Харчук Борис Никитович

Расстрелянные ночи

Борис Никитович Харчук

Расстрелянные ночи

Очерки

Киев, издательство художественной литературы «Днепр», 1979 год.

Известный украинский советский писатель Борис Харчук в документальных очерках рассказывает о преступной деятельности украинских буржуазных националистов на Ровенщине в период Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы.

Слово про Дермань

Далеко Карпаты, но их отроги возвышаются аж на Волыни. Возле старинного Кременца поднимаются Волынские Татры, тянутся на северо-восток и высокими холмами подпирают Полесье. Здесь, в балках, под зелёным крылом Верховского леса раскинулась Дермань — древнее украинское село. С Турецкой горы, которая защищает своими плечами село от снегопадов, открывается вокруг живописный вид: холмы в зелёных шапках, сенокосы вдоль реки, а за рядом тополей, как будто куда-то бежали из села и остановились, широкие колхозные поля. Над головой высокое синее небо, а перед глазами безграничный простор.

Дермань происходит, видимо, от слова «дремать». Говорят, что когда-то на месте села шумел дремучий лес. Князь Острожский, отдыхая после ловли, задремал под дубом. В то самое время на него напал волк. Князь и окрестил это место в память о неприятном случае «Дреманью».

Так это было или нет, но история Дермани древняя. Её родословная начинается с XIII века.

На холме по сей день стоит монастырь, в котором настоятелем был Мелетий Смотрицкий и где работал русский и украинский первопечатник Иван Фёдоров.

Дермань стойко отражала нападения ханов и беев. Не один татарский наездник сложил здесь голову. Дерманцы были в Запорожской Сечи, в полках Хмельницкого, они не раз восставали против польских магнатов.

Гордый дух свободы и мужественной непокорности перед врагами всегда царил над Дерманью.

Но за всю свою историю дерманские земледельцы не пережили столько бед, не вытерпели столько мучений, как во время фашистского нашествия и разгула бандеровских и мельниковских наёмников Гитлера. Немного нашлось среди дерманцев типов с волчьими душами, которые стали прислуживать фашистам. Это были бывшие куркули или морально растлённые людишки. Да ещё монахи-чёрноризники помогали оуновским псам. Монастырь, который когда-то, в глубокой древности, был распространителем просвещения, прогресса, они превратили в пристанище бандитов. В стенах этой «святыни» с именем бога на устах пытали невинных людей, во имя Христа в тёмных погребах прятали самых подлых убийц, а в глубоком колодце — их оружие. Оуновские приспешники отблагодарили монахов-чёрноризников за их усердие и помощь: они уничтожили колокольню монастыря, выдающийся архитектурный памятник старины.

Страшные преступления совершали фашистские захватчики, но ещё страшнее были злодеяния их наёмников — украинских буржуазных националистов — во время немецкой оккупации и в первые послевоенные годы. Но ни разорение села гитлеровцами (сгорел почти весь угол Залужья), ни бандеровско-оуновский террор (от подлой руки жёлто-голубой сволочи погибло более четырёхсот пятидесяти жителей села) — ничто не смогло поставить на колени Дермань.

…Был декабрь 1945 года. Фашистская «третья империя» лежала в руинах. Красный флаг развевался над рейхстагом. На навеки очищенной от оккупантов земле украинский народ, расправив плечи, радостно приступил к мирному труду.

Главари позорной УПА-ОУН, дрожа перед народным судом, убежали за своими хозяевами на чужеземные свалки. Однако какая-то мизерная часть этой погани осталась, зарывшись, будто кроты, в схроны.

Эти головорезы-недобитки по указаниям своих начальников, что запродались американо-английским империалистам, продолжали ещё некоторое время совершать надругательство и произвол над советскими людьми по отдельным глухим сёлам Ровенщины. Выполняя приказы ОУН — ярых агентов буржуазных разведок — они прятались от людей, выползая, как голодные волки, из нор для того, чтобы убивать.

Районный комендант СБ (так называемой службы безопасности) Грибок — Сергей Турчин, вместе со своей стаей в эти времена скрывался в обрывах Верховского леса. Он свил себе гнездо в скалах Турецкой горы, где с давних времён долбили камень. В старых, полу заваленных ямах и штольнях длиной до десятка метров жёлто-голубые вылеживались днём, нагуливая брюхо, а ночью делали свои чёрные дела. Банда Турчина состояла из выродков, каждый из которых был достоин места в музее криминалистики. Но и среди подшефных Турчина отличался своей яростью и садизмом Василий Шевчук по кличке Усатый. Это был не человек, а унылый вурдалак.

Много воды утекло в Горыни с того времени, а во многих семьях и по сей день не заживают, ноют раны, причинённые нелюдями.

Живой правде о трагедии старинного украинского села наш дальнейший рассказ.

Мёртвый колодец

И сейчас на шестидесятиметровой глубине блестит вода, в которой купается раз в день солнце. Почему же мёртвый колодец? Пять лет подряд вся дерманская громада копала его на высокой Нагорянке, чтобы люди не ходили за водой с обрывистой горы к реке Устюхе. Но не пьют люди воды из того колодца. Не пьют с тех пор, как мужа Марии Галабурды бросили туда, казнив за то, что он отказался сотрудничать с оуновцами. Нож приставляли ему к горлу, но он не смог покривить своей совестью, стать братоубийцей. Умер, но с чистой совестью: не покорился нелюдям.

В ту трагическую ночь, когда бандеровцы схватили мужа, Марии удалось избежать расправы. Она убежала через огороды и спряталась у соседей. Днём женщина делала кое-что по хозяйству, а как темнело, бродила везде и всюду, чтобы никто не знал, где ночует.

Турчин требовал от бродяг из боёвки, чтобы ему доставили Марию любой ценой, живой или мёртвой. Она, видите ли, была свидетельницей, как издевались над её мужем, ведя на самосуд. Турчин опасался, что Мария может рассказать правду о кровавом преступлении, и хотел замести следы.

И Мария не уследила. Её встретил Шевчук, когда несла воду.

— Иди за мной, — рявкнул он, выбив ей из рук ведро.

Вокруг ни души. Женщина хотела крикнуть, но кто бы её услышал на леваде?

Крепко держа Марию за руку, оуновец повёл её за домами, направляясь на Нагорянку. На самом краю каменистого обрыва жила Вера Кравец. Её дом стоял поодаль от других. Вокруг шумел старый сад.

Шевчук, не выпуская Марии, зашёл с боковой стены и постучал в окно.

На пороге появился Турчин.

— Поймал? — радуясь, потёр он руки.

Марию не выводили из-за притолоки. Из дома выбежало ещё несколько оуновцев и скрутили женщину верёвками.

Шевчук выгнал из дома дочь и мать Кравцов, приказав, чтобы они ночь пересидели где-то у родственников.

Старенькая бабушка Кравец не успела накинуть на голову тёплый платок и, как её дочь не уговаривала, вернулась из лощины в дом. Крутила метель. У ворот стоял Шевчук. Он разрешил старухе зайти за платком. Когда она шагала уже из сеней, кто-то коснулся её плеча. Голову поднимать бабушка не имела права, однако, взглянув краешком глаза, она узнала Марию.

Тесный дом Кравцов. В алькеже трудно двоим разминуться, а в светлице — просторнее.

Турчин, попыхивая едким самосадом, допытывался у Марии:

— Почему ты прячешься по ночам? Почему ты не сидишь дома?

— Беда заставляет.

— А ну, ребята, развяжите ей руки, — подсмеивался Турчин, — она, я вижу, разговорчивая. Рассказывай, у кого ночуешь. У кого прячешься?

— Никто меня не прячет, — ответила женщина и прикрыла своё красивое лицо ладонью: слишком уж нагло заглядывал Турчин ей в глаза. — Говорите, что вам надо, не мучайте меня!

— Успеем наболтаться, — раскинул он крепкие руки, схватил Марию, как коршун, и бросил на пол.

На пороге Шевчук цокал топором. Он срубил молодую вишню, которая росла под окном, и ободрал её.

— Жердь готова, — доложил он шефу.

— Теперь поговорим… Подними её, — сказал Турчин одному из бандитов, указывая пальцем на Марию.

Она едва могла устоять на ногах.

— Расскажи, у кого прячешься? — вытаращился на неё Грибок.

— Ни у кого я не прячусь.

— Ты не признаёшься! Берите её на «станок» и начните разработку.

Расстегнули Марии рубашку на груди и, заломив руки накрест, засунули их за пазуху. Потом пригнули головой вниз и привязали локтями к коленям. Шевчук, мастак проводить допросы таким образом, просунул только что вытесанный вишнёвый шест женщине под грудь. На этом шесте, подвязанном к крюкам на матице, повисла Мария.

— Расскажешь правду — снимем со станка.

— Меня никто не прячет.

Турчин изо всех сил ударил Марию шомполом по пяткам.

— Давай, палач! Всех не перебьёшь! Я умру, но глухие стены расскажут людям, как вы меня мучили. И вам, собакам, и вашему Бандере будет собачья смерть! — простонала она и закрыла свои большие синие глаза.

Турчин не переставал размахивать шомполом, даже когда она уже потеряла сознание.

Крутила метель на улице, секла лицо морозным снегом. Не сняв Марию с шеста, кровопийцы понесли её через сугробы и бросили живьём в тёмный колодец, куда уже раньше бросили её мужа.

Не одна Мария, которая когда-то брала живую воду из того колодца, чтобы остудить жажду, чтобы поливать цветы, встретила здесь свою смерть. И детей-младенцев, и старых матерей бросали бандиты в колодец, засыпая их острыми камнями. Так животворный колодец, где глубоко в земле бился источник, даря воду всему живому, стал колодцем смерти.

Прошли годы. Родные откопали останки мучеников и мучениц — жертв оуновского террора. И сейчас на шестидесятиметровой глубине блестит водица, в которой раз в день солнце купает свои лучи. Но это — мёртвый колодец!

Волки кусаются

Как-то старые Яким и Мотря Фридрихи наотрез отказались отдать бандеровцам откормленного кабана. Шевчук сразу же доложил об этом своему предводителю.

Зимней ночью бандиты окружили дом Фридрихов. Старики уже спали, спал и их сын-подросток Роман.

— Слышишь, в окно стучат, — разбудила Мотря мужа.

Со двора со всей силы били в дверь.

— Хозяин, — кричал Турчин, — Встань и покажи дорогу на Мизоч.

— Не открывай им, — не пускала Мотря Якима, — может, постучат и уйдут.

Бандеровцы нажали плечами на дверь, и они соскочили с петель.

— Одевайтесь! — подняли на стариков автоматы.

Роман выглянул из-за печи и узнал Шевчука, который о чём-то говорил с Турчином. Когда родителей повели на улицу, парень побежал за ними, но его завернули.

— Марш в дом, а то убью! — угрожал Шевчук.

Роман убежал за соседскую стодолу. Он слышал, как во дворе били отца и мать, а потом погнали куда-то. Ещё и солнце не взошло, парень наведался в дом. Возле дровяника на земле лежала отцовская фуражка. На снегу краснели капли крови. Те капли повели Романа на огород и дальше к Верховскому лесу. В обрывах следы терялись: глубокие рвы, засыпанные снегом, кусты и деревья прятали тайну гибели его родителей. Облазив дебри поблизости и не найдя трупов, сын надеялся, что, возможно, отец и мать живы. Однако, зайдя как-то глубже в лес, он наткнулся в канаве на тела убитых. На шее матери сын заметил скрученный платок. Этим платком Шевчук задушил её, крепко закрутив палкой. Голова у отца была разбита какой-то железкой, руки выкручены. Он защищался, видимо, но не смог вырваться из когтей убийц.

Добежав до села, Роман выпросил у соседей лошадей, чтобы забрать тела родителей и похоронить их на кладбище.

Поехал в лес. С трудом дошагал по снегу. Но ещё не добрался до той канавы, где лежали трупы родителей, как его встретил Шевчук.

— Куда едешь? — покосился он из-под лба.

— Дядя, позвольте забрать папу и маму.

— Убирайся, а то будет тебе то же, что и им!

Шевчук сбросил автомат с плеч и приставил парню к носу.

— Понюхай, чем пахнет, — насмехался он.

— Неужели вы и мёртвых боитесь? — спросил, не испугавшись, Роман.

Удары градом посыпались на голову парня. Шевчук сам завернул лошадей и прогнал Романа из леса.

Той же ночью Василий Шевчук в сопровождении других бандитов ещё раз ворвался к Фридрихам. Роман дома не ночевал, и его не смогли найти. Разъярённые оуновцы закололи свинью, порезали овец и потащили на Турецкую гору.

Лишь через две недели Роману с родными своих родителей удалось похитить почерневшие трупы, которые всё ещё лежали в канаве в Верховском лесу.

Выродки

Венедикт Дрозд не любил сам работать, он предпочитал, чтобы на него другие работали и его кормили. Когда немецкие фашисты оккупировали Дермань, этот куркульский выродок поднял голову; раздобыв винтовку, носился с ней за плечами, как с люшней, именуя себя «повстанцем» УПА.

Начал Венедикт Дрозд с того, что заставлял бедных соседей пахать даром его поле, жать рожь, вывозить навоз. Однако этого ему было мало.

В сентябрьский день в село забежала женщина, которая чудом сбежала от немцев с двумя детками: девочкой и мальчиком. Видно, издалека — может, с Киевщины, а может, с Винничины была украинская мать. Заключённых гнали по этапу. В лесу ей удалось с детьми затеряться между деревьями. И надо же такому случиться — зашла она именно к Венедикту Дрозду.

— Покажи, человек добрый, дорогу на восток, — стала расспрашивать у него, а детишки малые всё прижимались к ней, когда рассказывала, какие страдания перенести пришлось.

— Покажу. Почему не показать? — согласился Венедикт, но двинулся почему-то в дом. Через минуту-две он уже стоял на пороге с винтовкой. — Пошли! — пробормотал он.

— Куда вы ведёте меня, невинную? — сопротивлялась женщина, но Венедикт торопил её, чтобы быстрее шла, подгонял деток.

Он вывел их на соседский огород. Женщина унижалась перед изувером, целовала его грязные сапоги, детки целовали ему поганые руки, просились:

— Дядя, не убивайте нас.

Дрозд оттолкнул всех троих от себя. Раздались три выстрела. И соседи услышали, как оборвались три жизни.

Убийца подхватил маленький клубочек, который несла с собой женщина, и пошёл в дом.

Да, он был падок на чужое добро. Поэтому всегда охотно забирал у крестьян пшеницу, коров, овец, свиней для обжор из УПА. Из награбленного какая-то лепта падала и в карман куркуля.

Однако эта нить дохода скоро оборвалась. Фашистов выгнали прочь и Дрозду теперь стало опасно среди белого дня бродить по селу с винтовкой. Он якшался в штольнях Турецкой горы с бандитами Турчина, сам находясь на легальном положении. Глумиться над односельчанами Турчин посылал по ночам Дрозда вместе с его сверстником Василием Кальчуком. Последний во время оккупации помогал поддерживать связь между районными руководителями ОУН, впоследствии фабриковал лживые антисоветские листовки. Вместе с другими он некоторое время отсиживался в «самостоятельной дыре» в Турецкой горе.

Дрозд и Кальчук стали друзьями, которых и водой не разольёшь. Как-то Василева мать поехала в городок Мизоч на базар. Она встретилась там с соседкой Кучерук. Вернувшись из Мизоча, рассказала сыну, что та продала муку и купила хорошие ботинки своему мужу.

«Эти ботинки будут мои», — стукнуло Венедикту в голову.

Задумано — сделано. В обществе с Василием Венедикт подстерёг Кучерук в саду.

— Ты значишься Кучерук? — спросил женщину понуро Дрозд, будто впервые её увидел.

— Венедикт, разве ты меня не знаешь?

— Она помнит, как меня зовут! — ругнулся Дрозд. — Мы тебе покажем, как кормить большевиков. А ну, ложись на землю!

— Бесстыдники! — плюнула женщина к ногам бандеровцам и хотела уходить.

Дрозд догнал её и бросил на землю. Кальчук сел ей верхом на голову, чтобы не убежала, а его товарищ отсчитывал удары, посвистывая шомполом. Он спрашивал:

— Отдашь ботинки или нет?

— Так бы сразу сказал, — едко сказала Кучерук.

У Дрозда в конце концов выработался инстинкт: он не мог спокойно наблюдать, становился сам не свой, если у кого-то из соседей заводилось какое-то подходящее имущество, или кувыркался откормленный поросёнок.

Семья Трофимчуков жила обычной трудовой жизнью. Как соседи, Трофимчуки когда-то приятельствовали с Дроздами. Венедикт даже был кумом у Трофимчука, но с тех пор, как он запродался жёлто-голубой нечисти, Трофимчуки его возненавидели. Даже говорили об этом Венедикту в глаза. Когда через Дермань пролегал фронт, семья Трофимчуков с любовью встречала бойцов Советской армии. То был великий день в Дермани. Не только Трофимчуки, всё село охотно принимало и угощало освободителей. Трофимчук на радостях зарезал кабанчика в знак того, что произвол и издевательства фашистской военщины уже никогда не вернутся.

Дермань праздновала.

Дрозд не забыл этого Трофимчукам. И когда они первыми вступили в колхоз, наведался к ним. Он был без автомата. Зашёл вместе с Кальчуком будто бы поиграть в карты.

Когда же поздним вечером вся семья собралась, тогда он воскликнул:

— Хватит валять дурака. Руки вверх! — и выхватил из-за пазухи наган.

В это время распахнулась дверь и в дом влетело ещё несколько вооружённых. Они связали всю семью.

Дрозд не стрелял: остерегался, чтобы на углу не услышали выстрелов. Приставив острое лезвие к горлу Трофимчуку, нажал на заступ ногой. Убивая, он как будто копал картошку. Не остановился и перед крестницей, которую когда-то носил в церковь.

А на следующий день Дрозд шёл в траурной процессии, которая провожала Трофимчуков в последний путь. Этот душегуб, потерявший всякое чувство человечности, осмелился появиться на людские глаза.

Поп кадил кадильницей, напевая: «Вечная память», а Дрозд вытирал крокодиловы слёзы и говорил: «Как мне жаль крестницу.»

Восемнадцатилетний

Печалью веет осенний Верховский лес. Теряют одеяния — червонную красоту свою — могучие деревья. Золотым дождём капают и капают листья. А ещё печальнее несётся, трогает самые болезненные струны души человеческой песня:

Бандеровские ботокуды,

что вы натворили?

Комсомолок молоденьких,

безвинно убили.

Гневом народным рождена эта песня. Она всплывает живым воспоминанием об ужасающих ночах «Дерманской трагедии».

Нехитрые, но правдивые слова эти, позорящие гнусные действия оуновских паскуд, принадлежат молодому поэту — комсомольцу Николаю Максисю. Ему шёл восемнадцатый год. Суровая красота Волынских Татр пленила сердце юноши, пеленала его талант. Но она так и осталась им не воспета. Счастливая жизнь, зародившаяся спелыми колосьями на колхозном поле после долгих лет нищеты, зажгла и очаровала парня, дала ему богатство мысли, силу большую. Да и счастье народное осталось им тоже не воспето.

Живёт только песня, которая переходит из уст в уста. Николай Максись сам дал ей мелодию, добыв музыку из самодельной орешниковой свирели.

Сын бывшего батрака-бедняка, он теперь учился в советской школе. Такого не знали ни родители, ни деды, ни прадеды Максися. Жизнь выписывала грамоту узловатыми жгучими мозолями на их сработанных руках; в круглосуточной работе на других, более зажиточных, пролетали безрадостные годы.

Потому и не мог комсомолец молчать, не мог не клеймить жгучим словом предателей народа, которые замахнулись топорами на честных тружеников.

На работу в сельские библиотеки шли из Мизоча две комсомолки. У Дермани их встретила бандеровская стая. Комсомолкам по отрубали заржавевшими топорами головы, вырвали сердца из белых грудей за то, что они хотели сеять мудрое и полезное слово в души человеческие.

Николай Максись сочинил о девушках-мученицах песню, её пела не только Дермань, а вся Ровенщина. Если песня имеет крылья, она полетит по миру от человека к человеку — и никому её не остановить.

Услышал её в темной норе и Турчин.

— Убить поэта! — воскликнул, запенившись, душегуб.

Но палачам этого было мало. Им хотелось купить его душу, чтобы сделать из него певца-трубадура своих кровавых преступлений.

Турчин доверил это дело иуде Василию Кальчуку. Бездарный писака грязных антисоветских листовок извивался ужом перед Николаем Максисем. Он расхваливал его талант, будто ненароком подсовывал какие-то никчемные брошюрки, избитые листовки.

— Мы издадим твои стихи, — уговаривал он юношу, — напиши только о нас.

Деньги и славу наперёд дарил Кальчук Николаю.

— Из-за океана нам помогут получить перелёт, — подло нашёптывал хитрый братоубийца, встречая ученика, когда тот возвращался из школы, или вызывая его по ночам из дома на тайные разговоры.

Но комсомолец Николай Максись остался неподкупным.

Турчин не терпел непокорных. И после того, как Кальчук донёс, что Николай Максись прогнал его, не захотев слушать болтовню, решил расправиться с поэтом.

…Максиси под вечер закончили молотьбу. Свежая солома стояла в стоге. Во дворе лежали кучи ржи.

Мать налила Николаю свежего молока, чтобы поужинал, а сама с мужем Павлом возилась возле веялки.

— Для коммунистов хлеб молотишь, — сказал, войдя во двор, Кальчук. За ним шли Турчин, Дрозд, а Шевчук стоял у ворот и всё прятал своё лицо под плащ-палатку.

— Разве коммунисты не люди? — ответил Павел, крутя ворот веялки.

— В колхозе заработал? — подступил к старому Максисю Венедикт Дрозд.

— Само собой, не у тебя.

— Николай дома? — смерил длинным и острым взглядом Турчин родителей комсомольца.

— В доме, — сказала мать.

Турчин выхватил из-за голенища пистолет и ступил на порог.

— Одумайтесь! — схватил Павел Максись бандита за руку, — Зачем оружие вынимаете?

— Ничего страшного не будет, — уверял Турчин, — когда заходишь в чужой дом, всегда надо вынимать оружие.

Турчин стукнул кованым сапогом в дверь, и она распахнулась.

— Молочко попиваешь! — ввалился он в горницу.

Николай поставил чашку на край стола.

— Отдавай комсомольский билет! — подступил Турчин к Николаю.

— Умру, а не отдам!

Он защищался. Густая чёрная челка рассыпалась на высоком лбу.

Палачи скрутили ему руки.

Отец и мать бросились, чтобы защищать сына.

Кальчук по отпихивал их прочь, стращая, что всех поубивает.

Соседи видели, как комсомолец Николай Максись шёл с гордо поднятой головой, они слышали, как он отрывистым голосом, чуть хрипло бросал гневные слова:

— Не боюсь я вас! Сами трепещите, ублюдки, за свои продажные шкуры. Вас все ненавидят. Народ уничтожит вас до основания! Советская власть отомстит за меня!

Николая Максися вывели за ворота и положили возле двух камней.

— Стреляй! — лихорадочно приказывал Турчин.

Кальчук нажал на курок пистолета. Глухой выстрел распугал осенний вечер.

Павел Максись лежал избитый под стогом соломы. В его голове снуют угрожающие слова записок, которые он не раз находил на дверях, но никогда не показывал своему Николаю: «Не пускай сына в кино! Не посылай сына в школу!» Теперь отец знал, кто писал те записки.

И сейчас у ворот Максисей белеют два камня. Под ними пролита благородная кровь комсомольца Николая Максися, который должен был вырасти поэтом…

Ему шёл в ту пору восемнадцатый год. И как самое дорогое воспоминание о нём, весной, когда в Дермани цветут вишни на горах, осенью, когда деревья теряют жёлтые листья, чтобы потом снова запестреть буйным цветом, — несётся сочинённая им и переработанная в народе песня:

Бандеровские ботокуды,

что вы натворили?

Комсомольца молодого,

безвинно убили.

Буйный ветер ваши кости

плохие развеет.

А забыть комсомольца

никто не посмеет.

И живёт эта песня по сёлам, как лучшее свидетельство свободолюбия и непокорности Дермани. Дермань не становилась и на мгновение на колени перед жёлто-голубыми оуновскими запроданцами и предателями. Она боролась.

И сейчас в Дермани можно услышать рассказы о том, как село общиной боролось с националистическими отбросами. В первые послевоенные годы молодёжь Дермани добровольно объединилась в истребительную группу, членов которой люди с любовью называли «ястребками». Эта группа помогала органам Советской власти разыскивать и уничтожать бандеровских нелюдей.

«Ястребки» — Милетий Левчук, Василий Красовский, Варфоломей Кирилюк и многие другие неоднократно отражали нападения бандитов Турчина на село. В столкновениях с бандеровцами героически пал дерманский крестьянин — «ястребок» Оноприй Хоровец.

Все дерманцы глубоко ненавидели украинских буржуазных националистов и не успокоились до тех пор, пока последний из бандитов-бандеровцев не был обезврежен.

Так Дермань, как и все сёла на Западной Украине, и на мгновение не повиновалась жёлто-голубой погани. Труженики-хлеборобы сами уничтожали националистов, как лютых врагов народа, укрепляли свою Советскую власть, строили новую, колхозную жизнь.

Добытого счастья — не отдадим

Новой, счастливой жизнью живёт Дермань. Достаток и радость пришли в дом земледельцев. Уже родились и выросли дети, которым непонятны слова «пан», «куркуль» и которые только от своих родителей знают о злодеяниях националистической погани.

Но есть ещё за границей люди, которым не нравится то, что труженики Дермани под звездой Советской власти получили своё настоящее счастье, что они собственными руками творят большую судьбу свою. Колет им глаза наше добро.

Среди них есть и такой господин — Самчук. Не известный на отчей земле, блуждает он по заграницам. Забыли, не хотят и вспоминать о нём в Дермани, хотя он оттуда родом. Но где-то там, за океаном, он выдаёт себя за писателя. Но это не что иное, как маска хитрого проходимца. Нельзя молчать, когда под ней кроется защитник человеконенавистничества и рабства, надругательства над достоинством человека, проповедник лжи и ненависти, вдохновитель кровавых убийц и зверей в человеческом обличье.

С 1925 года он бродит, как заблудший, везде и всюду на сомнительных чужеземных окольных путях, среди самых отъявленных врагов народа украинского.

А что же делал Самчук в годы войны? Точно то, что и все националисты: старательно служил фашистам.

О себе, как о «строителе нации» в мрачные годы немецко-фашистской оккупации, Самчук оставил довольно яркие документальные свидетельства. Эти документы — комплекты профашистских газет, в частности газеты «Волынь», которую редактировала коллегия под его «руководством».

Никакой наймит не служил так верно своему хозяину, как служил фашистам Самчук. Длинные передовицы в «Волыни», статьи-комментарии к речам Гитлера, дикарским распоряжениям Коха, грязным потоком стекали с его продажного пера.

Чего, например, стоит статья «Адольф Гитлер», помещённая в номере за 14 сентября 1941 года? Гитлер в безумном воображении Самчука — «человек необычайного мерила и необычайной духовной силы». Так мог писать лишь тот, кто радовался, глядя на руины, на дым пожарищ, который выедал глаза, на расстрелянных, замученных украинцев.

Так мог сказать самый отъявленный предатель и враг народа украинского. Таким и является Самчук.

Фашистский журналист Генрих Ротауге, корреспондент немецкого информационного бюро, с восторгом рассказывает о том, с каким старанием Самчук готовил клеветническую «украинскую корреспонденцию». И фашисты носились с ним, как с писаной торбой. Он с детства хотел чинов и денег. Они дали ему и то, и другое. Он стал и редактором газеты, и редактором отделения нацистской прессы на украинском языке, и ещё какую-то должность занимал в отделе пропаганды рейхскомиссариата.

Украина пылала в огне, а Самчук грел на нём свои руки. Когда пламя объяло Залужье, он появился в Дермани, чтобы наслаждаться горем и муками своих земляков.

«Больше инициативы!» — призвал Самчук харцызов из ОУН душить и резать советских людей.

Даже такой бандит, как Боровец, гитлеровский полицай, душегуб, истребивший тысячи людей на Полесье, удивлялся рвению и ловкости Самчука в служении общим хозяевам, его величавым одам и панегирикам во славу фашизма. Это он в сердцах окрестил Самчука «лизоблюдом фашизма».

Лизоблюд сочинял оды; пели за здравие и лизоблюду. В номере «Волыни», где в передовице этот борзописец призывал к покорности и верному служению новоиспечённым господам, которые сели на шею украинским трудящимся, некий Давен писал: «Он (Самчук) выполнит с честью все приказы своего руководства».

Так это и произошло. Когда над горлом фашизма нависла карающая рука народа-мстителя, Самчук сразу же взял ориентацию на новоявленных хозяев — американских империалистов, начал в той же «Волыни» упорно втолковывать оуновцам, чтобы они «мечтали категориями Нью-Йорка».

Знал кот-Самчук, чьё сало будет есть, потому и мяукал по-новому, выпрашивая ласку у новых хозяев.

Надо, чтобы украинская молодёжь за границей, её родители знали цену каждому гнилому слову Самчука. Что, кроме лжи, может выйти из-под пера не имеющего Родины? Разве может он сказать правду о том, на что посягала и стремится посягать оуновская нечисть?

Разве он расскажет о том, как запродавались жёлто-голубые австро-венгерской монархии, кайзеру, англо-американо-французским интервентам, русским белоэмигрантам, пилсудчикам, немецкому фашизму и реакционным кругам империализма? Украинский народ хорошо понимал, чего они хотели, и поэтому, когда вместе со всеми народами Страны Советов громил оккупантов, то беспощадно сокрушил и их приспешников-наёмников, — да так, что лишь немногим из них, например, рабу гитлеровского чернильного пера, удалось убежать от справедливой кары.

Паны самчуки сколько угодно и кому угодно могут продавать свои души, но запродать украинский народ — нельзя! Это доказал неоднократно сам народ. Это доказала история.

Понятно, что Самчук, заранее убежав в Мюнхен, а потом подавшись ещё дальше — в Торонто, оплакивает прихвостней немецкого фашизма, с которыми украинский народ беспощадно расправился.

Да, украинский народ действительно не потерпел подонков ОУН, которые совершали такие ужасы, что от одного упоминания стынет кровь в жилах. Это они бросали в колодцы детей, вязали отцов и матерей колючей проволокой, распинали людей на деревьях, прибивали гвоздями, привязывали вверх ногами и под головами разжигали костры, у живых вынимали глаза, живьём бросали в пламя…

Вечное проклятие сотен матерей, их горькие слёзы по родным детям, которым они дали самое дорогое в мире — жизнь, пусть упадут на ненавистные головы всех тех, кто носит оуновскую печать Каина и Иуды на лбу!

Напрасно Самчук бормочет: «Оуновцы расправлялись только с коммунистами». Господин Самчук, будьте уверены, если бы в Дермани было 450 коммунистов, то бандиты Турчина никогда бы не решились даже ступить своими плохими ногами в это село.

Самчук огрызается: «С мирными, ни в чём не повинными земледельцами расправлялись оуновцы-бандеровцы. Оуновцы-мельниковцы братоубийцами не были».

Для нас, украинцев, безразлично — были это бандеровцы или мельниковцы. Врагов делить на хороших и плохих нельзя. Обложки книг Самчука во время немецко-фашистской оккупации были отпечатаны на той же жёлтой бумаге, на которой бандеровцы фабриковали свои листовки.

А разве весной 1943 года в глубине леса, между сёлами Мартыновка и Антоновка, Вербского района на Ровенщине, и сёлами Стожок и Лишня на Кременеччине, не действовал так называемый «мельниковский лагерь» душегуба Хрена — Недзвецкого? В начале немецко-фашистской оккупации Хрен-Недзвецкий был комендантом жандармерии в Кременецком районе, а потом пошёл к бандам УПА и вместе с ними совершал террористические акты над мирными людьми. А разве в том же 1943 году возле Луцка не мельниковец Солтис создал так называемый «Украинский легион самообороны»? Впоследствии этот легион вместе с немецкими фашистами беспощадно расправлялся с участниками Варшавского восстания.

Эти факты являются прямым свидетельством того, что между бандеровцами и мельниковцами никакой разницы нет.

Именно поэтому народ украинский ненавидит и тех, и других и, когда пришёл час расплаты, справедливо наказал и тех, и других.

Стала перед судом народным и банда, зверствовавшая в Дермани.

Вот отрывок из письма дерманских крестьян председателю выездной сессии Ровенского областного суда, которая рассматривала дело оуновского душегуба Шевчука:

«…Сегодня, как никогда, в наших сердцах кипит ненависть к банде украинских националистов, в том числе к Шевчуку, руки которого в крови наших отцов, матерей, братьев, сестёр.

В то время, как весь советский народ залечивал раны Великой Отечественной войны, Шевчук ещё продолжал действовать и препятствовать мирному строительству. Итак, выражая большой гнев к этому проклятому бандиту, хапуге, паразиту, мы от имени всех честных граждан села просим приговорить Шевчука к самой высшей мере наказания — расстрелу.»

Это лишь одно из многих тысяч писем, в которых широкие массы трудящихся Украины выражали свою безграничную ненависть к украинским буржуазным националистам и требовали для них казни в полной мере.

А разве могло быть иначе?

Какой была Дермань при царизме и панской Польше, кто ею владел?

Владели в разное время разные помещики, которые распоряжались двумя третями всех земель и угодий села, то есть четырьмя тысячами гектаров. Дермань, село почти в тысячу дворов, прозябало на одной трети земель, которые были разбросаны над обрывами, на холмах. А лес чей был? Панский.

С приходом Советской власти ничего барского здесь не стало.

Сейчас в Дермани (ныне Устенское)[1] — два колхоза. Никто не надрывается на тяжёлой работе, согнувшись над плугами: тракторы, комбайны работают на обобществлённых полях.

Какой урожай вырастал здесь при царизме и при панской Польше? В лучшие годы 7 центнеров ржи с гектара. А сейчас? 30 и более центнеров.

Кто учился, кто получал образование в этом селе при царизме, при пилсудчиках в церковно-приходской школе, со временем в духовной семинарии, которую так и не удалось превратить в гимназию? Из местных жителей таких почти не было.

Теперь здесь действуют средняя школа, школа-восьмилетка и известная на всю область школа-интернат. Дермань-Устенское не только образованное село — по своей культуре оно не уступает центрам городского типа. Колхозные хозяйства напоминают агрогородки, а дома торговли, быта и новые каменные дома колхозников, шоссейные дороги и тротуары свидетельствуют о неустанном росте благосостояния. Такие вещи, как телевизор, холодильник и стиральная машина, стали вполне привычными, а мотоциклы и легковые автомашины — практически доступны каждой трудовой семье.

Если к сказанному добавить библиотеки, медицинские пункты и коллективы художественной самодеятельности, то можно составить представление о тех изменениях, о тех преобразованиях, которые здесь произошли.

Кто всё это дал Дермани? Это дала Советская власть.

С каждым днём растёт и полнеет чаша народного достатка. Жизнь народа украинского полнится добром, счастьем и радостью.

И всё это дал миллионным массам тружеников-украинцев социализм.

А что им дали оуновские нелюди? Пожары, разрушения, грабежи, убийства. Забылись их имена. И только в Народном музее в одной из сторожевых башен отстроенного монастыря-крепости можно услышать рассказ экскурсовода о преступлениях оуновцев, как о кровавой, трагической странице в истории села. Это село ещё во времена гражданской войны создало свою собственную Дерманскую республику и боролось с пилсудчиками и петлюровцами, уверенно идя навстречу своей счастливой судьбе.

Вопреки самчукам Дермань была и осталась вольнолюбивой, советской. И добытой в борьбе счастливой жизни её труженики никому не отдадут!

Признание бандита

Смеркалось, и бабушка Никитюк не знала, куда себя деть. Она думала: «Кабы земля провалилась и впихнула меня туда. Может бы, под землёй меня не достали.»

И дочь Харитина тоже такое думала. Она брала мать за руку и вела куда-то к соседям. Никитюки имели свой дом, но должны были просить приюта у чужих людей. Соседи пускали их на чердак или в сарай. Где только не пряталась Харитина со своей матерью! Чаще всего она заводила её в соседскую ригу и, чтобы никто не видел, развязывала толстую вязку соломы. Мать обёртывалась соломой, и дочь завязывала её тугими жгутами.

Ночь. Тихо. Бабушка не могла заснуть. Она слышала какое-то время Харитины шаги. Дочь тоже подалась прятаться куда-то. Куда? Мать и не знала.

Сколько мыслей, да всё грустных, невесёлых, путалось за ночь. Они роями осаждали старую голову. Аж в ушах гудело. И бабушка просила, чтобы скорее приходила смерть. Но смерти не было. Были муки адские, которые наполняли до краёв сердце, были слёзы соленые, которые слепили глаза.

За сына Александра терпела бабушка. Как фашисты захватили село Суймы, Александра забрали, и никто не мог сказать, куда его упекли. Одно знали Никитюки: гитлеровцы не приезжали из городка Мизоча за Александром — суймовские жёлто-голубые связали его.

— Он в колхоз хотел писаться! — наговаривал на Никитюка сосед Филипп Морозюк.

И когда повели Александра, он тоже пошёл за стаей коршунов.

Не спала бабушка, а ей всё сын снился — высокий, статный такой. Женить уже думала его.

Пропевали петухи на селе, легчало старухе на душе: ещё один день надеялась прожить.

Рассветало. Харитина прибегала, развязывала мать от жгутов.

И лето, и осень перебывали Никитюки в страхе за свою жизнь.

Забелела зима, ещё тяжелее стало.

Правда, за ними уже давно не приходили. Но в своём доме мать с дочерью не спали.

На Новый год ни с того ни с сего к Никитюкам зашёл оуновец Филипп Морозюк.

Харитина оторопела.

— С Новым годом будьте здоровы! — покачивался с боку на бок Филипп. Он был пьян. — А не рады ли гостю? Водка есть?

— Нет, — ответила Харитина.

— Где хочешь, но достань, — повалился он на скамью, — не дадите — будет то, что и Александру.

Харитина должна была идти искать водку по соседям.

Морозюк пил стаканами.

Мать с дочерью стояли ближе к двери.

— Да вы меня не бойтесь, — опрокидывал стакан за стаканом сосед. — Хотите, я вам про Александра расскажу. Но чтобы не ревели! — покосился он из-под лохматых бровей. — Вот как повели мы его в лес… Ну, вы сами знаете. Что мне рассказывать? Стали на поляне, привязали к пеньку. Не припоминаю сейчас, кто за ноги держал.

— Сыночек мой родненький! — заголосила мать.

Морозюк топнул сапогом об пол.

И, будто виноватые, мать с дочерью вышли в сени поплакать, чтобы никто не слышал. Затаив немного боль, незаметно вернулись в горницу. Сосед допивал вторую бутылку водки.

— Положили мы Александрову голову на пенёк, — повёл дальше пьяный и снова налил себе, — дали команду, чтобы с топором готовиться.

— Ему отрубили голову? — упала на руки дочери мать.

— Не перебивай! — топнул снова сапогом сосед, — разве это наказание — отрубить голову! Мы строгали Александру голову топором, пока не посекли, как кочан капусты.

— Ой! — вскрикнула бессильно мать.

У Харитины ещё нашлась капелька сил, чтобы довести старушку в кладовку.

И оплакивать громко сына было запрещено.

А Морозюк продолжал допивать водку.

И ещё не одну ночь после этого Никитюки не ночевали в своем родном доме.

Расстрелянные ночи

Судьба зло издевалась над Семёном Резниковым и явно не давала ему жить по-пански. Только он, сын обедневшего помещика где-то с Черниговщины, выбился в офицеры, как случилась революция. Куда только не бросало Резникова: был он и у Деникина, и у Скоропадского, и у Петлюры. Правда, ни на генерала, ни на гетмана, ни на атамана он не возлагал особых надежд. Широкий штык кайзеровского солдата в те опасные для помещиков и всяких богачей времена казался единственной крепкой опорой. Но и кайзеровские солдаты оказались не в состоянии защитить Резникова. Он бросил насиженное место и подался в объятия белого орла к господину Пилсудскому. Зоологическая, нечеловеческая ненависть ко всему, что называлось советским, владела этим проходимцем. Когда Петлюра заключил тайное соглашение с Пилсудским, снова воскресли мысли Резникова о собственном имении, больших полях, на которых бы другие гнули спины, чтобы вернулось счастье их, украинского, а не чужого помещика. Но опять ничего не получилось.

Убегая от народного гнева и расплаты, помещик-офицер оказался аж в Радзивиллове (ныне Красноармейск на Ровенщине). Пилсудчики быстро распознали в нём своего сообщника. К Резникову была проявлена особая симпатия и большое гостеприимство. С первых дней оккупации белополяками Западной Украины его назначили ответственным сотрудником городской управы в Радзивиллове. Это устраивало бывшего помещика, и он всячески выслуживался перед дефензивой, собирая сведения о недовольстве украинских трудящихся панско-польским правительством. Резникову на первых порах удавалось это делать очень ловко: ведь почти никто не знал, что он за птица. Тем временем и дети у него подросли. Не сказки он им рассказывал — воспоминаниями о плодородных черниговских полях, отобранных у него, националистической гнилью начинял детские неразумные головы. В конце концов в воображении Анатолия, сына Резникова, родной отец предстал «мучеником» и за него нужно было «отомстить».

Когда орды одичавших фашистов ворвались на советскую землю, Резниковы решили, что для них пришёл подходящий момент. Куцый автомат гитлеровцев, сеявший смерть на украинской земле, расшевелил, как и когда-то широкий штык кайзеровских солдат, их надежды.

Резников-отец ретиво угождал эсэсовским офицерам. Он строчил в гестапо в Радзивиллове доносы на советских активистов, требуя для них лютой казни.

Гитлеровцы скоро отблагодарили своего холуя: его назначили управляющим у помещика в Ивановке, недалеко от Радзивиллова. Резников не остался в долгу перед фашистами: он отправил в полицию двадцатилетнего сына Анатолия.

В полиции Резников-сын быстро нашёл себе приспешников в лице куркуля Дмитрия Крючка и тупоголового выродка, дезертира из Советской армии Николая Бондаренко.

Нацисты поручили полицаям охрану железнодорожной станции Радзивиллов.

На запад ежедневно мчались эшелоны, набитые юношами и девушками из Украины. Фашисты ходили облавами по сёлам Надднепрянщины, Подолья и Волыни, ловили молодёжь и гнали на запад: «третьему рейху» нужны были рабочие руки, живая сила, которая своим потом и кровью питала бы приходящую в упадок военную экономику Германии.

Эшелоны останавливались на станции. Резников со своими сообщниками неотступно следили за вагонами. Хотя двери вагонов были задвинуты, а узенькие окошечки забиты накрест досками, изгнанники не теряли надежды на спасение. Но достаточно было какому-то опрометчивому парню или девушке выглянуть из окошка, как Анатолий Резников стрелял.

Стоя возле эшелонов с пленниками, молодчики Крючок, Бондаренко и Резников проходили «курс» меткой стрельбы. Бывали случаи, когда после раздачи вонючей бурды, которая должна была сойти для изгнанников за еду, некоторым удавалось убегать. Крючок, тугодумный болван, ошалело гнался за беглецом. Он не любил стрелять, не любил видеть крови. Его мучила «болезнь» — привычка душить людей за горло.

Гитлеровцы не допытывались, кто из пленников убит; их удовлетворял ответ:

— Уничтожены при попытке к бегству.

На фронт летели эшелоны с боеприпасами, обмундированием. Не железнодорожники флажками показывали им путь — полицаи выстрелами прочищали дорогу на восток.

Пока Резников-сын служил в полиции, Резников-отец успел хорошо нажиться на должности управляющего имением. Что ни говори, а прошло два года его властвования. Вот только на фронте не тихо. И помещик сообразил, что сыну следует подыскать другую работу. Но напрасно беспокоился. Молодой Резников, Крючок и Бондаренко уже давно были связаны с ОУН, которой тщательно поставляли оружие.

Однажды трёх самых заядлых полицаев не стало. Они как в воду канули. Управитель фольварка Резников пустил слезу для людских глаз: мол, сын за «партизанскую деятельность» арестован.

Опыт «мокрой» работы, приобретённый Анатолием Резниковым в полиции, как никогда пригодился в банде. Именно такие люди, прошедшие палаческую выучку в гестапо, и нужны были Марцинкевичу. В банде ОУН палача Ясного именовали интеллигентом. Выходец из богачей, он окончил польскую гимназию, учился некоторое время на художника-иконописца в Остроге, но скоро сменил профессию богомаза на ремесло палача. Роль «следователя» и заместителя районного шефа СБ была ему куда больше по вкусу.

На чёрной совести этого душегуба лежало не одно убийство ни в чём не повинных людей. Обычному земледельцу достаточно было сказать одно едкое слово против ОУН, как его ждала смерть. Твари схватили как-то в селе Копанов двоюродных братьев Владимира и Ивана Чуев. Владимира обвинили в том, что он зло насмеялся над станичным, который говорил ему, чтобы готовился служить в УПА. Иван должен был засвидетельствовать, как именно его брат насмеялся. Сохранился безграмотный документ — протокол «признания», который собственноручно составил Марцинкевич-Ясный.

Из него видно, что Владимир Чуй с грубоватым юмором недвусмысленно выразил своё отношение к бандеровцам.

Это было 17 сентября, а через три дня «следователь» доложил, что братья Владимир Чуй и Иван Чуй повешены.

Под руководством изощрённого убийцы Марцинкевича бывшие полицаи нашли широкий простор для удовлетворения своих садистских наклонностей.

Не прошло и нескольких дней, как Резникова назначили комендантом. Именно он обеспечивал бандитов орудиями пыток — туго сплетёнными, крепкими верёвками, удобными дубинками из молоденьких дубков, длинными сапожными ножами. С того времени не было ночи, чтобы эти ублюдки не лили кровь украинских трудящихся.

Как-то Марцинкевича известили, что старик-крестьянин из села Бугаевка Фёдор Фёдорович отказался идти на стражу, когда в село ворвалась банда оуновцев. Старик, которому бандеровцы уже хорошо допекли, отбирая и хлеб, и мясо, и даже шерсть, в сердцах воскликнул:

— Чтобы я караулил для дураков из ОУН? Умру, а не буду!

Резников, Крючок и Бондаренко, вскочив на сани, погнались проучить непослушного. Двое с автоматами наготове караулили во дворе, чтобы старик не сбежал через окно. Как только стемнело, — дверь в дом была открыта.

— Фёдорович Фёдор здесь живет? — поводил пулемётом по женщинам и детям Резников.

— Ну тут, так что? — поднялся старик из-за стола.

— Руки вверх! Марш во двор!

Фёдору Фёдоровичу ничего не оставалось, как подчиниться произволу прихвостня. Уже в сенях крестьянин услышал, как Резников стращал его семью:

— Замолчите! Чтобы я вашего писка не слышал. Если кто-то выглянет на улицу, пулю в лоб!

Бондаренко выкатил на середину двора пенёк, на котором Фёдоровичи рубили дрова. К пеньку и подвели старика.

— Снимай штаны, дядя, — прошипел Крючок.

— Ребята, опомнитесь, что вы надумали? — не понимая, что от него требуют, просился пожилой мужчина. — Вы же мне по летам в сыновья годитесь!

— Не огрызайся, — аж запенился от ярости Бондаренко. Он пригнул старика к пеньку и сел ему на голову.

Резников и Крючок, положив оружие на землю, стали с дубовыми палками по обе стороны от Фёдора Фёдоровича.

Кии засвистели. Считал Бондаренко.

— Раз, два, три, четыре, пять…

— Вот за то, чтобы помнил, как не ходить на караул, — приказывал Крючок.

— Вот за то, чтобы не называл дураками оуновцев, — приказывал Резников.

Удары сыпались немилосердно. Когда Бондаренко насчитал пятьдесят, старик простонал: «Дети, лучше добейте меня». Но его никто не слушал. Палки посвистывали в воздухе. Наконец Фёдор Фёдорович потерял сознание. На него плеснули ведро воды и снова стали пытать. Только совсем запыхавшись, бандиты прекратили пытки. Под их ногами лежало окровавленное тело человека. Изорванная рубашка прилипла к спине.

Не успел Резников доложить предводителю, что его приказ выполнен, как бывших полицаев ждало новое задание. Из города Дубно в Радзивиллов на двух подводах выехало несколько семей поляков.

Чем они провинились? За что их было убивать?

Головорез Крючок отвечает на это очень просто: «Такой приказ был». Кто же давал такие каннибальские приказы? Оккупанты пытались разжечь национальную вражду, чтобы легче было душить каждый народ по отдельности. С этой целью гестапо, СД и организовали уничтожение невинных людей. Наёмники Гитлера, польские фашисты, уничтожали украинцев; его же слуги, бандеровцы, зверски уничтожали поляков. И бандеровцы, и польские фашисты молились единому своему богу — свастике. Ни у одного гитлеровца даже волос с головы не упал от рук бандеровцев или польских фашистов. Они и пальцем не тронули ни одного немца, ведь пёс не кусает хозяина.

Польские семьи, которые выехали из Дубно, спешно погоняли лошадей. Соседи-украинцы предупредили их об опасности. Была зима, и лошади вязли в снегу. А там, где раньше стояли здания поляков, поднимались клубы чёрного дыма.

Чтобы перерезать дорогу беглецам, Резников выпряг коня и помчался вскачь напрямик. Он встретил повозки на полпути к Радзивиллову.

— Заверни назад! — крикнул ошалело и пустил пулемётную очередь над головами.

Заплакали женщины, стали проситься, чтобы отпустил их. Дети цеплялись руками за своих матерей. Но Резникову было всё равно.

Лошади повернули назад.

К каравану, который барахтался в снегу, приблизились Бондаренко, Крючок и другие бандиты во главе с Марцинкевичем.

Полякам приказали ехать в Сестратинский лес. Их было десять. Всех согнали с саней и, заставив раздеться, положили снопами на опушке леса. Дети прятали головы под материнские руки, но Бондаренко вытягивал их за уши и клал рядышком.

— Из автомата их! — вопил Крючок.

Марцинкевич не торопился. Он медленно достал из кобуры пистолет. Вытащил пистолет из-за голенища и Резников. Став вдвоём между беззащитными, они, покуривая, целились в голову и нажимали на спусковые крючки. Марцинкевич медлил со стрельбой. Он присматривался, не трясётся ли случайно рука у Резникова. Но рука не тряслась.

Выстрелы сбили с раскидистых елей серебряный снежок.

По дороге в село один из бандитов спросил Ясного:

— А для чего же я плёл веревки, когда мы их расстреляли?

— Друг Молния, ваш труд не пропадёт даром. Не волнуйтесь.

«Экзаменационный срок» для бывших полицаев закончился. Марцинкевич мог полагаться на них.

Бандиты после ночных разбоев всегда на рассвете сползались в лес. После короткого сна Марк и Ясный будили своих единомышленников на молитву. Душегубы, у которых руки были по локоть в народной крови, смиренно крестили свои лбы, набожно вставали на колени и просили господа бога, чтобы он дал им силы, одарил щедротами своими. Каких только молитв не по выдумывали верховоды ОУН для рядовой черни, чтобы та била поклоны «во здравие» Бандеры и других начальников.

Молитва заканчивалась — тупорылые бандиты сбрасывали овечью шкуру и натягивали волчью.

Сегодняшний выезд был, очевидно, слишком ответственным, потому что не разбивались на группки по несколько человек, а отправились всей стаей.

Незадолго до этого главарь СБ Стодоля, Александр Сухарский, в письме на имя Юрия Марцинкевича сообщил, что на его участке среди населения заметно усилились враждебные ОУН настроения. Он подавал фамилии людей, которые не хотели кормить националистов, не давали им лошадей, выражали возмущение кровавым бандеровским террором. Сухарский писал о недовольных действиями ОУН: «Это самые страшные осы, с которыми следует расправиться немедленно.»

Марцинкевич тогда старательно записал фамилии в специальном блокноте. В эту ночь банда вылезла из своего логова, чтобы кровавой расправой запугать население окрестных сёл.

Солнце как раз спускалось вниз и ласково рассыпало свои лучи над Ивановкой. Но люди боялись, чтобы закат не застал их на улице. Все сидели по домам. Село как будто вымерло. Играли только дети, но, как только они заметили вооружённых бандитов, бросились врассыпную в бегство.

Националисты окружили кузницу, которая принадлежала фольварку, где управляющим был Семён Резников. Здесь работал кузнецом Василий Бречко. Крестьяне знали Василия как трудолюбивого человека, любили и уважали за ум и степенность. При панской Польше он батрачил. В 1939 году, после воссоединения с Советской Украиной, односельчане избрали его председателем сельского Совета. Кузнец Бречко не был коммунистом, но он, как и другие бедняки, всем сердцем любил свою Советскую власть, был с ней душой и телом.

Умелый кузнец, в дни войны он зарабатывал для семьи на хлеб в кузнице.

Когда главарь ОУН Волянюк переступил порог кузницы, Василий Бречко ковал как раз лемеха. Красная сталь выгибалась на наковальне. Тяжело месил мех. В кузнице сидело немало крестьян, которые любили поболтать с кузнецом, чтобы отвести душу.

— Кто здесь хозяин? — спросил Волянюк, не вынимая руки из кармана.

— Я, — отозвался кузнец, вытирая обильный пот со лба. — Вы по делу ко мне?

— Пойдёмте в дом, там поговорим. Я хотел бы, чтобы вы мне молотилку починили.

— Из какой вы деревни?

— Зайдём в дом, там поговорим.

Василий Бречко, выглянув на улицу и увидев, что вокруг кузницы и вокруг дома, который стоял рядом, снуют, хотел вернуться в кузницу, однако дорогу уже загородили. Напуганных односельчан разгоняли по домам.

Только теперь кузнец понял, зачем наведывался в кузницу управляющий имением Семён Резников, прося, чтобы он целый день был дома, никуда не уходил из села и ковал лемеха.

Жена набрала чашку воды, чтобы кузнец умылся, но Волянюк подгонял:

— Быстрее!

Василий Бречко только и успел снять засаленный фартук и накинуть на плечи пиджак.

Жене не позволили выходить из дома.

Резников накинул кузнецу на голову конскую уздечку и привязал её к саням. Так ехали через село аж на другой угол. Здесь остановились перед усадьбой Григория Салийчука.

На завалинке сидел хозяин в обществе соседей и рассказывал, что по сёлам сейчас разъезжают фашистские карательные отряды, забирают хлеб. Со дня на день фашисты могут налететь и на Ивановку.

За Григорием Салийчуком пошли Резников и несколько бандитов. Начальники сидели на подводах. Жена Салийчука Анна сразу узнала Анатолия Резникова. Летом, как только началась жатва, он тоже приходил. Почти безземельные, Салийчуки вынуждены были батрачить на фольварке.

Им полагалась какая-то копа ржи за то, что жали, однако сын управляющего, угрожая пистолетом, запретил забирать эту копу.

— Поехали с нами! — заявил Резников Салийчуку, подойдя к завалинке. — А вы, — ткнул автоматом на крестьян, — разойдитесь!

Анна уверяла бандитов, что заработанную копу ржи с поля фольварка никто не брал, что её муж ни в чём не виноват.

Но его повели.

Григорий Салийчук, бывший будённовец, ходил на костылях. Он потерял ногу ещё в гражданскую войну. Со двора на улицу ему было трудно добраться. Только снежок поднялся вслед за санями, к которым за уздечку был привязан Василий Бречко.

Допрашивали их по одиночке в доме сельского куркуля, который жил на хуторе.

Резников стоял на пороге. За столом разместились Волянюк, Стеблик и Марцинкевич.

Крючок в это время стерёг Григория Салийчука.

— Ты подстрекаешь людей против ОУН? — набросился на Василия Бречко Стеблик, стукнув кулаком по столу, что даже окна зазвенели.

Василий Бречко молчал.

— Мы тебе развяжем язык. — Стеблик высунулся из-за стола и ткнул кузнецу в руки два тоненьких провода. — Держи, а то силой привяжем! — и крикнул в боковую комнату: — Обух, крути!

Крепко тряхнуло Василия Бречко, и он упал на землю.

— Будешь теперь говорить? — наклонился Стеблик над ним, а Марцинкевич приготовился записывать.

До сознания кузнеца дошло лишь одно, — что его пытают электрическим током высокого напряжения. В самом деле, в боковой комнате стояла немалая динамо-машина, которую крутил Обух-Бондаренко.

— Встань! — схватил Василия Бречко Резников за воротник и поставил на ноги.

— Молния, покажи ему, где раки зимуют!

Резников с Бондаренко мигом привязали кузнеца к стулу. Заткнув рот тряпкой, они стали бить его палками. Били до тех пор, пока сквозь одежду не просочилась кровь. Чтобы измученный кузнец пришёл в себя, дали напиться воды.

Бондаренко накинул Василию петлю на шею. Петля сжала горло, но Бондаренко распустил её.

— Если признаешься, кто в Ивановке не любит ОУН, отпустим, — обещал Марцинкевич.

Но Бречко молчал.

Его снова подмяли озверевшие бандеровцы. Они всунули ему в рот тоненькие провода и, когда Василия тряхнуло несколько раз подряд электрическим током, он уже не мог шевельнуть языком.

Опять плеснули воды.

«Следователь» Марцинкевич заговорил лисьим голосом:

— Правда, что ты собирал людей в кузнице?

— Люди сами приходили ко мне. Люди ненавидят вас! — прошептал кузнец.

Его кололи штыками, пекли пятки огнем, но он упрямо молчал.

Яростно пытали и Григория Салийчука. Ему зажимали пальцы между дверями, гвоздодёрами вырывали ногти. Электрический ток пронизывал его тело.

Динамо-машина, которая принесла столько пользы всему человечеству, в руках выродков стала инструментом неслыханных мучений и издевательств над честными людьми.

Волянюк, Стеблин и Марцинкевич вынесли приговор — казнить Василия Бречко и Григория Салийчука.

Родные нашли трупы замученных на огородах за селом. У обоих были выколоты глаза, отрезаны языки…

Утром в Ивановку вступил фашистский уголовный отряд.

Так прочищали оуновские нелюди дорогу фашистам.

Дмитрий Суханов — потомственный рабочий из Радзивиллова. При панской Польше ему пришлось испытать немало горя. Приход Красной армии спас Дмитрия и его семью от голодной смерти. После освобождения он включился в активную общественно-политическую жизнь. В 1939–1940 годах Суханов работал в Радзивилловском ревкоме, был делегатом Учредительного народного собрания, которое провозгласило волю народных масс к воссоединению западноукраинских земель со своей матерью — Советской Украиной.

С приходом фашистов Дмитрию Суханову становилось в родном городе с каждым днём опаснее, и он решил укрыться у своей сестры Татьяны Тушаковской, которая вышла замуж и жила в селе Бугаевка.

Бандеровские душегубы, которые свирепствовали здесь, в первый же день схватили его. Однако им не посчастливилось расправиться с Дмитрием Сухановым. Его вывели из сестринского дома и погнали под конвоем в центр села. Была ночь. Воспользовавшись темнотой, смельчак, которому уже неоднократно приходилось убегать от польских и немецких фашистов, сбил одного бандита с ног и затерялся между домами.

Марцинкевич никак не мог простить своим подручным, что Дмитрий Суханов выскользнул из их рук. Дом Татьяны Тушаковской был взят под надзор. Сюда частенько стали наведываться бандиты. Марцинкевич всё допытывался у Татьяны:

— Когда Дмитрий придёт? Где он скрывается?

Татьяна отвечала:

— Не знаю.

Ей стали угрожать.

— Если ты не скажешь, где твой брат, тебя убьют.

Татьяна Тушаковская сама начала скрываться. Только вечерело, она покидала свой дом и бродила по соседям.

Это обеспокоило бандитов, и Марцинкевич велел разыскать крестьянку. Согласился любой ценой задержать Татьяну и привести на «суд» Дмитрий Крючок, который хорошо знал её как соседку.

Схватить её вечером ему не удалось, и он решил сделать это днём. Встретив Татьяну на улице, Крючок сказал ей, что должен о чём-то важном сообщить, и завёл в собственный сарай. Здесь уже был наготове бандеровец Назарчук. Женщину крепко связали верёвками, бросили на телегу, а чтобы односельчане не видели, кого везут, прикрыли её сеном. Еле добрались до села Сестрятин: дорога раскисла, и лошади устали. Здесь заехали к Масловским, которых националисты убили раньше, а в их доме сделали свою штаб-квартиру. Однако никого не застали. Запрягши ещё одного коня, погнали в село Баранье. Но и здесь Марцинкевича не было. Крючка встретили Резников и Бондаренко. Шёпотом договорившись о чём-то, повезли Татьяну дальше, на хутор Сырнов.

Дорога вилась круто вверх. Из-под сена что-то тяжёлое выскользнуло и упало с телеги. Когда Бондаренко поднял, то Татьяна увидела, что это был топор.

— Митя, куда ты везёшь меня? — всю дорогу просилась женщина. — Пусти, я же тебя с детства знаю.

Но Крючок был глух. Его не пронимали ни женские слёзы, ни рыдания.

Увидев, что в руках убийц поблёскивает топор, Татьяна словно обмерла. Её турнули с телеги и повели на опушку леса, в сосновую посадку.

Бондаренко о чём-то торговался с Крючком, и у Татьяны Тушаковской остался миг, чтобы сказать в глаза соседу-иуде:

— Меня убьёшь, но и ты не избежишь наказания.

Крючок снял винтовку с плеча и выстрелил. Потом снял с убитой коричневое добротное пальто, новые туфли. И вернулся к телеге, глуповато улыбаясь.

Над изголовьем мёртвой Татьяны шумели молоденькие зелёные сосенки.

Чем ближе надвигался фронт, тем больше свирепствовали волчьи стаи оуновцев. Далеко слышны были холодными зимними ночами вопли и плач истязаемых. Зарева пожаров над сёлами рвали глухую тьму. Так измывались сообщники фашистов над простыми людьми лишь за то, что люди эти ожидали возвращения Советской власти, которая бы навсегда защитила мирных тружеников от дикого произвола и кровавых самосудов кучки авантюристов, нарёкших себя «борцами за соборную самостоятельную Украину».

Народ не видел разницы между гестаповцами и оуновцами, понимал, что это одна стая лютых врагов трудящихся Украины. Украинские рабочие и крестьяне поддерживали советских партизан, а не националистических гитлеровских приспешников, никогда не верили лжи жёлто-голубой канальи.

Не верил им и простой крестьянин из села Бугаевка Иван Суханов. Он ждал и не мог дождаться Советской армии-освободительницы. Уже был освобождён Киев, фашистская сволочь бежала на запад, дрожа за свои шкуры. Об освобождении от фашистского ига, о счастливой жизни мечтали крестьяне, собираясь в доме Ивана Суханова, где и просиживали долгими ночами.

Однако Ивану не суждено было дождаться того счастливого и великого дня.

За ним пришли ночью. Он как раз пошёл к соседям по какому-то делу.

Резников приказал, чтобы залегли вокруг избы, а сам решил ждать хозяина, кутаясь на скамье. Он не отпускал никуда из дома Надежду — жену Ивана, которая убаюкивала на руках младенца. Старший сын Борис спрятался в боковой комнате и боялся выглянуть в светлицу.

Сердце у Надежды обливалось кровью, но она никак не могла предупредить своего мужа об опасности.

Едва Иван Суханов ступил на порог, как Резников подскочил к нему:

— Руки вверх! Ты арестован!

Он обыскал крестьянина, но ничего, кроме огнива и губки, не нашёл.

Чуть позже крикнул:

— Пошли с нами.

Зима была тёплой, и на улице разморозило. Вместо сапог у Ивана были стоптанные ботинки, уже не раз залатанные.

— Пусть он хоть сменит портянки, — просила Надежда.

— Ему больше портянки не нужны, — сказал равнодушно Резников.

Надежда громко заплакала. Она поняла, что Ивана живым не выпустят.

— Мужа забираете, так и меня заберите, — хныкала она в отчаянии.

Резников ударил её кулаком в спину, чтобы сидела в доме и не скулила, но Надежда готова была идти за мужем хоть на край света. Она шепнула на ухо Борису: пусть перескажет соседям, чтобы присмотрели за ним и сестричкой, — а сама побежала догонять оуновцев, которые повели Ивана.

Бандеровцы били женщину, но она неотступно шла за ними. Тогда ей скрутили за спиной руки, как уже раньше Ивану.

Из родного села супругов Сухановых привезли в село Безодня. Здесь заставили зайти в дом к какому-то чужому хозяину. Иван с Надеждой узнали в доме своих односельчан — братьев Тимофея и Владимира Демчуков, которых тоже силой привели бандиты.

Крестьян тщательно охраняли. Всю ночь они не спали. Каждый думал о своей судьбе. Говорить было запрещено.

На рассвете оуновцы связали им руки и ноги и бросили под скамьи. Долго лежали так.

Впоследствии наведался Марцинкевич и заявил, чтобы они приготовились к допросу.

Иван Суханов вступился за жену:

— Отпустите её, у неё маленький ребенок.

— Разберёмся, а тогда и выпустим, — расхаживал по дому Ясный, заложив руки в карманы.

Первого повели на допрос Ивана. Потом Демчуков.

В то время, когда Ясный производил допрос, ему передали длинное письмо, которое было адресовано районному предводителю ОУН Волянюку. В нём значилось, что СБ случайно забрала крестьян-бугаевцев Суханова и Демчуков; они честные люди и никогда ничего плохого никому не делали. Под этим письмом-заявлением подписалась половина села. Марцинкевич презрительно порвал письмо на кусочки, бросил под ноги и передал подручным:

— Отпишите идиотам из Бугаевки, что мы им растолкуем, в чём виноваты их односельчане. Мы покажем им, как заступаться за них.

Ивана Суханова яростно мучили, злобно насмехаясь. Его били палками, шомполами и пытали электрическим током.

Устраивая очные ставки с Владимиром и Тимофеем Демчуками, заставляли вылизывать друг у друга раны.

Братьев Демчуков и Суханова обвиняли в том, что они ждут прихода Советской Армии.

Обморочным узникам затыкали рот тряпками, лили через нос воду. Издевательствам не было предела.

Надежда целый день пролежала, скрученная верёвками, под скамьёй. Вечером и её привели на допрос.

Кто-то из озверевших ударил Надежду кулаком в лицо. Синие круги поплыли перед глазами.

Марцинкевич приказал ввести свидетеля, некоего Юрченко. Нездоровый, боязливый человечек, похожий на испуганного котёнка, стал выказывать, что он собственными ушами слышал, как Иван Суханов порицал ОУН, нахваливался, что скоро наступит день освобождения.

Надежда сказала, что она впервые видит Юрченко, что, кроме соседей и знакомых, к ним никто чужой не заходит.

— Где вы дели моего мужа? — спросила она бандитов.

— Если бы у нас была тюрьма, мы бы навечно упрятали туда тебя и твоего мужа, чтобы вы никогда солнца не видели, а так мы просто убили его, — ответил безжалостно Ясный.

Резников рванул Надежду за рукав и потянул за собой. Она заметила, что у него на шее был шарф её мужа.

Дома мать ждал младенец, малолетний сын, но её не отпускали. Морили Надежду голодом, выбрасывали связанную на мороз. Били беспощадно, вырывали волосы. Она уже не плакала по мужу, она думала о своих детях-сиротах.

— Мужа убили, так хоть меня отпустите, — умоляла то Резникова, то Марцинкевича.

Три дня издевались над Надеждой.

На четвёртый день Марцинкевич приказал, чтобы она шла домой. Оуновские вурдалаки надеялись, что «неблагонадёжные» обязательно посетят её.

— Смотри, чтобы никому не проболталась, где была, кого видела. Если ляпнешь хоть одно словечко, повесим! — приказал Марцинкевич.

Надежда не шла — бежала домой. В селе её встретил Григорий Демчук — родной брат Тимофея и Владимира. От него и узнала, что Иван и оба Демчука были застрелены на песках за селом Безодня.

Такие кровавые расправы над мирными людьми, простыми земледельцами, которые стремились быть полноправными хозяевами своей судьбы на родной земле, совершали оуновские душегубы во многих сёлах в последние дни фашистской оккупации, перед своей гибелью.

Но никакие пытки и мучения не могли подорвать большую веру миллионных масс тружеников в лучшее будущее под звездой Советской власти. Оправдались светлые надежды, горячие чаяния украинского народа.

Наступило благословенное время, пришла свобода. Как дыхание ветра весеннего, пробуждающего мёрзлую землю от спячки зимней, как тёплое солнце в небе, дарующее жизнь всему живому на земле, встретили трудящиеся Западной Украины своих братьев-освободителей. И из тысяч уст было сказано:

— Навсегда с советскими братьями!

— Навечно пусть будут свобода и мир!

Свободная, счастливая и радостная жизнь пришла в каждое село, в каждый город на Западной Украине.

Не спасли свои продажные души гитлеровские пособники — все эти волянюки, стеблики, марцинкевичи, резниковы. Предатели народа украинского, отъявленные враги его, они стали перед самым справедливым в мире — народным судом. И народ не простил им. Предательство Родины народ не прощает!

За что?

Село облетела весть: Ивана Черуху возле колодца расстреляли; он шлёпнулся вниз — лишь вода плеснула, но со временем вскарабкался по срубу… Не взяла пуля Ивана…Было это уже в конце войны. Бои шли где-то на подступах Восточной Пруссии, а здесь лишь пожарища и руины были немыми свидетелями прошлых боёв. На фронт Иван не пошёл. Он был в банде ОУН, но явился с повинной, и Советская власть простила его. Теперь работал плотником в Остроге. Семья жила в селе Милятин. Вот и решил навестить семью.

Под вечер он добрался домой из Острога. Сыну, двухлетнему Коленьке, принёс конфеты; сестре, подростку Анне — белый платок.

Отец Ивана, старик Александр Черуха, как никто обрадовался сыну. Вдвоём нанесли они ночью картошку с огорода, хорошо накрыли небольшой стожок ржи. На дворе стояла осень, и со дня на день мог пойти дождь.

Поздно справились отец с сыном по хозяйству, поздно и спать легли.

Коля так и не дождался, чтобы отец посадил его на колени и покачал. Заснул малыш.

Ночь закрыла окна чёрным платком. Лишь ясень шумел у ворот, видимо, его тоже убаюкивал сон.

Иванова мать Химка, уже немолодая женщина, прислонилась к печи. Старый Александр и Ганя примостились в боковой комнате. Сын с невесткой Надеждой улеглись в светлице. К Ивану тесно прижался Николка. Надежда спала, положив руку на колыбель, в которой дремала пятимесячная Вера.

Первым услышал стук в окно старый Александр. Он украдкой вышел в светлицу и выглянул во двор.

— Кто там? — спросил приглядываясь.

— Открывай. Разве не видишь, свои!

— Свои ночью не ходят.

— Открывай! — загремели сразу в два окна.

Старый Черуха возражал:

— Если свои, то приходите утром!

— Прикуси язык, а то беду накличешь! — нацелили дула винтовок те, что толклись под домом. Кто-то из них выругался грубо: кого там, мол, просить. Под навесом лежали хорошие чурки, которые Черуха заготовил на дрова.

— Эй, хозяин, если не откроешь, чурками дверь разобьём!

Старый Александр взглянул на сына, на внучат. Из темноты он отчётливо увидел испуганное лицо своей Химки, выхода не было. Шлёпая босыми ногами по холодному полу, он пошёл в сени. Только успел открыть защёлку, как дверь распахнулась настежь и трое вооружённых людей застучали коваными сапогами.

Химка попыталась зажечь ночник, но ей не разрешили. Среди вооружённых не было односельчан, иначе бы их узнали.

— Иван Черуха дома? — спросил заросший мужчина с автоматом в руках.

— Я и есть Черуха Иван, — ответил плотник.

— Собирайся и пошли с нами. Белья бери две пары и оденься в праздничное!

— Куда вы его? — спросила, ломая руки, мать.

Надежда заплакала, а за ней и дети заголосили.

— Тихо! — топнул ногой. — Не съедим мы его, вашего Ивана. Хватит ему деньги зарабатывать. Пусть с нами послужит.

Старый Александр хотел провести сына, но оуновцы приказали, чтобы он и носа из дома не высовывал, потому что получит пулю в лоб.

Невестка и отец заметили только, что Ивана повели через поля в урочище Миливщина. Они не видели, как ему скрутили руки, а чтобы не убежал, накинули петлю на шею.

Качались высокие деревья ночью, роняли жёлтые листья наземь. Из-под кустов вышли навстречу три фигуры. Иван узнал Петра Кузьминчука, Игната Медвидя и Фёдора Лавренюка. Все они были его односельчане и почти ровесники.

— Поймали, друг Мыкола? — обратился Пётр Кузьминчук к заросшему мужчине с автоматом. Под кличкой Мыкола скрывался Ткачук — подрайонный главарь ОУН из соседнего села Мощаница.

— Поймали, — сказал тот. — Начинайте «разработку».

Иван надеялся, что Кузьминчук, с которым в детстве они скот пасли, в школу вместе ходили, поможет вырваться. Но Кузьминчук толкнул Ивана прикладом и приказал раздеться, Иван не спешил, и поэтому Медвидь с Лавренюком силой стянули с него всё, до голого тела.

— В город на работу ходишь! Продался? — вызверился Кузьминчук и со всей силы ударил рукояткой нагана молодого Черуху в лицо.

— Ложись! — крикнул Медвидь.

Иван пробовал защищаться, но его снова ударили чем-то тупым в висок.

— Его отец в сороковом году первым в колхоз вступил! — выл Лавренюк.

— Это правда? — допытывался шеф ОУН.

— Правда, — произнёс Иван. Он не чувствовал больше, как его били дубинками, как кололи штыками. Когда пришёл в себя, попросил тихо:

— Дайте воды.

— Сейчас напьёшься вволю! — насмехался Кузьминчук. Бандиты поволокли Ивана к развалившемуся колодцу. Сам главарь выстрелил ему в голову.

— С семьёй мы сами справимся, — заверил Кузьминчук Ткачука.

— Смотрите, не проморгайте! — приказал тот и, подхватив убогий клубочек Ивановой одежды, двинулся в лес.

…Прошло около двух часов, но Черухи не спали. Старик уговаривал:

— Убегаем, потому что за нашими душами придут.

Надежда печально наклонялась то над колыбелью, то над кроватью, где спал Николай, и отказывала:

— Если Ивана нет, то и меня не надо.

Старик правду говорил; видимо, сердце его предвещало что-то нехорошее. Опять постучали.

— Это я, ваш сосед, Пётр. Откройте.

— Что ты хочешь?

— Я должен вам кое-что сказать. Разве вы мне не верите? Мы же с вами родственники какие-то. Ваша, дядя Александр, бабушка за моим дедушкой замужем была.

Однако Черуха не открывал.

— Про Ивана хочу вам сказать, — просился Кузьминчук.

Надежда выбежала в сени.

Оуновцы держали винтовки наготове. Приказали зажечь свет.

— Я вот записку напишу, а ты отнесёшь, — обратился к Надежде Кузьминчук.

— Никуда она никакой записки не понесёт, — отрезал старый Черуха.

— Молчи, это тебе не колхозы организовывать, — щёлкнули затворы винтовок. Игнат и Фёдор подскочили к старику. Но он схватил руками дула винтовок и отвёл их от себя.

— Дети, жена! Спасайтесь!

Почти одновременно грянули выстрелы, но старый Александр не выпускал горячие дула из оцепеневших рук.

Надежда бросилась к детям, но Кузьминчук перегородил ей дорогу очередью из автомата. Тогда она повернулась к двери. И Ганя, Иванова сестра, побежала за ней. Кузьминчук схватил за плечи Химу.

За невесткой и дочерью во двор выпрыгнул отец. Надежда помчалась в одну сторону, Анечка в другую. Старый Черуха запетлял между стожком и стодолом. За ним гнались неистовые бандиты. Выстрелили, он упал. Снова вскочил.

— Пётр, лови женщин! — позвал Кузьминчука Медвидь.

Кузьминчук ещё раз выстрелил, но старик уже успел прилечь в борозду. Он не слышал выстрелов; думая, что невестке и дочери удалось убежать, немного успокоился: Химку и внуков бандиты не тронут!

Как начало сереть, старик решил идти домой. Он осторожно ступал по вязкой пашне, осторожно перелез через оградку в садик. Выглянув из-за угла избы, так и застыл на месте: перед ним зашелестела кукуруза на огороде. Из-за густой ботвы показался Иван. Он был весь окровавленный, стоял перед отцом в чём родился. Молча сошлись отец с сыном на тропинке и молча ступили во двор.

Дверь в дом была открыта. На пороге лежало тело старой матери. Руки были отрублены и валялись в сенях.

В доме — кровь, что и ступить негде. Надежда распластала руки: наверное, деток хотела обнять, но упала от удара обухом в голову посреди светлицы.

Иван наклонился над колыбелью. Доченька как будто спала. Румянец ещё не сошёл с лица. Он шевельнул свою Верусю, которая ещё не умела говорить ни «папа», ни «мама», но девочка не отозвалась. Она подплыла кровью. Иван накрыл ей пелёнкой глаза.

Николка сжимал кулачками шерстяное покрывало. Казалось, что и он спит. Только ротик его был раскрыт как-то неестественно и губки посинели. Кто-то из бандитов выстрелил ему в рот.

Старый Черуха склонил сизую голову. Тяжело раненый Иван подхватил отца, чтобы тот не упал.

Злодейство за злодейством

Село Городец в 25 километрах от Владимирца. Поэтому охранник Владимирецкого спиртзавода Ефим Кукла в местечке никогда не ночевал. Жилось ему хорошо. Имел, как говорят, хлеб и к хлебу. Дети ходили в школу.

Однако оуновцам не нравилось, что Ефиму живётся неплохо, что он забыл, как это батрачить на чужом поле, как это трудно работать на богачей.

Возвращался охранник с работы, а женщина втихаря пересказывала, что она снова нашла в сенях подброшенную кем-то бумажку, в которой Ефиму угрожали расправой за то, что работает в местечке.

Так было и январским вечером 1945 года. Как только переступил охранник порог родного дома, Одарка позвала его в сени, чтобы при матери не рассказывать. Зачем пугать старуху?

— Опять кто-то бумажку подбросил. Видно, поперёк горла кому-то наше счастье!

Ефим развернул бумажку. В ней, как и раньше, бандиты угрожали: если Ефим Кукла не откажется работать на спиртзаводе, ему не миновать кары.

— Брось работу, — уговаривала Одарка мужа.

— Разве я украл или убил кого-то, что я должен бояться? Пусть они трепещут за свои шкуры.

Ужин на этот раз не был вкусным. Все ели как-то понуро, молча.

Стали укладываться спать, как постучали в дверь.

— Хозяин, выходи!

— Миша, это ты? — узнала Одарка соседа, кстати, ещё и однофамильца. Все знали, что он прячется по лесам. Но раз сосед наведался, то, чего же его бояться?

— Открывай! — требовал Михаил. — Узнала меня, то больше не узнаешь.

Ефим подпёр чем-то дверь в сени. Что угодно пусть делают, но он их в дом не пустит.

Ночь была ясная, лунная. Через окно Ефим узнал Оверка Белобородого, Василия Купчишина. Как ни били они в дверь, но открыть не могли. Тогда Оверк высадил прикладом окно и вскочил в горницу. Ефим с Одаркой спрятались в сенях. Оверк бросился туда и открыл дверь.

Ночные гости начали искать хозяев. Одарка воспользовалась суматохой и раздетая стремглав бросилась во двор. Она бежала к соседу — Михаилу Кукле.

— Тётушка, — умоляла под окном у Михайловой матери, — встаньте живенько. Это же по Ефимову душу пришли. И ваш Михаил с ними. Может быть, вы уговорили бы его, чтобы ничего плохого с мужем не сделали.

Михайлова мать долго собиралась, долго одевалась, но вышла-таки к Одарке. Уже пустились они вдвоём идти, как раздался трескучий выстрел.

— Теперь поздно, — сказала мать бандита.

Одарка и не опомнилась, как оказалась перед своими воротами.

Вооружённые автоматами, винтовками и обрезами оуновцы выносили из дома сумки с одеждой, мешки с мукой и складывали на фуру.

Одарка притаилась за домом. Добро забирают — беда с ним. Но ведь выстрел!

Сани тронулись со двора, и она рванулась в дом. В сенях в луже крови лежал её Ефим. Рубашка на нём была порвана. На груди краснела вырезанная ножом пятиконечная звезда.

Свекровь с детьми лежала за печкой. Она хотела спасать сына, но Купчишин загнал её с внуками и оглушил тяжёлым прикладом. И дети лежали, как без сознания.

Обмыли Ефима, а одеть было не во что: бандеровцы ободрали семью Куклы до нитки. У соседей выпросила Одарка белое рядно, чтобы закрыть погибшему глаза.

На похороны сошлось мало людей. Боялись. Один Василий Саливоник не боялся. Он и гроб выстругал, и помог его нести на кладбище.

Рыдала мать по сыну, жена по мужу, а дети по отцу.

За что душегубы осиротили их?

— Будьте вы трижды прокляты, звери хищные! — не смог сдержаться Василий Саливоник, — Упадёт кара и на ваши головы.

Нашлась подлая душа и донесла об этом Белобородому. Он подстерёг Василия Саливоника да и погнал в лес.

Потрескивал сильный мороз. Оуновцы заставили Саливоника носить дрова на поляну. Он рубил и носил, но ему всё говорили, что мало.

Белобородому наконец-то надоела работа Саливоника.

— Ребята, а ну подожгите кучу. Погреемся, — приказал он.

Дрова шипели, но, разгоревшись, вспыхнули большим пламенем и осветили лесную поляну.

— Расскажи-ка, как ты нас проклинал, — вызверился на Василия Белобородый.

— Я вам и в глаза скажу: разве такое слыхано, чтобы невинного человека забить, — по душевной простоте своей сказал Василий.

Белобородый задрожал, услышав ответ Саливоника.

— Ты, должно быть, советский агент! — крикнул он.

— Смилуйтесь, кроме плуга и орала, я ничего не знаю.

— Ребята, возьмите его на «станок».

Бандеровцы набросились, как раздражённые осы, на Василия Саливоника. Через минуту он висел на грабовой хворостине, повешенный на раскосах двух деревьев.

— Признавайся, — резало Василию уши.

Но в чём он был виноват, в чём должен был признаться? В том, что похоронил как положено соседа и односельчанина Ефима Куклу? Так он же не скрывался ни перед кем.

Свистели палки и шомпола.

Костёр пылал посреди поляны. Языки пламени скакали высоко вверх и лизали верхушки деревьев.

Палачи с размаху швырнули Василия Саливоника в огонь.

Посыпались искры. Красное пламя вспыхнуло ещё сильнее, осветив поляну кровавым заревом.

За сыновей

Недавно фронт откатился на запад. Выдалась погожая весна, и Диофан и Марта Демидюки от рассвета до заката толклись на огороде. Два их сына ушли на фронт.

Старики понимали, что день победы уже недалеко, и ждали сыновей домой. Только и утешались оба тем, что перечитывали короткие письма, которые приносила полевая почта.

И в этот вечер Диофан читал сам себе не раз уже прочитанное письмо.

Постучал кто-то лёгонько в сенях.

— Войдите! — свернул письмо. Дверь открыта.

Через порог ступило несколько солдат. Они были в обычных гимнастёрках. На пилотки красные звёзды приколоты.

— Добрый вечер! — поздоровались.

— Добрый вечер!

— Дедушка, как ваше село называется? — спросил высокий военный в погонах лейтенанта, — Не заблудились ли мы случайно?

— Черница наша деревня.

— Корецкого района?

— Конечно, Корецкого. Видимо, издалека вы, что не знаете?

— Не здешние, конечно, — сел лейтенант на скамью. — Бандитов-бандеровцев у вас не было?

— Зачем им к бедняку заходить? Ищите их у богачей.

— Так ты знаешь, где бандиты прячутся?! — вскочил со скамьи лейтенант. — Где твоя жена?

Старый Диофан понял, что не советские солдаты перед ним, а переодетые бандеровцы. Демидюк не знал, что в форме лейтенанта был шеф СБ Гамалия, Фёдор Скоромный, а вертлявый солдат, который не мог и минуты устоять на месте, — бандит Леон Крутенчук.

— Где твоя старуха? — прицепился Скоромный.

— Марта ночует у сестры.

— Пойди вот с солдатом, — указал Скоромный на Крутенчука, — и приведи её домой. На одной ноге сюда и туда! А мы обыск сделаем.

Если бы один бандит сопровождал старика, только и видели бы его. Но во дворе к Крутенчуку присоединилось ещё двое. Диофану связали руки.

Марта уже спала с сестрой. Крутенчук не церемонился. Он толкнул прикладом в оконное стекло и высадил его.

— Марта Демидюк, выходи!

Пока оуновцы ходили за Мартой, Скоромный хозяйничал в чужом доме. Он успел переодеться в чистое бельё, которое нашёл в сундуке.

— Где ваши сыновья? — начался допрос.

— Где все людские дети, на фронте, — сказал Диофан.

— Так ты их воспитывал, чтобы они служили Москве? — размахнулся Скоромный и ударил Диофана кулаком в лицо. Старик пошатнулся, но не упал.

— Не волочиться же им, как волочишься ты, бродяга, — сказал он.

Скоромный запенился от ярости. Как бешеный, прыгнул к столу и, схватив нож, которым Демидюки резали хлеб, поднял его над головой. Старый Диофан сначала рухнул на колени, а потом распластался на полу.

— Теперь твоя очередь! — повернулся палач к Марте.

Зажмурив глаза, она дрожала, словно лист осенний, и никак не могла сложить руки вместе, как это делала всегда во время молитвы.

— Д-дайте б-богу помолиться…

— Сейчас я тебя перекрещу!

Старая Марта упала от ножа.

Но Демидюки были ещё живы. Крутенчук щёлкнул затвором винтовки и выстрелил в старика Диофана. Он нацелился и в Марту, но гильзу заело. Ударил женщину прикладом по голове…

Была погожая весна.

А от сыновей ещё долго шли письма…

«За кусов гнилой колбасы…»

Кто верховодил душегубами типа Резникова, Морозюка, Медвидя, Белобородого, Скоромного и иже с ними, от которых и следа не осталось на нашей земле? Кто поддерживал их и приказывал мучить честных и невинных людей?

Недобитки ОУН, кормящиеся ныне из помойки империалистических разведок, всячески пытаются обелить себя. Но ведь собаки на то и есть собаки, чтобы брехать.

За просто так их никто не кормил бы отбросами со своего стола.

Разве кто-то может возразить, что они преданно служили немецким фашистам, выполняли их самые подлые задания?

Ведь известно, что в канун Великой Отечественной войны не кто иной, а гитлеровцы в генерал-губернаторстве Франка опекали верхушку ОУН. Там тогда сбивались в шайку и Степан Бандера, и Роман Шухевич, и Николай Лебедь, и Владимир Горбовой.

После одной из встреч всей этой стаи с шефом краковского гестапо Гаймом в Берлин полетела такая телеграмма: «Великий фюрер! Мы шлём тебе привет именем всего украинского народа. Заявляем тебе свою преданность и верность. Хайль Гитлер. Владимир Гербовой.»

Гитлер ответил на это, что позволяет создать бандеровцам легион, который будет составной частью немецкой армии и будет подчиняться её командованию.

Командовал этим легионом, созданным из уголовников, бандит Шухевич. Вместе со всем вермахтом горлорезы из этого легиона зверствовали на Украине, крича: «Германия превыше всего!»

В то время, как народ украинский вместе со всеми народами нашей страны поднялся на священную войну против фашистских захватчиков и жил одной мыслью — о победе, националисты помогали гитлеровцам осуществлять бесчеловечный план уничтожения всего славянства, заливали кровью мать нашу Украину. Украинские рабочие и крестьяне беспощадно боролись против оуновских выродков. И как бы ни орали националистические недобитки, они знали и хорошо знают, что это так. Недаром эти предатели, как огня, боятся кары народной.

Да из кого же состояли националистические банды, как не из лютых врагов трудящихся Украины? Как правило, там были бывшие куркули и подкуркульники.

Возьмём руководящую верхушку подполья ОУН. Кто были предводители так называемых «проводов» с помпезными названиями «окружной», «краевой»? Чьи классовые интересы они защищали?

Откуда взялся, скажем, на Ровенщине «краевой проводник» Верещака — по-настоящему Фёдор Воробец? В селе Горожанцы на Тернопольщине до сих пор есть немало людей, тяжело работавших на куркульскую семью, из которой он происходит. В те радостные дни, когда Западная Украина волей народа была воссоединена с Украиной Советской, Воробец сверкнул пятками в фашистское генерал-губернаторство и нашёл себе убежище в Кракове. Здесь некий Дейчаковский связал его с ОУН. В обозе фашистов, в легионе под командой Шухевича, приехал Воробец на Ровенщину и, выслуживаясь перед гитлеровцами, яростно расправлялся с мирным населением.

Это куркуль Воробец «выработал» ужасающую инструкцию о так называемом «пятковании». По этой инструкции сгоняли на площадь жителей всего села и убивали каждого пятого.

Ещё большей жестокостью прославился Степан Янишевский — Далёкий, который занял место Воробца после того, как тот сел на скамью подсудимых.

Окончив три курса духовной семинарии, Янишевский сменил крест и кропило на нож. Как только гитлеровцы вступили во Львов, он со всех ног помчался туда, оставив село Витвица на Станиславщине. ОУН посылает его в Винницу, где Янишевский служит полицаем в охранно-полицейском батальоне под руководством бывшего петлюровского генерала Омельяновича-Павленко. Петлюровец оценил способности этого палача из семинаристов, и фашисты назначили его заместителем начальника уголовной полиции в Виннице. Выслуживаясь перед гитлеровцами, Янишевский сам убивает и пытает невинных людей. Это он, выехав с гестаповцами в Ситковцы, собственноручно расстрелял там десять граждан, случайно попавших в руки бандитов при въезде в городок.

Янишевский не только убивает. Он безбожно грабит как для своих собственных нужд, так и для ОУН. Только при одной встрече в Ровно с главарём оуновской шайки Климом Савуром — Дмитрием Клячкивским — он передал последнему 50 тысяч немецких марок, выбитые у жертв золотые зубы, золотые перстни и другие награбленные вещи.

Дорвавшись до власти, этот душегуб не мог прожить и дня, чтобы не пролить невинную человеческую кровь.

Почти каждый день он строчит преступные депеши своим подчинённым.

«Друг Ярослав», — читаем в одной из таких депеш, отправленной какому-то предводителю националистов, — «помните, что наша задача — мучить и убивать. Засучивайте рукава, и в наступление.»

Против кого идти в наступление и кого убивать? Выясняется, что самых обычных простых людей, которым была более по душе родная Советская власть, чем оуновская дрянь.

Однако иногда Янишевского брала зависть, что он не такой заядлый людоед, как его начальник Смок — Богдан Козак. Тот не только убивал, но и наслаждался мучениями своих жертв. Козак был автором пресловутого «станка» СБ — шеста, на котором подвешивали людей, воткнув его между связанными руками и ногами.

Между Янишевским и Козаком началась грызня. Они не могли поделить между собой власть. Однако мирным жителям от этого не стало легче. Бандиты Янишевского и Козака продолжали свирепствовать и глумиться над невинными людьми.

Всплыл, как нечистоты на воде, людоед Анатолий Маевский родом из села Кустин на Ровенщине. Его отец при панской Польше имел магазин и ещё до двух десятков гектаров земли. С детства Анатолия считали в семье умственно недоразвитым. Как ни старался отец, чтобы сынок учился, даже взятки возил панам-учителям, но за неуспеваемость недотёпу исключили из гимназии. Единственное, к чему у Маевского-сына стояли руки — это спекулирование. Всё равно чем — деньгами или человеческими душами.

Развить эту способность ему помогла сестра Зоя, которая вышла замуж во времена пилсудчиков за сына тюремного надзирателя в городе Городке на Львовщине Владимира Андрушкива. Само собой разумеется, что Андрушкив в волнующие сентябрьские дни воссоединения сбежал к немцам, а с ним и Зоя.

В годы фашистской оккупации Андрушкив помог своему шурину устроиться в Ровно в так называемом «вспомогательном комитете», который собирал грабежами пожертвования для нужд ОУН. На эти пожертвования выходила, между прочим, во время оккупации профашистская газета «Волынь». Значительную часть денег, как это и подобает спекулянту, Маевский клал в собственный карман.

Когда наступил крах оккупации, Маевский ушёл в «подполье». Долго о нём не было ни слуху ни духу, аж бац, он появился, объявив себя «предводителем округа».

«Станок» Смока негодяю Маевскому казался какой-то детской игрушкой. Он ввёл новую систему пыток. Невинную жертву поджаривали на огне, пытали раскалённым железом. Кроме того, Маевский ввёл так называемые «дни акций». Это были не дни, а кровавые ночи. За одну такую ночь янычарами Маевского было замучено сорок восемь семей украинцев-бедняков в сёлах на границе Гощанского и Здолбуновского районов. Людей сжигали, душили, забивали им шкворни через уши, зубцы борон в глаза.

Убивая, палач Маевский не забывал и своего старого ремесла — грабежа. Его боялись не только простые земледельцы окрестных сёл, но и рядовые бандиты ОУН, у которых водились деньжата. Он был коварный, как сатана, продажный, как иуда, пугливый, как заяц. Ни в чём не доверял ближайшим своим сообщникам, Маевский и кончил тем, что, боясь расплаты за совершённые преступления, замуровался в глубоком бункере и там сдох, обложившись награбленным добром.

Таково истинное лицо верховодов ОУН. Таковы неопровержимые факты. Это правда, и её нельзя забывать.

По указаниям Воробца, Козака, Янишевского, Маевского, которые «за кусок гнилой колбасы» запродались гитлеровскому фашизму, выполняли приказы Степана Бандеры, были бесчеловечно замучены и замордованы сотни невинных людей. Братоубийцы не гнушались ничем, совершая свои мерзкие дела.

Украинский народ хорошо знает, чьи классовые интересы защищали проходимцы, которые слонялись по глухим дорогам, прятались в ямах. Это — интересы куркулей, панов, всевозможных богатеев с ориентацией на иностранных захватчиков.

Ненависть, которая никогда не проходит, презрение, которому нет предела, позор, который ничем не смыть, проклятие, которое остаётся навечно, — такое воспоминание в народной памяти оставили после себя оуновские нелюди.

Палачам народа — выкормышам измены и предательства — нет и никогда не будет места на нашей свободной земле.

У безродных недобитков, у человеконенавистников, которые сейчас пресмыкаются перед империалистами, руки в крови украинского народа. И это должны знать все честные соотечественники, которых лихая доля загнала на чужбину. Пусть они помнят, что их счастье не на чужеземных дорогах, а на нашей, украинской советской земле.

Как говорил наш великий поэт Тарас Шевченко:

В чужом краю

Не ищите, не спрашивайте

Того, что нет

И на небесах, а не только

На чужом поле.

В своём доме своя и правда, и сила, и воля.

…Стою над Днепром. Украина — родной край ты наш! В народов кругу свободном сияешь над миром огнями Днепрогэса, возносишься к облакам терриконами и домнами Донбасса, плещешь спелым колосом урожайных пшениц от Северского Донца аж за синие Карпаты.

Вижу тебя, как ты поднимаешься к солнцу в богатырской силе и славе своей, цветёшь в созвездии республик-сестёр на мир, на добро и счастье народное.

Нагибаюсь, черпаю ладонями живую воду. Могучей волной днепровской вливается в грудь любовь к тебе, Украина!

Встают голубые рассветы весны человечества — коммунизма в нашем братском краю.

Публикация

Редактор Р. К. Каруцяк

Художник О. Д. Назаренко

Художественный редактор С. С. Митченко

Технический редактор Л. И. Ильченко

Корректор Г. Г. Белецкая

Переводчик Е. Р. Сова

Информационный бланк № 773

Сдано к составлению 22.03.79.

Подписано в печать 15.10.79.

БФ 01473.

Формат 70 × 108 1/32.

Бумага печатная № 2.

Гарнитура журнально-рубленая.

Печать высокая.

Условн. печ. лист. 3, 15.

Обл. — вид. лист. 2, 807.

Тираж 50 000.

Зам. 9-855.

Цена 15 коп.

Издательство «Днепр».

252601, Киев-МСП, ул. Владимирская, 42.

Главное предприятие республиканского производственного объединения «Полиграфкнига» Госкомиздата УССР, 252057, Киев-57, Довженко, З.

Примечания

1

Населённые пункты на Ровенщине подаются в этой книге по административно-территориальному делению 1940-х годов.

Content

Харчук Борис Никитович Расстрелянные ночи

Борис Никитович Харчук

Расстрелянные ночи Очерки

Слово про Дермань

Мёртвый колодец

Волки кусаются

Выродки

Восемнадцатилетний

Добытого счастья — не отдадим

Признание бандита

Расстрелянные ночи

За что?

Злодейство за злодейством

За сыновей

«За кусов гнилой колбасы…»

Публикация

Примечания