Угляренко Пётр Владимирович

Тревожная ночь

Пётр Владимирович Угляренко

Перевод с украинского на русский: Евгений Роменович Сова

Тревожная ночь

Повесть

I

Павел почувствовал, как сжалось сердце. Не дал лишь ему разойтись, овладел собой, думая: никакой же причины для переживания. Всё вроде бы в порядке. И дома, и на работе. Особенно дома. Чрезвычайно нежное, тёплое письмо прислала Наталья с дороги. Просит, чтобы берёг себя, о ней не беспокоился, потому что группа хорошая, ей по душе. В свою очередь, она тоже понравилась всем — сделали ей туристы хороший подарок. Павлу это будет большой сюрприз, когда она вернётся домой.

Взглянул на календарь — на видном месте держит его, делает там отметки, — те дни, когда нет Натальи, поочерёдно зачеркивает. Так, кажется ему, ждать легче. Две недели прошло, как сопровождает жена экскурсионную группу, и вот должна приехать. Квартиру ещё вчера, заранее, убрал, на комод поставил букет из красных и белых роз, которые больше всего любит Наталья. Не забыл про шампанское…

Не потому ли и защемило сердце, размышлял, что впереди радость встречи с близким человеком, которого очень любит, даже можно сказать — обожает. Хороша же она, лучших нет, кажется, на свете! Потянулся к телефону — может, она уже и дома? Так хотелось услышать её голос, то, как волнующе говорит она в трубку: «Алло-о?..» Передумал: будет иметь мужскую выдержку, подождёт.

Рука с пером, однако, задрожала, и пятно туши расплылась по чертежу. Занервничал: что с ним такое творится? Работа не идёт, и день — как целая вечность, хотя сейчас — суббота, в бюро работают только до четырёх. Пора бы и в отпуск, лето ведь прошло. Но без Натальи — как? А Наталья освободится только посреди осени, когда уже закончится туристический сезон.

Ещё раз взглянул на календарь: всё-таки совсем мало она бывает дома. Даже упрекал её. Не слушает, смеётся — так ли нравится ей ездить с иностранцами? Когда она училась во Львове на факультете иностранных языков, то мечтала сначала о том, чтобы стать переводчицей, потом захотелось ей стать стюардессой на международных трассах, чтобы все страны, весь мир облетать. Вместо мировых путешествий теперь имеет обычный маршрут, приземлённый и однообразный, который ему, Павлу, давно бы надоел. Но Наталья — странно! — из каждой поездки приносит домой новый интересный рассказ — такая уж у неё бурная фантазия, что даже в обычном всегда видит она необычное? Много раз хотел об этом поговорить с женой, но, когда она бывает дома, разве о чём-то серьезном с ней поговоришь? Не раз бывает так, что они не успеют и порадоваться встрече, как Наталья снова спешит в дорогу. Неужели и на этот раз сердце что-то такое предчувствует?

Представил Павел, как бы он обрадовался, если бы теперь Наталья позвонила и вдруг сказала: «Всё, больше не еду… Пора, в конце концов, и для семьи жить.»

Звонка не было. Успокаивал себя: если бы она приехала, первым делом ему бы позвонила. А впрочем, чего думать об этом? Беспокоится и тянется к трубке, будто он не верит, что женщина его любит, хочет проверить её. Разве это любовь? Откинулся на спинку стула. А сердце…

Не выдержал, позвонил домой. Заслышались короткие, отрывистые гудки. Кровь ударила в виски — значит, Наташа уже дома, но звонит не ему, кому-то другому? Или автомат не сработал как следует, — бывает же иногда, что набираешь один номер, отвечает другой. Перезвонил — и снова короткие гудки.

Не понимал: с кем же говорит Наталья? С кем-то из подруг, которых, разумеется, у неё немало — разве ему не звонили, допытывались, когда вернётся Наталья? Не могут теперь наговориться вволю, потому что за две недели у каждой полный рот новостей!

Решил ждать: должна же родная женщина и о нём, своем муже, наконец вспомнить! Но дождаться не мог. Прошло пять, а потом и десять минут — телефон был занят. Не мог усидеть на месте — не отпроситься ли у главного инженера, чтобы отпустил домой? Коли не нужно было бы объяснять, что оно и к чему! Засомневался: как об этом сказать чужому человеку? Ему же нет никакого дела до твоих интимных дел.

Подумал на своего младшего брата — Геннадия, студента. Одно время он жил в их квартире, а потом перебрался в общежитие: Наталья настояла — мол, ей неудобно, что посторонний человек в квартире. Однако Павел оставил Геннадию ключ — если захочет, то пусть приходит к ним, учится — в общежитии не всегда это удобно. Генка и пользуется такой возможностью — особенно, когда Наташа в поездке с туристами. Генка! Да, это Генка повис на телефоне! Павел облегченно вздохнул: вот сорванец! Очень непутёвый его младший брат, многим девушкам дурит головы, а любит ли кого-то по-настоящему? Хотя бы Наталью, двоюродную сестру, за которой тоже ухаживает? Сел себе за телефон и каждой знакомой твердит о любви!

Павел забеспокоился, чтобы случайно брат не нашёл шампанского, ведь как отпразднуют с Натальей встречу? Иногда после брата, да ещё если кого-то приведёт, — не найти ни крошки. Наверное, назло Наталье так делает, потому что не в согласии они, друг друга недолюбливают; как-то почувствовал Геннадий, хотя никто ему о том не говорил, что это она нажала, чтобы у них не жил. Павел набрал снова телефонный номер своей квартиры. Наконец дозвонился — услышал, как там весело запел звонок. Но никто не поднимал трубку. Кто же перед этим звонил из его квартиры — Наталья, Геннадий? Из головы не выходила Наталья. Не одну группу уже встретила и провела она, всё у неё рассчитано почти до минуты, поэтому привыкла возвращаться точно в указанное время.

Может, кого-то встретила? Уже не один ему говорил: очень милая, мол, у вас женщина, каждый вам позавидует.

С удовольствием это всегда слушал, а сам себя спрашивал: за что, за какие способности выбрала его среди всех красавица Наталья? Наверное, видела в нём какое-то преимущество? Сам в себе этого не находил и очень боялся, чтобы Наталья случайно не поняла, не прочитала его мыслей, не почувствовала, что его смущает.

А вдруг так же и она что-то утаивает от него? Привыкла же на той работе чувствовать себя, как на сцене? А в конце концов — сама жизнь — спектакль, только в одном случае — комедия, в другом — трагедия… Или же всё вместе. Тогда Наталья — лучшая артистка на свете, а он… что там он!

Павлу показалось, что кто-то тайно за ним наблюдает. Оглянулся и покраснел: нервы такие возбужденные, что уже и себе самому не верит…

Встряхнулся — необыкновенно громко зазвонил телефон. Поспешно схватил трубку. Наталья! — сразу мелькнуло в голове. Да нет, была это не Наталья, а секретарша директора. Сообщила:

— Вам письмо, Павел Николаевич!

— Письмо?

— Удивляетесь?

— Разве в том, что для меня есть письмо, есть что-то странное?

— Не знаю, — ответила секретарша и добавила после короткой паузы: — На столе у меня. Сами зайдёте, или занести?

Положил трубку и высоко поднял брови: что за письмо? Ведь никто никогда ему на завод писем не присылал. Всю корреспонденцию получает дома. От Натальи у него никаких секретов. Может, кто-то из коллег по конструкторскому бюро, который сейчас в отпуске? Что-то пришло на ум человеку и не терпится, хочет сообщить, посоветоваться. Иначе бы кто писал на работу?

А секретарша, вставая из-за стола, пытливо взглянула на него, будто заподозрила в грешном деле:

— Сокровенное письмо.

— Почему сокровенное?

— Не знаю. Так мне кажется, — улыбнулась.

Павел замешкался: он слышал, что секретарша пренебрежительно относится к мужчинам, мол, все одинаковые, каждый только и думает, как бы в гречку вскочить, чтобы никто того не знал, не ведал. Может, таких она и встречала, но это — не он. И уже хотел её попросить — пусть сама откроет и зачитает, что там ему пишут. Но заколебался: а что, если речь идет об интимном, что только он один должен знать? Снова покрутил в руках письмо, присмотрелся к нему, как будто не верил, что адресовано ему. Не указано лишь, кем написано, отправлено. Как будто нарочно прислали для того, чтобы секретарша могла дать волю бурной фантазии — очень уж любопытна она к чужим делам, всё хочет знать, особенно кто с кем встречается.

Проходили мимо Павла рабочие, здоровались служащие, но он никого из них не замечал, смотрел на письмо. Обычный конверт с четырёхкопеечной маркой на нём. На размазанном штампе не мог различить ни одной буквы. Боязливо оглянувшись, склонился над столом, спрятал письмо в ящик, а уже там медленно разорвал конверт. Вынул небольшой, перегнутый листок. В глаза сразу упало:

«Совсем того не знаете и не подозреваете, дорогой товарищ, что вы рогоносец…»

Павел нахмурился. Не может того быть! Письмо анонимное, никакой подписи — от друга или недруга? И прикипел дальше к бумаге:

«…что рога вам наставила жена, красавица Наталья, которая любит называть себя Афродитой — и этого, вероятно, не знаете? Тогда советуем: пристальнее присмотритесь к этой Афродите, потому что рога, которые носите, похожи на оленьи, широко разветвлённые — каждый охотник позавидовал бы такому трофею. Будьте, правда, осторожны, иначе испугаете предательницу, станет ещё хитрее и на крючок вряд ли попадётся…»

Он не верил и не хотел верить! Кто-то жестоко над ним наглумился. Наталья же всегда добрая, нежная — такая, что нежнее, кажется, и нет. Или только притворяется доброй и нежной? Она играет роль, а он, ослеплённый любовью, ничего не видит! Как и каждый муж, который позже всех узнает об измене жены. Не горит — не дымит!.. А может, какой-то завистник хочет их поссорить? Подбросил письмо, а сам наблюдает — ну, что из этого выйдет? Сквозь замочную скважину заглядывает! Со всей силы Павел толкнул дверь, чтобы тот, кто тайно за ним наблюдает, не успел и опомниться. Но в коридоре пусто…

Остановился возле широкого окна — конструкторское бюро на самом высоком этаже. Напротив нет ни одного высотного дома, а поблизости — только старый одноэтажный — бюро пропусков, зелёный сквер вокруг… И оттуда тоже на него, Павла, никто смотреть не может…

Потёр ладонью лоб: о, если бы это был сон! Но теперь хоть бы и хотел заснуть, то вряд ли смог бы. Анонимное письмо совершенно взволновало его душу, и теперь она волнующаяся, пугливая, беспокойная — и не знает он, что ему делать: или скорее идти домой, или заблудиться где-то далеко, побыть наедине — может, успокоится или что-то разумное придет в голову? Но сразу изменил мысль: надо обо всём спросить Наталью, пусть сама скажет…

Глянул на часы — четыре часа.

Побежал к лифту, на ходу накидывая на себя плащ. Несколько раз нажал на кнопку — кабина не подходила. Полетел по ступенькам Павел и выбежал на улицу. По сторонам поглядывал, нет ли поблизости кого-то из врагов. Но вдруг решил: будет вести себя так, чтобы никто ничего и не заподозрил, даже чтобы автор анонимки стоял с открытым ртом.

В мыслях всё же повторял строки, вычитанные из письма, хоть и отвергал их — ничему не верит! Не может того быть, чтобы Наталья — кто, кто, а Наталья! — изменяла ему, никаких на то доказательств! И лучше будет даже ни о чём не расспрашивать дома, не говорить о письме — зачем им в редкую минуту, когда встречаются, отравлять настроение.

Ругал теперь автора письма: если настоящий друг, то почему прячется, пусть придёт и в живые глаза скажет — так, мол, и так, твоя жена изменница! И докажет, убедит. Чтобы не было никакого сомнения…

Но вот автобус подкатил, двери распахнулись и закрылись, Павел оказался в тесном человеческом окружении.

Сошёл остановкой раньше, потому что нечем было дышать. Да и хотел погасить возбуждение, чтобы Наталья хоть на первое время ничего не заметила. Он должен быть возбуждён от радости, что жена дома! Но тяжело успокоиться, когда в душе покоя нет. Напрасно уговаривал себя, что ничего страшного не произошло и не произойдёт, что будут жить они с Натальей, как жили до сих пор, а врагов их уничтожит собственная злоба.

Время от времени Павел останавливался и поглядывал на прохожих — казалось, что все какие-то равнодушные, никто даже не повернёт головы, не заглянет ему в глаза. Разумеется, у каждого свои заботы, хлопоты, но таких, как эта, у него, нет ни у кого! Или есть? Город большой…

Почувствовал, как неожиданно тяжело ему стало подниматься вверх, завладела им усталость. Недаром говорят врачи, что больше всего уничтожают тревога и беспокойство. Злорадно засмеялся: да нет, он, Павел, ещё не такой старый, чтобы иметь уничтоженные нервы! Мелкие неприятности — разве на них надо так обращать внимание? Войну же не прошёл, как, например, их главный инженер. Весь в рубцах от ран, но его выдержке позавидуешь. При худших обстоятельствах не даёт воли чувствам.

Отдышался немного возле своего дома, потом перед дверью квартиры. Тихо, осторожно вставил ключ в замочную скважину и удивился: дверь была не заперта, подалась сразу вперёд. Павел услышал, как Наталья сказала кому-то: «Хорошо, котик, как хочешь…» — и положила трубку, потому что, наверное, услышала, что кто-то вошёл.

Павел застыл на месте. Наталья выбежала навстречу:

— Ты, Павлик? — и всплеснула руками: — Что с тобой, почему ты бледный? Плохо тебе, нездоровится? Дорогой…

— Голова почему-то… закружилась.

— Иди, я помогу.

Осторожно подвела его к дивану, посадила, сама преклонилась у его ног. Смотрела в глаза, и он смотрел Наталье в глаза, думая: они каждый раз иные, её глаза, — то голубые, то серые, то какого-то странного, неопределённого цвета. Но он счастлив, что теперь эти глаза смотрят на него с нежностью и любовью. Он счастлив… И провёл ладонью по ее волосам:

— Слышишь меня?

— Да, Павлик, слышу. Только ты молчишь. Хочешь мне что-то сказать? Говори…

Павел выждал минутку и выдохнул:

— Я люблю тебя!

— И я тебя люблю, Павлуша…

— Правда?

— Сомневаешься разве? — и снова пристально посмотрела в глаза, переспросила: — Сомневаешься?

— Разве сомневаюсь?

— Тогда почему ты спрашиваешь?

— Спрашиваю… — смутился Павел. — Видел страшный сон: будто бы ты меня разлюбила, хочешь развестись.

Засмеялась, заложив за голову руки:

— Разве лучше тебя я найду? Ведь один ты только такой…

— Какой?

— Такой… — И, насторожившись, будто что-то заподозрив, Наталья вздохнула: — Всё-таки что-то творится с тобой… Может, на работе какие-то неприятности?

— Нет, на работе хорошо.

— Что же тогда?

— Скучал по тебе, испугался…

— Что же могло тебя напугать?

— Говорил, плохой сон…

— Странный, разве ты всё ещё спишь? Разве ты не видишь, где сон, а где реальность? Рядом с тобой я, Павлик. Или тебе кажется, что это не я, а какая-то другая женщина?

— Ты, Наталья. Другой не хочу.

— Я тоже… — Вскочила, подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

Павел молча следил за Натальей. Думал: для него прихорашивается, своего мужа. Может, действительно любит?

Вернулась Наталья к Павлу, присела на диван и положила голову ему на плечо:

— Я тоже очень соскучилась…

— Не знаю, — вырвалось у него.

С удивлением отшатнулась:

— Не знаешь?

— Прости…

— Что с тобой? Может, ты к кому-то меня приревновал? Павлик!

Не ответил.

— Откровенно говоря, мне это даже нравится, ведь ревнуют только от любви.

Не знал, что говорить жене Павел. С уст само сорвалось:

— А котик?

— Что за котик? — мило засмеялась — Так вот оно что!

— Кто он такой, твой котик?

— Мой котик, это правда… Подруга одна, из ювелирного магазина. Смешная, всегда рыбкой меня называет, так я её назвала в ответ котиком. Приятельница моя.

— И Наталья тут же подошла к телефону, набрала какой-то номер: — Это ты, котик? — продолжила в трубку: — Кто-то прервал нам разговор, котик…

Павел не слышал дальше, что она говорила — так был взволнован. Оглядывался вокруг, будто впервые видел свою комнату. Что здесь творится? Кавардак настоящий! Розы на комоде перевёрнуты, на столе пустые бутылки, разбитый бокал. Быстро к холодильнику — и шампанского нет? Чем же они отметят Наташино возвращение? Вскипел: у Геннадия ключ надо отобрать, потому что это его, только его работа!

Поняла Наталья, что у Павла на уме, и обе руки положила ему на плечи:

— С какой-то шлюхой здесь был! Еле выгнала их!

— За Веронику тебе мстит… — напомнил жене о её двоюродной сестре.

— Может. Только я не допущу того, чтобы он честную девушку обманывал. Не видать ему Вероники, как своих ушей! Всё ей теперь расскажу, чтоб не была глупая, не верила гуляке…

«А что, если и эту анонимку подбросил Геннадий?» — сообразил Павел. — «Хотел таким образом отомстить Наталье… Но почему она так смущена?»

Убеждала Наталья Павла, уговаривала, чтобы не сомневался в ней, ничему не верил, что бы ни услышал о ней, а он беспокоился: зачем перед ним оправдывается так? Опережает события? Предчувствует, что всё же он когда-то обо всём будет знать, узнает таки? Как узнал сегодня из анонимки?

И рука потянулась в карман за письмом. Куда же оно делось? И в коридоре, в плаще, ничего не нашёл. В автобусе выпало, когда вынимал талон на проезд?

— Ты что-то потерял? — спросила Наталья.

Ходил по комнате, хватаясь за голову, будто хотел нащупать там оленьи рога, которые можно было бы приделать вместо вешалки. Чтобы каждый мог повесить пальто, а потом ещё на остриё, на рожок, пристроить шляпу. Даже в зеркало заглянул, и увидел, какой он грустный, растерянный. Расчесал волосы пятёрней и, криво улыбнувшись, поинтересовался:

— Какой я, Наталья?

— Красивый, очень красивый, — снова приластилась жена.

— Хоть и с рогами?

— Какими ещё рогами?

— Оленьими!

Будто тень пробежала по лицу Натальи и исчезла, как облачко, которое ветер подхватил и невесть куда погнал. Прикоснулась ко лбу Павла:

— Горячий какой-то… Больной таки, наверное.

— Здоровый, почему бы мне не болеть?

— Тогда что с тобой?

— Разве ты не знаешь?

— Что я могу знать — только с дороги!

— Сопровождала группу?

— Как обычно.

— А может, ты обманываешь меня? Да ещё и насмехаешься?!

— Что ты себе вбил в голову, Павел?

Поднял руки, растопырил пальцы:

— Вот такие у меня рога, видишь?.. И не притворяйся!

Но неожиданно размяк, совсем обессилел, слёзы заблестели у него на глазах. И ни один звук больше не слетал с его уст, хотя Павел раз за разом ещё раскрывал рот, жадно глотая воздух. Казалось, бурное течение быстро подхватило его и понесло подальше от берега, чтобы никогда больше не поставить на твёрдую землю.

Испугалась Наталья:

— Дорогой! Павлик…

И дальше не говорил ей ничего Павел. Покорно пошёл рядом, опираясь на её плечо. К дивану. Должен был лечь, немного отдохнуть. Потянул на себя плахту, которой укрыла его жена. Сама же она снова наклонилась перед ним, не выпуская из ладоней Павлову руку. Растрогался от этого Павел:

— Не сердись, Наталья.

— Разве я сержусь? Глупый…

— Привиделось что-то.

— Пройдёт, Павлик, пройдет.

— Говоришь, пройдёт?

— Как и всё на свете.

— Как прошла наша любовь?

Опять пристально смотрели друг на друга и молчали. Павел спросил тише:

— Или только чужая любовь проходит?

— Чужая…

Он закрыл глаза. Думал, вздремнёт — может, покой войдёт в душу. Приходили воспоминания. Когда-то был убеждён, что Наталья выйдет за Виктора, его близкого друга, с которым потом они и разошлись. Ни к кому другому не ревновал Наталью, только к нему, Виктору, понимая: друг намного умнее, спокойнее его. А когда Наталья выбрала его, Виктор куда-то уехал, перевёлся в какой-то другой вуз. Жаль было Павлу терять друга. Или женщины, может, для того и созданы, думал он теперь, чтобы разрывать, разрушать мужскую дружбу? Сколько тому есть примеров — и в жизни, и в литературе. В жизни даже больше, потому что не всякая жизненная история годится для книги.

Открыл глаза и спросил:

— Виктор был умнее?

— Никогда не интересовалась, не знаю.

Все ещё не отпускала Наталья руку, легонько её гладила, и по всему его телу разливалось тепло. Спросил мысленно: когда правду говорит, когда играет? Но разве можно так играть? От корыстных девушек он всегда отворачивался, обходил их десятой дорогой. Натальей же гордился. Казалось, никогда ничего она не требовала, хоть не дал ей такого достатка, которого заслуживает. Живут довольно скромно. Мебель в квартиру купили в рассрочку. Тем не менее, Наталья никогда не жаловалась, никому не позавидовала. По крайней мере, он ничего такого от неё не слышал. Или его боится? Развязывает язык с приятельницами?

Он отозвался неожиданно:

— Как же зовут твою приятельницу?

— Которую?

— Которую ты называешь котиком.

— Оксана она. Разве я не говорила?

— Почему ты не приведешь её к нам?

— Когда-нибудь приведу, — Наталья отпустила его руку, — Если хочешь, приглашу и сегодня. Я буду её видеть…

— Об этом вы договаривались?

— Она знает хорошую портниху. Ты не возражаешь, чтобы я сшила себе новое платье?

— Как будто я тебе в чём-то перечил.

— Но ты же мой муж. Я должна у тебя спрашивать. — И вскочила: — Так как — пригласить? Пойдём к портнихе, а оттуда — сюда.

Неохотно поднялся с дивана — зачем сегодня вечером подруга? Он же так ждал ее, Наташу? А жена как будто была рада, что приведёт подругу.

— Не сердись, Оксана всё тебе объяснит сама.

Объяснит, сердито подумал Павел. Какое ему нужно объяснение? И зачем, чтобы кто-то посторонний вмешивался в их жизнь?

Почти закричал:

— Не хочу, не надо!

Наталья оглянулась:

— Что не хочешь?

— Чтобы её приводила! И никакой портнихи! Завтра, когда угодно, только не сегодня!

— Что с тобой? Никогда не слышала, чтобы ты так кричал.

— Потому что я не тряпка! Когда надо, могу и твёрдым быть.

— Зачем тебе это?

— Чтобы не обманывала. Слышишь?

— Разве я обманываю?

— Вот что… Лучше послушай меня и останься дома, — сел опять на диван.

— Но я же с Оксаной договорилась…

— Я никуда тебя не пущу!

— Пустишь…

— Нет!

Как вихрь, вскочил с дивана Павел, подскочил к двери и загородил её широкой спиной, повторяя:

— Только через мой труп! Через мой труп!

II

Майор Ковальчук заговорил о дежурстве, и Виктор вздохнул: только бы не ему выпало сегодня дежурить. Конечно, работа — это важное дело, но и личная жизнь — не второстепенное. Только улыбнулся в ответ майор, понимая: со временем молодой следователь привыкнет и к тому, что времени на свидания ой как не будет хватать. Когда он осознает, что их профессия — может, более необходима, чем многие другие… Но на этот раз учёл майор Ковальчук то, что лейтенант Погореляк только что приехал из командировки, из дальней дороги — и решил: останется на ночь в отделе сам.

— Надеюсь, что ночь будет спокойная, потому что уже давно в городе ничего не случалось. — Остановился в дверях, оглянулся: — Или, может, что-то случится?

— Не знаю, — пожал Виктор узкими плечами, — Лучше бы не случалось, товарищ майор.

— И я себе так думаю: лучше бы не случалось. И сегодня, и завтра, и послезавтра… — И, пристально поглядывая на Виктора, спросил: — Чего это мы с тобой спокойной жизни захотели?

— К спокойствию все стремятся.

— И это правда.

А Виктор уже думал: скорее бы оказаться в своей квартире, которую на днях получил и ещё не обжил, только занёс вещи — два старых чемодана, из которых один с книгами. Надеялся, что где-то в будущем будет «расти» по службе, может, и будет переезжать в больший город и жить в лучших квартирах, но эту, первую в его жизни, никогда не забудет. До сих пор всё в общежитиях приходилось жить. Пять лет учёбы, потом в районе, куда его послали после защиты диплома. И вот уже перевели в область…

Это была радость: переехать в родной город. Где родился, окончил среднюю школу, где всё ему знакомо — каждая улица, каждый дом. И парки городские, и река. Сам не свой был, когда получил ключи от квартиры в новом, только что построенном доме, на окраине, в массиве, где каждое сооружение — в саду.

В дежурной машине ехал он домой. Вспоминал майора: будто недоволен он тем, что в последнее время в городе затишье? Всё время хочется ему быть в движении, в действии. А ему, Виктору, кажется, что лучшего, чем тишина, нельзя и желать. Тишину чрезвычайно любит. Когда безветренно, деревья спокойно упираются в небо, не слышно машин. Ведь тишина — это покой душевный. Вот если бы майор завтра встретил его и сказал: «Всё в порядке, Виктор, спокойно ночь прошла, никаких приключений!»

Перебирал в руках ключи, бряцал ими и думал: уют такой создаст в своей квартире, что каждый, кто увидит, будет поражён. Другие убиваются за какие-то польские комплекты, а он закажет себе мебель по собственным эскизам. Яркого света у него не будет, светильники поставит такие, чтобы и свет выделялся нежным.

Даже закрыл глаза — так приятно стало на душе. Показалось, что идет не в пустую, ещё не обставленную квартиру, а в семейное жильё, где его ждет и не дождётся Наталья. Вздрогнул: почему бы это — Наталья? Его жена будет носить совсем другое имя… принципиально другое! Хотя ловил себя на мысли, что когда произносит для себя «Наталья» — будто слышит музыку…

Уже издалека увидел свой дом, два широких окна на четвёртом этаже. В первую очередь окна надо занавесить, пол накрыть, чтобы не ходить босиком по паркету. Столько тех забот, что даже не до покоя.

Ещё не успел шофер затормозить, как Виктор уже выскочил из машины, запрыгнул по ступенькам наверх. Открыв дверь, включил свет — в коридоре, в комнате, в ванной. Чтобы хорошо было видно всю квартиру — чтобы ещё раз хорошо рассмотреть. Хорошая квартирка, хоть и не обставлена! Придётся, правда, перекрасить, потому что стены очень жёлтые. И вообще он сделает всё так, чтобы Наталье, когда она сюда войдёт, в его квартиру, всё было по душе. Теперь посередине стояла раскладушка, а с другой стороны — по чемодану.

Но неожиданно почувствовал какое-то беспокойство. Даже холодок пробрал его тело. От чего бы это? Предчувствует что-то нехорошее? Овладел собой — пустое! Это из-за того, вероятно, что он одинок, когда его ровесники уже давно женаты. Жутко одному в квартире. Женатые, семейные — спокойнее, более уравновешенные, чем такие, которые долгое время живут одиночками…

Замужем Наталья, а больше он никого не хочет, кроме неё. А что теперь думает она? Выбрала себе другого, а его, Виктора, когда-нибудь вспоминает? Что, если встретятся? Может, пройдут мимо, сделав вид, что не узнали друг друга?

Не бросится за ней вдогонку!.. Не будет мальчишкой! В конце концов, на Наталье мир клином не сошёлся, найдёт и он, Виктор, себе подругу, которую бы и он полюбил, и она его. Чтобы не думала Наталья, что и до сих пор без неё страдает.

А всё-таки… Сколько это уже Наталье лет? Двадцать шестой, наверное, пошёл… Вспомнилось, как когда-то, в школе, никак не мог признаться девушке в любви. И вот как-то выждал её, заговорил. А она в ответ наклонила голову, опустила глаза. Тогда он осмелел, взял её за руки, прижал к себе и прошептал: любимая ты моя! А девушка вдруг рассмеялась. Он до ушей покраснел, налился кровью, вскипел. Извинялась, правда, после того, просила, чтобы не сердился на неё. А уж рана на душе осталась.

Когда вышла за Павла, перебрался в Ленинград, к знакомым, там уже заканчивал науку. Всё время, правда, думал о Наталье, хоть и старался забыть её. А когда казалось, что уже успокоился — напомнила о себе сама: как-то узнала, где он, и прислала письмо.

Не ответил тогда Наталье, а письмо сохранил. А где оно? Взял чемодан с книгами, вывернул всё на раскладушку и вытащил толстенькую папку. Будущая жена, если таковая будет, вероятно, всё это уничтожит, а пока… Из пожелтевшего конверта выбрал клочок бумаги, вырванный из тетради, в косую линейку. Нетерпеливо, как тогда, когда его получил, развернул письмо.

«Здравствуй, Виктор! Может, тебе и странно, но не могла я тебе не написать. Не сообщаю, откуда я узнала твой адрес — это не имеет значения. Пишу, потому что провинилась я перед тобой — только теперь это до меня дошло, — а тогда, ты знаешь, разве что я думала? Гордилась — одна я на свете такая, лучших меня уж нет, все меня должны любить. И только злорадствовала, когда видела, как ты переживаешь, а теперь очень раскаиваюсь, что так незаслуженно обидела тебя. Хочу знать, Виктор, как ты живёшь, какие у тебя планы? Так напиши мне до востребования…»

Несколько раз пытался ей писать. По-разному. То прощал всю её вину, то ругал за бессердечие. О себе писал, о том, что никогда, до конца своего века её не забудет. А ни строчки не послал Наталье, всё, что было написано, уничтожил. Потому что, когда выезжал в Ленинград, дал слово, поклялся — вырвать её из своего сердца.

А удалось ли ему это? Не хотел, а должен был признаваться — нет, если бы Наталья оставила Павла, он бы настежь распахнул перед ней двери. Потому что, несмотря на всё, — об этом свидетельствовало письмо — какие-то добрые чувства всё же к нему имела. Зачем бы иначе писала, извинялась? А возможно, и на что-то надеялась? Если бы тогда ответил Натали, отозвался на её письмо, — мог давно забыть об этих переживаниях. Гордость не позволила — хотел видеть себя мужественнее и решительнее, чем есть на самом деле! Вот так… без вины виноват…

В мыслях всё проще, а на самом деле, как бы повёл себя с Натальей, если бы они встретились? Ведь годы прошли, и Наталья могла очень измениться — женщины быстро стареют, если не в ладу у них жизнь. Дал ли ей Павел всё, что нужно? Бывший товарищ… Что ж, и такое бывает в жизни, хоть Павел напрасно считает его своим врагом. В душе давно уже всё перегорело… Всё?

И снова затаил дыхание: почувствовал, как перед этим, будто в его квартире присутствует кто-то чужой. Оглянулся — что такое? Кто-то будто бы его преследует. Свернул впопыхах письма, заговорил вслух:

— Сейчас!

И задумался: кому это он сказал, если в квартире, кроме него, никого нет? На работе не сходило с мысли, как бы поскорее приехать домой и побыть там в одиночестве, а разве не тяготит его одиночество?

Перед его глазами всё ещё была Наталья. Захотелось взглянуть на её фотографию. Достал альбом и грустно посмотрел на пустую страницу, заляпанную клеем. Когда-то там была карточка Натальи — в гневе оторвал ее, разорвал на клочки, развеял по ветру. Гордился тогда тем, теперь жалел, думал: эх, горячая молодость, ты всегда оставляешь после себя пепел сожаления… Теперь, если бы встретился с Натальей, то в первую очередь — попросил бы у неё студенческую фотографию. Просто так, на память. Потому что, что же ещё? Дороги разошлись. Только он не хочет, чтобы исчезла Наталья из его памяти. Пока он живёт — и она должна в нём жить. Ведь разве откажешься от своего прошлого, ведь оно было, было, было! Даже своей будущей жене он всё расскажет о Наталье…

Открыл окно — так вдруг потемнело! От туч, которые густо надвинулись с гор, потому что пора осенняя, так и жди дождей. Смотрел на город, который почти весь был на виду, светился огнями — дом Виктора на возвышении, и днём из окон видно даже горы. Первые капли засекли по подоконнику. Протянул к ним руку, — хоть бы не залило, потому что иногда бывает такая осень, что дождь льёт и льёт до самой зимы, пока мороз его не остановит.

В такой осенней темноте город будто чужой, незнакомый. Хотя знал его Виктор ещё с детских лет, когда учился вместе с Натальей… Но вспомнил учёбу во Львове. Вот она при выходе ожидает Павла — с распущенными вдоль плеч волосами, счастливая, улыбающаяся… Может, после окончания вуза её с Павлом направили сюда: она всегда мечтала работать где-то на Закарпатье, а тем более в родном городе. Завтра же надо будет обратиться в адресный стол. Если будет иметь адрес, первым делом позвонит. Голос Натальи узнает, пусть только отзовётся. Он не будет спешить себя называть, чтобы догадалась сама. Неужели сердце ей ничего не подскажет? А когда Павел поднимет трубку? Он будет молчать. Будет звонить до тех пор, пока не наткнется на неё, Наталью.

Город ещё не спал. Да и погаснут ли огни во всех окнах? Может, чьё-то окошко будет светиться до белого утра? О, знал бы он, какое из них Натальино! Да что это, по-мальчишески прибегнул к сантиментам?

Закрыл окно. Свет резал глаза — накрыл лампу газетой. Лёг на раскладушку, подложив под голову руки. С вечера сон к нему не идёт — а то было бы лучше всего заснуть и выспаться. Ведь и в командировке достаточно устал. Но воспоминания, которые так неожиданно всплыли в этом уюте, его взволновали, смутили, и теперь не знает, уснёт ли до утра.

Показалось потом Виктору, что Наталья как-то неслышно вошла в его комнату, сняла газету с лампы, чтобы лучше его видеть, и тихо-тихо сказала:

«Это я, Виктор, разве не узнаёшь? Я писала тебе в Ленинград, а ты не ответил. Может, не получил от меня письма? Может, перепутала адрес — сама или те люди, которые мне его дали, нарочно так поступили, или моё письмо не дошло до тебя? Но всё равно я нашла тебя, и никуда уже от меня не денешься.»

Очень близко стояла Наталья: только бы протянул руку — уже прикоснулся бы к ней. Но не посмел этого сделать, боясь, что, как когда-то школьница, она рассмеется прямо ему в лицо. Тихо спросил:

«Где же ты была так долго, Наталья?»

«Разве я опоздала, ты женат?»

«Не я женат, Наталья, а ты вышла замуж… за Павла.»

«А что с того, если ты несчастен? Ты всё ещё любишь меня?»

«В сердце моём тебя уже нет, а в памяти остаёшься. Почему? Может, объяснишь, Наталья?»

«Странный, разве сам не понимаешь? Потому что ты меня любишь!»

Воцарилась такая тишина, что Виктору даже стало страшно, будто где-то в пропасть, бездонную пропасть начал падать. Резко вскочил, протёр глаза. Лампа на табуретке, а газета, которой накрывал её — лежит на полу. Почесал затылок — как будто и не спал, а странное такое привиделось…

Снял трубку с аппарата, послушал гудок и осторожно положил на место. От беспокойства что творится! А может, ждет её звонка? И телефон действительно зазвонил. Или это опять снится? Высмотрел на телефон, а он не умолкает — трубка на аппарате как будто подскакивает.

Очнулся Виктор:

— Слушаю…

— Создана оперативная группа, — оказалось, что это звонит майор Ковальчук: — Ограблена квартира, возможно и убийство. Следственную работу пока поведет милиция, и группой до моего приезда будешь руководить ты. Машина уже в пути. За тобой заедут, жди.

Шофёр открыл дверцу, и Виктор протиснулся на заднее сиденье, разглядывая — кто ещё есть в машине? Увидел, что группа — в полном составе. Значит, кроме него, следователя, здесь и судмедэксперт, и криминалист… увидел и знакомого лейтенанта из уголовного розыска. Спросил:

— Что случилось?

— На Подвальной улице разграбили квартиру.

Город опустел, встречались лишь единичные прохожие. Они останавливались, с удивлением оглядываясь на милицейскую машину, которая куда-то спешила, летела. Немного жутко стало на душе лейтенанта: такое лирическое настроение — и вдруг… убийство!

Взглянул на спидометр: такую большую скорость выжимает шофёр — сто километров! А зачем? Разве тем, что скорее приедут на место, помогут пострадавшим? Нет…. Если бы только за что-то зацепиться, если уж не удастся задержать преступника…

Встретили их мужчина и женщина. Прискочили оба к машине:

— Это на втором этаже, в пятой квартире. Там разбита дверь. А на полу женщина.

— А вы кто такие?

— Мы их соседи, Вдовины…

Женщина двинулась первой, мужчина — за ней, одетые оба по-домашнему: она в длинном халате и ещё почему-то в черном платке, а он — в пижаме. Но перед входом в дом они остановились, тревожно поглядывая друг на друга.

Виктор попросил:

— Будете понятиями.

Женщина беспокойно перевязала на голове платок.

— Хорошо…

Следователь тут же объяснил их права и обязанности. И спросил:

— Что за семья в пятой квартире?

— Недавно поселились, мы толком ещё и не знаем, кто они такие. Муж вроде как инженер. А кто она…

Соседка взглянула на своего мужа, и он добавил:

— Мы её никогда не спрашивали, а она не говорила. Редко бывала дома — всё где-то в отъезде.

Женщина начала объяснять смелее:

— Слышим, телевизор гремит во весь голос, спать не дают. Пошли к ним, а дверь порезана…

Виктор понял — значит, это они сообщили о преступлении. Вдруг подумал другое: не для того ли послал его майор Ковальчук на место происшествия, чтобы показал, на что он способен? Коллегам по работе, да и непосредственному своему начальнику. И даже себе. Чтобы и на этом деле он убедился: профессию выбрал себе по душе. Ничего случайного в том не было, что поступил на юридический — в жизни ведь вообще ничего случайного нет, на все есть причины.

Ни о чём уже не спрашивал соседей, стоявших перед ним, быстро пошёл по ступенькам вверх, на указанный этаж. Хоть бы не провалиться на этом первом деле! С первого шага повести себя умело, чтобы не говорили, что ты ещё не дорос, тебе ещё рано браться за серьезное дело.

Вот и второй этаж. Тесная площадка возле лестницы. Построен дом по-новому, среди белых стен — чёрный дерматин, на котором хорошо выделяются номера квартир. Пятая сразу же, слева. Замок с двери вырван, дерматин порезан и выбивается из-под него серая, грязная вата. Виктор оглянулся на своих спутников и осторожно толкнул дверь.

Под ногами скрипнул пол. Он остановился, оглянулся, почувствовав неожиданно, как его почему-то пронизало холодом. Волнуется? Боится? Да, но не хотел, чтобы коллеги знали, что с ним происходит. Не надо, чтобы сразу в нём усомнились. Поэтому наклонился и начал присматриваться, нет ли следов на полу.

Коридор, заметил, застелен линолеумом. Сбоку — вешалка. На ней женский плащ с капюшоном, бордового цвета. Сверху на полке — плохо сложенный зонт, так же небрежно брошенный на крюк платочек с силуэтами домов, деревьев и флагов — видимо, заграничный. Слева, почему-то освещённая, кухня. Сквозь неплотно сдвинутый занавес виден краешек газовой плиты, возле которой лежит опрокинутая на бок табуретка. А в комнате темно.

Он осторожно вошёл и повёл рукой по стене, ища выключатель. А с улицы, как раз против окна, светил фонарик. Причудливые тени вдруг заплясали перед глазами Виктора. Подумал: как же в темноте увидели убитую? Испугались и выключили свет? Или после них ещё кто-то побывал в квартире?

Когда в комнате вспыхнул свет, взглянул на пол и увидел: женщина будто спит, вытянув ноги к двери, причём одна голая, а вторая в чулке. Лицо под подушкой, видимо, задушили… Но взгляд вдруг упал на наган, лежавший возле убитой.

Оглянувшись на товарищей, следователь выяснил: не нужен ли для осмотра ещё кто-то из специалистов, кроме тех, которые уже есть. Подумал — вроде бы все. И приступил к делу.

Пока место происшествия и труп фотографировали, осматривал комнату.

Ореховый комод изуродован так же, как и дверь. Шкатулка на нем разломана, с оторванной крышкой. Непонятный поступок — почему же это преступник так распоясался в чужом доме? Осмотрел шкатулку — подобная, с перламутровым рисунком на крышке, была у них дома. Матери подарили её на день рождения, и она держала там свои украшения — обычные, простые: никаких драгоценностей в доме не было, хотя любила мать красивые вещи — женщина же…

Искал, не увидит ли ещё что-то поломанное, побитое. И заметил растоптанное на полу зеркальце — выпало, вероятно, из шкатулки, и убийца яростно наступил на него ногой. Бутылка от шампанского стояла на столике, рядом — два бокала. Не может быть, чтобы вдвоём они сидели и пили. Вор, бандит и… потерпевшая? Или заставил её вместе с шампанским выпить яд, поэтому наган бросил на пол?

Наклонился к револьверу. На серебряной пластинке было выгравировано: «Отважному бойцу революции Ивану Москаленко.» Почему преступник воспользовался священным оружием? Умышленно, чтобы запятнать заслуженного человека? Или по другой причине?

Отступил к двери, чтобы не мешать экспертам — им ведь своё дело тоже надо сделать. Залюбовался квартирой — красивая, уютная, намного лучше, чем его маленькая, однокомнатная. По тому, как она была убрана, почувствовал женскую руку. Вот линогравюры, на первый взгляд, развешаны беспорядочно, но, если присмотреться — с хорошим вкусом. Разбиралась, вероятно, женщина в хороших вещах, имела настоящее художественное чутьё. И вот лежит на полу мёртвая. На босой ноге у нее ботинок, а на той, что в чулке — нет. Почему не наоборот? Испугалась и от страха не знала, что делает? А где же второй ботинок? Глазами под диваном нашёл его Виктор.

Еще раз посмотрел на ноги потерпевшей — видно, не пряталась от солнца, может, и на море ездила — есть такие фанатики, которые всю зиму откладывают деньги, чтобы летом потратить их где-то на Черноморском побережье. А она или откладывала, или и без того имела возможность поехать?

Множество вопросов задавал себе Виктор, но не на каждый ещё мог ответить — только тогда все точки поставит над «і», когда пойманный преступник во всём признается. Теперь же самое первое и самое важное — всё зафиксировать, сфотографировать, чтобы малейшая мелочь не выпала из поля зрения. И чтобы экспертиза сказала своё слово. А следователю ещё будет над чем поломать голову.

Виктор ещё раз обошёл вокруг потерпевшей, с лица которой уже сняли подушку. Наклонился… И вдруг отшатнулся.

— Это же Наталья! — вырвалось у него.

Товарищи удивлённо взглянули на следователя, но он не объяснил ничего.

«Я же её искал, — говорил сам себе. — Искал и нашёл! Судьба вернула её мне мёртвой. Чтобы ещё больше мучился.»

Он боялся взять что-то в руки, чтобы не задрожали. Но таки овладел собой и продолжил осмотр.

Позвонил майору, доложил об убитой.

— Работай, — коротко ответил начальник, — Прокурору я позвоню сам.

III

Тускло подсвечивала под потолком лампочка. С удивлением смотрел на неё Павел: опутанная проволокой, что до неё и не дотронуться. Или это ему кажется? Неужели вместо красивой, дорогой люстры — хрустальной, которую Наталья по знакомству достала прямо с базы, — видит эту странную лампочку?

Ведь разве он, Павел, не дома, не в своей квартире? Спит, наверное, и сон видит. Помнит — и раньше с ним происходило подобное, не мог никак понять, где сон, а где действительность. Заморгал веками, начал прищуривать глаза, заслонять их сверху ладонью — боялся оказаться сразу в темноте. Казалось, что больше никогда не увидит света. Сколько себя помнит, всегда, с малых лет больше всего боялся потерять зрение. Пусть бы остался без рук или ног, лишь бы глаза были зрячими. Разве же можно жить, когда сплошная ночь вокруг? И благодарил судьбу, что ничего такого с ним не случилось, с руками и ногами он, и видит. Но как будет дальше? Быстро открыл глаза — что о таком думать! Как до сих пор хорошо шла жизнь, так и дальше будет идти! Солнце будет светить ему, и радуга играть. Облака, если и заслонят небосвод, то ненадолго — рассеются, после них не останется и тени.

И размышлял дальше: кто всё-таки снял с потолка люстру и повесил такую химеру? Может, Наталья решила с ним пошутить? Или мода появилась — квартиры украшать такими старинными, задрапированными лампами? Читал, как где-то в ветряной мельнице открыли ресторан и, вместо люстр, развесили старые фонари — «летучие мыши». Полутемно, и поэтому кажется — влажно, прохладно.

Почувствовал Павел, что и его пробирает каким-то холодом. Съёжился, натянул на себя одеяло. С укором подумал о Наталье: где же всё-таки достала такую лампочку — вряд ли такое старьё поступает на базу. А разве красивее люстры? Светит тускло. Что ж, для кого тускло, для кого — интимнее…

Кто-то как будто вошёл.

Порывисто вскочил, но сразу же упал на подушку: будто током прошило Павла — перед глазами потемнело, а в висок ударила кровь. Схватился за голову — показалось, что она вдруг оказалась в тисках. Испугался: что это? Неужели какой-то удар, и он уже никогда не поднимется, не выздоровеет? Это что-то невероятное!

Долго лежал не шевелясь, как в забытьи, а когда полегчало, попытался подняться — медленно, осторожно. Поднялся, присмотрелся и только раскрыл рот от удивления: рядом была кровать, накрытая не очень чистой простынёй, а на кровати вытянулся какой-то человек с раскинутыми руками. Страшный, давно не бритый. Со рта стекала на подушку слюна, а он тяжело дышал, будто не мог надышаться.

«Кто это?» — пытался вспомнить Павел, — «Далёкий какой-то родственник? Приехал в город и, не найдя, где заночевать, пришел к ним с Наташей? И почему Наталья не постелила ему чистую постель? Протёр глаза, посмотрел пристальнее. Пожалуй, тут Наташа ни при чём: браток его, Геннадий, кого-то из дружков привёл на ночлег. После того, как хорошо напились — имеет Гена такой грех, ой имеет. И это назло Наталье учудил? Не надо им в доме таких хлопот. Уже не даёт жизни Наталье, угрожает ей. А она тоже резко берёт себя с ним — мол, Вероника такому развратнику никогда не достанется! В этом оправдывал его — какой там развратник? Такой Геннадий, как все — не лучше, да и не хуже.

Павел подумал — а какая была у него юность? Не совсем такая, как бы теперь хотелось, но и жаловаться грех. Мечту свою осуществил — получил высшее образование и стал инженером… в жёны взял себе Наталью: получилось, как в сказке — женился на первой любви! И, наверное, последней, потому что никого больше ему не нужно! Получается, он счастлив. Чего же ему на сердце так плохо… да и голова болит, и жажда мучает?

Глянул на другую сторону — там, на столике, должна быть в графине вода. Но вместо столика тоже стояла кровать, а на ней лежал лицом вверх коренастый мужчина с густыми, чёрными волосами на груди. Что он себе думает, Геннадий? Привёл каких-то разбойников! Так и он, Павел, возненавидит его, не только Наталья. Очень уж много позволяет себе тот детина — так и до беды недалеко. Написать бы матери, да и отчиму. Все вместе повлияют на Геннадия — поймёт он, к чему катится…

А голова разламывается совсем. Погоди, а может, он, Павел, не дома, а в больнице? С ним что-то случилось и попал в больницу. Но какая же болезнь скрутила его? Когда? И где? Дома, после ссоры, или потерял сознание где-то на улице, когда выбежал из дома. Знает ли Наталья?

Как ни пытался Павел всё вспомнить, ничто не приходило ему в голову — казалось, совсем потерял память. Возразил сам себе: а почему же он тогда помнит жену Наталью, хрустальную люстру… брата своего Геннадия? Болезнь, видимо, отступила — долго был без сознания или только грезил, а сейчас приходит в себя. Повёл головой в одну сторону, в другую, снова попытался немного приподнять её, но в ту минуту рядом скрипнула дверь. Перед Павловыми глазами так же неожиданно вырос какой-то милиционер. Вдали сначала, потом ближе и ближе, пока не стал в ногах — с погонами старшины, перетянутый ремнями, с пистолетом в кобуре. Посмотрел на него Павел, а старшина криво улыбнулся:

— Что, уже очнулся?

Заморгал глазами — почему так спрашивает. К нему, Павлу, имеет какое-то недоброе дело? Ни к чьей кровати почему-то не подошёл, только к его. Пренебрежительно и злорадно как-то смотрит…

— Очнулся, спрашиваю?

Не понимал — к чему такой тон? Как будто он намеренно, сам по своей воле впал в забытье. Не коварная ли болезнь одолела? Но не может этого быть! Он не заслужил, чтобы так дерзко обращались с ним! Не имеют на то права, потому что он, Павел, порядочный человек. Отвернул лицо от милиционера, ждал — сейчас уйдёт, наконец, закроет за собой дверь. Но тот беспощадно потянул с него одеяло.

Павел вскипел:

— Ну, знаете…

— Не знаю… Как фамилия? Кто вы такой?

— Кто я? — Павел хихикнул и вдруг повеселел: значит, его за кого-то принимают, сейчас он себя назовёт, и уважаемый милиционер начнёт извиняться…

Ответил Павел:

— Инженер я. Из приборостроительного.

— А как фамилия?

На устах Павла заиграла лёгкая улыбка.

— Не всё ли равно вам — Иванов я или Петров? Раз — не Сидоров.

— Не всё равно.

— Москаленко… Москаленко я… Иван.

— Москаленко?

— Да, — подтвердил Павел и снова нахмурился: — Чем-то она вам подозрительна, моя фамилия?

Милиционер не ответил Павлу, записал лишь что-то на бумаге и, не оглядываясь, двинулся к двери. Павел, глядя ему вслед, думал: а может, остановить? Не свою же фамилию назвал — а дедову, которого давно уже нет на свете. Чтобы успокоить себя, погрузился в воспоминания, как дед брал его с собой на рыбалку. На лодке выплывали на середину реки, там раскладывали удочки. Рыба то ли клевала, то ли не клевала, а старик рассказывал. О белом генерале Шкуро, за которым гонялся по донским степям. О Будённом, Щорсе… Воспоминания оборвались, и Павел начал искать оправдание — почему это он назвался Москаленко? Что ж, мог иметь и эту, материнскую, фамилию, разве нет в его жилах дедовой крови? Так что и не очень обманул милиционера, можно бы сказать — и совсем его не обманул, потому что давно собирался взять фамилию деда, чтобы память о герое революции не умерла. Она, конечно, будет жить и без того, а всё-таки… Так и объяснит он милиционеру, если тот вернется, что уже давно он называет себя Москаленко, а не Мушником. Думал, скажет милиционеру, что намеренно назвал эту, более близкую ему фамилию, потому что в больнице, куда он попал, всё, наверное, записано — его профессия, адрес. Или же проще всего сделать вид, будто грезил.

Мохнатый великан тем временем проснулся, широко зевнул и с яростью начал чесаться в груди.

«Несимпатичный человек, — подумал Павел, — какой-то алкоголик, нос распух, посинел…»

Тот чесался и чесался. И Павел не выдержал:

— Уже, наверное, достаточно, перестаньте!

Мохнатый тупо взглянул в его сторону:

— Что ты сказал?

— Хватит уже вам чесаться.

— А тебе что? Не тебя же кусает.

— А может, и меня.

— Тогда ты тоже чешись.

— Перестаньте!

— Ого! — мохнатый оскалил жёлтые зубы, — Интеллигент какой нашелся! Или, может, просто побелел, как искупали?

Павел не понял его, а может, и недослышал, потому что уже подумал: они же оба больные и не сердиться друг на друга должны, а наоборот — как-то поддерживать, успокаивать. Решил: сам виноват — ни с того, ни с сего придирался к больному, не зная, почему он скребётся — может, у него болячка такая…

Но мохнатый вдруг всем телом навалился на Павла, смял его под себя и захохотал. Павел запнулся, схватил его за шею.

Кто-то поспешил их разнимать и стянул мохнатого. Мужик бросился медведем на него, свалил на пол. Оседлал и тоже захохотал.

Сам не ожидал того Павел — у него с уст сорвалось:

— Милиция!

В тот же миг в комнату заскочил милиционер. Ждал Павел, что прозвучит выстрел, потому что как же иначе укротить зверя! Но мохнатый сразу присмирел и стал перед милиционером — почти голый, в изодранных трусах, которые едва держались у него на животе.

— Что тут у вас творится? — спросил сердито старшина.

— Ничего особенного, — развёл руками мохнатый, — немного поборолись.

— Поборолись?

Милиционер посмотрел на того, что был на полу. Тот, не колеблясь, подтвердил:

— Размялись только…

В Павле всё кричало: неправда! Вот такие больные? Их надо гнать отсюда и чем скорее! Но побоялся напомнить старшине о себе.

Обоих драчунов вывели. Те вышли, и не взглянув на него, Павла.

Павел сделал попытку подняться с кровати и, странно — встал, не упал на подушку. Присмотрелся: больница, а стены почему-то серые, с грязными подтёками? Пол цементный, холодный. Отопления никакого нет — ни кафельной печки, ни батарей.

Отбросил с ног одеяло и увидел, что и он почти голый, только в одних трусах. Пошагал к двери, но открыть её не мог. Загремел кулаками — что здесь за порядки?!

Открыл уже знакомый милиционер. Улыбнулся:

— Москаленко, говорите?

— Москаленко.

— Так как — пришли в себя?

Почувствовал Павел, что уже как бы другим тоном обращается к нему старшина. Но чего такое спрашивает, когда хорошо видит, что он, Павел, уже на ногах! Сам поднялся с постели. Правда, тело у него как побитое и голова болит, но дома это быстро пройдет, на второй же день, как только Наталья заберет его из этой… тюрьмы. Погоди… Кровь сразу прилила Павлу к лицу. Не хотел поверить, хотя уже догадался — вовсе не в больнице он, а в вытрезвителе…

— О, Боже!

И попятился, как будто перед ним была какая-то пропасть. Обеими руками схватился за волосы — разве когда-то думал, что попадет в такую неприятность? Умоляюще посмотрел на милиционера, надеясь, что тот что-то возразит, скажет, что ничего плохого не произошло, это просто случайность… Но старшина строго заявил:

— Вижу, Москаленко, что теперь вы действительно очнулись.

— Что было со мной? — испугался Павел.

— Не помните?

Павел отрицательно покачал головой, потому что не мог ничего вспомнить.

— А ещё инженер! — укоризненно сказал милиционер и пояснил: — Вы заходили сюда на четвереньках!

Теперь понял Павел, почему такая пустая у него голова. Свой характер знает: трезвым и пальцем никого не тронет. А как пьяный? Может, наоборот, — превращается в зверя? Видел таких, но он не думал, что и сам озвереет. Не натворил ли какой-то беды? И снова умоляюще взглянул на старшину. Но тот ещё больше сдвинул брови.

Кровь, на минутку отступившая, снова залила всё лицо: появится на работе, и все будут на него кивать — из вытрезвителя! И ничего им не объяснишь… Что там от людей — от всего мира хотел бы где-то спрятаться. А если бы и спрятался, то совесть всё равно не даст ему покоя! И как теперь посмотрит в глаза Натальи?! Он сгорит от стыда, он…

— Одевайтесь!

Увидел Павел: штаны грязные, смятые, а рукав на пиджаке оторван. Может, вырывался из рук дружинников, которые тащили его в вытрезвитель, а может… Нет, не хотел думать о худшем.

Молча смахнул штаны, немного их почистил — хорошо, что хоть рубашка уцелела — пиджак можно понести в руках. Домой как-то доберётся, а там спрячет этот хлам, чтобы Наталья ничего и не знала.

Старшина протянул ему мелко исписанный лист:

— Прочитайте, подпишите.

Сразу, не читая, хотел подписать Павел протокол — разве не всё равно, от позора никуда уже не денется. А старшина всё-таки попросил прочитать. Ничего особенного не было написано, только то, что Москаленко, инженер завода, был в вытрезвителе, и за это с него полагается пятнадцать рублей. За медицинский осмотр, за ванну, за постель. Зацокал зубами и подписал.

Взглянул на руку — где же часы? Пропил их, как последний пьяница? Оставил в залог, потому что уже нечем было платить за водку? Ждал — может, старшина что-то скажет, объяснит, а тот прищурил глаза:

— До свидания, Москаленко!

Павел вышел, ничего не ответив. Не хотел, потому что, видеться ещё раз… Хорошо, что уже пережил эту напасть, теперь — прочь, поскорее! Но вдруг остановила мысль: вот раззява! Фамилию продиктовал чужую, а подпись поставил на протоколе свою! Переступил с ноги на ногу, взвешивал, но не вернулся.

Оглянувшись, увидел: старшина с порога пристально смотрит вслед, словно хочет знать, куда он пойдёт. Домой, куда же ещё? Пока ещё на улице мало людей, знакомых. Домой, домой, домой! И опять стал как вкопанный — испугался: где же ключи? Поискал по карманам, а они пустые! Исчез даже носовой платок! Не верил, вывернул карманы. Выпала одна копеечная монетка. Вот влип так влип!

В отчаянии подумал: пойти и утопиться! И укорил себя: такой трус утопится! Да и вода же холодная! Вот если бы яд проглотить. Такой, что в один миг… Чтобы не успел и испугаться.

Знал, что с самоубийством немного подождёт. А возможно, всё и не так плохо, как ему кажется? Вспоминал, что вычитал, как человек попал в затруднительное положение и, не видя выхода, решил покончить жизнь самоубийством. Выпил какой-то яд, а зря… ещё много чего неизвестно и ему, Павлу. Хотя бы почему, по какой причине напился до беспамятства и, как последний пьяница, попал в городской вытрезвитель? Сам пил или был в какой-то компании, которая потом оставила его на произвол судьбы? Понемногу всё разведает, восстановит в памяти, а потом сделает вывод.

Если будет умный, то всё уладится. Да и почему обязательно жить без единого пятнышка? Порой люди имеют и не такую беду, а живут — не тонут. И он, Павел, будет жить. Всякое чудо длится три дня. Даже если и выговор на заводе влепят, то он забудется. А неприятностей долго не надо ждать — кто-то другой в них вскочит. Тогда уже о другом начнут говорить. А ещё как что-то придумает — придумал же с этим Москаленко! — что-то ещё на ум должно прийти.

Не спешил, медленно шёл по городу. От свежего воздуха стало как будто легче. Только пристально следил, кто идёт ему навстречу. Хорошо выглядит, нечего сказать! Родная жена его бы не узнала. Зато ещё больше «породнился» с братом. И стало жаль Геннадия. Большую обиду, думал, сделает он брату, если у него отберёт ключ и скажет, чтобы больше к ним не приходил. Геннадий горяч, разгневается и ключ не отдаст, в лучшем случае швырнёт его куда-то и выругается, — мол, тряпка ты, а не мужчина, Павел, дожился, что жена тобой командует! Нет, надо иначе поговорить с Геннадием, чтобы понял, но не знал — гневаться на брата или нет. Лучше всего бы украсть у него ключ, может, и теперь, пока он ещё спит — наверняка, ведь отсыпается в воскресенье. А коли встал — есть другой вариант: честно попросить у него ключ, потому что свой где-то потерял и не может зайти в квартиру. Понял — удивится Геннадий, что в такую раннюю пору он, Павел, возвращается домой, да ещё и в такой «лёгонькой» одежде. Да неужели таиться и от родного брата?!

Повернул к общежитию. Пока вышел на четвертый этаж, то сердце, казалось, билось аж в горле. Прислонился к стене, отдышался — и тут сказалась пьянка! Издалека смотрел на застеклённые двери, ожидая — сейчас Геннадий выйдет, и они встретятся один на один, как ему, Павлу, и хотелось бы. Но брат не выходил. Тогда Павел приблизился к самой двери. Сквозь стекло видел — мелькают в комнате тени, никто даже не подаёт голоса. Постучал, вошёл. Геннадия в комнате не было.

— Вы к кому? — спросил кто-то из ребят.

— Не узнаёте?

— Узнаём, но…

— Удивляетесь, что я в таком виде и почему так рано? Неприятность одна у нас, беда…

— Знаем, Геннадий вчера вечером говорил.

— А где он?

— Не ночевал здесь… Мы думали, у вас…

Молчал Павел, только глазами моргал, потому что что мог сказать? Не понимал — о какой неприятности говорил Геннадий своим товарищам перед тем, как исчезнуть? Какая неприятность? Разве он уже знал о вытрезвителе? Почему же тогда не пришёл за ним, не поспешил на помощь брату? Намеренно, чтобы потом было чем допекать? Чтобы он, Павел, не упрекал его, когда выпьет? Не с самим ли Геннадием приключилась беда? Что с ним могло произойти? Получил известие из дома, что мать умерла — писала же недавно, что немного нездоровится? Или что-то натворил отчим? Трудно догадаться, в голову, видно, лезет совсем не то… не то… И молча повернулся к двери — раз Геннадия нет, зачем здесь стоять? Слегка кивнул головой и вышел.

— Что передать Генке, когда он вернётся?

— Спасибо… Я встречусь с ним.

И не заметил, как выбежал на улицу — смущённый, безумный. Только тогда оглянулся, не преследует ли дежурный общежития, потому что легко мог принять его за какого-то вора. Где Геннадий? Где он ночевал? Не маленький… конечно, не маленький. Но ведь — брат, так как не беспокоиться?

Это Наталья может остаться к нему чужой. И не такой уж Геннадий злой, как она говорит, просто, как говорится, коса наткнулась на камень. Хотя неизвестно — кто из них коса, кто камень?

Надо во что бы то ни стало помирить их, Наталью и Геннадия. Одно, что он запретит брату, — приводить в дом дружков, тем более девиц. Коли Генка и Вика любят друг друга, зачем Наташа им препятствует? Всё равно любовь, да ещё и молодость, одолеют преграды! Это он, Павел, ничто не преодолеет, потому что уже идёт по наклонной. Со вчерашнего дня. С той минуты, когда в кабинете прочитал письмо, поступившее ему на завод. С сообщения от друга или недруга, что он… Ветвистые рога у него на голове. Потому что жена, красавица Наталья, которая сама себя называет Афродитой, оказалась… Не мог об этом и думать. Но думал… По телефону нежно так кому-то говорила: котик! Любимому, наверное, кто же другой может быть котиком? Она сделала вид, что никого, кроме него, Павла, нет на свете… А потом… А потом… Искал по всем карманам письмо, но не нашёл. Хотел, чтобы Наталья его прочитала, а оно где-то делось — возможно, и на работе, на столе осталось. Потом Наталья начала собираться, будто к портнихе. Преградил ей дорогу: нет, она в такой вечер не смеет уйти из дома! И даже испугался, потому что её лицо изменилось сразу до неузнаваемости. Куда подевались её нежность, ласковость! Яростная ненависть зажглась в её глазах. К нему, вероятно, потому что впервые стал ей на дороге. Почему так разозлилась? Испугалась, как бы он, Павел, не взял над ней власть? Мол, тогда заставит её оставить работу в Интуристе, чтобы отчитывалась ему о каждом шаге, чтобы ни одной мысли не могла от него скрыть. Если бы, конечно, хватило у него характера, воли, выдержки.

Сам себя не хвалит: всего в нём хватает лишь на какое-то время. И Наташа, поняв это, не покорилась ему, любой ценой решила сделать по-своему, чтобы в её жизни ничего не изменилось. А он тоже затянулся — превратился в тот камень, который никакой косе не рассечь. Не надеялась Наталья, что он толкнёт её в грудь — как на врага, бросилась на него, острыми и длинными ногтями своими готова была выцарапать глаза…

Помолчали оба. Размышлял Павел, что ссорой ничего не добьется. Заговорил мягче:

«Скажи мне правду…»

Она сердито сплюнула, будто её враз стошнило:

«Не надейся, не жди! Даже когда выследишь, в расстеленной постели с кем застанешь, и тогда ни в чём не признаюсь! Поймай сначала, докажи, а потом обвиняй. Какое ты имеешь право?..»

И заплакала.

Не выдержал, прослезился и он:

«Почему ты плачешь?»

«Ты искалечил мне всю мою жизнь!»

«Сама себе мужа выбрала!»

Не отвечала.

«Скажешь, что выбор был мал? Надо было выбрать ещё раз?»

«Я больше ничего не скажу!»

«Тогда я скажу: нашла котика!»

«Так бы я и призналась!»

«Признаешься — заставлю!»

Сжал перед ней кулаки, и увидел, что она пренебрежительно скривила губы:

«Ха! Разве ты на что способен? Слабонервный ты…»

Дёрнулся назад и широко открыл ей дверь:

«Можешь идти, но не возвращайся. Мне такое счастье не нужно…»

А что произошло дальше, почти не вспоминается. Ощущение было такое, будто шёл через какую-то пустыню, где палящее солнце достигало до мозга. Спасся лишь потому, что наткнулся на живой колодец. Пил и пил, но не мог утолить жажду. А вокруг него засветились глаза, десятки глаз и все смотрели на него. Почему?

Уже знал, почему: докатился, что теперь от стыда не знает, где деваться. Уходит из вытрезвителя!

Хотел думать: никакой ссоры у них не было. Это с пьяной головы привиделось, пригрезилось. О, если бы так, если бы это осталось только бредом! Если бы вернулся он домой, а Наталья с радостью встретила его, говоря: «Что с тобой, Павлик? Ведь всю ночь не знала, что и думать, где тебя искать?»

Сознание беспощадно твердило своё: того, что сделал, Наталья никогда ему не простит. До чего же опустился — руки скрутил жене, когда можно было разойтись с ней с достоинством, по-человечески! Вот чего больше всего нужно ему стыдиться. Интеллигентный человек… Хоть был бы и прав, не имел права так грубо говорить с женой. И теперь он сам себе противен. Нет, не может в таком состоянии, да и в таком виде предстать перед Наташиными глазами.

Куда деваться, как это переждать? У брата, в общежитии, конечно, не остановишься. Да и где он — неужели что-то случилось у родителей?

Поехать к матери — решил. Потому что куда же ещё?.. А заодно и узнает, живы-здоровы ли мать с отчимом. Хоть этим себе успокоит душу… Родная мать всё сделает для сына, жизнь свою за него положит, когда это нужно… Знал теперь Павел, что ему делать. К матери, к матери!.. Может, отчим будет недоволен, да не беда: отчим всегда отчим, а не родной отец! Это он заставил мать переехать в район, чтобы не мешали ему дети. Недалеко, правда, с полчаса езды на электричке, но из-за отчима бывает Павел у матери редко, а Геннадий, наверное, ещё реже. В конце лета на её именины съехались все. Наталья даже родственников своих привела — двоюродную сестру, тетю с дядей — чтобы побыли немного на природе. Помнит, переживал, потому что Наталья с дядей в лесу заблудились. И мать тоже тогда переживала.

Только к матери — радовался Павел: спрячется там, переждёт, пока всё не уладится, станет на своё место. Ещё, может, и Наталья приедет поплакать, пожаловаться, и при матери им легче будет прийти к согласию.

Поспешил к вокзалу, рассуждая: в кармане ни копейки, но разве не видно, что его ограбили? Да и много будет пассажиров, ведь выходной день, люди выезжают на лоно природы — так вот, в суматохе, повезёт как-то без билета.

В электричке придумал ещё и другое. Сел к окну, склонил на грудь голову и закрыл глаза: будет делать вид, что спит. Если побеспокоит его контролер, скажет: с ночной смены, немного задремал, уже и свою станцию проехал. Павел и не заметил, как город остался позади, и железную дорогу обступил густой буковый лес. Один за другим оставались нарядные, деревянные домики остановок.

Никто не трогал его и не обращал на него внимания. И Павел спокойно доехал до места, радуясь — сейчас будет дома, мать его согреет и накормит. Мать успокоит… Соскочил на перрон, ожидая, пока электричка не двинулась дальше — должен был перейти на другую сторону, ещё через один путь. А там тоже стояла электричка, которая отправлялась в обратном направлении, в город. Безразлично смотрел на старый вагон, который был перед ним, пока не увидел за окном… Геннадия. Вздрогнул: Генка? Или это кто-то очень похожий на Геннадия? Боком к окну стоит, к кому-то говорит? Присмотрелся — и бросился в глаза серенький платочек, который сразу узнал. Окликнул глухим голосом: — Мама?!

Ни мать, ни брат даже не оглянулись. А электричка тронулась, с ходу набрала скорость. И помчалась… Павел остался на перроне, ничего не понимая. Перешёл через одну, потом другую колею, выбрался на тропинку и углубился в лес. Там сошёл с тропинки и двинулся через чащу, пригибаясь, шатаясь, словно пьяный… Намеренно пытался заблудиться, пропасть в чаще, чтобы никто и никогда его не нашёл.

IV

Выключил свет Виктор, потому что уже рассветало. Приоткрыл окно — душно почему-то ему стало. Жадно вдохнул свежий, осенний воздух, который широкой струёй полился в дом. Подставил ветру лицо. Стоял, пока мурашки не поползли по телу. Тогда Виктор закрыл окно, но не отходил от него — казалось почему-то: сейчас увидит на улице Павла Мушника, бывшего друга, который возвращается домой.

По собственному желанию один целую ночь проторчал в его квартире. Сделал это умышленно, потому что один на один с Павлом хотел встретиться. Воспроизводил в уме разговор с соседями.

Говорили, видели Павла, когда возвращался с работы — он приходит всегда в одно время, но в субботу день короткий, то пришел раньше. Они, Вдовины, как раз собрались в город и встретили его уже в доме. Странно, всегда здоровался с ними, а на этот раз прошел мимо, будто их не видел, хотя они спускались по ступенькам, а он поднимался. А чтобы очень взволнован был — не заметили.

Вечером, услышав, что у соседей музыка, включили и себе телевизор. Прослушали концерт. Уже и устали, ведь немолодые, хотели идти спать, а у соседей телевизор продолжает работать на весь голос, словно все оглохли, ничего не слышат. Терпеливо ждали. Гости, думали, у соседей, но как ни прислушивались, никакого живого голоса не слышали. Если бы там были гости, то уже не без того, чтобы кто-то и засмеялся, а кто-то кричал — компания. За стеной ровно гудел телевизор. Выдержать такое было трудно, и постучали в стену — мол, соседи дорогие, если совесть есть, то не пора ли угомониться? Уже скоро полночь. Если вам не спится, то выйдите на улицу и гуляйте до утра. Ответа из-за стены никакого! Загудели сильнее, ещё и таз прикладывали и по нему били молотком, чтобы за стеной поняли, как допекли соседям. И это не помогло. Решили вдвоем посмотреть, что там творится. Дверь качал сквозняк. А дальше… Дальше Виктор видел всё сам.

Размышлял над тем, что услышал от Вдовиных. Даст ли оно что-то в последствии, поможет, или, наоборот, запутает дело? Когда их отпустил, то будто заколебались, не хотели идти, словно что-то затаили и не знали — всё до конца сказать или нет? Может, они кого-то заподозрили в совершении преступления, но лишней мороки себе не желают? Что ж, пусть успокоятся. Он ещё найдет свидетелей, сам к ним придёт или и к себе вызовет, пока всё не станет на свои места. Преступление будет раскрыто, убийца арестован.

И всё же, кто он, убийца? — спрашивал сам себя Виктор. — Может, Павел? Разве не бывает, чтобы муж убил жену? Но за что? По какой причине Павел убил бы Наталью, красавицу, которую когда-то любил больше всего? Не хотел признаться, потому что это противоречило юридической этике, и всё же немножечко желал, чтобы преступником оказался он, бывший счастливчик. Чтобы можно было и мёртвой Наталье сказать: видишь, а ты выбрала его, разве не ошиблась? Теперь тебя нет на свете, Наталья. И фотокарточки твоей в моём школьном альбоме, к сожалению, не осталось…

Думал — что скажет Павлу, когда с ним встретится в такой вот обстановке. Набросится на него: за что, мол, ты её убил? Как смел поднять руку на близкого человека? Почему тогда, когда вместе учились, не ведал он, Виктор, что его друг — этакий никчёмный человек? И никогда бы об этом не узнал, если бы не заплатила дорогой ценой Наталья. Падлюка, мерзавец!

Но мелькнуло в голове, что не имеет права прибегать к эмоциям, тем более — преждевременно. Чувства должны быть на втором плане, на первом — доказательства. Хотя к Павлу в сердце не осталось ни капли доброжелательности — всё равно не может обвинить его, даже мысленно. Да и разве это в его компетенции? Каждый, кто хоть день проработал в органах правосудия, может напомнить, что последнее слово за судом. До судебного приговора человек невиновен.

Нет, не обвинял Павла, просто размышлял.

Отворил дверь в коридор, посмотрел ещё раз на выломанный замок. Только глупый вор мог так поступить. Настоящие грабители замков и дверей не ломают — рискованно, очень опасно. И на убийство редко когда идут. А здесь и то, и другое. Дверь ещё и порезана — как будто для того, чтобы следователь видел, как преступник люто ненавидел всю эту семью.

Пусть так, подумал Виктор, но что же тогда он вынес из дома? Кто, кроме Павла, может это сказать? Люди редко хвастаются чужим, какие сокровища, драгоценности имеют. Никому и не показывают, а при встречах говорят скорее о нужде, что денег, мол, не хватает, приходится все вещи в рассрочку покупать.

Виктор прислушивался к тому, что делается в его душе, и возвращался снова к эмоциям. Спрашивал: почему только ненависть живёт в его сердце, а жалости нет? И оправдывал себя: святая ненависть к убийце обязательно в нём должна жить, а как же без этого? Какой бы тогда из него был инспектор уголовного розыска или следователь, если бы, не испытывая никакой страсти, относился к тем, кто нарушает закон, не даёт честным людям спокойно жить и работать? Жалеть же должен разве лишь тех, которые уже не могут защититься, за себя постоять, — как она, Наталья… И всё-таки теперь в душе он, Виктор, чувствует странную беспощадность и жестокость. Хотя узнал, что это на полу лежит она, Наталья, глаза остались сухими, только где-то в груди почувствовал жгучие слёзы. Почему? Разве он перестал уже быть человеком, которому присуще всё человеческое? Ведь каждый человек кричит, смеётся, плачет, а то и застонет — когда его душит адское горе. Или то, что Натали нет в живых — чужое, не его, горе?

Ещё совсем недавно он гордился тем, что нелегко выбить ему из глаз слезу. А разве это хорошо? Да и что с того, что глаза без слёз, если плачет душа? Наталья первая ушла из жизни, которую имел за родную и очень любил. Как же теперь будет жить, зная, что больше не будет Натальи? Не отзовётся никогда к нему, не напишет даже коротенького письма, как когда-то в Ленинград? То, что в последнее время так взволнованно он думал о ней, хотел её найти, было, наверное, дурным предчувствием: душа уже заранее отозвалась и взывала к родной душе…

Присел на диван: на полу, на сером ковре, увидел чёрное пятнышко крови. Взял оставленную подушку, положил её себе на колени, и сердце невольно опять облили слёзы. Эх, Наталья! Наверное, после выстрела была ещё жива, не хотела умирать, кричала, поэтому убийца задушил её этой подушкой. А в нагане, вероятно, была одна пуля, поэтому его и бросил, как хлам. Разгадать ли эту загадку, когда столько вопросов, предположений, да ещё и переживаний? Может, ему, пока ещё не поздно, отказаться от этого дела? Объяснить, в чём дело, и передать другому. Ведь, когда в сердце такие чувства, можно допустить и непоправимую ошибку.

Однако только утром снял трубку, набрал номер:

— Доброе утро, товарищ майор.

— Доброе утро, Виктор, ты откуда? Я звонил тебе домой — где же ты?

Лейтенант засомневался. Не знал, как объяснить, почему вернулся на квартиру Мушников.

— Да вот… сижу на месте происшествия.

— Что за своевольная выдумка? Где же тебя учили этому — подменять орган дознания? Я пришлю работника, и сейчас же квартиру опечатай.

Виктор поинтересовался:

— А что экспертиза?

— Занимается, своё дело делает.

— Долго…

— В нашем деле, лейтенант, поспешность ни к чему.

— Простите, товарищ майор.

— Не извиняйся, и я когда-то был такой нетерпеливый. Ну, заканчивай, — и в трубке послышались короткие гудки.

«Вот тебе и поговорил!» — пренебрежительно подумал про себя Виктор, когда положил трубку. И опустил голову на руки.

А может, это и лучше, потому что не пришлось давать майору деликатных и длинных объяснений, тянуть себя за душу… да и срываться на первом же деле. Просто надо взять себя в руки. Чтобы Павел, если он невиновен, не пострадал ничуть — убийца же получил своё по заслугам…

За дверью послышались шаги. Виктор остановился посреди комнаты, надеясь, что сейчас увидит Павла. Появились двое, мужчина и женщина, те соседи Вдовины, которые были понятыми. Надумали ещё что-то сообщить? Улыбнулся Виктор и сказал:

— Проходите, чего же?

Женщина, как и раньше, была в чёрном платке. Она вошла первой.

— Чаю выпьете? — спросила — Не спали же, наверное, всю ночь, так хоть чайку немного…

Согласился Виктор:

— Чайку можно, спасибо.

Женщина пошла за чаем. А мужчина не двигался с места, стоял у дверей — ему неудобно. С чего бы это? Или он, Виктор, имеет суровый вид, или этот дядя дела никогда не имел с милицией? Виктор пригласил его войти в комнату и подал стул:

— Присаживайтесь.

Мужчина поколебался, но стал возле стула, потрогал за спинку, будто проверяя, исправен ли, и осторожно сел.

Женщина тем временем принесла готового чая, который так вкусно парил, что Виктор с удовольствием потянулся к чашке, даже потер руки. Пусть другие любят кофе — для него лучшего нет, как крепко заваренный, ароматный чай. Сделал глоток, второй… Соседка тоже села.

— Не спим и слышим: вы тоже не спите, все ходите, ходите!

— Здесь такие тонкие стены, что всё сквозь них слышно?

— О, всё!

— А выстрела не слышали?

— Разве был какой-то выстрел?

— Да уж. Он убил её из нагана.

— Кто? Павел?

Удивлённо посмотрел на женщину, потом на мужчину — что они говорят?! Обвиняют Павла? Он даже вскочил — готов расспросить их, что знают о соседе. Но спросил издалека:

— Вы вчера вечером действительно были дома?

Ответила Вдовина.

— Ну да… Только муж на восемь часов ходил в кино.

— И что же вы смотрели? — спросил мужчина.

— О Фернанделе. Смешное такое… — И сосед, оживившись, начал советовать ему, как приятелю: — Обязательно посмотрите, если ещё не видели. Отдохнёте, обо всём напрочь забудете…

Невольно улыбнулся Виктор — рад бы забыться. Может бы ещё и сегодня пошёл на Фернанделя, если бы помогло. Убита же Наталья, которую он знал, любил. Он ни на минуту не может иметь покоя, должен ломать голову, делать предположения, изучать мотивы — почему, по поводу чего произошло это убийство? Что привело к этому? Хоть ответит на все вопросы — и тогда не успокоится. Не сможет. Когда покой придёт в его душу!

Сделал ещё глоток — хороший всё-таки чаёк сварила соседка. Почему побеспокоилась? Или такую добрую душу имеет? А мужчина молчаливый и какой-то растерянный — вот сидит, держа в руках билет. Зачем принёс? Он, Виктор, ни в чём его не обвиняет. Как понятых, не имеет даже права допрашивать Вдовиных. Разве что побеседуют — так, за стаканом чая.

Немолодые уже, Вдовины, а почему-то одинокие, без детей. Почему? Вопрос деликатный, а к делу он не имеет отношения. Так чего спрашивать? Может, в другой раз, и то при случае… Да неужели тихонько, без переживаний прожили всю жизнь? Только соседский телевизор нарушил их спокойную жизнь…

Извините, продолжал рассуждать Виктор, так жить неинтересно. Если бы что-то такое случилось — жена не смогла бы ему родить сына или дочь, — обязательно взял бы кого-то на воспитание, может, даже мальчика и девочку, аж двоих сироток, чтобы росли в семейном уюте.

Снова сердце обожгли слёзы: и у Натальи не было детей. Кто в этом был виноват — она или Павел? Посмотрел на Вдовиных.

— Так что вы хотели сказать о Павле?

Мужчина не успел заговорить, как женщина возразила:

— Всё, что знали, мы вам рассказали…

— Ну, я думал, что раз вы не спали… то ещё что-то вспомнили. Скажите, на кого вы думаете? Кто её убил?

Вдовина быстро взглянула на своего мужа, а тот даже не пошевелился, как будто было ему совсем безразлично — найдёт Виктор преступника или нет. Женщина повернула голову к Виктору и осторожно ответила:

— Не иначе, как вор, бандит.

— А Павел не мог этого сделать?

Засомневалась:

— Ласковый такой, тихий!

Мужчина добавил:

— Павел на убийцу и не похож. Больше похоже на его брата.

— Ага, браток его, студент, — подхватила женщина, — С Наташей были, как кошка с мышью: грызлись, ссорились.

— И это вы слышали сквозь стену?

— Что сделаешь — так строят.

— Не о строительстве мы…

— Простите.

— Что-то вам показалось подозрительным?

— Кричала на того сорванца Наталья вскоре перед тем, как пришёл Павел.

— А он что, тот сорванец?

— Собрался и пошёл прочь. С девкой одной, чернявой такой. Хороша была, бестия!

— Через стену и видно?

Покраснела женщина. Ответила, помолчав немного:

— Я вышла посмотреть… Или я что-то не то говорю?

— Почему не то? Как раз то, что нужно. Спасибо вам.

— За что?

— За чай, очень хороший был… спать перехотелось, — повеселел Виктор.

А про себя: зачем так зло пошутил? Люди в годах, да и добрые — вот чаем угостили и пытаются помочь в следствии. Хотел им показать свою власть? Детскость…

Зазвонил телефон, аж по всей квартире покатилось эхо. Виктор схватил трубку:

— Слушаю… Алло… Слушаю!

Ему не отозвались. Звонивший сразу понял: в доме чужой! А он хотел услышать… Кого? Павла или Наталью? Или, может, хотел что-то разведать убийца? Косо смотрел на телефон, ждал, что сейчас он зазвонит снова. Телефон молчал. Да, звонил преступник — и никто другой, как студент… Или, может, Павел? Хотел убедиться, что здесь его ждут, караулят его. Надо распорядиться, чтобы каждый звонок на квартиру был зарегистрирован, чтобы было известно, откуда позвонили. Виктор взглянул на Вдовиных:

— Ещё раз спасибо…

Они встали:

— Не за что.

— Нет, немного всё же помогли. А теперь извините… Я позову вас, если потребуется.

Нетерпеливо выпроводил их. Позвонил на телефонную станцию. И стал посреди комнаты. Что значит — не иметь нужного опыта! Другой, наверное, давно бы узнал, что у Павла уже взрослый брат, на которого падает прямое подозрение… Ругал себя: какой же у него талант следователя, если не знал, что у друга есть брат? И защищал себя: может, какой-то двоюродный или троюродный? А всё-таки не мог успокоиться: чёрт знает о чём вчера расспрашивал соседей?! Был очень взволнован, смущён… Если бы могло холодным быть и сердце! Вдовины, наверное, ошибаются, когда говорят, что Павел такой уж добрый. То, наоборот, Наталья была добрая. Он, Виктор, на неё никогда не имел гнева, даже когда вышла за Павла. Была хорошей, значит. По крайней мере, такой ему запомнилась. Такой навеки останется в сердце. Так как этому сердцу стать хладнокровным?

Не терпелось услышать, что скажет экспертиза. Решил без дела не сидеть — где-то здесь должен быть Натальин альбом — поищет её фотографию… Хорошо было бы взглянуть и на фотографии Натальиных и Павловых родственников. Может, из их родни — и Иван Москаленко, боец революции, заслуживший именной наган. А что, если тот Москаленко — никакой не герой, а только самозванец, о котором Наталья неожиданно узнала правду? Испугавшись, что выдаст, раскроет Наталья, как он такой, нажал на курок, послал в неё пулю… И опять упрекнул себя: однако, сколько у него фантазии!

Поискать альбом он не успел — пришла милицейская машина, квартиру опечатали.

Проснулся чуть ли не под вечер. Вспомнил, что воскресенье — можно полежать. Но холодным ветром в его сознание снова ворвалась тревога, и сонливость развеяло. В голове закружилось: Наталья…. Павел… Москаленко… Задача с двумя известными и одним неизвестным. Как её решать? Москаленко… Виктор встал с кровати… Погоди, можно же взглянуть в телефонный справочник.

В списке городских квартирных телефонов Москаленко было даже несколько. По инициалам поискал Ивана. Есть! «И. Г.» На той же улице Подвальной!

Виктор оделся и, волнуясь, поспешил по адресу.

Что их могло связывать, если чужие люди? Может, они вместе ездили на рыбалку, в одной палатке не раз ночевали? Павел же, помнит, всегда любил рыбачить. Как-то, было, позвал и его — и странно, у Павла рыба всё время клевала, а он, Виктор, подцепил одну, да и та сорвалась. Знал, наверное, Павел какой-то такой секрет, но другу его не раскрывал. Потому что совсем не добрый он, как говорили соседи, а затаённый и злой! И старику, тому Москаленко, наверное, влез в доверие… Такие всегда тянутся к честному человеку, чтобы прикрыться его добрым именем.

Если преступление совершил Павел, то уж добровольно домой не вернется. По крайней мере пока не найдёт какое-то алиби… Интересно, что же придумает, чтобы объяснить свое отсутствие дома? Что-то такое твёрдое, что зубы поломаешь, пока его раскусишь? Или Павел и на это будет неспособен. Такой женщине искалечить жизнь! Неудачник! Бездарь! Что ж, пусть выкручивается — он в своих сетях и запутается. Пусть… Почему-то Виктор даже убеждал себя, что только Павел виноват во всём, что произошло. Павел — и больше никто. И к Москаленко шёл лишь для того, чтобы утвердиться во мнении, что преступник — Павел…

Нашёл дом, квартиру и нажал на кнопку электрического звонка. В ответ послышалась ласковая мелодия. Виктор улыбнулся: из этих Москаленко кто-то изобретатель? Может, инженер — потому они с Павлом коллеги… вместе на одном заводе работают…

Музыка кончилась, как только открыли. Виктор увидел девочку лет десяти, в белом школьном фартучке. Удивленно взглянула на гостя. Спросила потом:

— Вы к нам?

— А это квартира Москаленко? — уточнил лейтенант. Девочка сразу оглянулась и зазывала в комнату:

— Дедушка! Слышишь, дедушка?

Из глубины квартиры донеслось:

— Чую, Славка, а как же!

Виктор надеялся увидеть немощного человека, которому уже и говорить трудно, — разве что от такого можно было похитить наган. Но вышел к нему несколько моложавый старик с густой шапкой волос, которые прибила седина. Спросил, прижимая девочку к себе:

— Вы, товарищ, ко мне? Виктор ответил:

— Коли тот, кого я ищу.

— Скажите, кого вы ищете?

— Ивана Москаленко…

Задумчиво почесал затылок старик:

— Может, именно я вам и нужен. — И взглянул в глаза: — А вы, простите, кто такой?

Сказать сразу, что — следователь милиции? Может, старик почувствует себя скованным, будет считать их разговор допросом…

— Я журналист, из газеты.

Москаленко с укоризной покачал головой:

— Хотите сделать из меня дурака?

— Что вы, отец?.. — растерялся Виктор. — Из газеты я, действительно… Милицейской.

И, не раскрывая, показал удостоверение.

Едва-едва в уста улыбнулся дед:

— Интересно…

— Я хочу написать очерк о вас.

— Так я знаменит?

— Как и каждый советский человек, у которого за плечами героические годы. Здесь не только очерк, целую повесть можно написать.

Согласился старик:

— Можно и повесть, правда. Только не написать… Просто переписать, потому что она уже создана — жизнью, человеческой судьбой.

«Вроде бы поверил» — успокоил себя в мыслях Виктор.

Вошёл в квартиру. Пол гостиной был сплошь застелен мягким красным ковром. Стола посередине и стульев вокруг него, как обычно бывает в доме, Виктор не увидел, потому что почти всё пространство занимал огромный рододендрон. Широкая его ветвь даже достигала столика, на котором стоял телефон и стопка чистой бумаги. В свободном углу был диван, а над ним, на стене, до самого потолка, — такой же красный, как на полу, ковер. На нём висела всякая всячина: охотничье ружьё, рожок, оправленный в серебро, множество рыбацких блесен, которые ловили солнечные зайчики.

Виктор обрадовался: значит, не ошибся, подсознательно чувствовал, что это тот Москаленко, на которого думал. Засмотрелся на блесны, сказал:

— Гляди-ка, сколько здесь всего!

— А вы не охотник? — как-то якобы двусмысленно спросил Москаленко.

Виктор улыбнулся:

— Нет… Немного — рыбак.

— На что больше рыбачите?

Виктор вспомнил, как ловил Павел, и ответил:

— В основном на удочку, а иногда и на спиннинг, когда нет наживки — знаете, как трудно её доставать. Лещ, например, хорошо на красного червячка клюёт, а где его возьмёшь? А ещё если есть напарник…

— А вы что, рыбачите один? Нужно иметь хорошего друга.

Аж задрожал Виктор, когда это услышал: великая вещь — чутьё! Разве не интуиция ему подсказала, что здесь и при чём? Теперь Москаленко подтверждает догадку… Спросил, будто безразлично, будто лишь для того, чтобы что-то сказать:

— А у вас, конечно, такой дружок есть? И молодой, с собственной машиной…

— Странно, вы уже знаете?

— Надеюсь, это не секрет?

— Какая тайна! Мы же не браконьеры, чтобы нам таиться… Правда, в семье не всем нравится. Жена до сих пор ругается, что я всё время провожу у воды. А внучка — погладил старик по головке Славку, — и сама уже просится рыбачить, да мать не пускает: простудишься, утопишься…

Показал на диван, пригласил садиться. Сам сел рядом с ним и сдержанно вздохнул: — Так что вас интересует?

— Чтобы о жизни своей рассказали. О революции, конечно, гражданской войне.

— О гражданской, говорите? Может, об Отечественной?

Согласился Виктор:

— Как хотите… начните с Отечественной. То не такое далёкое время, лучше запомнилось. А о революции всё больше реликвии говорят — не так ли?

Старик не ответил, а Виктор не удержался:

— И у вас, наверное, есть какое-то такое оружие?

— Что вы имеете в виду?

— Оружие, ничто другое.

Москаленко пристально посмотрел на гостя.

— Охотнику разве без оружия можно? — показал на ковёр, на котором висело ружье. И с гордостью добавил: — Винчестер! И на диких кабанов, и на зайцев… А в Сибири, если хотите знать, ходил и на медведей!

«Что-то он крутит!» — рассердился Виктор. — «Сам делает из меня дурака.»

— Ладно, что вы хотите? — спросил Москаленко.

— Покажите мне свой наган.

— Какой наган?

— На котором на серебряной пластинке выгравировано: «Отважному бойцу революции Ивану Москаленко.»

Старик снова пристально посмотрел на него и вдруг рассмеялся:

— А вы считаете, что я — тот самый Москаленко?

— Надеюсь, что тот.

— Странно.

— Что тут странного?

— Для вас, может, и ничего, а для меня странно. Не могу понять: или вы ошиблись, или намеренно… Простите, но похоже, что вам больше нужен наган, чем герой революции. За одним и другим обратились вы не по адресу. — Старик поднялся, и сел снова: — Не верите мне? Будете делать обыск? Прошу вас. Покажите ордер…

Виктор покраснел до самых ушей. А Москаленко сразу почувствовал себя свободнее.

— Не стесняйтесь, молодой человек. Бывает, чего же?

— Простите.

— Ничего… Скажу вам, я сам — бывший журналист. Наверное, вы просто из милиции. Ищете оружие.

Признался ему Виктор:

— Да, по одному делу. Здесь, по соседству с вами, вчера вечером убили молодую женщину. На полу был наган…

Москаленко подал ему руку:

— Не сомневаюсь, преступника вы найдёте.

— Обязательно.

— Буду рад узнать. А будет время — пожалуйста, поедем вместе на рыбалку — знаю одно очень хорошее место, где щуки берут, особенно с осени.

Виктор, ничего не говоря, направился к двери. Стыдно и обидно было на душе. Перед самим собой, перед Москаленко. И будто всё ещё продолжал со стариком разговор:

«Сам себя в беду завел, дурак! А всё — из-за поспешности. Да ещё и назвался журналистом — честное слово, словно какой-то мальчишка!»

«А мне понравилось: ты действовал, как мог. И не твоя вина в том, что наткнулся именно на старого газетного волка. Другие Москаленко, уверен, журналистами не будут.»

«К другим я уже и не пойду!»

«Всякое дело надо доводить до конца, коллега…»

«Уставший я… Целую ночь не спал — да и что пришлось за ночь пережить!..»

Хоть на какое-то время хотелось побыть наедине с самим собой, чтобы овладеть чувствами. И повернул на набережную реки.

Впрочем, журналистика когда-то была его мечтой. После школы даже засомневался, куда поступать — на юридический факультет или на журналистику? Начитался тогда статей Шейнина и рассудил так: когда будет иметь талант к журналистике, будет писать, как Шейнин, совмещая криминалистическую работу с газетой. Настоящие журналисты ещё будут ему завидовать, потому что кто же из них будет иметь такой материал? Если бы только смог так, как Шейнин, — увлекательно, волнующе описывать.

И вдруг будто действительно оказался в юности. Затаил дыхание, остановился, потому что прямо на него шла юная Наталья! Напрягся весь — таки Наталья, никто другой! В розовом берете… из-под жакета мелькает на ветру пёстрый платок. Протёр глаза — не привиделось ли ему от бессонницы? Очень много передумал за эту ночь о Наташе. И снова взглянул на девушку — ну совсем как Наташа на выпускной школьной фотографии. Как? Как это понять?

В другой раз Виктор с радостью бы отдался приятному воображению, но теперь отогнал его, думая: что за вздор, неужели потерял рассудок? Никакой Натальи уже нет на свете! Кто-то убил её, застрелил… А девушка, которая идёт на него, просто очень похожа на Наталью — бывает же такое, просто очень похожа. Но почему одета так, как когда-то, студенткой, любила одеваться Наталья? И в этом случайность, или что-то большее? Он не спускал с девушки глаз. А она смутилась, отступила в сторону, и, как обошла его, пустилась чуть ли не бежать.

Не мог удержаться Виктор, поспешил вслед. Не догонял её, не перегонял — старался лишь не потерять её из виду. Напрасно уговаривал себя: незнакомая же девушка! Похожа на Наталью, но что с того? Родилась такая! Как тот человек, о котором читал в журнале. Живёт где-то в Архангельске и не ведает, что у него есть двойник, совершенно такой, как он, даже с родинкой за ухом, а живёт далеко от России, в Южной Америке! Да что это с ним, Виктором: таки преследует… знакомую незнакомку! Или другой работы нет? Преступник же гуляет на свободе!

Нет, остановиться не мог. Спешил за девушкой, а та, чувствуя это страстное внимание, перебежала на другую сторону улицы. Пыталась как можно быстрее от него спрятаться, а он умолял ее в мыслях — чтобы не исчезла! Потому что иначе, чувствовал, что-то невероятное произойдёт в его жизни, счастье навсегда отвернётся от него лицом. Хотел, было, её догнать, заговорить с ней, но посреди улицы зажали машины. Вытягивая шею, обеспокоенно смотрел за розовым беретом, который качался между человеческих фигур, всплывал… Сердце безудержно билось, оно бежало дальше, хотя сам не мог сдвинуться с места — ни вперёд, ни назад. Наконец человеческая волна его подхватила, понесла с собой. Он догнал девушку, даже положил ей на плечо руку и…

Извинился: это была не та, которую преследовал, — без пёстрого платочка на шее, только в розовом берете. А та убежала, спряталась… Когда же теперь увидит её снова? Или уже их никогда судьба не сведет? Нарочно показалась ему, чтобы больше смутить, измучить. Думал: хотя бы не на долго, так, как сегодня появилась ещё один раз, чтобы удостоверился — нет, это не наваждение… действительно видел девушку, похожую на Наталью.

И повернул в обратную сторону, оглядываясь. А может, и он, Виктор, показался ей знакомым? Во всяком случае, думает о нём. Припоминает, не встречались ли где-то, но лишь туман плывёт перед глазами. Пусть незнакомые, говорил сам себе, никогда ещё до сих пор и не виделись в городе, их пути уже пересеклись, и кто знает… кто знает… Ведь так похожа на Наталью!..

На второй день утром пришёл на работу, направился в свой кабинет. Открыл дверь, и почти сразу бросилась в глаза книжка, лежавшая на краю стола. Прочитал на обложке: «Утраченные иллюзии.» Символично. Кто бы это подсунул ему? И что хотел сказать, на что намекает?

Сел за стол и на какую-то минуту закрыл ладонями лицо. Иллюзии, это что — юношеские мечты? Нет, нет — Виктор мыслью утраченные иллюзии перенёс в детство. Над городом, над крышами, взлетали голуби, звали и его, чтобы тоже поднялся в воздух. Но как мог — бескрылый? Летал разве что во сне, но однажды попробовал, было, и наяву — стал над сыпучей кручей, раскинул руки и соскочил. Потом ругал себя — пустой мечтатель! Не так ли хотелось взлететь и к счастью — и опять скрутил мышцы. Ничему не научился. Таки кто-то не ошибся, оставив ему уже далеко не новенькую книжку с символическим названием, потому что счастье вот убегает от него, а когда и появится, то призрачно. Как девушка, похожая на Наталью. А всё потому, что он остался мечтателем — не научился за счастье бороться! И в работе такой — фантазёр!

Телефон вдруг прервал размышления Виктора, вернул в сознание. Лейтенант неохотно взял трубку, сказал:

— Следственный отдел…

В ответ услышал:

— Мушникам всё время звонят с базы.

Не понял:

— Вы не ошиблись?

— Ну, с базы смешанной торговли. На квартиру Мушников.

— Спасибо…

Наконец догадался — это же он, Павел, по фамилии — Мушник. Наверное, и Наталья носила его фамилию. И к ним кто-то звонит. Мужчина или женщина? Наталье или Павлу? Ничего неизвестно. Есть лишь конец ниточки — это база смешторга? Дернуть? Хорошо, что хоть подумал — дёрнуть ли? А то опять мог бы заскочить в чужую квартиру. И, поднявшись, сказал себе вслух:

— Ну что ж, за работу! Хватит фантазировать!

Сперва ознакомится с выводами судмедэкспертизы.

Тонкую жёлтую папку с записями всего, что нужно для ведения следствия, занесла ему полноватая девушка с коротко подстриженными волосами и в аккуратно подогнанной милицейской форме. Слышал, что окончила университет, исторический факультет. Выучилась на учительницу, а пришла на работу в органы милиции. Почему? Что ей так здесь очень нравится?

Стояла возле Виктора, улыбаясь, радуясь неизвестно чему.

— Я здесь с восьми часов и уже заходила к вам.

— Ладно…

— Вам больше ничего не нужно?

— Нет, можете идти.

Схватила книгу:

— Ой, это я забыла!

— И свет вы тоже забыли выключить?

— Может быть. Читала здесь… на вашем диване.

Когда закрыла за собой дверь, вспомнил её имя — Марина. Подумал — какая-то мода на Марин пошла. Идя по городу, только и слышишь, как матери кричат: осторожно, Маринка, смотри… Говорит — книжку забыла. Нарочно? И почему без него заходила в кабинет? Нашла читальный зал!

В папке увидел: сложенная аккуратно бумажка к бумажке — сразу видно: женская рука. Это Марина её готовила? Почему-то всегда ходит в милицейской форме, хоть бы раз оделась, как другие девушки: на голову — берет, а на шею платочек, чтобы развевался на ветру. Ведь, наверное, хочет, чтобы кто-то её любил. И семья чтобы у неё была, и дети.

Втайне в душе пожалел Марину: разве мужчине хочется иметь в доме своего милиционера? Вот он, Виктор, как? Взял бы себе такую в жёны? Не ответил, начал перелистывать в папке бумаги.

Читал медицинское заключение. Выстрел был в спину. Смерть произошла от внутреннего кровоизлияния, примерно в двадцать один тридцать… Вроде бы не очень рано, но и не очень поздно. Почему тогда Вдовины не услышали выстрела? Надо спросить других соседей по квартире — не может того быть, чтобы никто в доме не слышал выстрела! Не мог же заглушить его телевизор. Погоди, а подушка? Подушка — могла? Новая версия… Фантазия. Иллюзии, да и те уже — утрачены! Неужели даже Марина успела сделать вывод, что он… Улыбалась почему-то. Но смеётся тот, кто смеётся последним! И снова взял бумаги.

Когда дошёл до отпечатков пальцев, то первым делом заметил: на оружии был след и Наташиной руки. Видно, она схватила за дуло, когда защищалась, надеясь, что убийца лишь шутит, хочет её напугать. Но раздался выстрел. Не хотел видеть убийца перекошенное от ужаса лицо и, испугавшись, бросил на него подушку. Чья же рука обозначена на ручке нагана?

Ещё отпечатки пальцев — на бутылке от шампанского, на стаканах, на оторванной от шкатулки крышке. Но не те, которые на оружии. Или преступник действовал не один, имел и сообщника? Умышленно взял напарника, а может, и не одного, чтобы запутать следы. Или такой малодушный?

А что, если грабители побывали в доме уже после убийства. Бросились туда, как шакалы, даже не церемонясь разломали дверь. Кого же тогда искать в первую очередь? Бесспорно, убийцу — более опасного преступника, пока не натворил новой беды. Сегодня же надо продумать план работы группы, мобилизовать весь уголовный розыск, чтобы преступник нигде не имел покоя, нигде не спрятался.

Вышел в коридор, постучал к начальнику следственного отдела:

— Позвольте?

— Заходи, лейтенант, заходи. Ты справился с собой? Не упал с ног, выдержал?

— Не только выдержал, но и выдержу, товарищ майор.

— Разве я сомневаюсь — обязательно выдержишь… Так что решил?

— На оружии остались отпечатки пальцев убитой и, надо полагать, того, кто стрелял.

— Что это за инкогнито?

— Возможно, сам Мушник, муж потерпевшей.

— А что судебно-медицинская экспертиза об этом говорит?

— Говорит, товарищ майор — стреляли в спину, внутреннее кровоизлияние.

Майор взял из рук следователя папку, медленно, будто осторожно, пролистал бумаги, просмотрел их:

— Да, Виктор, у нас не так много данных. Что же ты предлагаешь?

— Задержать и допросить Мушника.

— Задержать? Где он?

— Не ночевал дома. Куда-то исчез. Не появлялся дома и в воскресенье.

— Квартира опечатана?

— Конечно, опечатана.

— Так говоришь, найдёшь Мушника даже под землей? — на устах майора мелькнула лёгкая улыбка.

— Должен найти.

— Ну, ну, ну… давай действуй. Мобилизуй там, кого следует.

— Сомневаетесь в чём-то, товарищ майор?

— Нет, не сомневаюсь. Не видишь — во всём тебе доверяю, даю волю действовать! Мушника, может, действительно нужно задержать. Подумай сам. Надо его найти.

— Найдём, куда он денется?!

V

Почему это Геннадий сразу отлучился, — не могла понять Олимпиада Романовна, — Поезд только тронулся, а он молча поднялся и пошёл в тамбур? Разве им не о чем поговорить?

На скамейке более никого, пассажиров мало — кому нужно в город, уже уехали. Смотрела за окно. Мелькал перед глазами лес. Вспоминала: проснулась от того, что неожиданно зазвенело оконное стекло. Резко вскочила и насторожилась — уже утро серело, и будто какая-то тень под домом мелькнула. Испугалась: одна ведь в доме, муж Викентий к сестре уехал, которая уже давно просила навестить её, в каждом письме напоминала — мол, забыл, что она одна осталась на свете. Занят на работе? Семейные отношения тоже много значат!

Имел два дня отгула, до того выходной. Но никуда и не собирался, сама она, Олимпиада, посоветовала: поезжай уже, сделай сестре удовольствие, сколько тебя просит! Странно, обрадовался — как будто давно уже ему не терпелось хоть на какой-то день вырваться из дома, и не знал, как это сделать, чтобы она не возражала.

Услышав стук в окно, подумала сразу на Викентия, что это он вернулся. Но почему бы так быстро? Или что-то случилось? Подступила к окну, спросила:

«Ты, Викентий?»

В ответ — молчание. Но услышала лёгкий стук в дверь. Испугалась — таки какая-то напасть набивается в дом, кто-то чужой. Узнал, что одна женщина в доме, и решил воспользоваться! В доме добра, хвала богу, есть — можно и целый вагон нагрузить. Стук не прекращается. Телефона же нет, чтобы на худший случай обратиться в милицию. А в соседних домах ещё темно, перед воскресным утром все крепко спят. Спросила резче:

«Кто там стучит?»

«Это я, мама, почему ты не открываешь?»

Она резко распахнула дверь:

«Что случилось, Геннадий?»

Видела — бледный, смущённый, взволнованный. Начал её умолять:

«Только не бойся, ничего страшного.»

«Да скажи уже — что?»

Села на кровать, белея в длинной ночной рубашке, смотрела на сына: может, что-то натворил и погнали из университета? Павел не раз жаловался: и в рюмку начал заглядывать Геннадий, и с девками всякими водится. И всё же теперь она себе говорила: «Главное, жив-здоров… чтобы не случилось какой-то большей беды.»

И уже поднялась, чтобы прижать Геннадия, успокоить его, а он:

«Собирайся, мама!»

«Куда? Чего?» — снова забулькало сердце.

«В город, к Павлу.»

«Так с кем беда — с Павлом или с тобой?»

«Не знаю — может, с ним, а может, и со мной.»

«Жив ли он, Павел?»

«Кажется, он жив.»

«Да что это ты говоришь загадками? Геннадий? Не пугай меня, говори, чтобы я знала.»

«Там обо всём и узнаешь.»

«Боже мой!»

«Не бойся. Видишь, я жив, здоров, и Павел жив.»

«А кого убили? Говори!»

Просила, молила — упрямился и молчал. Да и сам волновался — аж обильный пот стекал ему по вискам… За Павла она была спокойна, в нём не сомневалась, а Геннадий что-то таки натворил!

Поглядывала раз за разом на тамбур — почему он прячется? Стыдно ей, матери, смотреть в глаза? Или боится, что она не даст ему покоя — будет допрашивать, что же всё-таки случилось? А как же не спрашивать? В голову лезет невесть что, одно утешает: хорошо, хоть оба живы и здоровы, а это самое важное.

Очень подгонял её Геннадий, чтобы собиралась на поезд. Даже никакого гостинца не взяла. И Викентию записки не оставила — вернётся и не будет знать, куда она делась. Догадалась об этом, как вышла за ворота, да идти назад уже не хотела — плохая примета. А здесь и без того ждёт какая-то беда. В последнее время видела даже плохие сны. И всё о Геннадии: то полетел вниз головой с обрыва, то увяз в болоте, и если бы она не поспешила ему на помощь, не подала руки — то не выбрался бы… Теперь сообразила: для того и везет её Геннадий в город, чтобы помогла ему в очень трудном деле. Ведь только одна мать — что и жизни своей не пожалеет ради детей. Ведь именно в детях и внуках останется жить, не отойдёт со смертью в небытие.

Больше не могла усидеть на месте, вышла и сама в тамбур:

— Что ты здесь делаешь, Геннадий?

— Ничего, смотрю…

— На что?

— На свет божий.

— А мне кажется, что ты прячешься.

— Не выдумывай, мама… Вышел покурить.

Прикурил сигарету, показал рукой на табличку с надписью: «В вагоне не курят.» Глубоко затянулся дымом и густо выдохнул на стекло.

— Ты слишком много куришь, Геннадий.

— Почему слишком много? Как всегда.

— Брось… Павел же не курит.

— Теперь закурит…

Спросила снова с настороженностью:

— Скажи — куда и зачем ты меня везёшь? Скажи мне, Геннадий.

— Говорил уже — в город.

— К себе, к Павлу?

— К нам обоим, мама.

— По какой причине?

Прислонился лбом к окну, словно что-то хотел разглядеть в густом лесу, который зелёной стеной подступал к колее. Глянула и сама: лес как лес, ещё молодой, густой… Не раз изодранные, поцарапанные вылезают из чащи те, кто приезжает из города за грибами. И представился другой лес, где они с Викентием поставили свой дом. Перед её глазами снова предстал Викентий. Уговорил поселиться посреди природы, где воды много, и воздух чистый — мол, там тишина и покой. А вот она свой покой оставила в городе, где её дети, Геннадий и Павел. Да и по городскому жилью жалеет: было не так просторно, как в своём доме, но зато удобнее: и центральное отопление, и природный газ…

Больше беспокоится за младшего, Генку. Павел ведь уже на своих собственных крыльях — стал инженером, женился. Правда, дома он не имеет слова, во всём угождает жене, а она, капризная, за большую госпожу себя считает. Не такую бы жену она, мать, выбрала Павлу, если бы он спросил её совета. Влюбился в красоту, глупенький. А эта красавица только себя знает — разве такая к дому, к семье? Это говорит она, Олимпиада Романовна, которая двух сыновей, как соколов, вырастила, да ещё и во второй раз вышла замуж.

Сердилась на Павла, что хлюпик. Он упрекает Генку, мол, сякой-такой, но она уверена, что такую, как Наташа, Генка себе не возьмёт. Да и не одна наплачется, пока какую-то выберет… Если и теперь какую-то… Неужели он бросил девушку с ребёнком, и теперь боится, что девушка в отчаянии может сделать непоправимое?.. Не к той ли девушке везет её, мать, чтобы поговорила, отвратила беду: она умеет…

Эй, если бы что-то случилось подобное — Геннадий привёз бы девушку к ней, а не тащил в город старую мать. Видно, что-то другое побудило Геннадия к тому. Ведь появился к восходу солнца, запыхавшийся, встревоженный. Может, уже и случилась та беда, а мать и так должна понять? Но почему не скажет, почему её мучает?

Выждала, пока докурил сигарету, взяла его за руку:

— Иди, посиди со мной.

Думала — заартачится, но он покорно пошёл следом. Только сел не напротив, как она хотела, чтобы могла смотреть сыну в глаза, присел рядом, немного и отвернулся. Спросила:

— Тебе за что-нибудь стыдно передо мной, сынок?

— Нет, мам, почему должно быть стыдно?

— Не знаю — может, обманул какую-то девушку?

— Не обманул, не бойся.

— Учишься, значит, из университета тебя не отчислили… Может, общежитие потерял?

— И общежитие не потерял — вот сама увидишь.

— Что же случилось?

— Я же говорил, не торопись. Ты ещё успеешь…

— Рыдать? И ты меня жалеешь?

Неожиданно утвердительно кивнул головой.

— Не знаю, что и думать, уже голова кругом идет. Тебе что-то угрожает?

— Я не преступник, мама, чтобы мне что-то угрожало.

— А Павлу?

— Павел сам по себе.

— Значит, у тебя беда?

— Нет…

— Так почему ты не смотришь мне в глаза?

— Не выдумывай, — начал тереть глаза, пытаясь удержать слёзы, которые вот-вот, казалось, польются. Не могла это не почувствовать мать, спросила:

— А почему ты плачешь?

Притворно засмеялся:

— Разве я такой, чтобы плакать?

Правда, — подумала на это Олимпиада Романовна, — Геннадий не плаксивый. Павел — тот может и заплакать, а Геннадий — нет. В детстве разве раз пришлось его бить? Было, аж синяки на теле оставались, а никогда не пустил слезинки. Твёрдый, как орех, в кого такой удался? А Павел хрупкий был, обидчивый. Как его отец, видно…

Оборвала воспоминание — зачем об этом вспоминать? И всё же вернулась мысль к Павлу: таким, как он, трудно в жизни, а может, потому и трудно, чтобы они изменились? Жизнь — суровая школа, и в конце концов доучивает каждого. Надо бы ей, матери, понаблюдать немного за Павлом. Но как? Сыновья отчима не любят, хотя без него вырастить их было бы ой как трудно! А чтобы остаться на некоторое время в городе и пожить немного возле них — не может быть и речи. Викентий, во-первых, этого ей не позволит, во-вторых, Наталья выгонит её из дома. Приязни между ней, матерью, и невесткой, нет, да и будет ли. Павел же мягкий, слишком уж мягкий. А впрочем, давно вырос и вылетел из гнезда — зачем теперь нужна ему мать? Разве только внуков привезут, если родит их Наталья. Но такие красавицы, как она, с этим не спешат — о детях надо заботиться, ночей не досыпать. Приходят в себя, правда, но поздно. Так может и с ней, Натальей, случиться… Коли уже не случилось…

И к Геннадию, к сыну:

— А как там Наталья?

— Кто?.. — И на этот раз посмотрел прямо в глаза.

— Невестка, Наталья?

— Не знаю…

— Бываешь у них?

— Да, все некогда…

— Как это некогда?

— Мама, у меня уже своя жизнь, а ты меня всё ещё считаешь ребенком! — в голосе сына слышалась раздражённость.

— Для того не очень много времени нужно.

— Но нужно?

— Нужно, это правда, — задумалась мать, — Но я бы хотела, чтобы нам с Натальей как-то примириться, прийти к согласию — всё же одна семья.

— Теперь будет мирно.

Снова и снова пристально поглядывала мать на Геннадия, думая: такой, что тайны и родной матери не хочет сказать. А что, если он такой жестокий? Предупредить хотела Геннадия, сказать: смотри, мол, чтобы ни одна сиротина тебя не проклинала, потому что это хуже всего, когда люди шлют тебе проклятия, — но промолчала: не знает ещё ничего, а тут и без того в его глазах грусть. Взяла сына за плечи.

— Скажи, и тебе будет легче.

И действительно уже хотелось рассказать матери обо всём, но как — не знал. Выдержит ли мать со своим больным сердцем, а в пригородном поезде кто окажет медицинскую помощь? Скорая не приедет, врач не поспешит… Поэтому ей не сказал и дома, в лесу.

Взглянул в окно — скоро, уже скоро. Виден пригород. ещё одна остановка — и городской вокзал. Возьмут такси, заедут в больницу — там ей и скажет, что произошло в Павловой квартире…

Среди толпы, как между деревьев в лесу, заблудился Геннадий — людно было на привокзальной площади. Но стало как будто легче дышать.

— В больницу! — попросил Геннадий, когда подошла их очередь к такси, и водитель легко ударил дверцей машины.

Затаила дыхание:

— Павел в больнице? Произошла авария?

— Успокойся. Просто у тебя сердце…

— Не бойся, сердце у меня уже всякое горе видело! Вези к Павлу!

— Тогда на Подвальную, — сказал шофёру Геннадий.

Сидя в машине на переднем сидении, ещё издалека узнала мать дом Павла, в котором уже раз побывала и даже заночевала. Приехала к сыну, чтобы после ремонта помочь убрать квартиру — очень устала, и не пустил её Павел, уговорил, чтобы осталась до утра. И Наталья, правда, умоляющими глазами посмотрела, сама ей, Олимпиаде Романовне, постелила постель.

Или и сегодня, думала, заночует у сына? Чтобы понаблюдать, как они живут, как разговаривают, как друг на друга смотрят — всё хотела знать, чтобы сделать вывод: счастлив сын или нет? И если счастлив, она будет только радоваться, хотя ей лично Наталья не нравится. Не хочет она, мать, вмешиваться в их дела, чтобы потом он не сетовал, что они с Натальей из-за неё не имеют жизни. Пусть будет и с Натальей, лишь бы счастлив был Павел!

А может, он всё-таки заболел? Лежит дома в тяжёлом состоянии! А Наташа — опять в отъезде, кто же за ним присмотрит, кроме матери. Эх, Геннадий, так бы и сказал. Разве, сынок, материнское сердце можно успокоить? Мало ты ещё знаешь, хоть и учишься в высшей школе. Если действительно на Павла напала болезнь, то такая, как Наталья, от него ещё и отвернется. Тогда он поймёт, что мать говорила правду. Ничего сейчас она не будет говорить, но, когда выздоровеет Павел, немного успокоится, отрежет ему: «Не жалей о ней, это даже лучше, что ушла, — пусть идёт на свою голову, потому что настрадался за свой век — да и только, а ты ещё молод, вся жизнь впереди, и будет у тебя жена, которая будет любить тебя, уважать, и ты её будешь любить, и оба будете счастливы!..»

Такси уже остановилось. Поспешила мать, вышла из машины первой, и в подъезде подождала сына, а потом тяжело начала подниматься наверх, держась за поручни — сердце ещё тревожнее забилось. Господи, — говорила уже себе, чтобы тот с собой хоть какой-то беды не сделал, ведь никакая женщина не стоит того, чтобы себя жизни за неё лишать!

И стала, как вкопанная, посмотрев на дверь, которая была обита изорванным зелёным дерматином. Подумала: воры!.. Ограбили дом! Знали, что Наталья в отъезде. Павел — на работе, или, может, где-то допоздна задержался — и на тебе: ворвались в квартиру. Но почему на двери печать и поперёк — шнурок?

Геннадий тоже этому удивился и забеспокоился сразу — где же тогда Павел? И остановил, задержал мать, которая уже дрожащей рукой потянулась к шнурку с печатью.

— Подожди пока! Не видишь — запечатано.

— Что запечатано? Кто это сделал?

— Милиция, наверное.

— Почему?

— Разве я знаю?

— Так а где Павел, где он?

— Значит, в милиции… Если не в тюрьме.

Почувствовала, как от ужаса у неё встают волосы:

— В тюрьме?

— Я только догадываюсь.

— Что он сделал?

— Сейчас скажу, сейчас тебе скажу…

— Говори!

— Павел убил Наталью…

Мать сразу не могла даже опомниться. Наконец, она пришла в себя:

— Этого не может быть! Не верю — никого Павел не убивал! Сама, вероятно, на себя руки наложила, а Павел не виноват. Сейчас пойду к ним и скажу!

— На слово не поверят.

— Поверят! — возразила, впопыхах поправляя на голове платок.

Почувствовала после этого Олимпиада Романовна, что силы неожиданно её покидают. Ноги подкосились, в глазах потемнело, среди белого дня будто наступила ночь. Схватилась она за косяк, а рука упала на шнурок с печатью — он сорвался и дверь открылась. Раскинула руки и, держась то за одну, то за другую стенку, вошла в квартиру, жалобно заплакала: — Павлик мой, Павлик!

Но вдруг замолчала, оглянулась, будто надеясь, что Павел откликнется. Малым не раз залезал под кровать, а потом смеялся, что не могли его найти. Почему-то ей захотелось увидеть Павла ещё ребенком, хоть давно взрослый. Он невинный, он…

Слёзы, которые до этого душили её, теперь уже обильно полились из глаз. Упала на диван, спрятала лицо под подушку. Но вскочила, взывая к сыну во весь голос:

— Павлик этого не делал, Геннадий! Не убивал её! Слышишь, не убивал!

— Что вы меня в этом убеждаете, мама?

— Павлик мне скажет. Перед матерью не сможет крыться ничем. Скажет, что он ни в чём не виноват, а они пусть слышат… Слабого он характера, я знаю, но добрый, добрее и на свете нет… — И замолчала, жадно глотая воздух.

Геннадий бросился к телефону:

— Медицинская помощь?!

Подбежал потом к матери, помог лечь. Широко открыл окно, думая: что же дальше? Не знал, хорошо ли поступил, что вытащил сюда мать. Может, было бы лучше, чтобы она ничего не знала? Ведь ничем ни Павлу, ни Наталье не поможет. Но думал — мать… К кому же должен был побежать, когда в их семье случилась такая беда?

Обнял мать за плечи, а она, не обращая на него внимания, смотрела в пространство. Спросил ласково Геннадий:

— Вам немного легче, мам?

Не отвечала.

Сын неожиданно почувствовал, что он какой-то беспомощный. Если она ослабнет, то в эту трудную минуту не будет иметь поддержки не только Павел, но и он, Геннадий. В этой ситуации он как бы тоже — под грозовыми тучами. Думал о смерче, который может вдруг подбросить его, чтобы упал, разбился.

— Мама, мы без вас пропадём!

Удивился: где это вдруг сила у матери взялась? И плакать она перестала, и тяжело дышать. Видно, все матери такие, — подумал Геннадий, — когда надо в беде за ребёнка своего постоять, то и на великий подвиг способны.

Действительно, никому не повредит, если мать пойдёт в милицию и скажет, какие у неё сыновья! Знал, в протокол, может, и не запишут, а всё-таки — материнское слово, пусть выслушают! Только не сегодня. Сегодня же выходной, да и матери надо отдохнуть.

На второй день Олимпиада Романовна собралась в милицию. Вышла, уже не шатаясь и не хватаясь за стены. Геннадий — за ней. Дверь лишь кое-как, временно с вечера починил, чтобы можно было запереть.

— Боюсь я, Геннадий, — оглянулась мать.

— Да что тебе сделают?

— Я боюсь за тебя.

— Разве я в чём-то виноват?

— Не знаю, Геннадий. Скажи мне… а ты не боишься ничего?

— Ничего!

Будто не верила тому, с ног до головы смерила Геннадия укоризненным взглядом, что ему даже жутко стало, и решительно отвернулась.

Волнуясь, Геннадий привёл мать в областную милицию. Ждала, ждала, а когда попала на приём к начальнику, узнала, что надо идти в городскую.

Дежурный у входа вдруг вскинул к козырьку руку и спросил:

— Куда вы, мамочка?

Остановилась. Подумала: счастливая примета, что дежурный назвал её матерью, и всё будет хорошо, вырвет она своего Павла из тюрьмы, и он счастливо припадет к её груди.

— К кому вы идёте, кто вам нужен? — интересовался милиционер.

— Один лишь сын мой нужен мне, к нему и иду.

— Как его зовут?

— Павел Мушник…

— Мушник? Что-то такого не знаю, мамаша… Он что — у нас работает?

Просто выложила, как есть:

— В темницу забрали его, а он не убивал, это она сама… Проводи меня к нему, сынок, покажи…

— Сейчас, сейчас… — дежурный взялся за косяк, чтобы лучше рассмотреть, какая она, мать, пришедшая вступиться, защитить сына — во всём отделе уже знали, что произошло на улице Подвальной. И размышлял, что говорить матери, куда её проводить. Решил — к начальнику следственного отдела майору Ковальчуку. Позвонил:

— Мать к вам, товарищ майор. По делу об убийстве на улице Подвальной… — А когда положил трубку, объяснил: — Майор, может, чем-то вам и поможет, если честно расскажете всё.

— Чего бы мне скрывать — всё расскажу…

Следуя за милиционером, думала: все ли здесь такие?

И тот майор, к которому идут, тоже будет приветлив? Или, наоборот, окажется суровым, недобрым? Как тогда она с ним будет разговаривать? Как дикая кошка с когтями, бросится на него? Но ведь это — начальник. Может, лучше возьмёт доброе слово?

Дежурный легонько подтолкнул её в дверь кабинета, а сам остался. Рассмотрела: говорил, что к майору, а здесь того не видно, сидит обычный человек в штатском, как все люди ходят… Молча смотрела на него, а он, поднимаясь из-за стола, спросил:

— Олимпиада Романовна?

Оказалась удивлена:

— Разве вы меня знаете?

— Догадался, — садясь снова, ответил начальник. А когда села и она, сказал: — Слушаю вас…

— Это я хочу послушать вас. Зачем вы забрали моего сына, если он невиновен? Он никогда и пальцем её не тронул, не то что убил.

— А кто же тогда по-вашему?

— Сама, больше никто… Я с самого начала говорила, что такая женщина не для него, что доведёт его до беды. Я знала.

— Не любили, вижу, вы свою невестку?

— А за что её должна была бы любить?

— Ничего в ней хорошего не видели?

Мать насторожилась: если майор в ней усомнится, тогда ничему не поверит. Ковальчук склонил голову и тихо заметил:

— Всё же, вашей невесткой была.

— Если бы не капризная, — уже осторожнее ответила мать.

Майор слегка закивал:

— Зато, слышал, что красивая, красивая была.

— Разве счастье в красоте? Ох, добрый человек…

— А в чём же?

— В согласии.

— Может… Значит, по-вашему, она во всём виновата? А может, и Павел?

— Нет, Павел невиновен!

— Она одна?

— Зачем бы иначе наговаривала Павла против меня?

— Откуда вы это знаете?

— Я знаю. Вы спрашиваете такое…

— И что, Павел, слушался её?

— Бывало, что и слушался.

— Почему только — бывало?

— Всё-таки я мать ему, нет?

— Даже теперь её не жалеете, когда она убита?

— Не жалею!

— Суровая вы, я вижу.

Опять настороженно взглянула мать — майор будто нахмурился. И мысленно поругала себя — не знает, что говорит! Зашмыгала носом, вытерла платочком глаза, ответила:

— Не суровая я… Просто сама не своя… Простите.

— Тогда, может, хотите на неё посмотреть?

— На мёртвую?

— На убитую.

Заморгала веками — с чего бы это майору пришла такая мысль? До боли сжала пальцы — а может, и в самом деле Павел уже не выдержал? Поставила себя на его месте — она разве выдержала бы? Но чтобы убил? Немного поколебалась, а потом всё-таки сказала:

— Я бы не пришла к вам ради неё.

— Только ради сына?

— Отпустите его.

— Вы ошибаетесь, Олимпиада Романовна. Павла, вашего сына, у нас нет.

Испугалась: значит, где-то прячется? Да неужели такой глупый Павел, как когда-то в детстве, когда лез под кровать? Милиция всё равно найдет!

Майор встал, отошёл от стола в сторону, к малому столику, где был графин с водой.

— Пока что всё против вашего сына, против Павла. Так-то…

— Не мог Павел поднять на человека руку!

— А почему же тогда сбежал, спрятался?

— Вы в этом уверены? А может, и его уже нет в живых! — вскрикнула мать. — Когда его даже не убили, то сам себя лишил жизни — с моста бросился. Я же видела, как он Наталью любил…

Подумала: а Геннадий знал, что Павел где-то исчез? Ой, сыновья, сыновья… Как же трудно с вами говорить, а ещё труднее — жить!

Майор сказал:

— Скоро его увидите. Он позвонил на работу и сказал, что заболел. Значит, наверное вскоре появится дома. Тогда ему, как мать, посоветуйте — пусть зайдёт сам, не бегает по кустам, как заяц. Может, кто-то привёл его к преступлению. В уголовном деле смягчающие обстоятельства — тоже немалая вещь… Так что вы и в самом деле можете ему помочь, Олимпиада Романовна.

Вскочила, будто её ошпарили:

— Нет, сына я в тюрьму не отправлю!

— Как хотите… — грустно ответил майор, потеряв всякий интерес к их разговору. Но после паузы ещё спросил: — Кстати, а как вы узнали об этом несчастье?

— Геннадий приехал… второй сын, младший.

— А кто ему сказал?

— Не знаю…

Задумался: действительно, как об убийстве стало известно брату? Надо об этом сказать Погориляку — пусть заинтересуется. Возможно, старая мать и не ошибается: старший сын её ни в чем не виноват.

Понемногу поднялась, минутку постояла и снова упала на стул — обессиленная. Подал ей воды… Посигналил своей секретарше. Девушка взяла её под руку и медленно вывела.

Олимпиада Романовна села в коридоре.

Да, во что бы то ни стало должна встретить Павла первой. Чтобы поговорили и вместе пришли к решению — как быть. Может, бедный, с горя лишился ума и не ведает, что делает. Тогда сам на себя чего-то наговорит!..

Ковыляя, пошла по коридору — вдруг разболелась когда-то давно сломанная нога.

Провел её дежурный по лестнице аж на улицу. Спросил:

— Остановить такси?

— Спасибо… Я сама…

Павел, углубившись в лес дальше от железной дороги, прилёг на поляне, которая густо была покрыта сосновыми иголками.

Переживал, что он, инженер, уважаемый человек, оказался в таком положении. Вот, как зверь, прячется в чаще. Он так любил Наталью, так любил! И она — его. Как же оно случилось, что оба вдруг озверели? Хоть бы никто об этом не узнал. Но соседи за стеной, наверное, слышали, что они ссорились. Как же теперь будет встречаться с ними? И как они будут смотреть на него с Натальей? Хоть меняй квартиру… Да если бы на той вчерашней сцене закончилось! Да, он признается, что поступил глупо. А Наташа? Может, всё бросила и ушла? К кому? К котику?! Несомненно, он теперь милее ей, чем муж. Как вернуть Наталью к себе? Если бы мог свалить вину на водку, но это он напился уже после ссоры. Сказать, что глупый? Это ближе к истине…

Трудно, думал, брать всю вину на себя, но он возьмёт, потому что иначе им не помириться. Раскается, попросит прощения, чтобы всё улеглось, река вернулась в спокойное русло, и от поводьев остался не ил, а золотой песочек. Но примет ли Наталья его раскаяние? Позволит ли, чтобы и подступился?.. Должна понять — повёл себя безумно, потому что вывела его из равновесия та анонимка. О, почему, когда он поднял руку на свою жену, не было кого-то рядом, чтобы сдержал его, крикнул: «Что ты делаешь? Опомнись, пока ещё не поздно!»

Теперь стало поздно? Ничего уже не исправит? Что-то не везёт ему с первых шагов. Ехал вот к матери, надеясь получить какой-то приют, обрести какой-то душевный покой — напрасно. Почему бы это Геннадий забрал её в город? С ним тоже что-то неладное? Да если бы натворил что-то Геннадий — его, Павла, это и не удивляло бы. Наверное, примчался к матери просить денег, а она не поверила тому, что говорил, решила сама посмотреть, как живёт Геннадий, на что пускает деньги.

Не знал, что делать. Когда теперь вернётся мать? А с отчимом нечего встречаться: тот не поможет, хоть бы и мог. С первого же дня, как только вошёл в их семью, стали враждовать. На мать тогда тоже смотрели криво. Теперь понимают — не могла иначе поступить мать. Была ещё молодой, а без мужа, одной, с двумя детьми… Теперь понимают. Но с отчимом они почему-то до сих пор найти общий язык не могут. Викентий Сергеевич отцом для них с Геннадием не стал. Кто в этом виноват? Сами, потому что не принимали отчима за своего. Нахмурились, всегда подозрительно смотрели на него, даже когда с добром к ним приходил. Не сблизились. Тогда Викентий Сергеевич забрал мать из города, чтобы они, Павел и Геннадий, меньше вмешивались в их жизнь. Видно, любит мать…

И от того, что совсем иначе, по-доброму подумал об отчиме, как будто и легче стало Павлу на душе. Наверное, так надо всегда — видеть в людях доброе. Верить в их порядочность, доброту — ведь разве, почувствовав это, человек не станет добрее и честнее? Это по крайней мере, лучше, чем обвинять других в смертных грехах. Но думать мало — так надо и повести себя с Викентием Сергеевичем. Прийти, обнять отчима за плечи, сказать ему: много мы с Геннадием тебя обижали, но прости, отец… Прости и не сердись, потому что я понял, что неправы мы были с Геннадием!

Разве Викентий Сергеевич его оттолкнёт? Обязательно смягчится, и поговорят они мирно, как отец и сын, чтобы развеять навсегда все недоразумения. Тогда и расскажет отчиму, что случилось, попросит совета. Потому что один ум хорошо, а два лучше. Вдвоём что-то придумают. Может, Викентий Сергеевич поедет в город, будет делать вид, что будто бы ничего не знает, и пригласит Наталью к себе. Мол, выходной день — развеялась бы, по лесам, по лугам побродила, полюбовалась осенью, белые нитки на солнце половила. Викентий Сергеевич уговорит Наталью, когда она приедет… Может, как говорится, и уладят конфликт, помирятся с Натальей и навсегда забудут о том, что между ними произошло. Даст слово Наталье, что никогда больше не будет обращать внимания ни на одну анонимку. И если между ними дойдёт до споров — сядут и разумно во всём разберутся. Потому что то, что было вчера, — страшно, низко, глупо. Стыдно не только людям рассказать, но и самому признаться. Зачем так жить? Жизнь же тогда мила, когда хорошо, спокойно на сердце, — солнце тогда светит, когда на небосводе ни одного облачка!

Сидя на лесной поляне, так размышлял себе Павел. Над ним проплывали прозрачные облака, и небо сквозь верхушки казалось низким. Готов был легко вскочить на ноги, ухватиться за солнечный луч и покачаться на нём в поднебесье, чтобы было видно во все стороны, и он всё видел. И то, что творится вокруг, и что где-то далеко. Чтобы среди города он увидел мать и брата Геннадия. И Наталью — весёлую, живую…

За ту мысль даже зацепился: почему бы не живую? Она жива и будет жить долго, переживёт и его, Павла, потому что женщины, как свидетельствует статистика, живучее, чем мужчины. Особенно те, которые весёлые. А разве Наталья не такая? Он будет заботиться о ней ещё больше. Скажет ей, что хочет, чтобы она дожила до ста лет. Пусть живут женщины! Для каждого внука кто самый добрый — бабушка. А вот деды — суровые, капризные… Есть и такой дед, как маленький ребёнок, за которым вместе с внуком надо ухаживать. Но есть и законные старики. Как отец матери Иван Москаленко, фамилию которого он, Павел, сегодня опозорил в вытрезвителе.

И надо было назваться ему Москаленко! Мол, деда нет на свете, поэтому о позоре внука никогда не узнает. Теперь уже может рассуждать и так, а тогда думал об одном: как бы замести следы из вытрезвителя… На завод, наверное, пришлют не протокол, а лишь выписку из него, иначе бы обратили внимание на подпись. Его руку на «приборе» знают, и кто-то бы увидел. Та же самая секретарша, любопытная Валя.

Вспомнил и старшину: почему-то очень благосклонно, доверчиво повёл себя с ним тот старшина. Может, из-за того, что он первый раз попал в вытрезвитель, и старшина понял, что это случайность. Недаром же потом так вежливо обратился к нему: увидел в нём серьезного человека, который только поскользнулся, упал. О, больше не упадёт! Достаточно его бросало в жар и холод, чтобы выветрил из головы ту белую горячку, которая и не от водки, а от какой-то анонимки затуманила ему и глаза, и разум. То, что вчера произошло, будет ему уроком. На всю жизнь. Лишь бы всё хорошо кончилось!

Спросил: а как оно хуже всего могло бы кончиться? От позора придётся менять работу, даже уехать из города? На далёкий Север, где никто его, Павла, не знает? Жизнь действительно может так перевернуться, что ой-ой! И всё из-за одной-единственной ошибки! Аж плакать хотелось Павлу от обиды, что так несправедливо, так жестоко повела себя с ним судьба. Снова почувствовал себя обессиленным, больным. Подумал: у матери хотел отдохнуть, просто отлежаться, прийти в себя — потому что нервы натянуты, как струны, кровь бухает в висках. А дело серьёзнее — он действительно заболел. При любых обстоятельствах надо где-то достать больничный лист и побыть у матери подольше. Пока время не залечит раны и всё не поставит на свои места, каждый поймёт свои ошибки, оценит свои поступки. И он, и Наталья.

И Наталья? — вдруг спросил себя в уме. Думает ли она, что ни одной ошибки в жизни не допустила? Кроме той, что из всех выбрала тогда его, Павла? А что, если она до сих пор ещё перебирает?! Что ей с какого-то котика — это забава, на какую-то времянку! Скоро разочаруется и почувствует, что только он, Павел, ей нужен, а больше никто. Надо спешить ей навстречу! Не прятаться в лесу, не дичать от злобы, а пока не поздно — таки найти Викентия Сергеевича и попросить у него помощи.

Почувствовав, что нащупал какую-то спасительную ниточку, Павел вскочил и выбрался из чащи на знакомую тропинку. Привела она его к самому дому. Открыл рисованные ворота, ступил во двор. Навстречу выбежал пёс — он гавкнул, но тут же тихо заскулил, будто упрекал его, Павла, что тот не частым гостем бывает у матери, трудно его сразу и узнать. Это обыкновенная, дворовая собака, некрасивая даже, но такая умная, что все её любят, кроме отчима, который к кошкам и собакам не очень благосклонен. При других обстоятельствах собаки и не держал бы, но живут они среди леса, где нужен сторож.

Павел наклонился, погладил Сирко, а собака лизнула ему руку. Вот и поздоровались. Жалел только Павел, что не имел никакого гостинца — уже сам был голоден, живот аж подводило. Прошёлся сначала под домом, нашёл в тайнике ключ и открыл дверь. Мать в город подалась, а Викентий Сергеевич — где? В холодильнике нашёл вчерашний борщ — зачерпнул половником… Мать, как чувствовала, что он приедет в гости: потому что с детства привык к этому блюду и всегда удивляется, что Наталья не варит борщи — не любит разве? Правда, убедился, что Наталья вообще не любит готовить еду. Целая беда, когда надо что-то сварить, сердится тогда — мол, когда уже наступит время, когда женщина не будет торчать дома у плиты? Не выдержал как-то, спросил:

«Может, и женщиной тебе не хочется быть?» Не поняла она, посмотрела. И он объяснил: «А кто же тогда за тебя будет матерью? Детей твоих будет растить?» Сказала ему: «Я жить хочу, Павел!»

Подумал — раздражена, что должна возиться на кухне, и не стоит ей перечить. Но надо будет найти какую-то возможность и о детях поговорить с ней, спокойно и серьёзно, время ведь идёт, годы уплывают, как по воде.

Павел поел, почувствовал, что уже и силы понемногу прибывают. Откинув занавеску, смотрел на двор, а всё-таки хорошая у матери усадьба! Дом просторный — как на двоих, так даже слишком большой. Есть сад — черешни, груши. Да и воздух чистый, душистый. Знал, видно, Викентий Сергеевич, что делает, когда уговаривал мать оставить город… Хозяин он хороший. Под орехом оборудовал беседку, лавочки поставил — а сколько раз собиралась там вся семья в гости? Нет, надо помириться и жить по-человечески!

Не сердился теперь Павел на отчима, видел только то, что тот жалуется на сердце. И им с Натальей материнский дом — это готовая дача. Самая лучшая из всех дач, которые могут быть! На второй год отвадит Наташу от моря, целое лето проведут здесь. Когда придут с Наташей к согласию, всё будет хорошо…

Наибольшую надежду возлагал теперь Павел на отчима. Но где он — неужели на работе? Сегодня же выходной!

Всё-таки наведался в лесничество, спросил сторожа:

— Не видели Викентия Сергеевича?

— А вы ему кто? — хотел затянуть беседу старик.

— Я сын.

— Его сын?

— Да, сын… Павел…

— Нет у Викентия Сергеевича никакого сына.

— Есть, и не один, а двое!

— Пусть и так… — задумался старик, а через минуту поинтересовался: — Так что вы хотели?

— Ищу вот отца. Он не на работе?

— Воскресенье сегодня, у Викентия Сергеевича — тоже, чего бы ему быть на работе? Поищите дома.

— Да искал…

— А вы из города?

— Из города.

— Походите по лесу, грибочки поищете, а тем временем и отец вернется. Коли отец…

— Отец, я уже говорил вам.

— Пусть так… Мне то что?

Павел ушёл подавленный. Не опять ли судьба издевается над ним? Говорит ему — что бы ни делал, не выкрутится, за всё в жизни надо расплачиваться… А всё-таки где он, Викентий Сергеевич? Такой человек без дела сидеть не будет — если никуда не поехал, то, наверное, подался на речку щук ловить… или нет — по грибы. Конечно, по грибы!

Сразу от лесничества повернул в чащу. Спустился к реке, посмотрел в одну сторону, в другую — никого не видно. Побродил по лесу, нашел несколько сыроежек, но не имел покоя: день бежит, а завтра на работу… надо что-то делать! Возможно, Викентий Сергеевич пришёл, уже давно дома, а он себе разгуливает!

Ни отчима, ни матери всё ещё не было. Всё же была надежда, что Викентий Сергеевич близко, никуда не уехал и, наверное, вскоре объявится.

У запертой двери Павел присел на ступеньки, схватил за шею пса, притянул к себе, почувствовав неожиданно, как его всего обнимает жалость. Тяжёлая и жгучая, аж набежали слёзы. Будто он потерял кого-то очень близкого, дорогого, родного и остался на свете один. Даже друзья — и те его покинули, отреклись, только пёс возле него. Да и то потому, что очень некрасивый, никому не нужный. Пристально смотрел в глаза псу, который, казалось, читал все его мысли и грустил по-своему, по-собачьи, что ничего не может сделать, чтобы помочь. И слова не скажет, потому что — животное.

Павел невольно дёрнул его за ухо. Пёс аж заскулил, отскочил от него и спрятался в будку. Оттуда подозрительно смотрел на него и будто ждал, когда уже он насытится, поднимется и уйдёт?

А Павел думал, думал, думал.

А сумерки сгущались, сгущались, сгущались.

…Проснулся утром. Осмотрелся — ни матери, ни отчима. Это уже напугало. Зашил разорванный пиджак, накинул на себя дождевик отчима.

Накрапывал дождь — осенний дождь, который уж как разойдётся, то не будет ему конца-края. Под накрытием собирались ранние пассажиры. Кто-то с толстым портфелем будто поздоровался с ним, Павлом, а он не мог вспомнить — что за человек? Поглядывал на него, пока тот не нахмурился и не отвернулся. Павлу он показался каким-то подозрительным. Подумал — намеренно следит за ним, будто бы совершил преступление. Или неизвестность, думал, в которой он теперь находится, — не самое большое наказание? И первое, что надо сделать — избавиться от этой неизвестности, никого не призывая себе на помощь — ни матери, ни отчима, ни брата. Пусть потом будет что угодно, но сначала…

И вот Павел, наконец, перед своим домом. Удивляется — никто не обращает на него внимания, все проходят мимо, куда-то спешат. Уличные акации шумят — то ли на ветру, то ли от дождя…

Запрокинув голову, взглянул на свой этаж. Окно, видел, закрыто, белеет занавеска. Наверное, из-за неё смотрит на улицу Наталья, ведь ждёт, когда он вернется. Павлу ещё тревожнее стало на душе: как всё-таки встретит его? И как повести себя ему самому? Войти, как мальчик, который натворил вред и больше всего боится наказания? Нет, твёрдо сказал себе, за всё, что потребуется, он ответит с достоинством!

Решительность вдруг овладела им. Страх исчез из его сердца. Пусть всё то произойдет, что должно произойти. Опасность, которая, чувствовал, подстерегает его, вознамерился встретить с открытым лицом.

Оборвала воспоминание — зачем об этом вспоминать? И всё же вернулась мысль к Павлу: таким, как он, трудно в жизни, а может, потому и трудно, чтобы они изменились? Жизнь — суровая школа, и в конце концов доучивает каждого. Надо бы ей, матери, понаблюдать немного за Павлом. Но как? Сыновья отчима не любят, хотя без него вырастить их было бы ой как трудно! А чтобы остаться на некоторое время в городе и пожить немного возле них — не может быть и речи. Викентий, во-первых, этого ей не позволит, во-вторых, Наталья выгонит её из дома. Приязни между ней, матерью, и невесткой, нет, да и будет ли. Павел же мягкий, слишком уж мягкий. А впрочем, давно вырос и вылетел из гнезда — зачем теперь нужна ему мать? Разве только внуков привезут, если родит их Наталья. Но такие красавицы, как она, с этим не спешат — о детях надо заботиться, ночей не досыпать. Приходят в себя, правда, но поздно. Так может и с ней, Натальей, случиться… Коли уже не случилось…

И к Геннадию, к сыну:

— А как там Наталья?

— Кто?.. — И на этот раз посмотрел прямо в глаза.

— Невестка, Наталья?

— Не знаю…

— Бываешь у них?

— Да, все некогда…

— Как это некогда?

— Мама, у меня уже своя жизнь, а ты меня всё ещё считаешь ребенком! — в голосе сына слышалась раздражённость.

— Для того не очень много времени нужно.

— Но нужно?

— Нужно, это правда, — задумалась мать, — Но я бы хотела, чтобы нам с Натальей как-то примириться, прийти к согласию — всё же одна семья.

— Теперь будет мирно.

Снова и снова пристально поглядывала мать на Геннадия, думая: такой, что тайны и родной матери не хочет сказать. А что, если он такой жестокий? Предупредить хотела Геннадия, сказать: смотри, мол, чтобы ни одна сиротина тебя не проклинала, потому что это хуже всего, когда люди шлют тебе проклятия, — но промолчала: не знает ещё ничего, а тут и без того в его глазах грусть. Взяла сына за плечи.

— Скажи, и тебе будет легче.

И действительно уже хотелось рассказать матери обо всём, но как — не знал. Выдержит ли мать со своим больным сердцем, а в пригородном поезде кто окажет медицинскую помощь? Скорая не приедет, врач не поспешит… Поэтому ей не сказал и дома, в лесу.

Взглянул в окно — скоро, уже скоро. Виден пригород. ещё одна остановка — и городской вокзал. Возьмут такси, заедут в больницу — там ей и скажет, что произошло в Павловой квартире…

Среди толпы, как между деревьев в лесу, заблудился Геннадий — людно было на привокзальной площади. Но стало как будто легче дышать.

— В больницу! — попросил Геннадий, когда подошла их очередь к такси, и водитель легко ударил дверцей машины.

Затаила дыхание:

— Павел в больнице? Произошла авария?

— Успокойся. Просто у тебя сердце…

— Не бойся, сердце у меня уже всякое горе видело! Вези к Павлу!

— Тогда на Подвальную, — сказал шофёру Геннадий.

Сидя в машине на переднем сидении, ещё издалека узнала мать дом Павла, в котором уже раз побывала и даже заночевала. Приехала к сыну, чтобы после ремонта помочь убрать квартиру — очень устала, и не пустил её Павел, уговорил, чтобы осталась до утра. И Наталья, правда, умоляющими глазами посмотрела, сама ей, Олимпиаде Романовне, постелила постель.

Или и сегодня, думала, заночует у сына? Чтобы понаблюдать, как они живут, как разговаривают, как друг на друга смотрят — всё хотела знать, чтобы сделать вывод: счастлив сын или нет? И если счастлив, она будет только радоваться, хотя ей лично Наталья не нравится. Не хочет она, мать, вмешиваться в их дела, чтобы потом он не сетовал, что они с Натальей из-за неё не имеют жизни. Пусть будет и с Натальей, лишь бы счастлив был Павел!

А может, он всё-таки заболел? Лежит дома в тяжёлом состоянии! А Наташа — опять в отъезде, кто же за ним присмотрит, кроме матери. Эх, Геннадий, так бы и сказал. Разве, сынок, материнское сердце можно успокоить? Мало ты ещё знаешь, хоть и учишься в высшей школе. Если действительно на Павла напала болезнь, то такая, как Наталья, от него ещё и отвернется. Тогда он поймёт, что мать говорила правду. Ничего сейчас она не будет говорить, но, когда выздоровеет Павел, немного успокоится, отрежет ему: «Не жалей о ней, это даже лучше, что ушла, — пусть идёт на свою голову, потому что настрадался за свой век — да и только, а ты ещё молод, вся жизнь впереди, и будет у тебя жена, которая будет любить тебя, уважать, и ты её будешь любить, и оба будете счастливы!..»

Такси уже остановилось. Поспешила мать, вышла из машины первой, и в подъезде подождала сына, а потом тяжело начала подниматься наверх, держась за поручни — сердце ещё тревожнее забилось. Господи, — говорила уже себе, чтобы тот с собой хоть какой-то беды не сделал, ведь никакая женщина не стоит того, чтобы себя жизни за неё лишать!

И стала, как вкопанная, посмотрев на дверь, которая была обита изорванным зелёным дерматином. Подумала: воры!.. Ограбили дом! Знали, что Наталья в отъезде. Павел — на работе, или, может, где-то допоздна задержался — и на тебе: ворвались в квартиру. Но почему на двери печать и поперёк — шнурок?

Геннадий тоже этому удивился и забеспокоился сразу — где же тогда Павел? И остановил, задержал мать, которая уже дрожащей рукой потянулась к шнурку с печатью.

— Подожди пока! Не видишь — запечатано.

— Что запечатано? Кто это сделал?

— Милиция, наверное.

— Почему?

— Разве я знаю?

— Так а где Павел, где он?

— Значит, в милиции… Если не в тюрьме.

Почувствовала, как от ужаса у неё встают волосы:

— В тюрьме?

— Я только догадываюсь.

— Что он сделал?

— Сейчас скажу, сейчас тебе скажу…

— Говори!

— Павел убил Наталью…

Мать сразу не могла даже опомниться. Наконец, она пришла в себя:

— Этого не может быть! Не верю — никого Павел не убивал! Сама, вероятно, на себя руки наложила, а Павел не виноват. Сейчас пойду к ним и скажу!

— На слово не поверят.

— Поверят! — возразила, впопыхах поправляя на голове платок.

Почувствовала после этого Олимпиада Романовна, что силы неожиданно её покидают. Ноги подкосились, в глазах потемнело, среди белого дня будто наступила ночь. Схватилась она за косяк, а рука упала на шнурок с печатью — он сорвался и дверь открылась. Раскинула руки и, держась то за одну, то за другую стенку, вошла в квартиру, жалобно заплакала: — Павлик мой, Павлик!

Но вдруг замолчала, оглянулась, будто надеясь, что Павел откликнется. Малым не раз залезал под кровать, а потом смеялся, что не могли его найти. Почему-то ей захотелось увидеть Павла ещё ребенком, хоть давно взрослый. Он невинный, он…

Слёзы, которые до этого душили её, теперь уже обильно полились из глаз. Упала на диван, спрятала лицо под подушку. Но вскочила, взывая к сыну во весь голос:

— Павлик этого не делал, Геннадий! Не убивал её! Слышишь, не убивал!

— Что вы меня в этом убеждаете, мама?

— Павлик мне скажет. Перед матерью не сможет крыться ничем. Скажет, что он ни в чём не виноват, а они пусть слышат… Слабого он характера, я знаю, но добрый, добрее и на свете нет… — И замолчала, жадно глотая воздух.

Геннадий бросился к телефону:

— Медицинская помощь?!

Подбежал потом к матери, помог лечь. Широко открыл окно, думая: что же дальше? Не знал, хорошо ли поступил, что вытащил сюда мать. Может, было бы лучше, чтобы она ничего не знала? Ведь ничем ни Павлу, ни Наталье не поможет. Но думал — мать… К кому же должен был побежать, когда в их семье случилась такая беда?

Обнял мать за плечи, а она, не обращая на него внимания, смотрела в пространство. Спросил ласково Геннадий:

— Вам немного легче, мам?

Не отвечала.

Сын неожиданно почувствовал, что он какой-то беспомощный. Если она ослабнет, то в эту трудную минуту не будет иметь поддержки не только Павел, но и он, Геннадий. В этой ситуации он как бы тоже — под грозовыми тучами. Думал о смерче, который может вдруг подбросить его, чтобы упал, разбился.

— Мама, мы без вас пропадём!

Удивился: где это вдруг сила у матери взялась? И плакать она перестала, и тяжело дышать. Видно, все матери такие, — подумал Геннадий, — когда надо в беде за ребёнка своего постоять, то и на великий подвиг способны.

Действительно, никому не повредит, если мать пойдёт в милицию и скажет, какие у неё сыновья! Знал, в протокол, может, и не запишут, а всё-таки — материнское слово, пусть выслушают! Только не сегодня. Сегодня же выходной, да и матери надо отдохнуть.

На второй день Олимпиада Романовна собралась в милицию. Вышла, уже не шатаясь и не хватаясь за стены. Геннадий — за ней. Дверь лишь кое-как, временно с вечера починил, чтобы можно было запереть.

— Боюсь я, Геннадий, — оглянулась мать.

— Да что тебе сделают?

— Я боюсь за тебя.

— Разве я в чём-то виноват?

— Не знаю, Геннадий. Скажи мне… а ты не боишься ничего?

— Ничего!

Будто не верила тому, с ног до головы смерила Геннадия укоризненным взглядом, что ему даже жутко стало, и решительно отвернулась.

Волнуясь, Геннадий привёл мать в областную милицию. Ждала, ждала, а когда попала на приём к начальнику, узнала, что надо идти в городскую.

Дежурный у входа вдруг вскинул к козырьку руку и спросил:

— Куда вы, мамочка?

Остановилась. Подумала: счастливая примета, что дежурный назвал её матерью, и всё будет хорошо, вырвет она своего Павла из тюрьмы, и он счастливо припадет к её груди.

— К кому вы идёте, кто вам нужен? — интересовался милиционер.

— Один лишь сын мой нужен мне, к нему и иду.

— Как его зовут?

— Павел Мушник…

— Мушник? Что-то такого не знаю, мамаша… Он что — у нас работает?

Просто выложила, как есть:

— В темницу забрали его, а он не убивал, это она сама… Проводи меня к нему, сынок, покажи…

— Сейчас, сейчас… — дежурный взялся за косяк, чтобы лучше рассмотреть, какая она, мать, пришедшая вступиться, защитить сына — во всём отделе уже знали, что произошло на улице Подвальной. И размышлял, что говорить матери, куда её проводить. Решил — к начальнику следственного отдела майору Ковальчуку. Позвонил:

— Мать к вам, товарищ майор. По делу об убийстве на улице Подвальной… — А когда положил трубку, объяснил: — Майор, может, чем-то вам и поможет, если честно расскажете всё.

— Чего бы мне скрывать — всё расскажу…

Следуя за милиционером, думала: все ли здесь такие?

И тот майор, к которому идут, тоже будет приветлив? Или, наоборот, окажется суровым, недобрым? Как тогда она с ним будет разговаривать? Как дикая кошка с когтями, бросится на него? Но ведь это — начальник. Может, лучше возьмёт доброе слово?

Дежурный легонько подтолкнул её в дверь кабинета, а сам остался. Рассмотрела: говорил, что к майору, а здесь того не видно, сидит обычный человек в штатском, как все люди ходят… Молча смотрела на него, а он, поднимаясь из-за стола, спросил:

— Олимпиада Романовна?

Оказалась удивлена:

— Разве вы меня знаете?

— Догадался, — садясь снова, ответил начальник. А когда села и она, сказал: — Слушаю вас…

— Это я хочу послушать вас. Зачем вы забрали моего сына, если он невиновен? Он никогда и пальцем её не тронул, не то что убил.

— А кто же тогда по-вашему?

— Сама, больше никто… Я с самого начала говорила, что такая женщина не для него, что доведёт его до беды. Я знала.

— Не любили, вижу, вы свою невестку?

— А за что её должна была бы любить?

— Ничего в ней хорошего не видели?

Мать насторожилась: если майор в ней усомнится, тогда ничему не поверит. Ковальчук склонил голову и тихо заметил:

— Всё же, вашей невесткой была.

— Если бы не капризная, — уже осторожнее ответила мать.

Майор слегка закивал:

— Зато, слышал, что красивая, красивая была.

— Разве счастье в красоте? Ох, добрый человек…

— А в чём же?

— В согласии.

— Может… Значит, по-вашему, она во всём виновата? А может, и Павел?

— Нет, Павел невиновен!

— Она одна?

— Зачем бы иначе наговаривала Павла против меня?

— Откуда вы это знаете?

— Я знаю. Вы спрашиваете такое…

— И что, Павел, слушался её?

— Бывало, что и слушался.

— Почему только — бывало?

— Всё-таки я мать ему, нет?

— Даже теперь её не жалеете, когда она убита?

— Не жалею!

— Суровая вы, я вижу.

Опять настороженно взглянула мать — майор будто нахмурился. И мысленно поругала себя — не знает, что говорит! Зашмыгала носом, вытерла платочком глаза, ответила:

— Не суровая я… Просто сама не своя… Простите.

— Тогда, может, хотите на неё посмотреть?

— На мёртвую?

— На убитую.

Заморгала веками — с чего бы это майору пришла такая мысль? До боли сжала пальцы — а может, и в самом деле Павел уже не выдержал? Поставила себя на его месте — она разве выдержала бы? Но чтобы убил? Немного поколебалась, а потом всё-таки сказала:

— Я бы не пришла к вам ради неё.

— Только ради сына?

— Отпустите его.

— Вы ошибаетесь, Олимпиада Романовна. Павла, вашего сына, у нас нет.

Испугалась: значит, где-то прячется? Да неужели такой глупый Павел, как когда-то в детстве, когда лез под кровать? Милиция всё равно найдет!

Майор встал, отошёл от стола в сторону, к малому столику, где был графин с водой.

— Пока что всё против вашего сына, против Павла. Так-то…

— Не мог Павел поднять на человека руку!

— А почему же тогда сбежал, спрятался?

— Вы в этом уверены? А может, и его уже нет в живых! — вскрикнула мать. — Когда его даже не убили, то сам себя лишил жизни — с моста бросился. Я же видела, как он Наталью любил…

Подумала: а Геннадий знал, что Павел где-то исчез? Ой, сыновья, сыновья… Как же трудно с вами говорить, а ещё труднее — жить!

Майор сказал:

— Скоро его увидите. Он позвонил на работу и сказал, что заболел. Значит, наверное вскоре появится дома. Тогда ему, как мать, посоветуйте — пусть зайдёт сам, не бегает по кустам, как заяц. Может, кто-то привёл его к преступлению. В уголовном деле смягчающие обстоятельства — тоже немалая вещь… Так что вы и в самом деле можете ему помочь, Олимпиада Романовна.

Вскочила, будто её ошпарили:

— Нет, сына я в тюрьму не отправлю!

— Как хотите… — грустно ответил майор, потеряв всякий интерес к их разговору. Но после паузы ещё спросил: — Кстати, а как вы узнали об этом несчастье?

— Геннадий приехал… второй сын, младший.

— А кто ему сказал?

— Не знаю…

Задумался: действительно, как об убийстве стало известно брату? Надо об этом сказать Погориляку — пусть заинтересуется. Возможно, старая мать и не ошибается: старший сын её ни в чем не виноват.

Понемногу поднялась, минутку постояла и снова упала на стул — обессиленная. Подал ей воды… Посигналил своей секретарше. Девушка взяла её под руку и медленно вывела.

Олимпиада Романовна села в коридоре.

Да, во что бы то ни стало должна встретить Павла первой. Чтобы поговорили и вместе пришли к решению — как быть. Может, бедный, с горя лишился ума и не ведает, что делает. Тогда сам на себя чего-то наговорит!..

Ковыляя, пошла по коридору — вдруг разболелась когда-то давно сломанная нога.

Провел её дежурный по лестнице аж на улицу. Спросил:

— Остановить такси?

— Спасибо… Я сама…

Павел, углубившись в лес дальше от железной дороги, прилёг на поляне, которая густо была покрыта сосновыми иголками.

Переживал, что он, инженер, уважаемый человек, оказался в таком положении. Вот, как зверь, прячется в чаще. Он так любил Наталью, так любил! И она — его. Как же оно случилось, что оба вдруг озверели? Хоть бы никто об этом не узнал. Но соседи за стеной, наверное, слышали, что они ссорились. Как же теперь будет встречаться с ними? И как они будут смотреть на него с Натальей? Хоть меняй квартиру… Да если бы на той вчерашней сцене закончилось! Да, он признается, что поступил глупо. А Наташа? Может, всё бросила и ушла? К кому? К котику?! Несомненно, он теперь милее ей, чем муж. Как вернуть Наталью к себе? Если бы мог свалить вину на водку, но это он напился уже после ссоры. Сказать, что глупый? Это ближе к истине…

Трудно, думал, брать всю вину на себя, но он возьмёт, потому что иначе им не помириться. Раскается, попросит прощения, чтобы всё улеглось, река вернулась в спокойное русло, и от поводьев остался не ил, а золотой песочек. Но примет ли Наталья его раскаяние? Позволит ли, чтобы и подступился?.. Должна понять — повёл себя безумно, потому что вывела его из равновесия та анонимка. О, почему, когда он поднял руку на свою жену, не было кого-то рядом, чтобы сдержал его, крикнул: «Что ты делаешь? Опомнись, пока ещё не поздно!»

Теперь стало поздно? Ничего уже не исправит? Что-то не везёт ему с первых шагов. Ехал вот к матери, надеясь получить какой-то приют, обрести какой-то душевный покой — напрасно. Почему бы это Геннадий забрал её в город? С ним тоже что-то неладное? Да если бы натворил что-то Геннадий — его, Павла, это и не удивляло бы. Наверное, примчался к матери просить денег, а она не поверила тому, что говорил, решила сама посмотреть, как живёт Геннадий, на что пускает деньги.

Не знал, что делать. Когда теперь вернётся мать? А с отчимом нечего встречаться: тот не поможет, хоть бы и мог. С первого же дня, как только вошёл в их семью, стали враждовать. На мать тогда тоже смотрели криво. Теперь понимают — не могла иначе поступить мать. Была ещё молодой, а без мужа, одной, с двумя детьми… Теперь понимают. Но с отчимом они почему-то до сих пор найти общий язык не могут. Викентий Сергеевич отцом для них с Геннадием не стал. Кто в этом виноват? Сами, потому что не принимали отчима за своего. Нахмурились, всегда подозрительно смотрели на него, даже когда с добром к ним приходил. Не сблизились. Тогда Викентий Сергеевич забрал мать из города, чтобы они, Павел и Геннадий, меньше вмешивались в их жизнь. Видно, любит мать…

И от того, что совсем иначе, по-доброму подумал об отчиме, как будто и легче стало Павлу на душе. Наверное, так надо всегда — видеть в людях доброе. Верить в их порядочность, доброту — ведь разве, почувствовав это, человек не станет добрее и честнее? Это по крайней мере, лучше, чем обвинять других в смертных грехах. Но думать мало — так надо и повести себя с Викентием Сергеевичем. Прийти, обнять отчима за плечи, сказать ему: много мы с Геннадием тебя обижали, но прости, отец… Прости и не сердись, потому что я понял, что неправы мы были с Геннадием!

Разве Викентий Сергеевич его оттолкнёт? Обязательно смягчится, и поговорят они мирно, как отец и сын, чтобы развеять навсегда все недоразумения. Тогда и расскажет отчиму, что случилось, попросит совета. Потому что один ум хорошо, а два лучше. Вдвоём что-то придумают. Может, Викентий Сергеевич поедет в город, будет делать вид, что будто бы ничего не знает, и пригласит Наталью к себе. Мол, выходной день — развеялась бы, по лесам, по лугам побродила, полюбовалась осенью, белые нитки на солнце половила. Викентий Сергеевич уговорит Наталью, когда она приедет… Может, как говорится, и уладят конфликт, помирятся с Натальей и навсегда забудут о том, что между ними произошло. Даст слово Наталье, что никогда больше не будет обращать внимания ни на одну анонимку. И если между ними дойдёт до споров — сядут и разумно во всём разберутся. Потому что то, что было вчера, — страшно, низко, глупо. Стыдно не только людям рассказать, но и самому признаться. Зачем так жить? Жизнь же тогда мила, когда хорошо, спокойно на сердце, — солнце тогда светит, когда на небосводе ни одного облачка!

Сидя на лесной поляне, так размышлял себе Павел. Над ним проплывали прозрачные облака, и небо сквозь верхушки казалось низким. Готов был легко вскочить на ноги, ухватиться за солнечный луч и покачаться на нём в поднебесье, чтобы было видно во все стороны, и он всё видел. И то, что творится вокруг, и что где-то далеко. Чтобы среди города он увидел мать и брата Геннадия. И Наталью — весёлую, живую…

За ту мысль даже зацепился: почему бы не живую? Она жива и будет жить долго, переживёт и его, Павла, потому что женщины, как свидетельствует статистика, живучее, чем мужчины. Особенно те, которые весёлые. А разве Наталья не такая? Он будет заботиться о ней ещё больше. Скажет ей, что хочет, чтобы она дожила до ста лет. Пусть живут женщины! Для каждого внука кто самый добрый — бабушка. А вот деды — суровые, капризные… Есть и такой дед, как маленький ребёнок, за которым вместе с внуком надо ухаживать. Но есть и законные старики. Как отец матери Иван Москаленко, фамилию которого он, Павел, сегодня опозорил в вытрезвителе.

И надо было назваться ему Москаленко! Мол, деда нет на свете, поэтому о позоре внука никогда не узнает. Теперь уже может рассуждать и так, а тогда думал об одном: как бы замести следы из вытрезвителя… На завод, наверное, пришлют не протокол, а лишь выписку из него, иначе бы обратили внимание на подпись. Его руку на «приборе» знают, и кто-то бы увидел. Та же самая секретарша, любопытная Валя.

Вспомнил и старшину: почему-то очень благосклонно, доверчиво повёл себя с ним тот старшина. Может, из-за того, что он первый раз попал в вытрезвитель, и старшина понял, что это случайность. Недаром же потом так вежливо обратился к нему: увидел в нём серьезного человека, который только поскользнулся, упал. О, больше не упадёт! Достаточно его бросало в жар и холод, чтобы выветрил из головы ту белую горячку, которая и не от водки, а от какой-то анонимки затуманила ему и глаза, и разум. То, что вчера произошло, будет ему уроком. На всю жизнь. Лишь бы всё хорошо кончилось!

Спросил: а как оно хуже всего могло бы кончиться? От позора придётся менять работу, даже уехать из города? На далёкий Север, где никто его, Павла, не знает? Жизнь действительно может так перевернуться, что ой-ой! И всё из-за одной-единственной ошибки! Аж плакать хотелось Павлу от обиды, что так несправедливо, так жестоко повела себя с ним судьба. Снова почувствовал себя обессиленным, больным. Подумал: у матери хотел отдохнуть, просто отлежаться, прийти в себя — потому что нервы натянуты, как струны, кровь бухает в висках. А дело серьёзнее — он действительно заболел. При любых обстоятельствах надо где-то достать больничный лист и побыть у матери подольше. Пока время не залечит раны и всё не поставит на свои места, каждый поймёт свои ошибки, оценит свои поступки. И он, и Наталья.

И Наталья? — вдруг спросил себя в уме. Думает ли она, что ни одной ошибки в жизни не допустила? Кроме той, что из всех выбрала тогда его, Павла? А что, если она до сих пор ещё перебирает?! Что ей с какого-то котика — это забава, на какую-то времянку! Скоро разочаруется и почувствует, что только он, Павел, ей нужен, а больше никто. Надо спешить ей навстречу! Не прятаться в лесу, не дичать от злобы, а пока не поздно — таки найти Викентия Сергеевича и попросить у него помощи.

Почувствовав, что нащупал какую-то спасительную ниточку, Павел вскочил и выбрался из чащи на знакомую тропинку. Привела она его к самому дому. Открыл рисованные ворота, ступил во двор. Навстречу выбежал пёс — он гавкнул, но тут же тихо заскулил, будто упрекал его, Павла, что тот не частым гостем бывает у матери, трудно его сразу и узнать. Это обыкновенная, дворовая собака, некрасивая даже, но такая умная, что все её любят, кроме отчима, который к кошкам и собакам не очень благосклонен. При других обстоятельствах собаки и не держал бы, но живут они среди леса, где нужен сторож.

Павел наклонился, погладил Сирко, а собака лизнула ему руку. Вот и поздоровались. Жалел только Павел, что не имел никакого гостинца — уже сам был голоден, живот аж подводило. Прошёлся сначала под домом, нашёл в тайнике ключ и открыл дверь. Мать в город подалась, а Викентий Сергеевич — где? В холодильнике нашёл вчерашний борщ — зачерпнул половником… Мать, как чувствовала, что он приедет в гости: потому что с детства привык к этому блюду и всегда удивляется, что Наталья не варит борщи — не любит разве? Правда, убедился, что Наталья вообще не любит готовить еду. Целая беда, когда надо что-то сварить, сердится тогда — мол, когда уже наступит время, когда женщина не будет торчать дома у плиты? Не выдержал как-то, спросил:

«Может, и женщиной тебе не хочется быть?» Не поняла она, посмотрела. И он объяснил: «А кто же тогда за тебя будет матерью? Детей твоих будет растить?» Сказала ему: «Я жить хочу, Павел!»

Подумал — раздражена, что должна возиться на кухне, и не стоит ей перечить. Но надо будет найти какую-то возможность и о детях поговорить с ней, спокойно и серьёзно, время ведь идёт, годы уплывают, как по воде.

Павел поел, почувствовал, что уже и силы понемногу прибывают. Откинув занавеску, смотрел на двор, а всё-таки хорошая у матери усадьба! Дом просторный — как на двоих, так даже слишком большой. Есть сад — черешни, груши. Да и воздух чистый, душистый. Знал, видно, Викентий Сергеевич, что делает, когда уговаривал мать оставить город… Хозяин он хороший. Под орехом оборудовал беседку, лавочки поставил — а сколько раз собиралась там вся семья в гости? Нет, надо помириться и жить по-человечески!

Не сердился теперь Павел на отчима, видел только то, что тот жалуется на сердце. И им с Натальей материнский дом — это готовая дача. Самая лучшая из всех дач, которые могут быть! На второй год отвадит Наташу от моря, целое лето проведут здесь. Когда придут с Наташей к согласию, всё будет хорошо…

Наибольшую надежду возлагал теперь Павел на отчима. Но где он — неужели на работе? Сегодня же выходной!

Всё-таки наведался в лесничество, спросил сторожа:

— Не видели Викентия Сергеевича?

— А вы ему кто? — хотел затянуть беседу старик.

— Я сын.

— Его сын?

— Да, сын… Павел…

— Нет у Викентия Сергеевича никакого сына.

— Есть, и не один, а двое!

— Пусть и так… — задумался старик, а через минуту поинтересовался: — Так что вы хотели?

— Ищу вот отца. Он не на работе?

— Воскресенье сегодня, у Викентия Сергеевича — тоже, чего бы ему быть на работе? Поищите дома.

— Да искал…

— А вы из города?

— Из города.

— Походите по лесу, грибочки поищете, а тем временем и отец вернется. Коли отец…

— Отец, я уже говорил вам.

— Пусть так… Мне то что?

Павел ушёл подавленный. Не опять ли судьба издевается над ним? Говорит ему — что бы ни делал, не выкрутится, за всё в жизни надо расплачиваться… А всё-таки где он, Викентий Сергеевич? Такой человек без дела сидеть не будет — если никуда не поехал, то, наверное, подался на речку щук ловить… или нет — по грибы. Конечно, по грибы!

Сразу от лесничества повернул в чащу. Спустился к реке, посмотрел в одну сторону, в другую — никого не видно. Побродил по лесу, нашел несколько сыроежек, но не имел покоя: день бежит, а завтра на работу… надо что-то делать! Возможно, Викентий Сергеевич пришёл, уже давно дома, а он себе разгуливает!

Ни отчима, ни матери всё ещё не было. Всё же была надежда, что Викентий Сергеевич близко, никуда не уехал и, наверное, вскоре объявится.

У запертой двери Павел присел на ступеньки, схватил за шею пса, притянул к себе, почувствовав неожиданно, как его всего обнимает жалость. Тяжёлая и жгучая, аж набежали слёзы. Будто он потерял кого-то очень близкого, дорогого, родного и остался на свете один. Даже друзья — и те его покинули, отреклись, только пёс возле него. Да и то потому, что очень некрасивый, никому не нужный. Пристально смотрел в глаза псу, который, казалось, читал все его мысли и грустил по-своему, по-собачьи, что ничего не может сделать, чтобы помочь. И слова не скажет, потому что — животное.

Павел невольно дёрнул его за ухо. Пёс аж заскулил, отскочил от него и спрятался в будку. Оттуда подозрительно смотрел на него и будто ждал, когда уже он насытится, поднимется и уйдёт?

А Павел думал, думал, думал.

А сумерки сгущались, сгущались, сгущались.

…Проснулся утром. Осмотрелся — ни матери, ни отчима. Это уже напугало. Зашил разорванный пиджак, накинул на себя дождевик отчима.

Накрапывал дождь — осенний дождь, который уж как разойдётся, то не будет ему конца-края. Под накрытием собирались ранние пассажиры. Кто-то с толстым портфелем будто поздоровался с ним, Павлом, а он не мог вспомнить — что за человек? Поглядывал на него, пока тот не нахмурился и не отвернулся. Павлу он показался каким-то подозрительным. Подумал — намеренно следит за ним, будто бы совершил преступление. Или неизвестность, думал, в которой он теперь находится, — не самое большое наказание? И первое, что надо сделать — избавиться от этой неизвестности, никого не призывая себе на помощь — ни матери, ни отчима, ни брата. Пусть потом будет что угодно, но сначала…

И вот Павел, наконец, перед своим домом. Удивляется — никто не обращает на него внимания, все проходят мимо, куда-то спешат. Уличные акации шумят — то ли на ветру, то ли от дождя…

Запрокинув голову, взглянул на свой этаж. Окно, видел, закрыто, белеет занавеска. Наверное, из-за неё смотрит на улицу Наталья, ведь ждёт, когда он вернется. Павлу ещё тревожнее стало на душе: как всё-таки встретит его? И как повести себя ему самому? Войти, как мальчик, который натворил вред и больше всего боится наказания? Нет, твёрдо сказал себе, за всё, что потребуется, он ответит с достоинством!

Решительность вдруг овладела им. Страх исчез из его сердца. Пусть всё то произойдет, что должно произойти. Опасность, которая, чувствовал, подстерегает его, вознамерился встретить с открытым лицом.

VI

Снова пришёл Виктор на Подвальную. День прошёл в первых лихорадочных хлопотах по расследованию дела, и хотелось хоть часок-другой бездумно полежать, глядя недвижными глазами в потолок? А ноги невольно несли его сюда, где позавчера произошло преступление.

Ловил себя на мысли: может, это и не по служебному делу, а по личному, наведался на Подвальную снова? Ведь здесь жила она, Наталья. И мелькнуло в голове, что если бы он в субботний вечер, когда её вспоминал, сразу спохватился и узнал квартирный телефон, то мог бы ещё услышать её голос, а может, и отвратил бы от неё беду.

Удивительно, одно мгновение — и уже нет человека. Молодого, красивого, который очень любил жизнь, никогда плохого настроения не знал, весело смеялся. Думалось так Виктору, потому что милой красавицей хотел оставить её в своей памяти. А разве сам остался таким, как был тогда, в юности? Нет, он уже давно не романтически настроенный паренёк, который любил читать приключенческие произведения. Стал солидным мужчиной, хотя не женился. О каких же утраченных иллюзиях намекала книжкой Марина? Задержал её мыслью, не отпускал, спрашивал: может, имеет на него надежду? Марина в тот же миг улыбнулась и исчезла. Хотел, чтобы вернулась, но вместо Марины снова предстала перед ним Наталья.

Но она была уже не такой, как думал до сегодняшнего дня. Потому что неожиданно узнал, что Наталья была как бы неверной женой. Что ж, любовь не вечна, и когда женщина изменила — значит, разлюбила. А тогда лучше всего отступиться, не терять рассудок… Хотя и его, Виктора, теперь задело: не к нему тянулась Наталья, нашла себе любовника…

И в который раз вспоминал об анонимке Виктор. На листе из ученической тетради, а почерк красивый, аккуратный, каллиграфический даже. Без единой ошибки — значит, тот, кто написал, — видимо, интеллигент. Женщина или мужчина? Дал на экспертизу. На заводе, где Павел работает, в его письменном столе нашел то письмо, которое и привело, наверное, к такой ужасной трагедии… Обратил также внимание на календарь, в котором, понял, Павел вёл какой-то учет. Одни цифры были перечёркнуты, как на карточках спортивного лото, только подряд, неделями. Что это за отметки? Кто поможет разгадать спрятанный в календаре ребус? Сам Павел это сделает или кто-то другой?

Во всяком случае ревность имелась налицо. Отпечатки пальцев на письме, которое было в ящике, на краю стола Павла и неизвестный след руки на ручке нагана оказались вдруг идентичными. Все это уже давало основания заподозрить Мушника в убийстве — следователь получил постановление на его арест.

Не мог даже допустить Виктор, что Павел непричастен к этому делу — зачем тогда сбежал, чего спрятался? Или нет, — и такое думал, — ещё вернется? Не выдержит, наверное, захочет посмотреть на место своего преступления. Объявится, должен объявиться! Если уже не блуждает где-то вблизи дома, выжидая момента, чтобы рискнуть. Тогда он подчинится той неизвестной силе, которая поведёт его, шаг за шагом, уже не останавливая.

А когда встретятся с Павлом, то хоть узнают друг друга? Как они поведут себя? Главное — Павел? Потому что он, Виктор, иначе и не может поставить себя, только как юрист, которому прежде всего нужно раскрыть тайну преступления и привести убийцу в суд… И хотя Павел уже, наверное, заранее всё отрицает, он, Виктор, прижмёт его к стене, потому что те доказательства, которые имеет, — неоспоримы…

Не понимая, почему, но подумал: почему так безоговорочно настроен лишь против Павла — обвиняет его во всех грехах, а Наталью всё ещё только защищает? Ведь теперь знает, что виновата и Наталья! Наталья… А в воображении снова возникла Марина. Она будто сказала:

«Пошли бы вы домой, Виктор Иванович.»

«Домой?»

«Или же тогда заходите, куда шли… Крутитесь на улице, как перед свиданием.»

«А…»

«Ничем вы ей уже не поможете. Вы пришли сюда только ради неё, не так ли?»

«Ты угадала.»

«Берегите себя.»

«Потом поберегу.»

«Когда?»

«Как он сядет на скамью подсудимых и во всём признается.»

«А тогда тоже покой на душу не сойдёт…»

«Почему ты так думаешь?"

«Разве я не вижу — расстроенный вы какой-то, огорчённый. Это дело для вас необычное.»

«Обычное, почему нет — убийство, ограбление…"

«И Наталья…»

Недовольная таки, назойливая Марина, не отступается от него. Он не против того, чтобы себе тихонько ходила рядом с ним, но зачем заглядывает в душу? Что хочет там найти? Ведёт себя так просто, будто она всё до конца знает о нём, Викторе, особенно об отношениях с Натальей и Павлом. Надо её поставить на место, чтобы не вмешивалась: это не её забота. А может, и её? Всё же упрекнул: везде ей надо побывать, на всё посмотреть!

Не надумал по делу ничего и не пришёл ни к какому решению, как оказался перед дверью знакомой квартиры. Дерматин уже сорван совсем. А замок? Легко толкнул дверь — вроде бы подперта. Мать, конечно, мать. Олимпиада Романовна. Не хочет оставлять разбитую квартиру, ждёт Павла.

Не знал, подозревать даже не мог Виктор, что в коридоре, по ту сторону двери, окажется сам Павел. Ещё больше удивился, что тот не отшатнулся, а, наоборот, расставил ноги, стал перед ним покрепче и поманил пальцем:

— Подходи, котик, подходи… Чего же ты встал? Скажешь, не та квартира? Может, не та дверь? Та была обита дерматином. Что правда, то правда… Но разве ты был слепой — не видел, что на дерматине блестела табличка с надписью: «Квартира Мушника П. И.» Неужели ты, котик, не знал, что в этой квартире есть хозяин, а у Натальи — муж!

И Павел осмотрелся, чтобы что-то схватить. Но лишь качнулся и бессильно припал к стене, безрадостно заплакал.

Павла душило сожаление, что потеряна последняя надежда. Ещё, когда шёл домой, надеялся: Наталья ждёт…. Он легко постучит. Совсем легко, лишь бы услышала, что кто-то идёт, кто-то просится в дом. Звонить не станет. Чтобы только на него, Павла, подумала, а больше ни на кого… И она не удивится, почему себе не открывает сам. Примирительно скажет: «Чего стучишь, Павел, заходи, ты же в свой дом пришёл, нет? Или уже свой дом считаешь чужим? Глупый…» О, если бы услышал от неё это слово! Но сомневался — к нему Наталья, вероятно, уже никогда так не обратится. Потому что виноват, виноват, виноват… Человеческий облик потерял! Значит, не дурачок, а дурак!.. Даже дрожали ноги, когда поднимался по лестнице. Пришёл к двери, а тут…

Павел мокрыми глазами посмотрел на Виктора. Снаружи, в сумерках, не мог хорошо рассмотреть. А может, это пришёл тот анонимщик? Да всё равно — враг! Привёл только к худшему — не к лучшему! Зачем было писать, вмешиваться в чужую жизнь? Может, Наталья и предательница, но к нему относилась так, что он был счастлив. Теперь пусть наказываются. Прежних отношений они уже не восстановят, общего языка не найдут — общий язык тогда может быть, когда семья вместе, а когда семьи нет, распалась…

— Эх, что вы наделали!.. — вырвалось у Павла, и он тяжело пошёл в комнату.

Виктор набрался решимости, потому что стоять дальше у дверей не мог. Переступил порог, сказал:

— Павел, ты здесь? Ты дома?

Мушник удивленно заморгал: да кто же это такой? То опускал, нахмуривал брови, то поднимал их: неужели?

— Ты, Виктор? Не может быть! Откуда? Так вот, правду говорят — о волке молва, а волк уже и здесь: вчера… или позавчера мы с Натальей как раз тебя вспоминали… А у меня, друг, горе… — И по лицу молча покатились слёзы.

Пусть когда-то Павел ему, Виктору, заступил дорогу — в том он не виноват: такой уж выбор сделала Наталья. Как бы теперь хотелось показать другу, как они счастливы оба, Павел и Наташа. Сказать себе — нет, с Виктором Наталья никогда бы не была такой счастливой! Но…

Узнал Виктора, а тот почему-то молча смотрел на него, думая, наверное, что наведался в такое нехорошее время. А что, если вдруг вернётся Наталья? Наверное, она будет настолько мудрая, не покажет, что между ними произошло! Ни о какой ссоре Виктор не услышит — Наталья всё сделает, чтобы он не чувствовал никакого неудобства… Но как же объяснить Виктору, что он набросился на него в дверях с этой тирадой? А потом — эти слёзы?..

Виктор стоял против него молча, но глазами говорил: мы — бывшие друзья, а теперь — и в самом деле враги, потому что я в тебе вижу только преступника, больше никого. Это насторожило Павла. Изучающе мерили глазами друг друга с ног до головы. И всё же легонькая улыбка пряталась в уголках губ Виктора — не мог скрыть своего удовольствия: Павел таки вернулся, чутьё не подвело его, Павел Мушник — вот он, перед ним. Одного не понимал, почему Павел — только распахнул дверь и так страстно начал воевать за свою Наталью? Как будто не сам её отправил на тот свет, а кто-то. Или, оказавшись дома, в квартире, он вдруг раскаялся? Наверное, надеялся, что только раненую увидит Наталью — не мёртвую? Поэтому и плачет?

Один за другим задавал себе вопросы, ответа же на них не находил и не знал, что говорить: или сдержаться, или сразу сообщить, что постановление на арест подписано, и он, Павел, с этой минуты считается задержанным, как подозреваемый в убийстве — придётся посидеть в камере предварительного заключения.

Не успел опомниться, как Павел неожиданно сделал шаг вперёд, протянул обе руки, говоря:

— Это ты, Виктор, правда? Я не обознался?

Ответил сразу:

— Не обознался, нет!

Но ещё пристальнее смотрел на Мушника, удивляясь: ведёт себя так, будто ни к какому преступлению непричастен, или даже не знает об оном. В своём ли уме Павел — бывает же, что преступник, увидев, что он натворил, теряет рассудок и память? Так и Павел в таком ли состоянии?

Это сдерживало Виктора, и не знал он, какой шаг предпринять — другое дело, если бы был уверен, что Павел симулирует, намеренно так ведёт себя, чтобы избежать ответственности. Сразу не разобраться, нужно прибегнуть к медицинскому обследованию — но какое-то решение надо принять немедленно: Мушник подозревается в убийстве.

А Павел по-дружески:

— Давненько мы с тобой не виделись, Виктор!

— Давно.

— Годы летят! — и снова подал руку: — Поздороваемся, может, если не обнялись. Ты всё ещё, чувствую, сердишься на меня? Ну, здравствуй!

Засомневался Виктор, а всё-таки руку Павлу подал, ещё и легко пожал её, рассуждая: всё же — бывший друг. А иногда и преступнику надо руку подать, лишь бы только это было на пользу делу.

Павел был доволен:

— Вот так лучше, Виктор! Теперь я вижу, что ты забыл обиду. Ты не сердишься?

Ждал Павел ответа и Виктор сказал:

— Твоя вина не в том…

— А в чём? Говори!

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю…. — Павел замолк и, опустив голову, вдруг зло хихикнул, Виктора аж пробрало морозом… — Я же, наоборот, сделал тебе хорошо… — Замолчал, минуту подумал и, взглянув на Виктора, с отвращением сказал: — Я тебе признаюсь… Женщины, они странные: на месте Натальи, я бы выбрал тебя, не понимаю даже, зачем выбирать себе такого человека, которого не будешь любить, в котором разочаруешься. Всегда тебе завидовал, потому что, правды негде деть — умнее меня… И не только это. Спокойнее… возможно, и добрее… Но, друг мой, поверь: ты, как и я, не знал хорошо Натальи.

Виктор пытался понять — в своём ли уме Павел? Говорит вроде бы логично, не скрываясь и даже извиняясь, что так или иначе в своё время сделал ему больно. Но у него в глазах недобрый огонёк… Как будто он не убил Наталью, а послал её в магазин и вот она придёт, поставит на стол бутылку… а тогда он опять закрутится, как ужаленный: так вот какого ты, Наталья, котика ждала!

И испугался: а может, Павел уже заболел, только никто не замечал: такие часто ведут себя тихо, разговаривают мудро — трудно на первый взгляд распознать у них заболевание. Но они очень опасны, потому что внезапно, ни с того, ни с сего, могут вспыхнуть страшным, бессмысленным гневом… Виктор со страхом ждал, что и Павел сейчас бросится на него. Надо, пока не поздно, перейти к делу. И перебил Мушника:

— Павел, я из милиции…

Заметив, что Мушник отступил шаг назад, спросил:

— Не ждал?

— Чего же? То есть как понимать?

— А так, как понимаешь.

— Ага… Наверное, какой-то случай навёл тебя на наш адрес.

— Случай? Да не говори…

— Значит, ты нас разыскивал? Или только её?

— Нет, только тебя. Только тебя, Павел.

Уныло посмотрел на него Павел. А Виктор медленно мерил шагами комнату.

— Кавардак у нас — извини… — заметил Мушник.

Виктор остановился.

— Что-то здесь, я вижу, случилось? Наташа где?

— Не знаю… не говорила…

— Правда, — неожиданно согласился Виктор. — С чего бы мне говорить?

Павел не понял:

— Ты на что-то намекаешь?

— Да нет… — немного замешкался Виктор, и спросил: — Не можешь понять?

Павел снова стал на широко расставленные ноги.

— Слушай, Виктор, до наших с Наташей дел никому нет дела! Запомни.

— Я помолчу.

— Да нет, ты говори.

— Ничего, ничего… Я ещё тебя послушаю.

Отвернулся потому Павел, чувствуя, как его всего заливает кровь: неужели Виктор узнал о нём через вытрезвитель? Потому что вряд ли виделся с Натальей — это было бы видно по его глазам, у него было бы другое настроение. Вытрезвитель!..

А Виктор заметил, что Павел сник, и пошёл в наступление.

— Я всё знаю, почему ты смущён. Такова уж моя служба, что должен знать.

Павел вздохнул:

— Виктор, я действительно виноват, но не подумай, что перед тобой… Я чувствую себя виноватым только перед Натальей.

Молчал Виктор, молчал и Павел.

Погореляку с языка срывалось: и Наталья, и я — мы оба обвиняем теперь тебя, Павел, в тяжком преступлении… Но сдержался.

И Мушник продолжил:

— Конечно, это не значит, что Наталья во всём права. Ты этого не можешь понять, потому что не можешь взглянуть на неё объективно. Старое тебе глаза застилает, но всё равно послушай, что я тебе скажу…

Виктор решил: выслушает его до конца, не перебивая, — авось, какую картину нарисует сам. Признается ли, раскроет ли себя Мушник? Постановление на арест пока тоже должно подождать. И эксперты пусть на некоторое время придержат своё авторитетное слово… Хотя ему, Виктору, теперь не терпелось схватить Мушника за руки и твёрдо сказать: ты задержан! Потому что уже подумал: разве в том что-то странное, как перед ним ведёт себя Павел? Было бы непонятно, если бы вёл себя иначе! Наивного незнайку изображает, невинной овечкой притворяется… Заложил руки за спину, заходил по комнате. И невольно перебил:

— Ты вроде как меня испугался, Павел?

— Совсем не испугался.

— Это правда, или только мне так говоришь?

— Нет, я ничего не боюсь.

— И себя?

Павел сел и сгорбился:

— Не знаю… Себя, может, и боюсь.

— Почему?

Павел будто не обратил внимания на его вопрос, забыл обо всём на свете. Кроме того, что он хотел знать.

— Всё-таки скажи, Виктор, успели тебе уже доложить, что я натворил?

— Как на это посмотреть…

Сдержанность Виктора передавалась и Павлу. Он уточнил:

— Ты случайно не видел Наталью?

— Когда?

— Вчера…

Нахмурился Павел:

— Может, она тебе что-то говорила обо мне?

— Ни слова.

— Это на неё похоже. Такая она скрытная и передо мной. Иначе бы я не должен был её подозревать, и не получилось бы беды.

— Какая беда, Павел? Ты с самого начала говорил, что у вас беда, но не сказал — какая.

— О, Виктор! Как вовремя ты пришёл к нам. Без тебя мне с ней теперь не помириться. Ты пришёл к нам, как добрый дух!

— Что случилось?

— Ничего страшного… Кроме большой глупости, которую я даже сам себе простить не могу. Тем более — Наталья мне не простит.

— Ну, ну?

— Скажи, Виктор: бывают такие семьи, чтобы муж или жена не изменяли?

Виктор не сдержал улыбки.

— Тебе лучше знать.

— Я думаю — нет!

— Почему?

— Почему? — подозрительно взглянув на Виктора, переспросил Павел. — Ты что, таки до сих пор не женат?

— Неженатый!

— Прости, Виктор… Не можешь забыть её?

— Это не имеет значения. Тем более теперь…

Павел его не слышал — выпученными глазами смотрел на своего бывшего соперника, не зная, верить ли тому, что пришло в голову? Наталья таки изменила ему — и в анонимном письме никакой лжи, всё правда. А изменила с Виктором! Он своего добился! Как же иначе объяснить, что до сих пор не женат? Да и на работу устроился не где-то, а именно здесь, где живет Наталья! Давно добирался к ней и добрался! Давно подползал, мурлыча, котик! Закрутил ей голову — из-за того и рвалась тогда на свидание, что не успела в доме и присесть.

С каждым мгновением всё с большей и большей ненавистью смотрел он на Виктора — наглец какой! Как он посмел явиться к ним на квартиру! Сразу не узнал его, потому что сдали нервы. Но если котик — это Виктор, его давний и друг, и соперник, — тут другой разговор!

У Павла сразу зачесались руки, сжал их в кулаки. Тогда вспомнил, что Виктор — милиционер, и сдержал свой гнев: лицо официальное, ещё могут осудить. Но пусть не думает Виктор: не такой он дурак, понял, что к чему! Может и разумно сообразить. Вот ещё пришла одна дельная мысль: надо подождать, когда вернётся Наталья, посмотреть на её поведение — будут переглядываться, вероятно, друг другу знаки делать. Пусть! Сядет с ними за стол, как положено, нальёт вина… Лишь бы застала его здесь… Не выдержал Виктор:

— Ты вроде бы кого-то ждешь, Павел?

— Нет, нет… Ты сиди… Кого же я жду, как не свою жену Наталью… Такой гость в доме, а она почему-то не спешит. Что бы это могло значить?

— Хочешь, чтобы я тебе сказал?

— Когда пришёл, то уже говори — раскрывай карты до конца.

— Хорошо, тогда слушай!

— Если будет время, я послушаю. Извини, что так вот, не за рюмкой. Вот придёт Наталья…

Невольно Виктор подумал себе опять: в своём ли уме Павел? Слишком уж стал буйный и такой смелый, уверенный в себе, словно хочет перед ним сотворить чудо. Неизвестная сила уже и его, Виктора, заставляла искоса смотреть на дверь, будто надеялся, что чудо таки произойдёт: вот войдёт Наталья…

Да и вошла! Увидел, как порывисто она толкнула дверь, заглянула в комнату. Никто другой — как она, Наталья: совсем такая, как знал её когда-то!

Очнувшись, Виктор понял — это та девушка, которая очень похожа на Наталью. Именно она вчера от него сбежала, и боялся, что никогда больше не увидит… «знакомую незнакомку». В розовом берете, в пестреньком платочке на шее. Вот она — остановилась прямо перед ним, смотрит и удивляется, как это могло случиться, что снова встретились? И где — не на улице, а в знакомой для обоих квартире.

А он лихорадочно размышлял над тем, как её удержать, чтобы не испугалась и снова не убежала, ведь теперь не побежит за ней.

Павел вдруг порывисто подался к девушке:

— Это ты, Вероника?

— Я, Павел, не видишь?

— Ты ищешь Геннадия?

— О, нет!

— Успели уже поссориться?

— Зачем нам ссориться?

— А из-за Натальи. Разве не настраивала тебя против Геннадия?

— Наталью я не видела. Хотела зайти вчера, но… — смущённо посмотрела на Виктора, — Где она? Всё ещё не приехала?

— Приехала… Но где-то заблудилась. Сам её жду. У нас же гость. Натальи давний приятель, знакомься.

Против знакомства Виктор ничего не имел и легонько пожал её руку. Понял, что вчера, когда её видел на набережной, она шла к Мушникам, и он невольно её напугал, поэтому вернулась домой.

Павел подал девушке стул.

— Хочу предупредить тебя, Вероника, что не любит Наталья Геннадия. Угрожает, что она не позволит, чтобы вы встречались.

Девушка растерянно пожала плечами — мол, зачем теперь этот разговор, разве в другой раз не будет времени? В комнате — чужой человек… Павел же не унимался:

— Ты мне не веришь?

— Не пугай меня, Павел.

— Разве я такой, что можно испугаться?

— Не такой… Но мне кажется, что ты теперь пьян.

Тогда Павел порывисто дёрнулся к Виктору:

— Виктор… Впрочем, я действительно пьян. Я напился ещё в субботу вечером. Так напился, что и не помню — только думаю, что я натворил. Ты видела дверь? То, наверное, я её разодрал… И замок сломал… Потому что Наталья пьяного не хотела впустить в квартиру.

— Что ты говоришь, Павел? — вытаращилась на него Вероника, — Ты это что — серьёзно?

— Вижу, смотришь с удивлением на Виктора. Но почему округляешь глаза, когда смотришь на меня?

Девушка качнула головой, отвернулась. А краешком глаза взглянула на Виктора.

«Убежит!» — боялся Виктор и поспешил отвести от неё нападки Павла. Тихо сказал Павлу:

— Похожа на Наталью…

Тот тоже притих голосом:

— Чего бы не была похожа — сестра её, нет?

— Родная?

Павел — к Веронике:

— Где же Наташа? Я думал, ты знаешь… Целый день жду, караулю квартиру. Даже на работу не ходил. Куда запропастилась?

Виктор снова затих:

— Соседи ничего тебе не говорили?

С ответом Павел не спешил.

Лейтенант нетерпеливо переступил с ноги на ногу, рассуждая: интересно получается — преступник, убийца ведёт себя, как следователь, ходит по комнате, а он, Виктор, лишь смущается… При Веронике теряет мысль и, боясь, что говорит что-то не так, уже даже приглушает голос. Но ведь это то, это именно то, что надо спросить! И сказал громче:

— А в самом деле, соседи что-то должны знать… Павел остановился, взглянул сердито:

— Соседи! Они теперь бегут от меня, как чёрт от ладана! Не видно? Боятся, наверное, что я и им дверь порублю…

— Ну, знаешь, Павел, не болтай… — остановил его Виктор и взглянул на девушку, — Можно подумать, что ты и вправду нализался.

— Не нравится — не слушай!

— Не за тем пришёл сюда.

— Не за тем, я знаю. Надеялся, что меня не будет, одну её застанешь. Так ли? Недаром я тогда, в субботу, должен перед ней стать на пороге и преградить ей путь! Я чувствовал… — Павел кричал и спешил, чтобы никто ему не помешал. — Дурак, только теперь догадался, что я был прав. Жалел её, готов был забыть, как извивалась, чтобы ускользнуть в дверь! Змея! О, змея!

Замахал руками, взъерошил волосы, начал задыхаться.

Вероника поспешила на кухню — ей стало неудобно.

Виктор снова видел всё четко. Сразу сообразил: негодяй, он хочет оправдаться перед своим сознанием! Или, почувствовав, что тонет, тянет на дно и своего соперника? Мелковатая душа. Ну, как могла Наталья такого любить, быть ему верной? Да, совесть Павла неспокойна. Ибо чем иначе объяснить его дерзкое поведение? Руки невольно сжались в кулаки — сейчас бы подскочить и со всей силы дать ему в морду! Чтобы онемел, не хлопал языком и не брызгал слюной. Что себе подумала Наташина сестра? Вот негодяй… Сдержал себя Виктор — знал, что он никогда ничего не добьётся, если не научится как следует владеть собой! Ситуация сложная, но разве в будущем не будет ещё более сложных случаев? Возможно, ещё в более затруднительном положении окажется… Так себе рассуждал и немного успокоился. И всё же вопрос задал резко, прямо:

— Значит, ты поднял на неё руку из ревности?

Павел аж подскочил:

— Какое твоё дело? Что я сделал такого, что сделал?

— Страшное преступление совершил, — Виктор вдруг почувствовал полное спокойствие.

— Никакой я не преступник, слышишь?

— Преступник и жестокий, немилосердный, Павел. Ты убил её!

Павел вытаращил от удивления глаза:

— Убил? Кого? Наталью?

— Да, Наталью, свою жену.

— Не говори ерунды! Ты что — видел?

— Видел! И пришел я к тебе сегодня вовсе не гостем, Павел. И не «котиком», как ты себе думаешь. «Котиком» я никогда не был, хотя любил Наталью. Я пришёл к тебе… И не Виктором, а лейтенантом Погореляком, следователем милиции.

В широко открытых глазах Павла теперь Виктор действительно увидел безумие. Испугался, чтобы вдруг в слепом безумии тот опять не натворил какой-нибудь беды — если не с кем-то другим, то с самим собой. Но Павел сел и неожиданно спокойно, с надеждой спросил:

— Ты правда говоришь, что Наташа убита?

Виктор не ответил. Он перешёл к допросу.

— Когда ты в субботу вернулся домой?

— По работе…

— Мне нужно точно…

— Ну, короткий день. Правда, я немного раньше вышел. Было не до работы…

— Из-за анонимки? Значит, собрался идти домой сразу же, как прочитал письмо?

— Правда, — неожиданно согласился Павел. — Разъярён был, но ведь я не убивал! Мы с ней поссорились, потому что она хотела пойти к портнихе, а я не пускал. Я был уверен, что она обманывает и идёт на свидание. Стал на дверях, заступил дорогу…

— Потом выстрелил.

— Из чего выстрелил?

— Из нагана.

— Какой наган? Что ты говоришь, Виктор?

— А отпечатки пальцев на нагане — Виктор не успел сказать, что хотел, потому что в дверях увидел Веронику. Увидел, как девушка смертельно побледнела, зашаталась и начала падать. Бросился поддержать, но она порывисто его оттолкнула и завопила во весь голос:

— Наташа?! Сестричка!

Звала Вероника Наталью и рыдала: поняла, что её нет и никогда уже не будет. Ой, нет Натальи, из ревности Павел её убил!.. Не кричала больше, сразу замолчала. Сил не было, чтобы кричать, и голос неизвестно где пропал; казалось, в груди не было воздуха. Только обильные слёзы горошинками покатились из глаз. Падали на пол.

Павел же ошалело смотрел вокруг, словно не мог понять, что происходит. Лишь время от времени повторял:

— Люди! Не обманывайте меня! Зачем вы меня обманываете?

— Сам ты себя обманываешь, — заметил Виктор.

— Но я ничего не помню, приятель!

— Значит, в беспамятстве и на курок нажал?

— В беспамятстве… С тех пор как я получил анонимку — всё время был вне себя… Но я Наталью не убивал, не мог её убить! Где она?

— Хочешь её увидеть?

— Хочу!

— Мёртвую?

— Мёртвую!

— По дороге заедем в морг.

— Какой дорогой? Я не преступник, не убийца.

Павел терял, казалось, силы, лоб у него намок. Понял ли он наконец, что отпираться нечего? Или же усомнился в своих возражениях?

— Убил? Неужели убил? — прошептал белыми губами.

И Виктор, и Вероника смотрели на него. А он вдруг поднял к глазам обе ладони, словно хотел их лучше рассмотреть, а затем внезапно закрыл ими лицо и заплакал. Выплакавшись, сказал:

— Нет, я не убивал, не стрелял из револьвера…

— А задушил подушкой, да? — бросил Виктор.

— Не знаю… Я… схватил её за шею… Она отбивалась… Потом упала на пол… Не знаю, я сразу бросил её, выбежал.

И дальше молча, в мыслях: «Зачем же вернулся? Лучше было уже самому покончить с собой!» Застонал, разрывая на груди рубашку:

— Только я убийца, больше никто!

Заложив руки за спину, ни слова не говоря, повернулся Павел к двери — готовый ко всему, даже и к смерти.

Виктор вышел следом.

Вероника не могла понять: как всё-таки это произошло? Как же Павел вдруг задушил Наталью, если они жили так хорошо, мирно? Или даже выстрелил в неё из револьвера? Невероятно! А дома у них ничего не знают — ни мать, ни отец… Как же им сказать об этом страшном происшествии? Это же ужасно!

У дверей, к которым метнулась, вдруг заколебалась: а как бедная тётка воспримет такую весть? Она же от малейшего волнения падает! Лучше бы ей ничего не говорить, но как не скажешь? Подумала и на свою мать — а она? Не знала Вероника, из-за чего, но замечала, что между её матерью и Натальей было какое-то несогласие, чего-то не поделили. Хотя она, Вероника, двоюродную свою сестру всегда защищала… В семье говорилось, что Натальи отец был большим пьяницей — и себя убил, и государственную машину разбил. Мать вышла замуж во второй раз — за вдовца, имевшего собственный дом, да в другом городе. Вскоре она уехала. Наталья не хотела менять родную школу и жила у них — у своей тёти. Тогда Вероника к ней и привязалась, а мать — наоборот… Когда Наталья училась в университете, они почему-то даже враждовали. Примирение наступило после того, как Наталья вышла за Павла: и мать, и отец Вероники были у них на свадьбе. А потом… Всё-таки что-то между ними было. Вероника чувствовала это и только так, чтобы мать не знала, встречалась с Натальей — или здесь, на квартире, или на улице. Сегодня тоже хотела увидеть Наталью. Даже соскучилась по ней. Думала, что она как раз вернулась из командировки. Интересно было увидеть, что привезла Наташа с дороги, что подарили ей туристы — ни из одной поездки без подарков она не возвращалась. Иногда что-то и ей, Веронике, из этого доставалось. Наталья любила свою «малую сестричку» и вообще была такая добрая… А Павел так же — нравился ей даже больше Геннадия. Не укладывалось в голове — чтобы он стал преступником.

Отомстил ей за измену — это возможно. Но чтобы Наталья с этим молодым следователем? Вряд ли, любила другого Наталья, иначе разве Виктор — вспомнила, как звал его Павел, — взялся бы за это дело? А впрочем, говорят, бывает на свете, что человеческие судьбы не только вдруг переплетаются, но и перепутываются… Да.

Вздохнув, Вероника сказала для себя:

— Наталья, Наталья… Что же ты натворила?

Воображение сразу перенесло её в холодный погреб, освещённый маленькой лампочкой. Она задрожала и заплакала, повторяя:

— Наталья, сестричка, неужели тебя больше нет на свете? Неужели никогда не увижу, как ты улыбаешься, не услышу голоса… Как же мне без тебя?

Наклоняла голову на руки, вздрагивала от плача, цокала зубами — потому что вдруг замёрзла, не могла согреться.

А потом кто-то ласково взял её за плечи. Глянула — это женщина в чёрном платке. Начала говорить:

— Не плачь… Все мы грешны.

Вероника взглянула на неё удивлёнными глазами.

— Кто вы?

— Доброжелательница, доченька.

— Что вы на меня наговариваете, выдумываете? Ни в чём я не виновата…

— Я говорю — грешная.

— В чем же я могу быть грешной?

— Не знаешь?

— Нет…

— Слишком полагаешься на свою красоту — и думаешь, что она, красота, сделает тебя счастливой. О нет… Вот Наталья, может, поэтому и погибла, чтобы тебе открыть святую истину: всё на земле временное. И твоя душа уже беспокоится: ты плачешь, смущаешься, потому что не можешь никак понять, что сердце предвещает.

Вздрогнула: предвещает? С удивлением и подозрением смотрела на женщину — наверное, такая, что умеет читать мысли? Или это случайно, что сердце замерло в предчувствии недоброго?

— Ты, думаешь, почему теперь плачешь? — продолжила женщина, не давая ей даже опомниться, — Очень жаль тебе сестры, не можешь пережить этой потери? Вовсе нет: такие, как ты, красивые, не чувствительной души. Плачешь, потому что чувствуешь — сердце что-то предвещает. Прислушиваешься к нему и наказываешься, потому что не можешь услышать, что говорит, и узнать, что тебя ждёт. А всё потому, что сердце у тебя заперто, без веры в бога, чтобы знать, что будет завтра, послезавтра. Ведь когда веришь, то имеешь на кого надеяться, и уже судьба у тебя не такая слепая.

Испугалась:

— На что вы намекаете? Кто-то и меня готовится убить?

— Не знаю… Жизнь, доченька, убьёт обязательно. Не выдержала девушка:

— Зачем вы треплете душу? Мне и так больно!

Сама же думала: с чего бы прицепилась? Из ненависти к ней, что она такая же красивая, как была Наташа? Очень даже похожа на двоюродную сестру, будто одной матери. Но всё равно они не одинаковые. Хотя бы тем, что Наталья намного старше. И не может быть, чтобы их постигла одна судьба. Она, Вероника, имеет свою жизнь и пойдёт совсем другим путём. Потому что каждому человеку, как говорится, суждено своё. Суждено? И пристально посмотрела на женщину.

— Вижу, что хочешь что-то спросить… — поняла та.

Не могла больше слушать её Вероника, сняла берет, распустила волосы — знала, что так она выглядит более взрослой — твёрдо сказала:

— Ладно, но оставьте меня в покое. Иди с богом.

— Не сердись, — сразу начала собираться женщина, — Я хотела тебе добра, доченька.

— Хоть я и безбожница?

— Ты человек, у тебя есть человеческая душа. И душу, только душу надо спасать. Тогда жизнью заплатишь не за какой-то миг счастья, а за вечное счастье.

Вроде бы и не пугала. Но почему-то неописуемый страх завладел сразу Вероникой. Чёрный платок тихо исчез, а перед глазами осталась тень. Девушка закрылась — не хотела видеть никакой тени, но в глазах стало ещё темнее. Успокоила себя: просто это ей страшно в этой квартире сидеть одной. Что же делать? Забрали Павла, а он даже ничего ей не сообщил. Оставил в квартире, а она же открытая, с разбитой дверью. Да и к тому же — скоро ночь…

Решила — позвонит Геннадию, пусть позаботится о братской квартире. Кто же ещё? Теперь может оставить общежитие, переселиться сюда. Продолжила мысленно: пока Павел не вернётся, не отбудет наказание… Не допускала и мысли, чтобы Павла осудили на смерть. Но всё равно больше в этой квартире Павлу не жить — не будет покоя ни днём, ни ночью.

В комнате было прохладно, а Веронике казалось, что, наверное, ещё никогда здесь не было так пусто. Даже веет пустотой, будто дом насквозь приоткрыт. Девушка поспешила позвонить по телефону. Набрала номер общежития и начала просить дежурную, чтобы вызвала Геннадия. А из коридора послышалось:

— Вика, я уже здесь.

Она подумала на офицера милиции, который отвёл куда-то Павла и уже вернулся. Наверняка же офицер, хотя видела его в штатском. Собственно, поэтому и поняла, что не простой милиционер. Положила трубку, настороженно выглянула из комнаты:

— Ты?!

— Как видишь… Вот принёс новый замок. Ты уже, вижу, знаешь, что здесь произошло…

Геннадий замолчал, хотя был смущён. Ремонтировал дверь, но чувствовала, что-то хочет ей сказать, сообщить. Что бы иначе его волновало, ведь к Наталье он всегда был холоден, как и она к нему. Вспомнила намёк Павла: хотела ей Наталья что-то поведать. О нём, Геннадии. Или предупредить — чтобы была осторожна? Геннадий ведь злой, как и Павел? Об этом она говорила ей не раз, но Павла хвалила, что лучшего нет. А им, Геннадием, пугала, мол, берегись, потому что тот может ударить ножом.

Схватилась руками за грудь, стала тяжело дышать. Геннадий сразу забеспокоился:

— Что с тобой?

— Ничего… Ничего.

— Не говори — на тебе лица не видно.

— Ничего! — закричала, и лицо начало слегка розоветь.

Большие, набрякшие руки Геннадия, показались ей грубыми, страшными. Парень пожал плечами:

— Чудачка.

— Сам чудак! — чуть отступив, отрезала Вероника, — Не смотри так, не смей!

— А как мне смотреть?

— Не пугай меня.

— Тебя разве испугаешь? — неожиданно мрачно заговорил Геннадий, — Ты же не такая уж и безобидная, какую из себя изображаешь.

— Не имею я желания выяснять твои подозрения. Отступись, отстань от меня. Разве ты не видишь — сама я не своя, не знаю, что говорю?

— Спешить тебе некуда… Что ты здесь нашла?

— Ничего.

— Что ты искала?

— Тоже ничего. Думала, Наталья приехала из командировки…

— Наталья уже на том свете.

— Откуда мне было знать?

— Сестра ж…

— Тогда не спрашивай, что я здесь делаю!

— Ладно, где Павел?

Вероника взяла стул, села:

— Знаешь, Павла забрали. Вроде бы он убил Наталью. Можешь в это поверить?

— Да разве я знаю, чему теперь верить?

— Может, и мне не веришь?

— И тебе…

Не ожидала услышать от него таких слов и от удивления даже спёрло дыхание. Потом тихо произнесла:

— Что ты говоришь, Геннадий? Как ты можешь? Павел же твой брат.

— Так что?

— Нет, ты невозможен. Что было между тобой и ею, Натальей? Почему она так не хотела, чтобы мы с тобой встречались, дружили?

— А ты разве хотела?

— Иначе кто бы заставил…

— К чему? Говори дальше.

— Встречаться.

— Почему же теперь так изменилась? Только увидела меня и уже попятилась, как от какого-то вора, убийцы.

Вскочила со стула:

— Убийцы?

Посмотрел на неё, помолчал, потом грустно сказал:

— Получается, все на свете умные, мудрые, одна она глупая. Раз ничего не понимает. Что с ней говорить!

А девушка смотрела на него, на Геннадия — в чём это он её подозревает? Или просто раздражён? Ещё бы, такое случилось! Надо его как-то успокоить. Села снова.

— Генка, почему раздражаешься, когда ты такой же невиновный, как и я?

— Не знаешь, не догадываешься?

— Странно как-то говоришь, Геннадий, будто действительно меня обвиняешь.

— Потому что и обвиняю, если хочешь знать.

— Обвиняешь? В чём? Может, даже в смерти Натальи?

Не понимала, почему вдруг скривился — что-то не понравилось ему? Но ведь и ей в его словах многое не нравится. Да и сам он сегодня ей не нравится…. Недоброжелательный, жестокий. И вдруг стало Веронике очень обидно и горько, аж заплакала.

Геннадий отвернулся, ремонтировал дверь. Через плечо бросил:

— Разве ты до сих пор не наплакалась?

Заплакала ещё больше. Она желала сочувствия, ласкового слова, а он… Как он смеет? Наверное, правду говорила Наталья, хотя она, Вероника, ей не хотела верить. Сердце таки шептало что-то другое. Оно против Геннадия не имело ничего. А потому с вниманием слушала Павла, который советовал: «Выйди за Геннадия. Может, он немножко и непутёвый, но когда возьмешь его в руки, то станет, как шёлковый.» И слушала Павла, и не противилась, потому что ей действительно хотелось знать, каким бы стал Геннадий при ней… А теперь не надо ей никакого Геннадия! Грубый он и всё! Только сердце опять что-то шепнуло, и Вероника спросила:

— Почему ты такой?

— Интересно — какой?

— Чужой. Совсем чужой.

— А когда-то разве был тебе родной?

— Мог бы стать родным. Если бы захотел.

— Прости!

— Этого я не прощу. Может быть, позже, когда всё закончится.

И даже почувствовала — в её сердце любви нет. Придёт ли когда-нибудь она к ней? Или это действительно век такой наступил, что любовь им необязательна? Слышала же от подруг, что любовь — романтика, а в двадцатом веке взяла верх практичность. Влюблённые глаза, мол, всегда слепы, а на мир сегодня надо смотреть реально, ясно.

Знала Вероника: не научилась этой трезвости, и кто знает, научится ли. А Геннадий, вероятно, из тех самых «реалистов», так чему её научит? Заставит стать такой, как другие? Зачем тогда сердце? И красота зачем, и всё остальное?

Отворачивалась при этом от Геннадия, будто глаза могли её выдать — сказать, что любит… Да нет, просто сердце, израненное болью от тяжёлой утраты, обливается слезами. А она, Вероника, нарочно обращается к разным мыслям, чтобы как-то забыться, отвлечь себя от трагедии.

Закусила губы, посмотрела исподлобья:

— А ты видел Наталью убитой?

— Ну, видел…

— С ножом в груди?

— Тьфу, дура!

Пристально поглядывала на Геннадия, а он, не спеша, очень медленно полез в карман и вынул письмо. Так же не спеша, развернул конверт, который был перегнут вдвое, — видимо, хотел видеть, как поведёт себя Вероника. Но она смотрела спокойно, даже не спросила — что это за письмо в руках Геннадия. Он рассердился:

— Ты не хочешь знать про это письмо, правда? Тебе не интересно!

— Если из него делаешь какую-то тайну — таки не интересно. Хочешь рассказать — расскажи…

— А если не хочу?

— Так помолчи…

— Нет, дорогая, молчать не буду. Скажу тебе в глаза, пока не сбежала…

— Зачем бы я сбежала? Не знаю…

— Нет, ты знаешь! Хорошо знаешь! Поэтому и не спрашиваешь, откуда у меня это письмо.

Оглянулась вокруг:

— Опомнись, ты что, сумасшедший?

Схватил её за руку, повёл за собой. Не успела и оглянуться, как оказались оба в гостиной. Порывистым движением показал на устланный ковром пол.

— Узнаешь это место, гражданка?

— Ты говоришь со мной, как следователь.

— Потому что я теперь для тебя и есть следователь!

— Не говори глупостей!

— Отвечай мне на вопросы!

— Странно, будто ждёшь от меня какого-то признания.

— Я хочу знать правду.

— Хорошо, я скажу… буду отвечать, только не смотри на меня так страшно.

— Испугалась? Жди, что будет дальше!

Слегка улыбнулась:

— Теперь обвиняешь, а потом начнёшь судить? А может, мне удастся оправдаться.

— Теперь уже не перед кем!

— Почему?

— Не понимаешь? Ведь её уже нет на свете.

Резко подняла голову:

— Ты хочешь сказать, что я виновата в смерти Натальи?

Вместо ответа вынул Геннадий из конверта листок бумаги, который Вероника взяла в руки со страхом, ожидая какой-то нехорошей для неё неожиданности. В глаза сразу бросилось:

«Дорогая моя сестричка… — взглянула на Геннадия и снова — к письму: — Уже пятый год, как я вышла замуж, но до сих пор не знаю — зачем? Никакой радости от этого нет, потому что давно поняла: Павла я не люблю и, наверное, никогда не смогу полюбить. Хотя добрый ко мне, стремится угодить…»

Тяжело вздохнула Вероника. По содержанию догадалась, что пишет Наталья. Похожий будто и почерк. Только каждое слово выписано слишком тщательно, будто и этим подчеркнуто, что в письме пишется о чём-то очень важном для нее, Натальи, и она хочет, чтобы её из письма хорошо поняли.

Геннадий поторопил:

— Читай! Чего же ты?

«Но от этого лишь очень нехорошо мне на душе. Иногда так противно, что хочется бежать на край света. Разные мы с ним люди. Павел совсем обычный, приземлённый, не живет, а тлеет. А мне бы крылья! И чего таиться — хотела бы, чтобы мужчины на меня засматривались, даже из-за меня устраивали драки, а я чтобы смеялась, презирала их, издевалась над дураками. Разве я с моей красотой недостойна того, чтобы жить на свете царицей?»

Но кому же Наташа это пишет? Какой сестрёнке, неужели ей? Ага, вот дальше называет её по имени:

«Не знаю, почему, Вика, решила раскрыть перед тобой душу. Вероятно потому, что я очень хочу тебя предостеречь, чтобы была умнее, осмотрительнее — не завязала себе мир так глупо, как я. Оно, конечно, в твоём возрасте ещё снится принц на белом коне. Поэтому, когда проснёшься, на сердце печально. Кипит, бурлит душа — просит, чтобы ты дала ей волю. Но ты такая, что умеешь прятать и мысли свои, и чувства. Это и моя беда. Не говорю я Павлу ничего. Думаю, пусть лучше ничего не знает, и делаю вид, что я его люблю. Но разве игрой заменишь жизнь, Вика?»

Потом смутилась Вероника. Дальше читать не могла, потому что вдруг ей показалось: посреди комнаты, не скрываясь от них, появилась совершенно раздетая Наталья. Даже Геннадий двинулся в другую комнату, оглядываясь, злорадно улыбаясь. Откуда у Натальи такая дерзость? Забыла всё на свете, кроме себя, потому что она такая, как Афродита.

— Знаешь, — не сдержался Геннадий, — если бы я был следователем…

— При чем тут следователь?

— К тому, что это — доказательство! — выхватил из рук девушки письмо.

— Какое?

— Не знаешь?

Отрицательно качнула головой. Геннадий сел на диван, помолчал. А потом глазами показал на ковёр и тяжело сказал:

— Вот здесь она лежала убитая. А рядом — твоё письмо. И представь — не просто на полу, а на мягкой, беленькой подушечке. Кому было нужно это кощунство? Для кого?

— Не знаю… — обеспокоенно ответила Вика.

Геннадий порывисто вскочил:

— Ничего ты не знаешь! Конечно! Потому что не хочешь знать… Не прикидывайся наивной, а говори прямо, что вы не поделили, на чём поссорились. Молчишь? Тогда скажу я сам. Натальина наука, изложенная в этом письме, не пропала даром. И не поделили вы с ней любовника!

— Геннадий?!

— Я сказал не всё. Наталья уже и забыла об этом письме, а ты хитреньким умом подумала: чего бы теперь им не воспользоваться, ведь такой козырь, такой козырь! Бьёт все её карты, и главное — чужими руками! И ты его подбросила Павлу…

— Не выдумывай, — побледнела Вероника, — Никогда раньше этого письма не видела.

— Но ведь письмо написано тебе!

Не могла ничего понять, только возразила:

— Говорю тебе — никогда не держала его в руках!

— Этого не может быть!

— Может.

— Откуда же оно взялось? Летало в воздухе, пока, кружась, не село прямо на подушку?

— Глупости тебе влезли в голову, Геннадий. Смешной из тебя следователь. Подумай лучше, подумай — как это я подбросила это письмо Павлу, да ещё и с намерением, чтобы он её убил, если там моё имя. Это же след! Да не будь наивным…

— Нет, наивная ты сама. И письмо подбросила Павлу по своей наивности. Тогда ты руководствовалась одним — лишь бы отомстить сопернице.

Взглянула на конверт — куда хоть было отправлено то злосчастное письмо? Наталья написала ей в санаторий «Украина.»

— В санатории в Крыму я была, это правда, но это письмо впервые вижу. Говорю правду, не вру. Пойми — зачем это мне?

Геннадий ответил ей, наполовину сомневаясь, будто только сам себя спрашивал:

— Да, зачем врать?

Вероника утешилась этим.

— Ты веришь мне, значит?

— Не знаю.

Теперь во что бы то ни стало хотела перед ним оправдаться:

— А ты поставь себя на моё место… Если мы с Наташей были себе соперницы, тогда чего она отбивала от меня тебя? И не только раньше, но и теперь — почти до последней своей минуты. Павел мне говорил.

И Вероника доверчиво прислонила голову к его плечу.

Трудно было Геннадию согласиться, а всё-таки подумал: наверное, он и в самом деле погорячился. Какая, к чёрту, соперница! Она — честная девушка, серьёзная… Одурел от неожиданности, совсем сошёл с ума! Когда тогда вечером зашёл за конспектами, потому что перед тем забыл их на стуле, и наткнулся вдруг на мёртвую Наталью, будто кто обухом ударил по голове. Если в ней и было немного хмеля — весь вылетел… А тут ещё то письмо. Схватил его, а подушку бросил Наталье на лицо, потому что не мог смотреть на мёртвую.

Взял Вику за голову, заглянул в глаза.

— Может, тогда Павел?

— Что же, Павел мог приревновать её. Если она действительно… крутила миром.

— Я из-за этого глупый! Я ничего не могу понять!

— А я уже и не хочу об этом рассуждать.

— Как?

— А так… Есть следователи, есть суд — они и разберутся.

— Думаешь, им надо передать и это письмо?

— Ничего я не думаю. Уже голова у меня баламутится.

— Нас не будут вызывать, не будут спрашивать?

— Пусть. Совесть у меня чиста. Наташино письмо написано мне, но я его никогда не видела. Погоди: если, судя по адресу, письмо было послано в Крым, то как же оно оказалось здесь?

— Может, на кого-то думаешь?

— Разве я бы тебе не сказала? В санатории со мной не было ни родных, ни близких, чтобы кто-то из них перехватил письмо. Загадка — и точка!

Геннадий немного отступил, положил руки на пояс:

— Ну, а в другой раз она что-то подобное тебе писала?

— Никогда! Никогда! — страстно возразила на это Вероника.

Геннадий задумался: и всё-таки письмо может что-то сказать! Письмо для того, чтобы следователь ухватился за него, как за ниточку, и распутал эту хитрую загадку! Лучше было, правда, ничего не трогать. Пусть бы конверт остался на подушке, а тогда попал куда надо — сам. Но он, Геннадий, как прочитал письмо, сразу подумал на Павла, и хотел его как-то спасти, отвести от него подозрение… Действительно, чем же Павел защитится, если он невиновен? Может, надо помочь брату? Но как? Чего доброго, ещё и сам попадешь в беду: ведь издавна он, и никто другой, враждовал с Натальей!

Тогда, в субботу, вспоминал Геннадий, они разошлись, как злейшие враги. Наталья ругала его, чем-то ему даже угрожала, потом просто вытолкала из дома. Вероятно, было слышно на весь дом, не только соседям, которые за стеной, что им и бог велел всё слышать! Ещё и стучали всё время в стену, и говорил девушкам, с которыми зашёл, чтобы немного утихомирили музыку. А, уж тогда, приехала Наталья…

Не знал, что делать, какой выход из того положения, в которое попали все вместе — Павел, он, Геннадий, и даже Вероника… Был ещё кто-то неизвестный, который пристально следил за ними, наблюдал, как каждый из них выпутывается, чтобы самому остаться чистым, а их утопить. С тем неизвестным надо теперь бороться вместе — всем троим.

Легко обнял девушку за плечи. Этим хотел показать, что не сердится больше на неё, Веронику. Раздумывал — чтобы ей такое нежное и ласковое сказать, чтобы и она не сердилась на него. Потому что из многих девушек, которых знает, с которыми мог бы подружиться, Вероника всё-таки самая лучшая!

— Прости меня, Вика… Как будто кто разум от меня отобрал. Я и сам себя винил. Давай забудем об этом.

— Не понимаю только — в чём ты обвинял себя?

— Да… Наделал глупостей. Хотя бы с тем письмом: надо было мне его брать?

— Не выдумывай, Гена, возьми себя в руки, успокойся. А я должна идти. Дома же у нас ничего не знают.

— Я проведу тебя.

— Не надо. Я хочу побыть одна — подумать, как родителям сказать.

— Тогда давай встретимся завтра.

— Ты хочешь встретиться?

— Конечно, теперь нас за нашу связь уже никто не будет упрекать — Натальи нет.

Вероника взглянула с укоризной:

— О, Геннадий!

— Я молчу.

— То, что произошло, многое изменило. И прежде всего нас самих. Открылись друг другу глубже и видим, что и ты уже не тот, и я тоже другая.

— Ты хочешь сказать, что всё кончено?

— А ты думал, что конца не будет?

— Но я прошу у тебя прощения. Хочешь, я даже на колени встану? Вероника!

Отшатнулась, отскочила от него:

— Не шути!

А потом ближе, мягче:

— Правда, Гена, не шути…

— Я всё-таки тебя проведу. Немного…

И вышли на улицу.

Сразу увидела Вероника девушку, вероятно, одних с ней лет, с зонтиком в руках. Странно было, почему так неожиданно оказалась именно перед ними — не следила ли за ней и Геннадием? Вопросительно взглянула на парня. И он остановился.

— Чего тебе, Фаина?

— Ничего, просто так… Хотела посмотреть на тебя… — Едко заговорила девушка. И отозвалась презрительно в сторону Вероники: — Нашла добро! Ну, ну…

Порывисто повернулась и ушла — мол, она больше не глупая, уже поумнела. Вероника же — наивная девочка, так пусть остаётся, пока не увидит на собственном опыте — что за фрукт Геннадий.

Вика покраснела: нет, не ошиблась, когда дала знать Геннадию, что всё между ними кончено! Всегда подсознательно себя предостерегала: не очень ему верь! Не о Фаине ли хотела предупредить покойная Наталья? А он, зная об этом, ворвался к ней пьяный…

От ужаса, который неожиданно овладел ею, не могла и вскрикнуть. Понемногу, шаг за шагом, начала отступать от Геннадия, и сразу и от Фаины, которая недалеко отошла, и остановилась…

— Вика, Вероника!

И бросилась бежать. Что с ним говорить? Не хочет его видеть, ни сегодня, ни завтра! Никогда! Пусть остаётся с той Фаиной, которая выследила их, дождалась, что Геннадий вышел перед ней и уже некуда было деваться. «Чего тебе, Фаина?» Или это тоже в стиле двадцатого века — век джентльменов прошёл? Или сказать прямо: привык Геннадий менять девушек, как те носки, поэтому презирает.

Не могла смириться — неужели больше никогда не будет на свете большой любви? Или будет — но к ней, Вике, не придёт? Она хочет думать, что любовь вечная и непреодолимая, как сама жизнь! Но неужели тогда за любовь надо платить смертью, как Наталья? Павла она, может, и не любила — по крайней мере так написано в письме… А к кому же тогда порывалась? Кто стал тем принцем на белом коне, который прискакал к ней, Наталье? За любовь к которому она приняла смерть? Хоть раз предстанет ей, Веронике, перед глазами тот, кого так любила Наталья, и кто её любил?! Большая любовь. Большая трагедия… А у него, Геннадия, всё какое-то мелкое, дешёвое, однодневное. Склонна была перед этим подумать, что это он в пьяном бешенстве отомстил Наталье. Но нет, у таких людей, наверное, и злоба мелкая.

Наконец, тяжело дыша, она остановилась у дверей своей квартиры. Почему-то никак не могла найти в сумочке ключ, чтобы её открыть, и нетерпеливо позвонила. Только теперь подумала — какие же слова она скажет матери? Как сообщит ей о горе, постигшем всю их семью? Забыла и о том, что её мать с Натальей жили не очень мирно — так вот, мать, вероятно, не схватится за сердце. С облегчением вздохнула, увидев на пороге отца. Бросилась старику на грудь, обняла за шею:

— Знаешь, папа?

Услышала в ответ:

— Знаю, доченька, знаю…

Удивилась: говорит, знает — а что может знать? Заметила в глазах отца глубокую печаль — действительно знает, откуда же?

Понял, о чём думает Вика, и объяснил:

— Олимпиада Романовна приходила ещё вчера — ты была на занятиях. Собственно, я тоже её не видел, потому что был на работе. Мать же нам ничего не сказала: знаешь, она даже не называла Наташино имя, сердилась не неё.

— А за что?

— Было такое дело, за которое Наталью ругала.

Больше ничего не сказал отец Веронике. Только сообщил:

— Правда, матери Натальи послала телеграмму. Анна Михайловна уже у нас.

Вика не ждала, а поспешила в комнату: должна быть с тётей, чтобы поддержать её, хоть немного успокоить! И удивилась, услышав из кухни ровный, буднично спокойный голос матери:

— Не расстраивайся, Анна, потому что тебе ещё одной надо жить.

Дверь в кухню была приоткрыта, и Вероника, остановившись, увидела: тетя сидит на стульчике, и мать прикладывает ей к вискам намоченный бинт. Вика пристально посмотрела на мать: она вроде бы спокойная, только очень бледная. Заходить или нет?

Отец взял её за плечи и отвёл в сторону.

VII

Ни о чём другом не хотел думать Павел, лишь о том, как бы ему умереть. Умереть, не дожидаясь, пока суд вынесет приговор, и поведут его на казнь. Покончить со всем, чтобы никаких допросов, никакого суда. Ибо для него сесть на скамью подсудимых — страшнее смерти. Он не вынесет на себе взглядов… Это же такой позор!..

Хоть ничего и не запомнил, а так получается, что он убил Наталью — потому что кто же другой? До котика своего не дошла, потому что тогда, став в дверях, оттолкнул её назад, а она упала… О, какой позор, какой позор! А ещё начнут говорить, что был в вытрезвителе… Нет, лучше не жить!

Плакал теперь, чистосердечно каялся, говорил себе, что при всех обстоятельствах не имел права поднять на жену руку. Разве можно из ревности лишать человека жизни? Да ещё такого, который был ему самым близким на свете! Или, может, сам он не человек — какой-то хищник, зверь? Но среди зверей такого не бывает!

С отвращением кривился — высочайшее создание! Где же тогда был его разум, где? Теперь уже, видно, возвращается, а зачем? Чтобы понял, как он низко пал, и ещё какая перед ним пропасть? Скорее бы полететь туда вниз головой — ведь зачем жизнь, когда её нет?

Растянулся на кровати, сложил руки на груди, но и так к нему не приходил покой. Ждал — вот-вот откроется дверь, и дежурный, заглянув, позовёт: «Гражданин Мушник, к следователю!» И, не услышав ответа, подступит к кровати, потрясет за плечо, думая, что он, Павел, заснул. О, если бы заснул так навеки! Чтобы дежурный бросился назад, забыв даже закрыть за собой дверь. Наверное, и Виктор бы обрадовался, что его знакомого постигла и без суда справедливая кара.

Потом представлялось Павлу, как его с Наташей хоронят в одной могиле, забрасывают раскисшей после дождя землёй… И вдруг вскочил: в самом деле, как же похороны? Будут хоронить Наталью без него? Не проведет её в последний путь? О судьба, не будь такой жестокой! Бросился сразу к двери, но понял, что только рассветает — никого из начальства теперь не дозовёшься.

Снова покорно сел на кровать.

Виктор ему должен как-то помочь, чтобы пошёл на похороны Натальи. Кто-кто, а он должен его понять. Дома, перед арестом подумал, что именно с ним, Виктором, связалась Наталья. Никогда же не забывал, всегда помнил, что могла Наталья выбрать и Виктора. Это было бы по крайней мере понятно. Если бы тогда узнал, что она сделала с ним, Павлом, ошибку и решила вернуться к Виктору, он бы примирился. Почувствовал бы, что бессилен, — но ведь дома, в своей квартире, а не в камере, в четырёх тюремных стенах! А что теперь? Получается, и Виктор остался на свете несчастным, бессильным, потому что и его оставила Наталья.

Обеими руками схватился за голову — что это ему взбрело в голову? Когда уже наконец вспомнит всё до конца, рассудит, как оно было, чтобы не строить каких-то фантазий! Почувствовал, что перед Виктором ему ещё более стыдно, потому что виноват или не виноват, а Виктор не должен был знать, до чего у них с Натальей дошло.

Вспомнил: мёртвые стыда не ведают! Откуда это? Из какого-то исторического романа? Но всё равно. Важно, что в этом единственное спасение. Ведь коли останется жив и дойдёт до суда — его лицо, глаза, даже мозг будет жечь страшный стыд. Придется же предстать не только перед Виктором, но и перед знакомыми, коллегами по работе, матерью. Это было бы для него адской мукой! Особенно — предстать перед матерью.

Павел снова сорвался на ноги. Из конца в конец мерил тесную камеру предварительного заключения. Поднял вверх голову, взглянул на зарешёченное под потолком окошко, и жадно, как живую надежду, впитал глазами утренний свет. Нет, не смерть, а воля! Вдохнуть свежего воздуха, встретиться с людьми — пусть над могилой Натальи, лишь бы таким человеком, как другие. И люди что-то посоветуют, помогут. Собственно, здесь, хоть бы и хотел, — не причинишь себе смерть. Лучше всего было бы — током: разломил патрон, оголил провод, чтобы сразу как молния ударила в грудь. Но к току никак не добраться — даже кровать не поставишь торчком, потому что она прикована к стене. Так вот сама судьба возвращает его к жизни…

И горько улыбнулся: жизнь… в тюрьме. Неужели так и нет никакого выхода? Должен быть! Со всей силы удариться лбом о стену — и то найдёшь выход. Разбить глупую голову о каменную стену! Будь бы камера на несколько метров длиннее, чтобы можно было разбежаться — иначе только шишку на темени набьёшь. Пусть даже потеряешь сознание — в госпитале быстро поставят на ноги. А тогда и святой водой с себя не смоешь, что ты не преступник. Иначе зачем бы спешил покончить жизнь самоубийством? Хотя…. мог бы оттянуть время, а время будто работает на того, кого подозревают. Может, что-то там изменится?

И как-то невольно, скорее из какого-то отчаяния, бессмысленно ударил головой о стену. Из глаз посыпались искры — и тут же продрог.

До слёз было обидно Павлу, что он такой беспомощный, ничем себе помочь не может. Один-единственный раз хотел, было, кому-то показать, что не бесхарактерный — может быть и решительным, твёрдым, но… не слишком ли оказался твёрдым? И она никогда не увидит — что он хотел ей доказать.

Ещё раз спросил себя: почему же Наталья выбрала его, а не Виктора, или даже кого-то другого? Сначала, потому что, как только подружились, Наталья не знала, какой его характер? Поняла и сделала вывод, что он ей не пара, позже — уже замужем? Или просто кто-то намного лучше, чем он, Павел, попался ей на пути? Кто, Виктор?

Павел склонил голову. Он покорится судьбе. И пусть кто угодно допрашивает его, чтобы только не Виктор. Это его единственная и последняя просьба. А другому следователю он сразу признается в преступлении. Пусть какое угодно постигнет его наказание, даже сама смерть — без Натальи, которую так любил, зачем ему жить? И нечего больше размышлять, что оно и к чему — пусть приходят за ним, забирают…

Обеими руками стукнул в дверь:

— Откройте! Ведите меня к следователю… Нет, к самому прокурору!

Ждал, был уверен, что сразу поспешат к нему, но не шёл никто! Пришлось совсем пооббивать руки, пока кто-то у двери зазвенел ключами. Отступил на шаг, смотрел на замок. Но открылось лишь окошко, в которое заглянуло сморщенное лицо.

— Что-то хочешь? — странно, даже буднично, спросил старик.

Павел отрицательно покачал головой.

— А почему же гремишь?

Никак не мог Павел догадаться, для чего рвался из камеры и куда. Потёр ладонью лоб и нащупал шишку. Почувствовал, что болит… Сбила его с памяти та неожиданность, что у часового… или, может, просто сторожа — такое сморщенное лицо. Неужели такая плохая у него служба? Но окошко вдруг закрылось, и Павел в тот же миг пришёл в себя. Бросился опять к двери и уже по окошку забил кулаками. Часовой рассердился:

— Ну что тебе нужно?

— Ведите меня на допрос.

— Успеешь, всему своё время — и допросу тоже.

— Нет, моё время пришло. Как раз…

Старик поднял брови:

— Ладно, доложу.

Окошко закрылось.

Сразу после этого стало легче у Павла на душе, будто снял с плеч страшный, непосильный груз, и можно разогнуться, вздохнуть. Но не разогнулся, а вдруг расплакался, как маленький ребёнок. Вытерев слёзы, лёг на кровать, повернулся к стене и закрыл глаза. Почувствовал, что он ещё на что-то надеется, мечтает… Что всё это пройдёт, как страшный сон. Все убедятся, что он, Павел, ни в чём не виноват. Чего же ему принимать на себя вину? Зачем спешить?

Но дверь открылась, и Павел услышал:

— Ну, пошли к следователю.

Медленно зашнуровывал свои ботинки, не говорил ничего. Вышел и остановился, ожидая, пока милиционер закроет на замок камеру, хотя она оставалась пустой.

— Прошу…

Значит, идёт на допрос к Виктору, бывшему товарищу, сопернику, который теперь, через много лет, получил таки над ним преимущество, победил его. Пусть! Горькая эта победа… Так ему и скажет, чтобы не очень потешался над чужой бедой.

Но в кабинете, куда его привёл дежурный, усмотрел незнакомого майора в аккуратной форме. Видимо, никакой он не следователь, мелькнуло в голове, потому что следователи в штатском.

Метнув пристальный взгляд, смерил его начальник с ног до головы, показал на стул, подсунул сигареты и зажигалку:

— Если хотите, курите.

Павел осторожно поправил стул.

— Спасибо, не курю.

— А я, разбойник, курю с детства, — смачно затянулся майор дымом: — Привыкли в таких случаях говорить, что друзья научили, мол, вместе коровы пасли. А я сам научился и, чего таиться, скажу — ещё и других учил. А вы, может, и коров не пасли?

— Не пас…

Странно, думал, о коровах спрашивает майор, когда он, Павел, сидит здесь, как на иголках. Или, может, — размышлял — такой метод допроса?

Но тут же себе возразил: а может, успокаивает. Выпрямился на стуле ровнее, сложил руки на коленях.

А майор неожиданно:

— Что, тогда тоже руки у вас так дрожали?

Показалось Павлу, что у майора на устах промелькнула улыбка — недобрая только, скорее злорадствующая. Дальше сказал.

— Я думаю, нет. Потому что, если бы дрожали — ничего бы не случилось. Или, может, я ошибаюсь?

Молчал Павел, будто не к нему всё это было сказано майором.

— Почему же вы молчите?

— Разве вы спрашивали?

— Спрашивал, конечно…

Павел склонил голову, согнулся и сломался:

— Что спрашивать? Виноват.

— Это не ответ. Вы расскажите всё, как было. Спокойно и откровенно.

— Не могу рассказать, потому что не помню.

— Вот это да! А берёте на себя вину… Ладно, говорите, что знаете. С чего это началось?

Оживился Павел:

— С чего это началось? С письма… анонимки. Кто-то написал мне, предупредил, что моя жена завела любовника.

— И вы этому поверили?

— Сначала нет. Но пришел домой — слышу жена звонит кому-то по телефону и всё время его называет котиком. Ну, я сказал ей о письме… И мы заспорили. Наталья, конечно, ни в чём не призналась, но я уже покоя не имел. И не пускал её к портнихе. Она вспыхнула, начала собираться. А в меня тоже будто чёрт влез. Кричу я ей: «Только через мой труп!»

— А поспешили перейти через труп жены? — закинул майор.

— Не знаю… оттолкнул её, увидел, что упала… А сам бросился на улицу — даже без шляпы, без плаща, как был, потому что уже в беспамятстве. А потом и подавно.

— Не помните? Почему?

— Потому что он напился.

— Ну, а потом, в пьяном виде, что вы наделали?

— Если бы я мог вспомнить, понять!

— Подумайте.

— Думал… Всё время только и делаю, что думаю.

— И надумали одно — взять вину на себя?

— Да…

— Интересная ситуация.

Майор снова зажёг сигарету.

Павел неожиданно медленно поднялся, поднял свои ладони и выразительно сказал:

— Вот этими вот руками…

— Что?

— Задушил её.

— Руками, за шею?

— За шею, да? Иначе как можно кого-то задушить?

— И всё это помните?

— Нет, не помню…

Павел замолчал: видел, майор скривился, будто у него разболелся зуб — потому часто и курит.

«В своём ли уме этот чудак?» — подумалось тем временем майору, — «Сам берёт на себя такое обвинение.»

И вскрикнул:

— Но вы знаете, что вас за это могут расстрелять?

— Знаю, — глухо ответил Павел.

Майор вздохнул. Ну что ж, беседа закончена. Он уже прицелился: сориентировался в поведении и характере задержанного. Можно начать допрос. Разве имеет значение, что тот чудак признался в преступлении? Коли он не задушил, как утверждает, свою жену, а застрелил её из нагана, что подтверждено экспертизой! Отпечатки пальцев на нагане — неопровержимое доказательство, подозреваемый, значит, имел оружие в руках. Вот с чего надо начинать.

Подошёл к сейфу и вынул наган. Спокойно, будто играя, взвесил на ладони и положил на стол, следя вполглаза за Павлом. Тот взглянул будто равнодушно — раз моргнул и молча отвел взгляд. Майор спросил:

— Надеюсь, вы знаете, что это такое. Знаете?

— Почему бы не знать — наган.

— Чей, ваш?

— Мой? Не имею права…

Не обращая внимания на ответ Павла, дальше допытывался майор Ковальчук:

— А вы посмотрите на него, посмотрите…

— Зачем?

— Я не понимаю вас, Мушник.

— Что тут не понимать — я же признался, виноват, убил свою жену, хоть не хотел того, не имел намерения.

— Своими руками, говорите, задушили?

— Своими, конечно, не чужими.

— Так вот ваша жена Наталья была застрелена. Из нагана!

Пристально посмотрел теперь Павел на оружие, которое было в майорских руках, думал — неужели застрелил Наталью?

Не задушил, не ударил ножом, а убил из нагана. Но почему он не помнит? Выстрел должен был бы его привести в чувство — даром, что был пьян. Да и как наган вдруг оказался в его руке, если оружие лежало у матери? Растерянность Мушника майор тут же объяснил по-своему.

— Думаю, теперь вы скажете правду.

— Нет, я не стрелял.

Майор снова подошёл к сейфу. Вынул фотографию. Поколебался немного, а потом всё-таки положил на стол, перед Мушником.

— А как против этого вы возражаете, уважаемый? Отпечатки пальцев на нагане — ваши.

— И что с того? Я же говорю…

Майор не дал ему договорить:

— Между прочим, это не всё. Кто такой Москаленко?

Павел с настороженностью:

— Какой Москаленко?

Но майор ничего не сказал ему о вытрезвителе. Лишь повернул к нему рукоятку старого нагана со светлой табличкой:

— Этот Москаленко…

Павел почувствовал на душе облегчение:

— А там же написано — боец революции.

Знал майор, конечно, и об Иване Москаленко, и о его нагане, который был зарегистрирован в органах милиции. И всё же хотел хотя бы таким образом подвести возможного преступника к оружию. И спросил издалека:

— Известен ли вам его адрес?

— Если бы он жил!

— Разве что-то случилось и с ним?

— Как со всеми людьми случается — до старости дожил и умер.

— А вы его знали?

— Да как бы я не знал своего деда?

— Деда? Вот это да!

Майор о чём-то подумал. Задумался и Павел. Вспоминал — когда всей семьёй приехали к матери — на её день рождения, наган лежал, как всегда, в шкатулке. Кто же мог похитить его и подбросить… Кому? Только не ему, потому что он не стрелял. Кому-то Наталья, видно, мешала жить на белом свете…

И вдруг ужаснулся — широко раскрыл рот, закашлялся. Глухо и долго кашлял, пока майор не налил ему воды. А рука дрожала, разбрызгивала воду. Потому что такая неожиданная, невероятная мысль пришла Павлу в голову — таки брат Геннадий!.. Родной его братик так просто отомстил Наталье! Всегда ему, Павлу, жаловалась Наталья на Геннадия. Даже в тот последний день, когда её не стало. Горячий он парень и, конечно… Но как сказать на родного брата?

Майор, увидев, что он немного успокоился, допрашивал дальше:

— Дед давно умер?

— Примерно лет пять назад.

— А наган с тех пор всё время был у вас?

— Почему это у нас, мать хранила. В сундуке прятала, боялась, чтобы мы с младшим братом случайно не перестрелялись. Хотя в нём не было патронов.

— Не было? Вы знаете, смотрели?

— Заглядывал, это правда. И тогда, на именинах.

— Случайно или с каким-то умыслом?

— Без всяких намерений. Хотел посмотреть, не заржавел ли.

— Значит, с намерением.

Павел взглянул со страхом и промолчал.

— Что-то вы путаете, Мушник.

— Ничего я не путаю, говорю, как было. Хотел посмотреть. Жаль, чтобы такая вещь заржавела. Реликвия же…

— Что правда, то правда — оружие непростое. Значит, посмотрели — ржавчины не было. И патрончик подошёл…

— Какой ещё патрончик! — Павел аж вскочил — Никакого патрона и в глаза не видел, не то, чтобы стрелял… да ещё и в свою жену. Глупости какие-то…

— Отпечатки пальцев ваши, — снова ему напомнил майор.

— Не знаю. Поверьте…

Умышленно так круто повернул разговор майор Ковальчук — хотел проверить, как поведёт себя Мушник. Говорит вроде бы искренне. И поведение изменилось. Совсем не похож стал на того, каким сюда зашёл. Как дошло до оружия, то уже не спешит признать себя виновным, не безразличен к своей судьбе. Значит, теперь начнёт искать виновного. И майор продолжил:

— Скажите, Мушник…

— Не все ещё сказал?

Не обратил внимания на замечание Павла:

— Наталья, ваша жена, это видела?

— Что вы имеете в виду?

— При ней брали наган… осматривать?

— Не помню. Честное слово.

— А об этом оружии она знала?

— Почему же не знала — и она не раз брала наган в руки.

Догадался: может, там и её отпечатки?

Подождал майор, дал ему возможность подумать. А Павел заёрзал на скрипучем стуле, потому что зародилась в нём новая подленькая мысль: а что, если Наталья — покончила жизнь самоубийством? Хотела показать, что все ей надоело, и в первую очередь — он! Всегда же была какая-то отчаянная, даже безрассудная. И вот отомстила ему — чтобы всю свою жизнь, сколько ему останется, — страдал и мучился. Только когда принесла наган домой, на квартиру? Пришёл к выводу: видно, готовилась… И весь наверняка же она хотела убить его! Его, своего мужа, чтобы не мешал ей перейти к котику. Да, хотела покончить с ним, да он поймал её с поличным и скрутил ей руки. Вот она в отчаянии и пальнула в себя… Подумать только — какой подарочек привезла ему от иностранцев — добыла у них пулю!

Нет, он теперь не хочет умирать! Это в камере, в тесных четырёх стенах, что-то на него нашло, и раскис — закапывал себя живьём. Если она, Наталья, хотела его убить, то не о смерти ему надо думать, а о своей жизни! И теперь — бороться за себя, доказать всему миру, не только майору, который его допрашивает и ничему не верит, — доказать, что он, Павел, невиновен, что его милая жена сама себя лишила жизни. И решительно сказал:

— Теперь я знаю всё!

— Думаете, Наталья покончила с собой? — неожиданно перехватил майор — Почему такое пришло вам в голову?

— Она могла.

— Но это не доказательство.

— А что же тогда доказательство? Я знал её хорошо. Она была безумной натурой, поверьте.

Майор уже в который раз щёлкнул зажигалкой и затянулся дымом.

— Я верю экспертизе, а экспертиза установила, что в данном случае самоубийства не было. Сама себе в спину не стреляла.

— Но ведь и я её не убивал, из нагана не стрелял!

— Тогда кто? Кого-то подозреваете? Конечно, можно допустить, что стрелял кто-то другой, более опытный, который следов своих не оставил. Возникает вопрос — кто же? Если вы уж хотите быть правдивым до конца, помогите же правосудию, наведите на другого возможного убийцу.

— Не могу… Не знаю…

— А если подумать?

Павел не ответил. Но на этот раз майор не дал ему поразмыслить. Взял наган, отнёс в сейф и, возвращаясь, поторопил:

— Очень долго я бы уже не думал.

— А что мне спешить — я своё сказал. Остальное разгадывайте сами.

— Разгадаем, но было бы быстрее, если бы вы помогли.

— Значит, вы верите мне, что я невиновен? Верите?

— Чтобы верить, надо и проверить…

— Хорошо, тогда хоть в одно поверьте — что я не стрелял.

— Об этом я и говорю, Мушник.

— Но вы хоть хотите поверить, что я говорю вам правду?

— Мы хотим одного — чтобы не пострадал невиновный человек, чтобы был наказан убийца.

У Павла неожиданно вырвалось:

— Я бы его не пожалел, хоть бы он был мне и родным братом!

Майор прищурил глаза:

— Не любите брата?

— Разве такое бывает, чтобы брат брата любил брата?

— Всё бывает на белом свете.

Согласился Павел:

— Мир широк, но нам с Геннадием и под одной крышей пока не тесно. Правда, теперь он живёт в общежитии, там грызёт науку и сухари, но не я его выгонял — с Наташей они не поладили…

— Кстати, здесь была ваша мать, Олимпиада Романовна.

— Мать? Когда она успела?

— Она заходила вчера, искала вас…

— Откуда она знала?

— Геннадий сообщил.

Значит, Геннадий видел Наталью убитой. Ведь в воскресенье рано утром уже вёз в город мать… И они подумали на него, Павла… Или, может, только мать, а брат подумать не мог, потому что он… Неужели Генка? Только такой сорванец мог где-то достать пулю! Павел закрыл ладонями глаза.

А майор продолжил:

— На брата своего думаете, Геннадия?

Хотел возразить Павел, закричать — нет, родного брата он не может считать убийцей. Не закричал. И не возразил. Но мысль таки бунтовала: что добиваются от него?! Надо ему взять себя в руки и давать показания осмотрительно, осторожно, думая над каждым своим словом. Чтобы ничего лишнего не произнёс. Гадать не станет. Нахмурился:

— Скажите, долго ещё ждать суда?

— Кому?

— Да уж мне…

— Хотите быть осуждённым?

— Зачем медлить, коли виновный, во всём признался?

— Да если бы во всём…

Павел неизвестно почему осмелел:

— Почему не во всём? Я сказал вам то же самое, что и Виктору.

Новое названное имя майора заинтересовало — сел снова.

— Виктор, которого вы упомянули, кто это?

— Как будто сами не знаете!

— Мы не можем знать всех ваших друзей.

— Он вовсе не мой приятель.

— Чей же тогда?

— Ваш.

— Мой? — очень удивился майор Ковальчук — Говорите, мой?

— Я говорю о вашем Погореляке.

— Почему же вы называете его по имени? Вы знакомы с ним? С каких пор?

— Из университета: три года мы во Львове учились с ним вместе.

— На одном факультете?

— Нет… Я же — инженер-экономист.

— Значит, вместе жили… в общежитии или на квартире?

— Вместе одну девушку любили! — выпалил Павел.

— Как же её звали, если не секрет.

— Любили мы ту же самую Наталью…

Что-то будто подступило майору к горлу, и не мог вздохнуть. Как… как? Кашлянул и чуть не вскрикнул:

— Вы понимаете, что говорите?!

— Почему бы не осознавать!

Майор начал ладонью потирать шею.

— Ладно, но она выбрала вас.

— Он все равно её добивался.

— А Наталья — что?

Не ответил Павел на вопрос, будто его и не слышал. Ни с того, ни с сего вдруг захихикал, хлопнул себя по лбу.

— Вот дурак!

Посмотрел на свои ладони, растопырил пальцы и вдруг качнул головой:

— Нет!

— Как вас понять? — спросил майор.

— Руки мои чистые — крови на них нет!

— Кровь и смыть можно.

— Я не смывал… На моих руках не было и нет никакой крови, потому что я никого не убивал!

— А ваше признание?

— Что — признание? — на губах Павла майор заметил улыбку. — Я признавался только в том, что вам было нужно.

Аж разволновался майор Ковальчук — вот тебе и чудак! Или только ему показалось, что Мушник так просто во всём признался?

— Но у нас есть доказательства против вас. Вы думаете, это единственная причина, по которой вас задержали?

— Те доказательства ваши — не мои. И я их не принимаю. Я даже не верю им. Может, и сама Наталья жива!

— Почему же тогда так нервничаете, суетитесь?

— Стул… шаткий…

— И то правда — не очень удобный — согласился майор и объяснил: — ещё не видел на нём такого задержанного, чтобы не крутился, а то и всячески выкручивался.

Будто укололо что-то Павла, подскочил со стула:

— Откуда я или мой брат, которого тоже, как слышу, берёте под сомнение, могли иметь к нагану пулю? А у Виктора была! Он и убил Наталью.

Майор посмотрел и ответил с улыбкой:

— Спрошу его…

— Спросите, пусть скажет!

Майор посерьёзнел:

— То, что у Виктора могли быть патроны, ваше единственное доказательство?

— Не только… Я же вам говорил, что ненавидит он меня.

— Кажется мне — больше вы ненавидите его.

Замолчал Павел, и майор продолжил:

— И, конечно, очень вам хочется увидеть преступником соперника.

Почувствовал Павел — уже измучился, совсем не то говорит, что нужно. Тяжело вздохнул:

— Что ж, больше ничего меня не спрашивайте.

Майор забарабанил пальцами по столу — странная ситуация. Хотя не верил, что Виктор причастен к убийству на Подвальной, всё-таки рассердился в душе на своего молодого сотрудника — почему же не сказал… И не отказался от следствия? Что было бы, если бы Мушник вдруг обвинил его на суде? Поднялся и заявил, что именно следователь милиции, который вёл это дело — убил его жену, уничтожил его семейную жизнь! Это же был бы гром среди ясного дня! Тогда сам Верховный суд вмешался бы в дело, республиканская прокуратура… Разве можно с таким шутить? Это счастливый случай, что Мушник неожиданно открыл всё теперь… Да и поспешил лейтенант, по всей видимости, его арестовать. По данным экспертизы надо было взять у Мушника объяснения… Во всяком случае здесь дело сложнее, как ему казалось.

Посмотрел на Мушника:

— Может, у вас есть какая-то просьба?

— Просьба есть: отпустите на похороны.

— Отпустим. Выясним когда — и отпустим.

Позвонил дежурному. Павла отвели.

Геннадию показалось, что кто-то его зовёт. Порывисто оглянулся — никого. Что такое? Может быть, какой-то приятель решил над ним подшутить? Окликнул — и спрятался, выжидает? Так пусть ждёт — он больше не оглянется. Но никто уже его не звал. И очень одиноким почувствовал себя Геннадий. С кладбища возвращался один. Оставил возле могилы Натальи и мать, и тётю, даже Веронику. Собственно, из-за Вики и поспешил поскорее отлучиться. Шёл и думал о вчерашнем вечере. И Вероника, и Фаина его оставили, побежали от него. Вот проклятая Фаина! Выследила, вероятно, дождалась, потому что как раз спустился с Викой по лестнице — а она уже стала перед ними. Словно какие-то права на него имеет! Конечно, Вероника поверила ей. Теперь считает его за гуляку. Пусть! Сама — не лучше своей «сестрицы» Натальи!

Укорял себя за ту слабую минуту, когда был готов упасть перед ней на колени. Хотя немного и оправдывал своё намерение — говорил, что это по-рыцарски. Разве когда-то рыцари поступали не так? Впрочем, каждый из них имел одну-единственную даму сердца. А у него вот — две: Фаина и Вероника. Перед Фаиной, правда, на колени не становился никогда. Вероника же совсем не такая, как другие. Она недоступна — один только раз, с тех пор как знакомы, позволила себя поцеловать. Что-то тогда подействовало на неё, стала доброй, милой. И снова — как скала. Не потому ли он тянется к Вике, хочет её хоть увидеть, поговорить с ней. А к Фаине, наоборот, он ходит потому, что она всё ему позволяет. Наверное, надеется, что они поженятся…

Этой мысли Геннадий грустно улыбнулся. Веронику взял бы, потому что она — как то манящее яблочко, которое выросло аж на верхушке дерева — и никак его нельзя ни сорвать, ни сбить. До вчерашнего дня, правда, надеялся своего добиться. А после их встречи с Фаиной… Да нет, Вероника ещё должна обратиться! Не может того быть, чтобы их взаимоотношениям положила конец. Ведь вёл себя с ней не так, как с Фаиной или с другими знакомыми девушками — тихий был, покорный, рукам воли, как привыкла говорить, никогда не давал. Или плохо её понимал? Возможно, Вике больше нравятся решительные, и несколько грубые? Почему же тогда не скажет, не подаст какой-то знак, чтобы был таким, как есть?

Шёл и оглядывался: даже сам хотел, чтобы его окликнули. Но не видел никого знакомого. Нервничал от этого. Но ругал одну Веронику. Нашла мальчика — так теперь и побежит за ней! Нет — он, Геннадий, ей назло, зайдёт к Фаине!

Заскочил в автобус, а сошёл остановкой раньше. Медленно, как домой, приблизился к тихому двухэтажному дому, где не раз бывал и днём, и даже ночью, когда Фаина дома оставалась одна: отец — врач, мать — медсестра, потому часто ночуют в больнице…

Три окна на втором этаже, видел, были затянуты занавесками. Ждал, надеялся — Фаина вот-вот выглянет, должна же почувствовать, что он, Геннадий, близко! Но ни одна занавеска не зашевелилась.

Деревянные ступеньки заскрипели привычно, а ему казалось — скрипят на весь дом, чтобы все услышали, что он идёт под вечер к Фаине. Не позвонил — легонько постучал. Не слышно никого.

Снова и снова выстукивал условный сигнал, но никто не отзывался из дома. Не понимал — нет никого дома? Фаина уже должна была вернуться с занятий. Наверное, блуждает по улицам города, размышляя, как ему отомстить. Или уже поспешила к своей подруге — жалуется на него? Хочет его выбросить прочь из своего сердца. Мысленно он предостерёг Фаину: а не рано ли? Не будет ли потом жалеть? Потому что ему, Геннадию, что: каждая сокурсница обрадуется, как выделит её среди других!

Постучал ещё раз — громко. Решил — если и на этот раз ему не откроют, уйдёт отсюда и больше не вернётся. И Фаина, будто бы почувствовав его намерение, отозвалась из-за двери:

— Что ты хочешь? Что тебе ещё нужно?

Хорошо, что отозвалась. Как-то оно будет… Выждал минуту и ответил:

— Чего же ты — открой.

— Иди прочь, — заплакала Фаина, — не хочу тебя видеть!

— После всего, что было между нами?

— Как я могла знать, что ты такой негодяй?!

— Будто я перед тобой играл и выдавал себя не за того, кто есть на самом деле! — пошел уже Геннадий на откровенность: решил ни в чём не признавать себя виновным, а она — как хочет… — Откроешь или нет?

— Даже не подумаю!

— Стал тебе не нужен?

— Иди к той… красной шапочке!

— Не выдумывай… Она же — моя родственница! — ухватился Геннадий за спасительную мысль.

— Думаешь, я глупая, слепая?

— Ослепла на то время.

— Так ты, Геннадий, ослеп. Ослепили тебя уже красавицы. Теперь я поняла…

— Что ты поняла?

— Увидела — какой.

Я возразил:

— Могла и ошибиться. Я всё объясню, только открой, впусти меня к себе.

— Иди лучше прочь, — как бы мягче сказала Фаина.

Тогда повысил голос он:

— Хочешь, чтобы я поднял весь дом на ноги?

— Я позвоню в милицию!

Аж онемел Геннадий, чувствуя, как вдруг наливается обидой и яростью. Вот это «лёгкая» подруга — говорит так, будто он никогда не имел над ней власти! Показывает зубки, потому что увидела его с Вероникой… Очень задела его самолюбие, но сдержал гнев, подумал: должен во что бы то ни стало сломить её волю, чтобы боялась и голос подавать! Хотелось ворваться в квартиру силой — двери бы сломал быстро, не очень крепкие, но не то, не то… Силой тогда целесообразно брать, когда нет ума, а он, Геннадий, может и что-то ещё придумать. Продолжал молча стоять под дверью, ожидая, что девушка не выдержит — не так уж просто ей одной, да ещё и дрожащими руками разорвать длинную цепь, которая их соединяет.

И Фаине таки было трудно выдержать несогласие — опять, учуял, заплакала. Переступил с ноги на ногу, сказал:

— Если хочешь, Фаина, я пойду.

— Иди.

— И больше не приду!

— Пусть.

Помолчав, закинул.

— Разве нам с тобой было плохо?

— Нет — стало плохо.

— Может, я в чём-то провинился, так что прошу прощения.

— Не надо!

Не понимал Геннадий — почему Фаина такая упрямая, сквозь слёзы говорит такие твёрдые слова. Отступил, и снова вернулся:

— Ну, как хочешь. Настаивать я не буду! — И сразу же добавил озлобленно: — Да и не к тебе я пришёл, зачем ты мне нужна? Вынеси за дверь мои вещи, и я пойду своей дорогой… — Вспомнил, что у Фаины держит чемодан с некоторыми ценными вещами, которые в общежитии неудобно показывать…

Затаил дыхание и ждал. Она ждала, тоже не говоря ничего, не отвечая. Подумал: не знает, что делать. Хотела бы, конечно, выбросить чемодан через окно, но не пустой, может разбиться. Неудобно и спустить — пусть лишь второй этаж, не так уж и высоко — но кто-то может с улицы заметить, тем более соседи. А она, Фаина, больше всего боится соседей!

Решил напомнить девушке о себе: нервно постучал, потрогал за ручку — и застонал, потому что запорол палец. Тогда дёрнул дверь со всей силы, толкнул её от себя и чуть не упал — распахнулась настежь.

Фаина отступила с дороги. Она тяжело дышала, потому что не проходило волнение, да ещё и испугалась.

А он был доволен, даже сам себе улыбался — всё-таки победил! Думал: приревновала его к Веронике, а разве это для него плохо? Ревность любовь усиливает. А в том, что Фаина его любит, он не сомневается. Поэтому и не выдержала вот, хоть так хотела показать свой характер! Слабая… Вероника бы не отступила до конца. То яблочко, может, и останется где-то на недосягаемой для него верхушке. Пока не наткнётся кто-то более ловкий — и не утрёт ему, Геннадию, нос. Неужели его воле даются только те, которые сами хотят, чтобы их обманули и чуть ли не нахваливаются девичьей слабостью, доверчивостью?

В комнате — только мельком глянул, увидел — красиво убрано. На телевизоре в углу — букетик астр. Показалось, Фаина только притворялась, что она не хочет его знать, сама же ждала, что придёт. Взглянул и на неё — стоит в блестящем, каком-то лёгком халате, чтобы руке, прикоснувшись к нему, захотелось сразу поискать живого тепла.

По привычке, простёрся на диване, подложил руки под голову — ждал, пока Фаина подойдёт к нему и присядет рядом, чтобы он мог её обнять, приблизить к себе. Не спешила подходить. Косо поглядывая на неё, видел Геннадий, как медленно прошла по комнате, стала к окну, откинула занавеску и засмотрелась на тихую улицу.

Не терпелось ему и самому стать к окну, легонько обнять Фаину за плечи, нежное что-то сказать. Объяснить, что его грубость только притворная… А сдержался — пусть! Посердится немного — ласковее, добрее будет потом. Когда всё забудет… Ну, а пока что ему, Геннадию, надо отдохнуть, спрятаться от действительности. Если бы можно, забрал бы Фаину и уехал куда-то далеко-далеко. Чтобы никого не видеть — ни матери с неприветливым отчимом, ни Вероники с неприступной, строгой семьёй, ни Павла, который вдруг сел за решётку. Чтобы долго ничего не знать, что здесь происходит. Потому что что-то изменить, направить события к лучшему, он не может и от того наказывается.

Размышлял: надо и Фаине рассказать. Об арестованном брате, Натальиной смерти. Это же тогда их — Геннадия и Фаину — Наталья выгнала из квартиры. Вспомнил, как Фаина — никогда не думал, что она на это способна — начала Наталью отчитывать: нечестная, некультурная!.. Молодец, Фаина.

Повернулся лицом к окну — что она там высматривает? А девушка почувствовала, наверное, что Геннадий взглянул на неё — смерила его взглядом, выставила из-за шкафа чемодан:

— Твои вещи — вот!

— Может, ещё немного пусть побудут?

— Не хочу — забирай!

— И ты не послушаешь меня?

— Наслушалась!

— Не сердись, Фаина. У меня беда, и я хочу тебе рассказать.

— Пойди и расскажи ей!

Хоть хорошо знал Геннадий, на кого Фаина намекает, а спросил:

— Кому?

— Этой шапочке…

— Это же Наташина сестра. Мы были у брата. О, если бы ты знала, какой я несчастный!

— Очень?

— Зачем смеёшься, Фаина? Ты ничего не знаешь.

— Что с тобой вдруг случилось? Не захотела она тебя, сбежала от тебя, да?

Больше лежать на диване Геннадий не мог, порывисто встал и потянулся к ней руками. Она попятилась, показывая тем, как противно для неё его прикосновение.

Тяжело вздохнул Геннадий:

— Почему ты не понимаешь меня, Фаина? А?

— А ты — меня?

— Тебя я понимаю… Может, мне и нужно было видеться с тобой.

— Так уже и прижало!

Снова сел и грустно, медленно известил:

— В тот же вечер, Фаина, Наташа была убита.

Ужаснулась:

— Где?!

— Дома, в квартире.

— Не шути, Геннадий.

— Правду говорю — убили.

— Кто?!

— Павла арестовали, а я… — вздохнул, — а я — сам не свой…

— Что тебе угрожает?

— Не знаю…

— А может, ты врёшь?

— Не до вранья мне теперь, Фаина.

— Так говори всю правду.

— Говорю, а ты не веришь. Как и Вероника, Наташина сестра — твоя «красная шапочка»: она подозревает и обвиняет меня. Поэтому я и вышел за ней аж на улицу — никак не мог её убедить, что не убивал Наталью…

Это пришло ему в голову неожиданно. Врал и сам своей выдумке верил, как будто так было — Вика обвинила его в тяжёлом преступлении. Поэтому, говорил Фаине, он такой несчастный, что не хватает только её слёз.

Видел — она провела пальцами под глазами и начала слушать с большим доверием. Добавил:

— А ты так неожиданно… Разве я мог сразу тебе объяснить?

— Не знала же…

— Теперь знаешь.

— Прости.

Снова потянулся к ней Геннадий, и она прильнула. Поверила, потому что таким никогда его ещё не видела: нервный, уставший. Обрадовалась: а всё-таки в трудную минуту обратился к ней, ни к кому другому, — считает её родным, самым близким человеком! Поэтому она готова на всё, чтобы его защитить. Но, представив убитую Наталью, еле-еле шепнула:

— За что?

— Кому-то, наверное, стала поперёк дороги.

— Может, именно той, что обвиняет тебя? — повысила голос.

Не понял будто Геннадий:

— Кому?

— Ну, её сестре…

Вспомнил, что он наговорил на Вику, и промолчал. А Фаина сразу подумала на себя:

— Хорошо, что у меня ни сестры, ни брата — одна я. Успокойся…

— И я теперь один, но не могу успокоиться, Фаина.

Напомнила:

— Ты говорил, что брат арестован.

— Брат арестован, но он не убивал.

Поняла это по-своему Фаина:

— Думаешь, она пойдёт и скажет?

— Вика? — глянул со страхом Геннадий и наклонил голову.

Не выходила у Фаины из головы Вероника. И снова упрекнула:

— Ты не мог держаться от неё подальше?

— Да я с ней ничего не имел!

— Почему же тогда к тебе придирается?

— Потому что в беде каждый виноватого ищет.

— А ты что ищешь?

— Одного покоя ищу, забвения…

Согласилась:

— Ты переутомился.

Остался доволен Геннадий — вот, оно и к лучшему получается с Фаиной. Что-то немного и выдумал, зато между ними наступил мир.

Снова разлёгся на диване. Взял её за руку. Потом обнял девушку и устами искал её глаза, зная, что это ей нравится. Но только успел прикоснуться губами к ним, как кто-то позвонил. Вдруг Фаина шарахнулась, прислушалась, пытливо повела глазами на Геннадия — мол, кто бы это был? Родители на дежурстве, да у них ведь свои ключи от дома? За звонком постучали — назойливо, властно.

Фаина встала, пошла к двери. Геннадий стал посреди комнаты. Сердце почему-то забилось возбуждённо, будто предвещало ему что-то нехорошее.

Фаина тихо спросила:

— Кто там?

Что ответили из-за двери — Геннадий не услышал. Подумал — может, телеграмма… или кому-то из соседей надо вызвать медицинскую помощь — а нет телефона. Ждал — Фаина сейчас вернётся и скажет: всё в порядке, Геннадий… Но вместо неё вошёл незнакомый, одних с братом лет, мужчина.

Геннадий растерянно заморгал глазами, глядя то на девушку, то на незваного гостя. А тот спросил:

— Вы Геннадий Мушник?

— Да, я…

— Из милиции. По делу вашего брата, — официальным тоном объяснил незнакомый.

Не знал того Геннадий, а лейтенант Погориляк не вдавался в подробности и не сказал, как его искал, а ребята из общежития дали ему Фаинин адрес. Собственно, подумал лейтенант, Геннадию на друзей жаловаться нечего. Долго ждал его в комнате. Уже потерял надежду, думал, что он так вдруг исчез с кладбища, потому что куда-то убежал. А тут заглянула к ребятам одна девушка. Обратился к ней, а она ревниво: Геннадий, наверное, у Фаины, он же там и днюет, и ночует, не вылезая… Ребятам только и оставалось сказать, где проживает Фаина.

Смотрел теперь Виктор на Геннадия и узнавал в нём Павла. Отметил, что внешне не так уж и похожи. Но напугался так же, как Павел. Нервный или нервозный? Взглянул на Фаину и слегка улыбнулся — а девушка ничего себе, античного профиля… Не дожидаясь, пока пригласят сесть, выставил на середину комнаты стул. Чемодан Геннадия, который ему мешал, отставил в сторону.

Неожиданный визит следователя из милиции, сразу навёл Мушника-младшего на нехорошую мысль. Но с притворным спокойствием сказал:

— Слушаю вас.

— Наоборот, я хочу послушать вас, — ответил не менее спокойно следователь.

— Разве я что-то знаю?

— Что-то, может, и знаете.

Геннадий оглянулся: неприятно себя чувствовал. Если бы, подумал, хоть Фаина вышла, оставила их вдвоём, ведь, как не крути, придётся кое-что сказать и такое, что Фаине не нужно знать. Но она аж рот открыла — заслушалась.

— С женой брата когда виделись напоследок?

Переспросил Геннадий:

— Напоследок?

— Да, в последний раз, когда её видели?

— Накануне, после обеда, — не так перед следователем, как перед Фаиной хотел быть правдивым Геннадий, потому что иначе сразу его заподозрила бы.

— В котором часу? — продолжал спрашивать лейтенант.

— Не помню — где-то в три… — взглянул на Фаину, ища у неё подтверждения.

— Какой она тогда была, Наталья? Грустной или весёлой?

— Какой могла быть? Как обычно, как всегда… Сердитой!

— На кого?

— Ну, я зашёл к брату с девушками. С Фаиной вот… А Наталья, как нарочно, приехала из командировки, застала нас в доме.

— И что, приревновала?

— Кого, меня? Она меня просто ненавидела!

— А вы её?

— За что бы я её любил?

Кровь сразу прилила Виктору к лицу. Повторил мысленно: «За что бы её любил?» Получается, он Виктор, мог любить очень непритязательно — выбрать себе девушку, в которой этот «патлатый интеллигент» не видит ничего, никаких достоинств!

— Такая была плохая?

— Я ей не судья, — невесело ответил Геннадий.

— Не судья, это правда, но что-то, наверное, в ней было, что вам… ну не очень нравилось?

— Многое даже…

— Вы не могли бы сказать поконкретнее?

— Я скажу. Неискренность, наигранность.

— Неужели она не была откровенной?

— Никогда!

— С вами или вообще?

— Ни со мной, ни с братом Павлом. Обманывала брата.

— А вы знали об этом?

— Догадывался.

— Тогда…. — Виктор вынул из кармана перегнутый листок: — Не вы ли ему это написали?

Перечитав анонимку, Геннадий отрицательно покачал головой:

— Зачем бы я писал? Я мог и так сказать…

— Но ведь не сказали.

— Не сказал, потому что он бы не поверил.

— Так любил Наталью?

— Конечно, любил.

Это огорчило Виктора. Однако продолжил спрашивать:

— А кто бы мог послать Павлу анонимку, скажем, из его друзей?

— Павел жил своей жизнью.

— А вы своей?

— Безусловно.

— Часто навещали брата, приходили в гости?

— Не очень.

— А всё же…

— В основном, когда не было Натальи.

— А в субботу знали, что она придёт?

— Задержались немного, загуляли… Нашли бутылку шампанского у брата, включили музыку…

— Кто ещё был с вами?

— Я уже говорил вам. Вот Фаина! А ещё — её подруга… Правда, она вскоре ушла, и Наталья её не застала.

— Другого места для гуляния себе не нашли?

— Не нашёл.

— А здесь разве нельзя было?

— Тогда, в субботу, нет.

Вернулся Виктор к Фаине:

— Подтверждаете?

Фаина вместо ответа, молча закивала головой. Лейтенант взглянул снова на Геннадия:

— И хорошо там было? Никто не мешал?

— Пока не появилась она.

— Наталья? — взглянул на девушку.

Снова утвердительно кивнула Фаина. Лейтенант продолжил спрашивать её:

— Куда же вы пошли потом?

— В кино… На «Любовь земную…»

— А после кино?

— Сначала в город, в кафе, а дальше пошли в парк. Скамейка одна там у нас есть…

— Спрятались и никого не видели?

— Конечно, зачем нам? — отозвался Геннадий.

— А вас кто-нибудь видел?

— Кто-то, возможно, видел.

— И долго пробыли на той своей скамейке?

— Может, и долго, а может, и недолго. Знаете, какое это… — Геннадий почувствовал, что выбрался из неловкости.

— Вспомните — до которого часу ещё были там, в парке?

— Это имеет какое-то значение?

— Раз спрашиваю — имеет.

Пытливо взглянула Фаина на Геннадия, сказала:

— Я помню, посмотрела на свои часы уже перед дверью. Боялась, что родители будут ругать, куда так долго хожу — и посмотрела, не позднее ли время. Было около десяти.

— Из парка возвращались с Геннадием вместе?

— Провёл меня, почему бы и нет?

Задумался Виктор, что-то поразмышлял и только потом снова обратился к Геннадию:

— Значит, с того времени как Наталья вас выпроводила, примерно с трёх до около десяти, вы были в городе?

— Безусловно.

Что ж, решил Виктор, надо будет спросить и соседей. Может, какая-то интересная молодица уже давно следит за этой парой, известно ей о каждом их шаге… А в душе хотелось, чтобы всё было так, как ему рассказали Фаина и Геннадий, эта молодая студенческая пара, жизнь у которой, конечно, только начинается. Желал им добра. И провёл взглядом по комнате: уютно в ней, красиво. Чемодан только не гармонирует с новенькой мебелью. Старый какой-то, обшарпанный — в таких разве что в стирку бельё носят. Улыбнулся, кивнул на чемодан:

— «Студенческая жизнь»?

Ему не ответили. Поднялся, предупредил:

— Вы мне ещё нужны, Геннадий.

— Зачем? Я уже всё рассказал.

— Рассказали, правда, теперь ещё и покажете. Немного прогуляемся по городу, зайдём в парк — к вашей скамейке. А впрочем, вы, Фаина, собирайтесь тоже. И вы мне покажете ту скамейку. Сразу после Геннадия. А до тех пор вас оставим у входа в парк…

— Как хотите, — бросил через плечо Геннадий, но сердито дёрнул за ручку чемодана. Хотел его положить на место, но от резкого движения чемодан открылся, и на пол с грохотом высыпались старинные образа, иконы.

Виктор засомневался: что делать? Хорошо, когда у парня такое хобби. А если где-то ограбил церковь — памятник культуры и архитектуры… или чего доброго — добрался до музейных фондов? Задержать? С его братом так поспешил, и сегодня майор Ковальчук уже выразил сомнение, что Павел — преступник, которого ищут. Расспрашивал об их знакомстве, давних взаимоотношениях — и из этого тоже сделал свои выводы не в его, Виктора, пользу. Мол, погорячился, дал волю эмоциям, чувствам. Оставили дело Мушников милиции, но майор ограничил его, Виктора, ролью помощника. Дилемма: задержать или не задержать?

Решил:

— Программа не меняется, а заберём с собой и этот чемоданчик. Мы его до поры до времени побережём в милиции.

Геннадий и Фаина стали как вкопанные.

VIII

Майор Ковальчук заложил руки за спину и медленно мерил шагами кабинет. Тяжело ему было на душе, а не знал — чего. Поэтому пытался перебрать в памяти все дела за вчерашний день. В семь, как всегда, уже был на ногах. Физзарядка и холодный душ — без этого не обходится, первым делом должен набраться бодрости. До поздней осени ходит на реку, купается. Хотел бы и «моржом» стать, но как-то уж страшно. Люди будут стоять вокруг в зимней одежде, в шапках-ушанках, а ты — в проруби, красный как рак. Да хоть красный — а если посинеешь? Нет, это уже не для него. Сказываются и военные годы: жизнь прожить, как говорится, — не поле перейти. Может, просто расшатаны нервы — и поэтому такой беспокойный. Будто чего-то ему не хватает. Вот и теперь — собрался до подробностей вспомнить свой прошлый день, а в голове «моржи». Хотя никогда даже плохим «моржом» он не будет. Для его здоровья уже лучше — финская баня: видел её в Прибалтике, в Нарве, куда ездил в гости к родственникам. Хотел, было, уже ехать назад — климат ведь в тех краях никудышный, ветры часто дуют, пыль летит. А племянник вдруг повёл его в баню, которую в Нарве называют финской. Пошёл, рассмотрел. Вокруг сухое дерево, и пар тоже сухой, горячий. Пот с тела стекает рекой. Каждый, сколько может выдержать, парится, а потом с разгона — в холодный бассейн, его туда толкнули, потому что сам не мог никак решиться. Надеялся, выскочит, как пробка из бутылки шампанского, а холода даже не почувствовал. Дальше в той бане провёл весь отпуск, лишний свой жир горячим паром растопил. Из-за финской бани теперь снова думает о поездке в Нарву. Да где ещё отпуск, где ещё отдых! А тут ко всему столько нерешённых дел! Так, может, это вывело его из равновесия?

После завтрака позвонила домой внучка — почему ты к нам, дедушка, не приходишь? Очень я соскучилась по тебе, дедушка… Остановился посреди комнаты — вот так, уже и дедом стал, а он ещё недавно считал себя совсем молодым. Любознательная девочка, обо всём хочет знать, что ему даже трудно иногда приходится: помолчал бы немного да подумал — внучка не даёт.

Нет, думал, не внучка обеспокоила его, наоборот, приятно, что услышал её голос. Пообещал — при первой же возможности обязательно пойти с ней в кукольный театр.

И вдруг в голове промелькнуло: Мушник! Не тогда ли стало на душе плохо, когда после допроса распорядился снова отвести его в камеру? Не укладывалось в голове майора: потомок отважного бойца революции, которого сам Будённый наградил именным оружием, — вдруг стал преступником? Не хотел бы иметь он, майор, такого потомка, пусть бы такой и не родился!… И что Павел отстаивает свое имя честным, как-то невольно вызывает к нему благосклонность, потому что где-то за ним — и славное имя Ивана Москаленко, революционера. Но чего стремится заляпать другого? Наталья уже мертва, что им теперь делить с Погореляком? Аж поморщился майор Ковальчук, словно ему плюнули в лицо… И понял наконец, что его больше всего взволновало, встревожило, вывело из себя. Сколько работает в органах милиции, а не помнит, чтобы кто-то из следователей приступал к делу с нечистой совестью, с запятнанной совестью. Не было такого и не будет. Потому что не может быть.

Виктор, вспомнил майор Ковальчук, сразу, как только пришёл в управление, вызвал к себе глубокую симпатию. Тут уже человека чувствуешь. Может ещё, скажем, ошибиться один, зато когда симпатизирует парню весь коллектив, а не одна Марина… Майор улыбнулся, но тут же улыбка побледнела — задумался снова.

Восстанавливал в памяти допрос — утверждает Мушник, что Виктор с Натальей имели близкие связи, а с тех пор, как лейтенант появился в городе — начали встречаться. Конечно, это ещё преступление не такое, чтобы за него давать под суд, но Виктор — следователь… Сразу после допроса хотел, было, свести их обоих, Павла и Виктора, в своём кабинете. Чтобы по их поведению видел, что в том правда, а что нет… Чтобы не ошибся, не сделал какого-то поспешного вывода — сломать ведь жизнь человеку легко! Не свёл их у себя, вызвал одного лейтенанта. Поговорил с ним довольно резко — и, может, поэтому теперь недоволен?

Услышал стук в дверной косяк.

— Войдите!

Ждал — увидит в дверях именно его, Виктора, но вошла Марина. Улыбнулся:

— Ну не странно было бы на новенького, но ведь вы у нас своя, а стучите. Я уже говорил вам…

Марина сразу развернула папку:

— Я ждала Виктора Ивановича, но, может, и вам будет интересно…

Взял из папки лист:

— Что это?

— Из приборостроительного прислали, мол, не связано ли это с делом Мушника. Выписка из вытрезвителя.

Пробежал глазами несколько стандартных строк:

— Но ведь…

— Да, там назван не он, а какой-то Москаленко, но на заводе такого нет и никогда не было.

Майор оставил протокол у себя. Пристально посмотрел на Марину, потом — ей вслед и уже у порога остановил:

— Скажите!

— Пожалуйста…

— Вы и теперь о Викторе… Ивановиче хорошего мнения?

Удивилась:

— Разве он что-то натворил?

— Нет, спрашиваю из простого любопытства.

Сдвинула плечом:

— Если говорить правду…

— Зачем лгать? Симпатичный?

— Хороший человек.

— А работник?

— Молодой, но… ничего.

— Будет ли из него толк?

— Наберётся опыта… Чего же?

И майор увидел, что Марина покусывает губу.

— Что-то себе надумали. Я вижу по вам. Ну, ну?

— Вспомнила пословицу: не святые горшки обжигают.

— Хотите сказать, что Виктор не святой?

Марина покраснела.

— Пошутил, пошутил.

Она быстро вышла, боясь, чтобы не спрашивал что-то дальше.

Сделал вывод: раз уж он, майор Ковальчук, не верит в то, что Виктор мог кого-то обмануть, то Марина будет ещё и протестовать. Женская интуиция в таких делах говорит многое, и, пожалуй, Марина будет-таки права.

Но перед глазами лежал протокол, присланный из городского вытрезвителя на приборостроительный завод. Майор вчитался в него снова: инженер Москаленко, подобранный в сквере в тяжёлом состоянии алкогольного опьянения, пробыл в вытрезвителе с 25 на 26 сентября с девяти часов вечера до шести утра, пока не пришёл в себя…

Что ж, сообразил себе майор, для того и вытрезвитель, чтобы пьяные не валялись по улицам и скверам… Ничего удивительного, что и этого Москаленко привели в чувство, потом отпустили. Москаленко… Стоп! На заводе такого нет — значит, кто-то назвался чужой фамилией? Поверили человеку на слово, потому что не было у него при себе документов. Инженер, интеллигент. Чего же не поверить? Да, да — Москаленко… Имеет ли эта выписка отношение к делу Павла Мушника? Прямое и непосредственное! Москаленко — на ручке нагана, Москаленко — и в протоколе городского вытрезвителя. Здесь только не известно, не воспользовался ли кто-то знакомством с Мушником. Жаль, что не сделали ребята фотографию.

Позвонил, распорядился, чтобы нашли и прислали к нему милиционера, который дежурил тогда в вытрезвителе — пусть хоть устно обрисует портрет своего постояльца, а может, взглянет на Павла и сразу узнает.

Но покоя всё ещё не было. Снова начал мерить шагами кабинет. Казалось, скоро должен был уходить на пенсию, и пусть не совесть, но сознание его упрекало, что оставляет сложное дело, в котором только он может дать совет — кто-то другой напутает.

Не хотелось в том признаваться, но знал, что недалеко время, когда таки позовут его, скажут: «Хватит, пора идти на отдых. Дайте поработать другому, младшему, полному сил и энергии.» А кто же его заменит хотя бы в данном деле? Подумал на Виктора — и только вздохнул. Конечно, в будущем он, может, дослужится не только до майора, но и до полковника… или до генерала — не всем, а некоторым везёт. Но если будет так спешить, далеко не уйдёт. Стоит ему напомнить, что есть народная мудрость: тише едешь — дальше будешь. А себе так же, только другое: век живи — век учись. Вот и дело Мушника — урок.

Майор будто очнулся, почувствовал бодрость и решимость — трудом, только трудом отгонит от себя и сомнения, и гнетущее настроение, чтобы ничего лишнего, ненужного в голову не лезло, не отвлекало.

Повернувшись к столу, взял телефонную трубку:

— Мушника ко мне!

Тут же вынул из сейфа наган — положил в ящик: этому оружию положено быть в музее почётным экспонатом, а не вещественным доказательством на суде. Тот, кто воспользовался им для убийства, совершил двойное преступление! Когда попадётся, надо будет сперва его проверить — не сумасшедший ли!

Под дверью послышались шаги, и майор, откинувшись назад, быстро закрыл ящик, ждал.

И вот уже стоит в дверях Мушник, который подозревается в страшном преступлении. Как и вчера, он очень бледный, но уже какой-то тихий, спокойный. Может, после похорон, а может…

— Присаживайтесь. Как спалось?

Павел поблагодарил и сел. Пытливо взглянул на майора и мысленно отметил: обеспокоенный, как будто несдержанный.

Пристальнее, чем вчера, посмотрел и майор на него, как будто разуверился во всём, что он, Павел, доказывал во время их предыдущего разговора. Было видно, что майор узнал уже больше и знает что-то такое, чего они вчера не касались. Заинтересовался: про что? Неужели Виктор оказался убийцей? Или таки действительно встречался с Натальей? Как майор его прижал, он и раскололся! Потому что нет такого тайного, что бы не стало явным.

Павел нетерпеливо смотрел на майора, ждал — какой будет первый вопрос? Не сомневался, что начнёт именно с него, Виктора, своего работника. Пусть всего и не скажет, но скажет: ошибся лейтенант, и он, Павел, невиновен.

Но майор зажёг сигарету и ещё раз поинтересовался:

— Отдохнули немного? Ничто вас не беспокоило?

— Что ещё должно было беспокоить?

— Какое-нибудь видение?

— Видение?

— Да. Она не приходила к вам, плача?

— Почему вы спрашиваете?

Майор как бы спокойно затянулся дымом и вместе с ним выдохнул:

— Двое вас держали наган в руках — вы и ваша жена, Наталья. Но ведь она не сама себя убила, знаете ли.

— Не знаю… Вырвалась от меня, побежала.

— Куда?

— Я говорю, что не знаю!

— Сегодня вы вспомнили, что побежала, а вчера ваша память кончалась на том, что упала.

Ждал Павел, что майор нахмурится, сделает из этого вывод — будто что-то утаивает или же стремится запутать следствие. Но майор Ковальчук неожиданно для него улыбнулся, как будто сам скрывал какую-то тайну. Потом, выдержав паузу, ответил ему, Павлу, сам:

— Раз память стала лучше, вижу, что вы отдохнули хорошо… успокоились. Да?

Не мог не удивиться Павел:

— Что-то беспокоит вас моё здоровье.

— Почему бы и нет? Разве я не человек?

— В данном случае… не совсем.

— Кто же я для вас в данном случае?

— Майор… Лицо официальное…

Ковальчук придвинул себе пепельницу, притушил окурок.

— А вы, кто вы?

— Ваша жертва — вот кто я.

— Значит, считаете себя не просто невиновным, но даже жертвой? И это что-то новое… Получается, я — карающий меч?

— Это ваше право.

Решительно возразил майор Ковальчук:

— Ошибаетесь, Мушник, такого права я не имею, и никто из нас не имеет. Оно и не нужно. Последнее слово за судом, а суд может даже оправдать подсудимого — бывает же, что следователи по той или иной причине, а допускают ошибку. Недаром говорят: не ошибается лишь тот, кто ничего не делает!

Павел заметил:

— А разве вы имеете право — ошибаться?

— Не имеем, и в этом я с вами согласен, Мушник, здесь есть правда.

Обрадовался Павел:

— И то — хлеб. Но…

— Ну-ну… договаривайте.

— Когда ваша задача — не только обвинять, но и защищать от несправедливых обвинений — докажите это сейчас, в этом деле.

— Доказали бы — да вы нам, как нарочно, перепутываете карты. Говорю — как нарочно, потому что здесь беда не только в злом умысле, как, наверное, в вашей неискренности. Заладили — во всём виноват я, ещё и показали руки — вот этими руками её задушил. А потом — я не виноват, я не убивал, это другой… Дошли вплоть до того, что назвали убийцей молодого следователя, вашего же бывшего товарища — вы почему-то вчера и не сказали, что с Виктором были сначала друзьями, играли в одной спортивной команде.

— Какое это имеет значение! — растерянно ответил Павел.

Майор вынул пачку с сигаретами.

— Имеет значение — откровенность. И я в этом вас убежу. Скажите, почему вы утаили, что в ночь на воскресенье, когда произошло преступление, были в вытрезвителе?

— Я… — Павел затянулся: в его лицо пламенем ударил страшный стыд, и он невольно закрыл его ладонями.

Майор понял: своим вопросом попал в цель — тогда в вытрезвителе был именно он, Мушник! Павел неожиданно начал проситься на волю:

— Я сам найду убийцу, только отпустите!

— Такого в нашей практике никогда не было.

— Пусть не было — почему же не может быть? В Америке, например, самого крупного преступника могут освободить под залог.

— У нас — не Америка, где всё покупается за деньги. Нам дорог человек, а не капитал… Это азбучная истина.

— Но с преступностью борются и в Америке. Убийца — он везде одинаков.

— В том и суть, — подхватил майор, — И убийца не смеет ходить на свободе, потому что за одним преступлением может совершить второе, и уже никакими деньгами его поступки не возместить. Чем скорее всякий преступник будет изолирован — тем лучше для общества, для каждого…

Недоговорил, потому что в дверях, выпрямившись, стал старшина милиции.

— Старшина Бородин. По вашему вызову, товарищ майор…

— А-а… прошу вас, старшина, проходите.

Павел снова закрыл лицо руками: узнал, не мог не узнать дежурного милиционера из городского вытрезвителя. Старшина повёл себя с ним тогда доверительно, понял, что он, Павел, как-никак — интеллигент. Теперь всё всплывет на поверхность! Майор нарочно громко сказал:

— Товарищ Бородин, знакомьтесь…

Пришлось Павлу снять с лица руки, а старшина, услышав от майора такое простое приглашение, тоже воскликнул:

— Кого это я вижу? Москаленко, вы?

— Москаленко, говорите? — переспросил сразу майор.

Старшина подтвердил:

— Да, Москаленко!

Павел неожиданно для самого себя решил играть дальше:

— Товарищ старшина, вовсе не Москаленко я, Мушник моя фамилия. Опознали…

— Как это может быть? — удивился тот.

— А так, что я вас впервые вижу.

На это резко поднялся майор:

— Ну вот что, Мушник! Комедия закончена!

Разозлился и старшина:

— А я, глупый, поверил!.. Несчастный был, убитый каким-то горем. Плакал всё время, пока не заснул. Думаю, напился человек от беды… Поэтому, когда назвался Москаленко, я и не стал проверять. Пожалел его на свою голову!

Майор сел. И закурил.

— Вот вам, Мушник, и «право» на ошибку. И вы после этого просите доверия.

— Я узнал его сразу, как только открыл дверь, — сказал старшина, — Жди после этого, чтобы я кому-то поверил!

Не мог сдержать улыбки майор Ковальчук:

— Ну, это уже слишком! Верить людям надо, обязательно надо…

— Верь таким!

— Ладно. Вы свободны, старшина. Спасибо.

Бородин сокрушённо покачал головой и вышел, забыв даже попрощаться.

Павел уже пожалел, что обманул, обидел человека. Разве бы что изменилось, если бы назвал свою настоящую фамилию? Вероятно, теперь там только и разговоров — что о его преступлении. Удивляются, ужасаются, и ни у кого никакого сомнения, потому что он — под арестом!

А майор вздохнул:

— Если вам не дороги святые имена, то как вам должен верить, что вы не пятнаете имя честного человека — не врёте на Виктора?

Нетерпеливо заерзал Павел на стуле:

— Я сам себя уже ненавижу!

— Хотите сказать, что лихо попутало?

— Сам себя попутал… Назвался Москаленко, а подписался же честно — своей фамилией. Наверное, никто этого и не увидел, не обратил внимания.

— Ищете смягчающие обстоятельства? Не надо…

— Почему? — растерялся ещё больше Павел.

Дальше смотрел с укором на него майор:

— Потому что такому прощения нет. Как вы могли? Деда, героя революции… Может, объясните?

— Просто никакую другую фамилию не смог вспомнить.

— Только дедушкину?

— Только… Теперь раскаиваюсь.

— Эх, человек, человек!

Майор снова и снова пробегал глазами протокол из вытрезвителя и думал: если бы это сидел перед ним только подозреваемый в убийстве на Подвальной, сразу бы распорядился освободить его, потому что действительно с тем преступлением он ничего общего не имеет. Трагедия произошла в девять тридцать, а Мушник после девяти был в вытрезвителе. До этого, вероятно, не один час просидел в закусочной, потому что не мог напиться до беспамятства сразу.

Трудно было простить этот, пусть неподсудный, поступок, который совершил Мушник уже в здравом уме, на трезвую голову. И майор готов был даже отложить протокол в другую папку, не учесть его — мол, нет на заводе того Москаленко, так его и не надо! А Мушника отправить в камеру. Но только вчера за такие эмоции отчитывал Виктора.

Пришло на ум другое: может, они, Мушник и Бородин, знакомы, да и сговорились? Нарочно записали вымышленную фамилию, тогда могли изменить и время — с десяти сделать девять… Майор потёр виски, изучающе взглянул на Мушника. И вдруг он почувствовал, что презирает сам себя: как могло прийти ему в голову такое подозрение?! Решил: таки действительно расшатаны нервы.

И спросил спокойно:

— Значит, в вытрезвителе были именно вы?

— Да был… именно я.

— А потом где целый день бродили?

— Поехал к матери.

— Почему вдруг? За грибами?

— Стыдно было перед Натальей. Да и сердился на неё. Куда должен был идти?

— А мать была дома?

— Не застал никого. Мать, правда, увидел с Геннадием во встречном поезде — ехали в город. Ну, а мне спешить было некуда. Побродил по лесу, потом зашёл в дом и лег спать. Мать не приехала…

Майор склонил голову, молчал.

Павел, будто от холода, зацокал зубами, а в голове было одно — что дальше? Когда о вытрезвителе узнало следствие, то всё уже пропало! Майор почему-то опускает глаза, и ничего в них нельзя прочитать.

Трудно было усидеть Павлу на месте, и он даже приподнялся. Майор махнул рукой:

— Сидите.

И снова склонил голову, задумался. Потом взглянул из-под бровей и сказал:

— Значит, для вас я немного не палач… А то, что «моя милиция меня бережёт» — только так, для красного словца. Но без милиции, без прокуратуры — увы, никак нельзя. Может, в будущем, когда-нибудь. Хотя не скоро, ой не скоро — не одно поколение ещё потребует, чтобы нам его таки беречь. Но не об этом речь. Отпустим мы вас…

Обрадовался Павел:

— Теперь, значит, верите, что я оружия в руках не держал?

— Нет, наган в ваших руках был — этого не отрицаете, а вот стреляли ли — это другой вопрос.

— Я не стрелял!

— Хорошо, товарищ Мушник.

С недоумением смотрел Павел на майора — почему вдруг сделал такой вывод и даже изменил тон. Но майор лишь добавил:

— Не могу я дальше, просто не имею права держать вас за решёткой… Выпишу вам пропуск.

— Какой?

— Что свободны вы и можете идти… домой, на работу…

Павел не мог усидеть, встал. Пропуск из рук майора чуть не схватил. Шёл к двери и терпел — только бы майор промолчал, не сказал ни слова, не задержал.

— Кстати…

Мушник аж вздрогнул, повернул к нему перекошенное от боли лицо.

— Кстати, — спокойно повторил майор, — «Официальное лицо» беспокоится, есть ли у вас от дома ключ? Чтобы не ломали ещё раз дверь…

— У меня есть ключ. Дал мне Геннадий. На кладбище вчера подошёл и говорит — сменил замок, возьми новый ключ…

— Значит, брат был уверен в вашей невиновности. Напрасно вы думали на него…

Павел махнул рукой и вышел.

На улице его подхватил стремительный людской поток и понёс, как соломинку быстрое течение.

Только теперь майор почувствовал облегчение и понял, что его смущал именно арест Мушника. Что-то ему подсказывало будто, что Павел не виноват.

Позвонили. Снял трубку и только приложил ее к уху, услышал знакомый голос:

— Товарищ майор, можно к вам?

— Конечно, можно, Виктор, заходи!

Приготовился к встрече. Протокол спрятал в папку и вместе с другими материалами по делу положил в ящик. Когда Виктор вошёл, сразу поинтересовался:

— Что-то новенькое принес?

— Брат его у меня.

— Чей ещё брат? — начальник сделал вид, что не понял.

— Так ведь Мушника.

— А-а, — махнул рукой.

Виктор удивился видимому равнодушию майора.

— Я думал, что вам будет интересно…

— Нет, уже не интересно.

— Почему? Что-то случилось?

Майор, не обращая внимания на вопрос, бросил:

— Есть против него какие-то факты?

— Алиби убедительное, подтверждённое свидетелями.

— Так чем же он может меня заинтересовать?

— Послушайте, что он рассказывает!

— Только коротко, Виктор.

— Говорит, тогда, в субботний вечер, вернулся на квартиру брата, потому что забыл конспекты, и, когда увидел убитую Наталью, заподозрил в убийстве Павла. Чтобы сразу замести следы, разбил Наташину коробку, забрал оттуда дорогие украшения, ещё и поломал дверь…

— Значит, это он — тот примитивный вор, оставивший столько следов? — поднял брови майор.

— Говорит, хотел спасти брата, отвести от него подозрения, — напомнил Погореляк, надеясь услышать какой-то совет.

Но майор снова его удивил:

— И как ты думаешь, ему это удалось?

— Наивная работа!

— Значит, и сегодня ты твердо убеждён, что убил Павел Мушник?

— Да… Другого, кто бы совершил преступление, пока не вижу.

— Это у тебя такой принцип расследования дел: виноват один, потому что нет второго?

— Нет, вы поймите…

— Не надо так безоговорочно, Виктор.

— Я уверен, что вам он признается…

Майор улыбнулся. Вдруг сказал:

— Поздно.

— Почему поздно? Что-то с собой совершил?

— Не бойся — не совершил. Он жив и здоров. Просто я его освободил.

— Да как?!

— А так… убедился, что и у него алиби.

— Этого не может быть!

Майор достал папку и вынул протокол:

— Пьяный, он навзрыд плакал в ванной вытрезвителя, когда раздался выстрел.

— А кто же тогда преступник, убийца?

— Наверняка знаю только то, что допустили ошибку… — И, пристально, изучающе глядя на Виктора, майор закурил: — Скажи хоть теперь: что-то и вправду тебе мешает быть объективным?

Виктору стало невыносимо горячо. Покраснел ещё больше, чем вчера, когда с ним впервые заговорил майор на эту тему. Ещё не успел ничего ответить, как майор заметил:

— Вот видишь, как тяжело, когда на невиновного падает подозрение. Ещё труднее, чем виновному.

Виктор почувствовал поддержку и вздохнул:

— Не знаю, что и сказать…

Ковальчук поднялся, пошёл к окну. Оттуда спросил:

— На похоронах был?

Не таился Виктор:

— Был… А что, разве?

— Нет, я понимаю. Как-никак — знакомая.

— Знакомая и очень хорошо.

— Честно: встречались?

Почувствовал Виктор, как шевелятся волосы.

— Когда?

— Как вышла замуж.

Аж закричал:

— Поверьте! Я ничего о ней не знал. Думал…

— Не знал, а думал?

— Что в этом плохого?

— Вообще — ничего, — почему-то не отворачивался от окна майор.

— Хотелось, конечно, увидеться… И говорю, что именно в тот вечер, я думал — поинтересуюсь, не здесь ли где-то она. Ведь в этом городе родилась, здесь мы вместе ходили в школу…

— Хорошо, — неожиданно прервал начальник. — Пусть будет так. Но твоя ошибка в том, что взялся за дело, от которого тебе нужно было отказаться.

— Я же вам тогда, воскресным утром, и позвонил именно по этому поводу.

— И ты хочешь сказать, что я не понял?

— Нет, я не осмелился высказать просьбу.

— Почему?

— Хотел найти убийцу Натали.

— И отомстить?

— Пусть так.

— Мушнику, который увёл у тебя девушку?

— Преступнику, а больше никому.

Майор сел за стол.

— Я тебя не упрекаю, Виктор, потому что ты такой же человек, как и все. Но, видишь, в горячке, в пылу погнался не за тем вором.

Где-то в душе Виктор согласился с ним: действительно, тогда потерял рассудительность… И вырвалось у него аж странно покорное:

— Ваша воля, товарищ майор.

— Ты говоришь — как если бы я собирался тебя обезглавить, — улыбнулся Ковальчук, — Не бойся… У нас это первое твое дело. Ещё успеешь на других себя показать. А это уже, так и быть, доведу до конца я.

Вспомнил майор, что лейтенант говорил о Мушнике-младшем:

— Ну, где он, твой парень?

— У меня в кабинете.

— Надо хотя бы взглянуть на него. А может, что-то расскажет и такое, что поможет нам продолжить расследование. Говоришь, его алиби твёрдое?

— Твёрдое, товарищ майор.

— Ладно, я не буду его вызывать, зайдём к тебе.

Открыв дверь в кабинет Погореляка, майор остановился: смотрел не на Геннадия, а на кучку драгоценностей, лежавшую тут же на столе. Наташины украшения? Не многовато ли для одной женщины? А впрочем, Наталью, пожалуй, действительно надо было знать. И перевёл взгляд на Геннадия: лохматый, современный, но с лица красивый — за такими девушки, как говорят, умирают.

Майор стал возле стола и снова засмотрелся на украшения. Попробовал в пригоршню забрать всю ту бижутерию и спросил будто сам себя:

— Сколько это всё стоит?

Сел и начал внимательно рассматривать каждую вещь отдельно, словно хотел их оценить, установить хоть приблизительную стоимость. Но засомневался:

— Настоящее это или искусственное?

— Думаю, что искусственное, — отозвался Геннадий.

— Почему?

— Это же подарки: туристы ей давали… Иностранцы… Разве она на свою зарплату это всё покупала бы?

— А вы откуда знаете, что на свою зарплату такое не покупают? Покупали уже?

— Пока что нет.

— Значит, в будущем будете покупать?

— Видимо, и в будущем не буду.

— Потому что легче украсть?

— Я ничего не крал!

— Вы же сами говорите, что не покупали.

— Я уже объяснял — пожалел Павла.

— Чтобы мы на грабителей подумали, да? Вы нас за дураков держите?

— Не успел всё как следует обдумать, некогда было.

— Иначе бы поступили бы по-другому?

— Возможно.

Майор взглянул на него пристальнее:

— Любите брата?

— Нас двое…

— Из любви и пожалели? Потому что заподозрили его?

— Разве я сказал, что подозреваю?

— Не сказали, правда, только подумали… — майор сделал паузу, поискал сигареты… — Между прочим, он заподозрил вас.

— Почему?

— Были на то у него свои соображения.

— Но я к убийству не причастен!

— А брат ваш причастен?

— Не знаю. Отпустите меня.

— С этими вот вещами?

— Я отнесу их туда, где взял. Ведь не хотел их по-настоящему украсть.

— Пока оставим, может, пригодятся…

Ковальчук подумал, что дальше спрашивать, потому что до сих пор, казалось бы, не выведал ничего, разве только бегло удовлетворил своё любопытство. И постучал по столу старой зажигалкой:

— А может, заметили что-то особенное в поведении вашей родни, знакомых или ещё кого-то, кто имел отношения с вашим братом и его женой?

Геннадий задумался — может, в том, что говорит майор, и есть какая-то рациональность? Но ведь тогда надо присмотреться… Выйти отсюда и тихонько, пристально наблюдать…

— Вижу, очень не терпится вам? — отозвался лейтенант и обратился к майору — У него же здесь есть и свои драгоценности. Правда, специалисты оценили их не очень высоко. Любительство.

Майор без слов пересмотрел старенькие иконы: были среди них застеклённые, были полустёртые, даже ущербленные. А сказал неожиданное:

— Идите… успокойте своего брата.

— В тюрьму? — округлил глаза парень.

— Не бойтесь. Ваш брат на свободе, в убийстве невиновен.

— Невиновен? А кто же?

— Ищем…

— В таком случае слушайте сюда… — И Геннадий вынул из кармана письмо, которое он нашёл на подушке.

Человеческое течение несло и несло Павла. И он подчинялся ему, не решаясь даже подумать о том, куда идёт. Вдруг показалось, что он оказался посреди реки, а волны такие сильные, бьют его, толкают. Он хочет побороть тяжёлое течение, добраться до берега, который вроде бы и не так далеко, можно дотянуться до него руками. Но из человеческого течения выбраться невозможно. Неужели так никогда его и не поборешь? Всё время будет плыть за водой — так ведь легче, зачем бороться? В поединке с жизнью ещё не такое поражение потерпит. Потому что то, что с ним случилось, разве не поражение? Оно пока что первое, поэтому и неожиданное. Если говорить правду — раньше из всего выходил победителем.

Почему же вдруг всё оборвалось? — продолжал про себя рассуждать. Успокоился, было, на том, что достиг, и ничего больше не желал. А жизнь не хочет останавливаться, она хлынула дальше и сбила его с ног. Упал, больно ударился. И душа болит. Если не овладеет своими чувствами, не начнёт по-настоящему бороться за себя и свою будущность, то может случиться ещё хуже. Нет, должен выстоять, выдержать! Чтобы не толкало его течение людей, а чтобы поскорее к нему вернулось и человеческое уважение. Так и только так!

Ещё крепче зажал в руке документ об освобождении. Ни в чём не виноват! Но ведь Натальи уже нет и не будет. Кто лишил Наталью жизни? Не тот ли, который тихо где-то его преследует, с тех пор как взял в руки анонимное письмо? Недаром тогда ещё и казалось, что кто-то за ним следит. Наверное, тот негодяй всё и устроил: чтобы они с Наташей поссорились, чтобы он её ударил…

И испугался — а не с убийцей ли где-то тогда и пил? Потому что, кажется, у него не было таких денег — выбежал же, как был, не помня себя. Он, злой его гений, сделал так, чтобы потерял рассудок и ничего не мог вспомнить с той минуты, как заступил Наталье дорогу, не отпускал её никуда. Туман всё время у него в голове, ничего и не видит — и вот быстрое человеческое течение куда-то его несёт. А люди толкают его со всех сторон, как будто пытаются вытурить из-под себя.

Действительно оказался на берегу, над рекой — лишь каменный парапет отделял его от холодной, тёмной глубины. Что это? Не сразу мог понять, зачем бы судьба вывела его к воде. Нет, он не хочет топиться! Потому что тем, что покончит со своей жизнью, разве что-то докажет? Только проявит ещё большее слабодушие! Нет, должен жить — и жить так, чтобы поскорее восстановить свои честь и достоинство.

Вернулся к людям — тёмная река пусть себе плывёт от берега к берегу — у него своя дорога в жизнь! Он только очень устал, и самое первое — надо добраться домой, лечь и отдохнуть. Подвальная улица — под гору, утомила ещё больше. А крутые ступеньки заставили даже остановиться, отдышаться. Но волнение подгоняло: поднимался чуть ли не на цыпочках, всё время оглядываясь — очень не хотелось встретить кого-то из соседей.

Обрадовался, что уже стал у дверей. Но тут кто-то воскликнул:

— Господи!

Испуганно оглянулся и увидел Вдовину — соседку, между их квартирами — смежная стена. Хлопнула руками:

— Это вы, Павел?

Ответил ей резко:

— Я!

Заглянула в его лицо, будто не верила, что он. Сказала, вздохнув:

— Я молилась за вас, и видите…

— Ничего я не вижу, я слепой…

— Нет, Павел, уже нет… Уже на душе у вас не так темно…

— Разве я был грешен? — спросил немного мягче.

— Все мы перед богом святым грешны.

— Не знаю за собой никакого греха.

Женщина напомнила:

— Тогда чего приходили из милиции, спрашивали?

Он разозлился:

— Оставьте меня в покое!

— Мы с мужем им сказали, что так и так, телевизор играл, а выстрела не слышали, и кто её убил — мы не знаем… Может, вы, а может, и нет.

— Меня уже отпустили, я невиновен.

— А убийцу нашли?

— Я сам его найду!

Смотрел на дверь и только тогда вспомнил о ключе. Вошёл, заперся, чтобы побыть одному, прийти в себя… А из-за двери — снова:

— Подождите, Павел. Тут приходила к вам одна молодая женщина, передала вам какой-то пакетик. Лекарство или что? Коробочка такая, как от лекарств…

Удивился — кто бы это мог приходить? Да и к чему — лекарства?

— Молодая, симпатичная… — всё ещё пела из-за двери соседка, — Шляпка на ней была беленькая, а костюм дешёвый… Видно, не в таком достатке живет, чтобы прихорашиваться.

— Что говорила? — уже не терпелось Павлу услышать, не назвала ли себя случайно та неизвестная, или же каким-то словом не дала о себе знать.

— Слышу, он стучит к вам. Я выглянула. Она — так и так, можете Павлу передать?.. И вынула из сумки тот пакетик. Я взяла, правда, предупредила — может случиться, Павел вернётся не скоро… Не ответила — оставила и побежала.

Молодая, красивая и одета вроде бы скромно? А может, Вероника, Наташина сестра? Павел открыл дверь.

— О нет, — поправила соседка чёрный платок, — Я знаю Веронику. Я заходила сюда, когда вас забрали, потому что видела, что девочка — сама, хотела поддержать, утешить в горе. Но она даже круче покойницы…

— Оставьте уже покойницу, пусть себе покоится, дайте сюда, что должны дать.

Оставил дверь настежь, ожидая, пока соседка вынесет тот странный пакет. Вдовина подала ему небольшой свёрток — в старой газете. Занёс в комнату и бросил на стол: лекарства ему пока не нужны.

Тяжело упал в кресло и закрыл глаза — наконец он дома, не в тюремной камере. Отпустили, потому что убедились, что не совершил никакого преступления. Теперь может хоть кому-то спокойно взглянуть в глаза. Коллегам по работе, директору, его секретарше.

Проснулся будто — секретарша! Всевидящее око! Она знала о нём все. Даже что в анонимке. Поэтому так загадочно и улыбалась ему. Будто снова увидел ту улыбку, пытался её разгадать — что хотела сказать ему Валя, секретарша? Что думает о нём теперь? Как встретит его на работе, какими словами? Не знал почему, а только от неё хотел сочувствия — больше ни от кого.

Опомнился — глупость в голове! Ведь с той девчонкой он не имеет никаких интересов. И всё-таки, может, это она?

Наклонился к столу, начал осторожно разворачивать свёрток. На западе, читал, в конвертах привыкли посылать взрывчатку. Так, может, злой недруг, убивший Наталью, посягает и на его жизнь? И снова укорил себя: какая-то чушь!..

Из коробочки вынул фотоплёнку. Просмотрел на свет, но ничего понять не мог: женщины и мужчины, а кто — не узнать.

И всё-таки, кто бы это передал? Взгляд невольно упал на телефон. Надеялся, что молодая женщина позвонит, поинтересуется — достал ли пакет? И очень хотелось, чтобы именно в эту минуту позвонили. От этого, казалось, почувствовал бы, что живет.

Телефон молчал, но послышался долгий звонок в коридоре. Павел подумал опять на соседку Вдовину и решил ей не открывать: ему теперь не до разговоров! Но звонили ещё — назойливо.

— Кто там?

— Открой, Павел, я! Почему же ты оставил ключ в дверях?

Узнал Геннадия и окликнул в ответ:

— Сейчас, Гена, сейчас!

И всё же не спешил. Подумал — как повести себя с братом? На кладбище виделись мало, а говорили и того меньше, только что Геннадий передал ключ от нового замка — а как знать, не парень ли тогда, в субботу, натворил беды?

Геннадий сразу схватил Павла за плечи:

— Невиновен, я знаю!

— Откуда?

— От майора.

— Где это ты с ним встретился?

— А там, где и ты: и меня вызывали, допрашивали.

— Заподозрили что ли?

— Да нет, понимаешь… — Геннадий беспокойно почесал свои патлы.

— Договаривай, когда уже начал. Я тебе не следователь.

— Понимаешь, я в ту субботу, уже вечером, где-то после десяти, забежал к вам, потому что забыл конспекты: заходил же перед тем с девушками прямо с занятий… Открываю дверь, а она, Наталья, лежит посреди комнаты. Рядом с ней на подушке — письмо. Я прочитал — Наталья пишет Вике, как ты ей отравляешь жизнь, не даёшь… летать. Ну, думаю, Павел…

— Вскипел и убил! Было такое на душе?

— Было, Павел. Поэтому я взял Наташины драгоценности и выломал дверь — чтобы навести мысль на бандитов. Потом, чтобы обратить внимание соседей, что в доме что-то произошло, порезал дерматин… И ещё на весь голос включил телевизор, хотя он и так уже гремел. А сам — ходу…

— Это ты о каком письме упоминал? — настороженно уточнил Павел.

Понурился Геннадий, поняв, что у брата на уме. Сказал:

— Не переживай… Уже всё равно…

— Легко тебе говорить, Геннадий.

— Главное, что мы с тобой свободны. Да и незапятнанные.

— Где это письмо? — спрашивал свое Павел.

— Оставил в милиции. Может, по нему что-то и разыщут.

— Говоришь, она писала Веронике?

— Я выяснил — только один конверт был от письма к Вике, а того, что там было написано, она никогда, говорит, не читала.

— Значит, письмо поддельное! — просиял Павел. — А если фальшивое письмо — фальшивая и анонимка! Наталья была чиста, невинна, свята!

И тут же горькая печаль завладела Павлом. Геннадий пожалел его.

— Душа болит, знаю, потому что твоя жена…

— Самая родная на свете!

— Но всё равно — ты должен знать, что дыма без огня не бывает. Где-то что-то тлело.

Павел рассердился:

— Не говори — любила Наташа меня. В тот вечер она ещё и говорила, что очень счастлива.

— Врала, Павел, как всегда.

— Откуда ты знаешь? Докажи… Дай доказательства!

— Очень счастливых не бывает.

Жалостливо смотрел на брата Павел. Увидел, что Геннадий отвёл глаза в сторону. Значит, сказал не то, что хотел. Но чего таиться? Когда-нибудь он, Павел, должен узнать правду!

— Ты читал то письмо?

— Читал.

— Это была рука Натальи?

— Да!

— Я опротестую! Пусть сделают экспертизу! И не только письма, но и этого… Разверни, посмотри… — подал Павел брату рулончик фотопленки.

Пока Геннадий рассматривал кадры фотоленты, он объяснял:

— Передала соседка. Говорит, будто принесла какая-то молодая женщина, которая была в шляпке и дешёвом костюме. Может, тебе покажется знакомой?

Трудно было кого-то распознать на этих малоформатных кадрах. И всё-таки Геннадий догадался:

— Здесь Наталья… с каким-то мужчиной. Я дам отпечатать.

— Не надо! Не нужно, чтобы кто-то такое видел. Лучше достань где-нибудь фильмоскоп.

— Где же его достать?

— Подумай…

Геннадий ещё раз развернул перед глазами пленку, и отвернулся от окна — решил просмотреть кадры против света электрической лампы.

Но и так никого узнать не мог.

Правда, пришло Павлу на ум, что-то такое там должно быть. И передал плёнку тот же друг или недруг, который сначала прислал анонимку: теперь ему добавляет эти снимки, чтобы убедился — таки он рогоносец, а Наташа предательница!.. Потому что не очень уверен, что Павел поверил анонимке, взвесил её, что-то сделал, чтобы избавиться от рогов… Тогда почему передаёт пленку, когда Наталья убита? Теперь ему, Павлу, всё равно!

Решил — раз уж начал пить свой горький яд, то не боясь, не колеблясь, должен его выпить до дна. Чтобы знал, какая она была, Наталья.

С недовольством взглянул на Геннадия — почему стоит, раздумывает, когда как можно быстрее надо проверить ту плёнку!

Брат пошёл искать фильмоскоп. А Павел уже себе представляет различные непристойности, которые могли быть на кадрах. Видел нечто подобное в таможенном музее на пограничной станции, когда ехал в туристическое путешествие в Венгрию. Немало там было вещей, которые изъяли таможенники от незваных гостей, и среди всего — порнографические карточки, что аж противно брать их в руки. Не сфотографирована ли Наталья случайно только в одном исподнем, в чужих объятиях? Не иначе — ведь она ездила с разными иностранцами. Кто-то всё-таки беспокоится о нём: хочет, чтобы не очень жалел, что её уже нет на свете. Поэтому передал плёнку именно сейчас, когда она убита…

Ладно, говорил Павел себе и кому-то неизвестному — пусть была предательница, обманывала, но ведь такая красивая, будто рождённая на свет для одной радости! И не только себе желала счастья, но и другому. Пусть не ему, своему мужу, но разве с ней он не был счастлив? А тот, второй, ему возражал: счастья на самом деле не было, был самообман, напрасное самоутешение…

И Павел беспокойно ходил по комнате.

Наконец-то дождался: Геннадий вернулся с фильмоскопом. Начали вдвоём его настраивать. Луч направили на белую простынь, которую развесили на стене, над комодом. Руки у Павла дрожали, никак не мог справиться с плёнкой — ведь она не для фильмоскопа. Затаил дыхание, когда вдруг на полотне заиграли какие-то тени. На берегу моря, возле пальм, были сфотографированы мужчины и женщины. Вдвоем с Геннадием угадывали, где она, Наталья. Пересмотрели все кадры, но её нигде не было.

Полегчало Павлу на душе — не такая уж плохая была у него жена, пусть видит Геннадий! Просто кто-то позавидовал её красоте, веселости. Вот и на плёнке — юг, море: будто намёк, что она, Наталья, была такая — как солнце! Тот завистник, наверное, перед ней казнил свою голову, а не мог добиться взаимности, и пустил в неё пулю!..

— Смотри, Павел… — вздрогнул Геннадий.

На кадре было видно: высокий мужчина, выходя из воды, выносит «русалку» с распущенными волосами.

— Не узнаёшь — наш отчим Викентий Сергеевич!

— А та, что у него на руках?

— Красотка какая-то. Любовница!

Заинтересовал этот единственный снимок: отчим Викентий Сергеевич с «русалкой» на руках! Вот это да!

Ничего больше не говорили братья друг другу, уныло смотрели на цветной кадр, который отражался пятном на белом полотне.

Первое, о чём подумал Павел — знает ли об этом мать? Нет, скрывается отчим, обманывает мать. Дома, перед ней изображает из себя честного, а с моря вот — выносит «русалку».

— Неужели он такой?

— Такой, разве не видишь?

— Поэтому и убрался с матерью из города, чтобы мы ничего не поняли…

Павел поднял с пола клочок старой газеты, которым была завёрнута пленка. Заметил неразборчивую надпись карандашом — будто какие-то цифры, адрес подписчика.

— О чем ты думаешь, Генка?

— Наталья могла стать нежелательным свидетелем, видеть его недостойные поступки. Начала его шантажировать, вот он ей и отомстил. А на ту мысль, чтобы убить, натолкнул его наган, который был под руками. Надел тоненькие резиновые перчатки…

— Не говори такого, Геннадий! — перебил Павел. — Ты оскорбляешь мать!

— Не знаю, не знаю…

— А я тебе говорю, что отчим любит маму.

— Как Наталья любила тебя? Ты в этом тоже был очень убеждён.

— Ты ничего не понимаешь!

И будто что-то Павла подтолкнуло — подбежал к телефону. Схватил трубку, набрал какой-то номер. Потом бодро спросил:

— Валюша? Это Мушник. Что там у нас, на работе, нового? Ничего особенного? Ладно. Я завтра буду…

Геннадий смотрел на него и молчал. Павел положил трубку и взял брата за плечо, слегка встряхнул:

— Вот что… Жизнь идёт дальше. И её течение выбросит на берег труп самого убийцы. Обязательно выбросит!

IX

Майор, понимал Виктор, повёл себя с ним сдержанно, тактично. Без грубых нотаций, повышенного тона. Отстранил от следствия, но не обидел. Хотя в душе Виктор был недоволен, что от него забрали первое же дело, но, поразмыслив, решил: это правильно, а может, и к лучшему, потому что майор, более опытный следователь, быстрее найдёт убийцу Натальи.

Вспомнил, что пришлось видеть в Казахстане, когда был в командировке: мужчину укусила гадюка — и утром выпекали горячим железом. Отчаянно вскрикнул мужчина и даже упал в обморок, но зато выжил. Казалось Виктору, что подобным способом спасают и его. Спасает майор. А вот кто укусил его — не знает. Догадывается только, что Павел, бывший товарищ. Хоть он, Виктор, не имел и в мыслях, чтобы отбить от него жену.

Правда, снилась ему, и даже так, что звал её к себе, но ведь это было во сне. Мало что человеку, когда спит, снится. Правда, он думал о Наташе часто — потому и пришла ему на сон. Но думать о девушке, которую когда-то любил, не запрещают ни сердце, ни ум. Это не такой уж и смертельный грех!

Вывод один: давно уже пора ему жениться. А он никак не наберётся решимости, не решится. Будто ему нужно перепрыгнуть какую-то страшную пропасть и боится сорваться. Может, поэтому он жаждал встретить свою старую знакомую — Наталью. Хотел, чтобы ему помогла развеять все сомнения, не только иллюзии. Были же хорошими друзьями.

Почему Павел так несправедливо отнёсся к нему? Приревновал опять к Наталье? От своей любви к ней готов обвинить весь мир, не только его, Виктора! Хотя Павла можно понять — был заподозрен в убийстве, то психологически должен был искать виновного. И маялся, мучился: такая страшная потеря…

А он, Виктор, со смертью Натальи кого-то потерял? Воспоминание о своей юности, своей большой мечте, которая сладкой щемящей болью наполняла душу, — если это даже не назвать первой любовью? За всё хотел отомстить убийце — и допустил ошибку. Трудно было признаться в этом, но майор его убедил: не разобрался, поспешил. Так и хотелось ему, чтобы Павел оказался виновным. Чтобы мог хотя бы в душе сказать Наталье: выбрала себе!.. Подчеркнуть свою честность, преданность. Но разве это честно?

Очень не хотелось ему признаваться и в этом, но заставил себя — не такой, выходит, он и честный! В его душе жила недобрая зависть. Павлу он завидовал. И на работе… завидует — хотя бы майору: его опыту, должности… Можно бы, конечно, прикрыть себя мыслью — мол, чего завидовать майору, у которого всё позади?

Который даже стал дедом, которому внучка звонит по телефону… А он, Виктор, всё ещё и не женат. И всё-таки, завидует. Раз горячится, торопится. Это плохая черта.

Рана, почувствовал Виктор, до сих пор ноет, но будто и заживает, и скоро от неё останется разве что рубец. Неприятности понемногу отойдут, забудутся. А ещё как с головой погрузиться в работу. Поручили ему новое дело — выявлены какие-то злоупотребления на обувной фабрике. Будет делать своё дело тщательно, но невольно будет время от времени интересоваться и следствием по убийству на Подвальной. Таки хочет, чтобы как можно скорее убийца был наказан. И ещё ему хочется, чтобы они с Павлом помирились, чтобы пожали на суде друг другу руки. Должен понять его Мушник, должен! Чтобы его бывший друг побывал потом у него на свадьбе — дальше медлить с женитьбой не будет…

И перед глазами предстала Вероника, двоюродная Наташина сестра, когда, ещё и не зная её, поспешил за ней, как за каким-то прекрасным видением, а она убежала, исчезла; потом неожиданно, когда этого даже не хотел, она появилась в Наташиной квартире.

Видно, думал Виктор, «сестрички» любились, вверяли друг другу свои тайны. Обязательно надо встретиться с этой девчонкой ещё раз!…

Но пусть майор Ковальчук делает всё по-своему — опыт и умение подскажут ему, что должен делать. Может обидеться даже, если он, Виктор, будет и дальше вмешиваться в это дело. Мол, доброе слово на него не подействовало — получай выговор!

На месте майора, наверное, так бы и поступил, но что может с собой сделать, когда всё время думает об убийце Натальи. Не верится, что уже её нет, всё время живой видит её перед собой, с улыбкой на лице. И пока не закончит майор Ковальчук следствие — смерть Натальи ни на минуту не будет давать ему, Виктору, покоя!

А может, попросить, чтобы позволил ему поинтересоваться хотя бы неофициально, чтобы в управлении никто этого и не знал? Решил: наверное, будет лучше, если этого не будет знать и майор. В свободное время встретится в городе с Вероникой и осторожно расспросит. Конечно, постарается найти её на улице, чтобы в разговоре с начальником случайно не сказала, что у них уже был следователь. Поведут атаку с двух сторон — и убийца попадёт в такие клещи, что быстро запыхается!

Вышел в коридор, приоткрыл дверь в соседний кабинет и просунул голову:

— Ты одна, Марина?

— Одна. Вам что-то нужно?

Заметил, что девушка слегка покраснела и прячет лицо.

— Думал, может, немного проедешься со мной.

— На фабрику? Думаете, я могу быть полезна?

— Почему нет — женский глаз, как говорят, зоркий. Может, что-то и заметите, — перешёл-таки на «вы».

— Хорошо. Только доложу майору…

— Его нет.

Из окна видел Виктор, как Ковальчук садился в машину, — видимо, поехал на Подвальную, потому что дело теперь совсем зашло в тупик.

— А до его приезда успеем вернуться?

— Надеюсь.

Пока Марина собиралась — присматривался, представлял, как бы выглядела в обычном девичьем платье с жемчужным ожерельем на шее. Хотя бы тем, что видел вчера среди украшений Натальи. Очень бы к лицу было Марине — а чего же? Надо будет по какому-то случаю подарить ей ожерелье.

Спросил:

— Когда вы родились, Марина?

— Хотите узнать — сколько мне лет? — сообразила девушка. — Но разве у женщин такое спрашивают?

Игриво улыбалась, как обычная женщина, не лейтенант милиции. Понравилось Виктору — и тоже улыбнулся:

— Не поняли вы меня: просто хочу знать, когда ваш день рождения.

— Есть желание что-то подарить?

— Почему бы и нет? Разве вы недостойны, чтобы вам мужчины делали подарки?

— Понимать это как комплимент?

— Совсем нет. Серьёзно.

— Значит… поехали.

Виктор открыл дверь. Пропустил её вперед, но вспомнил прочитанное в правилах поведения, что по лестнице первым спускаться должен мужчина, женщина же должна идти за ним, чтобы он успел помочь ей, если потребуется… Ничего, подумал, когда-нибудь в другой раз поступит согласно правилам, сегодня же пусть впереди пойдёт она, Марина. Ведь в этом тоже есть что-то от джентльменства…

Повторил мысленно: джентльменства. Почему это захотелось увидеть себя возле Марины джентльменом? Может, потому, что успел заприметить — девушка к нему не равнодушна.

Открыл дверцу газика, дал место Марине рядом с водителем, а сам устроился на заднем сиденье. В зеркало видел, как легонько поправила волосы. Рука у Марины белая, пальцы длинные — явно не хватает на них перстня с ярким камнем. Может, и имеет, и охотно бы носила, но майор этого не любит — уже слышал от него фразу, что милиция — не театр.

Глянул в окошко и вдруг аж дёрнулся:

— Остановитесь, подождите минутку!

Выскочил из машины, даже за собой не закрыл дверцу. Марина удивленно смотрела вслед, пока он не догнал девушку в розовом берете.

— Зачем так спешить, Вика?

Остановилась:

— Это вы?

Не стал скрываться Виктор:

— Как раз думал, как бы вас встретить, а вижу — вы идёте…

— Зачем вам это нужно?

— Хотел перед вами извиниться: как-то оно в тот вечер получилось, что заставил плакать и вас. Но Павел уже на свободе.

Прищурившись, спросила:

— Значит, вы ошиблись?

— Не совсем так… Но, Вероника, теперь я спешу — ждёт машина. Встретимся вечером — и обо всём поговорим. Буду вас ждать в семь часов на Театральной площади.

— Как это понимать?

— Ну, хочешь, чтобы мы встретились?

Спросил, а девушка потупила глаза, ничего не сказала. Оглянулся — Марина нарочно смотрит в сторону.

— Так как?

— Прощайте, некогда мне!

— Я всё же буду ждать…

Медленно вернулся к машине. Увидел, что Марина уже приняла суровый вид. Сидела неподвижно, смотрела прямо перед собой. Виктор невольно прибегнул к оправданию:

— Сестра её. Кстати, очень похожа на Наталью. Если бы вы посмотрели на фото Натальи…

— А мне разве не всё равно?

— Мне не всё равно, — через минутку сказал Виктор.

— Увидела сразу.

— Что именно?

— Что красивая, соблазнительная…

— Правда?

— Зачем мне кривить душой? Довольно симпатичная.

Виктор снова на минуту притих. Потом вспомнил:

— Я хотел кое-что узнать от неё.

Марина заметила:

— Майор же вас отстранил от дела.

Неприятно стало Виктору, грустно. Замолчал и ничего не ответил Марине. Собственно, ей не надо открывать, что себе надумал. Если он в деле гибели Натальи чем-то и поинтересуется — это будет продиктовано лишь доброй памятью о ней, погибшей. Он отнюдь не стремится стать частным детективом, нарушить законность…

Да вот уже и фабрика — раздумывать некогда. Поспешил в кабинет директора. А секретарша остановила: директора нет.

Жалел уже, что взял Марину. Думал, что по дороге поговорят, сблизятся, а вышло наоборот: стала между ними Вероника, и они ещё больше отошли друг от друга. Вот и Марина уже сказала:

— Я еду обратно, у меня своя работа.

Согласился:

— Как хотите!

Остался, как на распутье. Смотрел в окно вслед машине: уехала Марина грустная, недовольная.

Вскоре вернулся в милицию и сам. Просматривал материалы, которые прихватил с фабрики, а чувствовал: между ним и Мариной теперь не просто стенка, а какая-то глухая, холодная стена. Кто обойдёт эту стену первым? Конечно, Марина будет заходить к нему, как и раньше, но уже без улыбки, исключительно по делам. А ему нужна прежде всего её улыбка. Почему? Не мог сказать себе правду, потому что понял лишь одно: теперь, на работе ближе уже Марина, а не Вероника. Разве он знает Веронику? Да и что ему скажет эта девушка в деле Натальи? Наверное, немногое. А вот без Марины он — как в потёмках: только через неё может узнавать, что нового исследовал майор.

И подумал: как же с тем письмом, которое оставил брат Павла — Геннадий? Установила ли экспертиза, что почерк — Наташин? Он хотел бы, чтобы письмо было поддельным. Ну, а если нет, если его действительно писала Наталья? Даже кровь забулькала в висках: такое письмо — Наташа? Да что же с ней случилось? Неужели она была такая циничная? Не знал этого, не замечал никогда… Но ведь теперь куриная слепота прошла! Может, и дальше грезил бы Натальей, если бы не проснулся от ночного выстрела на улице Подвальной! Ведь он…

Дверь в кабинет порывисто распахнулась — вошёл майор.

— Ну, сегодня мы поставим точку. Привезёшь одну женщину. Не думай только, что я снова отдаю тебе дело. Просто мне нужна помощь, а ты один у меня под рукой.

Виктор поинтересовался:

— Кто такая? Как её нашли?

— Передала Мушникам интересную фотоплёнку. К счастью, кассета была завернута в газету, а там остался адрес подписчика — правда только номера: дома и квартиры. Утром в экспедиторской были все почтальоны, и один из них узнал свой почерк. Даю тебе эту ниточку в руки.

— Иду, товарищ майор!

Ковальчук вернулся в свой кабинет и сразу начал готовиться к встрече с новым подозреваемым.

На столе не оставил ничего, лишь бы был совсем чистый. Зато в ящике всё было под рукой. Фотоплёнка и только что отпечатанные с неё фотографии. Наташины драгоценности, среди которых — жемчужное ожерелье. И наган. При допросе всё может пригодиться.

Сначала сам намеревался ехать в лесничество, чтобы там, на месте, увидеть человека, на которого неожиданно упало подозрение. Но потом решил, что лучше пригласить его в управление, потому что если — убийца, то не известно, как ещё поведет себя. Коли именно он, лесник Осадчий, нажал на курок…

Опять посмотрел пристально на фотографию — красивая и беловолосая нимфа, хоть картину с неё рисуй. Придётся и её задержать, как причастную к этому делу? Как бы не случилось и такое, что одна красавица не смогла простить красоты другой?.. Но без сенсаций! Спокойно разобраться во всём. За время своей службы в органах милиции наслушался всяких сенсаций!

Лучше, пока ещё есть какое-то время, продумать разговор с Осадчим. Понял, как важно умело задать первый вопрос, от которого зависит половина дела. А иногда можно в первое мгновение почувствовать — виноват человек или нет. Хотелось майору, чтобы и в этот раз было именно так — чтобы с первых слов сориентировался — с кем имеет дело. А в заключение — сделает очную ставку. Осадчего с женщиной, которую привезёт Виктор. То, как они встретят друг друга, решит вопрос окончательно. Значит, можно будет поставить точку.

Но если бы на этом всё закончилось, а то ведь всегда есть какие-то осложнения. И во всём надо разобраться, найти виновного. Тяжёлый, кропотливый труд! Здесь одной головы мало, какая бы мудрая она ни была. Это в фильмах кажется всё просто — за полтора часа, пока смотришь кино, раскручивают всю тайну. А на самом деле полтора часа для следователя — мгновение. Сколько надо поломать голову, терять нить, всё начинать заново, с полпути возвращаться назад. И так день за днём, и так год за годом.

Выложил из ящика круглое зеркальце — было среди Наташиных сокровищ — и взглянул на себя: виски побелели, лоб лоснится — всё выше. Со стороны, может, и ничего не видно, но он видит хорошо. Впрочем, более высокий лоб — это как бы больший ум. А он, как и всегда, ничего не может продумать заранее. Хотя бы этот первый вопрос. Привык, что ему надо сначала увидеть человека.

Обеими руками разглаживал морщины, аж подумал с улыбкой — зря, не скатерть же, чтобы можно было разровнять. И спрятал зеркальце — найдёт же на человека. вот такая меланхолия! Всю жизнь в напряжении, если не в тревоге — и на тебе, расслабился. Или, может, так подействовало на него то женское зеркальце?

Всё-таки ловил себя на мысли, что предпочёл бы быть на месте лейтенанта — молодым, подтянутым, лёгким. Пусть и с ошибками, вспыльчивостью — потому что это такие «морщины», которые, наоборот, со временем разглаживаются. Конечно, для этого нужно главное, на чем он и сосредоточил Виктора в деле: совесть у следователя должна быть кристально чистой, чтобы ни пятнышка на ней, ни соринки. А что попросил Виктора немного помочь — это одновременно является свидетельством того, что ему доверяет. Вот так, диалектика…

Начал представлять — а какой же он, тот Осадчий? Как на фотографии? Высокий, стройный? Или просто с длинными руками, которые всё время будет прятать под стол? Надо будет его угостить сигаретой, чтобы вытянул руки, показал — не дрожат ли. Возьмёт сигарету? Конечно, сигарета несколько успокаивает, но зато постороннему глазу ещё больше обнаруживает, как человек волнуется, потому что держит её в пальцах, покусывает зубами и будто чаще затягивается дымом. Только всё это имеет относительное значение — ведь волноваться может и невиновный.

Имя человека, его возраст, профессия, семейное положение и ещё — имел ли ранее судебное наказание — вот с чего надо начинать. Протоптанная тропа, но зато надёжная, выверенная опытом. Как говорится — классический подход. Здесь главное — добиться истины!

Прервал мысль телефон. Понял — машина вернулась, и тот, кого ждёт, сейчас предстанет перед ним. Сказал в трубку:

— Вводите!

Выложил на стол листы чистой бумаги, взял красный карандаш: просто, чтобы было что-то в руке. Смотрел на дверь…

Вошёл высокий, согнувшийся мужчина.

— Викентий Сергеевич Осадчий, если не ошибаюсь? — спросил майор и, не дожидаясь ответа, добавил: — Проходите, пожалуйста, садитесь… на стул.

Незаметно следил за тем, как Викентий Сергеевич двинулся, как шёл, как сел. Волнуется — видел Ковальчук, — ноги неуверенные, руки свисли. Взгляд майора невольно упал на его морщины… седые виски — и Ковальчук почувствовал, что ему жаль этого человека. Осадчий совсем не такой, как на фотографии. Тем более не таким он рисовался в его воображении. Вот и размышляй наперёд над первым вопросом! Придумать можно — и даже что-то остроумное. Скажем, спросил бы: «Знаете ли вы, Викентий Сергеевич, что это за стул, на котором теперь сидите?» Оно бы неплохо, если бы попал спросить у виновного, преступника. А если нет — таким вопросом совершит преступление сам.

Ещё раз майор взглянул на лицо Осадчего — на его морщины, седые виски — и отбросил даже официальный тон:

— Как ваше здоровье? — спросил сочувственно.

Осадчий молчал.

Тогда майор пожаловался сам:

— У меня под рубашкой рубец — от ранения, ещё с войны остался — и, знаете, что-то в последнее время…

Прервал майора Викентий Сергеевич:

— Я тоже воевал. Всю войну на фронте — не в тылу. Трусом никогда не был. Так говорите прямо, не успокаивайте меня.

Ковальчук подумал.

— Ну, а если прямо — чего же тогда дрожат ваши руки? От страха?

— От обиды.

— Почему?

— Вы хорошо понимаете…

— Пусть так, — согласился майор — Но кое-что всё-таки попрошу объяснить.

А потом взял ручку и вывел: «Протокол». Осадчий заморгал, потом начал протирать глаза, словно их неожиданно запорошил ветер. Майор выждал:

— Расскажете сами, или спрашивать? Вы знаете, о чём идет речь.

— Почему бы не знать?

— Так вот.

— Но у меня с Наташей ничего не было. Ни хорошего, ни плохого.

— Может быть, что-то и было. Вот скажите: вы дарили ей что-нибудь?

— С какой стати?

— Никогда ничего и не подарили?

— Я не хотел, но Олимпиада, жена моя, начала пилить, и однажды, ко дню рождения купил…

— Драгоценное ожерелье?

— Торшер. Тогда они с Павлом как раз получили квартиру.

— А ожерелья ей не дарили?

— Разве она мне дочь?

— И не дочь, и не невестка, знаю: сыновья у вас неродные.

Кстати, и в согласии вы с ними не были.

— А что — мне от этого приятно?

— Неприятно, правда, — согласился майор Ковальчук и после какой-то паузы выложил на стол наган.

— Вы, наверное, знаете эту штуку?

— Не тот ли? Старого Москаленко?

— Вы были с ним знакомы?

— Недолго, всего год. Это был очень добрый человек, даже удивительно тихий…

Теперь уже Викентий Сергеевич овладел собой, говорил спокойно, как человек, до конца уверенный в своей правоте.

Действительно ли невиновен — размышлял тем временем Ковальчук, — или умеет так держаться? Бывает, преступник более волевой по своему характеру, чем следователь, которому приходится распутывать преступление. Но наигранное, притворное спокойствие — не совсем долговечно.

Заметил:

— Это очень хорошо — иметь чистую совесть. Но в жизни бывает всякое. Вот например… — положил перед Осадчим новенькую фотокарточку.

Викентий Сергеевич, заметил майор, враз запылал. Даже мелкие капельки пота запестрели у него на висках.

— Кто она такая?

— Девушка одна.

— Ну, вижу, что не парень… Ладно, скажите, этим вас шантажировала Наталья?

— Не понимаю.

— Поясню: она знала вашу тайну?

Возразил Викентий Сергеевич:

— В чём угодно я могу быть виноват, только не в этом. Почему вы подозреваете меня? Какие у вас для этого основания?

— Думаете, никаких?

— Конечно, никаких, потому что я не убивал!

— Я вас не обвиняю, — заговорил спокойнее майор, — Наверное, мы с вами не поладили.

— Так я внесу ясность, — выпрямился на стуле Осадчий, — В девять тридцать, когда раздался выстрел, меня даже близко от этого города не было.

— А откуда вы знаете, что убийство произошло в девять тридцать?

— Разве Олимпиада у вас не была?

Вспомнил майор: была… плакала, рыдала. Успокаивал её. А вот говорил ли ей, когда произошел выстрел — не запомнил. Поэтому не мог ничего возразить на ответ Осадчего. В конце концов, не только от жены мог узнать об этом, но и от названных сыновей. Дело не в том, что он знает — когда прозвучал выстрел, главное, где сам был в то время? Действительно, он был будто в отъезде, но это ещё надо проверить.

Подсунул ещё ближе к нему фотографию, а спросил:

— Отпуск брали на три дня?

— Не отпуск, а отгул… Один день отгула добавил к выходным.

— Пусть так. А зачем же вам были нужны целых три свободных дня?

— Ездил к сестре.

— Далеко?

— В Тернополь…

Почему-то засуетился Викентий Сергеевич, ещё больше взмок, аж капля пота поползла с виска вниз.

Вот так, — сделал вывод майор Ковальчук, — хоть и крепкий ты мужик, и хорошо держишь себя в руках, а пот с тебя льёт…

Разговор прервал телефон.

Майор попросил Осадчего подождать немного в приёмной, а сам, прихватив из ящика фотоплёнку, отлучился на несколько минут в кабинет Погореляка.

Почему-то надеялся, что увидит «нимфу», которую выносил из воды Осадчий. Но с первого же взгляда отметил: нет, наверное, не она. Перед ним, поводя бровью, стояла обычная молодая женщина, явно влюблённая в себя: видел это по парику, золотым украшениям, модному плащу. Даже усомнился: по описанию соседки Павла та была в шляпе, в дешёвом пальто… Может, маскировалась, а может…

— Скажите, это вы передавали Павлу Мушнику? — показал ей плёнку.

— Я… — женщина кокетливо пошевелила языком, будто крутила во рту жевательную резинку… — Я, конечно.

— Да… Тогда присаживайтесь, немного поговорим.

Женщина, выгибаясь, пошла в угол, к креслу. Во второе сел майор. Виктор остался за столом, на своем рабочем месте, но не сводил взгляда с майора и «гостьи», как её назвал про себя в мыслях.

— Как вас зовут? — спросил майор.

Придвинула к себе пепельницу, достала «Opal».

— Будник… Оксана Антоновна.

— А кем вы работаете?

— Н-ну… продавщицей. В магазине «Золотое кольцо».

— Наталью Мушник знали? — щёлкнул зажигалкой майор.

— Она была моей лучшей подругой. Я всегда называла её Натали…

— А она вас — котиком?

— О нет… — «гостья» снова провела по дёснам языком, глотая улыбку: — Котик — это он…

— Кто именно?

— Натали принимала его в моей квартире.

— Это кого?

— Н-ну… Кого ещё женщина может принимать? Котика…

— Как его настоящая фамилия?

— Не знаю. Всегда оставляла их вдвоём. Понимаете… — скрестила ноги молодая женщина.

— А у вас есть муж, семья?

— Одна, — посмотрела с полувзгляда на молодого лейтенанта.

Виктор не понимал, ничего не доходило до его сознания: чтобы Наталья, которую с юных лет имел в своем сердце, на чужой квартире принимала любовника?! За что? За драгоценности, которые ей дарил? Как же могла так низко пасть? Неужели душа у неё всегда была ничтожная, жалкая? Тогда, может, и лучше, что Натальи уже нет на свете!

Но вдруг спохватился — как же такое думать? Ведь всю свою жизнь должен посвятить одному — справедливости! А больше всего стремиться к тому, чтобы разоблачить преступника. Теперь он недалеко, в приёмной начальника отдела, и именно на него сейчас покажет свидетельница — хорошо, что получилось её разыскать!

Будник была дома и совсем не удивилась, когда сообщил ей — кто он и откуда, чего хочет — другого, мол, и не ждала. Виктор не на шутку разволновался, когда открылась ему: да, знала Наталью и обо всём расскажет — чего же не рассказать?

И знал, что ещё долго будет ломать голову, размышляя над тем, что привело Наталью к такому страшному падению? Может, иностранцы, а может, и эта красавица. Почему не отвратила Наталью от разврата, если была ей за лучшую подругу? Почему не остановила, не призвала опомниться? Наверное, намеренно толкала подругу к пропасти, чтобы полетела сломя голову, разбилась насмерть. Потому что и сама она такая… Разве это не преступление? Не уголовное, но моральное. Поставить бы её перед общественностью — пусть бы кривлялась тогда!

Майор Ковальчук откинулся в кресле, закурил и сам.

— А зачем Наталья оставила у вас фотоплёнку?

Опять будто пожевала резинку:

— Знаете, что там сфотографировано?

— Курортники…

— А среди них какой-то её родственник… с любовницей на руках — это знаете?

— Догадываюсь.

— Так как она могла держать фотоплёнку дома?

— Почему же её не выбросила совсем?

— Вы заинтересовались, вижу… — вдохнула густой дым… — Рада, если в чём-то смогу помочь. Я скажу: тем кадром Натали его шантажировала. Она ему не давала жить.

— Что ей было нужно — если, говорите, родственник?

— Деньги… что же ещё?

Майор встал:

— Хорошо, Оксана Антоновна. Сейчас я вам сделаю очную ставку с тем самым родственником, и вы при нём скажете, не тот ли это старый кот… или котик, который ходил за Натальей.

— А я имею право?

— Почему? Не понимаю.

— Говорю же вам — меня это не касается. Я в дела Натали никогда не вмешивалась…

— Мы тоже. Но теперь, видите ли, приходится.

Все трое зашли в приёмную.

Будник посмотрела на старого лесника и покачала головой:

— Впервые его вижу…

— Хорошо, Оксана Антоновна, — слегка поклонился ей майор. — К вам тогда последняя просьба: сядьте в кабинете товарища Погореляка и всё, что нам рассказали, изложите на бумаге.

Виктор провел её к себе, а майор снова пригласил в свой кабинет Викентия Сергеевича.

Попробовать, может, рассуждал, поговорить с ним иначе, ласково, по-приятельски, чтобы и не чувствовал, что он сидит на допросе? Кабы смог стать ласковым, но что-то не то настроение, теряется терпение. Ведь он готов был на деле поставить точку. А теперь почувствовал: как на первый взгляд, не такая уж и тяжёлая дуэль с Осадчим — измучила его! Будто вдруг дали себя знать все пережитые поединки с разными преступниками, хотя он и выходил всегда победителем. Победы ведь даром не даются, много и забирают.

Нажал на кнопку, и когда появилась в дверях Марина, неофициально попросил:

— Принеси нам, Мариночка, свеженькой минеральной водички.

Осадчий поинтересовался:

— Я — арестован?

— Викентий Сергеевич, — вздохнул майор и пересел за приставной стол напротив Осадчего, — прошу вас понять и запомнить: по нашим законам, не вы должны доказывать свою невиновность, а я должен доказать вашу вину — если она есть. Если же вы невиновны, то помогите же мне разобраться во всех этих вещах, — и майор, поднявшись, выложил на стол наган, фотографии, письма… И Наташин клад. — Не спешите. Подумайте. Но скажите правду. Мы же однополчане — прошли войну… Викентий Сергеевич!..

Марина открыла бутылку «Лужанской», налила в стаканы.

Осадчий немножечко попил и кашлянул:

— Да… Но я достаточно запутался. Не знаю, как иначе…

— Не беда: тут помогу я, — всё мягче становился майор. — Запутались, вижу, — концов ниточки несколько. Будем брать по одному. Ну вот — фотография…

— Это было давно, — начал рассказывать Викентий Сергеевич, — Лет десять назад. И я был младше, и она, эта девушка, Галинка, была тогда совсем молодой. А Наталья закончила школу или первый курс университета… — точно не скажу. Знаю только, что обе с матерями впервые приехали на море. Там, на пляже, с ними я и познакомился. Собственно, это знакомство пошло дальше, потому что именно я свёл потом Наталью с Павлом… Но вернёмся к морю. Как-то во время шторма тонула одна девушка. А здесь волны — аж через голову. И все почему-то смотрят на меня, будто раз я — высокий, то мне те волны не страшны. Бросился в пучину… Одним словом, вынес я ту девушку на берег на руках, потому что она была уже без сознания. А Наталья именно этот момент сфотографировала. Майор вытер платком лицо.

— Разве та фотография вас в какой-то степени компрометировала?

— А тут такое дело, товарищ майор. Когда уже говорить всё начистоту… Уезжая в Тернополь, я остановился в Рогатине, где живёт Галина. Из-за чего сестра и сетовала, почему не приезжаю, хотя о Галине, конечно, не знала. На этот раз всё-таки я выкроил день и для сестры… Галя имеет большого мальчика, но с мужем разошлась. А между нами до сих пор осталась та давняя привязанность… зову её дочерью…

— Значит, Наталья вас шантажировала?

— Что вы, совсем нет!.. Та фотография у нас дома была, но куда-то исчезла. А о плёнке я даже не думал, что она ещё есть.

Майор отложил в стол фотографии, затем — письма. Собрал и драгоценности — оставил один наган.

— А этот револьвер, — продолжал Осадчий, — был всё время у нас. Но как-то, месяц назад, приехала Наталья и говорит: «Викентий Сергеевич, я вот водила в наш музей туристов и разговорилась там с работниками. Они очень просят, чтобы вы дали наган в музей.» Я вижу — доброе дело, так вот, с коробкой, без слова и отдал.

— А она?

— Этого я уже не знаю.

Лесник стал красный. Но и без этого понял майор Ковальчук, что он сказал всё начистоту.

Лейтенант Погореляк занёс к начальнику письменное показание, которое написала Будник.

— Где, говорите, живет ваша «дочка»? — пряча и наган, спросил майор Осадчего.

— В Рогатине.

— А где она работает?

— Там, на автостанции.

— Ага… — майор взглянул на Погореляка — А как её фамилия?

— Фенич Галина Яковлевна…

— Значит, в пятницу и субботу вы гостили у нее.

— Да…

Майор кивнул Виктору, чтобы проверил.

Продавщицу сказал отпустить. Осадчего ещё немного задержал. Уже не допрашивал его, а повёл разговор о лесе, о грибах, которые любил собирать, спрашивал — где, в каких местах ещё можно найти белые и появились ли опята. Тем временем выкурил сигарету и налил себе снова минеральной воды.

Зазвонил телефон. Майор поднял трубку и послушал. А потом сказал:

— Вы свободны, Викентий Сергеевич.

Удивился, как будто не верил, что майор на самом деле его отпускает:

— Я же дал ей наган.

Согласился майор Ковальчук:

— Да, дали. К сожалению… Но своему убийце передала его она.

— Невиновен ли я?

— Невиновны в том, что на курок нажали не вы. «Дочка» нам подтвердила, что вы с субботы на воскресенье гостили у неё.

Застыдился. Майор сказал прямо:

— Посоветую вам: оставьте «дочку» в покое. Следите за тем, чтобы в седую голову ничто глупое не лезло. Понимаете…

— Понимаю, но… что я могу?

— Вот врачи говорят — холодный душ хорошо помогает. Да ещё лес — у вас же лес под боком! Как-то приеду за грибами — тогда продолжим разговор…

— Приезжайте, — поднялся Осадчий и развел руками, — Гостем будете.

В семь часов на Театральную площадь Виктор не пошёл. Программа изменилась: у него была под конец рабочего дня более важная встреча. И всё же был необыкновенно возбуждён, хоть чувствовал где-то в душе упрёки: а как Вероника? Обещал же встретиться с ней. Хотел погулять, поговорить… о Наталье.

Вспомнил и за Марину. Заглянул к ней в приёмную — молча подняла голову, молча посмотрела. Сказал нарочно громко:

— Надо мне с вами кое-что… уточнить.

— Слушаю вас.

— Но не сейчас, потому что очень спешу.

— С ней на свидание?

— Не понимаю вас, Марина, с кем это на свидание?

— С той, с которой не могли никак разойтись сегодня на улице.

— Не стоит, Марина!

— Почему не стоит? Разве я не женщина?

— Ну и что?

— Понимайте, как хотите… Уходите.

— Иду. Увидимся завтра. А сейчас время дорогое, терять не могу. Поверьте, иллюзии — вовсе не утрачены!

— Не верю…

— Не стоит. Всё будет хорошо, даже лучше.

Неожиданно почувствовал, как потеплело на душе. Не выдержал, подскочил к Марине и прижал её голову себе к груди. Потом, не оглядываясь, поспешил из комнаты к двери.

Со сдержанной улыбкой провела его Марина взглядом.

Может, так суждено, подумал себе Виктор, чтобы в его доме оба хозяина были-таки милиционерами. А Наталья и даже её живая тень — Вероника — это лишь мираж, который начал уже развеиваться…

Возле моста, как было договорено, ждала его Оксана Антоновна. В милиции назначил ей эту встречу без ведома майора и не говорил — для чего.

Увидев Виктора, кокетливо поиграла во рту языком, сдерживала улыбку.

— Не бойтесь, в милицию больше вас не заберу, — предупредил Виктор.

Тогда она поиграла бровью:

— А что же?

— Погуляем, пройдёмся по городу: может, где-то увидите, узнаете котика.

— Среди стольких людей?

— Больше людей — тем больше вероятность, что встретится и он. Случайность, конечно, но в нашей работе нужно учитывать и случайность. Когда действительно не знаете, кто он.

— Не интересовалась им!

— Что ж, давайте поинтересуемся вместе.

— Позволите, может, чтобы я хотя бы переоделась? Не ожидала же такой длительной прогулки, а вечером уже холодно.

Ждал её на улице, возле унылого подъезда, пристально поглядывая на каждого проходившего мимо мужчину. Думал: как бы узнать ему того котика? Большинство проходили равнодушно, некоторые, чувствуя на себе пристальный взгляд, — оглядывались и мерили Виктора любопытными глазами — мол, почему так к ним присматривается? Исчезали одни, приходили другие — с одной и другой стороны — младшие и старшие, по-разному одетые — в шляпах, фуражках, беретах. А котик в чём? Надо будет у той продавщицы сразу спросить, какие его приметы, чтобы принимать во внимание только шляпы или фуражки…

В глазах мерцало. Да и ноги затекли — неудобно стоять на одном месте, а женщина почему-то очень долго переодевается. Или и Марина — вдруг пришло в голову — так бы прихорашивалась, когда есть важное дело?

В первое мгновение и не узнал Оксану — с высокой причёской, в длинненьких серёжках — как будто собралась идти с ним в ресторан. Но Виктор сразу повернул на Подвальную. Думалось: туда, несомненно, заблудится котик.

Из конца в конец мерили Подвальную, поглядывая на встречных, — зря! Женщине надоело:

— На сегодня, пожалуй, уже достаточно.

В глубине души надеялась, что лейтенант подумает наконец и о каком-то развлечении. Ну, хотя бы, пригласит в кафе. А Виктор молчал, заставляя её только присматриваться к мужчинам в шляпах-котлах.

Попросил:

— Ещё немного. Минут пять…

Стояла на своём:

— Никогда… устала.

— Как-нибудь отблагодарю вас.

— Не надо.

— Почему не надо? Только подскажите какое-нибудь вознаграждение.

— Купите мне шубу! — скривила в улыбке щёку.

Не обратил внимания на шутку. Казалось, ещё какая-то минута — и тот тип появится, а она как раз заявила. Шубу! Ого…

И вдруг будто кто подсказал — база! Вспомнил — тогда, когда попросил почту регистрировать все звонки на квартиру Мушников, — позвонили из базы. Не там ли и следует искать котика?

Схватил попутчицу за руку:

— Пошли, я уже знаю!

— Куда?

Нетерпеливо взглянул на часы:

— Рабочий день закончился полчаса назад. Но, может, он задержался…

Остановил такси.

Выехали за город. По просьбе Виктора, водитель остановил «Волгу» поодаль от базы, и к проходной они двинулись пешком, как бы себе гуляя.

Но женщина, видел, была неспокойна — шла с ним неохотно, против своей воли. Конечно, нарядилась явно не к этому, разбитому машинами, ещё и немного размокшему от дождя пригороду. Хоть бы сняла серьги… Но не решился об этом и заговорить — боялся, что Будник вспыхнет и уйдёт. Думал, как её отвлечь, чтобы не раздражалась. Тогда сказал: — И я знал Наталью.

— Неужели? — взглянула с полувзгляда, как тогда в кабинете.

— Ещё как знал!

— Ого, это уже что-то даже интересное. Расскажите мне.

Виктор — грустный, задумчивый — обошёл лужу.

— Мы учились в одной школе. И, знаете, как оно бывает… Школьная дружба… Одним словом я её любил.

— Любили? Как?! — попутчица Виктора даже остановилась от удивления.

— Ну как любят? Так и любил…

Хотел сказать лейтенант, что даже тогда, когда обвинял в убийстве Павла, эта любовь ещё в нем жила, хотя Натальи уже не стало. Но лишь вздохнул.

— Вижу, вам тяжело на душе?

— Конечно, тяжело: подругой юности была.

Оксана зажглась.

— И мне тоже тяжело… Поэтому была бы очень рада, если бы могла пригодиться, чтобы найти убийцу.

— Это мог быть он?

Испугалась:

— Да что вы! Если бы на моей квартире… Я бы себе с таким не начинала. Это был культурный человек и спокойный, тихий…

На то Виктор сказал:

— Но ведь в тихом омуте черти водятся.

И пожалел: видел, что снова стала нервничать. Думал — это от того, что напомнил ей о болоте. Бросила окурок:

— Да что нам тут торчать — люди ушли домой!

— Люди ушли, это точно, — бросил в свою очередь Виктор. — А зверь должен был ещё остаться: такие имеют нередко на базе особые дела, не входящие в рабочий день.

Заметил, что зелёные огоньки глаз светятся нехорошо. Заговорил спокойнее:

— Видите, под воротами ещё есть пара «Жигулей» — а может?

Женщина тихо отошла в сторону. Чем-то озабоченная, смотрела в землю, уже не обращая внимания на присутствие Виктора.

Он прошёлся в другую сторону, чтобы и себе побыть одному, кое-что обдумать. Стал возле облепившейся старой акации, заглянул в её дупло…

Вдруг услышал от машины:

— Котичка!

Невольно взглянул на свою знакомую. Она, растерявшись, немного поколебалась, но тут же радостно подбежала к машине. Оглянувшись на Виктора, молча подняла руку и помахала пальцами.

Погореляк в ответ махнул ей рукой, а взгляд механически выхватил номер «Жигулей».

— Котичка… — повторял лейтенант вслух, — А мы искали котика. Да ещё и в цилиндре!

Он направился к телефонному автомату.

X

За столом сидела только молодая пара — Геннадий и Вика, а возле них — Виктор. Павлу не сиделось: гремел стулом, вставал, потому что сидя не мог говорить — такой был взволнованный.

— Виктор, мой друг! Теперь ты понимаешь? Она была невинна… Чиста, как слеза… Как светлая слеза радости, что капает мне из глаза! Не прилипла к ней ложь, хоть какая была жирная! Сердце угадывает, оно знает правду — я не ошибся. Слышишь, Виктор? Слова, которые говорят сквозь слёзы, — правдивые, святые!

Погореляк молча соглашался. А Павел радовался:

— Сколько тысяч нашли у той воровки, что убила Наталью! А всякого товара! У неё на квартире была вторая база! А где её счастье? За самые большие деньги, как видишь, не купила ни счастья, ни красоты, ни любви. Виктор!

Геннадия немного развеселило шампанское:

— Если оно не в деньгах счастье, тогда мне действительно повезло…

На это Виктор закинул:

— Всё же редко случается, чтобы в руках студента побывали такие дорогие вещи — женские драгоценности — и то полные горсти.

— Золото, жемчужины… Драгоценные камни, — не умолкал Павел. — Как всё блестит! А я за них не дал бы ни одной светлой слезинки. Если бы Наталья знала! Ездила со всякими господами с мира, то, может, и насмотрелась на лёгкую жизнь, но не променяла на неё души. Виктор, погибла, а не променяла!

Вероника всё ещё сидела молча — почему-то ей неудобно было рядом с Виктором, особенно — когда молчали. И тихо спросила:

— А всё-таки… откуда было то письмо, которое Геннадий нашёл на подушке?

Виктор ждал случая, чтобы разговориться, и охотно взялся объяснять:

— Видимо, было так. Через Наталью спекулянтка думала активнее связываться с иностранцами. Вовремя или не вовремя, Наталья таки спохватилась. И даже не заметила, что уже ей на шею накинули петлю. За дорогое ожерелье та красавица, — взглянул на Павла, — выманила у неё наган. Воспользовалась и такими, казалось бы, мелочами, как старая фотоплёнка… или конверт. Тот конверт был от письма, которое вы таки не получили, — посмотрел на Вику, — уехали с курорта раньше, и письмо вернулось. Хитрая бестия взяла его себе с дальним прицелом — похитила из Наташиной сумочки. А фальшивое письмо, которое она потом вложила в конверт, написала, конечно, сама — под стиль и почерк настоящего… Павел ходил вокруг стола:

— Когда я ее спрашивал… — ой, надо ли было это спрашивать?! — говорю о том котике… Наталья, помню, мне ответила: она меня называет рыбкой, так я её котиком. Бедная, и не думала, как котик любит рыбку. Что он её сожрет!

— Не сетуй, Павел, потому что именно это слово нам и помогло… Наверное, Наталья услышала, что ту бестию некоторые называют местным именем котика — то есть Катерина. Такое прозвище имела в своём преступном мире…

— А из всего этого надо вынести урок: когда имеешь много, можно довольствоваться и малым, — хотелось Геннадию показать свою студенческую эрудицию.

Не перед ней ли, Вероникой? Виктор улыбнулся:

— Вижу, ты уже бросил собирать иконы. Коллекционируешь афоризмы. Могу дать один наш, из юриспруденции: прежде, чем обвинить, постарайся найти оправдание.

— Это, по-нашему, наверное, означает: прежде, чем зайти, подумай, как выйти.

Вероника искренне засмеялась. Развеселил её таки Геннадий. И Виктор парню сказал:

— Вижу, ты остроумнее, а значит — умеешь разговаривать с девушками лучше. Сдаюсь, молчу.

— Спасибо вам всем, что пришли, — опять отодвинул стул Павел. — Так оно уже случилось, что Наталья разводила нас, да Наталья же, видите, теперь нас и свела. Навсегда. На всю оставшуюся жизнь.

И обнял за плечи Виктора и Геннадия.

*

Пётр Владимирович Угляренко родился 25 июня 1922 года на хуторе Милая Киево-Святошинского района в семье сельского сапожника. В 1940 году, после окончания средней школы призван в ряды Советской Армии. Учился в авиационном училище. С первых дней войны — на фронте. Участвовал в обороне Москвы, в Сталинградской операции, в битве на Курской дуге, в боях за освобождение Киева, Праги. С февраля 1944 года и до конца войны — в Чехословацкой армии, в составе корпуса генерала Людвика Свободы. После демобилизации, заочно получая высшее образование, работал в газетах «Закарпатская правда» и «Советское Закарпатье», корреспондентом Украинского радио по Закарпатской области, впоследствии — заведующим редакцией художественной литературы издательства «Карпаты», главным редактором студии телевидения в Ужгороде. Возглавлял несколько лет Закарпатскую областную писательскую организацию. Награждён орденом Красной Звезды, медалью «За боевые заслуги», несколькими военными чехословацкими медалями. Член КПСС.

Первый рассказ напечатал ещё учеником. Отдельными изданиями вышли: документальная повесть «20 лет за океаном» (1953), книги очерков, рассказов и повестей «Обильный цвет» (1954), «Сердце матери» (1956), «Иван Мочкош из Ракошина» (1957), «Станция „Пионерия“», «Над Боржавой ивы шумят» (1959), «Ой играйте, гуслярики» (1960), «Когда занимается заря», «Доброе утро, земля» (1961), «Весенняя метель», «Встреча с любовью» (1962), «В горах Карпатах», «Поражение гроссмейстера», «Совесть» (1963), «Неоновые огни» (1965), «В далёкий мир», «Шаги на улице» (1967), «Корень солнца. С дорог жизни» (1972); романы «Открой мне дорогу» (1964), «Только тот, кто знал» (1966), «Талисман» (1969), «День гнева» (1970), «Князь Лаборец» (1971), «После долгой ночи» (1975).

Content

Угляренко Пётр Владимирович Тревожная ночь

Пётр Владимирович Угляренко Перевод с украинского на русский: Евгений Роменович Сова

Тревожная ночь

Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

*