какой психиатрический институт в Альберте?

– Институт Марго Явински.

Она смотрит ему в глаза.

– Я же говорила, что провела детство в Альберте, да? В маленьком городке Глен Дэнниг.

В каюте становится прохладно. У Тома начинает шуметь в голове.

Внезапно она снимает блузку, и ее грудь белеет в лунном свете. Тома пронзает шок. Она медленно, хитро улыбается, наклоняется вперед и прижимается губами к его губам. Ее язык проникает к нему в рот. Ее рука ложится ему между ног. Из груди Тома вырывается стон, и он чувствует, как твердеет под ее ладонью. Он позволяет ей углубить поцелуй. Он падает, падает вниз, погружаясь в горячее, красное безумие.

Она массирует его эрекцию и бормочет, не отрываясь от его губ:

– Видишь? Ты меня хочешь. А еще хочешь свою милую провинциальную жизнь. Видишь, Том – химера, – она расстегивает молнию и сует руку ему в штаны. Он мягко стонет. – Но я знаю твой секрет, Том Брэдли, – жарко шепчет она ему в губы. – Я знаю, что ты делал все эти годы.

Тонкое ледяное лезвие пронзает его липкое, сладкое желание. Он пытается осознать ее слова.

– Что?

Она откидывается на спинку дивана. Опухшие губы. Страстные глаза. Ее губы кривит недобрая улыбка. Или это его одурманенный мозг воспринимает все в странном, искаженном виде?

Он пытается сесть, прийти в себя.

– Какой… какой секрет? О чем ты?

– Я знаю о пациентах твоей гражданской жены, Том. В институте.

Она мягко проводит пальцем по его лицу.

Он смотрит ей в глаза.

Она берет блузку, снова надевает ее и залезает босыми ногами в сандалии. Встает, берет сумочку.

– Мне пора.

Он сидит с расстегнутой молнией и заметной эрекцией, и в голове пульсирует недоумение.

– Я не понимаю…

– Думаю, прекрасно понимаешь. Мне известно и про твою жену. Я знаю, что вы оба сделали.

Она начинает подниматься по ступеням.

– Арвен… подожди!

Но, с ароматом благовоний, звоном браслетов и мягким взмахом длинной юбки, она уже наверху. Том чувствует, как покачивается лодка, когда она вылезает наверх, и слышит на пристани ее шаги.

Его охватывает паника. Он вскакивает на ноги. Мир вокруг вращается, когда он взбирается по ступеням на палубу.

– Арвен! – кричит он в ночь.

Он видит, как она достигает конца пристани. Она идет на парковку. Лунный свет блестит на ее волосах, словно чернила. Том спешит вслед за ней, топая босыми ногами по доскам.

– Арвен! Подожди!

Она исчезает в тенях на другом конце парковки. Том останавливается, тяжело дыша. Все вокруг качается – мачты, лодки, причал, деревья на ветру, тени, он.

Он видит в темноте маленькую оранжевую вспышку и чувствует в свежем ночном воздухе запах сигаретного дыма. На палубе соседней яхты виднеется фигура, силуэт в лунном свете. Снова светится сигарета. Том понимает, что это Саймон. Сидит на стуле на своей яхте и наблюдает. Перед Саймоном стоит штатив с профессиональной телескопической камерой.

– Саймон?

– Привет, приятель. Проблемы?

– Что… какого черта ты тут делаешь?

– Снимаю луну, – Саймон делает еще одну затяжку и кивает подбородком в наполненное звездами небо. Выпускает дым. – Уходя с твоей яхты, я увидел, как она встает над водой. Вспомнил, что у меня тут лежит камера. И решил сделать несколько снимков. Нечасто выпадает такая возможность. Красиво, правда?

Саймон бросает взгляд направо, где пришвартована яхта Тома.

Том следит за его взглядом. С этой точки прекрасно видна подсвеченная каюта Тома. Можно рассмотреть все, что внутри. Если Саймон смотрел туда, то видел, как Том целуется с Арвен. Видел обнаженную грудь Арвен. У Тома внутри все сжимается. Его наполняет гнев.

Саймон улыбается в темноте. Блестят его зубы. Происходящее кажется Тому сюрреалистичным. Все на свете пошло вкривь и вкось.

– Почему она так поспешно ушла? – спрашивает Саймон, выдыхая дым.

– Ничего не случилось, – отвечает Том.

– Разумеется, нет, старина. Я сохраню твой секрет, Томми, – еще одна затяжка. – Но она того стоила, верно? – он показывает непристойный жест возле паха.

– Иди к черту, Саймон.

– Осторожнее, – пауза, еще затяжка. – Она – испорченный товар.

– В каком смысле?

– Думаешь, ты единственный завсегдатай «счастливого часа», затащивший ее в постель?

– Я же сказал, ничего не было. Я…

– Да, конечно, конечно. Не беспокойся. Я никому не скажу, малыш Томми, – Саймон поднимается на ноги и подходит к перилам.

Том вспоминает слова Арвен в тот вечер, когда она шла с ним до автобусной остановки, в тот вечер, когда он предложил позвонить американцам насчет коттеджа.

Саймон говорил, там может скоро освободиться жилье.

– Ясно… Понятно, – шея Тома напрягается. И начинает болеть голова. – Наверное, тебе удобно было устраивать моими руками свои делишки. Отдельную студию через улицу, куда можно зайти через уединенный лес, чтобы не видели Ханна и дети.

– Ну-ну, Том, дружище. Это на тебя не похоже, – еще одна улыбка, – верно? Это ведь просто пьяная болтовня? Или дело в наркотиках, которые она тебе дала? Она любит играть с изменяющим сознание дерьмом. Темная штучка эта Арвен.

Дует ветер, и все яхты словно поднимаются, вдыхают воздух, вздымая гигантские груди, оживают, и маленькие окошки мерцают в лунном свете, будто глаза, а мачты звяк, звяк, звякают от смеха. В голове у Тома снова раздается голос Арвен.

Маленький городок Глен Дэнниг… Я знаю твой секрет… Я знаю о пациентах твоей гражданской жены, Том. В институте.

Может, это ему приснилось. Это не может быть правдой. Дело в наркотиках, в алкоголе.

Я знаю, что вы оба сделали.

– Иди домой, Том, – говорит Саймон. – Возвращайся к жене. Но сначала застегни молнию.

Том изумленно опускает взгляд. Застегивает молнию и идет к яхте. Находит ботинки, запирает двери и выключает свет. Его разум слегка очищается, и страх растет.

Я знаю твой секрет.

Когда он покидает гавань, Саймон по-прежнему курит на палубе. Том выходит на тротуар, в кронах дубов шумит ветер. Он чувствует, как деревья шепчутся, передавая друг другу сигналы. Чувствует, как плотнее сдвигаются тени.

Все кажется нереальным. Его фантазией.

Верно?

Лили всегда говорит, что реальность находится не снаружи, что это лишь история в голове. И все. Выдумка. Ловкость рук. Спровоцированная наркотиками фантазия о зазеркалье в духе Льюиса Кэрролла.

Что-то шуршит в кустах. Том замирает. У него колотится сердце. Он смотрит на растения. Из зарослей выходит на тротуар енот. Останавливается, смотрит на Тома. Разбойник в маске. Том не двигается. Енот переходит дорогу в сопровождении троих детенышей.

Семья.

Осознание поражает его, словно удар. Если Арвен расскажет его секрет, его семья будет уничтожена. Абсолютно. Его брак. Лили. Все.

Он не позволит этому случиться.

Ханна

Тогда

18 июня, суббота

За один день до ее смерти.

Над океаном сияет прекрасный июнь. Осталось два дня до самого длинного дня в году, думает Ханна. Обычно событие приносит радость, но сегодня она раздражена. Она покрывает глазурью пирог, испеченный для барбекю.

Вчера Саймон вернулся домой очень поздно, и она слышала, как он наткнулся на садовый стул рядом с бассейном. Она выглянула в окно и увидела в лунном свете его фигуру – он шел в сторону скал, к ступеням, ведущим к его, как он выражается, «мужской хижине». Она вернулась в постель и пролежала целый час, пялясь на тени на потолке, пока он тихо не прокрался в дом. От него сильно пахло алкоголем. Но еще Ханна почувствовала нечто зловещее – чувство, которое ей обычно удается прогнать.

Сегодня утром, когда она проснулась, Саймона уже не было. Он оставил записку, где написал, что отправится на долгую пробежку, потому что завтра барбекю и он хочет помочь ей с приготовлениями.

Ханна бросает взгляд на записку, по-прежнему лежащую на столешнице. Мрачное предчувствие снова возникает в груди. Она его не впускает. Ей нужно закончить пирог, потом разбудить детей. Она повезет Джейкоба на урок плавания в рекреационный центр «Уиндзор Парк», где увидится с Лили, которая привозит на занятия Мэттью в это же время. Они обсудят, что еще нужно купить, а потом она отправится в магазин за цветами. Ханна опускает нож в чашку с горячей водой и пытается расправить глазурь. Мысли возвращаются к Саймону.

Этот «счастливый час» по пятницам длится все дольше и дольше, но дело не только в этом. Есть кое-что еще. Две недели назад она нашла в кармане Саймона чек из магазина шоколада. А еще два рыжих волоса на рукаве куртки, когда ее вешала, – и от ткани явно пахло духами. А два дня назад, во время стирки, она обнаружила след розовой помады на белом воротничке рубашки.

Та женщина, поселившаяся напротив, – вот что действительно тревожит Ханну. Официантка из таверны. Ведет себя с Саймоном куда приветливее, чем следует, а он прямо сбился с ног, помогая ей разгрузить странный синий фургон, раскрашенный снежинками. Ханна накладывает ножом новую порцию глазури и размышляет, было ли идеей Саймона поселить напротив них официантку. По его утверждениям, это придумал Том.

Ханна наклоняется и пристально рассматривает глазурь. Поправляет неровность. Женщины вроде Арвен Харпер – Ханна считает таких опасными. Она – полная противоположность Ханны. Свободная. Творческая. Немного дикая. Непредсказуемая. Сексуальная. Она угрожает образу жизни Ханны. Бросает вызов понятиям Ханны о подобающем поведении домохозяйки среднего возраста.

Ханна делает шаг назад и вытирает руки полотенцем. Она рассматривает пирог. Возможно, с Арвен спит Том. Не Саймон. Ей нравится думать, что это проблемы Лили, а не ее. Идеальной Лили. Возможно, семья Лили не так уж идеальна.

Но мысли делают новый круг.

А вдруг Саймон влюбился в официантку? Она не может его потерять. Что ей делать? Он заберет дом. Он был его собственностью, когда они познакомились. Чего захотят дети? Останутся с ним и его новой, сексуальной женой? Кому будет нужна Ханна? У нее появились новые морщины. У нее лишний вес. У нее обвисает лицо. Она больше не притягивает взглядов. Теперь она понимает, что имеют в виду женщины, когда говорят, что ее ровесницы словно исчезают. Ханна думает о Саймоне, уронившем стул у бассейна на пути в свою хижину в лунном свете.

Она была в хижине всего раз, и Саймон об этом не знает. Она построена на отвесной скале и фактически висит над морем – попасть туда можно только по крутой деревянной лестнице с веревочными перилами. А поскольку Ханна ужасно боится высоты – у нее практически фобия, – Саймон думает, что хижина безопасна от ее визитов. Но два года назад Ханна, изо всех сил цепляясь за перила, спустилась по ступеням с ключом, найденным в ящике с носками Саймона.

Когда она начинает вспоминать тот день, ее пульс ускоряется. Она поспешно несет нож и миску к раковине и на полную мощность включает воду. Она не хочет вспоминать увиденные в хижине фотографии. Саймон – наблюдатель, вот и все. Он наблюдает за женщинами и за птицами и делает снимки. Вот и все. Он разглядывает и исследует людей. Философ, размышляющий о мировоззрениях. Он своего рода ницшеанский сверхчеловек и не верит в Бога. Поэтому Саймон считает, что неотъемлемой морали или абсолютных ценностей не существует. Он считает, человек сам создает ценности и мораль. А значит, теоретически Саймон мог бы изменить, если бы почувствовал, что роман добавит его жизни ценность, и не посчитал бы это неправильным. Он бы сказал: «Смысл жизни в том, что мы умираем, значит, нужно придавать ей ценность, Ханна. Чтобы она имела значение».

А что, если он спит с Арвен в той хижине на скале?

Она чувствует, как глаза наполняются слезами. Выключает воду и развязывает фартук.

Хижина.

Ханну непреодолимо тянет в хижину.

Она берет телефон на случай, если она упадет, застрянет, замерзнет или случится еще что-нибудь ужасное. Чайки кричат и летают вдоль края скалы, на границах своей океанской обители. Шепчут деревья, тесной стеной стоящие у края леса.

Ханна крепко держится за перила. Она спускается вниз, сантиметр за сантиметром. На коже выступает пот. Время идет. Он скоро вернется. Далеко, далеко внизу наступает и отползает океан. Ханна закрывает на мгновение глаза, заставляя себя дышать. Она представляет, как отпускает руку, спотыкается, катится в пропасть, переворачиваясь и, ударяясь о камни, бах, бах, бах, до самой воды, пока не умрет.

Сосредоточься.

Она пытается собраться и медленно продвигается к деревянной постройке.

Ханна отпирает дверь. Внутри – слабый аромат благовоний. Чучела птиц смотрят на нее стеклянными глазами. И ласка тоже. Ханна подходит к столу с компьютером, где она нашла фотографии в прошлый раз.

И замирает от шока. На столе разложены новые фотографии, напечатанные Саймоном.

Там Том. И, похоже, Арвен. Они целуются. В иллюминаторе яхты. Яхты Брэдли. Ханна в ужасе. Она снимает фотографии на телефон. Ее отвлекает шум.

Она поднимает взгляд.

Это просто ветер колышет странное украшение, висящее перед окном.

Она делает последний снимок и убирает телефон в карман.

На душе становится легче.

Проблема в Томе. Не в Саймоне.

Когда она запирает дверь в хижину, ее грудь наполняется странным, горячим удовольствием. Маленькая, недобрая часть Ханны хочет показать снимки Лили. Показать всем. Даже просто чтобы отвлечь внимание от себя, от вещей, которые ужасают ее в собственном браке.

И, возможно, так она и поступит.

Лили

Тогда

Суббота, 18 июня

За один день до ее смерти.

Лили сидит рядом с Ханной на пластиковом стуле возле бассейна, наблюдая, как плавают их мальчики.

Запах хлорки, детские крики, всплески воды, тепло и влажность погружают в знакомую обстановку, но сегодня это не расслабляет Лили.

Она наблюдает, как ныряет Мэттью. У него получается все лучше. Он снова вылезает из бассейна, и по маленькому белому телу стекает вода. Воспоминание настигает Лили так сильно и внезапно, что она забывает дышать. Перед ней возникает другой мальчик. Такая же бледная кожа. Тот же возраст. В прошлой жизни. Ее младший брат. И внезапно хлорка начинает пахнуть кровью. В глазах темнеет. Она снова видит зияющие раны. У нее в животе, глубоко-глубоко внутри, зарождается дрожь. Она не вспоминала его так давно. Блокировать воспоминания – ее способ справляться, выживать. Но из-за возраста ее детей они снова пробуждаются в подсознании, пробираясь в ее мир рутины и порядка. И последние пациенты тоже играют свою роль. Их проблемы питают растущее внутри нее чудовище, разжигают ее паранойю.

Да, она может ошибаться по поводу символа на открытке из отеля. Диана может быть права – она выдумывает связи там, где их нет.

Но она не выдумала слова: «Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове… От того, кто знает…»

Она не выдумала, что ее пациентка назовет своего внутреннего ребенка Софи. Пациентка, которая побывала на одном сеансе и не вернулась.

Она не выдумала, что вчера ночью Том опять поздно вернулся домой. И от него пахло алкоголем. И утром он вел себя… Странно. Отстраненно. Необщительно. Он казался встревоженным. И это напугало Лили. Она никогда не сомневалась в его любви. Но что-то изменилось.

– Как насчет зефира? – спрашивает Ханна, записывая заметки в телефон.

– Что?

– Лили, ты меня вообще слушаешь? Ты ведь не слушаешь? Я добавляю в список ингредиенты для сморов – шоколад, крекеры, – она умолкает. – Что еще нужно? Саймон уже купил газировку для детей… Я заказала все для салатов, печеной картошки, чесночного хлеба, коул слоу, бургеров, сосисок, курицы, стейков. Что еще?

– Хм… А вегетарианская еда будет? – отстраненно интересуется Лили, по-прежнему сосредоточив внимание на Мэттью. В этом году он уже плавает гораздо лучше. Но по-прежнему самый маленький среди мальчиков. Ее грудь сжимается от любви, гордости и болезненного защитного инстинкта. Мэттью и Фиби – смысл ее жизни. Она знает, почему так сильно хотела детей. Рождение детей дарит надежду, искупление. Человек не только заново себя изобретает, но и воспринимает себя иначе. Как психолог, она знает – большинство родителей такие же, стремятся сделать мир безопаснее и лучше для потомков. Это вопрос контроля и формирования будущего для оправдания собственного существования и придания смысла прошлому. Акт искупления.

Она замечает на глубокой половине бассейна свою юную пациентку Таррин Уингейт. Девушка разговаривает с тренером. Сегодня утром глубокие дорожки отданы команде пловцов. Лили вспоминает ссору с Фиби.

Таррин постоянно напивается и со всеми спит. Возможно, даже со своим тренером. Уверена, с ней ты мила.

– А кто вегетарианец?

– Что?

– Кто вегетарианец?

– Фиби.

– С каких пор?

– Напомни-ка, как фамилия того тренера?

– Лили?

Она смотрит на подругу. Во взгляде Ханны потрескивает раздражение.

– Это Сет Дюваль. Наше соседское барбекю в этом году тебе не интересно? Почему? Ты всегда… Даже не знаю. Обычно ты хочешь быть в курсе всего. Контролировать.

– Контролировать?

– Ты знаешь, о чем я.

– Считаешь, я слишком много контролирую?

– Лили, послушай себя. Что с тобой такое? Ты сама не своя уже… Даже не знаю. Какое-то время.

– Диана что-то сказала – она тебе рассказала?

Ханна смотрит на нее странным взглядом.

– Значит, да. Что именно она сказала?

– Просто спросила мое мнение о твоем состоянии, и знаю ли я, что с тобой происходит.

Лили охватывает гнев. Внезапно ей становится жарко и душно во влажном, пахнущем хлоркой пузыре. Она чувствует, что краснеет от стыда. Она психотерапевт. И не может производить впечатление, будто не справляется с собственной жизнью. Она должна взять все под контроль.

– Слушай, – Ханна берет ее за руку. – Лили, ты можешь поговорить со мной. Даже психотерапевту нужно выговариваться.

Но во взгляде Ханны виден странный блеск. Или Лили кажется, будто близкая подруга наслаждается ее слабостью? Питается ею?

– Дело в Томе? – тихо допытывается Ханна.

– В смысле? Саймон что-то сказал? Рассказал? – если кто-то и знает, думает Лили, то это Саймон. – Ханна, что он сказал? И не обманывай меня – не на этот счет.

Ханна слегка отстраняется от явной атаки Лили. У нее краснеют подбородок и щеки.

– У него роман. Я знала, – говорит Лили. – Я… Я знала.

– Да? – спрашивает Ханна.

– Разве… разве не об этом сказал тебе Саймон? Не на это ты намекаешь?

– Нет. Саймон не…

– Не нужно покрывать Тома. Не вздумай мне врать, Ханна. Ты должна рассказать.

Дети вылезают из бассейна и берут полотенца. Мэттью оборачивает полотенцем дрожащие маленькие плечи.

– Ханна, скорее. Расскажи, пока не подошли дети.

– Слушай, единственное, что Саймон рассказал о Томе… как… они все отправились прошлым вечером к вам на яхту, после таверны. Официантка была с ними. Все ушли раньше Тома и Арвен, – лицо Ханны краснеет еще сильнее.

– Арвен? Так зовут официантку?

– Я думала, ты… знаешь.

Лили смотрит на подругу. Подбегает Мэттью, завернутый в полотенце, как маленькое буррито. Кричит какой-то ребенок. Еще один с разбегу прыгает в воду.

– Еще он сказал, Том помог Арвен снять жилье напротив нас.

– Том – что?

– Ну, коттедж американцев. Она художница. Искала место для студии и своего сына.

– У официантки есть сын?

Внезапно Ханна бледнеет.

– Она – мать-одиночка. Ты… Лили, я правда думала, ты знаешь. Завтра она тоже придет, и как ты могла не знать?

– Знать что, Ханна? Говори.

– В смысле, я думала, ты знаешь от Фиби. Твоя дочь вроде как встречается – ну, очень близко дружит – с сыном официантки. Ее шестнадцатилетним сыном.

Лили чувствует, как у нее падает челюсть и как сотрясается мир.

– Я должна тебе кое-что показать.

Ханна достает телефон.

Лили

Сейчас

21 июня, вторник

Прошло два дня с барбекю, со смерти Арвен Харпер, с тех пор как привычная жизнь Лили полностью разрушилась, с тех пор как она узнала о бездонной глубине обмана ее мужа. А теперь снаружи толпятся журналисты и вокруг кружат копы. Она перемешивает в кастрюле бурлящие болоньезе и бросает взгляд на Тома в гостиной. Лили готовит ужин, пока он пытается сосредоточиться на журнале по психологии. Дети по-прежнему у свекров и останутся там, пока все не утихнет.

Хотя Лили вовсе не уверена, что оно утихнет.

В глубине души она боится, что муж совершил нечто гораздо хуже предательства. Но она уверена в одном – где-то в первобытной, уродливой части своей души она очень рада смерти Арвен Харпер. Так лучше. Безопаснее. Для нее. Для ее семьи. Единственное, жаль Джо. Но это вина Арвен. Она сделала это с собственным сыном. Она виновата во всем сама.

Раздается дверной звонок. Лили подпрыгивает. Потом еще раз, и кто-то стучится в дверь. Том выпрямляется. Они переглядываются. Снова стучат.

– Полиция! Откройте!

Лили видит офицеров в униформе, обходящих дом. Стук продолжается.

– Мистер и миссис Брэдли! Полиция! Откройте дверь!

Она поспешно вытирает руки об фартук и снимает его. Снова смотрит на Тома. Он замер на стуле. Лили спешит к двери, отпирает ее и открывает.

Там стоят детективы Дюваль и Хара. У них за спиной – другие полицейские в униформе. Лили видит: полицейская машина припаркована поперек их подъездной дороги, блокируя ее автомобиль. И дополнительные машины на дороге. Полицейский фургон. Журналисты снимают видео и фотографируют.

– У нас есть ордер на обыск вашего дома и сарая, миссис Брэдли, – детектив Дюваль протягивает Лили бумаги. Лили берет их дрожащей рукой, но прочитать не может.

– Пожалуйста, позвольте нам войти, или мы применим силу.

– Том! – зовет она.

Он прямо у нее за спиной. Она протягивает ему ордер.

– Я… я позвоню Диане, – говорит она.

– Мэм, пожалуйста, отойдите, – просит офицер, протискиваясь мимо.

Том пытается сосредоточиться на тексте ордера, но, похоже, он в шоке. У него дрожат руки.

Три офицера в сопровождении детектива Дюваль поднимаются по деревянным ступенькам, топая своими большими ботинками. Еще двое проходят через дом и выходят через дверь кухни вместе с детективом Харой. Они направляются к сараю. Лили бросает на Тома еще один взгляд. У него бледное лицо. В сарае загорается свет.

Детектив у них на кухне открывает морозильник. Лили становится дурно, когда она достает садовый пакет для мусора с мясом. Другой офицер залезает в помойное ведро под раковиной. Полицейские выходят из сарая с контейнером, в котором Лили нашла футболку Тома. Еще двое спускаются со второго этажа с пакетом для улик, в котором лежат свежепостиранные вещи, и на самом верху стопки – аккуратно сложенная белая футболка Тома для бега.

Детектив Дюваль спускается по ступеням с коробкой, содержащей «материалы дела» Мэттью и другие папки с его распечатанными фотографиями.

– Вы не можете их забрать! – Лили протягивает руку с внезапным отчаянием. – Мой сын очень расстроится. Это его.

– Мэм, пожалуйста, отойдите, – говорит другой офицер.

Лили делает шаг назад и натыкается на копа с коробками. Другой офицер забирает со столешницы мобильный телефон Тома.

– Вы не можете это забрать, – возмущается она.

– Мэм, это включено в ордер, – отвечает офицер. У Лили в груди закипает жестокая ярость. В глазах краснеет. Становится трудно дышать. Она сжимает кулаки.

И внезапно чувствует руку Тома. Нежное, мягкое прикосновение.

– Держи себя в руках, Лили, – шепчет он. – Не теряй перед ними контроль. Не давай повода использовать это против нас.

Она сглатывает. Ей хочется заплакать и прижаться к мужу. Хочется, чтобы Том обнял ее и утешил, хочется бить кулаками ему в грудь, кричать, пинать, рвать ему волосы и… убить его. Она больше не хочет верить. Она не может ему доверять.

Он их к этому привел. Он и Арвен.

Внезапно детектив Дюваль останавливается в коридоре. Поворачивается к стене и резко подается вперед. Она рассматривает одну из семейных фотографий Брэдли. Лили замирает. В бурной реакции детектива есть нечто пугающее.

– Тоши! – зовет детектив Дюваль. – Иди, посмотри.

К ней присоединяется партнер. Дюваль указывает на фотографию, сделанную в Ботсване. Детектив Хара наклоняется ближе. И обменивается с напарницей выразительным взглядом.

Лили сглатывает.

Детектив Дюваль поворачивается к Тому и Лили. Она показывает на фотографию.

– Где сейчас этот браслет?

– Вот, с фотографии, на руке мистера Брэдли.

Том хватает Лили за запястье. И пристально смотрит ей в глаза. Напряженно. Лили читает в его взгляде: «Ничего не говори».

– Заберите фотографию, – говорит офицеру детектив Дюваль. – Уберите в пакет.

Снимок убирают в коробку с уликами. У Лили колотится сердце. Она пытается прочитать выражение лица Тома, но не понимает, что происходит.

В тот момент, когда Лили думает, что копы вот-вот уйдут, у детектива Дюваль звонит телефон. Она отвечает и напрягается. И снова смотрит на Лили и Тома.

– Двоих? – спрашивает она.

Она поднимает руку и снова подзывает напарника. Что-то тихо ему говорит. Детективы Дюваль и Хара подходят к Лили и Тому.

– Мистер и миссис Брэдли, вы должны пойти с нами, – сухим, холодным голосом говорит детектив Дюваль.

– Что… почему? – недоуменно спрашивает Лили.

Детектив Хара достает наручники. У Лили екает сердце.

– Что вы творите? Том! Позвони Диане. Быстро. Они не могут этого сделать. Не могут нас забрать, – с отчаянием твердит Лили. – Том, скажи ей. Скажи, что сказала Диана. Они не могут арестовать нас, если не обвиняют в…

– Именно это мы и делаем, мэм, – детектив Дюваль тянется к руке Лили. – У нас есть обоснованные причины забрать вас обоих для дальнейшего допроса в связи со смертью Арвен Харпер.

– Меня? Почему меня?

Детектив Дюваль крепко берет Лили за руки, сковывает их у нее за спиной и ведет ее к выходу.

– Вы уверены, что ваши дети в хороших руках, миссис Брэдли? – спрашивает детектив.

Глаза Лили наполняются слезами. Она прикусывает губу и кивает. Ей не следовало убирать проклятый пакет в холодильник. Какой черт дернул ее это сделать? И насколько много им известно? Она вспоминает, как ей казалось, будто кто-то наблюдает через окно, но она списывала все на деревья. Она вспоминает Гарта Куинлана у задней двери.

У нее за спиной детектив Хара надевает наручники на Тома.

Том тихо шепчет:

– Они не могут удерживать нас дольше семидесяти двух часов без суда и обвинений. Ничего не говори. Без адвоката. Найди адвоката, Лили.

Открывается передняя дверь.

Лили морщится от вспышек камер, вокруг что-то кричат журналисты. Она отворачивается от толпы, пряча лицо под волосами по дороге к машине.

Ру

Сейчас

22 июня, среда

Ру с командой сидят в конференц-зале с государственным прокурором. Сейчас раннее утро, Том и Лили Брэдли провели в камерах всю ночь. Время идет, и скоро пару придется отпустить.

– Что у нас есть? – спрашивает прокурор, усаживаясь за стол и открывая папку. Она рассматривает содержимое дела, прихлебывая кофе из одноразового стаканчика.

– Никто из них не разговаривает – не хотят сотрудничать вообще, – говорит прокурору Ру. – И жена тоже наняла адвоката. Кожа и кровь из-под ногтей Арвен Харпер совпадают с образцом ДНК Тома Брэдли. У нас есть фотографии следов ногтей на шее Тома Брэдли. Образцы ДНК на кепке с логотипом Кордельского университета тоже совпадают с ДНК Тома Брэдли. Как и ДНК на фонарике «Пецль», тоже найденном на скале. Рядом, на листве, была обнаружена кровь Арвен Харпер. Размер и марка кроссовок Брэдли соответствуют следам, идущим за следами Арвен Харпер к краю скалы. Состав земли на подошвах Тома Брэдли совпадает с лесной тропой. Еще на Брэдли была кровь Арвен Харпер, как и на футболке, которую он пытался спрятать – оказывается, его жена постирала ее, когда Брэдли ушел показывать мне тело. Когда Тоши приехал допрашивать жену, он слышал, как в глубине дома работала стиральная машинка. Кроме того, кровь Харпер обнаружили на фонарике Брэдли. Мы забрали его у бездомного, когда прочесали лес после рассказа дочери Коди о неизвестном мужчине. Мы его нашли. Он жил в лесу – и признал ответственность за третьи следы на скале. Он сказал, что нашел фонарик под кустом и видел Тома Брэдли, бегущего сквозь лес звонить в 911. Он тоже видел кровь на футболке Брэдли и логотип на спине. Кроме того, у нас есть семейная фотография Брэдли, где у него на руке зелено-оранжевый браслет, идентичный порванному браслету в пальцах погибшей, и такие же бусины были обнаружены сверху на скале.

– Мотив? – спрашивает прокурор, делая еще один глоток кофе.

– Ханна Коди, подруга и соседка, принесла сегодня утром эти фотографии, – Ру нажимает клавишу, и снимки появляются на мониторе. – Их сделал ее муж, Саймон Коди, и на них Том Брэдли явно целуется с жертвой на борту своей яхты всего за три дня до ее смерти.

– Тут скорее мотив для жены, чем для него, – вставляет Тоши.

Прокурор кивает, разглядывая снимки.

– Вероятность есть?

– У обоих, – отвечает Тоши. – Муж мог уйти из дома, пока жена заснула из-за таблетки. Или она могла на самом деле не принимать таблетку и уйти сама.

Прокурор откидывается на спинку стула. И кивает на папку.

– Интригующе, но доказательства лишь косвенные. Плюс на кепке есть и другая ДНК, пока не идентифицированная. И сперма на бедре жертвы тоже не Тома Брэдли.

Ру говорит:

– Дополнительная ДНК на кепке и ДНК в сперме – от разных доноров. И они не совпадают ни с какими дополнительными материалами, исследованными в лаборатории. Мы отправили запрос на проверку этих двух профилей через полицейскую базу данных, возможно, они есть в системе. Результаты скоро придут.

– Значит, на данный момент, – говорит прокурор, – у нас нет никаких неопровержимых доказательств того, что Брэдли убил эту женщину или столкнул ее со скалы. Защита возразит, что Арвен Харпер могла поцарапать его во время ссоры в домике у бассейна на барбекю у Коди. Клайстер возразит, что кепку мог кто-то одолжить, потому что невозможно определить, чья ДНК была оставлена первой. Этот браслет – такие носит не только Том Брэдли. Размер и бренд его кроссовок очень распространены среди бегунов. Да, земля на подошвах совпадает с тропой, потому что да, он бегал по тропе в парке «Спирит Форест». Возможно, на его фонарике следы крови жертвы, потому что Брэдли прикасался к ней, пытаясь реанимировать, а потом взял фонарик и побежал домой. Кровь на теле и на футболке – по той же причине. Он действительно накрыл лицо погибшей курткой по личным мотивам – у него был с ней роман, – она показывает стаканчиком на монитор, на зернистые фотографии целующихся Брэдли и Харпер. – Очевидно, у них была интимная связь, и, возможно, он даже питал к ней глубокие чувства.

– Тогда почему он не сказал нам, что знал ее, когда показывал тело? – спрашивает Бакманн, исполняя роль адвоката дьявола.

Прокурор качает головой.

– Не знаю. Но команда Клайстер может списать все на шок, отрицание. И панику, из-за которой он снял футболку прежде, чем звонить в 911, но не попытался смыть кровь с кожи.

– Звучит натянуто, – говорит Бакманн.

Прокурор пожимает плечами.

– Как бы ни звучало, неопровержимых доказательств нет. И это может сработать. Клайстер хороша. Нам нужно нечто повесомее.

Тоши говорит:

– А жена? Она постирала футболку мужа и так старалась это скрыть, что засунула в пакет мясо и спрятала его в морозильник.

– Опять же защита может списать на шок, панику. Когда человек паникует, логический центр мозга отказывает. Слушайте, дело получается резонансное. Его будут долго муссировать журналисты со всех окрестностей. Арвен Харпер принимала наркотики. У нее были психические проблемы. Какое-то время она даже лежала в психиатрическом учреждении, если верить медкарте. Клайстер этим воспользуется. Кроме того, Клайстер и ее команде достаточно убедить присяжных, что есть весомые причины для сомнений. И все. Они не должны доказывать невиновность, это мы должны доказать несомненную вину. Нам нужно чистосердечное признание. Или неопровержимое доказательство. Что-то.

Ру чувствует тяжесть в груди. Она хотела бы обвинить Тома Брэдли. Привлечь его к суду. И удерживать его, пока готовятся остальные исследования ДНК и они продолжают расследование. Отчасти Ру очень хочется признать его виновным.

– Ладно, ребята, – говорит Ру. – Работа не ждет. Пошли. Нужно что-то найти, пока нам не пришлось отпустить Брэдли.

Волновой эффект

Сейчас

Джо лежит на спине. Он по-прежнему у Коди, и у него нет желания вставать. Или даже жить. Он видел в «Твиттере», что Брэдли арестовали. Ему нужно с кем-то поговорить. О матери. О том, как она пыталась навредить Брэдли. О случившемся… Но это уничтожит Фиби. Он не знает, что делать, какая информация окажется для нее хуже. Он знает, Фиби всего двенадцать, но он ее любит. С ней Джо впервые в жизни испытал нечто похожее на истинную любовь.

Он думает о записях матери.

Когда полицейские вытащили девочку из-под кровати, они не обнаружили признаков внешних повреждений. Но она оцепенела, не могла говорить.

«Она была в глубоком шоке, – рассказал позднее Возняк журналистам. – У нее повредился разум. Думаю, она все слышала, возможно, видела часть происходившего в комнате мальчика через коридор. В тот день я задался вопросом, сможет ли она снова стать нормальной, если учесть увиденное ею в том доме ужасов. Как человеку оправиться от такого зла?»

Но когда девочку уводили, Возняк заметил одну деталь.

Одну вопиющую деталь.

Девочка, которая пряталась под кроватью, не была девочкой с семейных фотографий.

Девочка из-под кровати была младше и выглядела совершенно иначе. Не как Софи МакНейл.

Ориентировку не отозвали.

Софи не нашли – предполагалось, что она похищена и в смертельной опасности.

Если вообще жива.

Джо приходит сообщение от Фиби. Он читает:

«Папу арестовали. Я не знаю, что делать».

Джо закрывает глаза и опускает руку с телефоном на кровать. Он не может ответить.

Я тоже не знаю, что делать, Фиби.

* * *

Внизу Ханна Коди ставит перед Саймоном тарелку горячей овсянки грубого помола. Ей нехорошо. Возможно, не следовало относить детективу фотографии, где Том целуется с Арвен. Саймон не знает, и она слишком испугана, чтобы ему сказать. Но Том сделал, что сделал, – в этом нет ее вины.

– Как думаешь, что будет с Томом? – спрашивает она.

Саймон откладывает газету и зачерпывает ложкой кашу.

– Бог знает, – отвечает он, не поднимая взгляда. – Как вкусно.

Он отправляет кашу в рот.

– Тебе совсем все равно? – шипит Ханна.

Он поднимает взгляд и откидывается на спинку стула. Медленно проглатывает еду, и внезапно его лицо становится жестким. Ханна сжимается, внезапно испугавшись собственного мужа. Идет к раковине и поворачивается к нему спиной. Она начинает мыть кастрюлю.

– Что, если он не виноват? – тихо говорит она.

– А если виноват?

Она закрывает глаза и просто стоит, пытаясь не заплакать, представляя Лили в тюрьме. Что она сделала с подругой? Что будет с Фиби и Мэттью?

* * *

Том сидит в своей камере в полицейском участке, уронив лицо в ладони. Теперь его единственная надежда – Диана. Она сказала, если его осудят, то вряд ли выпустят под залог. Есть риск бегства, а характер преступления ужасен. Его продержат до суда, который может быть через месяцы или годы. Но, по ее мнению, у копов есть только косвенные улики. Никаких доказательств, что он как-то навредил Арвен Харпер.

Офицер, который приносил ему завтрак, сказал:

– История во всех новостях. Даже в национальных.

Он молится, чтобы его родители уберегли детей.

Он молится, чтобы адвокат Лили не выбрал враждебную ему тактику. Он надеется, она помнит собственные слова.

Том, что бы ты ни делал, что бы ни говорил, помни про детей. Делай все ради детей. Они такого не заслужили.

* * *

Мэттью сидит на кровати в гостевой комнате большого дома бабушки и дедушки в Лендс-Энд. Оба его родителя в тюрьме. Их дом осаждают журналисты. Он слышал разговор бабушки и дедушки. Они сказали, полиция забрала фотографии из комнаты Мэттью. А ведь он рассказал детективу о том, как сфотографировал тогда папу. Это все его вина. Потому что он знает: его отец никогда бы никому не навредил. Глаза мальчика наполняются слезами. Это из-за него папа за решеткой за убийство мамы Джо, и маму тоже почему-то забрали, возможно, за попытки защитить папу. Вина придавила его, словно чудовище. Но вдруг Мэттью озаряет идея.

У него по-прежнему есть фотоаппарат. А в фотоаппарате – то, что пока не получила полиция, поскольку он не успел распечатать снимки. Внезапно Мэттью понимает, что должен делать.

* * *

Пьяная женщина в соседней камере орала и рыдала всю ночь. Лили закрывает глаза и откидывает голову на холодную бетонную стену. Ей нужно принять душ, она не смогла заснуть. Наверное, тут ей и место. Она этого заслуживает.

Наверное, она убила Арвен Харпер.

Если задуматься, действительно, виновата во всем она.

Ей вспоминаются ужасные события на вечеринке прямо перед смертью Арвен.

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

Лили, Том, Фиби и Мэттью единой семьей идут по улице в конец тупика, к дому Коди. Но единения они совершенно не чувствуют.

Между Лили и ее мужем растет напряжение, и дети явно это понимают. Том несет упаковку пива и бутылку хорошего вина, Лили – приготовленный салат с моцареллой, томатами и базиликом. Когда они подходят к лесу в конце Оак-Энда, дует ветер, и деревья качаются, стонут и трещат, словно предупреждая всех оставаться дома. На другом берегу, над Олимпик-Маунтинс, собираются тяжелые облака. Грядет большой шторм. Лили бросает нервный взгляд на коттедж с припаркованным рядом синим «Фольксвагеном», раскрашенным снежинками.

– Что такое? – тихо спрашивает Том, когда они приближаются к дому Коди и дети убегают вперед.

– Ничего.

– Разумеется, что-то не так, Лили. Ты пытаешь меня молчанием с тех пор, как вернулась утром из церкви.

– А ты не ведешь себя странно и отстраненно с тех пор, как вернулся в пятницу домой посреди чертовой ночи?

В его глазах мелькает нерешительность, но потом на лице застывает знакомая Лили маска – он провел черту, и с ним будет непросто.

– Я вел себя совершенно нормально, а если у тебя претензии по поводу пятницы, у нас была целая суббота для их обсуждения.

– Нет. Утром я ушла в магазин, а потом повезла Мэттью на урок плавания, – и там мне пришлось смотреть на фотографии, где ты трахаешь на нашей яхте официантку. – Потом ты ушел и опять вернулся домой поздно.

– Ты сама решила не ходить на торжественный вечер ко мне в университет, тебя приглашали, – холодно парирует он.

– Том, у меня болела голова.

Это ложь. Увидев снимки, на которых ее муж целует официантку, Лили просто не могла пойти с ним и мило улыбаться весь вечер его коллегам. Нужно обсудить все с Томом, иначе она не сможет с ним нормально общаться – если сможет вообще. Вчера вечером она приняла снотворное и уже спала, когда он вернулся домой, а сегодня утром он рано ушел на пробежку, а она повела детей в церковь. А теперь это барбекю. И там будет Арвен. Ситуация нависает над Томом и Лили, словно дамоклов меч.

Лили сама не знает, как отреагирует при виде Арвен, но ей отчаянно хочется посмотреть, ради кого ее муж готов рисковать браком.

Когда Лили и Том заходят во двор, вечеринка уже идет. Мужчины собрались вокруг барбекю, пьют и смеются, и ветер доносит аромат жареного мяса вместе с музыкой из колонок. Дети играют на лужайке в мяч. В патио устроили бар, гирлянды бумажных фонариков качаются на сильном ветру, и хлопают красно-белые клетчатые скатерти. Порыв ветра уносит стопку бумажных салфеток и раскидывает по ярко-зеленой траве. Вдали, за морем, набухают и приближаются облака, черные и тяжелые над стальной водой.

Том направляется через лужайку к мужчинам, а Лили с салатом заходит в дом.

Ханна и еще несколько женщин пьют на кухне вино. Лили ставит салат и ищет бокал. Ханна приходит на помощь и наливает ей полный бокал пино гри.

– Спасибо, то, что надо, – Лили поднимает бокал и делает большой глоток. – Где она? Где Арвен?

– Пока не пришла. Пошли, надо поговорить, – Ханна берет Лили за руку и ведет ее в патио. Тихо, чтобы не услышали остальные, говорит:

– Слушай, Лили, мне ужасно жаль. Не следовало показывать тебе те фотографии. Не знаю, что заставило…

– Следовало. Если бы я выяснила, что ты знала, но не рассказала мне, я бы очень расстроилась, Ханна. Это не твоя вина. А Тома. Я… Я только не понимаю, зачем Саймон вообще сделал эти снимки. Что он планировал с ними делать?

– Не говори Саймону, что ты их видела, – Ханна бросает нервный взгляд в сторону бассейна, где Саймон переворачивает мясо и потчует друзей какой-то историей, из-за которой те запрокидывают головы и ревут от смеха.

У Лили замирает сердце, когда она видит смеющегося Тома с пивом в руке. В это мгновение она его ненавидит. Ненавидит их всех. Мужчин. Она чувствует: они смеются над ней. И задается вопросом: знают ли остальные мужья, что Том трахает официантку, которую поселил через дорогу, и считают ли это забавным.

– Почему нельзя говорить? – холодно интересуется Лили.

– Потому что он не знает, что я их видела.

Лили смотрит на подругу.

– В каком смысле?

– Я ходила в его хижину. С ключом.

– Ты? Вниз по ступеням?

Ханна сглатывает. У нее розовеют щеки.

– Я… спустилась, да. И увидела на его столе распечатанные снимки, и сфотографировала их на телефон.

Лили пристально смотрит на подругу. Грохочет гром, и на патио падают первые капли дождя.

– Почему Саймон их сфотографировал? Зачем распечатал фото?

– Ой, ты же знаешь Саймона, – Ханна слегка усмехается. – Он снимает птиц, женщин, все подряд. Он наблюдатель. Такая натура.

Внезапно облака окончательно затемняют солнце. Ветер усиливается, подкидывая фонарики. Один отрывается от веревки и катится по траве в сторону леса. Клетчатая скатерть слетает со стола облаком бумажных стаканчиков и салфеток. Над морем сверкает молния и грохочет гром. И почти моментально начинают падать огромные капли дождя. Мужчины спешно собирают напитки и снимают с огня мясо, а дети с визгом бегут к дому под отдаленные раскаты грома.

– Вон она, там, – говорит Ханна. – Черт. Я надеялась, она не придет.

Лили видит женщину, идущую по лужайке возле леса. Ветер раздувает ее цветастую юбку, лохматит волосы. Походка уверенная и определенно… сексуальная. На ней белая крестьянская блузка, на обеих руках сверкают браслеты, и, похоже, ей абсолютно плевать на дождь.

Лили медленно опускает бокал. Все внутри холодеет. Она не может оторвать взгляда от женщины вдалеке. Над морем ярко сверкает молния. Снова грохочет гром. Женщина заходит в домик у бассейна, пока мужчины убегают с лужайки с тарелками приготовленного мяса.

Лили выходит из-под навеса патио. Держа вино, она идет под дождем к домику у бассейна.

– Лили! – кричит ей вслед Ханна.

Но Лили идет вперед. У нее колотится сердце. Мимо пробегает Саймон с жареной курицей, дождь усиливается.

– Пойдем в дом, Лили, – зовет он. – Будем есть там.

Она не видит Тома. И думает, он в домике у бассейна, с Арвен. Лили ускоряет шаг.

Гремит гром. Дождь переходит в ливень, волосы и одежда Лили намокают. За домиком у бассейна колышутся и гнутся деревья, их шум напоминает бурную реку. Вода в бассейне покрывается рябью.

Лили заходит в домик.

Арвен стоит спиной к Лили. Она одна. Тома нет. Арвен наливает себе напиток из бара в углу.

От раската гнома дребезжат стекла. Дождь барабанит по жестяной крыше.

Лили останавливается в дверях. Она промокла насквозь, волосы прилипли к голове. Какое-то время она наблюдает за официанткой, охваченная множеством разных чувств, и вспоминает показанные Ханной фотографии – голая женская грудь в лунном свете. Ее губы на губах Тома, ее пальцы в его волосах.

– Арвен? – говорит Лили.

Женщина оборачивается.

– Ну привет, доктор Брэдли.

У Лили отвисает челюсть. Шок сбивает ее с ног. Она хватается за спинку стула, чтобы не упасть.

– Пейсли?

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

– Арвен, – отвечает темноволосая женщина, с широкой улыбкой протягивая Лили руку. – Арвен Харпер.

– Что… что вообще…

– Ты про историю с Пейсли и рыжим париком?

Она смеется, берет напиток и делает глоток. У нее на шее движется татуировка. Браслеты звенят, приковывая внимание Лили. Она замечает шрам на внутренней стороне запястья. И невольно переводит взгляд на другую руку. Еще один шрам. Лили не видела у новой пациентки ни шрамов, ни татуировок. Она вспоминает: «Пейсли» была в кофте с длинными рукавами и с банданой на шее. «Пациентка» прятала отметины от опытного глаза психолога. Скрывала темные волосы под рыжим париком. А еще «Пейсли» не надела на сеанс браслетов, не вдела серьгу в нос. Она пришла в образе совершенно другой женщины, и Лили увидела то, что ей хотела показать Арвен.

Лили становится дурно.

Слова и логика покидают ее, и голова наполняется вопросами. Снаружи землю пронзает очередная вилка молнии. После вспышки слышится гром. Лес ревет и качается на ветру, и на металлическую крышу домика падают шишки. Дождь струится по окнам, скрывая из виду дом Коди в праздничных огнях.

– Налить еще? – спрашивает Арвен и тянется к бокалу Лили. – Вина? Или… гм, определенно нужно что-нибудь покрепче.

Она забирает у Лили бокал, опускает его на стойку бара и берет тумблер. Наливает туда тройную порцию джина.

Ошарашенная Лили откидывает с лица прядь мокрых волос. Она пришла в домик у бассейна, готовая к конфликту с официанткой, любовницей своего мужа, но теперь не понимает, что происходит.

– Что… тебе от меня нужно? Что за чертов спектакль ты разыграла, явившись переодетой на мой сеанс?

Арвен протягивает Лили щедрую порцию джина с тоником.

– Уверена, твои клиенты нередко используют фальшивые имена? Ну хотя бы на первых сеансах, пока не возникнет доверие. Поэтому ведь платят наличными? Эмоциональная безопасность за счет анонимности. Так проще раскрыть секреты.

– Некоторые пациенты используют фальшивые имена или просто имя без фамилии, но не… меняют внешность.

Арвен пожимает плечами.

– Может, это моя особая патология, доктор Брэдли. Или, может, я хотела посмотреть на тебя в твоем мирке, но не показывать свое истинное «я», по крайней мере сначала. В конце концов, все мы прячемся за масками и париками. Ты со своей личиной доктора, за рабочим столом в прекрасно обставленном кабинете. Том с его профессорской шляпой и черной водолазкой, типичный академик в башне из слоновой кости, – она выдерживает паузу, наклоняет голову набок и показывает бокалом на Лили. – Ты знаешь, кто на самом деле твой муж, Лили? Знает ли он настоящую тебя – кто ты?

Сердце Лили начинает колотиться. Она вспоминает, что говорила «Пейсли» на сеансе.

Думаю, я ее вижу… Она говорит, ее зовут Софи… Непросто удерживать внутри темного и безумного маленького дьявола.

Лили начинает мыслить в нескольких новых направлениях, пытаясь определить потенциальную опасность Арвен и насколько стоит ее бояться. Внезапно ей вспоминается анонимная записка.

Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове… От того, кто знает.

Лили начинает осознавать масштабы происходящего. Тихим, почти дрожащим голосом она говорит:

– Значит, ты явилась в роли поддельного пациента, чтобы залезть ко мне в голову.

Это не вопрос. Лили озвучивает факты, чтобы выиграть время для разработки плана.

– Я залезла к вам в голову, доктор Брэдли?

– А еще ты спишь с моим мужем – я видела фотографии.

На мгновение Арвен кажется удивленной, но она быстро берет себя в руки и улыбается. Лили предполагает, что Арвен не знала о фотографиях Саймона.

– А твой сын встречается с моей дочерью, – медленно продолжает Лили. – Это тоже устроила ты? Решила испортить мне материнство? Ты устроилась на работу в таверну, подружилась с моим мужем, потом переехала на мою улицу…

– Твою улицу? – Арвен резко смеется. – Район тоже принадлежит тебе?

– Что за чертова игра, Пейсли? – огрызается Лили. – Говори, чего ты хочешь.

– Арвен, – в глазах ее собеседницы появляется ярость. – Меня зовут Арвен. Запомни, Лили. Я хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза и увидела меня. И да, я хочу – мне нужно – оказаться в твоей голове, где ты должна была хранить меня все это время. А теперь давай, скажи мое имя.

Лили моргает, внизу живота начинает разворачиваться чернильное щупальце осознания.

– Скажи! – требует Арвен.

Лили бросает взгляд на дверь. Они далеко от главного дома. Отрезаны штормом. Ее охватывает страх.

– Скажи!

– Арвен, – осторожно говорит Лили.

Арвен холодно улыбается.

– Так-то лучше. Как тебе напиток?

Лили смотрит ей в глаза, лихорадочно соображая.

– Как. Тебе. Напиток? Попробуй. Скажи мне.

Лили делает осторожный глоток.

– Крепкий.

– Выпей еще.

– Я бы…

– Выпей. Еще.

Лили делает еще глоток, не отрывая взгляда от Арвен.

– Это все ты, да? Следила за моим домом, преследовала меня. Оставляла записки.

– Ну, мне пришлось заплатить за доставку записки с напитками в отеле «Оушен Бэй». В тот вечер у меня была смена, – ее красивые губы изгибаются в медленной, коварной улыбке. – Надо было соблазнять мужей. Мужчин так легко водить за пенисы, не считаешь?

Щупальце осознания в ее животе разворачивается дальше – словно терновая лоза, оно извивается, выгибается и стремится вверх, Лили в грудь, когда начинает обнажаться невозможное. Лили понимает: она должна найти способ справиться с этой женщиной, пока та не разрушила ее жизнь и ее семью. Нельзя позволить ей покинуть домик у бассейна. Лили садится на бамбуковый стул. Она чувствует слабость в коленях. Ей дурно. Наверное, дело в напитке. Возможно, Арвен что-то туда добавила. Лили медленно говорит:

– Чего ты хочешь?

Арвен смотрит на Лили, снаружи стучит дождь. Наконец она отвечает:

– Все, доктор Брэдли. Я хочу забрать все. Хочу уничтожить тебя и твою фальшивую семью в баклажановом доме за фасадом из привилегий. Меня тошнит от тебя, Лили Брэдли. И от твоего мужа.

Лицо Арвен ожесточается, глаза каменеют, и в нее словно вселяется какое-то зло.

– Ты не заслуживаешь ни капли из того, что имеешь.

– О чем ты?

Но Лили уже знает. Просто она не знает, откуда узнала Арвен.

– Или лучше сказать, Софи МакНейл?

У Лили начинают дрожать руки.

– Да, я знаю, кто ты, – Арвен подходит ближе. Садится на стул лицом к Лили, почти соприкасаясь с ней коленями. Она наклоняется вперед. Прищуривает глаза. – Я тебя знаю. Знаю, откуда ты, где жила. Я знаю, что произошло, – она сверлит Лили взглядом. И монотонно, словно декламируя, продолжает: – 22 апреля 1989 года, в субботу, на Глен Дэнниг, сонный городок в пригороде Медисин-Хат, опустилась теплая дымка. Вечерний воздух казался обитателям провинции непривычно теплым для ранней весны. Они не возражали, – она улыбается и мягко говорит: – Но тогда они еще не знали, что случится. Да, Софи?

Лили вспоминает тот погожий день в Глен Дэнниге.

Одержимость

Истинная История Преступления

Девочка, найденная под кроватью, жила на той же улице, в четырех домах от МакНейлов: Крисси Уиттейкер, девяти лет. Это ее младший брат, Харрисон, семи лет, лежал на большой кровати в хозяйской спальне с перерезанным горлом, колотыми ранами и накрытой подушкой головой.

Софи МакНейл считалась похищенной и в смертельной опасности. Позже Возняк сказал журналистам: «Я молился, чтобы Софи оказалась у друзей. А потом подумал – что бедный ребенок будет делать, когда узнает о гибели всей семьи? Но ей хотя бы не пришлось этого увидеть».

Были мобилизованы все правоохранительные органы, и в полицейском участке Медисин-Хат стало очень людно. По всему городу и вдоль основных дорог выстроились блокпосты.

Полицейские позвонили школьному психологу Софи и спросили имена друзей, у которых она могла гостить.

Офицер полиции посетил католическую школу Софи МакНейл и сообщил директору о жестоком убийстве семьи одной из учениц. Офицер попросил свежую фотографию Софи. Она разошлась по всей стране.

Нашли контакты тренера Софи по плаванию. Он сообщил, что девочки с ними нет.

Директор рассказал офицеру, что ученики часто записывают телефоны друзей на внутренней стороне дверей своих шкафчиков или в блокнотах. По закону полиция не имела права обыскивать шкафчики, но их мог открывать директор.

Шкафчик Софи открыли для офицера.

На двери не было приклеено никаких номеров. Офицер начал листать блокнот. На линолеумный пол упала отдельная страница.

Офицер поднял ее – там был нарисован от руки комикс из четырех панелей. На первой было изображено семейство человечков из палочек с подписью «родители с детьми». Человечки из палочек стояли под солнцем рядом с горящим барбекю. Они держались за руки, как на наклейках для заднего стекла автомобилей.

На второй картинке фигурка девочки била членов своей семьи большим ножом, и хлестала кровь. Снизу было подписано: «Умрите! Умрите! Все, что вы любите, будет уничтожено!»

Потом девочку изобразили смеющейся и бегущей вверх по холму к фургону, подписанному как «фургон Винсента». Человечек из палочек внутри фургона махал девочке рукой.

На последней картинке девочка и мальчик уезжали на фургоне, а сверху было подписано: «Хахахаха». Человечки внутри смеялись. Над фургоном нарисовали радугу, и он уезжал навстречу заходящему солнцу. За последней картинкой стояла подпись: «Теперь мы можем быть счастливы. Конец».

Одноклассники подтвердили: это нарисовала и написала Софи. И рассказали полиции о двадцатитрехлетнем парне Софи, готе Винсенте Элвуде, который жил неподалеку в трейлерном парке с матерью, тусовался в торговом центре с другими готами и иногда продавал наркотики.

Офицер показал рисунки начальству в полицейском участке в Медисин-Хат, и были сделаны предварительные выводы. До сих пор полиция боялась за безопасность Софи. Теперь же они боялись – невероятно, – что двенадцатилетняя девочка из католической школы может оказаться подозреваемой в убийстве. Софи МакНейл могла убить – или помочь убить – собственную семью и Харрисона Уиттейкера. А теперь она сбежала со своим взрослым парнем, который пропал из трейлерного парка.

Ведущий следствие офицер приказал вернуть рисунок и блокнот в шкафчик и сменить замки. Он хотел запечатать шкафчик до получения ордера.

Два дня спустя работник заправки в маленьком городе в провинции Саскачеван увидел помятый коричневый пикап, напоминавший машину Винсента Элвуда. Дежурный сравнил номерной знак автомобиля и лица пассажиров с плакатами о пропаже и розыске. Он вызвал полицию, когда девочка и ее взрослый бойфренд ели бургеры в соседней закусочной.

Час спустя Софи МакНейл и Винсент Элвуд были взяты под стражу в маленьком городке в провинции Саскачеван.

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

– Я была там, Софи, – говорит Арвен. – Под кроватью. Я слышала все зверства, случившиеся в том доме ужасов в Глен Дэнниге.

На Лили медленно опускается кошмарная реальность.

– Значит… Ты – она. Ты – Крисси Уиттейкер.

– Кристина-Арвен Уиттейкер, – она холодно, фальшиво улыбается и поднимает бокал. – Выпьем.

Лили не может пошевелиться. Она просто смотрит. Дует ветер. Клонятся деревья. Бумажный фонарик, запутавшийся в ветвях, вырывается и пролетает мимо домика для бассейна желтым пятном – обломок предполагаемой солнечной вечеринки в идеально спокойном квартале.

– Ой, смотри, тебе нужен другой напиток, твой упал.

Лили опускает взгляд на плиточный пол и видит осколки бокала – она даже не заметила, как его уронила.

Арвен встает и наливает Лили новую порцию джина с тоником. Протягивает ей бокал.

Лили оцепенело его берет.

– Выпьем, – снова повторяет Арвен.

Лили не может пошевелиться.

– Выпьем, Лили.

Это приказ.

Снаружи мелькает молния.

Дрожащей рукой Лили подносит бокал к бокалу Арвен.

Арвен ждет, пока Лили сделает большой глоток. Снова гремит гром. Лили задается вопросом, где Том и заметил ли кто-нибудь их отсутствие. Том не должен узнать того, что знает эта женщина. Никто не должен. Другая часть Лили спрятана далеко от Тома, далеко от дома Коди, в холодной бездне прошлого, в маленьком двенадцатилетнем дьяволе, живущем внутри нее. В зеркале, где она видела расколотое лицо ребенка, против воли матери покрасившего волосы в иссиня-черный цвет. Ребенка, которому запретили видеться с гораздо более старшим парнем. Ребенка, бунтовавшего и наказанного, который хотел убить родителей и младшего брата лишь ради возможности делать все, что хочется.

Одержимость

Истинная История Преступления

Ранним утром, когда Софи МакНейл и Винсента Элвуда привезли обратно в Медисин-Хат, в их камеры доставили пакеты с бутербродами для завтрака из местной сети закусочных. Полицейские надеялись, что знакомая еда повысит их шансы на сотрудничество. Им требовались признания. Нужно было провернуть все уловки до вмешательства адвокатов, а допрашивать детей было сложно. Приходилось соблюдать специальные законы.

На допрос были назначены сержанты Дейв Блант и Питер Чок. Блант – бывший детектив по борьбе с наркотиками – обладал особым талантом входить в доверие и выпытывать секреты у молодых людей и подростков. Чок был опытным оператором полиграфа и первоклассным следователем.

Согласно судебным стенограммам, Блант и Чок выбрали для Софи МакНейл образ «отцовской фигуры, крутого копа» – девочка сидела и плакала, сжавшись в комок за металлическим столом в крошечной, безликой комнате для допросов.

Но отеческая забота Чока ничего не вытянула из Софи МакНейл. Она просто отказалась говорить. Чем больше старался Чок, тем сильнее Софи хныкала, всхлипывала и вытирала рукавом нос.

Вечером в комнату зашел привлекательный сержант Блант – блондин с голубыми глазами в модных темных очках. Излучая городскую невозмутимость, он представился как Дейв. Он расспросил Софи о готической музыке и ее любимых группах. Обсудил с ней тексты хардкорных песен и выяснил историю ее увлечения готической субкультурой. Она рассказала, как ей было одиноко, как она выделялась в католической школе, как считала организованную религию тупостью, ведь если бы Бог существовал, он бы точно не позволил людям страдать, а в Викке смысла гораздо больше. А компания готов в торговом центре – там изгоями были все, и она почувствовала себя желанной. А ее родители не понимали, как сильно она нуждалась в друзьях, и чем больше они пытались помешать ей видеться с ними и ее парнем, тем сильнее она их ненавидела.

Она заплакала.

Блант пододвинул стул поближе. Он пригладил Софи волосы и положил руку ей на затылок. Он утешал ее, говорил, что она классная и приятно пахнет и что он считает ее красивой.

Впоследствии Бланту пришлось ответить за свои действия перед судом, но в конце концов ему удалось вытянуть из Софи рассказ, как она познакомилась в торговом центре с двадцатитрехлетним Винсентом, а когда родители запретили ей с ним встречаться, она начала вылезать по ночам через подвальное окно и уже несколько месяцев обсуждала с ним план побега.

«И куда вы собирались бежать?» – спросил Блант.

«В Европу, в Германию, жить в готическом замке. Или в Трансильванию. Но мои родители поехали бы за нами. Устроили проблемы. Они бы не перестали меня искать».

«Почему?»

«Потому что… они… обо мне переживали».

«Они любили тебя?»

Она молча пялилась на стол.

«И что вы решили делать?»

Софи сказала, что она обсуждала с Винсентом их убийство.

«Это была твоя идея?»

«Он убил их только из-за любви ко мне. Я ничего такого не хотела. Не думала, что он станет. Он добрый. Очень милый. Он никогда бы так не поступил, если бы не психотропные вещества, а когда он начал… было слишком поздно».

Для сержанта Дейва Бланта это был прорыв. Он старался сохранять спокойствие, не выходить из роли хладнокровного, крутого копа.

«Как он это сделал?»

Софи рассказала копу, что вечером 22 апреля 1989 года она сидела обиженная в своей спальне и слушала музыку. К ее младшему брату пришел друг, они смотрели в подвале фильм, а их родители ложились спать. Приехал Винсент и начал бросать камешки ей в окно. Она выглянула на улицу и увидела его. У него был нож, и он указывал на подвальное окно.

«Он был под кайфом – дерганый, как от кокаина или экстази. Прежде чем я успела сказать, что внизу мальчики, Винсент залез в подвальное окно. Я услышала крики Дэнни и Харрисона, услышала, как они бегут вверх по лестнице, а папа спускается вниз. Я слышала, как папа кричал… и мама, она спустилась, и… Я все слышала, это было ужасно, – она ненадолго умолкла. – Я знала, будет много крови, и хотела все остановить. Я больше этого не хотела, но было слишком поздно».

«Что ты сделала, когда услышала, что твои мама и папа в подвале с Винсентом?»

«Не помню».

«Да ладно, Софи. Уверен, ты помнишь. Все нормально, можешь мне рассказать».

«Кажется, я спустилась на кухню. Нет… я пошла… Кажется, я пошла в комнату к Дэнни, чтобы его утешить, потому что он плакал, боялся и спрашивал, что происходит».

«А где был Харрисон?»

«Не знаю. Думаю, он убежал в комнату родителей, когда Винсент с грохотом поднялся по ступеням, врезаясь в стены, Винсент истекал кровью и держал нож, он казался безумным, таким диким, дерганым».

«В доме был кто-нибудь еще?»

Она посмотрела с удивлением: «Нет, откуда?»

«Больше никто не смотрел в подвале с мальчиками кино?»

«Нет».

Сержант Блант понял: Софи и Винсент не подозревали, что в доме был еще один ребенок. И подумал: видимо, Крисси Уиттейкер забежала в спальню к Софи и проскользнула под кровать, пока Софи и Винсент были с мальчиками.

«Что делал в своей комнате Дэнни?» – спросил сержант.

«Плакал. Боялся. Я… Я пошла утешить Дэнни, потому что он очень чувствительный. Мы не хотели бить его ножом. Мы собирались просто его задушить, чтобы он не чувствовал боли, потому что не могли позволить ему жить без родителей – он бы слишком по ним скучал».

«Значит, ты хотела обойтись с ним по-доброму».

Она начинает плакать. Сержант Блант терпеливо ждет.

«Но когда Винсент поднялся наверх, весь в крови, как… маньяк, я не могла этого сделать – я не могла, – но он сказал, нам придется, и есть еще один мальчик, который все слышал, и мы не можем оставить их в живых. Он заорал на меня. Я… вроде как ударила Дэнни ножом в бок, на мне оказалась его кровь, и я не могла ударить еще. Дэнни повторял, что он слишком мал, чтобы умирать, и умолял нас его не убивать. Винсент побежал за другим мальчиком. Я слышала, как он это делал. Он вернулся и велел мне прикончить Дэнни. Я не могла. Я пошла в ванную, помыть нож и смыть с себя кровь Дэнни. Я слышала, как Винсент… Я услышала, как он перерезал Дэнни горло. Услышала бульканье. Я не хотела продолжения, но раз все началось, останавливаться было уже нельзя. Нужно было закончить».

«Что произошло дальше?»

Молчание.

Сержант Блант осторожно взял Софи за руку. «Все нормально. Можешь рассказать мне, Софи. Но только всю правду. Историю целиком».

«Я собрала сумку с вещами, и мы с Винсентом уехали на его фургоне».

«Ты не проявляешь никаких эмоций, Софи. Это тебя не огорчает?»

«Вчера я проплакала весь день, но сейчас внутри пустота. Это значит… я ужасный человек?»

Сержант Блант спросил Софи, обижали ли ее когда-нибудь родители. Она сказала, нет, они старались ради нее изо всех сил и, вероятно, ее любили. «Довольно сильно».

Сержант Блант принес Софи бумагу и ручку. Он спросил, хочет ли она написать письмо с извинениями родителям и записку Винсенту. Он обещал передать Винсенту записку от ее имени. Это была уловка, чтобы получить нечто вроде письменного признания. В письме родителям она написала:

Дорогие родители,

Пишу вам по поводу событий у нас дома в субботу. По моей вине произошла ужасная вещь. Мне очень жаль. Я бы хотела, чтобы ничего этого не случилось и вы по-прежнему были бы со мной, потому что теперь я сирота и у меня никого нет. Надеюсь, ваши души обрели мир в Саммерленде.

Винсенту она написала:

Любовь моя,

Я люблю тебя всем сердцем. Что бы ни случилось, пожалуйста, помни: люди врут. Мне так одиноко без тебя. Моя любовь, прошу, будь сильным. Возможно, придется подождать, но мы воссоединимся вновь, обретем свой вечный замок и будем счастливы. Храни надежду. Верь в меня. Не верь их лжи. Но я знаю: узы плоти обещают душе не так уж много. Целую.

Одержимость

Истинная История Преступления

Винсент Элвуд рассказал сержанту Дейву Бланту другую историю.

По его словам, Софи начала говорить об убийстве родителей за несколько месяцев до этого.

«Она постоянно меня об этом просила. Говорила, я убью их, если ее люблю. Я сказал, мы можем просто убежать, но она возразила, что родители не перестанут ее искать. Они придут за нами обоими. Они должны умереть».

«Значит, это все была ее идея?» – спросил Блант.

«Я не хотел. То есть идея казалась крутой, когда я был под кайфом. Но я боялся. Я попросил друга мне помочь, но он категорически отказался. Попросил других, и они решили, что я чокнулся».

«И они никому не сообщили, что ты хочешь убить Деллу и Марка МакНейлов и Дэнни?»

«Они не ожидали, что я действительно это сделаю».

«Значит, она – Софи – тебя заставила? Как?»

«Ну просто ходила типа вся молчаливая, замкнутая и грустная, а мне было грустно видеть ее такой. Я хотел сделать ее счастливой. Когда она была счастлива, она любила меня. У нас был секс. Я надеялся, когда она будет в хорошем настроении, жизнь наладится».

«Ты знаешь, что ей двенадцать?»

«Когда мы познакомились, я не знал. Думал, ей лет восемнадцать. Она очень взрослая. Такая умная».

«Умнее тебя?»

Винсент опустил взгляд на стол и ничего не ответил. Он был растерян. Переполнен эмоциями. В отличие от Софи МакНейл.

Он сказал полиции, что выпил в тот вечер много пива. Затем отправился к друзьям, курил марихуану и пил крепкие напитки. Потом принял «около пяти дорожек кокаина, а потом экстази. Я был взбудоражен. Плохо соображал. Агрессивен. Я отправился к ее дому с ножом».

Затем Винсент сказал сержанту Бланту, что залез в подвальное окно. В подвале он увидел троих детей, они смотрели фильм. Двух мальчиков и девочку. Они увидели его, бледного, с подведенными глазами и напудренным лицом, в черном худи с черепом и ножом в руке, закричали и убежали вверх по лестнице. Спустился отец Софи, взял лежавшую на лестнице отвертку и напал на Винсента.

Битва была яростной. И громкой. Из спальни с криками спустилась мать. Винсент бросился на нее. Она подняла руки, чтобы спрятать лицо, и он вонзил нож ей в живот, а потом в сердце. Марк МакНейл был сильным и отчаянным защитником семьи, но оказался бессилен против накачанного кокаином и экстази маньяка Винсента Элвуда.

Марк МакНейл смог ударить Винсента отверткой над глазом и в руку. А Винсент, испачкав все стены кровью Деллы, Марка и своей собственной, отправился наверх в поисках Софи.

«Она была с Дэнни, – сказал он. – Обхватила рукой его шею и пыталась задушить, но он не умирал. Он умолял, говорил, он слишком мал, чтобы умирать, просил прекратить и помочь ему».

«А другой мальчик?»

«Убежал в спальню родителей».

«А девочка?»

«Я не видел, куда она делась. Подумал, она вышла из дома».

«А Софи знает про девочку?»

«Нет. Я ей не сказал».

«Почему?»

«Я… Я не хотел, чтобы умер кто-то еще».

«Что было потом?»

«Она велела мне ждать с Дэнни в спальне. Пока я убивал внизу ее родителей, она сходила на кухню и взяла нож. Она взяла этот нож и пошла в спальню родителей. Я слышал, как она расправлялась с мальчиком. Потом она вернулась и убила Дэнни».

«Его убил не ты?»

«Его убила она. Перерезала горло. Он булькал. Он с нами дрался. Он… пытался использовать световой меч».

Сержанту Бланту понадобилось время, чтобы взять себя в руки. Он тихо спросил: «Винсент, что случилось потом? Мне нужна вся правда, понимаешь. Нельзя сказать правду лишь отчасти. Это сослужит дрянную службу вам обоим».

«Я испугался. Она велела мне ждать на кухне, пока она собирает вещи».

«Она захотела собрать вещи? Когда все в доме были мертвы?»

«Да. Я… Я пытался ждать на кухне. Я кричал, чтобы она поторопилась, но она так долго копалась, что я не выдержал. Я свалил. Побежал к фургону, поехал обратно в трейлер, принял душ, убрался, выпил еще».

«В трейлере еще кто-нибудь был?»

Винсент покачал головой.

«Ты уверен, что ушел без нее? Потому что у нее другая версия».

«Да. Точно. Меня колотило, трясло. Я не мог оставаться в том доме с… с ними со всеми, после случившегося».

«А что Софи сделала потом?»

«Приехала к моему трейлеру на такси. Привезла сумку с вещами и меренговый торт, который стоял на столешнице у нее на кухне. Она сказала, что вызывала такси и поняла, что у нее нет денег. Нашла мамину кредитку и побежала в ближайший к дому супермаркет. Там есть круглосуточный банкомат. Она сняла наличку и побежала домой, где уже ждало такси. И приехала ко мне».

«А потом?»

«Мы съели в моем трейлере весь чертов торт и уехали на фургоне».

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

– Я их не убивала, – тихо говорит Лили.

– У присяжных другое мнение, – возражает Арвен. – Присяжные согласились с прокурором, который сказал: не обязательно держать оружие, чтобы быть убийцей. Ты стала провокатором. На отдельных судах и тебя, и Винсента признали виновными в четырех убийствах первой степени.

– Я отсидела свой срок.

– В институте Марго Явински? Где можно было спокойно разгуливать без решеток? Где ты находилась под надзором в обществе, пока тебе не исполнилось восемнадцать? И запись полностью удалили к двадцати двум годам? Разве это плата за твои деяния?

– Я получила лечение. Я много работала – и выполнила работу. Я выздоровела, Арвен. Я была ребенком. Двенадцати лет. Я была сбита с толку, нездорова и попала под чары извращенца, похожего на Чарльза Мэнсона и Пола Бернандо. Если бы я не встретила Винсента Элвуда, ничего бы не случилось. И, как сказал судья, в этой стране не выбрасывают детей, не бросают их в темницу. Я – доказательство эффективности психотерапии. У меня все получилось.

– Точно? Ты уверена, Лили Брэдли? Или ты просто очень хитрая мошенница? Возможно, в институте ты научилась правильно себя вести, заставила всех поверить в желаемое. Перед судом твой интеллект оценили как выше среднего, а еще диагностировали расстройство поведения и опозиционно-вызывающее расстройство. Разве это не детский вариант социопатии?

– Когда меня выпускали, психиатры сказали, я образцовый ребенок после реабилитации. Я больше не представляла никакой опасности. Вероятность рецидива была оценена как нулевая. Поэтому я решила стать психологом сама. Я увидела, что людям можно помочь. И насколько важны ментальное здоровье и своевременное вмешательство.

Лили наклоняется вперед, увидев в глазах Арвен сомнение.

– Я пыталась узнать, что с тобой случилось, Крисси. Арвен. Я слышала, твоя семья переехала. Я знала – твои родители любили тебя. Я думала, ты получила необходимое лечение, и…

– Да пошла ты!

Лили моргает.

Арвен указывает бокалом на Лили.

– Лжешь. Тебе всегда было плевать, что случилось с девочкой, которая, как ты потом узнала, пряталась под кроватью. Ты представить не можешь, через что я прошла и прохожу до сих пор. Ты забрала у меня все.

Лили сглатывает и пытается не смотреть на дверь.

– Прости. Мне ужасно жаль. Скажи. Скажи мне, что случилось.

Арвен отмахивается.

– Ой, только не думай, что на меня подействует твое психологическое дерьмо.

– Я хочу знать, Арвен. Разве не за этим ты пришла ко мне на прием? Пусть и замаскировавшись. Возможно, ты сама не понимаешь, чего от меня хочешь, а знаешь только, что я должна тебя увидеть. Ты хочешь посмотреть мне в глаза. Словно в разбитое зеркало. Хочешь встретиться с человеком, ставшим твоей темной половиной на всю твою жизнь, с того дня, как ты принесла в наш дом меренговый пирог.

У Арвен начинают дрожать губы. Ее глаза блестят от эмоций.

– Пожалуйста, расскажи мне. Что с тобой случилось?

Арвен встает, начинает ходить, пьет, снова ходит. Дождь бьется в стекло. Лили чувствует, как уходит время. Эта женщина – бомба, которая вот-вот взорвет ее жизнь. Она должна сделать все возможное, чтобы ее обезвредить и снизить разрушительный потенциал. Любым способом. Фиби, Мэттью, Том – никто не должен узнать, что она была Софи.

Наконец Арвен садится перед Лили.

– Родители перевезли нашу семью – ее остатки – в Онтарио. В новый маленький город, где можно начать сначала. Где, как они надеялись, я снова научусь говорить. Они сочли благословением мои утраченные воспоминания о случившемся. И не хотели этого менять. Держали меня подальше от судов и новостей. Они решили называть меня вторым именем, Арвен, пытаясь начать все сначала. С посторонней помощью я снова начала говорить. Но не восстановила воспоминаний о том проклятом дне. Это случилось гораздо, гораздо позже. После рождения Джо. Мы ведь обе знаем, верно, Лили, что тело никогда не забывает даже заблокированную разумом травму? И в конце концов она просачивается наружу в виде дисфункций. Это проявляется в поведении – например, в саморазрушительной сексуальной зависимости – да, эта часть о Пейсли правдива. А еще в злоупотреблении психоактивными веществами и психических расстройствах, – Арвен медлит. – И в попытках самоубийства.

Она делает большой глоток. Ветер снаружи усиливается, и на крышу падает все больше обломков.

Лили переводит взгляд на шрамы на запястьях собеседницы. Она страдает. И виновата во всем Лили.

– Потом, когда Джо было шесть, я пошла на фильм ужасов, – продолжает Арвен. – Там показали жестокую поножовщину. И меня перемкнуло. Я совершенно утратила разум – сцена спровоцировала психотический эпизод. Причин я не знала. Полиция подобрала меня в трех кварталах от кинотеатра, в бреду и пораненную битым стеклом, и я попала в больницу. Я вредила себе, била окна, испытывала галлюцинации, защищалась от людей, пытавшихся перерезать горло мне и моему ребенку. Меня отправили в психиатрическую лечебницу, где поставили диагноз и лечили от шизоаффективного расстройства. Джо попал во временную приемную семью. Меня выпустили под его ответственность. И мне повезло – если это можно назвать везением – наткнуться на врача, который посчитал, что, возможно, у меня посттравматическое стрессовое расстройство, а не шизоаффективное, и оно могло быть спровоцировано кровавой сценой из фильма. Он работал со мной, и я решила связаться с матерью, которая рассказала о моем прошлом и о случившемся с Харрисоном, моим младшим братом. Я никогда не читала об убийствах в Глен Дэнниге в 1989 году. Мне никогда не говорили, что я жила в Глен Дэнниге. Мне только сказали, что у меня был младший брат, который умер от болезни. Но потом, когда я узнала правду, я начала вспоминать и стала искать тебя, Софи.

Она наклоняется вперед, и внезапно ее черты вновь становятся жесткими, свирепыми и сдержанными.

– Я видела, – говорит она. – Видела из-под кровати, что произошло в спальне Дэнни. Ты думала, знаете только вы с Винсентом. Но нет, Лили, знаем ты и я. Винсент умер в тюрьме, и теперь только мы вдвоем знаем, что действительно случилось в той комнате.

Одержимость

Истинная История Преступления

Винсента Элвуда и Софи МакНейл судили по отдельности.

Софи почти не проявляла на заседании раскаяния и эмоций. Свидетельства ее друзей-готов не помогли. Все они считали, что Винсент в ней души не чает и готов ради нее на все. Двое одноклассников утверждали, что слышали, как Софи говорила о ненависти к младшему брату и желала смерти родителям. Друзья Винсента подтвердили, что она просила его убить свою семью.

Кроме того, присяжных шокировали жестокие и кровавые фотографии с места убийства. Им показали их без предупреждения. Совещание продлилось всего четыре часа. Они вернулись с обвинительными приговорами по четырем убийствам первой степени. Софи МакНейл стала самым молодым в истории Канады человеком, осужденным за массовое убийство.

Максимально возможное наказание для ребенка в Канаде – шесть лет содержания под стражей, после чего следуют четыре года под условным надзором в обществе. Поскольку у Софи диагностировали расстройство поведения и оппозиционно-вызывающее расстройство, она имела право отбывать наказание в рамках программы интенсивной реабилитационной опеки и надзора, предназначенной для совершивших тяжкие преступления молодых людей с диагностированным психологическим или эмоциональным расстройством.

К восемнадцати годам Софи МакНейл отбыла свой срок. При проверке перед освобождением ее назвали образцовым ребенком после реабилитации. Больше преступлений она не совершала, и в возрасте двадцати двух лет ее судимость была аннулирована. А поскольку канадский закон об уголовном правосудии для несовершеннолетних защищает правонарушителей моложе восемнадцати лет, гарантируя им анонимность, никакой опознавательной информации – например, фамилии члена семьи – законно обнародовать нельзя.

Как сказал при ее освобождении один правовой эксперт из Калгари, Софи МакНейл, или С.М., как ее называли в СМИ, «теперь может полностью исчезнуть. Ей не придется ничего рассказывать о своем прошлом, если она не захочет. Ей не запретят работать с несовершеннолетними. Она сможет свободно выбрать любую профессию и стать кем угодно, от учителя до юриста, медсестры или сиделки». Или даже психотерапевтом.

Например, доктором Лили Брэдли.

А вот Винсента Элвуда приговорили к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения в течение двадцати пяти лет.

Во время следствия выяснилось, что Винсент резал сам себя. Не руки, а только бедра, которые можно скрыть от посторонних. Однажды он даже ударил себя ножом в ногу. В двадцать три года он не мог удержаться ни на одной работе. Он был интеллектуально неразвит, жил с матерью-алкоголичкой в трейлере в неблагополучном районе, в детстве с ним жестоко обращались пьяные дружки матери, и его сильно травили в школе. Его любимым фильмом был ужастик про мальчика, над которым издевались, и в отместку он убил и изрезал своих мучителей. Винсент желал лишь любви. Уважения. Чувства принадлежности. Толпа готов в торговом центре считала его потрясающим. Он одевался, как они, ходил с ними на панк– и готические концерты. Он выглядел весьма притягательно – светло-голубые глаза с черной обводкой. Молодые девушки считали его веселым, добрым, восхитительно активным и крутым. Когда Винсент встретил в торговом центре юную красотку Софи МакНейл и она в него влюбилась, он потерял голову. По словам друзей, ради ее привязанности он был готов на все.

После обвинительного приговора подруга Деллы МакНейл сказала журналистам: «Софи слишком быстро повзрослела. Это случилось в одиннадцать лет, буквально за одну ночь. У нее выросла грудь и изменился мозг. Она сексуализировалась. Это отдалило ее от одноклассниц. Возможно, Винсенту было двадцать три, но интеллектуально он был подобен подростку. Со всеми признаками фетального алкогольного синдрома. Софи и Винсент встретились где-то посередине, и между ними возникла странная психологическая химия.

Это было похоже на идеальный психологический шторм. Думаю, если бы Софи никогда не встретила Винсента, ее семья была бы жива по сей день. Превратилась ли бы Софи в полного социопата? Не знаю. По последним данным науки, с подростковым мозгом происходят странные вещи, особенно у молодых девушек, взрослеющих слишком быстро. Возможно ли полностью ее вылечить? Не знаю. Софи всегда была умной. Умела устроить все себе на пользу».

Полиция думала, что кто-то удерживает Софи. Но она оказалась одержимой сама.

Она забрала жизнь моего младшего брата. Забрала мою жизнь. Забрала мою привычную семью. Даже забрала и съела меренговый торт, купленный моей матерью. У меня все забрала женщина, которая теперь живет в прекрасном зеленом районе, как идеальная, привилегированная принцесса. Женщина, которая носит маску. И защищена законом, запрещающим называть в этой стране ее имя.

Эта женщина, которая теперь пытается выведать секреты своих пациентов – была пациенткой сама.

И ее секрет принадлежит мне.

Но суды над Софи МакНейл и Винсентом Элвудом не разрешили одного мучительного вопроса.

Никто из них не взял ответственность за убийства маленьких Дэнни МакНейла и Харрисона Уиттейкера.

Один из них не рассказал правды.

А теперь один из них мертв.

Но есть кое-кто еще, кто знает.

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

Лили встает. С колотящимся сердцем подходит с бокалом к окну. Она смотрит на дождь и на деревья, которые качаются под штормовым ветром на краю обрыва. Океан окутан облаками. Скрыт. Теперь ей страшно.

– Как ты меня нашла?

– Я нашла пациентку, которая лежала в Институте Марго Явински в одно время с тобой. Она столкнулась с тобой через несколько лет после освобождения. Узнала на улице и окликнула – Софи. Ты ее проигнорировала. Но она упорно преследовала тебя, и тогда ты развернулась на тротуаре и сообщила ей, что тебя зовут Лили Марш, а она обозналась. Но она посмотрела тебе в глаза. И все поняла. Ей было обидно из-за твоей отстраненности, ведь раньше вы делились секретами. Думаю, ты перекрасила волосы и сменила стрижку после того случая, – Арвен, помолчав, продолжает: – Еще та пациентка сказала, что в институте твоим опекуном была психиатр по имени Дейдра Карр. Я попыталась ее найти, но выяснила, что доктор Карр уже умерла. Но оказалось, когда она тебя лечила, она жила с партнером и подопечным, – Арвен хитро улыбается. – И именно он привел меня сюда. В Стори-Коув.

Лили смотрит на Арвен. Сердце бьется все быстрее. Она чувствует, что достигает опасной точки – она может сломаться.

– Что… что ты имеешь в виду?

– Его зовут доктор Том Брэдли. Он профессор психологии прямо здесь, в Кордельском университете, – ее улыбка становится шире. – Похоже, у него и его покойной девушки, доктора Карр, была общая страсть – поврежденные умы.

От удивления у Лили открывается рот. Она ничего не понимает. И чувствует, как ломается ее мозг.

– Ты… ты бредишь. Том не имеет к этому никакого отношения, и ему нельзя рассказывать. Нельзя рассказывать моему мужу, кто я и что я сделала. И Фиби с Мэттью тоже не должны узнать. Пожалуйста. Умоляю. Это их уничтожит. Уничтожит все. Том…

– Думаешь, ты его знаешь? – Арвен фыркает. – Думаешь, кто-то может по-настоящему знать партнера? Все это время он был в курсе, кто ты, Софи. «Образцовый ребенок после реабилитации» его умершей подруги, – как сказал судья. Ты, Софи-Лили, маленький дьявол, девиантная жена Тома Брэдли в чашке Петри. Все это время он не прекращал научных наблюдений за тобой.

У Лили отливает от головы кровь. Ее тело начинает трясти сильной, паралитической дрожью.

– Значит, Том никогда тебе не рассказывал? Не говорил, что блестящий психиатр из Института Марго Явински была его гражданской женой… Боже, какое… странное упущение.

– Хватит! – Лили швыряет бокал Арвен в лицо.

Арвен пригибается. Стакан разбивается о стену взрывом стекла, джина, льда и лимона. Лили, ослепленная яростью, страхом и смятением, бросается к женщине, тянет руки к шее с татуировкой.

Кто-то хватает ее сзади.

– Лили! – кричит Том.

Лили оборачивается, тяжело дыша, и ровно в этот момент Арвен размахивается и бьет. Том выходит вперед, чтобы защитить жену, и ногти Арвен царапают кожу на его шее.

Лили, дрожа как лист, смотрит на кровь, проступившую на шее мужа. Она не в состоянии думать.

– Арвен, прекрати. Немедленно, – требует Том.

Арвен проводит дрожащей рукой по губам, оставляя полоску слюны. У нее остекленевшие, дикие глаза.

– Это… это правда, Том? – допытывается Лили. – Доктор Карр… ты… Ты знал?

Том крепко сжимает руку Лили. Его челюсть напряжена, глаза полны ярости.

– Я отвезу тебя домой, – хрипло говорит он. – Поговорим дома.

На Лили обрушивается отчаяние. Она пытается бороться с его хваткой, но та лишь сжимается. Том тыкает пальцем Арвен в лицо.

– Ты… держи рот на замке. Поговорим позже. Что-нибудь придумаем, ясно? Если ты хочешь денег, мы…

– Думаешь, ты сможешь меня заткнуть? Вы просто понятия не имеете, оба. Мне не нужны ваши деньги. Я хочу быть увиденной. Хочу рассказать свою историю. Тебе помогли, Лили. На твоей стороне были справедливость и закон, а что получила я? Ничего. Что получил мой сын? Больную на всю голову мать, которая даже не смогла позволить себе любить его отца. Что получила моя мать? Она скорбела по своему маленькому мальчику. Ее переполняло чувство вины, она корила себя всю оставшуюся жизнь. Что позволила Харрисону пойти на ночевку, что попросила меня отнести меренговый торт к началу той резни, что приняла звонок от Деллы МакНейл, которая поблагодарила ее за торт и предложила ее дочери тоже остаться на фильм. Ее муж топил боль в алкоголе и от него умер. А ты? Ты… Ты, черт подери, вышла замуж за состоятельного парня, врача. Ты живешь в Стори-Коув, в чертовом баклажановом доме с зеленой отделкой.

– Пожалуйста, – умоляет Лили, плача от отчаяния. – Прошу, ради детей, ради твоего и ради моих, не делай этого, Арвен. Пожалуйста. Мы можем…

– Иди в ад! – вопит Арвен, тыча пальцем Лили в лицо. – Отправляйся к дьяволу, сука.

В домик заходит Саймон.

– Что, черт возьми…

– Все нормально, – резко говорит Том. – Мы закончили. Все в порядке. Мне нужно отвезти Лили домой. А потом я вернусь за детьми – приглядишь за ними?

Саймон со странным выражением лица смотрит на Лили, потом на Тома.

– Да, конечно, приятель. Можно… Все нормально?

– Поговорим позже. Прости за разбитые бокалы.

Том бросает последний предостерегающий взгляд на Арвен и выводит Лили под проливной дождь. Он крепко обнимает ее за плечи и ведет по улице среди бушующей стихии.

* * *

Джо отступает в тени за уличным камином. У него колотится сердце. Он все слышал. И прочитал все, что написала об этом его мать.

Он ждет, пока Лили и Том Брэдли уйдут. Он пришел сюда в поисках матери, оставив Фиби в игровой комнате с другими детьми. Они с Фиби планировали улизнуть в лес. Фиби оставила у него дома сумку с водкой, кепкой, фонариком и непромокаемым тентом, на котором можно сидеть. Или под которым. Но его мать снова угодила в неприятности. Она пьяна. И уничтожает родителей Фиби. Ее семью.

Джо не знает, что делать. Он неподвижно стоит в тени каминной трубы. Оттуда видно, что происходит в окне.

Мистер Коди наливает его матери еще. Она выпивает залпом. Мистер Коди наливает еще. Протягивает бокал матери Джо и наклоняется, чтобы ее поцеловать.

Джо бежит по газону к дому под проливным дождем, чтобы забрать Фиби. Он видит в патио Мэттью, и ему в голову приходит другая мысль.

– Что происходит? – спрашивает Мэттью.

– Ничего, приятель. Ничего. Твой папа просто повел твою маму домой, потому что она плохо себя чувствует. Потом он вернется за вами. Скажешь Фиби, что мне пришлось уйти домой? Ладно, приятель?

Мэттью кивает.

Джо направляется к выходу.

Пока Джо идет домой, Мэтью так и стоит в патио, глядя на домик возле бассейна. Идет дождь, и в лесу шумит ветер.

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

Лили и Том заходят домой с порывом сырого ветра. Оба промокли насквозь.

Лили поворачивается к Тому. Его волосы прилипли к голове, как и у нее. Она смотрит на мужа. С такими волосами и под ярким светом прихожей он выглядит значительно старше. На их жизнь обрушился новый фильтр, и все резко переменилось. Все дисгармонично, все утратило баланс. Лили прожила с этим мужчиной четырнадцать лет и, вероятно, полюбила его с того дня, как услышала на конференции его выступление, а за ужином он покорил ее окончательно… И все это было ложью?

– Том, ты знал? – хрипло спрашивает она. – Когда меня встретил? В первый день, ты уже знал? На конференции в Оттаве, когда я подошла с вопросом к блестящему приглашенному профессору?

Он отводит взгляд.

У нее падает сердце.

– Откуда ты знал?

Он сглатывает и тихо отвечает, избегая смотреть ей в глаза:

– До того как Дей умерла в двухтысячном… – он мнется. – Лили, ты дрожишь, пожалуйста, переоденься во что-нибудь теплое.

– Дей? Доктор Дейдра Карр? Вы жили вместе? Как… как ты мог мне не рассказать?

– Пойду зажгу огонь. Налью нам виски. Переоденься во что-нибудь сухое. Нам нужно поговорить.

Ее глаза наполняются слезами.

– Мы поговорим, Лили, а потом я заберу домой детей. Но сначала нам надо все обсудить, ладно? Как ты сказала, мы должны защитить детей.

Он знает, что она С.М.? Знает все, что знала о ней доктор Карр? Как он мог захотеть на ней жениться, иметь от нее детей, семью, зная при этом, что она натворила?

– Нельзя позволить Арвен все рассказать, Том. Нельзя. Что будет с Мэттью и Фиби, если информация попадет в СМИ? Что будет с твоей и моей работой? С нами – со всеми нами? Все кончено.

– Иди наверх. Быстро. Переоденься в теплую одежду. Лили… – он прикасается к ее лицу. – Ты должна верить в одно, только в одно. Я люблю тебя.

– Знаешь, ты больной. Жить со мной столько времени. Зачем? Извращенные предпочтения? Это будоражило психику профессора патопсихологии? Личная жена в чашке Петри, как назвала меня Арвен? Проект твоего партнера, за которым ты наблюдаешь в реальном времени?

Он разворачивается и идет в комнату для стирки, снимая по дороге рубашку.

Когда Лили возвращается вниз, он уже сидит у огня. На столе стоят два стакана виски. Он хлопает на сиденье рядом с собой. Лили садится напротив.

– Дей – Дейдра – была на три года старше меня. Когда она покинула этот мир, ей было сорок один, и… Лили, она была для меня всем. Моим наставником, моей возлюбленной, моим другом. Моей наперсницей.

– Ты никогда о ней не рассказывал. Просто сказал, что у тебя были длительные отношения и они закончились за некоторое время до нашей встречи.

– Прости. С Дей у меня было нечто… более личное.

– Личное?

Он наклоняется вперед, упираясь в нее взглядом.

– Она была блестящим психиатром. Рано получила степень и стала частью основной команды Института Явински. Это она за тебя вступилась, Лили. Когда ты была Софи, или С.М., как приходилось называть тебя журналистам. Когда суд наконец одобрил твою полную реинтеграцию в общество, тебя назвали образцовым ребенком после реабилитации – это результат работы Дей и ее команды. Ее мечта. Доказать, что такое возможно. И когда ты написала ей письмо, где поблагодарила и сообщила о смене имени и своих планах пойти в сферу ментального здоровья, чтобы помогать другим, как она помогла тебе, она заплакала. Она сказала мне, твой успех наполнил дело ее жизни – как оказалось, такой короткой – смыслом.

– Где ты был, пока я находилась в лечебнице?

– Учил детей. В школе неподалеку.

Лили закрывает глаза. Она физически ощущает тяжесть обмана. Невыносимую.

– Значит, ты знал, что я была тем ужасным ребенком. Знал, что меня лечила твоя гражданская жена. И ты ничего не сказал, когда мы встретились столько лет спустя?

– Когда Дей умерла, я разбирал ее вещи и нашел написанное тобой письмо. Ты подписала его новым именем, доверив ей свой секрет. Спустя несколько лет, когда ты подошла ко мне на той конференции и я увидел твою бирку с именем, Лили Марш – Лили, это была судьба. Словно Дей внезапно оказалась с нами рядом, ее душа вдруг ожила и замерцала над нами, ее двумя людьми, и я почувствовал: ее душа смотрит с гордостью и любопытством, и ее невидимые руки словно направляют нас – одна за твоей спиной, другая за моей, – нежно подталкивая друг к другу. И, конечно, ты можешь представить, как я был заинтригован, как хотел узнать о тебе побольше? Разве могло быть иначе? Мне стало страшно любопытно узнать, как твои дела, посмотреть, что могло остаться от прежней Софи. Как я мог не пригласить тебя на ужин, Лили? И оказалось, в тебе таится гораздо больше. И я влюбился. Сильно.

– Ты влюбился в проект доктора Карр. Не в меня. Увидел во мне своеобразную замену, нечто приблизившее ее память. Арвен права. Я жена в чашке Петри. Эксперимент твоей бывшей. Странный фрик, убивший собственную семью… сотворивший поступки, которые я даже не могу принять сама. Поступки, которые я пыталась похоронить, но теперь не могу. Том, как… как я смогу сохранить прежние отношения с детьми, если они узнают? Как они смогут меня уважать и любить?

– Ты по-прежнему Лили. Ничего не изменилось.

Глаза Лили наполняются слезами. Ее захлестывают стыд, отвращение и ненависть к себе.

– Изменилось все. Я больше не смогу быть Лили. И я чертовски уверена, что тебе нельзя доверять. Ты такой же больной, как я.

– Мы просто люди. Сложные существа. Любой человек способен на самые гнусные поступки при правильном стечении обстоятельств, в определенных условиях. Я не наивен, ты тоже. Мы оба знаем: это правда.

Она сглатывает.

Он встает и пытается ее обнять.

– Нет, – шепчет она. – Не трогай меня. Как ты мог меня обманывать? Так меня предавать? Наш брак, вся наша жизнь построены на обмане. Как ты мог скрывать? Зачем?

– А ты рассказала мне о себе?

– Это другое. Я стала другим человеком. Я не могла взять то, другое… существо в наш брак. В невинные, чистые жизни наших детей.

– Я сделал это поворотной точкой. Когда влюбился, решил: если ты признаешься мне, кто ты, я признаюсь в ответ. Тут мы равны, Лили.

Она отворачивается. Смотреть на него невыносимо. Она растеряна. Она опять стала Софи, но при этом осталась Лили. Она больше не может отделять от себя прошлое и запирать его в подвалах разума.

– Честно говоря, я хотел с тобой все это обсудить. Но боялся именно этого – твоих нынешних чувств. Боялся, ты откажешься от себя или от меня. Появление между нами призрака Софи могло оказаться разрушительным, и ты могла регрессировать. Понимаешь, прелесть закона об уголовном правосудии для несовершеннолетних в том, что он позволяет молодым людям избавиться от ярлыка преступника. Они могут похоронить прошлое и построить все заново. И по закону общество обязано им позволить. Я не хотел разоблачать тебя, пока ты не решишься на это сама. Хотел, чтобы ты доказала: законы работают. Они верны и справедливы. Мы не должны сбрасывать со счетов проблемных детей, плохой ребенок может стать ценным, активным членом общества.

– Но как же Арвен? Ей никто не помог.

Взгляд Тома ожесточается, и, кажется, вокруг него начинает сгущаться тьма.

– Ей можно было помочь, Лили. Если бы родители обратились за надлежащим лечением.

– Но они тоже было сломлены. Мной и Винсентом, нашим поступком. Я чудовище.

– Лили, я люблю тебя, всю целиком. Ты должна понять. Тебе нечего от меня скрывать.

– Тем не менее ты трахнул Арвен. Я видела фотографии Саймона. Мне показала Ханна.

Он глубоко вздыхает и возвращается на место. Делает большой глоток виски, и в бокале мерцает пламя.

– Я с ней не спал.

– Том, я видела фотографии.

– Я… Арвен хотела меня соблазнить. Она хитра и опасна и знала мои слабые места, и теперь я понимаю почему. Но я с ней не спал. Мне стыдно за свою слабость, Лили. И ужасно жаль. Но дальше поцелуя у нас не зашло. Дальше увиденного тобой на фотографиях. Позволь мне извиниться, искупить вину.

Она встает, подходит к огню и складывает руки на груди. Она сомневается, что сможет ему поверить. Она уже не знает, чему верить и кому доверять. Но она тоже виновна в обмане.

– Дай время, Лили. Мы все проработаем. Потихоньку. Все это. Пожалуйста, давай дадим время. Я знаю, психотерапевт в тебе способен это понять. Не делать опрометчивых шагов.

– А что сейчас, Том? – тихо спрашивает она, глядя на огонь. – Что прямо сейчас? Что с Арвен? Какие секреты она хранит о нас обоих? Каково будет детям, если они узнают, что их мать – чудовище?

– Лили, мы найдем способ.

Гремит гром, и по окнам снова хлещет дождь.

– Пойду заберу детей. Иди, ложись спать и прими снотворное. Дети не должны видеть тебя в таком состоянии. Прямо сейчас мы больше ничего сделать не можем, но мы будем работать. Мы поговорим с ней. Найдем выход.

Джо

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

Джо мечется по маленькому коттеджу, который содержит в такой чистоте, натыкаясь на предметы, опрокидывая все подряд, запуская руки в волосы. Он хочет разнести все на своем пути. Пьянство матери, ее таблетки, беспорядочное «творческое» поведение – он научился с этим жить, держать под контролем. Но теперь… теперь она пытается уничтожить семью Фиби, и он не знает, что думать, что делать.

Он прочитал в интернете, что девочка из Медисин-Хат, известная как С.М., отсидела свой срок, а ее парень умер в тюрьме. Она выплатила свой общественный долг согласно закону. Прошла реабилитационное психиатрическое лечение и поэтапное возвращение в общество. Из рукописи матери Джо выяснил, что С.М. – мать Фиби. Значит, С.М. упорно трудилась, чтобы окончить университет. И мама Фиби возвращает долг, помогая другим людям с психологическими проблемами. Насколько может судить Джо, она стала добропорядочным человеком. Произвела на свет двоих прекрасных детей. Создала прекрасный дом. Она старается изо всех сил, хоть Фиби этого и не понимает. Джо видел фотографии на стене. Семейные праздники, волнение миссис Брэдли из-за пустой бутылки из-под водки под кроватью дочери. Она переживает, что Фиби встречается с взрослым парнем. И Джо понимает почему. Это личное. Миссис Брэдли боится повторения прошлого. И он сам знает, что молодые люди его возраста делают с девушками.

Да, несправедливо, что его маме пришлось страдать. Но заставлять теперь страдать Фиби тоже несправедливо. Если она узнает об этом дерьме сейчас, это станет тяжелым ударом.

В его голове звучат отчаянные слова миссис Брэдли.

Прошу, ради детей, ради твоего и ради моих, не делай этого, Арвен. Пожалуйста. Мы можем…

Джо зажимает уши руками.

Его мать не собирается защищать детей Брэдли. Она даже не может защитить собственного сына. Тот факт, что Джо можно назвать нормальным, – чистая случайность, Божья милость. Его мать собирается уничтожить тех детей. Ей нужна помощь. Ее нужно остановить. Она опасна.

Джо находит спрятанный у себя ключ от ее студии и берет отвертку.

Он заходит в ее грязную студию с пустыми бутылками из-под выпивки и взламывает отверткой замок на дверцах пробковой доски. Джо распахивает дверцы. И срывает каждую статью, каждое фото. Он запихивает все в большой черный мусорный пакет. Джо роется в ящиках матери и находит запасные флешки. Тоже выбрасывает в мешок. Сгребает туда со стола все блокноты и листы бумаги. Несет мешок и ее ноутбук обратно в коттедж.

Тяжело дыша, торопясь успеть к ее возвращению, Джо разводит в дровяной печи огонь. Горсть за горстью выбрасывает в пламя листки бумаги и фотографии. По его лицу течет пот, огонь потрескивает, и коттедж наполняется дымом. Джо думает об ужасных словах, улетающих вверх по трубе, о дыме, выпускающем их наружу, и о штормовом ветре, несущем их высоко над пологом леса, где трещат молнии и гремит гром.

Когда бумаги догорают до мерцающего пепла, он вырывает страницы из блокнотов матери, пока не начинают саднить руки. Потом он сжигает обложки блокнотов, наблюдая, как начинают светиться оранжевым металлические спирали. Джо бросает запасные флешки. Закрывает дверцу камина, запирает ее и смотрит на пульсирующее оранжевое свечение. Но время терять нельзя.

Он несет ноутбук матери в гараж и бросает на бетонный пол. Достает из фургона молоток и вдребезги разбивает компьютер, выплескивая все свое разочарование, гнев и страх, пока рядом в лесу воет ветер, а с крыши льется серебряная пленка дождя. Через дорогу виднеются огни дома Коди, где совсем недавно покачивались фонарики, дымили барбекю, смеялись люди и играла музыка. Пока не грянула буря.

– Господи! Джо!

Он замирает с молотком в руке.

Вваливается его мать. Ее волосы и одежда промокли насквозь. В его глазах горят слезы.

– Что ты творишь!

Он молча собирает осколки ноутбука и выкидывает в мусорный пакет. И уходит в дом. Его мать бежит под дождем к себе в студию. И несколько секунд спустя врывается в коттедж, бледная, с дикими глазами.

Она смотрит на огонь, ярко пылающий в жарком, задымленном коттедже.

– Джо?

Он напрягает челюсть.

– Что ты наделал?

– Ты должна остановиться.

– Джо, что ты наделал? Что…

– Твоя книга о преступлении – она не даст того, что тебе нужно, мама. Не сделает тебя лучше. Мы можем собраться и уехать домой. Прямо завтра. К твоему врачу. Может, он даст контакт того парня в институте, который помог тебе, когда я был маленьким. Тебя могут вылечить, если ты позволишь. Да, я читал об этом в твоем блокноте. Я знаю, когда мне было шесть, у тебя случился срыв. А я не понимал, почему оказался в приемной семье.

– Джо, ты не понимаешь… Ты…

Ее глаза наполняются слезами. Она с отчаянием смотрит в огонь.

– Флешек тоже больше нет.

Она падает на стул, ее взгляд стекленеет.

– Я знаю, миссис Брэдли сделала тебе больно, когда вы были детьми. Ты не виновата. Но обрекая на подобное детей Брэдли, ты никому не сделаешь лучше.

– Джо, это должно было стать нашим прорывом, и…

– Хватит! – кричит он.

Она изумленно вздрагивает из-за его тона.

– Хватит, – повторяет он уже мягче. – Ты себя обманываешь, – он показывает пальцем в сторону домика для бассейна Коди. – Тебе стало легче после того скандала, только честно?

Она трет мокрое лицо.

– Не стало, так?

– Джо, я думала, станет. Думала, я почувствую наслаждение собственной властью, глядя на ее катастрофу. Думала, получу что-то обратно, если заставлю ее просто увидеть меня и мои раны. Если смогу снова посмотреть ей в глаза и…

Она умолкает и молча смотрит на него остекленевшими от алкоголя и наркотиков глазами, и Джо привык к такому выражению лица матери. И ненавидит его.

– Я хотела, чтобы она признала. Хотела, чтобы она посмотрела мне в глаза и извинилась.

– А потом?

– Потом я описала бы нашу встречу в книге. Она бы стала бестселлером, Джо, точно говорю. Как те книги, где люди рассказывают о пережитом. Моя история. История жертвы. Которой удалось скрыться и не удалось. Моя сторона, забытая всеми. Мы бы извлекли выгоду из преступления, из сотворенного ею зверства.

Джо смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом.

– Мама, ты должна остановиться. Ради детей Брэдли. Ради меня, мама. Я твой сын. Я прошу, пожалуйста. Ради меня.

Она смотрит на него, кажется, целую бесконечность. Потрескивает огонь, и в коттедже становится очень жарко.

– Знаешь, ты как твой отец. Самодовольное воплощение здравого смысла.

Джо замирает. Он боится пошевелить даже мускулом, лишь бы она не умолкала.

– Чем старше ты становишься, тем больше… похож на него. Знаешь, я любила его. По-настоящему, глубоко. И ужасно этого испугалась, – она прячет лицо в ладони и покачивается. – Я прогнала его, прежде чем он успел меня бросить. Ведь у меня всегда отнимали все хорошее в жизни. Джо, мне так жаль. Я дрянная мама. Я украла у тебя возможность узнать отца, ведь он любил бы тебя, если бы о тебе знал. Он… Он бы о нас позаботился, – она начинает рыдать. Громко, душераздирающе всхлипывая. – Что ты сделал с моей работой? Я не представляю, как начать сначала… Я неудачница. И подвела тебя как мать.

Он сглатывает, встает, гладит ее по мокрым волосам.

– Мама, – шепчет он, – ты все еще можешь быть хорошей матерью. Настоящие герои – те, кто совершает храбрые поступки перед лицом самых страшных невзгод. И ты можешь все прекратить. Пойдем, я помогу тебе вернуться в студию. Тебе нужно поспать. Нужно лечь в постель.

Джо кладет руку матери себе на плечо и помогает ей дойти до студии. Сбрасывает с кровати груды грязной одежды и отбрасывает одеяло. Она залезает.

Джо укладывает маму спать. Выключает свет, оставляя зажженной только розово-оранжевую лампу из гималайской соли. Колеблется, глядя на ее страшные картины – кажется, их глаза за ним следят. Его осуждают. Он чувствует себя сбитым с толку. Уязвимым.

Джо наклоняется и легонько целует мать во влажные волосы.

– Мама, я люблю тебя. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Волновой эффект

Позже в тот вечер

Лили просыпается. Том крепко спит. Она некоторое время наблюдает за ним, пока шторм продолжает биться в окна.

Я видела из-под кровати, что произошло в спальне Дэнни. Ты думала, знаете только вы с Винсентом. Но нет, Лили, знаем ты и я. Винсент умер в тюрьме, и теперь только мы вдвоем знаем, что действительно случилось в той комнате.

В ночи громыхает гром, но Том не двигается. Она отбрасывает одеяло, вылезает из кровати и тихо спускается по ступеням.

Она находит в прачечной одежду. Она не хочет открывать шкафы наверху, поэтому собирает все необходимое из свежих стопок. Легинсы, футболку, носки.

Она находит в коридоре фонарик, берет кепку Тома, дождевик, кроссовки.

Осторожно открывает входную дверь. Барабанит дождь. Она прислушивается к движениям своей семьи. Своей дорогой семьи. Семьи, которая всегда на первом месте.

Лили захлопывает дверь баклажанового дома с зеленой отделкой и выходит под дождь.

Зайдя за угол, включает фонарик. Дождь мерцает в серебристом луче.

Она оборачивается. Никаких движений. Везде погашен свет.

Она идет по дороге к маленькому коттеджу в самом конце Оак-Энда.

* * *

Джо не может заснуть. Он ищет в телефоне истории про С.М. – «канадскую Мэри Белл», убившую своего младшего брата. Он задается вопросом, действительно ли его мать видела случившееся в комнате у мальчика или она врала, чтобы запутать миссис Брэдли. Он задается вопросом, прояснится ли у его матери в голове после пробуждения, или она окончательно утратит рассудок. Может, она раскопает всю информацию снова и начнет сначала? Утихнут ли последствия того ужасного и необъяснимо трагического дня в Глен Дэнниге или будут преследовать их поколение за поколением, пока не уничтожат одного за другим? Он открывает новую историю с заголовком «Совершит ли С.М. рецидив?».

Эксперты разделились во мнениях, можно ли считать С.М. полностью реабилитированной и сможет ли она вести нормальную жизнь.

«Здесь у нас молодая женщина, у которой в возрасте 12 лет диагностировали расстройство поведения и оппозиционно-вызывающее расстройство – два очень серьезных нарушения», – сказал Эш Уэлдон, профессор криминалистики из Альбертского университета и автор книги «Дети-убийцы». «Могла ли она измениться? Несомненно, – сказал Уэлдон. – Но мы просто не можем этого знать. Каждый случай уникален, и только время покажет. С.М. была совсем молода во время нападения, и это плюс. Это дает больше шансов на выздоровление. У нее отличные результаты в учебе и терапии, и, по словам адвокатов, она раскаивается. Это хорошие признаки».

Джо открывает комментарии под статьей.

Дж Бальбоа: У С.М. были психопатические наклонности. Психопаты плохо «реабилитируются». Думаю, С.М. провела эти годы, оттачивая мастерство обмана и изображая раскаяние. Соцработников обманули. Психопаты способны обмануть кого угодно. Кто-то должен узнать ее имя и рассказать всем. Не хочу думать, что ничего не подозревающий человек может вступить с ней в отношения или стать ее соседом по комнате. А если у нее будут дети? Если сомневаетесь, перечитайте отрывок о ее брате. Она больна.

РД: Помните, как Возняк сказал, что видел много страшных картин и мертвых тел, но очень мало с детьми и еще меньше с детьми в таком состоянии? Эта девочка больна. Отца ударили ножом двадцать четыре раза. Мальчикам перерезали горло.

Мэри Проктер: Надеюсь, та маленькая девочка из-под кровати и ее родители обрели покой и смогли жить дальше. И еще я помню, что сказал Возняк в годовщину убийств. Он сказал: «Мой главный страх – что она не излечилась, что она обманула систему и не готова двигаться дальше». Думаю, она может оказаться мошенницей.

Джо слышит какой-то звук. Он садится, подумав, что это очередная шишка или ветка на крыше. Но потом в студии хлопает дверь.

Он встает, выглядывает в окно.

И видит под фонарем на улице женский силуэт с налобным фонарем. Черт! Его мать? На пробежке? Сейчас?

Черт, черт, черт. Она попадет в беду.

Джо хватает куртку. Гремит гром. Он бежит к двери. И видит сумку, оставленную Фиби для их побега в лес. Видимо, он уронил ее на пол, когда метался по коттеджу. Она открылась, и внутри видны кепка и фонарик, принесенные Фиби из дома. Джо хватает их и спешит к двери.

Мэттью

Сейчас

23 июня, четверг

Мэттью украдкой выходит из дома с фотоаппаратом в рюкзаке. И тихонько берет велосипед, который бабушка и дедушка держат для него в гараже.

Они пьют кофе в постели, а Фиби еще спит. Его родители сидят в камерах предварительного заключения в большом полицейском участке в центре города, в получасе езды по шоссе Патриция-Бэй. Стоит теплое летнее утро, на небе ни облачка, и он изо всех сил несется по велосипедной дорожке вдоль шоссе. Мэттью тяжело дышит, ему становится жарко. Он напряжен и взволнован: у него есть план.

Мэттью добирается до маленькой приморской деревушки неподалеку от дома бабушки и дедушки. Здесь есть яркие сувенирные магазинчики и променад. Он привязывает велосипед к столбу возле остановки и ждет автобус. Он посмотрел расписание вчера вечером.

Автобус приходит и останавливается с типичными звуками – писком и будто бы выдохом. Мэттью забирается внутрь, кладет в банку с деньгами четвертак и садится впереди, рядом с водителем. Похоже, никто не обращает на него внимания, и он откидывается на спинку сиденья, отрывая ноги от пола. Пока автобус едет, он изучает на телефоне карту, выясняя, как добраться до полицейского участка.

Он находится в одном квартале от остановки. Поездка занимает почти час, потому что автобус постоянно останавливается, и, когда Мэттью выходит, у него бешено колотится сердце. Мимо проносятся машины, а все здания кажутся очень высокими. Но он должен добраться. Ради папы и мамы. Их арестовали по его вине. Он должен все исправить.

Мэттью находит полицейский участок – многоэтажное бетонное здание со множеством окон и тотемным столбом у входа. Мальчик заходит в стеклянные двери и подходит к стойке с пуленепробиваемым стеклом. Поднимается на цыпочки, чтобы заглянуть за столешницу, и одна из сотрудниц наклоняется к нему.

– Здравствуйте, молодой человек. Чем могу помочь?

– Я могу поговорить с детективом из отдела убийств?

Копы переглядываются.

– Речь об Убийце Бегуний.

Ру

Сейчас

Ру прикрепляет к доске сделанные Мэттью Брэдли фотографии отца. С помощью улик, полученных благодаря ордеру на обыск, ее команда пытается составить общую картину событий и более четкую хронологию убийства Арвен Харпер. Они ищут лазейки, пути для дальнейшего расследования. И ждут результатов поиска в полицейской базе данных ДНК, чтобы узнать, есть ли в системе совпадения с образцами спермы или с поверхности кепки. Время идет, и скоро Брэдли придется отпустить.

Тоши изучает телефонные записи Харпер. Джорджия Бакманн просматривает видео с дорожных камер основных транспортных артерий, ведущих к парковке возле утесов Гарри.

Ру делает шаг назад и рассматривает зернистый снимок Тома Брэдли, отпирающего дверь сарая. На другом изображении он оглядывается через плечо. Четко виднеется темное пятно на футболке.

– Эй, Ру, Тоши, взгляните, – зовет Джорджия.

Ру и Тоши подходят к ее столу. Она показывает на изображение с камеры наблюдения.

– Какого черта? – недоумевает Тоши. – Это фургон Харпер.

У Ру ускоряется пульс. Расписанный огромными снежинками «Фольксваген». Сомнений нет – это машина Арвен Харпер.

– Смотрите, – говорит Джорджия. – На этом перекрестке он пронесся прямо на красный. В десять часов одиннадцать минут вечера девятнадцатого июня. В тот вечер, когда Коди устроили барбекю. Это ее номера.

– Сможешь найти фургон на следующей камере? Получится рассмотреть водителя? – спрашивает Ру.

Джорджия включает видео с другой камеры. Они смотрят. Через несколько минут появляется фургон. Похоже, внутри только один человек – водитель. Темная одежда. Кепка и капюшон. И выключенный фонарик.

– Черт, – ругается Тоши.

Дверь в кабинет открывается. Заходит офицер в форме.

– Сержант Дюваль?

Ру поднимает взгляд.

– Что такое?

– Вас хотят видеть.

– Я занята. Найдите кого-нибудь еще…

– Это маленький мальчик. Говорит, его зовут Мэттью Брэдли. Он хочет поговорить с «детективом из отдела убийств». Он хочет что-то вам показать и отказывается показывать кому-либо еще.

Ру

Сейчас

Ру спешит в приемную. Вот он. Каштановые волосы. Веснушки. Щель между передними зубами. Явно напуган.

– Мэттью, привет, приятель. Рада снова тебя видеть. Что такое? Чем могу помочь?

– Я пришел показать мои другие фотографии. Мой папа не сделал ничего плохого, и я… – в его глазах блестят слезы. – Вы должны отпустить их, обязаны.

– Мэттью, как ты сюда попал?

– Доехал на велосипеде, а потом на автобусе. Сам.

– Пойдем-ка в удобную комнату. Принести тебе поесть? Попить? – она бросает взгляд на часы. – Уже почти обед. Ты любишь бургеры? Пиццу?

– Я люблю бургеры. И картошку фри. И газировку, но мама не разрешает из-за сахара.

Она улыбается так тепло, как только может.

– Давай это останется нашим секретом?

Он кивает.

Ру отправляет офицера за едой в бургерную за углом и ведет Мэттью в комнату для допросов с синим диваном. Он садится, сразу начинает рыться в рюкзаке и достает свой фотоаппарат.

– Какая крутая камера, Мэттью.

– Я получил ее на прошлое Рождество. Я слышал, как бабушка сказала, что вы забрали мои материалы дела и распечатанные фотографии папы после пробежки, но у меня есть и другие снимки. Бабушка сказала, из-за моих фотографий вы посадили маму и папу в тюрьму, но есть другие. И вы должны их увидеть. Можете смотреть здесь, на маленьком экране, и прокручивать, вот так, – он показывает Ру мизинцем, как просматривать крошечные эскизы цифровых изображений, хранящихся в его камере. – А еще я принес шнур. Чтобы вы могли загрузить их в компьютер, а потом выпустили маму и папу из тюрьмы.

– Мэттью, а что мне следует искать?

– Мистера Коди.

Она поднимает бровь.

– Мистера Коди?

– Он… Думаю, он был с мамой Джо последним. Не мой папа. А значит, папа не мог причинить ей вред, правда? Когда папа увел маму из домика для бассейна и Джо ушел домой, я решил посмотреть, кто там остался. И сделал фотографии через стекло. Это моя специальность, – у него краснеют щеки.

– Ты показываешь мне что-то, пытаясь обвинить кого-то другого? Снять подозрения с твоего папы?

Лицо Мэттью становится свекольно-красным.

– Вы должны отпустить его. Мистер Коди… Я… Он был там с мамой Джо, и они занимались… ну, понимаете.

– Не совсем. Занимались чем?

– Сексом. В домике для бассейна. Когда мои родители ушли. Когда ушел Джо. Я подкрался… Я… Понимаете, я наблюдаю за людьми.

– Правда?

– Да, украдкой. Как следователь. Для материалов дела, понимаете?

– Верно. Да.

– И я сделал несколько фотографий.

Ру рассматривает крошечные картинки. Ее сердце начинает биться быстрее. На снимках явно Арвен Харпер и Саймон Коди. Коди прижимает Харпер к стене, и ее юбка задрана до талии. Явный половой акт. Ру вспоминает о следах спермы на бедре Харпер.

– Мэттью, это может очень, очень помочь нам в крайне важном расследовании. Раз ты принес мне эти фотографии, ты позволишь мне их загрузить, скопировать? Для расследования?

Он кивает с сияющим видом.

– Теперь я могу увидеть папу и маму?

Ру колеблется.

– Да, хорошо. Я отведу тебя вниз, навестить родителей, но можно мне просмотреть остальные фотографии?

– Да, – отвечает Мэттью и выпрямляется, воодушевленный ее живым интересом. Он начинает болтать ногами.

Ру пролистывает остальные снимки. Мэттью запечатлел барбекю – фонарики на ветру, играющих в мяч детей, мужчин вокруг дымящихся жаровен.

– Что это? – Ру протягивает фотоаппарат Мэттью. Он смотрит на картинку.

– А, это моя сестра Фиби с Джо. Сидят на бревне. В папках есть еще. А еще фотографии Фи и другой ее подруги. В тот день Фиби была наказана, и ей не следовало сидеть на бревне. Она подарила Джо свой браслет, потому что ему было грустно.

Ру едва слушает. Она увидела нечто, от чего в жилах стынет кровь. Она наклоняется вперед и настойчиво спрашивает:

– Мэттью, а это что?

– А, это… Я… Мне не следовало туда ходить, но я знаю, где мистер Коди прячет ключ – в скульптуре возле двери.

– Не следовало ходить куда?

– В его хижину. Она деревянная, построена прямо на отвесной скале. Туда можно попасть только по лестнице. Мистер Коди хранит там трофеи – например, чучела птиц. Орлов со стеклянными глазами. Есть даже ласка. Белая. Это зимняя шубка. И всякую всячину, которую он находит на пляже, когда наблюдает за птицами. Я видел его на пляже Гротто, он собирал ракушки и морские стекла. Тогда он рассказал мне, что любит делать из них мобили. С птичьими перьями, корягами и подобными штуками.

– И это один из его мобилей?

– Да. Он висит на окне, как ловец снов, и ловит свет. Некоторые предметы он заливает смолой – так он сказал, когда я встретил его на пляже.

У Ру колотится сердце.

Она увеличивает один из висящих на мобиле предметов. Рассматривает. Ее бросает в жар. Зеленый мальтийский крест. Похоже, нефритовый. В середину вставлен маленький компас. Она прокручивает картинку и изучает другой предмет. Старинное на вид кольцо с маленьким серебряным шариком посередине. Рядом на проволоке качается шестиугольный браслет. И нечто, похожее на пряди волос в смоле. Рыжие. Светлые. Темно-каштановые. Цвета волос трех жертв Убийцы Бегуний. Она смотрит на Мэттью.

– Мэттью, подождешь здесь? Кто-нибудь принесет тебе еду. А потом тебя отведут к родителям.

Он восторженно кивает.

Спеша по коридору, Ру достает телефон. Трубку берет ее начальник, Люк Холдер.

– Люк, кажется, мы его взяли. Убийцу Бегуний. Нужно собрать всех в конференц-зале. Сейчас. Черт подери, похоже, он наш!

Ханна

Сейчас

Ханна моет посуду, когда раздаются звуки сирен. Джо в гостевой комнате, а Саймон в кабинете на чердаке. Дети в школе. Осталось меньше недели до летних каникул. Ханна думает о детях Лили, отправленных к бабушке и дедушке – их забрали из школы раньше ради их же благополучия. Она ставит тарелку на сушилку. Как бы ей ни было их жаль, она благодарна, что это не ее дети, не ее проблема. Сирены становятся громче. Ханна чувствует шепот тревоги. На улице – ярко-голубое чистое небо и сверкающее за утесом море. Сирены воют еще громче. Судя по звуку, они приближаются. Ханна понимает: они на ее улице. Ее первая мысль – дом Лили и Тома, как в прошлый раз.

Она откладывает губку для посуды и тянется к завязкам фартука, когда машины с визгом останавливаются возле их дома. Ханна замирает. Потом спешит к окну. Шесть полицейских машин и черный фургон спецназа перегораживают тупик и их подъездную дорожку. У нее замирает сердце, когда из машины выбегают копы в тактической черной одежде. Офицеры в касках и с автоматами приближаются к дому. Другие идут в сторону бассейна и леса. Ханна кладет руку на горло, когда еще один отряд полиции обходит их дом сбоку.

Раздается стук в дверь.

– Откройте! Полиция!

Ханна кричит в сторону лестницы:

– Саймон! Саймон!

Он с грохотом сбегает по лестнице, видит через окошко на двери полицейских и несется к стеклянным дверям в гостиной.

Ханна, замерев, стоит в прихожей.

– Полиция, откройте!

Она слышит удары – копы выламывают входную дверь. Но Ханна обездвижена. Она приросла к плитке в прихожей, прижав руки к животу.

Джо спускается вниз, топая по ступеням.

– Ханна? Что происходит?

Она по-прежнему не способна ни двигаться, ни говорить. Краем глаза она видит, как муж мчится по их изумрудной лужайке к краю обрыва, к лестнице, ведущей в хижину. Она вспоминает увиденные однажды фотографии – распечатанные им снимки разных бегуний. Она догадалась, что он снимал их несколько недель или даже месяцев – судя по разной одежде и разным погодным условиям. И она знает. Знает: все, что она годами пыталась игнорировать, логически объяснять и оправдывать, вот-вот вырвется наружу.

Бах. Бах. Бах. Удары в дверь продолжаются.

Она вспоминает нечто, услышанное от Лили. Слова выдающегося швейцарского психиатра Карла Юнга: «Человек делает всё возможное, сколь угодно абсурдное, лишь бы избежать встречи с собственной душой».

Оглушительные удары тарана эхом отдаются по всему дому, дребезжат стекла, страдает ее психика. Бах. Бах.

Джо спешит открыть дверь, и в дом врываются полицейские.

Одной из последних заходит детектив Дюваль, в полицейской куртке, бронежилете и черной кепке. Ее оружие наготове. Она спрашивает:

– Где ваш муж, миссис Коди? Где Саймон?

Ханна качает головой, не закрывая рта. Она по-прежнему не может говорить.

Джо указывает на открытые стеклянные двери:

– Он… побежал туда.

Детектив Дюваль и другие полицейские бросаются через белую гостиную Ханны к стеклянным дверям, сквозь которые открывается великолепный вид на океан. Ханна подходит к окну. Джо тоже. Они наблюдают, как офицеры в тактическом снаряжении сбивают ее мужа с ног на лужайке, возле края обрыва. Саймон сопротивляется. Но они валят его на землю. Он пытается встать, но его заваливают снова. Ударом в живот. Офицер упирается коленом ему в спину, прижимая к траве. У него красное лицо. Он кричит. Кто-то другой надевает на него наручники.

– Что им от него нужно? – спрашивает Джо.

«Это какое-то кино», – думает Ханна. Она по-прежнему не в силах ответить, не в силах озвучить или сформулировать то, во что не желает верить. Этого не может происходить на ее заднем дворе. Это не ее муж. Он никогда бы не сделал ничего подобного. Виновата Арвен, думает Ханна. Во всем виновата официантка. Все начало рушиться, когда она влетела в город на своем дурацком синем фургоне, разрисованном снежинками, с сыном на переднем сиденье.

До появления Арвен район был в порядке. По налаженной схеме все успешно прятали темные семейные тайны за улыбающимися масками. Но Арвен встряхнула клетку. Крысы в панике забегали и начали атаковать друг друга.

– Миссис Коди? – Джо нежно прикасается к ее руке.

– Убирайся, Джо Харпер, – убирайся из моего чертова дома!

Он смотрит на нее с изумлением. Открыв рот.

– Ты и твоя чокнутая мать. Это сделали вы. Убирайся к черту из моего дома!

Ру

Сейчас

– Какой вид, – шепчет Тоши. Ру стоит с напарником в хижине Саймона Коди на склоне скалы. Саймона взяли под стражу. Они с Тоши ждут бригаду экспертов.

Здание опасно нависает над морем, и до него можно добраться только по крутой деревянной лестнице вдоль скалы из песчаника. Если специально не выглядывать за край утеса, заметить его невозможно. Оно спрятано в уединенном месте, вдали от посторонних глаз. Дверь пришлось взламывать силой.

Со стороны моря, вдоль всего здания установлены окна. Возле одной стены стоит кушетка, а возле другой – стеллажи, шкафы и письменный стол с компьютером и принтером. Чучела птиц наблюдают за ними незрячими стеклянными глазами, как и белая ласка, о которой говорил Мэттью.

– Да, вполне мило, – отвечает она Тоши. Ее тон отражает эмоции, которые она испытывает, глядя на море через висящий на окне мобиль. Его медленно крутит океанский бриз, проникающий сквозь выбитую дверь. Подвески и драгоценности переливаются на свету и позвякивают.

Тоши говорит:

– Коди сидит здесь, в своей хижине, и любуется этим потрясающим видом через смолу с человеческими волосами, через трофеи, взятые у женщин, которых он преследовал, атаковал, изнасиловал и забил до смерти.

Ру кивает.

– И, судя по фотографиям в ящиках, он долго наблюдал за жертвами, прежде чем напасть, – она смотрит на Тоши. – Мы его поймали.

Он тихо фыркает.

– Его поймал местный сыщик по имени Мэттью Брэдли.

Ру улыбается.

– Ага. Кто бы мог подумать, что нам понадобится труд восьмилетнего ребенка, – ее улыбка исчезает. – Парнишка приложил титанические усилия, чтобы привезти нам снимки, но есть вероятность, что Саймон Коди работал не один. Они с Томом Брэдли вместе бегали марафоны. И, возможно, периодически тренировались вместе.

– А Эльк-Лейк и Гус-Трэйл – основные тренировочные тропы для бегунов на длинные дистанции. Думаешь, у нас пара убийц? И оба как-то замешаны в смерти Харпер?

Она глубоко вздыхает, думая о фургоне со снежинками, пролетевшем на красный свет в ночь убийства.

– Думаю, Харпер может быть связана с Саймоном лишь косвенно. Нам нужны результаты ДНК.

Прибывает группа экспертов, и Ру с Тоши поднимаются по лестнице обратно на скалу, чтобы не мешать техникам работать.

Ру видит Джо на травянистом утесе возле леса. Он направляется к ней.

– Дай мне минутку, – просит она у Тоши. – Встретимся в участке.

Он бросает на нее вопросительный взгляд.

– Похоже, ему есть что сказать. Я послушаю.

Он кивает и возвращается к своей машине.

– Джо, что такое? – спрашивает она, когда он подходит.

– Мне нужно с вами поговорить. Это… это не мистер Коди. И не мистер Брэдли. Они этого не делали. Они не нападали на мою маму.

Ру наполняется удивлением.

– Джо, почему ты так говоришь?

– Я знаю. Я… Я там был.

Джо

Тогда

19 июля, воскресенье

День ее смерти.

Джо выбегает за дверь в кепке отца Фиби и его налобном фонаре, но, добежав до машины, понимает, что не знает, насколько глубоко в лес могла убежать его мама, и если он бросится за ней по тропинке, в темноте, в такую грозу… Он уже видел ее в таком состоянии. На грани психоза. Она слышит и видит то, чего нет. А если она успела принять еще какие-нибудь таблетки после того, как он уложил ее спать, все может быть очень серьезно. Возможно, поэтому она и отправилась в лес посреди ночи.

Можно позвать на помощь, но, возможно, ждать придется слишком долго, к тому же толпа людей, сирены и фонари, горящие со всех сторон в лесу, могут окончательно ее напугать. Больше всего Джо беспокоят скалы на тропе вдоль утеса Гарри. Он должен остановить ее, прежде чем она там окажется.

Он видит фургон.

Если взять фургон, можно быстро доехать до стоянки на другой стороне леса. Добежав туда, она уже выпустит пар. Устанет, станет сговорчивее. Если припарковаться на утесах и зайти на тропу с парковки, он сможет опередить ее и дождаться, а не пугать преследованием.

Джо спешит обратно домой за запасными ключами от фургона.

Он заводит фургон, выезжает на дорогу и несется под проливным дождем, включив на максимум щетки.

Проскакивает на пустом перекрестке на красный свет.

Когда он приезжает на парковку, она пуста. Джо со скрипом останавливается прямо возле тропы. Находит в бардачке фонарик и включает налобник мистера Брэдли.

Он вылезает из фургона под дождь и бежит в ревущий, стонущий лес. Над океаном грохочет гром.

Примерно через полкилометра Джо замечает среди тумана и деревьев свет фонаря.

Он останавливается, тяжело дыша, и ждет.

Она подбегает ближе, и он кричит ей:

– Мама!

Она замирает.

– Мама, подожди! – он направляется к ней.

Она разворачивается, ныряет в кусты и пробирается сквозь подлесок. Джо видит в тумане среди стволов луч ее налобника. Он направляет фонарик в лес, пытаясь ее отыскать. Его сердце бешено стучит от паники.

Она идет к скалам за деревьями.

Джо спешит за матерью в кусты, следуя за прыгающим светом ее фонаря.

– Мама! Это я! Джо! Пожалуйста, остановись!

Свет движется вперед, разрезая туман. Он слышит, как она падает, а потом начинает ползти. У него колотится сердце. Он не знает, насколько она близко к скалам. Джо торопится и снова зовет мать.

Она снова падает. Фонарик выключается.

Джо останавливается.

– Мама?

Только стук дождя и шум ветра в кронах. Раздается раскат грома, и с дерева с треском слетает ветка. Джо наклоняется вперед и светит фонариком на землю. Он видит в грязи ее следы.

– Мама? – неуверенно зовет он. Вспыхивает молния, гремит гром. Внезапно она выскакивает из папоротников и, словно раненый олень, прорывается к краю утеса. Опасаясь за ее жизнь, Джо спешит следом.

Он выскакивает из леса и видит ее там, на самом краю обрыва. У Джо сжимается сердце. Он не может дышать. Он на мгновение освещает ее лицо и видит свежие порезы. Паника спорит с осторожностью. Он понимает: она впала в бредовое, маниакальное состояние.

Джо поднимает руку.

– Все нормально, мама, это я, Джо, все в порядке. Возьми мою руку.

Он тянется к ней.

Она бросается на него, как дикое животное, и бьет по лицу. С его головы слетают кепка и капюшон. Ее фонарь освещает его лицо. На мгновение она замирает.

– Ты?

Эмоции жгут ему глаза.

– Да, да, мама, это я. Все хорошо. Дай руку.

Он снова протягивает ей ладонь.

Внезапно налетает порыв ветра. Деревья гнутся, сломанная ветка падает вниз и бьет ее по голове. Она кричит и отступает назад. Он бросается вперед, пытаясь ее схватить, но она отбивается, срывая с его запястья подаренный Фиби браслет, и тут у нее под ногами крошится песчаник. Размахивая руками, она падает вниз. Джо слышит ее крик и тошнотворный удар. Она снова кричит, ветер уносит ее голос, и звук тонет в раскате грома.

Джо в глубоком шоке. Он подходит к краю, вглядывается в темную бездну. Но ничего не видит. А слышит только ветер и дождь.

Он со всех ног мчится обратно на тропу. Бежит к утесам. Пересекает парковку и спешит по скользкой лестнице вниз, освещая путь карманным фонариком, потому что налобник потерян.

Когда он наконец находит мать на каменистом пляже, она мертва. Лежит на камнях, разбитая, изломанная и окровавленная. Джо садится рядом, рыдает и воет.

А потом ему становится страшно.

Ру

Сейчас

Ру сидит на скамейке рядом с Джо, тихо слушая его признания.

Какое-то время она молчит. Они смотрят на воду.

– Почему, Джо? – тихо спрашивает она. – Почему ты просто не пришел к нам и не рассказал о случившемся?

– Я… Я испугался. Я… У нее было столько проблем, и я испугался. Я один. У меня никого нет. Я… не знал, что со мной будет, и не хотел в тюрьму. И еще не хотел никому рассказывать о ее проекте, чтобы защитить Фиби. Но потом вы арестовали родителей Фиби, и им все равно плохо.

– Я не понимаю.

Он глубоко вздыхает.

– Прошу, Фиби и журналисты не должны узнать. Я читал. По закону, малолетний преступник, чья судимость была удалена, – ее имя нельзя оглашать публично. Даже полиции.

– Джо, о чем ты?

– Она была ребенком-убийцей.

– Каким ребенком-убийцей?

– Миссис Брэдли. Она была ребенком, убившим вместе с бойфрендом свою семью, в 1989 году, в Медисин-Хат. Миссис Брэдли была Софи МакНейл.

Волновой эффект

Сейчас

4 сентября, воскресенье

После церкви Лили, Том и дети идут домой и останавливаются купить мороженое в фургоне возле воды. Лили бросает взгляд на мужа. Глаза Тома улыбаются, когда он протягивает ей рожок с ромом и изюмом.

– Не понимаю, как ты перевариваешь этот вкус, – ворчит он.

– Да, гадость, – подтверждает Мэттью, набив рот мороженым с шоколадной крошкой.

– Согласна, – поддакивает Фиби.

– Ну, не нравится – не ешьте, – говорит Лили, облизывая шарик.

Они с Томом медленно идут рядом, пока дети убегают к пруду кормить уток. Солнце греет Лили плечи. Вдоль дорожек бурными красками цветут цветы. А самое прекрасное – журналисты оставили Брэдли в покое. Все внимание немедленно переключилось на Саймона Коди, которого обвинили в убийстве трех женщин и назвали Убийцей Бегуний. На ток-шоу отставные работники правоохранительных органов высказывали предположения, что Саймон может оказаться связан с гораздо большим количеством дел. Лили думает над словами криминолога, услышанными прошлым вечером по телевизору.

Социопат и серийный сексуальный маньяк, такой, как профессор Саймон Коди, не может стать таким в одночасье. Требуется практика. Оттачивание навыков. Он делал это и раньше. Я уверен, найдутся другие жертвы.

Тома освободили вскоре после ареста Саймона Коди, когда ДНК спермы с тела Арвен совпала с другими убитыми бегуньями. Ханну допросили, и уже на следующий день она улетела с Джейкобом и Фионой в Виннипег, где временно остановилась у родителей. Величественный дом Коди на утесах с видом на море стоит пустой и опечатанный.

По иронии судьбы – впрочем, это никого не удивило – Диана Клайстер, подобно ракете с тепловым наведением, завладела вниманием СМИ, предложив представлять интересы профессора Кордельского университета, доктора Саймона Коди, известного как Убийца Бегуний.

– Ты догадывался – у тебя были хоть малейшие подозрения насчет Саймона? – снова спрашивает Лили у Тома. – Потому что у меня – нет. Я просто считала Саймона чудаком, какими бывают профессора философии. Но ты, ты с ним пил, ты с ним тренировался, бегал марафоны. Ты его знал.

– Возможно, уже в ретроспективе, трещины виднелись. Как он вел себя с Арвен и со мной… Как сидел на своей яхте и делал те снимки, что потом мне говорил. В нем проглядывала темная сторона.

– Возрождалась?

– Возможно. Так обычно и бывает. Возможно, он был готов убить снова и нервничал, пытаясь придумать, как все провернуть.

– Думаешь, при возможности он бы напал на Арвен?

– Саймон прагматичен. Он не стал бы охотиться у себя на заднем дворе, – говорит Том. – Он умный, расчетливый хищник. Будь я азартен, готов был бы поспорить, что детективы Дюваль и Хара нашли в его хижине свидетельства охоты на новую жертву, но гораздо дальше отсюда.

Она вздрагивает от пробежавшего по коже ветерка.

– Но потом явилась Арвен и испортила жизнь всем вокруг. Включая убийцу через дорогу.

Том криво улыбается и откусывает мороженое.

– Думаю, Ханна знала, – говорит Лили. – По крайней мере на каком-то уровне. Думаю, поэтому она и показала мне те фотографии и отнесла их в полицию. Отрицание. Искажение.

Они останавливаются и садятся на скамейку, соприкасаясь бедрами. Она по-прежнему осмысливает тот факт, что Том знал, что она Софи. Женился на ней, создал семью, жил с ней столько лет и хранил молчание. По его словам, он хочет, чтобы она оставалась образцовым ребенком после реабилитации. Хочет, чтобы работа Дей не прошла впустую. Он продолжает изучать психические расстройства и всегда оставался ярым защитником психического здоровья. Он сказал, это его вклад в постоянную борьбу со стигматизацией.

Я верю в восстановительное правосудие, Лили. Верю, что люди могут становиться лучшей версией себя, если общество не принуждает их носить негативный ярлык.

А Лили верит, что программа восстановительного правосудия поможет ее пациентке Таррин Уингейт.

Лили верит, что Гарт Куинлан может оставаться лучшим отцом и положительным членом общества, пока ему удается скрывать свое темное прошлое.

Какое-то время Лили действительно боялась, что Том мог напасть на Арвен. И она думает, Том боялся того же самого насчет нее. У них обоих была возможность. И был мотив. Но той ночью Лили ушла из дома ради последней, отчаянной попытки отговорить Арвен от книги. Она хотела убедить Арвен, что терапия еще может ей помочь и для их детей будет лучше, если все сохранится в тайне. Но когда она пришла к коттеджу, дома никого не было. И отчасти Лили испытала облегчение. Она не могла полностью доверять себе, что не причинит Арвен вреда. Возможно, она могла бы пойти на убийство, если бы Арвен отказалась прислушаться к голосу разума.

Если подумать, по большому счету, Лили действительно убила Крисси-Арвен. Это все ее вина, все из-за того дня в Глен Дэнниге. Если бы не ее поступок, сейчас Крисси-Арвен могла быть еще жива.

Она смотрит на мужа. Их взгляды встречаются, и ее сердце сжимается от странных эмоций.

Возможно, они с Томом просто идеальная пара. Он непростой человек. Как и она. Как он сказал, люди – ужасно сложные существа. И иногда простые ответы из учебника не работают. Иногда человеческая химия рождает идеальный шторм. Как у Софи и Винсента.

И у каждого брака есть свои секреты.

– Я люблю тебя, – говорит она.

Он смотрит на нее. По его пальцам стекает мороженое. У него такой вид, будто он вот-вот заплачет.

* * *

Мороженое Мэттью закончилось, и он бросает уткам последние кусочки рожка.

– Знаешь, для них это вредно, – говорит Фиби. – Там сахар и всякое дерьмо.

Он делает вид, будто не слышит. Бросает еще одну крошку и смотрит на маму и папу, сидящих на скамейке. Близко. Прикасаясь друг к другу. У него щиплет глаза. Грудь наполняется гордостью и любовью. Детектив из отдела убийств сказала, что из него выйдет блестящий следователь, и они договорились оставаться на связи. Она устроит ему экскурсию по участку, если он снова захочет навестить их с детективом Тоши Харой. Мэттью считает, детектив Хара круто одевается. Он не знал, что копы могут так выглядеть. Детектив Хара сказал, Мэттью следует вручить медаль, и назвал его очень храбрым. Папа и мама крепко обнимали его, плакали и говорили, что он замечательный мальчик и «всех спас». Даже Фиби неохотно признала, что он довольно крутой младший брат.

Но Фиби грустит из-за отъезда Джо. Он приходил попрощаться. После всего случившегося с матерью он возвращается в Онтарио.

– Мне жаль, насчет Джо, – тихо говорит он и бросает еще одну крошку.

Фиби смотрит на него. Он видит: она пытается хмуриться, но сегодня у нее не выходит. Потому что ее губы дрожат. Его сестра красивая – без того странного макияжа. Похоже, сейчас она не так старается быть фриком.

– Все в порядке, – отвечает она. – Я… Может, я еще с ним увижусь.

– А может, нет.

– Не важно. Я рада, что полиция не выдвинула объявлений и смерть признали несчастным случаем. Я рада, что копы помогли ему найти биологического отца.

Мэттью кивает. Хорошо иметь папу, думает он. Он не представляет, что бы делал, если бы его папу не выпустили из тюрьмы.

* * *

Ру и Эб подходят вместе с Джо к стойке регистрации на рейс. У Джо на спине большой рюкзак, подаренный Эбом. Он останавливается, вздыхает.

– Справишься? – спрашивает Ру.

Она в повседневной одежде. Они с Эбом провели с Джо довольно много времени: брали напрокат каяки, плавали на них по заливу и по морю, ходили в походы. Это помогало ей отвлечься от расставания с Сетом. Это помогало Эбу и Джо.

Джо кивает.

– Он будет ждать. Черт… Я нервничаю. Я…

Ру касается его руки.

– Все нормально, не торопи события. И не требуй от него слишком многого. Он даже не знал, что у него есть сын.

– Не знаю, как вас отблагодарить, – говорит Джо, глядя на Эба и Ру. – Вас обоих. За всю помощь, за приглашение остаться у вас, – его глаза наполняются слезами, а руки слегка дрожат. – Что помогли мне это пережить и разобраться с будущим. Но главное, вы нашли его. Моего отца.

– Возможности полиции бывают весьма полезны, – говорит Ру.

– Но вы сделали больше – наняли частного детектива.

– Только чтобы ускорить процесс. Джо, это было несложно. Ты добился бы всего сам, стоило только начать, я уверена. Он ведь не прятался, он просто о тебе не знал. И твой отец кажется хорошим и добрым. Мне жаль, что он пропустил часть жизни очень, очень особенного молодого человека. И мне жаль твою мать, упустившую возможность разделить эту часть с ним.

Джо сдерживается изо всех сил. Эб отводит из уважения взгляд, стараясь его не смущать.

Ру обнимает его и крепко прижимает к себе, ощущая нелепый прилив эмоций и любви к этому мальчику. Она его чувствует. Она понимает, каково это – мечтать о принадлежности к людям твоей крови, которые выглядят так же, как ты. Она хлопает его по плечу и шепчет на ухо:

– Ты правда особенный человек, Джо. Помни об этом. Брэдли повезло. Особенно Фиби и Мэттью. Ты от многого спас этих детей, уничтожив материалы матери. Ты выиграл. И я тоже. Я поймала злодея. Ты защитил подругу.

– Пока.

Она делает шаг назад.

– Да. Пока. Береги себя, Джо. Мы всегда будем здесь, если понадобимся. Звони или приезжай, в любое время.

– До свидания, детектив. Пока, приятель, – говорит он Эбу.

Ру с сыном стоят плечом к плечу, наблюдая, как Джо проходит регистрацию и заходит в зону досмотра. Он машет рукой и исчезает из виду.

Ру тихо говорит:

– Ну, теперь остались только ты и я, малыш.

– Мама, я же говорил. Я не против, – он колеблется. – Я все еще люблю папу, хоть он и неудачник. Он ведь никуда не делся, даже далеко не уехал.

– Ага, только не выслеживай больше его подружек и не доводи меня до сердечного приступа, ладно?

Он берет ее под руку, и они идут к машине. Ру замечает: он нашел и снова носит свой браслет с носорогом. Но решает ничего не говорить.

* * *

Тем же вечером Лили сидит за столом и пишет дневник. Она следует собственному совету, данному Гарту. Документирует свое прошлое для своих детей на случай собственной смерти. Однажды они узнают, возможно, даже после ее ухода. И когда они захотят знать, когда будут готовы, он будет здесь. Ее собственный рассказ, а не чей-то еще. Ее версия. Не Винсента. Не Крисси-Арвен. В конце концов, история написана выжившими. А здесь единственная выжившая – Лили, осиротевшая по собственной воле. А пока она будет защищать невинность собственных детей. Сделает все возможное, чтобы напитать их, вырастить сильными и выносливыми. Она напоминает себе, что рождение детей дарит надежду и искупление. Это шанс изобрести себя заново. Обычно родители делают все возможное, чтобы улучшить мир для своего потомства. Такова человеческая природа. И она будет хорошей матерью. Суд дал ей такую возможность. Как и Том. Лили ее не упустит. И никому не позволит ее отобрать.

В качестве эпиграфа Лили переписывает комментарий художника с одной из картин Арвен – Джо подарил ее Фиби, и теперь она висит в комнате ее дочери.

Лучше не противиться переменам, что приносит карта таро «Смерть». Сопротивление сделает трансформацию сложной. И болезненной. Вместо этого следует отпустить, принять необходимые перемены, увидеть в них новое начало. Карта «Смерть» означает, что пора провести под прошлым черту и двигаться вперед. Она говорит: отпусти то, что больше тебе не служит.

Комментарий художника.

Смерть. 36×48. Холст, масло

Примечание автора

В предисловии к «Тайне пациента» я рассказываю, что идея романа выросла из настоящего преступления. История Лили была вдохновлена шокирующим убийством семьи, произошедшим в Медисин-Хат 23 апреля 2006 года. И хотя настоящей С.М. не существует, существует настоящая Ж.Р., чью личность по канадскому закону идентифицировать нельзя, хотя ее имя фигурирует в информационном потоке за пределами страны.

Как и мою Лили, Ж.Р. отчасти вынудила на убийство семьи запретная любовь, и она сделала это вместе со своим бойфрендом, двадцатитрехлетним Джереми Алланом Штейнке – его имя называть можно.

Ж.Р. стала самым молодым в истории Канады человеком, осужденным за массовое убийство. В 2016 году она вышла на свободу. Максимальный срок для ребенка до четырнадцати лет – десять лет.

Ж.Р. называли образцовым ребенком после реабилитации. Другие же – в том числе офицер, первым прибывший на место преступления, – были не столь уверены.

Многие детали убийства из прошлого моей вымышленной Лили были позаимствованы из истории настоящего преступления, но эквивалента Крисси, ставшей свидетельницей ужасных событий, не существовало, и другие аспекты, включая младшего брата Крисси, полностью вымышлены.

Но один волнующий вопрос действительно остался нерешенным после судов. Ни Ж. Р., ни Джереми Штейнке не взяли на себя ответственность за смерть маленького брата Ж.Р.

Лишь двое знают, что на самом деле произошло в том доме, и один из них не говорит правды.

Сноски

1

Анна Франк (1929–1945) – еврейская девочка, погибшая в концлагере, автор дневника, написанного по-голландски в период оккупации Нидерландов нацистами.

2

Сэмюэл Пипс (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев в годы Реставрации Стюартов.

3

Самое сердце творческой жизни Лондона, арт-район.

4

Бродмур – знаменитая лечебница для маньяков.

5

Зигмунд Фукс (1898–1976) – английский психоаналитик, один из основателей группового анализа. Член Британского психоаналитического общества с 1937 г. Директор Лондонского института группового анализа с 1971 г.

6

Отрывок из пьесы «Невеста в трауре» У. Конгрива (1670–1729), английского драматурга эпохи классицизма.

7

Перенос – это перенесение пациентом на психоаналитика тех чувств, которые пациент прежде испытывал к неким важным для себя людям и в которых, что важнее, сам себе не признавался. В свою очередь, контрперенос – это бессознательный эмоциональный ответ, реакция аналитика на пациента.

8

Речь идет о герое «Алкесты», Адмете.

9

Пинта – традиционная английская мера объема, равная 0,57 л.

10

Верхний Вест-Сайд – элитный жилой район Нью-Йорка, расположенный в непосредственной близости от Центрального парка.

11

Кентиш-таун – недорогой, но весьма приличный район на северо-западе Лондона.

12

«Художница» – в переводе с испанского языка.

13

Кэмденский рынок – известное в Лондоне место, где продают дизайнерские, альтернативные и винтажные предметы искусства, одежду, мебель, музыкальные виниловые пластинки, а также многое другое.

14

В данном случае имеется в виду элемент игры в регби, который формируют по восемь игроков из каждой команды, обхватив друг друга руками, выстроившись в три линии и сомкнувшись с соперниками.

15

Пограничное расстройство личности относится к эмоционально неустойчивому состоянию, характеризующемуся импульсивностью, низким самоконтролем, высокой тревожностью и нестабильной связью с реальностью. Часто сопровождается опасным поведением и самоповреждением.

16

Здесь и далее: редакция сочла возможным оставить в тексте упоминания о приеме персонажами наркотических средств, поскольку в контексте данного романа этот момент не несет позитивного характера.

17

Термин «контейнирование» был введен британским психоаналитиком У. Бионом (1897–1979), предложившим модель «контейнер – контейнируемое». В основе этой модели лежат представления о том, что младенец направляет свои неконтролируемые эмоции (контейнируемое) на мать (контейнер), чтобы благодаря механизму проективной идентификации получить их обратно в более приемлемой и легкопереносимой для него форме. Малыш кричит, мама успокаивает плачущего ребенка. Подобная схема приемлема для описания взаимоотношений «психоаналитик – пациент».

18

Релятивизм (от лат. relativus – «относительный») – методологический принцип истолкования природы нравственности, лежащий в основе этических теорий. Выражается в том, что моральным понятиям и представлениям придается крайне относительный, изменчивый и условный характер. Нравственные принципы, понятия добра и зла различны у разных народов, социальных групп и отдельных людей; они определенным образом связаны с интересами, убеждениями и склонностями людей, ограничены в своем значении условиями места и времени.

19

Шерри (херес) – крепленое испанское вино из белого винограда.

20

«Никаких воспоминаний, никаких желаний» – один из ключевых постулатов Уилфреда Биона, которым должен руководствоваться психоаналитик в ходе проведения сеанса. «Забудьте все, что вы знаете и хотите»: воспоминания и желания искажают восприятие происходящего в настоящем. Психоаналитик обязан абстрагироваться от собственного я, быть максимально объективным наблюдателем, не соотносящим увиденное и услышанное на сеансе в данный конкретный момент времени ни с прошлым – памятью, ни с будущим – желаниями.

21

Первый книжный магазин ныне известной розничной сети, открытый в Лондоне в 1982 г.

22

Мойры – богини судьбы в древнегреческой мифологии.

23

Deus ex machina – дословно «бог из машины» (лат.); неожиданная развязка ситуации с привлечением нового, ранее не действовавшего фактора. В античном театре выражение обозначало бога, появляющегося в финале спектакля при помощи специальных механизмов (например, «спускающегося с небес») и решающего проблемы героев. Из античных трагиков данный прием особенно любил Еврипид.

24

«Иви» – популярный в кругу селебрити, людей театра, живописи и СМИ ресторан в Лондоне.

25

Ист-Энд – восточный район Лондона, куда, в отличие от фешенебельного Вест-Энда, традиционно заселялись бедняки и иммигранты. Раньше это был район трущоб с высоким уровнем преступности. Сейчас здесь стали селиться молодые художники, дизайнеры и музыканты.

26

Рынок Портобелло – «блошиный» рынок в Лондоне, где продаются антиквариат и различные старые вещи.

27

Оак Три (Oak Tree) – дуб (англ.) (прим. переводчика).

28

Стори-Коув (Story Cove) – дословно «Бухта Историй» (англ.) (прим. переводчика).

29

Энд (End) – конец (англ.) (прим. переводчика).

Content

Михаэлидес Алекс Безмолвный пациент: комплект из 3 психологических триллеров

Алекс Михаэлидес Безмолвный пациент

Пролог

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V

Мария Скрипова Ненадежный свидетель

Глава 1 Газета

Глава 2 Фарфоровая кукла

Глава 3 Музыкальная шкатулка

Глава 4 Пряничный домик

Глава 5 Салями

Глава 6 Кофе

Глава 7 Шурик

Глава 8 Ошибка

Глава 9 Моя реальность

Глава 10 Дионеи

Глава 11 Верю, не верю

Глава 12 Художница

Глава 13 Сами себе враги

Глава 14 Странное дело

Глава 15 Пешки

Глава 16 На своих местах

Глава 17 Детская площадка

Глава 18 Неверные решения

Глава 19 Улика

Глава 20 «жюльверн»

Глава 21 Дежавю

Глава 22 Утопленница

Глава 23 Телефон

Глава 24 Не был готов

Глава 25 Доска

Глава 26 Страна оз

Глава 27 Запах

Глава 28 Учительница

Глава 29 Цветок

Глава 30 Водопад

Глава 31 Белый кролик

Глава 32 Посылка

Глава 33 Галлюцинация

Глава 34 Голубка

Глава 35 Чаша гиппократа

Глава 36 На своих местах

Лорет Энн Уайт Тайна пациента

Предисловие

Как все закончилось

Лили

Мэттью

Лили

Ру

Лили

Том

Ру

Лили

Лили

Как все началось

Лили

Лили

Ру

Арвен

Ру

Фиби

Лили

Лили

Ру

Лили

Том

Одержимость

Ру

Арвен

Ру

Ру

Ру

Одержимость

Ру

Волновой эффект

Ру

Ру

Ру

Ру

Мэттью

Лили

Одержимость

Ру

Ру

Лили

Одержимость

Ру

Ру

Фиби

Лили

Ру

Мэттью

Ру

Том

Ханна

Лили

Лили

Ру

Волновой эффект

Лили

Лили

Одержимость

Лили

Одержимость

Одержимость

Лили

Одержимость

Лили

Лили

Джо

Волновой эффект

Мэттью

Ру

Ру

Ханна

Ру

Джо

Ру

Волновой эффект

Примечание автора

Сноски