Леонардо Нотарбартоло

Украсть невозможно: Как я ограбил самое надежное хранилище бриллиантов

Leonardo Notarbartolo

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Андрей Манухин

Редактор: Анастасия Шахназарова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Елена Кунина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Татьяна Редькина

Верстка: Кирилл Свищёв

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2023 Mondadori Libri S.p.A., Milano Published by arrangement with Lorem Ipsum | Agenzia Editoriale, Milano, and ELKOST International literary agency, Barcelona

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Кто-то крадет ради денег, ради власти, ради удовольствий, ведь наворованное можно обменять на пару лишних лет жизни, перепихон с юными красотками, мягкие ковры в отелях, мощные машины, виллы с окнами от пола до потолка, крутые шмотки, яхты, походы по казино, допинг (чтобы ловить кайф по ночам) и бета-блокаторы (чтобы потом прийти в себя).

Кто-то – чтобы обеспечить своим бездарным отпрыскам дорогущее образование, вкладываясь в нафантазированное будущее.

Бывают и идиоты, движимые жаждой славы. Меня все это вообще не интересует. Я ворую совсем по другой причине.

Меня часто спрашивают, каково это – ограбить самое надежное хранилище алмазов в мире. Для меня ответ очевиден: такое чувство, будто я раскрыл некую гнусную тайну, сокрытую от всего человечества.

Ограбление века ничего во мне не изменило. Таков уж я, такова моя сущность, и проявляется она во вполне определенных действиях. Мир в душе может обрести каждый, но многие даже не пытаются. А некоторые пытаются, но лишь попусту растрачивают свои таланты.

Я хотел бы достичь состояния абсолютной гармонии, когда интерес и равнодушие уравновешивают друг друга, а совершенство и несовершенство застывают в прекраснейшей патовой позиции.

«Взломана самая совершенная система безопасности в мире: украденные алмазы стоят более полумиллиарда долларов». Так писали крупнейшие газеты в Европе и за океаном. За сутки эта новость облетела весь мир. Так все и было: в Антверпене в ночь на 16 февраля 2003 года именно я ограбил самое надежное хранилище на планете.

Если хотите, можете назвать это «преступлением тысячелетия» – мне все равно. То, что вы видели в голливудских блокбастерах с Брэдом Питтом или Джорджем Клуни в главных ролях, на Amazon или Netflix, я провернул в реальной жизни.

Свою историю я рассказываю впервые. Когда я сидел в тюрьме, ко мне обращались Джей Джей Абрамс, представители Paramount и Amazon, десятки писателей и тележурналистов. Обо мне написана куча статей, сценариев для кино и сериалов, псевдобиографий, ни разу со мной не согласованных, а потому пестрящих неточностями, а то и грубыми ошибками. На самом деле все было по-другому. Некоторые, преувеличивая, называют меня легендой, дескать, я «самый ловкий вор всех времен и народов» и совершил «крупнейшее ограбление за всю историю человечества».

Как ему удалось? Этим вопросом задавались многие, включая бельгийских федералов, полицейских и сотрудников отдела безопасности хранилища. Капельку терпения, я все вам расскажу. Но сперва я объясню, как и почему дошел до этого.

В документах следствия и опубликованных реконструкциях моего преступления чего только не напридумывали. Каким путем мы проникли в хранилище? Федералы до сих пор убеждены, что через гараж. Как же они ошибаются…

Неудачники (и самоучки) по знаниям всегда превосходят человека преуспевающего, ибо тому достаточно преуспевать в чем-нибудь одном, он не тратит время на прочее; а энциклопедичность – признак невезучести. Чем больше вошло кому-то в голову, тем меньше у него вышло в реальной жизни.

УМБЕРТО ЭКО[1]

В хранилище

Ночь операции

Антверпен, 15 февраля 2003 года

Темень непроглядная. Словно внутри гигантской черной жвачки. Продвигаюсь мелкими шажками: под землей сила тяжести ощущается по-другому. Стальная дверь хранилища всего в нескольких метрах, мы на месте.

Адреналин проник в каждую клетку моего тела. Сегодня ночью цена любой оплошности – миллионы долларов. Каждое сокращение мышц, каждый вздох, каждая мелочь отразится на будущих поколениях Нотарбартоло: шикарные дома, роскошь, уважение или, наоборот, тюрьма, позор и нищета.

Пытаюсь дышать глубже, но сердце знай себе нагнетает давление и с бешеной скоростью гоняет кровь от аорты к периферическим сосудам и обратно. Контролирую что могу, а своему телу могу только повторять: «Спокойно, спокойно».

У каждого из нас бывает день, когда решается все, – экзамен, к которому мы готовимся всю жизнь.

Мой день настал, и предполагается, что дальше я постепенно отойду от дел. Откажусь от глютена, буду глотать витамины горстями, вскакивать в туалет по ночам каждые двадцать минут и предаваться докучной гигиене зубных протезов.

Я хочу насладиться этой ночью по полной программе. Растянуть ее, насколько смогу, записать в хромосомах, запечатлеть в памяти. «Отвалите, черт возьми…» – ворчит Гений, один из членов моей команды. Голос звучит на удивление раскатисто, хотя исходит из чахлого тела ростом с малолитражку и минимальной для мужчины заводской массы в шестьдесят пять килограммов. Но эту скромную фактуру он компенсирует непревзойденным интеллектом.

Впереди еще пять часов напряженной работы по выведению из строя всех датчиков безопасности.

– Снимай огнетушитель, – командую я Монстру. Этим прозвищем он обязан сочетанию невероятных способностей с характером навязчивого брюзги. Монстр начисто лишен эмпатии. Он здесь потому, что не смог вовремя покончить с собой. Эго у него такое, что вполне способно потопить приличных размеров грузовое судно, а занудства хватит, чтобы удержать его на дне морском. Ростом Монстр метр девяносто, но с фигурой не все ладно: от земли до талии тощий, а дальше – будто удав, проглотивший «Смарт». Но сюда мы добрались прежде всего благодаря ему.

У двери в хранилище висит вполне обычный огнетушитель. По крайней мере, таким он был для отдела безопасности. Только на самом деле никакой он не обычный. Да-да, месяц назад его подменили на новый, модифицированный.

Внутри мы разместили ресивер с картой памяти, подключив его к микрокамере, совершенно незаметной, размером с булавочную головку. Она установлена в простенке над дверью люка, и каждый раз, когда охранник набирает секретный код, открывающий доступ в хранилище, там загорается лампочка.

– Погодите, я карту достану, – бурчит Гений, вынимая ее из нутра огнетушителя и вставляя в портативный компьютер-наладонник.

Если все пойдет по плану, мы обнаружим на ней свежий код доступа, тот самый, что ввел сегодня утром сотрудник службы безопасности.

Мелкими шажками отойдя от люка, мы поднимаемся по лестнице на площадку, куда попадает немного света от дежурной лампы. Гений запускает видео.

– Сработало! Сработало! – а ведь мы до самого конца не были уверены, что получится.

Гений с Монстром бросаются обниматься. Мы пытаемся заглянуть друг другу в глаза, но в этом неверном свете, искаженном угловатыми тенями, все кажется полумертвым.

Монстр смеется, но такое с ним случается и от радости, и от крайнего напряжения. Пойди пойми, чем вызван этот смех.

Ключник, наш мастер по вскрытию замков, ликует. Это видно по его движениям, хотя он, как обычно, молчит. Мудрость пришла к нему как с возрастом (далеко за шестьдесят), так и с практическим опытом. Он взял больничный, сославшись на почечную недостаточность, рискует зарплатой, но надо же как-то содержать девяностолетнюю мать, живущую в доме престарелых, дочь и безработную подругу. Говорит, в молодости переспал с кучей всяких актрис и моделей, но я так и не понял, чем он их цеплял. Уверен, в эту самую минуту Ключник счастлив. Хотя темные круги под ввалившимися глазами наводят на мысль, что он повидал в жизни слишком много жестокости – поэтому даже эту радость не может испытать сполна.

Гений, самый горячий и самый молодой из нас, облегченно фыркает, мощным выдохом выпуская из легких скопившуюся там тревогу.

Прокручиваем видео на утроенной скорости до того момента, как вошедший сотрудник службы безопасности начинает набирать секретный код. Цифры видны прекрасно, изображение идеальное, никакого зерна. Свет от лампочки помогает микрокамере поймать фокус.

– Сейчас, сейчас… – шепчет Гений. Но всего пара секунд – и он разражается проклятиями: правая рука охранника закрыла две последние цифры кода. – Черт, мы в жопе…

В этот момент все замирает. Воздух отсыревшим кляпом забивает горло. Перед глазами проносятся сотни идеально четких стоп-кадров моей жизни: решения, развилки, ошибки. И я впервые осознаю, что есть лишь одна причина, по которой пятидесятилетний Леонардо очутился здесь, в самом надежном хранилище мира: он обещал это Леонардо девятилетнему.

Детство и юность

1952–1968

Моя внутренняя битва добра со злом

Ненавижу воровство

1956–1962 гг. (с четырех до десяти лет)

Хотел бы я быть таким же легкомысленным, как мои сверстники. Не обращать внимания на некоторые детали. Но я их замечаю и запоминаю. Детские игры мне больше не интересны.

В возрасте четырех лет и десяти месяцев я обнаруживаю в себе не по годам развитый талант, некую сверхспособность. Я имею в виду не супергеройские штучки из комиксов Marvel, не умение летать или одним взглядом взрывать цистерну с бензином – ничего подобного.

Просто я понимаю, что мой мозг обрабатывает информацию на совершенно иных скоростях, чем у других людей. У меня фотографическая память: достаточно пару секунд поглядеть на картинку, чтобы ее запомнить. В шесть месяцев, когда обычные малыши лишь односложно лепечут, я уже говорил и при этом выговаривал слова полностью. Мама рассказывала, будто я даже какие-то фразочки в ее адрес отпускал. Сейчас я уже осознаю значение сложных понятий, моим ровесникам пока недоступных. Вижу то, чего другие не видят. Извожу родителей бесконечными вопросами, и чем старше становлюсь, тем чаще пытаю их раскаленной кочергой своего назойливого любопытства.

Я считаю это своего рода болезнью, неким умственным отклонением. Лет до десяти я абсолютно в этом убежден, но ни с кем не обсуждаю, потому что боюсь, что меня упекут в больницу.

Мне шесть, и мы переезжаем из Палермо в Турин, затем в Модену, снова в Турин. В этом хаосе, со всеми этими чемоданами и перегонами, я теряю какие-то душевные шестеренки: три года подряд просиживаю в первом классе.

Это не моя вина, очевидно же, что остальным плевать на то, что я думаю и говорю. Так что я молчу.

«Ни ума, ни таланта», – твердят мне. Я слышу это постоянно, и в школе, и вне ее, поэтому в голову начинают закрадываться определенные мысли. Если ты, сын испольщика с Юга, подавшегося водить грузовики, оказываешься в большом городе на Севере, где непрерывно слышишь «Южанам здесь не место», – через некоторое время и сам решишь, что не уродился.

Чтобы было понятно: я трижды отучился в первом классе, потому что документы из Палермо не переслали в Турин, и моей вины в том не было. Но изменить ничего нельзя: кажется, что я навечно обречен маяться с малышней.

Кончается тем, что я замыкаюсь в себе, демонстрируя окружающим выборочную немоту. Мое тело меняется, я взрослею, начинаю думать о девушках, сексе, тысячах других тем, но поговорить ни с кем не могу. В школе – бесконечное повторение таблицы умножения и ничего больше. Окружающие взрослые считают, будто знают меня как облупленного, и глядят этак сверху вниз, с выражением духовного превосходства. Ханжи с прилизанными волосами и идеальными проборами. При близком рассмотрении эти проборы смахивают на борозды, какие оставляют грабли в конском навозе. Все на одно лицо, одной породы: учитель, директор школы, сначала в Турине, потом в Модене, священник из церкви Сант-Антонио.

Ежедневные унижения, на которые я никак не реагирую. Ни кулаками, ни словами. Раз, другой, пока наконец мой тумблер самооценки, и без того барахливший, не ломается окончательно.

Как появились мои десять заповедей

1957 год (пять лет)

Оглядываясь назад, я могу воссоздать в памяти каждый эпизод своей жизни, каждый кусочек мозаики, составляющий мое бытие, в мельчайших подробностях. Уже во взрослом возрасте я сформулировал десять заповедей – интуитивных правил, служивших мне ориентирами при принятии любого решения. Операция в Антверпене – результат применения этих правил. Принятые решения формировали мой характер, а главное – мои навыки. И все они связаны с какими-то событиями детства или юности: крохотными, незначительными развилками, которым я не придавал особого значения. А напрасно. Не знаю, может, это проявление «эффекта бабочки», но каждое действие, совершенное мною в прошлом, привело к какому-то определенному событию в настоящем. Какой бы путь я в детстве ни выбирал, тот выбор неведомым образом влиял на мое будущее. По сути, я закладывал прочный фундамент, на котором строились все мои решения вплоть до самой кульминации – антверпенского подземного хранилища.

Моя личность – это сплав подавленных инстинктов, а также целый набор сломленных жизнью типажей, устаревших гороскопов и мифических неудач. Инстинкты заражены радиацией, а ядро рассеяно по всему дырявому подсознанию. Но в какой-то момент все вдруг прояснилось. Я ампутировал ложные личины, обрезал сломанные побеги, зачистил наждачной бумагой неровности – и стал самим собой. Каждая частичка моего прошлого внесла свой вклад в эту работу. Необходимое усилие, которого многие избегают. Куда легче вообще не пытаться найти себя, ведь это может плохо кончиться. Куда проще не раскидывать мозгами, а попросту прикрыть дефекты и нестыковки простынкой и жить как живется.

Пяти лет маловато, чтобы начать хоть немного разбираться в жизни. Я всего боюсь. Отец меня не понимает, более того, ничегошеньки обо мне не знает, я же с ним не разговариваю. Вернее, это он со мной не разговаривает. С мамой отношения тоже прохладные – в конце концов, я ведь вырос с дедом, он мне вместо отца. Характеры у родителей – лед и пламень. Отец – молчаливый и холодный, как асбестовая плита. Мама – восторженная и переменчивая, как флюгер на ветру. Она ничего не боится, а вот его я так и не раскусил: думаю, слабости свои он скрывает, как и другие люди. Мама забеременела мной в шестнадцать, никогда нигде не училась, всегда была домохозяйкой. Отец – испольщик у местного графа, ухаживает за лозой, за скотиной. Чтобы расквитаться с долгами и арендной платой, пропадает в полях от зари до поздней ночи, и я его почти не вижу.

Когда мы переезжаем в Турин, он находит новую работу: водит автовоз – двухэтажный грузовик, груженный «фиатами», уходит в шесть утра и возвращается в десять вечера. Я этому не рад, ведь его проклятое молчание сильно осложняет мою юность. Хочется проводить вместе больше времени, разговаривать, играть.

Тем не менее на каком-то этапе своего детства я понял, что некоторые виды страдания могут приносить пользу. Боль предшествует возникновению куда более сильной эмоции – жажды отмщения. С этого ключевого момента для меня все и началось, сформировалась первая из десяти моих личных заповедей: никогда не лги себе.

Почему все изменилось

1957 год

Может, это случилось потому, что я хотел счастья для всех. Или потому, что таким, как я, закон не указ. Или просто потому, что это должно было случиться. Мне пять лет, и, похоже, стоит рассказать, как я в таком возрасте ухитрился заполучить кучу денег.

Я, как обычно, выхожу из дома поиграть. В этот час на улице никого, только кошки и пыль, жара такая, что мозги спекаются. Решаю пойти к Пьетро, моему лучшему другу. Тот факт, что он живет по соседству, бесспорно, помог ему занять в рейтинге моих приятелей местечко повыше. У соседей трое детей, с двумя старшими я не лажу, а с третьим, Пьетро, мы ровесники. С самого рождения друг друга знаем, целыми днями вместе. Доходим до самого конца улицы, туда, где поилка для скота, играем в жмурки, в жулики-сыщики, в прятки, в фантики, в «Море волнуется раз». Но не сегодня, определенно не сегодня.

Как обычно, иду по дорожке к его дому. О моем приходе возвещает шорох гравия. Переступив порог, зову Пьетро. Ответа нет. Поднимаюсь на второй этаж. Странно, обычно они дома. Зову снова, на этот раз чуть тише. Мне почему-то не хочется, чтобы меня услышали. Подхожу к спальне Гаспаре, их управляющего, приоткрываю дверь и вижу, что он спит. Пьетро и остальные тоже спят, жара же, а после обеда вечно клонит в сон, особенно если обжираться, как эта семейка.

Тут в голове что-то щелкает, и меня охватывает дрожь. Мозг начинает работать сам по себе, следуя какому-то плану, который я ни с кем не обсуждал. Я принимаюсь выдвигать ящики комода, пробираюсь в гостиную, в ванную, на кухню. Наконец нахожу среди стопок белья Гаспаре банкноту в пять тысяч лир. Первый раз такую вижу. Отцу столько и за пару месяцев не заработать. Или лет. Или вообще никогда. Хотя, может, я и преувеличиваю. Я ведь не до конца понимаю, чего стоит эта бумажка.

Сжимаю ее в руке. Голова начинает кружиться, поэтому я сую бумажку в карман – и наутек. Несусь, почти лечу над гравийной дорожкой, словно тряпичный заяц-приманка на собачьих бегах. Едва сдерживая крик, мчусь, мчусь вглубь квартала, между прокаленных солнцем каменных оград, вдоль водосточных канав. Сердце бьется, как колибри в кошачьем логове.

Заскакиваю в кафе в самом центре, потом в кондитерскую. По пути пускаю слух, будто собираюсь угостить каждого встречного пирожными и мороженым. Так будет правильно, мне эти деньги не нужны, я просто хочу разделить свою радость с другими. Кондитер говорит, что сдачи с пяти тысяч у него нет, и вообще, откуда столько денег? И давай сыпать вопросами, один за другим. Чертова уйма вопросов.

– Откуда у тебя эта банкнота? Кто тебе ее дал?

– Дядя, – выпаливаю я, не раздумывая. Сразу понимаю, что ответ не из лучших. Мой дядя живет в Модене и работает на шинном заводе, он не из тех, кто будет сорить деньгами. Но я стою на своем. – Он мне ее на день рождения подарил.

Слух между тем разлетается. Ребятишки с окрестных улиц рассказывают всем подряд, что моя семья внезапно разбогатела. И я вдруг замечаю нечто странное: все пытаются заглянуть мне в глаза. Подходят поближе, чтобы установить зрительный контакт. Задаются вопросом, что же изменилось, почему это они раньше не замечали столь завидного финансового положения моей семьи. А дети смотрят так… я потом только раз видел у людей такой взгляд, несколько лет спустя. В день высадки Армстронга на Луну. Для них я сейчас, по крайней мере до ужина, тоже в некотором роде космонавт. Приятели жмутся ко мне, обнимают. Другие, кого я не знаю, подходят знакомиться. В рот мне заглядывают, хотя я даже рукой не машу, чтобы их внимание привлечь. Смеются над всем, что я говорю, хоть я и не шучу вовсе.

Поначалу мне это нравится, но потом, поразмыслив, я понимаю, что от них одна морока. Приятное изумление, ошеломление длится полдня. Потом запашок ленивого самодовольства выветривается, и мой разум проясняется. Меня посещает не детская хотелка, а осознанное желание: раз и навсегда распрощаться с теми, кто слетелся, словно стервятники к трупу, предвкушая безудержное пиршество. Да, они пришли по моему зову, но в стервятников превратились сами, за считаные минуты.

В каком-то смысле заводить таких друзей – все равно что венерическую болезнь подцепить.

Эти люди не моего общества ищут, не радостной улыбки: их пожирает первобытный инстинкт. Им нужен не я, а возможности, которые я могу предложить, водопад косвенных выгод. Они – всего лишь рой мошкары, привлеченный моей погоней за удачей и оставивший грязную мазню на лобовом стекле. За какой такой удачей? В их тупых башках я представляюсь лазейкой, ведущей к маленьким привилегиям. У взрослых мне видится иное. В затянутых катарактой глазах какого-нибудь старика в баре, играющего в буррако[2], я читаю осуждение и досаду, что сам он первым не додумался до бизнес-идеи, сделавшей нас богачами. Даже если он понятия не имеет, в чем там дело, потому что и бизнеса-то никакого нет. Ненавижу этих мерзавцев и мелочные трепыхания их душ. Настроение мое совершенно меняется.

Тот опыт помог мне сформулировать первое (в хронологическом смысле) правило из тех, что потом стали моими личными заповедями. Сегодня, хорошенько все взвесив, я считаю его непременным и определяющим, важнейшим в моей этической иерархии, началом и концом круга. Кража позволила мне понять главное – где искать правду.

Я не меняюсь, я остаюсь собой. Но после той моей кражи – и прочих, будущих – неизменно меняются окружающие меня люди. Льстивые фразы передаются из уст в уста, и на своем пути я постоянно слышу едва различимый шум, своего рода мелодию, в которой звучат слова почтения, заигрывания, угодливости. Чистейшее дистиллированное дерьмо. Да уж… А в ком-то, наоборот, пробуждается животный инстинкт. Другого человека можно понять лишь тогда, когда он лишается своей воображаемой моральной скорлупы. Вот тогда, увидев его обнаженным, ты и поймешь его правду. Красть – все равно что откапывать суть окружающих меня людей. Я археолог, я разоблачаю их ложь. Вот почему у меня нет друзей. Мне не интересны люди, которые лгут сами себе, чтобы очутиться на вершине блаженства.

Красть – правильно

1958 год (шесть лет)

Моя память – набор стоп-кадров, которые помогают мне предельно точно отыскать момент возникновения той или иной мысли. Я помню все до мелочей: вот жестяная конура, которую приспособили под курятник. Сетка-рабица, асбестовая крыша, – все необходимое, чтобы какая-нибудь ловкая куница не учинила домашней птице геноцид. К курам можно попасть только через здоровенный кирпичный сарай, где держат кроликов. В обшарпанных стена́х курятника разыгрывается уникальный в своем роде спектакль.

Здесь, собственно, я и провел первые годы жизни в компании неизменного источника моего вдохновения: деда.

Дед – единственный в семье, кто меня понимает. У него хватает решимости и сил, чтобы освоиться в любой ситуации. Он и посмеяться любит, не то что отец: от того я за долгие годы ни одной шутки не слышал. Дед – из другого теста. Быть может, потому что пережил войну и все прочее кажется ему не столь серьезным. Все крупное и важное он считает ерундой, зато мелочи – существенными. Он учит меня подмечать бесчисленное множество деталей, столь крохотных, что я их и разглядеть не могу. Всякие истории он рассказывает лучше любого актера, хотя никогда нигде не учился, а по курятнику ходит, будто по сцене театра Массимо в Палермо.

Ему я обязан второй и, возможно, самой важной заповедью: объективной точки зрения не существует. Ни правды, ни кривды. Все зависит от того, как трактовать то или иное событие. Вот так, бросая курам кукурузные зерна и выгребая кроличий помет, можно найти ответы на вопросы, которыми еще и не думал задаваться. «Ох ты ж горюшко! Ох ты ж горюшко!» – эту присказку дед вставляет буквально повсюду. В зависимости от тона и места в предложении это сицилийское выражение может означать как хорошее, так и плохое.

С дедом я словно в кино. Его слова проникают в мой разум, и я теряю дар речи. Слушаю и ни о чем больше не думаю. Его любимый герой – бандит Джулиано[3]. Почти каждый день дед рассказывает про его подвиги: как тот крадет мешки с зерном, принадлежащие какому-нибудь помещику, графу или префекту, и раздает тем, у кого дома шаром покати. Не для себя крадет, а для людей, у кого ни гроша нет, – таких как мы. Я родился в Палермо, а Сальваторе Джулиано – в Монтелепре, это городок по соседству, как раз между Палермо и Партинико. У людей, говорит дед, одна правда, а у газет – другая. Для кого-то он преступник, для кого-то – легенда. А я только дедову правду и знаю, и мне этого достаточно.

История моей семьи – такая же, как и у многих других в округе. Ни на национальном, ни на местном уровне мы не внесли никакого вклада в развитие философии, технологий или производства. Каждый из Нотарбартоло строго придерживался своей роли, унаследованной от Нотарбартоло-предшественников, и так много веков подряд, в точном соответствии с принятым укладом. Черты закона никто из них на моей памяти не переступал. Традиционная семья, чтящая трудовые будни и преданная Церкви, – ни особых добродетелей, ни страшных злодеяний. Пили в меру, жен не били. В целом похвально, мечта любого местного управленца.

Первое, что ощущает ребенок в семействе Нотарбартоло, – тщетность. Ощущение не из приятных. Где-то между унынием и нерешительностью. Может, ее стоило бы считать восьмым смертным грехом.

Я родился недалеко от Фальсомиеле, в районе Виллаграция. На окраине города, в царстве камнедробилок, пыли, щебня и грязи. Грязи было столько, что из нее образовалась небольшая долина, где солнечные лучи едва достигают рыхлой болотистой почвы. Измученные крестьяне на полях тщетно пытаются отогнать тучи кровососущей мошкары, но руки уже не поднимаются. Перед глазами все плывет в знойном мареве, фигуры вдали кажутся жуткими горбунами.

Улицы здесь такие узкие, что, раскинув руки, можно коснуться домов по обеим сторонам. Ровные, ухоженные отрезки перемежаются запущенными участками, полными выбоин, или внезапными поворотами. Все эти дорожки складываются в сетку капилляров, питающих пригороды: с одной стороны всего в нескольких километрах Партинико, а с другой – Палермо, любимый город святой Розалии.

Будь Палермо живым организмом, моя улочка, виа Амблери, была бы аппендиксом. Тем, без чего можно обойтись, но и отрезать никто не смеет: а вдруг пригодится? Вы не поверите, но она до сих пор там есть. Мой дом как раз меж двух церквей. Первые дощатые лачуги, возведенные здесь еще до моего рождения, подверглись нашествию древоточцев, что заставило местных жителей перейти на другой строительный материал. Внутренние стены этих домов бугристые, шероховатые на ощупь, будто в асфальт закатанные. Скажу без обиняков: не дома, а склепы.

В моем – всего одна большая комната. Кухня и туалет отделены от спальни лишь развешанными простынями. Затхлая вонь бьет в нос, путает мысли. Мебель изъедена жучками и грибком.

Сношенными башмаками землю не сильно потопчешь.

Вырваться из этого захолустья под силу только водителю грузовика, садовнику или швейцару. Нет, для ясности: работа-то честная. Просто не ты ее выбираешь. Условия такие, что могут тебя либо угробить, либо заставить пахать на полную катушку. Все зависит от того, как воспринимать происходящее и сколько завалов придется разгрести, прежде чем встать на ноги.

Украсть время

1958–1960 гг. (шесть–восемь лет)

Лет с пяти-шести я ежедневно наблюдаю, как Па поднимается в 4:15. Не то чтобы мне очень нравилось просыпаться вместе с ним, но от него столько шуму, да еще матрас скрипит немилосердно и каждая пружина тянет свою ржавую ноту. Будто по комнате оркестр марширует – волей-неволей из постели вылезешь.

И вот меня одолевает сомнение, навязчивый вопрос, который я сам себе задаю и на который все никак не могу ответить: что за машина пожирает отцовское время? Проглатывает единым махом утро и день, а взамен выдает усталость и немного денег, ровно столько, чтобы хватило на аренду. Или, может, кто другой его время крадет? Я об этом уже месяца три думаю. Почти уверен.

Просить кого-нибудь подтвердить мою теорию я не стал: все настолько очевидно, что даже интересоваться глупо. Неясно только, что или кто это делает. А я хочу понять, поэтому силком вытаскиваю себя из постели и, полусонный, провожаю отца. Ответ просто обязан скрываться там, за дверью. Иду с ним за руку до порога, дальше босиком нельзя. Когда он выходит на улицу, я выглядываю за ним из-за двери и осматриваюсь: видно не так чтобы много. Но что-то же высасывает из отца время и жизнь!

«Па, куда ты уходишь и почему пропадаешь до самого вечера?» – спросил я однажды утром и потом не раз спрашивал, но внятного ответа так и не получил. Все больше общие слова: «Еды домой раздобыть». Странное объяснение. Ведь, возвращаясь вечером, он не приносит с собой продуктов: ужин готовит мама, ужин уже дома. Он ничего не приносит, не добывает. Зачем же так очевидно врать? Наверное, он хочет защитить меня от этого высасывающего жизнь чудовища за дверью.

Каждое утро все повторяется заново. Больше всего меня удивляет то, что Па делает в ванной. Я слежу за ним от двери и вижу, как он плещет водой себе в лицо: раз, другой, третий. Упорствует, но, похоже, никакой воды не хватит, чтобы смыть сон и усталость. Обычно Па долго смотрится в зеркало, ищет что-то, головой вправо-влево крутит. Внимательно изучает лицо, будто пытается понять, в самом ли деле это он. И временами, похоже, не узнаёт собственных черт. Потом проводит ладонью по лицу раза три-четыре. Я убеждаю себя, мол, это он так проверяет, что не обознался, что это взаправду его тело, а не какой-то нелепый сон. Потом спешит на кухню сварить кофе, и начинается вечная тарантелла: он уходит и возвращается, снова и снова, каждый божий день, «еды домой раздобыть».

Вот бы мне стать Вором Времени, из тех, про кого рассказывал дед, красть потерянные отцом часы, а после аккуратно сложить стопочкой и одним махом вернуть их ему. И тогда Па мог бы воспользоваться этим временем как заблагорассудится и все до последней секундочки провел бы со мной – вот честное слово!

Когда я немного подрос, лет в семь я наконец понял. Па – издольщик, и жалованье ему не платят. В Палермо он работал на графа, в Модене – на графиню: считай, само по себе редкая привилегия, неужто хозяин еще доплачивать станет? И уж точно не банкнотами. Платят натурой: жильем да что земля родит. Па надрывается, я тоже помогаю – за скотиной ходить, сеять, урожай собирать, воду носить – всякое такое. Правда, не больно-то много от меня пользы, устаю сразу, больше часа работать не могу. А вечером вижу – отец только сильнее вымотался. И так день за днем, год за годом, все хуже и хуже.

Не хочу слишком затягивать, я ведь не один такой. В те годы многим бывало непросто, и у меня наверняка иногда выдавались хорошие деньки. Но кое-что я не забыл: как мы со всем этим пинг-понгом между аристократами в итоге оказались в Модене. И как меня, еще совсем ребенка, в один прекрасный момент определили спать в комнате восьмидесятилетней графини.

Комната была абсолютно белой. Кровать под балдахином, плотные шторы, подвязанные, как занавес в заброшенном театре. Воняющие подмышками кресла с потеками мочи. Тучная, пышнозадая и, вероятно, страдающая болезнью Альцгеймера графиня с первого взгляда вызывает почтение, но от ряби морщин на ее лице я прихожу в ужас. Она оборачивается, смотрит на меня в упор и называет Карло. Постоянно всех принимает за покойного мужа. Мне восемь, я здесь уже год, но по-прежнему не могу привыкнуть. Проклятье какое-то. Говорить графиня почти не может, только бормочет, глотая согласные. А как что скажет, так лучше б молчала.

У меня одна задача: я должен приглядывать за ней с вечера до утра. Это часть договора между сыном графини и моим отцом, соглашения об испольщине, включающего и сиделку, то есть меня. За ночь она будит меня десятки раз, пока голова не начинает раскалываться так, что спать не можешь. Кашлять не разрешается, разве что одновременно с графиней. Чай ей приходится заваривать посреди ночи. Работа изнурительная, любое требование должно удовлетворяться немедленно. Любое. Но кое-чему она меня научила. Благодаря ей я обрел третью заповедь: терпение. Для графини я просто юный босяк, ничтожество, вряд ли она что другое думает. По крайней мере, когда в своем уме. От ее свистящего дыхания у меня замирает сердце. И вот еще от чего: бывает, она подходит ближе и шепчет мне на ухо свои грязные фантазии или, может, воспоминания о былых любовниках. Когда она подманивает меня пальцем, я сразу все понимаю, да и по глазам видно: они становятся влажными и воспаленными. У нее особая манера понижать голос. Шуршит в ушах, как сухой песок. В такие моменты я обычно сбегаю на пару минут в соседнюю комнату. А когда возвращаюсь, она уже все забыла и вот уже снова требует канарейку, чаю и незнакомых мне песен. Ее приказы перемежаются рассказами о тех временах, когда сама она была молода и моталась туда-сюда, посещая важнейшие культурные мероприятия, о которых я понятия не имею.

В общем, чем больше я подставлял жизни щеку, тем больше получал пощечин. А раз пощечин не избежать, приходится понемногу начинать давать сдачи, иначе всю жизнь только этим сыт и будешь, ни на что другое времени не хватит.

Родиться – мало

1962 год (десять лет)

Хочу кое-что прояснить: из чрева матери мы все выползаем на карачках. Нет, допустим, кто-то в этот момент держит серебряную ложку во рту, кого-то осеняет несчастливая звезда, кто-то рождается в более экстравагантной позе, но суть в том, что в точке старта все мы равны. Короли и королевы, пекари и мороженщики, водители грузовиков и воры. Так и есть. В первые минуты все живые существа почти неотличимы друг от друга. Однако просто родиться – недостаточно: чтобы твое существование продлилось, нужно что-то еще. И даже если ты не хочешь участвовать в гонке, если тебе наплевать, ты вне игры и не думаешь ни с кем соревноваться, сделать это все равно придется, потому что иначе другие проедутся по тебе, унизят и переломают все кости.

Прекрасно помню, как у меня созрела эта мысль – банальная, но полезная, как и все простое. Это случилось, когда я забыл сделать для отца одну очень важную вещь, по крайней мере на мой тогдашний взгляд. Именно в тот момент встал на место очередной кусочек мозаики моей личности.

К десяти годам, когда мы после моденских приключений снова вернулись в Турин, я начинаю вставать по папиному будильнику. И первое, что вижу, продрав на заре глаза, – как свет, пронзая висящую в воздухе пыль, льется на прикроватную тумбу тоненькими лучами солнца. Потянувшись, я спускаю босые ноги на пол и иду ставить кофе. Доброе дело. И обязанность, которую я сам на себя возложил: помочь папе пережить еще один рабочий день.

В Палермо я был еще мал и не сознавал таких понятий, как работа, жертвенность и родительские обязанности. Придумал фантастическое чудовище, пожирающее время. Теперь мне известно куда больше. Мама – домохозяйка, и я вижу, чем она занимается. Отца никогда не бывает дома. Он так старается ради семьи, что я хочу отплатить ему тем же.

Кофеварка у нас старая, края в зазубринах, оплывшая пластиковая ручка сталактитом спускается до самой газовой конфорки. Фильтр – по меньшей мере мой ровесник, мы ведь с кофеваркой в одном году на свет появились, только она свое предназначение уже исполняет, а я пока не знаю, кем стану. Закипающая вода ревет, как медведь, угодивший под самосвал, эхо разносится по всему дому.

Прежде чем вспениться в стальном нутре кофеварки, черная лава шипит не хуже товарняка, въезжающего на сортировочную Борго-Сан-Паоло. Кофе я не люблю, та еще гадость, но папа считает: раз уж варишь, составь компанию.

Перед первым глотком я долго принюхиваюсь, делая вид, что наслаждаюсь ароматом. На самом же деле без такой вот клоунады этой муки мне просто не вытерпеть. Наконец смачиваю губы, обжигаюсь и без лишних проволочек глотаю. По цвету – железнодорожные рельсы, на вкус – вагонные поручни. И так каждое утро.

За исключением одного сентябрьского четверга. Я умудряюсь проспать. Такого со мной раньше не бывало. Я впервые не успеваю сварить кофе, папа уже ушел. Первый и единственный раз. Я нарушил наше священное соглашение, узы договора между отцом и преданным сыном.

В тот период жизни в Турине я мало о чем так сожалел. Для кого-то, может, и пустяк, но не для меня. Отец ведь от всего отказался, полностью посвятил себя нам. С того утра, терзаемый чувством вины, я часто задаюсь вопросом: сколько же пожизненных сроков придется ему отбыть в одиночной камере – кабине грузовика, прежде чем выйти на свободу? Я вижу, как этот вопрос высвечивается на потолке, воображаю, будто он написан на полотнище, которое тащит за собой пролетающий самолет, он написан на всех туринских автобусах.

Тем утром я усвоил четвертую заповедь: дисциплинируй себя. Сколько любви теряется в хитросплетениях человеческих отношений? Растраченной впустую, безответной, тайной… Сколько неблагодарности мы проявляем? Считается, что любовь, привязанность и взаимопонимание между людьми бесплатны и всегда в полном нашем распоряжении. Но это не так. Мы должны показывать, что благодарны, в этом основа человеческих отношений, невидимые связующие нити, и они слишком легко рвутся, если их не беречь.

Зачастую мы совершаем смертный грех, когда не отдаем себе отчета в том, на что идут ради нас близкие. Ничто не воспринимается как само собой разумеющееся. Не должно так восприниматься. Это и есть дисциплина.

Чувство справедливости

1963 год (одиннадцать лет)

Я одержим чувством вины и чувством справедливости. Они преследуют меня с самого детства. И кто меня за это осудит? Совершая кражу, я как бы взыскиваю ущерб, это мой способ уравновесить чужую неблагодарность.

Прекрасно помню вкус крови во рту, когда в одиннадцать лет впервые получаю по морде от пары дебилов-переростков. Они пристают к малышу года на три-четыре младше меня. Гуляя по парку Валентино, я замечаю их и решаю вмешаться не в свое дело.

«Отстаньте от него!»

Оба хулигана одеты с иголочки, хоть сейчас к причастию. Или на похороны.

«Че те надо, прыщ?» – обзывается тот, что покрупнее.

Вот бы вломить ему по зубам со всей силы! Жаль только – высоко, придется подпрыгнуть, иначе не достать. Обоим лет по четырнадцать-пятнадцать. Тот, что понаглее, надвигается на меня, застывает на волосок от моего носа и орет, чтобы я катился отсюда, пока цел. Сомневаюсь, что эта невежественная скотина захочет обсудить со мной, в какой момент прекратилось развитие его биологического вида.

Я никогда раньше не дрался, не знаю даже, как человека по лицу ударить. Переключаю инстинкты на нейтралку: так пускают с горки грузовик, чтобы он набирал скорость сам, без мотора. Не боюсь. Не отвожу взгляда. Я же не мой отец. Просто, особо не думая, выставляю вперед левую ногу, разворачиваю корпус и, отведя правое плечо, наношу удар в челюсть этого имбецила.

Но ублюдок успевает отскочить, и я промахиваюсь. Устремившись всем телом вперед, я открываюсь справа – и затрещина тотчас же сбивает меня с ног. Все кончено. Я побит. А нанес удар тот, второй, он шагнул вперед, только когда я уже был неопасен. Подлец.

«На помощь, спасите!» – ору я что есть мо́чи. Никто не откликается.

Мелкий, которого я бросился защищать, набравшись смелости, кричит, чтобы они оставили меня в покое, зовет отца: тот явно должен быть где-то поблизости. К счастью, через пару секунд появляется папаша этого клопа и прогоняет хулиганов.

Схлопотав оплеуху, я прикусываю язык, во рту кровь и пыль. Красной жижи натекло – хватит наполнить пару канистр правосудия. И продолжает хлестать. Но я не жалею. Мне нравится, что кровь пролита не зря.

«Умойся у питьевого фонтанчика», – советует мне отец малыша.

Ни слова благодарности. Случись такое в Палермо, он предложил бы мне пирожное и стакан молока – я ведь его сына защищал. А здесь, на Севере… Ладно, неважно. Будь это прямой в голову, я бы так легко не отделался.

Пятая заповедь, еще один фрагмент мозаики: амбиции без знаний дают нулевой, а то и отрицательный результат. Амбиции без навыков – лодка на суше. Не имея средств, то есть знаний и навыков, в этом конкретном случае – хотя бы пары приемов самообороны и толики мускулов, справедливости не добиться.

Так я начинаю заниматься спортом: в Палермо-то даже плавать не научился, что странновато для сицилийца, но уж как есть. Теперь я понимаю: чтобы чего-то добиться, нужно развиваться во всех направлениях. Хожу в бассейн на тренировки по водному поло: бросаю вызов собственным недостаткам. Плечи понемногу обретают форму. Через несколько месяцев я чувствую, что стал сильнее. Но одного тела недостаточно, нужна еще голова. Мне надо тренировать мозг. Вот только как? Может, учиться? Но не в школе же.

Украсть истину

1965–1966 гг. (тринадцать-четырнадцать лет)

Я часто засыпаю на уроках, особенно в последнем классе начальной школы. Вечером, после смены, проведенной с отцом на автовозе, возвращаюсь домой совершенно без сил. Как только мне исполнилось тринадцать, он стал брать меня с собой, так что я уже целый год езжу с ним. Хочет обучить ремеслу: в мои школьные успехи никто не верит. И они правы. А сегодня, когда меня опять завалят на экзамене, все как один будут повторять: «Я же говорил».

На самом деле экзаменационная комиссия только и хочет, что вытурить меня из школы. Я рискую провалиться в четвертый раз подряд. Это не просто догадка – я почти уверен. И очередной пощечиной станут выпускные экзамены за пятый класс. Я в этом убежден, да и учитель, синьор Джансанти, тоже сказал мне как-то без обиняков: «Сам понимаешь, завалить тебя мне будет нетрудно…» Впрочем, часть меня готова бороться, только вот не знаю, можно ли по итогам экзамена перевести в следующий класс только эту часть. Голос синьора Джансанти и по сей день является мне в кошмарах, он орет: «Отвечай громче!», «Громче, не слышу!» Что бы я ни делал. Его послушать, так если я отвечаю правильно, это мне подсказали, а если ошибаюсь – сам виноват. Так что и пытаться не стоит.

Вся комиссия меня ни в грош не ставит, ничего от меня не ждет. Я для них вечно где-то там, на последней парте. Пожалели, в пятый класс перевели, думали, изменится что. «Опять выставишь меня на экзамене идиотом перед другими учителями» – да уж, синьор Джансанти мастерски умеет облить грязью, и плевать ему на всякую там педагогику. Фикус, говорит, и тот быстрее меня материал усваивает.

Вот и моя очередь, фамилию назвали. А я отвлекся и не отвечаю, на соседа смотрю: в начале года думал, может, подружимся, но так общего языка и не нашли. Наверное, единственный, с кем и вправду не заладилось. Мне неловко от того, как учителя пытаются натравить на меня одноклассников: мне ведь четырнадцать, а им по девять, я для них – словно муха в янтаре, забавный временной катаклизм.

Да что там одноклассники, вот сам синьор Джансанти… Мы с ним как-то сразу не поладили, с первого дня. Он у нас новенький – пришел, когда я уже в четвертом классе учился. Я как-то ненароком, еще не зная, кто это, столкнулся с ним у входа в школу. Джансанти задел меня плечом и бурчит: «Пропусти, я опаздываю». И дальше бежит, только как-то заторможенно, будто невидимым ремнем безопасности поперек груди перехвачен и тот мешает ему выстукивать «носок-пятка-носок». В итоге он меня обгоняет, входит в класс, а следом, долей секунды позже, вхожу я.

Он оборачивается, глядит на меня недобрым глазом и заявляет: «Опаздываем, синьор…» Синьором назвал, унизить хочет, но прикидывается, будто уважительно; я так и стою между дверью и доской, а он все пялится.

И вот что мне прикажете делать?

Я не то чтобы не желаю отвечать, просто стараюсь избежать конфликта. Иду к своей парте и думаю: новый учитель ведь и сам опоздал, мог бы особо не стервенеть, а молча закрыть на это глаза, правда? Но он упорствует и требует, чтобы я назвал свою фамилию. Тут уж я реагирую как умею – бунтую: «Но вы ведь тоже опоздали, профессор…» Использую ту же ниндзя-технику – опускаю фамилию и нарочито повышаю его до профессора.

Меня самого этот ответ удивляет, да-да, еще как удивляет – и откуда только дерзости набрался? Добавляю взгляд – прямой и непримиримый. Обычно я учителям не перечу, мне как-то все равно, я никого не собираюсь задирать, особенно профессора как-его-там. Он же меня одной левой уложит. Это для одноклассников я легенда, наполовину водила, наполовину третьегодник. Вечно молчу, ни с кем не заговариваю, по крайней мере в классе, проблем не создаю. Ладно, это мало что меняет. Но учитель упрям, он никак не может проиграть спор малолетке, еще и в первый день, на глазах у всего класса. «Подождите-ка снаружи, синьор…» – снова эта подколка насчет «синьора».

Только я тебе все равно свою фамилию не назову.

«Его Но-Но-Нотарбартоло звать», – встревает второй ученик в классе, мечтающий подлизнуть кому-нибудь, чтобы стать первым. Но раз уж ты второй, тому наверняка есть причина. Может, виновато заикание, а может, он просто в подметки не годится нашей первой отличнице, Терезе Сантильо: вот уж кто кремень и никогда не опускается до лести учителям. «Да ладно вам, профессор…» – отвечаю я. На чем героическое противостояние неназванных фамилий и завершается. Я сижу за дверью рядом с уборщиком Сандроне по прозвищу Беда. Даже не знаю, за что его так прозвали: вероятно, за то, что наказание всегда отбываешь с ним, а не с директором. Настоящий магнит для изгоев. В конечном итоге это даже приятно: Беда отдает мне свою мини-пиццу и советует не увлекаться наказаниями, не то кончу, как он сам – буду мыть полы и угощать провинившихся пиццей.

«Вот была бы жизнь», – отвечаю я. Он смеется. Я ем пиццу, состоящую в основном из застывшего масла, лужи студня и холодного мясного соуса, заключенных в горбушку с подгоревшими краями. Никому невдомек, где он их берет: кто вообще станет такое покупать? Думаю, стоит провести расследование, чисто из любопытства.

«Сандро, а где ты берешь эту пиццу?»

Он вроде собирается ответить, но ощущение, будто я коснулся пыльцы на крыльях бабочки.

«Ладно, не хочу знать», – говорю я. По мне, так хоть из зачарованного леса, и стряпает ее фея Динь-Динь, Капитан Крюк или говорящий бобер: мне до фонаря. Вполне сойдет. У меня сейчас другие проблемы.

Это просто чтобы вы понимали, в чем у нас разногласия с комиссией, возглавляемой Джансанти. Но вернемся к экзамену.

Сосед по парте пихает меня локтем в бок:

– Эй, Лео, тебя зовут.

– А? Да, здесь я.

– Да неужели, Нотарбартоло?

– Да-да, я здесь, синьор учитель.

– Я три раза твою фамилию повторил, и ты ведь знаешь, что я не люблю повторять.

– Знаю, знаю.

– Что ж, пусть соискатель подойдет и займет свое место.

Не понимаю, почему на экзаменах непременно надо выражаться именно так: «Соискатель», «Пожалуйста, займите место напротив», «Мы собрались здесь сегодня, чтобы принять к рассмотрению результат вашего обучения». Не в меру формальная и многословная манера.

Атмосфера напряженная, одноклассники в ужасе, кроме Терезы, которой, как и мне, наплевать, разве что учится она не в пример лучше. Все это горячечное стремление оценить человека всего за пару минут – редкостная глупость. Можно подумать, уровень знаний можно измерить парой случайных вопросов. Это что, градусник, засунутый прямо в душу? «Молодой человек подготовился на 39,5, диагностируем академическую лихорадку».

Я абсолютно спокоен. Уверен в себе. Прекрасно понимаю: хотят срезать. Учитель, уставившись прямо на меня, начинает бубнить. Я, как и два года назад, в нашу первую встречу, не опускаю глаз. Но эмоциям не поддаюсь. Полнейшая бесстрастность. После вступительной части, которую я, слишком сосредоточившись на взгляде, пропускаю мимо ушей, раздается вопрос:

– Нотарбартоло, не мог бы ты рассказать нам что-нибудь на свободную тему из того, что готовил к экзамену?

Учитель-преподаватель-профессор задает мне вопрос на свободную тему, желая протянуть руку помощи, чтобы я не ударил в грязь лицом перед комиссией, в которую входят еще два учителя, думаю я. Но зачем? Зачем помогать мне за тридцать секунд до финиша? Что мешало ему сделать это два года назад?

Я отвечаю, что никаких тем не готовил. Не хочу, чтобы он выглядел добреньким в глазах коллег. Джансанти никогда таким не был. Адепт классового подхода, он смиренно исповедует принципы жесткой иерархии. Беру долгую паузу. Гляжу на него. Два других учителя шепчутся Бог знает о чем, наверняка о всяких пустяках: «Тех туфель больше не найти», «Подвал в здании затопило», «Этот год – самый жаркий в истории», «И не говорите, у меня столько забот, вот и сегодня…» И все в этом же духе. Даже подслушивать не нужно, по лицам понятно. Пренебрежение, говорящее об отсутствии интереса. По крайней мере до сего момента, поскольку мой ответ прерывает их беседу. Внимание всей комиссии обращено ко мне. Правда, их только трое, но «вся комиссия» – звучит внушительно. Их трое, что на одного больше, чем двое, а двое – уже не комиссия, а в лучшем случае пара. Как бы то ни было, теперь они смотрят на меня, чего я и добивался.

Что ж, переходим к сути плана: без притворства, без оправданий выложить им всю правду. Предельно ясно и четко заявить о своей позиции: мол, я не готовился, поскольку уверен, что это ничего не изменит. Итак, чуть сбавив темп, я продолжаю исповедоваться перед трибуналом пятиклассников.

– С самого первого дня здесь, в Турине, мне хотелось стать невидимкой. Все эти годы я сидел вон за той партой, – указываю на последнюю в правом ряду, – зная, что никому не нравлюсь, и даже вы, профессор, никогда этого не скрывали. Каждый Божий день я сгорал от стыда. Взгляните сами: мне четырнадцать, я в два раза выше любого из своих одноклассников.

Они все тоже навострили ушки, удивлены донельзя, и мне приходится делать вид, что все в порядке, хотя это не так.

– На второй год я остался исключительно по вашей вине, вы ведь решили, будто мои родители соврали о затерявшихся документах из Палермо. Да если бы документы и нашлись, вы все равно бы решили, что у Нотарбартоло нет ни ума, ни таланта. Из-за вас я и сам засомневался: может, у меня что-то не то с мозгами, может, я идиот или тугодум? Так вот, ставлю в известность: это не так. Не буду вас разуверять, даже пытаться бессмысленно. Для вас я – один из многих, кто в итоге пойдет мыть лестницы вон там, за дверью. Вы это знаете, и вас это устраивает. А мне наплевать. Переубедить человека непросто. Из-за вас я с самого переезда чувствовал себя никчемным. И к словам моих родителей вы тоже отнеслись с пренебрежением. Будь я сыном кому из вас или, скажем, торговцу тканями здесь, на Севере, вы бы никогда себе такого не позволили. Зава́лите меня, переведете в следующий класс – разницы нет. Для меня это ничего не изменит. Но однажды я стану знаменитым, и тогда люди будут говорить именно обо мне, а не о вас и не об этой чертовой школе.

Учитель итальянского, глядя на меня, нервно сглатывает. На его лице – смесь удивления и смущения. Ну, после такого подвига меня как пить дать завалят. И тут я слышу фразу, которую не могу забыть до сих пор:

– Леонардо, что же ты раньше молчал? Я думал, ты наглец и тебе наплевать на учебу…

Тот экзамен стал для меня откровением. Я обрел еще одну важную частичку собственной личности, и это не раз помогало мне по жизни, если случалось делать выбор. Моя шестая заповедь: осознанность. Свой истинный рост мы узнаем, только когда встаем и расправляем плечи.

Экзамен я все-таки сдал. А учитель, отыскав меня через несколько дней, пожал мне руку и рассыпался в комплиментах:

– Ты должен в себя верить! Какую среднюю школу выбрал? Хочу поговорить с учителями и рассказать им, какой ты необычный парень…

– Слишком поздно.

О средней школе я не задумывался ни на секунду. И дело не в том, что мне этого не хотелось, – этого не хотела Вселенная. Наутро после экзамена я пошел работать на автовозе, как и мой отец, с шести утра до десяти вечера. Но это был не мой путь, и понял я это в первый же день.

Молодость

1969–1975

Я стану вором

Мое заклинание

1969 год (семнадцать лет)

Я стану вором. Да-да, вором. Повторяю эту фразу как магическую формулу. Она стала для меня округлой, плотной, исполненной смысла, чем-то вроде телепорта в «Звездном пути»: переносит туда, где я хочу оказаться. Я придал слову «вор» положительный смысл. Оно – мое волшебное заклинание.

Знаю, у других все иначе, все наоборот. Для остального мира воровство не имеет положительной коннотации, это форма концептуального кариеса, червоточины. Для меня же значение этого слова выходит за общепринятые рамки, я заменил его смысл другим, чудесным. Воровство для меня – нечто вроде компенсации ошибок Вселенной, восстановление справедливости. Я астральный механик, чиню карбюраторы и глушители судьбы. Решено: стану вором.

Смакую это слово, стоя под душем. За утро я десятки раз повторил его про себя и без труда смыл горячей водой. Горячий душ – все равно что бокал хорошего вина: эффект тот же, зато никаких сульфитов. Я полон энергии, осталось только сообщить о своем выборе отцу. Думаю, я уже достаточно собрался с духом для этого леденящего душу признания. А вот маме не скажу никогда, не хочу ее расстраивать.

Сделав глубокий вдох, я открываю дверь кабины автовоза, забираюсь внутрь.

– Па, мне нужно с тобой поговорить. – Сидя рядом с ним, я снова прокручиваю в голове то, что хочу сказать, и звучит как-то не очень, вернее, совсем не похоже на мое магическое заклинание. – Па, я тут кое-что решил… знаешь, я больше не намерен бездарно тратить время, работая на автовозе.

Он косится на меня, спрашивает, может, я устал, хочу пару дней отдохнуть.

– Нет, Па, тут дело в другом. Просто я решил, чем хочу заниматься.

На сей раз мне не страшно высказать собственное мнение, не страшен его взгляд. Я вне зоны его контроля.

И все-таки я медлю, тяну время, не произношу заветную фразу, пока она наконец не влетает, как шаровая молния в распахнутую дверь:

– Я стану вором.

Я не пытаюсь объяснить ему, зачем хочу воровать, не говорю, что должен помочь другу, который по уши в дерьме, что друг этот – его коллега, что Па сам меня с ним и познакомил, а значит, дать заднюю я не могу. Просто сплевываю эту фразу с деланым безразличием. День длинный, мы, как обычно, загрузились у фиатовских ворот № 0 на корсо Таццоли и теперь едем обратно. Мне семнадцать, почти восемнадцать, я полуподросток-полумужчина. «Может, это шутка», – наверное, он так подумал. Нет, я не шучу. Но отец этого не знает. Вот честное слово – даже головы в мою сторону не повернул. Не воспринимает меня всерьез. Или просто не знает, что сказать. Так проходит десять минут. Едем в полной тишине.

Видя, что отец никак не реагирует, перехожу в наступление:

– Мне не нравится грузить машины, совершенно бесполезный труд: голова пустая, сил нет. Таким, как я, лучше воровать… то есть таким, как мы, – задумавшись на секунду, решительно говорю: – Как я. Признай, Па, эта жизнь – отстой.

Ничего, отец не передвигает ни единой пешки на воображаемой шахматной доске, в которую я превратил приборную панель автовоза. Не смею даже предположить, что там у него в голове щелкает в такие моменты. Пойму, когда сам ребенка заведу. Если мой сын мне вот так нож к горлу приставит, я, наверное, тоже смолчу.

Больше мы не обмениваемся ни словом, разговор на пару часов прерывается. Отцу нужно пораскинуть мозгами, готового ответа у него не бывает, да и особого желания ответить мне, похоже, не наблюдается. Я где-то читал, что мгновенная реакция связана с инстинктом выживания: беги или нападай. Типа рептильный мозг. А промедление необходимо, чтобы поразмыслить и задействовать логику. Возможно, ему хочется выдать мне сложный, четко выстроенный, продуманный ответ, который заставит меня изменить решение.

– Ты и в самом деле этого хочешь? – спрашивает он минут через сорок, прервав раздумья. Ну наконец, хоть что-то сказал. Расщедрился на пару слов. Неужто другого способа отговорить меня не придумал? За всю свою жизнь я ни разу не слышал, чтобы он вел долгие или тем более жаркие споры. И почему от всей его мудрости мне вечно достаются только огрызки? Я подумываю, не свалить ли мне из дома, полностью порвать отношения: вот чего сейчас хочется.

Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что ничего-то об отце не знаю: мы с ним чужие – так, видимся иногда. Я мог бы, ничуть не погрешив против правды, назвать его соседом по комнате, с которым делю расходы, не более. Ему бы в покер играть: что в голове – хоть убей не поймешь. Даже не представляю, о чем он думает: может, считает, что жизнь прошла впустую, что он глубоко несчастен, может, мечтает сбежать как-нибудь из дома под покровом ночи и начать все сначала, так сказать, еще разок крутануть колесо фортуны… Подальше от меня, от матери, от сестры. Временами меня пугает это его затяжное, полное двусмысленных взглядов молчание, как в малобюджетных южноамериканских сериалах. Мы ведь с отцом целыми днями вместе, от рассвета до заката, а перебрасываемся только банальными фразами, как правило, весьма прагматичными: «Выпей кофе», «Давай остановимся – надо отлить», «Опаздываем, прибавь газу», «Открой банку», «Переходи на пониженную», «Там пробка, не видишь?», «Заполни накладную». Дальше этого разговор не заходит. Да и Бога ради, меня все устраивает. Разговоры только по делу: ни любви, ни сердца, ни чувств. Полезные сведения куда важнее: жарко, холодно, влажность, идет дождь, град, снег, цепляем груз, снимаем, цепляем снова. Механическая часть жизни, а как с ней разберемся, остальное покажется легкой прогулкой. Ну, это если его спросить.

Когда я впервые влюбился, говорю ему: «Пап, хочу с тобой поговорить». А он и слушать не хотел. Не понимаю этого, и таким, как он, точно не стану, а если заведу детей, буду с ними разговаривать каждый день. Обо всем на свете. И надеюсь, ни разу не совру.

А через пару дней после моего признания, с утра пораньше, даже не начав еще загружать автовоз, отец берет меня за руку. Стискивает так сильно – капилляры лопаются, глядит на меня. Пару секунд молчит – может, передумал, не хочет рассказывать, что его гложет. Потом собирается с духом и начинает. Поговорить со мной ему все равно что посреди ночи сигануть с утеса. Ну вот, кажется, решился.

«Знаешь, Лео, я столько в жизни напортачил… Не считая твоей мамы, сестры и тебя, все остальное – полный провал. И когда ты в чем-то сомневаешься и задаешь мне вопросы, я тут же язык прикусываю. Мне бы и хотелось ответить, но я поклялся не давать тебе советов… ошибусь ведь, как пить дать ошибусь. Вот и молчу. Не обижайся. Я тебя люблю», – отворачивается и лезет в кабину.

А у меня слезы подступают, ноги подкашиваются. Я ведь не понимал, скольких сил ему стоит это молчание. Вот так всю жизнь видишь одно, а на деле другое выходит. Забираюсь в автовоз, и мы выезжаем на дорогу, соединяющую зону погрузки на заводе и зону разгрузки в Борго-Сан-Паоло. Ни слова не произношу, каждое слово сейчас на вес золота, боюсь ляпнуть не то. Почти восемнадцать лет считать, что молчание означает одно, а потом вдруг понять, что ошибался, что на самом деле все с точностью до наоборот. Как же я ненавижу отца. Как же я его люблю.

С того дня мы с отцом стали разговаривать чуть чаще, самую малость. И тут же возникли вопросы, сотни вопросов – о нем и о вещах, раньше мне на ум не приходивших. Кто знает, как давно он блуждал в лабиринте неверных решений и чего ему стоило все-таки поговорить со мной. Я был ужасно благодарен за тот раз и больше никогда не смотрел на него как прежде. Для сына важна каждая отцовская фраза, а он решил молчать. Сколько же сил для этого нужно? Расскажи мне, откройся, признайся.

Я такой же, как он, и сдержу данное обещание, чего бы мне это ни стоило. Я выполнил все обещания, что дал себе в детстве. Кусочки мозаики потихоньку начали складываться. И вот она, моя седьмая заповедь: держи слово. Всегда.

Я стану вором.

Порода

1970 год

Водное поло – невероятное удовольствие, я тренируюсь по два раза в день. С автовозом Па чуть ослабил вожжи, предоставив мне такую свободу, какой я раньше не знал. Тренер считает меня неограненным алмазом. И не только он. Вот уже почти год начальник отдела кадров время от времени зовет меня и еще двух парней из команды к себе в Мирафьори – штаб-квартиру завода. Цель этих встреч мне вполне ясна. Похоже, для него мы три будущих чемпиона, которых следует обольстить. Не знаю, к чему все это подобострастие, но оно очевидно. Вероятно, маркетинг: спортсмены для компании – ходячая реклама. Я, правда, не совсем штатный сотрудник, ведь отец работает как субподрядчик, но это бюрократическая мелочь. Главное – только у нас троих, сильнейших атлетов Турина, есть в водном поло хоть какое-то будущее. Я слабо знаком с политикой ФИАТа, мне всего пару месяцев назад исполнилось восемнадцать, но, судя по намекам шефа, у меня есть шанс заключить серьезный контракт. Хватит с меня отцовского грузовика. Вот бы все получилось! На четверг я снова записываюсь на прием к начальнику отдела кадров и в который раз оказываюсь перед его секретаршей. Но теперь уже знаю, о чем просить, знаю, чего хочу. Довольно лести, перейдем к практическим вопросам.

Ходят слухи, будто спортсменов с общепризнанным талантом могут взять на завод, а я не прочь перейти на твердый оклад. А что? Играю в основном составе, на меня уже и национальная сборная засматривается. Имею право, как мне кажется, стать штатным работником, а не наемным водилой. Мне бы на постоянный контракт, тогда все в жизни по-другому пойдет. Да и потом, перспективным спортсменам везде поблажки, даже в расписании смен.

Но тут происходит странная вещь. Поскольку это я хочу увидеться с начальником, а не он со мной, то проходит час, другой, а потом секретарь сообщает, что произошло недоразумение. Начальнику нужно было срочно уехать. У него экстренное совещание. Он на диспансеризации. Приносит свои извинения и просит зайти в другой раз. И так двенадцать месяцев подряд. Точнее, даже тринадцать. Год с хвостиком. Так ни разу его больше и не увидел. Меня снова игнорируют. Совсем как в школе.

Подобное отношение меня жутко раздражает. Уважают только тех, кого боятся. Если ты в парче да шелках, время пообщаться с тобой у них всегда найдется. А я им кто? Сам не знаю. Кто-то из моих приятелей сдался гораздо раньше, чтобы не унижаться. Другие даже не пытались, не хотели своей просительной миной доставлять удовольствие графу, супер-пупер-менеджеру, дежурному меганачальнику.

Но мне это уже неважно. Я полирую восьмую заповедь, еще один краеугольный камень моей личности. Его этическая концепция заключается в одном слове: порода. Для меня порода – это умение во всем разобраться раньше остальных. Есть такие люди, и я от них в восторге. Они добиваются успеха там, где другим не удается, способны пережить оскорбления, дискриминацию и социальную маргинализацию. Они повсюду, теперь я их вижу, научился их распознавать. Возраст у них самый разный, как и образование, уровень достатка, внутренние убеждения. Слепленные из особого теста, они в любом обществе – существа высшего порядка, квинтэссенция рода человеческого. Часто бывает, они не умеют выражать свои мысли в пространных, гладко скроенных речах на академическом итальянском, однако понимают они больше любого профессора, который только и умеет, что пудрить людям мозги восхитительно красивой ложью.

Карьера породистого человека может рухнуть, у него могут закончиться деньги, но его это не волнует. Главное для него – достоинство. Он стерпит доносы, предательства, унижения. И пойдет дальше. Породистые – те, кто сопротивляется, пока остальные тонут. И я один из них.

Первое ограбление

1970 год (восемнадцать лет)

Величайшее искушение, с которым я боролся и которому проиграл, обрушилось на меня в семнадцать. Сейчас расскажу. Мой друг попал в весьма затруднительное положение и попросил меня о помощи. И это была не просто просьба, все было гораздо серьезнее. Ренцо старше меня: ему сорок, я же – вчерашний подросток. Несмотря на разницу в возрасте, мы прекрасно ладим. Повсюду вместе, любим посмеяться, поразвлечься. Здесь, в Турине, он единственный, кто мне по-настоящему близок.

В кабину грузовика я впервые забрался, еще не окончив четвертый класс, и с тех пор оттуда не вылезал. На автовозе я провожу большую часть дня. Сижу на пассажирском сиденье рядом с отцом. За смену у нас восемь рейсов между заводом и железнодорожным терминалом. Смысл работы в том, чтобы погрузить – затолкать вручную – семь-восемь автомобилей за раз и доставить их от фиатовских ворот № 0 на станцию в Борго-Сан-Паоло, оттуда они затем отправляются в Брюссель, Мюнхен, Вену, Париж… да куда угодно.

Отец – субподрядчик компании «Зюст-Амброзетти», а у Ренцо контракт напрямую с ФИАТом. Тем утром я говорю: «Па, я с Ренцо вернусь, ладно? Не возражаешь?»

А он мне: «Конечно».

Я часто езжу с Ренцо. С ним весело, с Па не очень. Ренцо мне нравится, он вечно отпускает шуточки и периодически угощает меня мороженым с крошками печенья, наполовину шоколадным, наполовину сливочным. Мне кажется, что именно ему, а не отцу суждено научить меня жизни. Так что с разгрузки я обычно еду с ним. Мне нравятся его байки, к тому же у Ренцо есть стереосистема Philips с двумя динамиками. И музыка, которую он слушает, просто чудесна, особенно Пьеро Чампи. Именно с такого, как он, спокойного и ни капельки не банального, хочется брать пример. Если он хочет что-то сказать, то говорит – не то что другие. Высказывания всех прочих водителей мне кажутся однообразными и предсказуемыми, как надписи на заборе: кто-то в кого-то втюрился, такая-то – шлюха, дайте людям свободу. Вечно одно и то же. С ними говорить – словно орать в пустоту. Просто руки опускаются, а за рулем этого делать не стоит. Нет, с Ренцо все иначе. Когда мы переехали в Турин, выбирать мне особо не приходилось: одноклассники были младше меня на три года, а потом, в четырнадцать, я угодил прямиком в компанию взрослых, папиных сослуживцев, пропустив все промежуточные стадии. У меня нет приятелей, переживающих ту же фазу жизни, что и я: их опыт либо слишком велик, либо отсутствует напрочь. Нет сверстников, с которыми можно вместе взрослеть. Вон, волосы по всему телу проросли, в душе жажда нового, а я не знаю, к кому обратиться. Вне школы друзей заводить непросто, особенно когда весь день на работе.

После переезда я несколько месяцев прожил в семье одного калабрийца, он работал в той же компании, что и отец. Это у нас на Юге так принято, мы всегда помогаем друг другу. Тогда я и познакомился с Тонино: он чуть младше меня и мы неплохо ладим. Он мне вроде младшего брата. «Тони, я о тебе позабочусь, чуть что – зови меня, вместе разберемся. Обещаешь? С сегодняшнего дня я твой старший брат!» Тонино мне нравится, но даже с ним я не обо всем могу поговорить.

Иногда мы с Па ходим в бар возле дома, с видом на завод и квартал Линготто. Он берет мне кофе, и я отираюсь у стойки, слушаю споры работяг. Они изо дня в день орут одно и то же, а я все никак не пойму, о чем, собственно, речь. «Что ты сделал для международного социализма?», «Иприта сколько ни есть, все мало», «Сан-Ремо – отстой, на сельских праздниках музыка лучше», «Моя жена на день рождения всегда об одном меня просит: свали на хрен из дома». Похоже, фашисты, коммунисты, эстрадные певцы и без пяти минут рогоносцы не переводятся. Такое ощущение, будто всех людей можно поделить на две-три группы: фашисты, коммунисты и исполнители женофобских песенок. В причинах споров я не разбираюсь, но самих этих людей знаю как облупленных. Штампованные, как детали на фиатовском конвейере: одинаковые фразы, одинаковые паузы. А вот Ренцо не интересуют ни «Битлз», ни американская музыка, ни танцульки, ни выходные костюмы, не говоря уж о Сан-Ремо и банальных шлягерах. Разъезжая с опущенными окнами, мы иногда подпеваем магнитоле, но только если на «Радио Турин» звучит правильная песня. Я знаю о Ренцо все: он рассказывал мне о своих родителях, жене, детях, о первой любви, попойках и потасовках. А еще – что ради забавы устроил у себя в гараже качалку, но не занимается: нет ни времени, ни силы воли. Под гири приспособил канистры из-под бензина: середину вырезал да цементом залил.

С Ренцо мне хорошо. Спрашиваю, не хочет ли он притормозить, выпить чашечку кофе все в том же фашистско-коммунистическо-женоненавистническом баре:

– Ну же, давай, подзарядимся перед погрузкой.

Задумавшись, он отвечает не сразу. Вырубает радио и говорит, что хочет мне кое в чем признаться. Я киваю:

– Валяй.

– Леонардо, я крупно влип. Ситуация безвыходная. Погорел на необеспеченных векселях. Теперь у меня отнимут все, что у меня есть!

Я молчу: а что тут скажешь? Молчу, мне ведь еще и восемнадцати нет, я даже не знаю, что такое вексель. Но чувствую, что просто обязан что-то сделать. Что угодно. Ренцо говорит, у него есть мыслишка, как все исправить. Я выслушиваю его. И сразу соглашаюсь, раньше, чем он начинает объяснять детали:

– Да, Ренцо, я тебе помогу.

Его мыслишка – ограбить ювелирный магазин. Он все организует, уже приметил один под Турином, там нас никто не узнает. Я поеду с ним, нужно просто посидеть в машине.

В подходящий день встречаемся пораньше, в шесть утра.

Едва отъезжаем, он мне говорит:

– Леонардо, давай все-таки вдвоем, так сподручнее.

На часах девять, ювелирный только что открылся. Там должно быть пусто, а народу не протолкнуться: две какие-то синьоры и жена хозяина, к тому же беременная. Я уговариваю Ренцо уехать, но он настаивает:

– Да мы уж почти внутри! Не дрейфь, Леонардо!

Первым делом подхожу к беременной, велю сохранять спокойствие, усаживаю.

– Никто не хочет вам навредить, – говорю я ей и тихонько шепчу в самое ухо, что пистолет у моего друга не настоящий и, если она не станет поднимать шума, мы через пару минут уйдем. – Просто игрушка, честно!

Не знаю, поверила ли она, но видно, что волнуется. Впрочем, ничего лучше я предложить не могу. Главное – молчит, мужу ни словечка: то ли не хочет рисковать, то ли все-таки не верит. Зато со мной тараторит без умолку – видать, от нервов. Спрашивает, зачем я это делаю:

– Ты же хороший парень, молодой, я по голосу слышу.

– Только один раз, – отвечаю, – у друга неприятности.

Ренцо забирает все, что может, с витрины и из-за прилавка, после чего мы сваливаем. Он на седьмом небе, я – даже не близко. Отдаю свою долю награбленного: мне эти деньги ни к чему, ему нужнее. Верю ему безоглядно. И как он меня благодарит? Сдает пару лет спустя, в 1972-м. Совесть, говорит, замучила. Раскаялся. Честным человеком стал. Это он-то! До сих пор поверить не могу.

Так я впервые в жизни попадаю в тюрьму, где и просиживаю до двадцати шести лет. Именно здесь обретает форму девятая заповедь: никогда никому не доверяй. Чужая душа – потемки. Я помог человеку, которого считал больше чем другом, почти отцом. Сделал доброе дело: спас его и его семью от разорения. Ущерб ювелиру покроет страховка – короче, все в выигрыше. Он же вместо благодарности подводит меня под приговор. А ведь я как раз встал на праведный путь: получил приглашение в национальную сборную по водному поло. Грандиозно. Каждая частичка моей души кипит от ярости. Когда попадаешь в такую идиотскую ситуацию, поневоле задумаешься: может, я просто не умею творить добро? Ну и кто мне поможет?

Из сборной – на нары

Февраль 1972 года (девятнадцать-двадцать лет)

За двадцать четыре часа до ареста я еще в бассейне, опекаю Каймана[4], величайшего игрока «Про Рекко» и сборной Италии. Самый счастливый день в моей жизни.

Вернусь на шаг назад, чтобы было понятнее.

Мне девятнадцать, через несколько недель, 24 марта, исполнится двадцать. Идет чемпионат по водному поло. Я играю за ФИАТ, самый младший в команде, можно сказать – талисман. В борьбе за скудетто[5] нам предстоит сразиться с фаворитами, чемпионами Италии – «Про Рекко». К слову, они до сих пор чемпионы, на сегодняшний день уже тридцатипятикратные.

В раздевалке тренер Капобьянко отводит меня в сторонку и говорит: «Это твой день». Я не понимаю, а он отвешивает мне подзатыльник, типа – взбодрись, и уходит. Только через пару минут понимаю, что это значит. Он ставит меня опекать Эральдо Пиццо по прозвищу Кайман – спортсмена величайшего, мирового уровня. Точнее, даже космического, далеко за пределами стратосферы. А я в запале соглашаюсь и готовлюсь выложиться по полной, опекая этого легендарного персонажа.

Поверить не могу, это какой-то сон. Мечта. Этот парень – талантище: две золотые медали на Олимпийских и Средиземноморских играх! Никаких сомнений, что с сегодняшнего дня моя карьера пойдет в гору. Я здесь! Я готов! Ноги моей больше не будет на автовозе. Чтобы осчастливить окружающих, не обязательно воровать золото и бриллианты: я могу дарить им радость в бассейне. И к черту завод. К Ч-Е-Р-Т-У!

Мои жизненные принципы не слишком устойчивы. То я полон энтузиазма, то колеблюсь, потому и характер мой формируется нелинейно, слишком уж часто все зависит от конкретных обстоятельств. И только в бассейне я обретаю уверенность в себе.

Многим кажется, что водное поло – такой же вид спорта, как и любой другой, но это совсем не так. Оно меняет твое тело, разум, с головой накрывает гигантской волной эндорфинов. И без этой самой волны я уже просто жить не могу. Тренируюсь с обеденного перерыва и до первого вечернего рейса автовоза. Отец просто высаживает меня в определенном месте, пятьсот метров пешком – и я в бассейне. В воде мне хорошо.

Я слежу за фаворитами чемпионата: «Про Рекко», «Рари Нантес Камольи», «Леричи Спорт». Стараюсь подражать финтам звезд. У каждого из них свой особый способ выполнить тот или иной выкрутас, и я хочу перенять их все. Вот такие вещи стоят того, чтобы их украсть, думаю я.

Воровство – это философия, хотя люди образованные сказали бы «культура». Да-да, культура. Воруя, ты учишься впитывать мысли других людей. В искусстве это называется вдохновением, в мире кино – отсылкой, а я говорю «воровство», ну или плагиат. Разница лишь в том, что в случае с культурой ты ни у кого ничего не забираешь насовсем, а просто делаешь копию, которую затем мысленно оставляешь дозревать в своей душе, сживаешься с ней. Воруя чужие знания, ты становишься чем-то большим. Ты сумма сразу нескольких жизней во всей их полноте.

Подмечая детали, я отрабатываю их дома, в одиночестве. Мой вклад в успех команды все выше. Увеличиваю интенсивность тренировок, бегаю по часу рано утром, затем дважды в день тренируюсь в бассейне: вместо обеда и с восьми вечера. Прошу прощения у отца, поскольку все чаще оставляю его с 20:00 до 22:00 торчать в очереди на разгрузку в одиночестве. Впрочем, он понимает. Впервые в жизни увидев, как что-то меня радует, он замечает, что это меня раскрепощает. И соглашается.

В команде моих ровесников нет, все ребята старше. Нигде-то я не вписываюсь – ни в школе, ни на работе, ни даже здесь. Но голову себе этим не забиваю, а, наоборот, вкалываю больше других, даже кое-какие специфические упражнения начинаю делать, тренируя мышцы, о существовании которых раньше даже не подозревал. Центральный нападающий, защитник, полузащитник – тренер пробует меня на всех позициях. Начинаю выходить в стартовом составе, потихоньку вытесняю старую гвардию. Без обид не обходится, но что поделаешь, такова жизнь.

В девятнадцать меня вдруг вызывают в юношескую сборную. Моя жизнь – сплошные жертвы. Я нигде не бываю, даже по вечерам никуда не выбираюсь. Зато наконец понимаю, что есть и другая жизнь, что я рано поставил на себе крест. Что и в самом деле могу выбирать свое будущее.

Однако расти над собой – значит бросить работу. Выматывающие смены на автовозе непросто совместить с напряженными тренировками в бассейне. Но как только все понемногу встает на свои места, судьба снова начинает капризничать, словно у нее какой-то астральный спазм в животе, и выбирает для меня иной путь. Вот уж никогда не понимал, с чего бы ей уделять мне столько внимания! Зачем ей постоянно надо переписывать жизнь парня с окраины Палермо? В общем, сразу после вызова в сборную меня просят прийти в другое место. В отделение.

Детское обещание

1972 год

На двадцатом году жизнь завела меня в тупик: предательство Ренцо, водное поло, школа, тюрьма, отцовское молчание. Обида, злость и досада наваливаются на меня одновременно. Столь мощные чувства я, помнится, испытывал только раз в жизни, в детстве.

Щелчок – и нужная картинка тут же всплывает в голове. Спасибо фотографической памяти. Вспоминаю каждую деталь, даже запахи – да, на сей раз особенно запахи, блуждающие по лабиринту образов, то связанные с определенными кадрами, то отдельные. Для того случая у меня есть все: и красочные воспоминания, и запахи, а также звуки, слова и ярость. То чувство было, разумеется, совершенно детским. Но все-таки это была ярость, и, возможно, куда более опасная, поскольку исходила от чистого, наивного существа, способного на все и не знающего преград. Наивный человек не изменит своему слову. Никогда. В тот день я сформулировал свою десятую заповедь, обрел очередной, решающий фрагмент своей мозаики: у любых действий есть заданная последовательность.

Утро, четверг, ноябрь. 12 ноября 1958 года. Это я помню прекрасно. Мы с родителями выходим из школы после очередного вызова к директору (чье имя я не стану называть, поскольку оно не заслуживает упоминания, пусть даже случайного). Тот вечно в казенном пиджаке, с тронутыми перхотью усиками под Д'Аннунцио[6]. «È gnerto chissu», – шепчет мне отец. На диалекте это значит «он тупица». Чудовищный невежда. Вид у директора суровый, высокомерный, но, к несчастью, я пока не знаю, как защищаться от негодяев. Приди мне тогда в голову хоть одна дурашливая затея, возникни на губах нахальная ухмылка – и я бы сохранил свою самооценку, защитил родителей и тем самым решил бо́льшую часть своих проблем. Вот только в голову ничего не приходило. Ну разве что… Директора школ, как и все люди, на 65 % состоят из воды. Так что расстраиваться из-за них – все равно что убиваться из-за канистры с водой.

– Видите ли, синьор, наш сын уже ходил в первый класс, не дело отправлять его туда снова, – говорит отец.

– Понимаю, однако из школы в Палермо нам так и не прислали необходимых документов, – в голосе сквозит пренебрежение, он явно хочет, чтобы мы поскорее ушли и не тратили попусту его время.

– Что толку ждать письменного подтверждения? Вот же мы, родители: мы это подтверждаем! – не отступает моя упорная мама.

– Но я не могу полагаться на ваши слова, мне нужен документ, – фыркает он.

Образы в моей голове могут в той или иной мере разрядить обстановку, но работает это только для меня самого. Что, впрочем, тоже немало. Этому методу самозащиты мне пришлось долго учиться: в детстве получалось не ахти, теперь намного лучше, что и понятно, ведь я оттачивал этот навык много лет. А пока на авансцену выходит лицемерие, явленное в застывшей гримасе на лице директора. Злоупотребление властью всегда выглядит одинаково, даже в деталях. Так я имел удовольствие познакомиться с одиннадцатой заповедью – а вы поверили, что их и вправду будет десять? Я уже чувствую, как вы начинаете нервничать: будьте осторожны, проверьте карманы – возможно, я успел украсть что-нибудь еще. Заданная последовательность действий, как я с удивлением обнаружил, имеет одно гидродинамическое свойство – ведет к неизбежной отдаче. Если долго накачивать воду в трубу, давление в ней будет увеличиваться, пока где-нибудь не случится прорыв. С эмоциями та же история: сегодня ты что-то украл у меня, завтра я украду что-то у тебя. Ну вот я и признался: последовательность ваших действий для меня чрезвычайно важна. Она единственная твердая валюта в моем общении с людьми.

Я выхожу из комнаты первым, не прощаясь. Беру родителей за руки и, пока мы спускаемся по школьной лестнице, клянусь себе, что больше никто и никогда не посмеет с нами так обращаться. Никто.

В тот день во мне зажегся огонь, который не погас до сих пор.

Свадьба в камере, медовый месяц в коридоре

Август 1973 года

Итак, у судьбы есть специальное местечко для таких, как я. Даже точный адрес имеется: Турин, корсо Витторио Эмануэле II. Называется это место «Новая тюрьма» – Ле Нуове.

В 1972 году, прежде чем оказаться за решеткой, я почти решаюсь переступить невидимую черту и обнять отца. Хочу испытать, каково это, заранее ведь никогда не знаешь. Я думаю об этом снова и снова и наконец понимаю, что не хочу.

С первого же дня заключения меня мучает клаустрофобия, тем более что я не понимаю, с какой целью меня здесь держат. Кишечник терзают газы, живот раздувается и опадает, будто парус дрейфующей каравеллы. Постоянно бегаю в туалет – днями, неделями. Наконец после первого месяца напряжение чуть спадает.

Никакого желания вписываться в систему у меня нет. После суда, взглянув в глаза прокурору, я понял одну вещь: я все-таки идиот. Без вариантов. Похоже, большего я и не заслуживаю.

Полы здесь – как в заброшенной шахте: наверное, оттенков двадцать серого цвета, не думал даже, что столько бывает. Свет с улицы, спотыкаясь о решетчатые потолки, рассыпается по стенам мелкими бликами, а по коридорам вслед за солнцем ползут уродливые тени, к концу дня погружая все вокруг в унылый серый сумрак. Воздух спертый, коктейль резких запахов бьет прямо в мозг. Различаю среди них рвоту, засохшую мочу и безропотную покорность. А чего, спрашивается, я ожидал?

Тюрьма, надо сказать, подобна жизни снаружи. Одно отражение другого. У кого водятся деньжата, тому и здесь неплохо, можно выбрать правильный сектор и жить припеваючи. Все хотят в шестой, последний. Там охрана спокойная, никакого беспредела, а значит, жить можно. При желании можно даже работать.

В других секторах полно барыг, в моем тоже. Постоянно их вижу, зашибают прилично. Я всегда начеку. Не показываю слабости – в подобном месте это самая большая ошибка. Если какой-нибудь козел на меня вылупится, взгляд не отвожу. Ни робости, ни наглости не проявляю, никого не провоцирую.

Я вообще предпочитаю одиночество и бесконечные часы перед отбоем провожу в размышлениях о том, кто же я такой и почему здесь оказался. Мысли разные, как высокие, так и не очень. По-моему, если школы созданы, чтобы плодить нерадивых учеников, то тюрьмы выполняют функцию этаких очистных сооружений. Снаружи тебя не видно, а внутри, как многие считают, люди меняются. Неправда, не меняются. Точнее говоря, измениться можно только в худшую сторону – стать более ужасной версией того, кем был раньше.

С семьей вижусь редко, они почти не заходят. Больше всего скучаю по своей девушке, но ее сюда не пускают – правила строгие. Я этого не понимаю, спрашиваю у всех, почему так. Однажды подходит ко мне надзиратель – амбал, у которого шея торчит прямо из задницы, глядит на меня и лапищей своей за шею приобнимает. Ну, думаю, вляпался. Придется кому-то сиськи показывать, чтобы отстали. Ладонь у него потная, тяжелая – будто кусок корейки из духовки достали и на загривок шваркнули. Едва сдерживая отвращение, я жду и пытаюсь понять, чего он хочет.

«Слышь, че ты хошь, сюда им не положено! – Говор наполовину римский, наполовину какой-то подводный, сплошное бульканье. Я понимаю меньше половины, но чувствую, что он хочет мне помочь, и прошу объяснить подробнее. – Кароч, ты с отцом Руджеро перетри. Скжи, я пслал, он те подсобит, зуб даю! Я тож нездешний, я тя пнымаю!»

В этом есть доля правды: охранник ты или вор – здесь разница невелика. Может, охранника в этом парне чуть больше, но он запросто мог бы оказаться и моим соседом по камере. Кивнув, бегу занимать очередь на прогулку.

Святого отца я нахожу в часовне, прием не сказать чтобы теплый. Сидит в зеленом облачении, кругом церковные и государственные календари, среди которых затесалась фотография президента республики, Джованни Леоне. Просит пройти с ним в библиотеку, значит, говорить будем на ходу. Даже не знаю, слушает или нет.

– Падре, это очень важно, я семь месяцев не виделся со своей девушкой, боюсь, на этом наши отношения закончатся…

– А сколько тебе осталось? – спрашивает он низким, хрипловатым голосом.

– Еще минимум год, а дальше от приговора зависит, светят-то все четыре.

– Но ты ее любишь? Намерения серьезные?

– Конечно! Мы вместе едва не с пеленок!

Ей было четырнадцать, мне шестнадцать. До сих пор помню, как впервые ее увидел…

В фиатовский бассейн на корсо Монкальери, 346 пускают только спортсменов и детей сотрудников, так что все лица мне более или менее знакомы. Лежу, потею, как самурай в метро в середине августа. И вдруг, болтая с товарищами по команде о предстоящих матчах и сложных углеводах на завтрак, замечаю на той стороне бассейна кудрявую девушку. Целая копна кудряшек. Это первое, что бросается в глаза и сразу привлекает мое внимание.

Она направляется в нашу сторону, и гулкий шум бассейна понемногу стихает. Люди вокруг нас будто растворяются в хлористой дымке. Доля секунды – и фон меняется: теперь я в зачарованном диснеевском лесу с высоченными деревьями, чьи ветви плавными спиралями спускаются к земле и вьются, как ее каштановые кудри. Во всем мире есть только мы – она и я.

На какое-то мгновение ее взгляд встречается с моим: я поражен в самое сердце. Влюбляюсь в нее за восемь секунд, и сердце уже рвется к ней, не дожидаясь мозга, почек и селезенки. Это животный магнетизм, тетрис из миллионов хромосом, идеально подходящих друг к другу. Хотел бы я не пялиться, но результаты моих усилий, мягко говоря, плачевны.

В желудке затевают греко-римскую борьбу единороги и радуги, и я на пару дней теряю аппетит. Бросившись на поиски, обнаруживаю, что живет она в фиатовских домах, как раз напротив Линготто. Потом целыми днями сижу во дворе, подгадывая встречу, а когда мы наконец встречаемся, приглашаю в кино. Тут у нее внутри тоже что-то щелкает, и больше мы не расстаемся.

Это все личное, даже интимное, но священник внушает мне доверие, хотя и напускает на себя отстраненный вид.

– Как ты сюда попал?

– Ограбил магазин. Я, вообще-то, не собирался, но хотел помочь другу, тот по уши в долгах был. Я уже осознал свою ошибку.

– Она знает, чем ты занимаешься? – вопросы становятся все более личными.

– Я ей честно сказал: «Не знаю, стоит ли нам жить вместе». Имел в виду, что из-за той кражи могу плохо кончить, угодить за решетку. А она решила, будто я ее бросить хочу.

К тому моменту мы прошагали уже добрых полсектора и наконец попадаем в библиотеку. Стены здесь обиты темным деревом, полки ломятся от книг, а в просторном зале витают ароматы благовоний и расплавленного воска.

– Входи, входи! Рано или поздно я устрою здесь настоящий музей! – он преклоняет колени, крестится, потом закрывает дверь и с сияющим лицом оборачивается ко мне: – Слушай, хочешь мне помочь?

– Конечно, святой отец.

– Зови меня отец Руджеро. Или лучше просто Руджеро.

– Ладно. Что нужно сделать?

– Я пробью тебе назначение в библиотеку, и с завтрашнего дня ты будешь работать со мной. Что касается твоей девушки, если ты и в самом деле ее любишь и хочешь увидеть снова, то должен на ней жениться.

– Жениться? Но как? И где? Здесь, в тюрьме? Да ее удар хватит!

– Хочешь снова ее увидеть? Да или нет?

– Да!

– А она хочет за тебя замуж?

– Надеюсь! Но я не уверен, что в тюрьме она…

– Посещения разрешены только родственникам. Других вариантов нет, иначе в ближайшие четыре года тебе ее не увидеть!

– Но я…

– Я сам вас обвенчаю! Но это уже потом… А сейчас тебе нужно получить ответ на самый важный вопрос. Вот телефон, звони!

Вот уж никогда не думал, что кто-то может отнестись ко мне по-доброму. Раньше я всегда полагался только на себя.

– Свадьба в тюрьме? Да, не так я себе это представляла… – ответила мне по телефону Адриана, бедная моя звездочка. И все же она была счастлива: – Да, я за тебя выйду!

Отец Руджеро вернул мне веру, надежду. Пару недель спустя он устраивает нам свадьбу. Сердце от волнения рвется из груди, я чувствую, как оно колотится где-то там, вне моего тела. Сам факт женитьбы приводит меня в ужас, ведь раньше я об этом никогда не думал, и тут она буквально налетает на меня, словно забывший притормозить велосипедист. Боюсь, в ходе церемонии я даже рта открыть не смогу. Совершенно не умею говорить на людях. Стоит мне только подумать о клятвах, кишечник просто с ума сходит, и я часами заседаю в туалете. Придуманной на ходу чепухой тут не обойдешься – нужны правильные слова, это ведь единственный раз, когда мне в руки попало что-то стоящее: все остальное давно спущено в унитаз, и кто-то наверху, должно быть, уже устал дергать ручку смыва.

Платье Адриана надевает уже на месте, идти через полтюрьмы мимо заключенных и надзирателей во всем белом просто немыслимо. Церемония предельно простая, скромная, еще и потому, что на дворе август, жара жуткая. Я в рубашке, которую мне одолжил святой отец, пиджак чуть тесноват. Часть с кольцами проходит на ура, потом отец Руджеро предоставляет слово мне. Пора произнести свою торжественную клятву.

Ну что же… У Адрианы глаза цвета карамели, так идущие ее характеру, в волосах рыжие отблески, словно угольки в костре, который тушили медом, ротик маленький, как у самой чудесной выдрочки в реке По. Я смущаюсь, деревенею, в горле пересохло. Потом наконец начинаю:

– Давай вместе отправимся в путь, в незнакомые нам города, сколько весен еще придут и счастливыми сделают нас, я их вижу в твоих глазах…

А отец Руджеро подхватывает:

– …девичьи глаза, в них смотрю я и пою о любви!!! Ты что творишь? Это же Джанни Моранди![7]

Адриана, поначалу тронутая моими словами, хохочет так, что, будь мы дома, сбежались бы все соседи… Я от смеха сгибаюсь пополам, и волнение вдруг проходит.

Следующий час я чувствую себя абсолютно свободным и счастливым, как в детстве, когда встречался с друзьями у поилки для скота на площади Виллаграция в Палермо.

Отец Руджеро добр и отзывчив, как, впрочем, и всегда. Чтобы поддразнить меня, он включает песню Пеппино Ди Капри «Огромная любовь и больше ничего», которую поют сейчас все. Неудивительно, ведь пять месяцев назад, в марте 1973-го, Ди Капри победил на фестивале в Сан-Ремо.

Я даю жене слово, что непременно свожу ее в свадебное путешествие, «когда выйду». А пока мы можем только прогуляться туда-сюда по коридору. Но нам и этого достаточно!

Когда есть любовь – есть всё.

Рождение сына, все меняется

1975 год

– Какого хрена ты вылупился? Че надо? – это один из дружков ндрангетиста[8].

– Ничего, – говорю я и продолжаю пялиться, вонзая свой взгляд между его глаз, словно лезвие. У него вид боксера, невесть сколько раз улетавшего в нокаут, но даже фингалы у него под глазами налиты почтением к боссу. Я надолго замолкаю, дышу размеренно, не двигаюсь. Ощущения странные, нечто среднее между экстатическим возбуждением и абсолютным спокойствием, этакая холодная ярость. Не желаю реагировать на этого козла, надеюсь, что и не придется. С другой стороны, проглотишь подобное отношение – мигом будешь погребен под лавиной ежедневных гнусностей и оскорблений. Стою, жду. Я совершенно бесстрастен, сосредоточенно выключаю возможные эмоции, будто могу контролировать каждую из тридцати шести лицевых мышц. Такого со мной еще не случалось, и я переживаю этот опыт с некоторым удивлением. Пытаюсь осмыслить происходящее. Мне удается сохранять замысловатую гримасу жесткого нейтралитета. Ни страха на лице, ни дрожи. Чувствую, что в этот момент я полностью управляю ситуацией.

Он не первый, кто достает меня на прогулке, и уж точно не последний. Глядит в упор, высматривая малейшую слабость, которой можно воспользоваться.

Мы двое – просто животные с передозировкой эволюционного инстинкта и стремлением забраться повыше в иерархии. Я позволяю себе опуститься до самых древних импульсов, свойственных моему виду. Регрессирую до состояния первобытного зверя, столкнувшегося с чужаком: я одновременно и хищник, и жертва. Противник чует мое непоколебимое равнодушие. Сделав парочку элементарных вычислений, он корректирует прицел, складывает могучие кулаки в невидимую тележку и с самодовольным видом удаляется, продолжая метить территорию. Я же обретаю временный статус «равного»: этого достаточно, чтобы избежать прямой конфронтации. Не тот опыт, которого я жажду, но уж больно наш бетонный пятачок смахивает на дрейфующий плот, населенный ранеными млекопитающими.

С тех пор как мой адвокат подал апелляцию, я начал терять терпение. Появилась взвинченность, и это можно превратно истолковать. На самом-то деле я никого не виню, просто ожидание действует мне на нервы, роет траншеи в моем теле. Дни последнего месяца тянутся бесконечно, словно к стене привинченные, впиваются когтями в грудь. У меня постоянно сводит мышцы, безжалостные тиски зажимают нервные окончания аж до самых трапеций. По ночам во сне внезапно дергает, выкручивает шею. Эти яростные, рефлекторные спазмы я контролировать не могу. Они бывают настолько сильными, что я просыпаюсь. Тело бросает вызов разуму: настоящая гражданская война. К несчастью, у меня нет гвардии мыслей-ветеранов, чтобы развернуть их на передовой, бросить против самых страшных врагов, каких только можно найти в тюрьме: тоски, ощущения иррациональности и унизительности бытия, одиночества, тревоги, мечтаний о возмездии, ностальгии, смятения, надежды. Но хуже всего ярость – она охватывает меня внезапно, как эпилептический припадок. С рассветом я принимаюсь за мышцы шеи, расслабляю их, терпеливо вращая головой из стороны в сторону, справа налево, мягкими круговыми движениями, чтобы избежать более серьезных повреждений, контрактур, травм. Ведь, контролируя тело, я могу контролировать и разум, приручая даже самые мрачные мысли.

До рассмотрения апелляции я восемнадцать месяцев провожу на свободе. Вернее, не совсем на свободе: бюрократическое крючкотворство сперва направляет меня в тюрьму по прежнему месту жительства, в Палермо, как будто я особо опасный элемент, угрожающий безопасности пьемонтцев. Адриана делает вид, что ничего не произошло, и мы по-прежнему строим планы на семейную жизнь. Но в первые месяцы 1975 года, как только мы возвращаемся в Турин, все разом меняется, поскольку у нас рождается сын – Франческо. Зачат в Палермо, родился в Турине.

Теперь мое внимание сосредоточено исключительно на нем, и я надеюсь, что решение, принятое в ходе судебного процесса, окажется милосердным и подарит мне немного покоя. Сейчас как раз подходящий момент, чтобы начать честную жизнь и внести посильный вклад в развитие общества. Но судья все откладывает слушание: проходят недели, месяцы…

Франческо первый раз кормят с ложечки, а мне уже не терпится увидеть, как он пойдет. Волосы у него ячменно-желтые, цвета свежеотчеканенной монеты в двести лир. Он разглядывает меня, сжимает мой указательный палец, будто понимает, что я натворил, и пытается удержать, не дать вернуться в тюрьму. Почем ему знать, что у меня не было выбора, что я не в силах управлять собственной жизнью. Я ведь даже в самом себе пока не разобрался, а все мои попытки привести в порядок голову были неуклюжими, глупыми и безрезультатными.

С одной стороны, мозг со временем работает все лучше, с другой же – спина, как портрет Дориана Грея, становится все хуже, разваливается на части, на сотни фрагментов разложившейся плоти, словно приняв на себя груз ответственности за мои ошибки и даром прожитые годы.

С тех пор как родился Франческо, мне повсюду мерещатся опасности. И вот однажды в четверг, в середине октября, со мной приключается весьма странная история, совершенно выбивающая меня из колеи. Захожу я в бар у Мирафьори, заказываю кофе, а по радио крутят песню Дэвида Боуи «Rebel Rebel». И в голове так: дуу, дуу, дуу. Мне нравится – придает заряд бодрости. Запах свежемолотого кофе скрашивает ожидание.

Наконец передо мной возникает чашка, а рядом с ней – ложечка с дыркой.

– Извините, поменяйте мне, пожалуйста, ложку, – прошу я бариста.

Тот поднимает глаза и отвечает:

– Так они все одинаковые!

– Нет, взгляните, эта с дыркой, – не унимаюсь я.

– Да они все дырявые, иначе торчки сопрут, чтобы дурь свою жечь.

Что? Да он издевается, думаю я. Будто в независимом кино, где в сюжете черт ногу сломит. Потом выхожу на улицу и только тут начинаю обращать внимание на детали.

Я вижу, насколько грязным стал Турин. Под ногами шприцы, повсюду торчки. Раньше я этого не замечал. И вот у меня зреет решение: увезу-ка я семью подальше от города.

Предвкушение новой жизни омрачается тревогой за результат последнего слушания, снова отложенного, и навязчивой мыслью, что я должен уберечь семью. Обсудив это, мы с Адрианой решаем переехать в пригород Траны. Обстановка здесь совершенно другая: крохотная деревушка, все друг друга знают, помогают. И никаких наркоманов.

Проходит еще несколько недель, и наконец наступает день последнего слушания по моему делу. Апелляцию отклоняют не глядя, а окончательный приговор повергает меня в отчаяние: четыре года и одиннадцать месяцев.

Таким образом, в 1976 году, после почти двух лет относительной свободы, меня отрывают от Франческо и Адрианы и снова сажают в Ле Нуове, дабы я отбыл там оставшиеся два года и одиннадцать месяцев. Судьба опять лезет в мою жизнь своими грязными лапами.

Зрелость

1976–2001

Ле Нуове

Пока ты за решеткой, будешь делать, как я сказал!

(1976–1978 гг.)

На пороге Ле Нуове меня уже поджидает отец Руджеро.

– Знал, что ты вернешься, – сказал он и вытребовал меня к себе, в библиотеку.

Но теперь все иначе, совсем не так, как было в 1972-м, когда я в первый раз попал сюда. У меня семья. Но мне же мало библиотеки, непременно нужно какую-нибудь дурость учинить и загреметь в тюрьму строгого режима в Пизе. Не то чтобы я специально искал случая вляпаться – оно как-то само получилось.

Все начинается с простого и понятного желания: я хочу, чтобы мои тревоги были понятны мне самому, обрели логичное и рациональное объяснение, иначе я просто рехнусь.

Я берусь за книги, читаю с утра до вечера. Заодно отец Руджеро привлекает меня к работе в часовне, и я ему во всем помогаю. Он уже понял, что я совершенно запутался и могу натворить бед. И предчувствия его не обманывают. В своей крохотной каморке падре ежедневно принимает заключенных, рано или поздно все они через него проходят. Некоторых я уже знаю в лицо.

Однажды, например, появляется Марадона – это прозвище у него такое. Он считается главарем Туринской банды, самой известной воровской школы Италии. Одним из тех, кто крал драгоценности с помощью всяких навороченных приспособлений. У банды довольно-таки узнаваемый почерк, они повсюду наследили. Лично я с ним не знаком, но слышал про него массу историй и домыслов. Люди в его банде простые, не агрессивные. Никого не похищают, не стреляют. И в тюрьме Марадона оказался не из-за кражи, а по какой-то другой причине, о которой он распространяться не хочет. Мы еще пару раз видимся, «доброе утро», «добрый вечер» – не более того. Однако в глубине души я чувствую, как меня к нему тянет. Не очень понимаю, по какому поводу, но саму тягу игнорировать не могу.

Примерно в то же время я подсчитываю, что уже несколько месяцев не слышал голос своего сына, и это начинает меня бесить. И вот я уже приступаю к составлению плана, который позволит мне услышать Франческо, когда захочу.

Доступ к телефону мне запрещен. Но в каморке отца Руджеро аппарат есть, лично для него подключили. Это наводит меня на мысль. Ключ я украсть не могу, такие штуки плохо кончаются. Поэтому каждое утро, сопровождая отца Руджеро, я стараюсь хотя бы пару секунд поглядеть на бородку ключа, прежде чем падре вставит его в замок. Фотографическая память меня не подводит: вскоре я могу в мельчайших подробностях воссоздать нужный стоп-кадр и зарисовать очертания ключа на листке бумаги. Потом беру более или менее подходящую болванку и начинаю обтачивать ее о панцирную сетку кровати.

Отец Руджеро приходит рано утром, уходит часов в шесть-семь вечера. В течение дня я могу заходить к нему несколько раз, ведь он постоянно мне что-то поручает. Пару раз примеряю ключ, исправляю неточности – и через несколько дней все в ажуре.

Захожу в его каморку, но, чтобы дозвониться домой, нужно сперва позвонить на коммутатор, с которого затем набирается внешний номер. Просто назвать его дежурному я не могу – тот сразу поймет, что это не отец Руджеро. Но в армии я был радистом: обслуживал радиотелеграф и вообще занимался радиосвязью. Я сразу понимаю, как обойти коммутатор, составив элементарную комбинацию из нулей и единиц. И начинаю названивать жене, когда захочу, хоть каждый вечер. Слушаю, как Франческо уже вполне разборчиво лопочет, почти осмысленные слова произносит. Я в курсе всего: что и как он ест, срыгивает ли, хорошо ли спит, начинает ли вставать на ножки. И мне становится гораздо лучше.

Однако всякий раз, когда со мной случается что-то хорошее, я потом непременно вляпываюсь в какую-нибудь хренотень. На сей раз меня ловит за руку один из туринских воров. Зовут его Массимо, у него тоже есть сын, и я выкладываю ему все как есть. Он умоляет меня помочь ему поговорить с семьей – «Да брось, ты ведь меня понимаешь, сам ведь тоже отец», – а меня долго убеждать не надо. Придумываю для него повод задержаться со мной в библиотеке, потом отвожу в каморку. К несчастью, пока я стою на стреме, звонок срывается, и я сдуру решаю перезвонить. Но у дежурного по коммутатору уже загорелась красная лампочка. Он снимает трубку, слушает разговор и понимает, что это вовсе не отец Руджеро, поскольку речь идет о детском питании, срыгивании и поносе.

Наутро в тюрьме ужасный переполох. Отец Руджеро допрашивает всех заключенных, посещавших вчера библиотеку. Последняя группа – наша. Я его доверенный помощник, меня он не подозревает, напротив, уверен, что я смогу помочь ему найти виновного. Мы входим впятером.

– Признавайтесь, кто из вас нарушил правила! Это крайне серьезный проступок.

Из всей пятерки маленькие дети только у нас с Массимо.

– Если виновный не признается, накажу всех пятерых, – заявляет священник дрожащим, но решительным голосом.

Я прикидываю, что дело ясное: отец Руджеро устроил мою свадьбу, считает меня чуть ли не сыном, что он мне сделает? Я делаю шаг вперед и беру всю ответственность на себя, прикрывая Массимо. Следующие секунд десять это решение кажется мне ужасно смелым и благородным. Почти героическим.

– Остальные могут идти, – говорит отец Руджеро, а потом добавляет: – Я тебе доверял. Но с завтрашнего дня чтобы ноги твоей здесь не было.

Мне обидно, но я надеюсь, что этим и ограничится. Куда там. Отец Руджеро – энергичный служака, питающий отвращение ко всему, чего не может контролировать. Захотите проявить инициативу – сперва заручитесь его официальным согласием с подписью и печатью. На эту особенность его характера я как-то не обращал внимания, пока не получил по шапке. Падре требует моего перевода в другую тюрьму, и это уж точно перебор. Я и представить не мог, что до такого дойдет.

Так я лишаюсь еженедельных встреч с Адрианой. Более того, оказываюсь в тюрьме строгого режима в Пизе. Чудненько, я снова по уши в дерьме. А всего-то хотел сделать доброе дело, как в тот раз, когда спустил пять тысяч лир на пирожные для соседей или когда помогал Ренцо. Просто заколдованный круг какой-то.

И все же временами ошибки стоит совершать.

Как я едва не сцепился с Курчо из «Красных бригад»

(1978 год)

Пизанская тюрьма определенно хуже туринской. Петля, которую я сам себе накинул на шею, затягивается. Я едва могу дышать. Проклинаю следователей, надзирателей, начальника тюрьмы, а заодно и самого себя. Каждые десять метров – лязг засовов. Я оказываюсь в чулане, пригодном разве что для хранения садового инвентаря, который давно пора отправить на свалку. Тоскую по всему: по семье, по запаху простокваши, по бессонным ночам с Франческо, по деревьям, даже по возможности погладить собаку, случайно встреченную на улице. И по запаху кофе.

Хочется выпустить пар – разораться, двинуть кому-нибудь, да хотя бы устроить погром в камере, но ни одной из моих проблем это, конечно, не решит. Тюремный психолог учит меня выражать эмоции словами. Но для некоторых вещей подходящих слов не существует. Ренцо надо дать в морду. Чтобы избавиться от мусора, нужны руки – словами его с места не сдвинуть. Врубаешься, ты, психолог?

Я никогда по-настоящему не дрался, разве что тогда, когда вступился за того малыша в парке. Но уже много раз был на грани. Я никогда ни перед кем не прогибаюсь, сам драки не ищу, но и уклоняться от нее не собираюсь – такой настрой всегда срабатывает как сдерживающий фактор. Если вдуматься, это свойство характера я унаследовал от отца.

В первой своей стычке я участвовал вместе с Па. Мне шестнадцать, на дворе 1968 год. Помню, встряли в пробку, еле ползем. И тут машина позади автовоза начинает сигналить. Назойливо так. Кто-то хочет нас обогнать, но не может, ехать-то ведь некуда. Потом водитель, продолжая сигналить, решает пойти на обгон. Отец поджимает наглеца слева, оттесняя с проезжей части. Вообще-то он никогда никого не задирает, но на сей раз, похоже, здорово разозлился. «Взгляни на этого идиота», – шепчет он. Гудки становятся чаще. Отец опускает стекло, глядит в глаза водителю – плюгавому мужичонке в дорогом костюме. Тот отчаянно машет руками – не человек, а ветряная мельница. Па не произносит ни слова, просто молча смотрит на него. Потом останавливает автовоз прямо посреди дороги, перегородив проезд этому типу и всем прочим жителям Турина. Плюгавый выскакивает и мчится к нашей кабине с воплем: «Вылезай, мать твою!»

Отец, не моргнув глазом, не выказав ни малейшей тревоги, оборачивается взглянуть, не испугался ли я. Видит, что со мной все в порядке, снова поворачивается к плюгавому и подносит палец к губам, мол, заткнись. Я ни разу не видел, чтобы отец нападал первым или вообще пускал в ход кулаки. Но кажется, его такая возможность ничуть не смущает.

За нами постепенно скапливаются другие машины. А Па руки скрестил на груди и сидит себе, облокотившись на окно кабины, будто на балкон подышать вышел. Сидит и глядит на того мужичонку, словно фильм смотрит и происходящее никоим образом его не касается. Равнодушно, без каких-либо эмоций. Плюгавый аж кипит, но ни одна из его подначек эффекта не возымела, и до него медленно начинает доходить, что, если он хочет чего-нибудь добиться от этого водилы – нисколько не напуганного, скорее удивленного, – ему придется драться. А для этого ему нужно взобраться на пару ступенек, отделяющих его от отца. Запал понемногу проходит. Отец лениво взмахивает рукой, предлагая ему вернуться в машину. Плюгавый замолкает, сообразил наконец, что Па его не боится и пускай первым нападать не станет, но, если нападут на него, будет защищаться, не постеснявшись и кровь пролить. Такое поведение меня изумляет. Я ведь этого бесстрашия раньше за ним не замечал. Как только плюгавый возвращается в свою малолитражку, Па разворачивает автовоз и пропускает его.

С абсолютно незнакомым человеком я впервые по-настоящему, как отец, сцепился вскоре после перевода в Пизу. Часть дня мы проводим вместе в общем зале. Со мной здесь заключенные, совершившие преступления по политическим мотивам, и среди них – один из основателей «Красных бригад» Ренато Курчо. Наши первые разговоры вполне дружелюбны. Единое пространство, как в деревне, все друг друга знают. Но в какой-то момент, сам не пойму с чего, спор заходит о жизненном выборе, и мы с ним сталкиваемся лбами. Протесты в стране накаляются, а он за решеткой: только и остается, что злиться.

– Тебе-то грех жаловаться! Воруешь, закон нарушаешь, лишь бы карман набить! – напирает Курчо. И как меня только угораздило ввязаться в спор о политике?

– А вы, простите, что натворили? Ваши убийства развязали правительству руки, дали право подавлять любую форму инакомыслия. Спасибо, теперь у нас полицейское государство! Этого вы добивались?

– Мы хотя бы не для себя старались, а чтобы общество лучше стало. Мы заботились обо всех, – он начинает закипать.

– Как по мне, вам просто покомандовать захотелось, власть-то ведь каждому по нраву. А мне на власть плевать.

Кажется, я задел его за живое, и спор начинает переходить на личности.

– Государство – машина насилия, и мы вынуждены противостоять ему тем же насилием, – скрипит зубами Курчо.

– Вы ведь, было дело, могли что-то изменить, да только в итоге пустили все псу под хвост.

– Мы вели страну к культурной, ненасильственной революции, нам просто поддержки не хватило!

– Это ты так говоришь. Насилие – всегда ошибка. Я вот ни разу курок не спускал и в жизни не стану.

– Так ты революцию и не затеваешь! Только о наживе и думаешь!

– Да я чаще тебя богачам задницы надирал!

– И что это меняет?

– Ничего, как и у тебя. Абсолютно ничего!

– Мы сыграли важнейшую роль в усилении гражданских и конституционных прав!

– По-моему, вы только с компартией поцапались, а она под шумок преспокойно обошла на выборах христианских демократов.

– Ни черта ты не понимаешь, Нотарбартоло!

– Спасибо, но я-то как раз тот самый парень из народа, которому вы должны растолковать, что к чему!

После этой стычки я стараюсь держаться поодаль, будто сам себя в карцер засадил. Пытаюсь очистить разум, сосредоточиться на семье, ребенке, жене… Но их здесь нет и быть не может. Не мотаться же им всякий раз из Траны в Пизу.

В итоге моя тюремная жизнь постепенно перемещается в библиотеку. Большую часть времени я провожу в одиночестве, размышляя, анализируя, а главное – реставрируя книги. Беру их в руки, латаю, листаю, читаю. Работать меня посадили в крохотной комнатке, доверху набитой пыльными томами. Помню, как начальник охраны привел меня сюда в первый раз и все никак не мог найти ключ. После нескольких попыток и безуспешного взывания к подчиненным он решил перейти к действиям, скажем так, более энергичным и попросту вышиб замок. Внутри ничего интересного не оказалось: вскрытые коробки, залежи – целые горы коробок, и в каждой до полусотни книг.

Моя работа проста: достать, починить поврежденные, занести в каталог. Поначалу мне в этом деле чудился какой-то подвох: сами понимаете – книги, образование, школа, прочая ерунда… А теперь, наоборот, нравится, особенно этот запах пыли и чьих-то прошлых жизней. Если вдуматься, это как тысячи отцов, тысячи друзей, тысячи переживаний, которые накидываешь на себя, словно платье, и вдруг понимаешь, что на свете бывают совершенно волшебные истории, а не только та, что случилась с тобой. Что ты многое упустил – но столько всего еще можешь успеть. Я читал труды Леонардо да Винчи: с какого-то момента он начал называть себя «человеком без образования» и сожалел, что недостаточно хорошо знает языки, на которых изъяснялись ученые в его время. Никогда бы не поверил! Вот бы встретить такого человека, думаю я, а потом понимаю, что он в определенном смысле делит со мной камеру.

Раньше я как-то не особо читал, начал было с отцом Руджеро, но только в Пизе стал глотать книги в таких количествах. Порой мне снятся кошмары: не в силах ответить на вопрос, я снова и снова заваливаю экзамен. Знания – это не только то, что у тебя в голове. Если вдуматься, ученая степень – по сути, всего лишь ловкая кража чужих навыков. Этакий узаконенный грабеж: черт, поздновато я это сообразил. Чувствуя себя глупее сверстников, я слушал и старших, и младших, слушал – и впитывал все, чего не знал. Говорил я мало, поскольку боялся ошибиться. Но вкус к чему-то новому появляется, только когда вы пытаетесь воплотить в жизнь какую-то свежую идею – то, чего раньше не пробовали. Иначе альтернатива у вас одна: оставаться в плену убеждений, унаследованных от предков, или тех, что появились у вас совершенно неосознанно. В конечном счете определенная музыка, определенный образ мыслей нравится нам лишь потому, что мы никогда искренне и осознанно не давали шанса ничему иному войти в нашу жизнь. На словах все мы прикидываемся открытыми и прогрессивными, но на деле именно оголтелые сторонники прогресса оказываются самыми закостенелыми консерваторами. Чувствую, что теперь все эти книги будто хотят поговорить со мной, и я просто начинаю их слушать. Мне нравится наугад прочитывать страницу-другую какого-нибудь русского писателя. «Идиот» Достоевского напоминает учебник по механике: объясняет, как собираются радиаторы и шкивы души. Еще одна книга, которой удалось меня изменить, – «Человек без свойств» Музиля. Неизвестно у кого конфискованная, она попала ко мне год спустя, вскоре после Рождества. Корешок истерся, разбух и выцвел, как будто книгу выловили из бассейна рок-звезды. Я беру ее, верчу в руках, прикидывая, с чего бы начать. Выдергиваю нитки, снимаю приклеенную обложку. Разделяю толстый том на тетрадки, потом, сложив их стопкой, приступаю к шитью. Особенно меня трогает та часть, где Моосбругер, сидя в тюрьме, пытается понять, что же такое право, ведь вся его жизнь и была борьбой за собственные права. И вот я чувствую, что Музиль тоже оказывается рядом со мной, буквально в соседней камере.

Снова свободен и хочу жить честно

(1978–1981)

С пяти утра я мечусь по девяти квадратным метрам камеры: туда-сюда, туда-сюда, прямо как дворники на ветровом стекле. Пускаю мысли на самотек, пусть бегут куда хотят, все равно мне их не удержать. Я счастлив.

Через час, ну чуть больше, я буду свободен, подхвачу на руки Франческо. Уверен, он здесь, он меня ждет, и я как на иголках. Ему уже исполнилось два, он вырос без моих объятий. Мне хочется прижать его к себе, потрепать по щечке. Судья скостил мне срок за примерное поведение и за то, что до ограбления, провернутого с Ренцо, судимостей у меня не было. Но главным образом – именно за примерное поведение, если не считать того случая с телефоном, да и то, впрочем, была ерунда. Так что теперь, в конце 1977-го, меня переводят из Пизы обратно в Турин, и следующие одиннадцать месяцев заключения я буду отбывать по статье 21.

Выглядит это так: с утра пораньше я покидаю стены тюрьмы и иду работать в мастерскую, а в камеру возвращаюсь к 9 вечера. В общем, технически с сегодняшнего дня я полусвободный человек и буду жить в таком режиме до ноября 1978-го. Что мне вполне подходит.

Еще от главных ворот различаю вдалеке Адриану с малышом на руках. Охранник, сопровождающий меня до порога, что-то бубнит. Наверное, считает, что я его слушаю, а я думаю только, какая у него уродливая морда – ни дать ни взять помесь пони с анчоусом. Поворачиваюсь к нему спиной, выхожу за ворота и, набрав в легкие воздуху, как дайверы перед погружением, срываюсь с места.

Прижимаю малыша к себе, целую жену, ее губы – прохладное рождественское утро и жаркий августовский вечер, йогурт с овсяными хлопьями, свежие сливки, взбитые белки, жаркое и чечевичная похлебка. Беру Франческо на руки, он глядит на меня с опаской, но я себя успокаиваю: «Все в порядке, это нормально». Какой же он пухляш! Щеки раскраснелись на улице после теплой машины: бедняжка, здесь, на Севере, всегда холодно. Подбрасываю в воздух, ловлю – весит он не больше пары бутылок воды. Чувствую, как тянет спину, мышцы сводит спазмом, но виду не показываю. Он фыркает, ощупывает ладошкой мое лицо, исследуя резкие, угловатые черты – сплошь ямы да рытвины, поросшие неопрятной колючей щетиной. Потом отворачивается, тянется к маминой нежной коже – ну ее, эту папину наждачку. Нет, не отпущу. Ни за что.

Я все повторяю по себя: «Все в порядке, все нормально. Как давно он у тебя на ручках не сидел?» Пробую укачать, машинально сравнивая, сколько Франческо весил в 1976-м, когда я брал его на руки в последний раз перед возвращением в тюрьму, и сколько весит сейчас, в конце 1977-го. Прикидываю, сколько кормлений я пропустил. Умножаю на миллиграммы молока. Должно быть, около тысячи кормлений.

– Поехали отсюда, – но, прежде чем сесть в «Ауди», я впитываю солнце и ветер каждой клеточкой кожи. Что ж, едем.

По дороге домой мы почти не разговариваем: нужно просто побыть вместе, заполнить разделяющее нас время и расстояние. Когда машина сворачивает на узкую мощеную дорогу, ведущую в Трану и дальше – к нашему дому в деревушке Коломбе, сердце бьется чаще. Тюремная вонь и ор, от которого закладывает уши, остались позади. Наконец-то дома. И я хохочу: гляжу на окна и хохочу.

– Ты чего, Леонардо? Все хорошо? – волнуется Адриана.

Еще как!

– Поверить не могу! Ни единой решетки!

В тюрьме у меня случались приступы бреда, в какой-то момент я даже вообразил, будто у решеток есть разум, собственная воля и что я могу убедить их разойтись и выпустить меня. Обычное тюремное помешательство: с женой таким не поделишься, решит еще, что у меня крышу снесло.

Пока мы ехали, Франческо уснул. А вот мне спать некогда, нужно торопиться. Не успев переодеться, бегу на новую, честную работу по статье 21. Но тут Адриана целует меня, и страсть накрывает нас с головой. Устоять невозможно. Вся накопленная, отложенная на потом любовь вспыхивает в нас, как в юные годы. Однако на сей раз это любовь взрослых. Дом наполняется теплом ее тела, мы смеемся и продолжаем, пока можем, а после лежим обнявшись. Вот так бы и лежать лет до девяноста! Но рука закона уже тянет меня за шкирку – я прощаюсь с женой и направляюсь в Турин.

С сегодняшнего дня у меня новая жизнь. Отныне я стану зарабатывать честным трудом. Обещаю. Я больше ни на секунду не хочу потерять семью. Работаю в Мирафьори, в лавке свояка-молочника. Продаю сыр, молоко, сливки. Я из тех продавцов, кто любит разыгрывать покупателей. Свояка, мужа сестры Адрианы, это слегка раздражает, но покупателям нравится, да и мне веселее. По крайней мере, до закрытия, а потом приходится возвращаться в камеру.

Через пару недель Адриана спрашивает, не можем ли мы переговорить наедине.

– Конечно, – отвечаю. – В чем дело?

– Я беременна! – с торжествующим видом объявляет она.

Замечательная, потрясающая новость! Я обнимаю ее и едва не прыгаю от счастья.

Но при этом где-то внутри автоматически запускается компенсаторный механизм – инстинктивная тревога, полученная от древних предков, возникшая на заре развития нашего вида. Это не мои мысли, это дергает за ниточки биология: бесконечные тома хромосом ежесекундно вырабатывают все новые инструкции. Второй ребенок, предположительно, родится к концу моего срока. Одного я, работая в лавке, кое-как прокормить смогу, а со вторым, боюсь, придется сложнее. Нырять в трясину, воспитывая пару издольщиков, рабов чужой воли, не хочу. Нет, они должны иметь возможность жить так, как им захочется, а не так, как живет их отец. Нередко я вскакиваю по ночам и слоняюсь туда-сюда по дому в поисках решения.

Выхожу в ноябре: объявленная амнистия чуть сокращает срок.

Стоять за прилавком, нарезая сыр и колбасу, мне по душе, с работой я справляюсь. С утра до вечера занимаюсь молоком и закваской. Вот только хватит ли этого на оплату счетов, одежды, школ, отпусков, бытовой техники? Но я убеждаю себя, что с честными тружениками случается только хорошее. Твержу это и про себя, и вслух. И так три года, вплоть до 1981-го и нового стука в дверь.

– Кто там? – спрашиваю.

– Пройдемте в комиссариат.

Расспрашивать бессмысленно, я все равно с ними пойду, даже если не понимаю зачем.

Это был не я: арест невиновного

(1981–1984)

Меня арестовывают. Странное ощущение: голова чешется изнутри, будто там у меня колючий песок и внезапный ураган поднимает его и швыряет в стенки черепа, ну или будто лишаем все заросло. Меня в наручниках увозят в Тревизо, затем переводят в Ле Нуове. Но этим дело не заканчивается: берут заодно и свояка, у которого, в отличие от меня, судимостей нет, – просто надевают наручники и бросают за решетку. Ему как новичку дают восемнадцать месяцев, мне же в ожидании апелляции предстоит отсидеть все тридцать шесть.

В чем нас подозревают? Должно быть, это как-то связано с лавкой. Может, мы выкрали закваску для бурраты? Но нет, нам предъявляют обвинение в вооруженном ограблении ювелирного магазина. И где? В Модене! Сто лет там не был. Они ошибаются. Я работал – молча и покорно. Жил абсолютно честной жизнью. И все-таки схлопотал очередную пощечину. Как тут не вспомнить свои же слова: чтобы выжить на этой планете, мало на ней родиться. Даже если ты вне игры, тебе все равно переломают кости. Моя судьба определена: мне предстоит, перебравшись через реку, очутиться на другом берегу – берегу бесчестности. Других вариантов я не вижу.

Именно сейчас, когда моя жизнь с Адрианой и детьми столь безмятежна, все рушится. Снова. Свояченица, не веря никаким оправданиям, уходит от мужа, и двое детей остаются без отца. Семья, не совладав с напряжением, распадается. И виноват в этом я: моя честность обратилась уже и против тех, кто рядом.

Я не сделал ровным счетом ничего, но в суде первой инстанции мне дают тринадцать лет и шесть месяцев. Подаю апелляцию, и следующие три года дело перебрасывают из одной инстанции в другую, всего их набирается аж семь штук. Во всей стране еще не случалось такого запутанного разбирательства, даже у отъявленных мафиози.

Едва переступив порог Ле Нуове, пройдя по кирпичной мостовой цвета рвоты, я первым делом вижу то же лицо, что и в 1972-м. Этот смахивающий на идиота тип здесь уже лет десять. Кажется, он из Бергамо, был стоматологом, но за время отсидки сам потерял почти все зубы. Не исключено, что именно пары ртути из амальгамы в пломбах и выжгли ему нейроны.

Я не похож на этих людей. Каждый из них скатывается в безумие по-своему – но не я. У меня семья, я хочу как можно скорее выйти на свободу. Но если в 1972 году героина здесь почти не было, то теперь тюрьмы переполнены отъехавшими торчками. Не влипнуть в неприятности будет сложно.

Помимо парня из Бергамо, у меня есть еще один сосед по камере – Франко, за жуткую вонь изо рта прозванный Циррозом. Возраст определить трудно – где-то от сорока пяти до шестидесяти пяти, точнее не скажешь. В какой-то момент он заводит со мной странный разговор: мол, есть у него любимая стена, и он без нее не может. Спрашивает, а какая у меня. Я не понимаю. Дело происходит в коридоре, в одном из его ответвлений, прямо перед камерой. Обычно во время прогулки мы, выстроившись друг за другом, ходим по узкому тоннелю, от пола до потолка обнесенному металлической сеткой, которая крепится к мощным стальным балкам. Не зная, что ответить Циррозу, я делаю вид, что не слышу. Надеюсь, он отвяжется. Глухота – вполне надежная форма защиты. Но если не восстановить равновесие, через пару месяцев умственная деградация постигнет и меня, превратив в такого же опустившегося бедолагу, как остальные.

Иногда я задаюсь вопросом, как сложилась бы моя жизнь, сделай я иной выбор. Может, поступил бы на офтальмолога, выучился азам, получил лицензию и всю оставшуюся жизнь заведовал оптикой.

Через несколько дней уныние понемногу сходит на нет, разум обретает привычную ясность. Я становлюсь саркастичным, въедливым, снова стараюсь разряжать обстановку. Первая мысль, и весьма забавная, – подходящий ответ Циррозу: выбрав любимую стену, я тем самым заставлю три остальные почувствовать себя менее значимыми, а это было бы невежливо. Насмешка над окружающим миром – вот на чем держится моя оборона. Правда, смеяться здесь особо не над чем: в Ле Нуове, рассчитанной примерно на пятьсот заключенных, сейчас теснится не менее тысячи. Интересно, поможет ли это завести с кем-нибудь хотя бы подобие дружеских отношений? Надеюсь, что да.

Между тем на свободе Марко исполняется три года, Франческо – шесть. Старший уже все понимает. Не обманывайте детей. Мы же с Адрианой выбираем притворство, понадеявшись, что так сыну будет проще сыграть отведенную ему роль. Рассказываем, что я работаю в тюремной библиотеке, мол, это такая же работа, как и любая другая, но из-за режима приходить домой не могу. Франческо кивает. По-моему, он уже осознал и принял свою роль в этой драме. Когда я расспрашиваю его о школе, он отвечает: «Все хорошо».

Я переспрашиваю у Адрианы, она подтверждает. Потом шепчу: «А из-за меня над ним не смеются?» Она говорит, что нет. Ну по крайней мере от этого моя семья избавлена.

Я ужасно скучаю по Франческо. По Марко – больше, но он еще маленький, проблем меньше. Справится.

И такая канитель тянется тридцать шесть месяцев, до середины марта 1984-го, когда меня полностью оправдывают.

«Обвиняемый свободен и может быть отпущен из места заключения».

Вот так, просто и ясно. Я это знал – и они знали. Излагая мотивировочную часть, судья указывает на недостаточность улик, а адвокат говорит, что все это – чудовищная ложь. Нас отымели, причем дважды. Государство никак не компенсирует нам причиненный ущерб, годы тюремного заключения и опороченную деловую репутацию. И это называют правосудием!

Терпение. Все еще будет. Но начинать с нуля в тридцать два и с судимостью, воняющей, как привокзальный сортир, непросто, да и на работу меня в жизни никто не возьмет.

Вот уже несколько дней как меня оправдали, а я так и не смирился с этой позорной несправедливостью. Адвокат рассказал мне обо всех пассажах, исключенных из приговора, и это просто какой-то беспредел! Теперь я хочу поговорить с судьей как мужчина с мужчиной – никаких мантий и прописанных ролей: просто как два существа одного биологического вида. На равных. Я жду его у выхода из суда в Болонье. Четыре часа тащился, чтобы в глаза ему взглянуть. Пока не очень понимаю, как к нему подойти, но иных вариантов у меня нет. Это мой долг перед самим собой.

Пару часов я в раздумьях просиживаю на ступеньках суда, представляю себе эту сцену. В какой-то момент замечаю, как он спускается по лестнице. Подхожу, беру за локоток и сухо, без эмоций, излагаю все, что знаю:

– И как же это вы умудрились влепить мне «за недостаточностью улик»? Вы ведь схватили настоящего вора за четыре дня до того, как пришли за мной! Что это за игры?

– Пустите! – мигом свирепеет председатель апелляционного суда, однако находит в себе силы остановиться, обернуться и ответить: – Ступайте-ка лучше домой, к детишкам! А эти три года считайте наказанием за те случаи, когда вас не поймали!

Такого ответа, нелепого, начисто лишенного этики и здравого смысла, я никак не ожидал. Стою как громом пораженный. Чего я только себе не воображал, но такое… Да большего идиотизма в жизни не сыщешь! Без единой улики пустить псу под хвост три года моей жизни, разрушить семью свояка и оправдываться тем, что я, наверное, нечто подобное где-то там совершил? Как же хочется дать ему по морде! Я сжимаю кулак, отвожу назад плечо, замахиваюсь, но тут перед глазами всплывают лица Франческо, Марко и Адрианы – и я сдерживаюсь. Ради них. Никогда не знаешь: вдруг меня осудят за излишний наклон Пизанской башни, вызванный резким движением воздуха в Болонье? Уж что-что, а подходящий эксперт у них всегда найдется.

С час еще стою на лестнице в той же позе. Я вне себя и не понимаю, что делать. Что-то внутри меня сломалось. Потом возвращаюсь к машине, пиная по пути мусорные урны и припаркованные машины. Старику, который пытается меня остановить, ору: «Какого хрена вылупился?»

Меня снова, как в детстве, захлестывает ощущение бессилия перед толпой напыщенных, самодовольных всезнаек, вываливающих дерьмо на головы тех, кто не в состоянии себя защитить, на всех южан или, скажем, только на сицилийцев: явно же все они в чем-то да провинились. При виде судьи я вспомнил директора в Турине, учителя начальной школы, графа и графиню, – все они относились к моим родителям, как к бархатной щетке для полировки стульев. Быть может, в изменении климата тоже виноваты исключительно жители Палермо? И в том, что на стенах пляжных домиков плесень заводится? Выходцы из Палермо ведь всегда и во всем виноваты!

В своих мыслях я часто прибегаю к гротеску, отстраняясь и осыпая этих жалких выскочек насмешками. Еще один защитный механизм, который со временем совершенствуется. Над своей жизнью тоже иронизирую, стараюсь воспринимать ее как можно более легкомысленно, дабы не нагнетать эмоции и не предаваться мстительности. Не представляю пока, как мне поступить, но что-то явно делать придется. А значит, неизбежны последствия. Хлопнув дверцей машины, я уезжаю обратно в Пьемонт и к вечеру возвращаюсь домой. Теперь вся моя жизнь изменится. Остается только понять, как именно.

С честной жизнью покончено. Сделаю по-своему: сам буду и судьей, и палачом!

(1984)

1984 год – решающий. Мне раз за разом приходится принимать объективно непростые решения. В голове все сливается: воспоминания, лица, клятвы, дед, Па, мама, Ренцо, отец Руджеро. Единственный голос, который я хочу слушать, – мой собственный, хватит с меня этой полифонии. Нужно сосредоточиться и восстановить равновесие. Больше никакого влияния извне: очевидно же, что мир за пределами моей головы прекрасно проживет и без меня.

Там, во внешнем мире, сходит с конвейера полноприводной «Фиат-панда». Умирает Берлингуэр[9], в конце концов показавшийся мне отличным парнем. А коммунистическая партия впервые обгоняет христианских демократов, хотя я уже несколько лет как бросил голосовать. Мир движется, я – нет. У меня лишь застой, уныние и фатализм.

Дома я изо всех сил пытаюсь воскресить былое магнетическое взаимопонимание с детьми. Для Марко я чужой, и даже когда все мы валяемся в одной постели, он не хочет, чтобы я его обнимал. Ему исполнилось шесть, и олеандр возле дома ему, наверное, роднее моей физиономии. Франческо почти десять. С ним в чем-то проще, но в целом тоже тяжело.

По ночам я сплю плохо, постоянно просыпаюсь. Как-то мне снится тот самый сон-откровение, в ходе которого голова распутывает хаотичный клубок мыслей, связывает и обрабатывает факты, а после выдает идеальное решение всех проблем. Во сне я богат, даже чертовски богат, и веду двойную жизнь. Согласен, звучит как классический бульварный романчик. Днем я руковожу компанией с доброй сотней подчиненных, а по ночам, переодевшись в замызганную одежду бомжа, ночую на вокзале вместе с другими отверженными. Там я завожу друзей, втираюсь к ним в доверие, прошу рассказать, как и, главное, по чьей вине они очутились на улице. Выяснив имя мучителя, я подбираюсь к этому человеку, устраиваю всякие засады, прослушку, слежу за ним денно и нощно. Дальше какой-то сумбур, но в конце концов настает решающий день, когда я выношу свой вердикт. Я судья и палач в одном лице. Если предполагаемый мучитель будет оправдан – что ж, на том и покончим. Но если он будет осужден, последует возмездие. Я разорю его, оставлю ни с чем, вышвырну на улицу, чтобы он испытал то же, что и его жертвы.

Во сне я предстаю этаким карающим героем, исправляющим участь несправедливо обиженных. Даже облик себе выбрал и имя: Капитан Справедливо-распределяющий-неправомерно-возложенную-ответственность. Ладно, имечко так себе, надо будет потом над ним поработать. Должен сказать, однако, что сон этот действует на меня успокаивающе, так что к фантазиям своего подсознания я решаю отнестись серьезно.

У меня и в мыслях нет проучить всех и каждого – только тех, кто этого заслуживает. Отныне я судья и палач. Идея обретает форму, цель постепенно становится яснее. Дома считают, что я устроился торговым агентом, поэтому я могу без лишних вопросов уйти в понедельник утром и не возвращаться до вечера пятницы. Так что у меня полно времени, чтобы пораскинуть мозгами и сделать первые гигантские шаги в выбранном направлении.

Привычки тоже меняются. Я постоянно слушаю музыку, чего раньше не делал, а теперь она меня прямо-таки завораживает. Я даже купил один из этих плееров с крепежом на пояс. И наушники всегда в ушах. В поиске новых идей мой разум повсюду выпускает свои щупальца. Я без конца слушаю альбом Де Андре «История служащего»[10]. Особенно мне нравится песня «Бомбометатель» – она о парне, который с помощью тротила берет правосудие в свои руки. Сейчас я вижу себя именно таким, а потом, лет через пять, возможно, стану богатым, уважаемым и смогу одним махом отомстить за всех бедолаг сразу.

У меня есть план. И совсем скоро я начну изо дня в день претворять его в жизнь.

8 ноября 1984 года начинается моя новая жизнь.

С утра я хриплю, какофоническое бульканье в грудной клетке вступает в диссонанс с горлом, издающим лишь сдавленное сипение. По правде сказать, я по утрам не слишком разговорчив, даже доброго утра детям редко желаю. Тяжкие последствия тюрьмы: видно, тамошняя сырость подкосила мое здоровье. Иду в ванную, гляжусь в зеркало – и прямо-таки преображаюсь на глазах. Мое лицо не хмурое, как у Па, когда он спешил на графские угодья. Нет, нынче утром я и в самом деле прекрасно выгляжу. Настоящий красавчик. В жизни таким не бывал. На пару секунд выскакиваю из дома прямо в пижаме. На мороз. Помогает проснуться, бодрит. Холод лучше кофе, разве что давление чуть понижает.

Вот уже полгода я каждый будний день сажусь в машину и уезжаю в какой-нибудь крупный город. Выбираю ресторан получше, в самом центре, рядом с шикарными домами местных богачей. Высматриваю какого-нибудь коммерсанта, запоминаю приметы. И начинаю следить за ним, дней по десять, даже пятнадцать. Отныне он у меня «под следствием»: я хочу понять, кто он, как живет, как себя ведет. Если посчитаю виновным, то дожидаюсь подходящего момента и граблю его. Без насилия, без оружия – все по заповедям. И шанс подворачивается всегда.

Чтобы выбрать город, я просто закрываю глаза и бросаю на карту монетку. Потом открываю глаза и читаю название. Бергамо? Что ж, пусть будет так. Поехали.

Поиски нужного человека занимают дня три. Вот он выходит из борделя, замаскированного под хостел, неподалеку от парка Суарди, что между бывшими казармами на виа Сан-Джованни и бастионом делла Фара. Дома терпимости в Италии вне закона, но здесь по-прежнему самые низкие тарифы в Европе. Этот тип смахивает на таксу, пиджак дорогой, но мятый, будто он в нем спал. Деталь, подтолкнувшая меня выбрать именно его, – часы «Омега Ля Мажик». Такие носил Тони Монтана (Аль Пачино) в фильме «Лицо со шрамом». Элегантные, дорогие, в плоском корпусе – они не станут топорщить манжету рубашки, как бывает у нуворишей, которые одним неловким движением выставляют свой банковский счет на всеобщее обозрение. Иными словами, не столь кричащие, как классический «Ролекс», а для истинных ценителей с большими деньгами. Еще у него есть дом на Пьяцца Веккья, в историческом центре города, и BMW M1 – баварский шедевр цены невероятной.

Я три недели хожу за ним как привязанный: выслеживаю, изучаю, вынюхиваю и наконец решаю действовать. Теперь я с первого взгляда вижу, почистил ли он зубы, прежде чем выйти из дома. Я знаю, когда он меняет нижнее белье, как часто ошибается дверью и в какие дни заставляет женушку скучать в одиночестве, потому что сам в это время навещает других квазижен, требующих почасовой оплаты. А по пятницам этот тип уезжает в Милан и возвращается домой глубокой ночью.

Мне видится сразу несколько способов перехватить дипломат, который он сжимает в руке, торопясь домой. Я еду за ним в Милан, это 53 километра по шоссе. В Милане едва не теряю его на светофорах: дав по газам, он проходит три подряд на желтый и на последнем отрывается, а я за ним пристроиться не могу, слишком элементарная была бы ошибка. Нагоняю лишь два светофора спустя, вырвавшись на оперативный простор между двумя пролетарскими кварталами. Держусь в пределах видимости, между нами всего пара машин. Добравшись до центра, он оставляет BMW в гараже на углу Пьяцца Фонтана и виа Сан-Клементе. Я долго ищу, где бы припарковать свою «Ауди-B2» цвета серый металлик, уже старенькую и потому легко теряющуюся среди прочих драндулетов. Потом бросаюсь вдогонку и издалека успеваю заметить, как он привычным шагом входит в большое здание на виа Чезаре Беккариа. Все-таки слежка – весьма утомительное занятие.

Околачиваюсь поблизости, время от времени меняю точку, но со входа глаз не спускаю. Сижу в баре за глянцевой стойкой, прямо напротив меня на стене висит пожелтевшая газетная вырезка. Это первая полоса «Коррьере» со статьей о кровавом теракте, случившемся буквально в нескольких шагах отсюда, на Пьяцца Фонтана. 12 декабря 1969 года, когда здесь взорвалась бомба, мне было семнадцать. Никогда не забуду, как чуть не подавился спагетти с чесноком, когда увидел новости по телевизору. Отчетливо помню потрясение – мое собственное и отразившееся на лицах окружающих.

Выпив кофе, возвращаюсь на улицу и сразу окунаюсь в облако сигаретного дыма. На крохотном пятачке столпились старшеклассники: должно быть, с уроков сбежали, но еще не решили, куда пойти. Слишком долго я здесь торчу, мое лицо успело примелькаться и непременно возбудит подозрения. Надеюсь, что в том здании нет другого выхода и что какой-нибудь грузовик не загородит мне обзор, иначе я пропущу появление своего богатея. Два с половиной часа определенно многовато. Возвращаюсь в бар. Замечаю на столике забытый кем-то комикс «Текс», беру, листаю, делаю вид, что полностью поглощен приключениями Кита Карсона и Красной руки. Еще не хватало, чтобы меня заметили.

Едва успеваю прочесть пару страниц, как вижу того типа: выходит вместе с незнакомым мне прелатом – высокопоставленным церковником, облаченным в красное. Пока они переходят дорогу, в руке моего подозреваемого магическим образом возникает тот самый дипломат, с которым он всякий раз возвращается из поездки в Милан. Отлично, все идет по плану. Вот только присутствие прелата меня удивляет, заставляет нервничать. Дойдя до тротуара, парочка останавливается и, довольно-таки чопорно попрощавшись, расходится. На близких друзей не похожи, скорее случайное знакомство. Переключаюсь на того типа, он сворачивает в гараж, чтобы забрать свой BMW. Бегу к своей «Ауди»: стало быть, продолжим наблюдение.

Следуя за ним по пятам, я понимаю, что в его привычных маневрах кое-что изменилось. До позднего вечера он носится туда-сюда, сворачивая к самым разным домам и постройкам. Будто пылесосы продает. Дипломат всякий раз в руке, как приклеенный. Похоже, идет загрузка или выгрузка содержимого, но точно сказать не могу. Выбираю момент, чтобы подобраться ближе.

Уже в темноте он забирается в южные пригороды Милана, потом резко разворачивается, чем ставит меня в затруднительное положение: сделать то же самое я не могу, иначе он меня заметит. Положительно, этот человек полон сюрпризов: я неделями за ним слежу, а он вдруг средь бела дня устраивает ралли, встречается с кардиналами, заезжает в трущобы… Ладно, плевать, далеко не уйдет. Не спеша развернувшись в конце проспекта, обнаруживаю его на парковке у какого-то здания, судя по всему – многоквартирного дома. Под окнами темно из-за деревьев, фонари разбиты, дороги – сплошь ямы да колдобины, машин мало. Самое подходящее местечко для незаконных сделок или тайных свиданий. Как говорится, нет предела извращениям.

Останавливаюсь на противоположной стороне дороги, чтобы ничего не упустить. Из машины он так и не вышел, явно кого-то ждет.

Час спустя появляется раздолбанный «Мерседес» оттенка мазута. Выходит какой-то парень, буквально на полминуты садится в BMW, вылезает, после чего мерседес уезжает. BMW следом. Похоже, избранная мною жертва играет роль посредника между высшими эшелонами и убогим пригородом. Больше я ничего знать не хочу, вводных вполне достаточно, чтобы утвердить приговор: отныне я его палач, хотя он об этом пока не знает. Этот тип заслуживает кары, но действовать придется осторожно: малейшая ошибка – и я попаду в такую передрягу, которую даже представить страшно.

BMW почти сразу поворачивает на развязку автострады, где сеть тонких капилляров Милана переходит в крупные артерии, ведущие в сторону Бергамо. Мне хочется покончить с работой уже сегодня, чтобы к рассвету вернуться в Трану. Соскучился по своим.

В Бергамо мы сразу начинаем подниматься к историческому центру города, скорость от силы километров тридцать в час – едва ползем. Паркуюсь подальше и срезаю пешком, я ведь знаю, куда направляется этот тип, а благодаря улицам с односторонним движением у меня даже некоторое преимущество. Я пользуюсь его слабостью к шлюхам. Вечный сценарий. Тип, как и прежде, выбирается из BMW с дипломатом в руках, но, отойдя всего на пару шагов, возвращается и снова садится за руль. Не в силах понять, чем он там занят, я прячусь в арку, стараясь не попасться ему на глаза. Уже к полуночи, темно, вот-вот пойдет дождь, по улочкам старого города медленно расползается туман. Кругом ни души. Через пару минут он наконец выходит из машины, открывает багажник и аккуратно укладывает в него дипломат: похоже, не доверяет этим своим любовницам с таксой по счетчику, ведь их беспардонные расспросы могут окончиться неприятностями. Вместе с дипломатом он оставляет и пальто, накидывает только мятый пиджак. Наверное, скидку хочет выклянчить. Машину я трогать не планировал, но так шансы даже выше. Хотя и риски имеются: BMW легко узнаваем, если его угнать, придется корректировать сценарий. Посреди старого центра невозможно исключить и человеческий фактор, то есть любопытные взгляды. Выведет кто-нибудь собаку – и весь план накроется медным тазом. Но возможность – удобнее не придумаешь, а тратить на этого недопреступника еще три недели я не собираюсь.

Пока он в предвкушении двадцатиминутной забавы поднимается по лестнице, я жду. Но не успеваю я подойти к BMW, как слышу голоса: этот тип выглядывает из окна в компании хозяйки борделя и указывает на свою машину. Она машет рукой, дескать, не волнуйся, потом подзывает свободную девицу и ставит ее бдеть, чтобы никто не приближался. Ладно, начнем сначала. Если я сейчас примусь возиться с BMW, то, пока вскрою двери, пока заведу мотор и тронусь с места, пройдет уйма времени. Вполне достаточно, чтобы девица успела позвать того типа, а там кто знает – вдруг он вооружен? Я-то без оружия, и неравный бой – совсем не то, что мне нужно. Как же быть? Нужно что-то предпринять, и немедленно. Тут мне в голову приходит мысль. Чуть дальше, метрах в ста вниз по улице, припаркована другая машина. И она просто идеально подходит для моей задумки.

Я бегу к машине, и ровно в этот момент начинается ливень: словно все тучи в округе решили дружно опорожнить мочевые пузыри. Парой шпилек вскрываю «Форд-Таунус», сажусь, замыкаю провода. Подъезжаю к BMW, паркуюсь параллельно. Дорога здесь неровная, а окно, у которого дежурит шлюха, чуть под углом. Этот угол – мое преимущество: открытый капот прикроет меня и сверху, и снизу, что даст мне спокойно поработать над дверцей BMW. Надеясь, что правильно все рассчитал, я начинаю действовать. Первым делом поднимаю капот, имитируя поломку. Капот у «Таунуса» широченный, как размах рук Дино Дзоффа[11]. Это один из тех американских автомобилей, что созданы для путешествий по дорогам без начала и конца, среди пустынь и каньонов. Девицу отвлекает дождь, а капот очень удачно прикрывает нужный мне пятачок. Стоя спиной к окну, я вскрываю дверцу BMW. Дождь мне на руку, он по-прежнему льет как из ведра, заглушая лязганье стальных отмычек. Дверцу удается распахнуть, не вызвав ни малейших подозрений у синьорины, которая тем временем прикрывает ставни, поскольку потоки воды уже заливают подоконник. Я сажусь в BMW, пригибаюсь под рулем, чтобы она меня не заметила, и, после пары безуспешных попыток, наградивших меня ударом тока, завожу двигатель. Угон не моя специальность, я даже не научился как следует пользоваться отмычками. Едва касаюсь педали газа, мотор ревет, и машина ракетой срывается с места.

Съезжаю вниз, к бывшей городской стене, под которой припаркована моя «Ауди». Девица уже, наверное, бежит звать хозяйку, которая, в свою очередь, тут же прервет любовные потуги того типа. Я же тем временем открываю багажник, забираю дипломат, бросаю BMW, пересаживаюсь в «Ауди» и шлю Бергамо прощальный поцелуй.

Адриана знает, что в пятницу я дома не ночую, но в субботу, если получается, возвращаюсь пораньше, чтобы побыть с семьей. В Трану мне удается приехать задолго до рассвета, успеваю даже пару часиков поспать, а после завтракаю с детьми. Что в дипломате, я до сих пор не знаю. Открою после обеда, когда буду спокоен, расслаблен и когда рядом не будут крутиться дети. Надеюсь, оно того стоило. Три недели работы, а внутри может быть все что угодно. Финансовые гарантии, купчие на землю – бесполезные бумажки, которые придется сжечь. Или деньги, пачки банкнот, золото, бриллианты. А может, и вовсе ничего. Что поделать – издержки профессии.

Вскрыть замок дипломата легко: пара отверток и несколько ударов молотком. И вот он лежит передо мной, раскрытый, как трепетная синьорина в первую брачную ночь. Внутри лист белого пластика – защитная панель. Приподнимаю и чувствую под ней что-то упругое и гибкое. Это завернутые в плотную ткань пачки банкнот. В каждой по сто купюр, перетянутых бумажной лентой, какие используют в банках для ускорения подсчетов при выдаче крупных сумм. Дважды пересчитываю: в каждой миллион лир. Всего сто пятьдесят пачек. Охренеть, одним махом сто пятьдесят миллионов.

Улов намного выше среднего, обычно выходит десять – пятнадцать миллионов за операцию. Случались и неудачи, и оправдания подсудимого, если он вдруг делал то, что мне нравилось. Например, один дал сто тысяч лир бездомному возле Пьяцца Трилусса. Стоп, все подозрения сняты. За другим я следил целый месяц, а потом упустил на вокзале в Сиене. Для меня это самая настоящая, полноценная работа, со своим рабочим графиком. Просто я не сижу в конторе пять дней в неделю, а провожу по восемь–десять часов каждый день, приклеившись к потенциальному работодателю – жертве. Досконально его изучаю. С одной стороны, чувствую себя виноватым, с другой – никаких угрызений совести. Они заслуживают своей участи. И это не банальные разглагольствования в гостиных, где респектабельные граждане лениво обсуждают классовую ненависть. Ничего подобного. Даже не близко. Я возвращаю то, что у меня отобрали. У меня и таких, как я. Бедолаг, лишенных права на апелляцию.

Но жить так дальше я не хочу. Встретишь не того человека – и рискуешь лишиться жизни или снова оказаться в тюрьме. И потом, меня терзает еще одна мысль, причем немаловажная: я боюсь, что жажда мести возьмет верх над разумом. Сейчас мне нужны деньги, чтобы позволить себе честную жизнь и дать близким то, что они заслуживают. Однако всему должен быть предел.

Искушение честностью

(1986)

Десять утра, я наблюдаю поражающую воображение сцену: какие-то парни, явно отлетевшие в астрал, оглушительно пердя, пристраиваются срать прямо на улице. Да что вообще происходит? Я не узнаю свой город! Обычно автомобильная прогулка по Турину расслабляет меня, дает возможность поразмышлять. Но на сей раз все вокруг выглядит настолько нереальным, что смахивает на карикатуру в грошовой апокалиптической брошюрке.

Лавина героина буквально сметает новое поколение подростков. К политике «горькая пыль» отношения не имеет: напротив, она сводит на нет любые протесты. В одной из своих «командировок» я видел такое, что меня прохватило до самых печенок, а я ведь не из впечатлительных. Иду по центру Болоньи, навстречу молодые ребята, и у каждого на груди, словно кулон на цепочке, болтается шприц. И такое – на каждом шагу: этих подростков, играющих в якобы взрослую жизнь, будто неводом гребут. Однажды в толпе, тусующей по барам на Пьяцца Маджоре, я заметил известного художника Андреа Пациенцу[12]. Зашел выпить кофе, а он рядом стоит, потом в чьем-то разговоре слышу его имя. Он не особо выделялся, мне лично показался одним из многих. Это мода, думалось мне тогда, пройдет. Но я ошибался. Героином хвастают, он олицетворение альтернативного образа жизни. По крайней мере поначалу, пока не рухнешь в яму. А потом, если не колоть этого дерьма все больше и больше, останутся только судороги, холодный пот, рвота и потеря аппетита. Героин возник в одночасье, и вот он повсюду, даже в тюрьме я видел ломки у пары ребят, оставшихся после ареста без привычной дозы. Хиппи, волосатики, или как там себя зовут эти шуты гороховые, только и делают, что болтают о расширении сознания, ЛСД, наркотиках и общинах.

Как по мне, это кратчайший путь в бездну. Я раз пытался поговорить с одним из тех ребят на улице, он мне в сыновья годился – лет шестнадцать максимум. Тех, у кого есть свое мнение, переубедить просто, а вот тех, кто руководствуется чужим, – невозможно. Они будут стоять насмерть. Эти люди даже говорят одинаково: одни и те же фразы, одни и те же обрывки чужих афоризмов и лозунгов. Будто клоны, отголоски идей, зародившихся где-то далеко-далеко. Я же благодаря отцу Руджеро понял, что единственная истина, которую вообще стоит искать, – это твой собственный жизненный путь. Для этого не существует единой формулы, константы вроде числа пи. И вычислить площадь собственного существования не так-то просто.

Что касается меня, то, возможно (но не точно), на сей раз я сведу все к скучному квадрату. Финансовая база, чтобы иметь возможность вырастить детей, заложена неплохая, за этот аспект можно быть спокойным. В Тране городские поветрия их не настигнут. Кое-что я пускаю на поддержку семьи в широком смысле этого слова: когда могу, помогаю свояченице, а то с арестом мужа у нее тоже началась черная полоса. Пора бы мне уже завязывать, нужно быть полным идиотом, чтобы рисковать новым тюремным сроком.

И тут как нельзя более кстати подворачивается случай: через третьи руки я получаю деловое предложение. У свояка есть друг, некий Раньеро, работает в производственном секторе где-то в глубине Пьемонта. Встречу он назначает в пафосном баре, принадлежащем некоему Имбракино. Раньше мне там бывать не доводилось. Бар довольно занятный, дочиста вылизанный, внутри свежий ремонт, а интерьер такой роскошный, будто на борт королевской яхты попал. На Раньеро серый кардиган с ручной вышивкой, белая рубашка в тон столь же белым, коротко остриженным волосам, височки подбриты, глаза голубые, благоухает оранжадом. Похож на университетского препода, а я, значит, студент, сдающий очередной экзамен.

Судя по тому, что рассказал мне свояк, этот весьма образованный, даже утонченный парень много лет назад, пока не переехал на другой конец города, был завсегдатаем его лавки. «Я всегда для него моцареллу из Баттипальи откладывал. Похоже, у него что-то типа степени по философии, но не волнуйся, говорит он легко, без зауми!»

А еще у него повсюду связи, особенно в Ассоциации промышленников.

– У меня тут кое-кто хочет уволиться, ищем замену, – говорит он мне.

Отлично, думаю.

– Спасибо за предложение, Раньеро. Очень признателен.

– Да при чем здесь признательность, – перебивает Раньеро и поясняет: – Я наслышан об этой идиотской истории с арестом…

– Мы невиновны! – вскидываюсь я.

– Конечно! Об этом и речь: чтобы покончить с былыми привычками и предрассудками, приходится экспериментировать.

Этот пассаж я не очень понимаю, какие-то философские штучки, но киваю вежливо, а он продолжает:

– Мои партнеры сняли под офис пару комнат на востоке Турина, на самой окраине, – аренда нынче недешевая.

Я снова киваю.

– Не стану долго объяснять, лучше сперва познакомлю тебя с главным, Лучано.

– Отлично, только позови!

Три дня спустя я встречаюсь с Лучано, одним из партнеров Раньеро, беседую с ним в крохотном офисе за наполовину опущенными жалюзи. У них в производстве чудна́я разработка, называется «Додо», – настолько безумная, что сразу мне нравится. Это такой брелок для ключей, сделан из пластика и латуни, и к нему прилагается страховка: если потеряешь, тебе возместят восемьдесят процентов стоимости новых замков.

– Страхуют по договору швейцарцы, – поясняет он. И добавляет: – Нам нужен инвестиционный вклад для покрытия основных расходов и что-то вроде представителя.

А почему бы и нет, думаю. И киваю:

– Ага, я в деле!

Вношу условленный пай, беру на себя обязанности торгового агента. Лучано хочет сперва пристроить по тридцать-сорок штук в каждую из местных табачных лавок, а также в небольшие магазинчики и кое-какие предприятия по соседству, после чего начать раскручиваться и в других районах города.

Но на первом же собрании пайщиков я предлагаю нечто прямо противоположное, почти еретическое: «Стоп! Не так надо! Размениваясь по мелочам, мы измотаем себя и ничего не заработаем. Просто доверьте мне рулить маркетингом».

Поначалу все в панике от моей идеи. Но не проходит и года, как я запускаю рекламу «Додо» в прайм-тайм на Пятом канале и «Италия-1». Теперь наши брелоки хотят купить все. И я, кого в школе считали непроходимым тупицей, вдруг оказываюсь гениальным предпринимателем. Моя стратегия заключалась в том, чтобы привлечь хотя бы один крупный бренд, а затем притянуть и остальные, которые неизменно последуют примеру престижной компании. В яблочко! Ставка сработала.

Я прихожу в римский «Аджип»[13], в «Рено», в пезарский «Бенелли»[14] и к вечеру продаю двести тысяч штук! Потом в «Панигал»[15], где я произвожу невероятный фурор и продаю сразу миллион! «Панигал» выпускает стиральный порошок «Соле» – его в Италии знают все. Идея в том, чтобы поместить «Додо» в каждую пачку. Я добился огромных успехов, но партнеры что-то не светятся радостью.

– Нам придется нанять еще рабочих, чтобы не отставать от продаж, – объясняю я и готовлюсь защищать свою точку зрения до последнего.

Но команда меня не понимает, мы говорим на разных языках.

– Если отдавать контракты на сторону, потеряем прибыль.

Все трое этого боятся, поэтому согласно кивают.

– Но иначе мы не угонимся за продажами! – возражаю я.

Без толку, они упрямы как бараны, думают только о том, не удлинить ли смены или, может, разнести производство на два цеха, как на заводе, подключив станок для штамповки деталей из латуни и пластика.

Самый масштабный контракт, с «Панигал», предполагает отгрузку тремя партиями. С первой, в триста тысяч штук, нам еще удается соблюсти сроки, с двумя другими – нет, идут задержки. Нам не хватает деталей. Юристы заказчиков подают на нас в суд за неисполнение контрактных обязательств, а предусмотренные договором штрафы просто смахивают нашу компанию с доски. Банк блокирует деньги, которые сам же нам и авансировал. Мы прогораем, все расходятся по домам.

А мне снова приходится начинать с нуля. Ощущение, будто я в какой-то временной петле и тупо брожу по кругу. Деньги, отложенные на семью, потеряны. Я в полном отчаянии.

Искушение коррупцией

(1986)

«Чтобы покончить с былыми привычками и предрассудками, приходится экспериментировать». Эти слова Раньеро я обдумываю несколько дней: поначалу не придал им особого значения, но теперь понимаю, что по сути сама фраза не такая уж мудреная, а главное – она точная. Философ прочел меня как открытую книгу.

Последовав его совету, я обнаружил, что легко могу быть предпринимателем, а не вором. И вот теперь хочу удостовериться.

Когда затея с «Додо» провалилась, я сказал себе: «Леонардо, будь добр, не сходи с верного пути».

Предпринимательская жилка не успокаивается, зудит. Чтобы заткнуть дыру в бюджете, я все-таки планирую напоследок провернуть пару делишек и между делом поговорить с Раньеро: похоже, шестеренки в его ученой голове крутятся весьма неплохо. Встречаемся в том же баре Имбракино в Квадрилатеро.

– А ведь история с «Додо» могла стать поворотным моментом всей моей жизни… – начинаю я.

– Почувствовал вкус победы, а? – усмехается Раньеро.

– Еще как! Не знаю, может, это как раз мое… – Ну, я очень на это надеюсь.

– Иные люди до самой смерти свой путь ищут, так что если ты и впрямь уже сейчас это понял… Я тебе завидую! – опять философия, его тщательно продуманные фразы порхают в воздухе и мягкими коготками впиваются мне в голову.

– Я пока не уверен… – Сдаю я немного назад, хоть и не слишком решительно.

– Отчего же? – спрашивает он, сочувственно глядя мне в глаза.

– Даже и не знаю… – Подобные сомнения мучают меня лет с шести.

– Проблема этого мира в том, что умные люди во всем сомневаются, зато идиоты всегда абсолютно уверены. – Очередной философский выпад. И очередное попадание в яблочко: над этой фразой тоже стоит поразмыслить.

– Да у тебя мозгов на сотню хватит… – Комплимент, конечно, незамысловатый, зато одинаково трогает как образованных, так и совершенно тупых. Не чересчур ли? Хотя я и в самом деле так думаю.

– Если бы это было так, Леонардо. Ты не представляешь, как часто я ошибаюсь… – И он накрывает мою ладонь своей.

– Ну, мне ты кажешься одним из немногих, кто все в этой жизни понимает… – На душе сразу становится легче, и мы продолжаем болтать.

Рядом с Раньеро со мной происходит удивительная вещь: уж и не знаю почему, но мне становится стыдно лгать. Стыдно за свои корыстные, изворотливые мыслишки. Мне просто необходимо побыть самим собой. Наши отношения я бы определил как взаимное сочувствие, что между двумя людьми случается нечасто, особенно если у одного из них ни гроша за душой. Раньеро умный, его не обманешь, даже пытаться не стоит: он мигом захлопнет дверь прямо перед моим носом. А людей, с которыми мне приятно поговорить на общие темы, выходящие за рамки сугубо практических моментов, не так уж и много.

– Что думаешь делать? – интересуется он.

– Да то же самое, что и с «Додо», всякие коммерческие штучки. Сам же видел, я что угодно могу продать! – пафосно заявляю я.

– С «Додо» ты справился прекрасно, вот только Лучано с дружками ни хрена в этом не понимали. Ты уж прости… – Он совершенно серьезен.

– За что простить? – удивляюсь я.

– Ну, это ведь я тебя с ними познакомил…

– Да брось! Это я тебе благодарен… мы сидели на куче алмазов, а они все тупо в унитаз спустили.

Так мы болтаем еще часок, причем обсуждаем не только всякую ерунду, но и вещи более глубокие. Да, мы почти не знакомы, но связь между нами – крепче некуда. Потом я наконец поднимаюсь – посидел бы еще, но мне пора, нужно забрать детей из школы.

– Я сделаю пару звоночков и потом свяжусь с тобой… что-нибудь да найдется, – говорит он на прощание.

Раньеро из кожи вон лезет, обзванивая разных людей из реестра предпринимателей, и через пару недель устраивает мне собеседование с коммерсантом из Равенны, неким Андре Хоффманном. Договариваемся встретиться в Генуе, в гостинице неподалеку от порта. Хоффманн – надменный здоровяк в льняном пиджаке, шейном платке вместо галстука и темно-синей шляпе-федоре. В его трехдневной щетине проглядывает седина.

– Atzalut![16] – говорит он и тут же разражается хохотом, который заполняет собой весь зал.

– Андре Хоффманн? – я растерянно замираю, отчасти еще и потому, что эту смесь немецкого с каким-то местным диалектом понять не могу.

– Ты ведь Леонардо, так?

Я киваю.

Он говорит, что Раньеро представил меня гением маркетинга, задал масштаб, так сказать.

– О «Додо» я знаю. Реально круто, мои поздравления. Но мне-то, разумеется, нужно продать кое-что другое… – Он немного медлит с выпадом.

– Счетчики Гейгера–Мюллера, – сразу парирую я, поднимая ставки, поскольку уже наслышан, о чем речь.

– Точно! Сегодня возьму тебя с собой, – наконец-то Хоффманн предельно конкретен, как настоящий коммерсант. Продукция, которую он собирается продвигать, весьма интересна: это портативный счетчик Гейгера–Мюллера, предназначенный для больниц. – Поедем-ка прямо в «Гаслини»[17], нас уже ждут.

Идем в отделение инструментальной диагностики. Здесь стоят томографы, рентгенографы. С них Андре и предлагает начать, только просит сперва выйти в коридор.

– Но ведь до коридора излучение не доходит! – удивляется один из рентгенологов.

– Уверены? – Мы начинаем проверку и при помощи наладонника ясно видим показатели радиации. – Восемнадцать миллизивертов, и это в коридоре!

– Как же так?! – изумленно вопрошает белый халат.

– Надо что-то делать! Вы обязаны защищать себя и своих пациентов, вы ведь клятву давали!

На выходе из больницы Андре спрашивает, какая стратегия продаж мне кажется наилучшей. И я без особых раздумий заявляю:

– Запугивание.

Он кивает.

В радиации я ничего не смыслю – ни на техническом, ни на биологическом уровне. Поэтому первым делом иду в библиотеку, о чем до отсидки даже не помышлял. Беру три справочника по радиационной защите. Самый внушительный – «Руководство по медицинскому надзору за организацией защиты от радиации» некоего Витторио Станкари, почти триста страниц тактической подготовки. Ионизирующее излучение и физиологические эффекты. Зачитываюсь до тошноты. Многих слов не понимаю, выписываю, заглядываю в словарь.

Через три недели я уже запросто жонглирую научными терминами: фотографическая память делает свое дело. Теперь в голове у меня хранится длинная цепочка иллюстраций и фотографий, которые помогают мне не запутаться в сложных понятиях. С новыми знаниями я смогу максимально эффективно применить свои деловые навыки. Следующая остановка: Милан, «Нигуарда» – одна из лучших больниц Италии.

История повторяется: мы демонстрируем, что излучение достигает даже помещений, прилегающих к лабораториям, а значит, они не так безопасны, как считалось ранее. «Радиация – это тайфун, она настигнет вас и в коридоре!» Осознав риски, персонал предоставляет отчеты руководителям отделений, а мы составляем смету. Белые халаты хотят себя обезопасить. Но я не учитываю главного: когда речь идет о государственной системе здравоохранения, все разбивается о непреодолимую стену – бюрократию.

– Не ездить же нам из больницы в больницу, продавая счетчики поштучно? – спрашиваю я Андре, возвращаясь обратно поездом.

– Вот тут-то мне и нужен гений! Есть идеи?

– Придется добраться до региональных комитетов здравоохранения, а может, и до самого министерства, – отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.

В общем, спустя два месяца я перехожу в атаку. Через посредника, нашего связного в Ломбардии, нам удается организовать встречу с высокопоставленным сотрудником министерства. Теперь мяч на моей стороне.

Roma caput mundi[18]

(1986)

Я весь – сплошные сопли, от промозглой стужи в вагоне саднит горло. Ноги застыли базальтовыми колоннами. На дорогу до Рима, поездом и общественным транспортом, у меня ушло восемь часов. Чтобы прийти в себя перед встречей в министерстве, мне нужен горячий душ, но придется обойтись небольшой прогулкой. На выходе из вокзала Термини меня встречает немилосердно палящее солнце, совсем не такое, как в Турине, где его начисто скрывают облака и плотные слои влажного тумана, повисшие в воздухе. На широкой привокзальной площади полно молодежи, явно не местной: должно быть, студенты и рабочие. Вся эта толпа потихоньку разбредается в разные стороны, теряясь в бесконечных людских потоках на узких улочках и мощеных площадях Рима.

– Извините за опоздание, – протягивает мне руку инженер, полного имени которого я не знаю. – Пока можете звать меня просто Карло.

Сказал как отрезал.

– А пока суть да дело, как раз время обедать, вы не против?

С радостью принимаю приглашение.

В общем, встреча переносится в ресторанчик на задворках парламента, в узком перпендикулярном отростке виа дель Корсо. Зовется он «У Джованни», римская кухня: почему бы и нет?

Прохиндей, вышедший со мной на связь, одет как пилот авиакомпании: пиджак с подплечниками, черный галстук. Благоухает, будто недавно открывшийся автопрокат. Много и сбивчиво говорит, безуспешно пытаясь скрыть явный тосканский говорок. А вот прятать хорошие манеры ему удается прекрасно.

Мы садимся, заказываем пасту и пол-литра «домашнего» красного. А пока ждем, он знакомит меня со своим репертуаром полунамеков, гримас и прочих ужимок, которые и не думает объяснять. Честно говоря, не представляю, как это работает, я ведь не такой искушенный деляга. Он же за всеми недомолвками понемногу выруливает к делу:

– Да-да, понимаю. Все для защиты здоровья. Замечательная идея. И счетчик Гейгера будет очень кстати. Но нам-то чего ожидать?

Я не понимаю. Вроде что-то говорит, а ничего не сказал. И только на этом «нам-то чего ожидать?» меня вдруг озаряет. Кажется, я что-то нащупываю, Хоффманн ведь предупреждал, что вести переговоры в Риме – это не «Додо» продавать. Есть ощущение, что у меня выпрашивают откат, то есть взятку. Но ошибиться я не хочу, один неверный намек – и инженер оскорбится, как нам тогда попасть в министерство? Или, наоборот, начнет он исподволь выспрашивать подробности, а я не пойму: риск ничуть не меньше. Будь здесь Хоффманн, мы бы мигом обо всем договорились, но я один, и мне приходится самому решать, что говорить и что делать. Пока мы заняты, один – карбонарой, другой – качо-э-пепе, я пытаюсь его заболтать, чтобы выиграть время. Дело нелегкое. Неписаный кодекс общения заводит меня все глубже в непроходимые джунгли.

– А что, собственно, помимо счетчика Гейгера, радиационной защиты, которую мы можем обеспечить во всех учреждениях Национальной системы здравоохранения, отчета компании о затратах и постоянного мониторинга, вам еще нужно? – решаюсь спросить впрямую, хотя и без конкретики.

Он, прикрываясь заботой о гигиене, подносит ко рту салфетку и сражает меня наповал:

– Вы и сами прекрасно знаете. Речь о проценте, – слышится шепот. Салфетка ложится на стол.

Так вот на что он намекал с самого начала! На нашу продукцию ему плевать: собственно, он ни одного технического вопроса не задал. Кровь стынет у меня в жилах, время останавливается. Наша песня хороша, начинай сначала. Вот так бьешься, пытаешься жить честно, а судьба всякий раз встает на пути в новом, неожиданном обличье: сперва друг, умоляющий помочь расплатиться с долгами, потом карабинер, надевающий на меня наручники за кражу, которой я не совершал, а теперь вот нечистый на руку чиновник. Как же я скучаю по водному поло, по сборной! Ремесло коммерсанта неумолимо толкает меня на путь недомолвок и коррупции. «Что лучше: грабить таких людей или вести с ними дела?» – думаю я.

Но времени на раздумья нет, инженер встает, расплачивается и уходит:

– Подготовьте мне новую версию отчета, включив в него дополнительные расходы. Спасибо.

Спускаясь в метро на Пьяцца Испания, я словно отдаюсь какому-то магическому ритуалу, который позволит мне исчезнуть в самом центре Рима и в тот же миг возникнуть на вокзале Термини. Дожидаюсь, пока на табло высветится нужный путь, сажусь в поезд до Турина и засыпаю, убаюканный мельканием пейзажей за окном.

На следующее утро объясняю ситуацию Андре. Он считает, что в целом мы должны были это предвидеть. Мне понадобится пара дней, чтобы все обдумать. А пока я звоню Раньеро. Договариваемся о встрече после обеда в парке Валентино. Я прихожу на полчаса раньше, хочу немного прогуляться на свежем воздухе. Потом сажусь дожидаться его на холодную скамейку, смотрю, как беззаботно, не зная ни тревог, ни горя, веселятся семьи с детьми. Вот бы и мне так… Наконец, заметив вдалеке Раньеро, я глубоко вздыхаю и бегу его обнять.

– Даже так? – удивляется он.

– Слушай, полная катастрофа. Что мне делать, Раньеро? Это добром не кончится. – И я пересказываю ему все, что случилось в столице.

– Если по-шахматному, у тебя вилка.

– То есть?

– Да то и есть: либо ты выходишь из игры, либо жертвуешь ферзем.

– И что в данном случае ферзь?

– Ты и твои этические принципы. Имей в виду, стоит только забраться на эту карусель с политикой и прочим дерьмом, и слезть уже не получится.

– Но ведь при помощи подобных сделок я вроде как встраиваюсь в систему.

– Уверен? Тебе оставят только крохи, да еще и в спину ударят: бери, наслаждайся!

– А чем я рискую?

– Самая серьезная ошибка – не позаботиться о себе самом…

– Так что мне, сдаться?

– Спрошу иначе: ты и в самом деле хочешь, чтобы эти ребята держали тебя за яйца?

Я возвращаюсь домой, провожу вечер с детьми. Марко засыпает меня градом вопросов: «Почему стекло прозрачное?», «Как получают алюминий?», «Как хлеб превращается в хлебные палочки?». Франческо больше думает о том, как бы погонять в футбол, переживает о школьном соперничестве, начинает засматриваться на девочек. Мы теперь часто с ним разговариваем. Порой я спрашиваю, не влюбился ли он: всегда хотел услышать такой вопрос от отца, а тому и в голову не приходило. Пытаюсь даже давать какие-то советы. Адриана счастлива, я вижу, насколько прочна сеть личных связей, которые она наладила здесь, в Тране. Я же, напротив, стараюсь сохранять нейтралитет, проблемами не делюсь и не желаю впутывать в них никого: какой смысл проедать жене плешь своими финансовыми трудностями, если я вполне могу разрешить их самостоятельно?

В сущности, единственный на планете, кто может протянуть мне руку помощи, – Раньеро. Я ему это уже говорил, он для меня одновременно психолог, философ, шлюха, священник, наперсник и друг. С ним моя душа спокойна. Не будь его, я не знал бы, где голову преклонить.

Встреча с главарем Туринской банды

(1988)

Мои руки чисты. Никаких взяток, никакой политики. Слова Раньеро меня убеждают, но выживать тоже как-то нужно. Каждая неудача в бизнесе отражается на счетах, и с долгами я вынужден расплачиваться привычным способом, то есть старомодными кражами – краткими эпизодами, вынесенными за скобки.

Дома использую стандартные отговорки про командировки, а сам за это время объезжаю пол-Италии. Ни в Турине, ни в близлежащих городах никого не граблю. Спускаясь вниз по «сапогу», останавливаюсь на приличном расстоянии от Рима, даже в Лацио забираюсь редко. С понедельника по пятницу дома не ночую, схема все та же: полная недельная смена, после чего возвращение с парой миллионов для дальнейших инвестиций. Операции проворачиваю в одиночку, сам решаю, кто тут у нас незаслуженно жирует: снова надеваю одновременно судейскую мантию и колпак палача. В нерабочее время часто размышляю о том, что же мне нравится в работе больше всего, и выходит, что это независимость.

В общем, ближе к середине 1988 года я решаю наладить собственный бизнес: заняться делом, где буду сам себе хозяином. Меня всегда привлекало золото, бриллианты, рубины. Поэтому я тщательно изучаю тему, читаю, закапываюсь все глубже, а потом делаю то, что привык: оцениваю и продаю. Так, сам того не сознавая, я начинаю новый этап в жизни. Снимаю помещение в центре, неподалеку от мэрии Турина, за пару месяцев делаю ремонт и открываю ювелирную лавку – просто настоящее чудо. Горжусь собой. Адриана поддерживает, с детьми хлопот нет. Все хорошо.

Едва закончив ремонт, начинаю выставлять в витрине ожерелья, кольца, серьги, несколько часов. Хочу, чтобы смотрелось как во французских журналах. День ясный, душа поет, как у дебютанта на первом чемпионате. Непрерывно хожу туда-сюда, пытаюсь представить, какое впечатление моя лавка произведет на прохожих. И вдруг замечаю нечто странное. Память срабатывает автоматически: уточняет, анализирует, сверяет без моего ведома. Как-то слишком долго не двигается с места человек на той стороне улицы. Поначалу я не обращаю на него внимания и лишь через пару мгновений осознаю, что лицо-то знакомое. Оборачиваюсь, присматриваюсь – и вдруг понимаю, кто это.

Перехожу на ту сторону, иду ему навстречу. Он стоит неподвижно, равнодушно. Пристальный взгляд зеленых глаз, способный, кажется, видеть даже сквозь металл, глубокие морщины по всему лицу – словно траншеи, выжженные солнцем. Плечи расправлены, локти согнуты и чуть расставлены в стороны. То ли угроза, то ли готовность протянуть тяжелую лапищу для рукопожатия.

Подойдя ближе, я окликаю его:

– Марадона! Быть того не может! – Мы дружно хохочем. Он пожимает мне руку, хватка грубая, могучая. – В тюрьме познакомились, помнишь?

Он кивает:

– Ты с отцом Руджеро работал.

Помнит, значит.

– Как твои дела?

Слово за слово, приглашаю его выпить по чашечке кофе.

Марадона – настоящий харизматичный лидер, уважаемый человек, старейший из Туринской банды и, вероятно, один из ее основателей. Банда эта – не формальная организация с иерархической структурой, а скорее профессиональная школа со своим почерком, системой обучения, специальной подготовкой – разве что без дипломов и ученых степеней. Короче, что-то вроде академии Версаче – на выходе становишься стилистом с определенной эстетикой. Работает это так: они обмениваются информацией, вводят друг друга в курс дела и объединяются в непостоянные группы. Никакой жесткой структуры нет, она им не нужна. Это банда, разделяющая общие принципы и соблюдающая четкую последовательность действий.

Он признается, что подумывает завязать, и, вздохнув, добавляет:

– Старею. Пора искать другой способ делать деньги.

– Вот-вот! Если найдешь, поделись секретом, с радостью к тебе присоединюсь!

Мы снова хохочем: он парень открытый.

– Слушай, а почему тебя прозвали Марадоной? Ты ведь из Турина, разве он здесь играл? – мне хочется утолить свое любопытство.

– Да все просто. Помнишь ту историю с голом англичанам?

– Это когда он рукой забил?

– Ага, «рука Бога»…

– О, точно, вот я дурак… Понял теперь!

Потом мы, конечно, скатываемся в обсуждение краж и грабежей.

– Уже несколько лет все стало таким технологичным, продвинутые сигнализации, просто катастрофа, – объясняю я.

– Ага, как по мне – слишком много нового.

– Ну да, каждые полгода обновлять оборудование, бардак полнейший…

– Жена права, нужно было все-таки подыскать теплое местечко на почте.

Теперь моя очередь откровенничать:

– Чудно́е у нас ремесло, никому-то нас не понять.

– Хотя какое-то удовольствие в нем есть. – В его глазах вдруг появляются искорки.

– Согласен, особенно когда крадешь у определенной категории людей… у тех, кто смотрит на нас свысока.

– Отличные слова, парень. Прямо священные истины изрекаешь!

– Я ведь не только ради денег на это иду, они меня интересуют постольку-поскольку… – Мне хочется ему все объяснить, но, возможно, лучше не сегодня, как-нибудь потом.

– Так давай работать вместе, – смеется он, – я запросто все денежки себе загребу.

Я тоже смеюсь, но отвечаю серьезно:

– Я всегда работаю один. А то был у меня в прошлом неудачный опыт…

– Ты уж извини, но мы, туринцы, люди серьезные… Я за своих ручаюсь!

– Это как раз с туринцем и было, он с моим отцом грузовики водил.

– Ну, значит, явно не с кем-то из моих ребят!

С того дня мы ходили вместе выпить еще раза три-четыре, вряд ли больше. И видать, не напрасно. Неподалеку от ювелирной лавки есть один ломбард, и народец там крутится довольно тухлый. Лучше сразу дать нужным людям понять, кто я такой, пусть объяснят своим, что все мы коллеги-воры, так что давайте не будем красть друг у друга. Короче, общение с Марадоной для моей лавки оказалось чем-то вроде страховки. Прекрасно сработало на самом деле, у меня ни разу не было проблем. Чтобы открыть здесь ювелирный, нужна изрядная смелость, но предчувствие меня не обмануло.

Теперь сыновья с гордостью заявляют в школе, что их отец – ювелир, и я впервые сознаю, до чего приятно, когда дети тобой гордятся. Денежки текут, мы можем позволить себе разные поездки, отпуск на море. Три-четыре года – сплошное раздолье: я перестаю воровать, живу только торговлей. Все замечательно.

Потом муниципальных чиновников ни с того ни с сего переклинивает: хотят привести план застройки к европейским стандартам и прочее бла-бла. Бессмыслица сплошная, говорильня. С утра до вечера перерывают мостовую перед лавкой, снимают трамвайные пути, маршруты переносят на параллельные улицы. Тротуар не заделывают месяцами. За полтора года весь район приходит в запустение. Продажи падают, снова появляются долги.

Но я не собираюсь поддаваться зову сирен прежней жизни.

«Стисни зубы, Леонардо, нужно держаться».

Меня предает партнер

(1994–1995)

Третий день блужданий. Мурацци, Молинетте, Сан-Секондо. Я разрезаю Турин на сегменты подошвами своих «Кларкс», ботинок типичного журналиста-расследователя – замшевых, цвета баклана, угодившего в зону разлива нефти. Бесцельно брожу по улочкам города, от башни Моле Антонеллиана до парка Валентино. Упрямо иду вперед: я монах-столпник, спустившийся со своей алебастровой колонны, чтобы следовать за воображаемыми караванами. По крайней мере, пока держат ноги и спина. А потом три дня сижу дома и разглядываю пол в гостиной.

Говорю себе: «Ганди воевал с англичанами сидя, и кто ты такой, чтобы подвергать критике эту победную тактику?» Правда, в отличие от Ганди, я теперь вечно на все жалуюсь, ворчу, раздражаюсь по пустякам. Это даже детям понятно, да я особо и не сдерживаюсь.

– Пап, а чем питается планктон?

Мне-то почем знать? Голос младшего, явившегося со своими вопросами еще до рассвета, будит меня, словно оплеуха, одним точным ударом раскалывая череп.

– Ночь на дворе! – ору я, но все без толку.

Марко запрыгивает на кровать, закрывает мне лицо руками, топчется по поджелудочной, по желчному пузырю, и так – пока я не открываю глаза.

В этот час я могу сказать ему только одно:

– Спроси маму!

Адриана обнимает его, убаюкивает. Вот только я уже проснулся и снова уснуть не могу. На часах двадцать минут шестого. Обычно мне нравится отвечать на его вопросы, они меня забавляют, а искать вместе ответы в какой-нибудь книге – вообще веселее не придумаешь. Но сегодня явно не тот день. Даже неделя не та. И Адриана мне не помогает, в ней в подобных случаях просыпается темная сторона, она даже меня способна переупрямить. Лучше и не пытаться.

Я не могу рассуждать здраво, продумывать стратегии, поэтому возможные решения, которые я из себя изрыгаю, выглядят довольно опасными. Все они мрачны, фаталистичны и продиктованы слепыми инстинктами. Меня мотает туда-сюда по всей Италии, я только и делаю, что впустую болтаю с разорившимися баронетами, владельцами ковровых фабрик, гостиничных сетей, какими-то папенькиными сынками.

Обедать с родными не сажусь, отговариваюсь работой: ничего, переживу. В какой-то момент просто открываю дверь и ухожу на несколько часов. Не хочу никого видеть, боюсь ляпнуть что-нибудь невпопад, нагрубить. Знаю за собой такое, потом только жалеть буду. Я словно те анчоусы-разведчики, что в конце концов отрываются от косяка и пропадают без вести, унесенные подводными течениями, или заканчивают жизнь в желудке плывущего мимо тунца. «Ну, по крайней мере, падать в океане некуда», – утешаю я себя. Жалкая попытка оправдать ярлык вечного неудачника.

С одной стороны меня тянет за шкирку Честность – потрепанная жизнью дамочка в растянутой кофте и с фингалом под глазом, – надежная, но неаппетитная. С другой – манит Бесчестность – соблазнительная, изощренная и решительная девица. Обожаю классно провернутую аферу. Но эта жизнь теперь не для меня. Я в этом уверен. И вот я бегу, спасаясь от бесконечной борьбы и стаптывая свои лучшие ботинки.

В кризисной ситуации я всегда ищу поддержки у единственного человека, которого уважаю. У Раньеро. Только настоящий друг может помочь мне справиться с печалью, тревогой и страхом.

Звоню ему:

– Может, встретимся завтра в парке?

А что? Вполне здоровое предложение.

– Что случилось? – интересуется он.

– Хочу с тобой поговорить.

Но он уже и сам обо всем догадался:

– Ясно… Fuma c'anduma![19] Увидимся завтра утром, – и кладет трубку.

Туринская разновидность пьемонтского диалекта вообще весьма популярна. Но я лично никогда так не говорю, чтобы не показаться смешным: вышло бы не лучше ломаного итальянского, на каком изъясняются пьяные английские фанаты после матча.

Кладу трубку и тут же, минуты не проходит, начинаю себя уговаривать: «А что такого? Разве это плохо или нездоро́во – искать поддержки у друга? Брось, Леонардо, ты молодец!» И все-таки ситуация меня тревожит. В каждом моменте моей жизни сквозит двуличие: не слишком отклоняться туда, не слишком – сюда. Я застыл посередине, между чашами весов, вцепившись в госпожу Удачу, а та небось уже устала удерживать весь этот бардак в подобии равновесия. Последние шесть-семь лет я не был ни честным, ни бесчестным – просто выработал собственную формулу справедливости.

Постепенно я понимаю, что застрял где-то в околоплодных водах и мне все никак не удается вынырнуть в нужный момент, чтобы беременность наконец завершилась. Что мне делать? Пытаться стать настоящим вором или вернуться к роли помощника продавца в бакалейной лавке? Разумеется, есть еще третий путь: собственное дело. «Стоит ли попробовать еще раз? Последний раз?» Такие диалоги я веду сам с собой всю ночь, забравшись под одеяло. А время уходит…

Наутро встаю пораньше, домашние еще спят. Одеваюсь в темноте, стараясь не шуметь, чтобы никого не разбудить. Потом сажусь в машину и за пятнадцать минут добираюсь от Траны до центра Турина. По воскресеньям, особенно в шесть утра, пробок не бывает. Часок гуляю по парку Валентино, напитываю легкие свежим воздухом и подбираю слова, чтобы убедить Раньеро согласиться на мою задумку.

Встречаемся мы в восемь, у главного входа в бар. Гладко отполированная стойка напоминает заведения пятидесятых, и я чувствую себя путешественником во времени. Столики внутри металлические, на треногах. Видя входящего Раньеро, я бросаюсь к нему, обнимаю. Винно-красный джемпер, кремовая рубашка с отложным воротником, кипенно-белые волосы, взъерошенные студеным утренним ветерком.

– Ну сегодня ты прямо как ректор университета!

– Dabòn? Ma t'ses fol![20]

– Правда-правда!

– Ну а ты похож на сантехника, ищущего приключений!

На мне синие брюки и синий свитер: я монохромен, как свечка от геморроя.

– А ты прав! Вот что значит в темноте одеваться!

Я машу рукой, привлекая внимание официанта.

– Что вам принести? – спрашивает юнец с пробивающимся над верхней губой пушком.

– Эспрессо и капучино.

– Воды? С газом или без? Из холодильника или комнатной температуры?

«Не слишком ли много вопросов? Побрился бы лучше», – думаю я и раздраженно бросаю:

– Решил поразить нас богатством выбора? Неси любую!

– Да что с тобой? – упрекает меня Раньеро.

– Ты прав, извини, просто устал. – Я чувствую себя фермером, который всю жизнь копил на собственный трактор, а тот его переехал. Но тепло, исходящее от капучино и эспрессо, меня успокаивает.

– У меня тут возникла идея, точнее, что-то вроде озарения, – усмехаюсь я.

– Рассказывай…

– Тебе сколько лет?

– Да уж на пенсию пора, слишком много для чего бы то ни было…

– Если только ты… не решишь поработать со мной. Вторую молодость гарантирую!

– Lasa mach perdi![21] Ты разве не собирался идти честным путем? – Он хмурится, решив, будто я предлагаю что-то неблаговидное.

Но у меня и в мыслях ничего такого нет.

– Ты не так понял! Я имею в виду бизнес, нечто серьезное, легальное!

– Что именно? – интересуется он.

Вот так и начался многочасовой разговор, который привел к совершенно невероятному решению:

– Цирконовая фабрика! В одной из своих поездок я как раз подыскал такую в Валенце.

– Я даже не знаю, что такое циркон.

– Это камень, с виду похожий на бриллиант.

– Целая фабрика?

– Ага! Если вложимся вместе, то справимся. – И я объясняю, что имею в виду.

Изумленное смущение на лице Раньеро сменяется сосредоточенностью:

– Я-то тебе зачем? Я в таких вещах ничего не смыслю.

– У меня есть идея, как заработать целую кучу денег, а у тебя – связи с доброй половиной делового мира.

Не знаю, убедил ли я его. Но хотя бы попытался.

– Мне надо подумать.

– Подумай. Такого облома, как с «Додо», не будет.

– И все чисто?

– Да, я же сказал.

С неделю от него никаких вестей. А в субботу после обеда он звонит мне в домофон:

– Я в деле.

Под пиво я объясняю ему, что задумал. Он непрерывно кивает.

– Как же будет здорово работать вместе, – признаюсь я.

– Согласен.

У Раньеро такой вид, будто он только что разгромил османский флот при Лепанто[22].

– Уверен, через год вложения окупятся и мы начнем получать прибыль.

Пьем за это.

За два месяца я вкладываю в новое дело все, что есть у меня на счету, и приключение начинается. Разве может быть на свете работа лучше той, которой занимаешься с лучшим другом? Я в восторге. На фабрике у нас десяток рабочих, литейный цех, прокатный стан и три с половиной тысячи заготовок для изготовления колец и ожерелий любого типа.

По бюрократической части все обходится без проволочек благодаря Раньеро. Расчетный счет, естественно, тоже на нем: тому, у кого нет судимостей, доверия больше. Он не спешит сообщать мне текущий баланс, но я ему полностью доверяю. И светиться в качестве партнера тоже не собираюсь, указав в соответствующей графе имя своей жены.

Однако проходит несколько месяцев, и что-то неуловимо меняется. Раньеро ведет себя совсем по-другому. Мы больше не болтаем как раньше, он не сыплет философскими цитатами, неизменно расплывчат в формулировках, уклоняется от разговоров и встреч. Возможно, дело в стрессе, он все-таки привык к другому режиму, а теперь ему приходится вкалывать сразу на двух работах. Я понимаю, что времени у него в обрез, и даже прошу прощения за двойную нагрузку. Но все-таки почему он меня избегает? Возможно, дело во мне? Не хотелось бы. Что я мог сделать не так?

Пятнадцать месяцев спустя, рассчитав, что в течение года мы должны были выйти на прибыль, я прошу его свести баланс, чтобы разделить дивиденды. Я не халтурю, продажи нашей продукции класса ультралюкс идут вовсю, у нас много заказов от крупных фабрик и ювелирных магазинов. После очередного спора я сам иду в банк и обнаруживаю, что судьба снова сыграла со мной в наперстки. Денег нет: уж не знаю, на что он их потратил, но на месте счета зияет огромная дыра.

От разговора с банковским служащим меня трясет, в глазах темно, приходится даже полежать немного, задрав ноги выше головы. «Что же за сукин сын этот Раньеро?» – думаю я. И вдруг снова вижу перед собой лицо Ренцо. Он тоже был мне лучшим другом, вот только я тогда едва вырос из коротких штанишек. А сейчас мне, блин, сорок! Как я мог позволить себя надуть?

Когда все вскрывается, моего дорогого друга Раньеро уже и след простыл. И что, черт возьми, мне теперь сказать жене?

Первым делом еду на фабрику. Ноги не держат. Что ж так больно-то? Хочется сдохнуть.

– Парни, кончай работу! – я созываю рабочих и сразу дрожащим от ярости голосом вываливаю на них всю правду: – Раньеро смылся с деньгами!

Трое не могут сдержать слез.

– Погнали за ним! – предлагает Лучано.

– Я понятия не имею, где он. Исчез, бесследно.

Долгов – на четыреста миллионов. Я всех увольняю. Дети расстроены, задают кучу вопросов, а я не знаю, как им объяснить. Ситуация тревожная. Часть зарплат удается выдать, но денег не хватает, ведь я все вложил в дело. Через два дня узнаю, что Раньеро снес золото в ломбард. Как я мог ему доверять? Больно, безумно больно.

Я снова разорен. Но это был последний раз. Честности пришла пора сойти на ближайшей остановке. Отныне с ней покончено.

Последняя пощечина, пытаться дальше смысла нет: судьба не хочет, чтобы я жил честно

(1995–2001)

Такой провал я не променял бы ни на какие богатства мира. Теперь словно огромная неоновая стрелка в небе указывает путь, по которому мне предстоит идти всю оставшуюся жизнь. Это самое сладкое из всех моих поражений. Несовместимость между мной и Вселенной совершенно очевидна, это война не на жизнь, а на смерть, поэтому лучше сразу сложить оружие, чем быть в нее втянутым.

Искать Раньеро я не хочу. Жажда мести поглотит меня, не принеся никакой пользы. Я не держу на него зла и не собираюсь терять время. Я ведь ненавижу не его, а себя, только себя. За то, что в который уже раз спотыкаюсь о собственные наивные представления о жизни. «Почему я как магнитом притягиваю к себе всякую дрянь? Почему именно я, став едва ли не Майклом Джорданом по части смирения, опять обнаруживаю, что стою под струей дерьма? Или говорить о себе "смиренный" – на самом деле проявление гордыни? Но нет, это ведь правда, а никакая не гордыня». Совсем запутавшись в собственных рассуждениях, я усмехаюсь. Защитный механизм активирован: бессознательное переведено в режим автопилота.

Ладно, Бога ради, я вор. Но краду лишь у тех, кто не страдает от потерь – насколько они богаты. Да и слеплены все эти типы из одного теста: чем сильнее блестят снаружи, тем грязнее внутри. Чем дороже аромат парфюма, тем дальше зашло внутреннее разложение. Философы, интеллектуалы и прочие лицемеры только и делают, что удовлетворяют свои самые низменные инстинкты, прикрываясь красивыми словами, изысканными интерьерами и прочей показухой. Стильно причесанные, модно одетые, отрешенные: точно такие же негодяи, как те, что испортили жизнь моему отцу.

Я пытаюсь выбраться из грязи, но, как бы я ни старался, меня засасывает только глубже.

Апартаменты на три сотни квадратных метров в самом центре, вечеринки на террасах, виллы с бассейнами – все это клетки лицемерия с алмазными решетками. Эти люди не знают, что такое сопереживание, страсть, самоотречение ради идеи. Такие мне не интересны. Я хочу быть среди тех, кто похож на меня самого, парней с мозолистыми руками, сорванной спиной, щербатой улыбкой. Тех, кто протягивает руку упавшему, потому что сам познал опыт падений. Прочие же – замаскированные эгоисты, что вечно тебе улыбаются, твердят о поддержке, но стоит им столкнуться с грубой правдой жизни, как все это тотчас обращается в пыль.

«Ты все понял, Леонардо? Теперь давай, плыви в своей стихии: по уши в грязи…»

Мне придется научиться подстраиваться под самые разные модели поведения, становиться невидимкой, ходить на цыпочках и наносить удар именно тогда, когда его никто не ждет. Придется научиться блефовать – и я научусь.

Моим новым заклинанием станет фраза «робкая попытка».

Дав буре утихнуть, я выжидаю пару месяцев и создаю «Даморос Прециози». Первый шаг – внешние изменения. Я крашу волосы, ношу сшитые на заказ костюмы, исключительно с белыми рубашками и лакированными туфлями, как ведущие прогноза погоды на канале «Италия-1». Грудь колесом, спина прямая, как у дирижера в оркестре. Пользуюсь парфюмом, и в немалых количествах. Это мой новый фирменный знак: я словно кобель, который метит границы своей территории, – каждое новое место помечаю своим запахом – ароматом лицемерия.

На некоторое время я снова привычно становлюсь судьей и палачом, пополняя кассу несколькими миллионами: как раз хватит, чтобы начать все сначала. Коммерсант днем и – все реже и реже – каратель ночью. В новой компании у меня всего пара подчиненных, никакой эмоциональной вовлеченности: просто бизнес. Целыми днями я разъезжаю туда-сюда, это одно из самых утомительных моих занятий, тяжелее даже, чем работа на автовозе. Скупаю у других компаний заготовки ювелирных оправ, дорабатываю их и перепродаю, накинув цену. Цикл непрерывный, в моем распоряжении три с половиной тысячи болванок с фабрики в Валенце, спасенных из лап Раньеро, так что мне несложно воспроизвести любое кольцо, цепочку, браслет или серьги из старого каталога. Отличная база, на любой вкус. Осталось только найти крупных клиентов и начать с ними работать.

Мысли в голове наконец-то приходят в равновесие, хотя вся эта гибридная идентичность – слишком уж короткое одеяло: излишняя активность «одинокого коммерсанта» неминуемо поставит под удар «вора-карателя». Полгода я веду законный бизнес с богатеями: у меня замечательная клиентура на озере Гарда, в Комо, Милане и Венеции. А следующие полгода – охочусь на алчных корыстолюбцев и граблю их. Эти две роли я не смешиваю и всегда действую в разных регионах.

Я забрался на карусель, которую сам же и построил, а потому причин жаловаться у меня нет: потихоньку приходят серьезные деньги, меня приглашают на свадьбы, крестины, открытие предприятий. Двойная жизнь сделала меня гиперактивным: сплю я теперь меньше, зато глубже.

Начинаю заниматься спортом, бегаю по часу, а то и по два в день. Снова прихожу в форму, сбрасываю вес, черты лица оттачиваются соленым потом и морозным утренним воздухом. Все как во времена занятий водным поло. Тело вырабатывает в пятьсот раз больше эндорфинов, и те поддерживают мою активность сразу на нескольких фронтах. Среднесуточное давление 125 на 80, пульс 70 ударов в минуту: я молодею.

Дома все хорошо, дети выросли. Франческо после средней школы поступил в ювелирное училище, нашел невесту, но трудится теперь не там, где изначально планировал. Он работает в компании, которая занимается дизайном и изготовлением кожаных чехлов для сидений, приборных панелей, коробок передач и салонов гоночных автомобилей – «Феррари», «Порше», болидов «Формулы-1». Он у нас теперь художник.

Марко выбрал другую стезю – учится на застройщика. Возвращаясь после занятий, показывает мне сооружения из пустотелого кирпича, которые научился проектировать. «Па, я даже конек могу подвести, хочешь глянуть?» После третьего курса им разрешили присутствовать на стройке, и он каждый день зовет меня с собой, так гордится своим мастерством. А я горжусь его счастливыми глазами. Ему нравится учиться, особенно любит математику и сопромат. Но он и тусуется больше, чем старший брат. Характеры у них совершенно разные, они всегда, с самого детства, не были похожи друг на друга. У каждого свои особенности: Марко – веселый и беззаботный, Франческо – ответственный и вдумчивый.

Я переступаю порог сорока девяти лет, буквально через пару месяцев должен разразиться кризис среднего возраста, но все это чушь собачья, для меня нет более приятного возраста, чем этот. Я много читаю, обнаружил авторов, с которыми хотел бы познакомиться, пообщаться. Один из них – Бертольт Брехт. Я хохотал как сумасшедший, когда прочел то место, где он задается вопросом, что является настоящим преступлением: кража денег из банка или создание самого банка. Мне он нравится. Хотелось бы посидеть с этим Брехтом, выпить по чашечке кофе да поболтать об этом и о всяком другом. Некоторые книги – куда лучшая компания, чем тысячи лицемеров.

Именно несовершенства, радикальные порывы, разодранные в клочья иллюзии, лужи слез и непарные носки заставляют нашу планету вращаться, а солнце – каждый божий день всходить на небосклоне. Меня раздирают тысячи всевозможных тревог и страхов, но я вроде и не против. Самые прекрасные люди, что встречались мне в книгах, состояли из бесчисленных недостатков, но свою тьму они скрывали внутри себя, а не разносили по городу, отравляя и портя жизнь другим. Когда такой человек улыбается, улыбается весь мир.

Наверное, пришло наконец и мне время стать породистым вором, звездой Серии А или НБА преступного мира, заменить второстепенную личину истинной сущностью. Я не стыжусь своих слабостей, не стыжусь того, что я вор, того, что родился в доме, где плесени было больше, чем штукатурки и обоев на стенах. Таков уж я, и мне нравится быть самим собой.

Бывает, проснувшись, я понятия не имею, что со мной происходит. Но так происходит только в лучшие дни, когда я считаю себя кем-то одним, а потом случается нечто неожиданное, и я становлюсь абсолютно другим. Когда думаю, что уже давно все понял и в жизни, и в любви, и в дружбе, и держусь этой своей уверенности, достигнутой ценой неимоверных усилий. Но потом падаю, встаю и снова падаю и, уже лежа на земле, обретаю совершенно иную точку зрения на мир. Новую. Когда осознаю, что обречен вечно ходить по кругу. Но все равно готов учиться, чтобы стать лучшим в своем деле.

Бизнесмен я или вор – не знаю, но я стану величайшим, и в этом я совершенно уверен.

Последняя операция

2001–2003

Фрагмент первый

Никогда не лги себе

Антверпен

Август 2001 года

В Антверпен я приехал из Турина в 16:23, проведя в машине десять часов пятьдесят восемь минут. Спина в хлам, в аптеке порекомендовали носить согревающий пояс, чтобы уменьшить воспаление. Если бы умели делать трансплантацию спины, я бы записался. Мышцы у меня там вялые, плюшевый медвежонок – и тот лучше осанку держит. Одно неверное движение – и я несколько дней на противовоспалительных, а если боль усиливается, еще и десять-двадцать капель трометамина принимаю.

Антверпен стал моей целью по единственной причине. И причина эта – Бриллиантовый квартал, улица длиной метров четыреста, где на каждом шагу ювелирные магазины. Представьте нечто вроде римской виа Кондотти, только в конце вместо Испанской лестницы – Алмазный центр. Над витринами ювелирных бутиков – рахитичные домишки, до отказа набитые людьми в пиджаках и галстуках, и эти толпы дельцов целыми днями жужжат и бегают туда-сюда в надежде выманить денежки у других таких же человеко-галстуков. Внизу же тротуар кишит покупателями, которые соревнуются в беге от одной витрины к другой. Здесь тебе никогда не посмотрят в глаза: этот рынок не заинтересован в человеческом общении. А вот я, пришелец с Юга, глаз не опускаю да еще и улыбаюсь – почти экзотика по местным меркам.

Кажется, будто все прохожие отчаянно преследуют какую-то цель и это занятие высасывает из них все жизненные соки. Не то чтобы я сильно от них отличался – по крайней мере, здесь и сейчас я один из них. В конце концов, все мы здесь стремимся к одному – внушительному зданию в конце улицы, этакой фабрике Вилли Вонки, только с бриллиантами вместо шоколада.

Антверпен – живое, пульсирующее сердце мирового рынка бриллиантов: через четыре его крупнейшие биржи проходит около 80 процентов алмазного сырья и ограненных камней со всего мира. Выставленные на продажу бриллианты отправляются отсюда во все концы света: в Париж, Лондон, Азию или Соединенные Штаты. Здесь на каждые пятнадцать метров по ювелиру, это самый эксклюзивный бриллиантовый клуб мира, предлагающий роскошные и омерзительные развлечения на любой вкус для охренительно богатых людей. Дома, правда, не слишком красивы, с туринскими даже в сравнение не идут, просто тоска на ножках, злая шутка какого-то архитектора, придуманная исключительно для того, чтобы место занять. С другой стороны, здесь и правда всем плевать на красоту зданий – главное, чтобы витрины сияли потошнотворнее. Именно они привлекают внимание прохожих. Да и потом, через эти коробки проходят восемь из десяти бриллиантов в мире, кого волнует какая-то там архитектура…

Ювелиры, гравировщики, литейщики, производители, импортеры и дистрибьюторы: вся цепочка поставок в одном четырехугольном квартале. Я гуляю тут почти каждый день. Внимательному наблюдателю эта улица может показаться антропологическим экспериментом. Бриллианты ведь объединяют людей независимо от происхождения и культуры, толпами загоняя их в душные, тесные помещения. Совсем как сильный град. Вот только бриллианты не падают с неба: напротив, они находятся под усиленной охраной в подземном хранилище Алмазного центра.

А на улице мне встречаются в основном ортодоксальные евреи с классическими пейсами, свисающими вдоль лица, и кипами на головах – наверное, боятся, как бы их макушки не испачкала сажа от автомобильных выхлопов. Еще есть арабы с их агалами – двойными черными шнурами, которые удерживают ниспадающие до середины спины красные куфии – весьма капризные головные уборы, которые ежеутренне приходится укладывать правильными складками. Или вот индийцы, самые колоритные из всех. Эти каждый день облачаются в золотую парчу и органзу, словно на Дивали, важнейший праздник года. Интересно, что они думают об итальянцах? Наверное, считают меня с моим дешевеньким хлопком и егерскими ботинками каким-то голодранцем. И они правы.

Поездки на машине с каждым разом кажутся мне все длиннее. Выжатый как лимон, останавливаюсь в первом попавшемся пригородном ресторанчике, еще до въезда в город. Впереди пробки, а ждать, пока я смогу добраться до центра и как следует поесть, совершенно не хочется. И вот я вижу этот турецкий ресторан. Сил бороться с судьбой нет: главное – парковка имеется, а значит, этот ресторан, выбранный для меня наугад мирозданием, вполне подойдет. Заказываю турецкий вариант плова – блюдо, напоминающее рассыпчатый бабушкин рис с жареной курицей и незнакомыми специями самых разных оттенков – от гаванской охры до желтушно-бородавчатого. Беру сразу две порции. Пальчики оближешь!

Дорога и в самом деле выдалась долгой. Единственное, чего я не выношу лет этак с сорока, – это ездить куда-нибудь на машине. Бесит кондиционер, с сентября по апрель донимает холод, с мая по август – жара. Вообще все бесит. Какое уж тут душевное равновесие, когда одновременно вспотел и замерз! На протяжении 1 067 километров я, будто диджей в агонии, только и делаю, что кручу ручку, поднимая и опуская боковое стекло. На сей раз маршрут немного другой: я проехал через Женеву, затем Дижон, Нанси и Мец во Франции, перед въездом в Бельгию захватил кусочек Люксембурга, потом Динан, Брюссель и, наконец, Антверпен. Чтобы переварить вторую порцию плова, решаю залить его бельгийским пивом.

Подкрепившись, добираюсь до Алмазного центра, этого сверкающего дворца, где я от имени компании арендовал офис. Официальные документы легко подтвердят, что в Валенце у меня собственная ювелирная фабрика. Ночую я, правда, не здесь, а в квартире-студии неподалеку от Бриллиантового квартала, которая обходится мне в триста пятьдесят евро в неделю.

Паркую машину и пешком направляюсь к моим съемным апартаментам – дому 33 по улице Шарлотталей. Рассеянно поднимаюсь по лестнице, вхожу, распаковываю чемодан – единственный предмет, находящийся под моим полным контролем с тех самых пор, как мы переехали на Север. В нем мое существование обретает цельность, он мост между двумя моими жизнями. В каждой поездке он рядом со мной, словно продолжение тела. Сомнения копятся в носках. Тревоги заполняют промежутки между воротниками рубашек и предметами личной гигиены. Гнев – прямо посередине, зажат между двумя футболками. Оптимизм хранится в вертикальной части – в той эластичной сетке на молнии, что в открытом состоянии сразу набухает под тяжестью нижнего белья и дезодоранта. Я целиком и полностью управляю своей экосистемой, и это придает мне уверенности. У каждого свой багаж.

В шесть лет я впервые сам собрал чемодан. Мама хотела, чтобы я уложил в его крохотное нутро все то, что мне дорого, ведь мы уезжали из Палермо навсегда. С тех пор у меня выработался определенный метод, основное правило которого – не смешивать эмоции. Так, следует разделять отзывчивость и преданность воровскому ремеслу. Впрочем, это в тетрисе нельзя жульничать, а в жизни-то можно. Чемодан не позволит тебе блефовать, жизнь – запросто. Правая и левая стороны чемодана не равнозначны. Справа я кладу правду, слева – ложь.

В городе я планирую задержаться на несколько дней и совершенно уверен, что смогу устранить все недочеты в плане ограбления хранилища. Восемнадцать месяцев в дороге, туда-сюда: Турин – Антверпен, Антверпен – Турин. Я часто думаю о таких, как я сам, моих бывших одноклассниках. Сорока-, пятидесятилетних мужиках, которым не терпится прийти после работы домой, включить новости на канале «Италия-1», потом какой-нибудь фильмец, где красавец-актер наслаждается красивой жизнью, встречается с красоткой-актрисой и даже заканчивается все столь же красиво. Сюжет всегда одинаков: любовь, не разделенная до самой последней минуты перед финальными титрами, до прощания в каком-нибудь аэропорту, когда главный герой находит в себе силы сказать, что, если бы он понял это раньше, ему бы не пришлось сегодня вскакивать на рассвете и тратиться на билет и такси до аэропорта. Сценаристы просто вываливают на нас свои психозы, вызванные пустотой современной жизни – всех этих баров, вечеринок и фуршетов.

Да и ради Бога! Все лучше, чем в свои пятьдесят таскаться в спортзал в надежде отыскать остатки былой мужественности в пакетных программах велотренажеров-приседаний-пилатеса. Лечение травм другими случайными травмами не по мне. Измены, безработица, экзистенциальное нытье, групповые танцы в ритме синхронного колита, спортзалы, переполненные всей этой чушью, провонявшие по́том. Я вижу, как люди радуются тому, что делает их несчастными, как они гордятся своими низкокалорийными победами.

У меня на телевизор, спортзалы, соцсети и прочую ерунду времени нет. Иногда я задумываюсь, неужели и моя жизнь могла бы стать такой. Но нет, это не мой вариант. Уж лучше одному, в крайнем случае – с теми, кому я доверю свой план ограбления, и по возможности – в самом надежном хранилище.

Прогуливаясь в ожидании вечера, я презрительно поглядываю на зеленую тоску Шупстраат: мне, привыкшему к родному Палермо, не хватает его искренней, душевной красоты. Здесь же уличные виды исковерканы истеричными косметическими подтяжками, здания перекроены инструментами новейшей омолаживающей хирургии, ослепительный и холодный свет витрин режет глаза, а забитые электромобилями и скутерами парковки на псевдоимперских проспектах вызывают в памяти эпоху французского колониализма в Индокитае.

В Бельгии биоархитекторы – звезды не хуже футболистов Серии А. Если твой сын – архитектор, ты все равно что породил Тора. Архитекторы повсюду: я начинаю узнавать их в лицо, они вечно летают из одной столицы в другую, проектируя кривые стены, фонтаны, в которых нет воды, или скамейки, на которых невозможно сидеть. Среднестатистический бельгийский архитектор считает, что, добавив на каждую улицу плевок псориазной зелени, может компенсировать усталость от бетона. Самую капельку зелени, брызги зелени, отрыжку зелени – если быть совсем точным. Да в Палермо вокруг любого канализационного люка, заросшего сорняками, зелени больше, чем на хваленых улицах Антверпена!

Я брожу по городу без всякой цели, погрузившись в пустые размышления. Каждый шаг отдается клокотанием в желудке. Плов так и не переварился. А все потому, что нечего жрать всякую дрянь с непроизносимым названием в пригородных забегаловках. Решаю выпить кофе, но мне становится только хуже, и я, стиснув зубы, иду дальше. Нужно держаться, нельзя же пропустить встречу. Пытаясь отвлечься, снова осматриваю огромные витрины, набитые еврейскими украшениями, потом переключаюсь на мысли об архитекторах. Упорное нежелание задерживаться подолгу на одном месте и смотреть на уродливые здания помогает мне идти дальше: хоть на что-то эти бельгийские архитекторы сгодились.

Незнакомец

Сентябрь 2001 года

В кражу века меня втянул абсолютно незнакомый человек. И тем самым изменил всю мою жизнь. В самом деле, кому, как не незнакомцу, вообще под силу изменить нашу жизнь? Так что если я теперь и мотаюсь между Пьемонтом и Бельгией два-три раза в месяц, то исключительно из-за него, из-за Иеремии.

Наша встреча в 2001-м, за два года до операции, вышла как минимум странноватой. Сперва у меня и вовсе сложилось о нем превратное впечатление. Во всяком случае, повод подойти ко мне он выбрал крайне неубедительный:

– Ты меня помнишь?

Смахивает на сценарий какого-нибудь беспонтового teen movie[23]. Банальный и неловкий подкат, за которым следует продолжение:

– Мы встречались в Турине какое-то время назад.

Да уж, откровенный teen movie. Ясно же, что это вранье. Он сам это знает, и я знаю. Поэтому и слушаю. Я удивлен, поскольку выглядит он типичным евреем, но при этом замечательно говорит по-итальянски. «Похоже, ему позарез нужно мне что-то сообщить», – думаю я.

Честно говоря, смысл столь грубого подката становится ясен гораздо позже. Ему ведь и особых усилий прилагать не пришлось. Он точно знал, кто я и чем меня зацепить, так что действовал наверняка. Должно быть, кто-то из Турина ему обо мне рассказал, досконально изложив биографию. Иеремия молод и амбициозен, неудержим и готов на все. Он из тех, кто прислуживает за столами в казино, к его зарплате регулярно добавляются чаевые, но для поддержания привычного образа жизни этого мало. Я разглядываю его: лоб высокий, пальцы узловатые, взгляд воинственный, глаза хитрые.

Пара встреч в ресторане возле синагоги – и вот мы уже не чужие: старательно изучаем друг друга, пока разговор не сворачивает на ограбления. Мы даже делимся друг с другом личным: он упоминает о своих кредитах, о трудностях. Говорит откровенно, будто мы с детства знакомы. Как бы сильно ни отличались наши жизни, общее в них одно – отец: отсутствующий – у него, молчащий – у меня. Оба с рождения задавлены нищетой, но не умеем опускать взгляда, чего бы нам это ни стоило. Обсуждаем жен, детей, деньги. Главным образом – деньги. И ограбления. Это и была его цель, с самого начала. С криминалом он не связан, но за прочими достоинствами определенно просматривается стремление срубить деньжат, причем побольше и побыстрее. Мне кажется, он намного умнее меня. Не поймешь, кто я для него: деловой партнер или очередная курица на убой. Не исключено, впрочем, что и то и другое. Вот потому-то я всегда и работаю один. Жизнь научила не доверять никому. А уж сотрудничать с незнакомцем в мои планы точно не входит.

– Леонардо, мы в тупике, – говорит он мне однажды.

– Кто это мы? – спрашиваю.

Он напирает:

– Погоди, потом объясню. Ты вот что послушай: мы вложили кучу денег в большой, жирный проект, а в итоге сидим на мели. Нам удалось зайти в Алмазный центр, и не один раз, а пару десятков. Пройти первую линию сигнализации. И все, застряли. Торчим так уже несколько месяцев. Полный облом. Чтобы все заработало, нам нужен ты. Хочу представить тебя команде.

– Честное слово, не знаю, чем вам помочь, – отнекиваюсь я. – Я с кражами завязал, долг перед законом выплатил, снова в петлю лезть не хочу.

Все, коротко и ясно.

Но он продолжает давить – например, выкладывает весьма солидную сумму, только чтобы я остался за столом переговоров.

– Давай так: представь, что я от имени некой транснациональной корпорации предлагаю тебе кучу денег буквально за пару пустяков.

Грубо, но убедительно. Ну, пусть излагает, хочу посмотреть, как далеко он зайдет. Пока такое ощущение, будто он считает меня одним из тех консультантов, которые едят исключительно говядину, откормленную лобстерами, и выступают с докладами на конференциях TED[24], а налоги платят на каком-нибудь тихоокеанском островке. Или просто хочет выставить меня дураком. Но когда он предлагает сто тысяч евро за помощь в организации одного небольшого дельца, мне и в самом деле становится любопытно. Я спрашиваю, что должен сделать.

Формулировка предельно четкая:

– Нас интересуют твои навыки, без них нам не обойтись. Но здесь это обсуждать бессмысленно.

Мы встаем из-за стола и едем к нему на квартиру, это минутах в пятнадцати на машине. Войдя в дом, первым делом отключаем телефоны, оборачиваем их фольгой, чтобы блокировать антенны, и откладываем подальше. Это обычная мера предосторожности, даже не слишком параноидальная. Потом Иеремия включает на полную громкость телевизор, и только тогда мы продолжаем разговор. Он подробно объясняет, что у него на уме:

– Вот уже несколько месяцев мы прорабатываем грандиозное ограбление – хотим взять Алмазный центр.

– Ого! – вырывается у меня. Прямо какой-то водопад из зубных фей! Детские и взрослые заветные желания, смешавшись, бьются об утес моего гипоталамуса. Потом все эти крылышки взмахивают в унисон, и мне чудится порыв ветра в столице: раскаленный, сдирающий кожу. Хочется отстраниться. Ну, по крайней мере, проект и в самом деле большой, жирный. Похоже, Иеремия искренне верит в свое начинание – это видно по глазам, по жестам… Но я вскидываю руку, как автостопщики на окружной, и он притормаживает…

– Тамошнее хранилище – самое защищенное в мире. Вы метите слишком высоко, я бы сказал, это просто космос. Я, конечно, послушаю, если хочешь, но сразу могу сказать, что мы только попусту тратим время.

– Твоя реакция понятна. – Иеремия с ходу посылает все мои соображения обратно отправителю и продолжает: – Поверь, мы уже очень далеко продвинулись, успели придумать, как обойти большинство внешних препятствий. Теперь осталось сосредоточиться всего на нескольких деталях.

– Каких именно? – Я хочу вытащить из него подробности, мне любопытно.

Но он и не таится:

– Нам нужно снять видео внутри хранилища.

Конечно-конечно, ничего необычного. Элементарная задача. Этот юнец либо чокнутый, либо гений.

– И всего-то?

Я спрашиваю, как я должен умудриться снять такое видео. Наседаю на него:

– Это невозможно! Ты ведь и сам понимаешь, правда? Если ты не смог, как справлюсь я?

А он все талдычит, что запросто.

– Но как?

И тут следует ответ, столь же блестящий, сколь и неожиданный:

– Ты и есть решение. Ты расскажешь нам, как это сделать, – заявляет он.

Взрыв хохота. Такая завышенная оценка мне, безусловно, приятна. Должно быть, это последствие баек, в которых мои способности несколько преувеличили.

– Я очень польщен, Иеремия. Но, как мне ни жаль, это невозможно. Там еще минимум пять-шесть различных систем внутренней безопасности.

– Семь, насколько нам известно, – уточняет он. – К сожалению, ничего определенного. Нужно узнать, где именно они находятся и соответствуют ли нашим предположениям. Больше всего нас беспокоит доплеровский радар. Мы точно знаем, что он там есть, но это все.

Я замечаю, что остальные шесть систем должны беспокоить его не меньше: вместе взятые, они непреодолимы.

– Ну, раз ты не хочешь слушать, чего мы уже добились, и не намерен присоединиться к команде, я вынужден вернуться к первоначальному предложению: сто тысяч евро за видео – и на этом наши отношения заканчиваются. Могу объяснить, каким будет план. У тебя же офис на третьем этаже Алмазного центра, так?

– Да, тебе все правильно рассказали. На деньги от грабежей, совершенных, когда мне было тридцать, я открыл в Валенце небольшое дело: довожу до ума неограненные камни и перепродаю ювелирам. Впрочем, ты и сам наверняка это уже знаешь, какой смысл рассказывать… – Я вижу, как после моего признания его глаза загораются.

– Раз у тебя там офис, ты имеешь право на ячейку в хранилище. – Похоже, он абсолютно в этом уверен.

Отвечаю, что не храню здесь таких ценностей, чтобы запрашивать ячейку, хотя, по правде сказать, даже не интересовался этим вопросом.

– Мне кажется, что все не так просто, как ты утверждаешь. – Я пытаюсь пойти ему навстречу. – Предположим на минутку, что мне ее дадут. Однако невыполнимое останется невыполнимым, ведь снять оттуда видео я точно не смогу.

– Разумеется, сможешь. – На сей раз Иеремия совершенно серьезен. – Все, что касается передовых технологий и прочего, я беру на себя. Твоя задача – войти и принести нам видео. После чего мы даем тебе сто тысяч, и сказочке конец.

Я вздыхаю, мне нужна пара дней на раздумья: предложение-то заманчивое.

– Спроси меня через неделю, я дам ответ.

Через неделю мы встречаемся. И я говорю, что сто тысяч евро меня не интересуют.

Подбор команды

Октябрь 2001 года

Я отклоняю предложение Иеремии, потому что мне не нужны сто тысяч евро. Мне нужно кое-что другое. Я хочу большего. Хочу все и сразу. Не ради денег и власти, а чтобы исправить те или иные ошибки мироздания. Стать частью команды – самое логичное решение, если хочешь обмануть судьбу. Просто приносишь ей чек: мол, товар бракованный. И товар этот – я.

С улыбкой сообщаю об этом Иеремии. Тот поглощает канапе с лососем, запивая подобающим количеством просекко. Официанты считают, что у него изысканный вкус. Я же заказываю пиво: в некоторых ресторанах, особенно тех, что для гурманов, стоит только спросить пива, тебя тотчас окатят презрением.

– Ты – недостающий элемент, – уверяет меня Иеремия, не переставая катать под языком розовое месиво. – С тобой круг замкнется.

Он осыпает меня комплиментами, а я чувствую, как лососевый жир, которым наполнено его дыхание, покрывает мое лицо, косметической маской въедаясь в поры: похоже, запасов лосося мне теперь хватит на все грядущие дефициты рыбы.

Жадные заглатывания и щедрые комплименты Иеремия перемежает такими громкими причмокиваниями, что к нам подскакивает официант. Юный ирландец, рыженький, явно из бывших рекламных дизайнеров, со временем выгорел, все бросил, пошел обносить столики, посчитав это занятие менее выматывающим.

– Нет-нет, я тебя не звал, извини…

Официант разворачивается и уходит.

А я бы сейчас от души навернул тарелочку пасты мецце манике с обжаренными до золотистой корочки баклажанами. Но здесь это «мец-це-ма-ни-ке» даже выговорить не могут. Иеремия притащил меня в ресторан с многообещающим, но категорически непроизносимым названием, шик-блеск-красота, ценник, близкий к парадоксальному. В подобных заведениях цены никогда не соответствуют качеству, они нужны только для того, чтобы отпугнуть простых смертных, от которых несет прожиточным минимумом. Парень явно хочет произвести на меня впечатление, правда, необходимости в этом нет.

Покончив с едой, выходим, садимся в его машину. Место в гараже стоит здесь целое состояние. Но Иеремия счастлив. Ведет свою микролитражку сосредоточенно, всем телом подаваясь вперед и почти наваливаясь на руль. Чтобы не уснуть и уравновесить действие просекко, похоже, нехило притормозившего его рефлексы, пытается тараторить:

– До чего же я рад, что ты присоединился к команде!

Повторил эту фразу, наверное, раз десять, но останавливаться не собирается.

Потом ветерок из окна немного приводит его в чувство, и он начинает превозносить своих ребят. Мол, собрал команду из пяти Майклов Джорданов, ужасно всеми ими доволен. Называет три имени – недостающие детали в моей головоломке. В смысле, помимо нас двоих. Имена – это, конечно, громко сказано: прозвища, из соображений безопасности имена здесь не в ходу, так что все сохраняют анонимность.

– Они лучшие, ручаюсь!

– Ладно-ладно, – говорю.

– Это был непростой выбор, сейчас расскажу, чем я руководствовался. – Невзирая на открытые окна и леденящий холод снаружи, хмель еще не выветрился, и его тянет потрепаться. Да и пусть болтает сколько душе угодно, лишь бы не так гнал.

– Тебе нужно понимать, с кем ты встретишься. Они-то ведь все о тебе знают.

Я молчу, совсем как отец, когда ситуация становилась щекотливой. Приняв чуть рассеянный вид, размышляю о способности Иеремии быть донельзя конкретным. С другой стороны, тот, кому нужен результат, не станет ходить кругами. Я просто немного удивлен. И прошу еще раз рассказать мне все с самого начала.

Монстр

– Я месяц просыпался в четыре утра.

Боже, кажется, мне теперь придется выслушать про все его горести. Лично я предпочел бы, чтобы он сперва припарковался, а уж потом продолжил болтать, никому не угрожая. К счастью, улицы в этот час сравнительно пусты, хоть на этом спасибо. В общем, Иеремия начинает свой рассказ очень издалека.

– Я мало спал или не спал вовсе, и это наложило свой отпечаток. Знаешь, Леонардо, мне кажется, усталость – своего рода наркотик. И всегда так казалось. А что? Эффекты схожи, усталость также снижает сопротивление рациональности, допуская новые, нестандартные, непредсказуемые соображения…

Не знаю, к чему это он: может, начнет мне сейчас задвигать про нью-эйдж? Надеюсь, что нет. Ладно, пусть его, до поры до времени просто покиваю.

– Ночью мне как-то лучше думалось, – продолжает Иеремия. – И я подумал, что идеально было бы привлечь человека из нужной нам области, чтобы он был в курсе всех новинок и при этом не сильно на слуху. Кому в этом разбираться, как не высококлассному специалисту по сигнализациям? Я выяснил, кто устанавливал профессиональные охранные системы на виллах всяких там футболистов, в банках, в ювелирных магазинах. Составил список, пробил через пару приятелей, нет ли у них судимостей. У одного не оказалось – в том смысле, что обвинения ему предъявили, но осудить так и не смогли. В общем, я предположил, что такого человека неплохо было бы иметь рядом. Если мои условия его устроят, мы сделаем гигантский качественный скачок.

Потом, при встрече, этот парень рассказал, что родители в детстве пичкали его психотропами. Считалось, что у него расстройство внимания, которое лечится только кучей лекарств. Ну, он и в самом деле парень импульсивный, а в школе постоянно отвлекался и не слушал учителей просто потому, что скучно было. Двоечник с IQ 121, при средних показателях обычного человека порядка 80–90. Родись он в США, ему бы сразу предложили семь-восемь стипендий, а здесь удостоили только пинка под зад.

Он умеет взламывать самые разные системы защиты, даже высочайшего уровня. И не оставляет следов. Ты не думай, Леонардо, он может показаться довольно милым, но это совсем не так. Поверь, Монстром его прозвали не просто так.

– Тогда будь добр, объясни, за что, – спрашиваю я сквозь смех.

Иеремия потихоньку приходит в себя, хмель выветривается, речь становится более членораздельной, а рассказ – четким и подробным. Я его не перебиваю, и он чешет себе, объясняя, какие пороки могут скрываться за этим прозвищем, Монстр, и что под ним на самом деле подразумевается.

– Ведь если мы просчитаемся хотя бы с одним членом команды, вся операция может пойти насмарку. Одна ошибка – и загремим в тюрьму лет на десять.

Видя, что объяснение затягивается, я все-таки обрываю этот поток сознания:

– Да, понятно, но ты все-таки скажи, почему его зовут Монстром?

– Да потому что он способен в последнюю минуту послать всех в задницу. В цейтноте он становится крайне несговорчив. Никто не хочет быть с ним в одной обойме. С тех пор как он последний раз серьезно работал, уж несколько лет прошло. По части надежности – неуправляем, надломлен, выгорел везде, где только мог. Настолько, что устроился на самую настоящую работу, с НДС, пенсионными взносами, НДФЛ, оплачиваемыми отпусками и больничными. Но начальников своих на дух не выносит. Его психозы – как проказа: куда бы он ни ступил, все будет заражено.

– Что ж, – снова перебиваю я, – раз тут одни недостатки, какой смысл его обсуждать? Ты другие варианты рассматривал?

– Да, конечно, есть и другие, – он называет Тонетто из Римини, но ясно, что это второй, если не третий выбор. – От нашего решения напрямую зависит конечный результат.

– Ладно, но я не очень понял: кто все-таки в команде? Тонетто, Монстр или кто-то другой?

– Сейчас, сейчас… Слушай, – отвечая на мой вопрос, Иеремия говорит совершенно серьезным тоном. – У Монстра есть не только отрицательные стороны, но и одна очень положительная: в вопросе отключения сигнализации он номер один. Идеальное резюме.

– Понимаю. Но, по-моему, на того, кто может внезапно все бросить, полагаться нельзя.

Если в команде проблема, лучше знать об этом заранее, еще до того, как вошел в дело. У меня пока есть возможность отступить. А пока я продолжаю слушать Иеремию.

– Монстр живет на окраине Генуи. Дерьмовый райончик. – Он машет руками, распаляясь все сильнее. – Я приехал к девяти утра. В доме ни одного целого окна, внизу битые бутылки, сожженные мусорные баки, повсюду вонь собачьей мочи. Звоню в домофон, слышу грубый голос: «Кто?» – «Приятель Силикона, нужно поговорить». Поднимаюсь, он меня встречает в трусах и черной водолазке. Дверь настолько узкая, что приходится выдыхать, чтобы протиснуться. «Я от Силикона», – повторяю я. Силикон – это парень, один из безопасников. В кухне дико воняет – не знаю, прокисшим, прогорклым, – со стола не убрано. Повсюду бардак, через распахнутые двери еще из прихожей видны загаженные комнаты. Надежного человека в такой квартире искать бессмысленно. Инстинкт мне подсказывает: «Ты облажался. Это не твой кандидат, а какое-то недоразумение». Я даже не сажусь, сразу собираюсь на выход. У этого типа явно полно проблем. Гляжу ему, то есть Монстру, прямо в глаза и говорю совершенно искренне: «В таком состоянии ты нам не нужен».

Похоже, эта фраза что-то в нем перемкнула. Он вдруг встает, преграждает мне дорогу: «Я лучший, и раз ты здесь, ты это знаешь. Если я соглашаюсь на работу, я выполняю ее честно и профессионально. А на вид мой нынешний не смотри – много дерьма навалилось». Еще один важный момент: он мне объясняет, что согласится только на определенных условиях. «В этой области со мной никто не сравнится, сколько ни ищи. Иди, если хочешь, – тут он указывает на дверь, – но это будет большой ошибкой». Он говорит так убедительно, что я останавливаюсь. Монстр абсолютно уверен в своих силах, самооценка или, может, наглость у него невероятная. Думаю, что дам ему шанс, и перехожу сразу к сути своих сомнений. «Хочу напомнить, что ты бросил команду, свою обойму, в последнюю минуту перед выстрелом», – заявляю я, чтобы взглянуть на реакцию. Слухи-то на его счет ходят разные. «Тебе подсунули дезу, – отвечает он. – Это было восемь лет назад и совсем не так, как тебе рассказывают. Они сами меня после операции кинуть хотели, только я им не позволил – хрена с два меня кто кинет. Долго объяснять, да и не время сейчас, но уж поверь. Лучше скажи, чего ты от меня хочешь». Что ж, его манера вести дела определенно производит на меня впечатление.

Я сажусь и излагаю свой запрос. «Я планирую ограбление, самое крупное из всех, в каких ты когда-либо участвовал, более того – самое крупное из всех когда-либо совершенных. Мы войдем в историю. Нужно, чтобы ты обезвредил защитную систему одного из самых неприступных хранилищ Европы». Монстр загорается, пьянеет, где-то внутри загорается лампочка внимания: это видно по блеску в его глазах. «Забудь то, что сегодня видел. Не поверишь, но я редкий перфекционист во всех аспектах своей жизни – от питания до взломов банковских и страховых систем безопасности. И кухня у меня такая, потому что я вегетарианец, нам сложнее с едой управиться. Ты, я вижу, нос воротишь, а между тем запах – это просто овощи, крестоцветные: капуста белокочанная, савойская, брокколи. Остается только немного прибрать бардак и кое за что расплатиться. В общем, скоро все утрясется. А пока я тебя слушаю». Он хочет узнать все, от начала до конца, после чего еще раз напоминает принципы взаимодействия: если он согласится, то только на равных условиях. «Я ничьим приказам не подчиняюсь». При мысли о главаре у него просто башку сносит.

Но мой ответ его устраивает: «Мы все равны и все делим поровну. Никаких главарей».

Гений и Ключник

– Вот план хранилища. – Придерживая руль одной рукой, Иеремия тянется к сложенному листку бумаги, лежащему на приборной панели. Машина тут же съезжает на встречку: всего на секунду, но лишь потому, что я инстинктивно хватаюсь за руль и выкручиваю его вправо.

– Боже, да веди же ты машину нормально! Не хочу сдохнуть под капельницей в реанимации! – Я прикидываюсь ошарашенным, хотя на самом деле был готов и даже ждал чего-то подобного с того момента, как мы тронулись. – А лучше останови, я поведу.

– Что? Не доверяешь? Да не волнуйся ты так! Не будет никакой реанимации!

Честно говоря, я ему именно что не доверяю и вообще предпочел бы никуда не врезаться. Впрочем, Иеремия, кажется, приходит в себя – вон, даже порозовел.

– Рули уж, только не гони так.

– Ладно, не гоню…

Он снова берет листок, а там – подробная схема подвала, бронированного зала и внутренностей сейфа со всеми ячейками, на которые указывает огромная красная стрелка с надписью «Грабанем их!». Немного по-детски, зато понятно. Я спрашиваю, как ему удалось составить этот план.

– Я изучал архитектуру, – признается Иеремия. – В Тель-Авиве. Диплома не получил, всего пять экзаменов оставалось досдать. Но мне тогда срочно нужны были деньги для семьи – у меня ведь уже двое детей было, – и кончилось все плохо. Потом бла-бла-бла, я оказался здесь, и снова бла-бла-бла. – Он явно сокращает историю, не хочет говорить ни о том периоде, ни о вязах, которые посадил в Израиле во искупление грехов. – Я исходил из конструктивных особенностей здания, а в дальнейшем опирался на любую косвенную информацию, какую только удавалось выцепить.

Схема впечатляет, да и начерчена весьма неплохо. Иеремия раскладывает ее на руле и едет теперь уже со скоростью километров двадцать-тридцать в час, чтобы показать и объяснить мне кое-какие детали. Остановиться ему в голову не приходит. Такая медленная, сверхосторожная езда, еще и с какой-то бумажкой на руле, довольно быстро привлекает внимание патрульной машины. Мы даже не заметили, как они пристроились сзади. И теперь, вырулив на соседнюю полосу, требуют прижаться к обочине.

– Конечно-конечно, – кивает Иеремия.

Я поворачиваюсь к нему и шепчу, чтобы он успокоился и не наговорил ерунды.

– Бумажку спрячь! – Я сам забираю у него схему, сворачиваю и сую под сиденье. – Другого компромата в машине нет?

Тем временем у нас за спиной из патрульной машины выбираются полицейские. Один держится на расстоянии, другой направляется к нам.

– Месье, вы не соблюдаете скоростной режим, создаете аварийную ситуацию, – заявляет он на правильном французском.

Иеремия отвечает, что да, ехал он медленно, но никакой аварийной ситуации не создавал. От него дико несет алкоголем.

– Месье, вы явно не смотрели на дорогу. Покажите, что было у вас на руле.

– Мы заблудились, – решаю вмешаться я, пока Иеремия не наворотил дел. – Выясняли, как добраться до дома.

Бельгийский полицейский нагибается взглянуть, кто это там, пытается по лицу определить мою роль в этой ситуации, а потом задает неожиданный вопрос:

– Синьор, вы ведь сицилиец?

Я киваю.

– Я так и понял, по акценту. Мои бабушка с дедушкой тоже сицилийцы, из Алькамо, – хохочет он.

– А я из Палермо. Соседи!

Тон полицейского меняется: похоже, воспоминания о родне подняли ему настроение. Он что-то говорит коллеге на местном диалекте, и тот возвращается в машину. Потом просит меня передать привет Сицилии, толкает краткую речь, не слишком похожую на серьезное внушение, и наконец просит сначала останавливаться, а уж потом разглядывать карту:

– Прошу вас, синьоры, осторожнее за рулем!

Мы не трогаемся с места, пока они не уезжают, после чего Иеремия принимается шумно глотать воздух, как будто на пару минут задерживал дыхание.

– Не хотел, чтобы он учуял запах, непременно потащил бы проверяться.

– Здравая мысль, – хмыкаю я.

Но настоящая подстава оказывается в другом. Иеремия выходит из машины и, подозвав меня, открывает багажник. Я застываю столбом: вот придурок, вздумай полицейские туда полезть, мы провели бы вечер в камере и завалили план ко всем чертям. В багажнике лежит довольно грубая, вырезанная из гипсокартона копия дверцы люка, за которым в хранилище расположены сейфовые ячейки. Не вся, конечно, дверца, но вполне узнаваемый фрагмент. И невероятное количество инструментов для взлома. Захлопнув багажник, я суровым тоном велю Иеремии пересесть на пассажирское сиденье. Дальше поведу я. Мы едем к нему домой, я загоняю машину в гараж, поднимаюсь с ним наверх и укладываю этого алкаша на диван.

– Прости, я едва не накосячил…

– Избавься от этого барахла.

– Нам нужно найти место где-нибудь в пригороде, что-то вроде склада, где можно подобные штуки проворачивать, – он продолжает нести чушь. – Дай мне пару недель, и по видео, которое ты снимешь, я в точности воссоздам хранилище.

Сейчас нет смысла повышать на него голос, парень еще не до конца протрезвел.

– Как только у меня будет картинка, я доделаю то, что задумал, и ты все поймешь, – Иеремия повторяет одно и то же по кругу, хотя и разными словами, ему явно нужно поспать. – А до тех пор никакой больше ерунды!

Он роняет голову на подушку дивана горчичного цвета, и она тонет в ней, словно в соусе. Впрочем, даже лежа с закрытыми глазами, Иеремия не перестает болтать, пока его тирада не обрывается на полуслове, из уголка рта по щеке начинает ползти слюна, и он засыпает.

Я решаю вернуться к себе. Достаю телефон, вызываю такси.

Мой голос его будит.

– Дай я дорасскажу про команду, пока ты ждешь.

Соглашаюсь, но прошу покороче, такси будет через пять минут.

– Я подобрал троих, – говорит он. – Понятное дело, в интернете такого запроса не задашь. Человек, способный решить ключевую задачу, другого слова и не подберешь, отыскался благодаря Червю, парню из Рима, он теперь здесь живет, в Антверпене. Нашему спецу скоро шестьдесят стукнет, он провернул уже не одну крупную операцию. Зовут его Ключником, фигура в мире сейфов известная. Он из тех, кто говорит мало, но, если уж говорит, его слушают. Давно завязал, на хлеб зарабатывал на стройке, потом в скобяной лавке, но хочет вернуться, чтобы какие-то свои делишки утрясти. Монстр, со своей стороны, познакомил меня с одним парнем, которого считает себе ровней, а это редкость. Его прозвали Гением, он умеет при помощи программ взламывать компьютерные сети, отключать внутреннее видеонаблюдение – короче, вскроет любую систему, подключенную к серверу…

Ниточка слюны теперь, словно пуповина, соединяет его губы с полом. Иеремия проваливается в сон, разговор повисает. Мы непременно обсудим это еще раз: команда мне нравится. О чем я ему и говорю, пусть он меня и не слышит.

Тайная встреча

Ноябрь 2001 года

Сегодня я впервые встречаюсь с ребятами из команды.

До мансарды, где поселился Иеремия, ехать минут пятнадцать. Выхожу из квартиры, запираю дверь. Спускаюсь на пару лестничных пролетов с гладкими, ледяными на ощупь перилами. Пройдя через вестибюль, сияющий белизной, будто морг на Луне, ныряю в тамбур, ведущий наружу.

Оказавшись на свежем воздухе, первым делом поднимаю голову. Небо, пока темно-лазурное, начинает светлеть. Слегка моросит, воздух влажный. Едва заметный ветерок уносит прочь фальшивое октановое число какого-то мопеда: владелец явно что-то намудрил с количеством лошадиных сил. Даже самые упрямые тучи, сбившись в кучку, понемногу отступают в сторону Нидерландов. Изменчивая игра света помогает мне немного расслабиться, напоминает о том, что где бы я сейчас ни был, со мной все в порядке. Интересно, какими мы видимся сверху: разноцветные шевелюры, бегающие в тетрисе неотличимых друг от друга зданий? По пути миную мусорные баки, втягивающие в себя чистый кислород, чтобы выдохнуть мерзкую вонь.

Последние капли дождя прореживают облака, и бельгийские голуби снова отправляются в полет, забрызгав жидким дерьмом капот моего прокатного «Пежо». Улицы здесь, в Антверпене, широкие. Это там, где я родился, в Виллаграции, все маленькое, будто построено сразу в уменьшенном масштабе. Узкие улочки, миниатюрные домики, площади диаметром в десяток метров. И кажется мне, что чувства тоже соотносятся с пропорциями города: в мегаполисе все вокруг кричит, в провинции – шепчет.

На встречу я приезжаю заранее. Купив пару газет в киоске под окном у Иеремии, снова сажусь в машину, упираюсь коленями в нижнюю часть руля, сползаю по сиденью и жду. Газеты я читаю каждое утро, и не по одной, если, конечно, найдется время. Мне нравится черное кружево букв, которое отпечатывается на подушечках пальцев, едкий запах ночной типографии. Время летит незаметно, и вот уже я, приехав слишком рано, на несколько минут опаздываю. Выскакиваю из машины, в задумчивости не рассчитав силы, слишком громко хлопаю дверцей и поднимаюсь наверх, в квартиру Иеремии.

Адреналин подскакивает, едва я вижу ребят: мы в деле! Иеремия гордится своей группой, и я понимаю почему. Торжествующая улыбка не сходит с его лица: он будто танцует на собственной бар-мицве.

Рассказ Иеремии помог мне составить мнение об остальных членах команды. Пока я ни с кем лично не знаком, но ощущение, будто мы по меньшей мере полдня провели вместе. Меня он представляет как Туринца – прямо скажем, не слишком творческий псевдоним. С тем же успехом мог бы обозвать Пьемонтцем или, чтобы еще больше всех запутать, Соседом ломбардцев! Ладно, главное, что моего настоящего имени никто не знает.

Я протягиваю руку первому.

– Это Ключник, – представляет его Иеремия.

– Очень рад.

На первый взгляд ему уже за шестьдесят, он самый старший в группе. Я словно чувствую аромат старого, выдержанного ликера. За ним приходит черед Гения: шагаю ему навстречу и крепко пожимаю руку. Похоже, он здесь самый младший, лет тридцать-сорок. Выглядит как человек, который прекрасно знает, что всегда на шаг впереди, но улыбка у него дружелюбная, без заносчивости. Первое впечатление приятное: он мне нравится. Напоминает меня самого в юности. При взгляде на молодежь мне всегда кажется, что она горы может свернуть. И даже досмотреть до конца очередное продолжение «Пиратов Карибского моря».

Следующий – Монстр. Одет со вкусом, видно, что ему это не безразлично, черная водолазка подчеркивает смоляные волосы. Росту в нем метра два. Он тот мозг, что позаботится о сигнализации. Лицо костистое, измученное салатами и сырами, – он ведь, насколько я помню со слов Иеремии, вегетарианец. Подозреваю, он еще и защитник окружающей среды, хотя не очень представляю, что это значит для таких, как Монстр: может, моется по частям в каком-нибудь ручье, чтобы сберечь воду, а волосы сушит теплым ветерком в метро – кто знает.

Для меня он величина неизвестная, хотя Иеремия рассказывал о нем куда больше, чем о других. Кажется чуть высокомерным, но я могу ошибаться. Протягиваю руку – хватка не особенно крепкая, но и не вялая: этакий антибиотик широкого спектра действия. Как будто он не вполне уверен, стоит ли вообще пожимать мне руку. Должно быть, Иеремия не все мне рассказал: не исключено, что Монстр был против моего появления в команде.

Садимся вокруг стола наверху, в мансарде. Иеремия протягивает нам по бутылке холодного пива. Монстр отказывается, просит травяного чая с женьшенем. Иеремия извиняется: такого в хозяйстве нет. Но Монстр не собирается начинать разговор, не выпив сперва своего женьшеня. И идет его покупать.

Пока мы ждем, хозяин дома пользуется моментом и перечисляет кое-какие базовые правила – это он специально для меня, я ведь последним к ним присоединился. Первое и главное: соблюдать осторожность. Нельзя, чтобы нас видели вместе. В дом входим по одному, расходимся с разницей в пять минут. Группами где бы то ни было в центре не появляемся, там могут быть видеокамеры. Совместные обеды и ужины в ресторанах и тому подобное исключаются. Если очень хочется, выезжаем за город. Очевидная вещь, конечно, но напомнить полезно.

Монстр возвращается и тут же объясняет нам, что женьшень принадлежит к семейству аралиевых, широко распространен в Азии, в частности на горном хребте, разделяющем Таиланд и Малайзию. Ни у кого не хватает духу его перебить, бросив: «Д-а-п-о-ф-и-г!» С другой стороны, мы допиваем по второй бутылке ледяного пива и, значит, уже довольно снисходительны к чужим странностям.

Иеремия представляет меня команде:

– Его участие, как все вы знаете, и мы не раз об этом говорили, – косой взгляд на Монстра, – имеет ключевое значение. С ним мы сможем продвинуться туда, где до сих пор буксовали. – Тут он смотрит на меня, предлагая продолжить.

О своих навыках мне приходится рассказывать самому. Впрочем, это отнимает не так уж много времени: я перечисляю несколько конкретных дел и передаю слово дальше. Все, что им нужно обо мне знать, они уже знают, нет смысла терять время. И прежде всего потому, что я сгораю от желания наконец-то понять, как далеко они продвинулись с Алмазным центром. А впереди еще несколько самопрезентаций: теперь их очередь. Смахивает скорее на собрание анонимных алкоголиков, чем на планирование операции века. Но ведь сколько команд погорело из-за отсутствия взаимного уважения! Я такого уже достаточно повидал, поэтому и предпочитаю работать один.

Когда высказываются все, в комнате повисает тишина. Смущаться тут нечего: момент напряженный. И Иеремия делает то, что у него получается лучше всего: берет на себя бразды правления.

– Мы разные и знаем это. Само наше присутствие здесь означает, что мы люди неординарные. Но сейчас нам важно сплотиться, поскольку теперь наши судьбы связаны. Будущее каждого зависит от будущего остальных. За этими стенами люди разобщены, они соперничают друг с другом и даже в окружении близких не могут чувствовать себя в безопасности. Именно поэтому им нужны государство и полиция. Мы же отныне объединены другой идеей, чем-то вроде братства, то есть прикрываем друг другу задницы. Каждый из нас должен защищать другого. Ведь если кто-то один накосячит, под удар попадут все.

Прекрасно сказано, но мне слегка не по себе. Все-таки групповая динамика устроена иначе, нежели индивидуальная. Эти слова, такие убедительные, затронули в моей душе какую-то струнку. Я почувствовал некоторую тревогу, не слишком сильную, но ощутимую. По шкале тревожности я бы поместил ее примерно посередине между двумя крайними значениями, где наименьшую напряженность вызовет общее собрание жильцов многоквартирного дома, а наибольшую – одинокая прогулка по пустынному городу на Успение[25]. Пока собрание производит на меня странное впечатление: с одной стороны, все так приятно и заманчиво, но в то же время недружелюбно и излишне многословно.

Иеремия между тем продолжает:

– Мы разработали метод параллельной работы над общими вопросами. Потребности, оборудование, стратегии. Привносим собственный опыт и предложения, чтобы шаг за шагом преодолевать отдельные критические точки.

Похоже, совещание затягивается. И надолго.

О, погодите-ка, заключение этого эпического монолога звучит так:

– Уже следующий шаг позволит нам невероятно продвинуться.

И знаете, какой это шаг? Тот, что сделаю я. Ну же, говорю я себе. Я топливо, которое они искали, чтобы снова запустить двигатель операции. Первый по-настоящему работающий фрагмент нового плана. Слишком большая ответственность для новичка, который пока пользуется весьма ограниченным уважением остальной команды.

Иеремия назначает двух ответственных за этот этап. Монстр позаботится о приобретении и настройке необходимого оборудования, я – о том, чтобы спуститься в хранилище и немного поснимать внутри.

А это вам не жук чихнул. Пока непонятно, как ситуация будет развиваться дальше, как изменится стратегия. Настоящий прыжок в неизвестность.

Ну и ладно. Прыгаем.

Фрагмент второй

Объективной точки зрения не существует

Мой ход

Февраль 2002 года

Всего одна операция, большой куш, – и все встанет на свои места: я перестану возиться с долгами, поставщиками, юристами, авансовыми платежами по налогам и пошлинам. Жизнь предпринимателя – полное дерьмо, но тем, кто не пробовал, этого не понять.

Следующее ограбление пройдет по накатанной: раз я в команде – никакого оружия и насилия, никто не должен пострадать. Я просто запущу руку в бархатной перчатке в сейф и суну его содержимое в карман. Как уже делал раньше.

Вот уже с десяток лет у меня есть фабрика в Валенце, открытая на собственные сбережения с привлечением кое-каких сторонних средств. Я работаю с ювелирными магазинами. Легально. Продаю и перепродаю камни. Если верить Иеремии, с таким предприятием у меня на руках все необходимые документы, чтобы получить в хранилище депозитную ячейку максимального уровня безопасности. Мне, впрочем, кажется, что дело не выгорит. То есть я, понятно, надеюсь, но верится слабо. Если документов не хватит, придется изобретать что-нибудь еще, и побыстрее, не то мы с первого же хода окажемся в патовой ситуации.

В депозитное управление Алмазного центра я являюсь в понедельник утром, в 9:48, в белой рубашке и темно-синем пиджаке. В бумажнике – удостоверение личности, в папке – документы из налоговой, а также код экономического профиля компании и реквизиты плательщика НДС. Меня встречает служащий лет шестидесяти: уродливо окрашенные волосы с сединой у корней, мощные челюсти медоеда, масляный взгляд неверного мужа. Он, как и все мы, страдает от инертности всего сущего. Вот и сейчас: делает вид, что погружен в профессиональное сосредоточенное молчание, а на самом деле, похоже, просто силится понять, как включить экран компьютера.

Благосклонно прождав несколько секунд в паре шагов от его рабочего места, я решаю, что в Италии такое поведение уже вызвало бы тревогу или даже истерику. Вежливо интересуюсь по-французски, какие документы необходимо предоставить, чтобы получить сейфовую ячейку. Не слишком преданный своему делу служащий, едва слышно зевая, протягивает мне пухлую кипу бланков, которые придется заполнить: это бюрократия, детка.

Я приступаю к чтению, постепенно перекладывая бланки из одной стопки в другую. Из окна кабинета, прямо за спиной незадачливого служащего, виднеется Бриллиантовый квартал. Вдалеке две брехучие собачонки выясняют, кто круче обольет худосочный кустик, бизнесмены и туристы поспешно расступаются. Заполняя бланки, я внимательно читаю и перечитываю каждый пункт, но все время отвлекаюсь на собачонок, которых хозяева все еще тщетно пытаются оттащить друг от друга. Спор иссякает на ошметках зеленого лишая на обочине. С натугой заполнив последние две строчки, я ставлю подпись. Потом сдаю бумаги и сажусь ждать, пока служащий проверит наличие соответствующей возможности.

Я указал, что за десять с лишним лет продал бриллиантов на сумму более десяти миллионов евро. Чудовищное вранье. Из представленных деклараций за последние два года, к тому же неполных, такие цифры вывести невозможно. Вот только критерии для попадания в сверхустойчивое к взлому подземное пространство мне не известны. Безжалостный отбор, ограничение по стоимости камней, комиссионные отчисления, минимизация количества изъятий – всего этого я знать не могу. Впрочем, единственная валюта, имеющая ценность среди миллиардеров, – высокомерие. Так что я заранее готов вывалить на этого невзрачного человечка, застывшего в своем кресле, целый самосвал оскорблений.

И тут бедняга сам меня подзывает. Я встаю, подхожу ближе, намереваясь обрушить на него неиссякаемый поток ругани. Но – oui, oui[26] – данные в бланках подпадают под Бог знает какой параграф. В общем, все согласны, приступаем. Однако он сообщает, что доступна только одна ячейка относительно небольшого размера. Всего их 183, но 182 уже заняты. Если мне понадобится размер побольше, придется подождать, пока соответствующая ячейка освободится, это займет несколько дней. Предприниматели, заключающие сделки с алмазами, задерживаются в Антверпене сравнительно ненадолго, а после немедленно уезжают на какие-нибудь отдаленные острова. Вот как, оказывается, это работает.

Я говорю, что сойдет и небольшая, только сразу. Выкладываю за услугу весьма кругленькую сумму, и мне подробно объясняют, как работает ключ и трехбуквенный секретный код. Даже не думал, что все будет так просто. Я благодарю этого человека и его безграничную компетентность, достигнутую изматывающей рутиной, сплошь состоящей из бесконечных повторений пройденного. Глубокие морщины, избороздившие его душу, явно переполнены досадой и даже злостью на богатеев, что ходят мимо него изо дня в день, из года в год. Их он презирает – и одновременно не может не льстить. Внутренний танец, доступный лишь очень немногим, беспрерывные качели над маленькой сценой, где каждый день разыгрывается один и тот же спектакль. Вид у бедняги страдальческий, но, похоже, зарплата на уровне среднего бельгийского клерка и пара banderillas[27] в спине его устраивают.

Выхожу, беру курс на лифт. Ковер, в котором тонет каждый шаг, заставляет идти медленно. Ковров в Бельгии много, это одна из тех стран, где их численность на душу населения выше всего в Европе. По крайней мере, мне так кажется.

Вместо того чтобы воспользоваться лифтом, я в последний момент сворачиваю к лестнице. Ее спираль, спускающаяся до первого этажа, ведет и под землю – в хранилище. Но привлекать внимание незапланированными осмотрами я не собираюсь, просто выхожу в вестибюль, а оттуда на улицу. Жарко. Бельгийский климат страдает биполярным расстройством, а то и откровенной ксенофобией по отношению к людям. Небо, осажденное синюшными изобарами высокого давления, вечно капризничает. Родись я здесь, всю жизнь прожил бы в ветровке. Пару минут льет дождь, потом выходит солнце, словно вымазывающее кожу жженым сахаром, и тут же спускается влажность, а потом снова дождь и порывистый ветер. Облака успевают отдохнуть ровно столько, чтобы подзарядиться тяжелыми металлами и немедленно снова выплеснуть их на головы своих заклятых врагов – прохожих.

Я оставляю всех с носом

Июль 2002 года

Пиво мы открываем обратным концом вилки. Дожили. Иеремия собрался грабить самое надежное хранилище в мире, а открывашки в доме нет. Я-то уже в тринадцать лет научился открывать бутылки тем, что под руку попадется. К концу смены, после сотни километров в кабине грузовика туда-сюда по Турину, пиво было нашим единственным спасением. Особенно летом.

– Перейдем к деталям. Монстр, тебе нужна подробная схема всех систем внутренней безопасности. Что именно я должен снять, чтобы помочь тебе? – спрашиваю я.

Монстр, как всегда, при параде: водолазка, синие брюки-дудочки. Смахивает на тех парней, что торгуют водоочистителями с обратным осмосом. Но за внешним видом, который кажется ему элегантным, а на мой взгляд – слегка нелепым, скрывается донельзя изобретательный ум. Я внимательно слушаю, как Монстр перечисляет основные пункты, расхаживая взад-вперед по коридору. Уже почти борозду протоптал в напольном кафеле. Я его понимаю: сам на ходу лучше соображаю.

– Мне необходимо увидеть периметр полностью, – настаивает он, – чтобы в кадр попали все датчики всех систем безопасности, сверху донизу. Сперва общий вид, потом фокусировка на деталях. Ко всему, что похоже на сигнализацию, и, разумеется, к сейфам подходи как можно ближе.

– А не покажется подозрительным, что я многовато бессмысленных телодвижений совершаю?

– Да, тут надо внимательнее, все зависит от твоих способностей, не дай себя засечь. Мы не знаем, какие там правила контроля, будешь ты один или нет, сколько тебе дадут времени, когда ты попадешь внутрь. Как считаешь, есть вероятность, что одновременно с тобой в хранилище будут и другие желающие припрятать свои камушки?

– Такое возможно, но я постараюсь выбрать момент, когда народу немного.

– Проработай движения, не вызывающие подозрений: сделай вид, будто живот схватило, вот к стене и привалился, и все такое. Смотри сам.

– Ну, я подумаю, предложение интересное…

– Тебе придется пронести на себе скрытую камеру, я ее для тебя готовлю, – продолжает Монстр.

Спрашиваю, не подойдет ли микрокамера в ручке. С ней мне было бы легко управиться.

– Нет-нет, та, что в ручке, не годится…

В конце концов он принимается объяснять мне разницу в оптическом разрешении и прочие технические штуки, в которых я ни черта не смыслю: мол, кадры могут пойти пикселями, и тогда ему из них ничего не вытянуть. Он останавливается на мелких деталях – необходимо максимально сократить возможный список видов сигнализации, исключив все лишнее.

– Что тебе разрешено взять с собой в хранилище?

Хороший вопрос, вот только ответа у меня нет.

– Но бриллианты-то можно, так?

– Можно.

– Как их переносят?

– В чемоданчиках или как-то еще, зависит от количества.

– С чемоданчиком слишком сложно, движения выйдут неестественными, да и кадрировать под нужным углом ты не сможешь. Они все слишком большие, с ними не управиться, даже если в них «рыбий глаз»[28] встроить.

– Можем взять черный бархатный мешочек, вроде тех, в которые пакуют украшения в ювелирных магазинах… Хотя нет, не пойдет: мешочек мягкий, а фактура ткани вряд ли способна стабильно удерживать вес камеры. Забудь.

Монстр умолкает, задумавшись, потом говорит, что идея на самом деле неплохая.

– За стабильность не беспокойся, я над этим поработаю, добавлю опору. Здесь главное, что мы не привязаны к размеру. Если прижать мешочек к животу и повернуться спиной к камере видеонаблюдения, никто даже не заподозрит, что ты там делаешь. А от живота можно даже сериями щелкать. Принеси мне на пробу пару таких мешочков.

Ладно, но у меня есть еще одно соображение:

– А не могут эту камеру засечь внутренние системы безопасности в хранилище?

– Их в жизни никому не засечь, – бросает он сухо. – Я в системах наблюдения спец, это моя работа. Если бы тебя пустили через сканер, пришлось бы кое-что предусмотреть. Такие сканеры используют, чтобы отследить оружие, после атаки на башни-близнецы их везде понаставили. Но не внутри хранилищ. Оружием в хранилище все равно ничего не добьешься. Понятно, что в гипотетическом, совершенно невероятном конкретном случае придется импровизировать. Но, насколько я знаю, их там нет. Не волнуйся, ты справишься.

Я тоже в этом не сомневаюсь, и уверенность Монстра меня подбадривает. Конечно, риск есть, но я понимаю, что лишь ему под силу выявить все внутренние ловушки, и точность в деталях тут имеет принципиальное значение. Без отснятого мною материала дело встанет.

Все.

Я готов.

Фрагмент третий

Терпение

Я делаю шаг

Август–сентябрь 2002 года

Мне без конца снится один и тот же кошмар. Я вместе с остальными застреваю в гигантском сейфе. И вдруг эта комната со стальными стенами начинает наполняться водой. Не в силах выбраться наружу, мы поднимаемся наверх. Мои губы касаются потолка, я вдыхаю тот сантиметр воздуха, что еще остался. Все смотрят на меня, что-то кричат, но слов не разобрать.

Меня будит звонок домофона. Я все пытаюсь вспомнить те слова: возможно, мое подсознание пытается передать какое-то сообщение, а днем мне будет недосуг подумать над ним. Домофон все трезвонит. На часах 5:39. Это Монстр.

– Какого черта ты здесь делаешь? – ворчу я, открывая дверь. – Я же велел подходить к 8:30!

Он объясняет, что не мог уснуть.

– Ладно, понимаю. – Мне и самому неплохо бы докрутить пару мыслишек. Предлагаю ему завтрак и капучино: без пенки, зато из настоящей итальянской кофеварки-моки. – Всегда вожу ее с собой, куда бы ни поехал, – объясняю я.

Хотя где ему понять, он ведь только женьшень и пьет. Но на сей раз делает исключение и соглашается на кофе. Чудесно. Наливаю ему ристретто в огромную кружку: здесь, в Антверпене, у меня ничего другого нет. Культура таццулеллы[29] местным не близка. На кружке – логотип Алмазного центра.

– Может, нам это хранилище просто выпить? – улыбается Монстр.

Усмехаюсь в ответ, чтобы снять напряжение.

– Ты женат? – спрашиваю я без обиняков: утро не время для расшаркиваний.

– Нет. Никто из великих лидеров не позволял поймать себя в ловушку брака.

Похоже, решил толкнуть мне тут лекцию про лидерство. Это он-то? Я киваю. Как бы сменить тему? Сам себя в тупик загнал…

– Да, если честно, не представляю Ганди женатым.

– А прикинь, супруга ему говорит: «В субботу никаких демонстраций против британского империализма, нам надо в IKEA»…

Вот уж не думал, что Монстр умеет шутить. Мы хохочем – и расслабляемся. Пару минут болтаем о всяком разном, немного разгружая мозги перед моментом максимальной концентрации. Вся дальнейшая операция зависит от нашего сегодняшнего успеха.

– Все должно пройти безупречно, – заявляет он, взмахнув рукой. Мы переходим в гостиную, где еще с вечера висит на спинке стула мой костюм.

И вот я готов. Сумочка с камерой совсем маленькая, двадцать сантиметров в длину, восемь в ширину – умещается на ладони. В отделение, предназначенное для камней, Монстр вставил микрокамеру, после чего проделал отверстие для глазка и немного изменил расположение внутренних отделений. Выглядит все просто идеально. Каждый нужный нам стоп-кадр потребует моей остановки по меньшей мере на четыре-пять секунд, чтобы камера успела сфокусироваться. Черная на черном, для невооруженного глаза она незаметна.

Операцию мы решили начать поздним утром, когда меньше всего народу. Проход в хранилище разрешен с 7:30 до 19:30. Монстр подождет в квартире. Прощаемся, и я спускаюсь, идти всего пять минут.

Перед матчем спортсмены входят в соревновательный транс, при котором позволяют напряжению достичь каждой клетки тела. Сейчас я в таком же трансе. Подобные эмоции давало мне и водное поло, пока меня его не лишили.

Подхожу к главному входу дома 9/11 по Шупстраат. Отметившись на первом этаже, прошу разрешения положить алмазы в ячейку. Сотрудник хранилища в темно-синем костюме спускается со мной на лифте. Повсюду охранники, камеры видеонаблюдения.

Дверь лифта открывается на подземном этаже. Я дергаюсь выйти. «Пожалуйста, проходите», – кивает мой спутник. А охранник уже машет рукой, предлагая проследовать к стальной двери люка. Я благодарю, прохожу буквально пару шагов и оказываюсь у входа в хранилище. Ощущение невероятное: это самый настоящий шедевр, современная пирамида, в которой хранятся земные богатства новых фараонов.

Сумочку я держу в руке, на виду: чтобы тайна оставалась тайной, ее надо выставить на всеобщее обозрение. Кажется, будто я попал в иное измерение, нечто среднее между орбитальной станцией и огромной прачечной: чувства приглушены, даже давление не такое, как снаружи. Словно с аквалангом среди скал ныряешь: сразу наваливается гипербарическая тишина, поглощающая любой шум. Переступаю порог, одной ногой еще на твердой земле, другой – уже в хранилище. Постепенно подтаскиваю вторую, понимая, что вот она – стартовая точка нашего марафона. Поехали! Так начинает осуществляться план века.

Впрочем, идти особенно некуда, внутренние ворота закрыты. Приходится остановиться. Процедуры я не знаю. Если охрана что-то заподозрит, могут ли они заглянуть в сумочку? Вряд ли, здесь же все конфиденциально. Или могут? Ладони взмокли, кровь прилила к голове.

Ne bouge pas, rester sur place. «Не двигайтесь, оставайтесь на месте», – приказывает мне по-французски механический голос. Требования, исходящие из громкоговорителя, предельно ясны: Vous pouvez tourner à droite, s'il vous plaît. «Пожалуйста, повернитесь вправо».

Этого я не предвидел. Никто не предвидел – ни Иеремия, ни Гений. Ни даже Монстр. Машинально вскидываю руку с сумочкой на уровень груди, словно пытаясь прикрыться, но отвечаю, понятное дело, Oui. Голос дрожит.

«Они обнаружили микрокамеру», – проносится в голове. Задумываюсь об альтернативном сценарии, о том, как реагировать на этот внезапный поворот. А пока думаю, следую указаниям механического голоса, который гоняет меня, как домашнюю скотину. Разворачивают вправо, потом – другим профилем, влево. Просят назваться. Я дважды повторяю:

– Леонардо Нотарбартоло. Леонардо Нотарбартоло.

Слышу «спасибо». И следом зуммер.

Замок щелкает, ворота открываются. Напряжение разом отпускает. Дважды высокомерно бросив: «Merci, merci»[30], – я делаю несколько шагов в сторону хранилища, но спотыкаюсь о порог. Сумочка падает, я инстинктивно нагибаюсь, и в спине что-то оглушительно щелкает. Боль – как в молодости, когда я играл в водное поло. Сумочку подбираю, а распрямиться уже не могу. Охранник, увидев меня на полу, бросается на помощь. Благодарю его, уверяя, что в этом нет необходимости: мне с трудом, но удается подняться.

И вот я в хранилище. По центру прямоугольного зала, прямо перед собой, замечаю какое-то устройство, прикрепленное к потолку. Красная точка слева за спиной, внизу. И третий датчик справа. Стараюсь запечатлеть все по максимуму. Двигаюсь плавно, как и договаривались, по кругу, справа налево. Даже пытаясь открыть ячейку, непрерывно перемещаюсь: делаю шаг к ней, потом, притворившись, будто что-то забыл, возвращаюсь. Подхожу ближе, опускаюсь ниже.

Еще один угол. Здесь приходится делать более подозрительные движения, и я, симулируя боль, тяжело приваливаюсь спиной к центральным ячейкам. Наконец все снято. Убираю в сейф свои несуществующие камни, пора собираться.

Но всю обратную дорогу меня, помимо боли в спине, терзает ужасная мысль: а что, если при падении микрокамера разбилась?

Фрагмент четвертый

Дисциплинируй себя

Миссия невыполнима

Сентябрь 2002 года

Плохие новости. Мы никак не сможем отключить тот радар по центру.

– Это доплеровский радар, – заявляет Монстр, пока мы разглядываем кадры, сделанные скрытой микрокамерой. Он абсолютно уверен. – Такой тип радара основан на эффекте сдвига частоты: если принятый сигнал не соответствует излучаемому, срабатывает сигнализация.

– Слушай, Монстр, – перебивает Ключник, – выражайся яснее! Я ни черта не понял!

Монстр, вскинув бровь, пытается объяснить:

– Радар движется. Представь, что это летучая мышь. Ты ведь в курсе, что они своего рода живые сонары: в полете испускают во все стороны ультразвуковые волны из носоглотки, и эти волны, отражаясь от различных объектов, возвращаются изменившимися, позволяя мышам определить форму и размеры предметов вокруг. Так и доплеровский радар: изменение вернувшейся к нему волны он воспринимает как изменение картинки, после чего срабатывает сигнализация. Так яснее?

– Ненамного, но лучше, чем в прошлый раз, – ворчит Ключник.

Мы все сидим в мансарде у Иеремии. Но я вдруг чувствую, как комната растет, становится гигантской, а сам я крохотным. Океанский лайнер – и рядом я, крысеныш из «Рататуя». Все взгляды сходятся на лице Монстра, словно на нем нарисовали мишень. Я никогда не испытывал к нему особой симпатии, но временами наши отношения теплели. Теперь же – настоящая катастрофа. Слишком долгая пауза после такой тирады – и команда развалится.

Не знаю, что сказать, но пробую хотя бы наметить контур дискуссии:

– А все остальное, значит, отключить можно? – наивности и провокации в моем вопросе примерно поровну.

– Да, по крайней мере работать можно, хотя успех не гарантирован. Наличие датчиков освещенности, температуры, магнитного поля и инфракрасные я предвидел. Но пройти радар нереально: даже если удастся обмануть другие системы, стоит нам открыть дверь люка – и вся затея пойдет прахом. Мы даже на сантиметр сдвинуться не сможем. И ни единой жизнеспособной стратегии не существует, полный ноль.

Его тон становится совершенно невыносимым, но оставлять за ним последнее слово я не собираюсь. Приговор кажется бесспорным, поскольку наш верховный судья на корню пресекает любые неуклюжие попытки выдвинуть встречные предложения. Ситуация настолько однозначна, что вся затея кажется бессмысленной.

– Значит, решил соскочить? – на сей раз в моем вопросе ни тени наивности, одна сплошная провокация. Я даже не жду ответа, мне все равно. Моя задача – попытаться обойти препятствие. И я обращаюсь ко всей команде: – Ладно, стоп. Давайте сделаем так: пусть каждый из вас расскажет о своем видении ситуации.

Начинает Ключник:

– Что касается ключей, надо будет преодолеть четырехступенчатую защиту. Самый сложный ключ – двадцатисантиметровый, тот, что от стальной двери. Могу однозначно заявить, что со всеми можно работать.

Следующим берет слово Гений:

– Свой первый шаг я уже сделал – нашел способ обойти проблему секретного кода люка. По остальным критическим точкам у меня есть несколько предложений, но раз Монстр говорит, что ничего поделать нельзя, то и вдаваться в них бесполезно. Только время зря потратим, а в мои намерения это не входит, – взрывается он.

– Тише, тише! – Иеремия еще пытается раздуть в членах команды тот слабый огонек надежды, что гаснет столь очевидно и неумолимо.

Но Гений, прервав его, пасует прямо на Монстра. Тот перечисляет замеченные охранные системы.

– Центральный люк: толщина полметра, целиком из стали. Замок рассчитан примерно на двадцать миллионов секретных комбинаций. Гений только что высказался по этому поводу – стало быть, вскрыть его можно. К несчастью, люк защищен еще и магнитным полем: видели две прямоугольные металлические пластины на косяке и на самой двери? Вот, это оно самое и есть. Любое изменение магнитного поля запускает трезвон, а значит, через несколько минут жди вертолетов с федералами.

Гений, подняв руку, заявляет, что по магнитному полю у него есть решение, которое может сработать, только его нужно сперва проверить. Но это тоже можно обсуждать.

– А теперь подойди-ка поближе и взгляни вот сюда, – скрипучим голосом просит меня Монстр, указывая на стоп-кадр. – Вот ты вошел, обернулся. Видишь ту дверь между рядами сейфов – что это такое?

– Там покупателям демонстрируют камни. Такой уединенный уголок.

– Понял, – кивает он и продолжает: – Здесь, здесь и здесь три камеры видеонаблюдения. Одна точка у входа, две другие под углом, одна справа, другая слева. Подвижных кронштейнов нет, так что угол обзора фиксированный. А значит, в хранилище есть слепые зоны. Это хорошая новость. Даже прекрасная. Впрочем, совершенно бесполезная, если мы не выведем из строя доплеровский радар. Его веерообразный луч засечет любого, кто пройдет через дверь люка. Правда, схема замкнутая, то есть нам достаточно отследить, куда идет сигнал, и подменить его. Думаю, пункт управления находится на втором этаже. А взломать программу – задача Гения, он сам так сказал.

Гений подтверждает, что и эта задача поддается решению.

К счастью, Иеремия уже уловил, куда клонит Монстр. Тот стремится доказать, что вся наша возня не имеет смысла. А по ходу продолжает разбирать операцию шаг за шагом. Я сижу потупившись: эта его священная ярость бакалейщика, вынужденного задолго до конца дня выложить на прилавок последнюю моцареллу, весьма убедительна. Так, глядишь, мы лавочку-то и прикроем. К гадалке не ходи.

Но даже будь он совершенно прав, такая манера вести дела меня бесит.

Мне невыносим этот гнусавый голос, эта манера держаться отстраненно, саркастически ухмыляясь, словно он не член команды, а просто случайный свидетель. Может, его пораженческая позиция мне только мерещится? Внимательно вслушиваясь, я снова поднимаю глаза и смотрю теперь прямо на него.

– Внутренние ворота, расположенные за дверью люка, открываются дистанционно, по команде из пункта управления на втором этаже. Либо мы откроем их оттуда, либо Ключник предложит свое решение. Однако на главной сцене, помимо доплеровского радара, как нетрудно заметить, установленного прямо по центру зала, – он демонстрирует соответствующий кадр, – есть еще вот эта свисающая с потолка черная штуковина с круглой стеклянной пластиной: нужно проверить, но кажется мне, что это датчик освещенности и температуры. Тогда у нас налицо вся триада: движение, свет и тепло. Убийственная комбинация.

– Поработаем в темноте, придется просто выучить периметр наизусть. Другого способа передвижения нет – только научиться быть слепыми.

– Поехали дальше. Но сперва взгляните-ка… Должен признать, наш друг Леонардо все заснял идеально. Так, секундочку, вот оно… Чуть вперед, – говорит он Гению, сидящему за компьютером. – Ага, еще немного… Вот оно! Здесь останови. Итак, на этом стоп-кадре сейфовые ячейки, и у каждой – индивидуальный ключ, завязанный на комбинацию из трех букв. Это 19 683 возможные комбинации. Всего ячеек 183, то есть более 3 миллионов возможных кодов.

– Это мы и так знаем, – замечаю я. – У меня там тоже есть ячейка.

– Разумеется, – кивает Монстр. – Здесь у нас два варианта. Либо мы их разбиваем – не пойдет, слишком много шума, а этажом выше круглосуточно дежурит охранник. Либо вскрываем по одной. Решение – в зоне ответственности Гения или Ключника, вот пусть они нам и скажут. Что касается сигнализации, в подробности пока вдаваться не хочу. Пока хватит и этого. Я свое мнение высказал: задача невыполнима.

Все-таки решил напоследок дерьмом окатить.

Мысленно я уже раздумываю, как бы теперь с наименьшими потерями покинуть это сборище. Представляю себя пенсионером у камина, ноющим, что из-за вон того парня в водолазке величайшая операция века так и не свершилась. Ребятам я об этом не говорил, но времена у меня сейчас непростые, и для меня наш план – шанс оставить все невзгоды позади. Попробовать стать другим, измениться: к лучшему ли, к худшему, но измениться.

Победы, как и поражения, всякий раз приводят человека на распутье: чтобы продолжить путь, приходится снова и снова выбирать, кем быть. А я просто хочу завязать. Никаких больше краж. Только эта, последняя. Чтобы не пришлось опять начинать с нуля, опять лгать жене и детям.

– Парни, – объявляю я, – нам предстоит принять важное решение, и сделать это нужно до того, как я покину эту комнату. Речь сейчас не о поединке между всезнающим Монстром и улыбчивым оптимистом с Сицилии. Эта операция так много для меня значит, что все остальное, кроме ее успеха, кажется мне пустым и бессмысленным. Нужно упереться. Способ есть, он есть всегда. Давайте возьмем недельный отпуск, расслабимся, повеселимся. И подумаем над решением. Мы явно упускаем какую-то деталь, мелочь, за которую можно ухватиться, чтобы нащупать верный путь.

Здорово смахивает на мотивационные речи для сотрудников кол-центров, но я хотя бы попытался их подбодрить. А заодно и самого себя. Только Монстру все как с гуся вода. Я почти завидую его непробиваемости.

Между тем Иеремия призывает всех успокоиться, устроиться на диване, а сам встает сварить кофе. Я беру сразу две чашки, черного, без сахара, и принимаюсь бесцельно бродить туда-сюда, от новомодной варочной панели до двери и обратно, мучаясь вопросом, в самом ли деле решение существует. Монстр требует женьшень, который Иеремия теперь держит специально для него. Ключник все больше замыкается в своем молчании, но видно, что он вот-вот взорвется. За какие-то полчаса Монстр объяснил всем, что результаты нескольких месяцев работы ушли псу под хвост. Мне ужасно хочется отреагировать, сказать что-нибудь, чтобы поддержать команду, но его вывод окончательный: все кончено, проехали.

Стоит мне только затаить обиду, и тело сразу деревенеет, а мысли теряют ясность. Такие вопросы лучше бы решать на ринге старой доброй дракой, освобождающей от любых обязательств. И чтобы кровища рекой. Как в тот раз, когда я столкнулся с хулиганами в парке Валентино.

Мы даем себе неделю: не находим решения – все возвращаются к своей обычной жизни. Сидим еще полчаса, потом начинаем расходиться. Говорить больше не о чем. Так кончается любовь: хочешь выложить ей все, а вместо этого вы пьете чай и молча расходитесь, каждый в свою сторону.

Я ускользаю первым, как в тот день, когда родители встречались с директором туринской школы. Не хочу никому из них смотреть в глаза. Даже не прощаюсь, просто сбегаю вниз по ступенькам.

Дома досада продолжает нарастать. Кровь будто рвется из тела вон, толкает меня вдогонку Монстру, чтобы вломить ему как следует. Распахнув шкаф с кружками, я натыкаюсь взглядом на логотип Алмазного центра. В голове всплывает фраза: «Может, нам это хранилище просто выпить?» – и я тут же начинаю все крушить: керамика на передовой, следом фарфоровая кавалерия – вдребезги, одно за другим. Дойдя до тарелок в тылу, швыряю их об стол. Так сильно сотрясаю воздух, что люстра качается. Временами сорваться на кого-то другого безопаснее, чем на самого себя, – квартира превратилась в свалку с грудой осколков на полу.

Уснув на диване, я просыпаюсь только через несколько часов. Вот бы еще отменить то, что натворил… Остаток дня посвящаю уборке. Взгляд безумный: если бы Иеремия сейчас был здесь, наверняка попытался бы как-то успокоить меня. А мне как раз и нужны его слова. Я одержим операцией, такой шанс упускать нельзя. Но в эту минуту моя голова похожа на запущенный, поросший тиной аквариум, полный мутных мыслей, плавать в таком – все равно что в йогурте.

Залезаю в душ, врубаю чистый кипяток и стою под ним больше часа. Экологи вроде Монстра небось уже петиции пишут, чтобы меня оттуда вытащили или хотя бы заставили сократить потребление геля, дабы не засорять городские очистные сооружения. Мысли скачут, логики ноль, я окончательно сварился. Надо сделать паузу. Не будем спешить, пусть все уляжется.

Вытираясь, я думаю, что мне стоит последовать примеру Иеремии: посадить где-нибудь в Израиле вяз во искупление всего того дерьма, что я наворотил в жизни. За все долгие месяцы, потраченные на эту чертову операцию. Обязательно посажу вяз, чтобы больше об этом не думать.

Последняя встреча: команда распущена

Октябрь 2002 года

Проходит неделя, наступает назначенный срок. Я несколько месяцев не был дома, и вот пришла пора прощаться. Нерегулярное расписание наших встреч всегда было для меня проблемой: тащиться в Антверпен, потом обратно в Турин и снова в Антверпен весьма утомительно, и я как мог старался этого избегать. Годы в разъездах – для рок-звезд, а не для скромных воров. Проводя параллель, пускай и слегка надуманную, можно сказать, что мы тоже были в турне. Но сегодня вечером все закончится, последний из запланированных концертов – у Иеремии.

Сегодня мы поднимаемся к нему все вместе, меры предосторожности больше не нужны. Да, садясь за общий стол, мы по-прежнему выключаем телефоны и оборачиваем антенны фольгой, но лишь по привычке: ничего компрометирующего на сей раз сказано не будет.

Иеремия включает телевизор, какой-то бельгийский канал. Потом берет слово и всех благодарит. Особенно меня – за отснятый материал. Мне удалось вытащить нас из трясины, в которой команда увязла слишком надолго. Но едва выбравшись из одного болота, мы, если можно так выразиться, немедленно влипли в следующее.

С другой стороны, нам ведь с самого начала было ясно, что слабых мест у хранилища нет. Мы с Иеремией переглядываемся, он произносит еще пару фраз, после чего все, как обычно, переходят к пиву. Его горький монолог ставит точку в нашем поражении. Мы сдались.

– Мне ужасно неловко, – выдавливает он из себя. – Сегодня мы встречаемся в последний раз, и только для того, чтобы расстаться. Мы больше не команда. Мы прощаемся без обид, хотя потеряли время – долгие месяцы, и деньги – много денег. Как говорят bauscia de Milan[31], это деловой риск, синьоры. Нам пришлось столкнуться с самой мощной охранной системой из всех существующих. По сути, это было предсказуемо. Но мы попытались.

Парни безумно устали. Я присоединился к команде последним, у меня больше сил, да и терять мне нечего. Согласен, очертя голову пускаться в тупиковые авантюры – популярная строчка в моем резюме, но уж на доплеровском радаре мы точно не застрянем. Решение, черт возьми, существует, просто мы его не видим. Разве что пойти в хранилище и разбить эту штуку.

– Допустим, мы сможем добраться до радара. Как его отключить?

– В том-то и проблема, что добраться до него прежде, чем он сработает, мы не можем, – встревает Монстр.

Гению неохота заново разжевывать все подробности, и он ограничивается полуответом:

– Трогать его нельзя, но если бы мы могли подойти поближе, то хватило бы мазка силикона на стекле излучателя.

– Так это же раз плюнуть?

– Ну да, кажется, что раз плюнуть, только это невозможно физически – до него ведь не дотянуться. Кроме того, силикон должен быть нанесен особым образом и очень тонким слоем, чтобы не нарушить работу радара, иначе он может начать сигнализировать о неисправности.

– Даже если Ключнику удастся пробиться через магнитное поле и сделать дубликаты ключей, а мы с Гением решим проблему секретного кода, доплер все равно нас спалит. Как ты не понимаешь? Я уже сто раз это повторял, – взвивается Монстр. Но раскаленные угли его слов меня не обжигают.

Тут вмешивается Иеремия: он явно не хочет, чтобы встреча закончилась ссорой.

– Система чересчур хороша, нам остается только признать, что способа обойти доплер нет.

Гений и Монстр кивают.

Телевизор орет слишком громко, и я спрашиваю, нельзя ли его выключить. Потом беру пульт, жму на красную кнопку – ничего. Пробую еще пару раз – похоже, сели батарейки. Приходится подняться, дойти до 32-дюймового экрана и выдернуть вилку из розетки. Перед глазами стоит последний кадр из рекламы: женщина сушит волосы феном, они движутся вслед за воздушным потоком и застывают в причудливой форме. Я сажусь на диван дослушивать удручающую проповедь Монстра. Это просто какая-то пытка. Пора вернуться к обычной жизни.

Ключник, обычно немногословный, просит минутку внимания:

– Можно, конечно, и отступиться, но все-таки хочу заметить, что проблему с ключом от люка и секретной комбинацией я бы решил. У меня уже и наметки есть.

Неожиданное заявление. Поди угадай, то ли Ключник ничего не понял, то ли, наоборот, все прекрасно понял, но все равно настаивает на том, что сдаваться не следует. Монстр отвечает, что у него тоже есть кое-какие решения по каждому виду сигнализации.

– А не попробовать ли нам как-нибудь с утра пораньше сходить в хранилище вместе, только ты и я? – вдруг спрашивает Иеремия. – Притворюсь твоим клиентом. Закроемся в той каморке, где нет ни сигнализации, ни камер, и я спрячусь над фальшпотолком…

– Нет, так не получится. Помещение крохотное, ты там задохнешься, до вечера субботы не дотянешь.

Монстр вмешивается и добавляет, что проблемы с радаром это не решит.

– Отнюдь, – возражает Иеремия, – я ведь подойду к нему сзади.

– Останется еще датчик температуры. Исключено.

– Верно, – бормочет тот.

– Все, друзья мои, все. Удачно вам добраться домой.

Фрагмент пятый

Амбиции без знаний ни к чему не приводят

У меня есть решение

Октябрь 2002 года

Завтрак на скорую руку: кофе и круассан в магазинной обертке, со вкусом штрихкода и тетрапака. Торопливо проглотив, иду отлить: струя идет бесцветная, зато мускусный запах просто сшибает.

Сегодня утром, стоит мне только спустить воду в унитазе, часть меня будто бы смывает куда-то в лабиринт трубопровода. Я в прострации. В моем возрасте бодрит уже не желание победить или страх проиграть, а что-то другое. А может, меня просто пугает отсутствие желаний.

К окну подхожу с диким приступом тошноты. Непереваренный круассан кислой волной поднимается по пищеводу в надежде на минуту славы. Глядя на город с балкона площадью три квадратных метра, я размышляю о последних восемнадцати месяцах, позапрошлом годе, последних тридцати годах. С тех пор я сильно изменился и сегодня не стал бы красть кому-либо в назидание, из мести или чтобы исправить ошибку судьбы, как делал раньше. Теперь кража приобрела для меня совершенно иное значение. На сей раз я сделал бы это для себя, чтобы послать в задницу свою работу торгового представителя. И еще по одной причине. Наверное, я впервые сделал бы это из чистого удовольствия. Из любви к кражам. Пятьдесят один год – возраст, когда вору пора на пенсию. Но мне представился второй шанс. Сил у меня еще много. Я проделал огромный путь, чтобы завершить круг и вернуться туда, откуда начал подростком. Но теперь в моей голове нет места дурацким фантазиям новичка. Раньше я воровал против, теперь бы украл за, преодолев собственные предрассудки. А это, согласитесь, в корне меняет перспективу.

Впрочем, сейчас отчаяние побуждает меня выйти на один из сотен бесформенных балконов Антверпена, чтобы в последний раз глотнуть местного утреннего воздуха.

Наконец я возвращаюсь на кухню, закрываю окно и приступаю к сборам. С диетой у меня здесь, в Бельгии, совсем все плохо: ем всякую дрянь, позабыв о режиме и рекомендациях. Трудные минуты мне теперь скрашивает гастрит, он со мной каждый день, так что по-настоящему одиноким я себя не чувствую. Покончив с делами, заскакиваю в супермаркет, наскоро закупаюсь на обратную дорогу. Если удастся выехать до десяти, скорее всего, успею в Турин к полуночи. Значит, возьму мясную нарезку и бутерброды. Воду. Морковно-цитрусовый сок, это витамины A, C и E. Самонагревающийся кофе: ни разу не пробовал, наверняка мерзость, но куплю. Прежде чем вскрыть, нужно встряхнуть, и тогда, уж не знаю каким образом, эта жижа должна нагреться – так на стаканчике написано.

Задерживаюсь у стеллажа с дезодорантами: машина воняет, я несколько месяцев ее не мыл, не чистил салон, и теперь, судя по запаху, сажусь в упаковку рыбных палочек. Возьму один из тех, что вешают на зеркало. С ароматом апельсина. Надеюсь, за пару дней он не превратится в аранчини[32]. В ряду стеллажей с продуктами для завтрака выбираю пачку печенья с шоколадной крошкой, чтобы побаловать себя в дороге. Расплачиваюсь, против обыкновения даже не поднимаю глаз и не благодарю кассиршу, после чего возвращаюсь в квартиру за чемоданом. Все кончено, доплер нам не пройти. Теперь мне это тоже ясно. За последнюю неделю, сколько я ни старался, сколько ни пересматривал фильмов, сколько ни обедал в одиночестве, меняя рестораны, решение так и не пришло. Ночами, лежа в постели, я никак не мог уснуть. По сотне раз за ночь прорабатывал план, видел схему хранилища на потолке, она постоянно была у меня перед глазами. И так каждую ночь.

Прежде чем спуститься, решаю минут на десять прилечь на диван – как раз хватит, чтобы восстановить силы. И задремываю. На грани сна и яви мне вспоминается наша последняя встреча. Вглядываюсь в детали, вывожу крупным планом зубы Монстра: вот они движутся туда-сюда, то вверх, то вниз, отплевываясь пеной и слюной. Одни только зубы, само лицо – за кадром. Потом слышу шум, громкий раздражающий шум, перекрывающий все прочие звуки. Это телевизор. Я пытаюсь его отключить, но не могу – совсем как во время нашей последней встречи. Подхожу выдернуть вилку и снова вижу рекламу: повисшие в воздухе волосы. Еще раз вспоминаю встречу, лицо той женщины, ее последнее движение перед тем, как погас экран. Потом, протянув руку, достаю из недр телевизора баллончик, верчу в руке. И вдруг просыпаюсь.

Немедленно обзваниваю всех. Никто никуда не едет.

Убедить их непросто, но я предлагаю обед за мой счет, и это влияет на ответ. Важные новости, говорю я. Отложите отъезд. Выскакиваю из дома, снова бегу в супермаркет. У меня есть решение.

Мы встречаемся в небольшом ресторанчике за городом. Въезжая на охраняемую парковку, я думаю, что моя память, вероятно, спасла наши задницы. Стены заведения окрашены в светло-розовый цвет: ощущение, будто попал в толстую кишку зубной феи. Но хотя бы кухня домашняя. Хозяйка разряжена, как на мюнхенский Октоберфест, в профиль видны торчащие соски ее грудей, размера, похоже, пятого, а то и шестого. Она усаживает нас в уголке, своего рода отдельной кабинке за невысокой перегородкой. Заказываем: я беру ватерзой, куриное жаркое с овощами, Гений – мидии с жареной картошкой, они здесь превосходны. Ключник и Иеремия выбрали chicons au gratin, гратен из цикория с ветчиной под сырным соусом, Монстр – что-то вегетарианское. Пить все предпочитают местное пиво.

– Монстр, ответь мне на один вопрос… Давно хотел тебя спросить, – говорю я ему. – Вот если бы на тарелке лежал морской окунь и ты бы точно знал, что он умер своей смертью, ты бы его съел?

Не то чтобы мне нравилось его задирать, просто я как-то никогда толком не понимал, что значит быть вегетарианцем, ведь по природе-то все мы хищники.

– Нет, – жестко, без раздумий отвечает он.

Что ж, пока официантка занята приборами и салфетками, мешая нам поговорить о деле, ловлю момент и задаю еще один вопрос:

– А если это лещ, который дурно обращался со своими детенышами и кусал других беззащитных лещей?

Ответ такой же бескомпромиссный, как и первый:

– Нет.

Остальные смотрят на меня во все глаза, понимая, что я просто дурачусь в ожидании хоть какой-нибудь конфиденциальности. Ну, в конце концов, рано или поздно они и сами поинтересовались бы, каково это – быть вегетарианцем. Наконец официантка уходит и мы можем вернуться к нашей теме.

– И на хрена ты нас сюда притащил? – спрашивает Монстр, однако в его раздраженном тоне сквозит любопытство. – Мы из-за тебя на целый день отъезд отложили!

Я беру паузу, по очереди смотрю всем в глаза и выкладываю на стол баллончик лака для волос, купленный в супермаркете возле дома.

Гений тут же переводит взгляд на Монстра.

– Не выйдет, – бурчит тот.

– Если выйдет, ты мне подаришь свой чудный «Рено», – сухо отвечаю я.

– Да если выйдет, я тебе виллу в Позитано подарю!

Иеремия с Ключником глядят озадаченно, явно не понимая.

– Это еще зачем?

Ответить Иеремии я не успеваю – официантка уже несет пиво. Я возбужден и в то же время напуган. Поэтому, прежде чем все рассказать, делаю глоток длиной в пару серий «Маленького домика в прериях». О-о-о, пиво ледяное, как отцовское молчание. Наконец я готов, но голоса нет, и объяснять, что лаком для волос можно брызнуть туда, куда не дотягивается рука, приходится шепотом.

– Ну и что? – торопит Ключник.

– А лак, синьоры, создаст на датчике радара невидимую пленку. Немного элементарной неорганической химии. Это я в тюрьме один университетский учебник прочитал – спасибо библиотеке. Над входом в комнатку для частных переговоров есть щель, куда запросто пройдет моя рука, и, если забраться на стул, баллончик окажется сантиметрах в тридцати-сорока от радара.

Гений хохочет.

– Это правда, лак здесь на полимерной основе, а газ-пропеллент не виден. Дай-ка мне взглянуть на состав. Точно, полимер винилацетата, – подтверждает Монстр. – Он образует пленку и вполне способен создать совершенно невидимый изолирующий слой.

– Черт, это может сработать. – Гений выхватывает у него лак.

Мне впервые хочется обнять Монстра, у которого счастье брызжет из водолазки, как гной из прорвавшегося прыща. И будь что будет, я непременно это сделаю. Но сперва еще глоточек, а уж потом обнимашки…

– На нас смотрят, – справедливо замечает Иеремия.

Мы снова вместе. И только Ключник, опасаясь, что смысл от него ускользнул, повторяет вопрос:

– Значит, с помощью лака мы решим проблему? – он обращается главным образом к Гению и Монстру. Те улыбаются и кивают.

– Вероятно.

– А что насчет камер? Охранник как пить дать тебя спалит.

– Подвижных кронштейнов у камер нет, а угол обзора этот закуток не охватывает – там чертова слепая зона!

– Вашу ж мать… – выдыхает Ключник, до которого наконец дошло.

Приносят тарелки, мы резко замолкаем. Потом, когда официантка уходит, снова начинаем переговариваться. И есть.

Иеремия настаивает на немедленной проверке.

Фрагмент шестой

Осознанность

Копия хранилища

Ноябрь–декабрь 2002 года

– Все готово. Я за тобой заеду, своими глазами все увидишь.

Он кладет трубку. И что именно мне так необходимо увидеть своими глазами? Вот любит Иеремия говорить загадками, чтобы и сказать, и не сказать, и поманить, и отобрать.

На часах 5:05, а он уже куда-то меня тащит:

– Обещание есть обещание.

А я даже кофе не выпил и не понимаю, о чем это он. В подобную рань моей памяти нужно время, чтобы уловить намек.

– Дай мне минутку, – говорю.

Иду в ванную и пытаюсь проснуться, плеснув в лицо ледяной воды, как это делал отец. Тем же движением, не узнавая себя в зеркале. Ненавижу рано вставать, я полжизни это делал и надеялся, что теперь-то уж с ранними подъемами покончено. Выпиваю чашку кофе, потом вторую.

– Так и до тахикардии недалеко…

– У меня тоже тахикардия, – невозмутимо отвечает Иеремия, – и ты мой кардиостимулятор.

– Зачем нам ехать прямо сейчас?

– Чтобы избежать пробок и лишних глаз.

Сажусь в машину, по-ноябрьски стылую. Дыхание тут же сгущается, застывает, как желе.

– А остальные где?

– Уже там.

– Там – это где?

– Увидишь.

Дороги пусты, обочины укрыты серебристым покрывалом: это корка льда, что намерзает за ночь и рассыпается с первыми рассветными лучами. За окном тянется бескрайняя равнина, кое-где перемежаемая отдельными кустами и редкими рощицами. Солнце, решив понежиться еще пару часов, лениво прячется за пеленой серых туч. По пути Иеремия называет мне развязки и перекрестки, но я не в состоянии его слушать. Тело все еще онемевшее от внезапно прерванного сна. Я засыпаю, едва закрыв глаза, а когда снова их открываю, мы уже приехали.

– Ну вот мы и на месте, – объявляет Иеремия.

Чудненько. «Место» – минутах в тридцати пяти езды от Антверпена, в пыльной промзоне. Обширный пустырь, впереди маячит промышленный склад или что-то в этом роде. Может, бывший ангар, не знаю.

Я вылезаю из машины, застегиваю куртку, натягиваю на голову капюшон. Со стороны мы выглядим как какой-нибудь рэп-дуэт из девяностых. Пожимаю плечами и бегу следом за ним ко входу. Войдя внутрь, несколько раз отводим в сторону прорезиненные завесы, отделяющие одно помещение от другого, и наконец оказываемся в самом центре. Остальные в ожидании нас заняты какими-то своими делами.

– Что думаешь? – окликает меня Иеремия, снимая пальто. Я стою, словно громом пораженный. – Ну же, давай, входи!

– И кто воздвиг сей чертог? – выдавливаю наконец я.

– Да так, приятели, они мне услугу задолжали.

Передо мной – идеально точная копия хранилища в масштабе один к одному: ощущение, будто находишься в самом Алмазном центре. Стены из гипсокартона. Места, где установлена сигнализация, пока обозначены большими крестами из черного скотча. Макет внешнего люка – тот самый, что был у Иеремии в багажнике, когда нас остановила полиция. Я уже успел забыть об этой штуке, а сам Иеремия о ней с тех пор и словом не обмолвился.

Он, как всегда, идет своим путем – прямым, асфальтированным. Извлекает максимум пользы из двух с половиной тысяч лет человеческой истории, черпая блестящие идеи других умов, описавших все нужные нам детали. Здороваюсь с ребятами, Монстр кивает, Ключник вскидывает указательный и средний пальцы в знак победы, а Гений тут же подскакивает с термосом, обрушивая на меня поток типичной для молодежи эйфории:

– Кофе будешь?

Конечно, буду! Я протягиваю руку. В Бельгии главное – поддерживать водный баланс горячими напитками: здесь не четыре сезона, как в Италии, а одна бесконечно долгая зима с четырьмя едва различимыми оттенками, которую наивным туристам выдают за времена года. Утешает меня только вид еще двух не до конца опустошенных термосов.

– Осторожно, горячо, – предупреждает Гений, передавая мне пластиковый стаканчик, от которого валит ароматный пар. Он приглашает меня в гипсокартонную комнату и, предвосхищая вопрос, объясняет: – Здесь мы репетируем свои движения и запоминаем расстояния.

Да, рисковать не стоит, операция от начала до конца должна пройти в темноте. Белые стены, сейфовые ячейки (в разрезе), доплеровский радар и прочие охранные системы выглядят так, будто и в самом деле находишься внутри хранилища.

– Все благодаря твоей съемке, – кричит издалека Иеремия.

Место вполне безопасное, и это важно, поскольку нам предстоит провести здесь немало времени.

Монстр подводит меня к системе сигнализации, которую надо обезвредить:

– Видишь? Мы с Гением установили здесь систему, аналогичную той, что в сейфе. Пока сойдет, но я хочу подобрать точную копию: возможно, мне ее пришлют из Таиланда. Вопрос только, как долго она будет идти. Если повезет, смогу установить.

– Отличная работа. – Я нисколько не кривлю душой.

Иеремия, прервав нашу беседу, созывает всех на летучку. Мы переходим в соседнее помещение, также отделенное от других свисающей с потолка черной прорезиненной завесой, достаточно легкой, чтобы отвести ее одной рукой. Уютно – столик под яркой лампой и пара диванов.

– Это я притащил, поаккуратнее с ними.

Еще есть мини-бар, подключенный к генератору, шум которого я слышу, но сам агрегат не вижу. Теперь, имея копию хранилища, пора начать прорабатывать каждый шаг, каждую непредвиденную возможность. Учесть нужно все, а кое-что еще и выучить наизусть.

– Итак, – начинает Иеремия, – воспроизводить внешний вид Алмазного центра мы не стали, чтобы не привлекать к себе внимания! – он улыбается, но явно хочет подчеркнуть, что все выверено с точностью до миллиметра. – А теперь давайте посмотрим, чего нам еще не хватает.

За его спиной вовсю пыхтит двухметровый промышленный обогреватель, слева – большой мольберт с ватманскими листами: такие и перевернешь-то не сразу. А сам Иеремия смахивает на университетского профессора, принимающего вступительный экзамен на курс с весьма высоким конкурсом на место.

На этих листах нам предстоит записать одну за другой все наши проблемы и способы их решения.

По одной проблеме за раз: Иеремия

Декабрь 2002 года

Пришло время проработать план шаг за шагом. У каждого своя роль и своя зона ответственности.

– Проблемы перечислены слева, в том хронологическом порядке, в каком они будут возникать в ночь операции, а справа написано, кто должен взять на себя ту или иную задачу, – объясняет Иеремия.

Согласитесь, какой-то чертов культпросвет. Но я уверен, парень в этом шарит.

Иеремия торжественно выводит на первом листе список проблем и ответственных:

Ноздри щекочет запах маркера, испарения от этого граффити в кислотных тонах оседают в бронхах. Таблица производит моментальный эффект: свои роли мы и так знаем, но с ней понятнее.

– Нам почти три десятка раз удавалось проникать по ночам в коридоры Алмазного центра, – напоминает Иеремия всем, и особенно мне, ведь я присоединился позже. Сколько воды утекло с тех пор, как составлялись первые планы… Иеремия усаживает нас на диваны и, словно архитектор Тель-Авива, пытается скоординировать наши действия, перелистывая ватманы туда-обратно. – Тогда мы рассматривали только один маршрут, и в этом была наша ошибка.

Насколько я помню ту историю, во время обхода их пару раз замечал охранник, приходилось отступать и возвращаться только через час с лишним.

– Подобной ошибки мы себе в ночь операции позволить не можем, – продолжает Иеремия, по сути, предостерегая каждого, но главным образом себя, и объясняет новую диспозицию: – Я наметил два возможных маршрута, позволяющих подобраться к слепой зоне наружного видеонаблюдения, не выходя на Шупстраат. – Как всякий хороший архитектор, он немедленно разворачивает ватман со схемой и демонстрирует нам маршруты. Потом предлагает собраться вокруг белого стола два на три метра: ни дать ни взять советский генерал времен Второй мировой. – Первая точка входа расположена сразу за нашим зданием, туда ведет гравийная дорожка. Этот путь для нас удобнее всего: по левой стороне – многоквартирный дом с балконами, выходящими на огороженный пустырь. На самом деле там открытая стройплощадка, принадлежащая какой-то компании с офисом здесь же, в глубине пустыря, возле склада инструментов, а вокруг – кучи металлолома и гравия. Поздно ночью, в темноте, нас там никто не заметит, тем более мы будем в масках. Этот путь, повторю, для нас самый удобный. Есть еще вариант – пройти через гараж, но я бы его исключил, слишком много препятствий. А вот это здание довольно интересное, там есть и квартиры, и офисы. В девяностые годы оно было заброшено, а теперь там сквот[33], куда со всего города стекаются бездомные, – тоже непростая задачка, но рассмотреть можно. Все пути так или иначе сходятся в одной и той же слепой зоне. – Иеремия указывает на упомянутый ранее балкон. – Это единственная неизменная точка на маршруте. Балкон под сигнализацией, но она нам уже знакома. Поскольку тогда охрана нас не засекла, систему не меняли. Датчик встроен в раму, срабатывает на прикосновение к створке.

– Мне, как обычно, нужно будет пятнадцать минут, – перебивает его Монстр. – Мы с Гением уже наловчились…

Разумеется, заявляя это, он поглядывает на меня. Я в курсе, но ему приятно в моем присутствии лишний раз подчеркнуть свою значимость. Аплодирую ему, как при посадке самолета в Мальпенсе. Всем немного неловко. Прикиньте, если бы такое было заведено в автобусах! Остановка, раз – и все дружно начинают хлопать: какой молодец, о, глядите-ка, ровнехонько по желтой линии! Ко всеобщему восторгу присоединяются прохожие на улице и пассажиры, ожидающие своей очереди на посадку, аплодисменты доносятся даже из окон первого этажа, что напротив остановки. Ну вот, теперь надо похлопать мне, ведь это я придумал штуку про автобус, пускай и благодаря Монстру.

Пока я погружен в размышления, Иеремия продолжает тараторить. Переходим к пункту 3 нашего плана: ночной охранник. На первом этаже, если идти от главного входа все время прямо, то в самой глубине по левой стороне будет коридор, где расположен центр круглосуточного видеонаблюдения. Охранник сидит там. Любой подозрительный шум, свет, движение – и он поднимет тревогу.

– Я тут провел небольшое расследование, – говорит Иеремия, – покопался в его прошлом и нашел пару сомнительных эпизодов. Скажем, есть у меня способ заставить охранника в ночь операции посидеть паинькой в укромном уголке.

Похоже, Иеремия успел найти к нему индивидуальный подход – примерно так же, как в свое время ко мне.

По одной проблеме за раз: Гений

Декабрь 2002 года

Несколько дней мы мотаемся туда-обратно между Антверпеном и ангаром-складом. Каждому выделен уголок для работы. Пространство огромно – тысячи совершенно пустых квадратных метров, в центре которых разместилась копия хранилища. Пара зон отгорожены прорезиненными завесами, чтобы не уходило тепло, плюс два туалета в противоположных частях склада и два обитых досками кабинета, крохотных – едва письменный стол помещается.

Одну из этих каморок оккупировал Гений. Приезжая на склад, он просиживает там часами, и не дай Бог его потревожить. Слышны только ругательства да резкие удары кулаками, пятками и коленями по стенам, причем с такой силой, что те ходуном ходят, а после – оглушительно громкая музыка. Гения не узнать: всегда дружелюбный, отзывчивый, на работе он превращается в упрямого и агрессивного подростка. Время от времени я, в ответ на его прошлую любезность, заглядываю в каморку с термосом в руке и предлагаю сделать паузу, но ответ неизменен:

– Потом, попозже. – И следом приступ кашля.

– Ты в норме?

– Да, это просто астма, пыли тут навалом.

А сам даже глаз не поднимет. И до вечера в общей комнате не появляется. Так было с самого первого дня. Я всего пару раз видел, как он там разговаривает с Ключником: сперва просил разрезать огнетушитель на части, потом – сварить его обратно. И с тех пор ничего. Разве что Монстр однажды удостоился права свободного доступа в каморку без угроз и запугивания, да и то лишь пока заканчивал установку микрокамеры для стальной двери люка.

Я, конечно, не зануда, но, если Гений продолжит в том же духе, он через неделю сляжет. На сей раз я абсолютно убежден, что ему пора сделать перерыв: уже почти четыре, нужно пообедать. Когда я приоткрываю низенькую дверь, он наконец поднимает взгляд от стола, где корпит над разделанным огнетушителем. И молчит, глядя на меня так, будто я прервал операцию на открытом сердце. Или будто ему почти удалось пропустить верблюда через игольное ушко. А потом как захохочет! Внезапно. Даже не ругается, хотя я уже был готов услышать от него подборку изысканных оскорблений, специально для коллекционеров.

– Ладно, перерыв.

Мы садимся рядом на диван в общей комнате, съедаем по паре бутербродов с салями и страккино[34], омлет, прошутто[35].

И вдруг, после нескольких минут молчания:

– А знаешь, о чем мне напоминает та огромная пустая комната из гипсокартона?

– Нет, о чем?

– О том времени, когда я ушел от жены…

Чудненько. Такое признание – и безо всяких предисловий. Он делится со мной воспоминаниями, ожидая в ответ хотя бы толику сочувствия.

– А меня жена годами просит сделать ей на день рождения один и тот же подарок…

Мой ответ немного сбивает его с толку, ну так и утешитель из меня невеликий. До отцовской холодности и отстраненности далеко, но и на сертифицированного психолога не тяну. Главное, что он, пусть и с натянутым любопытством, все-таки спрашивает про подарок.

– Каждый год она просит меня об одном и том же: свали наконец из дома!

Эту шутку я слышал по меньшей мере лет тридцать назад, в одном баре, куда зашел с отцом, и она мне запомнилась, хотя я в жизни бы не подумал, что однажды ее повторю. Но сейчас мне показалось, что она придется к месту. Гений смеется – вероятно, больше из жалости, нежели из-за самой шутки, ведь она весьма низкого пошиба. Изобрети кто классификатор шуток, эта была бы признана одной из худших за всю историю. Но иногда мы ко всему относимся слишком серьезно, хотя нужно всего-то немного посмеяться. Такие уж мы, мужчины, об эмоциях не распространяемся.

Ясное дело, парень склонен к внезапным страстям и влюбленностям: сразу видно, что в плане общения он довольно неуравновешен. Наш Гений абсолютно убежден, что достаточно полюбить кого-то, чтобы тебе ответили взаимностью, – причем с привязанностью и дружбой он совершает ту же ошибку. Нет, это работает не так, за способностью заставить кого-то полюбить тебя стоят технологии, которые отлаживались веками. Чтобы считать другого чем-то тебе обязанным, мало первым стащить с вешалки свою привязанность и вывалить ее на стол.

Социального интеллекта не хватает как Гению, так и Монстру, зато, похоже, у Ключника его когда-то было в избытке. По крайней мере, до определенного момента. Потом что-то явно произошло, и теперь он безмолвный остов, готовый выжать из этой операции все до последней капли, лишь бы бросить свою скобяную лавку и с головой уйти в мир внезапных падений давления, характерных для рабочих на пенсии.

– И как дела сейчас? – спрашиваю я Гения.

– Мы с Габриэллой вместе уже два года, а вот детей я больше не вижу.

Еще один удар.

Я говорю, что дети, когда вырастут, сами поймут, что к чему.

– Это на уровне инстинктов, они тебя найдут, – успокаиваю я его, хотя сам не знаю, правда ли это. Но, может, и правда, а в таком случае лучше быть готовым.

Печально все это слышать. А я про печаль понял одну интересную штуку, могу рассказать. Не знаю, поможет ли это Гению, но попробовать стоит.

– Печаль вынуждает тебя общаться с другими людьми, искать в них тех, кого ты в прошлом любил, но потерял из виду. Жестоко звучит, но в итоге именно печаль выводит тебя в мир.

– Гм, хочешь сказать, что я должен радоваться тому, что мне грустно? – недоуменно спрашивает он.

– Что ты должен, а что нет, не мне решать. Но когда ты счастлив, ты начинаешь ощущать себя независимым, а независимость – штука опасная: посчитав, будто тебе никто не нужен, что все тебе обязаны, ты тем самым только себя и обманешь…

Но тут мы оба понимаем, что нарушили основное правило общения взрослых людей – вторглись, так сказать, на запретную территорию. Сваливать свои эмоции на других – дурной тон. Нюни распускать нельзя ни в коем случае.

Осознав, что забрели в тупик, мы оба киваем и возвращаемся к своим делам. Он хлопает меня по плечу, я провожаю его до мастерской, а сам иду в наше гипсокартонное хранилище.

По одной проблеме за раз: Монстр

Декабрь 2002 года

– От двери хранилища до точки, где установлен центральный датчик сигнализации, двенадцать шагов, – сообщает Монстр, оборачиваясь к нам. Мы наблюдаем за ним снаружи.

С каждым днем мы ориентируемся все лучше, пора приступать ко второму этапу.

– С сегодняшнего дня все мы слепы, – предупреждает Иеремия, раздавая темные очки. Это его решение. – Нужно воссоздать обстановку во всех деталях, устроить кромешную тьму.

Монстр отнекивается, пытается что-то объяснить, хотя, в конце концов, именно ему очки нужнее всего: это ему предстоит наощупь обезвредить сигнализацию. Датчики встроены в металлический каркас подвесного потолка хранилища на высоте примерно два восемьдесят, и Гению с его ростом метр шестьдесят восемь до них не дотянуться даже в прыжке.

– Так, теперь послушайте меня, – продолжает Иеремия. – Спустившись по лестнице, мы окажемся у последней двери. За ней нас ждет бронированная камера, и, чтобы добраться до норы Белого Кролика, то есть двери люка, ее придется пересечь. Эта комната – настоящая мышеловка: здесь сразу две системы датчиков, реагирующих на свет и на движение…

– И, в отличие от датчиков внутри хранилища, эти какой-то другой системы, – встревает Монстр.

– Точно. Следовательно, даже для того, чтобы просто подобраться к люку, нам придется изрядно потрудиться. Монстр?

– По видео я понял, какого типа эти датчики, но есть одна проблемка: для полного комплекта мне не хватает двух моделей. Пока я нашел и смонтировал похожие, но, чтобы продолжить работу, хотелось бы иметь идентичные, а они продаются только в Таиланде. – Короче, мы в заднице. – Я попробую еще пару вариантов, но надеюсь, что все же смогу заказать те, что в Таиланде.

Монстр в цейтноте, время уходит, а он не в курсе, когда прибудут датчики. Если не поспешить, мы рискуем проколоться в самый ответственный момент – и все пойдет прахом. На нем основная часть плана. И он прекрасно понимает, о чем мы все сейчас думаем: в прошлом ему уже случалось выпадать из обоймы прямо перед выстрелом. Мы просто обязаны быть начеку, но в то же время стараемся его не нервировать: друг другу нужно доверять.

– Если датчики не привезут вовремя, всегда можно забить на все и сходить всем вместе на финал «Алмазных игр»[36], – Гений пытается обернуть все в шутку, но момент явно неподходящий и никто не смеется.

– Главное – их получить, дальше хватит и недели: разберу, соберу, оценю слабости. А после надену темные очки. Обещаю, – закончив фразу, он отдает очки обратно Иеремии. Жесткий и решительный – такой уж он, Монстр. Сам себе голова, и Иеремия это прекрасно знает: Монстр не терпит начальников и правил, если они установлены кем-то другим.

Несмотря ни на что, наши отношения с Монстром со временем наладились, я успел узнать его получше. Кроме того, он снова настроен на конструктивные действия, что полезно и для него самого, и для команды. Разумеется, эта задержка нам крайне нежелательна, да и в целом мы слишком часто оказываемся заложниками на американских горках его капризов. Но пресс-секретаря, чтобы использовать его в качестве посредника, у нас нет, придется жить так. Одно хорошо: когда Монстр занят делом, он становится другим человеком, сосредоточенным, открытым – полной противоположностью Гению, который в стрессе совершенно теряет голову.

Иеремия кивает и просит только по возможности ускорить покупку.

– Благодаря Гению мы решили вопрос с магнитным полем, – стараясь поскорее переключиться с больного вопроса на другую тему, он демонстрирует нам пластину, которая удержит на месте обе индукционные катушки даже после того, как винты, крепящие их к дверям, будут сняты.

Монстр тем временем составляет список покупок:

– Так, мне понадобится много полистирола и полсотни равносторонних пластиковых треугольников, черных, матовых.

– Что еще за пластиковые треугольники? И когда они тебе нужны?

– Срочно. Сторона пятнадцать сантиметров. Хочу протестировать их на тех датчиках, что у меня уже есть.

– И где мне их достать?

– Забудь, я сам займусь, – отмахивается Монстр. Неожиданная задержка его огорчает, и, чтобы немного взбодриться, он пытается уйти в работу – опробовать свои идеи на тех датчиках, которые у него уже есть. Мы оставляем его в покое.

Я снова принимаюсь репетировать свою роль в окружении гипсокартона, но на сей раз надеваю темные очки: что ж, попробуем отработать движения. Внутрь вхожу вместе с Ключником – нам предстоит вдвоем вскрыть сотню сейфовых ячеек. Предлагаю перемещаться, касаясь предплечьями: в Турине я подсмотрел этот прием у сборной по синхронному плаванию, разве что ноги задержавших дыхание девчонок торчали кверху, а головы были под водой. Нам должно быть легче – по крайней мере, я так думаю. Движемся параллельно, считая шаги вслух.

– Три, четыре, пять… одиннадцать и… двенадцать. На месте? – я тянусь к темным очкам, чтобы хоть что-то понять.

– На месте? – повторяет Ключник.

– Прямо у первой ячейки, – объявляю я. Он тоже снимает очки.

– Вот она, красавица! Ну же, иди к папочке! – шепчет Ключник в припадке болезненной нежности. Он ужасно доволен нашим результатом: похоже, недооценивал возможности своих двоих.

– Так, что у нас дальше? Ты закончил сборку универсального консервного ножа?

Ключник спроектировал абсолютно новый инструмент, который поможет нам вскрыть ячейки в хранилище. Правда, пока только на бумаге.

– О, ничего подобного ты и представить себе не мог, вот увидишь!

По одной проблеме за раз: Ключник

Декабрь 2002 года

Ключник урвал себе под мастерскую вторую каморку, как две капли воды похожую на ту, что занял Гений, только с противоположной стороны склада. Его стол сплошь покрыт всякой металлической мелочевкой, типа телескопических пассатижей для микроскопических винтиков, а сам Ключник вечно щеголяет в замысловатых очках, говорит, это обычная бинокулярная лупа с кратностью 3,5 и фокусом 340 мм: предпочитает быть точным. Чтобы построить новый мир, ему достаточно сдвоенной розетки «Сименс».

Из кольцевой лампы и огромной линзы он смастерил и прикрепил себе на предплечье узконаправленный фонарь. С ним он выглядит как чокнутый торговец телескопами. До чего прекрасен его одинокий, окутанный тьмой силуэт поздним вечером, когда за высоченными окнами ангара не видно ни зги! В луче света – одни только руки, занятые сочинением металлических симфоний.

За работой Ключник молчит, но это вообще его характерная особенность – с нами он заговаривает крайне редко, а уж теперь, когда сосредоточен на работе, и подавно. Боюсь, как бы в определенный момент эта замкнутость не стала источником проблем.

С самых первых дней работы в ангаре Иеремия в девять вечера разгоняет нас всех по домам отдыхать, после чего закрывает ворота и пускается в обратный путь. Однако на четвертую ночь, часа в два, у него на тумбочке звонит телефон. Как правило, Иеремия его выключает, но, войдя в фазу оперативной подготовки, мы решили оставлять свои телефоны включенными даже на время сна. Естественная для середины ночи паника, порыв немедленно бежать куда-то – и целый фонтан гормонов разлетается по всему его телу, давление мигом подскакивает до ста девяноста. Бормотание непривычно сиплого голоса на том конце едва различимо:

– Эй, ты куда делся?

Это Ключник: он совсем потерял счет времени и застрял, или, точнее сказать, был забыт в ангаре, так что Иеремии приходится за ним возвращаться. Ключник – молчун, вечно возится в каморке со своими скальпелями, конструируя всевозможные инструменты или ключи, и поэтому мы его почти не видим. Зато теперь каждый из нас, уезжая, обязан проверить, где он. Мы взяли это за правило, вроде профсоюзной нагрузки. Ключник – милейший человек, но тишайший. Как ему удавалось мутить с моделями и актрисами – загадка, пока ждущая своего объяснения. Конечно, он симпатичный малый, но ведь и стар как мир. Хотя ведь и в римских акведуках есть свое очарование. Клочковатая седая щетина, скрывающая черты лица, непроницаемые темные очки, какие носят за кадром телеведущие, если снимает их – взгляд блуждающий, растерянный и недовольный… Разве на этот коктейль можно купиться? Впрочем, не знаю. Есть в его биографии кое-какие недомолвки, и перед операцией ему, безусловно, придется о них рассказать. Тем не менее именно он дальше других продвинулся в своей части подготовки.

На следующий день, чтобы в некоторой степени оправдаться за веселую ночку, устроенную Иеремии, он показывает нам свое первое творение:

– Вот, смотрите – жираф!

Это приспособление Ключник разработал походя и сам же окрестил жирафом. Принцип – как у швейцарского армейского ножа, а по форме похож на осьминога, каждое щупальце которого вставляется в скважину замка, а затем под давлением, меняющимся в зависимости от положения рычагов, отщелкивает его. Немного похоже на tire-bouchon[37] для сейфовых ячеек. Впрочем, творческий потенциал Ключника обратно пропорционален его ораторским способностям, и, когда я спрашиваю, как проделать то же самое с внутренними дверями хранилища, он отвечает довольно уклончиво:

– Там это без надобности.

Он демонстрирует мне спицы-щупальца под замки разного калибра, которые различаются только размером крючка на конце, а также всевозможные лезвия и отмычки. Принцип более или менее понятен. Однако для того чтобы воспроизвести главный ключ для двери люка, у него припасен другой, довольно замысловатый инструмент.

– Ты не смотри так, все разборное, детали из алюминия, наилегчайшие! Я их в одной сумке унесу. А вот эта штуковина – чтобы вырезать зубцы ключа прямо на месте. Целая скобяная лавка, а длина всего восемьдесят сантиметров.

– Прости, а что же ты не вскрыл замок на воротах вместо того, чтобы вызванивать меня в два часа ночи? – резонно подмечает абсурдность ситуации Иеремия. Настроение у него после внезапной побудки так себе.

– Да как-то в голову не пришло! – Ключник не оправдывается, даже не пытается. Напряжение спадает, и мы втроем начинаем хохотать. – А вот это пока не готово, нужно еще пару дней.

Инструмент – словно прямиком из фантастического сериала. Ключник – талантище, чистой воды кудесник, с которым мало кто сравнится. Мастер с сорокалетним стажем, но без пенсионных накоплений и социальных льгот, вынужденный снова окунуться в работу, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Может, он и хренов бунтарь, зато из настоящих. Не то что нынешние музыканты, которые строят из себя ниспровергателей основ, а сами копируют приемчики из выступлений Дэвида Боуи тридцатилетней давности.

Стоит нам выйти из мастерской и направиться к гипсокартонному хранилищу, как навстречу нам Монстр. Он так и лучится самодовольством.

– Приехали! – В руках у него пара коробок, даже еще не вскрытых.

– Отлично, – отвечаю я.

– Проверяй скорее! – вскидывается Иеремия.

Монстр кивает: обещал ведь, что максимум через неделю вернется с результатом. С этого момента он и в самом деле не покидает ангара. Менее чем за сорок восемь часов, ночуя на диване в общей комнате, он успевает разобрать обе модели сигнализаций и протестировать все возможные решения.

«УРА!» – такое сообщение он отправляет команде в 5:18, через сорок три часа после вскрытия коробок. Вот уж действительно Монстр.

Фрагмент седьмой

Держи слово

Установка микрокамеры в хранилище

Январь 2003 года

Пеликанстраат пуста, лишь изредка мимо проезжает случайная машина. В этот час повсюду, кроме дальних платформ вокзала, куда подгоняют вагоны на техобслуживание, безлюдно. Чтобы согреться, прекрасно подошли бы глинтвейн и гуляш, каким его готовят здесь, в Северной Европе. Нам же, чтобы противостоять холоду, пробирающему до самых костей и уже заморозившему обе мои спирали ДНК, достается лишь термос кофе в машине. Время к часу, ночь длинная, а на доведение кишок до приемлемой температуры уже ушла половина сил. Сегодня мы заканчиваем последний этап подготовки, дальше – решающий шаг: нам предстоит попасть внутрь и наконец-то опустошить это чертово хранилище. Еще немного терпения, подбадриваем мы друг друга. Четыре человека, проведя кто год с лишним, а кто и все два вдали от семьи и близких, после бессонных ночей, потерянных килограммов, хронической усталости, всю свою энергию бросают на то, чтобы претворить в жизнь план, успех которого весьма сомнителен, если не сказать маловероятен. Мы словно первопроходцы, астронавты наоборот, пытающиеся достичь Луны, сокрытой в недрах Земли, защищенной несколькими слоями расплавленного металла и всевозможными инновационными технологиями.

Временами я чувствую себя главным героем комикса: это ограбление – затея настолько нереальная и амбициозная, что порой кажется, будто она мне только снится. Но сегодня все выглядит логичным и продуманным. Есть, правда, два непредсказуемых момента: охранник, спящий в коридоре, который ведет в подвал, и магнитное поле люка, которое нельзя нарушить в процессе установки микрокамеры.

Монстр, Гений и Ключник выходят из машины.

– Лямку подтяни, если грохнет обо что, все пойдет насмарку, – советую я Монстру.

В его рюкзаке – переделанный Гением огнетушитель, точная копия того, что висит у двери хранилища. Задача Монстра – подменить оригинал.

Я остаюсь снаружи, слежу за периметром. В мой мысленный перечень внесены все: охрана, полиция, сотрудники Алмазного центра, клиенты. Если замечу нездоровую активность, сразу предупрежу команду. И ключевую роль в этом играет память. Так что сегодня я на шухере.

Машину оставляем в паре кварталов. Мы заранее прикупили с десяток одноразовых телефонов. Неотслеживаемых. Их и будем использовать для связи, если понадобится. Парни пройдут через единственную слепую зону наружного видеонаблюдения на задворках здания и укроются под обычным балконом второго этажа, единственной несимметричной детали на плане здания. Отсюда Гений и Монстр по сверхлегкой складной стремянке поднимутся на балкон. Вместе им предстоит отключить оконную сигнализацию.

Ночной охранник Алмазного центра обычно сидит двумя этажами выше хранилища. Но Иеремия решил эту проблему. Он нашел способ передать охраннику весьма многообещающее приглашение в некое заведение для холостяков, а уж на месте того встретят по высшему разряду, все оплачено. На посту он точно не появится до поздней ночи. Как-то я слишком старомоден для подобных интриг.

– Все в порядке?

– Ага, – шепотом отвечает Гений.

– Отлично, до скорого.

Чтобы не привлекать внимания, я всякий раз выбираю новый маршрут, хотя улицы уже почти вымерли. Полицейские участки по обе стороны от Алмазного центра не подают признаков жизни. Последняя репетиция в гипсокартонном хранилище длилась около полутора часов. Просто так звонить парням не буду, не хочу их отвлекать.

Телефон начинает вибрировать в 2:18. Снимаю трубку.

– Дело сделано, уходим, – это голос Гения, тон спокойный, ровный. Значит, все идет по плану. Во всяком случае, хочется надеяться. Я возвращаюсь к машине и еду на условленное место встречи. Мы проработали все возможные сценарии, учли все непредвиденные обстоятельства. Парни разделяются, но через пятнадцать минут снова сходятся. Я трогаюсь, как только они садятся.

На первый взгляд, все в порядке.

– В точности так, как мы ожидали, – отчитывается Монстр.

– Намного лучше, чем мы ожидали, – поправляет его Гений. – Только от огнетушителя пора бы избавиться, а то он целую тонну весит.

– Камеру установили между верхним краем и лампочкой, штифт вошел как по маслу, заметить его невозможно.

– Уж они-то точно не заметят, – продолжает восторгаться Гений.

– Проверили, работает? – интересуюсь я, заранее зная ответ.

– Конечно, – подтверждает Гений.

Передача идет, они даже сняли небольшое видео.

– Будем надеяться, батарейка выдержит, – Монстр демонстрирует осторожность, которую я порой ошибочно принимаю за пессимизм.

– Давай, поднажми, я спать хочу, – ворчит Ключник, напоминая, что он тоже вместе с нами в машине.

Я говорю, что ему еще предстоит разрезать огнетушитель на части, а каждую надпись прокалить и затереть абразивной алюминиевой щеткой – чтобы никто не смог прочитать, что там раньше было написано.

Когда Ключник заканчивает, я останавливаюсь у мусорного контейнера за чертой города. Туда мы и выбрасываем обломки.

Фрагмент восьмой

Порода

Доплеровский радар

14 февраля 2003 года – первый день операции

До начала остается чуть больше суток: если быть точным, 39 часов 26 минут. В Антверпен постепенно стекаются туристы и любители тенниса, ожидающие финала «Алмазных игр», который состоится на следующий день после нашей операции. Винус Уильямс встретится с Ким Клийстерс, одной из лучших теннисисток Европы. Победы жаждут обе, и дело здесь не только в славе, но и в трофее, который вручат чемпионке, – драгоценной ракетке из чистого золота с бриллиантами стоимостью примерно 870 тысяч долларов. И где же хранить такую ракетку в Антверпене? Конечно же, в самом надежном хранилище на планете!

Этот этап я репетировал сотни раз вживую и столько же – в воображении, так что успел наработать мышечную память. Время постарался подгадать так, чтобы попасть в хранилище одному, а не застрять там в компании других людей. В 10:40 народу обычно немного: от момента открытия, когда многие спускаются вниз за алмазами на продажу, довольно далеко, но и до обеденного перерыва еще неблизко.

Я варю себе кофе, уже третий за утро. В 7:35 воздух сравнительно чист; отсутствие смога, вони промышленных выбросов и собачьей мочи – все это поднимает мне настроение. Забираюсь в душ, белый кафель привычно демонстрирует мне мое собственное искаженное отражение. Струя воды обжигает не хуже паяльной лампы, и я отпрыгиваю к стеклянной стенке кабины. Чтобы разбавить кипяток, выкручиваю холодный кран на максимум, отчего левая сторона тела из-за перепада температуры окончательно перестает что-либо чувствовать. Как можно называть себя развитой цивилизацией, не решив проблемы смесителей горячей и холодной воды в душевых кабинах?

Прежде чем одеться, выполняю пару упражнений, чтобы привести мышцы в тонус, что-то вроде разминки, которую делал в бассейне перед тренировками по водному поло. Легкая растяжка очищает мой разум. Еще минут десять – и я буду готов. Темно-синий пиджак с белой рубашкой, галстук – ни в коем случае. Если ты и в самом деле при деньгах, ты не станешь одеваться как тот, кто богатым только притворяется. Я ведь не в кадастровом управлении служу и не спутниковые тарелки рекламирую.

Стараюсь ни о чем не думать, не забивать голову. Выхожу на улицу, направляясь в сторону Алмазного центра, и чувствую себя отчаянно одиноким рейнджером в Гранд-Каньоне: на сей раз команды со мной нет.

На входе в бриллиантовое царство – обычная процедура: документы, пропуск, удостоверение личности, пара слов, какими регулярно обмениваешься с охранниками. Их униформа с каждым днем нравится мне все больше и больше. Ощущение, будто разговариваешь с офицерами «Энтерпрайза» из «Звездного пути», причем самого высокого ранга. У молодого человека на проходной квадратная борода и прямоугольные бакенбарды, столь идеально симметричные, что кажется, будто перед тобой проект волосяной архитектуры – здесь, в Бельгии, архитектуре подчиняется все, и это стоит иметь в виду. Даже когда просто стоишь в очереди, она идеально ровная, ни единого выступающего звена. Можно подумать, что перед тобой всего один человек, а на самом деле их, выстроившихся в идеальную колонну, окажется девяносто восемь. На волю случая здесь не оставляют ничего.

Привычно бросив на охранника лучезарно-магнетический взгляд и одарив его улыбкой, я направляюсь в офис. Вид себе пытаюсь придать нейтральный, то есть совершенно обычный. Поднимаюсь на лифте, со мной коллега-предприниматель и двое работников центра. Тепло простившись с попутчиками и войдя в офис, я сперва бесцельно кружу по нему, потом присаживаюсь минут на десять и спускаюсь обратно в вестибюль, держа на виду свою бархатную сумочку. После чего вхожу в лифт, который опускает меня на два этажа вниз. Передо мной дверь хранилища. Служба безопасности ждет, пока я подойду под камеру. Киваю в сторону красного светодиода, второй раз за день улыбаюсь охраннику, он меня узнает, и внутренние двери с легким жужжанием распахиваются. Я вхожу. В зале никого.

Прежде чем двинуться к своей ячейке, прохожу по средней линии, где меня непременно должны засечь обе внутренние видеокамеры: одна справа, другая слева. Точно такие же Иеремия разместил в нашей гипсокартонной копии. Как мы и предполагали, комнатка для частных переговоров, расположенная по левой стене хранилища, между двумя рядами сейфовых ячеек, в зону видимости не входит. Я ныряю туда и запираюсь изнутри.

Чтобы в это уединенное пространство поступал кислород, над дверцей оставили отдушину, как в душевых кабинках на пляже. Выждав несколько секунд, я влезаю на стул и приподнимаюсь на цыпочки. Еще раз проверяю, что снаружи никого нет. Вытягиваю руку. Отлично, думаю, достаю. Вынимаю лак для волос, спрятанный во внутреннем кармане пиджака. Все системы сигнализации, а следовательно, и доплеровский радар, в часы работы хранилища, разумеется, отключены. Причина понятна: они трезвонили бы на каждого посетителя. Задача простая, даже элементарная, нужно только поспешить, пока кто-нибудь не вошел. Сделав глубокий вдох, я открываю баллончик, но от волнения слишком сильно дергаю колпачок, и он вырывается у меня из рук. Черт! Подпрыгивая, он прямо у меня на глазах выкатывается на самую середину хранилища.

Вот же идиот, думаю я, теперь они непременно его заметят. Я по уши в дерьме. Меня охватывает паника, рот рвется в беззвучном крике. Я просто не могу в это поверить и не понимаю, что делать дальше. Возможно, охрана уже все заметила. Если да, у нас проблема: либо меня допросят на выходе, либо спустятся проверить прямо сейчас. Впрочем, может ведь быть и иначе. Одинокий охранник, наблюдая за шестью экранами сразу, мог и упустить момент. Скажем, ненадолго отвлечься. Нет, слишком много неизвестных, эту задачу мне не решить.

Если оставить колпачок здесь, кто-то может что-то заподозрить и, просмотрев записи, отследить время его появления. Но если я его подниму, проблема не исчезнет, ведь мои действия вызовут ровно те же подозрения. Придется делать выбор. За всей той дичью, что я натворил, у меня из головы едва не вылетает главная задача: распылить лак на датчик. Я снова влезаю на стул, вытягиваю руку и прицеливаюсь в черное стекло радара. Диаметром оно где-то с пару монет. Я три раза коротко пшикаю: не переборщить бы с толщиной пленки. Важно еще, чтобы лишний блеск не бросался в глаза. Спрыгиваю на пол, протираю стул рукой, привожу себя в порядок. Баллончик убираю обратно во внутренний карман.

Выбравшись из комнатки, я направляюсь к своей ячейке, проходя менее чем в метре от колпачка. Меня так и тянет его поднять, порыв совершенно инстинктивный, но я иду мимо. Открываю ячейку, достаю одну бархатную сумочку и оставляю ту, что у меня в руке. Что делать дальше, я пока не решил: то ли нагнуться и подобрать колпачок, то ли сделать вид, будто ничего не произошло. Можно споткнуться и как бы ненароком пнуть его ногой в сторону комнатки, а там поднять. Да, мысль неплохая. Наверное. Я пытаюсь выиграть время, чтобы как можно лучше взвесить варианты. Упростить уравнение. Время поджимает.

Снаружи слышен какой-то шум, потом шаги. Должно быть, служба безопасности хранилища уже все поняла. Я безразлично захлопываю ячейку и с каменным лицом иду навстречу охраннику – вернее, готовлюсь фыркнуть, раздраженный его неуместным появлением.

Каштановые волосы, плечи гребца, пристальный взгляд, тяжелый шаг: это не охранник, а коллега-торговец, зашедший достать или убрать в сейф немного алмазов. Сделав глубокий вдох, я выхожу из хранилища и направляюсь к лифту. В конце концов, отказ от принятия решения – тоже решение. Теперь уже слишком поздно: колпачок остался там, где лежал. Не знаю, какими могут быть последствия, ведь охрана непременно увидит его перед закрытием.

Фрагмент девятый

Никогда никому не доверяй

Тайная вечеря

15 февраля 2003 года, 21:06

Как вы себе представляете идеальный ужин перед ограблением на сто миллионов долларов? Интересно было бы задать этот вопрос нутрициологу. Вот прям взять и позвонить: «Алло, доктор, мне сегодня грабить Алмазный центр, чем посоветуете поужинать, чтобы лучше справиться с ночными нагрузками? Я склоняюсь к углеводам. Или белки в сочетании с простыми сахарами лучше поддержат гликемический индекс на нужном уровне? А вот глютена определенно стоит избегать. Что думаете, доктор? О, чуть не забыл, может, есть какой витаминчик, улучшающий зрение в темноте? Он бы всей нашей команде пригодился».

Вот, как-то так. Ясное дело, я и реакцию нутрициолога могу себе представить. В состоянии стресса я обычно витаю где-то в облаках и думаю о всякой чепухе: стратегия защиты, разработанная мною еще в детстве, теперь запускается автоматически.

С командой мы на связи с самого утра. Пользуемся свежеприобретенными одноразовыми телефонами. Похоже, их производят и продают исключительно для конкретной целевой аудитории: мошенников и воров. Ну кто еще такое купит? Взглянем правде в глаза: если бы полиция и в самом деле желала искоренить преступность, можно было тупо стоять у магазинов, торгующих телефонами, и брать каждого, кто выйдет с одноразовым. Девяносто процентов преступлений как рукой снимет. Оставшиеся десять процентов, что предназначены для одержимых влюбленных, разошедшихся парочек и тому подобных персонажей, уже не суть важны, они интереса не представляют. Короче, поставь у витрины по полицейскому и кумушке-соседке – и ни тебе преступлений, ни прелюбодеяний. Пустяки, очередная шаловливая мыслишка, никак не могу от них избавиться.

Сегодня мы ужинаем у меня. Меню выбрали легкое – салат, сыр. Я урвал еще жалкий бутербродик с салями, хотя желудок от напряжения отказывается принимать пищу. Не хотелось бы чересчур отяжелеть. Монстр притащил пять плиток гватемальского шоколада, девяносто девять процентов какао.

– Попробуйте, – убеждает он нас. – Настоящий шоколад из бобов размером с ладонь, а не та фигня, что вы постоянно жуете.

Я опасаюсь, что вкус может оказаться слишком насыщенным, по крайней мере для меня. Но попробовать все-таки решаюсь:

– Давай, рискну!

Разворачиваю обертку, остальные отказываются. Гений уже пробовал, и ему не понравилось, у Ключника высокий сахар и проблемы с почками, Иеремия предпочитает сперва посмотреть на мою реакцию. А я парень простой, значит, мне и пробовать.

Плитка на вид неотличима от прочих, я отламываю квадратик, кладу в рот. Тает она не сразу и лишь через несколько секунд постепенно сдается под напором слюны. Чувствую, как она с трудом обволакивает темный параллелепипед. Горько. Невероятно горько. И все-таки неплохо.

Монстр перечисляет полезные микроэлементы: флавоноиды, полифенолы, теобромин. Способствует улучшению работы сердечно-сосудистой системы и обмена веществ. Я поглядываю на него искоса, надеясь заткнуть фонтан. И, не желая доставлять ему удовольствие, заявляю, что ожидал большего количества антиоксидантов.

Гений, охваченный предоперационной эйфорией, кричит, что на выручку от бриллиантов первым делом накупит дорогущего спрея от астмы. Этой дрянью он страдает с двенадцати лет и с помощью первой пары миллионов надеется справиться с опостылевшим недугом.

Ключник хочет купить дочери виллу, ведь она этого заслуживает, а мать забрать домой и нанять сиделку, которой станет платить вдвое выше рынка.

Иеремия бросит работу и уедет жить в Канаду:

– Хочу открыть архитектурное бюро, построю один из тех небоскребов, что называются потом именем автора.

Приходит черед Монстра, но я влезаю вперед и предлагаю все вырученные деньги пустить на хирургическую операцию по резекции воротников его водолазок: очень уж они безвкусные. Прежде чем переодеться, он выворачивает карманы и в одном из них находит чек, который, скомкав, швыряет мне:

– Я в «Делезе» вино покупал, вот чек! Я каждый чентезимо[38] верну, что на вас, скотов неблагодарных, потратил!

Таких обидчивых, как Монстр, еще поискать.

– Ладно, тогда запиши и то, что я купил в хозяйственном. Вот чек из «Брико».

Иеремия, кивнув, складывает мятые бумажки в стопку.

– А теперь давайте поедим, – я обрываю их пререкания и заставляю всех сесть. От этих бухгалтерских штучек у меня настроение портится. – Как насчет музыки на дорожку?

– Ага, поставь Челентано, – радуется Ключник.

Да, Челентано сейчас – самое оно. Его все обожают. Если хочешь разогнать толпу в торговом центре перед закрытием, лучшего варианта не найти, но взбодриться эта музыка явно не поможет.

– Какого еще Челентано? Нужно что-нибудь пободрее, – снова встревает Монстр.

– Врубай «Пинк Флойд» на хрен!

– Ну у тебя и шуточки…

– А слыхал, как высоко у «Пу»[39] вокалист забирается? Только он так может! – не унимается Монстр.

– Давайте-ка лучше без музыки, иначе только перессоримся и завалим всю операцию. – Иеремия, как всегда, держит нос по ветру.

– Ладно, без музыки так без музыки. Слушайте, а давайте просто помолчим… – поддерживаю я.

Мы молча жуем салат с сыром, я уминаю бутерброд с салями. Все на взводе. Но я знаю, что как только операция начнется, все сразу изменится.

Первая неожиданность

15 февраля 2003 года, 21:28

Ужин длится чуть дольше пятнадцати минут, засиживаться никто не собирается. Настало время пожинать плоды двухлетних трудов. Морально это непросто, мы все поставили на кон. Наверное, Иеремия нашел бы нужные слова, но он уже ушел: кто-то же должен заняться охранником. Главное сейчас – оставаться в тонусе, но не переусердствовать, иначе мышцы одеревенеют и потеряют эластичность.

Чтобы немного разрядить обстановку, переключаемся на сборы. Все нужно сделать безукоризненно: волосы, щетина, слюна, отпечаток ботинка – ничто не должно навести на наш след. Одевание – процедура священная, этот ритуал мы отрабатывали уже не раз. Униформа наша – в чемодане. Открываю, протянув по периметру бегунок молнии, вытаскиваю, раздаю парням. Спортивные костюмы, футболки, водолазки и куртки – все предметы одежды и снаряжения черные, издалека не разглядеть. Сетки на волосы, медицинские бахилы, перчатки, маски, закрывающие бороды, – их мы наденем, только когда войдем в Алмазный центр, чтобы не вызвать подозрений у прохожих. Смахиваем на штурмовую группу спецназа – отчасти так оно и есть. Мне вспоминается дед, его курятник и байки: я будто стал главным героем одной из них. Но теперь мой черед рассказывать истории внукам.

Незадолго до десяти по одному выходим на улицу. Наша цель – Пеликанстраат, становой хребет Антверпена, идущий вдоль перронов Центрального вокзала. Место встречи – напротив бокового входа на вокзал, у дома 71: в этот час им почти не пользуются. Кругом ни души. Только ворота стройплощадки да невысокая ограда отделяют нас от засыпанной белым щебнем тропинки, ведущей на обширный пустырь, посреди которого сгрудились циклопические механизмы и остовы бесхозных конструкций. Пришедший первым Монстр подает сигнал «путь свободен» и перебирается через стену. Затем на ту сторону спрыгивает Ключник. Моя очередь. Завидев вдалеке фары такси, я останавливаюсь, но лишних глаз не замечаю. Подпрыгиваю, цепляюсь за край: забор чуть выше двух метров и в весьма плачевном состоянии. Я ставлю ногу в выбоину, рывком подтягиваюсь и спрыгиваю на той стороне. Сумка у меня объемистая, но легкая. Впереди маячат остальные, топаю к ним.

Мы укрываемся за кучей щебня высотой метра три, прям гора в миниатюре. Общаемся взглядами, говорим мало, а то и просто молчим, поскольку уже знаем, что и как делать.

– Выдвигаемся, – шепчу я.

Темнота – хоть глаз выколи, едва ползем. Ближайший свет – либо на улице, оставшейся далеко позади, либо с балконов, нависающих над тропинкой. Время сравнительно позднее, да и холод разогнал всех по домам. Движемся, будто пингвины по льдине, зажав яйцо между ног: мелкими семенящими шажками, стараясь не шуршать щебенкой. На той стороне пустыря предстоит еще протиснуться в узкую щель между двумя контейнерами, а уж там окажемся на задворках автостоянки. Кругом одни захудалые конторы, никаких камер и сигнализации – охранять особо нечего. Скверное местечко. Хуже свалки старых автомобилей, только в самом центре города.

– Тсс, тихо! – шепчет вдруг Ключник. – Слышали?

– Что? – спрашивает Гений, идущий следом.

– Кто-то идет!

Звук, поначалу едва различимый, становится все громче, но мы никого не видим. Шаги ускоряются, явно приближаясь к нам. Слышим поскуливание, за ним вой и, наконец, лай. Собака. Раньше собаку на стройке не держали. Не успеваем мы сообразить, что к чему, как она выскакивает прямо нам под ноги. Мелкая шавка, а переполох учинила знатный.

– Прекрати, мать твою!

Я едва успеваю остановить Монстра, который собирался ее пнуть. Подхожу ближе, даю собаке обнюхать руку, треплю по холке. Явно не сторожевая, обычная бездомная дворняжка, привыкшая жаться к людям. Я ее успокаиваю:

– Хорошая девочка, умница! Ну, нам пора…

Собачонка, бросив лаять, бежит за нами. На балкон квартиры в доме напротив выходят покурить двое, за ними в освещенной гостиной видны и другие фигуры. Шавка заливается снова. Тусклый свет луны обрисовывает наши силуэты: впрочем, ясно лишь, что нас четверо. Разговор на балконе стихает, оба курильщика пытаются присмотреться к нашим фигурам.

Такое внимание может стать проблемой, а раз так, добра не жди. Что четыре человека делают ночью на стройке? Стоит неожиданным свидетелям задаться этим вопросом и позвонить в полицию – и операции конец. До балкона с курильщиками остается метров пятьдесят, если по прямой, на принятие решения у нас доли секунды. «Лазурный, вечер слишком уж лазурный и долгий для меня… И поезд моих желаний и мечтаний чудных…»[40] – вдруг во все горло запевает Ключник.

Мы удивленно замираем.

– Ты что, блин, делаешь? – Монстр хватает его за руку, тянет к себе, но я второй раз подряд его останавливаю. Я уже понял.

– Все поем! Прикинемся пьяными!

Нестройный хор затягивает песню. Внезапное озарение Ключника спасает наши задницы. Может, он и правда трахал всех этих актрис и моделей. Столь блестящее решение, да еще сымпровизированное прямо на месте, – признак поистине великой личности. Двое на балконе отворачиваются, закуривают по сигарете и продолжают болтать. Мы тем временем удаляемся в сторону Пеликанстраат, куда попадаем через дырку в заборе, поначалу нами не замеченную.

Выждать еще час и вернуться не вариант, собака снова всех переполошит, и уж тогда кто-нибудь непременно вызовет полицию. Времени мало, нужно уложиться в график.

– Ну, что теперь? – спрашивает Ключник.

– Откладывать нельзя, – весь город, включая дорожную полицию, сейчас сосредоточен в секторе теннисного турнира, плюс завтра воскресенье, единственная возможность избежать утреннего потока рабочих.

– Нет, я не согласен, – пытается отговаривать нас Монстр.

– Если отложим, придется ждать еще три, а то и шесть месяцев. – Для меня это значит вернуться в Италию, делать вид, что ты вместе с семьей, мотаться туда-сюда да еще продлевать аренду ячейки в хранилище, время от времени подкладывая или забирая оттуда камни, чтобы не вызвать подозрений. И врать, врать, врать. Я так больше не могу. – Это невыносимо, – говорю я.

– Я тоже за то, чтобы продолжить. Давайте уже сделаем что должны, и точка! – поддерживает меня совершенно измотанный Гений.

– Но вернуться на стройку мы уже не сможем, слишком велик риск, – гнет свое Монстр.

– А кто сказал, что это нужно? У нас ведь есть запасной вариант, помнишь?

– Да, точно! Через заброшенные дома, – припоминает Гений.

– Надо хотя бы попробовать, – настаиваю я.

– Не уверен, – мотает головой Монстр.

Ключник лишь молча наблюдает.

– Если не сегодня, я просто все брошу. Вот клянусь! Не собираюсь тратить впустую еще полгода. – Меня понемногу охватывает паника, я очень устал.

– Так, голову не теряем, – наконец, на мое счастье, вмешивается Ключник. – Нужно решиться. Иеремия сейчас вне досягаемости, спаивает охранника в очередном притоне. Связаться с ним мы не можем.

– Что делаем? Двигаемся по плану или валим? – вот вопрос, который я задаю каждому по очереди.

В конечном счете нам ведь не хватает всего одного голоса. Выбор за Ключником.

Вторая неожиданность

15 февраля 2003 года, 22:49

– Ну и ночка! Я спрыгнул со стены высотой два с половиной метра!

Ключник в который раз меня удивляет. Что бы ни случилось, идет напролом. А ведь на самом-то деле, если вдуматься, ему уже за шестьдесят, а он влез на стену и спрыгнул оттуда в груду щебня на стройке, что в таком возрасте однозначно достойно восхищения. Один Монстр дуется, но понуро тащится следом. Начинаем все сначала.

– Сквот чуть дальше.

Мы по-прежнему в двух шагах от Пеликанстраат. Насколько нам известно, сейчас это заброшенное здание служит своего рода приютом для бездомных со всего города, которые устраиваются там на ночлег. Окна и главный вход закрыты черными пластиковыми панелями, закрепленными на широких деревянных рамах. Когда-то здесь располагались конторы огранщиков и торговцев. По какой причине их лет десять назад забросили, неясно, даже Иеремия точно не знает. Правда, в эту тему мы особенно и не углублялись, так что спросите у бельгийцев. Естественно, проблемы с обитателями этого места нам не нужны: будем надеяться, там не наркопритон или что-то в этом роде. Впрочем, другого пути нет: если мы хотим попасть на балкон Алмазного центра, придется пройти здесь. И как можно быстрее.

На улице никого, только фонари, редкие такси да пара укутанных в одеяла пьяниц, что пристроились на противоположной стороне, под козырьком у стены вокзала, и, ворча, вспоминают, как им жилось десятки лет назад. До нужного нам уродливого здания недалеко, сумки с оборудованием мы несем по очереди.

По всему периметру сквот обнесен временной оградой из профнастила. Как эту преграду преодолевают те, кому нужно в дом, сомнений нет: в одном металлическом листе зияет дыра. В нее мы и пролезаем по одному, согнувшись в три погибели. Где-то вдалеке, над нашими головами, слышен рев, будто заводится двигатель самолета. Этот рокот отмечает новую стартовую линию и прорывает арктическую стужу, сотканную из тишины и обжигающего горло воздуха.

Мы уже за забором. Каркас входной двери сожрала ржавчина, она совсем дышит на ладан. Там, где раньше была витрина, теперь торчат острые сталактиты стеклянных осколков, готовые в нас вцепиться, словно клыки.

– Давай, давай, мы и так слишком тормозим.

Я стараюсь прибавить шагу.

Дальше нас встречает исписанный граффити коридор без единой двери: все они давно выломаны. В самом конце висит пробковая доска с приколотым к ней расписанием собраний: похоже, здание помогла захватить какая-то местная ассоциация помощи бездомным. Куда идти – не разберешь, света почти нет, на полу грязь. В итоге мы оказываемся перед развилкой: один коридор идет направо, другой налево.

– Интуиция подсказывает, что лучше двинуться в западное крыло, Алмазный центр там, – заявляет Гений.

Все, кивнув, следуют за ним. Пара запертых дверей, невероятно загаженный туалет, дальше можно разглядеть бесконечные ряды лежанок, слышен храп спящих. В глубине кухонька с кастрюлями и сковородками, по правую руку – лестничный пролет и явно не пригодный к использованию лифт с открытыми створками. А в лифте…

– Qui êtes-vous?[41] – слышен голос сзади.

Девушка лет двадцати с ярко-синими волосами выходит из туалета у нас за спиной. Взгляд у нее живой и умный: похоже, она из тех бунтарок, что хотят попробовать в жизни все. Со временем вернется домой с дипломом в области кино и цифровых технологий, а в итоге возглавит какой-нибудь союз телесценаристов и станет морщиться, едва учуяв вонь от нищих будущего. Но пока она этого не знает и без конца повторяет свой вопрос. Отвечать мне, я один хоть немного знаю французский:

– Nous allons chez Eric, ne vuos inquietez pas, nous ne sommes pas de la police![42] – моя усмешка должна подчеркнуть смысл слов и немного ее успокоить. Она в ответ тоже устало усмехается и уходит.

– Эй, ты что ей сказал? – спрашивает Ключник.

– Шевели ногами, по дороге расскажу. – Нужно спешить. – Сказал, что мы к Эрику.

– И кто такой Эрик? – это уже Монстр.

– Понятия не имею, прочел его имя на доске внизу, там, где расписание собраний. Давайте-ка поторопимся.

Мы поднимаемся на второй этаж. Удушливый серный запах ног десятков бездомных едва не сбивает с ног. В коридоре приткнулись три тележки: импровизированный раздаточный пункт с одноразовой посудой, папками, потрепанными журналами и ковриками-пенками – местным аналогом мягкой мебели. К счастью, здесь, наверху, все двери закрыты, и больше ни одной нахальной девицы нам по пути не попадается. Если мы правильно рассчитали, то, пройдя здание насквозь, мы должны оказаться как раз за Алмазным центром. Окна забиты фанерой, нащупать дорогу непросто.

– Надо посмотреть, есть ли здесь пожарные лестницы, – говорит Монстр. Несмотря на то что его мнением пренебрегли, он по-прежнему командный игрок, этого не отнять.

– Есть! – Гений распахивает дверь аварийного выхода, и мы оказываемся снаружи. Можно сделать глоток чистого воздуха.

Спускаемся по лестнице и снова упираемся в стену. С нашей стороны – тачка, здоровенный мангал, ручная бетономешалка и уложенные штабелями палеты.

– Давайте возьмем одну и подопрем бетономешалкой, она тяжелая, выдержит, – предлагаю я. Палета становится в некотором смысле лестницей без ступенек, по которой, если идти аккуратно, можно добраться до гребня стены и пересечь эту последнюю преграду.

Тут главное – осторожность: идти приходится по одному. Зато, спустившись, мы оказываемся метрах в десяти от того места, куда должны были добраться старым маршрутом, через стройку. Мы справились. Перед нами – балкон Алмазного центра.

Фрагмент десятый

Заданная последовательность действий

Входим

15 февраля 2003 года, 23:36

Достав из сумки составную стремянку, мы с Ключником собираем ее и цепляем за балкон второго этажа. Гений и Монстр сразу забираются наверх, а мы остаемся ждать внизу. Сперва нужно вырубить оконную сигнализацию – задача простая, ее отключали уже десятки раз.

– Готово! – всего несколько минут, и Гений дает нам знак подниматься.

Вскарабкавшись на балкон, я втягиваю лестницу, разбираю ее и следом за остальными влезаю в окно. Камеры, разумеется, нас снимают, записи сохраняются на жесткий диск, но об этом мы подумаем позже. Углубившись в сеть коридоров, мы чувствуем странный запах.

– Чем это так воняет? – спрашиваю я.

– Похоже на краску, – отвечает Ключник.

Кругом темно, и мы не очень понимаем, откуда именно исходит запах: похоже, с лестничной клетки. Я касаюсь стены у перил – пальцы скользят. Подношу перчатку к носу, и первоначальные подозрения подтверждаются:

– Краска, причем свежая. – Видимо, рабочие, с которыми я утром столкнулся в лифте, были малярами и работали как раз в этом крыле.

Мы продолжаем спускаться. Над каждой площадкой горит синеватая дежурная лампочка, так что первые ступеньки каждого этажа хоть как-то освещены. Цепочкой, стараясь не шуметь, мы за какую-то минуту спускаемся на два пролета и оказываемся у пожарной двери, ведущей на этаж. За ней – бронированная камера. Ключник, вооружившись дубликатами ключей, заготовленными после прошлого визита, идет открывать.

– Не подходит, – шепчет он.

Услышав эти два слова, я бледнею.

– Как так? – спрашивает Гений.

– Я ничего не вижу, но на ощупь замочная скважина не та.

Плохо дело. Очередная задержка. Сердце колотится, все тело пронзает дрожь. Нервы гудят, как высоковольтные провода.

– Должно быть, замки сменили на время ремонта, – думаю я вслух. – Ладно, что дальше?

– Очередная потеря времени, – ворчит Монстр.

– Успокойтесь и ждите, я обо всем позабочусь. У меня в сумке есть все необходимое, – ободряет всех Ключник.

Его слова вселяют в нас надежду. Всегда такой молчаливый, сегодня он вдруг предстал в роли харизматичного лидера. Оказывается, он-таки успел соорудить себе портативную мастерскую и сейчас как раз вставляет в замок две шпильки с крючками, чтобы определить глубину и форму ключа. Затем меняет их на другие, пока не находит нужный размер. Щелчок – и пожарная дверь открыта. Я десятки раз видел, как он это делает, но всякий раз поражаюсь.

Бронированная камера

16 февраля 2003 года, 00:21

Снег, кажется, готов сыпать всю ночь: будто кто-то мягкую белую фланель отжимает. Стужа терзает Антверпен, проникая даже в подвал Алмазного центра, невидимая, но весьма действенная, руки-ноги отморозишь только так. С ней нас на лестничной площадке пятеро.

Для стужи подобраться к стальной двери люка – пара пустяков, нам же предстоит сперва преодолеть бронированную камеру. Ее нужно пройти из конца в конец, до противоположной стены. А для этого придется пробиваться через местный парк аттракционов, и каждый из них оборудован сигнализацией.

Сразу внесу ясность: Монстр, конечно, просчитал все варианты, но пока мы убедимся, что датчики ведут себя точно так же, как у нас на складе, уйдет немало времени.

Прежде чем сделать хоть шаг за пожарную дверь, надо подготовить оборудование. Монстр достает из сумки черные пластиковые треугольники и скрепляет их скотчем, соединяя в некое подобие рыцарских лат. Отчасти это смахивает на сложенные «черепахой» щиты римской пехоты времен Империи. Когда конструкция, этакий лего в человеческий рост, будет готова, на ее поверхности проступят выступы и углубления. В основе изобретения Монстра лежит принцип устройства безэховых камер, поглощающих звук. Здесь все аналогично: углубления глушат волны, а форма пластиковых деталей не позволяет датчику распознать движущееся тело и, следовательно, подать сигнал тревоги. По крайней мере, так было в нашей гипсокартонной комнате. Но сможем ли мы в точности повторить тот результат, не уверен никто, в особенности Монстр.

На то, чтобы тщательно выполнить все подготовительные манипуляции, уходит несколько минут. Наконец, облаченный в пластиковые доспехи, Монстр кивает нам из-под щита, жадно глотает воздух и шагает вперед, на свою шахматную доску в бронированной камере.

Мы замираем на последней черте, мысленно представляя себе, как Монстр, покачиваясь, медленно уходит все дальше от нас и приближается к первому датчику сигнализации. Я видел, как уверенно он шел по гипсокартонной модели, но здесь все иначе, и мою уверенность подтачивают сомнения. Каждый шаг – испытание. Малейшее отклонение от курса может поставить под угрозу работу всей команды. Наступает момент томительного ожидания: мы должны быть готовы как войти в камеру, так и сбежать. Изнутри не доносится ни звука, а единственные источники света – светодиоды в датчиках и слабый отсвет дежурной лампочки на лестнице. С ними разве что в паре сантиметров можно что-то разглядеть.

Дойдя до противоположной стены, где расположен датчик, реагирующий на движение, Монстр останавливается прямо под ним и приступает к работе. Для человека ростом за сто девяносто блок сигнализации как раз на подходящей высоте. Особое внимание следует уделить тому, чтобы она не сработала из-за скачка напряжения. Наконец первый датчик выведен из строя, приходит черед второго, светочувствительного. Вот где Монстру пригодится навык работы в темноте: сирена взвоет от малейшего проблеска света. Облаченный в свою пластиковую броню, он едва движется. Теперь снова идет в нашу сторону, поскольку фотодатчик ближе к двери на лестницу. Стена едва заметно вибрирует: Монстр случайно ее задел. Будь это на противоположной стороне, где стоит датчик движения, сигнализация бы уже сработала. Судьба к нам благосклонна, этот реагирует только на свет. По сути, его сейчас нужно просто закрыть: не коснувшись, заклеить поверх стекла клейкой лентой. Монстр, оторвав два куска черного скотча на тканевой основе, закрепляет их крест-накрест так, что пересечение полос оказывается прямо по центру объектива, после чего приклеивает свободные хвосты к стене.

Прежде чем двигаться дальше, он пару секунд выжидает. Тишина. Сигнализация не сработала. Напряжение мигом спадает, руки Монстра вяло опускаются. Его мышцы расслаблены.

Выбранное им решение не даст свету из какого бы то ни было источника запустить сигнализацию, но оставит сам датчик включенным. Он по-прежнему будет активирован, а значит, не отправит на пункт управления сообщение о неисправности. Мы еще с минуту представляем себе застывший силуэт Монстра, а затем раздается оглушительный грохот: это падают на пол его доспехи. По спине пробегает секундная дрожь, но опасности нет: все датчики парализованы.

– Заходите, – приглашает Монстр, распахивая дверь на лестницу.

– Круто, Монстр! – мне хочется его обнять, но я сдерживаюсь. Путь еще долгий, и сплошь в гору.

Успешное завершение первого этапа позволяет нам без опаски перемещаться по бронированной камере. Пожарную дверь мы оставляем распахнутой, чтобы в камеру проникал свет дежурной лампы: ровно настолько, чтобы более или менее ориентироваться в пространстве. Сами мы, естественно, по-прежнему будем работать в темноте. Да, это нас тормозит, но таков уж план.

Все, что мы сделали до сих пор, – лишь крохи, ничто по сравнению с тем, что ждет нас впереди.

В хранилище – часть первая

16 февраля 2003 года, 00:55

Здесь внизу такое ощущение, будто ты внутри гигантской лакричной жвачки. Гений идет первым, мы за ним, этот этап работы – по его части. Люк расположен в глубине бронированной камеры. Каждый из нас про себя считает шаги.

– Держите дистанцию, черт бы вас… – ворчит Гений и просит нас отступить на пару шагов, чтобы он мог двигаться, ни на кого не налетая.

– Снимай огнетушитель, – командую я Монстру. Мышечная масса Гения меня не впечатляет, так что лучше пусть физическим трудом займется кто-нибудь другой. Заполучив красный цилиндр, мы возвращаемся на лестничную клетку и поднимаемся на пару ступенек: здесь нам будет спокойнее его разбирать.

– Погодите, я карту достану, – бурчит Гений, вынимая ее из недр огнетушителя и вставляя в портативный компьютер-наладонник.

Если все пойдет по плану, мы обнаружим на ней свежий код доступа, тот самый, что ввел сегодня утром сотрудник службы безопасности. Гений запускает видео.

– Сработало! Сработало! – А ведь мы до самого конца не были уверены, что получится.

Гений с Монстром бросаются друг другу в объятия. В тусклом свете, проникающем сверху, чахлом, мертвящем, изувеченном угловатыми тенями, мы пытаемся взглянуть друг другу в глаза. Но времени на телячьи нежности нет.

Прокручиваем видео на утроенной скорости до того момента, как вошедший сотрудник службы безопасности начинает набирать секретный код. Цифры видны прекрасно, изображение идеальное, никакого зерна. Луч света, падающий от лампочки, помогает микрокамере поймать фокус.

– Сейчас, сейчас… – шепчет Гений. Но всего пара секунд – и он разражается проклятиями: правая рука охранника закрыла две последние цифры кода. – Черт, мы в жопе…

Похоже, пора смываться, и срочно, думаю я.

– Отмотай назад, можно же вчерашнюю запись глянуть? Давайте посмотрим, какой код был выставлен накануне.

– Да, я уже просматриваю все коды в обратной последовательности. – Гений хватается за голову. Мы, столпившись у него за спиной, внимательно вглядываемся в каждый кадр. Комбинации за прошлый месяц, задом наперед, все разные. Каждое утро охранник проделывает одну и ту же процедуру: ровно в 7:30 спускается на лифте и входит в низенькую дверь слева от хранилища. Потом выходит оттуда и направляется к люку, где вводит код, прикрывая его все той же чертовой правой рукой. После чего вставляет ключ длиной сантиметров двадцать, поворачивает ручку люка в форме штурвала и тянет дверь на себя.

– Все кончено, – объявляет Монстр.

Тем временем наладонник забирает Ключник. Он садится на ступеньку и уже в одиночестве с невероятной скоростью начинает прокручивать видео в поисках какой-нибудь упущенной детали. Его задача – переделать ключ от люка, который на записи виден вполне отчетливо, поскольку охранник демонстрирует его прямо на камеру, прежде чем вставить в замочную скважину. Должно быть, Ключник сейчас думает, как будет делать дубликат с помощью своих инструментов. Но меня это не касается, у меня нет на это времени. Нам предстоит решить куда более важную задачу.

Монстр меня не слушает, даже отходит от нас с Гением подальше, устроившись позади Ключника. Я вижу, как он выписывает на листок бумаги вводимые охранником коды.

Мне с моей памятью это не нужно, у меня все эти коды автоматически совмещаются перед внутренним взором. Я исключаю время из этого уравнения и поэтому вижу прошлое не как последовательность картинок, а целиком, абсолютно четко и ясно, как обычный человек видит дорогу или гребень холма. Время – забавная штука, я могу перемещаться внутри него в любом направлении, у меня в голове оно становится пространством, своего рода тождеством: не по моей воле, конечно, а как само собой разумеющееся. Коды, которые вводила служба безопасности, выстраиваются в моем сознании и сменяют друг друга по кругу, как расписание рейсов на табло в аэропорту.

– Похоже, числа между собой не связаны, – заключает Монстр, проанализировав свои записи.

– Погоди-ка… – коды у меня в голове накладываются один на другой. И две последние цифры вроде бы превращаются в логическую последовательность. Вместо того чтобы путаться в объяснениях, я просто отдаюсь на волю своей фотографической памяти: – Нужно набрать «18».

– Уверен? – спрашивают парни едва ли не хором.

– Ага. – Не на все сто, конечно, но вряд ли у нас есть альтернатива. Я показываю Монстру, что коды используют по кругу. – Цифры вроде бы следуют друг за другом по довольно упрощенной схеме. Циклическая последовательность. По крайней мере, на мой взгляд.

Гений с Монстром, изучив листок, подтверждают, что это похоже на правду. Я, в отличие от них, математику и прочие инженерные науки не изучал. Голова у меня варит сама по себе, и я не всегда могу толком объяснить, что именно вижу. Точнее, я и сам этого не знаю.

За нашей дискуссией мы совершенно упускаем из виду Ключника. А потом вдруг видим, как он встает со ступеньки и со скоростью курьерского поезда несется вниз по лестнице. Не дожидаясь нас.

– Эй, ты куда? – я бросаюсь следом.

– Дай-ка я одну штуку проверю, – уверенно отвечает он.

Картинка на экране прежняя: видно, как охранник вводит цифры, тянет на себя дверь, достает из замочной скважины ключ и входит в низенькую дверь слева от хранилища – похоже, котельную. Потом выходит оттуда и к лифту возвращается уже с пустыми руками. Всегда, всякий раз одна и та же последовательность действий.

– Что ему здесь нужно? – спрашивает Ключник, указывая на дверь.

– Понятия не имею. Но без кода это нас ни хрена не спасет.

– Каждый божий день он входит туда с ключом, а выходит – без.

Тут уж подозрения возникают у всех. Нас, словно волной, накрывает одной и той же мыслью. Ключник открывает дверь, не дожидаясь нашего согласия, даже не проверив, а вдруг она под сигнализацией: прет напролом.

– Пусто.

В глубине комнатушки расположена крохотная ниша, обшитая металлом и без приличного освещения едва заметная. Пластина-дверца распахивается, стоит только за нее потянуть. Внутри что-то лежит, Ключник берет этот предмет, тащит на лестницу, к свету.

– Взгляните-ка! – он демонстрирует всем два металлических стержня, длиной сантиметров по десять каждый.

– И что это такое?

Ключник пускает оба стержня по рукам.

– Это составной ключ из двух частей, одна вставляется в другую. – Его наметанному глазу нужно лишь мгновение, чтобы во всем разобраться. – Перед вами настоящий ключ от хранилища, никакой дубликат нам делать не нужно.

Мы не верим своим глазам.

– Проверь, – выдыхаю я.

Тот вставляет ключ в замок.

– Подходит. Это точно он.

Ничего не скажешь, классный бонус, чтобы скрасить общее уныние. Остается всего два препятствия: код и магнитное поле.

Пока я перепроверяю свои расчеты секретной комбинации, остальные переходят к следующему этапу. Монстру и Гению надо отключить магнитное поле – пару металлических капсул с магнитами, одна из которых закреплена на створке, другая – на косяке. Стоит только сдвинуть их при открывании люка, как сработает сигнализация. Эти две детали нельзя разделять. Тут-то и пригодится устройство, успешно опробованное в ангаре.

– Ну что, приступим? – спрашивает Гений.

Ключник, наш Леонардо да Винчи, чрезвычайно осторожно достает из сумки один из созданных им инструментов и передает его Монстру. Тот поочередно вставляет наконечник в головки каждого из винтов, удерживающих капсулы, и те мало-помалу выползают из гнезд. Без шума и вибрации.

Следом Ключник достает алюминиевую пластину.

– И клеевой пистолет сразу давай, – просит Монстр. Пластину необходимо приклеить поверх обеих капсул с магнитами так, чтобы она, подобно мосту, соединяла их и при этом надежно удерживала на расстоянии примерно двух сантиметров друг от друга.

На высыхание клея уходит еще пара минут.

– Готово? – интересуется Гений.

– Ага, схватился. Ключник, передай-ка мне инструмент. – И Монстр проверяет левую капсулу с магнитом, ту, что на створке. Потом переходит ко второй, на косяке. Почти все винты уже изъяты, осталось всего два. Но вот выкручены последние, и теперь восьмисантиметровую металлическую капсулу с магнитом внутри уже ничто не держит. Без крепежных винтов обращаться с капсулами нужно чрезвычайно осторожно.

– Подаются? – спрашивает Гений.

– Да, потихоньку начинаю снимать.

Обе магнитные капсулы отделяются от посадочных мест одновременно, повиснув в воздухе параллельно друг другу, словно реющий на ветру флаг.

– Вот они, родимые!

Алюминиевая пластина, как и предполагал Ключник, сделала свое дело. Металлические капсулы, висящие в пустоте, по-прежнему идеально выровнены: магнитное поле не нарушено.

Остался последний шаг, секретный код. Одна ошибка – и нам конец.

– Давайте, вперед, – призываю я парней. Подготовительные операции по люку проделаны, время поджимает, тянуть смысла нет. – Вводим в конце «18»?

Все согласно кивают.

В отблесках тусклого света я, пытаясь собраться с духом, заново осмысливаю последние два года. Сейчас мне предстоит ввести комбинацию, выбранную и одобренную командой. Я закрываю глаза, расправляю плечи. Давление нарастает, самое время действовать. Все равно что прыгнуть с обрыва. Я набираю цифры, перед двумя последними беру паузу. Наконец ввожу единицу, за ней восьмерку. Несколько бесконечных секунд ничего не происходит. Потом еще три секунды – и слышится металлический лязг: это щелкнул замок.

– Открылась! – выдыхает Гений, все еще не веря.

– Ну же, крути, мать твою! Или хочешь, чтобы я в обморок грохнулся? – это уже Монстр.

Я поворачиваю колесо-штурвал с четырьмя ледяными рукоятками и тяну серебристую дверь люка на себя.

– Пошла, пошла!

Массивная стальная дверь со скрипом открывается. Мы торжествуем молча, это наш пенальти от Баджо[43]. Невероятно, люк пройден, и мы уже внутри. Жаль, нельзя взглянуть друг другу в глаза – впрочем, эмоции у всех сейчас одинаковые.

Головокружение от успехов длится недолго, нужно собраться и продолжать. Все дальнейшие действия будут осуществляться в непроглядно-чернильной темноте, которая будто сгущается по мере того, как мы приближаемся к цели.

Нас ожидают еще ворота с решеткой в два сантиметра толщиной и вся внутренняя система сигнализации.

В хранилище – часть вторая

16 февраля 2003 года, 01:39

Здесь внутри звуки кажутся приглушенными, словно мы в ином измерении, под толщей нескольких океанов, и вся эта тяжесть давит на уши с такой силой, что пережимает барабанные перепонки. Чтобы избежать неожиданностей, нужна осмотрительность и еще раз осмотрительность.

Прямо перед нами – самое сердце хранилища, но, прежде чем добраться до сейфов, придется преодолеть еще одно препятствие: стальные ворота. Днем охранник на первом этаже открывает их с пульта управления, после того как проверит уровень доступа посетителя, взглянув на него через видеокамеру.

– Отойдите пока, – гонит нас Ключник. Ворота – его зона ответственности, а места мало. Он идет один, взяв с собой только сумку с инструментами. Поначалу, глядя со стороны, я бы за него и цента из «Монополии» не дал. Но чем больше проходит времени, чем ближе мы подбираемся, тем яснее скрытая за невзрачной внешностью личность.

Впрочем, предоставив ему решать свою задачу, мы параллельно занимаемся своими, по крайней мере мы с Гением. Нам предстоит подняться на первый этаж и пробраться на пункт управления видеонаблюдением, куда стекаются картинки со множества постов, разбросанных по всему зданию, общим числом более восьмидесяти. А время поджимает. Торчать здесь смысла нет: даже когда Ключник откроет ворота, за ними будут ждать датчики, реагирующие на свет и тепло тела, их тоже нужно отключить. Разве что доплеровский радар, который я забрызгал лаком для волос, должен быть уже выведен из строя – естественно, при условии, что теоретическая база верна. Совсем скоро, когда Монстр войдет в хранилище, чтобы сбить с толку два других, активных датчика, мы это поймем.

Мы с Гением, мелко семеня, отступаем от люка в бронированную камеру, а затем вверх по лестнице, стараясь прочувствовать контуры своих тел и окружающих нас предметов, чтобы ни на что не наткнуться.

Идем осторожно, считая шаги. Все движения отрепетированы идеально, как хореография в мюзикле. В последние несколько месяцев главный наш страх – спасовать перед безграничным совершенством всех этих систем безопасности. Так что сейчас бдительность включена на максимум. Но и этого недостаточно.

Сам не зная как, я вдруг оступаюсь. Идиот.

Острая боль пронзает спину, ее мышцы и сухожилия решают более не подчиняться моим приказам, устраивают бунт, вступив в сговор с приводящими мышцами бедер и дельтовидными – плеч, превратив меня в некое подобие манекена. Я задыхаюсь. По хребту, словно пишущая машинка с заостренными иглами вместо литер, барабанит раскаленный град. Последствия прошлых достижений возвращаются, чтобы украсть у меня настоящее.

Я пытаюсь бороться с болью, но единственное, что мне удается придумать, – это продолжать идти, осторожно перераспределяя вес тела, и не орать. Не шибко умная стратегия, но других у меня пока нет. Я часто страдаю от внезапных прострелов, вызванных давней, еще времен занятий водным поло, травмой. Юношеская глупость, за которую в зрелости расплачиваешься болью.

Моя спина – словно погреб, сожранный полувековой плесенью. Мельчайший поворот корпуса – и нервы будто иголкой пронзает. Одна сведенная мышца может поставить под удар всю операцию. Я на секунду останавливаюсь посреди бронированной камеры и незаметно принимаю противовоспалительное, чтобы заглушить боль. Нужно продержаться совсем чуть-чуть, надеюсь, что таблетки скоро подействуют.

Слышен голос Монстра, он просит меня подойти, я разворачиваюсь и снова начинаю считать шаги.

– Чего тебе? Мы наверх.

– Сейчас, иди сюда, дай руку, – он надевает специальный костюм, созданный совместно с Гением, и опираться о стену не хочет.

Перекладывать проблему на Гения я не могу, тот сразу поинтересуется, в чем дело. Да и потом, он уже успел добраться до лестницы и теперь выдвигается на разведку.

Я хромаю, но иду. Не издаю ни звука: если признаюсь в своем состоянии, рискую сорвать работу всей команды, а в темноте мои гримасы вряд ли кто заметит. Короткий вдох – короткий выдох, это помогает свести болевые ощущения к минимуму. Тем временем Монстр в попытке удержать равновесие кладет руку мне на плечо:

– Стой ровно!

Стискиваю зубы и чувствую, как проминаются мышцы спины – хуже пропотевшей подушки.

– Да-да, – говорю, – стою.

Давай же, черт возьми, шевелись.

Он сует руки в рукава гидрокостюма, покрытого слоем полистирола. Этот материал должен изолировать тепло его тела. Монстр поднимает одну руку, потом другую, проверяя, что полистирол равномерно покрыл всю поверхность.

– Спасибо.

Мы разделяемся. Он остается внизу на случай, если Ключнику что-нибудь понадобится. И чтобы, едва откроются ворота, не теряя ни минуты, ринуться внутрь.

Я же тем временем направляюсь к лестнице, с каждым шагом чувствуя, как оживает боль. Мышцы отрываются от позвоночника, спины больше нет – на ее месте хищный зверь, вцепившийся мне когтями в шею и мало-помалу сползающий вниз, вскрывая плоть, как молнию на рюкзаке. Должно быть, куски моего тела уже валяются по полу, а кожа на спине оторвалась и тянется следом, как шлейф на платье невесты…

На площадке двумя этажами выше возникает Гений.

– Все спокойно, иди сюда, – шепчет он.

Я поднимаюсь к нему. Действовать нужно осторожно, поскольку сейчас мы на первом этаже, прямо напротив главного входа – того, что со стеклянными дверями, а значит, нас могут увидеть снаружи. Разумеется, каждое наше движение записывается на сервер центрального компьютера. Но нас это не беспокоит, поскольку камеры объединены во внутреннюю сеть и к какой-либо внешней станции не подключены. Однако все записи непременно придется удалить. Как именно? Ну, есть у меня одна идея…

Пока же мы спокойно делаем свое дело, ведь ночной охранник, обычно сидящий в конце коридора, по которому мы сейчас ходим туда-сюда, ничего не подозревая, гуляет где-то под неусыпным надзором Иеремии. Боль в спине стихает – противовоспалительное сработало. Таблеток я принял ровно столько, сколько уместилось в руке, – по-моему, самая правильная доза.

Машинный зал я отпираю ключом. Дверь здесь обычная, офисная, Ключник уже успел ее идентифицировать и окрестить. Внутри обнаруживаются девять гигантских экранов, а перед ними – черное кожаное кресло с высокой спинкой. Зал небольшой, наверное, метров тридцать квадратных. Перед нами – приборная панель космического корабля, десятки кнопок и рычагов для переключения с одной камеры на другую. Гений включает экраны, демонстрирующие самые чувствительные точки Алмазного центра. Никакой подозрительной активности снаружи не наблюдается.

– Не трогай, – бурчу я.

– Я знаю, что делаю.

И Гений берется за работу. По правой стене – металлический шкаф со стеклянными створками, внутри – архивные диски с проставленными датами.

– Вот здесь записи последних месяцев, – он указывает налево, где возле стены высится колонна из сложенных друг на друга накопителей.

– Забираем все, – командую я.

– Разумеется, там ведь должна быть и съемка того дня, когда ты спускался в хранилище с микрокамерой. Незачем рисковать, как выйдем отсюда, все их сожжем… Так, останавливаю сегодняшнюю запись, и можем возвращаться вниз.

Я складываю жесткие диски в рюкзак и передаю Гению «подпись», которую мы хотим оставить в Алмазном центре. То-то обрадуются федералы, когда решат просмотреть записи видеонаблюдения, а вместо них – ух ты! – запустят очаровательную порнушку.

Вспомнив об этом, мы переглядываемся и усмехаемся.

– Ладно, пошли уже.

На счету каждая минута. Парни внизу как раз должны были закончить. Я наклоняюсь по-быстрому закрыть рюкзак, осторожно вскидываю его на плечо, но воспаленный нерв тут же дает о себе знать. Это уже второй спазм, только на сей раз боль непереносимая, и мой голос срывается на мучительный, полузадушенный крик.

Обернувшийся Гений видит, как я сгибаюсь пополам.

– Эй, какого хрена? Что с тобой? – он хватает меня за руку, пытаясь поднять.

– Спина, старая травма. – Не пересказывать же ему всю мою биографию. Двинуться я не могу, нужно хотя бы ненадолго вытянуться во весь рост, полежать неподвижно на полу. – Пара минут, и все пройдет, – уверяю я, хотя ни капельки в это не верю.

Впрочем, Гений и сам понимает, что дело серьезное. Нужно срочно найти решение. В таком состоянии я для команды обуза. Боль усиливается, парализуя грудную клетку, я не могу вдохнуть. А пара минут давно истекли.

– Я спускаюсь, жди здесь, – Гений не шутит, голос абсолютно серьезный.

Начинаются худшие десять минут моей жизни. Я пытаюсь встать. Передвигаться могу только мелкими шажками. Сажусь, надеясь, что станет легче, – не лучшая идея. Принимаю еще порцию противовоспалительного, но на сей раз эффект невелик. Что-что, а собственную спину я знаю прекрасно, она всегда была моим слабым местом. Сейчас нужно просто не двигаться. Слышу шаги в коридоре: это идут остальные.

– Тебе надо выбираться отсюда, в таком состоянии даже не думай лезть в хранилище, – заявляет Монстр, выражая общую позицию.

Я в отчаянии, но это и в самом деле лучшее решение. Расплачиваться за любую мою ошибку придется всем.

– Что там внизу, с воротами?

– Как раз открыл, когда Гений спустился, – успокаивает меня Ключник.

– Чу… чудесно, – через силу выдавливаю я. Это радует, вот только чертова боль никуда не исчезает.

– Мы вытащим тебя, выйдешь через сквот.

Я киваю:

– Подожду вас снаружи, прослежу за периметром. Будем на связи. – Мне трудно говорить, приходится делать паузы между словами, чтобы хоть как-то дышать. Киваю Гению на боковой карман рюкзака: – Достань пару одноразовых телефонов, один возьму я, один останется вам.

Обдумать новую роль и собственное поражение мне некогда. Момент явно неподходящий, операцию нужно завершить.

– А сможешь? От балкона один пойдешь… – спрашивает Монстр.

– Надо – значит, сделаю, – я отворачиваюсь и лезу в окно. Спустившись с последней ступеньки, машу им рукой: мол, справился, все в порядке, стою на твердой земле.

Парни возвращаются, а я, пригнувшись, судорожно глотаю воздух, чтобы хватило хотя бы на пару шагов. Сперва думаю выбраться на Пеликанстраат через сквот, но понимаю, что взобраться на стену не смогу даже с веревкой, поэтому выбираю маршрут через стройплощадку. Там я снова успокаиваю собаку и выбираюсь через дырку в заборе.

Снимаю сетку для волос, бахилы, перчатки, стараясь выглядеть обычным гражданином, решившим побродить по улицам. Принимаю еще две таблетки противовоспалительного – так и до язвы желудка недолго. Мне так грустно, что временами я перестаю ощущать боль.

Я едва ковыляю, глаза мокры от слез. Выйдя на улицу, направляюсь в сторону Алмазного центра. Добравшись до точки, пишу парням: «Все ОК, держусь рядом». Телефон сейчас, наверное, у Ключника: тот должен оставаться в коридоре или на лестнице, пока Гений и Монстр отключают датчики температуры и освещенности. Он отвечает: «Отлично, увидимся позже».

Дальше парни пойдут без меня.

Меня предала часть моего собственного тела. Ужасное чувство. Впрочем, в реальной жизни тема предательства всегда возникает перед любыми важными переменами, особенно в грандиозных историях. Возможно, это добрый знак.

Патрулирую улицы, которые пересекаются у здания Алмазного центра. Неторопливо брожу на некотором расстоянии от главного входа, чтобы не попасть в поле видимости камер, установленных на ювелирных магазинах. Обзор хороший, подозрительную активность федералов или полиции, если что, замечу сразу.

Так проходит двадцать минут. Все вокруг кажется нереальным: совсем недавно я был там, двумя этажами ниже, под тоннами земли и металла. А здесь будто целый год прошел. Странная штука время. И надпочечники, меняющие твое восприятие, тоже странная штука: получается, что пространство и время определяются скорее подачей аминокислот, нежели законами физики. Адреналин и противовоспалительное в конце концов решили сотрудничать, нужный результат достигнут: боль в спине утихла. Дискомфорт по-прежнему чувствуется, но по крайней мере иголкой меня больше не колют.

От ночного мороза тело понемногу коченеет. Я решаю на минутку заскочить домой, отсюда ведь недалеко. Поднявшись, чтобы надеть пальто потеплее, я заодно приклеиваю на спину греющий пластырь. А еще съедаю пару кусочков салями, то и дело поглядывая в окно. Улица пуста. Покончив с делами, выхожу и сажусь в машину. Доезжаю до парка, которым оканчивается улица, ведущая в Бриллиантовый квартал. Вдалеке виден центральный вход в Алмазный центр, так что появления отряда полиции я не пропущу. Свернувшись в кресле, я нахожу положение, в котором боль не так сильна. Сидеть мне предстоит несколько часов, до самого рассвета. Парни знают, что при свете дня на улицу соваться опасно, важно успеть, пока темно.

В 2:11 раздается телефонный звонок.

– Возвращается, не могу его больше удерживать. – И Иеремия вешает трубку.

Ему невдомек, что я уже снаружи, а предупредить его я не успел. В любом случае нужно сперва позвонить парням.

– Охранник вот-вот вернется, будьте наготове.

Через несколько минут я вижу, как он, миновав полицейский участок, проходит за выдвижные дорожные столбики, ограничивающие въезд машин, и направляется по Шупстраат к главному входу в дом 9/11. Впрочем, эту переменную мы учли. Мы знаем, что делать, и готовы к молниеносному отступлению.

Короткий звонок:

– Теперь тихо! Замрите – и чтоб ни звука!

Гений, прежде чем повесить трубку, оповещает остальных.

Следить за охранником дальше я не могу, он уже вошел в здание. Перед ним турникеты, затем коридор с залом видеонаблюдения, и там, в самом конце, дверь в его комнату.

Тишина длится минуту, месяц, десятилетие – точно не скажу. Парни внизу, должно быть, уже паникуют. Если охранник, прежде чем лечь спать, решит спуститься на лифте в хранилище для плановой проверки, все кончено. Тихое позвякивание тросов станет сигналом, что у них есть тридцать секунд форы, чтобы броситься вверх по лестнице, на балкон второго этажа, оттуда наружу – и бежать, бежать без остановки.

Я снова сажусь в машину, завожу двигатель. Если они выскочат на Пеликанстраат, я их тотчас же подхвачу. Проходит полторы минуты. Нога застыла на рычащем сцеплении, рука стискивает рычаг переключения передач.

Проходит еще минута. Если они не вышли, значит, охранник сразу лег. Наконец раздается звонок.

– Здесь тихо, – это голос Гения.

– Он вошел один, судя по всему, ничего не подозревает, – подтверждаю я.

– Продолжаем?

– Давайте, похоже, все спокойно. На каком вы этапе?

– Монстр свою часть закончил.

Отлично. Я кладу трубку, глушу двигатель.

Покрыть гидрокостюм полистиролом оказалось правильным решением. Как мы и ожидали, Монстр со своим ростом смог дотянуться до датчика температуры и отключить его. Сработал и мой трюк с доплеровским радаром: невидимая пленка лака для волос не позволила сигнализации обнаружить присутствие людей и, что особенно важно, не послала на центральный пункт управления сигнала о неисправности.

Я отстукиваю на руле ритм пинкфлойдовской «Shine On You Crazy Diamond», посвященной Сиду Барретту, неограненному алмазу этой группы[44]. Нетерпение странным образом действует на организм, обменные процессы будто замирают. Я одновременно гиперактивен и неподвижен, как в те дни, когда в полном одиночестве подвывал в приемном покое роддома. Помню, что в любую секунду был готов вскочить навстречу акушерке, которая придет и скажет, что мои дети, сперва Франческо, потом Марко, наконец-то родились.

Гляжу на часы: 2:14. Рассвет – последняя точка. К тому времени они уже должны выйти. Звоню спросить, как идут дела.

На сей раз отвечает Монстр:

– Вскрываем десятую ячейку, Ключник вовсю орудует своим tire-bouchon.

Жирафом, значит. Ключник вставляет его в замочную скважину, прижимает к ячейке алюминиевую раму и начинает крутить рукоятку. Принцип работы такой же, как у сверла, но жираф бесшумен и пронзает стенку ячейки, словно та сделана из безе. Проникнув до нужной глубины, Ключник использует жирафа как рычаг, одним аккуратным движением распахивая дверцу настежь. Сигнализации на ячейках нет, только ключ и трехбуквенный код. Взломай один замок – и дальше по накатанной. «Нам открывается сама красота, а мы даже не видим, что берем в руки». Это была моя часть работы: отобрать в темноте бриллианты. Бессмысленно тратить время на не самые ценные камни, они просто лишний груз.

– Остальное вываливаем на пол, – командует Гений.

Представив разбросанные повсюду бархатные мешочки, коробки и контейнеры, я хочу сказать: «Под ноги не бросайте», но не успеваю – он кладет трубку.

Тишина. Вокруг пусто. Не в силах больше терпеть, я выбираюсь из-за руля. Нужно пройтись, сделать кружок вокруг машины, чтобы худо-бедно перезапустить метаболизм. Морозный воздух мигом сбивает дыхание. Возвращаюсь в тепло, и в гулкой тишине различаю на границе слышимости какой-то звук. Ритмичный, непрерывный. Это шаги по тротуару. Пытаюсь понять, откуда они доносятся, – похоже, откуда-то из-за машины. Но я никого не вижу, а когда оборачиваюсь, звук обрывается. Словно что-то движется вдалеке, но останавливается, едва я принимаюсь вглядываться. Непонятно.

Снова выскочив из машины, я быстрым шагом направляюсь в сторону парка. И вдруг понимаю, что кто-то идет за мной с той же скоростью. Не зная, что и думать, я пытаюсь резко притормозить, сбить темп. Достаточно пары секунд, и вот уже за спиной отчетливо слышны шаги, не похожие на мои. Здесь явно кто-то есть.

Однако я по-прежнему никого не вижу. Да, впереди – освещенная фонарями улица, но позади-то – полутемный парк, поди разбери, что там творится. Подозреваю, кто-то мог за мной следить, хотя вероятность этого невелика. Или нет? Я в полном замешательстве и тороплюсь вернуться в машину.

Думаю, не позвонить ли парням, предупредить их. Хотя нет, не стоит, так я только всех переполошу. Блокирую двери и пытаюсь осмотреться, поворачиваясь на все триста шестьдесят градусов. Никого. Ни тени, ни смутного силуэта. Завожу мотор: сюрпризы мне не нужны. Так я всегда смогу уехать, а по дороге предупредить остальных. Но пока просто стою с работающим двигателем. И телефон держу наготове.

На сей раз отчетливо слышны даже не шаги, а голоса, они приближаются, и я снова пытаюсь вглядеться в темноту парка. Хватит, наигрались. Разворачиваю машину капотом в сторону шума, врубаю фары – и наконец вижу две темные фигуры, все еще скрытые за кустами и стволами деревьев, которые перекрывают мне обзор. Похоже, теперь эти двое идут к моей машине. Они все ближе, я уже слышу угрожающие крики. Плохо дело.

И тут звонит телефон. Я не отвечаю – худшее из возможных действий: не услышав меня, парни могут запаниковать. Несколько секунд тишины – и новый звонок. Стало быть, нервничают, придется ответить.

– Как там снаружи, тихо? Почему не подходишь? – спрашивает Гений.

– Éteins les phares, connard! – орут темные фигуры. Что-то вроде «Выключи фары, сукин ты сын».

– Да все в порядке, выходил отлить! У вас еще около двух с половиной часов, – говорю я и тут же кладу трубку, надеясь, что криков они не услышали.

Насколько я понимаю, эти придурки что-то не поделили. Им и двадцати еще нет. И это проблема, поскольку такие легко привлекают внимание полиции. Ночной переполох – явно не то, что мне сейчас нужно. Но не успеваю я погасить фары, как эти двое бросаются к машине.

Осадить парочку дебилов не так уж и сложно, даже с больной спиной. Выйдя навстречу, я первым делом даю понять, что не боюсь, пусть их и двое. Я твердо стою на ногах, глядя им прямо в глаза. Не отступаю, а, напротив, с ледяным спокойствием прикрываю за собой дверцу машины. Судя по тому, что они притормаживают, это их несколько удивляет. Но вот план меняется: эти придурки снова прут вперед, выкрикивая оскорбления на непонятном мне диалекте. Один весь обсыпан прыщами, у другого на голове ни волоска. Сразу вспоминаю случай, когда Па дал отпор тому дебилу на дороге, ни единым жестом не показав, какие чувства испытывает. Я не двигаюсь, лицо безучастное.

– Эй, парни! Какого хрена вы орете в двух шагах от полицейского участка? Совсем спятили?

У первого изо рта воняет так, что перехватывает дыхание. Словно он на меня блеванул. На выбритой голове татуировка, какая-то надпись: похоже, футбольный фанат. Кому недостает ума или красоты, могут для разнообразия заняться гигиеной полости рта.

Спина держит: должно быть, сказывается тепло в машине и все то, что я принял. Эти двое принимают меня за невинного диснеевского олененка, но они явно не догоняют, на кого нарвались. Я не повышаю голоса, но не уступлю ни сантиметра, так что им придется уйти. И быстро.

– Че те надо? – орут они в унисон, как в караоке.

Вот козлы. Еще недавно едва не дрались, а теперь я восстановил обоих против себя. Но это было неизбежно. В одном довольно известном фильме девяностых мастер боевых искусств спрашивает ученика: «Знаешь, какая защита лучше всего?» – «Конечно, нападение». – «Нет, лучшая защита – не быть там, где на тебя могут напасть».

Эх, раньше надо было думать. А теперь они ломятся на меня вдвоем. Идти на конфликт – наихудшая из стратегий, но выбор у меня небольшой. Бежать… бежать я не могу, а от этого дерьма на палочке – и не хочу. Да если бы и захотел: новый прострел – и я даже дышать не смогу. Ударить, повалить… нет, строить из себя крутого тоже не время: двое озверевших пацанов на одного, пока его приятели грабят хранилище? Лучше не стоит. Ладно, единственный оставшийся вариант… – вызвать полицию.

Отступив чуть назад, достаю телефон:

– Полиция? Алло, полиция! Быстрее, на Шупстраат массовая драка! – на сей раз и я повышаю голос, чтобы точно услышали. А сам направляюсь в сторону полицейского участка – его отсюда прекрасно видно.

Двое придурков замирают в полнейшем недоумении, не понимая, стоит ли меня преследовать и тем самым привлекать к себе внимание полиции. Потом переглядываются, пытаясь выработать план действий.

– Ты какого хрена сейчас сделал?! – надо признаться, по-французски это звучит не так грубо.

Что ж, возможно, я спровоцировал их на мордобой – универсальный язык, понятный во всем мире. Животное номер один, резко шагнув в мою сторону, тянется ударить, другой хватает его за руку, оттаскивает:

– Пойдем отсюда, новые проблемы с полицией мне не нужны…

– Увижу еще раз – рожу расквашу, – продолжает ерепениться первый, пока я иду к машине. Наконец они сваливают.

Я могу гордиться собой: разрядил ситуацию, справился с проблемой. И кстати, именно благодаря мне парочка кретинов, которые едва друг друга не поубивали, превратились в лучших друзей и сейчас уже пылинки друг с друга сдувают. Не иначе как у обоих уже рыльце в пушку, иначе бы не думали, а сразу били.

У меня второй раз за ночь наворачиваются слезы. Нервное напряжение вытягивает все силы. Еще и голова кружится. Никакую полицию я, разумеется, не вызывал, это был просто блеф. Не понимаю, как это вообще сработало, хотя в тот момент я особо и не думал.

Отдышавшись и немного порозовев, я на мгновение закрываю глаза…

Телефон звонит в 5:12.

– Мы закончили.

– Погодите, я объеду квартал, погляжу, все ли чисто.

Я завожу машину и еду к месту встречи позади Алмазного центра, сразу за сквотом. На остановке вижу автобус, рядом кучкуются рабочие. Набираю парням:

– Не суйтесь пока, тут полно народу.

Во сколько же этот автобус отходит? Надеюсь, что скоро. Парни должны выбраться с большими сумками, а при свидетелях этого делать нельзя. Проблема еще и в том, что чем дальше, тем выше поднимается солнце и на улицах появляются прохожие.

– Вы где?

– Торчим в сквоте, вокруг лежбище бездомных, мочой воняет, как в мусорном баке…

– Потерпите, я попробую выяснить, когда отправление.

Странно, что в воскресенье, да еще в такой час, у вокзала толпа рабочих. В 5:35 я выбираюсь из машины и направляюсь к плотной группе в синих комбинезонах. Спрашиваю у отошедшего покурить, во сколько отходит автобус, и тот говорит, что через десять минут, ждут парочку опоздавших. Чудесно.

– Через десять минут будет чисто, готовьтесь.

– Окей.

Автобус отправляется ровно в 5:45, и парни, приведя себя в божеский вид, выходят из здания. Покидав сумки в багажник, они идут пешком в сторону Шарлотталей. Я, в свою очередь, объезжаю квартал на машине, петляя по улицам с односторонним движением. На моем пути пара светофоров и кольцевая развязка, так что, когда я подъезжаю к условленному месту, они уже там. Услышав, как я паркуюсь, парни по очереди подходят к машине и, не привлекая лишнего внимания, забирают по сумке. На часах 6:05.

– Без приключений? – спрашиваю я.

Фрагмент одиннадцатый

Неизбежная отдача

Наутро после операции

16 февраля 2003 года, 11:23

– Еще кофе?

Все кивают. По третьему кругу после нашего возвращения. Уже минимум полчаса мы валяемся на двух диванах в гостиной. Набираемся сил, поглядываем из окна, не видать ли федералов. В комнате повисла странная тишина. Я переглядываюсь с остальными. Сейчас бы выдохнуть, порадоваться, но уверенности, что все прошло именно так, как мы надеялись, пока нет. Должно быть, парни, как и я сам, все никак не могут подобрать нужных слов. Мы вымотались, но все никак не придем в себя после того, что сделали. Я открываю дверцу шкафа, достаю кофеварку, наливаю воды: здесь, в Антверпене, кальция в ней меньше, чем в наших краях, – уж не знаю почему, но известняка в округе нет. Выглянув в окно, вижу идущую мимо женщину лет сорока, с укладкой, явно сделанной в парикмахерской по какому-то особому поводу. Интересно, куда это она направляется в такой час. Кофе закипает, досадуя на мою невнимательность, и я, обжигаясь, спешу снять его с конфорки. Разливаю по четырем белым чашечкам. Без сахара – забыл купить.

– Всем черный несладкий – чем богаты, тем и рады.

– А пофиг! Завтра куплю целый сахарный завод, – заявляет Гений. Я выдавливаю улыбку. – А ты что со своей долей сделаешь?

– Хочу побыть с детьми, поэтому куплю немного времени. Того, что у меня украли.

Знаю, ответ звучит загадочно, но так оно и есть. Кофе обволакивает нёбо. Как раз то, что нужно. Ключник включает телевизор, первый канал, и мы пытаемся понять, есть ли о нас что-нибудь в новостях.

– Поверить не могу, ни единой полицейской машины!

На сей раз все согласны с Монстром. Однако телевизор остается включенным, пускай и без звука.

– Сколько уже прошло? – спрашиваю я, пока мы опустошаем две здоровенные, набитые камнями сумки. Моя задача – отделить наиболее ценные бриллианты от камней подешевле.

– Сейчас 11:23, – сообщает Гений, выходя из туалета и снова опускаясь на ковер посреди гостиной. Часть камней мы разложили на кофейном столике, весь пластик и бархат отправляется прямиком в пару черных мусорных мешков.

– Никакой суеты. Даже сирен нет. Никто ничего не подозревает. Все тихо. – Ключник, отодвинув край шторы, улыбается до ушей: ни дать ни взять Джокер, готовый сцепиться с Бэтменом.

– Можно было и другие ячейки выпотрошить. – Это Монстр, вечный любитель поспорить.

Мы и в самом деле сработали настолько безупречно, что вполне могли выкроить еще четверть часа. Все так, но тянуть до рассвета было нельзя. И потом, кто мог знать, что в этот час город буквально вымрет?

– Стало быть, кражу заметят только в понедельник утром…

– Те, что по правой стороне, были пожестче. Похоже, дверцы там новые, – Ключник все о своем.

– Мы и так взяли 127 из 183, и это прекрасный результат. Причем менее чем за пять часов… да еще эти ночные неожиданности…

Понятное дело, нас, как говорится, распирает от желания обо всем рассказать. Я читаю это на лицах парней. Знаю, им хочется прокричать в окно: «Эй, это мы обчистили богатеев, которые заставляют вас всю жизнь горбатиться за грошовую пенсию! Мы здесь! Мы это сделали!» Все мы чувствуем себя героями. Кем-то вроде бандита Джулиано из рассказов моего деда, ну или, может, современными Робин Гудами. Кто знает, возможно, мы и в самом деле немного герои.

– У нас есть еще двадцать часов, – сообщаю я парням.

Столик посреди гостиной уже ломится от бриллиантов: крохотных, идеально ограненных, и больших – размером с камень в почках, но еще не обработанных, в среднем по двести тысяч долларов за штуку. Приходится складывать их на кровать, а потом и на кресла. Общий итог операции можно будет подвести только после тщательного осмотра. Сейчас я бы сказал, что мы взяли порядка пятидесяти-шестидесяти миллионов долларов, но многое еще не разобрано.

– Еще кофе?

И мы уходим на четвертый круг.

Ключника, как и вчера вечером, похоже, прорвало. Он непрерывно болтает, мимика ожила. Впервые вижу его таким свободным и эмоциональным. Наверное, таков он на самом деле. Вот и чудесно – значит, ограбление сработало для него как своего рода психодрама.

Я засыпаю в кофеварку кофе. Все немного взбодрились, хотя усталость после ночных треволнений уже потихоньку дает о себе знать.

– Ты сколько воды льешь? – интересуется Ключник.

– Обычно до клапана.

– Ну да, как все. А не хочешь залить выше клапана и оставить подниматься на медленном огне? Попробуй!

– Ладно…

Почему бы и нет? Попробуем.

– Что теперь делать будем?

Поначалу мы думали с недельку безвылазно просидеть здесь, в моей квартире. Даже носу на улицу не казать. Но поскольку ни служба безопасности, ни полиция, ни федералы ничего не заметили, вероятно, план можно и скорректировать.

– Как насчет прямо сегодня отправиться в Италию, не дожидаясь, пока в понедельник все откроется? – предлагает Монстр.

Это предложение застает нас врасплох, но на первый взгляд кажется более чем разумным. Оказаться подальше от Бельгии, когда здесь запахнет жареным, вовсе не глупо. Да и границы еще не перекрыты.

– Можно попробовать, – соглашаюсь я.

Нас здесь четверо. Иеремия отсутствует, но его и спрашивать не стоит: он ведь работает в Антверпене и в Италию возвращаться не собирается, да и в ограблении участия не принимал. Уж лучше сообщить ему по одноразовому телефону, как только вернемся домой.

– Тогда заканчиваем с камнями и валим…

Все кивают.

Кофе закипает. Заглянув в носик, вижу слой плотной пены карамельного цвета.

– А ты был прав, – благодарю я Ключника за совет. Теперь всегда буду так варить кофе.

Наливаю всем.

– Может, перекусим, прежде чем сматывать удочки?

Предложение принято.

Я делаю бутерброды из остатков вчерашнего ужина и забытой в холодильнике салями, раздаю каждому по одному.

– Настоящий пир, сплошь токсины да нитриты… Я, пожалуй, воздержусь, – бурчит Монстр, напоминая всем остальным, что он не самый приятный член команды.

– Ну извини, женьшеня у нас нет… – добивает его Ключник, снимая эту фразу у меня с языка.

Мигом прикончив бутерброд, я поднимаюсь:

– Сейчас быстренько в душ, потом все приберу и поедем.

В ванной я торчу целых пятнадцать минут: спина сигнализирует о настоятельной потребности в кипятке. Нехотя, рискуя окончательно добить желудок, выпиваю еще одну таблетку противовоспалительного. Вода стекает по телу, тысячами ручейков спускаясь к пальцам ног. Клубы пара, поднимаясь, проникают в легкие, грудная клетка превратилась в бойлер. Тепло возвращает мне бодрость, уносит прочь ночные тревоги, смывая их в отверстие водостока.

Вернувшись на кухню, я вижу, что парни уже прибрались, даже мусор в мешки собрали, хотя это должен был сделать я. Так что мне остается позаботиться лишь о последнем пункте плана – все сжечь. Пластиковые пакеты с логотипом Алмазного центра, бархатные мешочки, бесполезные бумаги, лежавшие в ячейках, бахилы, перчатки, сетки для волос – все, что может навести на наш след. Даже банальные остатки от вчерашнего ужина, которые, впрочем, следует сложить в другой мешок: его я выброшу сразу, в общий контейнер у входа в подъезд.

В квартире не должно остаться ни пылинки. Я чищу ковер, везде прохожусь веником, одержимый стремлением устранить любые признаки нашего пребывания. Вылизываю все вокруг до первозданной чистоты.

Фрагмент последний

Тупейшая ошибка

16 февраля 2003 года, 14:55

Спускаюсь, в руках два черных мешка с мусором из Алмазного центра. На улице ветрено, и я застегиваю молнию, прикрывая подбородок воротником пальто. В Италию с этими мешками возвращаться нельзя, есть риск попасться на досмотре, а выбросить в общий контейнер – тоже не вариант. Я ставлю их в багажник и сажусь за руль.

Напоследок еще раз оглядываюсь: все спокойно. Последний пункт – и все. Прежде чем свернуть на автостраду E19, ведущую в сторону Италии, я ненадолго остановлюсь и разожгу костерок, чтобы уничтожить все улики. Надо только подыскать безопасное место. Пяти минут хватит, это дело недолгое.

Серия ксенофобских кольцевых развязок, нарочно придуманных, чтобы угробить нас, итальянцев, – и я выезжаю из Антверпена. Съезжаю на одну проселочную дорогу, потом на другую, колеся наугад: подойдет любой уголок, лишь бы он был довольно уединенным. Деревушки в 20–30 километрах от Антверпена проезжаю без остановки, на этих улочках два мешка мусора не сожжешь, даже на окраине, ведь повсюду дома, а деревьев почти нет, так что подходящего местечка не найти.

В какой-то момент поворачиваю на грунтовку, ведущую к сосновой рощице, чем-то напомнившей мне Террачину. За окном проплывает типичный бельгийский пейзаж: широкие, обсаженные деревьями дороги и невысокие холмы. Я за рулем уже полчаса, расстояние от Антверпена, думаю, вполне достаточное, можно начинать приглядывать подходящее местечко. И рощица в этом смысле – неплохой вариант. Не хочу слишком уж отдаляться от автострады: сделал дело – и поезжай себе по прямой.

«Ауди» останавливаю на обочине проселочной дороги, прямо за раскидистым кустом. Впереди виднеется молодая поросль, так что я теперь прикрыт и спереди, и сзади. С шоссе костер не увидеть. Достаю из багажника мешки, ставлю их метрах в десяти от машины. Решаю пройтись туда-сюда и быстро понимаю, что за рощицей может прятаться одиноко стоящий дом. И лучше это выяснить, прежде чем разжигать костер.

Однако, миновав рощицу, я вижу перед собой не дом, а почтовый ящик на столбике. Несколько странно обнаружить его в такой глуши. Значит, дальше и в самом деле может быть дом или что-то в этом роде. Возможно, намного дальше, но не за горизонтом. Подойдя к ящику, читаю на нем: «А. Ванкамп». Вне всяких сомнений, эта земля обитаема. Место я выбрал неудачное. Лучше не рисковать.

Вдруг слышу какой-то шум. Не желая привлекать внимание хозяина, спешу обратно, прыгая по сырым, поросшим травой кочкам. Подхожу к машине, забираюсь внутрь и, пригнув голову, оглядываюсь назад. Черт, а мешки-то я подобрать забыл! Вот дерьмо. Вон они, виднеются за кустами.

Выскакиваю из машины, хватаю мешки, бегу обратно, но впопыхах цепляюсь за какие-то колючки, и те рвут полиэтилен. Остальное довершает ветер. Весь мой план – псу под хвост. Мусор повсюду, и на каждом бархатном мешочке, на каждой коробке – логотип Алмазного центра! Ловлю себя на мысли, что даже в худшем случае связать меня с ограблением никто не сможет. Издалека слышен крик: «Это кто там шляется?» Собрать весь мусор обратно – часа не хватит, так что мешки бросаю. Надо валить: если сюда и в самом деле спешит хозяин, он может разглядеть мое лицо или записать номер машины, а уж там связать меня с коробочками из Алмазного центра – раз плюнуть.

Я бегу к машине, прыгаю за руль и, рванув с места, гоню к автостраде E19, где вливаюсь в общий поток и еду в сторону Брюсселя. Меня никто не видел. Надеюсь, все обойдется, как тогда с колпачком от лака для волос. Промах без особых последствий.

Никуда не сворачивая, я приезжаю в Турин еще до рассвета. Через пару часов звоню парням: они тоже успели вернуться в Италию.

– Все в порядке? – спрашивает Монстр.

– В полном, – отвечаю я.

Наверное.

Арест

Возвращение в Алмазный центр

24 февраля 2003 года

– Уверена? Это часов десять в одной позе, а с остановками, чтобы сходить в туалет и перекусить, может, даже одиннадцать-двенадцать, – говорю я жене.

– Да, хочу в этот раз составить тебе компанию. – Адриана будет рада побыть вместе, да и я не против.

Прошло уже семь дней. Новость об ограблении облетела весь мир, но у полиции до сих пор нет ни зацепок, ни подозреваемых. Мы абсолютно спокойны. Пока все тихо, хочу съездить в Антверпен, чтобы окончательно порвать все связи с Бельгией. Выплатить остаток арендной платы за квартиру, освободить офис в Алмазном центре, вернуть ключ от ячейки и, чтобы не вызвать подозрений, даже потребовать страхового возмещения за понесенные из-за ограбления убытки.

Мне бы смотаться в Бельгию одному, но жена настаивает, и отпираться бесполезно – не пересказывать же ей всю эту историю. Так что я говорю: ладно, давай съездим, отдохнем. Мы прощаемся с Марко и Франческо, целуем и обнимаем нашу четырехлетнюю внучку – ее привезли к нам в гости перед самым отъездом, садимся в машину и катим прочь из Турина.

Поездка проходит гладко: тревоги, как в последние несколько раз, я не чувствую. Быть может, все дело в том, что рядом жена, или в том, что самое трудное уже позади и у меня хорошее предчувствие. Проскочив Францию, мы останавливаемся размять ноги. Я настолько расслабляюсь, что, когда мы идем перекусить в кафе возле трассы, оставляю телефон в машине. Поев, мы выходим, заправляемся и едем дальше, скоро уже Антверпен.

На телефон, этот вечный источник стресса, я даже не смотрю, не хочется портить поездку. Но стоит разок бросить взгляд на экран, как я сразу вижу одиннадцать пропущенных вызовов, причем все – от сына. Зачем он мне столько раз звонил? Тут до меня доходит, что на телефоне отключен звук. Уж сыну-то я бы ответил, это ведь не работа.

Перезваниваю узнать, в чем дело.

– Па, к нам тут домой полицейские приезжали.

– И чего хотели?

– Да ничего особенного, просто сфоткали то, что у тебя в сейфе лежит.

Сын коротко пересказывает мне подробности. О краже бриллиантов он не знает и потому несколько ошарашен, но в целом считает, что это просто недоразумение. В разговоре с женой я сильно преуменьшаю значимость событий, решив, что раз уж мы уже почти на месте, надо все-таки сделать то, зачем приехал. Возвращаться сейчас – немыслимо, иначе придется объяснять Адриане, по какой такой причине наши планы столь резко изменились, а это будет непросто. Она не первый день меня знает и непременно что-нибудь заподозрит. Кроме того, я успел договориться с парочкой старых друзей, и они ради встречи с нами уже выехали из Голландии. Слишком много неувязок. И потом, вряд ли визит полиции связан с ограблением хранилища. Речь наверняка о моих прошлых грехах, просто так совпало: с моим послужным списком я у них всегда под подозрением. Краденого в доме, разумеется, нет, так что никакого риска я не вижу.

Наутро мы должны встретиться с друзьями. По пути в ресторан я захожу в Алмазный центр, чтобы сдать пропуск, а заодно оплатить аренду офиса и ячейки. На ресепшене меня отсылают к директрисе, попрощаться и подписать последние бумаги. Нет проблем, только побыстрее, меня ждут.

Директриса приветствует меня и просит посидеть минутку у нее в кабинете, ей нужно сделать копии документов, это не займет много времени. Ожидая ее возвращения, я готовлюсь потребовать компенсации, поскольку так поступил бы любой коммерсант – не мог же я не понести некоторого ущерба из-за всего случившегося. Никакие страховые выплаты мне, конечно, не нужны, но я должен притвориться, чтобы не вызвать подозрений. Наконец я слышу шаги в коридоре: она возвращается.

Придется напустить на себя важный вид и говорить с серьезной миной, хотя от той чуши, что я собираюсь произнести, уголки губ сами собой ползут вверх. Директриса входит в кабинет в сопровождении двух мужчин в деловых костюмах и при галстуках, а те с ходу заламывают мне руки, чтобы надеть наручники.

Я интересуюсь, что, собственно, происходит: вероятно, это какое-то недоразумение.

– Вы главный подозреваемый в ограблении хранилища, – отвечает директриса.

Меня тащат вниз, сажают в машину с затемненными стеклами. У главного входа уже надрываются сирены. Но им и этого мало: вижу, как в другие полицейские машины сажают мою жену и наших друзей – супружескую пару с двумя маленькими дочерьми. Арест становится неожиданностью для всех.

«Как это вообще возможно? Ведь операция прошла идеально», – мелькает у меня в голове. Но я молчу, не произношу ни слова и думаю сейчас только об Адриане. Меня под вой сирены везут в какое-то учреждение максимально строгого режима. Сотрудников мобилизовано столько, что мне почти смешно. С каждой минутой подъезжают все новые машины. Оглушительный вой сирен и мигалки ставят на уши полгорода. Того и гляди прибудут Мстители, чтобы сопроводить меня в подводную тюрьму посреди океана, где меня будут охранять гигантские роботы. Про тюрьму эту никто ничего толком не знает, ведь снаружи только небольшая платформа с посадочной площадкой для вертолета. Неужели они считают, что поймали самого опасного преступника современности? Страшного диктатора, готового живьем сдирать шкуры со своих врагов и хоронить их тайком в общих могилах? Или того, кто выковал кольцо всевластия в жерле вулкана на Роковой горе? Что ж, они ошибаются. И очень сильно. Я всего лишь бывший игрок в водное поло, падкий на всякую красоту.

На самом же деле после парада с духовым оркестром, устроенного на центральных улицах, меня отвозят в какую-то местную префектуру, совсем рядом. Ничего особенного. Правда, там ради моей персоны уже выстроен живой коридор, дабы убедиться, что я без проблем преодолею путь от машины до входа в это здание с сифилитичными, безнадежно серыми стенами и у меня не будет ни единого шанса на побег.

Я ничего не прошу, даже адвоката, молчу и держу эмоции при себе. Проходим вестибюль, меня сажают ждать уж и не знаю кого: главу генштаба, адмиралтейства или, может, мэра Антверпена. Сижу, разглядываю клочок неба в крохотном горизонтальном оконце на высоте метров четырех, если не больше.

Через несколько часов мне дают поговорить с женой, которой заявили, что ей самой, а также нашим друзьям и их несовершеннолетним дочерям придется пока остаться в тюрьме. Адриана потрясена, она не ожидала подобного унижения. Потом я звоню детям, они пытаются меня приободрить. Старший в шоке, он не понимает, как нас вообще могли посадить в тюрьму, он не может в это поверить, он в ярости, это событие его буквально подкосило. Младший, чтобы разрядить обстановку, отпускает пару острот. Он воспринимает все немного легче и даже подшучивает надо мной: «А ты не думал стать итальянским Люпеном?»[45]

Не представляю, чего мне ожидать от сегодняшнего дня и от ближайших нескольких месяцев, а то и лет. Моей семье, которую я так хотел защитить, нанесен сокрушительный удар.

Следствие

Как же они меня взяли?

16 февраля 2003 года

Моя первая мысль после ареста – «этого не может быть». На тот момент полиция мне ничего не объяснила. Никаких ошибок мы не допустили, тут сомнений не было. На следующем этапе, когда мой адвокат начал анализировать собранные федералами доказательства, я понял, что прав: у них на руках нет ни единой улики, вообще ничего. Внутри хранилища не осталось ни единого следа, который мог бы к нам привести.

Просчитался я в другом. Месье Ванкамп, тот самый тип из рощицы в окрестностях Антверпена, незадолго до ограбления пожаловался на подростков, которые повадились курить и безобразничать на его земле. Полиция уже несколько недель следила за тем местом, подозревая за компанией более серьезные проступки, в противном случае пара мешков с мусором не вызвали бы такого интереса. Ни моего лица, ни номерного знака машины Ванкамп не видел: мне удалось скрыться прежде, чем он добрался до того куста. И даже заметив два черных мешка, он мог бы прийти к выводу, что я просто выбросил мусор в неположенном месте – правонарушение не слишком серьезное.

Но дело в том, что, перерывая мусор в поисках чего-нибудь, связанного с подростковой бандой, Ванкамп обнаружил выброшенные за ненадобностью бархатные мешочки, коробки с логотипом Алмазного центра и несколько крохотных бриллиантов. Впрочем, даже такой расклад, который я вполне предвидел, серьезных проблем не предвещал: мусор никак нельзя было связать с нашей командой. В этом я был абсолютно уверен.

Однако я ошибался. И только в ходе процесса осознал почему. Я упустил одну существенную деталь.

Наутро после операции, когда мы единогласно проголосовали за возвращение в Италию, я пошел принять душ, и это стало моим приговором. Душ подставил меня, причем по-крупному. Внутри хранилища не удалось отыскать ничего связанного с нашими действиями. Так что следователи до сих пор перебирали бы маловероятные гипотезы, все как одна ошибочные, начиная с самой первой, согласно которой мы проникли в здание через гараж. Полиция также предположила, что у нас был осведомитель среди персонала, а то и прямая помощь со стороны руководства: тут они, конечно, дали маху.

Вот как все случилось.

На рассвете, завершив операцию, мы возвращаемся в мою квартиру и принимаемся сортировать бриллианты по размеру. В какой-то момент делаем перерыв, отдыхаем, перекусываем, после чего я говорю парням, что из-за этой чертовой боли в спине мне срочно нужно принять душ. Вопрос нескольких минут, вот честное слово, просто чтобы вернуть мышцам и сухожилиям эластичность.

Я раздеваюсь, ставлю ногу в поддон душевой кабины, ощущение такое, будто встал на лед, намазанный вазелином. Рискую поскользнуться, но все-таки удерживаю равновесие. Потом выворачиваю рычаг подачи воды влево, чтобы включить колонку. Вспышка пламени, и прибор запускается: горючий газ поступает внутрь, угарный – наружу. Вода бежит по трубам, проходящим через всю квартиру, к душевой лейке, к каждой микроскопической форсунке. Водичка едва теплая, должно быть, нагревательный элемент колонки покрылся накипью, которая затвердевает при 40 градусах, закупоривая артерии водопровода. Накипь для труб с горячей водой – все равно что холестерин: свободному проходу жидкости она препятствует ровно с тем же агрессивным гонором.

Задрав ручку смесителя, я увеличиваю напор, потом смещаю ее ближе к центру, призывая кавалерию холодной воды на помощь воде горячей. В итоге я добиваюсь струи нужного напора и температуры, а не того чахлого недоразумения, будь то холодного или горячего, что веками убивало цивилизации.

Как раз в тот самый момент, пока я стою под струей воды, и срабатывает скрытый механизм, который изменит ход истории. Именно отсюда она покатится по наклонной плоскости и приведет меня в тюрьму. Пока я принимаю душ, парни, желая мне помочь, начинают прибираться на обеденном столе, а потом и в гостиной. Они сваливают в один мешок весь мусор в квартире: бытовой и тот, что остался после ограбления. Разделить его должен был я. Знать этого они не могли, а сказать забыли. Причин у подобного легкомыслия две: общий спад напряжения и изменение планов в пользу скорейшего бегства в Италию.

Таким образом, бытовые отходы и мусор, оставшийся от ограбления, смешивается: недоеденный бутерброд с салями, чеки из хозяйственного магазина «Брико» и супермаркета «Делез», где мы закупали вино и инструменты, вместо ведра, которое я обычно вытряхиваю в мусорный контейнер под окном, попадают в мешки с уликами из Алмазного центра. Более того, там же, в этих черных мешках, оказывается фирменный бланк моей компании «Даморос Прециози» и визитка Гения, старательно изорванные накануне и забытые в гостиной. Так что федералы просто проводят прямую линию от фирменного бланка к следам ДНК, обнаруженным на остатках бутерброда с салями из мешка, в котором порылся Ванкамп, что и приводит ко мне полицию. Они не до конца уверены, что эта ДНК – моя, но после ареста берут образец эпителия и сравнивают его с тем, что обнаружили среди мусора. Образцы совпадают. В биологическом смысле это мой отпечаток пальца, причем абсолютно четкий. На Гения выходят по визитке. Потом они изучают чек из «Делез», пробитый в 17:30, просматривают видео с камер наблюдения в супермаркете, извлекают картинку и не без помощи итальянской полиции опознают Монстра.

Иеремии нигде нет, он исчез, не оставив следов. Превратился в невидимку. Растворился в воздухе. А вот Ключника удается вычислить по косвенным уликам, завязанным на геолокацию телефона, и перекрестной проверке всех наших передвижений за предыдущие дни. Последовательно реконструировав таким образом действия обоих, им предъявляют обвинения заочно. На суд в Бельгии ни тот, ни другой не явились. Доказательства против них слабые, ничем не подкреплены, поэтому экстрадировать их не собираются.

Без этих мешков с мусором они никогда бы на нас не вышли. Ведь в хранилище не было обнаружено ни следов ДНК, ни отпечатков пальцев, ни волос, ни других улик, которые могли бы привести к нашей команде. Вообще ничего.

Идеальная операция накрылась из-за похода в душ.

Последний день в тюрьме

Сегодня я выхожу

9 марта 2009 года

Сегодня 9 марта, мой последний день в тюрьме. Прошло семьдесят два месяца. Я не сплю, просто сижу на койке, глядя в стену. Я был уверен, что не справлюсь, что сдамся, сойду с ума, но все-таки я еще здесь и вот-вот выйду из спячки. Разве только сила, что была у меня в пятьдесят, поуменьшилась, ведь тюрьма, как звериный укус, навсегда оставляет на тебе свой след.

Во избежание худшего исхода я частенько думал о вещах обнадеживающих. Искали же истину некоторые монахи, сидя в кельях вроде моей. Пользуясь уединением, вынужденной изоляцией, я тоже думал, что мне стоит что-нибудь поискать. Какую же истину я в итоге обрел?

На этот вопрос трудно ответить определенно. Могу сказать лишь, что в тюрьме в каждой плиточке пола есть и человечность, и бесчеловечность. Это место с очень четкими правилами. На воле нас воспитывают в вере, что основными целями в жизни должны быть стабильность и безопасность, а для их достижения учат посвящать все отведенное нам время бесстыднейшей апатии и полнейшему конформизму. Таким целям можно посвятить себя целиком – или, скорее, растратить себя целиком ради этих целей. Однако безопасность – концепция не универсальная. Как и любовь. Возможно, именно эту истину я и обрел в тюрьме: у меня уже были и безопасность, и собственный способ любить, но пришлось объехать всю Европу, от Тринакрии[46] до Бельгии, от Виллаграции до Антверпена, чтобы в этом убедиться. А ведь дед предупреждал: нужда заставит – самого себя не послушаешь. Правда, в пять лет я вряд ли мог правильно истолковать его слова…

Если бы сейчас мне велели дополнить список своих заповедей еще одной, двенадцатой, она была бы такой: нет оружия более опасного, чем любовь и потребность в безопасности. В любви есть и сила, и слабость, но, если они не уравновешивают друг друга, любовь лишь причиняет человеку вред, искажая восприятие реальности. То же и с безопасностью, как физической, так и финансовой: она нужна для защиты тех, кого любишь, но ее излишек парализует твои действия, как слишком тяжелые доспехи, сковывающие даже самые простые движения. Удушающий страх потерять свободу как раз к потере свободы и ведет: такой вот парадокс.

В возрасте пяти лет я пытался снискать любовь всего квартала в обмен на пирожные и мороженое. Бандит Джулиано, как и Робин Гуд, тоже желали завоевать расположение народа. Однако, не получив желаемого, ты сбиваешься со своего пути. Пытаясь доказать чужую неправоту, ты меняешь образ жизни. Становишься другим человеком, авантюристом, с каждым шагом отдаляясь от своего «я». Ничто так не уродует и не угнетает, как деяния во имя любви. Тот, кто так поступает, хочет, чтобы другие были созданы по его собственному образу и подобию. Как будто люди – всего лишь заготовки, только и ждущие, пока им придадут нужную форму, наполнят бетоном плоти и прекраснодушием. Вложат в них столько любви, сколько они смогут вынести.

В тюрьме я понял, что любовь бывает настоящей и поддельной, причем последнюю используют как инструмент для взлома хранилищ чужого интеллекта. Такая любовь преобразуется в нечто прямо противоположное, отравляя жизнь и тебе, и другим. Я часто вспоминаю Ренцо, свое первое ограбление и желание во что бы то ни стало сделать доброе дело, доказать ему свою любовь и преданность: что может быть хуже? Если бы Ренцо в самом деле меня любил, он бы в жизни не попросил меня помочь ему ограбить тот чертов магазин. Ренцо был эгоистом, он сыграл на привязанности и восхищении наивного подростка, чтобы навязать тому свою волю и свою выгоду. Когда люди используют любовь в качестве разменной валюты, она приносит один только вред. А ведь есть еще те, кто считает, будто у них абсолютная монополия на любовь и добрые чувства: такие хуже всех.

Отцовское молчание, напротив, было абсолютно честным, это был знак истинной любви, полной сомнений и взвешенных суждений. Увы, я понял это слишком поздно.

Среди множества противоречивых моментов моей жизни есть и то, что сейчас приносит мне радость, – это образование. Школа была для меня средоточием отчуждения, боли и злобы, но именно она стала тем ориентиром, что указал мне путь к счастью: читать, понимать, проверять, писать, делиться. В тюрьме, конечно, тоже многое можно понять, но какой ценой? Я предпочел бы во всем разбираться на воле, дыша свежим воздухом. Школа должна была вдохновлять меня, подталкивать вперед, поощрять сомнения и вопросы, а вместо этого она только и делала, что регулярно декларировала мою «никчемность», а ведь я был всего лишь беззащитным ребенком. Эх, если бы только я раньше осознал истинный смысл познания…

За время тюремного срока я пропустил массу событий, например дни рождения внучки. Когда я снова ее увижу, ей будет уже десять, и кто знает, вспомнит ли она меня. Да, конечно, есть еще дети, жена, близкие… Но внучка – совсем другое дело. У меня, ее деда, не было возможности рассказывать ей истории, подобные тем, что мой дед рассказывал мне. С другой стороны, что толку травить себя бесконечными сожалениями? Ненависть – это бумеранг, и, возвращаясь, он не щадит никого: ни слабого, ни сильного, ни набожного.

В тюрьме вообще многое упускаешь. Даже собственные мысли, кажется, выскальзывают сквозь щели в стенах и мигом улетучиваются.

Вот и солнце почти не пускает здесь своих зайчиков, ему тоскливо среди заключенных, и оно делает все возможное, чтобы заглядывать сюда пореже. За решеткой меняется само восприятие времени: оно то останавливается, то бежит быстрее – вдвое, втрое, вдесятеро. Я мог бы, наверное, уже столетний юбилей отпраздновать! А снаружи, на воле, где царит счастье, и время течет медленнее – может, вполовину или извлекая из себя квадратный корень. Может, шесть счастливых лет показались бы там шестью месяцами. В конце концов, счастье похоже на боксера, что каждый раунд откусывает у тебя по кусочку уха и проглатывает. Счастье крадет время. Счастье, каким бы прекрасным оно ни было, жестоко и свирепо. Оно отнимает у тебя минуты, часы, месяцы, годы.

Так что сейчас я просто наслаждаюсь последними мгновениями перед рассветом. Совсем скоро я буду свободен. Наконец-то заполучу в свое распоряжение все то солнце, что мне задолжали, и оно согреет меня, как в детстве. Буду проводить время с семьей на пляже. Целыми сутками, даже ночью. Спать на свежем воздухе. Чтобы никаких больше стен. На балконе, в машине – если придется, то хоть прямо на скоростном шоссе, среди олеандров. Но никаких стен. Никогда. И чтобы двери были всегда открыты: мне хочется видеть то, что ждет меня снаружи, и иметь возможность шагнуть туда в любой момент.

Шагнуть или прыгнуть, как в пять лет, когда я играл в классики на улице в Виллаграции. Позвольте мне насладиться этим хотя бы теперь.

День сегодняшний

Кто я и чем занимаюсь

Ненавижу приходить в офис слишком рано. Он пуст, никого нет, и это меня тревожит. Я завел привычку немного опаздывать: совсем чуть-чуть, но непременно. Если кто-то попросит меня прийти пораньше, я сделаю это только в крайнем случае, разве что пожар начнется. Или если в дом залетит пчела – вот тогда лучше очертя голову нестись на работу, потому что этих насекомых я боюсь до смерти. Собственно, других причин и придумать не могу.

Конечно, я начальник, имею право. Но это было бы неуважением по отношению к остальным: у нас все равны. Новое дело я начал, когда вышел из тюрьмы. В который уже раз перезапустил жизнь с нуля. Только не вздумайте беспокоиться: это крохотная конторка без каких бы то ни было претензий. Мне в самый раз. Расходы покрывает – и ладно, а что остается, идет жене, детям и внукам. Я импортирую и продаю биоуголь магазинам и частным лицам. Загружаю и разгружаю палеты с пятнадцатикилограммовыми мешками, езжу на грузовичке. Да-да, опять на грузовичке, хотя это не автовоз, как у отца, а нечто попроще.

Приношу в дома тепло, облегчаю людям жизнь. Я счастлив и делаю счастливыми тех, кто рядом. Ощущения – как в детстве, когда я украл у Гаспаре пять тысяч лир. Только тогда я пытался одарить соседей пирожными и улыбками, чтобы они меня полюбили, а теперь вовсю проливаю трудовой пот и приношу им немного тепла в надежде, что они мне улыбнутся. Отныне – никаких краж.

Из друзей эту реку со мной пересекли немногие, после тюрьмы почти все от меня отдалились. Впрочем, Адриана по-прежнему меня любит и всегда старается оправдать. «Ты не такой!» – заявляет она. Нет смысла отрицать, что наше ограбление в Антверпене мне понравилось. Одно дело – рассуждения, другое – чувства. В тот период я жил чувствами.

Фоновый шум новостей за ужином словно клей скрепляет семейные ритуалы, в которых я так нуждаюсь. Свою квадратуру круга я нашел, и нынешняя жизнь мне нравится.

Послесловие

Почему я молчал на суде

Февраль 2003 – март 2005 года

Я чувствую личную ответственность за всех, кто был привлечен к ответственности просто потому, что имел со мной дело. И прежде всего хочу извиниться перед Тонино: именно по моей вине его жизнь осложнилась, причем без всякой на то причины. Он виноват лишь в том, что принял мое приглашение на обед в день ареста. Об ограблении он ничего не знал. Абсолютно ничего. Сам Тонино живет в Голландии, и мы договорились о встрече, поскольку мне хотелось немного порадовать жену после стольких часов в машине, думал беззаботно пообщаться с друзьями. А вышло иначе…

Тонино – та единственная причина, из-за которой я не стал сотрудничать с бельгийскими следователями. Мы были куда больше чем просто друзьями. Мальчишкой, еще в шестидесятых, только переехав в Турин, я несколько месяцев прожил в его доме. Считал его младшим братом и обещал заботиться о нем, защищать, что бы ни случилось. Однако упертые бельгийские федералы решили взять невинных людей измором, что вызвало самые разрушительные последствия, и этого я им простить не мог.

Когда меня бросили в камеру, я еще не понимал, что именно произошло. И только на первом допросе узнал, что они арестовали сразу несколько человек: из кабинета директрисы Алмазного центра силком вытащили меня и в тот же самый момент арестовали Адриану и Тонино с женой и двумя дочерьми. Узнав об этом, я стал допытываться у федералов: «Они-то тут при чем?» А те знай себе пялятся на меня, и никакой реакции. У меня аж все внутри похолодело. Две девочки, двенадцати и десяти лет, провели в тюрьме три дня! Как такое вообще возможно? Две маленькие девочки! Кто знает, что им пришлось испытать и как это на них подействует в будущем. Тонино с женой и вовсе застряли за решеткой на сорок пять дней. В апреле их освободили, а в июле его вызвали повесткой обратно в Антверпен «для выяснения» – и снова арестовали. Тонино отсидел еще полгода, в общей сложности – семь с половиной месяцев заключения. За что? Без всякой причины. Потом его полностью оправдали и в качестве компенсации за причиненный ущерб предложили три тысячи евро. Я сломал ему жизнь и никогда себе этого не прощу.

Я так же глубоко сожалею обо всех, кто пострадал в ходе следствия, не имея к нему никакого отношения. Мне ужасно жаль, и я прошу прощения у каждого из них. Знаю, что у некоторых были серьезные неприятности, в том числе на работе, в Италии. Простите меня за это.

С теми, кто навредил моим близким, я решил не сотрудничать. В противном случае получил бы два года тюрьмы, а может, и меньше, года полтора. Если бы я думал только о себе, меня бы это более чем устроило. Но я не мог оставаться равнодушным. Мои заповеди работают не так. У меня есть четкий этический кодекс. И я решил выплатить долг правосудию, не ссылаясь ни на какие смягчающие обстоятельства. Даже если бы они увеличили срок до пожизненного.

В итоге дело кончилось плохо. По итогам апелляции я получил вдвое больше предусмотренного Уголовным кодексом, поскольку меня сочли главарем банды. В течение всего процесса я не промолвил ни слова, не подтвердив ни свою роль, ни роли остальных. Ни на предварительных слушаниях, где приговор неоднократно предлагали смягчить, ни тем более на оглашении.

Я знал, с чем имею дело, знал, что буду наказан за такое упрямство, знал, что выводы следствия и реконструкция ограбления ошибочны и только вводят в заблуждение, но мне нечего было сказать этим людям.

Тонино, прости еще раз.

Об авторах

Леонардо Нотарбартоло родился в 1952 году в Палермо и все детство провел в разъездах между Моденой и Турином, а свою первую кражу совершил в пятилетнем возрасте. После начальной школы пошел работать, чтобы помочь отцу, водителю грузовика, но вскоре понял, что его ждет другой путь: стать вором. Обо всем остальном, включая нашумевшее ограбление в Антверпене в 2003 году, за которое Нотарбартоло отсидел полный срок, после чего снова стал свободным человеком, и рассказано в этой книге.

Питер Д'Анджело – журналист-расследователь, телесценарист и режиссер. Он писал для Corriere della Sera, Repubblica, Venerdì, Fatto Quotidiano, сотрудничал с различными телепрограммами.

Примечания

1

Эко У. Нулевой номер. – М.: АСТ, 2024.

2

Буррако – итальянская карточная игра пара на пару, популярная с 1940-х годов. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. пер.

3

Сальваторе «Тури» Джулиано (1922–1950) – итальянский бандит и сепаратист, «сицилийский Робин Гуд», знаменитый не в последнюю очередь благодаря привлекательной внешности. Стал прообразом главного героя нескольких фильмов, мюзиклов, оперы, а также романа «Сицилиец» (1984) американского писателя Марио Пьюзо.

4

Эральдо Пиццо по прозвищу Кайман (род. 1938) – итальянский ватерполист, олимпийский чемпион (1960), пятнадцатикратный чемпион Италии в составе команды «Про Рекко».

5

Скудетто – эмблема в форме щита с цветами итальянского флага, которую нашивают на форму команды, победившей в чемпионате по какому-либо виду спорта. В более широком смысле – победа в чемпионате. – Прим. ред.

6

Габриэле д'Аннунцио (1863–1938) – итальянский писатель, поэт и политик фашистского толка.

7

Джанни Моранди (род. 1944) – итальянский музыкант и певец, победитель фестиваля в Сан-Ремо (1987).

8

Ндрангетист – член калабрийской организованной преступной группировки «Ндрангета».

9

Энрико Берлингуэр (1922–1984) – итальянский политик, член палаты депутатов (1968–1984), секретарь Итальянской коммунистической партии (1972–1984).

10

«История служащего» (1973) – альбом итальянского автора-исполнителя Фабрицио Де Андре (1940–1999), посвященный анархо-коммунистическому студенческому движению.

11

Дино Дзофф (род. 1942) – итальянский футбольный вратарь, чемпион мира (1982).

12

Андреа Пациенца (1956–1988) – итальянский художник, прославившийся комиксом «Удивительные приключения Пентотала». Умер от передозировки героином.

13

«Аджип» – торговая марка национального нефтегазового концерна «Ени».

14

«Бенелли» – итальянский производитель мотоциклов и скутеров.

15

«Панигал» – итальянский производитель продовольственных товаров и бытовой химии.

16

«Здравствуй!» (искаж.) – приветствие на болонском диалекте эмилианской группы говоров, распространенном в Болонье, столице итальянской области Эмилия-Романья.

17

«Гаслини» – детская больница в Генуе, открытая в 1938 году.

18

Рим – столица мира (лат.).

19

Ладно, пойдем (пьемонт. диал.).

20

«Серьезно? С ума сойти!» (пьемонт. диал.).

21

«Брось!» (пьемонт. диал.).

22

Битва при Лепанто (1571) – крупнейшее морское сражение XVI века, в котором объединенные силы христианской Священной лиги разбили непобедимый прежде флот Османской империи.

23

Подросткового фильма (англ.).

24

TED («Технологии, развлечения, дизайн») – американский частный некоммерческий фонд, известный ежегодными конференциями, где выступают выдающиеся представители самых разных отраслей.

25

Успение Девы Марии (15 августа) – религиозный праздник, попадающий на традиционное для Италии время отпусков, когда многие города буквально вымирают.

26

Да, да (фр.).

27

Бандерильи (исп.) – короткие дротики с крючками, втыкаемые в спину быка на корриде, чтобы его раздразнить.

28

«Рыбий глаз» – тип сверхширокоугольных объективов с углом обзора около 180° и сильными геометрическими искажениями.

29

Таццулелла – маленькая, на 60 мл, чашка для кофе эспрессо.

30

«Спасибо, спасибо» (фр.).

31

Миланские пижоны (диал.).

32

Аранчини (от ит. «маленькие апельсины») – блюдо сицилийской кухни, обжаренные в панировке рисовые колобки с начинкой из мяса, сыра или овощей.

33

Сквот – нелегально занятое помещение или здание.

34

Страккино – сорт итальянского мягкого сыра.

35

Прошутто – один из наиболее известных итальянских продуктов, сыровяленая ветчина из окорока.

36

«Алмазные игры» – женский теннисный турнир, проходивший в Антверпене в 2002–2009 и 2015 годах.

37

Штопор (фр.).

38

Чентезимо – мелкая итальянская монета, 1/100 часть лиры, вышла из обращения в середине XX века.

39

«Пу» (Pooh) – итальянская софт-рок-группа, основанная в 1966 году, победитель фестиваля в Сан-Ремо (1990).

40

Azzurro (1968) – композиция из репертуара Адриано Челентано, считается самой популярной итальянской песней в мире.

41

«Вы еще кто?» (фр.).

42

«Мы к Эрику. Не волнуйся, мы не из полиции!» (фр.).

43

Роберто Баджо (род. 1967) – итальянский футболист, более 100 мячей забивший с пенальти. По иронии судьбы – автор самого известного незабитого пенальти в финале чемпионата мира 1994 года, который стоил итальянской сборной золотых медалей.

44

Сид Барретт (1946–2006) – британский гитарист, основатель и идеолог группы Pink Floyd, ушедший из музыки из-за проблем с психикой. Ему посвящена эпическая композиция «Shine On You Crazy Diamond» («Сияй, безумный бриллиант» – англ.).

45

Арсен Люпен – благородный грабитель, главный герой цикла романов французского писателя Мориса Леблана (1864–1941).

46

Тринакрия (у Гомера – Тринакия) – мифический остров, где жили быки Гелиоса. Традиционно ассоциируется с Сицилией.

Content

Леонардо Нотарбартоло
Украсть невозможно: Как я ограбил самое надежное хранилище бриллиантов

В хранилище

Детство и юность 1952–1968

Моя внутренняя битва добра со злом

Молодость 1969–1975

Я стану вором

Зрелость 1976–2001

Ле Нуове

Последняя операция 2001–2003

Фрагмент первый Никогда не лги себе

Фрагмент второй Объективной точки зрения не существует

Фрагмент третий Терпение

Фрагмент четвертый Дисциплинируй себя

Фрагмент пятый Амбиции без знаний ни к чему не приводят

Фрагмент шестой Осознанность

Фрагмент седьмой Держи слово

Фрагмент восьмой Порода

Фрагмент девятый Никогда никому не доверяй

Фрагмент десятый Заданная последовательность действий

Фрагмент одиннадцатый Неизбежная отдача

Фрагмент последний

Арест

Следствие

Последний день в тюрьме

День сегодняшний

Послесловие

Об авторах

Примечания