Джудит Макрелл

Флэпперы

Фреду и Оскару

Judith Mackrell

Flappers

Copyright: © Judith Mackrell, 2013

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. Livebook Publishing LTD, 2024

Письмо автора и благодарности

Двадцатые годы прошлого столетия – многим женщинам это десятилетие принесло головокружительные перемены. Книга посвящена шести женщинам, добившимся невероятного успеха в данный период. Диана Купер, Нэнси Кунард, Тамара Лемпицка, Таллула Бэнкхед, Зельда Фицджеральд и Жозефина Бейкер – для этих звезд 1920-е стали временем исключительных возможностей, а если рассматривать их вместе, можно увидеть, что они являлись истинными представительницами своей эпохи, реализовывали схожие амбиции, преодолевали одни и те же препятствия, и даже их причуды были вполне характерны для «коллективной личности» того поколения.

Эти женщины существовали в тесном мирке. Хотя они жили и работали в разных городах, любовники, друзья и заботы у них были общие. О них писали одни и те же авторы и журналисты, фотографы снимали их для одних и тех же журналов. Однако суть биографии – передать краски и подробности индивидуальной жизни, поэтому в работе над этой книгой мне помогли предыдущие труды превосходных биографов. Я в большом долгу перед их исследованиями и знаниями.

Словарь 1920-х существенно отличался от языка нашей политкорректной эпохи. Тогда всех молодых женщин называли девочками, чернокожих – ниггерами, актрис – артистками, и, хотя эти слова режут слух современному человеку, ради исторической достоверности я решила их сохранить. По той же причине цитаты из писем и дневников приведены в изначальной форме со всеми орфографическими, грамматическими и идиоматическими особенностями.

Что касается финансов, которые для большинства наших героинь имели первостепенную важность, я попыталась дать общее представление о курсе валют и стоимости отдельных товаров в 1920-е годы, но не приводила данные об инфляции. После отказа от золотого стандарта в 1914 году[1] ценность европейских валют, особенно франка, подверглась сильным колебаниям, в то время как американский фондовый рынок, напротив, скакнул вверх. По этой причине Париж 1920-х притягивал иностранных художников и писателей, и многие события этой истории разворачиваются именно там.

Вот очень приблизительное сравнение ценности денег тогда и сейчас, составленное с помощью индекса розничных цен. Оно поможет представить размеры доходов шести героинь и состояние их банковских счетов.

В 1920 году 1 фунт стерлингов равнялся примерно 3,50 доллара или 50 франкам; в переводе на «наши деньги» это около 32,85 фунта стерлингов.

В 1925 году 1 фунт стерлингов равнялся примерно 5 долларам или 100 франкам; сейчас это примерно 46,65 фунта.

В 1930 году 1 фунт стерлингов равнялся примерно 3,50 доллара или 95 франкам; в наши дни это около 51,75 фунта.

За разрешение цитировать изданные и неизданные работы выражаю признательность: литературному агентству Фелисити Брайан и наследнику леди Дианы Купер и Даффа Купера Джону Джулиусу Норвичу за отрывки из сборников A Durable Fire: The Letters of Duff and Diana Cooper (под ред. Артемис Купер, © Артемис Купер, 1983); The Rainbow Comes and Goes, The Autobiography of Lady Diana Cooper (© The Estate of Lady Diana Cooper, 1958); The Duff Cooper Diaries 1915–1951 (под ред. и с предисловием Джона Джулиуса Норвича, 2005); издательству Cooper Square Press за отрывки из биографии Josephine Baker: The Hungry Heart, авторы: Жан-Клод Бейкер и Крис Чейз; издательству Aurum Press за отрывки из биографии Tallulah! The Life and Times of a Leading Lady, автор: Джоэл Лобенталь; издательству Random House за отрывки из книги Зельды Фицджеральд Save Me The Waltz; издательству Gollancz за отрывки из автобиографии Таллулы Бэнкхед Tallulah: My Autobiography; Scribner’s Sons за отрывки из романов Фрэнсиса Скотта Фицджеральда и писем Ф. С. Фицджеральда и Зельды Фицджеральд; Центру Гарри Рэнсома за отрывки из личных документов Нэнси Кунард; наследникам Т. С. Эллиота и Faber and Faber Ltd за отрывки из поэмы The Waste Land; наследникам Тамары Лемпицкой за отрывки из биографии Passion by Design: The Art and Times of Tamara de Lempicka, авторы: Кизетта Лемпицка-Фоксхолл, Чарльз Филлипс (© 2013, Tamara Art Heritage, по лицензии Museum Masters NYC).

Помимо своих предшественников, биографов и историков, перечисленных в библиографии, хочу поблагодарить всех, кто оказал неоценимую и щедрую помощь и поддержку в написании и издании этой книги.

Джиллиан Дарли и Майкла Горовица, Кейт и Пола Богана за фантастическое гостеприимство; друзей, которые терпеливо выслушивали мои идеи; Дебру Крейн, которая читала и комментировала рукопись, хотя вовсе не обязана была этого делать.

Выражаю огромную признательность своему великолепному редактору Джорджине Морли – дотошной, въедливой и остроумной; всей команде редакторов Macmillan, включая моего очень терпеливого менеджера по производству Таню Уайльд и скрупулезного корректора Шону Бартлетт. Моему агенту Клэр Александер спасибо за неустанную поддержку.

Наконец, как всегда, хочу признаться в любви своей семье.

Джудит Макрелл, январь 2013

Введение

Второго октября 1925 года на сцене парижского Театра Елисейских Полей стояла танцовщица, юная американка родом из негритянского гетто Сент-Луиса. Ее ноги дрожали от усталости и царившего в зале оглушительного грохота. Зрители кричали, визжали, топали ногами, но шум, казавшийся нашей героине враждебным, на самом деле означал другое. Париж ее принял. Еще три месяца назад Жозефина Бейкер, худенькая девчонка из кордебалета, перебивалась скромными заработками и жила мечтой. Теперь она явилась перед зрителями в новом амплуа темнокожей экзотической красотки, а вскоре ей предстояло стать отдельным культурным феноменом.

Корреспондент «Нью-Йоркера» в Париже сообщал, что через полчаса после дебютного выступления Жозефины во всех городских барах и кафе только и разговоров было, что о завораживающем эротизме ее танца. Ресторатор Морис Батай, позже ставший одним из ее любовников, утверждал, что ее обнаженные ягодицы – «Quel cul elle a!» [2]– «завели весь Париж». В последующие дни художники и критики окрестили ее черной жемчужиной, эбеновой Венерой и роковой красоткой эпохи джаза с душой африканской богини.

В продажу выпустили открытки с изображением «Ля Бейкер» и куклу Жозефину. Блестящие черные волосы и кожа цвета кофе с молоком, служившие предметом издевок над танцовщицей в ее родном Сент-Луисе, во Франции использовались для продвижения косметической продукции – помады для укладки коротких «итонских стрижек»; масла грецкого ореха для создания искусственного загара. Ее упругое литое тело стало иконой современного стиля, идеально вписавшись в глянцевую эстетику ар-деко с его изящными линиями и в образ французской «пацанки», garçonne – девушки, обладающей мальчишеской грацией.

Некоторые молодые женщины, наблюдавшие за Жозефиной, узрели в ее танце возможность собственного преображения. В западном мире наступлению 1920-х радовались, называя их «десятилетием перемен». Первая мировая война подорвала оптимизм начала века, разрушила миллионы жизней, нанесла ущерб экономике и привела к падению политических режимов, однако современный мир восставал из пепла с поистине ошеломляющей быстротой. Подпитываемые растущим американским фондовым рынком и безудержными темпами развития промышленности, 1920-е обещали стать десятилетием массового потребления и международного туризма, кино, радио, разноцветных коктейлей и джаза. Они сулили свободу.

Но особенно много соблазнов 1920-е таили для женщин. Война перекроила карту общественного устройства и подарила женщинам право голоса и рабочие места. Прибыв в Париж, Жозефина Бейкер столкнулась с культурно-экономическими условиями, которые до 1914 года казались немыслимыми; то же можно сказать о польско-русской художнице Тамаре Лемпицкой.

Тамара выросла в царской России в тепличных условиях; ее жизнь была полна комфорта и удовольствий. Но после Октябрьской революции 1917 года прежняя жизнь рассыпалась в прах; Тамара с мужем и маленькой дочерью вынуждены были уехать. Так она очутилась в тесном номере парижского отеля; из всех умений, что могли бы обеспечить пропитание, у нее был лишь художественный талант, хотя рисованию она почти не училась, и непоколебимая уверенность, что она достойна большего. Благодаря этим двум качествам к концу 1920-х годов она стала одной из самых востребованных художниц десятилетия.

На самых знаменитых полотнах Тамары изображены ее современницы, молодые женщины, чьи роскошные фигуры излучают уверенную сексуальность, столь же характерную для 1920-х, как танцы Жозефины Бейкер. Тамара всегда говорила, что у них с Жозефиной много общего, хотя ни разу не предложила написать ее портрет: «У всякого, кто смотрел на эту женщину, от томления подкашивались колени. Она изначально выглядела как моя картина: я не могла просить ее позировать».

Другой поклонницей таланта Жозефины была поэтесса и богатая наследница Нэнси Кунард. Англичанка Нэнси тоже покинула родину и поселилась в Париже, но, хотя они с Тамарой были завсегдатаями одних и тех же ночных клубов, баров и вечеринок, Нэнси водила близкую дружбу с парижскими художниками-авангардистами. Той осенью она рассталась с дадаистом Тристаном Тцара и влюбилась в одного из основателей сюрреализма Луи Арагона.

Нэнси росла одинокой девочкой, книжным червячком и полной противоположностью своей ненасытной до общения матери; противостояние с последней укрепило ее решимость начать новую жизнь в Париже. За восемь лет в столице Франции из английской аристократки она превратилась в типичную левобережную радикалку [3]. Короткая стрижка, глаза, обведенные сурьмой, предплечья, унизанные браслетами из эбена и слоновой кости, и длинный список любовников, в числе которых был чернокожий джазовый пианист из Джорджии.

В середине 1920-х в Париже оказалась и Зельда Фицджеральд. Красавица с американского юга родом из маленького алабамского городка, «стройная и гибкая», с «капризно чарующим ротиком» [4] стала прототипом изящных современных героинь своего мужа, писателя Скотта Фицджеральда. Таллула Бэнкхед была подругой детства Зельды; она ей восхищалась и в своей семье ощущала себя пухлым неуклюжим гадким утенком, но в пятнадцать лет стала морить себя голодом, похудела и выиграла журнальный конкурс на небольшую роль в кино. Ее ждала карьера на Бродвее и в театрах Вест-Энда; в 1925 году она блистала на лондонских театральных подмостках. Никого похожего на дерзкую, остроумную, роскошную Таллулу лондонские зрители не видели.

Американцы, в свою очередь, вздыхали по другой экзотике – истинной английской аристократке леди Диане Купер. В 1920-е годы она гастролировала по США со спектаклем Макса Рейнхардта «Чудо». Диана была младшей дочерью восьмого герцога Ратленда, то есть находилась одной ступенью ниже британской королевской семьи и росла в золоченой клетке, из которой должна была выпорхнуть прямиком в объятия богатого и титулованного супруга. Но она влюбилась в мужчину, у которого не было ни денег, ни статуса, и нарушила вековую традицию. Она решила работать, чтобы помочь мужу начать политическую карьеру, и выбрала профессию, которая еще пару десятилетий назад считалась позорной для женщины ее круга.

К осени 1925 года эти шесть женщин путешествовали в такие места, о которых ни они сами, ни кто-либо другой прежде даже не помышляли. Они не были подругами, но их судьбы во многом пересекались. Их путь символизировал эпоху глобальных перемен, ведь после 1920-х жизни женщин и их ожидания перестали соответствовать единому традиционному сценарию.

Эти бурные перемены породили новое поколение женщин, которых общественность демонизировала и окружила многочисленными мифами. Их называли флэпперами [5]. Подобно Ардите Фарнэм [6] из ранних рассказов Фицджеральда, девушки-флэпперы стремились к одному: «просто жить так, как нравится тебе, и умереть по-своему». Оседлав изменчивую волну 1920-х, они требовали для себя всего, в чем было отказано их матерям – самим выбирать сексуальных партнеров, зарабатывать на жизнь, стричься, носить короткие юбки и курить на людях.

Старшая из наших героинь – Диана – обрела решимость «жить, как нравится тебе», в тревожное военное время. Война размыла классовые различия, и Диана нашла в себе смелость пойти наперекор семье: сначала записалась в медсестры, потом заявила о желании самой выбирать себе мужа и карьеру. Нэнси тоже воспользовалась смятением военного времени, чтобы заявить о своем бунте, но зашла гораздо дальше Дианы и поддерживала все самое радикальное в образе жизни, искусстве и моде экспериментаторских 1920-х. Тамара, Таллула и Зельда также проделали огромный путь за это десятилетие и воплотили дух девушки-флэппера не только в своей жизни, но и в творчестве: Тамара увековечила ее в картинах, Таллула – в сыгранных театральных ролях, Зельда – в вымышленных героинях Скотта, а впоследствии и в героинях собственных произведений. Однако самый невероятный скачок совершила Жозефина, добившаяся всемирной известности как живое воплощение джаза и безудержной хаотичной энергии 1920-х: она выбилась из нищеты и стала иконой негритянской музыки и модернистского искусства.

Жизни всех шестерых героинь этой книги в 1920-е были насыщены событиями, но им удалось стать символом своей эпохи благодаря смелости, с которой они прокладывали себе дорогу. Молодые женщины того поколения были не первыми в истории, кто стремился вырваться за пределы традиционной женской роли жены и матери, но первыми, кто заявил об этом как о своем законном праве. Судя по тому, как отзывались о флэпперах и как их изображали, многие считали их серьезной угрозой обществу.

В конце девятнадцатого века слово «флэппер» все еще указывало на невинность и обозначало нескладную неоперившуюся девочку-подростка, но уже к концу войны приобрело дополнительную окраску и стало обозначать дерзкую бунтарку. В октябре 1919 года в «Таймс» вышла колонка о новых женщинах-флэпперах, в которой выражалась тревога из-за слишком своенравных настроений, царивших среди молодых британок. Во время войны два миллиона женщин устроились на оплачиваемую работу и, несмотря на давление общественности, требовавшей уступить рабочие места вернувшимся солдатам, увольняться не собирались. В следующем году в той же газете рассуждали на тему целесообразности предоставления права голоса женщинам моложе тридцати; их всех изображали безответственными вертихвостками – «легкомысленная полураздетая девчонка-флэппер, отплясывающая под джаз… для которой танцы, новая шляпка или мужчина на автомобиле важнее судьбы нации». Учитывая, сколько молодых британцев полегло в Первой мировой войне, газеты отчаянно предупреждали о дестабилизирующем влиянии флэпперов на государство, ведь случилось немыслимое: целое поколение незамужних независимых женщин, кажется, решило жить по-своему.

Во Франции женщины добились права голоса только в 1944 году, но это не помешало послевоенному поколению француженок ужасать и тревожить общественность. В 1922 году вышел роман Виктора Маргерита «Холостячка», вызвавший скандал национального масштаба (и проданный тиражом полмиллиона экземпляров). В нем описывались приключения Моники, героини, бросившей никчемного жениха и выбравшей однополую любовь, наркотики и жизнь матери-одиночки.

В начале десятилетия пленительных бунтарок можно было чаще встретить на страницах романов и газет, чем на улицах, но уже через несколько лет флэпперы стали образцом для подражания сотен тысяч обычных молодых женщин. Фицджеральд сатирически описывал этих девушек в образе Кэтрин, одной из второстепенных героинь «Великого Гэтсби»: «Кэтрин… оказалась стройной разбитной дамочкой лет тридцати со стриженными под мальчика рыжими волосами и напудренным до молочной белизны лицом. Брови у нее были начисто выщипаны, а затем заново нарисованы лихим полукругом… Любое ее движение сопровождалось постукиванием и позвякиванием бесчисленных керамических браслетов, болтавшихся на ее руках» [7].

Кэтрин в романе – пустышка, сконструированная из аксессуаров и стиля флэпперов; этим образом Фицджеральд в 1925-м стремился показать, что двигателем главной мечты 1920-х далеко не всегда являлась тяга к свободе; гораздо чаще им становилась экономика и безудержное потребление. В конкурентном климате послевоенного капитализма жаждущие развлечений флэпперы с их крашеными волосами, пухлыми губками и платьями с бахромой представляли огромный рынок сбыта.

За непродолжительным послевоенным спадом число работающих женщин в западных странах резко увеличилось (в отдельных регионах США – на целых 500 процентов). Модная и косметическая индустрии вдруг осознали, что молодые финансово независимые женщины – выгодная целевая аудитория. Их завалили рекламой новых брендов косметики и средств для эпиляции, кремов, суливших волшебное омоложение и содержавших толченый миндаль, сосновую кору, розовое масло и перекись водорода. За продвижение этих средств знаменитостям вроде Жозефины платили кругленькие суммы, а прибыль продавцов была и вовсе баснословной. В 1915 году рекламные затраты косметической индустрии составили 1,5 миллиона долларов; к 1930 году эта сумма увеличилась в десять раз. В 1907 году французский химик Эжен Шуэллер запатентовал новую краску для волос и основал косметическую компанию «Л’Ореаль», впоследствии ставшую одним из самых доходных французских предприятий.

Миллионам обычных женщин вдруг стали твердить, что они достойны быть красивыми, чего прежде не бывало никогда. Рынок наводнили модные диеты и таблетки для похудения; все они сулили узкие бедра и плоскую грудь, как у флэпперов. До войны женщины из уважаемых семей редко курили, но в 1920-е сигареты начали рекламировать как средство для похудения, и продажи подскочили до небес. В 1927 году «Лаки Страйк» запустили рекламную кампанию с актрисой Констанс Толмадж: та позировала с сигаретой в руке. Рекламный слоган гласил: «Возьми сигаретку, а не конфетку»; продажи взлетели на 300 процентов.

Похожий бум переживала индустрия моды. Дизайнеры Коко Шанель и Жан Пату придумали узкие платья-футляры и короткие юбки, а благодаря современным технологиям их разработки стало возможно повторить быстро и дешево. (В 1913 году на пошив платья уходило около 20 квадратных ярдов ткани [8]; к 1928 году – уже семь.) Модели, созданные во французском ателье, шли в фабричное производство и продавались в магазинах, универмагах и через почтовые каталоги в Европе и США [9]. Первым европейским кутюрье, начавшим производить готовую одежду для отправки в США, стала Мадлен Вионне. Женские журналы и газетные колонки пестрели советами для тех, кто не знал, как носить одежду в новом стиле. В теории все это означало большую свободу для женщин, но на деле гонка за модой породила новые беды. Уже в 1920-м году Фицджеральд описывает страдания одной робкой девушки, которую убедили отрезать длинные волосы, ее единственное украшение [10]. А вот пример из реальной жизни: четырнадцатилетняя девочка из Чикаго пыталась отравиться газом, потому что «другие девочки из класса спускали чулки [11], стриглись и называли себя флэпперами», а ей одной родители этого не разрешали.

Некоторые современники считали эту одержимость модой признаком легкомыслия и самовлюбленности. В предисловии к бестселлеру 1923 года «Пылающая юность», опубликованном под псевдонимом Уорнер Фабиан, Сэмюэл Хопкинс Адамс описывал девушку-флэппера как «бойкую и соблазнительную, корыстную, вечно недовольную, несдержанную, немного взбалмошную и очень эгоистичную». Она бездумно тратила деньги на новую пудреницу и бусы и была шокирующе аполитичной. Ее ничуть не интересовала борьба, которая совсем недавно велась ради ее же блага, – борьба за право распоряжаться своими деньгами, голосовать, заниматься традиционно мужскими профессиями, например, юриспруденцией. Даже самой выбирать себе одежду. Десятилетиями представителей британского Общества рациональной одежды [12] и приверженцев эстетических платьев без тесных шнуровок [13] в Европе высмеивали и считали чудаками, но с ними нельзя не согласиться: свобода носить комфортную одежду была едва ли не важнее всеобщего избирательного права. О каком равенстве с мужчинами могла идти речь, пока внутренние органы женщин сдавливал корсет с китовым усом, а свободе движений препятствовали турнюр и многочисленные нижние юбки, зачастую весившие все шесть-семь килограммов?

Флэпперов критиковали за политическую пассивность и эгоистичную поглощенность собственными удовольствиями, но были и те, кто считал их новой и необходимой фазой в развитии феминизма. Избирательное право стало огромным прорывом на пути к эмансипации, но еще большее значение имела внутренняя, эмоциональная эмансипация женщины. Американская писательница Дороти Данбар Бромли восхищалась способностью нового поколения женщин отвергать традиционные женские добродетели – жертвенность и долг. Она считала их принятие «неизбежного внутреннего тяготения к индивидуальному самовыражению» сейсмическим сдвигом в женском сознании.

Лидеры движения за контрацепцию Мэри Стоупс и Маргарет Сэнгер отвоевывали женщинам сексуальную свободу. Тут перемены были медленными: для женщин 1920-х годов добрачный секс по-прежнему не являлся нормой. И все же, если в 1900 году лишь 14 процентов американок признавались в сексуальных связях до брака, в 1925 году их число составляло уже 39 процентов. Прорывом в женской контрацепции стало изобретение «голландского колпачка» [14]. Развод постепенно перестал быть социально порицаемым явлением, а прочие аспекты сексуальной жизни женщин, о которых прежде никто не говорил, начали обсуждаться открыто. Мода 1920-х на лесбиянство не отражала общественного мнения эпохи, но свидетельствовала о том, что все больше женщин отваживались открыто заявлять о своих сексуальных предпочтениях. Смелее всех в этом отношении оказалась Мерседес де Акоста, состоявшая в любовной связи с Айседорой Дункан, Гретой Гарбо, Марлен Дитрих и Таллулой Бэнкхед. «Говорите о ней, что хотите, – писала подруга Мерседес Алиса Бабетт Токлас, – но ее любовницами были самые прославленные женщины двадцатого века».

По мнению Дороти Данбар Брумли, флэпперы стали ключевыми фигурами не только феминизма, но и эпохи в целом именно благодаря своей готовности «жить, как нравится». Война обесценила традиционные понятия благочестия, долга и целомудрия. В конце 1923 года Олдос Хаксли писал отцу, что его поколение будто пережило «насильственное разрушение всех стандартов, условностей и ценностей предыдущей эпохи». С одной стороны, подрыв основ морали лишил переживших войну четких принципов и осознания своего места в мире. Потерянное поколение – так охарактеризовала их Гертруда Стайн. С другой стороны, идеологическая невесомость ощущалась как свобода. Молодые почувствовали свое право ей распоряжаться, повернуться спиной к прошлому и сосредоточиться на светлом настоящем.

Настоящее – единственное, что заботило Зельду Фицджеральд, когда в 1920 году она каталась по Пятой авеню на капоте такси. Настоящее и стремление быть непохожей на «маленьких женщин» из родного Монтгомери.

Примерно то же самое испытывала семнадцатилетняя Таллула, расхаживая по Нью-Йорку и представляясь всем лесбиянкой – «а вы чем занимаетесь?»; и Нэнси, которая пила дешевое белое вино из пивных кружек и напрашивалась на скандал, держа под руку чернокожего любовника; и Жозефина, чьи изображения были расклеены по всему Парижу.

Эти женщины жили напоказ и выставляли на всеобщее обозрение многие личные моменты своей жизни. Они добились известности в литературных, художественных и театральных кругах, и все их слова и поступки, все их наряды постоянно освещались в прессе и влияли на обычных женщин. Но какими бы стильными, талантливыми и оригинальными ни были эти шестеро, современному человеку придется заглянуть за блеск и лоск славы, чтобы составить о них верное представление. Мы ощущаем особое родство с этими женщинами, узнавая о том, как они боролись с трудностями и ощущали себя в минуты сомнений. У них не было ролевых моделей; им пришлось дорого заплатить за свою независимость. Они не могли рассчитывать на советы матерей и бабушек, ведь тем не приходилось задаваться вопросом, как совместить сексуальную свободу и любовь, публичный образ и личное счастье. Таллула и Жозефина мечтали о настоящей любви, но раз за разом попадались в сети мошенников и охотников за острыми ощущениями, которых интересовали только их деньги и слава. Нэнси, пытавшаяся жить бесстрашно и открыто, как мужчина, заслужила репутацию нимфоманки. Все шесть пробовали вступить в брак, но лишь Диане удалось уговорить себя на полный набор связанных с замужеством компромиссов. Еще сложнее было с материнством. Семья постоянно обвиняла Тамару Лемпицкую в том, что из-за своей решимости испытать все ради искусства та воспитывала детей неправильно и даже была деструктивной матерью.

Конец 1920-х и начало 1930-х стали переломным периодом в жизни всех шести героинь. Наше повествование заканчивается с началом нового десятилетия, в момент, когда бесшабашный творческий дух 1920-х столкнулся с препятствиями в виде экономического кризиса и радикальных политических течений – коммунизма и фашизма, а на горизонте начали сгущаться тучи новой войны. Эпоха джаза близилась к концу; с ней закончилась и эпоха флэпперов. Некоторые женщины поколения флэпперов остепенились и выбрали традиционные роли; других слишком потрепала жизнь или они просто устали от роли женщины-фейерверка и не могли продолжать в том же духе.

Но, несмотря на свою быстротечность, 1920-е ознаменовали исторический сдвиг для женщин. Многие пытались расширить рамки своей свободы; многие восставали против осуждения и критики. Порой эти женщины вели себя глупо и показушно – Таллула кувыркалась на лондонском тротуаре, а Зельда прыгала в одежде в фонтан; порой их поведение было деструктивным – Нэнси разбивала сердца, а ее сексуальные эксперименты в Париже и Лондоне закончились проблемами со здоровьем. Но в одном этих женщин нельзя упрекнуть – в отсутствии смелости. Пытаясь жить и умирать «по-своему», они стали силой, перевернувшей мир, женщинами опасного поколения, рискнувшими выбрать независимость и насладиться ее дарами.

Глава первая

Диана

Через два месяца после вступления Британии в войну с Германией леди Диана Мэннерс, вызвавшаяся служить медсестрой в больнице имени Гая, ехала к месту назначения в автомобиле с шофером. От ее дома в Мейфэре до больницы было всего четыре мили, но Диана понимала, что для ее матери, которая сидела в машине рядом с ней, эта поездка – все равно что путешествие в дикие степи.

В ходе долгих слезных скандалов Диана пыталась убедить мать, что не ей одной пришла в голову лихая мысль записаться в добровольческий медсестринский отряд. Тысячи женщин в данный момент стояли в очередях, желая послужить своей стране; среди них были подруги Дианы и те, кто вызвался заниматься гораздо более трудным делом – водить машины скорой помощи, работать на оборонных заводах или отправиться медсестрой на фронт.

Но, представляя, как дочь будет работать в бесплатной лондонской больнице, заваривать чай и мыть пациентов, герцогиня Ратленд ужасалась не меньше, чем если бы Диана добровольно вышла на панель. «Роллс-ройс» миновал Саутуоркский мост и начал медленно пробираться по грязным мощеным улицам. В нос герцогине ударил запах из доков и вонь гниющего мусора; она с ужасом взирала на толпы народа и повсюду находила подтверждение своим худшим страхам. Много лет спустя Диана по-прежнему помнила все подробности этой неловкой молчаливой поездки: грязные капли на ветровом стекле, потрясенное лицо матери и внутреннее содрогание, которое она ощутила, когда они остановились у мрачного серого фасада больницы.

Их взглядам открылось неприветливое зрелище. По широкому двору, склонив головы под порывами ветра, спешила стайка медсестер; юбки хлопали на ветру. Дверь открыла пожилая экономка с унылым, как этот серый фасад, лицом и молча проводила Диану в комнату наверху, где ей предстояло жить. В бедно обставленном помещении не было зеркала в полный рост – еще бы, такая роскошь, – но стоило Диане переодеться в форму медсестры, как по одному лишь взгляду матери она догадалась, что выглядит ужасно, по крайней мере, в глазах герцогини.

При виде материнских страданий она чувствовала себя виноватой, но вместе с тем испытывала радостное волнение. Накрахмаленный воротничок ее форменного платья в сиренево-белую полоску болезненно врезался в кожу, прикосновение грубого казенного хлопка казалось неприятным после привычных шелка и шифона, но эти неудобства несли с собой ощущение перемен. Диана завязала шнурки и затянула поясок, осознавая, что впервые за двадцать два года берет контроль над своей жизнью в собственные руки.

Не считая смерти старшего брата Хэддона, случившейся, когда ей было два года, и мучительной болезни в десять лет, когда она была прикована к постели, страдая редкой формой мышечной атрофии (вероятно, бульбарным параличом, также известным как болезнь Эрба), детство Дианы было безоблачным – семейные праздники, каникулы на море, слуги. Однако то была жизнь, полная не только привилегий, но и ограничений. Семья предъявляла к ней определенные ожидания: она должна была выйти замуж за богатого аристократа и к моменту замужества иметь безупречную репутацию; даже после того, как Диана стала считать себя взрослой, родители контролировали каждый ее шаг. Ей не разрешалось ночевать вне дома, только гостить у нескольких одобренных семьей подруг; нельзя было ходить одной по улице и обедать с мужчинами. Она придумывала сотни способов избавиться от компаньонок и умела тайно проворачивать определенного рода дела, но вскоре обман ей опостылел. Она считала его унизительным.

Жизнь при больнице сулила быть очень тяжелой: долгие дни монотонного физического труда и десятки мелких ограничений. Но Диана видела в них спасение. Ей не только впервые предстояло жить вдали от дома; теперь она могла проводить свободные часы, делая что вздумается и встречаясь с людьми по своему выбору.

Эта жажда независимости привела в ряды волонтерской сестринской службы [15] более 46 тысяч британок и миллионы женщин по всему миру. Вступив в войну, европейские державы, сами того не осознавая, дали женщинам роковую клятву, посулив им свободу. Американская журналистка Мэйбл Поттер Дэггетт заявила: «Пусть запишут в веках: 4 августа 1914 года двери кукольного домика наконец распахнулись». И хотя ее заявление было слишком поспешным и чересчур оптимистичным, этот день принес многим большие надежды и ожидания.

Огромный интерес женщин к волонтерскому сестринскому отряду привлек внимание прессы; в колонках светской хроники стали регулярно публиковать истории и фотографии самых богатых и красивых медсестер. Диана появлялась на страницах газет чаще других. В глазах общественности она была почти что принцессой, ведь принадлежала к богатейшему и старейшему британскому роду (род Ратлендов восходит к 1525 году, а Кроуфордов – девичья фамилия матери Дианы – к 1398-му). Когда отец Дианы сэр Генри Мэннерс унаследовал герцогский титул в 1906 году, к нему перешли не только тысячи акров земли, но также загородные дома, фермы, угольные шахты и несколько десятков деревень.

Мысль, что Диана фактически отказалась от жизни во дворце, чтобы выхаживать бедных и раненых, пришлась британцам очень по вкусу; сохранилось множество ее трогательных размытых фотографий военного времени. Дэвид Уорк Гриффит снял ее в пропагандистском фильме 1918 года «Сердца мира», потому что, по его словам, она была «самой обожаемой англичанкой». В военной версии популярной сатирической песенки «Берти из Берлингтона» ее увековечили словами: «Наемся бананов / я с леди Дианой: / кто ж знал, что в больнице / есть светские львицы».

Светская жизнь Дианы представляла для публики не меньший интерес, чем ее аристократическое происхождение. С ее первого выхода в свет в 1910 году женские журналы вроде «Леди» и колонки светской хроники писали обо всех званых ужинах, которые она посещала, обо всех ночных клубах, куда она захаживала, и в подробностях описывали ее наряды и остроумные реплики. Ее известность не ограничивалась Лондоном: «Абердинский журнал» доверительно сообщал своим читателям, что «ни один маскарад не считался состоявшимся, если на нем не побывала леди Диана», а «Нью-Йорк Американ» называл ее «украшением всякого интеллектуального и богемного общества».

Своей оригинальностью, умом и красотой Диана превзошла все самые смелые материнские надежды. Ее мать Вайолет внешне придерживалась социальных норм, но на деле обладала творческой, почти богемной натурой и передала ее дочерям. Именно Вайолет была отчасти виновата в том, что в 1914 году Диана решила бросить вызов уготованной ей судьбе.

В юности Вайолет была изящной красавицей будто не от мира сего: бездонные темные глаза, бледно-рыжие волосы, нимбом окружавшие лицо. Она поддерживала приверженцев эстетического платья, презирала турнюры и рукава с буфами и носила наряды простого кроя, подражая свободе и спонтанности романтических героинь, дополняла их кружевными шарфами, трепетавшими на шее и запястьях, букетиками полевых цветов, прикрепленными к поясу, и наследной тиарой, надетой задом наперед на манер ободка, удерживающего копну ее рыжих волос. Она была умна и разбиралась в темах, которые ее интересовали. Вайолет была одной из ключевых фигур кружка интеллектуалов конца девятнадцатого века «Души» [16], рассуждала об искусстве и порицала ханжество викторианской эпохи. Особое восхищение вызывали ее любительские эксперименты, а несколько бюстов ее работы и портреты серебряным и графитовым карандашом выставлялись в лондонских галереях.

У нее сложилась репутация «другой»; ее, пожалуй, даже считали бунтаркой. Выполняя обязанности супруги герцога, Вайолет явно предпочитала камерные ужины с небольшим количеством гостей пышным приемам и придворным балам. Водила тесную дружбу с актерами, что не порицалось, но считалось необычным, – среди ее друзей были сэр Герберт Бирбом Три и его жена Мод. Даже в начале двадцатого века подобное поведение являлось странным для герцогини. Каких бы высот ни достигли Три в своей профессии, они по-прежнему оставались людьми театра и общались со скандальным Оскаром Уайльдом. Лондонские соседи Мэннерсов по Арлингтон-стрит лорд и леди Солсбери явно опасались дурного морального влияния и запретили своим детям ходить к Мэннерсам, так как у них можно было встретить «иностранных актрис и всякий подобный сброд».

Вызывали недоумение и воспитательные методы Вайолет. Она регулярно водила дочерей в лондонские театры и с малых лет поощряла в них независимость. В семье было три дочери – Марджори, Вайолет (Летти) и младшая Диана. Диана родилась в августе 1892 года и в детстве была невзрачной, но вызывала всеобщий интерес своим неуемным воображением. Она мнила себя «некромантом» и заставила свою комнату цветными бутылочками с «радужным осадком, оставшимся от экспериментов по изготовлению эликсиров». Поскольку ее мать любила «красоту во всем», она поощряла ее фантазии. Гувернанткам Дианы и ее сестер (их брата Джона отправили в школу-интернат) велели не уделять особого внимания «рутинным» предметам вроде математики и географии и сосредоточиться на поэзии, пении, вышивании и рисовании.

Историю тоже преподавали подробно, особенно семейную; с детства воображение Дианы будоражили рассказы о славных предках и благородное великолепие замка Бельвуар – родового поместья Ратлендов. Ребенком она играла среди зубчатых башенок и в лабиринтах коридоров, под сводами залов, увешанных гобеленами и полотнами голландских мастеров [17]. Она росла в царстве избранных; вековые привилегии защищали ее от реального мира. Несмотря на влияние Вайолет – ее романтическую спонтанность, любительские спектакли, которые она организовывала, и друзей из актерской среды, – Диана с сестрами осознавали свою принадлежность к «особой породе» и ощущали как блеск своего положения, так и его давление.

К четырнадцати годам Диана стала миловидной бойкой девушкой с чистой бледной кожей и голубыми глазами; все указывало на то, что она будет красавицей. Тем летом ее пригласили отдохнуть в Норфолке с четой Бирбом Три и их тремя дочерями; к ее восторгу, в той же деревушке остановилась компания студентов Оксфорда. Мод и Герберт не отличались строгостью и разрешали девушкам ходить с ребятами на ужины и пикники. Целых три недели Диана наслаждалась обществом умных и симпатичных юношей. Они играли в игры, устраивали викторины и флиртовали; Диана «отчаянно рисовалась», тайком сбежала в аптеку, купила перекись и покрасила волосы в серебристо-платиновый цвет. Хотя в усердных попытках произвести впечатление она готова была чуть ли не «жонглировать тарелками», она понимала, что нашла свой круг.

После каникул она написала одному из мальчиков: «Как божественно мы отдохнули в Бранкастере! Уезжая, я чуть не плакала. Ради всего святого, давайте встретимся снова… За друзей надо крепко держаться и не дать дружбе угаснуть». Они стали переписываться, встречаться у общих знакомых, и Диана, которая всегда была горячо привязана к семье и дому, радовалась, что у нее появились собственные друзья. «Я хотела сначала быть любимой, а потом уже умной», – вспоминала она; и чтобы не ударить в грязь лицом перед «своими мальчиками», стала умолять мать нанять ей учителя по древнегреческому и музыке [18], а оставаясь в комнате одна, репетировала перед зеркалом кокетливые остроты.

Движимая тщеславием и надеждой, она быстро взрослела. В ее знаниях зияли ужасающие пробелы (о том, как появляются дети, ей рассказала Айрис Три, которая была на четыре года ее младше). И вместе с тем в ее голове рождались стихи и идеи, она была полна впечатлений и порой вела себя слишком дерзко. Однажды после ужина они с друзьями матери играли в загадки; один из гостей слишком долго думал над ответом, Диана потеряла терпение и воскликнула: «Пораскиньте мозгами, мистер Бальфур, пораскиньте мозгами!» Она, пятнадцатилетняя девочка, сказала это бывшему премьер-министру.

На загородном приеме Диана познакомилась с Витой Сэквилл-Уэст, которая была немного ее старше, и прониклась жгучей завистью к ее литературному дару. «Аристократка, страшно богатая, пишет стихи на французском с такой же легкостью, с какой я лежу на диване», – писала Диана. Понимая, что у нее самой нет ярко проявленных талантов, Диана решила развивать чувство стиля. Она покрасила стены своей комнаты в замке Бельвуар в черный цвет, чтобы те контрастировали с малиновым покрывалом; красиво расставила свечи, картины религиозного содержания и букеты из засушенных цветов и перешила свои наряды. В 1907 году в моду вошло все греческое, и Диана, естественно, экспериментировала с сандалиями и драпировками, а в волосах носила заколку в виде серебряного полумесяца. Ей не нравилась форма ее босых стоп, и она подолгу тянула себя за указательный палец ноги, надеясь удлинить его до «греческого» стандарта. Ее новой библией стал французский журнал «Л’арт ет ла Мод», на который подписались ее сестры; его страницы украшали авангардные модели Поля Пуаре и Мариано Фортуни.

Она внимательно изучала фотографии томных моделей, чьи свободные от корсетов фигуры были задрапированы в шелка и прозрачные платья, и жаждала во всем на них походить. Разглядывая костюмы Пуаре и Фортуни с их легким восточным колоритом, любуясь мерцающими цветами, напоминавшими блеск драгоценных камней, она будто смотрела драматический спектакль и испытывала те же эмоции, что в театре. Для большинства британок ее возраста образцом для подражания по-прежнему являлась «гибсоновская девушка» – юная, с округлыми формами, высокой прической и утянутой талией, подчеркивающей пышную грудь. Но Диана решила, что ее «взрослый» стиль будет куда более авангардным.

Примерно в это время в гости к ее матери приезжали драматург Анри Бернштейн с принцессой Мюра. Принцесса и ее рассказы об утонченном французском обществе очаровали Диану; они «совершенно отличались от всего, к чему мы привыкли». Еще сильнее впечатлил Диану гардероб принцессы. Та разрешила ей изучить свои платья от Фортуни из ярких мерцающих шелков с мелкой плиссировкой, которые переливались при малейшем касании. Но больше всего Диане понравилась туника от Пуаре, и она решила сшить такую же. Модель была довольно простой даже для такой неопытной швеи и вышла настолько удачной, что Диана изготовила еще несколько и продала подругам, украсив каждое платье разными ленточками, шнуром или мехом. Предприятие оказалось доходным, а заработанные деньги Диана отложила: дети Мэннерсов хоть и являлись наследниками огромного состояния, карманных средств не получали.

Диана продолжала расширять свой гардероб и придумывать одежду, которую считала образцом стиля, хотя со стороны та порой казалась чересчур эксцентричной и экспериментальной. Но, работая над своим образом, она внезапно осознала, что стесняется своей фигуры и находит в ней множество изъянов. Новые струящиеся силуэты европейских дизайнеров освободили женщину от корсета, но так подчеркивали фигуру, что стали причиной установления новой тирании. Появилась мода на похудение и голодные диеты; глядя на себя в зеркало, Диана приходила в отчаяние при виде «круглого, белого, вялого, ленивого и в целом… неаппетитного бланманже», открывавшегося ее взгляду.

В эдвардианской Британии росла популярность любительского спорта. Входили в моду катание на велосипеде, гольф, теннис и плавание. Увлечение спортом отвечало стремительному духу нового века, но Диана прописала себе слишком строгий режим самосовершенствования. Она подолгу бегала по территории Бельвуара, до упаду танцевала под граммофон – драгоценный подарок оперной певицы дамы Нелли Мелба – и боксировала со старой боксерской грушей. Годом позже она открыла для себя новое, более творческое занятие – танцы. Лондон в то время был одержим Айседорой Дункан, радикальной американской балериной, прославившейся своими танцами босиком и без корсета и свободной выразительной красотой движений. Влияние Дункан ощущалось в моде, театре, в стремлении женщин к эмансипации. В 1908 году Вайолет повела Диану на выступление одной из многочисленных подражательниц Дункан – Мод Аллан.

Это был странный выбор для совместного выхода в свет матери и дочери, учитывая репутацию Аллан, ее прошлое – она была моделью и демонстрировала нижнее белье – и ее книгу, пособие по сексу, в котором рассказывалось о многочисленных любовниках обоих полов. Сольный танец, который она исполняла в Лондоне – «Видение Саломеи», – был пронизан откровенным эротизмом. Одетая в прозрачную юбку-панталоны и украшенный жемчугом лиф, Аллан чувственно изображала обольстительницу Саломею. «Ничего более шокирующего на лондонской сцене вы еще не видели, – гласили рекламные листовки, которые распространял театр “Палас”, обещая зрителям необузданную страсть. – Ее глаза горят желанием… и извращенным порочным огнем; ее пламенный рот пышет жаром, а тело извивается, как серебристая змея, готовая схватить добычу».

Самой «извращенной» казалась зрителям кульминационная сцена, в которой Аллан забавлялась с отрубленной головой Иоанна Крестителя, медленно и страстно целуя ее в губы. Некоторые считали Аллан всего лишь артисткой бурлеска с претензиями на высокое искусство, но другим она представлялась мощной культурной силой. Последняя в длинном ряду исполнительниц роли Саломеи – в пьесе Оскара Уайльда и опере Рихарда Штрауса, поставленной на ее основе, – она стала символом порочной красоты и аморального бунта против викторианского ханжества. Она с упоительной дерзостью воплотила дремавшую сексуальность тысяч своих поклонниц.

В эдвардианской Британии – по крайней мере, в мире, где обитала Диана, – женскую сексуальность не принято было выставлять напоказ. Теории Хэвлока Эллиса [19] еще не обрели всеобщую известность; Мэри Стоупс еще не написала свои откровения о любви и оргазме. Даже если кто-то разделял свободолюбивые нравы Аллан или догадывался, что их разделяет, заявить об этом во всеуслышание было практически невозможно. Лесбиянство чисто технически считалось законным (королева Виктория не верила, что женщины могут состоять в любовной связи, поэтому не утвердила законопроект о криминализации женской гомосексуальности), однако публично признаваться в своих сексуальных предпочтениях было не просто проблематично, а даже опасно.

Саломея в исполнении Мод Аллан – женщина, осмеливающаяся заявить о своих желаниях, – стала своего рода тайным шифром, объединившим женщин. Те устраивали частные вечеринки, наряжались Саломеей и танцевали, имитируя ее чувственный стиль (нередко это происходило в сопровождении мужского оркестра, но музыканты деликатно прятались за пальмами в кадках). Когда один американский репортер заметил, что Аллан породила в Лондоне опасную моду на «богемный образ жизни и танцы», внимательные читатели уловили сексуальный подтекст: поговаривали, что любовницей Аллан была жена премьер-министра Марго Асквит. Через десять лет радикальный правый политик Ноэль Пембертон Биллинг затеял крестовый поход по выявлению дегенератов и непатриотичных элементов среди британской аристократии и обвинил Аллан в привитии британкам «культа клитора».

Герцогиня Ратленд ни в коем случае не принадлежала к этому культу и не желала даже о нем слышать. Она чуралась всего, что считала вульгарным; заподозрив старшую дочь Марджори в использовании косметики (до войны макияж все еще считался предосудительным), Вайолет не смогла даже заставить себя произнести слово «румяна» и лишь вопросительно коснулась пальцем щеки дочери. Но в искусстве она видела только красоту и не препятствовала Диане, когда та захотела снова посетить выступление Аллан: ей казалось, что дочь вдохновляется впечатляющей грацией танцовщицы.

Диана и в самом деле вдохновилась и на следующий год записалась в балетную школу на курс русского народного танца и классического балета [20]. От непривычных физических нагрузок болели ноги и пальцы, но ей нравилось, каким подвижным стало ее тело, а больше всего радовала приобретенная стройность. К 1911 году она стала настолько уверена в себе, что согласилась позировать полураздетой своему брату Джону, увлекавшемуся любительской фотографией. Она сидела спиной к камере, но ее лицо отражалось в зеркале, и все видели, что перед ними Диана Мэннерс – стройная, элегантная и вызывающе самоуверенная.

Ее программа самосовершенствования принесла плоды: тело обрело нужную форму. Но гораздо сложнее оказалось придать нужную форму миру, который ее окружал. К семнадцати годам ее стало необычайно раздражать, что все считали ее ребенком: ей нельзя было делать высокую прическу, ходить на танцы и видеться с друзьями без сложной схемы с привлечением родителей и гувернанток. Ее оксфордские друзья закончили университет и начинали взрослую жизнь, а Диана, мечтая к ним присоединиться, вновь и вновь писала в дневнике: «Остался всего год, и я буду свободна – свободна – СВОБОДНА».

Но «свобода» не оправдала ее надежд. Сезон 1910 года прошел на редкость уныло: из-за траура по королю Эдуарду VII отменили придворные развлечения, в том числе бал дебютанток [21]. А самое сильное разочарование принесли люди, в компании которых Диана вынуждена была провести очень долгое и скучное лето.

Большинство ее ровесниц-дебютанток оказались застенчивыми неуклюжими девушками, «не знавшими пудры… одетыми настолько безвкусно, что без слез не взглянешь, с лохматыми бесформенными волосами, заколотыми кривыми гребнями». Юноши, которым их представляли как потенциальных будущих жен, казались столь же неуклюжими и пресными. У Дианы сложился свой идеал мужчины в ходе общения с ребятами из оксфордской компании: Аланом Парсонсом, Рэймондом Асквитом, Патриком Шоу-Стюартом. Все они были умны, остроумны, читали стихи. Гвардейцы, виконты и графы, с которыми она танцевала тем летом, не шли с ними ни в какое сравнение.

Следующее лето оказалось намного более интересным: в июне в Лондон приехал с гастролями «Русский балет» Дягилева. Диану заворожила сложная хореография и волнующая музыка «Шахерезады» и ослепительная яркость декораций Леона Бакста. Наконец она очутилась в мире, напоминавшем яркие картины, нарисованные ее воображением. А когда в 1912 году послушала русскую оперу, в которой солировал великолепный Федор Шаляпин, «будто все кометы разом пронеслись по незнакомому небу, а звезды пустились в пляс».

Тем же летом Диана открыла для себя театр другого рода. Они с матерью ездили в Венецию и познакомились с баснословно богатой эксцентричной маркизой Луизой Казати. Та жила в необычном одноэтажном палаццо [22] на Гранд-канале в окружении мрачного заросшего сада со зверинцем. Но куда больше ее жилища Диану поразили ее экстравагантные приемы.

Когда их с герцогиней впервые пригласили на прием в палаццо, за ними отправили одну из личных гондол Казати. По прибытии их встретила пара почти обнаженных рабов; один подливал масло в жаровню, и приветственный огонь взлетал в ночное небо; второй бил в огромный гонг. Казати, похожая на ожившую Медузу Горгону – лицо напоминало бледную напудренную маску, огненные кудри, крашеные хной, – ждала на террасе палаццо. Она стояла в громадном вазоне с туберозами, застыв в грациозной позе, как мраморная статуя, и молча протягивала каждому из пришедших бледный цветок.

После предсказуемого регламента английских балов этот декадентский спектакль показался Диане волшебством. Вот чего ей не хватало, когда она пила фруктовый пунш и танцевала кадрили в прошлом сезоне! Впрочем, и Лондон вскоре начал оправдывать ее ожидания. В городе назревали перемены, повсюду витал дух космополитизма – первая выставка постимпрессионистов, радикальные теории Зигмунда Фрейда, открытие новых ночных клубов. Последние интересовали Диану больше всего.

Клуб «Пещера золотого тельца», расположившийся в маленьком подвале близ Риджент-стрит, открылся в 1912 году и стал окошком в современный мир. Его стены украшали росписи, вдохновленные балетами Дягилева, а на сцене выступал негритянский оркестр – настоящая американская экзотика. Зал оглашали визгливые трубы Сент-Луиса, плачущие струны южных плантаций и печальное эхо блюза. Здесь подавали коктейли «Розовая леди», а женщинам позволялось не только пить спиртное, но и красить губы помадой, играть в азартные игры и курить. Диана оказалась в своей стихии. Ей приходилось подкупать компаньонку или избавляться от нее хитростью, но, очутившись в прокуренном темном зале, она ощущала себя свободной. На танцполе ночного клуба она забывала обо всем, отплясывая терки-трот – «индюшачий танец» – или «медведя гризли» – под регтайм, ритм которого словно дергал ее за невидимые ниточки, заставляя бедра покачиваться, а щеки краснеть. В этом сезоне юбки стали короче и колыхались в нескольких дюймах над полом; танцуя, Диана с гордостью отмечала, как хороши ее обтянутые шелковыми чулками тонкие лодыжки.

Она также гордилась, что недавно начала курить, хотя, как и многих женщин, в курении ее привлекал не эффект никотина, а элегантный мундштук – аксессуар, придуманный, чтобы крупинки табака не попадали на накрашенные губы, а на самом деле используемый для флирта, как и веер. Ближе к утру, когда небо уже светлело, а Диана ехала домой в такси с одним из своих воздыхателей, водителю иногда велели выбирать более долгий путь, а Диана позволяла поклоннику себя поцеловать – разумеется, не выходя за рамки благопристойности.

Если бы Вайолет узнала об этих компрометирующих занятиях дочери, она пришла бы в ужас, но Диана, собственно, этого и добивалась. Она хотела быть оригинальной, и это желание никак не укладывалось в материнские стандарты; она стремилась быть дерзкой, порочной и непохожей на других. «В годы накануне Первой мировой войны все казалось новым, все несло на себе яркий отпечаток Пуаре и Бакста; викторианская эпоха наконец закончилась, и мы ощущали небывалую свободу. Мы чувствовали ее и упивались ей», – вспоминала она.

Улизнув от компаньонок, Диана не всегда шла танцевать в «Пещеру золотого тельца»: иногда она купалась по ночам в озере Серпентайн или Темзе, хотя это было противозаконно; иногда отправлялась в пабы в Лаймхаусских доках или каталась с парнями на мотоциклах. Она зачитывалась сочинениями Обри Бёрдслея, Бодлера, Оскара Уайльда и Макса Бирбома – с их подачи они с друзьями стали называть себя «Порочным кружком», и лишь отчасти в шутку. Они жаждали новых ощущений, впитывали крамольные идеи, вели себя цинично и богохульно. «Мы гордились тем, что не боимся говорить, что думаем, можем пить и не пьянеть, не стыдимся декадентства и пристрастия к азартным играм».

На самом деле члены «Порочного кружка» вели себя как расшалившиеся дети. Они придумывали салонные игры, например, «Вот это новость» – в этой игре надо было изображать знаменитых женщин, внезапно узнавших о смерти своих детей. Устраивали розыгрыши: Денис Энсон изображал эпилептические припадки, Морис Бэринг поджег себе волосы во время игры в фанты, Диана же вовсе рискнула вызвать всеобщее осуждение, явившись на официальный прием к герцогу Вестминстерскому в платье, увешанном фальшивыми медалями.

Эти маленькие акты неповиновения заставляли друзей упиваться своей отвагой и принесли им определенную скандальную известность. У нескольких членов «Порочного кружка» были весьма высокопоставленные родители, и пресса ими заинтересовалась, а наибольшее внимание привлекла леди Диана Мэннерс. И пусть внутри она все еще ощущала себя «бланманже» и считала, что ей далеко до ума и оригинальности друзей, стороннему взгляду она казалась блистательной. В зале, полном гостей, играющих в шарады или в «родословную» после ужина, Диана всегда притягивала взоры; она тащила всех танцевать под граммофон и сыпала забавными остротами.

У нее не было отбоя от приглашений, ведь если Диана присутствовала на вечеринке, веселье было обеспечено. Кроме того, она расцвела и стала настоящей красавицей, высокой и очень стройной, с классически овальным лицом и мечтательным, слегка рассеянным вследствие небольшой близорукости взглядом; но несмотря на романтичный вид, она отличалась чрезвычайной бойкостью и общительностью. Писательница Энид Багнольд вспоминает, как впервые увидела Диану; та спускалась по лестнице, окидывая зал «рассеянным взглядом голубых глаз», и Энид ощутила «шок наподобие электрического». Юным воздыхателям, которые писали ей любовные письма и выстраивались в очередь, чтобы с ней потанцевать, Диана казалась «богиней», «орхидеей среди примул». Более зрелые мужчины также становились жертвами ее чар. Одним из ее поклонников был легендарный американский финансист Джордж Гордон Мур; он утверждал, что по первому зову Дианы разведется с женой. Он осыпал ее «золотыми дарами» и подарил ей горностаевую шубу, гигантский сапфир, якобы принадлежавший Екатерине Великой, и даже ручную обезьянку Армиду с бриллиантовым пояском и цепочкой.

Диана наслаждалась подарками и славой. Когда Дафф Купер в шутку предложил ей выйти за него, она гордо ответила, что «слишком любит удовольствия, театр и веселую жизнь – никто не захочет видеть эти качества в жене». Ей также стали досаждать злые языки. Те, кто не поддавался ее магнетизму, называли ее пустой кокеткой и «охотницей за скальпами». В анонимных письмах ее обвиняли в развращении юношей.

На самом деле Диана вела себя куда целомудреннее многих своих ровесниц. В 1909 году вышел роман Герберта Уэллса «Анна-Вероника», в котором описывалась тенденция продвинутых девушек воспринимать девственность как досадную преграду на пути ко взрослой жизни. В том же 1909 году двадцатидвухлетняя Энид Багнольд позволила писателю Фрэнку Харрису себя соблазнить, и, по ее собственным словам, ощутила безумное облегчение. Художница Нина Хэмнетт хотела повесить памятную табличку на дом, в котором лишилась девственности. Диана была осторожнее, но и известнее этих женщин. В начале 1914 года она испытала на себе негативные последствия своего «дурного поведения», когда «Порочный кружок» впервые столкнулся со смертью. Разбился один из близких друзей «Кружка» Густав Хамель, шведский авиатор-любитель и автогонщик, летевший на частном самолете из Франции в Англию. А вскоре после этого Денис Энсон утонул в Темзе во время ночных купаний. Пресса обвинила в этих смертях «безумную молодежь», а главной подстрекательницей называли Диану.

Репортаж о похоронах Энсона появился в газетах с заголовком «Любовь Дианы», и по Лондону поползли слухи, что Денис и Густав погибли, соревнуясь за ее внимание. К горю Дианы добавился первый неприятный опыт социального остракизма. Ее имя исключили из списка участниц летнего Гвардейского бала; те, кто знал ее с самого детства, присоединились к всеобщему осуждению. Леди Десборо, мать ее друзей Джулиана и Билли Гренфеллов, на время отказалась принимать ее в своем доме, а Марго Асквит во всеуслышание называла ее бессердечной кокеткой.

Все это очень встревожило герцогиню Ратленд. Прошло уже два года с момента первого выхода Дианы в свет, и перспективы младшей дочери внушали все больше опасений. Чем дольше затягивался промежуток между девичеством и замужеством, тем больше шансов становилось у девушки прослыть старой девой, и Вайолет волновалась, что Диану воспринимают как неподходящую кандидатуру для замужества. Она по-прежнему твердо верила, что только в браке женщина может обрести стабильность. «Если Диана найдет удачную партию и родит мужу сына и наследника, пусть дальше занимается любыми причудами и даже заводит любовников», – так рассуждала Вайолет. Сэр Генри не был единственной ее любовью, как и она – его; следуя вековой традиции прагматичного высшего общества, оба нашли страсть за пределами супружеского ложа. У сэра Генри были любовницы и рыбалка, у Вайолет – Гарри Каст.

Этот культурный красивый мужчина, «Руперт Брук нашего времени», как его называла леди Хорнер, несколько лет являлся центром вселенной для Вайолет. Они встречались ранним вечером – в это время Вайолет якобы отправлялась «с визитами». Хотя их роман был недолговечным, Вайолет все устраивало, ведь таким образом она сумела разделить любовь и долг. Видимо, она рассчитывала, что Диана и две ее старшие дочери заключат с собой такой же «компромисс». Летти и Марджори уже нашли подходящих супругов: ими стали Эго Чартерис, сын герцога Уимса, и Чарли Пэджет, маркиз Англси. Диана была самой красивой из трех дочерей; за ней ухаживали Павел, принц Югославский, и лорд Роксэвидж, так что Вайолет надеялась, что ее партия окажется самой блестящей. Принц Уэльский был на три года младше нее, но долгую помолвку никто не отменял. Королевская семья проявляла интерес к их возможному союзу, так как популярность Дианы могла оказаться полезной. Что до Вайолет, более прекрасной будущей королевы она не представляла.

Однако Диана не интересовалась никем, кроме людей из своего ближнего круга, а среди них, по мнению Вайолет, не было перспективных женихов. Из-за тревоги герцогиня стала более критичной и бдительной. Всякая респектабельная незамужняя девушка неукоснительно соблюдала правило везде ходить в сопровождении компаньонки; даже очень независимым девушкам, которые учились в университете, не разрешалось посещать лекции в одиночку. Но Диана считала эти ограничения абсурдными. Ее не пускали в отели, только в «Риц», находившийся рядом с лондонским домом Мэннерсов. По вечерам герцогиня запрещала ей закрывать дверь комнаты и следила, во сколько она вернется домой, а наутро требовала предоставить полный отчет: с кем дочь танцевала, кто ее сопровождал, кто привез.

Диана любила мать, но ее терпение заканчивалось; к тому же она узнала одну подробность личной жизни герцогини, из-за которой строгость матери выглядела абсурдным лицемерием. Когда Диане исполнилось восемнадцать, Эдвард Хорнер сболтнул, что у Вайолет с Гарри Кастом был роман; мало того, похоже, все, кроме нее, знали, что Гарри – биологический отец Дианы. Их внешнее сходство и впрямь было поразительным: светлая кожа, форма лица – все указывало на генетическую связь, и, услышав об этом, Диана признала факт отцовства Каста почти без колебаний. Гарри всегда ей нравился, и она считала себя «живым памятником сексуальной невоздержанности»; ее это даже забавляло.

И все же новость явилась для нее потрясением, отдалила от матери, выбила почву из-под ног и укрепила желание вырваться на свободу. Ей исполнилось двадцать два года. Дни по-прежнему казались «радужными» и «пьянящими», стоило надеть новое платье или услышать ритмы регтайма; она все еще находила удовлетворение в любовных письмах, комплиментах, газетных вырезках о себе. Но за внешним фасадом ей не давала покоя «унылая монотонность» жизни, в которой она оставалась, по сути, ребенком, финансово зависимым и вынужденным соблюдать множество запретов. Ее глодала смутная неприятная тоска, причин которой она не понимала, и совершенно не знала, как ее победить.

Она не задумывалась, что женщины по всему миру испытывали ту же смутную неудовлетворенность. В детстве она горячо заявляла, что рада родиться девочкой. «Кто-то всегда будет обо мне заботиться», – говорила она. Став взрослой, она не причисляла себя к суфражисткам и не понимала этих женщин, сражавшихся за избирательное право, рискуя попасть в тюрьму и даже умереть. Они вызывали у нее в лучшем случае жалость, в худшем – насмешку. Однажды на вечеринке в загородном доме Диана и ее кузина Энджи Мэннерс разыграли «уморительную» сценку, одевшись в фиолетовый, белый и зеленый – цвета Женского социально-политического союза; они залезли на крышу беседки и начали швыряться в глазевших на них мужчин картонными коробками от печенья. Но несмотря на свою политическую несознательность, Диана наверняка согласилась бы с феминисткой Агатой Эванс, утверждавшей, что жизни женщин, от которых «требовали быть красивым украшением и пустышкой», пока те искали себе мужа, отличались «печальной предсказуемостью», как и последующий «приговор» – степенная супружеская жизнь и материнство.

Впрочем, были и исключения: мать Дианы едва ли можно было назвать «степенной», а богатые и амбициозные светские дамы, с которыми та водила знакомство – маркиза Казати, леди Кунард и леди Рипон – обладали существенным влиянием в обществе. Случись Диане найти мужа, который устроил бы и ее, и мать, она могла бы стать очередной леди Рипон – покровительствовать «Русскому балету» Дягилева и блистать в лондонском культурном обществе. Но в августе 1914 года началась Первая мировая война, с которой жизнь и ожидания Дианы, как и множества ее сограждан, претерпели резкую смену курса.

Объявление войны потрясло ее и застигло врасплох. Прежде она жила в коконе своих маленьких забот и не придала значения убийству эрцгерцога Франца Фердинанда в июне; она также не понимала, что это событие сдвинуло тектонические плиты европейской политики. Современница Дианы, куда более сознательная двадцатилетняя студентка Вера Бриттен в своем дневнике с ужасом размышляла, какой будет современная война: «Возможна атака по земле, с воды и воздуха, а разрушения, на которые способна современная военная техника, имеющаяся в распоряжении наших армий, немыслимы и невообразимы». Другие ее ровесницы, более политически активные, ринулись к лондонскому Кингсуэй-Холлу с антивоенной демонстрацией, осуждая войну как проявление мужской алчности и агрессии.

Хотя Диана все еще надеялась, что войны удастся избежать, и наивно полагала, что самые влиятельные члены «Кружка» смогут убедить премьер-министра Асквита добиться международного мирного соглашения, масштаб новой драмы и ее вероятные последствия для ее собственной свободы вызывали у нее радостное предвкушение. Ее первым побуждением было вызваться медсестрой в полевой госпиталь Красного Креста на самой линии фронта. Она наивно полагала, что будет рядом со своими друзьями, уже записавшимися в программу строевой подготовки. Она не собиралась уступать подругам, которые планировали служить медсестрами во Франции, – своей кузине Энджи и Розмари Льюсон-Гоуэр, обрученной с братом Дианы Джоном. Диана простодушно надеялась, что война станет самым захватывающим приключением в ее жизни.

Однако Вайолет наотрез отказалась поддержать ее благородный порыв. Она так и не оправилась от смерти Хэддона, своего первого и самого любимого ребенка, и не могла даже в мыслях допустить, что Диане будет грозить опасность. Она не сомневалась, что на войне дочь изнасилуют и бросят умирать пьяные солдаты, и даже если этого не произойдет, она окажется в кошмарных условиях. Об ужасах, с которыми сталкивались молодые британки, вступившие в добровольческий отряд, уже ходили слухи: одна медсестра писала, что в военном госпитале Салля во французском городе Сомюре почти не было горячей воды и электричества, что ей приходилось работать с грязными непорядочными санитарами, набранными из солдат, которым «не хватило ума или сил сражаться». Но решимость Дианы послужить своей стране не ослабла, и вот в октябре, недовольная, упрямая и измученная спорами, она поступила на работу в больницу Гая.

Большинству новоприбывших труд казался изнурительным. Диане, в жизни не знавшей ничего, кроме просторной роскоши замка Бельвуар и особняка на Арлингтон-стрит, понадобилась вся ее отвага, чтобы пережить первые дни. С шести утра, когда автоматически включалась лампочка над ее кроватью, и до десяти пятнадцати вечера она подчинялась приказам профессиональных медсестер, совершающих обходы гулких стерильных палат. Никто не делал скидку на отсутствие опыта: ей сразу поручили дезинфицировать хирургические инструменты и выносить утки. Она должна была безропотно работать, несмотря на покрасневшие от холода пальцы, опухшие лодыжки, менструальную боль и усталость, какой никогда прежде не испытывала.

Ей сразу же пришлось столкнуться со зловонием и кровью отделения первой помощи. Она пыталась к этому готовиться – пошла на кухню дома на Арлингтон-стрит и заставила себя смотреть, как кухарка потрошит зайца. Но первое столкновение с реальными пациентами ее потрясло: одной женщине вырезали раковую опухоль из подбородка, другую оставили с послеоперационной раной в боку, «из которой медленно стекал ручеек зеленого гноя».

Диане было сложно совладать с брезгливостью, в том числе из-за социальных факторов. Она почти никогда не контактировала с представителями других классов, не считая слуг, и не могла сочувствовать пациентам-мужчинам. Ей с детства внушали, что благородный человек стоически терпит невзгоды, а эти мужчины, которые жаловались на боль и хватали ее за руки, казались ей «скулящими Калибанами». Но несмотря на шоры социальных предрассудков, работа в больнице с ее странным сочетанием жесткого регламента и хаоса казалась ей интересной. Она спокойно подчинялась всем, даже самым дурацким правилам, – в отличие от Энид Бэгнольд, которая в своих мемуарах 1917 года язвительно раскритиковала свою службу в добровольческом сестринском отряде и ушла из больницы ради более увлекательного занятия – поехала во Францию водить машину скорой помощи. Диана также подружилась с другими медсестрами и радовалась, что те приняли ее в свою компанию и позволили участвовать в ночных «общажных пирушках». Они делились сигаретами и конфетами, пели и смеялись вполголоса; все это было ей в новинку, и впервые она остро ощутила, чего лишило ее аристократическое воспитание – «сколько веселья я упустила, потому что никогда не училась в школе».

Диана приучила себя принимать все, что ее мать сочла бы позором и убожеством. Она с удивлением обнаружила, что может быть практичной и благоразумной; гордилась своим стоицизмом и никогда не брала выходных, лишь когда всерьез заболевала. Она ни разу не лишилась чувств во время операции и перестала «отводить взгляд при виде всяких мерзостей». Когда в романе 1918 года «Красивая леди» Арнольд Беннетт карикатурно изобразил ее как леди Куини Полль, невротичку, занимающуюся благотворительностью ради саморекламы, Диана очень обиделась: ей казалось, что она действительно приносит пользу обществу, работая медсестрой, что этот опыт ее изменил.

Но больше всего она ценила новообретенную независимость. Свободного времени оставалось не так уж много – всего три вечера в неделю и иногда – суббота и воскресенье, – зато она могла проводить его с друзьями. Ровно в пять минут девятого она «вылетала» из больницы «накрашенная, напудренная и разряженная (как мне казалось) в пух и прах». Они с кавалером садились в такси и ехали в парк или ужинали в единственном приличном ресторане в Саутуорке. И какими бы скромными ни были эти прогулки и ужины, мысль, что герцогиня не догадывалась, где и с кем ее дочь, придавала им особое очарование.

У Дианы не только появилась цель и возможность контролировать свою жизнь; она впервые осознала, что является частью чего-то большего и переживает то же, что и многие другие. В жизни женщин наступили перемены, затронувшие не только тех, кто вызвался в добровольческие отряды, но и тех, кто занял рабочие места ушедших на фронт британских мужчин. Ситуация менялась медленно, однако постепенно ручной труд и домашние обязанности перестали быть единственно возможным традиционно женским занятием [23]. К концу войны почти два миллиона женщин доказали, что могут водить автобусы и развозить посылки на мотоциклах, работать стекольщицами, банковскими клерками и кассирами, железнодорожными служащими, садовниками, фермерами, театральными режиссерами, библиотекарями, инженерами, полицейскими и учителями [24].

Суфражистки даже не догадывались, что именно война даст женщинам уникальную возможность опровергнуть статус слабого пола и перестать быть «украшением». В июле 1915 года богатая молодая англичанка Этель Биллборо писала: «Теперь все мы живем по-настоящему, сомнений быть не может; игры закончились». Лишь Вайолет отчаянно сопротивлялась этим переменам. Ей претила мысль, что дочь работает в таком несообразном ее положению месте, а поскольку домой Диана явно не рвалась, Вайолет разработала план по ее возвращению: решила отдать лондонский особняк Мэннерсов под офицерский госпиталь [25]. Другие частные дома тоже переоборудовали под эти цели, а дом 16 по Арлингтон-стрит был одним из самых просторных особняков в Лондоне. Даже с учетом того, что Мэннерсы продолжали жить в доме, в бальном зале и красивой позолоченной гостиной могли разместиться палаты на двенадцать и десять коек, а в спальне герцогини можно было устроить операционную – сама герцогиня временно переехала в комнату меньшего размера. Не успела Диана проработать в больнице и полугода, как мать предложила ей идеально оснащенную и весьма комфортную альтернативу.

Эта манипуляция вызвала у нее двойственные чувства. Хотя офицерским госпиталем на Арлингтон-стрит заведовали профессионалы, тот казался Диане странной декорацией в стиле Марии-Антуанетты. Позже она писала: «Работа в больнице внушает иллюзию собственной незаменимости; жизнь дома после этого кажется бессмысленной и тривиальной». Заходили друзья, приносили каштановые пироги и даже шерри ко второму завтраку – нелепый контраст по сравнению со ставшей привычной больничной диетой из маринованных яиц и заветренной рыбы. Дежурила она всего пять-шесть часов в день, не считая всплесков активности в связи с массовым поступлением раненых.

С другой стороны, вернувшись домой, Диана не отказалась от с трудом отвоеванной независимости, да и Вайолет уже не могла осуществлять над ней круглосуточный надзор, ведь слишком много всего происходило в госпитале. Вскоре Вайолет взялась переоборудовать замок Бельвуар в санаторий для выздоравливающих офицеров и стала надолго отлучаться из Лондона. Она не отказалась от своих несокрушимых убеждений по поводу приличий и брака, но даже ей стало ясно, что в мире, где воспитанные девушки из хороших семей выполняют черную работу, а молодых людей убивают на фронте, приставлять компаньонку к дочери уже бессмысленно.

В те полгода, что Диана провела в больнице Гая, война воспринималась как далекий фон, как что-то абстрактное. Работа отнимала все силы, а почти все ее друзья, которых мобилизовали, находились в безопасности в лагерях строевой подготовки. Но после возвращения на Арлингтон-стрит надежды на скорую победу померкли, и война стала реальностью. Красивых умных юношей, с которыми она танцевала, флиртовала и читала стихи, одного за другим отправляли на фронт, и там они погибали. Джулиан Гренфелл, которого приводила в восторг перспектива сражаться за «старое знамя… родину-мать и имперскую идею», умер медленной и мучительной смертью в антисанитарных условиях полевого госпиталя, получив ранение в голову осколком снаряда. Погибли кузен Дианы Джон и ее друзья Чарльз Листер и Джордж Вернон; последний надиктовал ей прощальную записку, в конце дрожащей рукой приписав первую букву ее имени – Д. – и еле различимое «люблю». Она читала ее с разрывающимся сердцем.

В больнице Гая Диана выхаживала гражданских, но в госпитале на Арлингтон-стрит, куда поступали искалеченные и контуженные, наконец осознала истинный масштаб кровопролития. Бывало, переодеваясь в чистый халат, ассистируя хирургу или успокаивая пациента, с криком очнувшегося от кошмара, она плакала от бессилия, не в силах сносить эти муки, казавшиеся ей бессмысленными.

Впрочем, уже через несколько часов она пила и танцевала. Страдания войны пробудили в лондонцах самозабвенный фатализм и жажду жизни. Мужчины погибали, уголь, масло и бензин выдавались по карточкам, еды не хватало и новой одежды было не достать [26], но всякий считал своим моральным долгом предаваться удовольствиям и веселиться, смеясь смерти в лицо.

Диана, которая и до войны придерживалась гедонистических принципов «Порочного кружка», теперь и вовсе стремилась жить так, будто каждый день был последним. Каждый вечер, кроме тех дней, когда поступали срочные раненые, она выходила куда-то с друзьями – с теми, кто остался в Лондоне или вернулся на побывку с фронта. Пресса по-прежнему пыталась за ними следить, но в сентябре 1916 года один репортер в отчаянии написал: «Вы заметили, что в последнее время ничего не слышно о леди Диане Мэннерс, мисс Нэнси Кунард и их друзьях? Это не дело». Действительно, Диана с друзьями сторонились репортеров, так как большинство их развлечений военного времени были попросту незаконными. Так, Диана любила бывать в отеле «Кавендиш», который славился отсутствием правил и разрешал шумные пирушки и нелегальное употребление спиртного в неурочные часы [27]. В отеле часто случались полицейские облавы, и Диане не раз приходилось прятаться в садике и ждать ухода стражей порядка. В декабре 1915 года она чуть не оскандалилась: ее застали, когда она пила бренди в ресторане «Кеттнерс» после двадцати двух тридцати. Ее спасло вмешательство друга, Алана Парсонса, который замолвил за нее словечко перед сэром Эдвардом Генри, комиссаром городской полиции. Тот пообещал «не давать делу ход».

Диана понимала, что ведет себя рискованно, но иначе уже не могла: «опасность, беспутство, отчаяние» слишком будоражили и позволяли забыть об ужасах войны. В 1916 году она попала на весьма сомнительную вечеринку, устроенную одним американским актером; там она встретила Даффа Купера, и ее крайне позабавила его реакция. Он был потрясен, увидев ее среди «самых низкопробных артисток и танцовщиц кордебалета», и решил, что она, должно быть, была единственной девственницей из присутствующих. Но смущение Даффа лишь усилило ее удовольствие от рискованной игры; она беспечно ответила, что хочет проверить, как низко можно пасть, «не потеряв репутацию».

Самым экстравагантным проявлением гедонизма военных лет стали вечеринки Джорджа Гордона Мура, который тот начал устраивать для Дианы и ее друзей осенью 1914 года. Эти празднества были пышными до нелепости; бальный зал огромного особняка Мура на Ланкастер-Гейт всякий раз декорировали в новой тематике – цирк, Дикий Запад, эротические картины Обри Бёрдслея, «Русский балет». Даже столы напоминали произведения искусства – их украшали каскады пурпурных орхидей и деликатесы, которые в военное время мог достать лишь Мур с его бездонными карманами, – авокадо, черепаший суп, мягкопанцирные крабы.

Спиртное лилось рекой: водка, абсент, шампанское в неограниченном количестве (тогда еще считалось, что женщинам неприлично пить виски, даже за закрытыми дверями особняка финансиста). Танцевали под регтайм и тропические гитары гавайского оркестра, а продолжалась вечеринка до рассвета, когда подавали яичницу с беконом. Точнее, вечеринка заканчивалась, как только Диана решала, что устала и хочет домой; в этот момент Мур резко останавливал оркестр и выпроваживал прочих гостей.

Все знали, что Мур устраивает эти вечеринки только для нее, но мало кто понимал, насколько сложными и компрометирующими стали их отношения. В первые месяцы войны влияние финансиста существенно усилилось. Деньги текли к нему из таинственных источников; по слухам, ему принадлежали коммунальные предприятия в четырех американских штатах, Канаде и Бразилии. Богатство обеспечивало доступ в высшее общество. Мур был близким другом сэра Джона Френча, главнокомандующего британскими войсками во Франции, с которым они жили под одной крышей [28]; именно поэтому Вайолет поощряла его интерес к Диане. Она отчаянно пыталась оградить своего единственного сына Джона от отправки на фронт и планировала воспользоваться влиянием Мура на Френча и устроить Джона на кабинетную должность в Генштаб.

Диана чувствовала, что оказалась в безвыходном положении. До войны ее впечатляла щедрость Мура, хотя ей и было из-за этого неловко, но ей совсем не нравилось, когда Джордж Гордон Противный – так она его называла – пытался ее поцеловать или приласкать. Крупный, горластый, с «прямыми черными волосами, плоским лицом и неуемной энергией», он внушал ей физическое отвращение. Однако мать вопреки своей обычной практике велела Диане преодолеть неприязнь и быть с ним «милой», чем весьма ее шокировала. Диана вспоминала: «Она была одержима идеей устроить брата в Генштаб. И думала, что только я смогу уговорить Мура оказать нам услугу». Теперь Диана должны была тратить драгоценное свободное время, посещая вечеринки, которые Мур для нее закатывал; мало того, ей приходилось терпеть, когда ее сажали рядом с ним за ужином, выслушивать нашептанные на ухо любезности, пока они отплясывали на танцполе, и позволять ему обнимать себя на прощание.

Джона должны были послать во Францию в конце февраля 1915 года; оставалась всего неделя, о кабинетной должности никто не заикался, и Диане пришлось проявить настойчивость. Она была дома, восстанавливалась после кори, когда Мур пришел к ней в спальню в три часа ночи. Герцогиня знала о его присутствии, и хотя нет подтверждений, что Диана разрешила Муру заняться с ней любовью, она явно позволила ему более интимный контакт, чем прежде. Вряд ли может быть совпадением, что Вайолет почти одновременно с приходом Мура получила письмо, в котором сэр Джон Френч сообщал ей о «хорошем плане» насчет Джона, и несмотря на решимость последнего отправиться на фронт, его в конце концов перевели на безопасную должность в Генштабе.

После случившегося Диана чувствовала себя грязной и в письме своему другу Рэймонду Асквиту признавалась, что приставания Мура «осквернили ее… травмировали и оставили шрамы». Еще более неприятным казалось лицемерие матери, которая по доброй воле поставила ее в столь компрометирующее положение, хотя всегда неукоснительно соблюдала приличия. Но несмотря на внутреннее противление и ненависть к матери, которая теперь пылала в ней ярким пламенем, Диана ничего не изменила в своей жизни. Она продолжала «дружить» с Муром, не разрывая с ним отношения и, видимо, оправдывая себя тем, что делает это ради победы в войне. Хотя Мур казался ей отталкивающим, его вечеринки были лучшими в Лондоне и особенно нравились офицерам на побывке. Диана вспоминала, что большинству молодых людей ее поколения казалось, будто они «кружатся в тарантелле», испытывая потребность в непрерывном движении, так как только это помогало забыть об ужасах войны. Вечеринки Мура раз за разом давали им возможность забыться; недаром их прозвали «балами смерти».

Друзья Дианы отвлекались от действительности с помощью танцев и алкоголя, но ей оказалось этого мало, и она стала прибегать к другим средствам. Когда стресс от работы в госпитале и утомление от вечеринок достигли предела, она начала успокаивать нервы дозой «старого доброго хлорчика» (хлороформа), свободно продававшегося в любой аптеке, или уколом морфина. Тогда это было в порядке вещей. Гашиш и новый импортный наркотик кокаин ассоциировались с преступностью и богемой, но морфин считался обычным лекарством. Бумажные пакетики с морфином рекламировали как лучший подарок солдатам на фронте, а те, кто остался в тылу, применяли морфин как лекарство от всех болезней – бессонницы, тревоги и любого физического недомогания.

Диане нравился блаженный покой, наступавший после укола, и ощущение «полной самодостаточности… как у китайцев или Господа до сотворения мира… когда хаос Его вполне устраивал и не беспокоил». Весной 1916 года ее ближайшего друга Рэймонда Асквита должны были перевести из тренировочного лагеря на фронт, и потребность Дианы в «блаженном покое» лишь возросла.

Рэймонд был старше Дианы на четырнадцать лет и являлся бесспорным лидером в их компании. «Он был всеобщим любимчиком», – признавалась она. Красивый, романтичный, умный, он не годился ей в женихи в силу большой разницы в возрасте, но с нежностью относился к взрослой не по годам девочке-подростку, с обожанием вторившей каждому его слову. Хотя в 1907 году он женился на сестре Эдварда Хорнера Кэтрин, их с Дианой дружба лишь окрепла. В его присутствии Диана могла быть собой, и нет ничего удивительного, что с возрастом близкая дружба переросла во что-то вроде любви.

Их отношения оставались целомудренными, так как ни Рэймонд, ни Диана никогда не осмелились бы навредить Кэтрин, но война все перевернула с ног на голову, и владеть собой становилось все сложнее. Когда стало ясно, что Рэймонд едет на фронт, Диана отправилась в его тренировочный лагерь в Фолкстоне. Ее не заботило, что подумают люди. Объятия Мура были ей ненавистны, она жаждала прикосновений Рэймонда. Они встретились в местной гостинице, и между ними явно что-то произошло, так как после он написал: «Твоя сияющая красота и милые ласки прошлой ночи озарили неугасимым светом даже эту грязную убогую ночлежку». Ответ Дианы был столь же пылким: «Мне так понравились два твоих последних письма, в которых ты умолял о встрече, и я мечтала, чтобы ты призвал меня снова, – а теперь я полностью тебе принадлежу». Впрочем, любовниками они не стали, и о каких бы «милых ласках» не шла речь, между ними не было интимной связи. Диана продолжала думать, что ничем не навредила его жене. Напротив, она считала, что любовь к Рэймонду сблизила их с Кэтрин, и в ночь, когда Рэймонда наконец перевели во Францию, они вместе в отчаянии укололись морфином.

Тайные чувства Дианы не мешали ей в открытую флиртовать с другими мужчинами. Ее постоянно видели в мужской компании; флирт был способом отвлечься, замаскировать истинные эмоции; более того, он являлся своего рода культурным феноменом военного времени. Диана считала, что «забота» о друзьях-офицерах на побывке – почетное дело; она позволяла юношам вроде Патрика Шоу-Стюарта себя целовать и выслушивала их признания в любви, делая вид, что у них есть будущее.

Тогда так поступали все. Среди представителей всех социальных классов в период с 1914 по 1918 год наблюдался всплеск внебрачной сексуальной активности: солдаты на побывке нуждались в физической ласке, а многие женщины были готовы ее предоставить. Иногда эти связи заканчивались поспешной женитьбой, иногда – нежеланными беременностями. Тогда никто еще толком не умел пользоваться контрацептивами, да их, можно сказать, и не было: толстые резиновые презервативы для мужчин и токсичные спринцевания для женщин не в счет. В одной лишь Британии в эти годы число незаконнорожденных выросло на 30 процентов.

Но Диана, как и прежде, была осторожна. Она презирала ханжество матери в вопросах секса, но не решалась рискнуть девственностью даже ради обреченного на смерть офицера. Она надеялась сохранить эту ценность до брачной ночи и в моменты искренности признавала, что у нее редко возникало искушение ею поступиться. Она любила чувственные наслаждения – танцы, кутеж, красивую одежду; ей нравилось дразнить и соблазнять, но секс все еще вызывал у нее внутреннее отторжение и казался чем-то слишком серьезным и грязным. Даже если мужчина нравился ей так сильно, что она допускала его в свою спальню в доме на Арлингтон-стрит в отсутствие герцогини, она никогда не позволяла ему заходить слишком далеко.

Патрик Шоу-Стюарт был самым настойчивым из ее кавалеров и умолял Диану переспать с ним, даже если позже она не согласится выйти за него замуж. Но больше всего уступок было сделано Даффу Куперу. Он был всегда под рукой: работал на государственной должности в Министерстве иностранных дел и имел иммунитет от призыва. Он казался Диане очень привлекательным, но почему – она сама не понимала. Он не был красив, как Рэймонд, у него была слишком большая голова, маленькие стопы и ладони, и он всегда смотрел себе под ноги, что придавало ему меланхоличный вид. В незнакомой компании он, пожалуй, даже производил впечатление тихони и нелюдима. Но среди близких друзей, особенно женщин, Дафф оживал, становился пылким и остроумным; в нем пробуждалось обаяние, оказывавшее на всех опасное действие.

Дафф обожал женщин и хорошо их понимал, так как был очень близок с матерью и сестрой. Он также гордился своими сексуальными похождениями и способностью одновременно крутить интрижки с девицей из кордебалета, титулованной дамой и женой известного художника. Но он давно твердил, что его идеалом была Диана, и еще до войны писал ей шутливые сентиментальные письма, в которых называл себя ее верным трубадуром: «Что до того, смогу ли я полюбить вас больше всех на свете – боюсь, это будет слишком просто. Я даже боюсь, что, если это случится, вы окажетесь жестоки и не смилуетесь надо мной».

Двадцать третьего июня 1914 года Диана получила от него очередное оригинальное послание, которое заканчивалось прощанием, оказавшимся, увы, пророческим, хотя тогда Дафф об этом не догадывался: «До встречи, дорогая, – надеюсь, все, кого ты любишь больше меня, очень скоро умрут».

Смерть всех, кого Диана «любила больше», действительно не заставила себя ждать: ребята, с которыми она танцевала и флиртовала до войны, один за другим погибали на фронте или получали тяжелые ранения. Дафф всегда был рядом и утешал ее, и вскоре она поняла, что не может без него обходиться. Он относился к ней с большой нежностью и в 1916 году написал: «Твое милое личико сегодня казалось таким грустным и осунувшимся… Мне захотелось остаться с тобой наедине и признаться, как сильно я тебя люблю». Он обнаружил, что пылкая страсть первых лет знакомства перерастает в более взрослую привязанность. В марте они вместе ходили в собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство; позже Дафф написал в дневнике, что Диана открыла его воображению «многое, чего он раньше не замечал… Находиться рядом с Дианой – неописуемое удовольствие».

Диана по-прежнему тосковала по Рэймонду, но постепенно начала влюбляться и в Даффа. Ее очаровывали даже его дурные привычки. Он злоупотреблял спиртным, играл в азартные игры и был неисправимым бабником, но ей нравилось скандалить с ним из-за этих его недостатков: после подобных ссор она испытывала приятное облегчение. Иногда ее тревожило, что ей не хватает пылкости, что она неспособна на глубокие чувства. Даже в моменты самых ожесточенных перепалок с матерью она редко кричала и хлопала дверью. Но когда они ссорились с Даффом, ее эмоции вырывались наружу бушующим чистым потоком, и это приносило ей удовлетворение; во время одной такой ссоры в 1915 году она даже ударила его и рассекла ему губу.

Безумство этой сцены ее возбудило, и еще сильнее возбудило последующее примирение. В общении с людьми Диана часто боялась, что ее вынудят открыться; детский страх показаться скучной и поверхностной до сих пор не давал ей покоя, и в обществе она предпочитала играть роль. Однако общаясь с Даффом, она не испытывала стеснения и ощущала уверенность в своей сексуальности, что случалось редко. Было очевидно, что он желает сближения с ней, но он никогда не навязывался, и это ее раскрепощало. Однажды он зашел к ней в комнату, когда она одевалась, готовясь к участию в «живых картинах» – популярном развлечении военных лет, когда красивые молодые женщины позировали в театральных костюмах и собирали деньги на фронтовые нужды. На Диане был расшитый кокошник и жемчужное ожерелье; Дафф попросил ее расстегнуть лиф платья, чтобы полюбоваться ею во всей красе в полураздетом виде, и она устроила ему спектакль, достойный Мод Аллан.

Подобное сочетание целомудрия и кокетства казалось Даффу очень соблазнительным. «Она… понимает смысл игры и знает правила… Самые сладкие любовные игры – те, после которых уходишь голодным», – писал он. Не замечая собственных двойных стандартов, он отмечал, что ее игра в «холодно – горячо» поддерживала остроту его чувств. Женщины, допускавшие его «чрезмерно близко», неизбежно вызывали у него «презрение и отвращение».

Диана была благодарна Даффу за такт, но начинала тревожиться из-за своей осторожности и неопытности. У нее складывалось впечатление, что ей не хватало романтичности и открытости, особенно по сравнению с поведением некоторых ее подруг. Две ее близких подруги – Айрис Три и Нэнси Кунард – использовали войну как предлог, чтобы отбросить все социальные ограничения. Они были на несколько лет ее моложе, но общались с самой бесшабашной компанией, завсегдатаями «Кафе Рояль» и ресторана «Эйфелева башня» в Сохо. Они арендовали секретную квартиру в богемном квартале Фицровия и там устраивали безумные вечеринки; их часто видели в обществе незнакомых мужчин и поговаривали, что они предаются с ними безрассудным развлечениям.

Поведение подруг отчасти раздражало Диану, она считала его наивным максимализмом. Она побывала в квартире у девушек, и та потрясла ее своей убогостью: незаправленные кровати, пол, заваленный мусором, оставшимся после вечеринок, – пустыми бутылками от шампанского с отбитым горлышком, чтобы не мучиться с пробками; переполненными пепельницами. В ванной были следы крови, спермы и рвоты. Но количество любовников Нэнси и Айрис ее впечатлило, хотя она и не желала себе в этом признаваться. «Они намного смелее меня: не упускают ни одного шанса и не жуя глотают любое угощение независимо от его вкуса; они очень счастливы, а я голодаю, колеблюсь и сдерживаю все импульсы, боясь упасть со своего ледяного пьедестала». Рядом с ними она чувствовала себя аномалией и вообще старухой. Ей казалось, что другая, более пылкая женщина давно бы ответила на притязания Даффа. Другая не упустила бы шанса и занялась любовью с Рэймондом в Фолкстоне.

Этот шанс был упущен навсегда: 15 сентября 1916 года в битве на Сомме, выводя свой отряд из блиндажа, Рэймонд получил смертельное ранение. Он стал одним из сотен тысяч погибших в самом кровопролитном и бесплодном сражении того лета. Женщины по всей Европе получали письма и телеграммы, в которых сообщалось о смерти их мужей, сыновей и возлюбленных. Но Диана могла думать лишь о Рэймонде. Ее горе было невыносимым. «Мысли крутятся так быстро, кричат вновь и вновь – Рэймонда убили, моего чудесного Рэймонда убили!» Когда умирали другие ее друзья, она плакала по несколько чудовищных часов и стоически возвращалась к больничным обязанностям или ежевечерней тарантелле отрицания. Но потеря Рэймонда принесла нестерпимые муки.

Раньше Диана уже страдала от депрессии и проводила день за днем в мрачном необъяснимом безразличии. Теперь же горе отравляло ее, как яд, и «мерзкое уныние» не давало ни спать, ни концентрироваться на работе. Даже Дафф не мог ей помочь. В конце концов он убедил ее рассказать, почему смерть Рэймонда так глубоко ее ранила, и был «тронут и поражен», узнав, что Диана втайне была в него влюблена. Он тоже обожал Рэймонда, но теперь к сочувствию неизбежно примешивалась ревность и обида.

Он эмоционально отдалился, резко замечал, что от горя Диана стала выглядеть «усталой и измученной», ему надоело терпеть ее сексуальную холодность. В голове мелькали мучительные догадки – позволяла ли она Рэймонду ласки, в которых ему отказывала? Она неуклюже пыталась заверить его, что «из живых» любит его больше всех, но он злился. Откуда ему знать, что это правда, дразнил ее он, раз она отказывала ему в том, чего он сильнее всего желал?

На самом деле, они проводили вдвоем еще больше времени, чем раньше: ужинали в небольшой квартире Даффа на Сент-Джеймс-стрит, гуляли по лондонским улицам, ездили за город на пикники, еду для которых заботливо готовила Диана. Но часто случались ссоры, и день оказывался испорчен; к середине ноября Диана решила, что им лучше больше не встречаться. «Дафф, дорогой, мне совсем не нравится, что ты больше не соглашаешься терпеть мое переменчивое настроение и усталость. Ты даже не позволяешь мне спокойно полежать, постоянно злишься из-за той малости, в которой я тебе отказываю».

Вскоре они помирились, но их перепалки не прекратились. Дафф проиграл 170 фунтов за одну партию в баккару, и Диана в отчаянии заявила, что это конец, «их отношения уже никогда не будут прежними». Патрик Шоу-Стюарт все еще был настроен на ней жениться, и Диана согласно пожала плечами, решив, что Дафф, вероятно, уже влюбился в другую.

Но в июне 1917 года они с Дианой внезапно сблизились пуще прежнего. Ряды британской армии истощились, и в стране ввели всеобщую мобилизацию: призывали даже госслужащих, прежде имевших иммунитет. Дафф оказался в их числе и, узнав об этом, невольно ощутил безудержное волнение. Пока другие сражались и умирали, он сидел за столом в кабинете и втайне мечтал «о том же опыте и приключениях, которые пережили все вокруг». Но несмотря на радость, он понимал, что шансы не в его пользу и, возможно, они с Дианой больше никогда не увидятся; любовь и нежность к ней всколыхнулись в его сердце. Что до Дианы, страх потерять Даффа затмил горе по Рэймонду, от которого она пока не оправилась. Привыкшая вести чудовищные расчеты, она принялась лихорадочно считать, сколько времени им осталось. «Я знала, что его ненадолго отправят в кадетский тренировочный колледж. Мы будем видеться реже, а потом он уедет во Францию. Если повезет, мы пару раз увидимся во время увольнительных, а потом уже никогда, никогда, никогда». Опасаясь за свое собственное психическое состояние, если вдруг его потеряет – а она не сомневалась, что так и будет, – она писала: «Кто позаботится, чтобы я не сошла с ума?»

В итоге Даффа отправили на фронт через целых девять месяцев. Двадцать восьмого апреля он с другими новобранцами гренадерского полка покинул казармы Челси и промаршировал до вокзала Ватерлоо. Диана храбрилась и написала ему письмо, в котором описывала слезы «великой гордости, свидетельство моей нерушимой любви» и добавляла, что «восхищается его славным духом». Оставшись в Лондоне, она ощущала «апатию и сломленность» и ждала его первых писем из Франции.

Война стала «слепым смертельным колесом, которому не было ни начала, ни конца». Целое поколение сгинуло на поле брани, причем многие даже не понимали, ради чего (среди одних лишь работников поместья Ратленд на фронте погибли более двухсот человек). Каждый день звучали горны, вестники военных похорон, а в больших городах, подвергшихся вражеским бомбардировкам, особенно в Лондоне, на каждом углу можно было встретить стихийные мемориалы погибшим гражданским.

В начале войны немцы сбрасывали бомбы с цеппелинов; разрушения были ужасающими, но точечными. У знакомых Дианы было принято с началом бомбежек «поднимать бокал и смеяться как можно громче, чтобы их (бомбежек) было не слышно». Ставшие свидетелями авианалета даже отчасти этим гордились. С безопасного расстояния зрелище действительно казалось завораживающим: прожекторы выхватывали из темноты гигантские серебристые летательные аппараты; раздавался треск, взрыв, и внезапно вспыхивало пламя. Потом налеты стали реже, но появились новые немецкие истребители, «Готы» и «Гиганты»; они несли более опасный груз. В сентябре 1917 года Диана вернулась на Арлингтон-стрит и обнаружила, что все окна выбиты, а «в десяти ярдах от дома, в парке, зияет кратер размером с половину теннисного корта». В мае 1918-го она попала в авианалет, и в этот раз ей уже не хотелось смеяться. Она провела в толпе испуганных незнакомцев три кошмарных часа; «от грохота очередей из орудий ПВО на Лондонском мосту дрожали кости, а в темноте проносили жертв – мертвых и покалеченных».

На четвертый год Диане стало казаться, что война обезобразила Англию. После комендантского часа темные улицы стали пристанищем всякого рода «грабежа и порока». Противников войны «по соображениям совести» всегда держали на мушке, но теперь в потенциальные предатели грозились попасть гомосексуалы, художники-авангардисты, поэты и любые иностранцы. Приняли суровые законы против иностранных граждан: Рудольфа Стулика, австрийца и хозяина ресторана «Эйфелева башня», отправили в лагерь для интернированных, а подруга Даффа певица Ольга Линн, немка, урожденная Ловенталь, жила в постоянном страхе депортации.

В этой гнетущей атмосфере Ноэль Пембертон Биллинг опубликовал свое заявление, в котором говорилось, что группа распутных аристократов, художников, евреев, интеллектуалов и последовательниц Мод Аллан и ее «культа клитора» выбраны немецкой разведкой целями для шантажа и являются потенциальными предателями и шпионами. Разразился скандал. Мод Аллан подала на Биллинга в суд за клевету, а многие знакомые Дианы испугались, что их имена есть в списке. Диана тоже получила письмо с угрозами от человека, который утверждал, что у него есть против нее компромат «относительно одного дела, которое теперь стало достоянием общественности».

Пятого июня она рассказала о случившемся Даффу и даже смогла мрачно пошутить на эту тему. Герцогиня не сомневалась в невиновности Аллан: «Она верна себе и не верит, что женщина может быть порочной». Доложила она о еще одном комичном случае: «Лорд Албемарл зашел в джентльменский клуб и сказал: “Кто такой этот Клитор, о котором все говорят? Какой-то древний грек?”»

Но большинству было не до смеха. В январе 1918 года погибли Эдвард Хорнер и Патрик Шоу-Стюарт, двое последних друзей-офицеров Дианы, остававшихся в живых, а письма от Даффа приходили нерегулярно. Когда писем подолгу не было, она мучилась, представляя, что он умер или умирает. Когда же они приходили, половина текста была вымарана цензорами, и Диана воображала немыслимые ужасы, что скрывались под цензурой. Лишь работа приносила облегчение. Вскоре после отъезда Даффа во Францию Диана снова вызвалась работать в больнице Гая, надеясь, что безжалостный монотонный труд ослабит ее страхи. Она прослужила там всего месяц – мать по-прежнему была категорически против общественной больницы, – но хотя бы на время отвлеклась. Усталость не оставляла сил воображать ужасы, а в сравнении со страданиями пациентов ее собственные мучения казались незначительными. В этот период она выхаживала детей с сильными ожогами; в то время раны поливали горячим расплавленным воском, это считалось общепринятым методом лечения. Жалобные детские крики являлись ей в кошмарах, но она признавалась, что именно тогда разучилась плакать.

В это самое темное время Диана жила одним днем, ни на что особо не надеясь. Но в одном она не сомневалась: после войны ей хотелось быть с Даффом. Прежде они говорили о браке лишь в шутку, так как оба не были уверены в чувствах друг друга, но теперь Диана клялась: «Если смерть не заберет его к себе, мы проживем вместе всю оставшуюся жизнь». Она также пообещала, что, если ее мать будет против этого брака, ее решимость не дрогнет, хотя заранее знала, что та будет возражать.

От герцогини не укрылось, как сблизились Дафф и Диана; ее это тревожило, и она даже расспросила ее подруг, не попахивает ли дело помолвкой. Она пожаловалась Кэтрин Асквит, что не может уснуть, опасаясь, что дочь «выйдет за этого мерзкого Даффа». По мнению Вайолет, недостатков у Даффа было хоть отбавляй. Его отец, покойный сэр Альфред Купер, был известным хирургом и другом короля Эдуарда VII, но его специализация – венерические болезни – вызывала лишь желание провалиться сквозь землю [29]. Мать Даффа происходила из хорошей семьи, но опозорилась, так как бросила первого мужа и открыто жила с любовником, а когда тот умер, пошла работать медсестрой-стажеркой и сама зарабатывала на жизнь. Там-то, в больнице, ее и заприметил сэр Альфред Купер: леди Агнес драила больничные полы, он узнал в ней миловидную девушку, которая ему когда-то нравилась, и попросил выйти за него.

Если бы герцогиня прочла об этом романтическом совпадении в книге, она бы сочла его милым. Но речь шла о перспективе породниться с Куперами, а такого она не желала. Она боялась, что Дафф, имевший репутацию пьяницы и бабника, унаследовал от матери плохие гены; у него не было даже большого состояния, чтобы компенсировать эти изъяны. Его годовой доход составлял меньше тысячи фунтов стерлингов (зарплата сотрудника Министерства иностранных дел и частные доходы). Он никак не смог бы обеспечить Диане уровень жизни, на который рассчитывала Вайолет.

Она попыталась привлечь на свою сторону подруг, и леди Сэквилл согласилась с ней и назвала Даффа «жалким выскочкой». Но Диана изменилась. До войны она бы не решилась выйти замуж вопреки материнским ожиданиям, но теперь все было иначе. Ей казалось, что и британское общество изменилось. «Мир перестраивается, чтобы наша бедность не так бросалась в глаза», – писала она Даффу. Слуги и личные автомобили стали роскошью; теперь никто не стал бы жалеть их за бедность.

Она рисовала радужную картину их будущей совместной жизни. Дафф изъявил готовность «разбить свои бокалы, выбросить сигары, порвать игральные карты… и изучить расписание автобусов и тонкости пользования подземкой [30]». Диана же думала, как им заработать. Сначала она решила открыть частный санаторий при финансовой поддержке Мура. Санаторий – весьма респектабельный источник дохода, заметила она, «никаких скандалов и нарушения приличий, ничего такого, к чему могла бы придраться Ее Светлость». Одно время она даже раздумывала заняться пассажирскими авиаперевозками при поддержке своего нового друга, газетного магната Макса Бивербрука. «Сомнения прочь, – решительно писала она Муру, – мы будем счастливы».

Нелегко было сохранять оптимизм, когда Даффу грозила опасность, но вопреки всему тот оставался жив. В начале октября ему вручили награду за мужество в бою и отправили в Париж в двухнедельную увольнительную. Диана любезно разрешила ему отдыхать в свое удовольствие. «Ты знаешь, я желаю тебе счастья больше, чем себе», – писала она, хотя одновременно умоляла не играть, постараться ничего не подхватить и не заниматься любовью с ее знакомыми (в то время в Париже находилась ее подруга Диана Уиндем, которая нравилась Даффу).

Прошло меньше двух недель, и она «к восторгу своему» прочла в «Таймс», что война почти закончилась, а к концу октября Дафф – о чудо! – вернулся в Лондон, и они воссоединились. Для обоих это стало большой радостью. «Сбылось все, на что я надеялся последние шесть месяцев», – писал Дафф в своем дневнике. Он вернулся целым и невредимым, но многие их общие друзья погибли, и они не могли предаваться своему счастью и не чувствовать себя виноватыми. Одиннадцатого ноября объявили перемирие; Диана провела этот день с семьей, как полагалось примерной дочери, но ей было невыносимо слышать праздничное ликование, охватившее лондонские улицы. «После стольких горьких потер радость казалась неестественной».

Она переживала из-за Даффа: у того проявились симптомы испанского гриппа, начавшего смертельное шествие по Европе. После раннего ужина с матерью в «Рице» Диана ускользнула к нему. Обоим было не до радости: «Мы думали о мертвых, а не о живых». Но настроение омрачали не только мысли о погибших друзьях. «Война закончилась, – писала Диана, – но моя битва только началась». Им с Даффом предстояло в одиночку выдержать сражение с волей родителей Дианы и диктатом традиций и класса.

Глава вторая

Нэнси

Пока Диана планировала совместное будущее с Даффом, Нэнси Кунард взирала на обломки своего недолгого и несчастливого брака. Два года она была замужем за Сидни Фэрберном, военным офицером и игроком в любительский крикет. Этот опыт внушил ей отвращение к самой идее супружества. Даже на собственной свадьбе отторжение было настолько сильно, что она сорвала с головы венок новобрачной и бросила его на пол.

Большинство гостей, собравшихся в тот день в Гвардейской часовне, ощутили странную и неестественную атмосферу церемонии. Все казалось организованным наспех; не было никаких традиционных свадебных декораций – подружек невесты, пажей, букетов. Нелепо выглядели приглашенные родственники: леди Мод Кунард явилась в сопровождении мужа, сэра Бейча Кунарда, с которым они давно жили раздельно, и любовника, сэра Томаса Бичема. После церемонии все поехали в Мейфэр, где жила Мод, и там раскрасневшаяся от шампанского и смущения Нэнси совершила свой странный поступок. Она говорила с Эваном Морганом, элегантным, тонко одаренным и беспутным поэтом с внешностью романтического героя, в которого когда-то была безответно влюблена. Возможно, Эван едко пошутил насчет ее новобрачного статуса или что-то сказал про Сидни, но разговоры в пышно украшенной гостиной Мод внезапно стихли, а Нэнси в ярости сорвала с себя венок из флердоранжа и встряхнула головой.

Свадьба Нэнси и Сидни была классическим бракосочетанием военного времени. Они познакомились в начале 1916 года: Сидни вернулся в Англию восстанавливаться от ранения, полученного в битве при Галлиполи. На его спокойном лице с правильными чертами совсем не осталось следа увиденного и пережитого на войне; многим женщинам, что вились вокруг него в то время, он казался образцовым офицером и джентльменом.

Нэнси же обычно привлекали мужчины более экстравагантные – поэты, иностранцы, негодяи. Но Сидни появился в ее жизни в момент, когда его чисто британская солидность казалась необычайно притягательной. Первые годы войны сильно повлияли на Нэнси. Как Диана, она пережила гибель нескольких близких друзей; как Диана, отдалась тогдашнему лондонскому безудержному фатализму. Но Нэнси была моложе Дианы на три с половиной года; ее эмоции были более неустойчивыми, а бунт против взрослого мира – более яростным. Сатурналии военного времени, «безумные вечеринки до поздней ночи… кутеж в “Рояль Брассери” с пьяными поэтами и ребятами на побывке», – все это затянуло ее с головой, и в отличие от Дианы, ей было гораздо сложнее себя контролировать. После пирушек в «Фице» – так она называла свою квартиру в Фицровии – она непременно просыпалась в объятиях незнакомого мужчины и не помнила, что пила накануне и чем занималась.

Одним июльским утром в 1916 году Диана и Дафф зашли в «Фиц» и обнаружили Нэнси в «довольно неприглядном виде» после вчерашней вечеринки. Диана испытала «отвращение и грусть», и тогда Нэнси сама поняла, что ей нужно спасаться. Пускай Сидни не интересовался книжками, которые она читала, пускай у него не было ничего общего с ее друзьями, его плечо казалось надежным, а ей хотелось отдохнуть от хаоса, которым она сама себя окружила.

С его появлением у нее также возникла возможность сбежать от матери, которая хоть и не приставляла к ней компаньонок, как герцогиня Ратленд, все же была властной и многое ей запрещала. Нэнси предоставляли большую самостоятельность, что было редкостью в те дни, зато леди Кунард контролировала ее финансы и давала ей денег, только если Нэнси слушалась: притворялась примерной дочкой на званых ужинах и в опере и делала вид, что внемлет, когда Мод пускалась перечислять ее изъяны, причем это случалось регулярно.

А изъянов, по мнению Мод, у Нэнси было немало: та часто убегала в свою грязную маленькую квартирку; у нее были странные идеи и экстравагантный внешний вид. Сама леди Кунард отличалась щепетильностью в вопросах моды и стиля и вздрагивала всякий раз, когда Нэнси входила в гостиную в мужском жилете, напудренная добела и с кроваво-красными губами.

К восемнадцати годам Нэнси мечтала уехать из дома. Ей не приходило в голову, что можно вызваться работать медсестрой, как сделала Диана. Она уже знала, что хочет быть поэтессой, и решила, что жизнь медсестры со строгим распорядком ей не подходит. Единственной возможностью сбежать был самый традиционный путь – брак. Если она выйдет замуж, родители будут вынуждены выделить ей деньги; у нее появится свой дом, где она сможет писать стихи, принимать гостей и беспрепятственно предаваться мечтам.

Бедняга Сидни Фэрберн оказался частью этого плана почти случайно. И хотя у Нэнси бывали моменты прояснения, когда она понимала, что «поступает по-идиотски», Сидни сулил ей долгожданное освобождение, и искушение было слишком велико. «Шла война, – писала она в дневнике. – Я сделала это, согласилась на это, чтобы сбежать от Ее Светлости и поселиться отдельно».

Мать была недовольна ее выбором, но тем лишь укрепила рвение Нэнси. Мод надеялась на более блестящую партию для дочери; как и герцогиня Ратленд, она метила чуть ли не на принца Уэльского. Но ею двигали не только эгоистичные побуждения: она боялась, что Сидни и ее дочь катастрофически друг другу не подходят. Близилась свадьба, и Мод попыталась как можно деликатнее расспросить Нэнси, хочет ли та на самом деле выходить за Сидни. Однако в прессе уже появились сообщения о неожиданной помолвке мистера Сидни Фэрберна, офицера Королевского гусарского корпуса, «одного из самых импозантных в своем полку», и мисс Нэнси Кунард, «единственной дочери чрезвычайно состоятельных родителей и одной из самых завидных невест этого сезона». Так 15 ноября 1916 года странное сочетание чести и упрямства привело Нэнси к алтарю.

Уже потом, сквозь годы накопившегося недовольства, она описывала прожитые с Сидни двадцать месяцев как «ненавистное время» и мрачную «цезуру» [31] в ее жизни. В первые недели брака, пока они ходили в гости к друзьям и путешествовали, пропасть между ними ощущалась не так сильно. Но к лету 1918 года, когда нога Сидни зажила и он смог вернуться на войну, Нэнси уже с трудом терпела его общество. Постоянные разговоры о войне и спорте действовали ей на нервы; ее раздражали его армейские приятели, постоянно торчавшие в гостиной их маленького дома в Мейфэре. Она ощущала себя еще более несвободной, чем в доме матери. У нее не получалось сосредоточиться на писательстве, и она никак не могла изменить ситуацию, поскольку не обладала должными навыками. По природе она была несдержанной, чуть что лезла в бутылку, а в детстве у нее перед глазами не было примера мирного сосуществования двух людей, идущих на взаимные уступки. Единственная дочь в семье, где родители почти не жили вместе, Нэнси не представляла, как налаживать отношения в браке. Она умела лишь одно – убегать.

Ее родители познакомились в Нью-Йорке в 1895 году; сэр Бейч приехал в Америку искать богатую и фертильную жену-американку. К тому времени ему исполнилось сорок три года, и он испытывал необходимость в наследнике, которому можно было бы передать управление Невилл-Холтом – великолепным поместьем в Лестершире, унаследованным от деда, корабельного магната Сэмюэла Кунарда. Сэр Бейч вел спокойную загородную жизнь, увлекался лошадьми и занимался своими хобби, но так и не встретил подходящую спутницу жизни. Вместе с тем расходы на содержание Невилл-Холта росли с каждым годом, и он решил последовать примеру многих британских аристократов и обменять свой титул на американские деньги.

Мисс Мод Элис Берк подходила сэру Бейчу по всем параметрам. Двадцать три года, блондинка, голубоглазая, бойкая, с тонкой птичьей фигуркой, миловидным фарфоровым личиком с розовым румянцем на щеках, остроумная, любознательная – рядом с ней знакомые ему англичанки казались пресными и заторможенными. Но главное – ей полагалось приданое в размере двух миллионов долларов, что делало ее совершенно неотразимой, так как эти деньги могли заткнуть все дыры в бюджете Невилл-Холта. И вот вальяжного и немногословного сэра Бейча закружили первые в его жизни пылкие романтические отношения.

Мод тоже спешила замуж. Она выросла в Сан-Франциско, и ее семейный уклад не вписывался ни в какие традиционные рамки. Ее мать овдовела, когда Мод была подростком, окружив себя постоянно сменявшими друг друга благодетелями. Одному из них, богатому и образованному дельцу Хорасу Карпентьеру, она поручила воспитание единственной дочери. Мод стала не первой девушкой, которую Карпентьер взял под крыло, и хотя в этих отношениях не было ничего предосудительного, они все же являлись весьма необычными. Под руководством Карпентьера Мод вскоре стала умна не по годам, научилась вести себя в обществе как взрослая и по сравнению с ровесницами была намного лучше осведомлена о сексе. В двадцать один год она стала любовницей ирландского писателя Джорджа Мура, с которым познакомилась, путешествуя по Европе.

Это был страстный роман: Мура очаровал интеллект Мод и удивила ее уверенность в сексе; Мод же пришла в восторг от его искушенности, литературной славы и откровенного влечения, которое он к ней испытывал. Но Мод не принадлежала к богемной публике и искала не только любви, но и респектабельности; в первых попытках найти себе мужа она катастрофически просчиталась. Вернувшись в Америку, она познакомилась с внуком покойного короля Польши [32]; тот проявлял к ней активный интерес, и она решила, что скоро он сделает ей предложение. Позволила слухам просочиться в прессу и узнала, что князь Андре Понятовский присмотрел себе невесту более высокого ранга. Мод заставили написать унизительное опровержение, и она еще не оправилась от обиды, когда встретила сэра Бейча в Нью-Йорке. Тот не был блестящим литератором, как Мур, и не принадлежал к королевской семье, как князь Андре, но Мод убедила себя, что робкая восторженная искорка, иногда освещавшая его грубоватые черты, свидетельствовала о романтической натуре. А главное, выйдя за сэра Бейча, она приобретала титул английской леди.

Меньше чем через год, 10 марта 1896 года, родилась Нэнси. К тому времени Мод осознала, что ошиблась. Но это ее не смутило. С жестокой прямотой заявив, что материнство – «худшее из занятий, самое низкое из всех» и что никакие беременности ей больше не нужны, она поставила себе цель сделать блестящую светскую карьеру, выбрав Невилл-Холт площадкой для реализации своих устремлений.

Сам дом был прекрасен: продолговатое здание из золотисто-серого камня с зубчатыми стенами, башенками и крытыми галереями. Сэр Бейч обожал этот замок с четырехсотлетней историей; можно сказать, Невилл-Холт был любовью всей его жизни. Но Мод считала его угрюмым и чересчур загроможденным мебелью, а поскольку дом содержался на ее деньги, она не видела причин, почему бы не переделать его под себя. Она безжалостно избавилась от мрачной викторианской обстановки и наполнила комнаты светом и цветом: постелила восточные ковры, обила мебель современными шелками, велела перекрасить стены и старинные дубовые стеновые панели.

Ее вмешательство причиняло сэру Бейчу почти физическую боль. Он начал чувствовать себя чужим в своем же доме, особенно когда Мод стала устраивать пышные званые приемы. Она проводила ужины с большим количеством гостей, приглашала самых знатных соседей, включая Мэннерсов, и организовывала праздники на целые выходные – с субботы по понедельник – для новых друзей из модного общества, с которыми познакомилась в Лондоне. Вскоре в гостях у Кунардов стали регулярно бывать писатели Эдди Марш, Макс Бирбом и Сомерсет Моэм, представители политической элиты вроде Бальфура и Асквита. Эльза Максвелл, амбициозная светская львица из Сан-Франциско, писала, что быть приглашенным в гости к жизнерадостной леди Кунард считалось «светским благословением».

У сэра Бейча не было ничего общего с новыми друзьями Мод. Ему не нравились их громкие дерзкие разговоры и распущенность нравов. В Невилл-Холте гостей устраивали на ночь так, чтобы любовники оказывались в одной постели. Сэр Бейч проводил все больше времени в мастерской, где занимался своим страстным увлечением – художественной ковкой – или подолгу пропадал на охоте и рыбалке в Шотландии. «Не понимаю, что творится в этом доме, – сказал он однажды, заявившись домой раньше положенного и обнаружив гостей Мод, которые буянили и явно не собирались никуда уезжать. – Но мне это не нравится».

Мод тоже часто отсутствовала дома: ходила по магазинам, путешествовала или заводила тайные интрижки с мужчинами, которых, по слухам, у нее было немало. Другими словами, родители Нэнси жили каждый своей жизнью; их существование никак не пересекалось, а девочка чувствовала себя совершенно неприкаянной. Детей из аристократических семей часто отдавали на попечение няням и гувернанткам, но мало кто рос совсем без ощущения семьи. Диана Мэннерс воспитывалась среди братьев и сестер, друзей и родственников, а мать ее любила, хоть и не всегда уделяла ей достаточно внимания. Но Нэнси могли оставить в одиночестве на несколько недель, а то и месяцев; о ней заботились лишь слуги. На одной детской фотографии она стоит в огромном дверном проеме Невилл-Холта; на снимке ей лет пять-шесть, фигурка кажется крошечной на фоне величественного здания.

Даже когда родители Нэнси были дома, она редко их видела – за исключением назначенных часов, когда ее наряжали в белое кружевное платьице и расспрашивали об успехах в учебе. Из редкого общения с другими детьми – кузенами Виктором и Эдвардом и детьми Мэннерсов из Бельвуара – она знала, что в других семьях все устроено иначе; в ее душе поселились вина и страх, и ей казалось, что родители любили бы ее больше, будь она мальчиком. Случалось, Мод угощала ее шоколадными конфетами из роскошной коробки, которая всегда стояла рядом с ней на столике, и Нэнси отводила взгляд: ей хотелось не конфет, а объятий.

Позже она описывала себя как одинокого и нелюдимого ребенка и вспоминала, что «много молча размышляла, как сложится моя жизнь». Она не знала, чем заполнить окружавшую ее пустоту, кроме как бунтарскими выходками и мечтами о побеге. Ее гнев и одиночество усилились с появлением в Невилл-Холте гувернантки мисс Скарт, чья жестокость вполне соответствовала ее имени [33].

Мисс Скарт внезапно появилась, когда Нэнси было примерно девять лет; она пришла на замену одухотворенной юной французской гувернантке, которую Нэнси очень любила, но леди Кунард считала бесполезной. У мисс Скарт были отличные рекомендации, в том числе от матери Виты Сэквилл-Уэст; та нахваливала ее как превосходного педагога. Но Нэнси она казалась тираном, вбивавшим в нее французские глаголы и исторические даты с помощью металлической линейки. Мисс Скарт заставляла ее обливаться холодной водой по утрам, есть противную кашу и не разрешала предаваться любимым уличным занятиям, например, плескаться в большом пруду по соседству.

Нэнси считала гувернантку чудовищем – первым из многих в ее жизни, а ее режим привил ей непримиримую ненависть к авторитетам. Еда стала ассоциироваться с наказанием, и так было всю ее жизнь – до конца дней она вспоминала застывший жир на тарелке и мисс Скарт, которая заставляла ее доедать все до последнего кусочка. Ненавидя реальность, Нэнси все чаще сбегала в мир воображения, много читала, тайком сочиняла рассказы и стихи. На участке за домом у нее был свой секретный мир: дерево с дуплом и канавка, куда она складывала свои сокровища – палочки необычной формы, красивые стеклянные пузырьки.

Ее ближайшим другом детства был Джордж Мур, или Дж. М. как она его называла. Хотя они с Мод перестали быть любовниками, Мур регулярно наведывался в Невилл-Холт и, по сути, заменил Нэнси отца. Сэр Бейч любил дочь, но эта любовь была неуклюжей и неумелой. Он не знал, как с ней разговаривать; их объединяло только увлечение лошадьми: он настоял, чтобы Нэнси научилась ездить верхом чуть ли не раньше, чем ходить, а в шесть лет после первой охоты она прошла ритуал посвящения – ее лицо измазали кровью добычи.

А вот Дж. М. говорил без умолку. Он добродушно и непринужденно расспрашивал Нэнси о книгах, которые она читала, и ее детских стишках. В хорошую погоду они ходили гулять по поместью и окрестностям. Странная это была парочка: маленькая Нэнси в абсурдно модных нарядах, которые Мод заставляла ее носить, и Дж. М. в шляпе-котелке и высоких шнурованных ботинках. Вместе с тем, Нэнси считала Мура своим «первым другом», а когда подросла и до нее дошли слухи, что он, возможно, являлся ее биологическим отцом (это была неправда), даже захотела, чтобы это было так. Мур тоже ее любил и тревожился, что она несчастна. Он обожал Мод, но понимал, что та не годится в матери, и расстраивался, когда Нэнси со зловещим спокойствием заявляла: «Мне не нравится Ее Светлость».

И все же Нэнси тянулась к матери. Когда Мод уезжала, жизнь словно останавливалась. «Меня ждет сплошная скука, – писала она в дневнике, проводив мать в очередную поездку, – ничего интересного». Когда Мод возвращалась, дом оживал: вечеринки с гостями, которые оставались на все выходные, игры в теннис, крокет и бридж, «красивые жизнерадостные дамы… в переливчатых шелках и полосатой тафте». Нэнси любила шпионить за взрослыми и выполнять свои особые поручения: проверять, есть ли в каждой гостевой комнате запас русских папирос, книг, сладостей, писчей бумаги и цветов. Если Мод хотелось покрасоваться дочерью, Нэнси была только рада. Разрешала наряжать себя в черный бархат и кружево, как инфанту с полотен Веласкеса; позировала другу Мод, скульптору, изображая «душу детства»: светлые локоны спрятаны под чепчик, на плече сидит сова. С готовностью делилась многочисленными заученными фактами. Некоторые гости снисходительно улыбались симпатичной ученой обезьянке, а другим в ее не по годам развитом интеллекте виделось что-то зловещее. Когда она чуть подросла, Мод стала брать ее в Лондон в театр и оперу. Эдди Марш сопровождал их с Мод, когда Нэнси впервые посмотрела «Женитьбу Фигаро»; его поразила взрослая реакция девочки на оперу. «В антракте Нэнси произнесла своим тоненьким скрипучим бесцветным голоском: “Граф похож на Георга II. Но графиня одета по более поздней моде – я бы сказала, 1790 года”. И это слова ребенка!»

Наблюдательная умная девочка вскоре начала усваивать и другие взрослые знания. К подростковому возрасту она поняла, что между ее родителями нет чувств и их отношения существенно отличаются от пылких эмоциональных бурь, что разражались при появлении в доме некоторых мужчин. Когда Мод объявила, что они покидают Невилл-Холт и будут жить в Лондоне, Нэнси было пятнадцать лет и она прекрасно понимала, что мать хочет жить поближе к любовнику – дирижеру Томасу Бичему.

Талантливый, умный и баснословно богатый – его дед сколотил состояние на производстве знаменитых слабительных пилюль, – Томас обладал всем, чем, увы, не мог похвастаться сэр Бейч. Мод не желала скандала и разводиться не стала, но хотела жить как можно ближе к любовнику и арендовала большой дом на Кавендиш-сквер [34].

Для Нэнси отъезд из Невилл-Холта стал большим горем. Она не мыслила жизни без красивого старинного замка и окрестных лесов. Она любила отца, несмотря на его отстраненность; ей казалось, что Мод поступила неправильно, променяв его на Томаса Бичема, который ей совсем не нравился и никогда не будет нравиться. С другой стороны – она ведь годами размышляла, какая жизнь ее ждет, когда она освободится от гувернантки и необходимости лицезреть натянутые родительские отношения. Осенью 1912 года ее отправили в Мюнхен – якобы учиться немецкому и музыке, а на самом деле – чтобы мать могла побыть наедине с Бичемом. В Германии Нэнси впервые ощутила пьянящий вкус грядущих перемен. Она поселилась в чудесной семье, которая приняла ее как родную дочь. Удивила ее и степень самостоятельности, которую ей предоставляли. Нэнси приехала в Мюнхен образованной и начитанной девочкой с живым воображением, но ей катастрофически не хватало эмоций. Она уехала, чувствуя, что «стала женщиной» и «вкусила взрослой жизни».

Куда меньше ей понравились несколько месяцев, проведенных в школе для девочек в Париже. Нэнси исполнилось семнадцать, и она казалась себе слишком взрослой для «инфантильных» уроков и правил [35]. Яростно бунтуя против школы, она поставила себе цель прочесть все великие произведения русской литературы и составила жесткий и регулярный график чтения. Хотя ее по-прежнему везде сопровождали компаньонки, что крайне ее раздражало, Париж с его романтикой взбудоражил воображение. «Эти улицы стали моей религией», – писала она Дж. М., описывая свой восторг от лабиринта старинных узких улочек Латинского квартала и «Ля Нувель Атене» – кафе, где Мур некогда сидел с Мане и другими знаменитыми художниками.

Нэнси поклялась, что вернется в Париж уже одна, но летом того года Мод отвезла ее в Венецию – город, ставший ее второй любовью. В палаццо, арендованном Мод, также жили Диана Мэннерс с матерью; многие друзья Дианы тогда приехали в Венецию – Дафф Купер с сестрой Сибил, Рэймонд и Кэтрин Асквит, Билли Гренфелл и Денис Энсон. Весь «Порочный кружок» собрался в одном месте; прежде Нэнси знала о них только понаслышке и была очарована их остроумной болтовней и безудержным весельем. К ее радости, они приняли ее в свою блестящую компанию, и вместе с ними она купалась в море голышом, бродила по улицам Венеции в дерзких карнавальных нарядах и пила коктейли в барах на острове Лидо.

Это были первые каникулы, которые она провела с ровесниками. Она стала гораздо увереннее в общении. К моменту возвращения на Кавендиш-сквер она начала проявлять намного больше любопытства к лондонской жизни матери и больше не стеснялась в ней участвовать. Мод умела замечать все новое и интересное, улавливала актуальные веяния в искусстве и музыке [36] и, в отличие от Вайолет, понимала, какую важную роль играют в культуре ночные клубы и регтайм. Она также умела пользоваться своим чутьем и именно благодаря ему влилась в передовое лондонское общество и заняла уникальную нишу организатора самых модных светских мероприятий.

Американке, живущей отдельно от мужа, не стоило надеяться, что ее примут в высшие эшелоны общества. Мод прекрасно знала, что сама королева неодобрительно отозвалась о ее слишком публичном романе с Бичемом. Высшая аристократия действительно сторонилась Мод, зато мир культуры лег к ее ногам. Ее круг включал как прославленных деятелей культуры вроде Бичема и Дягилева, так и более радикальных ниспровергателей основ – например, любимчика Мод писателя и художника Уиндема Льюиса. Тот вдохновлялся футуризмом Маринетти и духом европейского авангарда и осенью того года взбаламутил лондонское общество «угрожающей и тревожной геометрической» живой картиной, созданной для благотворительного бала [37]. В картине участвовал Эдди Марш; его голову поместили в коническую трубу, а сверху водрузили коробку. Мод воспользовалась скандальной известностью Льюиса и заказала у него коллекцию постимпрессионистских безделушек, которые дарила гостям.

Другим ее протеже стал американский поэт Эзра Паунд, поразивший Нэнси при первом знакомстве: треугольная бородка, летящий черный плащ, широкополая шляпа и клетчатые брюки. Он одевался так, как, по мнению Нэнси, должен одеваться поэт, и она слушала их с матерью яркие и дерзкие беседы с раскрытым ртом и навостренными ушами; так ей впервые приоткрылась дверь в мир искусства и идей – мир, которому вскоре предстояло стать ее собственным.

Тем временем их отношения с матерью вступили в новую фазу. Любить Мод было непросто; она по-прежнему была критичной и резкой и отдавала все свое тепло и энергию отношениям с Бичемом и светской жизни, а дочерью пренебрегала. Но Нэнси принимала ее такой, какая она есть. Мод предоставляла ей большую свободу, разрешала гулять по Лондону и встречаться с новыми друзьями, а все, чем дорожила Нэнси, она переняла от матери – любовь к книгам, искусству и путешествиям и безупречное чувство стиля.

Мод всегда любила ее наряжать. Теперь, когда Нэнси почти исполнилось восемнадцать, это доставляло ей особое удовольствие. Она унаследовала от Мод ее светлую фарфоровую кожу, а от сэра Бейча – высокий рост и худобу; ее красота была очень необычной. Тонкая фигура, длинные ноги и длинные изящные руки, мелкие точеные черты лица, бледная, почти прозрачная кожа, густые золотисто-русые волосы. Айрис Три вспоминала, что даже в ранней юности Нэнси «напоминала хрусталь: звеняще бойкая, грациозно непокорная, надменная дерзкая бунтарка».

Ее фигура идеально подходила для моды тех лет: в начале 1914 года Мод повезла ее в Париж закупать гардероб для будущего сезона дебютанток – новые платья для балов и загородных приемов, шляпки для скачек в Аскоте и новенькое леопардовое пальто (потом Мод заказала себе точную копию). Внешне мать и дочь были очень похожи: светлые волосы, безупречные дорогие наряды. Но даже во время этой поездки, которая была в радость обеим, Нэнси умудрялась проявлять непокорность. Мод уговаривала ее купить широкополые шляпы с цветами и платья женственных пастельных оттенков, которым сама отдавала предпочтение; Нэнси же выбирала береты и тюрбаны, платья более ярких и темных цветов, строгие прямые силуэты.

В последующие месяцы их мелкие разногласия участились и приобрели более ожесточенный характер. Главным камнем преткновения стал предстоящий сезон дебютанток. Мод хотела, чтобы дочь блистала; это имело значение не только для ее собственной репутации, но и для будущих брачных перспектив Нэнси. Но Нэнси решила, что все эти балы и приемы – дурацкий фарс. В ходе представления ко двору она стояла, насупившись, и ненавидела и скромное розовое платье, которое ей пришлось надеть, и долгие часы ожидания в очереди ради единственного реверанса перед королевой. Балы дебютанток быстро ей наскучили, и она этого даже не скрывала: одни и те же унылые танцевальные оркестры играли для одних и тех же унылых девушек и юношей, чьи пресные лица страшно ее раздражали, как и их «пустые разговоры в зарослях гортензии за ужином».

Диана тоже скучала на мероприятиях для дебютанток, но она была лучше приучена их терпеть. Нэнси же не видела причин скрывать свою язвительность, особенно после украдкой выпитого шампанского – к невинному фруктовому пуншу, предназначенному для дебютанток, она не притрагивалась. К ее восторгу и ужасу Мод на главное мероприятие сезона – бал королевы Шарлотты – ее не пригласили. Чем больше Нэнси злилась на необходимость все это терпеть, тем напряженнее становились их с Мод отношения. Ей казалось, что мать лицемерит, придавая такое большое значение бессмысленным ритуалам, хотя сама гордится знакомством с радикалами вроде Льюиса и Паунда.

Хрупкая связь, наладившаяся у них в предыдущие годы, дала трещину. Нэнси все больше отдалялась от Мод. В ее бунте не было ничего необычного: в то время многие молодые женщины, включая Диану, испытывали острую необходимость противопоставить себя матерям. Довоенный Лондон был охвачен безудержной тягой к свободе. Но у Нэнси вдобавок ко всему накопился огромный груз обид на мать, которая все детство знать ее не хотела, и в ее противостоянии с Мод было куда больше яда, чем в легком раздражении, которое Диана испытывала к Вайолет. Примерно в это время Нэнси с друзьями играли в салонную игру «Правда»: каждого попросили назвать имя человека, которого они больше всего сейчас хотели бы увидеть в гостиной. Резким бесцветным голосом Нэнси ответила: «Мертвую леди Кунард».

Все лето 1914 года Нэнси бунтовала. Она опаздывала на званые ужины, которые устраивала мать, прогуливала мероприятия для дебютанток, иногда встречалась с Дианой и ее компанией и ходила выпивать и танцевать в «Золотой телец», но чаще проводила время со своей новой лучшей подругой Айрис Три. Они с Айрис были знакомы давно, еще со времен детских чаепитий и престижной лондонской школы для девочек, где Нэнси, правда, проучилась совсем недолго. В детстве Нэнси казалась Айрис замкнутой и злой, а Нэнси пугала щенячья восторженность Айрис. Теперь же они разглядели друг в друге родственные души.

Айрис была на год младше Нэнси и училась в Художественной школе Слейда. Она носила свободные крестьянские платья, сотканные в мастерских «Омега» Роджера Фрая [38], и коротко стригла свои белокурые волосы. Нэнси, которая тогда еще ходила с длинными волосами, восхищалась этой смелой альтернативой сложным высоким прическам или небрежным пучкам в греческом стиле, которые носили большинство их ровесниц. Еще больший восторг у нее вызывал мир искусства, с которым ее познакомила Айрис.

Многие девушки из среднего и высшего класса, мечтавшие сбежать из дома, осуществляли этот план с помощью художественной школы. Университеты все еще редко принимали женщин – в женских колледжах Оксфорда и Кембриджа обучалось всего около тысячи человек, а официальные дипломы женщинам начали выдавать лишь в 1921 году. Даже Диана, начисто лишенная таланта рисовальщицы, проучилась в школе Слейда один семестр, так как это было единственное место, где мать ей не докучала. Но Айрис относилась к учебе серьезно и с головой окунулась в богемную жизнь. Познакомилась с компанией художников – чилийцем Альваро Геварой, Ниной Хэмнетт; водила дружбу с поэтами Робертом Николсом, Томми Эрпом, Эдвардом Уиндемом Теннантом и братьями Ситуэлл.

Айрис ввела очарованную Нэнси в свой кружок, и Лондон открылся ей совершенно с другой стороны. В этом Лондоне все крутилось вокруг «Эйфелевой башни». С момента открытия этого ресторана в Сохо он стал местом встреч писателей и художников. Владельцем и шеф-поваром «Эйфелевой башни» был австриец Рудольф Стулик, и даже тамошняя еда – ароматные континентальные блюда, щедро приправленные чесноком, – казались родом из другого, более «настоящего» мира. Иногда в «Башне» выступал поэт Артур Саймонс, ветеран-декадент рубежа веков в широкополой шляпе, с непременным стаканчиком абсента в руке и печальным взором. Но Нэнси с нетерпением ждала каждого вечера независимо от того, кто окажется среди гостей. Дж. М. подтрунивал над ней, говорил, что она связалась с богемой, критиковал новую поэзию и картины, называя их «бедламом». Но его критика лишь укрепила решимость Нэнси – теперь она хотела жить только так. Ее зрелое стихотворение «Ресторану Э. Б.» стало посвящением «Башне» и ее атмосфере; она называла это место своим «мирским и духовным домом», царством «остроумия и блеска, крепких вин, новых блюд» и «таких непохожих друг на друга людей, говоривших на странных языках».

Они с Айрис решили снять квартиру, «Фиц», где можно было оставаться без присмотра, читать, писать, рисовать и встречаться с друзьями. Там они вместе прочли первый выпуск еретического журнала Уиндема Льюиса «Мировой пожар» [39]. Льюис изложил свою идеологическую повестку, поделив современный мир на ангелов и демонов, тех, кто был достоит либо «благословения», либо сжигания в «мировом пожаре». В первый список вошла довольно пестрая компания художников, суфражисток, артисток мюзик-холла и профессиональных боксеров; во второй – весь культурный истеблишмент, включая Бичема («пилюли, опера, Томас»). Нэнси читала этот список и узнавала в нем собственный боевой клич.

В последние безоблачные недели перед войной Нэнси казалось, будто она застряла меж двух миров. Сезон продолжался, Мод по-прежнему контролировала ее жизнь, но ей удавалось тайком сбегать в «Фиц» и вести существование, о котором ее мать почти ничего не знала. После объявления войны сперва казалось, что ничего не изменилось. В «Эйфелевой башне» начались оживленные дебаты о политике и эстетике войны; Льюис утверждал, что война – необходимое зло, которое очистит Европу от «зажравшихся империалистов». Тем временем в доме на Кавендиш-сквер Мод заставляла Нэнси участвовать в организации благотворительных мероприятий в пользу британских солдат. Сохранились фотографии с гала-приема, посвященного поэзии Омара Хайяма, на которых Нэнси изображена в тоге и сандалиях – доказательство, что она по-прежнему оставалась послушной дочерью и девушкой из высшего общества.

Но вопреки прогнозам Германия не терпела поражение, жертв становилось больше, и Британия поняла, что игры закончились. Осознала это и Нэнси. Ее первое изданное стихотворение посвящалось солдатам, павшим в бою. Его опубликовали в 1915 году в июньском номере «Кроникл», журнала Итонского колледжа, редактором которого тогда был ее кузен Виктор. Тема стихотворения была довольно традиционной, как и язык – «умрут они в безвестности, когда утихнет битва, / никто лампаду не зажжет и не прочтет молитву», – но за этими строками крылись искренние чувства. Многие знакомые Нэнси уходили на фронт, и у смерти появилось человеческое лицо.

Подобно Диане и многим другим, она стремилась притупить тревогу. Днем усердно работала над сочинениями и безудержно кутила ночами. Вечера начинались с коктейлей в «Кафе Рояль», продолжались на вечеринке у кого-нибудь в гостях и почти всегда заканчивались в пьяном угаре: Нэнси с бокалом в руке напевала свою любимую песню «О, красивая куколка», положив голову на плечо мужчины, с которым только что познакомилась.

Не совсем понятно, когда именно она начала вести активную сексуальную жизнь. Ее считали легкомысленной еще до войны: почувствовав, что стала взрослой привлекательной женщиной, она училась этим пользоваться и флиртовала с мужчинами, например, с Альваро Геварой. Оправдывалась она просто: «У матери роман с Томасом Бичемом, значит, и мне все можно». Однако в то время девушек считали легкомысленными, даже если они просто целовались, поэтому можно предположить, что Нэнси лишилась девственности уже после начала войны. Впрочем, когда это случилось, она явно не заботилась о сохранении репутации.

Война пробудила в ней первобытную потребность в человеческом контакте. Ее воображение будоражили картины страданий солдат, среди которых были и ее друзья. В общении с женщинами старшие офицеры старались помалкивать о том, что видели на фронте, но молодые солдаты, с которыми общались Нэнси и Айрис, отличались большей разговорчивостью. Они намекали на ужасы, творившиеся на поле боя: зловоние, безумие и грохот окопов; кровавую бойню, которая ждала взвод солдат, получивших приказ наступать сквозь колючую проволоку и пулеметный огонь. Эти образы не давали Нэнси покоя; она стыдилась своих привилегий и безопасности, и они с Айрис не придумали лучшего способа унять свою вину, чем предлагать себя мужчинам, которые желали ими обладать.

Они романтизировали свое положение и считали себя солдатскими ангелами-хранителями. Айрис вспоминала, как они вдвоем смотрели на первые бомбардировки Лондона: «Костры алели в небе и над рекой, а мы чувствовали себя выжженными дотла вчерашним чудовищным кутежом». Она писала, что их «желания обострялись, и они достигали краткого удовлетворения перед тем, как принести себя в жертву». Впрочем, невозможно точно определить, чем именно они занимались, поскольку в то время девушкам было свойственно преувеличивать степень своей «сексуальной благотворительности», но даже если Нэнси не была столь невоздержанной, как утверждали злые языки, сочетание алкоголя, эмоциональных всплесков и переутомления влияли на нее крайне отрицательно. Бывали дни, когда она в отчаянии просыпалась после вчерашнего дебоша; в стихотворении 1916 года «Раскаяние» она жестоко отчитывала себя за «расточительность, беспутство, глупость, дерзость», за «жадность рук и похотливость глаз». Она чувствовала себя грязной и не узнавала себя прежнюю, а ведь ей было всего двадцать лет.

В таком настроении она и убедила себя, что сможет полюбить Сидни Фейнберна. Он был хорош собой и образован; его даже, пожалуй, можно было назвать красавчиком; после войны его ждала полная приключений военная карьера в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Хотя восприятие Нэнси позднее исказила ненависть, при первых встречах ей казалось, что Сидни сможет предложить ей стабильность и порядок.

Она всерьез занялась поэтическим творчеством. Война подбросила тему и материал, и в 1916 году у нее вышло семь стихотворений, вошедших в антологию Эдит Ситуэлл «Колеса», названную в честь одного из них [40]. В то время в ее творчестве ощущалось влияние Т. С. Элиота, с которым она недавно познакомилась; она боготворила его новое стихотворение «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока». Эти строки «Раскаяния» явно вдохновлены Элиотом: «Сгустились сумерки на улицах дождливых, / сижу я в комнате угрюмой молчаливо».

Выходя за Сидни, Нэнси не только надеялась упорядочить свою жизнь и уделять больше времени творчеству, но и пыталась компенсировать разлуку с Айрис. В конце 1915 года Герберт Три уехал в Америку – ему предложили работу над кинопроектом в Голливуде и организацию Шекспировского фестиваля в Нью-Йорке. Опасаясь за репутацию младшей дочери, он взял ее с собой. Нэнси страшно скучала по Айрис, а когда узнала, что та влюбилась в художника и фотографа Кертиса Моффата и планировала выйти за него замуж, Нэнси решила, что должна сделать то же самое. Она думала лишь о непосредственной выгоде брака и не особо загадывала на будущее. Во время войны о будущем никто не думал. Сидни мог скоро умереть, да и она тоже.

Разумеется, брак оказался еще более суровым испытанием, чем жизнь в материнском доме. Сидни был очень общителен, и когда они обосновались в маленьком доме на Монтагю-сквер, который им купила Мод; он, само собой, решил, что всем его друзьям будут там рады. Многие из них были офицерами в увольнительной, говорили исключительно о спорте и полковых делах. На нескольких сохранившихся фотографиях новобрачных Нэнси выглядит почти призраком, незаметным за широкими плечами, пронзительным взглядом и окладистыми усами мужа. А ведь в предсвадебной шумихе газетчики оптимистично пророчили, что после войны «оригиналка» мисс Кунард станет «одной из самых популярных светских дам».

Из чувства долга Нэнси поначалу скрывала растущую неприязнь к мужу и притворилась, что не слишком радуется, когда в начале июля 1918 года Сидни посчитали здоровым и годным к возвращению на фронт. Полгода он прослужил во Франции; как полагается примерной женушке, она регулярно писала обманчиво ласковые письма, пряча их в посылки с конфетами и прочими деликатесами.

Однако, оставшись одна, Нэнси ощутила огромную радость и облегчение. Айрис по-прежнему была за границей, путешествовала с Кертисом и их новорожденным сыном Айваном, но недавно у Нэнси появилась новая подруга – Сибил Харт-Дэвис, старшая сестра Даффа Купера. Сибил была старше Нэнси на одиннадцать лет; у нее был муж и двое детей, и Нэнси казалось, что ей удалось достичь удивительного равновесия между семейной жизнью и независимостью. Материнство давалось ей легко. Глядя на Сибил, резвящуюся в саду с малышами Рупертом и Дейдрой, Нэнси с болью вспоминала свое одинокое детство.

Тем летом Нэнси и Сибил вместе сняли дом в Оксфордшире, недалеко от Кингстона-Багпуайза. Они спасались от немецких авианалетов, а Нэнси надеялась, что спокойная деревенская обстановка благоприятно скажется на работе. К ним часто приезжали лондонские друзья – братья Ситуэлл, Альваро Гевара, Мэри и Сент-Джон Хатчинсон; они приглашали солдат из соседнего тренировочного лагеря и устраивали затяжные кутежи с целыми кувшинами дешевого вина. Но Нэнси оставалась верна своему слову: закрывшись в гостиной, она курила одну за другой сигареты и на несколько недель с головой ушла в творчество.

Когда она писала стихи, то становилась такой, какой всегда хотела быть. Но этим летом к радости творчества примешивался восторг первой пылкой влюбленности.

Питер Бротон-Эддерли был единственным другом Сидни, который нравился Нэнси. В 1917 году он заходил в дом на Монтагю-сквер; Нэнси впечатлили его искреннее увлечение литературой и добродушный характер. Он дружил с Даффом Купером и Дианой Мэннерс – Нэнси тоже сочла это преимуществом. Тем летом он приехал в увольнительную, и она пригласила его на выходные в Кингстон-Багпуайз.

Он остался до конца отпуска, и о чувствах Нэнси к нему можно судить из описания их совместного чтения новой повести Джорджа Мура в саду дома в Кингстон-Багпуайзе: «Мы с моим возлюбленным сидели на дереве и под деревом и несколько дней подряд читали друг другу “Каникулы рассказчика”. Чудесный язык и атмосфера книги, окружавшая нас обстановка – в эти часы все казалось невыразимо трогательным».

До самой смерти она будет ассоциировать Питера с этой книгой и верить, что летом 1918 года встретила настоящую любовь. Но солнечное лето кончилось, Питер вернулся во Францию, а холодным утром в конце октября Нэнси разбудила Сибил и сообщила, что Питер умер от ранения в живот. Нэнси охватило глубокое всепоглощающее горе, и, возможно, именно поэтому она укрепилась в своей неприязни к Сидни. Ведь он был жив, а Питер погиб.

Случись их отношениям продолжиться, ее чувства к Питеру, возможно, остыли бы так же скоро, как иссякла слабая привязанность к Сидни и многим другим. Но она годами считала его единственным мужчиной, «которого любила всецело и с кем хотела жить». Некоторые ее друзья соглашались, что с Питером она остепенилась бы и обрела шанс на простое человеческое счастье. Его гибель нарушила ее хрупкое душевное равновесие, и она так и не оправилась от удара.

Всего через несколько недель после смерти Питера закончилась война. Мир охватило слепое ликование, и Нэнси ненавидела его за это. Вере Бриттен тоже было не до радости: звуки колоколов и возгласы толпы казались ей погребальным звоном по «потерянной юности, которую война у нас украла», и напоминанием, что «мертвые мертвы и никогда не вернутся». Среди этих мертвых были возлюбленные, супруги и женихи; пока гремели праздничные фанфары, миллионы женщин по всей Европе переживали то же, что и Нэнси: им казалось, что надежды на будущее погребены на поле брани.

Рут Холланд описывала их страдания в романе 1932 года «Потерянное поколение». Ее героиня Джинни чувствовала, будто «что-то оборвалось. Жизнь, прежде казавшаяся прекрасной музыкой, упорядоченной последовательностью звуков и фраз, стройным произведением… превратилась в ужасающую грохочущую какофонию, в издевку, лишенную всякого смысла… она словно потеряла слух и способность внимать нотам жизни».

Многие из этих женщин не представляли для себя иной судьбы, кроме замужества и материнства. В одной лишь Британии женщин оказалось на два миллиона больше, чем мужчин. Солдаты возвращались с войны с обожженными ядовитым газом легкими, без рук и ног, с изуродованными лицами и травмированной психикой. Война проредила целое поколение мужчин, так что женщин предупреждали: шанс найти мужа – один к десяти.

В скором времени жалость к «лишним» женщинам переросла в серьезные опасения. Репортеры «Дейли Мейл» бились в истерике: мол, одинокие женщины станут «катастрофой для человечества»; в «Таймс» более степенно рассуждали, что налицо проблема «столь масштабная и имеющая столь далеко идущие последствия, что никто еще толком не осознал ее значения». Признаки нестабильности были налицо: солдаты возвращались с фронта и обнаруживали, что им приходится конкурировать с женщинами, занявшими их прежние рабочие места. Избирательное право для женщин, похоже, было уже делом решенным, и тогда комментаторы мужского пола подвергли послевоенное поколение активной цензуре. Поведение, на которое во время войны смотрели сквозь пальцы – курение, употребление алкоголя, использование косметики, публичный флирт, – теперь считалось порочным, а в флэпперах впервые разглядели угрозу.

С финансовой точки зрения Нэнси повезло гораздо больше, чем большинству ее ровесниц: ей не надо было работать, чтобы обеспечить себе пропитание, детей у нее не было. С другой стороны, ей нечем было отвлечься от своего горя. Вскоре она заболела «испанкой», начавшей победное шествие по Европе, но ей было все равно, выживет она или умрет [41].

Ей казалось, что смерть избавит ее от сложностей, вызванных необходимостью как-то отделаться от Сидни. Тот вернулся с войны в январе, когда Нэнси все еще лежала с лихорадкой в новом доме матери на Гросвенор-сквер. Ему сообщили – видимо, в письме, – что Нэнси хочет развестись; это его обескуражило и разозлило. Нэнси выздоровела в начале апреля, но по-прежнему боялась с ним встречаться; чтобы не столкнуться с ним ненароком, она согласилась последовать рекомендации врача сменить климат и отправилась в долгое путешествие на юг Франции в компании Мари Озанн – ее единственной подруги из парижской школы для девочек.

Нэнси пребывала в унынии, но по мере приближения к Ривьере взбодрилась под действием новой обстановки. Писать стихи по-прежнему не получалось – после пережитого горя и болезни ее ум стал «словно комната, заваленная и загроможденная ненужной мебелью; все слова перемешались и громоздились неуклюжей кучей». Но она писала путевые заметки, тренировала глаз и перо, наблюдая и описывая море в шторм («маленькие черные волны перекатываются, как беспомощные младенцы, внезапно натыкаясь на заплатки прозрачной спокойной воды»), облака над горами, резные галереи Арльского собора.

Незнакомые пейзажи будоражили воображение, но главными средствами от отчаяния по-прежнему оставались самые простые: секс и алкоголь. Во Франции Нэнси крутила романы с несколькими мужчинами, в том числе с Сент-Джоном Хатчинсоном, уехавшим из Лондона вслед за ней, и любвеобильным певцом по имени Поль, с которым они познакомились в Ницце. От секса Нэнси всякий раз ожидала удовольствия, «безудержного раблезианского веселья, лишенного всякой вульгарности». Но как и во время войны, за весельем следовала обратная реакция, и она начинала ощущать себя «беспокойной, хрупкой, нестабильной».

«Боже, смогу ли я хоть раз здесь побыть в постоянном настроении, а не метаться из крайности в крайность», – жаловалась она в дневнике. Эмоциональные качели ослабляли ее и вызывали дурноту; вернувшись в Лондон в конце мая, она по-прежнему не чувствовала себя здоровой. Город произвел гнетущее впечатление. «Все умерли, – писала она в дневнике. – Денни, Эдвард, Патрик, Рэймонд, Джордж, Билли… и мои прошлогодние возлюбленные». Она пошла в «Риц», ощущая «усталость и сердечную дрожь»; в баре и лобби отеля встречались сплошь незнакомые лица.

Разумеется, были и те, кто пережил войну. Нэнси окрепла и вернулась в места, где часто бывала раньше – «Кафе Рояль» и «Эйфелеву башню». Ее закружила новая череда вечеринок, где можно было напиться до беспамятства. Появились новые любовники, среди них – американец Джим Маквикар; Нэнси привязалась к нему и вспоминала, как рядом с ним «забывала обо всем».

Она снова начала следить за своей внешностью. В магазинах появилась модная одежда; Нэнси была одной из первых женщин в Лондоне, отрезавших длинные волосы и надевших укороченную юбку. У нее был элегантный, даже роковой вид, и она с удовлетворением писала в дневнике, что у нее «очень хорошая фигура» и «все обращают на нее внимание».

Но всякое удовольствие для нее длилось недолго, а равновесие легко нарушалось. В ее дневнике часто встречаются напоминания самой себе одеваться, флиртовать, смеяться определенным образом, чтобы не перестать нравиться мужчинам. То и дело накатывали одиночество и неуверенность, которые она заглушала алкоголем: «он сглаживает горечь молчания, успокаивает нервы и избавляет от робости». Она жалела, что ничего не умеет, и одно время даже думала стать авангардной танцовщицей – танцевать «в маске, красивом костюме, быть оригинальной».

Но больше всего ей хотелось встретить мужчину и обрести с ним «долгое счастье, скрепленное прочными узами». Нэнси презирала себя за надежды, которые питала в отношении каждого нового любовника, и быстроту, с которой в них разочаровывалась. «Какая же я странная, как легко схожусь с людьми и вроде хорошо их узнаю… а потом вздрагиваю всякий раз, когда пружинка разжимается и кукла начинает говорить». Но это случалось постоянно. «Кажется, я просто не умею наслаждаться жизнью, не доходя до крайности; потом приходится умирать, впадая в другую крайность».

Пять месяцев она балансировала на грани, напиваясь ночью и проводя дни в полном бессилии. «Мой ум меня гложет, терзает, все преувеличивает, ранит. Я, кажется, слишком многого хочу, оттого так глубоко несчастна», – писала она. Она боялась, что сойдет с ума. В этом состоянии нервной неустойчивости и поглощенности своими переживаниями ей было очень сложно общаться с Сидни, который настаивал на личных встречах, чтобы обсудить условия развода, и наказывал ее своими невыносимыми страдальческими речами.

Мод она тоже не выносила. Будучи опять незамужней, она не только вернулась в материнский дом, но и снова стала финансово зависимой. Это ее страшно злило. «Ее Светлость выделила мне ровно столько, сколько я получила бы после развода; я чувствую, что не могу рассчитывать даже на эти деньги, и… если бы она захотела, то лишила бы меня и их». Она снова сняла дом на природе, писала стихи, которые ей даже нравились, и на время обрела покой, но он был недолгим. Вернувшись в Лондон, она погрузилась в «долгую депрессию».

Она пыталась разогнать уныние, отправившись на три недели в Париж, где бегала по магазинам и кутила, но в октябре у нее случился срыв. Тело и психика буквально отказали, и даже Нэнси признала, что нуждается в помощи. Она сама поехала в санаторий в пригороде Лондона и целый месяц придерживалась постельного режима и не пила. Было ужасно скучно, зато она смогла спокойно и трезво поразмышлять о необходимости перемен.

«Мой запас счастья истощился», – писала она и тут же сообщала о своей решимости его восстановить. Вернувшись в Лондон, она достигла соглашения с Мод по поводу финансов и жилья и сняла небольшую комнату над «Эйфелевой башней». Жизнь снова закрутила ее в безудержный водоворот: сменяли друг друга любовники и пирушки, а поэт Роберт Николс приставил к виску пистолет и пригрозил вышибить себе мозги, если она не ответит на его чувства. Но Нэнси гордо написала в дневнике, что впервые за годы сумела пережить эту и другие травмы, «НЕ ВЫПИВ НИ ГЛОТОЧКА».

К концу 1919 года она поклялась, что начнет новое десятилетие в новом месте и наконец обретет независимость. Она будет жить в Париже: Паунд, Льюис и прочие убедили ее, что там грядет новый культурный ренессанс. Она не станет тратить время на магазины и вечеринки, а целиком посвятит себя поэзии. Позже Нэнси вспоминала, что эта клятва стала самым серьезным решением в ее жизни: «Я решила уехать из Англии и сделала это, – писала она. – 7 января 1920 года я уехала во Францию одна и уже навсегда».

Глава третья

Тамара

В 1920 году Париж восстанавливал свой довоенный статус «города света». В нем снова звучали джазовые ритмы, витали новые идеи, шумели бары и кафе. Этот Париж был совсем не похож на тот, куда двумя годами ранее приехала Тамара Лемпицка. Летом 1918 года витрины магазинов и кафе были заколочены для защиты от немецких снарядов, еда выдавалась по талонам, парижане жили в страхе и устали от войны.

Никто не горел желанием помогать четверти миллиона польских и русских беженцев, которые хлынули в Париж, спасаясь от войны и революции. Среди них была и Тамара. Перед отъездом из России она прихватила с собой несколько драгоценных украшений. Но рынок оказался переполнен камнями и фамильными драгоценностями беженцев; еда, жилье и уголь стоили дорого, и деньги от продажи украшений быстро иссякли.

Всего за полтора года до этого жизнь казалась Тамаре бездонной чашей. Она танцевала всю ночь и пила шампанское, как воду. Теперь же им с мужем Тадеушем и дочерью Кизеттой приходилось ютиться в крошечной гостиничной комнатушке, где не было ничего, кроме кровати, детской кроватки и раковины. Тамара потом еще долго ее вспоминала. «Мы все мыли в этой раковине – и бедного ребенка, и овощи». Раковина символизировала все, что она потеряла: старую квартиру в Санкт-Петербурге и все красивые вещи, что остались там, – портьеры, серебро, картины, турецкие ковры.

Вспоминая о квартире, Тамара чувствовала себя несчастной, ведь сейчас в ее многочисленных комнатах наверняка разместили заводских рабочих, сокровища растащили солдаты, а элегантную обстановку испоганили грубые голоса и грязные ботинки. Однако сейчас перед Тамарой стояла куда более актуальная проблема – ее муж впал в апатию и не выходил из комнаты. Рядом с ним на полу валялась бутылка водки, а его красивое лицо исказило отчаяние.

Когда они познакомились, Тадеуш был беспечным, уверенным в себе плейбоем. Теперь он стал слабым, ворчливым и отмахивался от ее просьб найти работу; велел ей пойти и попросить денег у родственников – тети и дяди и ее матери Мальвины, которая тоже недавно поселилась в Париже.

Всю жизнь Тадеуш прожил с ощущением, что все ему должны, и теперь это чувство его парализовало. В Париже было много таких. Коко Шанель говорила, что эти некогда привилегированные изгнанники «все одинаковые; выглядят великолепно, но за внешностью нет ничего… они напиваются, чтобы унять страх». Работать такие, как Тадеуш, точно не собирались. Дядя Тамары Морис Штифтер, бывший директор российского филиала Лионского кредитного банка в Санкт-Петербурге, после революции охотно согласился на более низкую должность в парижском филиале и предложил Тадеушу место в том же банке. Но Тадеуш, сын аристократа и помещика, не мог заставить себя стать простым банковским служащим.

К концу 1919 года Тамара продала все свои драгоценности, и хотя ее родственники никогда не позволили бы, чтобы они с Кизеттой голодали, ее жизнь казалась ей невыносимо убогой. Тамара с завистью оглядывалась на молодых парижанок, гулявших под руку по улице; они курили сигареты, у них все было впереди. Ее собственные будни стали утомительно предсказуемыми: она присматривала за Кизеттой, готовила обеды, ей некуда было наряжаться, кроме как на редкие приемы у тети с дядей. Ссоры с Тадеушем не прекращались. Чем сильнее она наседала на мужа, тем больше он сопротивлялся. Часто дело заканчивалось рукоприкладством, и, когда Тамара ходила к родственникам, ей приходилось запудривать синяки на руках и шее или прикрывать их бусами и воротником жакета. Ей казалось унизительным признаваться, что ее брак трещит по швам, но однажды она переступила гордость и все рассказала младшей сестре Адрианне.

«У нас нет денег… и он меня бьет», – плакала Тамара. Она надеялась, что сестра ей посочувствует, но этого не случилось. Бегство в Париж принесло Адрианне долгожданную свободу и открыло ей мир, в котором умные и бойкие женщины могли сами достигать карьерных высот. После окончания войны она поступила в архитектурное училище и планировала стать архитектором. Когда Тамара стала жаловаться на свои несчастья – никчемного мужа и потерю прежней комфортной жизни, – Адрианна резко осадила сестру и напомнила, что есть другие варианты. Тамара с детства проявляла художественные способности и училась живописи в России и за границей; пускай Тадеуш оказался неспособен их обеспечить, она вполне могла сделать это сама.

Пройдет несколько десятков лет, а Тамара будет вспоминать разговор с сестрой как, тот самый момент озарения, когда она решила стать профессиональной художницей. Во всех интервью и в разговорах с дочерью Кизеттой она утверждала, что, излив душу Адрианне, тут же пошла и купила плотную белую бумагу и соболиные кисти, которыми написала свою первую картину. Она говорила, что у нее не было ничего, кроме Божьего дара, и она преодолела бедственное положение лишь собственными силами.

Однако Тамара всегда отличалась склонностью к драматическим преувеличениям. С детства она представляла любое незначительное событие как кризис, триумф или откровение, и, вопреки ее словам, случившееся в Париже совсем не напоминало сказочное преображение. Она не сразу занялась новой карьерой – на Восточном фронте погиб ее брат Станци, и ей пришлось помогать матери подтвердить факт его смерти. Хотя позже она легкомысленно утверждала, что добилась успеха без посторонней помощи, она не сделала бы этого без образования и протекции своих первых учителей и финансовой и бытовой помощи родственников в ранние годы.

Тем не менее ее достижения были поистине удивительными. Через пять лет, закончив обучение, Тамара уже была известной художницей и брала за портрет пятьдесят тысяч франков. На один портрет уходило около трех недель. Тогда это были хорошие деньги – за участие в «Негритянском ревю» Жозефине Бейкер платили около пяти тысяч франков, а поэт из Гарлема Лэнгстон Хьюз, работавший привратником в ночном клубе на Монмартре, получал всего пять франков за ночь, стол и чаевые. Тамара также обрела публичность: о ней писали в колонках сплетен, фотографировали для журналов. На самой известной своей картине «Автопортрет» она изобразила себя архетипичной гламурной красоткой 1920-х годов: она сидит за рулем ярко-зеленого «бугатти», на губах сияет красная помада, отливающая металлическим блеском, платиновые кудри выбиваются из-под кожаного автомобильного шлема. Она нарисовала себя невозмутимой, быстрой, роскошной – иконой десятилетия. Депрессия, омрачившая ее первые полтора года в Париже, давно развеялась, и к Тамаре вернулась ее прежняя вера в себя, которую в ней взращивали с детства.

В семье Тамары всегда любили девочек. Ее мать Мальвина Деклер, бойкая избалованная дочка богатого польского банкира, вместе с тремя сестрами вкушала все преимущества своего положения: роскошный семейный особняк в Москве, каникулы в польских поместьях, школа для девочек в Швейцарии и зимние балы в Санкт-Петербурге. Ее недолгий брак с российским купцом Борисом Горским закончился скандалом: Горский исчез, вероятно, покончил с собой, но Мальвина попросту забыла об этой беде, взяла трех маленьких детей – Станцика, Тамару и Адрианну – и вернулась в комфортабельный родительский дом.

Точную семейную хронологию Деклеров-Горских трудно восстановить, так как когда журналисты и биографы начали интересоваться личной жизнью Тамары, та взяла в привычку перевирать важные факты, а о каких-то вовсе умалчивать. Она никогда не говорила об отце, так как не хотела, чтобы скандал с его исчезновением стал достоянием общественности; скрывала точный год своего рождения, называя то 1895, то 1898, то 1902-й (что совершенно невозможно). Она также открещивалась от всех связей с Россией, которую после революции возненавидела, и утверждала, что родилась не в Москве, а в Варшаве.

Но во всех историях, реальных и выдуманных, она всегда вспоминала детство как идиллическое время. Ее дед Бертран Деклер был богат и позволял своей супруге Клементине и дочери Мальвине баловать всех домашних. Пышные ужины и празднества, одежда из самого Парижа, лучшие учителя – все дети купались в роскоши, но самой избалованной была Тамара: жадная, любившая всеми помыкать маленькая фантазерка.

Она всегда была главарем и возглавляла налеты на кухню; они с братом и сестрой таскали пирожки с повидлом и пирожные с кремом, испеченные для приемов Мальвины. Тамара всегда была в центре внимания. В восемь лет она страшно обиделась на невинную шутку служанки и сбежала из дома; ее обнаружили на улице, где она продавала бумажные цветы, чтобы обеспечить свое сиротское существование.

Тамара взрослела и теперь в фантазиях представляла себя уже не торгующей цветами сироткой, а звездой. Ее бабушка была одаренной пианисткой; в доме постоянно звучали вальсы и мазурки Шопена. Вдохновленная примером Клементины, Тамара часами просиживала за пианино и разучивала гаммы, но в мечтах уже выступала на сцене в черном бархатном платье и жемчугах, завораживая толпу своим блистательным талантом.

В конце концов она убедилась, что гениальным музыкантом ей не стать, и начала воображать себя художницей. В двенадцать лет убедила Клементину взять ее в шестимесячное путешествие по Италии, чтобы воочию увидеть шедевры мирового искусства. Изначально это была уловка, чтобы не ходить в школу: Тамара имитировала приступы кашля, семья всполошилась и постановила, что холодная московская зима может ей навредить. Однако увиденное в Италии ее ошеломило.

Взявшись за руки, они с Клементиной бродили по галереям Венеции, Флоренции и Рима. Тамара видела, как бабушка восторгается полотнами художников эпохи Возрождения и их мастерством применения кьяроскуро [42], перспективы, цвета и линий. В ней пробудилось умение ценить красоту, любовь к вкусной еде и красивым платьям, и когда они с бабушкой достигли конечного пункта маршрута – деревушки рядом с Монте-Карло, – Тамара уже решила стать художницей и начала планировать свое будущее.

Бабушку все это крайне забавляло; в Монте-Карло она предложила нанять учителя рисования, чтобы самой спокойно ходить в казино (азартные игры были ее слабостью). Учителя звали Анри, он был молод и хорош собой, и, возможно, именно его романтическая красота окончательно убедила Тамару, что живопись – ее призвание. Он тянулся поправить ее наброски мимозы и морские пейзажи, и близость его тела и легкие прикосновения, пожалуй, волновали Тамару даже больше нарисованных ей картин.

Тамара не была красавицей и выглядела слишком взросло для ребенка: голубые глаза под тяжелыми веками, широкий нос, крупные черты. Но сама себе она казалась миловидной и, ничуть не сомневаясь, что Анри ответит на ее обожание взаимностью, поклялась продолжить рисовать и заслужить его похвалу. В Москве на ее тринадцатилетие мать заказала ее портрет известному светскому художнику. Он был выполнен в пастельных тонах и окутан романтичной дымкой, как полагается портрету юной девушки. Однако Тамара посчитала его дилетантским: «Линии совсем не чистые, не fournies [43]. И я совсем на себя не похожа». Она была уверена, что нарисует лучше, и заставила Адрианну позировать; она писала с яростным упорством, желая доказать свою правоту. «Я рисовала целыми днями, – вспоминала она, – пока не добилась результата».

Позже, в 1920 году в Париже, это упорство сослужило ей хорошую службу. Но избалованной девочке-подростку было не так-то просто заставить себя работать, чтобы сбылась фантазия о мастерстве рисовальщицы. Ее слишком многое отвлекало, особенно когда она подросла и смогла сопровождать мать в поездках в Санкт-Петербург, где они проводили зимний сезон у Штифтеров, дяди и тети Тамары.

В столице Российской империи Тамара чувствовала себя как в сказке – северная Венеция с замерзшими каналами и золочеными дворцами пастельных оттенков, тройками и санями на заснеженных улицах. В Санкт-Петербурге состоялось ее первое знакомство с императорским обществом. Москва была оживленным торговым городом, но средоточием светской жизни являлся Санкт-Петербург, ведь именно там блистал ослепительный царский двор. Тамара впервые побывала на взрослых балах, слушала оперу и смотрела балет в Мариинском театре. Она была полностью в своей стихии: ее детские фантазии сбылись, она очутилась среди хрустальных канделябров, дам в бальных платьях и придворных в красно-золотых ливреях.

В пятнадцать лет ей не терпелось влюбиться. Однажды их с тетей пригласили на бал-маскарад; Тамара решила всех поразить, нарядилась крестьянкой и вошла в сопровождении двух живых гусей. Но позорно просчиталась: гуси испугались толпы и блеска полированных полов бального зала, начали хлопать крыльями и громко встревоженно гоготать. На несколько мгновений Тамаре показалось, что весь зал над ней смеется.

Но, несмотря на унижение, она заметила в зале необыкновенно привлекательного мужчину. Высокий, узкобедрый, с точеным славянским лицом и темными приглаженными волосами, он казался почти неприлично красивым. Она заметила, что возле него вьются дамы; в ней пробудилась страсть и чувство соперничества, и она решила, что он будет ей принадлежать. «Я сразу влюбилась, так как он был очень хорош собой и стоял один в окружении десяти женщин».

В столичных великосветских кругах все друг друга знали, и Тамара не составило труда выяснить всю подноготную будущего мужа. Тадеушу Юлиану Лемпицкому было двадцать два года, он работал адвокатом и принадлежал к состоятельной польской семье. Он также слыл бабником, и хотя этот недостаток и его красота могли бы отпугнуть любую другую пятнадцатилетнюю школьницу, Тамара в мыслях уже считала себя его женой и приготовилась ждать.

Во время следующего визита в Санкт-Петербург она подстроила встречу с Тадеушем в Мариинском театре и пригласила его на чай к своей тете Стефе, напомнив, что она та самая девушка, что «дружит с двумя гусями». То чаепитие было обычной формальностью, но в следующем году тетя с дядей пригласили Тамару жить у них постоянно, и она взялась за Тадеуша всерьез.

У Стефы не было дочерей, и она очень полюбила Тамару. Ей нравилось наряжать и баловать семнадцатилетнюю девочку: в ожидании нового сезона она взяла Тамару в Париж и купила ей новый гардероб. Тетя Стефа отличалась щедростью и толерантностью и разрешала Тамаре гулять по городу самостоятельно. Шагая по брусчатым улицам Монмартра, Тамара слышала обрывки мелодий, которые звались регтаймом. Она садилась в кафе на площади Сен-Жермен, неуклюже раскуривала сигарету и чувствовала, что наконец становится женщиной. Настала пора заявить о своих притязаниях на Тадеуша.

Вернувшись в Санкт-Петербург, она стала сопровождать Стефу на светские мероприятия и присматривалась к внешности и манерам других женщин. Ее заинтриговала балерина Матильда Кшесинская, жившая в одном из самых роскошных частных особняков Санкт-Петербурга. У нее была потрясающая коллекция ювелирных украшений, которую она всем показывала, а Стефа намекнула, что та появилась у нее благодаря многочисленным «благодетелям», среди которых были два великих князя и молодой Николай Романов (еще до того, как тот женился и взошел на трон).

Кшесинская произвела на Тамару впечатление, подобно тому, как когда-то поразила Диану маркиза Луиза Казати: она увидела в ней воплощение собственных смутных фантазий о великой и блистательной жизни, выходящей за пределы традиционных ролей жены и матери. Но она не понимала, как этого достичь, – только знала, что должна так жить, и для этого ей нужен Тадеуш.

Влиться в общество, где вращался ее будущий муж, оказалось намного проще, чем она думала. У польских аристократов в петербургском высшем свете был свой маленький элитный кружок, и Штифтеры знали кое-кого из знакомых Тадеуша. Тамара подстраивала их «случайные» встречи, и они стали видеться несколько раз в неделю, вместе пить кофе в компании друзей в одном из фешенебельных кафе на Невском проспекте или выпивать в «Подвале бродячей собаки», где собирались писатели. Тадеуш любил бывать в «Бродячей собаке» и слушать пламенные революционные речи и споры о социализме и искусстве. По вечерам они ходили на концерты, приемы и балы; Тамара всегда старалась держаться ближе к Тадеушу, чтобы оказаться рядом, когда тот решит пригласить ее на танец.

Она так увлеклась охотой за Тадеушем, что новость о начале войны в 1914 году почти прошла мимо нее. Ее брат Станци, оставшийся в Москве, готовился пойти на фронт, но ее заботила судьба лишь одного мужчины – Тадеуша, а того освободили от военной службы из-за небольшого дефекта стопы (по крайней мере, так он говорил). Итак, ее любимому не грозила опасность; мало того, он наконец начал обращать на нее внимание – приходил к ней домой, на балах приглашал танцевать только ее и даже намекал на замужество. Дело в том, что у Тадеуша возникли проблемы с деньгами: его отец запил и начал проматывать капитал Лемпицких на женщин и выпивку. Хотя формально Тадеуш имел диплом адвоката, работать он не собирался и искал другие варианты; Тамара казалась одним из лучших. Он решил, что карманы ее дяди-банкира глубоки, да и у нее самой определенно имелся потенциал. Восторженная школьница на его глазах превращалась в привлекательную женщину; она была умна и энергична, со вкусом одевалась, а ее жизнелюбие намекало, что она, вероятно, окажется хороша в постели.

Заметив, что Тадеуш ею заинтересовался, Тамара преисполнилась надежды, но ее дядя с тетей отнеслись к его кандидатуре менее благосклонно. Они знали, что его отец был алкоголиком, и тревожились, что это может оказаться наследственным. Еще сильнее их беспокоила неспособность Тадеуша найти нормальную работу. Его, кажется, интересовала лишь политика: он вращался в кружке богатых молодых людей, объявивших себя защитниками императорского строя и готовившихся дать отпор революционной угрозе.

Коррумпированное правление Романовых и устаревший царский строй давно перестали пользоваться популярностью в народе, и в последние десять лет Санкт-Петербург то и дело сотрясали политические беспорядки. После Кровавого воскресенья 1905 года, закончившегося массовым кровопролитием – военные начали без разбора стрелять по мирной демонстрации, – город не раз становился свидетелем более свирепых вооруженных бунтов. Война не объединила народ, скорее, наоборот: Российская империя терпела серьезные поражения на фронте, потеряла Польшу и часть Литвы, отошедшие Германии. Царский режим значительно ослабел. Тысяча девятьсот пятнадцатый стал годом стычек и протестов, и Тадеуш намекал – хвастаясь и, вероятно, привирая, – что царская тайная полиция завербовала его как контрреволюционного шпиона. Тамару это только заинтриговало, но не прибавило Тадеушу привлекательности в глазах Штифтеров. Те начали потихоньку намекать племяннице, чтобы та реже виделась с Тадеушем, а между собой обсуждали, не слишком ли опасно стало в Петрограде [44] и не пора ли отослать Тамару прочь.

Но Тамара оказалась упрямой, и противостояние с родственниками лишь укрепило ее решимость обладать возлюбленным, а поскольку тот все еще не сделал ей предложения, она решила взять инициативу на себя. Доподлинно неизвестно, когда они с Тадеушем стали любовниками, но весной 1916 года, когда Тамара, торжествуя, прошествовала к алтарю, она была уже беременна.

Свадьба вышла сказочной. Тамара плыла по часовне, где собрался весь высший свет и высокопоставленные иностранные гости; шлейф подвенечного платья, если верить ее словам, тянулся от алтаря до входа. Семейная жизнь тоже поначалу напоминала сказку. Тадеуш охотно распрощался с холостяцкой свободой: с приданого Тамары они смогли позволить себе квартиру на одной из самых модных улиц города – улице Жуковского, и даже рождение Марии Кристины, появившейся на свет в сентябре 1916 года и прозванной Кизеттой, не помешало супружескому счастью.

Как только позволили приличия, Тамара отправила малышку к Мальвине в Москву, а сама осталась с Тадеушем и продолжила жить в свое удовольствие. Несмотря на войну и ухудшающуюся политическую ситуацию, жизнь в Петрограде по-прежнему била ключом. Театры собирали полные залы, шампанское лилось рекой, женщины щеголяли парижскими нарядами и бриллиантами, город гудел. Самым популярным заведением у модной молодежи, к которой причисляли себя Лемпицкие, тогда было кабаре «Привал комедиантов» – громадный дворец удовольствий с несколькими обеденными залами, декорированными в стиле монмартрских бистро и венецианских палаццо, и ежевечерними развлекательными программами с участием сатириков, живых картин, поставленных художниками-футуристами, и оркестров, игравших популярные американские мелодии.

Все эти радости жизни занимали Тамару куда больше печальных новостей с фронта и падающего курса рубля. Она не обращала внимания на дефицит еды и угля, коснувшийся большинства жителей Российской империи, когда архаичные системы распределения рухнули; она даже не замечала, что всего в километре от ее изнеженного мира на улицах рыскали в поисках объедков голодные дети. Но весной 1917 года не видеть происходящее стало невозможно. Несколько последовательных стачек и массовое дезертирство из армии привели к отречению царя от престола, а власть поделилась между новым Временным правительством и левым Петроградским советом рабочих. Друзья и соседи Тамары ударились в панику, многие паковали вещи и уезжали. Город балансировал на грани анархии, но все боялись революционной большевистской партии и ее руководителя Владимира Ленина, который находился в ссылке и поджидал удобного политического момента.

Морис Штифтер перевел в иностранные банки все, что успел; они со Стефой готовились к переезду в Данию, куда уже уехали Мальвина, Кизетта и Адрианна. Они умоляли Тамару отправиться с ними, но та, хоть и видела зревшую вокруг опасность, предпочитала слушать уверенные заявления мужа и его друзей. Те утверждали, что после краткой ожесточенной борьбы контрреволюционеры – «белые» – вернут царя на трон. Показное геройство Тадеуша сулило Тамаре драму, которой та всегда жаждала: она уже представляла, как стоит с ним бок о бок, пока он сражается за дело императора. Когда она наконец вынуждена была признать, что ей угрожает реальная опасность, в городе не осталось никого, кто мог бы ей помочь.

Все лето баланс сил колебался, а в октябре Ленин и большевики захватили город, подавили оппозицию силами тайной полиции – Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). Чекисты, как их прозвали в охваченном ужасом Петрограде, хватали всех, кто поддерживал правых и царя и обладал сколько-нибудь высоким достатком; неудивительно, что Тадеуш оказался в их списке. Однако, когда за ним пришли, он как будто этого совсем не предвидел. Тамара рассказывала, что они занимались любовью, когда дверь в их квартиру вышибли и в спальню вломились чекисты в кожаных плащах. Ей пришлось завернуться в простыню.

Чекисты начали обыск; искали компрометирующие документы и, хотя ничего не нашли, Тадеушу велели одеться и под дулом пистолета вывели на улицу, где ждала машина. Тамара выбежала следом и жалобно умоляла, чтобы мужа освободили, но ее ударили, и она в полуобмороке упала в покрытый ледяной коркой сугроб. Когда она пришла в себя, Тадеуша увезли; с отвращением и страхом она заметила, что рядом валялись останки дохлой лошади. В то время на петроградских улицах часто можно было увидеть трупы животных, собак и лошадей, которых обнищавшие хозяева больше не могли кормить и просто бросали на улице, где те умирали с голоду, а после их растаскивали на мясо. Раньше Тамара всегда отводила взгляд, но сейчас истерзанная туша оказалась совсем рядом и словно символизировала ее собственное жалкое положение.

Хотя в предшествующие месяцы Тамара вела себя наивно и упорно не желала замечать очевидного, в дни после ареста Тадеуша она проявила недюжинную храбрость. Она знала, что чекисты могли за ней вернуться – верных жен контрреволюционеров тоже сажали. Даже если бы ей удалось избежать ареста, теперь она осталась одна в городе, где выживать с каждым днем становилось все сложнее. Слуги сбежали, она не знала, где достать еду и уголь, и не представляла, долго ли сможет оставаться в своей квартире, так как в городе началась кампания по выселению неугодных жильцов.

Первым побуждением было бежать из России в Копенгаген и присоединиться к родственникам, но сначала она решила отыскать Тадеуша. В городе остались иностранные дипломаты; с некоторыми она была знакома лично и, начав обход посольств на Миллионной, поначалу надеялась на успех. Однако все эти люди, которые еще недавно вели себя с ней так обходительно и были готовы услужить, теперь ничем не могли ей помочь. Они и сами оказались в подвешенном состоянии: Ленин не гарантировал, что сохранит прежние дипломатические связи Российской империи. В итоге Тамару согласились принять лишь в шведском консульстве.

В прошлом году консул Швеции присутствовал на ее свадьбе, и Тамара надеялась, что тот ее хотя бы выслушает. Но ее ждало настоящее унижение, если не сказать пытка. Когда ее проводили к консулу, тот лакомился роскошным сытным ужином; видимо, в городе все-таки остались люди, которых не коснулся дефицит. От витавших в кабинете ароматов Тамаре, давно не видавшей нормальной еды, стало дурно, но консул не обратил внимания на ее несчастный вид и как ни в чем не бывало велел ей сесть, разделить с ним трапезу и рассказать о своем затруднении. Он также недвусмысленно намекнул, что готов помочь в обмен на услуги сексуального характера.

Рассказывая эту историю, Тамара утверждала, что, как только вышла из посольства, ее стошнило на улице – то была реакция на еду и оскорбительное предложение консула. Но как бы скверно она себя ни чувствовала, консул уговорил ее довериться ему, и она неохотно приняла его помощь. Он заверил, что Тадеуш должен быть жив. Ленин пытался не допустить чрезмерного кровопролития; смертные приговоры выносили редко. Если выяснится, что никаких серьезных преступлений за Тадеушем не числится и он просто связался с дурной компанией, он, консул, сможет добиться его освобождения. Он предложил изготовить Тамаре фальшивый шведский паспорт, посоветовал взять с собой самое ценное и пообещал проводить ее на поезде до финской границы.

Позже Тамара вспоминала это путешествие как последовательность ярких кадров: свежая гравировка серпа и молота на железнодорожных вагонах вместо царского герба; тяжелые шаги красноармейцев, проверяющих документы у пассажиров; узкий пешеходный мостик, по которому она, спотыкаясь, переходила на финскую землю; ночь, проведенная с консулом в приграничном отеле, где она выполнила свою часть договора.

Впрочем, все это осталось в прошлом, и, когда Тамара сошла с парома в Копенгагене и воссоединилась с семьей, она почти была готова хвастаться своей смелостью и приключениями. Благодаря дядиной предусмотрительности вся семья расположилась в хорошем отеле, и Тамара почувствовала, как к ней возвращается прежний оптимизм. Она стала ждать новостей о Тадеуше и политической ситуации в России.

Как многие беженцы в Копенгагене, Штифтеры по-прежнему верили, что революция – временное явление. В ответ на тактическое решение Ленина выйти из войны союзные войска начали вторжение вдоль российских границ и надеялись, что царская власть восстановится. Но прошло несколько месяцев, правление большевиков укрепилось, и Морис Штифтер неохотно признал, что нужен другой план. Штифтеры не могли вернуться на свою вторую родину, в Варшаву – город раздирали политические противоречия [45]. Ненадолго они все-таки приехали в Варшаву, где к ним присоединился Тадеуш; затем Морис решил, что нужно ехать дальше, в Париж, где они будут в безопасности. Весной 1918 года он организовал путешествие в 850 миль, поделив семью на небольшие группы, чтобы не привлекать лишнего внимания, так как поляки с российским резидентством считались «сомнительными» категориями граждан – было неясно, гражданами какой страны они себя считают и чью сторону занимают в войне. В начале лета все члены семьи наконец прибыли в Париж, где до них дошла новость об убийстве царя Николая. Стало ясно, что в Россию они не вернутся.

Рассказывая о приключениях во время войны, Тамара, возможно, преувеличивала свое геройство, но одно было ясно – она ощутила в себе автономность, которую прежде не чувствовала, и перестала боготворить мужа. Даже в Копенгагене, искренне тревожась за безопасность Тадеуша, она уже начала уставать от долгого ожидания и была рада отвлечься на новый роман. По странному совпадению в одном отеле с Штифтерами поселился консул Сиама в России. Он тоже присутствовал на свадьбе Тамары, но, в отличие от шведского коллеги, не вызывал у нее физического отторжения. Она охотно закрутила с ним интрижку и получала истинное удовольствие от его элегантности и светской искушенности. Они даже вместе съездили в короткую дипломатическую миссию в Лондон и Париж.

Тамара всегда жила с ощущением, что заслуживает лучшего – ей с детства это внушали, – и, учитывая травму недавно пережитого испытания, считала само собой разумеющимися все удовольствия, которые предлагал ей этот приятный мужчина. Когда Тадеуш наконец прибыл в Варшаву, измученный неделями тюремного заключения, она даже не испытала раскаяния. Разумеется, она обрадовалась, что ему удалось вырваться, и была готова вернуться к супружеским обязанностям, но этот Тадеуш оказался совсем не похожим на человека, которого она знала раньше. Тюрьма сломила его дух, он не мог говорить ни о чем другом, кроме своего унижения и боли, и его совершенно не интересовали страдания, выпавшие на долю жены.

Тамара никак не могла взять в толк, как ее муж, самонадеянный плейбой, мог превратиться в этого неприятного нытика. Она скучала по мужчине, за которого вышла, а поскольку не отличалась особой глубиной эмпатии, его жалость к себе казалась ей недостойной. Втайне она начала его презирать, и даже в Париже, где ее тоже настигла депрессия, ничуть не сопереживала его страданиям. Именно поэтому, найдя в себе решимость изменить свою жизнь, Тамара взяла ситуацию в свои руки и даже не подумала советоваться с Тадеушем. Решив стать профессиональной художницей, она с головой ушла в этот проект, будучи уверенной, что ее амбиции теперь важнее, чем его.

В последующие годы эта безжалостная целеустремленность сослужила ей хорошую службу, и ее карьера стремительно пошла в гору. С другой стороны, этого бы не случилось, не будь она в Париже, где в мире искусства было принято поддерживать честолюбивых женщин. Хотя большинство французских учебных заведений лишь недавно начали принимать женщин и многие художницы нуждались в наставничестве и поддержке мужчин [46], тех, кто добился успеха и известности, тоже было немало. Например, Сюзанна Валадон, ставшая первой женщиной, принятой в Национальное общество изящных искусств в 1894 году, и фовистка Эмили Шарми, о которой говорили, что она выглядит как женщина, но рисует как мужчина.

Эти художницы стали яркими ролевыми моделями и привлекали в Париж многих женщин. В 1914 году в Париже училась, а потом регулярно туда возвращалась Нина Хэмнетт; Гвен Джон, одаренная тихоня, сестра Огастеса Джона и любовница Родена, достигла запоздалого признания в парижских салонах. Писательница Джин Рис, приезжавшая в Париж в начале 1920-х, отмечала, что в Париже «полно девушек», у которых только и разговоров что о будущей художественной карьере. Что до Тамары, количество амбициозных женщин в Париже вдохновляло ее и мотивировало. Ее всегда стимулировала конкуренция.

В конце 1919 года она записалась в Академию Рансона – частную школу, которой заведовала вдова фовиста Поля Рансона. Поручив Кизетту заботам матери, жившей в пансионе неподалеку, Тамара почти весь день посвящала новому занятию. По окончании уроков ходила в Лувр, делала наброски и рисовала копии картин. Дома продолжала рисовать в альбоме, игнорируя боль в спине и напряжение в глазах. Она совершенствовала технику рисунка, работая упорно, как в тринадцать лет, когда писала портрет Адрианны. Выкуривала три пачки сигарет в день, чтобы мозг не спал, а потом, чтобы уснуть, принимала большие дозы валерианы.

Меньше чем через год после поступления в академию Тамара решила, что первый этап ее обучения подошел к концу. Учителя больше не могли ничему ее научить; амбиции били через край, и она чувствовала, что готова работать над собственным стилем. Ей совсем не нравились авангардные полотна, что выставлялись в левобережных галереях; грязные землистые тона последователей Сезанна, интроспективные абстракции Кандинского, безумный нигилизм дадаистов – все это в равной степени оскорбляло ее художественное чувство. Позже она писала: «Искусство скатилось в банальность; у меня это вызывает лишь отвращение». Большинство современных художников казались ей попросту неучами, она считала, что они даже не умели рисовать, и, хотя вымученно восхищалась успехом Пикассо, считала, что ему просто повезло, потому что его искусство «воплощало новизну разрушения». Она по-прежнему считала образцами для подражания мастеров эпохи Возрождения, которых ей открыла Клементина: «Я стремилась к совершенству техники и ремесла, простоте и хорошему вкусу… сияющим ярким краскам».

Хотя в искусстве Тамара тяготела в сторону консерватизма, ее, как сороку, притягивали смелые и более динамичные аспекты модернизма. Она разработала собственную цветовую гамму, отличавшуюся почти неестественной лаковой яркостью; герои ее картин обладали физической крепостью в духе Леже или монументальных обнаженных фигур Пикассо. А сильнее всего на ее ранние работы повлияли взрывная энергия и оскольчатые формы кубизма, особенно творчество Андре Лота.

Несколько месяцев она брала у Лота частные уроки: ей нравилось, как он использовал кубизм в моде и декоративном искусстве. Лот рисовал привлекательных людей в стильном баре или ночном клубе и не гнушался эротических полотен с изображением обнаженных моделей. Современники критиковали его за излишнюю «мягкость» и называли его работы «салонным» кубизмом, однако для Тамары он стал образцом, который она смогла повторить и превзойти [47]. Своим главным жанром она выбрала портрет и рисовала красивых, харизматичных и богатых людей. Врожденное чувство стиля и владение техниками академической живописи привели к формированию стиля, нашедшего глубокий отклик у коммерческого клиента. В 1922 году, всего после двух неполных лет обучения живописи, три ее работы приняли на Осенний салон – одну из самых посещаемых парижских выставок нового искусства.

Ее заявку поддержали друзья из приемной комиссии: преподаватель Академии Рансона Морис Дени и сестра Тамары Адрианна, которая успела зарекомендовать себя как талантливый архитектор и достигла впечатляющих успехов. Но Тамара все равно считала, что ее взяли на салон лишь благодаря таланту. Покорив первую вершину на пути к известности и богатству, она пообещала себе покупать новый браслет с бриллиантами за каждые две проданные картины и продолжать делать это до тех пор, пока рука не будет унизана браслетами от кисти до локтя.

Поначалу упорство Тамары в занятии новым ремеслом положительно повлияло на Тадеуша, и в 1920 году тот устроился юристом в Банк торговли. Платили немного, но к нему вернулась уверенность в себе; Лемпицкие смогли снять просторное жилье и нанять домработницу, которая сидела с Кизеттой. Тамаре понравилась квартира с просторной гостиной с окнами на север, которую можно было использовать как мастерскую. В квартире жил отец консьержа, но ее это не смутило: консьерж не смог противостоять ее напору и мольбам и прямо сказал Тадеушу: «Votre femme elle m’a jusque’au trognon» («Ваша жена довела меня окончательно»). Отца переселили.

Квартира находилась на правом берегу, но почти каждый день Тамара ездила через реку на Монпарнас. Этот рабочий район с традиционными продуктовыми лавками и дешевыми барами в последнее время облюбовала парижская богема. Хотя Тамара не использовала все новые тенденции в искусстве, она хотела быть в курсе происходящего. Изучала картины, выставленные в галереях на берегу Сены и в Люксембургском саду. Наблюдала за художниками, собиравшимися в кафе на левом берегу – в «Куполе» и «Ротонде» – и в книжных магазинах Адриенны Монье и ее любовницы Сильвии Бич. В «Доме друзей книг» Монье и «Шекспире и компании» Бич можно было найти не только новые книги по искусству и поэтические сборники, но и услышать самые свежие сплетни.

Тамара понимала, что должна влиться в богемную среду. Жизнь в Санкт-Петербурге научила, как важно знать нужных людей и правильно себя вести, говорить и одеваться. Она уже начала встречаться с Адрианной и ее друзьями в легендарном кафе «Два маго», но ходила и в другие заведения, где часто сидела одна, наблюдала и слушала.

Кое-что из увиденного приводило ее в замешательство. Среди окружавших ее студентов и художников были социалисты и анархисты, беспечно рассуждавшие на темы, которые Тамара не надеялась встретить снова за пределами России. Они были ужасно одеты: мужчины в дешевых костюмах и рабочих комбинезонах; женщины в простых платьях и платках на голове. Тамара не понимала, почему людям хотелось притворяться крестьянами. Ее краткое знакомство с большевистским террором усилило ее ненависть ко всему левому и революционному. Она тихонько сидела в углу с чашкой кофе и чувствовала, что у нее с этими воинственными молодыми людьми совсем нет ничего общего.

Но ей все равно нравилось находиться среди них; она представляла себя завораживающей таинственной незнакомкой, грациозно окутанной сигаретным дымом и погруженной в глубокие мысли. Она вглядывалась в лица тех, к кому было приковано все внимание в зале, и присматривалась к модно одетым мужчинам и женщинам, которые явно попали в этот мир случайно и когда-нибудь могли бы стать ее покровителями.

В начале 1920-х годов Париж снова стал коммерческим центром современной культуры. До 1914 года он был столицей «прекрасной эпохи»: здесь творили символисты и декаденты, постимпрессионисты и кубисты, здесь находилась репетиционная база «Русского балета» Дягилева. Теперь он стал городом негритянского джаза, дадаистов и первых сюрреалистов, авангардного балета и международных поэтических альманахов. Американский фондовый рынок переживал расцвет, европейская экономика понемногу восстанавливалась после войны, и искусство стало желанным товаром. Живопись была в моде, служила подтверждением статуса и считалась хорошим капиталовложением. Картины известных художников вроде Пикассо дорожали с каждым днем; цена самых коммерческих его работ доходила до нескольких сотен тысяч франков, а среди иностранных покупателей разыгрывалась острая конкуренция за очередные новые таланты. Один-единственный коллекционер мог скупить всю дебютную выставку перспективного художника, а новая порода арт-туристов охотно платила за экскурсии по мастерским и даже кафе и барам, где можно было встретить модных живописцев.

Джазовая певица Бриктоп [48] вспоминала, что в середине 1920-х годов в Париже существовал «прекрасный симбиоз» культуры и коммерции. В городе проживало достаточно много бедных деятелей искусства, которые хотели писать, рисовать и петь, но также было «немало людей с деньгами, которые ничего не добились в искусстве», и «богатые» начинали «заботиться о… гениальных». Тамара придавала большое значение коммерческому аспекту искусства и не видела в судьбе бедной и непонятой художницы никакой романтики. Она стремилась достичь финансового успеха как можно скорее и в начале карьеры, вероятно, даже намеренно выбирала более коммерчески востребованные жанры. Доход приносили портреты: многие бриллиантовые браслеты Тамары были куплены именно на гонорары от портретов известных людей. Но была еще одна категория портретов, которая особенно нравилась коллекционерам 1920-х годов: портреты молодых, современных и очень сексуальных женщин.

Тамара боготворила лоск. Она всегда к нему стремилась и поклялась наделять им каждую героиню своих картин, заботясь об их внешнем виде не меньше, чем о своем собственном. Подбирала точный оттенок помады и теней для век, прорисовывала каждый локон и наряжала героинь в одежду модного кроя. Особенно красивой была кожа: Тамара отточила технику мелких уверенных мазков, благодаря которой создавался эффект сияющей глянцевой поверхности; кожа ее героинь светилась, как на классических полотнах, и их часто сравнивали с одалисками Энгра.

Она также всегда изображала моделей в откровенных сексуальных позах независимо оттого, были ли они одеты или раздеты: они выглядели как типичные посетительницы кафе и баров, которые заводили любовников, но ценили свою независимость. Инстинктивно или вполне осознанно Тамара стала рисовать новый тип женщин – флэпперов или garçonne, и все обстоятельства сложились так, что это оказалось коммерчески прибыльным.

О флэпперах тогда трубили на каждом углу. Вышел роман Виктора Маргерита «Холостячка» [49]: его героиня была лесбиянкой, наркоманкой и матерью-одиночкой. Разразился такой скандал, что у Маргерита отобрали орден Почетного легиона. Момент публикации тоже был выбран неоднозначно: роман появился на прилавках книжных магазинов в тот же день, когда Сенат Франции проголосовал против предоставления женщинам избирательного права.

Разразились яростные протесты Французского суфражистского союза женщин и еще восьмидесяти феминистских организаций, существовавших тогда во Франции. Но хотя француженок не допускали в официальную политику, подобно британкам и американкам, они находили способы заявить о себе: занимали рабочие места, требовали независимости, а главное – самовыражались через одежду.

В девятнадцатом веке главные баталии за реформу женского платья разыгрывались в Америке и Великобритании [50], но в Париже борцы за эмансипацию объединились с кутюрье. Коко Шанель, швея-сирота, открывшая свой модный дом на улице Камбон, оказалась намного смелее Пуаре и модельеров его поколения. Она создала простые платья-футляры со строгим геометрическим силуэтом, не стеснявшие движений при ходьбе. Позаимствовала элементы матросского и рабочего костюма и ввела в моду брюки клеш и трикотажные тельняшки; заменила громоздкие сложные шляпы беретами, тюрбанами, а ближе к середине 1920-х – компактными шляпками-колокольчиками, специально предназначенными для женщин с короткой стрижкой. Конкурент Шанель Жан Пату черпал вдохновение в спортивной одежде: звезда Уимблдона 1921 года Сюзанн Ленглен носила его одежду на корте и за его пределами.

Новая мода, названная идеально подходящим словом garçonne, была подчеркнуто андрогинной и отличалась большой демократичностью. Платья от Коко Шанель стоили недешево, но отдельные модели можно было пустить в экономичное и быстрое производство. Шанель ввела в моду недорогие ткани – хлопок и джерси (последняя прежде использовалась для мужского нижнего белья); они идеально подходили для низкобюджетных версий моделей. Она даже демократизировала ювелирные украшения, создав моду на бижутерию из позолоченной мастики.

Тамара обладала врожденным чувством стиля. Она подстриглась в 1922 году; короткие локоны ложились изящной шапочкой, подчеркивая широкие славянские скулы и яркие голубые глаза. С одеждой было сложнее: платья-футляры и брюки модных прямых силуэтов плохо сидели на ее ширококостной пышной фигуре, и самолюбие не позволяло втискиваться в них. Вместо этого она экспериментировала с театральными образами и предпочитала ниспадающий мягкими складками белый атлас и оторочку перьями в вечерних нарядах, которые дополняла своими бриллиантовыми браслетами. Интерес к одежде отражался и на холстах: в двойном портрете «Ирен с сестрой» (1925) серебристо-серое платье Ирен с его архитектурными складками контрастирует с пышными золотистыми локонами и зеленым пальто сестры. Элегантно одетые женщины, загадочно позирующие на фоне темного леса, скорее напоминают иллюстрацию из модного журнала, чем живописный сюжет.

Тамара изображала женщин такими, какими те хотели себя видеть – роскошными и желанными. Отличительной чертой ее работ является их притягательность для женского взгляда – пожалуй, даже больше, чем для мужского. Примерно в 1920 году Тамара познакомилась с соседкой, женщиной, о которой позже отзывалась как об «очень богатой девушке, жившей напротив, рыжей – она позировала для многих моих картин». Ее звали Ира Перро; она изображена на самой известной ранней картине Тамары «Портрет девушки в голубом платье». На этом полотне 1922 года пышнотелая женщина нарисована в кобальтовом наряде, ниспадающем мягкими складками; под одеждой явно ничего нет, а в обведенных черным карандашом глазах читается не то укор, не то соучастие. В портрете чувствуется скрытый эротизм, который редко можно увидеть в ранних работах Тамары. Это также очень личная работа, поскольку Ира, скорее всего, была первой женщиной, с которой у Тамары завязались лесбийские отношения.

Тамара любила секс и при первой же возможности стала заводить любовников. Нервное расстройство Тадеуша и теснота их первого жилья вызвали в ней ностальгию по романтическим приключениям с сиамским консулом. Она высматривала привлекательных мужчин в кафе и позже хвасталась, как легко ей оказывалось заявить о своей доступности. Легкий кошачий изгиб спины, взгляд из-под длинных ресниц, угощение выпивкой, обмен любезностями – Тамара не тратила время понапрасну и прямо заявляла, что готова сопроводить нового кавалера в его гостиничный номер или квартиру.

Но лишь после встречи с Ирой Перро Тамара начала ценить женскую компанию. Вероятно, поначалу они с Ирой были просто подругами [51], но в 1921 году вместе съездили в отпуск в Италию, и этот опыт стал для Тамары одним из самых чувственных в жизни. Она вернулась в города, где когда-то гуляла с бабушкой, жила в роскоши в первоклассных отелях (за счет Иры). Ей казалось, будто она вернулась к привилегиям своей прошлой жизни. В объятиях новой возлюбленной она заново пережила все прежние удовольствия.

Ей никогда не приходило в голову противостоять этим чувствам и воспринимать их как некое временное «отклонение». Роман с Ирой в конце концов сошел на нет, но интерес Тамары к женщинам сохранился, и в ее работах это очень заметно. Одна из наиболее технически совершенных работ раннего периода ее творчества – «Перспектива» 1923 года. На ней изображены две женщины в объятиях друг друга; классические приемы в этой картине сочетаются с модернистской динамикой. Чувственная золотистая обнаженная плоть на фоне бирюзовой ткани, силуэты утрированы, чтобы формы казались подчеркнуто пышными. Но в центре внимания – физическая интимность контакта между этими двумя женщинами: одна рассеянно поглаживает внутреннюю сторону бедра другой, они лежат рядом, головы запрокинуты в экстатической неге. На картине явно изображена сцена после сексуального контакта и даже содержится намек, что, возможно, сама Тамара занималась любовью с этими женщинами, а после встала к мольберту и их нарисовала. Как минимум она знала, на что это похоже, и критики прозвали ее художницей, рисующей «амазонок» [52], а Тамара была только рада соответствовать этому прозвищу, подружившись с кругом богатых лесбиянок и заручившись их покровительством.

Богатые влиятельные женщины играли важную роль в парижской культурной жизни. У многих были свои салоны [53]; они помогали начинающим художникам в карьере, могли познакомить с нужными людьми и наладить связи. Наибольшим влиянием пользовались три женщины: Натали Барни, Гертруда Стайн и принцесса де Полиньяк (Виннаретта Зингер, наследница империи швейных машин). Все были эмигрантками из США и лесбиянками; вход в их салоны мог обеспечить Тамаре ценное заступничество.

Первая попытка не увенчалась успехом. Подруга отвела Тамару на субботний салон Гертруды Стайн в квартире на улице Флёрю, 27. Стайн ей не понравилась: толстая, невзрачная, в коричневом вельветовом платье, волосы собраны в некрасивый пучок-буханку. Тамару поразила коллекция картин этой странной на вид американки (Стайн распознала талант Пикассо задолго до большинства коллекционеров), но сама атмосфера салонов на улице Флёрю показалась Тамаре невыносимой. Стайн вела претенциозную и скучную беседу (скучную для Тамариных ушей), но больше всего ее оскорбило то, что ей «разрешили» пробыть со Стайн и ее любимыми гостями всего несколько минут, а после отправили в угол сидеть с «женой» Стайн Алисой Токлас, есть пирожные и пить чай. Мисс Токлас пекла очень вкусные пирожные, но Тамару занимал другой вопрос – где, черт возьми, шампанское?

Стайн ясно дала понять, что ни во что не ставит ни саму Тамару, ни ее живопись. Позже, став частью левобережного богемного круга, Тамара поняла, что Стайн больше благоволит к художникам, чем к художницам. А вот в салоне Натали Барни она окунулась совсем в другой мир, где женщин великодушно привечали и поддерживали как в частных, так и в общественных начинаниях [54].

Барни заявляла о своей ориентации с необычной для того времени уверенностью. Она родилась в 1876 году и говорила, что с двенадцати лет обладала «опасным преимуществом», так как «отличалась от нормы». Став финансово независимой благодаря унаследованному от отца состоянию, она уехала из Вашингтона и обосновалась в Париже, где начала создавать сапфическую идиллию.

Она не проповедовала однополую любовь. Ее не впечатлили теории Хэвлока Эллиса об изменчивой природе сексуальности; она не нуждалась в разрешении и объяснении своих желаний и, хотя радовалась, что молодое поколение становится более сексуально раскрепощенным, не выставляла свои вкусы напоказ. «Я лесбиянка, – говорила она, – это не обязательно скрывать, но и хвастаться этим не стоит». Она определенно не одобряла тех, кто агрессивно коротко стригся, носил монокли, жилеты и брюки.

Сама Барни выглядела очень женственно, носила струящиеся платья в стиле прерафаэлитов – такие любила герцогиня Ратленд – и писала восторженные иносказательные любовные стихи [55]. Но даже самой мужеподобной лесбиянке того времени было трудно конкурировать с ее хищнической дерзостью в вопросах секса. Она делила свои романы на три категории: длительные «связи» с несколькими избранными любовницами, среди которых была художница Ромейн Брукс и писательница Элизабет де Грамон, прозванная «красной герцогиней» за радикальные социалистические взгляды; «полусвязи», например, роман с писательницей Колетт; и, наконец, «приключения» – бесчисленные единичные связи с женщинами, с которыми, по словам Алисы Токлас, Барни знакомилась в туалетах универмагов.

Эти связи было предпочтительно не афишировать. Париж отличался сексуальной терпимостью: когда роман Оскара Уайльда и Альфреда Дугласа стал достоянием общественности, Уайльд умолял любовника бежать в Париж. Хватало в городе и специализированных заведений: от баров для трансвеститов до гомосексуальных кабаре. Но все же две женщины или двое мужчин в общественных местах не могли проявлять друг к другу знаки внимания или вести себя как любовники – риск нарваться на оскорбления был слишком высок. Известную лесбиянку никогда бы не приняли в парижском высшем свете, отличавшемся большой консервативностью. Поэтому Натали пришлось создать свой частный мирок, открыв салон в элегантном двухэтажном павильоне на краю Латинского квартала на Монпарнасе.

О том, что происходило в доме 20 на улице Жакоб, укрытом от прохожих высокими стенами и воротами, никто особо не распространялся. Но внутри этих стен чувственность Натали проявлялась во всем – от маленькой беседки с колоннами (ее храма любви) до изобилия позолоты, гобеленов, витражей, бархата и дамаста в интерьере. Труман Капоте, побывавший в этом доме намного позже, описывал его как «помесь борделя и церкви».

Утонченная женственность отличала и пятничные салоны Барни. К чаю подавали крошечные пирожные с разноцветной глазурью и тончайшие огуречные канапе. Среди гостей можно было встретить самых известных женщин того времени – Айседору Дункан, Колетт, Мерседес де Акосту. Мужчины тоже присутствовали на салонах: у Барни бывали Эзра Паунд, Андре Жид, Джордж Антейл, Жан Кокто и Поль Пуаре, но, как верно подметил молодой американский поэт Уильям Карлос Уильямс, мужчины являлись лишь фоном для основного действия. От Уильямса не ускользали чувственные взгляды и шепот женщин и то, что те регулярно куда-то пропадали по две-три; все это приводило его в замешательство и внушало тревогу. «Я вышел на улицу и стоя помочился», – вспоминал он. Лишь таким образом мужчина мог заявить о себе на этих сборищах.

В доме на улице Жакоб у Тамары завязалось немало важных знакомств с мужчинами. Именно там она подружилась с художником Жаном Кокто, пробовавшим себя в самых разных сферах искусства, и полюбила его не только за остроумие, но и за снобизм и изменчивость. Однако женщины все-таки были важнее. У Барни Тамара познакомилась с маркизой Луизой Казати, которая теперь жила во Франции и занималась отделкой своего нового дома – Розового дворца в Версале. Казати так и не заказала у Тамары свой портрет; возможно, ей казалось, что томному взгляду ее черных глаз и готической рыжине волос больше пойдут сюрреализм Мана Рэя или мягкая кисть Огастеса Джона, чем сияющий глянец Лемпицкой. Но знакомство с маркизой пригодилось: та представила Тамару нескольким своим друзьям, в том числе влиятельному фотографу барону де Мейеру и итальянскому поэту Габриэле Д’Аннунцио, который когда-то был любовником и наставником маркизы и остался ее близким другом.

Среди знакомых Натали Барни Тамара нашла и тех, кто ей позировал, и тех, кто покупал ее работы. В частности, Барни познакомила ее с герцогиней де ла Салль (на самом деле никакой не герцогиней), чья царственная суровость и мужские костюмы послужили вдохновением для самых притягательных ранних портретов Тамары. Тамара сама поражалась тому, как быстро Париж ей покорился. Ей удалось подружиться с известными художниками – Жюлем Паскином, портретистом Кесом ван Донгеном, – и состоятельными аристократами – щедрой и эрудированной графиней де Ноай и подругой Дягилева Мисей Серт, полькой, женой художника Хосе Марии Серта.

Заручившись покровительством этих людей, Тамара больше не сомневалась в успехе. На Осеннем салоне 1922 года она выставила три картины; те вызвали всплеск интереса у критиков, а в «Фигаро» отметили «напряженную выразительность» ее стиля. В следующем году ее участие в салоне спонсировал Андре Жид; за салоном последовали другие групповые выставки – Салон Тюильри и Салон женщин-художниц. О Тамаре писали не только художественные издания: вскоре на нее обратили внимание ведущие светской хроники. Обсуждали ее гардероб, кафе, где она бывала, имена гостей, приглашенных на ее вечеринки и ужины.

Тамара наслаждалась успехом, но ее муж и дочь часто ощущали себя его жертвами. В Париже Тадеуш был несчастен. Он скучал по семье, оставшейся в Польше, и прежняя жизнерадостность к нему так и не вернулась, хотя он нашел довольно неплохую работу. По вечерам ему хотелось лишь сидеть в кресле со стаканом водки и детективным романом, к которым он в последнее время пристрастился.

Несмотря на депрессию Тадеуша, между ними с Тамарой по-прежнему существовало сексуальное притяжение, но одного его было недостаточно, чтобы сохранить брак. Тамару теперь интересовала только работа и профессиональные контакты; времени на мужа не оставалось, а ее карьера представляла для него угрозу. Она не только стала зарабатывать больше него, но и начала вести себя как мужчина в доме.

При этом она не пренебрегала своими обязанностями жены и матери. Она всегда находила время уложить Кизетту спать, а утром кормила ее завтраком. Иногда тратила по несколько часов на приготовление сытного польского ужина и всегда требовала соблюдения высочайших стандартов. Ее приводили в ярость случайные ошибки домработницы – невкусное блюдо, некрасивая посуда на столе. При виде подобной вульгарности и мещанства она в гневе била бокалы и вазы. Этот яростный перфекционизм отчасти являлся реакцией на несколько тревожных лет, когда ее жизнь вышла из-под контроля, но все домочадцы Тамары рядом с ней словно ступали по тонкому льду. Кизетта то пыталась угодить своей cherie – Тамара предпочитала, чтобы ее так называли, – то негодовала при виде ее истерик. Маленькая Нэнси Кунард, которая отворачивалась, когда Мод предлагала ей конфетку, поняла бы Кизетту в тот день, когда та упрямо отказалась упомянуть мать в вечерней молитве.

Что до Тадеуша, он был готов мириться с истериками Тамары, лишь бы та чаще бывала дома. Но по вечерам, уложив Кизетту, Тамара обычно уходила из квартиры, всегда под благовидным предлогом – якобы с друзьями в новое кабаре, оперу или ресторан. Но при этом она часто возвращалась уже засветло. Парижская ночная жизнь захватила ее целиком. Если она встречалась с герцогиней де ла Салль, они отправлялись в лесбийский клуб «Ля Роз»; в компании одного из своих друзей-гомосексуалов она могла очутиться в гей-баре на улице де Лапп, где мужчины наряжались женщинами, а на сцене кабаре происходили сплошные непристойности.

Подобные места славились не только джазом и выпивкой, но и наркотиками, к которым Тамара питала такую же слабость, как и к сексу. Анестетическое действие морфина нравилось ей куда меньше действия наркотиков, которые будоражили и толкали на риск: гашиша в маленьких шариках – его запивали шипучими коктейлями с джином; кокаина, который нюхали с маленькой серебряной ложечки. К кокаину Тамара пристрастилась: он был дешев, легкодоступен, обострял чувства и усиливал сексуальное влечение.

Тамара была очень тактильным человеком и даже во время обычного разговора могла неожиданно погладить собеседника по щеке или взять его лицо в ладони. А на танцполе, в непосредственной близости от партнера, ее прикосновения становились особенно настойчивыми. Кружась в фокстроте или чарльстоне, она могла поцеловать и мужчину, и женщину, погладить их по груди и между ног. Однажды в «Ля Роз» Тамара начала раздевать партнершу по танцам прямо на танцполе, объявив изумленной толпе, что хочет пригласить ее позировать и проводит «просмотр». Ласково сжав ее груди в своих ладонях, она заявила, что те «достаточно круглые», а затем просунула руку между ног женщины и с притворным разочарованием произнесла, что та не годится в модели, так как «слишком возбуждена и не сможет сосредоточиться».

Подобные эксгибиционистские выходки стали фирменным приемом Тамары, но часто являлись прелюдией к опасным сексуальным приключениям. Ее влечение обострялось не только под действием кокаина; ее всегда тянуло на авантюры. Бывало, она покидала компанию друзей и отправлялась в левобережный квартал, известный своими скабрезными клубами и барами из наспех сколоченных досок. Эти «трущобы наслаждений» появились во время войны и в 1920-е годы продолжили выполнять свою функцию. Тамара нашла там то, чего жаждала. Среди матросов, студентов и прочих анонимных искателей наслаждений она находила самые разнообразные и утонченные сексуальные удовольствия; один знакомый, не назвавший своего имени, утверждал, что она особенно любила тройнички, позволявшие ей одновременно наслаждаться мягкостью женской кожи и мускулистой тяжестью мужчины.

Тамара была уверена, что «художник обязан попробовать все»; на левом берегу Сены этот девиз считался клише, но она относилась к нему со всей серьезностью. Чем скабрезнее и опаснее были ее сексуальные связи, тем большую свободу она ощущала. Они служили отдыхом от повседневной жизни, когда приходилось держать себя в строгих рамках, и от честолюбивых целей, которые она себе поставила. Но даже в опьянении случайных ночных встреч она не теряла свойственного художнику внимания. Она хорошо помнила всех незнакомцев, с кем занималась сексом, запоминала твердость или мягкость их тел, их формы. Она воспринимала всех как потенциальных моделей и, возвращаясь домой, иногда рисовала их до тех пор, пока не истощались последние запасы сексуального и химического адреналина. Ощущения минувшей ночи становились штрихами и цветом. Порой ей удавалось урвать всего пару часов сна, а потом наступала пора будить Кизетту и кормить ее завтраком. Несколько десятилетий спустя Тамара вспоминала, что «в начале у нее не было ничего», но она поставила себе цель добиться «лучшего во всем». К 1924 году ей стало казаться, что она близка к цели.

Глава четвертая

Таллула

Джон Холлис Бэнкхед никогда не сомневался, что его внучка прославит семейную фамилию. Ветеран армии Конфедерации и американский сенатор с неохотным восхищением признавал, что «в Таллуле с детства ощущалась неуемная энергия, и было ясно, что ей должно найтись применение». Задиристая пухлая девочка ничего не боялась и с горящими от восторга глазами прыгала с сенного сарая, играя в парашютистку. Она закатывала такие дикие истерики, что бабушке приходилось обливать ее холодной водой из ведра, а в школе была такой забиякой, что редко задерживалась в одном заведении дольше года.

Так что, пожалуй, не стоит удивляться, что, как только Таллула достигла подходящего возраста, она поспешила оторваться от консервативных южных корней и выбрала блеск и лоск актерской карьеры. Она привыкла создавать вокруг себя ажиотаж и на сцене чувствовала себя как рыба в воде. Однако в детстве ее стремление привлечь к себе внимание объяснялось не только банальным эксгибиционизмом: это был единственный способ обратить на себя взгляд эмоционально нестабильного отца и компенсировать смерть матери.

Через три недели после рождения Таллулы – она родилась 31 января 1902 года – у ее матери Аделаиды Бэнкхед развился смертельный перитонит. Позже Таллула отмахивалась от этой трагедии и заявляла, что не может скорбеть по женщине, которую «не помнит». Однако в детстве ее, безусловно, тревожила зловещая связь ее рождения и смерти Ады. И разве могло быть иначе? Ее даже крестили рядом с гробом матери. Затем ее отец Уилл погрузился в истерическую скорбь, продолжавшуюся много лет; его кидало из лихорадочной активности в пьяную меланхолию. Одно из первых воспоминаний Таллулы – отец безутешно бродит по дому, размахивает револьвером и клянется, что вскоре присоединится к жене. Как бы старательно другие взрослые ни пытались ее уберечь, разговоры об отце навели ее на мысль, что она чем-то виновата в его теперешнем состоянии.

Уилл очень любил жену. Аделаида была красива, избалованна и очень романтична; повинуясь минутному порыву, могла отправиться гулять по грязным дорогам дедовой плантации в привезенном из Парижа модном платье. Связать свою жизнь с молодым адвокатом Уиллом Бэнкхедом ее заставил такой же порыв; она влюбилась и не раздумывая бросила человека, с которым уже была помолвлена.

Два года Уилл с невестой жили счастливо. Поселились в большой квартире в Хантсвилле, Алабама; вскоре после этого Уилла избрали в Законодательный совет штата, что положило начало его карьере конгрессмена. В следующем году у Бэнкхедов родилась первая дочь, Евгения. Семья не роскошествовала, но отец Уилла помогал деньгами, и у Бэнкхедов всегда были слуги, книги, хорошая еда и выпивка.

Но скоро Уилл всего лишился. Родственники понимали, что в таком состоянии он не способен заботиться о двух маленьких дочках, и это привело к договоренности, которая соблюдалась все детство Таллулы. Часть года они с Евгенией проводили у бабушки с дедушкой в Джаспере – городке в дне езды от Хантсвилла; оставшуюся часть времени жили у Мари, сестры Уилла в столице Алабамы Монтгомери, гораздо более удаленной от отцовского дома. С практической точки зрения решение казалось разумным, но девочки выросли с ощущением, что собственного дома у них, по сути, не было. В каждом доме действовали свои правила. Когда девочки оставались с отцом в Хантсвилле, тот разрешал им поздно ложиться и подкупал конфетами, чтобы они вели себя хорошо. У бабушки в Джаспере требовалось строго соблюдать режим, за любым нарушением правил следовали наказания или угрозы.

На самом деле Бэнкхеды были жизнерадостными и добрыми людьми, но в отсутствие матери и настоящей семьи Таллуле казалось, что ласки нужно добиваться. Напротив, с Евгенией все носились как с писаной торбой. Она была болезненной девочкой, в раннем детстве остро переболела корью и коклюшем, а еще была красивой и обладала более покладистым нравом, чем ее вздорная младшая сестрица. Таллуле казалось, что отец любил Евгению больше; всю жизнь она обиженно вспоминала, как однажды он взял сестру на пикник, а ее саму оставил дома.

Отношения сестер хорошо видны на фотографии, где девочкам восемь и семь лет. Евгения, опрятная спокойная девочка, сидит на стуле, степенно скрестив руки и лодыжки; ее волосы перевязаны широкой белой ленточкой. Таллула стоит рядом; толстенькая, как две Евгении, она застыла в тесном воскресном платье и коварно улыбается. Ладонь Таллулы зависла за спиной Евгении и, кажется, готова ущипнуть ее или ударить.

Таллула страдала, так как была некрасивой, а еще мучилась от своей принадлежности к женскому полу. Однажды Уилл беспечно обронил, что хотел бы, чтобы после Евгении у него родился сын, и Таллула, как и Нэнси Кунард и многие другие сбитые с толку девочки, росла и верила, что будь она мальчиком, ее любили бы сильнее. Она пыталась угодить Уиллу, став почти мальчишкой – пацанкой; Евгения улыбалась папеньке и была послушной, а Таллула кувыркалась, была бесстрашной и лезла в драку с кулаками по любому поводу.

Она также взяла на себя роль семейного клоуна. В пять лет Уилл отвел ее на водевиль – хотел развеселить после похода к дантисту. Спектакль был ей не по возрасту, но она пришла в восторг, особенно от звезды программы, певички, исполнявшей похабные песенки. По дороге домой она перепела песенку своим хриплым голоском, не догадываясь, отчего отец смеется над двусмысленными строчками («туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно»). Эта песенка стала их особым секретом. Когда Уиллу бывало одиноко, он будил Таллулу, ставил на обеденный стол и просил спеть. Однажды даже попросил исполнить песенку перед друзьями, которых пригласил домой после вечерней попойки.

Конечно, со стороны Уилла было неблагоразумно позволять дочери петь песни из бурлеска перед компанией незнакомых взрослых мужчин, но Таллулу заворожил бурный восторг, которым встречали ее представление. «Ликование толпы вызывало у меня мурашки и будоражило ум, – писала она в мемуарах. – С тех пор у меня часто бывали мурашки, но как в тот вечер – ни разу». Она поняла, что, развлекая людей, можно завоевать их любовь. Но ей было сложно себя сдерживать. Слишком сильно она жаждала внимания: когда ей досталась роль в школьной пьесе, она начала импровизировать и добавила несколько строк к своей роли, а потом сделала сальто на сцене. Рассказывая смешную историю, она часто сама начинала безудержно смеяться и этим все портила. Внутри нее бушевали настоящие эмоциональные бури. Малейшая неприятность вызывала рыдания; гнев делал ее агрессивной. Евгения вскоре поняла, что после ссоры с младшей сестрой лучше прятаться за закрытой дверью, иначе Таллула «вламывалась в комнату и выкручивала мне руку».

Когда Таллуле исполнилось десять лет, Уилл решил, что совладать с ней можно, только отправив их с Евгенией в школу-интернат. Найти рядом школу с проживанием, которая согласилась бы взять обеих девочек, оказалось не так-то просто; в итоге Уилл остановил выбор на монастыре Святого Сердца, расположенном в тысяче с лишним миль от Хантсвилла, в пригороде Нью-Йорка Манхэттенвилле. Естественно, обе девочки очень расстроились. Евгения справлялась с горем, как всегда, через усердие и послушание, но Таллула каждый день попадала в неприятности. Ее актерскую сущность завораживали монастырские ритуалы – она любила заворачиваться в черную шаль и сидеть перед зеркалом, окружив себя зажженными свечами и подражая монахиням. Но ее вторая ипостась – бойкая пацанка – была несчастна. Она не находила себе места, скучала по дому, не могла сосредоточиться на уроках и запомнить все новые правила. Ее постоянно наказывали.

А еще она страдала от одиночества. Большинство девочек из ее класса были с Севера и мгновенно наклеили ей ярлык чужачки с Юга; ее имя казалось всем странным [56], а показные ужимки – абсурдными. Дома ее считали озорницей, но Бэнкхеды в принципе любили веселиться; несмотря на старомодные расовые и религиозные взгляды, они все же были яркими оригиналами. Таллула называла это «стилем и лихачеством». Ее дед, чей громоподобный голос оглашал стены дома в Джаспере, пересыпал свою речь шекспировскими цитатами, но с такой же легкостью добавлял в нее пословицы и местные диалектизмы. Когда жена упрекала его в употреблении просторечной грамматики, он не слушал ее и утверждал, что, если будет говорить, как воспитанный янки, ни один фермер больше за него не проголосует.

Уилл тоже мог быть жизнерадостным, когда не пребывал в унынии: декламировал стихи, рассказывал анекдоты, придумывал смешные игры и иногда баловал дочерей совершенно неподобающим, по меркам общества, образом. Вряд ли кто-то еще из воспитанниц монастыря бывал на бродвейских мелодрамах, а Уилл повел Таллулу с Евгенией на Бродвей после окончания первого семестра в интернате. Спектакль назывался «Кнут» и взбудоражил воображение девочек, которым тогда было десять и одиннадцать; сюжет был напитан сексуальным подтекстом, в пьесе рассказывалось о распутных британских аристократах, а на сцене показывали и крушение поезда, и автокатастрофу под шумное драматическое музыкальное сопровождение. Обе сестры ушли со спектакля «заплаканными и в полном смятении».

Другие ученицы монастырской школы происходили из семей, где были куда более сдержанные нравы. Таллула пыталась их рассмешить, рассказывала анекдоты и расхаживала голой по общей спальне, но они лишь надменно кривились; когда же она пыталась присоединиться к их играм, считали ее досадной помехой. Само собой, чем более отверженной она себя чувствовала, тем хуже становилось ее поведение. На заключительной службе в конце семестра лучшим ученицам раздали белые вуали, чтобы те надели их в часовню, а Таллулу единственную из всех заставили надеть черную вуаль. Она плакала и чувствовала себя «неприкасаемой».

После монастыря Таллула сменила еще несколько школ, но везде оставалась проблемным ребенком. Она любила читать и отличалась умом и любознательностью, но на уроках не могла сконцентрироваться. Возможно, если бы ее привлекали к школьным постановкам и концертам, она бы лучше адаптировалась. Но несмотря на любовь к актерству и способность заучивать длинные стихи и диалоги, ей давали только эпизодические роли. Она вела себя непредсказуемо и выглядела странно. С началом пубертата Таллула еще сильнее растолстела и покрылась россыпью прыщей. Ее стригли, как в детстве – коротко, под горшок, и даже в самом красивом костюме она выглядела совершенно не привлекательно – в отличие от Евгении, которую постоянно выбирали на главные роли во все школьные спектакли, что вызывало у Таллулы жгучее чувство несправедливости.

К тринадцати годам Таллула проводила все свободное время, листая свою коллекцию журналов, посвященных театру и кино, и рассматривая фотокарточки любимых звезд – надменной красотки Аллы Назимовой и кудрявой чаровницы Мэри Пикфорд. Она не сомневалась, что могла бы стать актрисой, если бы была красивой, как Евгения или ее соседка из Монтгомери Зельда Сейр. В детстве они с Зельдой были знатными хулиганками и соревновались в кувырках и мостиках, но теперь пятнадцатилетняя Зельда стала настоящей южной красавицей, и юноши выстраивались в очередь, чтобы с ней потанцевать и свозить ее покататься верхом.

Вскоре у отца Таллулы появилась пассия, и Таллуле стало казаться, что все красавицы этого мира против нее сговорились. Уилл совладал со своими запоями и депрессией и начал ухаживать за юной секретаршей Флоренс Макгуайр. Когда он объявил, что собирается на ней жениться, Таллула пришла в ярость. Она всячески ставила им палки в колеса, пародировала Флоренс, пытавшуюся скрыть джасперский акцент. Но постепенно изменила свое мнение, поняв, что с появлением мачехи для нее открываются определенные преимущества.

Флоренс умела вершить дела. Она уговорила Уилла купить первый автомобиль – сверкающий «Хадсон-Родстер». Теперь они могли с шиком выезжать куда-нибудь по воскресеньям. Она же – единственная из близких Таллулы – впервые заговорила с ней о ее внешности. Таллула всегда считала, что прыщи и детский жирок – ее вечное проклятье; никто не говорил, что ситуацию можно исправить. Но Флоренс читала рубрики «красота и здоровье» во всех женских журналах; именно она предложила Таллуле отрастить длинные светло-русые волосы, сесть на диету и начать делать зарядку.

При необходимости Таллула могла проявить железную волю и всего через несколько месяцев сбросила около десяти килограммов. Ее кожа чудесным образом очистилась. К изумлению домашних, она стала очень хорошенькой. Глядя на себя в зеркало и любуясь своими бархатными щечками, репетируя томный влюбленный взгляд больших голубых глаз, Таллула наконец поняла, что у нее есть все шансы стать актрисой.

В следующем году она на шаг приблизилась к исполнению своей мечты. Уилла выбрали в Палату представителей, и семья переехала в Вашингтон. Евгения жила с Уиллом и Флоренс, а Таллула поселилась с бабушкой и дедушкой в квартире этажом выше. Миссис Бэнкхед мечтала представить внучек вашингтонскому высшему обществу, но Таллулу интересовали лишь театральные подмостки и киностудии Нью-Йорка, до которого теперь оставалось всего каких-то двести миль.

Ее мечта, можно сказать, перешла ей по наследству: в юности ее бабушка и дед играли в любительском театре, а собранные деньги отправляли армии Конфедерации. Уилл тоже увлекался актерской игрой, причем до такой степени, что чуть не бросил юридическую стажировку ради работы в небольшой театральной труппе в Бостоне. Даже бедняжка Ада когда-то мечтала о театральной карьере. Декламируя стихи в спальне, она призналась подруге Маргарет Дюбуа Смит, что «в сердце она актриса», а играя главные роли в школьных спектаклях, воображала себя Сарой Бернар, миссис Фиск [57] или Элеонорой Дузе [58], которых видела на сцене.

Ада, представительница старой южной аристократии, не могла надеяться реализовать свои амбиции, так как актерская карьера считалась в обществе «постыдной». Но всего за одно поколение все изменилось: теперь тысячи девочек по всей Америке мечтали стать актрисами, и Таллула была одной из них.

Страну охватил ажиотаж, созданный киноиндустрией. Безусловно, театральные актрисы вроде Бернар и раньше пользовались известностью и любовью публики (Генри Джеймс говорил, что термин «знаменитость» следовало придумать специально для нее, если бы раньше его не существовало). В первом из нескольких турне по США Бернар выступила более чем в пятидесяти городах. И все же численность ее аудитории была ограничена театральным залом, и до 1912 года, когда она впервые сыграла в кино, большинство ее поклонников могли рассчитывать увидеть ее на сцене всего раз или два в жизни.

А с появлением кинематографа знаменитых актеров стало возможно лицезреть в любом маленьком городке почти в любой день недели. К 1920 году в США открылось более двадцати тысяч кинотеатров, не считая старых дешевых кинозалов с билетиками по пять центов [59], популярных в первые годы кинематографа [60]. Девушки, у которых раньше не было возможности увидеть Бернар и Фиск на сцене, теперь мечтали стать вторыми Мэри Пикфорд и Лиллиан Гиш.

Новые журналы для кинолюбителей лишь подстегивали эти амбиции. К 1917 году их было около пятидесяти; названия и содержание были примерно одинаковыми («Пикчер Плей», «Моушен Пикчер Классик», «Фотоплей» – что-то вроде «Игрового кино», «Классики экрана», «Фото звезд»). Развороты занимали постановочные фотографии самых популярных актеров и актрис с тщательно выставленным светом, рассказы об их домах, автомобилях и покупках и подробности личной жизни. В основном это были откровенные выдумки зарождающейся пиар-индустрии, «продающей» знаменитостей и использующей для этого все более изощренные методы. Так, звезде экрана Теде Баре придумали целую красочную легенду, согласно которой она была арабкой, владела собственным зоопарком экзотических животных и крутила головокружительные романы. На деле же Теодосия Гудман была дочерью портного из Цинциннати, интеллигентной женщиной, которая вела тихую жизнь и в перерывах между съемками проводила время с семьей и друзьями.

Киноиндустрия нуждалась в фантазиях: те не только помогали продвигать звезд, но привлекали капиталы рекламодателей. Товары массового потребления продавались намного лучше, если их рекламировала звезда. При покупке сигарет бесплатно раздавали фотокарточки кинозвезд, на огромных билбордах – примете любого американского пейзажа и витрины – сияли лучезарные улыбки и неестественно увеличенные лица, призывая покупать кремы, помаду для волос и ополаскиватель для рта.

Через океан Диана Мэннерс и Нэнси Кунард жили в мире бомбежек, продуктовых карточек и репортажей о погибших и раненых. Но в Америке девушки вроде Таллулы совсем не ощущали войну, хотя США вступили в Первую мировую весной 1917 года. Их воображение занимали лишь истории счастливиц вроде Олив Томас, продавщицы из Питтсбурга, которая три года назад участвовала в конкурсе красоты в Нью-Йорке, заключила контракт с Международной кинокомпанией и вышла за Джека, брата Мэри Пикфорд, тоже актера.

Олив и Джек завоевали репутацию «самой озорной и дикой парочки, когда-либо ступавшей на бродвейские подмостки». Таллула тоже мечтала быть «озорной и дикой», и такой шанс наконец представился ей благодаря июньскому выпуску киножурнала «Пикчер Плей», в котором объявлялся конкурс красоты. Читательницам предлагали прислать свои фотографии, а победительницу ждала роль в фильме режиссера и продюсера Фрэнка Пауэлла и съемки в Нью-Йорке.

Подобные конкурсы часто оказывались жестоким мошенничеством, а обещанная роль была эпизодической или ролью в массовке [61]. Но Таллула не слушала ничьих предостережений. Она одолжила шляпку и лисий палантин, сфотографировалась и так разволновалась, что отправила фото, не подписав свое имя и адрес. Через три месяца они с Евгенией сидели в аптеке [62], пили кока-колу и пролистывали свежий номер «Пикчер Плей»; там среди фотографий двенадцати победительниц Таллула увидела свою. Над портретом значилась полная драматизма надпись: «КТО ЖЕ ОНА?» А внизу – обращение к «таинственной красавице» с просьбой срочно дать о себе знать.

Таллула радовалась так, что ее ликование было слышно на соседней улице. «Я выбежала из аптеки с журналом, стала кричать: “Я выиграла! Выиграла! Я буду сниматься в кино!”» – вспоминала она. Но она не подумала, разрешит ли ее семья воспользоваться выигрышем и кто будет ее сопровождать: ей было пятнадцать с половиной, она была слишком юна, наивна и взбалмошна, и, разумеется, одну в Нью-Йорк ее никто бы не отпустил.

Последовали горячие обсуждения, и тут возникла еще одна проблема. Миссис Бэнкхед считала, что контракт с кинокомпанией плохо отразится на брачных перспективах Таллулы, а ничего важнее, по ее мнению, для ее внучки не существовало. Возражения Уилла были в основном продиктованы беспокойством о деньгах. С тех пор как он оставил адвокатскую карьеру, его доход существенно уменьшился; зарплаты конгрессмена должно было хватать и на обеспечение новой жены, и на планы миссис Бэнкхед представить Евгению (а потом, вероятно, и Таллулу) вашингтонскому высшему обществу. Хотя Таллуле предлагали двадцать пять долларов в неделю за съемки в дебютной роли, этого было недостаточно, чтобы содержать ее саму и компаньонку все время пребывания в Нью-Йорке. А еще Таллула заявила, что намерена остаться в городе и после окончания съемок и искать другую работу в кино.

Встретив сопротивление родных, Таллула решила не сдаваться; она плакала, дулась, грозила голодовкой – стратегия, которая однажды уже сработала, когда ее забрали из очередной ненавистной школы. Наконец, вмешался дед. Он рассудил, что Таллула – «необычная девочка… самодостаточная, пожалуй, даже слишком, и всегда считает, что ее план – самый лучший». Он, видимо, догадывался, что покуда она не реализует свои амбиции, семье не будет покоя, предложил оплатить ее расходы, по крайней мере на первое время, и договорился с тетей Таллулы Луизой, что та сопроводит ее в Нью-Йорк.

Сложно сказать, о чем думали Бэнкхеды, отпуская Таллулу с теткой. Луиза никогда не отличалась напористостью и, в отличие от многих Бэнкхедов, не была «лихачкой», а в тот период находилась в особенно угнетенном настроении: два года назад ее младший сын Уильям умер от тифа, а недавно она пережила второй по счету развод. Ей едва ли было под силу сдерживать бушевавшее в Таллуле торнадо энергии, амбиций и любознательности; не могла она и уберечь ее от опасностей большого города.

Бэнкхедам казалось, что они все знают о рисках. Как-никак, они читали газеты и догадывались, что Нью-Йорк – настоящее осиное гнездо, кишащее борцами за права чернокожих и контрацепцию, женскими профсоюзными деятелями и наркоторговцами. Таллуле строго наказали избегать алкоголя и мужчин. Но Бэнкхеды не догадывались, что главные сложности поджидали Таллулу на съемочной площадке.

Сексуальные домогательства и эксплуатация в киноиндустрии считались обычным делом. От восторженных старлеток требовали сексуальные услуги в обмен на роль; многие снимались в порно ради дополнительного дохода. Даже в мейнстримовом художественном кино секс служил главным товаром. Цензура пришла в кино лишь в 1930 году, а когда Теда Бара играла Клеопатру, ее костюм был еще более откровенным, чем наряд Мод Аллан. Почти обнаженную грудь поддерживал лиф из переплетенных проволочных змей, а под вышитой прозрачной юбкой соблазнительно просматривались контуры промежности. Когда Клара Боу сказала матери и тетке, что будет сниматься в кино, их реакция была типичной для американцев того времени – они решили, что Клара станет проституткой. Напротив, респектабельные Бэнкхеды даже не догадывались, во что ввязалась их Таллула.

В конце лета Таллула приехала в Нью-Йорк, «бурля от восторга и амбиций» и предвкушая начало новой жизни. Она и раньше бывала в городе – отец водил их с сестрой на бродвейские постановки, – но никогда не жила в Нью-Йорке. Как же она обрадовалась, когда Луиза нашла квартиру на Западной 45-й улице, в самом сердце театрального квартала! Здесь повсюду мигали вывески с именами любимых актеров, и Таллула волновалась, зная, что в любой момент может встретить их на улице, а однажды, возможно, будет работать с ними в одном театре или на киностудии.

Впрочем, ее мечта приказала долго жить: обанкротилась продюсерская компания, которая должна была снимать фильм с ее участием, и съемки отменили. Организаторы конкурса из журнала «Пикчер Плей» пообещали найти замену, но точно никто ничего сказать не мог, и нетерпение Таллулы достигло точки накала и стало невыносимым, ведь, вместо того чтобы попасть в сказочный мир кино, она была вынуждена таскаться по городу с теткой.

Луиза тоже согласилась сопровождать Таллулу не просто так: она поехала в Нью-Йорк, чтобы повидаться со знаменитыми ясновидящими и медиумами. Она верила, что сможет связаться со своим покойным сыном Уильямом, и с этой целью взяла с собой его бывшую невесту Олу. В то время спиритические сеансы в США приносили огромную прибыль; большую часть клиентуры составляли женщины [63]. По оценкам, в одних только Штатах клиентура медиумов насчитывала более восьми миллионов человек. К ним шли политики в надежде получить совет из мира духов; вдовы и матери, жаждавшие связаться с погибшими на войне мужьями и сыновьями. Луиза без труда нашла в Нью-Йорке «экспертов», готовых взять ее деньги в обмен на обещание весточки от покойного Уильяма. Каждый день Таллула была вынуждена тащиться за ней и вместе с Олой часами простаивать в тускло освещенных комнатах, где экзальтированные женщины тихо распевали мантры и гадали на картах.

Наконец в октябре ей удалось вырваться из этого мрачного мира. Ей подобрали небольшую роль в новой романтической комедии «Кто больше его любил?» режиссера Делла Хендерсона. Это был низкобюджетный фильм, а роль Таллулы – она играла богемную девушку по имени Нелл – едва ли крупнее эпизодической [64]. Зато теперь они с Луизой каждый день садились на трамвай и ехали через реку на киностудию в Бруклин [65]. Таллула осваивалась в мире актеров и технического персонала, змеящихся катушек кабеля, рисованных декораций и гигантских солнечных прожекторов, и этот мир казался ей блистательным и полным безграничных возможностей.

Ей повезло: оказалось, что камера ее любит. В нескольких ключевых сценах она находилась довольно близко к основному плану и пробыла в кадре достаточно долго. Камера успела запечатлеть ее своеобразные черты. Таллуле не исполнилось еще шестнадцати, и у нее была интересная внешность – еще не женщина, но уже не ребенок. Режим похудения привел к тому, что у нее проступили скулы, и сердцевидное личико обрело тонкий изящный рельеф. Тщательно выщипанные брови, глаза, прикрытые тяжелыми веками и длинными ресницами, намекали, что из нее вырастет роковая красотка, но ее кожа по-прежнему была молочно-нежной, как у ребенка, и являлась одним из главных ее достоинств. Грубый направленный свет, который использовали на киностудиях начала двадцатого века, безжалостно акцентировал все морщины, веснушки и поры, и большинство юных старлеток считались старыми уже к двадцати двум годам. Юность ценилась высоко, и у Таллулы в запасе имелось еще много лет.

Впервые увидев себя на экране, она чуть не запрыгала от восторга. Съемки принесли ей неподдельное удовольствие, и она утверждала, что получать деньги за такую радость «ужасно». Уилл был недоволен, узнав, что она в сердцах порвала свой первый чек на двадцать пять долларов. Она поставила себе цель заработать больше и как можно скорее, и в начале 1918 года просматривала все специализированные журналы и донимала всех, кого могла, чтобы те помогли ей найти работу. Ее упорство впечатлило Бэнкхедов; они привлекли всех своих нью-йоркских знакомых, включая делового партнера и друга Джеймса Джулиана, у которого имелись контакты в киноиндустрии. «Моя дражайшая Таллула, – с гордостью и, вероятно, удивлением писал Уилл, – ты очень рьяно взялась за дело; я в тебе не сомневаюсь и всячески тебя поддерживаю».

Но теперь, когда за ней не стоял журнал, бесконечные прослушивания казались Таллуле унылой пыткой. Ей приходилось ждать в очереди с десятками девушек, терпеть пристальные взгляды, изучавшие ее, как лошадь на аукционе. Она также переживала, что семья лишит ее финансовой поддержки, если она скоро не устроится на оплачиваемую работу: ее дед Джон Бэнкхед ей помогал, но его ресурсы были не безграничны.

Три месяца прошли в тревоге, и наконец Таллуле дали следующую роль – эпизод в театральной комедии «Голубиная ферма». В пьесе по сценарию Фредерика и Фэнни Хаттон высмеивалась новая культура старлеток, и по иронии именно в ходе репетиций этой пьесы Таллула впервые узнала, какой жестокой бывает конкуренция в актерском деле. В пьесе играли еще несколько молодых актрис, у всех было больше опыта, чем у Таллулы, и они совсем не привечали жизнерадостную богачку. На репетициях они почти с ней не разговаривали и совсем не помогали; Таллуле казалось, что она вернулась в монастырь, где она чувствовала себя презираемой и ненужной. Когда она нарушила золотое правило театра и засвистела в гардеробной, другие девушки так накинулись на нее, что она закрылась в гримерке и долго плакала.

Ее несчастья не закончились, когда в марте состоялась премьера и ее фотографию опубликовали в «Сандей Морнинг Телеграф». В заметке ее нахваливали как главную звезду постановки. Кто-то из Бэнкхедов потянул за ниточки и добился публикации статьи, и, хотя Таллула уверяла коллег, что это «ерунда», те объявили ей бойкот. Они отыграли сорок пять спектаклей, и для Таллулы это был кошмар: критики низко оценили пьесу, актеры приуныли, а она «еще никогда не чувствовала себя так одиноко».

Но постепенно ее карьера пошла в гору. За «Голубиной фермой» последовали две небольшие роли в кино и несколько важных упоминаний в прессе. Одна лишь строчка в «Трибьюн», где ее расхваливали как новую актрису редкого ума и красоты, вызвала в семействе небывалое ликование. Таллула перечитывала ее и торжествовала. У нее появились друзья и контакты в киноиндустрии, а это было очень важно. В начале 1918 года Ола решила уехать из Нью-Йорка, а Луиза – снизить расходы на проживание и перебраться в отель. Она слышала, что командующая Армией спасения Эванджелин Бут [66] часто останавливалась в гостинице на 45-й улице, и надеялась, что им с Таллулой удастся найти там скромное и респектабельное жилье.

Лишь когда они вошли в шумное лобби отеля «Алгонкин» и заметили, как из лифта выходят две напудренные и накрашенные женщины явно «театрального» вида, Луиза заподозрила, что, ее, вероятно, дезинформировали. За первым обедом в ресторане отеля ее подозрения подтвердились: в зал вошли несколько знакомых актеров, в том числе Энн Эндрюс и Дуглас Фэрбенкс – младший. Отель, по неведению выбранный Луизой, оказался средоточием общественной жизни театрального Нью-Йорка. Актеры, выступавшие на Бродвее, арендовали здесь люксы (тут, например, жили Джон, Этель и Лайонел Бэрриморы), а после представлений все шли ужинать в ресторан «Алгонкин». Через год отель выбрали местом собраний члены «круглого стола» – нью-йоркского литературного кружка, в который входили интеллектуалы и журналисты, в том числе Роберт Бенчли, Хейвуд Браун и Дороти Паркер.

Увидев реакцию Луизы, Таллула поначалу испугалась, что тетя велит собирать чемоданы и уезжать. Но Луиза, как все Бэнкхеды, обожала театральный лоск и, хотя боялась, что роль компаньонки в такой среде играть будет сложнее, признавала, что «Алгонкин» – идеальное место, чтобы обзавестись профессиональными контактами в театральной сфере. Что до Таллулы, то в «Алгонкине» она словно попала на страницы журнала о кино. Впервые оказавшись в лифте с Этель Бэрримор, она прислонилась к стене, чтобы не упасть: Этель казалась ей божеством. «Ее властная манера, насмешка в голосе, презрение в глазах, окутывавшее ее величие, – все это произвело на меня сильнейшее впечатление».

Впрочем, Таллула рассчитывала, что вскоре сама начнет производить такое же впечатление на окружающих, и в свободное от работы время бесстыдно слонялась по барам и лобби отеля, высматривая актеров и заводя с ними беседы. Она проникала на все вечеринки после спектаклей и ужины, флиртовала или смешными ужимками перетягивала на себя все внимание. «Я бы спрыгнула со скалы, лишь бы заслужить похвалу тех, кого встречала на этих полуночных вечеринках, – вспоминала она. Часто ее заносило. – Я была такой дурочкой и изображала из себя невесть что; на самом деле я нервничала, а всем казалось, что я задираю нос, но это были просто нервы».

В то время в «Алгонкине» жила британская актриса Эстель Уинвуд. Она вспоминала, что Таллула ей сначала не понравилась: «Она заходила и скакала по залу. Зачем? Она тогда никому не была интересна». И все же перед обаянием Таллулы было сложно устоять. Эстель признавала, что никогда не видела «настолько хорошенькую» девушку, и, как и остальные постояльцы отеля, постепенно прониклась симпатией к этой невероятно красивой девочке, такой забавной и говорившей с тягучим южным акцентом. Таллула отлично умела пародировать людей и заслужила первые приглашения за столики в «Алгонкине» своими пародиями на тех самых звезд, с которыми мечтала подружиться. Ее позвали на вечеринку нью-йоркского издательства «Конде Наст», чтобы она спародировала Этель Бэрримор.

Ее безудержный энтузиазм не оставлял равнодушным даже самых толстокожих и циничных акул кинобизнеса. Таллула читала все газеты и журналы, чтобы быть в курсе сплетен киноиндустрии, и не пропускала ни одного нового спектакля и фильма, а часто и пересматривала их повторно. Эстель Уинвуд была потрясена, когда Таллула сообщила, что видела ее в бродвейской пьесе «Зачем на мне жениться?» восемнадцать раз! Через несколько недель Таллула умудрилась втереться в любимицы ко всем завсегдатаям «Алгонкина». Актриса Энн Эндрюс вспоминала, что никогда не встречала людей настолько энергичных и жизнерадостных: «Она, казалось, не шагала, а порхала». Редактор «Вэнити Фэйр» Фрэнк Крауниншилд считал ее «жгучее желание стать кем-то» поразительным и очень милым.

Но Луиза в итоге не выдержала. Влившись в это колоритное взрослое общество, малышка Таллула начала перенимать его привычки. Закурила, научилась словам, от которых ее бабушка упала бы в обморок, поздно возвращалась домой, иногда забывая предупредить об этом тетю по телефону. К лету Луиза поняла, что за Таллулой не угнаться. Бесконечные кастинги, репетиции, фотосессии, спектакли, обеды, ужины и поздние вечеринки – Луиза выбилась из сил. Она чувствовала, что ей не удается должным образом выполнять обязанности опекунши, и вконец отчаялась, узнав, что Таллула в попытке немного заработать позировала фотографу полураздетой.

Луизе не хотелось думать, чем еще могла заниматься Таллула, и в конце концов она попросту решила самоустраниться. Летом 1918 года вступила в Красный Крест и уплыла в Италию помогать на войне. Ее отъезд вызвал суматоху; Бэнкхеды спешно реорганизовались, и тетя Мари с тетей Флоренс согласились по очереди присматривать за Таллулой в «Алгонкине». Однако обеих шокировал ее образ жизни. «Это был ад», – утверждала Флоренс. Никто не собирался брать на себя ответственность и устанавливать Таллуле рамки. И вот к началу 1919 года Бэнкхеды нехотя решили, что им придется довериться семнадцатилетней Таллуле и отпустить ее в одиночное плавание.

Впрочем, они пытались контролировать ее издалека [67]. Уилл попросил управляющего «Алгонкином» Фрэнка Кейса установить комендантский час и закрывать отель в полночь, но на Таллулу это не подействовало: если она опаздывала и дверь оказывалась запертой, она ночевала у подруги. «Я могу или управлять отелем, или нянчить Таллулу, – ответил Кейс. – Я не могу делать и то и другое». Джеймсу Джулиану поручили регулярно отчитываться перед Бэнкхедами; также Таллулу завалили тревожными и укоризненными письмами с просьбой не выходить за рамки. Уилл писал о необходимости экономить и сократить количество выкуриваемых сигарет: «Надеюсь, ты не слишком много куришь, сигареты сильно вредят нервам и внешности». Бабушка Таллулы полагалась на ее порядочность: «Я так крепко тебя люблю. Не верю, что ты можешь меня разочаровать и сокрушить мои надежды».

В этой переписке содержалась невысказанная, но явная угроза: родственники намекали, что, если Таллула опозорит свое доброе имя, ей велят вернуться домой. Но в Нью-Йорке о ней было кому позаботиться. Эстель Уинвуд быстро разглядела под дерзостью Таллулы неуверенного в себе и ищущего одобрения ребенка; не укрылось это и от Джобины Хауленд, высоченной блондинки и открытой бисексуалки, приправлявшей свою речь цветистыми ругательствами. Когда Таллула только начала курить, в лобби ее как-то остановил громкий голос, «пролаявший: “А ну вынь изо рта эту гадость, малолетка!”». Это была Джобина. После отъезда Луизы они с Эстель назначили себя неофициальными опекуншами Таллулы и следили, чтобы по вечерам та возвращалась к себе в комнату в целости и сохранности и хотя бы не голодала.

Экономить Таллула не умела. Родственники давали ей пятьдесят долларов в неделю; половина уходила на жилье, а остальное она часто тут же тратила на новую шляпку или билеты в театр. К концу недели денег на еду совсем не оставалось; тогда Эстель и Джобина протаскивали ее на вечеринки, где можно было бесплатно поесть. Вид у Таллулы стал слегка потрепанный, ее единственное приличное вечернее платье износилось, каблуки стерлись, и она не всегда соблюдала гигиену.

Зато она не тратила деньги на коктейли и шампанское – пьянство Уилла попортило ей детство, и Таллулу совсем не привлекало спиртное. Когда в следующем году ввели сухой закон и продажу алкоголя запретили, она была одной из немногих в шоу-бизнесе, на кого это никак не повлияло. Таллула держала данное семье обещание и не притрагивалась к алкоголю; она также очень осторожно вела себя с мужчинами. Во многих отношениях она по-прежнему была невинна. Однажды ночью в «Алгонкине» ее разбудила Эстель Уинвуд, в отчаянии постучав в дверь. Мужчина, с которым Эстель выпивала в баре, очутился у нее в постели и не использовал презерватив; она спрашивала, не найдется ли у Таллулы спринцовка. Таллула распереживалась и смотрела на расстроенную подругу с тревогой и сочувствием, но не понимала, чего от нее хотят. Бэнкхеды не просветили ее в самых основных вопросах, и у нее до сих пор не было практического опыта.

Степень ее наивности, вероятно, шокировала мужчин, которые уже начинали на нее засматриваться. Таллула выглядела утрированно сексуально – тщательный макияж, глянцевые надутые губки, глаза под тяжелыми веками, упругое юное тело. Актриса Джейн Каул замечала, что юная Таллула казалась созревшей и готовой к совращению: «Ее лицо – как ядовитый цветок… В ней столько огня; она будто трепещет. Мне редко приходилось видеть столь яркую красоту».

Таллула и не вела себя как девственница. Роль красавицы все еще была ей в новинку, она радовалась, что может флиртовать. Секс вызывал у нее искреннее любопытство. Еще до отъезда Луизы она умудрялась ускользнуть от своей дуэньи и остаться наедине с мужчиной на заднем сиденье такси или в темном уголке на вечеринке. Запретные объятия пугали и завораживали. «Я не раз трепетала и была готова поддаться», – признавалась Таллула.

Но ее сдерживали силы куда более мощные, чем желание, и еще три года она оставалась девственницей. Она страшно боялась, что семья прослышит о скандале, связанном с ее именем, и ее «исключат из соревнований», а еще сильнее боялась забеременеть. После случая со спринцовкой Эстель и Джобина рассказали ей все самое важное о детях и контрацепции, причем в таком ключе, что Таллула сразу усвоила, какие опасности и неприятности ждут ее в случае нежелательной беременности.

В то время для европейских женщин началась новая эра контрацептивов: изобрели «голландский колпачок». Но в Америке пуританское большинство было против доступной контрацепции. В 1918 году молодые женщины могли избежать беременности лишь двумя способами – с помощью вонючего уксусного спринцевания или толстых презервативов «Троян», которые продавались в мужских парикмахерских, и купить их могли только мужчины (новые латексные презервативы появились лишь в 1919 году) [68]. Оба этих метода надежностью не отличались, карьера Таллулы только начиналась, и успех интересовал ее гораздо больше, чем мужчины, поэтому она решила не рисковать.

Однако вскоре она выяснила, что ньюйоркцам были известны другие развлечения, кроме тех, которых опасались Бэнкхеды. Она часто повторяла свою коронную фразу: «Отец предупреждал остерегаться мужчин и алкоголя, но ни слова не говорил о кокаине и женщинах». Разрываясь между любопытством и осторожностью, Таллула вскоре попробовала и первое, и второе.

Эксперименты с кокаином начались на вечеринке; хозяин позвал ее в ванную и предложил нюхнуть. Она пришла в ужас от своего состояния: «лоб покрылся испариной, колени задрожали, казалось, я вот-вот взмою в воздух, как ракета». Но наступившая эйфория ей понравилась, и, как для Тамары в Париже, наркотик стал для нее источником энергии и уверенности. Кокаин тогда продавался повсюду, никто не верил, что он может быть вредным. Медики считали его полезным стимулятором, и хотя уже начала прослеживаться связь между кокаином и преступностью, особенно среди чернокожих, он по-прежнему везде продавался. Таллула знала молодых ребят, что вечно болтались у входа в чайную на Западной 40-й улице и продавали пакетики со «снежком» за 50 долларов. Эстель ругала ее за эту привычку, твердила, что Таллуле она не по карману, что это «грязно и грубо». Она регулярно обыскивала ее карманы, находила маленькие пакетики – Таллула прятала их в носовых платках – и безжалостно спускала в унитаз. Но Таллуле всегда удавалось достать кокаин у знакомых на вечеринках или в ресторанах, а если не удавалось, она крошила таблетку аспирина и притворялась, что нюхает.

Эстель также безуспешно пыталась опровергнуть сплетни о связях Таллулы с женщинами. Летом 1919 года Эстель Бэрримор представила завсегдатаям «Алгонкина» молодую европейскую актрису Еву ле Гальенн. Белокожей хрупкой красавице Еве было всего девятнадцать лет. Таллулу пленила ее биография. Ева была дочерью поэта Ричарда ле Гальенна; когда ей было всего четырнадцать, в Париже ее представили Саре Бернар. Став актрисой, Ева переехала из Европы в Калифорнию; там ее соблазнила Алла Назимова, которой Таллула восхищалась в детстве.

Когда Ева стала проявлять к ней интерес, отправлять записочки и подарки ей в номер и приглашать на ужин, Таллула, с одной стороны, была польщена, а с другой, засомневалась. Она не знала, что подразумевают лесбийские отношения; ей пришлось расспросить об этом одного из приятелей из «Алгонкина», молодого человека, который отчасти воспринимал ее как сестру, хотя она с ним кокетничала. Она спросила, что конкретно делают лесбиянки. Тот вызвался ей показать; Таллула стушевалась. Но в Еве было что-то такое, что придало ей смелости; она казалась необычной, но внушала доверие, и Таллула решилась ответить на ее притязания.

Их роман продлился всего пару месяцев: Ева хотела близких отношений, а Таллуле те казались удушающими и утомляли ее. Но ей понравилось то, чему Ева ее научила, и она захотела продолжения. В то время она, как правило, заводила романы с женщинами старше себя. У нее была связь с Мерседес де Акоста, которая тогда приезжала в Нью-Йорк, и еще одной неизвестной нью-йоркской светской дамой. Последнюю Таллула позже называла «единственной женщиной», которую любила по-настоящему.

Связи с женщинами, безусловно, были намного безопаснее интрижек с мужчинами. В начале 1920 года Джон Бэрримор предложил Таллуле роль в своем новом фильме «Доктор Джекил и мистер Хайд» в обмен на секс; Таллула не согласилась. Предложение было заманчивым – она восхищалась Бэрримором, – но чутье подсказывало, что он бабник и в конце концов для нее это плохо кончится [69].

На этом этапе своей карьеры Таллула убедилась, что от женщин в профессии больше помощи, чем от мужчин [70]. Она пыталась сосредоточиться на театре. Последняя роль в кино – она сыграла в «Мышеловке» – оказалась успешной, и с ней заключила контракт студия Сэма Голдвина. Однако ей казалось, что «киношки» уступают живому театру, а застывшие лица и преувеличенные жесты киноактрис не сравнятся с происходящим на настоящей сцене.

Ради опыта театральных выступлений Таллула присоединилась к труппе репертуарного театра Западного Сомервилла, Массачусетс. Это был изнурительный труд: она одновременно репетировала и играла несколько пьес, при этом жила в спартанских условиях, в необогреваемой крошечной комнатушке на третьем этаже с общей ванной комнатой. Она продержалась всего несколько недель, но ее сломала не работа, а страх, что она находится слишком далеко от центра событий и может упустить новую роль или важное знакомство, которое поможет совершить прорыв в карьере.

Прорыв случился летом того же года: Джобина познакомила ее с Рэйчел Крозерс, режиссером и драматургом, одним из самых уважаемых в Нью-Йорке. Та не распространялась о своих романах с женщинами, но помогала актрисам продвинуться в карьере и очень заинтересовалась Таллулой. Энн Эндрюс даже писала, что Рэйчел была в нее «вроде как влюблена». Так у Таллулы появилась возможность учиться у Констанс Бинни, игравшей главную роль в новой пьесе Крозерс «39-я Восточная». Рэйчел хотела, чтобы Таллула оттачивала мастерство. Таллула обладала «искрой и инстинктом», но ей не хватало техничности. По совету Крозерс она впервые пошла на актерские курсы и училась сценической речи, правильной осанке и классическому балету.

Под руководством Крозерс и своих фей-крестных Эстель и Джобины тем летом Таллула приблизилась к воплощению мечты, которую считала своей судьбой. В письме деду она уверенно писала: «Я добьюсь грандиозного успеха! Вот увидишь. Тогда ты сможешь гордиться своей непослушной девочкой с невыносимым характером». По выходным, когда Констанс Бинни отдыхала, Таллула заменяла ее и играла Пенелопу Пенн, главную героиню пьесы. И хотя контракт с ней разорвали из-за почти комичного нагромождения случайностей – актеры забастовали, а у Таллулы воспалился аппендикс, – участие в пьесе оказалось переломным моментом в ее судьбе. Ей предложили роль во второй пьесе, «Свободные». Она сыграла молодую женщину, ставшую жертвой мужчины намного ее старше. Критики из «Нью-Йорк Таймс» хвалили ее исполнение за «небывалую мощь» и «истинное мастерство». В начале 1921 года Рэйчел Крозерс предложила ей главную роль в своей следующей постановке – «Хорошие люди».

Таллула играла Хэлли Ливингстон, красивую, независимую и остроумную кокетку. За несколько месяцев до этого в американских кинотеатрах отгремел кассовый хит «Флэппер» с Олив Томас в главной роли (Таллула пыталась ей подражать). Томас играла героиню нового типа: та носила короткие юбки, курила, была дерзкой и независимой. Хэлли принадлежала к той же породе героинь: ее речь пестрила легкомысленным красочным сленгом; все у нее было «божественно», «сказочно» и «шик и блеск», а все вокруг – «дорогушами». Она была ветреной и откровенно рассуждала о сексе – тогда это было модно. «Обожаю мужчин, которые от меня без ума, но при этом прекрасно умеют собой владеть», – говорила она своему приятелю Тедди.

Роль Хэлли идеально подходила Таллуле. Низкий голос с хрипотцой, усилившейся от курения – Уилл приходил в отчаяние от этой ее привычки, – идеально передавал все сексуальные двусмысленности и намеки в строчках, которые Крозерс написала специально для нее. Постановка шла в театре «Клоу» двадцать недель и заслужила хвалебные отзывы критиков, в которых Таллулу называли превосходной комической актрисой [71]. Но главное – за это время в жизнерадостной Хэлли Таллула увидела себя и в обычной жизни смоделировала себя по ее образу и подобию.

Когда Таллула только приехала в «Алгонкин», она заметила, что ньюйоркцы грубо и резко выражаются. Ей с детства внушали, что ругаться и произносить некоторые слова нехорошо, но потом она услышала от самых знаменитых писателей и актеров шквал непристойностей и отборных матросских ругательств, придававших их шуткам и наблюдениям особый шарм. Мастерством в использовании бранных словечек отличалась журналистка Дороти Паркер. Коварные едкие уколы и провокационный цинизм стали ее визитной карточкой и защищали ее в профессии, где правили мужчины. Все сказанное Паркер за ланчем «круглого стола» тем же вечером повторяли на нью-йоркских вечеринках.

Таллула не могла сравниться с Паркер по части интеллекта, но заметила, какую бурную реакцию вызывает дерзость писательницы. Отчасти осознанно, отчасти интуитивно она начала развивать свою природную тягу к эксгибиционизму и добавлять в свой репертуар элементы сценических ролей. В итоге у нее сложился внушительный набор дерзких выходок и шуточек на любой случай. Например, она могла вызвать шумиху, начав делать колесо прямо на тротуаре или в комнате, где было полно народу; при этом она сверкала шелковыми трусиками или даже голыми ягодицами. Безумные выходки вызывали эйфорию; Таллула чувствовала себя единственным ребенком среди взрослых, но, главное, ее замечали и запоминали. У нее даже появились коронные остроты. Роман с Евой спровоцировал скандал, и журнал «Бродвей Бревитис» намекал на «близкую дружбу» Таллулы с несколькими женщинами [72]. На вечеринках она знакомилась так: «Я лесбиянка. А вы чем занимаетесь?»

Одна из ее коронных фраз, возможно, была обычной оговоркой. Театральный критик «Нью-Йорк Таймс» Александр Вулкотт пригласил ее на «Бургомистра города Стильмонда» Метерлинка. Он поинтересовался ее мнением о пьесе, опасаясь, что она ее не поняла, а Таллула ответила: «Все, что не блестит, – не золото». Она, конечно, имела в виду «не все то золото, что блестит», но Вулкотту понравилась эта фраза, и он с упоением процитировал ее в своей колонке.

В итоге Таллулу начали считать одной из самых остроумных девушек на Манхэттене, и она старательно поддерживала эту репутацию. В душе ее по-прежнему терзали детские страхи; в гримерке она плакала, боясь выходить на сцену, но на людях сыпала непринужденными, грубыми и на первый взгляд спонтанными остротами. «Я чиста, как нью-йоркская слякоть, – сообщала она, встряхивала волосами и картинно затягивалась сигаретой. – Мне плевать, что обо мне говорят, лишь бы говорили».

Сходство реального образа Таллулы и ее героини Хэлли вскоре привлекло к ней первых преданных поклонниц. Среди американских театралов выделялась особая группа – «девочки с галерки». Они боготворили любимых актрис и не пропускали ни одного спектакля, встречая появление звезды на сцене истерическими овациями. Состав группы постоянно менялся, но неизменно включал невзрачных девушек, секретарш или учительниц, приехавших в город искать работу. Театр служил единственным спасением от одинокого существования в тесных квартирках и безликих пансионах.

Эти девушки заприметили Таллулу в «Хороших людях» и стали ходить на все ее последующие спектакли, ни один из которых надолго не задерживался в репертуаре. Армия обожательниц росла, и к 1922 году, когда Таллула сыграла в дерзкой комедии Мартина Брауна «Возмутители покоя», их было уже много и все они являлись ее фанатичными поклонницами. В «Возмутителях покоя» Таллула играла Руфус Рэнд, рисковую светскую девушку, которая носила револьвер, заткнув его за подвязку. И хотя Алан Дэйл из газеты «Нью-Йорк Американ» расхваливал ее игру, назвав эту роль лучшей за всю ее карьеру, а Таллулу – «очаровательной… с прекрасной дикцией и великолепным комедийным чутьем», он добавлял, что девочки с галерки чуть не испортили спектакль криками и аплодисментами, за которыми не было слышно реплик.

Дэйл писал, что Таллула столкнулась с ситуацией, когда ее нужно было «спасать от ее же собственных друзей». Но Таллула не хотела, чтобы ее спасали. Новые поклонницы были в основном ее ровесницами; она стала приглашать их за кулисы в гримерку, расспрашивать о жизни и интрижках. Ее трогала их преданность и маленькие подарки, которые они приносили, – букетики цветов, шоколадные конфеты. Одна молодая женщина была настолько бедна, что не могла позволить себе хорошее зимнее пальто, и Таллула отдала ей свое.

В компании этих девушек Таллула ненадолго могла сбросить маску. Она становилась «кем-то» в Нью-Йорке, у нее появилось множество знакомых и поклонников, но почти не было близких друзей, а родные, на чью любовь и поддержку она привыкла рассчитывать, не могли жить вечно. В марте 1920 года от тяжелого гриппа умер ее любимый дедушка, и Таллула горько переживала утрату. Дед больше всех в нее верил и понимал, какая она на самом деле. Год спустя умерла Луиза; эта потеря опечалила Таллулу меньше, но сильно повлияла на ее бабушку; здоровье последней ухудшилось, и в мае 1922 года она тоже умерла.

Оставался Уилл, и хотя в последнее время он стал более сознательным отцом, регулярно писал и иногда навещал ее в Нью-Йорке, Таллула чувствовала, что его интересовал прежде всего ее профессиональный успех, и постепенно от него отдалилась. В июне 1920 года она прислала ему укоризненное письмо: «Ты знаешь, что я хочу тебе помогать, насколько хватит моих сил, но мне не нравится, что ты мне не доверяешь и относишься ко мне как к посторонней».

Самым близким человеком из родственников для Таллулы теперь стала ее сестра Евгения. В 1921 году та переехала в Нью-Йорк со своим мужем Мортоном Хойтом. Евгении, которая всегда была «правильной» старшей сестрой, видимо, эта роль опостылела, и она решила все изменить. Мортон был бездельником и пьяницей, пятном на репутации своего покойного отца, генерального солиситора США. Он был братом поэтессы Элинор Уайли, но сам не имел ни капли литературного таланта. В 1920 году они с Евгенией сбежали и тайно поженились; Бэнкхеды добились аннуляции брака, но при первом же удобном случае парочка снова расписалась; затем молодожены переехали в Нью-Йорк и сняли квартиру на Манхэттене на улице Сентрал-Парк-Саут.

Их брак с самого начала не задался. Безнравственность Мортона передалась Евгении, и та пустилась во все тяжкие. Оба супруга одно время крутили роман с Зельдой Сейр, подругой Таллулы из Монтгомери, которая тогда уже была замужем за писателем Скоттом Фицджеральдом. Таллула с упоением слушала рассказы сестры о ее любовных похождениях, но та едва ли могла служить надежным примером или советником и заменить трезвомыслящих бабушку и деда. Она не предостерегла Таллулу, когда та впервые влюбилась всерьез и выбрала для этого весьма опасного и порочного мужчину.

Летом 1921 года Таллула сняла квартиру со своей новой подругой Бет Мартин. Среди многочисленных нью-йоркских знакомых Бет был кружок утонченных британских интеллектуалов; однажды она спонтанно пригласила их на вечеринку к себе домой. Один из гостей, Нейпир Джордж Генри Элингтон, пришел в пижаме, накинув сверху пальто и спрятав в кармане бутылку контрабандного джина.

На Таллулу, естественно, произвело впечатление то, что Нэпс был настоящим аристократом, третьим бароном Элингтоном. Его семье принадлежали обширные семейные угодья в Англии. Он казался куда более утонченным, чем большинство ее знакомых американцев: отрывистый британский акцент, высокий рост и тонкое телосложение, флегматичный юмор. Его внешность не вполне соответствовала стандартам красоты, чахотка оставила на нем отпечаток – бледность и темные круги под глазами, – но в нем чувствовалось некое внутреннее противоречие, что придавало ему гипнотическое обаяние.

Несмотря на кажущуюся утонченность и интеллект, Нэпс мог быть грубым, как простолюдин, а его полные чувственные губы свидетельствовали о неуемном сексуальном аппетите. Он любил и мужчин, и женщин, и за недолгое пребывание в Нью-Йорке, куда приехал якобы изучать американскую банковскую систему, приобрел скандальную репутацию. То он явился в оперу с двумя пьяными солдатами, то совратил лакея в доме Корнелиуса Вандербильта, где остановился. В первую встречу Таллула противилась его попыткам соблазнения, но через некоторое время не только поддалась, а даже убедила себя, что беспечно брошенное как-то раз обещание жениться сулит им светлое совместное будущее.

Той осенью она много работала и играла главную роль в пьесе «Каждый день», которую Рэйчел Крозерс написала специально для нее. Но все свободное время она проводила с новым любовником. Они обошли все модные места в Нью-Йорке: танцевали в кафе Райзенвебера и ходили на бранчи в отель «Бревурт» в начале Пятой авеню. Что до постельных дел, благодаря Нэпсу Таллула продвинулась в своем сексуальном воспитании, но кое-что в его поведении ее тревожило. Позже она грубовато хвасталась, что у него «все на месте», но он бывал жестоким. В отличие от ласковой Евы, Нэпс любил агрессивный секс; ему нравилось как самому проявлять жестокость, так и подвергаться грубому обращению.

Смесь жестокости и непредсказуемой нежности и предупредительности совершенно сбивали Таллулу с толку. С Нэпсом она постоянно ступала по тонкому льду и никогда не могла быть уверена, какую его ипостась увидит сегодня или завтра. Казалось, он знал все ее слабости и мог весь вечер отпускать ядовитые уколы в ее адрес, а потом становился галантным кавалером, приносил подарки и вел ее танцевать. Часто она вовсе не могла сказать, когда снова его увидит, так как он имел обыкновение исчезать на несколько дней без объяснений.

Такая схема отношений была хорошо знакома ей с детства: она жаждала внимания отца, но его никогда не было рядом. Она заставляла себя смеяться над непредсказуемостью Нэпса, загружала себя работой и училась жить одним днем. А потом он вдруг объявил, что намерен вернуться в Англию и не сказал ни слова о том, где и когда они снова встретятся. К такому Таллула оказалась не готова.

Внезапно из жизни исчезло все веселье. Несмотря на превосходные отзывы критиков [73], сборы «Каждого дня» уменьшались, и вскоре пьесу планировали закрыть. Примерно в то же время умерла ее бабушка. Таллула бродила по Нью-Йорку, горевала по бабушке, страдала по Нэпсу и была готова ухватиться за любой случай, лишь бы в ее жизни наступил долгожданный перелом.

Осенью ее познакомили с британским продюсером и импресарио Чарльзом Кокраном. Он приехал в Нью-Йорк искать таланты и разглядел в Таллуле яркую новую звездочку, которая должна была прийтись по вкусу британским зрителям. У Кокрана не нашлось для нее роли, но уже в декабре он прислал телеграмму и сообщил, что в начале следующего года в Лондоне состоится премьера новой пьесы. Сценарий написал Джеральд дю Морье в сотрудничестве с подругой Дианы Мэннерс Виолой Три, а главной героиней была американка, бойкая танцовщица – роль, будто написанная специально для Таллулы.

Кокран не обещал взять Таллулу в постановку, но она все равно решила ехать. Дю Морье был одним из самых известных британских драматургов, и Таллула расценила его «призыв» как «глас с самого Олимпа». Хотя Кокран прислал несколько срочных телеграмм, в которых говорилось, что роль, возможно, уже занята, и Таллуле стоит остаться в Нью-Йорке, она их проигнорировала. Они с подругами недавно ходили к модному астрологу Эванджелин Адамс, и та сказала Таллуле, что ей нужно переплыть океан, чтобы прославиться и разбогатеть. Стандартное предсказание, но Таллула восприняла его буквально и, несмотря на просьбы Кокрана, поверила, что сама судьба ведет ее в Лондон.

Эстель Уинвуд всячески ее в этом поддерживала: во‐первых, ей хотелось отдохнуть от взбалмошной Таллулы, и кроме того, она искренне верила, что переезд пойдет Таллуле на пользу. Ее карьера в Нью-Йорке складывалась довольно удачно, но звездой она так и не стала. А в Лондоне ее еще никто не видел, и, даже если с пьесой дю Морье не сложится, Эстель не сомневалась, что Кокран подыщет Таллуле что-то еще. Единственным недостатком этого плана был финансовый вопрос. Накоплений у Таллулы не было, Уилл мог предложить ей очень мало, так как Евгения разводилась с Мортоном Хойтом и расходы на адвокатов влетали в копеечку [74]. Тогда Таллула надела лучшее платье, призвала на помощь свой дар убеждения и провела вечер со старым другом деда из политического истеблишмента, генералом Т. Коулманом Дюпоном. Каким-то образом ей удалось убедить его оплатить ей билет на пароход в память о Джоне Бэнкхеде, который так верил в свою внучку.

Вечером 6 января 1923 года Таллула взошла на борт трансатлантического лайнера «Маджестик». Ее провожала толпа заплаканных фанаток, одетых в лучшие платья по флэпперской моде. Друзей пришло гораздо меньше, но среди них была Эстель; она заметила, что у Таллулы не было теплого пальто и в качестве прощального подарка накинула ей на плечи свою норковую шубку. Таллуле не исполнилось еще и двадцати одного года, она никогда не уезжала из Америки, и на следующий день газета «Нью-Йорк Геральд» доложила, что «ее планы в отношении Лондона оставались туманными». Уилл старался не унывать и написал своей сестре Мари: «Если ее ожидания не сбудутся, хоть увидит Англию». Что до Таллулы, та храбрилась, но на самом деле страшно боялась. «Мне казалось, будто я лечу на Марс, – признавалась она позже. – Я была до смерти напугана».

Глава пятая

Зельда

Однажды на пике успеха Таллулы в «Хороших людях» в 1921 году к ней в гримерку зашла подруга детства Зельда Сейр. Таллула помнила Зельду как самую хорошенькую девочку в городе в то время, как сама она в Монтгомери чувствовала себя неуклюжей чужачкой, но теперь, когда они поцеловались и обменялись последними сплетнями, стало ясно, что баланс сил изменился, и Таллула слегка приободрилась. Она теперь была бродвейской актрисой, ее имя сияло на вывеске крупными буквами, и поклонников у нее было гораздо больше, чем у Зельды в Монтгомери.

Однако с тех пор, как Зельда переехала в Нью-Йорк годом раньше, ее жизнь тоже успела кардинально измениться. Ее муж Скотт стал самым обсуждаемым писателем в городе, а она, его жена, – одной из самых популярных героинь светских сплетен. О ней уже ходили легенды: якобы она нырнула в фонтан на Юнион-сквер в одежде и принимала гостей, лежа обнаженной в ванне. Ей приписывали участие в самых разнузданных пирушках, пьянство, кокетство и дерзость. Вдобавок ко всему она была красива. На первый взгляд Зельда казалась просто хорошенькой – темные короткие волосы с медовым отливом, губки бантиком. Но присмотревшись, люди замечали и широкие скулы, и необычный глубокий темный оттенок серо-голубых глаз.

Один из ее поклонников [75] утверждал, что она похожа на «принцессу варваров», а Скотт, с иголочки одетый франт с волнистыми белокурыми волосами, был ее принцем из престижного колледжа. Дороти Паркер вспоминала, что они оба выглядели так, будто «только что грелись на солнце», а писатель Эдмунд Уилсон говорил о «гениальной» смеси «непринужденности, обаяния и красоты». Проведя вечер в обществе Фицджеральдов, порой было трудно вспомнить, что такого оригинального было в их разговоре, почему танцы Зельды так будоражили, а пьяные ужимки Скотта казались такими смешными, но рядом с ними каждый чувствовал себя в центре событий.

Известность пришла к Фицджеральдам после публикации первого романа Скотта «По эту сторону рая». Книга вышла в марте 1920 года. Ее рекламировали как «роман о флэпперах, написанный для философов»; Скотта называли голосом послевоенной американской молодежи. Всего за три дня роман разошелся тиражом три тысячи экземпляров [76]. В главных героях явно угадывались сами Скотт и Зельда; это об их жизни шла речь на страницах романа, это укрепляло их статус самой популярной пары. «Они не просто повлияли на двадцатые, – вспоминала позднее актриса Лиллиан Гиш, – они сами были двадцатыми».

Скотт писал о своем поколении. Его герой Эмори Блейн учился в Принстоне, был ветераном войны и романтиком, а его рассуждения о крушении идеалов родительской эпохи находили отклик у читателей. Америка участвовала в войне всего полтора года, но нация все же пострадала. Многие мужчины пали в бою, многие, как и их европейские собратья, стали свидетелями ужасающего упадка и страданий.

Но наибольший интерес читателей вызвало описание повседневной жизни Эмори и его друзей-студентов. «По эту сторону рая» стал одним из первых в американской литературе «университетских» романов. Для многих оказалось любопытным открытием, как жили эти ребята, какие книги выбирали, а особенно читателей привлекало все связанное с любовной темой. В описанных Скоттом поцелуях и интимных беседах не было ничего чересчур откровенного, его невинные строки не шли ни в какое сравнение со смелыми эротическими сценами британца Д. Г. Лоуренса, но все же он упоминал ряд конкретных физиологических подробностей и трикотажные безрукавки, которые Эмори называл «целовальными рубашками», а приземленная атмосфера романа пленяла и казалась очень в духе времени. Эмори утверждал, что «если познакомился с девушкой до восьми вечера, к полуночи, вероятно, ее поцелует»; многие юные читатели Скотта узрели в этом поразительную житейскую мудрость и стали пользоваться книгой как учебником по общению с девушками.

Еще более привлекательными выглядели героини романа, особенно Розалинда Коннедж, дебютантка-флэппер, списанная с Зельды. Розалинда была миловидной и рисковой, целовалась с мужчинами, пользовалась карандашом для глаз и румянами, смеялась над грубыми шутками, курила и пила. Но в отличие от дерзкой героини фильма «Флэппер» и однотипных картинок коротко стриженных девушек с накрашенными губами, заполонивших билборды и журнальные развороты, в ней чувствовалась истинная индивидуальность.

Скотт много узнал о девушках, когда ухаживал за Зельдой. Он заметил, что ее красота вызывает у нее парадоксальную смесь чувств – она привыкла ею пользоваться и презирала себя за это. Ее юная жизнь была полна маленьких трагедий и побед. Привнеся эти нюансы в образ Розалинды, он стал одним из первых послевоенных американских писателей, создавших поистине сложную современную героиню. Почти в одночасье его начали считать экспертом по современным девушкам. Просили прочесть лекции о флэпперах и поговаривали, что от его вида и речей у восторженных слушательниц «кружилась голова». Во всех интервью его неизменно спрашивали о флэпперах. Порой он недоумевал: «То ли я создал флэпперов, то ли они меня [77]».

Новый статус жены и музы Скотта отчасти импонировал Зельде, а отчасти сбивал с толку. Когда они были вместе, с ней заговаривали незнакомые люди. Она вздрагивала от внезапных магниевых вспышек. В Монтгомери Скотт обещал, что, когда они переедут в Нью-Йорк, их ждет жизнь «переливающаяся всем многоцветьем красок, как на заре мироздания». Но многоцветье оказалось гораздо ярче, чем Зельда предполагала. Дома, на юге, лишь «слабый ветерок» изредка нарушал «бархатистую мягкость воздуха», и до приезда в Нью-Йорк Зельда совсем не представляла, что такое большой город. В редкие моменты, когда она признавала свой страх, она писала: «Вот бы [Нью-Йорк] был маленьким городком, чтобы я хотя бы знала, как там все устроено».

В ночь, когда началось ее двухдневное путешествие в Нью-Йорк, она так разволновалась, что не могла уснуть. Наивно представляла, как будет завоевывать город, съезжать по перилам, делать «колесо» на тротуаре и как все будут на нее смотреть. На Пенсильванский вокзал она приехала в состоянии крайнего возбуждения и тревоги. Вокзал напоминал храм: сводчатые стеклянные потолки, мраморные колонны. Но прежде ей никогда не приходилось видеть такую огромную толпу и слышать столько шума. Таксист отвез ее в отель, расположенный в нескольких кварталах, и постепенно ей открылся масштаб огромного города, где она очутилась. Широкие проспекты тянулись с севера на юг, небоскребы из хрома и стекла взмывали в небо, а их зеркальная поверхность отражала бледное солнце.

Этот город вызывал благоговение у каждого. Прибыв на Центральный вокзал в 1922 году, Луиза Брукс поразилась его величию и собственной малости. «Я взглянула на мраморный пол, подняла глаза, окинула взглядом тянущийся над головой двухсотфутовый свод, и луч света, проникший сквозь высокое зарешеченное окно, пронзил меня в самое сердце». Провинциалу требовалась недюжинная смелость, чтобы поверить, что здесь он сможет добиться успеха. Но в Монтгомери Зельда ныряла с самого высокого трамплина и первой из девчонок попробовала джин и коротко подстриглась. Смелости ей было не занимать; смелость была ее коньком.

С самого рождения – а родилась она 24 июля 1900 года – Зельду считали необыкновенной. Ее мать Минни (Минерва) забеременела Зельдой в тридцать девять лет, когда уже перестала надеяться, что у нее будут еще дети помимо четырех уже имевшихся. Рождение бойкой хорошенькой малышки с копной золотистых волос казалось благословением свыше. Девочку назвали в честь цыганки Зельды, героини любовного рассказа [78]. Малышка стала любимицей всей округи. «Как пуля, резкая, быстра, как мышеловка», – говорили о ней местные, когда она носилась по садику с собачкой и деревянной тележкой, со свистом рассекала по тротуарам на роликовых коньках или висела вниз головой на раскидистой магнолии в саду.

Впрочем, отец относился к ней как к подменышу. Энтони Сейр был трудолюбивым адвокатом, весьма уважаемым в Монтгомери, особенно после того, как его избрали судебным заседателем в Верховный суд Алабамы. Он всегда безупречно одевался и отличался благоразумием. Детей любил от всего сердца, но родителем был отстраненным и критичным, защищал семью, но не отдавал тепла. Зельда называла его «живой крепостью».

Судья Сейр был не только неидеальным отцом, но и далеко не тем романтическим возлюбленным, о ком грезила его будущая супруга в далеком 1880 году, будучи еще хорошенькой кудрявой девчонкой, мечтавшей уехать подальше из захолустного Эддивилла, Кентукки. Подобно Аде Бэнкхед, до замужества Минни мечтала о театральной карьере, но, как и в случае с Адой, отец-плантатор положил конец ее фантазиям. Годы многочисленных беременностей научили Минни перенаправлять творческую энергию на садоводство, чтение и уход за пятью детьми.

Однако для сурового консервативного Монтгомери она все равно была очень необычной матерью: романтичной, изнеженной, поэтичной. Летом разрешала дочерям купаться на веранде большого дома, считая живую изгородь из виргинского плюща и клематиса подходящим укрытием от посторонних глаз. Соседи жаловались на мальчишек, которые ошивались у дома и пытались подглядеть за купающимися девочками, но Минни лишь отмахивалась. «Господь одарил их красивыми телами», – с мечтательной материнской гордостью говорила она.

Зельда, всеобщая баловница, вовсю пользовалась попустительством матери. В шестилетнем возрасте ее отправили в школу, но ей там не понравилось, и ей разрешили остаться дома еще на целый год. Когда она выкинула свой первый легендарный финт – позвонила в пожарную часть и сообщила, что ребенок застрял на крыше, потом залезла на крышу и стала спокойно ждать появления пожарных, – Минни лишь восхитилась смелостью младшей дочери.

Другие девочки в Монтгомери учились сидеть с прямой спиной, накручивали локоны на пальцы и сплетничали с мамами и старшими сестрами, но Зельда предпочитала бегать с мальчишками. Она гордилась своим умением далеко заплывать и залезать на самые высокие деревья. В девять лет занялась балетом, но ее завораживали не столько прелестные розовые пуанты, сколько скорость и ловкость, ощущение, что она «легко взмывает в вышину». Вспоминая свое идиллическое детство, Зельда утверждала, что «никогда не чувствовала себя неполноценной, не робела и не сомневалась». Ее родной дом был залит солнцем, в нем пахло грушевым цветом. Весь город был ее детской площадкой. Лишь когда ей исполнилось пятнадцать, Зельда и ее мир утратили невинность. Мальчики, с которыми она раньше играла, вдруг стали более расчетливыми и тушевались в ее присутствии. Примерно в этот период у нее, видимо, случился первый сексуальный опыт, причем, вероятно, без ее согласия.

В Монтгомери были два мальчика, Джон Селлерс и Пейтон Мэттис; в детстве они возглавляли их компанию ребятни, а теперь перешли к более взрослым играм. В своем неопубликованном автобиографическом романе «Вещи Цезаря» Зельда рассказывала, как однажды вечером эти мальчики заставили ее пойти с ними на школьный двор. Случившееся там она описывала лишь намеками, вспоминала «школьный двор, погруженный в глубокие тени», «старые качели с занозами» и то, как «скрепя сердце, доверчиво проглотила приманку», поверив, что, если девушка хочет остаться популярной, она должна «идти туда, куда велят мальчики», и «радоваться, что на нее обратили внимание». Но то, что произошло на том дворе, видимо, было близко к изнасилованию, и позже Скотт говорил, что Зельду тогда «соблазнили». Он винил во всем Минни и твердил, что та плохо заботилась о младшей дочери. Доподлинно неизвестно, насколько травматичным оказался для Зельды этот опыт, но после него она по странному совпадению превратилась из беспечной пацанки в главную городскую кокетку. Джон Селлерс и Пейтон Мэттис показали ей грубый вариант сексуальной силы, и в ответ она начала применять силу сама, заставляя парней из Монтгомери соревноваться за свое внимание и преступая общепринятые правила, насколько хватало смелости.

«Тогда все девушки делились на два типа, – вспоминает один из ее знакомых парней, – те, кто соглашались прокатиться с тобой на автомобиле поздно вечером, и хорошие девочки, которые никогда бы на это не пошли». Зельда принадлежала к первой категории, и ее ничуть не заботило, что о ней подумают. Она целовалась на первом же свидании, а когда стала чуть постарше, начала курить и полюбила алкогольные напитки – пила джин с апельсиновым соком и сахаром или местный кукурузный самогон, разбавленный кока-колой. Ее дерзость служила предметом пересудов. Однажды она сказала, что один парень нравился ей до такой степени, что, «пожалуй, мог бы стать отцом ее будущего ребенка»; подруги были шокированы и надеялись, что их родители не узнают об этих словах.

Но те, конечно же, узнали, и прослышали о новом купальнике Зельды, непристойно облегающем все формы. Всего за восемь лет до этого на пляже Бостона за ношение точно такого костюма арестовали профессиональную пловчиху Аннетт Келлерман. Купальник Зельды был телесного цвета, и при определенном освещении казалось, что она плавает голой. Что бы ни делала, она будто специально стремилась нарушить южные приличия. «В Алабаме было принято выглядеть очень женственно, – вспоминает подруга Зельды. – Мы все носили высокие каблуки… длинные волосы, никто не курил. Позже кое-кто из нас коротко подстригся; родители негодовали». Короткая стрижка в то время считалась поистине бунтарским поступком; Зельда отважилась на него лишь в девятнадцать лет, но и с длинными волосами приводила отца в крайнее отчаяние. Тот пытался запирать ее в спальне, но она вылезала через окно; когда ему случалось увидеть, как она целовалась на веранде с мальчиками, он называл ее бесстыдницей, но она лишь смеялась ему в лицо.

Зельда не одна вела себя дерзко; в то время зарождалась новая подростковая культура, и она «попала в струю». Предыдущие поколения молодых людей ухаживали друг за другом через сложную систему компаньонок, визитных карточек и церковных мероприятий, но Зельда с ровесниками уже ходили на «свидания» [79] без всяких посредников. Многие вместе учились: представители средних и обеспеченных классов все чаще предпочитали отправлять детей в смешанные школы, и Зельда училась как раз в такой – средней школе Сидни Ланье. Став чуть постарше, подростки открывали для себя преимущества, о которых их родители и помыслить не могли.

Во многих домах появились телефоны, а семьи стали обзаводиться автомобилями. «Форд-Т» стоил всего 440 долларов [80], и многие подростки могли позволить себе дешевую машину. Личное авто открывало сотни возможностей для вечерних свиданий: можно было поехать в кафе-мороженое, парк аттракционов или на танцы, уединиться в темном переулке или рощице. Образовался целый богатый пласт сленга, связанный с петтингом и «обжиманиями», что свидетельствовало о свободных нравах, царивших в новой подростковой культуре. В Монтгомери объятия и поцелуи на заднем сиденье машины называли «будлингом» в честь уединенного отрезка дороги, который назывался «поворотом Будлера» и пользовался особой популярностью у Зельды и ее друзей.

На танцполе парочки тоже стали вести себя более раскованно: терки-трот (индюшачий шаг), шимми и тоддл перекочевали из новоорлеанских клубов в белые танцевальные залы Америки. Подростки из Монтгомери открывали для себя те же танцы под регтайм, которые осваивали Нэнси Кунард и Диана Мэннерс в Лондоне. В загородных клубах и в старом деревянном павильоне в Оук-Парке дуэньи по-прежнему пытались следить за танцами, но на переполненном танцполе, где парочки отплясывали щека к щеке, раскачивая бедрами в энергичном быстром темпе, мало что можно было сделать. Зельда считала танцы своей персональной сценой, и никто не мог ее удержать. По вечерам ее можно было часто встретить в загородном клубе, где она в одиночестве отплясывала номера собственного сочинения. Когда же наступало время парных танцев, ни одна девушка не пользовалась большей популярностью, чем Зельда, а очередь юношей, желавших ее пригласить, нередко тянулась до самой двери.

Некоторые девушки, увидев, что Зельда приехала в клуб, просто разворачивались и уходили домой. Прочим ничего не оставалось, кроме как смотреть на нее, стоящую в окружении толпы воздыхателей, среди которых были не только местные ребята, но и студенты колледжей – Технического университета Джорджии и Обернского университета, где ее поклонники основали тайное общество «Зета Сигма» – по первым буквам ее имени и фамилии. Красота была ее главной суперсилой, но она отличалась от других девушек, с тревогой сравнивавших себя с моделями из модных журналов. Днем она по-пацански подбирала юбки, а пуговицы блузки часто небрежно застегивала через одну. Хотя она наряжалась на танцы, красилась и надевала платья с рюшами из органди, которые ей шила Минни, она все же старалась выделяться. Подруги вспоминали, что она «искрилась и смеялась» и была одета как принцесса с картинки в детской книжке: «огненное платье… туфельки с золотыми ленточками… обмахивалась громадным веером из перьев».

При первой встрече Скотта поразила ее самоуверенность. Она вела себя как ей заблагорассудится и воспринимала жизнь как «прилавок, заваленный товаром», с которого можно было брать себе любые подарки. Она была непредсказуемой; чужое мнение ее совсем не интересовало. Она могла прийти на танцы с опозданием, босиком и в промокшей юбке, так как решила искупаться в озере. Начать флиртовать с парнем, поглядывая на него из-под густой темной бахромы ресниц и шепча на ухо всякую чепуху, а потом резко потерять интерес и перейти к другой теме. Молодые люди надеялись уговорить Зельду прокатиться с ними к повороту Будлера, но вдруг обнаруживали, что разговор зашел о привидениях на старом кладбище конфедератов или странном сне, приснившемся ей накануне.

Резкие переходы от одной темы к другой порой пугали ее воздыхателей. Много лет спустя, когда у нее возникли проблемы с психикой, врачи стали расспрашивать об истории психических заболеваний в семье и ее собственных эмоциональных перепадах. Но тогда ей было всего шестнадцать лет, она была обычным подростком, живо реагировала на впечатления и лелеяла собственные тайные фантазии. «Мне нравится быть непостижимой», – признавалась она Скотту. «Некоторые мужчины влюбляются в меня, потому что я хорошенькая, но боятся моего ума; другие любят меня за ум, но боятся моей красоты; а некоторые полюбили меня, потому что я казалась им милой, но я лишь притворялась».

Зельда на самом деле была умна. В школе она получала высокие оценки по живописи и литературе и восхищалась подругой Сарой Хаардт, которая планировала поступить в колледж и стать писательницей. (Из подруг Зельды одна лишь Сара пошла на собрание небольшого кружка суфражисток, пытавшихся зазвать жительниц Монтгомери на митинг за права женщин.) Однако самовосприятие Зельды не зависело от карьеры, образования, наличия и отсутствия избирательного права. «Я просто хочу быть молодой и ощущать, что моя жизнь мне принадлежит, – говорила она Скотту, – жить, быть счастливой и умереть по-своему». Позже он присвоил эти слова одной из своих вымышленных героинь.

Несмотря на любовные победы Зельды, ее возможности были ограничены. Хотя ей хотелось бунтовать и «устанавливать свои законы», она на самом деле не представляла жизни за пределами Монтгомери. Она испытывала инстинктивное желание «сохранить все милое и старое, быть любимой, защищенной, жить в безопасности». А потом, в апреле 1917 года, сонная изоляция Америки была нарушена и все «милое и старое» вздрогнуло: США вступили в войну. В окрестностях Монтгомери разбили два армейских тренировочных лагеря; вокруг них выросли магазинчики, рестораны и даже новая гостиница. В городе появилось множество молодых солдат, и перед Зельдой открылось бесконечное количество возможностей. В загородном клубе теперь собирались офицеры – выпускники университетов Лиги плюща; от них «пахло русской кожей», и они были куда утонченнее ее обычных воздыхателей. Но ее общества жаждали не меньше. Вскоре вся округа прознала о популярности Зельды среди военных: офицеров в форме частенько видели на веранде дома Сейров; их конкуренты из ВВС начали летать над домом и выполнять дерзкие трюки, пытаясь привлечь ее внимание [81].

Монтгомери охватил бесшабашный фатализм, совсем как Лондон в первые годы войны. «В нас бурлила дикая энергия, – вспоминала одна молодая женщина. – Мы боялись, что в одночасье мира не станет, и не хотели ждать; бросались в омут с головой, каждый вечер танцевали и гоняли по освещенным луной дорогам. Мы творили дикие глупости, но при этом нас не покидало фоновое чувство надвигающейся трагедии». Отчасти на волне коллективных эмоций Зельда впервые влюбилась. Ей только что исполнилось восемнадцать, и на танцах в загородном клубе она познакомилась с Фрэнсисом Скоттом Ки Фицджеральдом, лейтенантом 67-го пехотного полка. Скотт был элегантен и красив: большие зеленые глаза, светлые волосы, разделенные аккуратным прямым пробором. Военная форма сидела на нем безупречно: он носил подогнанный по фигуре китель, а вместо казенных обмоток цвета хаки – желтые сапоги со шпорами. Он также превосходно танцевал, а для Зельды это было немаловажно: двигался так, будто «некая божественная сила поддерживала его между лопаток».

Но одной лишь приятной внешности оказалось недостаточно, чтобы завоевать ее сердце. Когда Скотт спросил, хочет ли она встретиться с ним позже, она резко ответила: «Я никогда не хожу на поздние свидания с теми, кто торопится». Но вскоре она пригласила его домой пить чай со льдом на веранде, и они начали часто гулять по полям в окрестностях Монтгомери. Они гуляли и разговаривали, и в конце концов именно эти беседы вскружили ей голову. Обычно мужчины докучали ей разговорами о спорте и армии. А Скотта интересовали все подробности ее девичьей жизни: от цвета стен в ее комнате до планов на будущее. Зельда откровенно признавалась, что ей нравится говорить о себе. «Ты все обо мне знаешь, и я только об этом и думаю. Я сама всегда себе интересна; так забавно взглянуть на себя со стороны».

Впрочем, чем больше времени они вместе проводили, тем больше любопытства вызывал у нее Скотт. Он коротко поведал ей о своих жизненных неудачах – его отец разорился, сам он, к своему стыду, так и не доучился в Принстоне из-за проблем со здоровьем и нервного срыва. Но он с завораживающим красноречием рассуждал, как намерен преодолеть эти препятствия. Он писал роман и после окончания войны собирался опубликовать его и стать великим писателем. Он планировал жить одним днем и быть «романтически открытым» любому опыту. Больше всего на свете Зельда боялась скуки; ей казалось, что Скотт прочел ее мысли. Он не просто разделял ее тягу к экстраординарному, он превратил это в жизненное кредо.

Зельду пленило их сходство: в своем опубликованном романе «Спаси меня, вальс» она писала, что находиться рядом со Скоттом – все равно что «прижимать нос к зеркалу и заглядывать в свои собственные глаза». Но потом в Монтгомери прибыли новые офицеры, и она решила не лишать себя других возможностей и интриг. Ей нравилось танцевать с другими или целовать их на прощание и видеть, что Скотт ревнует. Соперничество лишь распаляло его, и Зельда упивалась своей властью.

Скотт-писатель анализировал свои эмоции: он знал, что «его возбуждает… что ее уже любили мужчины – в его глазах это повышало ее ценность». Он также хорошо знал себя и понимал, что сможет всерьез добиваться лишь той женщины, которая способна причинить ему боль. До приезда в Монтгомери он был влюблен в богатую красавицу Джиневру Кинг; та бесстыдно манипулировала им, чтобы добиться внимания других мужчин. Она была «эгоистичной, самовлюбленной и неуправляемой», вспоминал потом Скотт, но «обладала страстной энергией, затмевавшей все ее недостатки». Зельда была похожа на Джиневру, но Скотт также видел в ней фантазию и восприимчивость, которой не обладала ее предшественница. Он поставил себе цель завладеть Зельдой, и его пыл подпитывался любовным томлением и страстью писателя, открывшего новую музу.

Тем летом Скотт продолжал работу над романом и надеялся закончить его прежде, чем его отправят в Европу на фронт. Героиня, прототипом которой сначала являлась Джиневра, постепенно приобрела лицо и личность Зельды. Когда Скотт отправил ей экземпляр главы с ее участием, она была тронута и польщена; на это и делался расчет, и с приближением дня отправки Скотта на фронт Зельда осознала, что ее чувства к нему не ограничиваются привычной сладостью летнего флирта. Она ничего ему не обещала, но в последние осенние дни все их признания и поцелуи были напитаны романтической значимостью. Они расстались 26 октября, и на прощание Скотт сказал: «Мое сердце здесь».

В этих словах содержался намек на туманное и поэтичное будущее: Скотт уплывет в Европу, будет писать красивые письма с фронта, возможно, погибнет благородной смертью. Но он не успел даже сесть на корабль, как все изменилось. Заключили мир, и вместо отправки на фронт Скотту пришлось вернуться в тренировочный лагерь в Монтгомери и спокойно ждать увольнения. Разумеется, он радовался, что избежал опасности, но также испытывал гнетущее чувство стыда, подобное тому, что когда-то глодало Даффа Купера. Другие мужчины прошли сквозь огонь, воду и медные трубы и стали героями; ему это было не суждено.

Скотт также ощущал себя парализованным неопределенностью и не знал, чем заняться после увольнения из армии. Внезапно встал вопрос заработка и дилемма, как поступить с Зельдой. Расставшись с ней на некоторое время, Скотт начал сомневаться, так ли благоразумно на ней жениться: профессиональному литератору было бы глупо связываться с такой непредсказуемой и расточительной девушкой.

Тем временем Зельда тоже сомневалась: чем дольше они со Скоттом находились в разлуке, тем меньше она о нем думала, и, когда он вернулся в Монтгомери ждать увольнения, она почти разозлилась. Однако к Рождеству чувства вспыхнули снова, и сомнения развеялись. Зельда была так уверена в Скотте, что впервые пустила его в свою постель. Несмотря на ее репутацию доступной девушки, для нее это был очень важный шаг; после этого ей стало легко соглашаться на все планы Скотта. Он решил, что она подождет его в Монтгомери, он отправится в Нью-Йорк искать литературной славы и богатства, а когда найдет, женится на ней.

«Я очутился в стране амбиций и успеха и надеюсь лишь на то, что моя дорогая возлюбленная скоро ко мне присоединится». Скотт прибыл в Нью-Йорк в феврале 1919 года, и первой телеграммой Зельде задал пылкий тон их последующей переписки, полной надежд на скорое воссоединение. В последующие несколько месяцев они писали друг другу почти каждый день. Зельда клялась, что ждет возвращения Скотта, чтобы тот спас ее от «убогого бесцветного существования» в провинциальном Монтгомери. Обещала, что будет любить только его: «Мы будем вместе до самой смерти, я знаю». Очарованный этой фантазией, Скотт представлял Зельду своей принцессой, запертой в башне и поджидающей его возвращения.

Однако реальная жизнь оказалась совсем не похожа на романтические грезы. Скотт устроился на работу копирайтером в рекламное агентство и зарабатывал всего девяносто долларов в месяц. Стены его тесной съемной комнатушки были увешаны многочисленными отказами – он никак не мог продать свои произведения. А Зельде постепенно надоедало терпеливо хранить верность. В мае начался сезон летних вечеринок, и ее закрутил вихрь танцев, свиданий, автомобильных прогулок, перед которым было невозможно устоять. После зимы непривычного воздержания она снова пустилась во все тяжкие. Тут даже Минни взбрыкнула. Однажды Зельда вернулась домой очень поздно, «накачавшись» виски и под руку с очередным кавалером; тогда Минни оставила ей недовольную записку, сказав, что дочь «ведет себя как проститутка».

Внутри Зельды жил дьявол, мечтавший вырваться из клетки, в которую ее загнал роман со Скоттом. Тон ее писем стал более резким. Она стала намекать, что «пробует новое» и ей это очень нравится. Ее жестокие рассказы о любовных победах распаляли его воображение, склонное к «страшным преувеличениям», и усиливали страх, побуждавший его к «самым невероятным догадкам и искажениям». Однажды она отправила ему предательски пылкое письмо, предназначавшееся одному из ее летних кавалеров; возможно, она сделала это не нарочно, а по ошибке, но Скотт запаниковал, приехал в Монтгомери первым же поездом и потребовал, чтобы она отвергла всех своих кавалеров и немедленно вышла за него замуж.

Он просчитался. Отчаявшийся Скотт внезапно показался Зельде жалким. Он бессвязно бормотал, что было ему несвойственно; его поцелуи казались душными и навязчивыми. Ее захлестнуло отвращение; она вернула кольцо, которое он отправил ей в знак тайной помолвки, и велела ему уйти. Когда он ушел, ощутила лишь облегчение. Через несколько дней она стояла на трамплине в бассейне, готовая к прыжку; ее тело было натянуто как струна. Но ее отвлекали врезающиеся в плечи бретельки купальника. Одним быстрым движением она стянула бретельки, сняла купальник и под смех изумленных наблюдателей описала в воздухе дугу и голой нырнула в прохладную воду.

Ей казалось, что она снова стала собой, обрела целостность и прежнюю свободу. Но за летом пришла осень, и ощущение чистой самодостаточности все чаще стало от нее ускользать. Зельда надеялась, что Скотт даст о себе знать и будет молить о примирении, но он молчал, и она поняла, что ей его не хватает. Офицеры уехали, студенты вернулись в колледжи, дьявол внутри затих. А в октябре Скотт прислал письмо и сообщил, что его роман взяли в издательство. Зельда тут же ответила, пригласила его приехать и повидаться. Сказала, что теперь уверена в своих чувствах и пообещала: «Я больше не сомневаюсь, больше никаких “а может, да, а может, нет”, как раньше, когда ты приезжал в прошлый раз; я просто хочу тебя увидеть, вот и все».

Но Скотт не торопился. Отказ Зельды ранил его сердце и гордость, и он планировал вернуться, накопив определенное влияние. Хотел, чтобы в кармане «звенела монета», и явился на ее зов, лишь когда начали продаваться его короткие рассказы: журнал «Смарт Сет» согласился опубликовать «Дебютантку», а «Сатердей Морнинг Пост» – «Голову и плечи». В конце ноября он приехал в Монтгомери.

Их воссоединение было нежным, но немного грустным; оба присмирели оттого, что не смогли соответствовать сияющим образам, созданным ими в самом начале знакомства. Но Зельда искренне уверяла, что больше не сомневается в Скотте и в «неописуемых вершинах», которые он ей сулил. Вечеринки, мальчики, провинциальные сплетни – все теперь казалось несущественным. «Без тебя я ничто, – говорила она, – просто кукла, которой мне суждено было родиться».

Дальше события развивались быстро. Истории Скотта о дерзких флэпперах и умных студентах колледжей начали продаваться; вместо писем с отказами стали приходить чеки. К середине января сочинения принесли ему 1700 долларов; поговаривали, что некая киностудия купила права на экранизацию рассказа «Голова и плечи» [82]. Аудитория журналов и газет, где печатали его рассказы, составляла несколько миллионов человек, имя Скотта постепенно становилось известным в США. Тогда-то они с Зельдой и объявили о своей помолвке. Надо ли говорить, что особого ликования новость не вызвала. Родные Зельды сомневались в способности Скотта обеспечить финансовую стабильность; его друзьям Зельда казалась необразованной и беспутной, они считали, что она принесет ему только проблемы, но без нее Скотт не представлял ни жизни, ни творчества. Одному своему другу он написал, что предпочел бы видеть Зельду мертвой, чем замужем за другим. В письме другому откровенно и пылко попытался объяснить, почему она имеет над ним такую власть.

«Зельда – яркая личность, таких людей всегда критикуют… Я всегда знал, что девушка, которая напивается на людях, рассказывает скандальные истории и искренне любит их слушать, непрерывно курит и утверждает, что “целовала несколько тысяч мужчин и намерена поцеловать еще столько же” не может быть безупречной… но я полюбил ее за смелость, искренность и непоколебимое самоуважение… Я люблю ее, и это начало и конец всему. Ты все еще католик, но у меня не осталось другого бога, кроме Зельды».

Третьего апреля 1920 года Зельда и Скотт поженились в соборе Святого Патрика в Нью-Йорке. Свадебная церемония была обставлена очень просто: Зельда надела темно-синий костюм и шляпку, а в руке держала маленький букетик белых цветов. Присутствовало всего шестеро гостей; три сестры Зельды приехали, но ее родители, Минни и судья Сейр, сказали, что поездка в Нью-Йорк слишком дорога и утомительна и отказались ехать. Сестрам Зельды не понравилась скромная церемония: по их мнению, это свидетельствовало о равнодушии и беспечности Скотта, но Зельда об этом не думала. Ее занимало лишь приключение, что ждало впереди.

Они со Скоттом отправились в номер для молодоженов в отеле «Билтмор», где их ждало шампанское, обслуживание в номере и полная свобода. Теперь они могли заниматься любовью, не таясь и отбросив все стеснение. С замужеством Зельда обрела долгожданную независимость, и символом этого стала одна маленькая деталь: вечером, ложась спать, она поняла, что ни отец, ни мать не постучатся в дверь, чтобы напомнить ей выключить лампу, как делали каждый вечер. Теперь она стала взрослой, и позже написала, что тогда наконец поняла: «Никакая сила на Земле больше над ней не властна; теперь она сама себе хозяйка».

От этого осознания у Зельды на миг закружилась голова: правила, против которых она с таким упоением бунтовала, также служили ей поддерживающей структурой. В первые дни в Нью-Йорке ей не раз казалось, что она потерялась и плывет по течению. Она очень боялась произвести впечатление безликой провинциалки: когда Скотт познакомил ее со своими начитанными друзьями из Принстона, она вдруг поняла, насколько несуразна ее привычка жевать жвачку, начала стесняться южного акцента и своей манеры одеваться. С последним Скотт согласился, а она обиделась. Одежда много для него значила; он обладал особым чутьем, замечал цвет и покрой и знал, что по одежде можно определить статус и принадлежность человека. Костюмы играли важную роль в его творчестве. Но Зельда страшно оскорбилась, когда он попросил свою подругу Мари Херси помочь ей обновить гардероб. В итоге Мари выбрала ей костюм от Жана Пату – символ манхэттенского шика, – но Зельда не могла заставить себя его надеть.

Она решила найти собственный стиль в одежде. Тем временем роман Скотта срочно отдали на допечатку, и внезапно они с Зельдой оказались в центре внимания. Они начали общаться с очень известными людьми: звездами шоу Флоренца Зигфилда «Причуды» Кэй Лорел и Лилиан Ташман, влиятельным театральным критиком Джорджем Джином Нейтаном. Постоянно выходили в свет: каждый день кто-то устраивал вечеринки, друзья собирались в лобби отелей, болтали по телефону и перетекали из театра в ночной клуб, подпольный бар и к кому-нибудь домой. Несмотря на страх показаться не слишком модной и умной для города, Зельда постепенно поддалась его очарованию. Больше всего она любила ранние вечера, когда Манхэттен застывал в ожидании грядущего веселья. «Наступали волшебные сумерки. Город окрашивался в цвет индиго… девушки в длинных атласных плащах, разноцветных туфлях и шляпках… грохочущим водопадом обрушивались на танцполы “Лоррейн” и “Сент-Реджис” и отбивали ритм… сияющие нимбы золотых волос, черное кружево, наплечные букеты… Повсюду бурлила юность».

Бурлила юность, и деньги текли рекой. В Алабаме по-прежнему ощущались последствия экономического спада, наступившего в США после Гражданской войны. Но Нью-Йорк купался в деньгах: процветающий фондовый рынок, бум недвижимости, кинематографический и издательский бизнес, бутлегеры, наживающиеся на сухом законе, – все приносило огромные прибыли. Первая мировая война пошла Нью-Йорку только на пользу: европейские страны находились в экономическом упадке, и для Америки открылись новые рынки; она могла свободно продвигать свой капиталистический бренд, в основе которого лежала идея радикальной модернизации. Некоторые американцы приходили в ужас от разгула материализма в США и переезжали в более цивилизованный и культурный Париж или в Италию. Но Скотт считал начало 1920-х годов «очарованной эпохой». «Это было время искусства, время излишеств и время роста», – писал он позднее. «Эпоха чудес», в которые он и его поколение верили всем сердцем.

Богатство и популярность вскружили Фицджеральдам голову. Яркие огни, шумные танцполы, джаз, театр, разговоры до поздней ночи – все это казалось волшебной сказкой. Немаловажную роль в этой сказке играло нелегальное шампанское, коктейли «Бронкс» [83] и джин с газировкой. В 1919 году в Америке ввели сухой закон для борьбы с нищетой и деградацией – двумя последствиями алкогольной зависимости. Но в кругу Фицджеральдов закон Волстеда привел к возникновению увлекательной новой культуры употребления алкоголя. Теперь молодые женщины носили с собой серебряные фляжки, заткнув их за чулочные подвязки; за разговорами о бутлегерах и подпольных барах завязывалась настоящая дружба. Спикизи – так называли тайные питейные притоны, спрятанные за дверями без опознавательных знаков и фальшивыми магазинными вывесками. Почти ежедневно изобретали новые коктейли: надо было как-то замаскировать неприятное металлическое послевкусие паленого самогона. Зельда любила «Цветок апельсина»: смесь джина и апельсинового сока с сахарным сиропом, сладкий химический вкус которого стал ассоциироваться у нее с Нью-Йорком. Она и дома пила алкоголь, но прежде делала это из чувства противоречия; теперь же в большом городе каждый день «нарезалась», «накачивалась» и «налимонивалась» «Цветками апельсина».

Выпив, она переставала стесняться друзей Скотта. Она с тревогой осознала, что ее фирменные приемы алабамской кокетки казались им глупыми, зато они с интересом слушали ее более проникновенные рассуждения и фантазии. Ее интуитивные и бессистемные понятия о жизни и любви несли поэтичную свежесть в глазах этих образованных юношей. Эдмунд Уилсон вспоминал ее «восхитительный бойкий щебет», искрящийся «спонтанной живостью и остроумием»; другой приятель Фицджеральда, Лоутон Кэмпбелл, отмечал, как «быстро она перескакивала с одной темы к другой, и ни у кого не возникало вопросов. Никому не приходило в голову прервать ее и спросить, что она имела в виду».

Как и большинство мужчин, друзья Скотта легко поддавались ее соблазнам. Защищенная своим замужним положением, Зельда научилась дразнить принстонских холостяков: одного пригласила помочь ей намылить спинку в ванне, другому намекнула, что он может поспать с ней в одной постели, но только «если сразу уснет». На вечеринках в их гостиничном номере она часто была единственной женщиной и обожала находиться в центре внимания, восседая на диване, кровати и даже в ванне с коктейлем в одной руке и сигаретой в другой. Скотту все это нравилось гораздо меньше. Хотя он был не прочь похвастаться женой перед друзьями, с ним случались приступы ревности, особенно в подпитии. Двух крепких коктейлей с джином обычно хватало, чтобы он становился агрессивным и начинал ее подозревать. И хотя иногда он платил Зельде той же монетой и начинал ухлестывать за другими женщинами (примерно в это время он заигрывал с Евгенией Бэнкхед), чаще они просто скандалили.

Шли недели, и безумная скорость их нью-йоркского существования начала влиять на обоих. Они стали заложниками собственного образа, и попытки ему соответствовать становились все более отчаянными. На бродвейском шоу «Скандалы Джорджа Уайта» Скотт разделся догола; рисовался, прикуривая сигареты от пятидолларовых купюр. Шутки Зельды стали грубее, поведение с мужчинами – откровенно провокационным. Однажды Дороти Паркер понаблюдала за ней за ланчем и заметила, что выражение ее лица стало капризным, а стремление шокировать – каким-то на-игранным. Ей не нравилось, как рисовались Фицджеральды, и она отразила свою неприязнь в сатирическом памфлете «Флэппер»: «Ее ужимки и прыжки притягивают взгляды; сам Фрэнсис Скотт Фицджеральд слагает ей баллады».

Позднее Скотт писал, что в начале их совместной жизни в Нью-Йорке они с Зельдой вели себя «как малые дети, попавшие в высокий и просторный незнакомый склад», но уже через месяц вечеринок и попоек устали и потеряли почву под ногами: «Мы уже не понимали, кто мы и что мы». Однако больше всего его тревожило то, что в Нью-Йорке он утратил способность писать: ланчи, походы в театр и бесконечное похмелье не оставляли времени на литературное творчество. Если ему и удавалось на пару часов уединиться за письменным столом, Зельде становилось скучно, и она начинала уговаривать его куда-нибудь сходить. Он предложил ненадолго уехать из города, чтобы прийти в себя. Провести лето в тихом месте у океана. Скотт думал, что так сможет сосредоточиться на новом романе и обрести равновесие.

Зельда с радостью согласилась. В Нью-Йорке ей было весело, но ее ужасал свинарник, в который они со Скоттом умудрились превратить свой гостиничный номер. «Все пропитывал резкий запах джина; в плевательнице разлагались окурки». Она соскучилась по открытому небу и прохладным озерам Монтгомери: пребывание на природе всегда восстанавливало ее силы, она чувствовала себя «прополосканной ветрами [84]». После нескольких недель на грязном и шумном Манхэттене она мечтала о диких берегах и купании в холодном Атлантическом океане.

В мае они купили подержанный автомобиль – совершенно непрактичный двухместный спортивный «Мармон», который назвали «металлоломом на колесах»; в Вестпорте, Коннектикут, нашли деревенский дом, крытый серой дранкой. Думали, их ждет идиллия: Скотт станет больше писать, они оба не будут так много пить и скандалить и ступят на путь осмысленной жизни, полной важных достижений. Но в первый же переезд у них сложился сценарий, впоследствии повторявшийся много раз: они возлагали много надежд на новое начало, но жизнь неизменно их разочаровывала.

В Вестпорте все не сложилось, потому что они просто не уехали достаточно далеко от своих проблем. Городок находился всего в пятидесяти милях от Нью-Йорка; ничего не стоило сесть на электричку или в машину и вернуться в город, и город с такой же легкостью приезжал к ним. В пятницу вечером в гости заваливались друзья с бутылками джина, и вечеринка часто продолжалась до начала следующей недели. День за днем Скотт и Зельда просыпались среди пьяных гостей, уснувших где придется в доме и саду; повсюду валялись пустые бутылки и переполненные пепельницы.

Скотт не стал меньше пить, как надеялся; однажды он потратил на выпивку сорок три доллара за один вечер (около пятисот долларов в современном эквиваленте). Зельда тоже не успокоилась. Фицджеральды наняли служанку, японку по имени Тана, и, когда Зельде надоело плавать и дышать морским воздухом, она заскучала. Развлекалась общением с предупредительным Джорджем Джином Нейтаном, и хотя флиртовала с ним главным образом из чувства соперничества с его «другими блондинками» (он крутил романы с Анитой Лус и актрисой Рут Финдли), Скотт был очень недоволен. Когда Зельда обнималась с Нейтаном на вечеринках или обедала с ним в Нью-Йорке, Скотт подозревал, что она ему изменяет. Так что никакого покоя в Вестпорте они не нашли; скандалы стали более бурными, а алкоголь и невысказанные тревоги и обиды усиливали их накал.

Однажды они так сильно поссорились, что Зельда поклялась не оставаться больше ни минуты в обществе Скотта. Она побежала на станцию и зашагала по железнодорожным путям в сторону Нью-Йорка. В пьяной эйфории она отчасти надеялась, что из темноты с ревом выскочит поезд, но, разумеется, знала, что Скотт бросится за ней. Со временем они пристрастились к скандалам и сопровождающему их эмоциональному накалу, а еще сильнее – к примирениям. После случая с железной дорогой Зельда написала Скотту почти в бредовом любовном угаре: «Лишь мы имеем право жить… Если бы ты меня возненавидел или покрылся нарывами, как прокаженный, если бы сбежал с другой, морил меня голодом и избивал, я все равно не смогла бы без тебя прожить… все равно захотела бы тебя, я точно знаю».

Что до Скотта, ссоры и примирения служили для него литературным материалом. Его новый роман «Прекрасные и проклятые» повествовал о неудачном браке Глории Гилберт и Энтони Пэтча. В героях четко узнавались Скотт и Зельда: они желали жить одним днем, но не ведали грани между весельем и развратом, романтикой и нарциссизмом, что обернулось для них фатальными последствиями. Ошибки Глории и Энтони в итоге привели к исходу куда более безобразному, чем у Фицджеральдов, их эгоизм казался куда более абсолютным и неприятным – но все же роман был явно автобиографическим. Скотт прямо цитировал их с Зельдой ссоры и включил в повествование почти дословные выдержки из ее писем и дневников. Сами Фицджеральды пока не стали Глорией и Энтони, но отношения вымышленной пары предостерегали о возможном будущем.

Осенью супруги вернулись на Манхэттен и сняли небольшую квартиру на Западной 59-й улице. Здесь впервые в жизни на Зельду легла ответственность по поддержанию порядка в доме, и она поняла, что не умеет и не хочет этим заниматься. Она искренне поражалась, как быстро возникал беспорядок: накапливалась грязная одежда, пустые бутылки, груды бумаг и стопки книг, грязная посуда с остатками еды, которую они заказывали в ближайшей кулинарии.

Она некоторое время задумывалась, не заняться ли творческой деятельностью: в школе она проявляла способности к рисованию и сочинительству. Думала последовать примеру своей сестры Розалинды, ведущей колонки светской хроники в «Монтгомери Джорнал», или поэтессы Эдны Сент-Винсент Миллей [85], по которой сходили с ума Эдмунд Уилсон и Джон Пил Бишоп. Зельда воспринимала Миллей как соперницу – обе были красивы и известны, – но все же чужой талант не смог мотивировать ее на собственное творчество. В квартире царил такой кавардак, что не хотелось садиться за стол и работать; похолодало, близилась зима, и проводить время на улице казалось намного веселее, чем дома. Она ходила в парикмахерскую на Пятой авеню или по магазинам за новой одеждой. Она нашла свой нью-йоркский стиль и с удовольствием разглядывала витрины в поисках идеального платья. Той осенью ей приглянулась шубка за 750 долларов, и она упрашивала Скотта, пока тот не согласился ее купить.

В Нью-Йорке все словно сговорились и тратили деньги, которых у них не было. За театром следовали вечера в «Джангл Клаб», заведении, где подавали «свежевыжатые соки»; в клубе царила элегантная атмосфера эпохи до введения сухого закона, а метрдотель щеголял белым смокингом. Вечеринки длились бесконечно и не поддавались счету. Вышел первый сборник рассказов Фицджеральда «Флэпперы и философы», и они с Зельдой вновь оказались в центре внимания. Друзьям казалось, что они везде и сразу и нарочно ведут себя так, чтобы попасть на первые страницы газет: Зельда эротично танцевала, Скотт паясничал, они целовались и скандалили на людях. Друг Фицджеральдов писатель Алекс Маккэйг замечал, что поведение, которое еще полгода назад казалось естественным и спонтанным, теперь выглядело как уловка «для поддержания легенды».

В интервью журналу «Шэдоуленд» в январе 1921 года Скотт подчеркивал, что Зельда повлияла на образы героинь его рассказов. «Они флиртуют, целуются, сквернословят и не краснеют, ходят по краю» – она послужила прототипом для героини, которую он окрестил «малышкой-вамп». Но всего через месяц Зельде внезапно пришлось примерить на себя новую, более взрослую роль.

Между ними существовала негласная договоренность, что однажды у них будут дети. Скотт вырос в католической семье, Зельда весьма туманно представляла, когда женщина может зачать, а когда нет [86], и, вероятно, избежать беременности они не пытались. И все же, когда Зельда узнала, что забеременела, она почувствовала себя совсем к этому не готовой. У нее почти не было близких подруг, с кем можно было бы обсудить все связанное с младенцами и материнством; она знала лишь одно – ей ни в коем случае не хотелось превратиться в одну из «маленьких женщин» и походить на своих знакомых из Монтгомери. Она не собиралась отказываться от своей свободы и решила провести беременность по-своему.

В состоянии полного отрицания она поехала домой сообщить новость родным. В городе проводился традиционный ежегодный маскарад, и она намеревалась быть в центре внимания, как и всегда. Надела гавайскую юбку из травы, раскачивала бедрами под звуки оркестра и чувственно приподнимала юбку, демонстрируя голые ноги и шелковые трусики. Хотя на ней была маска, ошеломленные жители Монтгомери без труда узнали в ней роковую красотку Зельду – она ни капли не изменилась.

Позже летом она еще раз приехала в Монтгомери уже на шестом месяце беременности и вела себя абсолютно так же. Женщинам в ее положении полагалось одеваться максимально закрыто, но было жарко, и она решила охладиться в местном бассейне. Округлившийся живот прекрасно просматривался под купальником. Она смело вошла в воду и испытала не только досаду, но и торжество, когда охранник велел ей выйти и прикрыться.

Зельда решила, что во время беременности вести будет себя так, как ей нравится, а еще они со Скоттом с самого начала решили, что их ребенок родится в самом красивом месте на Земле. Нью-Йорк казался слишком брутальным для новорожденного, и в мае они отправились в Европу подыскивать более «исторический… и романтичный уголок». Они впервые поехали за границу и окружили себя роскошью, выкупив каюту первого класса на лайнере Кунардов «Аквитания». Однако реальность вновь вмешалась в фантазию о путешествии. Они сделали первую остановку в Лондоне, где Зельда с упоением окунулась в трущобную романтику доков Ист-Энда, надела мужские брюки и твидовое кепи и рассчитывала встретить реальных криминальных типов из негритянского квартала Лаймхаус. Но у нее был токсикоз, ее тошнило и смотреть достопримечательности совсем не было настроения, а Скотт оказался не слишком любознательным путешественником.

Он изначально был настроен против Лондона: его первый роман не пользовался в Англии большим успехом. Но даже Париж, Венеция и Рим показались Скотту «интересными лишь для антикваров», «сплошной скукой и разочарованием». «У нас тут совсем нет знакомых», – добавлял он. Через несколько лет он будет презрительно отзываться о грубых и нелюбознательных американских туристах, наводнивших Европу, но в ту поездку ему самому отчаянно не хватало привычных американских удобств. По возвращении в Америку он предложил Зельде «перестраховаться» и на время родов поехать в его родной Сент-Пол [87].

В сентябре они приехали в Сент-Пол, и там, что удивительно, Зельда впервые познакомилась с родителями Скотта. Она долго противилась этому знакомству: боялась, что они отнесутся к ней с неодобрением, а Скотт не настаивал. Своей семьи он немного стеснялся: Эдвард Фицджеральд был человеком старомодным, промотавшим капитал в безрассудных бизнес-аферах, а его жена Молли отличалась бесхитростным простодушием, говорила, что думает, и вульгарно одевалась. Скотт полагал, что Зельде будет сложно с его родителями, и он не ошибся. Эдвард и Молли отнеслись к ней с теплотой, но она воспринимала их как чудаков и старых неудачников. Ей сразу не понравился их дом. Архитектура Сент-Пола казалась ей примитивной и безобразной, а нравы – безнадежно провинциальными. Стоило ей пройтись по улице с сигаретой, как все принимались таращиться и улюлюкать вслед.

Она скучала по свободному Нью-Йорку, а беременность ее тяготила. Она всегда воспринимала свое гибкое подвижное тело как должное; все его части вместе и по отдельности обладали «восхитительной безупречностью, как гранатовые зернышки в кожуре». Теперь же ее бросало в жар, от гормонов расстроились нервы, она ощущала тяжесть; когда они со Скоттом пошли в загородный яхтенный клуб, никто из мужчин не горел желанием с ней танцевать и флиртовать. Ей казалось, что она снова стала «никому не известной девчонкой из Алабамы»; Скотт подшучивал над ней из-за ее веса, часами просиживал над чистовиком романа, и она начала переживать, что утратила привлекательность в его глазах.

Она чувствовала бы себя совсем потерянной в Сент-Поле, если бы не одна новая подруга. Ксандра Кэлман, или Сэнди, общительная спортивная девушка и увлеченная гольфистка, являла собой обнадеживающий пример матери, которая с рождением детей продолжала наслаждаться жизнью [88]. С приближением родов она снабдила Зельду ценными рекомендациями по поводу колясок, роддомов и грудного вскармливания, и намекнула, что в родах и воспитании детей нет ничего сложного.

Однако схватки, начавшиеся 26 октября, привели к таким долгим и тяжелым родам, что Скотт в отчаянии поклялся, что покончит с собой, если Зельда умрет. Много часов спустя она родила девочку и, несмотря на усталость, возмущение надругательством природы над своим телом и икоту от обезболивающего, умудрилась и здесь устроить спектакль, сонно пробормотав: «Надеюсь, она будет красивой и глупой; красивая маленькая дурочка». Эта строчка была столь идеальна, так подходила для монолога театральной актрисы – неудивительно, что Скотт запомнил ее и позже использовал в своем произведении – эти слова произносит Дэйзи Бьюкенен в «Великом Гэтсби». Но для Зельды, истекающей кровью и ошалевшей от долгих родов, в них крылось глубокое разочарование. Они со Скоттом надеялись, что родится мальчик, и даже назвали дочь именем, которое подошло бы и мальчику: Фрэнсис Скотт Фицджеральд [89].

Хотя Зельда была разочарована полом ребенка, она все же решила полюбить дочь. В доме, который они арендовали, часами кормила и обнимала Скотти, фотографировалась с ней и наклеивала фотографии в альбом. Но депрессия не заставила себя ждать. Посреди унылой равнинной зимы с младенцем на руках она чувствовала себя как в тюрьме, и когда Фицджеральды наняли няню, чтобы облегчить ей груз материнских обязанностей, настроение Зельды не улучшилось. Мисс Ширли придерживалась строгих методов воспитания, и материнство потеряло для Зельды всю прелесть; нерушимым правилом детской стало «няня знает лучше», а неуверенное и неумелое обращение Зельды с ребенком встречалось неодобрительным цыканьем.

Зельда и раньше сомневалась в своих материнских способностях, а теперь и вовсе упала духом. Тело утратило прежнюю стройность и гибкость, Зельда лишилась и этой опоры. Из-за усталости и холода она редко выходила на улицу; села на диету, но почему-то не могла сбросить набранный за беременность вес. Случайно услышав, что какой-то мужчина на вечеринке назвал ее «толстой подругой Ксандры», ощутила тошнотворный прилив стыда. Лишь через несколько недель до нее дошло, что она опять беременна.

Зельда не представляла, как родит еще одного ребенка так скоро. Это казалось слишком грубым вмешательством в ее тело, и она не сомневалась, что с появлением нового младенца продолжится ее тюремное заключение в Сент-Поле. Она решила прервать беременность, но выбор дался ей нелегко. Аборты в США были противозаконны, и женщины были вынуждены прибегать к опасным и неприятным методам. По оценкам, в то время в США проводились от 100 до 150 тысяч абортов в год, и один из шести заканчивался смертью. Многие женщины получали травмы и становились бесплодными [90].

Другим, менее опасным вариантом была абортивная таблетка. Такие таблетки можно было заказать по почте или купить «из-под полы» в парикмахерской и аптеке. Их рекламировали как лекарства для регуляции менструального цикла и продавали под расплывчатыми названиями «Женский помощник Харди» или «Лунные таблетки мадам Друнетт». На первый взгляд казалось, что принять таблетку проще и безопаснее, чем прибегнуть к инвазивным методам, когда женщины вставляли в матку металлические крючки или делали промывания мыльной водой. Но в состав таблеток входили растительные компоненты – пижма, мята, можжевельник, – которые в сочетании или при неправильной дозировке превращались в опасные яды.

Естественно, смертельных случаев среди бедных было больше. В 1927 году от самостоятельного аборта умерла младшая сестра Жозефины Бейкер: она сидела над чаном с горячей карболкой. Но и для более обеспеченных женщин статистика была неутешительной: Айрис Три к двадцати пяти годам сделала шесть абортов и чуть не умерла от последнего. Сама Зельда до замужества однажды заподозрила, что беременна, и Скотт, испугавшись за их репутации, прислал ей из Нью-Йорка таблетки. Тогда Зельда отказалась их принимать. Заявила, что «будет чувствовать себя шлюхой» и упрямо и наивно верила, что «Господь или кто-то еще всегда выручал меня; может, так будет и в этот раз».

Теперь Зельда не хотела довериться ни Богу, ни «кому-то еще». Они со Скоттом добыли таблетки и сняли номер в отеле переждать кровотечение. Друг с другом об этом почти не говорили, хотя врачи Зельды после считали, что она так и не смогла пережить стыд и боль утраты. Скотт лишь вскользь упомянул о случившемся в дневниках, написав об этом в третьем лице, что свидетельствовало о слишком сильном горе, которое он желал скорее забыть: «Его сына спустили в унитаз отеля ХХХХ, когда таблетки доктора Х подействовали».

В начале марта Зельда и Скотт приехали в Нью-Йорк на мероприятия, связанные с выходом «Прекрасных и проклятых». Остановились в «Плазе», и, несмотря на бушевавшие в ее душе личные бури, постороннему взгляду жизнь Зельды казалась обычным ярким карнавалом. На суперобложке романа красовался набросок Глории, нарисованный с Зельды; во всех витринах книжных магазинов она видела свое лицо. Поговаривали о фильме и прочили их со Скоттом на главные роли. «Нью-Йорк Трибьюн» даже попросила ее написать отзыв о романе.

Она по-прежнему упивалась всеобщим вниманием, но ей стало досаждать, что все знали ее лишь как жену и музу Скотта. С выходом последнего романа ей даже показалось, что он ее эксплуатирует. Ей не нравился персонаж Глории, не нравилось, что ее ассоциировали с этой эгоисткой. Она с благодарностью прочла рецензию Джона Пила Бишопа в «Нью-Йорк Геральд», где тот называл Глорию одной из самых неудачных героинь Скотта, которой не хватало «глубокого ума и тонкого эмоционального арсенала, от которых зависит обаяние флэпперов».

Зельда также начала жалеть, что позволила Скотту рыться в ее письмах и дневниках и использовать их в своих романах. Поначалу она была этому даже рада. В ее любовных письмах из Монтгомери было много красивых оборотов, и она надеялась, что он процитирует их в книгах. Он так и поступил, включив в «По эту сторону рая» ее описание «печальных водянистых голубых цветов, что вырастают из глаз мертвых» на Конфедератском кладбище.

Прежде она гордилась своей причастностью к его творчеству, но теперь это стало камнем преткновения. Скотт показал дневник Зельды Джорджу Нейтану; тот посчитал его готовой документальной книгой, достойнойпубликации. Но Скотт отверг эту мысль, не посоветовавшись с Зельдой: слишком драгоценным ресурсом являлся для него ее внутренний мир, он не желал им делиться и представлять общественности. Это единолично принятое решение ранило Зельду; та решила отомстить и согласилась написать рецензию на «Прекрасные и проклятые» по просьбе «Трибьюн». В рецензии она туманно, но намеренно намекала на воровство Скотта, заявляя, что «мистер Фицджеральд… кажется, полагает, что плагиат начинается дома».

Рецензия получилась лаконичной и полной юмора; Эдмунд Уилсон назвал ее «тонкой», а для Зельды она стала переломным моментом – журналы стали предлагать ей писать для них статьи и короткие рассказы. Так она попробовала себя в роли автора и впервые заговорила не устами Скотта, а от своего лица.

Ее первой напечатанной статьей стал «Панегирик флэпперам» – во многих отношениях довольно предсказуемый очерк о типаже, созданию которого она сама поспособствовала. В нем Зельда нахваливала женщин, которые проигнорировали предостережения, что ни один мужчина не женится на «целованной», надели свои «лучшие серьги, набрались смелости, нарумянились и пошли в бой». Однако она заявляла, что есть разница между истинными флэпперами, бунтующими против правил, и их поверхностными подражательницами. По всей Америке продавщицы и провинциальные красавицы красили губы, укорачивали юбки и изображали из себя флэпперов, но мало кто сумел воплотить бесшабашный и отважный дух истинного бунтарства.

В своей второй статье – «Что стало с флэпперами» – Зельда отмечала, что флэпперы не так просты, как кажется писателям и маркетологам. «Лучших из флэпперов отличает эмоциональная сдержанность и моральная отвага. Окружающие всегда знают, о чем думают флэпперы, но свои чувства они проживают в одиночку». Эти слова говорили о многом. Когда Зельда оставалась в Монтгомери, а Скотт жил в Нью-Йорке, она писала ему: «Мой Возлюбленный, ты – единственный человек на Земле, кто когда-либо всецело знал и любил меня». Но за последние полтора года из-за ссор и непонимания они отдалились друг от друга. Иногда она ощущала их прежнюю связь, когда они могли говорить по душам всю ночь, следуя естественному ходу мыслей, но были темы, которые Зельда перестала ему поверять: сомнения, хорошая ли она мать, страх, что ей никогда не стать кем-то бо́льшим, чем жена и муза. Обострились и прежние конфликты: Скотт пил, Зельда флиртовала с мужчинами, Скотт тревожился из-за денег и стал тревожиться все сильнее, так как их расточительность перешла все границы, и они совсем не могли ее контролировать.

В целях экономии Зельда неохотно согласилась провести лето 1922 года в Сент-Поле. Финансовый вопрос портил их отношения: Зельда не умела экономить и была разочарована необходимостью это делать. Хотя Скотт получал огромные гонорары и продал права на экранизацию нескольких своих произведений за кругленькую сумму, он то и дело одалживал деньги у своего литературного агента Гарольда Обера и постоянно был должен несколько тысяч долларов издательству «Скрибнерс». Зельда предложила, как ей казалось, практичное решение – писать больше забавных коротких рассказов, которые так хорошо продавались, и не мучиться с длинными романами, на которые Скотт тратил так много сил. Скотт воспринял это как предательство.

Зельда знала, что другая женщина на ее месте научилась бы экономить и жить скромнее, но ей казалось, что Скотту не нужна такая женщина. Она считала, что должна вдохновлять его своим свободным духом, способностью «жить на всю катушку». Именно за это он ее полюбил и именно поэтому его романы продавались. Сам Скотт говорил Эдмунду Уилсону то же самое, признаваясь, что наибольшее влияние на его творчество оказали «абсолютный эгоизм Зельды и ее беспримерная невозмутимость».

Они снова переехали, в этот раз на Лонг-Айленд, надеясь прийти к компромиссу. Остров был достаточно уединенным, чтобы Скотт мог сосредоточиться на третьем романе, но находился недалеко от Манхэттена, чтобы Зельда могла развеять скуку после лета, проведенного в Сент-Поле. Они сняли небольшой дом с белыми оштукатуренными стенами, укрытый от дороги густыми зарослями и находившийся близко к океану. Но Грейт-Нек – так назывался район, который они выбрали, – оказался совсем не тихим и скромным пригородом; его прозвали «Золотым берегом», так как там жили в основном богачи и знаменитости. Ближайшим соседом Фицджеральдов был Макс Герлах, по слухам, наживший состояние на контрабанде спиртного. Он вел роскошный образ жизни. Также неподалеку жили актер Бэзил Рэтбоун и знаменитый спортивный обозреватель Ринг Ларднер.

Почти каждый вечер кто-то устраивал вечеринки: гирлянды лампочек в саду, коктейли у бассейна, живой оркестр, кабаре. От Нью-Йорка Фицджеральдов отделяло всего двадцать миль, и они часто ездили в бары, рестораны и театры. В определенные часы на дороге от Грейт-Нека до Манхэттена образовывались пробки: загородные жители жаждали городских удовольствий. Обо всем этом Скотт позже написал в «Великом Гэтсби», а пока, как ни старался жить экономно и много писать, им с Зельдой было слишком сложно устоять перед многочисленными искушениями.

Журналисты осаждали Грейт-Нек, и вскоре колонки светской хроники запестрили сообщениями о поселившихся в городе Фицджеральдах: вечеринках, которые они посещали, любви Скотта к пикантным закускам, публичному пьянству и объятиям. В «Херстс Интернешнл» появилась их фотография, которую потом растиражировали по всей Америке: Скотт сидит позади Зельды и слегка касается ее пальцев; на ней длинное жемчужное ожерелье, волосы уложены в необычную прическу с глянцевыми волнами. Их называли лицами эпохи джаза, а термин «эпоха джаза» придумал сам Скотт годом раньше, назвав так свой второй сборник коротких рассказов. Зельде не понравилась эта фотография: она утверждала, что похожа на ней «на Элизабет Арден». Но внимание публики по-прежнему льстило ей и волновало ее.

Некоторые современники, встречавшие Фицджеральдов в тот период, заявляли, что те по-прежнему казались идеальной парой. Редактор журнала «Дайл» Гилберт Селдс вспоминал, как лежал пьяным на кровати и впервые увидел «двойное богоявление» – Зельду и Скотта, «двух самых прекрасных в мире людей… они плыли мне навстречу и улыбались». Другие отмечали, что те словно существовали отдельно от всех, в своем маленьком мирке – разговаривали, пили, целовались, иногда засыпали в объятиях друг друга.

Писатель Джон Дос Пассос считал их «блестящей парой»: когда Скотт был трезв, он мог с потрясающей ясностью рассуждать об Америке и американской культуре, ну а Зельда… была просто Зельдой. Однажды все поехали кататься и проезжали мимо полупустого парка аттракционов; Зельда уговорила робкого заикающегося Дос Пассоса прокатиться с ней на чертовом колесе. Они кружились в темноте среди мелькающих огней, и Дос Пассоса встревожил и заворожил «странноватый тон» рассуждений Зельды, резкость ее юмора, непоследовательность идей, которые вспыхивали и погасали, как светлячки.

Столь же сильное впечатление она произвела на писателя Карла ван Вехтена; тот называл ее «оригиналкой» и добавлял, что ее «коварные ремарки выбивают почву из-под ног». Ван Вехтен догадывался, что у них со Скоттом проблемы в браке, но считал это частью «магии Фицджеральдов». Они были беззаветно влюблены и потому терзали друг друга, как пара, которую ван Вехтен срисовал с Фицджеральдов в своем романе 1930 года «Вечеринки».

Впрочем, для Зельды и Скотта этот симбиоз любви и терзаний постепенно терял очарование. Скотт снова начал пить – не просто потому, что слишком часто ходил на вечеринки, но из-за депрессии: с новой книгой ничего не получалось. Каждый следующий роман давался сложнее; он просыпался по ночам в холодном поту, боясь, что лишился таланта и останется у разбитого корыта, не имея ничего, кроме долгов и напрасно прожитой жизни.

Зельда тоже понимала, что тратит время зря. После переезда в Грейт-Нек она надеялась заняться написанием статей для журналов. Осенью 1923 года репортер «Балтимор Сан» спросил ее, какое бы дело она выбрала, если бы ей пришлось самой зарабатывать на жизнь, и сперва она пошутила, что хотела бы танцевать в «Причудах» или быть кинозвездой, но после серьезно ответила, что стала бы писательницей. Однако она так и не научилась самодисциплине, ей не хватало решимости и самостоятельности, какой в избытке обладала ее подруга из Монтгомери Сара Хаардт. Сара сознательно отказалась от замужества, заявив, что «в жизни слишком много всего прочего, чем женщина может заняться». Она закончила колледж, и ей удалось опубликовать несколько рассказов. Зельда тоже добилась публикации своего первого рассказа в «Чикаго Трибьюн» в 1925 году, но «Наша собственная кинозвезда» вышла не под ее именем, а под именем Скотта, куда более привлекательного с коммерческой точки зрения.

Порой Зельде действительно хотелось последовать примеру Сары, но она не могла отделить себя от образа беспечной избалованной красотки, который сформировался у нее еще в Монтгомери и укрепился в браке. Было проще думать, что она «годится лишь для бессмысленных удовольствий», заказывать дорогие морепродукты и винтажное шампанское по велению сердца, звонить Нейтану и приглашать его и всю манхэттенскую компанию кутить. Они со Скоттом превратились в «знаменитостей из воскресной газеты», как презрительно называл таких людей Дос Пассос. Но Зельда не знала, как остановиться.

Каждый год Скотт подводил итоги в своем личном «гроссбухе». Просмотрев эти записи, можно убедиться, что всего за полтора года их жизнь резко изменилась к худшему. В 1922 году они все еще жили в комфорте, хотя Скотта не покидало ощущение близкой катастрофы и упадка, «отсутствия почвы под ногами». Однако 1923-й стал «самым несчастным годом с тех пор, как мне было девятнадцать, полным ужасных провалов и острого горя». Скотт боялся, что растрачивает свой талант и слишком разбрасывается деньгами. Новый роман никак не давался, скандалы с Зельдой стали ненавистной привычкой. Он тратил время на бессмысленные вечеринки и презирал себя за это, а главное – его ужасала неспособность контролировать свои финансы. За год они с Зельдой (она тоже внесла небольшой вклад в семейный бюджет) заработали около 36 тысяч долларов (в пересчете на современные деньги – около 480 тысяч), каждый месяц тратили около 600 долларов на текущие расходы, но куда больше просаживали на отели, билеты в театр, одежду, выпивку и свой подержанный «роллс-ройс».

Скотт считал, что им помогут радикальные перемены, и предложил переехать не в другой город, а во Францию, где из-за выгодного обменного курса жизнь обходилась намного дешевле. Скотту казалось, что если он перестанет тревожиться из-за денег, то перестанет и пить, у него появится больше времени на Зельду и Скотти. Ходили слухи, что во Франции семья из двух человек могла прожить на пять долларов в день; Скотт решил, что раз такое возможно, есть шанс, что их отношения наладятся.

Глава шестая

Жозефина

Когда Фрида Джозефин Макдональд согласилась выйти замуж за Билли Бейкера, симпатичного добродушного парня из Филадельфии, ей было всего пятнадцать лет, и в голове у нее гулял ветер. Билли влюбился в Жозефину, увидев ее на сцене местного театра «Стэндард», где она танцевала. Она извивалась в такт огненному джазовому ритму, длинные ноги гнулись, как каучук, а когда она перешла к своим комичным ужимкам, толпа обезумела. Ее большие круглые глаза блеснули, на лице сверкнула широченная улыбка, она зашагала по сцене как цыпленок, и удалилась прочь, выгнув спину и оттопырив зад, как хвост с торчащими перьями. Филадельфия еще не видела таких очаровательных, сексапильных и смешных артисток.

Для Жозефины Билли был другом, с которым она проводила время вечерами, отработав смену в театре; когда они стали любовниками, она и не думала выходить за него. Но его отец Уоррен Бейкер проникся к ней симпатией и не желал, чтобы сын ею «пользовался». Это он предложил узаконить их отношения, так что 17 сентября 1921 года они предстали перед преподобным Орландо С. Уоттом и поклялись, что не существует законных препятствий, которые могли бы помешать им заключить брак.

Во время короткой церемонии Жозефина решила не сообщать преподобному свой возраст и не посчитала нужным объяснять, что у нее уже был муж в другом городе. Они с Уилли Уэллсом поженились в Сент-Луисе, когда ей было всего тринадцать лет, и прожили вместе чуть больше двух месяцев. Она не видела Уилли с тех пор, как разбила пивную бутылку об его голову и он ушел из дома, истекая кровью. Он остался в другой жизни, и Жозефина постаралась его забыть.

Здесь, в Филадельфии, жизнь с Билли Бейкером и его семьей протекала мирно. Мать Билли не одобряла Жозефину: кожа девушки была темнее, чем у Билли, она танцевала в кордебалете и, по-видимому, была сиротой, но Па Бейкер привязался к ней и относился уважительно. Большинство людей по-прежнему называли ее детским прозвищем «Тампи», но Уоррен звал ее «дочкой» и явно гордился их родством, галантно усаживая за столик своего ресторана. Он покупал ей обновки – шелковый тюрбан, котиковую шубу. А по воскресеньям, когда у нее выдавался выходной, они садились на поезд и ехали за восемьдесят миль в Гарлем. Он угощал ее ланчем в «Дэбниз» на 132-й улице, а потом вел на дневной спектакль.

Через несколько недель после свадьбы Билли и Жозефины Уоррен Бейкер купил билеты на нью-йоркскую сенсацию, «Танцуй со мной» – первый мюзикл с участием только чернокожих артистов. Мюзикл пользовался огромным успехом на Бродвее; критики превозносили его на все лады, нахваливая все – от запоминающихся мелодий песен («Дни, когда я носил бандану» и других) до блестящей игры Флоренс Миллс, изящной и обаятельной солистки с удивительным журчащим колоратурным сопрано.

В «Нью-Йорк Американ» воспевали даже кордебалет, так разительно он контрастировал с привычными заученными механическими движениями «белого» кордебалета – у черных танцовщиц, казалось, «танцевала каждая жилка». Несколько месяцев назад Жозефина мечтала оказаться одной из этих девушек и даже ходила на прослушивания, когда продюсеры собирали состав для бродвейского шоу. Но хотя в большинстве американских городов возраст танцовщиц никого не интересовал, в Нью-Йорке с этим было строго: девушек набирали с шестнадцати лет.

Теперь, сидя рядом с Па Бейкером на шоу, Жозефина мечтала оказаться на сцене рядом с Флоренс Миллс, которую боготворила. Вернувшись домой к Билли и дешевому водевилю в театре «Стэндард», Жозефина не могла представить, как все это время могла довольствоваться жизнью с Бейкерами. Через несколько недель она услышала о втором кастинге в «Танцуй со мной» – набирали гастрольную труппу – и, даже не подумав советоваться с Билли и родными, отправилась на прослушивание.

Жозефина умела сосредотачиваться на будущем. Она успешно прошла прослушивание, про возраст никто не спросил, и в феврале начала играть одну из «счастливых цветочных девушек» и зарабатывать невероятные для себя тридцать долларов в неделю. От волнения она даже не подумала, как повлияет ее отъезд на брак, продлившийся к тому моменту пять месяцев; ей казалось, она просто делает необходимый шаг на пути к успеху.

Она приехала в Нью-Хейвен, где начинался гастрольный тур, и сразу встретила там свою подругу Мод Расселл, певицу и танцовщицу из «Стэндарда». Увидев знакомое лицо, она обрадовалась, но когда Мод назвала ее «Тампи» и протянула руки для нежных объятий, Жозефина ее остановила. «Я больше не Тампи, – заявила она. – Теперь меня зовут Жозефина Бейкер».

Жозефина придавала большое значение именам. В женской больнице Сент-Луиса, где она появилась на свет 3 июня 1906 года, в официальных записях имя ее отца значилось как «Эдв.». Ее происхождение было окутано туманом: мать, Кэрри, так никогда и не сказала, кем был этот «Эдв.». Бывало, она намекала на Эдди Карсона, барабанщика, работавшего в барах Сент-Луиса [91]. Но у Кэрри было много мужчин, и хотя Карсон охотно называл себя отцом Жозефины после того, как та прославилась, другие в этом сомневались. Его кожа была намного темнее, чем у нее, кожа Кэрри – почти черной, и, по слухам, Жозефина унаследовала свой оттенок кофе с молоком от кого-то другого.

В детстве Жозефина стыдилась своего неопределенного происхождения и верила, что в ее «рождении есть что-то унизительное и бесчестное». Но с возрастом она все обернула в свою пользу. Придумывала себе разных отцов – адвоката из Вашингтона, танцора-испанца, еврея-портного, в зависимости от того, кому рассказывала свою историю. Использовала разные фамилии, что вполне соответствовало ее запутанному гражданскому статусу: заполняя бланки, пользовалась девичьей фамилией Кэрри – Макдональд, иногда подписывалась фамилией отчима, Артура Мартина, иногда – фамилией первого мужа Уилли Уэллса. Решив остановиться на фамилии «Бейкер», сделала это потому, что имя «Жозефина Бейкер» казалось ей самым подходящим.

Раз за разом придумывая себе новую личность, Жозефина пыталась избавиться не только от безвестности, но и от ощущения ненужности и связанной с этим обиды, особенно на мать. Кэрри была необычным ребенком – высокая, грациозная, с изящными аристократичными чертами. Она также была умна и первой в семье научилась читать и писать; приемные родители не сомневались, что однажды она вырвется из гетто и начнет лучшую жизнь, устроится работать в один из новых городских универмагов или даже станет школьной учительницей. Но в Кэрри проявилась тяга к авантюрам. Она стала ходить на танцы и водиться с мужчинами, а когда забеременела в двадцать один год, семья пришла в ужас. Хотя о Жозефине заботилась бабушка и бабушкина сестра, она с самого начала была нежеланным ребенком, изгоем, обузой для Кэрри и символом разочарования семьи.

Через год и четыре месяца Кэрри снова забеременела, и ситуация Жозефины не улучшилась. Новый ребенок тоже был незаконнорожденным, но личность его отца была известна – его звали Александр Перкинс, – и у него была такая же темная кожа, как у Кэрри. Жозефина росла и замечала, что ее брата Ричарда в семье любили гораздо больше, чем ее: «У него была черная кожа… его они принимали».

Эта динамика сохранилась и впоследствии. Когда Жозефине было четыре года, Кэрри наконец нашла постоянного мужчину и вышла за него замуж. Артур Мартин был крупным, медлительным и бесхитростным, но отличался порядочностью и с радостью стал отцом двум незаконнорожденным детям Кэрри. Однако у Кэрри была нестабильная психика, и с этим Мартин ничего не мог поделать. В хорошие дни она могла быть ласковой и жизнерадостной и напоминала себя прежнюю – веселую смешливую девчонку, наводившую шум в Сент-Луисе. Она даже проявляла нежность к Жозефине. Но жизнь в гетто была трудна, и хорошие дни выпадали редко. Кэрри часто выходила из себя, злилась на увальня-мужа и шумных детей (она родила еще двоих – Маргарет в декабре 1908 года и Уилли Мэй в июле 1910-го). Искала утешения в бутылке и иногда пропадала на пару дней с каким-нибудь мужчиной, но чаще изливала ярость на детей, кричала на них и отвешивала оплеухи, причем могла вспыхнуть совсем внезапно.

Кэрри считала главным источником своих проблем Жозефину, ведь именно после ее рождения закончилась свобода. Если требовалось найти виноватого и побить, выбор всегда падал на старшую дочь; если в доме надо было что-то сделать, на плечи Жозефины ложилась самая тяжелая работа. С раннего возраста она должна была мыть посуду и присматривать за малышами, а на рассвете они с Артуром ходили на оптовый рынок и подбирали упавшие с лотков овощи и фрукты. Худшее детское воспоминание Жозефины – Рождество, когда Кэрри страшно напилась и сильно избила дочь. От побоев у той остались рубцы и синяки, но хуже всего были произнесенные в гневе слова: Кэрри кричала, что ненавидит дочь и хочет, чтобы та умерла. Жозефине было девять лет.

Позднее она поняла, что Кэрри жила как в ловушке. Мать работала прачкой с утра до вечера за мизерную зарплату, и, хотя Артур выбивался из сил, перевозя гравий на тележке с пони, заказов было мало. Денег хватало лишь на двухкомнатную квартиру на Гратиот-стрит – улице с плотной застройкой из многоквартирных домов, стоявших параллельно железнодорожным путям, что вели к расположенному неподалеку вокзалу Юнион-стейшн.

Эти некогда приличные дома превратились в ветхие трущобы. Зимой их обитатели мерзли, летом коридоры пропитывались зловонием. Шум на улице не затихал ни на минуту: кричали младенцы, ссорились люди, ревели несущиеся поезда. Сажа и дым с железной дороги смешивались с висевшими над улицей миазмами и пачкали белье, которое сушили во дворах. В домах имелись лишь самые примитивные удобства: Мартины пользовались общей уборной, воду набирали в колонке, четверо детей спали вместе на тонком матрасе, расчесывали укусы клопов и пугались шороха крыс в коридорах.

И все же они были семьей, и Жозефина держалась за свое место в ней и делала все возможное, чтобы угодить матери, играя роль старшей сестры для малышей. В субботу вечером они с Ричардом и шайкой ребятишек шли гулять по кварталу, где соседи устраивали вечеринки прямо на тротуарах, а звуки банджо, аккордеонов и пианино разносились от кафе «Роузбад» до салона «Четыре двойки». Местные утверждали, что именно Сент-Луис был родиной регтайма. Именно здесь, импровизируя с музыкальными пародиями, Том Тёрпин и Скотт Джоплин положили классический марш две четверти на рваный синкопированный ритм и создали стиль, который подхватили все без исключения музыканты Сент-Луиса.

А другими вечерами Жозефина совершала набеги на вагоны с углем, стоявшие у железнодорожного вокзала. Учила малышей подбирать упавшие на землю угольки, сама забиралась в вагоны и сбрасывала крупные куски, а малыши их собирали. В Рождество рыскала в мусорках богатых белых кварталов, искала выброшенные игрушки и относила домой. Став постарше, осмелела и начала стучаться в двери и предлагать свои услуги. Она подметала листья и сидела с детьми, а львиную долю заработка тратила на семью. Ричард вспоминал, что она была «хорошей сестрой… зарабатывала мало, пятьдесят центов в неделю, не больше, и всегда нам что-то покупала». Но как ни пыталась Жозефина быть «хорошей сестрой» и дочерью, в семь лет ее услали прочь, устроив в дом посудомойкой с проживанием.

Кэрри рассуждала просто: одним ртом меньше. Возможно, она искренне полагала, что хозяйка дома миссис Кайзер не станет нагружать тяжелой работой такую маленькую девочку, тем более что по закону Жозефина должна была ходить в школу. Но оказалось, что она отдала Жозефину в руки садистке, которая по ночам запирала ее в погребе в компании старой больной собаки. Работа отнимала все свободное время: Жозефина следила, чтобы в камине всегда горел огонь, выносила ночные горшки, мыла посуду и стирала. Когда бывала рассеянна или не справлялась с обязанностями из-за слабости, ее били. «Я хотела сбежать, – писала она позже, – но была слишком маленькой».

Впрочем, это ее версия истории. В ее словах, вероятно, была доля правды – например, до конца жизни она боялась спать одна и всеми силами старалась этого избегать. Но, как и Тамара, Жозефина любила придумывать и не могла удержаться, чтобы не отредактировать свою жизнь, преувеличениями придав ей драматизма. Она утверждала, что освободилась от мучений, лишь попав в больницу в результате жестокого обращения. Мол, однажды она забыла на плите кастрюлю с кипящей водой, и в качестве наказания миссис Кайзер заставила ее опустить руки в кипящую воду. Ожоги причиняли страшную боль: «кожа… сварилась, ногти чуть не отвалились». Естественно, после такого вернуться к миссис Кайзер она уже не могла.

На самом деле никто из родственников Жозефины не помнил этих ожогов, и во всех последующих заметках о ней – а их были тысячи – ни разу не упоминалось о шрамах. Но эта сказка о Золушке имела для Жозефины эмоциональное значение. Волшебные истории, которые ей рассказывали в детстве, сформировали ее воображение, и в ее голове существовал целый мир, где принцесс ждало чудесное спасение и счастливый конец. Она сбегала в этот мир, когда жизнь становилась слишком тяжелой.

Даже когда она вернулась в семью, необходимость в вымышленном мире не исчезла. К 1915 году Мартины оказались на грани нищеты. Артур не мог найти работу, они вынуждены были уехать из квартиры на Гратиот-стрит в череду более тесных и убогих квартир. Одно время у Жозефины было всего одно платье, сплошь зашитое и залатанное, и ей приходилось ходить по улицам Сент-Луиса босиком или в найденных на помойке вечерних туфлях, с которых Артур спилил каблуки.

В отличие от своей смышленой младшей сестры Уилли Мэй, Жозефина никогда не стремилась в школу и не находила отдушину в учебе. Училась плохо, а на уроках смешила одноклассников: косила глаза и корчила рожи. Происходящее в мире мало ее тревожило. Газеты и журналы попадали в их дом с единственной целью: Артур утеплял ими стены квартиры, защищаясь от холода и сырости. Вступление США в Первую мировую войну в 1917 году почти никак не отразилось на Жозефине. Но в июле того же года по Сент-Луису прокатилась волна расовых беспорядков. Тогда одиннадцатилетняя девочка впервые столкнулась с большим опасным миром, существовавшим за пределами гетто.

Исторически Сент-Луис был городом, где царила относительная толерантность. В начале века в город стекались тысячи чернокожих, бежавших от жестокости сельскохозяйственного Юга, которая укоренилась глубоко и до сих пор являлась беспрецедентной [92]. В Сент-Луисе была работа и возможность получать образование, и так постепенно образовалась небольшая, но значительная прослойка черных рабочих. Расовая сегрегация существовала и в Сент-Луисе: в общественных местах были зоны для белых и черных, а в прачечной, где работала Кэрри, висела большая вывеска: «Стираем белье только белым». По дороге в школу дети из белой католической школы выкрикивали привычные оскорбления: «Эй, голубые десны!»; «Куда идешь, гуталин?»

Жозефина и другие дети из гетто воспринимали это как норму. Чернокожие занимали нижнюю ступень общественной иерархии; чуть выше стояли квартероны и октороны (октроны) – представители смешанной расы или, как их еще называли, «светло-желтые». Ступенью выше располагались белые европейские эмигранты, а на самом верху – «чистые» белые, то есть рожденные в США. В семье Кэрри необъяснимо светлая кожа Жозефины цвета кофе с молоком считалась признаком позора ее матери, но многие чернокожие женщины платили большие деньги, чтобы казаться более «белыми». Прилавки аптек ломились от отбеливающих средств и пузырьков с «конголеном тетушки Мэри» или конком [93]– токсичной жидкостью, призванной распрямить курчавые африканские волосы, тем самым обеспечив женщине место чуть выше в расовой иерархии.

В спокойные времена эта иерархия считалась в Сент-Луисе устойчивой реальностью. Но в конце 1916 года страну охватила рецессия, возросло число безработных. Белым рабочим платили больше, чем черным, поэтому их уволили первыми; обида и безденежье мотивировали возрождение ячеек ку-клукс-клана. По всей Америке главари расистской организации находили новых восприимчивых приверженцев, вещая об угрозе торжества негроидной расы. К июлю следующего года Сент-Луис сидел на пороховой бочке. Понадобился всего один случай, чтобы начались беспорядки и линчевание – толпа белых напала на группу чернокожих. В восточной части города, на противоположном берегу реки от квартала, где жила Жозефина, горели целые негритянские районы. Погибли люди, тысячи остались без крова, а Жозефине с родственниками осталось лишь смотреть на дым и пламя, бушевавшие на другом берегу Миссисипи.

Несколько месяцев Кэрри и Артур не отпускали детей со двора, хотя обычно им позволялось гулять где угодно. А в 1918 году на Сент-Луис обрушилась новая беда: эпидемия «испанки». Закрыли школы и театры, ввели комендантский час, а Кэрри снова не отпускала детей из дому, чем страшно раздражала Жозефину. Впрочем, ей к тому времени исполнилось почти тринадцать, и она уже не собиралась во всем слушаться мать.

Она всегда была пугающе взрослой для своих лет, с раннего детства рылась в помойках, попрошайничала, прогуливала школу, чтобы хоть немного заработать. Но в подростковом возрасте ее бесстрашие переросло в настоящий бунт. Она поздно возвращалась домой, не объясняла, где была, и начала кокетничать с мужчинами. Буквально за несколько месяцев ее худощавая фигурка округлилась, появились бюст и ягодицы, а волосы она укладывала кокетливыми завитушками. Ей нравились мужские взгляды, а Кэрри ужасалась, глядя, как в дочери пробуждается дикость, совсем как у нее самой в том же возрасте.

Прежде всего она боялась, что Жозефина забеременеет и принесет в их дом, где и так царил хаос, новые беды и расходы. Она попыталась ввести строгий комендантский час, пригрозила, что будет нещадно ее бить, но рано или поздно ситуация должна была выйти из-под контроля. Однажды Жозефина вернулась так поздно и с таким загадочным выражением лица, что Кэрри взбесилась и накинулась на нее со всей злостью. Плача и проклиная мать, Жозефина выбежала из дома, и на следующий день весь район знал, что она теперь живет с мужчиной.

Позже Жозефина говорила, что этот мужчина овладел ею против ее воли и она стала жертвой педофила-манипулятора, но ее брат Ричард вспоминал, что тот притащил ее обратно домой и Жозефина была вне себя от ярости, поскольку потеряла безопасный и легкий заработок. Он утверждал, что она вела себя как «дикая кошка» и вскоре стала настолько неуправляемой, что Кэрри пригрозила ей исправительной школой. Это учреждение было ничем не лучше тюрьмы, и, если бы Жозефина попала туда, она бы получила непоправимую травму и окончательно ожесточилась. Но, к счастью, вмешалась подруга и работодательница Кэрри Джо Купер, которая всегда благосклонно относилась к Жозефине и была ей кем-то вроде неофициальной феи-крестной. Джо Купер предложила вполне разумный выход: если Жозефину больше невозможно сдерживать, обращаясь с ней как с ребенком, с ней надо обращаться как со взрослой.

Так и вышло, что в тринадцать с половиной лет Жозефину выдали за Уилли Уэллса, рабочего сталелитейного завода, который был старше ее в два раза. Откуда он взялся, непонятно: по некоторым данным, Джо Купер услышала, что один порядочный рабочий ищет жену и познакомила Уилли с Мартинами; в других источниках говорится, что они с Жозефиной познакомились на танцах. Как бы то ни было, после недолгого ухаживания в конце 1919 года они предстали перед пастором в доме Джо Купера; на свадебный ужин подали свиные ребрышки с макаронами.

Юный возраст Жозефины никого не заботил. В штате Миссури несовершеннолетним девочкам разрешалось вступать в брак лишь «по уважительной причине и в особых обстоятельствах», но в черном гетто достаточно было согласия обеих сторон. Никаких документов никто не спрашивал [94]. В первые несколько недель казалось, что брак Жозефины и Уилли окажется даже удачным. Уилли снял большую меблированную комнату, которая по сравнению со старой квартирой казалась Жозефине большим шагом вперед. Не считая несложных домашних обязанностей, семейная жизнь выглядела сплошным развлечением: Жозефина жила в свое удовольствие и тратила деньги мужа.

Но реальность жестоко вмешалась в наивную идиллию Жозефины, когда Уилли обнаружил, что она не только спустила отложенные на хозяйство деньги на приятные мелочи для себя и новую одежду, но и загнала его в долги. Теперь им нечем было платить за комнату, и они вынуждены были переехать к Кэрри и Артуру и спать вместе с другими детьми. Уилли негодовал, и, возможно, в попытке завоевать его одобрение или даже защититься от его кулаков Жозефина взялась за спицы, притворилась образцовой женушкой и заявила, что беременна.

Возможно, так и было, и у нее случился выкидыш, но как только она начала вязать малышу кофточки, признаки беременности пропали. Видимо, это и спровоцировало последнюю ссору с Уилли, который полагал, что она избавилась от ребенка нарочно. По ее словам, Жозефина боялась за свою жизнь: муж с криками погнался за ней по лестнице, грозясь сломать ей шею. Защищаясь, она ударила его по голове пивной бутылкой, и он ушел, истекая кровью.

На этом их брак закончился. Несмотря на свою краткосрочность, он обернулся для Жозефины одним преимуществом: она официально стала женщиной и могла больше не подчиняться правилам Кэрри. Никого не спросив, она устроилась официанткой на полную ставку в клуб «Олд Шаферс». Злые языки поговаривали, что Жозефина спит с мужчинами, чтобы заработать «премии» помимо своих официальных трех долларов в неделю, но Жозефине было все равно, кто что говорит. Она рассчитывала вскоре уехать из Сент-Луиса и начать новую жизнь.

Через три года после опрометчивого брачного эксперимента Жозефина влюбилась в сцену и начала частенько бывать в театре Букера Т. Вашингтона недалеко от дома. Он позиционировал себя как лучший в городе черный театр; откладывая по десять центов в неделю с разных подработок, Жозефина могла позволить себе билеты на дневной спектакль в воскресенье и ходила на мюзиклы и водевили. Еще в детстве она усаживала младшего брата и сестер на ящики в подвале дома на Гратиот-стрит и выступала перед ними с импровизациями. Но в «Букере» ее поразило великолепие и разнообразие профессиональных выступлений – танцовщицы, задиравшие ноги выше головы, певцы, акробаты, ученые собачки, переодетые женщинами комики в боа из перьев, расхаживающие с надменным видом.

Особое восхищение у нее вызывали танцовщицы, и она принялась копировать их па. Увидев, с каким усердием она разучивает движения, ее школьные учителя испытали бы истинное потрясение. Она тренировалась дома, пыталась двигать своими костлявыми, как у десятилетней девочки, плечиками, притаптывать и шаркать ногами. Через несколько недель репетиций застолбила себе место у входа в театр Букера и принялась скакать и улыбаться, развлекая прохожих, бросавших ей монетки.

Жозефина была хорошенькой и умела смешить; иногда ей бросали пару монет, но она попала в среду, где существовала жесткая конкуренция. В Сент-Луисе было полно уличных артистов, танцоров, музыкантов и комиков; все надеялись, что их талант поможет им вырваться из гетто. Большинству удавалось найти работу лишь в местных барах или на туристических аттракционах – туристы платили тридцать пять центов за вечерний круиз на речном пароходике по Миссисипи с «танцами и выпивкой при луне». Но Жозефина еще в детстве отличалась завидным упорством. В доме напротив Мартинов жила семья музыкантов: мистер Джонс с гражданской женой Дайер и детьми. Они перебивались случайными заработками, играя в барах, бильярдных и на деревенских ярмарках в окрестностях Сент-Луиса. Зимой 1916/17 года Жозефина притерлась к Джонсам и помогала им носить инструменты с концерта на концерт, а взамен они учили ее играть. Дайер Джонс обладала редким музыкальным даром, с удовольствием учила Жозефину основам игры на трубе, банджо и скрипке и иногда разрешала ей петь и танцевать с группой [95]. Жозефина пыталась петь как можно громче, чтобы ее тонкий прерывистый голосок был слышен поверх галдежа посетителей бара, и топала ножками по грубым деревянным подмосткам. Это был ее первый опыт выступления перед большой аудиторией.

Жозефина прекратила общаться с Джонсами после бунтов 1917 года и последующего ужесточения порядков, но мечтать не перестала. Она смотрела на лучших артисток, выступавших в «Букере», и представляла себя на их месте. Ее кумирами были Бесси Смит, чей голос заставлял сердце обливаться кровью, и танцовщица кордебалета Мама Динкс – толпа обожала ее колченогую походку и дурацкую улыбку. Зимой 1919 года ее любимицей стала хриплоголосая певица Клара Смит, выступавшая в ярко-рыжем парике в составе труппы Боба Рассела «Дикси Степперз».

У Клары был фирменный сценический прием: выбрать самого безобразного мужчину в зале и спеть томную песню о любви, глядя ему в глаза. Но в жизни она предпочитала молоденьких девушек. Она ходила перекусить и выпить кукурузного виски в клуб, где работала Жозефина. Ее мечтательная амбициозность в сочетании с жесткостью обитательницы гетто приглянулась Кларе. Жозефине же Клара казалась удивительным гламурным созданием даже без сценического грима и голубого боа из перьев, даже когда та курила грязную трубку из кукурузного початка, с которой никогда не расставалась. Когда Клара предложила давать ей уроки пения, Жозефина была счастлива, а когда стало ясно, что от нее требуется взамен, совсем не возражала. Она уже уяснила, что за все в жизни принято расплачиваться телом; уж лучше заниматься этим с Кларой, чем с бесперспективным Уилли, рассудила она.

Клара привязалась к Жозефине и уговорила Боба Рассела взять ее в труппу на пробную роль. Это стало последней каплей в отношениях Жозефины с матерью. Кэрри, вероятно, догадывалась, что дочь и Клара – не просто коллеги, и, как многие американцы, верила, что шоу-бизнес – бездуховный мир. Кэрри в праведном гневе принялась клеймить Жозефину проституткой, но та лишь пожала плечами. Ее теперь интересовало мнение лишь одного человека – Клары, а также собственный дебют на сцене «Букера». Ей предстояло летать над подмостками в розовой тунике на страховочных ремнях – она играла роль купидона, парящего в лучах прожекторов в романтической любовной сцене.

Дебют чуть не завершился катастрофой. Жозефина взлетела, и крылья зацепились за занавес; она беспомощно повисла над сценой. Но не испугалась улюлюканья толпы и быстро смекнула, что делать. Она инстинктивно повернулась к смеющемуся залу и широко улыбнулась; насмешки прекратились, при виде ее сияющей улыбки зрители пришли в восторг. У Боба Расселла было чутье на хороших комиков; когда пришло время уезжать из Сент-Луиса, он предложил Жозефине постоянное место в труппе.

Всего через несколько недель она проделала путь от обычной статистки до артистки кордебалета. Одна из танцовщиц получила травму, Жозефина показала Расселу свой арсенал па – «чесотка», шаркающий шаг «тэк энни», вращения бедрами. Тот поразился ее потенциалу. Помимо танцевальных па, у нее имелись и другие преимущества – красивое юное тело и лучезарная улыбка. Некоторым танцовщицам кордебалета было уже далеко за тридцать, долгие годы выступлений на провинциальных сценах оставили свой отпечаток – их тела стали жилистыми, мышцы жесткими и неподатливыми. Чтобы подчеркнуть очарование новой артистки, Расселл решил представить ее под детским семейным прозвищем – Тампи. Завсегдатаи пришли в восторг от его нового приобретения.

Итак, карьера Жозефины началась, когда ей не исполнилось еще и четырнадцати, однако жизнь в театральной труппе оказалась совсем не похожей на ее фантазии. Позже она писала, что ей было тяжко оттого, что она так быстро разочаровалась в своих иллюзиях и осознала, что большинство ее коллег-артисток работали в театре лишь потому, что не хотели умереть от голода. Чернокожие труппы вроде «Дикси Степперз» могли выступать отнюдь не везде [96], а менеджеры залов – Ассоциация театральных директоров – жестоко эксплуатировали артистов и заслужили прозвище «Ассоциация театральных рабовладельцев». Гонорары были ничтожны: Жозефина отрабатывала четыре спектакля в день и получала всего десять долларов в неделю. Платить за жилье и стол приходилось самой. Ужасные условия труда и проживания никого в ассоциации не беспокоили. Во многих городах, не говоря уж о городках, было трудно найти меблированные комнаты, куда пускали бы черных, а в тех, что имелись, условия были настолько убогими, что многие предпочитали спать в зале ожидания на железнодорожном вокзале. Артисты часто болели: в театре не было никаких удобств – ни туалетов, ни водопровода, – царила страшная антисанитария. Жозефина вспоминала, что в зале «ужасно воняло» едой, которую зрители приносили с собой и ели во время представления, – «вчерашними свиными отбивными, пирожками с фруктами и кукурузой, арахисом – шелуху кидали прямо на сцену».

Будни гастролирующей артистки были нелегки, но Жозефина знавала и хуже; к тому же Клара ее оберегала и следила, чтобы у нее всегда был ночлег. Она продолжала давать ей уроки вокала и даже пыталась уговорить ее подтянуть навыки чтения и правописания. Как бы Жозефина ни уставала, ложась по вечерам в грязную постель, как бы ни скучала по брату и сестричкам, она редко жалела, что уехала из дома. Адреналин от выступлений на сцене помогал забыть о голоде и усталости, а впереди всегда ждал новый город.

Путешествия открыли ей новый удивительный мир. В Сент-Луисе она предавалась мечтам под стук колес поездов, отправлявшихся с вокзала Юнион-стейшн; этот стук подобно песне сирен призывал ее в далекие края и сулил лучшие времена. Теперь она сама ездила на этих поездах и наблюдала за протекавшей на ее глазах жизненной драмой других пассажиров: деревенских, которые везли на рынок кур и овощи, и городских, в отглаженных костюмах и с кожаными портфелями в руках. Некоторые города, в которых они останавливались, казались ей поистине волшебными: Новый Орлеан, пропитавшийся запахами каджунской кухни и звуками калипсо [97], и Чикаго, город небоскребов, питейных притонов и дэнсхоллов.

К моменту завершения гастролей в театре «Стэндард» в Филадельфии, то есть к апрелю 1921 года, Жозефина состояла в труппе Расселла без малого год. Клара недавно уволилась, заявив, что ее южным кровям противен северный край янки, но Жозефина больше в ней не нуждалась. Она привыкла к гастрольной жизни, а главное – ее только что повысили и поставили на самое видное место в кордебалете, в конце шеренги. Танцовщица, стоявшая на этом месте, выделялась из ряда и могла исполнять короткие сольные номера под музыкальные фрагменты, сыгранные специально для нее. Мод Расселл впервые увидела Жозефину в «Стэндарде» и писала, что уже тогда было ясно, что ее ждет большое будущее: «Она была одета как оборванка, но пленила всех от партера до галерки». По словам другого поклонника, Жозефина обладала чудесным комическим даром, что делало ее даже более притягательной, чем Мама Динкс: она «дрыгала ногами, спотыкалась, притворялась, что сбилась с ритма, а потом нагоняла остальных, вращая глазами во все стороны».

Жозефина так продвинулась в «Степперз», что отправившись на прослушивание для шоу «Танцуй со мной», даже не сомневалась, что попадет в труппу. Она не верила, что ей откажут в том, чего ей так отчаянно хотелось. В отличие от водевилей с билетами за двадцать пять центов, в которых она до этого участвовала, «Танцуй со мной» был тонкой музыкальной комедией, к которой приложили руку четверо самых знаменитых чернокожих автора: комедианты Флурной Миллер и Обри Лайлз и композиторы Юби Блейк и Нобл Сиссл. Сиссл присутствовал на прослушивании; именно он сообщил Жозефине, что из-за возраста ее не возьмут на работу, разбив ей сердце. Композитору было не привыкать отказывать молоденьким девочкам, но этот отказ дался ему особенно тяжело: «В ее глазах застыли крупные слезы, она понурилась и… медленно повернулась, чуть не споткнувшись на ступеньках, ведущих к выходу со сцены… даже не обернувшись, она скрылась под дождем».

Несмотря на юный возраст, Жозефина быстро оправилась от разочарования. Они с Билли поженились и переехали в дом его родных, заняв уютную комнату в небольшой квартире над рестораном Бейкеров. «Дикси Степперз» уехали на гастроли, а Жозефина осталась в постоянной труппе театра «Стэндард», где за ней сохранили престижное место в конце шеренги кордебалета. Она подружилась с двумя артистками, Мод Расселл и Милдред Мартьен; обе хорошо к ней относились, одалживали одежду и помогали промыть волосы от конка по вечерам, иначе можно было получить ожог кожи головы.

Вскоре Мод обратила внимание, что Жозефина всегда была рассеянна и «жила в своей голове и мечтах». Она охотно болтала и смеялась с новыми подругами, но было очевидно, что все в ее жизни временно, кроме желания однажды увидеть свое имя на афишах. Мод едко заметила, что когда Жозефине выпал шанс поехать на гастроли с труппой «Танцуй со мной», она недолго думая бросила все [98]. Даже Билли. «Их брак продлился какую-то секунду».

На премьерном представлении в Нью-Хейвене Жозефина едва не стала жертвой своих амбиций. Она танцевала с одиннадцатью «цветочными девушками» и должна была выполнять па строго по сценарию; в этом шоу сольных комических номеров не было. Но на сцене, увидев, что на нее направлены все взгляды, она просто не смогла сдержаться. В конце первого номера исполнила свой обычный набор комических трюков: скосила глаза, исполнила канкан и ослепительно улыбнулась. Публика приняла ее на ура, засмеялась и зааплодировала, но за кулисами режиссер устроил ей ледяной прием, велел собирать вещи и уходить.

К счастью, она не успела уехать из Нью-Хейвена к моменту выхода утренних газет с рецензиями. Во всех упоминался ее спонтанный номер, а один критик выделил ее и назвал «прирожденной комической артисткой с уникальным чувством ритма». Тут Юби Блейк смекнул, что от нее может быть польза, и отменил решение режиссера. Он не только позволил Жозефине остаться, но и велел продолжать исполнять маленький комический номер и стараться изо всех сил.

Так Жозефина добилась небольшой известности, но, как и Таллула после дебюта в «Голубиной ферме», вскоре узнала, что за все нужно платить. Другим девушкам из кордебалета не понравилось, что ее повысили, и они при всякой возможности ей это припоминали. С ней никто не сплетничал в гримерке, не помогал накраситься и переодеться. После выступления ее не приглашали вместе ужинать, но хуже всего было то, что к ней стали цепляться из-за цвета кожи.

«Танцуй со мной» стал передовой для черного театра постановкой, но в ней по-прежнему присутствовали расовые стереотипы. С одной стороны – белые зрители хотели видеть на сцене привычный набор черных персонажей: ленивых неграмотных мужчин и толстых «мамушек», закатывающих глаза. С другой – существовала негласная цветовая градация для шоу, которые играли на белую аудиторию: негритянские девушки из кордебалета должны были быть хорошенькими и иметь как можно более светлую кожу, хотя из тактичности вслух об этом никто не говорил. Речь шла о так называемом «правиле коричневого бумажного пакета», и это правило было непреклонным. В «Танцуй со мной» выступала обладательница превосходного сопрано Кэтрин Джарборо; в дальнейшем она сделала карьеру оперной певицы [99]. Из-за очень темного оттенка кожи ее просили исполнять номера, прячась за кулисами. Среди «цветочных девушек» было много «светло-желтых»; напудрившись, они могли сойти за белых. Но кожа Жозефины оттенка кофе с молоком находилась на границе дозволенного, и девушки использовали это против нее. «Господь не любит уродов», – шипели они, поворачиваясь к ней спиной в гримерке. Когда требовалась девушка, чтобы развлечь продюсера, спонсора или богатого покровителя, выбор всегда падал на «чернушку» Жозефину.

В гастрольной труппе с артистами хорошо обращались: они ездили в спальных вагонах, если предстояла ночевка в поезде, а на местах им находили приличное жилье. Тем не менее в труппе действовала иерархия, а от танцовщиц требовалось оказывать сексуальные услуги – это считалось само собой разумеющимся. В шоу-бизнесе так было принято независимо от цвета кожи. Луиза Брукс признавалась, что из актерского состава «Причуд» выбирали группу девушек, которых «приглашали на вечеринки к важным мужчинам из финансового и государственного сектора». Она состояла в этой группе «избранных». Они считали себя выше «обычных шлюх», но лишь из-за того, что с ними хорошо обращались. Брукс вспоминала, что эта деятельность приносила «огромный доход». Самым хорошеньким и на все согласным доставались «деньги, драгоценности, норковые шубы, роли в кино – все, что захотите».

Жозефина пыталась держаться за свое место. И через некоторое время случилось то, чего так опасалась Кэрри: в гастрольном туре ее просто пустили по рукам. Но она давно научилась не обращать внимания на боль и унижения, прячась в своем воображаемом мире, и считала, что ей повезло, когда Юби Блейк выбрал ее своей «любимицей», вознаграждал маленькими подарками и искренней привязанностью.

Куда более значимым для Жозефины было то, что Блейк и Сиссл начали учить ее актерскому мастерству. Они разглядели в ней бесспорный талант, критики продолжали ее выделять, и хотя иногда она блистала на сцене, ей не хватало техничности, чтобы каждый раз выдавать виртуозное комическое представление. Сиссл вспоминала, что она «не умела контролировать эмоции», и они с Ноблом терпеливо пытались убедить ее, что ей нужно работать над техникой и не полагаться только на харизму, иначе прогресса не будет.

Когда Нобл и Сиссл взяли Жозефину под свое крылышко, другие танцовщицы перестали ее третировать. В гримерке у нее появилась подруга, новая «цветочная девушка» – пятнадцатилетняя Эвелин Шеппард. Все обожали Малышку Шеп, чье милое личико с заостренными чертами напоминало кошачью мордочку, но с Жозефиной они особенно сблизились. Они не воспринимали себя как лесбиянок – в их мире это считалось извращением, – но квазисексуальные отношения между женщинами в то время были в шоу-бизнесе обычным делом. В целях экономии девушки часто спали в одной кровати и предавались любовным наслаждениям. Мод Расселл презрительно замечала, что мужчины в их жизни просто не казались столь же привлекательными. «Большинство даже не думали о женском удовольствии».

Спать с женщиной было безопаснее. Мод сделала аборт в очень юном возрасте и считала своим долгом поведать всем ужасные подробности. В то время девушки или «шли к какой-нибудь леди или старику и надеялись, что те вас не прикончат», заплатив за это десять-пятнадцать долларов, или «выливали карболку в кипяток и сидели над чаном», ожидая, пока ребенок «растворится». Не исключено, что Жозефина тоже столкнулась с нежелательной беременностью: когда труппа ненадолго приехала в Чикаго, Билли пришел посмотреть выступление и увидеться с женой. Если он надеялся восстановить их отношения, то зря. Они с Жозефиной больше не встречались [100]. Но в конце чикагских гастролей Жозефина взяла несколько недель отпуска, что было ей несвойственно; возможно, именно то краткое примирение с мужем было причиной.

Это исчезновение стало одной из нескольких странных пауз в начале карьеры Жозефины. Если причиной и был аборт, она быстро поправилась. А когда вернулась в «Танцуй со мной», потребовала – и получила – отдельное упоминание в программке: «та самая смешная девушка из кордебалета». Труппа отправилась с гастролями в Канаду, и там Жозефина заслужила еще более восторженные отзывы. Критик из Торонто писал, что она «танцевала бурлеск, пока зрители чуть ли не падали из кресел». Когда пришло время возвращаться в Сент-Луис, Жозефина приготовилась к триумфальному возвращению домой.

Она выступала не в старом театре Букера Т. Вашингтона, а в одном из лучших смешанных театров Сент-Луиса – «Американ». Ричард и Уилли Мэй пришли засвидетельствовать ее успех, хотя сидели на дешевых местах на галерке – черных пускали только туда. Кэрри пойти отказалась; она по-прежнему злилась, стыдилась и завидовала дочери, но Жозефина зашла к ним с Артуром в гости. Щеголяя в новом платье из яркой тафты и в шали с бахромой, Жозефина испытала истинное торжество, отдав матери семьдесят пять долларов – этого хватило, чтобы оплатить годовую арендную плату за убогую маленькую квартирку Мартинов.

К концу 1923 года «Танцуй со мной» закрыли, и Жозефине пришлось найти временную подработку. Она устроилась на подтанцовки в музыкальный комедийный дуэт «Бак энд Бабблз» и заодно стала любовницей Бака. Но уже через три месяца вернулась к Сисслу и Блейку: те включили в свою новую постановку «В Бэнвилле» сольный номер, в котором она могла сполна проявить свой комедийный талант и дар импровизации. И хотя Жозефину нарядили маленьким негритенком в короткой клетчатой юбочке и огромных клоунских башмаках, выбелили ей губы и затемнили кожу углем, ей дали полную свободу действий и велели импровизировать, не сдерживая фантазию.

Те, кому посчастливилось увидеть этот номер, вспоминают, что Жозефина обладала удивительным даром перевоплощения. Она умела по очереди изображать целый зверинец: то ковыляла, как утка, то ходила на четвереньках, как собака, извивалась, как змея, и вставала в боксерскую стойку, как кенгуру. Могла быть смешной – косила глаза, раздувала щеки и изображала звук приглушенного саксофона, – а потом вмиг преображалась в джазовую малышку, танцевала чарльстон и уанстеп, в прыжке садилась на шпагат и вскакивала.

Так она изобретала собственную новаторскую форму черного водевиля. Поэт Э. Э. Каммингс писал, что она производила удивительное и вместе с тем зловещее впечатление: «Длинноногое и длиннорукое существо из ночных кошмаров, обладающее невероятное гибкостью, она косила глаза и сгибала конечности, как не может живой человек». В «Нью-Йорк Таймс» ее называли «балериной из фрик-шоу», но «Чикаго Геральд» и «Икзэминер» в один голос хвалили «забавную девушку из кордебалета, чей взгляд скакал, как синкопированный ритм, а движения были плавными, как блюз». Зрители тоже ею восхищались, и благодаря популярности Жозефина не только укрепила свое положение в труппе – ее имя теперь занимало в программке пятую строчку, – но и получила прибавку. Теперь она получала сто двадцать пять долларов в неделю – в десять раз больше, чем четыре года назад, когда гастролировала с «Дикси Степперз».

И все же ей этого было мало. Труппе предстояли очень долгие гастроли – от Филадельфии, где в День благодарения она ужинала с Па Бейкером, до самой Канады. Жозефина оттачивала свое мастерство. Вдохновившись подругой, которая занималась классическим балетом, она научилась стоять на пуантах и стала ежедневно заниматься: растягивалась, разминалась и улучшала технику. При всякой возможности наблюдала за другими танцовщицами из-за кулис, подмечая движения, па и манеры, которым потом подражала. Занималась вокалом и даже убедила Сиссла и Блейка написать для нее песню; ради этого ее даже нарядили в вечернее платье из золотого ламе, разрешив снять костюм негритенка.

Пока Жозефина совершенствовала свои умения, саму постановку «В Бэнвилле», как ни парадоксально, критиковали за то, что та метит слишком высоко. Рецензенты писали, что в шоу «слишком много искусства и слишком мало Африки». Над Блейком и Сисслом насмехались – мол, те хотят, чтобы рядом с негритянским оркестром у них играл симфонический. Насмешек удостоился и негритянский кордебалет, подражавший искусным движениям британских «Девушек Тиллера». Не стоит так явно копировать стиль белокожих, считали критики, и зрители, казалось, с ними соглашались. Кассовые сборы упали, и хотя шоу переименовали и назвали «Шоколадными денди», чтобы не оставалось сомнений, что оно негритянское, весной 1925 года постановку свернули [101].

То были сложные времена для негритянских исполнителей, находившихся в плену ожиданий и понятий американского истеблишмента [102]: джазовая музыка и танцы пользовались огромной популярностью у белой публики и критиков, но стоило Сисслу и Блейку захотеть написать бродвейский мюзикл, Кэтрин Джарборо – спеть «белую» оперу, а скрипачу Уиллу Мариону Куку, талантливому выпускнику Берлинской высшей школы музыки и Национальной консерватории, стать кем-то большим, чем «пиликающий ниггер», их амбиции пресекались на корню. Закрытие «Шоколадных денди» грозило Жозефине безработицей; ей давно не платили зарплату – организаторы остались ей должны 1235 долларов, – и впервые с момента отъезда из родительского дома у нее не было работы. Другие участники труппы направились в Гарлем, и поскольку у нее не было другого выхода, она сделала то же самое, привязав к поясу кошелечек со своими небольшими сбережениями.

Она отчасти радовалась переезду. Сняла комнату в общежитии на углу Седьмой авеню и 133-й улицы, принадлежавшем Маме Динкс, которой она когда-то восхищалась. По соседству находилась забегаловка «Жареная курочка Тилли», где, по слухам, подавали лучшую жареную курицу и горячие булочки в штате Нью-Йорк. Жозефину окружали самые интересные люди, с которыми ей когда-либо приходилось иметь дело. Гарлем пользовался в Америке совершенно особым статусом: это был черный квартал, но, несмотря на криминал и хроническую безработицу ее обитателей, он не считался гетто. Его широкие улицы и элегантные кирпичные особнячки когда-то строились для белых, но потом на рынке недвижимости случился кризис, и квартал выкупили черные застройщики. К 1925 году о районе прослышали даже на Карибах; все считали его местом больших возможностей. Сюда стекался самый пестрый люд, и в результате тут возникло множество театров, ресторанов, церквей, баров, салонов красоты и самые разнообразные музыкальные стили. В 1920-е годы в Гарлеме жили и работали величайшие музыканты своего времени: Сидней Беше, Скотт Джоплин, Джеймс П. Джонсон. На каждой улице были клубы и бары, где играли блюз, спиричуэлс, регтайм и джаз.

«В Америке не было места веселее», – писала Анита Лус. Так считали и тысячи молодых белых американцев, приезжавших в Гарлем в 1920-е, чтобы напитаться его энергией и экзотикой. Среди них были истинные любители музыки, считавшие джаз гимном новой Америки. Писатель Дж. О. Роджерс называл беспокойный ритм и резкие аккорды джаза песнью «современных рукотворных джунглей», а Гилберт Селдс утверждал, что в нем содержится «почти все веселье, живость и ритмическая мощь нашей жизни».

Другие белые туристы тянулись к более запретным удовольствиям: мишурным эротическим кабаре, предлагавшим «соблазнительных смуглянок» и «горячих шоколадок», и борделям, сулившим «трущобных красоток белокожим искателям приключений». Любители вечеринок из манхэттенского круга Зельды и Скотта слетались сюда толпами и танцевали чарльстон и блэк-боттом с «настоящими» черными в «Савое» и клубе «Коттон». Что удивительно, даже в этих гарлемских клубах профессиональные танцоры кабаре проходили проверку «коричневым бумажным пакетом»: их кожа должна была иметь достаточно темный оттенок, как у «настоящих черных», но не быть слишком темной, чтобы зрители не ощущали угрозы.

То же правило бумажного пакета применялось к любому исполнителю, надеявшемуся устроиться в один из клубов Центрального Манхэттена, где также вовсю эксплуатировали «моду на черных». Типичным подобным заведением являлся клуб «Плантейшн» на втором этаже театра «Уинтер-Гарден». Тщательно продуманный интерьер в псевдоюжном стиле включал настенные росписи, на которых были изображены хлопковые заросли и арбузные поля; танцпол окружал белый частокол, а в бревенчатой хижине пекла вафли черная «мамушка». Тут выступали многие чернокожие артисты, а главными звездами клуба были Флоренс Миллс и Этель Уотерс. Клиентура, естественно, была белая.

Когда Жозефина поселилась в Гарлеме, в «Плантейшн» шло ревю под названием «Вести черного городка». Она не только смогла устроиться в труппу, но благодаря своей известности получила особое упоминание на афише: ее представляли как «самую высокооплачиваемую танцовщицу кордебалета в водевиле». Новая работа нравилась, а молодой актер Ральф Купер стал ее новым нью-йоркским бойфрендом. Ральф был красив и весел, подрабатывал шофером, а значит, у него часто была в распоряжении машина. Он забирал Жозефину из клуба и катал по Манхэттену. Рассекая в жаркой пыльной ночи в пышных платьях из тафты, фальшивых жемчугах и широкополых шляпах, она чувствовала себя королевой.

Но стоило выйти из машины, и все менялось. Центральный Манхэттен по-прежнему был белой территорией, и белые агрессивно ее отстаивали. Негритянка не могла зайти в бутик на Пятой авеню и примерить шляпку, выбрать место в театре. Даже в клубе «Плантейшн» она чувствовала себя в безопасности только на сцене. Белые мужчины, а иногда и женщины, приходили в клуб с расчетом найти себе черную танцовщицу на ночь, и Жозефина вновь оказалась в ситуации, когда от нее требовалось соглашаться. И это служило жестоким напоминанием о том, что черной танцовщице не прыгнуть выше головы, и, как бы старательно она ни оттачивала свое актерское мастерство, как бы ни пыталась отбелить кожу лимонным соком, ее место было среди горячих шоколадок и соблазнительных смуглянок.

Она мечтала об истинной известности. Десятилетие «Пылающей юности» прославило многих – Скотта и Зельду Фицджеральд, Таллулу Бэнкхед, Клару Боу и других актрис из когорты флэпперов. Негритянские музыканты – Луи Армстронг, Дюк Эллингтон – стали чуть ли не богами в мире джаза. Но Жозефина знала лишь нескольких черных женщин, достигших известности – певиц Флоренс Миллс, Этель Уотерс и Бесси Смит. Их имена означали немедленный успех любого ревю и водевиля; их знала вся страна, их голоса лились из радиоприемников и динамиков проигрывателей, их знал каждый. Но у танцовщицы не было шансов добиться такой славы и богатства. В американском шоу-бизнесе существовала строгая система условностей, и Жозефина могла надеяться в лучшем случае на место в конце шеренги и маленький сольный номер.

И вот тем летом ей выпала возможность выступить в Париже перед совершенно другой публикой. Жозефина была слишком маленькой и даже не заметила вступления Америки в «европейскую войну», но последствия этого глубоко повлияли на ее судьбу: американские солдаты привезли во Францию моду на джаз и регтайм. Многие черные музыканты, воевавшие на европейских фронтах, решили остаться, по праву посчитав Париж более либеральной альтернативой родным Штатам [103]. Через пару лет негритянская музыка звучала по всему Монмартру, просочилась в бары, отели и престижные белые кварталы. В песне «Повсюду джаз» 1920 года были такие слова: «Джаз-бэнды днем, джаз-бэнды ночью – / Повсюду джаз». Негритянская музыка завораживала даже классиков – Стравинского и Орика, а принц Уэльский, приехав на Монмартр, забрал с собой коллекцию джазовых пластинок.

В 1925 году белые французские музыканты жаловались на «черную напасть». В одной газете писали, что они были рады «сами играть этот джаз», но управляющие дэнсхоллов отвечали: «Возвращайтесь, когда кожа почернеет». Во Франции считалось, что только черные музыканты улавливают «душу джаза», его современную суть и хаотичный пульс. И не только в музыке чернокожие пользовались преимуществом: вслед за Пабло Пикассо, использовавшим черные мотивы в своем творчестве, французская культура открылась новой черной эстетике. Весной 1925 года в Париже прошла великолепная выставка декоративного искусства, где целый раздел отводился африканской скульптуре, восхвалялась живость ее линий и выразительная простота форм. Африканские мотивы стали появляться в текстиле, керамике, дизайне ювелирных украшений. Популярностью пользовались даже черные боксеры, которых считали воплощением первобытного благородства. Эстет Жан Кокто написал либретто к балету «Бык на крыше»; действие разворачивалось в подпольном питейном притоне, а главным героем был боксер. Позже Кокто открыл ночной клуб с тем же названием и в той же эстетике.

Негритянская культура захватила и Театр Елисейских полей – модернистскую площадку, где в 1913 году состоялась скандальная премьера «Весны священной» Нижинского. В театре также выступала авангардная труппа «Шведские балеты». В 1925 году импресарио Рольфу де Маре пришла мысль перемешать «высокое» и «низкое» искусство – в то время в Париже это смешение было в моде – и добавить в театральный репертуар номера из мюзик-холлов. Де Маре подыскивал подходящие номера, и тогда художник Фернан Леже дал ему совет, изменивший все: «Пригласи негров. Это будет бомба».

Тот же Леже познакомил де Маре с американкой, живущей в Париже, которую считали экспертом по чернокожим артистам. Кэролайн Дадли росла на французских романах и полотнах импрессионистов, а ее семья отличалась необычайно либеральным мировосприятием. Отец приглашал в свой дом в Чикаго чернокожих друзей и водил дочерей на негритянские водевили. Теперь Кэролайн жила в Париже с мужем-дипломатом и раздумывала привезти из Америки труппу черных танцоров и музыкантов, не сомневаясь, что те «поразят, ошеломят и шокируют публику».

Де Маре и продюсер Андре Давен предложили ей сотрудничество, и в июле она отплыла в Нью-Йорк искать таланты для шоу, уже получившего название – «Негритянское ревю». Она метила высоко: хотела привлечь знаменитостей вроде Флоренс Миллс и Этель Уотерс. Но обе певицы запросили слишком высокие гонорары, и Кэролайн пришлось отказаться от своей затеи. Но потом она пошла в клуб «Плантейшн» и увидела там танцовщицу, которая «выделялась из общего ряда как восклицательный знак». Она поняла, что нашла свою звезду.

Другие с ней не согласились. Луи Даглас – его позвали в ревю танцором и хореографом – считал, что парижане не оценят Жозефину. Ее танцы казались ему слишком эксцентричными, а голос тонким; в вокальных номерах от нее не было толку. Но главное, сама Жозефина не горела желанием ехать в Париж. Она отнеслась к миссис Дадли с большим подозрением, когда та заявилась к ней в гримерку. Кэролайн была миниатюрной женщиной, хрупкой, как пташка, но пугающе эмоциональной. Вперившись в Жозефину пронзительным взглядом, она принялась пылко объяснять, почему так важно познакомить Европу с негритянским искусством. Жозефина не привыкла рассуждать об искусстве; ей также было странно видеть женщину в роли продюсера, наделенного властью и богатством. Она заподозрила, что Кэролайн Дадли просто хочет с ней переспать.

Ее колебания отчасти объяснялись страхом неизвестности. Несмотря на все свои амбиции, в душе Жозефина оставалась девчонкой из гетто. Ей было трудно представить, что она переплывет океан и окажется в незнакомом городе, где жили чужие люди, говорившие на непонятном языке. В своих мечтах она так далеко не заплывала. С нетипичной для себя лживой сентиментальностью она заявила, что не сможет уехать в Париж и бросить своего приятеля Ральфа.

Тем не менее Кэролайн не сдавалась и возвращалась в «Плантейшн» каждый вечер. Она рисовала соблазнительные картинки успеха и посулила Жозефине двести пятьдесят долларов в неделю – вдвое больше нынешнего гонорара. Она даже намекнула, что у Жозефины в ревю будет сольный вокальный номер, а может, два. Но чаша весов окончательно склонилась в пользу Кэролайн из-за любви Жозефины к красивым вещам. Однажды Кэролайн явилась в клуб в пальто в китайском стиле, богато расшитом золотой нитью. Жозефине понравилось пальто, и она попросила Кэролайн ей его подарить; та поняла, что это ее шанс. Она подарила пальто, а 15 сентября Жозефина села на лайнер «Беренгария» и отплыла во Францию.

Двумя годами ранее, когда Таллула готовилась переплыть Атлантический океан, ей казалось, что она летит на Марс. Жозефина испытывала похожие чувства. Она никогда так не боялась; страх «сковал мой мозг, мое сердце, мое нутро с такой силой, что, казалось, все рассыпается». Но она знала, как много может принести новое начало. Собираясь в Париж, она отложила все письма и записки, которые хранила, все фотографии и подарки поклонников – всю память, что связывала ее с Америкой. Все это отправилось в мусор. Прибыв во Францию, Жозефина пылала решимостью оставить прошлое позади и взять с собой только будущее.

Глава седьмая

Диана

В надежде на карьерный прорыв Жозефина отправилась в Европу, а Диана, напротив, поехала в Америку, потому что та казалась ей страной возможностей. Это случилось двумя годами ранее; она играла в постановке Макса Рейнхардта «Чудо» в Нью-Йорке, вдали от требований семьи и долга. Хотя ее имя и титул обеспечили спектаклю кассу, американцев не слишком заботили нюансы британской классовой системы. Им не казался унизительным выбор леди Дианы Купер, решившей финансово поддержать своего супруга и ради этого стать актрисой. В Америке она могла питаться мясной запеканкой в столовой в целях экономии, и никто не стал бы шушукаться и сплетничать у нее за спиной.

В конце войны, когда Диана отстаивала свою независимость и право выйти замуж за Даффа, такая свобода казалась ей немыслимой. В вечер перемирия они с Даффом сидели и оплакивали погибших на войне друзей; тогда она поклялась пойти домой и наконец сообщить родителям о помолвке. Но это далось ей тяжело. Она знала, что герцогиня продолжала надеяться на более высокопоставленного жениха и, увидев, как Диана оживленно болтает с принцем Уэльским, ощущала трепет и мучительное ожидание. Отчасти из-за любви к матери, отчасти из-за страха перед взрывом, который неизменно должен был последовать за разочарованием, при мысли о разговоре с Вайолет Диана трусила как дитя.

Дни напролет она медлила в нервном бездействии, а потом ее подруга Виола Три, которая недавно вышла за Алана Парсонса, решила сжалиться над ней и сама обо всем рассказала герцогине. Диана презирала себя, трусливо прячась в комнате, но последовавшая сцена оправдала ее худшие опасения. Крик матери разносился по всему дому; она на все лады распекала «этого ужасного Даффа» и заявила, что пусть лучше младшая дочь умрет от рака, чем потратит свою жизнь на этого бездарного и бесперспективного мужчину.

Проблема отчасти заключалась в том, что Вайолет не верила, что Диана по-настоящему любила Даффа. Природная скрытность всегда мешала Диане в этом признаться, и когда мать потребовала рассказать об ее чувствах, из-за гнева и смущения Диана не смогла ничего ответить. Онемев от переполнявших ее эмоций и чувствуя себя загнанной в угол требованиями матери, Диана ощутила, что между ней и ее семьей пролегла пропасть, и обратилась к старой привычке – морфину, – чтобы унять боль.

Тем не менее упрямства ей было не занимать, и в последующие недели она продолжала настаивать на своем и твердила, что если не станет женой Даффа, то вообще никогда не выйдет замуж. Это был ее козырь, и она это знала. Перспектива, что Диана останется старой девой, казалась герцогине еще более ужасающей, чем брак с Даффом, и после отвратительного Рождества в Бельвуаре Диана постепенно начала выигрывать войну на истощение. К апрелю она вытянула у уставших от скандалов родителей согласие; свадьбу назначили на июнь.

Однако согласились они очень неохотно. «Субботний вестник Касселла» предсказывал, что Диана заслужит «герцогское проклятье», и, хотя этого не случилось, отец выделил ей ежегодное содержание в триста фунтов – гораздо меньше, чем рассчитывал Дафф. К свадьбе готовились в атмосфере неловкости, и позже Диана мрачно вспоминала: «Пять недель перед свадьбой прошли в печали. Отец выбрал для бракосочетания дату 2 июня, потому что хотел уехать на неделю после Троицы и успеть до толп».

Семья Дианы не особенно радовалась ее свадьбе, зато британская пресса рассыпалась в восторженных излияниях. Той весной хороших новостей было мало; на измученную войной британскую нацию обрушился послевоенный экономический спад и эпидемия «испанки». И когда в начале мая объявили о помолвке, фотографии пары заняли передовицу «Дейли Скетч». А в день церемонии народ реагировал так, будто речь шла о событии государственной важности.

Группы любопытных, охваченных ожиданием зевак начали собираться на Арлингтон-стрит с раннего утра, и, когда Диана с отцом сели в машину, чтобы проехать небольшое расстояние до церкви Святой Маргариты в Вестминстере, конному полицейскому пришлось скакать впереди и расчищать дорогу в толпе. Герцог был не в настроении, «срывался, бледнел, а его цилиндр съехал набекрень». При виде такого скопления людей его раздражение усилилось. «Ради всего святого, что это?» – воскликнул он, когда машина въехала в толпу. Популярность дочери его явно удивила.

Тысячи людей ждали у церкви. Среди них были журналисты и фотографы, но были и обычные женщины: они давно следили за Дианой на страницах светской хроники и теперь желали увидеть ее свадьбу, так как считали ее кем-то вроде своей хорошей знакомой. Они жадно разглядывали все детали: платье невесты из тончайшего золотого ламе и кружева с цветочным узором; декор – кустовые розы и орхидеи из сада Блейнхеймского дворца; знаменитых гостей. По слухам, Диана и Дафф получили роскошные подарки: чеки от Ага-хана и Джорджа Мура, бриллианты от королевской семьи, сундуки с тончайшим льняным бельем, антикварные обеденные сервизы, редкие книги и картины и новенький автомобиль от газетного магната Макса Бивербрука.

Публика была в восторге. Диана вспоминала, что «ничто не омрачало этот день», но на некоторых фотографиях ее лицо кажется скорее напряженным, чем счастливым. Полгода накануне свадьбы были сложным периодом, и у церкви ей на миг показалось, что какой-то мужчина хочет на нее напасть, хотя тот всего лишь пытался вручить ей письмо. Как и Зельда, она упивалась новой свободой и осознанием, что ей «больше никогда не придется лгать», но и боялась, какой окажется супружеская жизнь.

Диане было двадцать шесть лет, и она уже не понимала, зачем так долго оставалась девственницей. От сексуальной фрустрации Дафф становился раздражительным, и наконец она сама признала, что ее сопротивление было странным и даже извращенным. Но мать учила, что девственность – ценный залог безопасности, который следует обменивать только на кольцо. Диана верила в это и вдобавок боялась разочаровать Даффа в постели. Она подозревала, что по сравнению с другими женщинами покажется ему недостаточно пылкой.

Через десять лет она будет вспоминать свою брачную ночь как важный эмоциональный перелом. В постели с Даффом ее охватил шквал противоречивых ощущений: «Нервное тревожное и одновременно радостное волнение, желание и ясное осознание, что мы занимаемся сексом». Она чувствовала, что наконец стала женщиной, и из-за этого медовый месяц показался ей идиллией. Дафф, очевидно, тоже был счастлив. При виде жены, голышом расхаживающей в лунном свете по их итальянской вилле, он ощущал поэтичное благоговение и утверждал, что «ничего прекраснее» в Европе увидеть невозможно. Однако в плане секса восторгов Диана у него не вызвала. В дневнике он отмечает, что брачная ночь показалась ему «весьма старомодной и традиционной», и уже через несколько дней он начал засматриваться на других женщин. Этот паттерн сохранялся на протяжении всего их брака.

По возвращении домой их ждал период неопределенности. Надо было найти собственное жилье, которое понравилось бы обоим и было им по карману; потом Диана сломала ногу и несколько месяцев пролежала в кровати на Арлингтон-стрит. Но в марте 1920 года они нашли подходящий дом, сдававшийся в аренду в Блумсбери. Богатые друзья сочли их выбор эксцентричным: дом 90 по Гауэр-стрит был крошечным и находился слишком далеко от центра событий. Тем не менее Куперы прожили в нем следующие двадцать лет вместе с постоянным штатом из пяти слуг: горничной Дианы Кэйти Уэйд, слугой Даффа Холбруком, кухаркой, уборщицей и посудомойкой.

Диана любила воображать себя связующим звеном между богемой и аристократической Белгравией. Ей нравилось принимать гостей на Гауэр-стрит: она приглашала писателей, художников, музыкантов и молодых политиков, пытаясь создать что-то вроде нового «Порочного кружка». Среди гостей попадались настоящие оригиналы – трансвестит князь Юсупов, с которыми дружила и Тамара, муж Айрис Три американец Кертис Моффат; приглашая их, Диана считала себя очень современной, хотя Даффу они не нравились. В 1919 году Моффат ужинал с ними на Арлингтон-стрит и, к чрезвычайной досаде Даффа, не только «забыл» одеться, но и достал «новый чудесный наркотик» (вероятно, кокаин), имевший «тысячу диковинных эффектов».

Помимо богемы, они принимали своих богатых друзей, которые щедро помогали им деньгами. Ужины, билеты в театр и оперу, заграничные поездки – все оплачивали друзья, как будто так и надо. В июле 1923 года Диана устроила прием в саду; за угощение и выпивку заплатил Макс Бивербрук и еще несколько человек, а перед гостями бесплатно выступали пианист Артур Рубинштейн и Федор Шаляпин. Мать Дианы сулила ей прозябание в пригороде, но дом на Гауэр-стрит стал местом, куда все мечтали заполучить приглашение.

Благодаря щедрости Макса Бивербрука у Дианы появился автомобиль – опасная в то время роскошь, – и она начала ездить. Автомобили в Британии тогда были редкостью – в 1919 году их насчитывалось всего 250 тысяч, – а навыки вождения автолюбителей оставляли желать лучшего, да и опыту было просто негде взяться. Диана водила так же безрассудно, как миссис Ститч, героиня романа Ивлина Во «Сенсация» 1938 года, для которого она, собственно, и послужила прототипом. Однажды она въехала в тележку молочника и нашла этот случай презабавным; хозяин зоомагазина напротив позвал собак, и те слизали пролитое молоко.

Она искренне радовалась жизни – молодая замужняя свободная женщина в Лондоне. По сравнению с послевоенным Парижем британская столица медленнее приходила в норму, но постепенно открывались ночные клубы, на полках магазинов появлялись товары, а Диана снова стала частой героиней светской хроники. В романе 1922 года «Флейта Аарона» Д. Г. Лоуренс изобразил ее как обворожительную леди Артемиду, окруженную воздыхателями: «…куря тонкие ароматические папиросы, подавая своим несколько охрипшим голосом быстрые и остроумные реплики окружающим ее мужчинам… она всегда была окружена мужским обществом… Поразительно хрипло звучал ее голос, доносившийся из-за клубов папиросного дыма. И все же она нравилась ему. Нравились в ней бесшабашные черты современного великосветского общества».

На первый взгляд Диана жила жизнью, ради которой воевала с герцогиней, но ей хотелось работать. Роль активной целеустремленной взрослой женщины, к которой она привыкла во время войны, ей очень нравилась, а главное – она нуждалась в деньгах: она хотела, чтобы Дафф в конце концов уволился из Министерства иностранных дел и начал собственную политическую карьеру. Скромная зарплата члена Британского парламента была несопоставима с расходами на избирательную кампанию. Карьера парламентария сулила взлеты и падения, и на непредвиденный случай политик нуждался в финансовой защите. Так у Дианы сложился «план», в котором она ни капли не сомневалась: она собиралась найти высокооплачиваемую работу и заложить основу для будущей карьеры мужа.

Возможно, ей не стоило быть настолько самоуверенной, и причин тому имелось несколько. Пострадавшая от войны британская экономика постепенно восстанавливалась, но уровень безработицы был по-прежнему очень высок, особенно среди женщин. Несмотря на желание многих женщин работать и принципы, установленные Актом об отмене дисквалификации по половому признаку 1919 года, согласно которому женщинам впервые разрешалось заниматься бухгалтерской и адвокатской деятельностью, давление со стороны общества, принуждавшего женщин оставаться дома, было очень велико. Согласно Акту о восстановлении довоенной практики после войны, занятые на производстве были обязаны освободить свои рабочие места. В других профессиях женщин тоже ущемляли, и в мае 1919 года три четверти безработных составляли женщины.

Диана, конечно, не могла считаться обычной работницей. С одной стороны, у нее было меньше шансов найти работу: она нигде не училась, не проходила профессиональную подготовку, не считая навыков медсестры. Мешала и классовая принадлежность. Хотя отношения Дианы с матерью существенно улучшились – Вайолет стала частым гостем на Гауэр-стрит, приносила маленькие подарки, давала рекомендации по дизайну интерьера, – Диане казалось, что, на какую бы работу она ни устроилась, ее родные, а возможно, и коллеги, рассердятся и будут чувствовать себя неуютно.

Зато у нее были отличные связи, и ее первым работодателем стал Макс Бивербрук: он предложил Диане вести газетную колонку. В Британии, как и везде, послевоенные СМИ стремились завлечь женскую аудиторию; во всех газетах и журналах появлялись рубрики красоты, моды и домоводства. Бивербрук хотел, чтобы Диана стала одним из его рейтинговых авторов и регулярно писала заметки для «Сандей Экспресс» на самые разные темы: от свадеб светских личностей до модной длины юбок. И хотя пятидесяти фунтов за колонку, которые ей платили, хватало только на булавки и было явно недостаточно для реализации ее грандиозного плана, Диана решила, что для начала и так неплохо. Поступили предложения от других газет (в том числе основного конкурента Бивербрука «Дейли Мейл»), но в мае 1921 года Диане предложили постоянную работу.

Французский журнал «Фемина» решил запустить британское издание; Диану пригласили быть главным редактором. Обещали платить 750 фунтов в год – в полтора раза больше зарплаты Даффа в Министерстве. В ее обязанности входило писать одну статью в месяц: обзор модных тенденций, событий в мире искусства и новостей, упомянутых в текущем выпуске журнала. Ее фотография красовалась на первых страницах. Ее план начал реализовываться, но была одна проблема: Диана знала, что журналистка из нее никакая. Она не могла долго притворяться, что ей интересны все тренды в моде и искусстве; она даже не понимала Пикассо. Что до ее статей, у нее был свой живой и необычный стиль письма, но грамматика и орфография хромали, и она совсем не умела структурировать текст. В каждый дедлайн она паниковала и умоляла Даффа писать статьи за нее. Он написал даже «женский» ответ на брюзгливую мизогинию Арнольда Беннетта в «Повести о старых женщинах». Британское издание «Фемины» закрыли через полгода; Диана была не виновата, но закрытие журнала подтвердило догадку, что журналистика не для нее.

Она взялась изучать другие варианты. В 1918 году она сыграла небольшую роль в пропагандистском фильме Дэвида Уорка Гриффита «Сердца мира». Режиссеру показалось, что он разглядел в ней актерский потенциал. Большие светлые глаза и бледная кожа на киноэкране словно излучали сияние. В мае 1919 года Гриффит стал подбирать актерский состав в новый голливудский художественный фильм и снова захотел работать с Дианой. Он предложил за роль огромную сумму – 75 тысяч долларов (21 тысяча фунтов); у Дианы отвисла челюсть, но время было выбрано очень неудачно. Она по-прежнему жила дома, они с Даффом еще не поженились, и, когда она заговорила об актерстве с родителями, те, разумеется, устроили скандал.

Даже после войны в Великобритании актрис продолжали считать женщинами легкого поведения. В конце девятнадцатого века один критик сказал, что «женщина не может оставаться непорочной, избрав своей профессией сцену»; многие по-прежнему придерживались этого мнения. Даже театральная карьера считалась позорным пятном на репутации, а о кино и говорить нечего. Съемки в «Сердцах мира» были проявлением патриотизма, в этом фильме снялся даже премьер-министр Ллойд Джордж, но одно дело – патриотическое кино, и другое – коммерческое.

В 1920-е годы кино по-прежнему считалось не совсем пристойным занятием. Ряд киностудий промышлял порнографией, и даже у самих кинотеатров была репутация заведений, где происходило непотребство. Появлялись новые большие кинотеатры с роскошным декором, но были и грязные прокуренные залы, скандально известные делишками, творившимися под покровом темноты. Сама мысль, что аристократка добровольно согласится соприкоснуться с этой индустрией, оскорбляла чувствительное британское самолюбие, и это касалось не только семьи Дианы. Когда через несколько лет она все-таки снялась в кино, ее завалили возмущенными письмами; бывшие поклонники выражали отвращение и заявляли, что Диана их предала. «Ах ты тварь, – писал рассерженный автор одного такого письма. – Как можно, родившись в столь высоком социальном кругу, продать свой статус за презренный металл?»

В журнале «Вэрайети» сообщали, что Ратленды пригрозили Диане изгнанием, если та примет предложение Гриффита, а королева запретила являться ко двору. Но на самом деле ничего такого не было. Герцог и герцогиня действительно были категорически против, как и другие члены семьи Ратлендов, ощутившие угрозу семейной репутации. Но Диана не настояла на своем главным образом потому, что до свадьбы с Даффом оставался месяц и ей просто надоело воевать с родителями.

Но прошел год и четыре месяца, и ситуация изменилась. Когда поступило новое предложение о съемках – в этот раз от британского продюсера и режиссера Джеймса Стюарта Блэктона – Диана преисполнилась решимости. До недавнего времени Блэктон работал в Нью-Йорке; его разработки в сфере анимации принесли ему профессиональный и финансовый успех. Однако конкуренция со стороны высокобюджетных новых лент голливудских киностудий вынудила его вернуться в Британию. Теперь он надеялся сделать карьеру в новом жанре – снимать исторические фильмы с британскими звездами.

Диана идеально для этого подходила. Профессиональной актрисой она не была, но, как с завистью отмечал в своем дневнике Дафф, «с ее популярностью у народа мог посоревноваться только Китченер». На улице к ней постоянно подходили девушки и просили автограф, а, когда она являлась в театр, ее, бывало, встречали аплодисментами. За такую популярность Блэктон был готов платить высокий гонорар. Он предложил Диане 12 тысяч фунтов за две картины; меньше, чем Гриффит, но Диана все равно пришла в восторг и сочла эту сумму «огромной до нелепости».

Сообщая новость семье, она нервничала, но приготовилась стоять на своем. Родственники вяло запротестовали, но, несмотря на свои опасения, Диана не столкнулась с сильными возражениями. Возможно, все дело было в том, что Блэктон предложил ей сыграть вполне добропорядочных героинь: в первом фильме – аристократку семнадцатого века, а во втором – королеву Елизавету I. Имел значение и финансовый вопрос. Стоило матери Дианы услышать, о какой сумме идет речь, она с энтузиазмом поддержала дочь. Сильнее всего сопротивлялась Актерская ассоциация: они подали на Блэктона официальную жалобу, заявив, что из-за него «титулованные особы» забирают работу у «людей, вынужденных зарабатывать актерством».

Диана намеревалась доказать, что ее наняли не зря. Немое кино идеально подходило для актерского дебюта: не надо было учить текст, отсутствие навыка сценической речи не являлось проблемой. Диана полагала, что участие в маскарадах и живых картинах подготовило ее к роли в историческом фильме. Но, когда она начала изображать леди Беатрису, очаровательную и легкомысленную героиню «Славного приключения», это оказалось намного сложнее, чем она думала. Ее удивил сильный физический дискомфорт, который приносил рабочий процесс – от осветительных ламп становилось жарко, костюмы были тяжелыми. Рабочий ритм нервировал: долгое ожидание, потом напряженные быстрые съемки. Ее иллюзии относительно художественной ценности проекта развеялись в самом начале. В фильме было непростительно много исторических неточностей (так, Сэмюэля Пипса изображали как сутенера – Диана пришла в ужас). Блэктон стремился уложиться в заданные студией сроки, а качественная актерская игра его как будто не интересовала. Но больше всего ее потряс возраст Джеральда Лоуренса, игравшего главную роль: Диана еще в пять лет ходила в Театр Ее Величества и видела его в роли романтических героев.

Однако работа в больнице Гая подготовила Диану к трудностям. Ассистент Блэктона Феликс Орман вспоминает, что Диана была «очень демократичной и относилась к работе серьезно… из всего актерского состава от нее было меньше всего проблем». Выход фильма сопровождался шумной рекламной кампанией: афишу выставили в витрине универмага «Селфриджес», а на премьерный показ в театре «Ковент-Гарден» 16 января 1922 года собралась огромная толпа, желавшая воочию увидеть актеров. Пресса рассыпалась в похвалах, особенно «Дейли Экспресс», принадлежавшая Бивербруку, и «Дейли Мейл» – газета виконта Ротермира. Игру Дианы посчитали триумфом; особенно восторгались ее мать и Дафф, гордившийся ее экранной красотой. «Ее жесты… полны достоинства и аристократизма, чего, разумеется, никогда не встретишь у обычных киноактрис».

Через девять месяцев начались съемки «Непорочной королевы»; Диана не сомневалась, что сыграет еще лучше, хотя уже не питала иллюзий по поводу съемочного процесса. Костюмы в этом фильме оказались еще тяжелее (фижмы, рюши и жесткие, «как теннисная ракетка, воротники»). Ради исторической достоверности ей пришлось сбрить брови (в «Дейли Мейл» об этом высокопарно написали как о «великолепной жертве искусству и долгу»). В день, когда к Диане пришел американский журналист взять интервью о фильме, она была раздражена; ей было сложно притворяться, что фильм вызывает у нее какие-либо положительные эмоции. «Господи, – презрительно и устало взорвалась она перед Даффом, – я делаю это только ради денег и потому, что вообразила, что будет весело!» Но деньги были необходимы. Даффу только что выставили огромный счет за аренду дома на Гауэр-стрит, а Диана разочаровалась в Блэктоне не настолько, чтобы отказываться от третьей совместной картины – экранизации исторического романа «Дороти Вернон из Хэддон-Холла». Эта история представляла для нее особый интерес, так как настоящий Хэддон-Холл принадлежал Ратлендам, а одним из героев был ее предок. Она решила, что могла бы даже не допустить искажения исторических фактов. Но съемки еще не начались, а ей поступило более престижное предложение, и летом 1923 года Диана покинула бесславный мир кино ради театральных подмостков.

Макс Рейнхардт считался гениальным постановщиком: его спектакли являлись удивительным сочетанием звуковых и световых эффектов, зрелищности и драмы. Его довоенная пьеса «Чудо» в жанре пантомимы стала европейским театральным феноменом. Диана увидела ее в 1911 году и была, как и сотни тысяч других зрителей, очарована этой эмоциональной постановкой с участием двух тысяч танцоров, актеров и музыкантов. По сюжету юная монахиня утратила веру, но была спасена чудотворным вмешательством Мадонны.

Западный зритель еще никогда не видел подобной ритуализированной хореографии; постановка стала культовой, а известностью и великолепием могла сравниться со спектаклями «Русского балета» Дягилева. Из-за войны гастроли в США пришлось отменить, но в 1923 году банкир и меценат Отто Кан выделил средства на новую постановку «Чуда» в нью-йоркском театре «Сенчури». Он вложил 600 тысяч долларов, и отчасти по его настоянию Рейнхардт стал подыскивать новую актрису, чтобы та играла роль Мадонны по очереди с предыдущей исполнительницей Марией Карми.

Карми училась в театральной академии самого Рейнхардта и пользовалась большой популярностью в Европе. Но для того чтобы собрать кассу в США, нужна была звезда отчетливо «не американская», с интересной личной историей, которую можно было бы продать, и тогда Моррис Гест, продюсер Рейнхардта, предложил кандидатуру Дианы. Он красноречиво объяснил Рейнхардту, почему ее утонченный стиль гарантированно пленит воображение американцев. «Она не идет, а парит над землей, – сказал он. – Нам никогда не найти более аристократичную, приятную и красивую женщину».

Геста настолько пленило его собственное представление о леди Диане Купер, что когда та согласилась встретиться с ним в «Савое», он был разочарован, что она пришла одна, без свиты. Он также удивился ее робости. Приглашение работать с Рейнхардтом глубоко польстило Диане, но она оказалась не готова к встрече с Гестом – по-американски грубым, длинноволосым, крикливо одетым. Когда он попросил ее чуть приподнять юбку и показать лодыжки, от ужаса она не смогла даже возразить, и от смущения даже забыла поторговаться: она хотела попросить платить ей две тысячи долларов в неделю, а не полторы, хотя даже полторы были очень щедрым предложением.

Она также согласилась с условием Рейнхардта, который настоял, чтобы пробы проходили в его замке в Зальцбурге. Этот опыт стал одним из самых пугающих в жизни Дианы: больше часа она провела взаперти с маэстро, разыгрывая сцену медленного и выразительного пробуждения Мадонны. Диана не знала, как подготовиться к прослушиванию, лишь нашла подходящую юбку, которую можно было задрапировать на голове на манер покрывала. Она надеялась, что год занятий балетом поможет передать накал чувств при помощи языка тела. Видимо, ей это удалось, хотя позже Рейнхардт говорил, что больше всего его впечатлило другое – он принялся излагать Диане свое видение сюжета, и та расплакалась.

Диана решила, что справилась, но в Зальцбурге ей впервые открылось коварство театральной профессии. Мария Карми восприняла ее как угрозу и пыталась настроить Рейнхардта против нее, распуская злобные сплетни. Она утверждала, что Диана алкоголичка и наркоманка, и даже отправила Рейнхардту телеграмму, предлагая обыскать ее комнату на предмет пустых бутылок и использованных шприцев. Но несмотря на угрозы Карми подать в суд и потребовать компенсацию в 20 тысяч фунтов, если ей придется делить свою роль с другой актрисой, контракт в конце концов подписали. Двадцать шестого октября, готовясь завоевывать Нью-Йорк, Диана коротко подстриглась; на укоры Даффа попросила его назвать «хоть одну женщину, которой он восхищался и у которой по-прежнему были длинные волосы». Через месяц она села на лайнер «Аквитания» и уплыла в Америку.

Диана любила путешествия, но в этот раз сильно тревожилась. Хотя она была старше Таллулы и опытнее Жозефины, трансатлантическое плавание тоже казалось ей дорогой в неизвестность. В первые два дня ее успокаивал штиль и присутствие Даффа, которому дали отпуск в министерстве, чтобы он мог ее сопровождать. По сравнению с ее предыдущим опытом путешествий – семейными разъездами «галопом по Европам», когда герцогиня брала с собой годовой запас еды и одежды, – шестидневное плавание через океан прошло в роскоши и удобстве. Они с Даффом по-детски радовались просторной каюте первого класса, пышно украшенному обеденному залу в стиле Людовика XIV и ультрасовременному оснащению корабля: спа, тренажерный зал, танцевальные оркестры, разнообразное коктейльное меню, живые цветы.

Но все это перестало иметь значение, когда начался шторм. Диана, склонная воображать худшее и преследуемая картинами катастрофы «Титаника», пришла в ужас при виде бушевавших на горизонте свинцовых волн. Она пошла к корабельному врачу и стала умолять его дать ей успокоительное – бромид. «Неужели мне одной страшно?» – спросила она. Врачу было недосуг успокаивать нервы изнеженных богатых дамочек, и он резко ответил: «Эмигрантам в трюме тоже бывает страшно». Но Диана нервничала не только из-за погоды. По мере приближения к Нью-Йорку она все больше тревожилась из-за предстоящей разлуки с Даффом. Ей предстояло провести одной почти полгода в незнакомом городе. Она по-прежнему порой испытывала страшную неуверенность и казалась себе пустышкой, окруженной аурой внешнего блеска. За три с половиной года брака Дафф стал ее якорем, его уверенность и приземленность успокаивали. Она любила говорить, что «родилась, чтобы опираться на плечо Даффи», но ей также хотелось верить, что она для него важна не меньше, что его поддерживают ее непринужденность в обществе и чувство юмора.

Они стали так зависеть друг от друга, что она боялась без него не выжить. Но еще сильнее ее страшило, что он прекрасно проживет без нее. Намного позднее она стала утверждать, что измены мужа никогда не являлись для нее проблемой. Она их рационализировала и считала его неизлечимую сексуальную зависимость и свое относительное отсутствие интереса к сексу чем-то обычным для мужчины и женщины. «Подобно большинству мужчин, Даффу всегда было мало… а я, как большинство воспитанных девушек моего поколения, не слишком интересовалась [сексом]». Она убедила себя, что его романы были лишь ничего не значащими интрижками. Его любовницы были «цветами», зато она – «деревом».

Эта метафора стала истинным отражением их совместной жизни, но в первые годы брака измены Даффа ранили и возмущали Диану. Он пытался скрывать свои интрижки, лгал ей и даже самому себе, преуменьшал масштаб своей неверности и занижал количество любовниц. Но ревность обострила инстинкты Дианы. В 1920 году Дафф завел интрижку с Дианой Кэйпел, вдовой бывшего любовника Коко Шанель Боя Кэйпела. Диана сразу все поняла. Диана Кэйпел была ее подругой, оттого унижение казалось особенно сильным, и она яростно напала на Даффа; последовала одна из самых сильных ссор на протяжении всего их брака. Диана ненавидела его за унижение, но еще больше – за то, что он посеял в ней сомнения в их совместном счастье.

Иногда его любовницы не вызывали у нее противления, и она притворялась безразличной, но бывало, выбор пассии казался ей оскорбительным. Так, Дэйзи Феллоуз, богатая и вульгарная светская девица, с которой у Даффа был многолетний роман, представлялась Диане особенно отталкивающей, «нескладной хихикающей дурой, развратной швалью». Любопытно, что у Даффа эта интрижка вызывала почти такие же эмоции. Его притягивала гламурная порочность Дэйзи; та была племянницей Винаретты Зингер (принцессы де Полиньяк), наследницей состояния Зингеров, и славилась на всю Европу своими экстравагантными сексуальными и светскими проделками. Однажды, когда они с Даффом были одни, она накурилась опиума и предложила «воплотить любую его фантазию»; за этим последовало такое непотребство, что он стал сам себе противен. В глубине души Дафф оставался неисправимым традиционалистом, в том числе по части двойственного отношения к сексу. Диана была его мадонной, Дэйзи – шлюхой.

Что до Дианы, самые сильные муки ей причиняла собственная ревность. Она считала ее презренным чувством, недостойной современного образцового брака, к которому она стремилась. Но секс оставался для нее больной темой. Брачная ночь произвела на нее сильное впечатление, но не принесла долгожданного сексуального раскрепощения. Диана по-прежнему предпочитала благопристойный флирт тому, что творилось под покровом ночи. Только поверхностное кокетство дарило ей ощущение уверенности в себе, и не только в общении с Даффом, но и с другими мужчинами, которые по-прежнему вокруг нее увивались. Ее преданными поклонниками оставались «ребята» из довоенного кружка – Сент-Джон Хатчинсон, Алан Парсонс. К ним добавились более солидные почитатели – певец Федор Шаляпин, Макс Бивербрук, который казался Диане очень привлекательным. «Очень странный и притягательный низкорослый мужчина с аурой гениальности. Он сильно повлиял на меня и очень будоражил».

Но физически эти мужчины совсем ее не привлекали, и в минуты сомнений она задумывалась, не лишена ли естественных инстинктов и либидо, которыми другие женщины, казалось, были наделены от природы. Хотя Диану не интересовали труды Фрейда, Мэри Стоупс и Хэвлока Эллиса, она была хорошо знакома с их терминологией, так как на некоторых вечеринках, где ей приходилось бывать, активно обсуждались темы секса. Ее знакомые говорили об оргазме и здоровом либидо как о неотъемлемой части жизни всякого счастливого и просвещенного человека; фригидными бывали лишь неудачницы, и Диане, конечно, не хотелось такой себя считать.

Всякий раз, когда у Даффа появлялась очередная любовница, Диана начинала сомневаться в себе, и ее сексуальная неуверенность обрастала прочими страхами, связанными с физическим здоровьем. Так, летом 1920 года она убедила себя, что у нее в груди опухоль. В детстве ей несколько месяцев пришлось пролежать в постели из-за загадочной болезни, и после она всю жизнь страдала ипохондрией. Но у нее имелась и уважительная причина для беспокойства: она боялась, что бесплодна. Хотя они с Даффом не горели желанием прерывать свою активную жизнь и становиться родителями, со свадьбы прошло много месяцев, а Диана так и не забеременела. В конце концов ей поставили диагноз фибромиома; возможно, именно поэтому она не могла зачать. Но она боялась делать операцию и вместо этого уговорила Даффа отвезти ее в санаторий во французских Пиренеях, по пути из суеверных соображений заехав в Лурд.

В этот период ее поддерживал не столько Дафф, сколько выпивка и морфий. Она снова вернулась к регулярному употреблению морфия после того, как в 1919 году сломала ногу – она смотрела фейерверки, оступилась и провалилась в люк в крыше. Перелом зажил, но у нее развилась эмоциональная зависимость от наркотика. Дафф ненавидел, когда она погружалась в стеклянный неестественный покой наркотического транса, но для Дианы то был драгоценный мир, где она спасалась от постоянной фоновой тревоги из-за смешанных чувств к мужу. Она пыталась наладить брак, считая себя любящей и здравомыслящей женой; ей казалось, что терпеть интрижки «современно». Однако такое поведение противоречило ее романтическим представлениям о любви и желанию иметь нечто большее, чем прагматичный холодный союз, на который согласилась ее мать. Подобно Зельде и другим молодым женщинам своего поколения, Диана ступила на неизведанную эмоциональную территорию и порой чувствовала себя одиноко.

Когда в начале декабря они с Даффом наконец прибыли в Нью-Йорк, раздражающе шумный незнакомый город заставил ее забыть о личных проблемах. На пирсе их поджидала толпа журналистов со слепящими магниевыми вспышками и лавиной вопросов. «Правда, что Диана провела несколько недель в монастыре, готовясь к роли Мадонны?», «Как ей Карми?», «Кто будет играть в премьерном спектакле – она или ее соперница?» Большинство вопросов подсказал журналистам сам Гест; он же прислал Диане телеграмму, как стоит отвечать, в которой, помимо всего прочего, содержалась абсурдная история, что якобы ей приснился сон, в котором сам Господь сказал, что именно она, а не Карми, должна играть Мадонну в премьере.

Диана не собиралась повторять эту ерунду, но она и не догадывалась, каким упорным мог быть Гест, когда речь заходила о маркетинге. Он уже наплел журналистам с три короба фантастических историй о ней и Карми, сказал, что Диана – богатая наследница состояния в 10 миллионов долларов и путешествует со свитой из семидесяти слуг, а Карми – жена грузинского князя в изгнании (ее муж Георгий Мачабели в самом деле принадлежал к княжескому роду, но прославился главным образом созданием собственного парфюмерного дома в 1924 году). Перед началом театрального сезона Диане пришлось еще не раз столкнуться с подобными выходками Геста.

Журналисты свое получили, и Диана с Даффом уехали в отель. Они остановились в «Амбассадоре» на Пятой авеню. Сколько бы Диана ни читала о Нью-Йорке, сколько бы фотографий ни разглядывала, вид горделивых небоскребов, грохочущей толпы, пропахших выхлопными газами улиц с шеренгами автомобилей, уличных торговцев, крикливо нахваливающих свое разнообразное угощение, поразил ее до глубины души. Дафф уже бывал в Нью-Йорке, прожил там неделю, и город ему не нравился. «Если он [Нью-Йорк] и красив, эта красота неочевидна», – писал он. Он так и не смог влиться в динамичный ритм города и считал его слишком хаотичным и грубым, а сухой закон, естественно, вызывал у него лишь презрение. Казалось невероятным, что в цивилизованной стране ему запрещали пить что-либо крепче кофе за ужином. Он не перестал возмущаться, даже когда Коул Портер, с которым они с Дианой тем летом познакомились в Венеции, прислал им в люкс ящик бурбона и ключ к личному «шкафчику со спиртным» в клубе «Никербокер», которым заведовал их общий знакомый.

У Дианы Нью-Йорк вызывал гораздо больше любопытства. Их люкс в «Амбассадоре» казался ей сказкой – «мы жили на самом верху с видом на кристально чистое нью-йоркское небо». Она не могла нарадоваться на удобный американский быт: телефоны работали без операторов, каналы на радиоприемнике – от «Радио Буффало» до чикагских радиостанций – переключались одним нажатием кнопки, машина для льда делала «лед при помощи электричества», в кафетериях можно было «увидеть блюда прежде, чем их принесут к столу», а в местной аптеке ей подали безалкогольный «хайбол», от которого она захмелела не хуже, чем от алкогольного: «никакой другой напиток никогда не оказывал на меня столь сильного и восхитительного действия».

Ньюйоркцы по сравнению с лондонцами казались куда более самонадеянными и уверенными в своем успехе. В очерке об эпохе джаза Скотт Фицджеральд описывал послевоенную Америку как страну, питавшуюся от «огромных денежных бензоколонок». Диане же Нью-Йорк виделся городом с «золотыми тротуарами», а его жители – занятыми беспечной веселой гонкой за «новой шубкой или более дорогим автомобилем». Ее завораживал неприкрытый материализм американской культуры: всю жизнь она соблюдала дотошные требования британской социальной иерархии, а здесь правили деньги и меритократия, никто этого не стеснялся, и Диане это казалось чудесным. Американцев больше интересовала коммерческая ценность ее титула, а не его благородный флер, и это было ей в новинку.

И все же, когда 7 декабря Дафф уплыл обратно в Лондон, Диана еле удержалась, чтобы не сесть на следующий корабль. «От боли утраты сердце разрывается», – написала она ему на следующий день. Она сомневалась, что ей удастся подружиться с кем-либо из актеров или постановочной команды; на первой репетиции они казались безразличными, занимались своим делом или грелись у буржуйки – единственного источника тепла в зале. Но через несколько дней она сама удивилась степени своего погружения в новый мир «репетиций, сценического жаргона и животрепещущего интереса к ремеслу».

Существенная разница заключалась в том, что, в отличие от фильмов Блэктона, «Чудом» заправлял человек искусства. «Я училась у мастера мастеров и постепенно в него влюблялась», – писала Диана. Она твердо решила ему соответствовать. Ей пришлось забыть кинематографические техники и приобрести новые навыки игры на сцене; самой сложной задачей оказалось выдержать первые сорок пять минут, когда ей приходилось изображать неподвижную статую Мадонны, которая оживала лишь во второй части постановки. Хотя Диану поддерживал гипсовый каркас, изображавший каменные складки платья Мадонны, от попыток сохранить полную неподвижность и придать лицу блаженное выражение затекали мышцы и немело лицо.

Диана старалась изо всех сил и внимательно слушала указания Рейнхардта. Тот редко ее хвалил, но его ассистент сообщил, что маэстро удивлен и поражен, как быстро она все схватывала. Вскоре Рейнхардт попросил ее выучить роль Монахини, чтобы она могла заменять наскоро привлеченную в постановку Розамонд Пинчот. Тем самым он подтвердил, что доверяет ее профессионализму, но Диана волновалась, что ей не хватит сил на обе роли – по сюжету, Монахиня окуналась в мир искушений, что подразумевало множество сцен в тавернах и на улице. Однако Диана гордилась своим профессионализмом и не жаловалась, даже когда репетиции затягивались до четырех утра. Она также терпела устроенный Гестом рекламный цирк, степень абсурда которого усиливалась с каждым днем.

Премьера «Чуда» откладывалась по техническим причинам, и Гест переживал, что интерес к постановке угаснет. В рамках рекламной кампании он заставил Диану и Карми тянуть жребий с целью наконец решить, кто именно сыграет Мадонну в премьерном спектакле. На самом деле, они с Рейнхардтом уже решили, что это будет Диана, но церемония жеребьевки все же состоялась, и это был унизительный фарс. Карми нарочно опоздала, выглядела «ужасно броско в черном и бриллиантах» и в присутствии двух десятков журналистов и фотографов продолжала унижать Диану и смотреть на нее свысока, изображая из себя диву. Уверенность Дианы, и без того пошатнувшаяся от страха сцены, потерпела очередной удар, и ко дню премьеры – 15 января – она погрузилась в «нервное отчаяние».

Но Гест знал, что делает. Премьеру «Чуда» встретили овациями: вся сцена была завалена цветами, а публика аплодировала стоя целых пятнадцать минут. Одной Диане подарили тридцать букетов. И хотя в первых рецензиях в основном перечислялись технические подробности, например, длина электрического кабеля, требуемая для постановки, похвала пришла, откуда не ждали. Импресарио Чарльз Кохран, презентовавший «Чудо» в Лондоне, отправил Даффу телеграмму: «Игра вашей супруги неподражаема; без всяких сомнений, это работа крайне восприимчивой артистки». Валентайн Каслросс, позже ставший знаменитым колумнистом «Сандей Экспресс», написал: «Не стану даже пытаться описать эффект, производимый Дианой на громадную толпу. Она держит их в тисках, терзает, пугает… и превращает постановку в высокое искусство».

Об успехе Дианы прослышали не только в театральной среде. Когда она пришла на благотворительный бал на Манхэттене, весь зал поднялся и аплодировал ей стоя; журналисты приходили к ней в гримерку и расспрашивали о моде, мужчинах, о том, нравится ли ей в Соединенных Штатах. Американская пресса перепечатывала ее старые статьи, написанные еще в Лондоне, – те самые, что Дафф писал за нее. Осенью 1924 года «Чудо» отправилось на гастроли по США, и везде Диану встречали обожанием. Ее приглашали почетным гостем на благотворительные балы и ланчи женских клубов. На приеме Драматической лиги – американской театральной ассоциации – светские львицы выстраивались в очередь, чтобы пожать ей руку; ее сравнивали с Сарой Бернар и Элеонорой Дузе. В Цинциннати она выступила по радио; выступление послушали двадцать миллионов человек.

Диана казалась американцам интригующей экзотикой. Она выглядела как флэппер – современная одежда, короткая стрижка, пунцовые губы – и, по слухам, вела себя, как флэппер: курила, пила, допоздна кутила на вечеринках. С другой стороны, в ней не было ни расчетливой сексуальности Луизы Брукс, ни простецкой веселости Клары Боу, ни южной томности Таллулы Бэнкхед. Она была современной женщиной с благородным британским акцентом и аурой старосветской загадочности. Американцы мечтали взглянуть на нее хотя бы раз.

Впрочем, Диана стала звездой не из-за своей экзотичности, а благодаря масштабной шумихе, поднятой в американских СМИ, и развитию современного транспорта. В последующие три года трансатлантические плавания стали для нее обычным делом; она много раз гастролировала в США, а популярность у американской публики означала, что ей стали предлагать новые кассовые роли. Ее взлет был таким ошеломляющим, что в этот период она могла бы отдалиться от Даффа. Его собственный карьерный рост происходил намного медленнее, он по-прежнему финансово зависел от Дианы, а политическая карьера находилась в самой зачаточной стадии. Но в этот период Диану ничуть не тревожило, что она стала успешнее мужа; напротив, она продолжала бояться, что потеряет его.

Оставив ее в Нью-Йорке, Дафф первое время писал ей письма и стихи, в буквальном и переносном смысле мокрые от слез. Ему было так же невыносимо покидать ее, как ей – смотреть, как он уплывает. Но опасения Дианы подтвердились: вскоре после возвращения в Лондон он нашел утешение в обществе других женщин. Диана догадывалась об этом, а зимой в Нью-Йорк приехала их общая подруга Ольга Линн и, вероятно, сообщила ей неприятные подробности. Тогда Диана не сдержалась и в начале 1924 года написала Даффу письмо, прямо спросив его о его последней пассии – Поппи Бэринг. Она предполагала, что он «влюблен [в Поппи], и это серьезно», а когда Дафф попытался развеять ее подозрения, возомнила, что он ее разлюбил, и так терзалась этой мыслью, что пригрозила покинуть «Чудо» и вернуться в Лондон.

Тогда Дафф солгал, что у него никого нет, и Диана вроде бы успокоилась, но через несколько недель в их переписке зачастило другое имя – Долли Уоррендер. Дафф попросил денег «на хозяйство»; Диана приложила чек на 200 фунтов, сопроводив его едкой припиской: «Надеюсь, этого хватит, хотя уверена, ты спустишь все на яйца ржанки и леди Уоррендер». Даффа это покоробило; «как я и думал, она обо всем догадалась», написал он в дневнике. Диана редко нажимала на финансовые рычаги, но в такие моменты не могла удержаться. Впрочем, в долгосрочной перспективе именно это помогло им уравновесить силы в браке. Будь Диана финансово зависимой от мужа, ей едва ли удалось бы справиться с жалостью к себе, стыдом и ощущением собственной никчемности – чувствами обманутой жены. И хотя ей было нелегко, она в конце концов научилась верить в себя, в Даффа и в их специфические отношения. Со временем становилось легче прятать мысли о любовницах в далекий ящичек, где те почти не причиняли боли.

Заработанные деньги дарили власть, но не только: Диана также открыла для себя увлекательную новую игру. Она с потрясением узнала, что может заработать тысячу долларов, просто разрешив крему «Пондс» использовать свое имя, и начала с жадностью искать дополнительный заработок: уговорила Кана дать ей денег на инвестиции в сфере недвижимости, заключала рекламные контракты, писала статьи для СМИ. В то же время она гордилась своей экономностью, извлекая из нее порой извращенное удовольствие: обедала в столовой макаронами с сыром за десять центов и пользовалась всеми бесплатными привилегиями своей работы – от проживания в гостиничных номерах до личного автомобиля.

Даффу с детства прививали мысль, что экономить неприлично, но в кругу Дианы умение терпеть дискомфорт считалось признаком моральной стойкости. Когда Вайолет приехала в Нью-Йорк – пребывая в восторге от карьеры дочери и мечтая повидать город, – она взялась экономить почти с таким же рвением. Не стала снимать отдельное жилье, а поселилась в номере Дианы и спала на свободной кровати; вечером, если их никуда не приглашали, варила на ужин рисовый пудинг. Она даже не стала жаловаться, когда на обратный путь ей удалось забронировать только каюту третьего класса, хотя Диана потом ощущала вину и восхищалась Вайолет, гадая, как та протянет в этой «жуткой дыре среди отбросов из низшего класса». Герцогиня так гордилась своим умением «экономить и жить как бедняки», что в последующий визит похвалилась им перед журналистами, а Диане пришлось объяснять, что американская публика вряд ли это оценит. Ведь им разрешали бесплатно жить в отеле и предоставляли машину с шофером не «из жалости», а из-за их высокого статуса.

Но попытки экономить не прошли даром: Диана скопила значительный капитал, и 1 июля 1924 года Дафф смог наконец уволиться из Министерства иностранных дел. Его зарегистрировали как кандидата консервативной партии от Олдема, крупного промышленного города в Ланкашире; осенью началась предвыборная кампания, Диана взяла отпуск и приехала ему помогать. После того, как женщины получили право голоса, личность жены политика стала иметь немаловажное значение: считалось, что жена «смягчает» публичный образ мужа и привлекает женскую аудиторию. Женщины в парламенте по-прежнему оставались большой редкостью – в 1924 году их было всего четыре. А Диана, хоть и произвела большой шум, прибыв в Олдем (Дафф отмечал, что ей посвятили «хвалебный абзац на первой полосе “Дейли Мейл”»), опасалась, что ее известность и полное невежество в политических вопросах никак не помогут Даффу. Когда началась предвыборная агитация, она откровенно боялась, что избиратели «захлопнут дверь перед нашими глупыми, услужливо улыбающимися лицами».

Но жители Олдема оказались рады такому развлечению. Диана пообещала рабочим фабрики станцевать перед ними в деревянных башмаках, если те проголосуют за Даффа. «[Они] окружили меня, расцеловали и сказали, что я забавная», – писала она. Старушкам она рассказывала, что Дафф – чудесный муж и потому из него получится идеальный парламентарий. Старушки были от нее без ума. «Она не задирает нос, и такая красавица!» – сказала одна из них репортеру «Дейли Мейл», которого прислали из Лондона, чтобы он повсюду следовал за Дианой. Благодаря ее популярности и красноречию Даффа они выиграли с небольшим, но решающим перевесом. По пути в Лондон заехали в Бельвуар, и там Диана ощутила истинное торжество: ее отец встретил их на пороге и сердечно поздравил Даффа, их поселили в королевских покоях, предназначенных для самых почетных гостей. «В тот день я очень гордилась», – писала она и жалела, что пропустит первую речь Даффа в Палате общин, так как ей надо было возвращаться в Америку.

Но несмотря на преданность мужу, без работы она уже не могла. Позже она признавалась: «С людьми из театральной среды я всегда чувствовала себя счастливее всего». Ей нравились их ритуалы, скандалы и сплетни; с ними она могла обсудить постоянно происходившие в ее жизни смешные истории. Например, одна женщина в Кливленде напилась хайболов и пыталась щупать ее на заднем сиденье «крайслера». А в команде «Чуда» служил ворчливый рабочий сцены, которому не понравилась женская часть балетной труппы, исполнявшая танец нимф, поставленный специально для «Чуда» Михаилом Фокиным. «У этого Фокина вечно одни лесбиянки, – мрачно бормотал рабочий, – но нам тут лесбиянки не нужны!»

Однако прежде всего работа нравилась Диане потому, что она считала себя хорошей актрисой. В Нью-Йорке сам Станиславский назвал ее «великой артисткой», и посыпались предложения. Ее звали сниматься в кино в Германии, и она осмелилась мечтать, что ее успех не ограничится «Чудом». «Думаю, в Англии мне надо всерьез заняться театральной карьерой, – писала она Даффу. – Полагаю, у меня все получится, хотя бы потому, что я легко умею концентрироваться, люблю свое ремесло и быстро учусь». Она чувствовала, что ей не хватает профессионального образования, и начала учиться у бывшей ученицы Станиславского и инструктора по сценической речи, которую порекомендовал Джон Бэрримор.

Инструкторша, миссис Кэррингтон, ей не понравилась: она придерживалась модной фрейдистской концепции освобождения голоса, и Диана сбежала с этих занятий, где от нее требовалось анализировать сны и бессознательные желания. Тем не менее от амбиций она не отказалась. В 1925 году ее игру похвалила сама Глэдис Купер; та надеялась, что «Чудо» поставят в Лондоне, и она сможет сыграть в спектакле, чередуясь с Дианой. Примерно в то же время Джон Бэрримор предложил ей сыграть королеву Анну в постановке «Ричард III», а Рейнхардт и Кан консультировались с ней насчет своих планов купить лондонский театр, где она должна была стать примой и ассистентом режиссера. Рейнхардта поражало ее театральное чутье, и он часто соглашался с ее ремарками насчет костюмов и постановки «Чуда».

В марте 1927 года они выступали в Голливуде, и Диане предложили сыграть главную роль в экранизации «Анны Карениной». Роль предназначалась Грете Гарбо, но та закатила истерику и потребовала внести изменения в контракт. Хотя в конце концов звезду уговорили вернуться к съемкам, предложение ее заменить много значило для Дианы и могло бы послужить существенным козырем, если бы она захотела начать карьеру в Голливуде. Но ее почему-то совсем не заинтересовала эта возможность. Для нее Голливуд символизировал все, что она недолюбливала в кинематографе: «депрессивный серый студийный свет», «улиточный темп, терпеть который совершенно нет сил». Хотя роль Анны Карениной предлагали ей на блюдечке, она призналась Даффу, что согласится только за очень высокий гонорар.

Большинству коллег колебания Дианы казались безумием, но какими бы смелыми ни были ее амбиции, на пути ее актерской карьеры стояли два препятствия. Во-первых, Дафф – она посвятила себя его успеху и счастью; во‐вторых, подспудная неуверенность в себе, от которой она так и не смогла избавиться. «Чудо» принесло ей славу, но она чувствовала, что не все в актерском деле ей под силу, и предпочитала скорее делать то, что у нее хорошо получалось, чем рисковать потерпеть неудачу, пробуя новое.

Рейнхардт был разочарован, что она проявила лишь «умеренный энтузиазм» к его лондонскому театральному проекту. В 1928 году Дягилев предложил ей роль без слов в своем новом балете «Ода», и она отреагировала столь же сдержанно. В 1911 году «Русский балет» пленил Диану, но, когда ей самой предложили стать участницей труппы, она испугалась. Вот что она написала Дягилеву: «Все мои советники говорят, что лучше, чтобы моей первой лондонской постановкой было “Чудо”… и твердят, что в “Оде” я могу выступить плохо, потому лучше, чтобы в свое первое выступление в Лондоне я делала то, что умею, а не экспериментировала».

С «Чудом» Диана вполне освоилась; с премьеры прошло несколько лет, и ей становилось все сложнее представить себя в какой-либо другой роли. Возможно, переломный момент настал, когда она уговорила Айрис Три присоединиться к актерскому составу – та заменяла Розамонд Пинчот и играла Монахиню. Летом 1925 года Айрис приехала к Диане в Зальцбург – «Чудо» тогда показывали на Зальцбургском театральном фестивале. К ним присоединилась другая их общая подруга, Этель Расселл; они втроем поселились в большой комнате на верхнем этаже замка, принадлежавшего Рейнхардту, и Диана радовалась этим каникулам, как маленькая девочка, ведь из-за издержек привилегированного воспитания она была лишена каждодневного общения со школьными подругами, и ей всегда этого очень не хватало. Каждый вечер был просто «восхитительным»; Эстель и Айрис «смеялись, болтали и дрались», шутили, секретничали и устраивали розыгрыши.

Рядом с Айрис Диана меньше скучала по Даффу. Айрис была «неутомимой оптимисткой», «милой и романтичной девушкой с клоунскими ужимками», и по возвращении в Америку, где проходил следующий этап гастролей, подруги стали неразлучны. Они шушукались на репетициях и до поздней ночи болтали в номере отеля. Диана жалела, что в юности у них не было шанса поговорить по душам: «Что бы мы только ни отдали за простую возможность уединиться и остаться без присмотра матерей и компаньонок».

Из них двоих Диана всегда была более осторожной и корила Айрис за расточительность, любовь к выпивке и непрофессиональную привычку опаздывать на репетиции после похмельного завтрака, состоявшего из «копченой рыбы, селедки и “устрицы прерий”». Впрочем, Диана беспечно признавалась Даффу, что «Айрис учит ее глупостям». Она стала дольше задерживаться на вечеринках и возвращалась в четыре утра «никакая»; больше тратила на себя – приобрела горностаевую летнюю шубку за шестьсот долларов и машину для льда за сто фунтов на Гауэр-стрит, чтобы в Лондоне у нее всегда были «хорошо охлажденные напитки» и «лед по требованию».

На Рождество в том году она купила коллегам готовую индейку, серебристые свечи и хот-доги. Когда Диана впервые приехала в Нью-Йорк, ее поразила вульгарность американского Рождества: «…елки с электрическими гирляндами… непристойные Санта-Клаусы и вездесущие рождественские песни в магазинах». Два года спустя Дафф праздновал Рождество традиционным ужином в загородном доме и скучной игрой в шарады. Диана же веселилась в актерской гримерке: они с коллегами пили виски, танцевали, играли на банджо, пели и «пародировали отсутствующих членов труппы».

Под влиянием Айрис Диана начала задумываться, стоит ли хранить супружескую верность. Ее подруга была по-прежнему замужем за Кертисом, но не чуралась удовольствий на стороне. Ее не смущали возможные катастрофические осложнения: ее первый американский любовник отказался надевать презерватив, и Диана испугалась, что Айрис в который раз придется делать подпольный аборт. У нее уже было их несколько, и Диана с досадой написала Даффу, что «в следующем месяце она [Айрис], скорее всего, поплатится жизнью, а мне придется отдать пятьсот фунтов врачам».

Но какими бы рискованными ни были приключения Айрис, Диана не могла не восхищаться энергичностью подруги, а ее собственная пассивность вновь пробудила в ней сомнения. За годы в Америке у нее было много воздыхателей, в том числе ассистент Рейнхардта Рудольф Коммер и Бертрам Крюгер, наследник известной нью-йоркской семьи, правда, не очень обеспеченный. Певец Шаляпин однажды заявился в гримерку Дианы «с красным лицом» и явно готовый «перепихнуться»; она ужаснулась, когда он схватил ее за руку и прижал ту к своей промежности. Эти мужчины прибавляли Диане скандальной славы, но она редко испытывала желание зайти далеко, хоть и признавалась Даффу, что «жадна до ласки».

Однако осенью 1926 года Диана познакомилась с девятнадцатилетним Раймундом фон Гофмансталем, которого взяли в «Чудо» временным актером массовки. Стройный, добродушный, поэтичный юноша влюбился в Диану, и когда та это заметила, это пробудило в ней одновременно материнскую нежность и неожиданное эротическое влечение. Его ухаживания были галантны до абсурда: он клялся, что никогда не полюбит другую женщину, стоял под дверью ее комнаты всю ночь, пока она спала. Его отец написал либретто для оперы Штрауса «Кавалер розы», что придавало его вниманию к ней особенный романтический флер. Хотя их роман оставался платоническим, Диана позволяла своему «Октавиану» определенные вольности: он сидел у ее кровати, разговаривал с ней и расчесывал ей волосы. Дафф учуял неладное и приревновал. «Не нравится мне этот мистер Гофмансталь», – написал он в декабре 1926 года. А через месяц прислал Диане нервное встревоженное письмо, в котором сам пытался разобраться, как относится к поклонникам Дианы. «Я задумался, сильно ли стану возражать, если ты на самом деле полюбишь одного из них. Если это случится, ничего мне не рассказывай, иначе я, как Отелло, стану пленником страстей». Притворяясь безгрешным, он заверил Диану, что не может похвастаться такими же историями романтических завоеваний.

Хотя у Даффа не было причин ревновать Диану и сомневаться в ее верности, в их отношениях произошел сдвиг. Теперь на долгие расставания жаловался он. «Когда же это кончится!» – ворчал он в феврале 1926 года. Тем временем письма Дианы отражали ее занятость. Предыдущей осенью в Нью-Йорке она побывала на балу и ужине, устроенных в ее честь издательством «Конде Наст»; посетила премьеру новой пьесы Ноэля Кауарда и бродвейскую адаптацию романа Майкла Арлена «Зеленая шляпа» (в лондонской постановке «Зеленой шляпы» главную роль играла Таллула Бэнкхед). Через месяц в Цинциннати выступила на телевидении, где надо было приготовить блюдо в прямом эфире; пришлось импровизировать и притворяться, что она умеет готовить. В Бостоне ходила на репетицию авангардного немецкого танцора; тот выступал «в костюме, созданном Пикассо, а неприкрытые части его тела были измазаны кровью». В Чикаго ужинала с Ноэлем Кауардом и ходила в гости к баснословно богатому архитектору; в доме последнего была столовая в египетском стиле и стол, «выезжавший из люка в полу и ломившийся от икры», а также спальня с кроватями, застеленными черными атласными простынями. Увидев их, Диана с Кауардом задумались, кого из них архитектор надеялся уложить в постель, и решили, что, вероятно, обоих.

В Сан-Франциско она покупала подарки и ела палочками в Чайна-тауне; там же встретилась со своим бывшим поклонником Джорджем Гордоном Муром. Тот по-прежнему был впечатляюще богат и знал всех и вся; вместе с ним Диана побывала в гостях в доме, отделанном в стиле «Тысячи и одной ночи». Там жил настоящий белый павлин, стояли белые фарфоровые слоны и раскидистые серебряные яблони с золотыми яблоками. Они с Айрис ездили кататься верхом на ранчо Мура; шампанское и бурбон лились рекой до трех утра, «маленькие негритята выпевали идеальные гармонии». Через две недели она отправилась в Голливуд; там ей понравилось намного меньше. Из местных знаменитостей на премьеру «Чуда» пришли Мэри Пикфорд и Дуглас Фэрбенкс, но они не потрудились поприветствовать гастролирующих артистов лично. Диану оскорбило такое отсутствие профессиональной поддержки. «Думаю, они нас презирают, потому что мы театральные актеры», – написала она, и ее презрение к самодовольным и заносчивым голливудским звездам лишь усилилось. Вид искусственных лужаек и плавательных бассейнов, толстосумов и их крашеных блондинок оскорблял ее эстетическое чувство. Но наибольшее отвращение у Дианы вызвала Элинор Глин, популярная британская писательница, в среднем возрасте ставшая голливудской сценаристкой. По ее сценарию вот-вот должны были снять флэпперское кино «Эта девушка» с Кларой Боу; после роли в этом фильме Клара прославилась. Диана обедала с Глин и потом с ужасом и отвращением описывала Даффу ее размалеванное лицо и свиту жиголо. Позже Айрис Три увела у Глин одного из ее «молодых красавчиков», высоченного австрийца, и в конце концов вышла за него замуж; Диана злорадствовала.

Она ужинала с Зельдой и Скоттом Фицджеральдами (последний тоже пытался писать сценарий для Голливуда). Они уже встречались в Лондоне – познакомились через Таллулу и Ольгу Линн. Фицджеральды шутили, что наняли няню-англичанку, чтобы Скотти говорила с аристократическим акцентом, как Диана. Зельда тоже не любила Голливуд, и в этом они с Дианой сошлись.

Хотя гастрольная жизнь порой приводила Диану в отчаяние, она пристрастилась к постоянной активности и переменам. Весной 1925 года у нее образовалась неожиданная пауза в графике, и она не вернулась к Даффу, а отправилась в путешествие одна. Той осенью Алан Парсонс и Виола Три зимовали на Багамах; Диана села на пароход, следующий из Нью-Йорка в Нассау, и поехала к ним. Красота и многоцветье Карибских островов поразили ее до глубины души, и она до конца жизни вспоминала эти впечатления: «сверкающие колибри», «море цвета павлиньего пера», «радужные рыбки, мелькающие под стеклянным дном лодки», и женщины «в белых сандалиях, юбках из органди… и пестрых головных платках с лихо надвинутыми поверх соломенными шляпками».

Диане так понравилась эта поездка, что в декабре 1926 года, когда у нее снова образовалась пауза в гастролях, она предложила Айрис Три съездить в путешествие в пустыню на юго-западе США. Они накупили «пацанской одежды» – рабочих рубашек, «черных ковбойских сапог из кожи кенгуру» – и отправились в Таос. Путь лежал через крутые заледеневшие горные перевалы; часто приходилось выходить из машины и идти пешком, отогреваясь «белой молнией» – местным кукурузным самогоном. Индейская деревушка Пуэбло близ Таоса показалась Диане нетронутым американским Вифлеемом. К своему изумлению, они с Айрис встретили там художницу Дороти Бретт, которую знали еще до войны. Бретт поехала в Таос вслед за писателем Д. Г. Лоуренсом, рассчитывала найти там утопию и домой так и не вернулась. В письме Даффу Диана написала, что Бретт жила отшельницей: «Раз в неделю ездит в Таос за провизией и… считает это место чем-то вроде Лондона, Парижа или Нью-Йорка. Она чуть не упала в обморок, когда мы с Айрис сказали, что играем в театре».

После Таоса они отправились в Большой каньон и верхом на лошадях по пустыне. Их проводником был «ковбой, философ… с невероятно поэтичным голосом, южным акцентом, обветренным задумчивым лицом и смешинкой в глазах». Они ели стейки, приготовленные на костре из мескитовых дров, видели орлов, гигантские красные цветы и причудливые кактусы, но и порой натыкались на неожиданные оазисы современной роскоши «с полями для гольфа и сувенирными лавками вокруг отеля, как в Каннах». Диана наслаждалась каждой минутой и в письме Даффу даже намекала, что они могли бы там поселиться.

«Мы можем быть так счастливы», – писала она, видимо, забыв, что Дафф не терпит разлуки с привычным комфортом, любимой гостиной и клубом. Диана же все больше забывала дом. Возвращаясь в Лондон, она всякий раз радовалась вновь очутиться в объятиях мужа, но не считая Даффа и Гауэр-стрит, от ее прежней жизни ничего не осталось. В 1925 году умер ее отец; его смерть опечалила Диану, но острого горя она не испытывала. Дом на Арлингтон-стрит продали, Бельвуар перешел во владение ее брату Джону. Диана поддерживала контакт со многими старыми друзьями, но Лондон захватило новое поколение юных и дерзких; теперь другие устраивали маскарады и охоту за сокровищами, другие становились героями скандалов с пьянками и наркотиками. Это новое поколение тусовщиков казалось Диане забавным, и иногда она участвовала в их эскападах, но все-таки уже переросла такой образ жизни.

Теперь центром ее вселенной было «Чудо», и когда в 1927 году после небольших гастролей по Центральной Европе спектакль закрыли, ее охватило острое чувство утраты. Она надеялась на новый сезон в Великобритании, но спектакль вернули лишь в 1932 году, и вот впервые за шесть лет она осталась без работы и без проектов, которым можно было бы себя посвятить. Дафф был занят: карьера пошла в гору, в начале 1928 года он занял первый министерский пост, став финансовым секретарем военного министерства. Диана умела организовывать светские мероприятия и могла бы стать блистательной светской дамой, но карьера жены политика ее не интересовала. Иногда из чувства долга она устраивала приемы для коллег Даффа, но, как и ее мать, предпочитала собственный круг друзей.

Ей было чем отвлечься – она ходила на вечеринки, где пела Ольга Линн, Дафф декламировал Шекспира, а Морис Бэринг читал импровизированные стихи; ездила в заграничные путешествия, в том числе в Северную Африку, где уговорила Даффа отправиться в пустыню и курить кальян. Но она сама себе признавалась, что привыкла к океанским плаваниям минимум раз в год и ощущала себя запертой в клетке, когда ее мир внезапно уменьшился. В декабре 1928 года друг Куперов Сидни Герберт предложил ей съездить с ним на Багамы, и она с радостью согласилась, хотя это и значило разлуку с Даффом на Рождество впервые за пять лет.

Диана утверждала, что едет из дружеских чувств – Сидни болел и отправился в Нассау зимовать, ему нужен был уход. Вероятно, из чувства вины в письмах домой она подчеркивала лишь негативные аспекты своей поездки: как у нее болел зуб, какие уродливые новые дома настроили в Нассау. Но она не могла вновь не поддаться магии Карибских островов и с восторгом купалась голой на коралловом острове, любовалась стаями бабочек, ела свежевыловленную черепаху и танцевала под полной луной.

Впрочем, к концу путешествия в письмах появилась новая тема. У Дианы возникла задержка, началась утренняя тошнота, и хотя она по привычке сразу пришла к самому ужасному выводу – что это рак, – но также не исключала беременности. Это привело ее в смятение. После десяти лет брака она уже смирилась со своим «бесплодием». Иногда фантазировала, что у Айрис появится «лишний» ребенок и она его усыновит, но в целом убедила себя, что им с Даффом лучше без детей. «Девочки наверняка родятся невзрачными и бесталанными, мальчики – лживыми, возможно, даже гомосексуалистами, и точно станут игроками и пьяницами». Она радовалась, что избежала громоздкой неповоротливости беременности, болезненных и опасных родов.

В Нассау ее охватила паника и нерешительность. Она задумалась, насколько сильно ее желание вовсе не иметь детей и осмелится ли она на аборт, и даже приняла минимальную дозу хинина – проверить, хватит ли у нее смелости избавиться от ребенка. Потом она подумала, как огорчится Дафф, узнав, что она была беременна, но теперь уже нет. Наконец, набравшись смелости сообщить ему о своих подозрениях, она принялась глупо шутить: мол, ребенок сразу станет предметом сплетен, «все» будут уверены, что Сидни – его отец. Или он родится чернокожим, как все потомки «побывавших в Вест-Индии… должно быть, климат и воздух так действует».

Насчет сплетен она не ошиблась. Слишком долго она не могла забеременеть, будучи замужем за Даффом; кроме того, вокруг нее увивалось много мужчин, и вероятным отцом ребенка по очереди называли нескольких, в том числе ее давнего поклонника Сент-Джона Хатчинсона. Но стоило Диане убедиться, что она на самом деле беременна, как паника сменилась восторгом и благоговением. Она призналась Даффу, что не испытывала ничего подобного с тех пор, как «потеряла девственность в твоих объятиях». Глубина чувств поразила ее, и она стала мечтать о скором возвращении домой; ей хотелось провести беременность с мужем.

Но по возвращении в Лондон восторг резко сменился отчаянием. Беременность оказалась ужасным неудобством, как она всегда подозревала; как и Зельде, располневшее тело казалось Диане «гротескным». (Для светских дам того времени желание оставаться худой было таким же эффективным контрацептивом, как собственно контрацепция.) Кроме того, Диана искренне тревожилась: до изобретения антибиотиков женщины часто умирали в родах, а ей было почти тридцать семь лет, и фибромиома матки лишь осложняла дело. В последние дни перед родами она целыми днями сидела у телефона и рассылала телеграммы друзьям с просьбой помолиться за нее; она не сомневалась, что умрет в больнице.

Пятнадцатого сентября 1929 года она родила здорового мальчика, которого назвали Джоном Джулиусом – причем Джулиусом в честь кесарева сечения, благодаря которому он появился на свет. Диана хоть и дрожала от слабости, была вполне себе жива, и когда через несколько недель ее выписали из роддома Портланд-Плейс, у выхода ее встретила толпа в несколько сотен обожателей, желавших проводить ее домой.

Эти толпы свидетельствовали, что интерес к Диане не угас, несмотря на проведенные в Америке несколько лет. За два года до этого журнал «Сфера» провел опрос, и Диана вошла в десятку самых популярных женщин Британии наряду с королевой Мэри и Таллулой Бэнкхед, которая тогда уже достигла пика славы. Даже после рождения Джона Джулиуса Диана не планировала лишаться своей популярности. В 1932 году «Чудо» решили вернуть на британские подмостки, и она не только отыграла трехмесячный сезон в Лондоне, но и отправилась на полугодовые гастроли по провинциальным театрам, вызвав удивление и беспокойство у своих более консервативно настроенных друзей.

Вне сцены Диана тоже не переставала быть в центре внимания и по-прежнему вызывала восхищение публики. Она славилась своими потрясающими приемами, и сама была украшением любой вечеринки. В 1932 году Сесил Битон познакомился с ней в Венеции; она была там с Сент-Джоном Хатчинсоном и Морисом Бэрингом, и Сесил отметил, что даже в сорок лет она оставалась «самой красивой англичанкой из ныне живущих. Красные, как цветки камелии, губы, волосы цвета льна и васильковые глаза».

Однако Диана, безусловно, перевернула страницу. Хотя она редко заходила в детскую, а за сыном ухаживала свита нянек и кормилиц, рождение Джона Джулиуса ее изменило. Она ощущала гравитационное притяжение семьи, ставшей противовесом ее природной тяге к приключениям, а карьера Даффа – политика, писателя и дипломата – отныне всегда была на первом месте. В последующие годы толпы ее преданных поклонников стали редеть, и порой, оставшись наедине со своими мыслями, она об этом сожалела. Но в отличие от Таллулы и Жозефины, она никогда не питала сильных личных амбиций, а ее желание играть на сцене было продиктовано в первую очередь стремлением помочь супругу. И он всегда оставался для нее краеугольным камнем.

Глава восьмая

Таллула

Когда Диана уезжала на гастроли с труппой «Чуда», Дафф всегда держал ее в курсе лондонских новостей. Все сплетни ему сообщала Ольга Линн, и в декабре 1924 года именно она рассказала о молодой американке, которая крайне агрессивно отреагировала на слухи о своей нетрадиционной ориентации. Дафф пересказал этот случай Диане слово в слово: «Джеральд дю Морье спросил [Рэймонда], не лесбиянка ли она, а тот… ответил, что да, и тогда Таллула подошла к нему и сказала, что ударит его по лицу».

В Лондоне, как когда-то в Нью-Йорке, Таллула не желала оставаться незаметной. Отправившись в Англию в январе 1923 года, она не знала, найдет ли работу и встретит ли теплый прием. Роль в пьесе, где она хотела сыграть – «Танцоры» Джеральда дю Морье – уже ушла другой актрисе, вовсю шли репетиции, а два человека, которых она больше всего надеялась встретить в Лондоне – Чарльз Кохран и Нэпс Элингтон, – даже не знали о ее приезде. Первый – он, собственно, и собирался представить Таллулу великому дю Морье – довольно категорично велел ей пока оставаться в Нью-Йорке, а второй, непутевый любовник, бросил ее год назад, и с тех пор от него не было ни весточки.

Но решимость и упрямство Таллулы не знали границ. В плавании она нашла себе симпатичного студентика и флиртовала с ним, чтобы унять страх перед океаном. Она отправила телеграмму Кохрану и предупредила, что уже на корабле. Она не сомневалась, что импресарио не осмелится просто бросить ее, если она приедет в Лондон, и оказалась права. Она не только уговорила его встретить ее с поезда и отвезти в «Риц» (очень дорогое удовольствие, которое она тем не менее себе позволила, чтобы чувствовать себя уверенно и подкрепить свою репутацию звезды), а еще и убедила на следующий день отвести ее в театр Уиндема и представить дю Морье.

План был такой: притвориться, что она не получала телеграмму от Кохрана и не знала, что роль в «Танцорах» ушла другой актрисе. Она впорхнула в актерскую гримерку во всем своем блеске, хлопая ресничками и улыбаясь даже шире обычного, и торжественно объявила о своем приходе: «А вот и я!» Но высокого светловолосого англичанина, поднявшегося, чтобы ее поприветствовать, оказалось не так легко очаровать. Сэр Джеральд был слишком вежлив, чтобы прямо уличить Таллулу во лжи, но в его голосе чувствовались металлические нотки, когда он сообщил, что не может изменить актерский состав.

За неимением другого плана Таллула огорчилась и вышла из гримерки, смаргивая слезы. Однако Кохран ее пожалел: он любил идти ва-банк и догадывался, что эта юная американка может принести ему выигрыш. Он предложил устроить еще одну встречу и намекнул Таллуле, что сэр Джеральд любит роскошных женщин; мол, если она принарядится и наденет что-то другое, а не повседневный костюм и шляпку, у нее будет больше шансов. «Надо показать ему твои волосы», – сказал он. На следующий вечер Таллула вновь появилась в гримерке дю Морье в своем единственном приличном вечернем платье и распустила волосы так, что те падали на спину свободным каскадом. Юная, динамичная, полная надежд – так вышло, что она оказалась точной копией героини пьесы, какой дю Морье ее всегда представлял. В гримерку зашла юная дочь дю Морье Дафна, и Таллула произвела на нее неизгладимое впечатление. «Папа, я в жизни не видела такой красивой девушки!» – рассыпалась Дафна в восторгах, когда Таллула ушла.

Впрочем, сэр Джеральд держал свои соображения при себе, и наутро Таллула проснулась с своем слишком дорогом номере с чувством одиночества и поражения. Она написала Эстель, своей американской подруге, и та упрекнула ее за «опрометчивую авантюру» и «глупую гордость». «У меня осталось шестьдесят долларов, – написала Таллула. – Не знаю, что делать, может, покончить с собой?» Но за ночь дю Морье кое-что надумал. Ему не нравилась актриса, которую он взял на роль Максин Хофф, главной героини пьесы. Максин была жизнерадостной и добродушной танцовщицей кабаре, а Дороти Дикс недавно родила и отнюдь не лучилась безудержной энергией. Он знал, что замена актрисы влетит ему в копеечку, но разглядел в Таллуле качества, которые в перспективе сулили золотые горы и компенсировали бы все затраты.

Едва Таллула закончила писать письмо Эстель, как ей в номер позвонила Виола Три, написавшая сценарий «Танцоров» вместе с дю Морье. Виола с сэром Джеральдом обсудили кандидатуру Таллулы и решили, что нужно взять ее на роль. Таллула, разумеется, торжествовала; ей хотелось кричать и радоваться успеху своего плана, однако премьера «Танцоров» намечалась меньше чем через месяц, и на Таллулу вдруг разом навалилась куча проблем. Ей предстояло съехать из «Рица» и найти подходящую квартиру, выучить длинный сценарий и снискать расположение незнакомой труппы британских актеров, которые отнюдь не радовались увольнению Дикс и весьма скептически отнеслись к заменившей ее американке.

Первая встреча с актерским составом «Танцоров» вызвала у Таллулы неловкость. Она привыкла к простецкому общению бродвейских актеров и завсегдатаев «Алгонкина» и не догадывалась, что британцы более старомодны. На репетиции она как ни в чем не бывало спросила, где туалет; воцарилось ледяное молчание, прерываемое нервными смешками. «Все пришли в ужас, – вспоминает Уна Веннинг. – При мужчинах о таком не спрашивали никогда!»

Таллула смутилась этой социальной оплошности и, как обычно, пыталась исправить ситуацию клоунскими ужимками и дерзостью. Раздраженные, критично настроенные коллеги с надеждой ждали, когда ее осадит сэр Джеральд, который был не только постановщиком, но и играл главную мужскую роль – возлюбленного Таллулы Тони. Однако новая протеже, видимо, казалась дю Морье чрезвычайно забавной. Она определенно оживила обстановку в репетиционной, а еще ему нравилось, с каким неприкрытым обожанием она на него смотрела. Таллула видела в дю Морье образец классической английской актерской школы; ей очень хотелось учиться, глядя на его мастерство и внимая его указаниям. Она даже бросила курить, когда он сказал, что это поможет ей развить выносливость, ведь ей предстояло исполнить в пьесе несколько танцевальных номеров.

Таллуле так хотелось угодить сэру Джеральду, что к моменту премьеры 15 февраля она совсем истрепала себе нервы и страшно трусила. Кое-как отыграв первый акт, она не сомневалась, что потерпела полный провал, и искренне удивилась обзорам, в которых критики почти единогласно хвалили «искренность и деликатность» ее игры. На самом деле, Таллула очень верно выбрала пьесу для своего лондонского дебюта: она уже играла подобную роль и знала, как это делается. Скромная танцовщица из Канады, которая завоевывает мужчину своей жизнерадостностью – роль была создана для нее, но темы и сюжет «Танцоров» также представляли интерес.

Другой главной героиней пьесы была Уна, юная светская девушка, с которой Тони был несколько лет официально обручен. «Невротичная сумасбродная ночная пташка» Уна любила джаз; эта страсть привела ее в подпольный мир ночных клубов и опасных связей. Она беременеет от одного из партнеров по танцам и от стыда совершает самоубийство. В 1923 году многие родители опасались, что их дочерей ждет именно такая судьба. Джазовая культура произвела в Британии почти такой же фурор, как в Америке и Франции, и многие представители старшего поколения ее не понимали и не принимали. Она видели в джазе угрозу моральному облику нации; его искаженный ритм и мелодия казались музыкой, написанной наркоманами. Не меньшую тревогу внушали «дерганые», быстрые и сексуальные джазовые танцы.

Картина Джона Буллока Саутера «Срыв» (1926) передает степень этой враждебности: чернокожий музыкант сидит на опрокинутой статуе Минервы, а рядом обнаженная белая девушка танцует чарльстон. Джаз обвиняли в том, что он подталкивал целое поколение к бунту против Бога, империи и общества, или как минимум являлся проводником новой американской культуры, постепенно проникавшей в Британию, – культуры легких денег и примитивной системы ценностей. Джаз был вестником мира, где «божественным», «чудесным» и «дивным» называли «цвет новой помады или текстуру шелкового чулка», а «жизнь считалась зря прожитой, если у тебя не было любовников».

Главными «жертвами» джазовой культуры становились молодые женщины, поэтому «Танцоры» были очень актуальной постановкой. Максин Хофф воплощала все лучшие качества современных флэпперов: была независимой, обаятельной и смелой и наконец заслужила награду – вышла за богатого аристократа Тони. Уна, напротив, символизировала все флэпперские недостатки; на ее примере девушки уясняли, что случается с теми, кто слишком беспечен с выпивкой и мужчинами.

Пьеса держалась в репертуаре невероятно долго: сорок три недели. И все это время дю Морье радовался, что все-таки взял Таллулу на роль. Само ее имя звучало экзотично для британской публики, привыкшей к Марджори, Нэнси и Верам; еще более притягательными казались сексуальная южная манера растягивать слова и безудержная энергия. Она стала кумиром девушек с галерки – тех, кому хватало лишь на самые дешевые билеты. Оказалось, такие девушки были не только в Нью-Йорке – в британском театре они тоже являлись особой влиятельной группировкой. Молодые работающие женщины тратили немалую часть своей зарплаты на спектакли с участием любимых звезд. Перед ними трепетали и лебезили театральные менеджеры. Если этим девушкам не нравился исполнитель или спектакль, они не стеснялись высказывать осуждение: недовольно кричали, смеялись и медленно саркастически хлопали в ладоши. Впрочем, так же эмоционально они выражали одобрение. Таллула стала их новой любимицей: несколько раз в неделю в театр Уиндема стекались стайки девушек и смотрели на нее почти с влюбленным обожанием. Они наделяли особым тайным смыслом невинные фразы Таллулы и встречали их хихиканьем и восторженным визгом.

Через несколько недель после премьеры Таллула решила сделать модную короткую стрижку. Все лондонские актрисы советовали ей подстричься, а Глэдис Купер подсказала, что лучше всего пойти к парижскому парикмахеру М. ля Барбу, который стриг знаменитостей и регулярно приезжал в Лондон. Увидев стрижку, дю Морье пришел в ярость: в «Танцорах» была одна очень эмоциональная сцена, в которой Максин медленно вынимала булавки из прически и распускала волосы перед Тони, а теперь ее надо было переписать. Но девушки с галерки восприняли стрижку Таллулы как призыв к действию, и некоторые даже отрезали волосы прямо во время спектакля и бросали их на сцену, когда Таллула выходила на поклон.

Даже в самых смелых мечтах Таллула не предполагала, что слава придет к ней так скоро. Но она приехала в Лондон не только за театральной карьерой; она планировала выследить своего возлюбленного Нэпса. На корабле Таллула фантазировала об их предстоящей встрече. Думала, что Нэпс сам примется ее искать, терзаясь угрызениями совести оттого, что бросил ее в Нью-Йорке; она же притворится холодной, безразличной и полной достоинства. Но все вышло иначе: как только она до него дозвонилась, чувства всколыхнулись, и она ощутила нетерпение. Она все еще жила в «Рице», когда Нэпс появился в лобби с пекинесом под мышкой – подарком в знак примирения. Таллула завопила «дорогой!» – и ее визги разнеслись по всему отелю. Она бросилась вниз по лестнице и упала в его объятия.

Они будто никогда не расставались. Тонкие чувственные черты Нэпса по-прежнему ее завораживали, как и его непостоянство, сводившее ее с ума. Он окружил ее заботой, строил планы, как будет показывать ей Лондон, но не извинился, что бросил ее, и не предупредил, что ей придется делить его с новым любовником Эдвардом Лэтемом. Впрочем, в начале Таллула была слишком счастлива и ничего не имела против; они даже часто ходили вместе ужинать в «Айви» и «Эйфелеву башню» и посещали популярные у лондонской золотой молодежи балы-маскарады, где все участники стремились перещеголять друг друга экстравагантностью костюмов.

Любовь лондонцев к костюмным балам казалась Таллуле чем-то удивительным. «Раз – и вся лондонская jeunesse doreе [104] вмиг переодевалась в маскарадные костюмы», – писала она. Иногда устраивали тематические балы (например, однажды гостей попросили нарядиться младенцами, а шампанское подавали в детских бутылочках). Наряжались и знаменитостями: в 1926 году в Лондоне на каждом углу можно было встретить двойников Жозефины Бейкер, а в 1927-м Оливер Мессель произвел фурор, нарядившись Таллулой. Костюм самой Таллулы на маскараде 1923 года был не столь впечатляющим: она оделась версальским придворным, а Нэпс нарядился точно так же. Но даже в этом наряде она сумела произвести шумиху. Когда они вошли в зал, она указала на голубые атласные бриджи Нэпса и громко произнесла: «Ты-то привык такие носить. А что делать мне, если я захочу пописать?»

Таллула рисовалась перед Нэпсом и радовалась успеху новой пьесы, но постепенно начала задумываться, разумно ли было возобновлять их отношения. «Он был загадкой, которую я не могла разгадать, и оттого казался еще более привлекательным и желанным… Его пренебрежение чужими желаниями меня одновременно завораживало и отталкивало. Я то страшно злилась на него, то таяла и во всем его слушалась». В Лондоне, как и в Нью-Йорке, Нэпс попеременно бывал то нежен, то равнодушен, но здесь этот контраст ощущался даже сильнее. Он регулярно надолго пропадал и лишь потом сообщал Таллуле, что ездил в родительское поместье или за границу в казино. Она не знала, сколько еще у него любовниц и любовников. Их отношения напоминали «отчасти экстаз, отчасти пытку»; Таллула подсела на эти качели и не могла так просто с них слезть.

Ей только исполнился двадцать один год, и, если бы не несколько подруг и коллеги из актерской труппы, которые приняли ее в свою семью и ласково называли «Таллу», она бы чувствовала себя совсем одинокой и уязвимой. Они подружились с Виолой Три. Хотя Виола казалась Таллуле слишком эксцентричной, богемно одевалась и пересыпала свою речь непонятными литературными аллюзиями, она была добра с Таллулой и познакомила ее с полезными людьми. Таллула также сблизилась с Одри Картен, игравшей Уну. Как и ее героиня, Одри была вспыльчива, но также отличалась чувством юмора и дерзостью. Они с Таллулой нашли друг в друге родственные души, перешучивались на репетициях, без приглашения заявлялись на вечеринки и секретничали за бутылкой вина. Одри познакомила Таллулу со своим одиннадцатилетним братом Кеннетом; Таллула от души расцеловала мальчика и провозгласила себя его почетной старшей сестрой.

Самой влиятельной новой подругой Таллулы стала Ольга Линн, хотя Таллула общалась с ней чисто из практических соображений. «Божественная женщина, – рассыпалась она в восторгах в письмах к Уиллу, – мы с ней… очень подружились». Напудренная и нарумяненная Ольга, казалось, не имела возраста; великосветские амбиции ее ничуть не ожесточили. Она проявляла к Таллуле материнскую заботу и летом 1923 года предложила ей съехать из убогой служебной квартиры и поселиться в одной из комнат большого дома, который арендовала на сезон в Лондоне. Переезд значительно облегчил Таллуле жизнь. Актерам в британских театрах платили не так уж много: Таллула получала всего тридцать фунтов в неделю. Вдобавок она была очень расточительна и так и не научилась высчитывать курс доллара к фунту, поэтому влезла в огромные долги. Лишь через несколько лет она смекнула, что блузка за пять фунтов на самом деле стоит 20–25 долларов. У Ольги она жила бесплатно, ее окружали слуги, на столе всегда был горячий обед, а в кране – горячая вода. От такой жизни Таллула была в восторге, а еще больше радовалась новым соседкам: вместе с ней в доме жили Глэдис Купер и леди Айдина Сэквилл, чей недавний развод обсуждал весь Лондон.

В доме Ольги Таллула завоевала статус всеобщей любимицы; старшие подруги также воспринимали ее как свой «проект». Они с удовольствием наблюдали за ее проделками: за ужином у Ольги Таллула впервые в Лондоне показала свой фирменный трюк – колесо. Но им казалось, что ей не хватает лоска. В новом сезоне носили юбки уже до середины икры, а платья модного покроя совсем не украшали пухлую фигурку Таллулы. Ее посадили на диету и отвели к дизайнеру Молинье, чтобы собрать гардеробную базу. (У Таллулы не было собственного стиля, а пестрый гардероб отражал ее желание походить на всех своих кумиров сразу – от Мэри Пикфорд до Этель Бэрримор.)

Ольга также ввела Таллулу в свой круг – а в Лондоне она знала всех и вся. «Кто дружит с Огги, знает, кто есть кто и что есть что», – отмечал писатель и музыкальный критик Перси Колсон. В конце лета Таллула с Ольгой поехали в отпуск, и Ольга свела ее с Коулом Портером, Мод Кунард и вездесущей светской львицей из Сан-Франциско Эльзой Максвелл. В Лондоне Таллула познакомилась с певицей мюзик-холла Доун Фаррер, Даффом и Дианой Купер и Айвором Черчиллем. С последним, вторым сыном герцога Мальборо, и его матерью, нью-йоркской наследницей Консуэло Вандербильт, Таллула перешла на «ты» и опрометчиво решила, что стала в этом обществе своей. В письме Уиллу она хвасталась: «Не так уж плохо для простушки из Джаспера, Алабама».

Одним из ее любимых новых друзей стал сэр Гай Лакинг, которого все называли Фрэнсисом, полный юноша «непонятного гендера», забавлявший ее своей манерностью. Он относился к Таллуле с платоническим обожанием, как к младшей сестре, болтал с ней по телефону и присылал цветы. Она также сблизилась с Максом Бивербруком. Газетный магнат не мог не заметить эту яркую звездочку, взбудоражившую весь Лондон, а поскольку Диана уехала в Нью-Йорк, решил, что Таллула сможет заменить ее и стать новой героиней светской хроники. Он подсылал к ней журналистов, и хотя Таллула отказалась от его предложения упоминать ее в заметках театральных критиков только в хвалебном ключе, ее имя и фотографии так часто мелькали на страницах «Дейли Экспресс» и «Сандей Экспресс», что это определенно поспособствовало ее карьере.

Впрочем, их дружба не ограничивалась взаимовыгодными интересами. Как и Диана, Таллула восхищалась Бивербруком, считая его большим оригиналом. «Блестящий собеседник с превосходной памятью», – писала она. Бивербрук относился к Таллуле с большой теплотой, приглашал на вечеринки и загородные уикенды, знакомил с влиятельными людьми – от плейбоя Ага-хана до лорда Бальфура и Дэвида Ллойда Джорджа. Вскоре в Лондон приплыл отец Таллулы, чтобы ненадолго ее навестить, и она, лучась от гордости, представила ему всех этих уважаемых людей.

В великосветских кругах Таллула, будучи самой модной актрисой того сезона, считалась забавным трофеем. Но после закрытия «Танцоров» ей стоило большого труда найти новую работу. В Лондоне, как и в Нью-Йорке, ставили не так уж много достойных новых пьес, и в последующие восемнадцать месяцев Таллула играла в постановках самого разного, в том числе сомнительного, пошиба. В «Кончите» (март 1924-го) ей досталась роль страстной испанской танцовщицы, которая везде ходила с маленькой «ручной» обезьянкой. Обезьянка оказалась настолько неуправляемой, что Таллуле приходилось придумывать шутки и делать колесо, чтобы отвлечь зрителей от ее проделок. В пьесе «Этот брак» (май 1924 года) Таллула играла смешливую прямодушную девчонку, влюбленную в женатого мужчину. Ее игру хвалили критики – не всякая лондонская актриса могла с такой же невозмутимостью произнести: «Совесть – не печень, можно прожить и без нее». Но пьеса провалилась, и через три недели ее сняли с репертуара.

Детектив «Скрипящий стул» с ее участием (июль 1924-го) оказался более коммерчески успешным, но все же не мог сравниться с триумфом «Танцоров». Пожалуй, в этот период самой удачной ее ролью была та, которую она играла не в театре, а в жизни. Как и на Манхэттене, в Лондоне она всеми силами стремилась произвести впечатление и прославилась своими дерзкими высказываниями. «Дорогая, в эти выходные я к маркизе не поеду, надоело спать втроем в одной кровати», – говорила она, намекая на сексуальные предпочтения маркизы Милфорд-Хейвен. «В чем дело, не узнал меня в одежде?» – сказала она как-то графу, который таращился на нее за ужином в «Савое», приведя того в полное недоумение.

Она расширила свой репертуар проделок и трюков: уехав от Ольги и сняв новую квартиру на Керзон-стрит, встречала гостей в откровенном дезабилье и переняла у Зельды привычку принимать посетителей, сидя в ванне. Она ужасно водила машину и этим заслужила скандальную известность: в первое же лето в Лондоне купила маленький зеленый «Тэлбот», отвалив за него двести фунтов, но, несмотря на уроки вождения, так и не овладела даже основами. Планировка лондонских улиц казалась ей ужасно нелогичной, и в отчаянии она начала вызывать такси и просить таксистов, чтобы те вели ее в нужное место, а сама ехала за ними. Разумеется, когда эта история просочилась в прессу, Таллула поняла, что это хорошая реклама: к ее без того красочной репутации добавилась слава очаровательной глупышки, неспособной ориентироваться на местности.

В поздних мемуарах и интервью она признавалась, что под маской глупой дерзости она скрывала страхи. «Я была отнюдь не так беспечна, как могло показаться со стороны. Самоуверенная, наглая, смелая снаружи, внутри я сжималась от страха, что часы в любой момент пробьют двенадцать и я вернусь в свой жалкий номер в “Алгонкине” или, чего доброго, во двор дедова дома в Джаспере». И даже тогда были те, кто замечал, каких усилий ей стоило поддерживать этот якобы спонтанный образ. У Сесила Битона был особенно острый глаз; как-то раз он наблюдал за ее появлением в «Эйфелевой башне» и был поражен, как умело она «обработала» весь зал, задерживалась у каждого столика и сыпала остротами. «Она так старательно разрабатывала свой публичный образ, что тот всегда казался естественным. На самом деле это просто игра».

Впрочем, лондонцев вполне устраивал ее публичный образ. В обществе, где все говорили с аристократическим акцентом и отличались безупречными манерами, ее американское бахвальство звенело восторженным эхом. Даже самые пресыщенные светские персоны приходили в замешательство, когда она спокойно заявляла: «Я перепробовала разные виды секса. В миссионерской позиции у меня начинается клаустрофобия, а в других затекает шея или сводит челюсть». Таллула всегда притворялась более опытной, чем была на самом деле, но в Лондоне разрыв между ложью и действительностью стремительно сокращался. Ее семья осталась далеко, и она с легкостью соглашалась на мольбы мужчин сводить ее выпить и потанцевать. Среди них попадались актеры, но, как она с гордостью заявляла, были и богачи, и титулованные европейские аристократы. «В Лондоне я привлекала всеобщее внимание, – вспоминала она, – и это очень льстило моему самолюбию и заряжало энергией! Лондонские франты бились за возможность побыть в моем обществе… и я вовсю наслаждалась их легкомысленным вниманием, даже, пожалуй, слишком». Она стала выпивать, баловалась наркотиками – тогда это было модно, и, возможно, именно поэтому у нее было так много интрижек. «Лондонские франты» отчасти компенсировали неустойчивую привязанность Нэпса. Таллула жила в свое удовольствие и не планировала остепеняться, но не теряла надежды, что Нэпс однажды сдержит обещание и женится на ней. Ей было неприятно осознавать, что за два года в Лондоне он так и не познакомил ее со своей семьей и не намекал на дальнейшее развитие событий.

Таллула не подозревала, что ей не стоило даже надеяться на брак с Нэпсом. В 1919 году умер его отец, богатство Элингтонов перешло к нему, и он относился к семейным обязанностям очень серьезно. Случись ему жениться, он выбрал бы в жены ту, чей статус и поведение соответствовали аристократическому титулу Элингтонов. Американская актрисулька, прославившаяся своим сквернословием и голыми фотографиями, никак не годилась на эту роль. А Таллула, дитя Нью-Йорка, упорно не понимала этой непоколебимой логики. Попытки Ольги обучить ее манерам внушили ей иллюзию, что двери общества теперь для нее открыты. «Мне можно говорить “дерьмо”, дорогая, – любила повторять она, – я же леди». С ней захотели познакомиться Эдвина и Луис Маунтбеттен, третий сын короля принц Джордж регулярно приходил на ее спектакли, и все это внушило ей ложное убеждение, что для нее больше не существует национальных и классовых преград.

Однако даже в послевоенной Британии актеры, теннисисты и журналисты хоть и могли общаться с титулованной элитой, вынуждены были подчиняться неумолимым правилам. Когда мать Дианы герцогиню Ратленд спросили, была ли Таллула когда-нибудь помолвлена с Нэпсом, та ответила неутешительно: «Так думала только она. Нейпир был прекрасно осведомлен о своем долге перед империей и даже не рассматривал ее кандидатуру».

Чтобы не думать об этой неопределенной ситуации, Таллула отвлекалась на других мужчин. С некоторыми у нее вполне могло сложиться что-то серьезное: так, за ней ухаживал красавец Майкл Уорделл, газетный магнат, с которым ее познакомил Бивербрук; он носил загадочную черную повязку на глазу, что делало его похожим на пирата. Но большинство интрижек – Таллула хвастливо называла их «страстными романами» – были краткосрочными и редко длились дольше нескольких ночей. Таллула встречалась и с женщинами. Водила знакомство с писательницей Рэдклифф Холл и ее любовницей, скульпторшей Уной Трубридж; дружила со светской львицей лесбиянкой Барбарой Бах. По слухам, она переспала с американской певицей Флоренс Миллс и состояла в чуть более длительных отношениях с ее ученицей, миниатюрной жизнерадостной худышкой Моникой Моррис, «плоской, как доска», которая «вечно разгуливала голышом в гримерке… и ей было все равно».

Но в Лондоне Таллула уже не заявляла во всеуслышание о своей нетрадиционной ориентации. Агрессивные политизированные лондонские лесбиянки вызывали у нее резкое отторжение – Сесил Битон называл их «куклами-чревовещателями» за полное отсутствие чувства юмора и мужские костюмы. Пригрозив влепить оплеуху Рэймонду де Трэффорду, назвавшему ее лесбиянкой, Таллула не жеманничала: его слова оскорбили ее на самом деле. Но главная причина заключалась в том, что мужское общество теперь казалось ей более интересным и разнообразным, а еще она больше не боялась рисковать.

Она впервые забеременела в середине 1920-х и в панике побежала за советом к Ольге Линн. Огги прекрасно знала, что делать в таких случаях и к кому обратиться, и направила Таллулу к медсестре, которая вколола ей физраствор и отвезла в дом таинственного «друга». Все было устроено лучшим образом, и все же аборт оказался болезненной и опасной процедурой. Таллула потеряла много крови и две недели не вставала с постели. Впрочем, это не помешало ей продолжать в том же духе, и к тридцати годам за плечами у нее было три аборта, причем она не стеснялась говорить об этом вслух с дерзким юмором висельника, да так, что в ее насмешливых устах аборт казался чем-то почетным. «Никогда больше не вернусь в эту дыру, – говорила она после очередной процедуры. – Меня оперировали ржавыми гвоздями и тупыми бритвами». Она молчала о сгустках крови, режущей боли, унижении и необходимости соблюдать тайну. Подруга Таллулы актриса Глэдис Хенсон говорила: «Она умела притворяться, что ей море по колено, но это было не так».

Не считая тех двух недель, что Таллула пролежала в кровати, восстанавливаясь после аборта, она работала как одержимая и почти беспрерывно выступала на лондонской сцене. Соглашалась на любые роли, даже самые никчемные. Перспектива остаться без работы и пропасть из поля зрения публики пугала сильнее участия в паршивых спектаклях. Однако к началу 1925 года даже Таллула поняла, что неразборчивость в выборе ролей вредит ее карьере. Ей нужна была роль «смелая, дерзкая, шокирующая», и она признавала, что такую роль нужно дождаться. Она надеялась, что ее пригласят в бродвейскую адаптацию рассказа Сомерсета Моэма «Дождь». Героиня рассказа Сэди Томпсон, юная проститутка, сближается с религиозным фанатиком, который хочет ее «исправить». Это была смелая роль, о которой Таллула мечтала. Она услышала, что «Дождь» будут ставить в Лондоне, и была готова пойти на что угодно, лишь бы работа досталась ей. Отвергнув все новые сценарии, которые ей предлагали, села на корабль и отправилась в Америку, чтобы встретиться с Моэмом, увидеть постановку во второй раз и внимательно изучить игру американской актрисы Джин Иглс, исполнявшей роль Сэди.

Ситуация складывалась обнадеживающе. Таллула не сомневалась, что роль досталась ей, и даже участвовала в первых репетициях лондонского спектакля. Но потом на репетицию пришел Моэм, и ему показалось, что Таллуле не хватает индивидуальности, что она скорее подражает Иглс, чем сама «нащупывает» героиню. Он попросил ее заменить. Таллула никогда не сталкивалась со столь серьезной профессиональной и публичной неудачей. Ее гордость и амбиции были уязвлены. Ей было невыносимо представлять, как весь Лондон станет о ней судачить; наслушавшись закулисных сплетен, – она вернулась в квартиру, проглотила двадцать таблеток аспирина и написала предсмертную записку: «Пусть дождь прекратится».

Доза оказалась несмертельной: Таллула просто крепко уснула и проснулась с больной головой. И хотя в душе она несколько месяцев переживала унижение, от публичного позора ее спасло поступившее в последний момент предложение сыграть в новой пьесе Ноэля Кауэрда «Падшие ангелы». Всего за неделю до премьеры у одной из главных актрис случился нервный срыв; понадобилась срочная замена. Таллула обожала подобные чрезвычайные ситуации: она потребовала еженедельный гонорар в сто фунтов – Кауард тут же согласился – и приступила к репетициям с энтузиазмом, который Кауард назвал «поистине фантастическим». У Таллулы была фотографическая память, она выучила роль и в день премьеры не перепутала ни словечка.

Роль была словно написана специально для нее. Она играла Джулию Стерролл, молодую женщину, которая всем делилась с лучшей подругой: платьями, коктейлями, даже любовниками. И хотя быстрые и выразительные диалоги Кауарда было не так-то просто сыграть – они требовали чистоты произношения, а Таллула с ее алабамским акцентом порой не справлялась, – мало кто из актрис был способен произносить реплики с той развязностью, что давалась Таллуле совершенно естественно. В ответ на упрек, что Джулия совсем сорвалась с катушек под влиянием алкоголя, Таллула встряхивала головой, топала ножкой и отвечала: «Все мои катушки на месте!» – при этом в ее голосе звучала такая провокация, что у зрителей не оставалось сомнений: эта девица способна на любое беспутство.

В вечер премьеры Таллула, пожалуй, даже переборщила с комической импровизацией. Обида, вызванная отказом Моэма, еще саднила, и публика восторженно заулюлюкала, когда Таллула сымпровизировала и изменила строчку «о Боже, дождь» на многозначительное «Господи, только не ДОЖДЬ». Таллула всегда начинала скучать, если спектакль шел дольше нескольких недель, и в этот раз не удержалась от новых проказ. На одном из спектаклей заменила имбирный эль в стаканах актеров на настоящее шампанское, и те повеселели, хотя с каждой сценой обстановка становилась все более рискованной.

Кауард не сомневался, что она угробит его пьесу, и терпел ее выходки сквозь зубы, но преданная свита «девушек с галерки» прощала ей все. В «Мире театра» писали, что ни одна актриса не могла похвастаться таким числом поклонниц. Для секретарш, продавщиц, швей и работниц фабрик Таллула и ее персонажи символизировали мир мечты. «Там, на сцене, она щеголяет в платьях, которые стоят как вся годовая зарплата [этих девушек], – писал Хьюберт Гриффит из “Ивнинг Стэндард”. – Она живет в дорогих апартаментах в Париже, Довиле и Сен-Жан-де-Люзе, а влюбленные юноши в роскошных фраках соревнуются за ее внимание. Мисс Таллула Бэнкхед изображает тех, кем в той или иной степени хочет стать каждая девушка с галерки; она – их воплощенная мечта».

Хотя Гриффит приводил полное имя Таллулы, читатели поняли бы, о ком речь, даже если бы он назвал ее просто по имени. Для девушек с галерки она была просто Таллулой; когда она выходила на сцену, они скандировали: «Аллилуйя, Таллула, наша прекрасная Таллула». Вскоре критики и комментаторы последовали их примеру. Арнольд Беннетт, в начале 1930 года посвятивший «культу Таллулы» целую колонку в «Ивнинг Стэндард», считал этот феномен удивительным. «Почему мисс Бэнкхед всегда называют просто Таллулой? Лишь наш достопочтенный Хэннен Суоффер [театральный критик “Экспресс”] имеет право говорить “Мари” [Темпест], “Глэдис” [Купер], “Сибил” [Торндайк] и “Эвелин” [Лэй]».

Что более поразительно, от ее имени был образован глагол. «Таллулить» – так называли дерзкое жизнерадостное поведение в духе ее пресловутых проделок. Как она сама объяснила нью-йоркскому репортеру, присланному в Лондон с целью выяснить причину ее успеха в Британии, «тут людям нравится смотреть, как я таллулю – пою, танцую, встряхиваю волосами и играю легкомысленные роли».

Для кого-то ее притягательность была загадкой. Так, Беннетт признавался, что у него вызывает недоумение преданность ее фанаток, которые «принадлежат к классу клерков», но каким-то образом умудряются половину рабочей недели простаивать в очереди за билетами, чтобы увидеть ее на сцене, а потом терпеливо дежурят у служебного выхода, чтобы посмотреть, как она идет к машине. Беннетт не понимал, какая польза этим «умным, молодым и перспективным… девушкам» от поклонения Таллуле, разве что между ними ведется некое тайное соревнование и они потом хвастаются «перед друзьями, сколько часов прождали, надеясь увидеть свою любимицу».

Беннетт не видел, сколько усилий Таллула прилагала, чтобы заручиться преданностью этих девушек. Она всегда уважала их желание потратить последние деньги на билет и терпеть дискомфорт, чтобы ее увидеть. Билеты на галерку не продавали заранее, и чтобы попасть на премьеру, многие становились в очередь за двое суток. Те, кому приходилось покинуть очередь и пойти на работу, занимали место с помощью маленькой табуреточки, которая крепилась цепью к железной ограде театра; на табуретках они писали свои имена. Тех же, кто оставался в очереди, администрация театра угощала чаем, а уличные торговцы наладили продажу бутербродов и пирогов.

В обмен на такую преданность Таллула осыпала поклонниц особыми маленькими знаками внимания. Выходя на поклон, она всегда первым делом улыбалась и кланялась галерке, а самую преданную группу поклонниц – человек двадцать – приглашала за кулисы в гримерку, знакомилась с ними, расспрашивала об их жизни. Одна такая девушка, Иди Смит, впоследствии стала ее секретаршей и, пожалуй, самой преданной и надежной подругой. Благодаря своему спокойному сильному характеру Иди легко справлялась с частыми сменами настроения Таллулы, не чуралась ручного труда. Таллула вечно не могла открыть жестяные коробки со своими любимыми сигаретами «Голд Флейк», и Иди делала это за нее. Но понукать собой она не позволяла. Как-то раз они вдвоем выпивали в баре; Таллула заметила красивого мужчину и приказала Иди «пойти и привести его сюда». Равнодушная к мужчинам Иди – она любила женщин – недовольно отвечала: «Я вам не сводня. Сами идите и приведите».

В сентябре 1925 года театральная карьера Таллулы вышла на новый уровень благодаря «Зеленой шляпе», адаптации одноименного бестселлера Майкла Арлена. В Британии Арлен считался кем-то вроде местного Фицджеральда. Его рассказы о плейбоях и светских девицах, описания одежды, автомобилей и интрижек пользовались ошеломляющим успехом. И хотя сегодня его стиль кажется душным набором цветистых литературных тропов и навязчивого сексуального подтекста, во времена Таллулы его намеки на аборты, венерические заболевания и легкие эротические перверсии казались очень смелыми: Арлен нарушал табу и этим зарабатывал на жизнь.

Роман «Зеленая шляпа» был его самым удачным и скандальным произведением. Героиня романа Айрис Сторм – девушка из низших слоев общества – помолвлена с молодым аристократом Нейпиром Харпенденом, но его семья разрывает помолвку. Сердце Айрис разбито, и она пускается во все тяжкие, но в конце концов снова обручается – в этот раз со спортсменом Боем Фенвиком. Однако Бой неожиданно совершает самоубийство в вечер свадьбы. И хотя истинная причина суицида – стыд оттого, что он подцепил венерическую болезнь, Айрис решает защитить его доброе имя, пожертвовав своим собственным, и говорит всем, что Бой умер от отчаяния, узнав, что она не девственница.

На протяжении всех этих перипетий Нейпир продолжает любить Айрис, но, когда снова решает на ней жениться, она возражает, что его семья и друзья будут всегда ее презирать и считать «порченым товаром». В конце Айрис наносит сокрушительный удар всем «негодяям с лицами патрициев и умами простолюдинов» – совершает суицид, врезавшись в старый вяз на территории поместья Харпенденов на своем желтом «Хиспано-Суиза».

Некоторые аспекты этой роли представляли для Таллулы большой интерес. Айрис принадлежала к той же категории трагических героинь, что и Маргарита из «Дамы с камелиями» – падшая женщина с героическим сердцем. Таллуле еще не приходилось изображать на сцене столь широкий эмоциональный спектр. Но куда большим преимуществом для нее являлась шумиха, окружавшая «Зеленую шляпу» со дня премьеры. На сцене сюжет и герои Арлена казались еще более аморальными, чем на бумаге; начались призывы к запрету спектакля, и Таллула купалась в лучах скандала. Людям казалось, что история Айрис во многом повторяет ее собственную, и, когда один критик сказал, что Таллула «не играет Айрис Марч – она и есть Айрис Марч», его слова восприняли буквально.

Таллула встречалась с Арленом лично; по словам Суоффена, она принадлежала к «избранному кругу» друзей писателя. Факт их реального знакомства породил слухи, что отчасти прототипом Айрис была Таллула. Сплетники отмечали, что любовника Таллулы тоже звали Нейпиром, да и сама Таллула признавалась, что по меньшей мере одну сцену – купание в Темзе – Арлен списал с ее приключений.

Популярность пьесы пошла на благо Таллуле, но сам спектакль ей не нравился. Реплики Айрис казались ей невыносимо напыщенными, а сама героиня – занудой без чувства юмора. Из Парижа приехали Зельда и Скотт и согласились, что спектакль ни к черту, а бесконечный самопиар Арлена (что удивительно) вызывает лишь неприязнь. Зельда писала подруге: «Вернулась из проклятой Англии, где произрастают фрукты вроде Майкла Арлена – выносливые однолетники, как указано в каталоге семян». И все же пьеса произвела фурор. Премьеру в театре «Адельфи» посетили практически все титулованные лица и знаменитости: принц Уэльский, Глэдис Купер, маркиза Милфорд-Хейвен (в кокошнике), леди Керзон. Через неделю Бивербрук повел Таллулу на ланч с Ллойдом Джорджем; войдя в гостиную премьер-министра, та увидела, что весь пол завален газетами, и все раскрыты на театральной рубрике с обзорами ее спектакля.

Теперь задача Таллулы заключалась в том, как бы не растерять успех. Она по-прежнему считала актерство своим призванием и хотела играть не только флэпперов, но пока у нее почти не было возможности доказать, что она на это способна. Режиссеры ценили ее особые таланты: эмоциональность, с которой она отвечала другим актерам на сцене; искристость и способность электризовать все вокруг; редкое умение гипнотизировать зрительный зал. Беннетт писал: «Я видел, как Таллула одной лишь силой своего присутствия электризует зал даже во время самой идиотской и легкомысленной пьесы».

При этом почти все соглашались, что у нее хромает или даже совсем отсутствует техника. В частности, она так и не смогла улучшить дикцию. Пять прожитых в Лондоне лет немного приглушили акцент, но говор южных штатов был неистребим. Не улучшала ситуацию и недавно приобретенная манера растягивать гласные – журнал «Стейдж» называл это «современной тягучестью». Эту манеру речи ввела в моду лондонская молодежь, те, кого в 1924 году в «Дейли Экспресс» Бивербрука окрестили «юными и блестящими». Они сильно растягивали гласные и практически глотали согласные: «дааааараааагууууша», «мииииилочка», «блееееск» – слова напоминали оргазмические вздохи или постепенно усиливающийся восторженный визг. Но одно дело вздыхать так на вечеринке в Сохо и совсем другое – на сцене: порой зрители просто не могли разобрать, что говорила Таллула.

Помимо произношения, Таллулу стали критиковать за некоторые манерные жесты. В драматические моменты она всегда встряхивала головой и откидывала волосы назад; в любой роли ее тело само складывалось в модную флэпперскую позу – по-кошачьи выгнутая спинка, томно скругленные плечи. Ее фанатки хотели видеть ее именно такой, но критикам этот неизменный язык тела казался признаком неумения перевоплощаться.

Даже ее лучшие черты – искристость и способность «зажечь» сцену – вызывали противоречивые отзывы. Театральный критик журнала «Ив» писал, что «за каких-то полминуты она выпускает столько эмоций и выкладывается так, как другие английские актрисы, умеющие выражать лишь деликатное волнение, не выкладываются и за три акта». Другим критикам этот талант казался обычным эксгибиционизмом, удачной для актрисы чертой личности, которая, однако, проявлялась отнюдь не всегда. Бывший любовник Ноэля Кауарда Джеффри Амхерст, пристально наблюдавший за Таллулой в «Падших ангелах», отмечал, что «во вторник она могла быть ослепительной, в среду – пресной, а что будет в четверг, знал один Господь Бог».

Во многих отношениях Таллула была перфекционисткой, придавала огромное значение костюмам и освещению, и вместе с тем ее игра была небрежной. Искрившийся остроумием диалог мог внезапно затухнуть; она умела чувствовать момент, улавливала настроение, но актерским мастерством не обладала. В том же обвиняли и Жозефину Бейкер, но та упорно трудилась над преодолением этой слабости, а вот Таллулу считали неспособной прилагать усилия ради достижения этой цели. Бэзил Дин, продюсер многих пьес с ее участием, в конце концов пришел к выводу, что ей «не хватало упорства, а лишь упорством можно было преодолеть отсутствие базового образования… Театр, как и все прочие аспекты жизни, был для нее экспериментом, и в случае неудачи она была готова легко его бросить».

Реши Таллула стать более зрелой актрисой, ей пришлось бы научиться с умом выбирать роли и дожидаться тех, в которых она могла бы проявить себя или выступить в неожиданном амплуа. Но она оказалась на это неспособна. Снова и снова она отдавала предпочтение однотипным героиням и играла гламурных падших женщин или бойких работающих девушек. Справедливости ради надо сказать, что в то время на лондонских театральных подмостках не так уж часто можно было встретить другие типажи, но проблема также заключалась в том, что Таллула нуждалась в постоянном заработке. Хотя в конце 1925 года она получала уже двести пятьдесят фунтов в неделю, а к концу 1920-х годов ее заработок вырос до пятисот фунтов, она тратила деньги гораздо быстрее, чем успевала зарабатывать.

Кроме того, поклонницы возлагали на нее некоторые надежды. «Девушки с галерки» желали видеть ее в определенного рода ролях, и ей не хотелось их разочаровывать. Они хорошо приняли ее следующую пьесу – остроумную дерзкую мелодраму о современном браке «Шотландский туман», но другой спектакль с ее участием – «Они знали, чего хотели», премьера которого состоялась в мае 1926 года, – встретили с пугающим неодобрением. А ведь для Таллулы это был тот самый повод проявить себя, которого она так долго ждала. Она играла Эми, девушку из рабочего класса из Калифорнии, которая соглашается выйти замуж за Тони, шестидесятилетнего итальянца, владельца виноградника. Эми хочет быть хорошей женой, но Тони неудачно падает, становится инвалидом, а Эми поддается соблазну и заводит интрижку с красивым бригадиром Джо. Интрижка приводит к беременности, но дальше все складывается вразрез с классическим драматическим сценарием: Эми не умирает, ее не клеймят позором, Тони принимает незаконнорожденного ребенка как своего собственного, и Эми возвращается к мужу.

Сюжет пьесы отличался редким для того времени психологизмом, а Сидни Ховард написал для нее потрясающие живые диалоги. Таллула почувствовала, что имеет дело с драмой совсем иного рода, и решила не ударить в грязь лицом. Она сама купила себе костюмы – скромные платья, которые обошлись ей всего в шесть фунтов, не чета гардеробу от «Шанель», которым она щеголяла в «Зеленой шляпе». Часами обсуждала персонаж Эми и ее жизненные обстоятельства с американским актером Гленном Андерсом, широкоплечим красавцем, игравшим Джо.

Ее дотошность поразила Андерса: «Таллула старалась изо всех сил. Она была на все готова». Многие говорили, что это лучшая роль в ее карьере. Ее коллега, актриса Кэтлин Несбитт, вспоминала, что в сцене, где Эми разрывается между долгом и чувствами к Джо, Таллуле удалось изобразить мучительное сексуальное томление, куда более волнующее и натуральное, чем ее обычные сценические ужимки. Когда Эми и Джо наконец касались друг друга, по телу Таллулы пробегала мелкая дрожь, передававшаяся зрительному залу. Несбитт писала: «В жизни не видела, чтобы актриса создавала столь сильный эротический накал, не произнося ни слова».

Почти все критики сходились в одном: Таллуле наконец удалось вырваться из порочного круга однотипных низкопробных пьес. Джеймс Эгейт хвалил ее «правдивую эмоциональную игру, что шла от сердца, но контролировалась разумом». Сэр Джон Ирвин из «Обсервера» подчеркнул «драматический накал» ее игры и добавил, что «не догадывался, что она на такое способна». Тем же вечером Таллула пошла танцевать с Андерсом в клуб «Эмбасси». Андерс был в смокинге, Таллула – в длинном зеленом платье, и, поймав их отражение в зеркалах бального зала, Андерс пробормотал ей на ухо: «Боже, как прекрасно мы смотримся, когда танцуем». В клубе присутствовал принц Уэльский, и для Таллулы это стало несомненным подтверждением ее успеха.

Она заслужила одобрение критиков, но увы – девушки с галерки были разочарованы. Дешевые платья и скромный макияж Эми не несли для них никакой привлекательности; в диалоге не было пикантного подтекста, чтобы в нужный момент восторженно визжать, и Таллула не выходила на поклон в конце каждого акта, то есть поклонницы не имели возможности продемонстрировать свою к ней любовь. Несколько спектаклей – и галерка опустела.

Таллула ощущала странную растерянность, выходя на сцену без поддержки своих верных фанаток: детский страх быть брошенной никуда не делся. Впоследствии она лишь однажды рискнула снова вызвать недовольство девушек с галерки: сыграв Маргариту в «Даме с камелиями», постановке 1930 года по роману Дюма. Ее привлекла эта роль, потому что Маргариту когда-то играла Сара Бернар – для поколения Таллулы та оставалась легендой. Сыграв в спектакле по классическому историческому роману, она также надеялась дать отпор критикам, с насмешкой отмечавшим, что все ее героини рано или поздно оказываются на сцене в трусах. «Уж в этом-то спектакле раздеваться не придется!» – с надеждой говорила она.

Но несчастная куртизанка Маргарита в исполнении Таллулы не понравилась ни критикам, ни зрителям. Длинные литературные монологи, неудобные кринолины и тугие кудряшки, жертвенная поза святости, которую ей приходилось принимать, – все это казалось чуждым Таллуле. Та сама признавалась, что чувствует себя «фальшивкой», а коллега по сцене Джоан Мэтесон утверждала, что эта роль будто «задавила» в ней ее «потрясающую искристость». Гримерка Таллулы всегда становилась центром притяжения актеров и съемочной группы, там всегда царил шум, распивали напитки, смеялись и устраивали спонтанные вечеринки. Но критика «Дамы с камелиями» оказалась столь резкой, что коллеги решили оставить ее в покое.

Стоит ли удивляться, что она снова вернулась к привычному типажу. Критики ругали предсказуемость пьес, где все крутилось вокруг секса и выпивки, зато на премьере «Золотоискателей» в декабре 1926 года галерка взрывалась оглушительными аплодисментами. Таллула играла бойкую девчонку из кордебалета; та делала «колесо», а чарльстон в ее исполнении удостоился похвалы самой Адель Астер. Последняя же бурная сцена «Эдемского сада» (май 1927-го), в которой Таллула появлялась в нижнем белье, каждый вечер провоцировала восторженные визги поклонниц.

Гленн Андерс, с которым Таллула сблизилась, пока они вместе работали в «Они знали, чего хотели», стал одним из немногих, кому она призналась в уязвимости своего положения. Она зависела от своей славы, но чувствовала себя в ловушке. Ей казалось, что большинство людей жаждут ее общества исключительно потому, что их привлекает блеск ее популярности. Вместе с тем она не могла противостоять стремлению всегда находиться в центре внимания. В конце 1927 года она купила трехэтажный дом в Мейфэре и декорировала его в элегантном стиле ар-деко: серебряные росписи на стенах и золотой ковер, розовая мебель и темные стеновые панели. Она устраивала роскошные приемы и приглашала толпы гостей, угощая их икрой и коктейлями с шампанским. Молодой актер Чарльз Беннетт, которого позвали на одну такую вечеринку, с изумлением увидел там «всех звезд и самых знаменитых людей в Англии»: те перетекали из небольшой гостиной на кухню и поднимались вверх по лестнице. Вечеринка в честь Этель Бэрримор продолжалась три дня и сменилась следующей, устроенной для другой известной подруги.

Таллула запустила социальный циклон. И хотя она сама боялась, что все это показуха и ее «друзья» преследуют лишь собственные интересы, она не знала, как остановиться. Ее закрутили шестеренки звездного образа жизни – тот же механизм, рабами которого стали Зельда и Скотт в Нью-Йорке. Ярким показателем ее звездности стала ее популярность у «юных и блестящих» – лондонской золотой молодежи. Эти эстеты и модные бунтари стремились как можно чаще попадать на страницы газет и сообщали репортерам (с которыми водили дружбу), где состоится их следующее сборище. Каждый новый маскарад оказывался роскошнее и вычурнее предыдущего, а имя Таллулы в списке гостей гарантировало интерес газетчиков.

Она была так популярна, что случись ей пойти в театр в качестве зрительницы, половина зала вставала и выгибала шеи, чтобы на нее посмотреть. Это льстило ее самолюбию, но даже она понимала, что несправедливо перетягивает внимание на себя с самой постановки, которую пришла увидеть. В 1927 году ее звездность достигла апогея. В том году ее включили в список десяти самых выдающихся женщин Британии; Оливер Мессель пришел на бал-маскарад в наряде ее героини из «Эдемского сада», а все газеты по обе стороны Атлантического океана пестрили слухами о ее помолвке с румынским принцем Николаем.

Сесил Битон считал, что Таллула превращается в пародию на саму себя. Он заметил, что ее юная сияющая красота ожесточилась, и теперь это сияние казалось искусственным: «Ее щеки напоминали громадные кислотно-розовые пионы. Ресницы, увеличенные с помощью жидкой туши, смахивали на сгоревшие головки спичек, а надутые недовольные губы были накрашены самой яркой малиновой помадой и блестели, как клубничное варенье». Девичья бесшабашность тоже превратилась в подобие сексуального хищничества. Ни для кого не было секретом, что, если в постановке с Таллулой играл красивый молодой актер, ему не удавалось избежать ее сексуальных посягательств. Однажды она пригласила молодого актера к себе домой на чай, усадила его напротив и села, раздвинув ноги под таким углом, чтобы он мог заглянуть ей под юбку. Во время репетиции любовной сцены в спектакле «Шотландский туман» Таллула так откровенно провоцировала Годфри Тирла, игравшего главную мужскую роль, что его жена, присутствовавшая на репетиции, заплакала от обиды. Бэзил Дин вспоминал: «Ей казалось, что ее дорогого Годфри насиловали на ее глазах». Уходя со сцены, Таллула жестоко пошутила: «Хорошо, что на мне были трусики!»

Этот тон был хорошо знаком ее сестре Евгении. Все детство Таллула компенсировала свои комплексы, издеваясь и насмехаясь над старшей сестрой. Даже сейчас их прежнее соперничество иногда давало о себе знать, а когда весной 1928 года Евгения заявилась в Лондон и сказала, что тоже хочет играть в театре, между ними разгорелась настоящая вражда.

Предыдущие несколько лет Евгения с мужем Мортоном колесили между Нью-Йорком и Европой. Как и Фиц-джеральды, таким образом они пытались сбежать от проблем в отношениях. Но недавно те достигли критической отметки, и Евгения бросила Мортона, решив заняться карьерой. Вначале Таллула не тревожилась, когда сестра заявила, что намерена покорять лондонскую сцену. Хотя Евгению сразу взяли в постановку – она сыграла танцовщицу в новой пьесе Кениона Николсона «Зазывала», – роль была очень маленькой. Таллула не сомневалась, что сестру взяли из-за фамилии – Бэнкхед, – которую прославила она, Таллула.

Вероятно, Евгения тоже это понимала и, возможно, именно поэтому нарочно попыталась соблазнить мужчину, с которым Таллула в то время встречалась. Тони Уилсон, высокий девятнадцатилетний блондин, был очарован вниманием Евгении и по наивности совсем не догадывался, какими проблемами обернется его решение ответить на ее посягательства. Он не знал, что предательство Евгении пробудит в Таллуле все детские обиды и заставит вспомнить годы, когда отцовское внимание и любовь доставались лишь старшей сестре.

Таллула и в детстве была способна на подлость и ярость, а уж когда выросла, оказалась совсем страшна во гневе. Евгения трусливо сбежала в Париж, воссоединилась с Мортоном, и сестры не разговаривали несколько лет. Однако ее предательство стало лишь прелюдией к другому болезненному удару. В последние годы Таллула виделась с Нейпиром все реже, но так и не оставила мечту об их совместном будущем. Год назад они встречались в Париже – она ездила к Молинье, который шил костюмы для роли в «Золотоискателях». Несколько дней прошли в блаженном забытье – они пили, танцевали, занимались любовью, разговаривали обо всем. Потом Нэпс сказал, что должен уехать – он страдал хроническим туберкулезом и ездил в санаторий на Женевском озере. К восторгу Таллулы, он предложил ей поехать с ним, но, как обычно, задержался и заглянул в казино в Венецию, а она два дня ждала его на озере, не зная, где он. Когда же он наконец приехал, ее ждали «две волшебные недели» счастья.

Эти непостоянные отношения представлялись Таллуле жестокой головоломкой. Временами она чувствовала себя несчастной и «загнанной амбициями» и мечтала остепениться и выйти замуж. В последнее время задумывалась о ребенке – матери младенцев часто удивлялись, когда она подходила и ласково ворковала с детьми. Она даже думала бросить театральную карьеру. Почти десять лет она трудилась не покладая рук, отвоевывала себе место под солнцем и теперь устала. Она вела колонку в «Сандей Экспресс» и с грустью признавала, что хочет отдохнуть от «волнений и тревог» своей напряженной карьеры.

В идеале она хотела создать семью с Нэпсом: тот по-прежнему волновал ее, казался забавным и интересным, как ни один другой мужчина. Она знала, что никогда не полюбит никого так же сильно, но он продолжал относиться к ней беспечно, как к деньгам, которые ставил на рулетку. Возвращаясь в Лондон, Таллула плакала из-за своей неспособности его удержать и отпустить. Она боялась, что в конце концов это окажется неважным, так как его убьет болезнь или извращенная тяга к саморазрушению. «Я знала, что он обречен. И догадывалась, что он этому рад».

Однако она совсем не ожидала, что в итоге потеряет Нэпса из-за другой женщины. В сентябре 1928 года он объявил о помолвке с леди Мэри Сибелл Эшли-Купер, старшей дочерью графа Шефтсбери. Обручившись с этой титулованной юной особой, он поступил в точности как от него ожидали родные. Таллула была опустошена окончательным и бесповоротным разрывом. Естественно, в столь уязвимом состоянии она не смогла устоять перед мужчиной, который вскоре возник в ее жизни и был полной противоположностью Нэпсу: «напористым Ромео», который, кажется, поставил цель завоевать ее и убедить выйти за него замуж.

Через несколько недель после новостей о помолвке Нэпса Таллула поехала на выходные в Брайтон и там встретила графа Энтони де Босдари. Красивый и вроде бы богатый итальянец так истово влюбился в нее, что по возвращении домой она обнаружила от него записку, где он заявлял о своем намерении на ней жениться. Три дня спустя он появился у нее на пороге и стал настаивать, что не уйдет, пока она не согласится выйти за него.

Таллула привыкла к экстравагантным выходкам своих любовников, но Тони был не похож на других ее приятелей. Он выглядел очень по-европейски и потому казался Таллуле романтичным: набриолиненные волнистые волосы, элегантные манеры, эпатажная нарочитая маскулинность. Он утверждал, что приходится кузеном королю Италии и закончил Винчестер и Оксфорд; его высокое происхождение не оставило сомнений, когда он уверенно вошел к ней в дом, велел дворецкому взять выходной, а Таллуле – закрыть глаза, и застегнул у нее на шее бриллиантовое колье.

Рядом с Тони она чувствовала себя женственной и защищенной, а его стремление добиться ее воспринимала как истинную страсть. Когда он заговаривал об их совместном будущем, о детях, которые у них родятся, и своей политической карьере, она позволяла себе мечтать о блаженной тихой жизни под его крылом. По его настоянию она согласилась устроить свадьбу как можно скорее, а в письме сообщила Уиллу, что выйдет замуж еще до Рождества. Будущее казалось полным надежд. Она писала, что «пройдет немного времени», и Уилл может «рассчитывать на внука», а, возможно, она скоро вернется домой.

Но все это были по большей части фантазии. Таллула толком не знала своего жениха – да и себя саму. Ее старая подруга из Монтгомери Сара Мэйфилд в то время была в Лондоне и заметила, как Таллула мечется между влюбленностями: то для нее никого, кроме Тони, на всем белом свете не существовало, то она в шутку намекала, что ей на крючок попалась более «крупная рыбка». Видимо, она сомневалась, так как попросила Тони отложить свадьбу на месяц-другой, а когда в начале нового года вызвалась сопровождать его в деловой поездке в Берлин, засомневалась еще сильнее. При более близком знакомстве Тони стал казаться подозрительным: он постоянно оказывал ей «мелкие знаки внимания», но его мотивы взять ее с собой в Берлин выглядели «коварными и немного скользкими». Так, она обнаружила, что, не посоветовавшись с ней, он пообещал кинокомпании, с которой пытался заключить сделку, что она будет сниматься в их фильмах. «Правда» для Тони была понятием растяжимым. Примерно в то же время Таллула выяснила, что он был женат до встречи с ней и британские законы, вероятно, не признают имеющееся у него подтверждение развода. А по возвращении в Лондон ее друг Фрэнсис Лакинг сообщил ей еще более тревожные сведения. Он покопался в прошлом Тони и выяснил, что тот был отнюдь не богат, хотя утверждал обратное, и даже пока не заплатил за бриллиантовое колье, которое с такой помпой ей вручил. Таллула не поймала на крючок богатого аристократа и дельца, а сама угодила в сеть ловкого мошенника.

Она заказала международный звонок в Берлин и сообщила Тони, что больше не хочет его видеть. Друзья радовались, что обошлось малой кровью, но Таллула страдала от унижения. Ее снова бросили и предали, не успела она оправиться от потери Нэпса. Храбриться и отшучиваться, как раньше, просто не было сил. Как только в графике настал достаточно долгий перерыв, она сбежала из Лондона и устроила себе длинный отпуск на юге Франции.

Там она часами уделяла внимание себе и находила утешение в своем нарциссизме. У нее не получалось контролировать любовников, но она, по крайней мере, могла контролировать свою внешность. Она покрылась роскошным оливково-коричневым загаром, села на диету и стала тонкой, как тростинка. С самовлюбленным удовлетворением она разглядывала свои торчащие подвздошные косточки и стройные ноги. Поскольку короткие флэпперские стрижки теперь носили все подряд, она отрастила волосы а-ля Грета Гарбо и записалась к пластическому хирургу на ринопластику – ей хотелось иметь более тонкую переносицу.

Однако прошлое давало о себе знать душевной болью, и это отразилось в ее портрете. Осенью того года она позировала Огастесу Джону. Тот изобразил ее почти мученицей: скулы выглядят так, будто с них содрали кожу, глаза смотрят затравленно из-под тяжелых век. Портрет выставили в Королевской академии художеств, и многие наблюдатели утверждали, что он ужасен, но Таллула в интервью «Сандей Экспресс» заявила, что Джону удалось запечатлеть ее «настоящую». Ее готовность признать эту тревожную картину своим истинным «я» свидетельствовала и о других проблемах в ее жизни. Налоговое управление США прознало, что она не платила налоги все семь лет, что прожила в Лондоне, и теперь с нее требовали несколько тысяч фунтов, а таких денег у нее не было. Вдобавок ее преследовали очень навязчивые газетчики.

В конце 1920-х годов сплетни о знаменитостях стали пользоваться бешеной популярностью у публики. Журналисты осмелели и начали освещать сексуальные и финансовые скандалы в таких подробностях, на которые прежде было неприлично даже намекать, а если ничего из ряда вон не находилось, следовали примеру американской прессы и попросту выдумывали. Таллула впервые стала жертвой этой моды в 1927 году, когда еще дружила с Тони Уилсоном. Они поехали навестить младшего брата Тони, который учился в Итоне, и повезли мальчика и его друзей обедать в ближайший отель. Это считалось легким нарушением школьных правил, но, когда о случае пронюхали журналисты, они раздули его до размера сенсации. Кто-то даже написал, что Таллула с Тони наняли частный самолет, чтобы «украсть» ребят из Итона; еще один репортер вовсе потерял стыд и намекнул, что в отеле Таллула предавалась сексуальным утехам с пятью несовершеннолетними мальчишками.

Ее репутация к тому моменту стала настолько шаткой, что публика была готова поверить любым выдумкам. История достигла такой широкой огласки, что вмешалась полиция, и началось расследование. Ничего не выяснили, но в Скотленд-Ярде все же составили на Таллулу негативную характеристику. В ней говорилось, что Таллула Бэнкхед мало того что играла в «пьесе на тему секса», но и слыла «половой извращенкой» (под этим, видимо, имелись в виду ее отношения с женщинами). В конце концов ее посчитали настолько подозрительной с точки зрения морали, что решили взять на карандаш с возможностью дальнейшей депортации.

Дело, заведенное в Скотленд-Ярде, позднее обернулось для нее проблемами. Через шесть лет, когда Таллула уже жила и работала в Америке, она подала прошение о пятинедельных гастролях по британским мюзик-холлам. Из ответа чиновника следует, что ей настрого запретили находиться в Англии дольше этого срока: «Учитывая, что нам известно об этой женщине, нежелательно, чтобы она здесь задерживалась».

Таллула, разумеется, не знала, что в Скотленд-Ярде на нее заведено личное дело, но чувствовала сгущающиеся тучи. Даже в театре ей казалось, что она в осаде. Ее фанатки стали агрессивными. На премьере «Ее картонного любовника» в августе 1928 года толпа у театра так разбушевалась, что пришлось вызвать полицию. У служебного входа подъехавшую машину Таллулы начали раскачивать и чуть не опрокинули. Даже внутри толпа истерила, кричала и скандировала так оглушительно, что слова пьесы невозможно было расслышать. Фанатки Таллулы стали для нее обузой, другие актеры и режиссеры начали отказываться с ней работать. Ее обвиняли в том, что она поощряет подобное поведение поклонниц, СМИ распускали грязные слухи, что она крутит с ними романы. Один журналист заметил, что в новой пьесе Таллула вновь разделась до трусов и заявил: «Птичка напела, что эти вялые попытки соблазнения нацелены на женскую аудиторию. Что ж, в наше время все перепуталось – мальчики с мальчиками, девочки с девочками», – язвительно добавлял автор.

В британской культуре того периода выделяются два противоборствующих направления. Популярная пресса становилась все более охоча до грязных сенсаций, но в то же время активизировались реакционные силы и стражи благонравия. В 1928 году – за год до того, как фанаток Таллулы начали высмеивать за симпатии «девочек к девочкам», – министр внутренних дел запретил издавать лесбийский роман воспитания Рэдклифф Холл «Колодец одиночества». Рядом с провокационной рекламой флэпперов, изображенных в коротких юбках и с сигаретами, публиковали газетные заметки, выражавшие крайнюю озабоченность фривольностью молодых британок. В 1930 году все женщины старше восемнадцати получили право голоса, но большая часть патриархального истеблишмента со страхом и презрением отреагировала на предоставление флэпперам избирательного права.

Всеобщая стачка 1926 года, когда британские рабочие объединились с шахтерами и потребовали улучшения оплаты и условий труда, преуменьшила желание нации веселиться. Джаз, коктейли, легкие деньги, свободная мораль и экспериментальное искусство – все это вдруг показалось несущественным пред лицом внезапно обнажившейся классовой ненависти. В следующем году лондонские друзья Таллулы устроили маскарад «нищих»: богатые молодые люди и девушки весело пили шампанское, нарядившись в нищенские лохмотья, – и пресса, раньше потакавшая подобным развлечениям, в этот раз резко их осудила.

Сама Таллула, как водится, забастовки не заметила. С улиц исчезли таксисты, но, если ей требовалось куда-то доехать, она просто останавливала любую машину и с улыбкой ворковала: «Я Таллула, пожалуйста, подвезите меня на репетицию». Однако к концу десятилетия даже она почувствовала, что жизнь меняется. Рухнувшие рынки положили конец эпохе быстрых кредитов и безудержных излишеств. В романе Ивлина Во «Мерзкая плоть» 1930 года показана мотыльковая быстротечность жизни лондонской золотой молодежи. В том же году умер любимый друг Таллулы, ее надоедливый, но незаменимый Фрэнсис Лакинг: она утверждала, что он «перепил желтого шартреза», но на самом деле причиной смерти, вероятно, был диабет. В завещании Фрэнсис написал: «Моей подруге Таллуле Бэнкхед [оставляю] все свои автомобили»; шутка заключалась в том, что автомобилей у него не было. Той же атмосферой утраты и разочарования была пронизана пьеса, в которой Таллула играла тем летом; ее написала ее бывшая нью-йоркская наставница Рэйчел Крозерс. Название пьесы – «Давайте веселиться» – звучало как хвалебная песнь минувшей декаде наслаждений, но посыл был печальным.

Таллула играла Китти Браун, молодую и очень современную разведенку. Отбросив боль из-за неудавшегося брака, Китти примыкает к флэпперам, меняет любовников и делает карьеру дизайнера модной одежды. Она бравирует новообретенной независимостью: «Пускай мужчины приходят и уходят; я сама оплачиваю счета». Бывший муж Боб пытается ее вернуть, а она хвастается, что стала безжалостной, как мужчины, и «развлекается всем, что попадется под руку». Однако старшая подруга Китти подозревает, что этот стиль жизни вовсе не является волшебной формулой счастья: «Нынче женщины получают что хотят, но стали ли они счастливее, чем раньше, когда сидели дома и предавались романтическим иллюзиям?» Ответ на этот вопрос кроется в заключительной сцене пьесы: Китти соглашается вернуться к мужу и признает, что не так уж забавно быть независимой. «Мне было так весело, – признается она, – столько впечатлений… и такая пустота».

Таллула произносила эту реплику с горьким убеждением. Она тоже ощущала пустоту, с трудом справлялась с огромными долгами, непредсказуемыми карьерными перипетиями и вялой личной жизнью. В отличие от Китти, преданный муж не являлся ее спасти, и, когда в ее жизни появился новый мужчина, когда у нее появилась возможность перевернуть страницу, Таллула ухватилась за этот шанс. Уолтер Уэнджер работал независимым продюсером голливудской студии «Парамаунт». Он славился своими творческими и коммерчески успешными проектами – в частности, именно он спродюсировал «Шейха» с Рудольфом Валентино. В начале 1920-х он арендовал театр «Ковент-Гарден» и устроил в нем временный кинотеатр; там состоялась премьера дебютного фильма Дианы Купер. Теперь же, уложив Таллулу в постель, он соблазнял ее разговорами о второй карьере в кино. Голливуду нужны новые звезды, твердил он; актеры с навыками сценической речи, способные работать в «говорящем» кино. Таллула с ее театральным опытом и шиком идеально подходила; Уэнджер пообещал, что из нее сделают новую Марлен Дитрих, и предложил начальный контракт на пять картин с еженедельной оплатой пять тысяч долларов и возможностью повышения до восьми тысяч при продлении контракта. Даже в турбулентных экономических условиях 1930-х киноиндустрия не жалела денег на звезд.

Уэнджер заманивал Таллулу своим предложением, обещая как по волшебству решить все ее проблемы. Избавиться от кредиторов, требовавших оплаты долга, и от опостылевшей театральной карьеры. Пару дней Таллула размышляла. В Нью-Йорке она прониклась неприязнью к съемкам в кино, а единственный британский фильм, в котором она неохотно согласилась сниматься – «Его дом в порядке», – обернулся полным провалом: в «Филм Уикли» его назвали «почти невыносимо скучным». Но Уэнджер предложил ей условия, от которых было трудно отказаться. И вот к концу года Таллула выставила на продажу свой маленький домик, закатила последнюю вечеринку и отыграла последний спектакль (комедию, которая шла в лондонском «Палладиуме» две недели).

Таллула горела честолюбием и хотела вернуться в Америку победительницей и звездой. Она сбросила вес, бездумно злоупотребляя слабительным, и заранее заготовила истории о своей лондонской карьере, чтобы произвести впечатление на родных и прессу. И все же уезжать не хотелось. Она прожила в Лондоне большую часть своей взрослой жизни и всегда будет вспоминать эти годы как «самые счастливые и волнующие». Хотя в Англии ей пришлось пережить предательство и неудачи и она по-прежнему ностальгировала по Америке, Лондон стал ее домом. Первого января 1931 года, поднявшись на борт «Аквитании», она безутешно плакала. Подруга Одри Картен пришла ее проводить, и несчастная Таллула принялась жалобно умолять ее подняться на корабль и уплыть вместе с ней в Америку. Кто ждал ее на родине? Все кровные родственники, кроме Уилла, умерли или рассеялись по миру. Она боялась, что прежние театральные друзья уже о ней забыли и Америка за минувшие десять лет изменилась до неузнаваемости. Таллула сделала себе имя как начинающая актриса эпохи флэпперов, когда Штаты только вступали в джазовый век. Теперь ей было почти тридцать лет, и она возвращалась в страну, где царила куда более мрачная обстановка: на смену джазовому веку вот-вот должна была прийти эра Великой депрессии.

Глава девятая

Нэнси

Когда Таллула дебютировала в «Зеленой шляпе», в Лондоне активно обсуждали, кто на самом деле послужил прототипом милой, но заблудшей главной героини, Айрис, и на этот счет имелись разные мнения. Кто-то полагал, что это могла быть Идина Саквилл, соседка Таллулы по дому Ольги Линн; другие считали более вероятным прототипом Нэнси Кунард. Внешнее сходство и впрямь было поразительным: Нэнси, как и Айрис, была высокой блондинкой, и обе считали себя вне общества. Но главное, Нэнси состояла в романтических отношениях с создателем Айрис – писателем Майклом Арленом.

Нэнси познакомилась с Арленом во время войны, но лишь в начале 1920-х годов начала испытывать к нему чувства. Арлен происходил из армянской семьи – невысокий жилистый мужчина с влажными темными глазами и очень броской, совсем не британской манерой одеваться. Друзья Нэнси считали его вульгарным показушником. «Не понимаю, как тебе может нравиться этот ужасный торговец восточными коврами», – ворчал Сент-Джон Хатчинсон. Но недовольство друзей лишь делало его более привлекательным в ее глазах.

Естественно, больше всего ее волновала не внешность Арлена, а то, что он был писателем. Нэнси всегда мечтала о спутнике жизни, который разделит ее страсть к литературе, а Барон – такое у Арлена было прозвище – на момент их знакомства опубликовал несколько очерков, рассказов и одну пьесу и наполовину продвинулся в написании своего первого романа. Нэнси восхищалась его плодовитостью и надеялась, что он вдохновит ее на написание собственных стихов, а после того, как поклялась начать новую жизнь в Париже, именно Арлен ездил с ней в долгие подготовительные поездки, в которых они вместе исследовали город.

Он казался идеальным спутником, таким же любознательным и восторженным, как она сама. «Шампанское лилось рекой, – вспоминает она, – у нас часто кружилась голова». Они любили гулять по лабиринту тропинок Люксембургского сада и глазеть на кораблики на Сене. Ужинали в «Ля Перль» – любимом ресторане парижских проституток с площади Пигаль, – а натанцевавшись до упаду в джазовых клубах Монмартра, возвращались в отель, любуясь розовой предрассветной дымкой. Однако даже очарованность Нэнси Парижем не могла смягчить резкую критичную реакцию, которую у нее вызывали все мужчины после Питера. К осени все в Арлене стало ее раздражать. Он оказался слишком ревнивым любовником и становился «мрачным, как отдаленные громовые раскаты… угрюмым и печальным», стоило другому мужчине проявить к ней интерес. Он говорил о свадьбе и выводил Нэнси из себя своей самонадеянностью и упорным нежеланием замечать тот факт, что после брака с Сидни она поклялась больше никогда не выходить замуж.

Ее стала раздражать даже его позиция аутсайдера. Узнав, что пережила семья Арлена в 1901 году во время депортации армян из Турции, Нэнси была потрясена, но не понимала, почему он продолжал обижаться на весь мир, сам себя этим терзая. Однажды долгим зимним вечером он пустился перечислять все выпавшие на его долю несчастья, и его жалобный тон так ее взбесил, что она вдруг осознала, что кромсает страницы новой книги вместо того, чтобы разрезать их.

Однако главным камнем преткновения стали литературные изъяны Арлена, которых Нэнси попросту не могла не замечать. Когда он дал ей почитать черновик своего первого романа «Пиратство», ее поразил его «прекрасный дар наблюдателя» и смелость в описании сексуальных и социальных проблем их поколения. Но Арлен растрачивал свой талант, фантазируя о блестящей лондонской жизни, а Нэнси коробили банальность и снобизм этой мечты. «Ты пишешь “коктейли” с заглавной буквы, зачем? – спрашивала она. – И описываешь жителей Мейфэра, которых в реальности никогда не существовало». Еще больше ее тревожило то, что фантазии Арлена основывались на ее собственной жизни. Почти на каждой странице «Пиратства» она находила гиперболизированную, но узнаваемую версию себя. Героиня романа Вирджиния Трейси – блондинка, бунтарка из высшего света – была ее близняшкой. Во время войны она сбежала от своей властной аристократки-матери и стала частой гостьей ресторана, списанного с «Эйфелевой башни», где «русоволосые женщины с почти по-скандинавски белой кожей забавлялись с едой и поэтами». У Вирджинии сложилась репутация «распутной красотки», и даже «порядочные мужчины свободно обсуждали ее похождения».

Нэнси понимала, что Арлену необходимо как-то зарабатывать на жизнь, и поначалу терпела его литературные посягательства на свою персону, но те продолжились и потом, уже после публикации «Пиратства» и даже после окончания их романа. В 1924 году в книжных магазинах появилась «Зеленая шляпа», и Нэнси в ярости осознала, что Арлен снова бесстыже использовал детали ее личной жизни. Она пожаловалась подруге Джанет Фланнер, что теперь все обсуждали ее: на вечеринке к ней подошел незнакомец, «полная свинья», и начал допытываться, не она ли «та самая из “Зеленой шляпы”».

Между Нэнси и Айрис, героиней «Шляпы», существовали фундаментальные различия: хотя обе слыли сексуально распущенными нарушительницами общественных норм, Айрис не обладала стройным интеллектом и остроумием Нэнси. Но сколько бы Нэнси ни отрицала связь между собой и героиней Арлена, вмешательство писателя в ее личную жизнь казалось ей возмутительным. Он выдал мелкие интимные подробности: например, описал, как Айрис, оставшись наедине с любовником, мечтательно выводит свое имя в дыму от свечи, как когда-то делала Нэнси. Но одна деталь стала совсем бессовестным нарушением ее личных тайн.

В декабре 1920 года, когда их роман подходил к концу, Нэнси легла в частную клинику в Париже на кюретаж – операцию по выскабливанию стенки матки. Возможно, целью операции было прерывание беременности – высокий гонорар хирурга свидетельствовал о том, что ему приплатили за секретность, – а может быть, это была просто рутинная гинекологическая процедура: Нэнси всегда жаловалась на болезненные менструации. Но как бы то ни было, либо операция прошла с осложнениями, либо Нэнси страдала от более тяжелого гинекологического заболевания, в начале января она легла на вторую, более серьезную операцию – удаление матки.

В 1920 году гистерэктомия считалась сложнейшим хирургическим вмешательством, и Нэнси чуть не умерла от послеоперационных инфекций. Она почти не упоминала об этом эпизоде в дневниках, описав его сухими фактами:

Декабрь, январь, февраль – лежала в больнице в Париже

1 оп. кюретаж

2 оп. гистерэктомия

3 оп. аппендицит, перитонит, гангрена, «шанс на выживание – два процента».

Однако Арлен беззастенчиво позаимствовал историю ее страданий: сначала в «Пиратстве», а потом и в «Зеленой шляпе». Представьте ее ужас, когда она прочла его цветистые мелодраматичные описания и заново пережила этот инцидент:

«Больно, – прошептала она. – …страшно… Они что-то во мне оставили, – всхлипнув, проговорила она. – Металлические скобы… они скрепляют ткани… Смотри, – жалобно произнесла она и подняла руки: он увидел, что ее запястья связаны платком. – Они связали мне руки, чтобы я не сорвала скобы; это меня убьет».

Десять лет спустя Нэнси станет утверждать, что гистерэктомия не стала для нее потрясением; напротив, она была рада перестать думать о контрацепции и бояться абортов. Но на самом деле Нэнси всегда отличалась слабым здоровьем, и операция подорвала его сильнее, оставив шрамы на теле и вызвав опасные гормональные нарушения. В 1951 году она признавалась подруге Солите Солано, что ее вечные проблемы с «нервами» были следствием «этих операций 1921 года – видимо, какая-то недостаточность желез». И хотя Нэнси редко представляла себя в роли матери – пожалуй, только когда фантазировала об их совместной жизни с Питером, – лишившись репродуктивного будущего в столь юном возрасте, всего в двадцать пять, она наверняка перенесла душевное потрясение – слишком рано захлопнулась еще одна дверь, дававшая ей шанс на обычное житейское счастье.

Поправившись, Нэнси быстро вернулась к прежней бурной жизни. В Париже переезжала из гостиницы в гостиницу, подыскивая постоянное жилье. Танцевала в клубе «Плантейшн» и «Ле Гран Дюк», где пела Бриктоп и работал официантом гарлемский поэт Лэнгстон Хьюз. Пила в «Динго» и «Джоки». Познакомилась с левобережной тусовкой, чьими излюбленными местами были книжные магазины Сильвии Бич и Адриенны Монье, маленькие художественные галереи, бары и кафе Монпарнаса. Она, возможно, даже видела Тамару, которая любила сидеть одна за столиком, курить и наблюдать за прохожими. Но обычно Нэнси была занята разговорами и активно упражняла свой интеллект и любознательность, рассуждая о Фрейде, Дягилеве и джазе.

В «Дейли Мейл» с упоением следили за ее новым образом жизни. «Нэнси клянется, что больше не в силах нас выносить, и ездит в Париж при первой же возможности… Там она, как правило, вращается в обществе футуристов и интеллектуалов, в то время как леди Кунард водит дружбу с государственными деятелями, первыми светскими красавицами и оперными дивами, а те не забивают себе голову книжками и прочей ерундой». Другие газеты старательно отслеживали перемещения Нэнси по Европе, где та путешествовала привычными летними туристическими маршрутами.

Со стороны она казалась богатой и уверенной в себе интеллектуалкой, одной из самых умных и стильных представительниц поколения флэпперов 1920-х годов. В марте 1922 года «Дейли Экспресс» объявила о ее прибытии в Монте-Карло, посулив читательницам описание многочисленных интересных нарядов: «Мисс Нэнси Кунард… обожает эксцентрично одеваться и выглядеть… и смело и успешно воплощает свои идеи. Она одной из первых сделала модную итонскую стрижку». В «Скетч» подробно описывали ее «лиловый тюлевый шарф, повязанный низко на лбу, развевающиеся концы которого виднелись из-под широкополой серой фетровой шляпы – очень по-испански!». Но несмотря на кажущуюся уверенность, те, кто был близко с ней знаком, замечали некий маниакальный надрыв в ее бурных светских похождениях. Леонард Вулф сумел разглядеть уязвимость за ее едкими рассуждениями и экстравагантной манерой одеваться, а жена Сент-Джона Хатчинсона, Мэри, отмечала, что под маской веселости нет-нет да проскользнет мрачная тень. И ни от кого не укрылось, как сильно она похудела.

По словам Уильяма Карлоса Уильямса, Нэнси словно «сгорела, и от нее остались одни кости»; в некоторые дни она, казалось, почти ничего не ела, только пила шампанское и дешевое белое вино. Может, она и не страдала клинической анорексией, но была очень к этому близка. Поэт Брайан Ховард писал, что ее «худоба… была словно вещью в себе» и выходила за рамки модного стандарта стройности. Она словно пыталась стать как можно легче и тверже – женщина-лезвие, отсекающая прошлое и расчищающая себе дорогу в будущее.

Что касается прошлого, Нэнси стремилась все сильнее отдалиться от Мод. С годами она стала относиться к матери еще критичнее и презирать ее манеру сводить искусство и философию к тривиальной болтовне за обеденным столом. Ее светские причуды казались ей все более жалкими. В 1926 году по совету нумеролога Мод сменила имя на Эмеральд, и Нэнси отказалась ее так называть. Она замечала в себе некоторые черты матери, и ей было невыносимо думать, что среди прочего она унаследовала и материнскую легкомысленность. Три года спустя она отвечала на анкету литературного журнала, где ей предлагали назвать качества, которые она больше всего в себе ценила; тогда Нэнси описала себя как «неуязвимую, сосредоточенную, скрытную и непреклонную».

Со стороны складывалось впечатление, что в начале нового десятилетия Нэнси и впрямь решительно прокладывала себе путь. Она была финансово независима, получила превосходное образование, бесстрашно экспериментировала со стилем. Заводила многочисленных любовников: некоторые были всего лишь мимолетными увлечениями, другие – например, Уиндем Льюис – становились более важными людьми в ее жизни. «Мой дорогой, дорогой Уиндем, – писала она в 1923 году, – рядом с тобой мне так тепло… Ты мое черное солнце, темная земля, сочная и полная новых ростков, сулящих щедрый урожай; вечно темная, pleinе de sève [105], маслянистая, кровоточащая, родящая хлеб и дающая утешение… Не могу придумать для тебя лучшего слова, чем “сочный”». Но какими бы серьезными ни были ее романы, Нэнси никогда не драматизировала свои отношения и не переживала из-за них. Она не бахвалилась любовниками, как Таллула, не изображала из себя феминистку, нарушающую устои. Казалось, ее и впрямь не волновало, осудят ли ее люди и что о ней подумают.

Естественно, ее осуждали. Мужчины вроде Даффа Купера могли завести хоть двадцать любовниц и заслужить лишь восхищение за «мужскую силу», но, если у женщины было столько любовников, как у Нэнси, ее считали закоренелой нимфоманкой или попросту несчастной и травмированной. Уильям Карлос Уильямс склонялся к последнему объяснению и видел некую надломленность в сексуальной неразборчивости Нэнси, как будто через физические излишества она стремилась очиститься духовно. И правда, как бы легкомысленно Нэнси ни относилась к своим многочисленным интрижкам, ее отношение к сексу оставалось сложным. С каждым новым мужчиной она стремилась найти чистые и глубокие чувства, подобные тем, что испытывала к Питеру, и с каждым боялась попасть в ловушку, как было с Сидни. Надежда и страх делали ее беспокойной, самокритичной и неуверенной в себе; к тому же ей было сложно найти любовника, который удовлетворил бы ее в постели.

Нэнси с трудом достигала оргазма; чтобы достичь возбуждения, ей требовалось испытать физическую боль, и некоторых мужчин пугали ее запросы. Так, Уиндем Льюис признался приятелю, что ему пришлось порвать с Нэнси, так как та требовала анального проникновения, а это казалось ему извращением. Раймон Мишле, молодой художник-сюрреалист, с которым у Нэнси случился роман в 1931 году, отнесся к ней с большим сочувствием; он понимал, что гинекологические операции травмировали ее и повлияли на ее чувствительность, отчего боль стала необходимым стимулом для достижения удовольствия. Между Льюисом и Мишле у Нэнси было множество других мужчин, которых сбивали с толку и завораживали загадки ее сексуальности. Они влюблялись, потому что хотели ее понять.

Одним из них был Олдос Хаксли, у которого случился короткий роман с Нэнси весной 1922 года. Трогательно серьезная в своем стремлении стать поэтессой, красивая, богатая и оттого пугающе уверенная в себе, она выводила его из себя своей манерностью и казалась непостижимой головоломкой. Он стал одержим необходимостью ее «расшифровать». Поначалу она пошла навстречу его интересу. Она уже встречалась с ним во время войны – их напечатали в одной антологии. Тогда Хаксли был бедным школьным учителем, у которого едва хватало денег, даже чтобы изредка «смотаться» в Лондон, но после выхода дебютного романа «Желтый Кром» о нем заговорили как о новом голосе английской сатирически-философской литературы. Естественно, Нэнси в нем привлекла не наружность, а литературный талант: бледный долговязый Хаксли не принадлежал к ее типу мужчин, хотя писательница Анита Лус считала его красивым – «Настоящий великан с… невероятной головой: головой ангела с рисунков Уильяма Блейка».

Однако Нэнси бросила Хаксли с той же легкостью, с какой пустила его в свою постель. Как от компаньона от него не было никакого проку: он презирал демагогию и философский снобизм левобережного литературного кружка, прокуренный воздух баров и клубов пагубно отражался на его слабых легких, и он любил рано ложиться спать. В постели от него толку было и того меньше. Он любил ее тело и с нежным обожанием относился к ее хрупкости и чувствительности, однако медленная бережность его обращения казалась ей почти отталкивающей. Позднее она безжалостно признавалась подруге, что во время занятий любовью с Хаксли ей казалось, «будто по ней ползают слизняки».

Нэнси гордилась тем, что никогда не лгала о своих желаниях и чувствах, и попыталась убедить Хаксли, что их роман окончен. Однако тот не соглашался признать это и продолжал писать ей письма и назойливо добиваться встреч. Как-то ночью он в отчаянии расхаживал под ее окном, как «мрачное настырное привидение». Даже когда его жена Мария наконец увезла его в Италию, он не смог забыть о Нэнси. Она стала для него идеей фикс, глубоко засевшей в нем одержимостью; он писал о ней и раз за разом критически изображал ее в своих произведениях.

Ее литературный портрет впервые появляется в «Шутовском хороводе», сатире на послевоенный Лондон, безжалостно критикующей интеллектуальную пустоту и творческую претенциозность эпохи. Мира Вивиш, жестокая светская красотка, чей отточенный ум и каменное сердце символизируют мир, в котором она вращается, была жестокой пародией на Нэнси и во всем на нее походила. Но несмотря на то что Хаксли стремился высмеять Миру, его описание этой героини пронизано зачарованным обожанием, которое он испытывал к Нэнси, когда они только начали встречаться. Он говорит о Мире-Нэнси с внимательностью любовника, подмечая и ее «бледно сияющие равнодушные глаза», и пугающую грацию ее походки, напоминающей танец: «Она переставляла ноги с выверенной точностью, шагая строго по прямой линии… Казалось, она парила над землей; ее шаг совсем не пружинил».

Хаксли также объясняет душевное омертвение Миры пережитыми страданиями: как и Нэнси, она потеряла свою первую и самую сильную любовь. Но чем сильнее Хаксли отдалялся от Нэнси, тем менее благородными становились ее литературные воплощения. Он изобразил Барбару из «Этих опавших листьев» (1925) грубой претенциозной снобкой, а Люси Тэнтемаунт из «Контрапункта» (1928) – сексуально развращенной и туповатой «жертвой чрезмерного богатства и праздности». В частности, Люси вспоминает, как ее чуть не изнасиловал незнакомец, и ее рассказ полон извращенного восторга: «Он набросился на меня, и я решила, что он хочет меня убить. Я позволила ему себя унизить, причинить себе боль, использовать, как подстилку, – это было странно. Но мне понравилось. К тому же подстилка тоже использует того, кто вытирает об нее ноги. Это сложно объяснить».

Произведения Арлена и Хаксли положили начало литературной мифологизации Нэнси, а впоследствии этот процесс продолжили многие другие авторы. Писатель Гарольд Эктон говорил, что она «вдохновила половину поэтов и романистов 1920-х годов». Некоторые были ее любовниками, другие – просто знакомыми, как Ивлин Во, наделивший ее чертами нескольких героинь своих произведений. В «Безоговорочной капитуляции» (1961) он изобразил ее как Вирджинию Трой, эмблему блистательного поколения, призрак романтической любви, «утонченную… обреченную и… сулящую несчастья каждому… Никогда мы не встретим женщины, подобной ей, ни в жизни, ни в литературе».

Позже Нэнси потеряла интерес к своим литературным воплощениям, но в молодости роль музы художников, фотографов и писателей казалась ей и лестной, и тревожной. В начале 1920-х она все еще чувствовала себя неуверенно, ее литературная манера не сформировалась окончательно; нащупывая свой поэтический голос и пытаясь жить в соответствии со своими идеалами, она терялась, глядя на свое искаженное отражение в зеркале чужих фантазий.

Авторам хотелось писать о ней не только потому, что ее поведение виделось им загадкой. Впервые встретив Нэнси на пароме через Ла-Манш в 1921 году, перспективный романист Рэймонд Мортимер был ошеломлен ее красотой. «Смею надеяться, что в старости каждый из нас сможет вспомнить человека, который произвел на него неизгладимое впечатление; так вот, я никогда не встречал никого, кто мог бы сравниться с Нэнси Кунард». Писатели с трудом находили эпитеты для описания ее бескомпромиссной красоты. Дэвид Гарнетт поражался сияющей белизне ее кожи, «белой, как очищенный миндаль»; Гарольда Эктона восхищала безупречная форма ее миниатюрной головки, словно «выточенной из хрусталя», и арктическая яркость прямого взгляда сине-зеленых глаз. Карлос Уильямс описывал ее длинные ноги и хрупкие изящные щиколотки и называл ее «высокой белокурой и прямой, как пика», а Джордж Мур говорил о ее красивой спине, «длинной, как у горностая» (эту спину он потом «подарил» Бриджит, героине романа 1926 года «Улик и Сорача»).

Яркая внешность Нэнси нравилась журналистам и фотографам. После войны модная индустрия росла как на дрожжах, и чем больше женщин следовали моде, тем выше ценился индивидуальный стиль. Всем хотелось одеваться в соответствии с модными тенденциями, но многие также стремились, чтобы одежда отражала их индивидуальность. Женщина, потратившая всю свою зарплату на плащ с ярким зигзагообразным узором или пудреницу в стиле ар-деко, верила, что таким образом творчески самовыражается не меньше, чем юные эстеты, наряжающиеся на маскарад, студентки художественных институтов, щеголяющие в цыганских юбках и повязывающие голову платками, и лесбиянки в приталенных мужских костюмах с зелеными гвозди́ками в петлице.

Однако никто не мог сравниться с Нэнси экстравагантностью в одежде. В начале 1920-х она придумала свой способ повязывать голову платком и ввела в моду тюрбаны; она носила платья из тканей с геометрическими узорами по эскизам художницы Сони Делоне, а в середине 1920-х полюбила массивные африканские серьги и браслеты из слоновой кости. Все эти наряды и аксессуары выглядели очень эффектно, и журналисты утверждали, что Нэнси задает тренды. Она даже красилась иначе – рисовала удлиненные стрелки угольным карандашом, а губы резко выделяла алым, отчего ее рот казался резко очерченным и даже напряженным. В те годы любая газета или журнал гарантированно раскупались как самые модные и востребованные, если в них была ее фотография.

Естественно, на всех фотографиях – случайных, сделанных друзьями, или постановочных портретах Сесила Битона – Нэнси хранила безупречное самообладание. В знаменитой серии портретов, снятых в 1929 году, ее позы напоминают абстрактное искусство: острый подбородок лежит на ладонях, тонкие руки по локоть унизаны браслетами из черного дерева и слоновой кости. Но хотя она уделяла внешности много времени и искренне увлекалась модой – некоторые даже считали ее гениальной в этом отношении, – она не хотела, чтобы ее запомнили только благодаря нарядам. Нэнси стремилась прославиться не манерой одеваться, а стихами.

В первую половину 1920-х она усердно занималась творчеством. Переезжая из гостиницы в гостиницу, всегда держала под рукой блокноты и ручки, и даже во время отдыха в Европе дисциплинированно писала каждый день, оттачивая глаз и стиль с помощью дневниковых записей и писем. В апреле 1921 года у нее вышла первая книга стихов, получившая вдохновляющие отзывы. В «Изгоях» сохранилось немного от ее прежнего подросткового позерства – она называла себя «совсем чужой, изгнанницей, отвергнувшей законы жизни», – но журнал «Нейшн» похвалил книгу и охарактеризовал ее стихи как «пусть несовершенные, но абсолютно искренние и обладающие странной индивидуальностью».

Джордж Мур, тогда писавший для «Обсервера», рассудил, что Нэнси демонстрирует признаки «гениальности» и «уникальной манеры видения и чувствования», хоть и упрекнул ее в недостатке «мастерства, такта и рассудительности». Но Мур, разумеется, мыслил предвзято; куда более безжалостную и объективную оценку своего труда Нэнси получила от Эзры Паунда, которому отправила стихотворение в надежде, что тот поспособствует его публикации. Паунд ответил дружелюбно, но ясно дал понять, что Нэнси была еще новичком и ей многому предстояло научиться, а ее поэтическую манеру, если таковая у нее имелась, было трудно различить за оглушительным влиянием поэтов, которых она любила в детстве.

Милая Нэнси,

Я сегодня же отнесу твое стихотворение в «Циферблат», но скажи, какого лешего ты пишешь на устаревшем диалекте с каденциями в духе покойного Альфреда Теннисона?..

Ямбический пентаметр коварен, с ним никак не избавиться от мертвых фраз… в рифме нет смысла, если не меняется порядок слов…

И бога ради, зови полночь полночью, а не «полночным часом».

Нэнси было тяжело читать это перечисление своих недостатков, но она сохранила письмо, вложив его между страниц поэтического блокнота. Уважаемые ею писатели, включая Т. С. Элиота, с которым, по словам одного ее биографа, у нее был краткий роман в 1920 году, считали безжалостные редакторские вердикты Паунда чем-то вроде гласа Божьего. Но была еще одна причина, почему она бережно сохранила письмо – Паунд был с ней ласков, и в письме явно содержался намек на возможность более близкого знакомства. Недавно он переехал в Париж (Нэнси писала ему, еще когда жила в Лондоне), и в заключительном параграфе письма ей увиделось скрытое приглашение: «Жаль, что ты не можешь приехать и спасти меня от свирепых нападок одиноких путешествующих американок».

Паунд приглянулся Нэнси еще в 1915 году, когда Мод приглашала его на чай: его задорная элегантная золотая серьга в ухе и брюки из зеленого сукна поразили ее не меньше, чем его интеллект. И есть основания полагать, что после ее переезда в Париж у них с поэтом начался роман. Возможно, он продолжался некоторое время с перерывами. Паунд был по-своему верен жене, английской художнице Дороти Шекспир, и дольше всего им с Нэнси удалось пробыть наедине во время пешего похода по югу Франции в 1922 году – Дороти тогда уехала. Для Нэнси это был идеальный отпуск. Ее всегда вдохновляли бескрайние панорамы, а Паунд с его резкими мнениями и безграничным любопытством был их эквивалентом в человеческом обличье. Недоступность лишь усиливала его привлекательность в ее глазах.

Она пыталась устроить и другие свидания с ним и осенью 1922 года сняла квартиру в Венеции, надеясь, что там они будут вместе писать стихи. «Приезжай. Я уже представляю, как за завтраком мы делим инжир и ругаем ужасный местный чай… Будем часами сидеть за двумя пишущими машинками». Она верила, что станет лучшим поэтом и даже лучшим человеком, если сможет чаще бывать с ним рядом: «Без тебя мне так скучно… нечем себя занять. Напиваюсь одна белым вермутом и грущу по Парижу».

Но Паунд так и не приехал. Нэнси была ему небезразлична, но он предпочитал более бесхитростных и легких любовниц. Постепенно их роман сошел на нет, хотя они продолжали переписываться и иногда встречаться. Однако второй поэтический сборник Нэнси – «Под луной» – пронизан его присутствием. Отголоски воспоминаний о французских каникулах слышны в «Призрачном краю», а в стихотворении «Ты зажег одну свечу» она рассуждает об очистительном воздействии Паунда на свою сексуальность, «уверенном пламени» его желания, избавившего ее от стыда и ощущения своей испорченности.

Уже в этом сборнике 1923 года чувствуется, что Нэнси всерьез восприняла критику Паунда и попыталась отточить свою индивидуальную литературную манеру. Но лишь в ее третьей и самой значительной книге – «Параллакс» (1925) – она попыталась создать собственную версию его модернистской поэтики. Этот обширный труд с его многоголосием и многочисленными регистрами был, очевидно, вдохновлен структурой «Бесплодной земли» Томаса Элиота, опубликованной тремя годами ранее и прошедшей тщательную редакцию Паунда. Однако упомянутые в поэме места и темы, которые она затрагивала, имели для нее очень личное значение. Отдельные части «Параллакса» читаются как выдержки из ее дневников или красочные отчеты о путешествиях, перемешанные с искренними сомнениями в себе и серьезными интеллектуальными рассуждениями.

«Параллакс» стал ее самой экспериментальной и образной поэмой. Рэймонд Мортимер увидел в ней «трагическую красоту… до боли знакомую моим современникам». В литературном приложении к «Таймс» поэмой восхищались и называли ее «творением гибкого ума». Но другие замечали в ней лишь влияние Элиота и продолжали сомневаться в наличии у Нэнси собственного стиля. Эти сомнения постепенно проникли и в ее сознание и пустили там червоточину. Оригинальность, которая блестяще удавалась ей в одежде и макияже, ускользала, когда дело касалось языка и формы.

Сам Элиот прежде уже высказывался о ее стихах. В черновике «Бесплодной земли» была героиня Фреска, богатая светская девушка, чья литературная претенциозность существенно превосходила ее талант, а стихи напоминали «пестрое попурри». «Когда бессонной ночью не спится ей вконец, / Писать стихи засядет, чтоб не считать овец» – в этих сатирических строках почти безошибочно угадывалась Нэнси. Это не укрылось от внимания Паунда, и в 1921 году, читая черновик, он вычеркнул эти строки и посоветовал Элиоту полностью убрать Фреску из поэмы.

Нэнси пришла бы в ужас, если бы прочитала этот пассаж, но в приступе самокритичности, возможно, признала бы, что Элиот прав. В последнее время она тесно общалась с профессиональными писателями и понимала, что по сравнению с Фицджеральдом, Хемингуэем и Паундом она всего лишь привилегированная дилетантка, легко отвлекающаяся от творчества на новых любовников, путешествия и смену обстановки. Она по-прежнему много разъезжала. По привычке и необходимости регулярно навещала Мод в Лондоне и виделась со старыми друзьями – Айрис Три, Дианой и Даффом Куперами, Томми Эрпом, Сент-Джоном Хатчинсоном и Ситуэллами.

Нэнси по-прежнему любила Англию, но все больше привязывалась к Европе. Любовь Мод к Венеции передалась и ей, так что каждое лето она на несколько недель арендовала квартиру в палаццо. В Венеции Нэнси стала чем-то вроде местной достопримечательности, как маркиза Казати, но не в таком грандиозном масштабе. Одетая в свои потрясающие платья и окруженная такими же модными друзьями, она кормила голубей на площади Святого Марка или ходила за покупками на рынок Риальто, собирая вокруг себя небольшую толпу зевак. Хозяева баров молили ее зайти к ним, чтобы привлечь клиентов; художники просили разрешения написать ее портрет.

Помимо Венеции, она ездила в Монте-Карло, Рим и Флоренцию и почти всегда встречала там знакомых, в том числе писателя Нормана Дугласа, с которым очень сблизилась. Двадцатые годы стали эпохой развития транспорта: между Лондоном, Парижем и Берлином запустили пассажирские рейсы, «Голубой экспресс» возил модных отдыхающих на Французскую Ривьеру, а воды Атлантического океана бороздили новые лайнеры, более скоростные и роскошные, чем корабли 1910-х. Для путешествий все еще требовались введенные во время войны загранпаспорта, но Нэнси с друзьями считали себя гражданами нового мира, где путешествовать стало легко.

В путешествиях Нэнси любила открывать маленькие неприметные уголки – рыбацкий порт Санари на побережье Средиземного моря, захолустные деревушки Нормандии. Она стремилась к одиночеству и вдохновению, которое дарили безлюдные места. В ее раннем стихотворении «Путешествия на Север» проступает совсем иная Нэнси, отличная от страдающих героинь Хаксли и Арлена, – одухотворенная и независимая, в одиночестве стоящая «на северной вершине, / криком приветствуя солнце».

Нэнси считала такие моменты необходимым спасением от городской жизни, и, несмотря на это, Париж, город, который она потом стала считать своим, почти все 1920-е оставался ее основным местом жительства. В начале 1924 года она нашла идеальную квартиру на первом этаже дома на острове Сен-Луи. Элегантный анклав с узкими домами, стоявшими в тени высоких деревьев, где еще сохранилась атмосфера старого Парижа, казался Нэнси чистейшей романтикой. Окна выходили на реку и Нотр-Дам, а планировка небольшой квартиры была очень элегантной и продуманной.

Ее первый взрослый дом располагался на улице Регратье. Она привезла туда все свои самые ценные вещи – книги, африканские резные статуэтки и постоянно пополнявшуюся коллекцию картин, включавшую работы де Кирико, Танги и Пикабиа. Там же она принимала гостей и устраивала регулярные приемы; ей помогала Анна, новая горничная. Гости Нэнси происходили из разных кругов, в которых она сама вращалась. Среди них были тусовщики, например, Жан Кокто; художники-авангардисты – Бранкузи, Марсель Дюшан, Ман Рэй и его зеленоглазая любовница Кики де Монпарнас; были и друзья из литературной среды – Паунд, Карлос Уильямс, Кей Бойл и Эрнест Хемингуэй.

У себя дома – ее квартиру прозвали «Граттери», по названию улицы Регратье, – Нэнси смотрелась потрясающе: тонкая, оживленная, она стояла на фоне книжных полок и картин, позвякивая браслетами и жестикулируя рукой, в которой держала сигарету. Она танцевала под джаз, звучавший из граммофона И говорила без умолку. Брайан Ховард писал: «Единственная женщина из моих знакомых, которая может почти непрерывно с истинной пылкостью рассуждать о той или иной идее». Карлос Уильямс восхищался ее «аристократичным и бесстрашным умом».

Чаще всего в гости к Нэнси наведывалась американская пара, Джанет Фланнер и Солита Солано. Обе были писательницами и стали ее первыми близкими подругами после Айрис и Сибил. С ними Нэнси могла вести серьезные беседы о книгах и поэзии, а могла смеяться, откровенничая о сексе, еде и нарядах. Мод по-прежнему покупала ей красивые платья от парижских кутюрье – ей хотелось верить, что дочь прилично одевается, несмотря на образ жизни, который сама считала богемным безобразием. Джанет с Солитой заходили в «Граттери», чтобы вместе поехать развлекаться в город, и Нэнси раскладывала перед ними обновки от Пуаре и Вионне. Они вместе наряжались, а Джанет иногда надевала старый цилиндр сэра Бейча. Троица выглядела великолепно: миниатюрная резкая Солита с ясным оценивающим взглядом и блестящей шапочкой черных волос; худая блондинка Нэнси, сплошь острые углы, и Джанет с вечной сардонической ухмылкой на красивом лице. Солита вспоминала, как художники «умоляли» их позировать.

В 1925 году Джанет стала работать корреспондентом «Нью-Йоркера» во Франции. Ради материала она ходила по всем клубам, вечеринкам и выставкам, а Нэнси и Солита ее сопровождали. В середине 1920-х годов всякий уважающий себя модный американец хотел знать, что происходит в Париже, и заметки Джанет, выходившие дважды в месяц под псевдонимом «Жене», читали все. Из колонки Джанет Нэнси впервые узнала о Мерседес де Акоста, гранд-даме лесбийского сообщества, и Айседоре Дункан – тогда та все еще была легендой, хотя жизнь уже сделала ее плаксивой алкоголичкой.

У Джанет был краткий роман с Акоста еще в Нью-Йорке; когда они встретились в Париже в 1926 году, Мерседес состояла в отношениях с первой любовью Таллулы Евой ле Гальенн и с Аллой Назимовой, которой Таллула восхищалась в детстве и которая когда-то тоже была любовницей Гальенн. Этот международный лесбийский кружок и его парижская штаб-квартира на улице Жакоб вызывали у Нэнси живой интерес, однако она не собиралась становиться его частью. С точки зрения секса женщины ее не интересовали, и она не хотела ставить под угрозу свою дружбу с Джанет и Солитой. Она так и не научилась дружить со своими любовниками, а Джанет и Солита дарили ей чувство стабильности, которое не мог дать никто другой. Солита с теплотой вспоминала, что их троица являлась образцом «современной женской дружбы»; они называли друг друга «один, два, три» и подписывали письма, рисуя трехногую табуретку. И хотя некоторые требования Нэнси к подругам казались непомерными – например, она поклялась, что никогда не простит Джанет и Солиту, если те поддадутся чарам Мод, – эта пара стала для нее самым близким подобием настоящей семьи.

Нэнси прочно обосновалась на улице Регратье, а тем временем вокруг нее Париж бурлил. Здесь царила атмосфера «экстраординарного перманентного авангарда». Со всей Европы, из Англии и США съезжались писатели и художники; в кафе и барах не умолкали разговоры о Фрейде, коммунизме, дадаизме и сюрреализме. Лондон не шел ни в какое сравнение с Парижем. Хотя к середине 1920-х послевоенное уныние развеялось, Лондону было далеко до атмосферы бурного экспериментаторства, которой в Париже было пронизано все. Визжащие флэпперы и элегантные манерные денди с их играми, маскарадами и автомобильными гонками – британская золотая молодежь – здесь казались ей скучающими детьми, проказничающими в детской.

Все это осталось в прошлом. Теперь Нэнси интересовал интеллектуальный и политический бунт, и в 1924 году она нашла то, что искала, в лице своего нового любовника – дадаиста Тристана Тцары. Стройный денди, никогда не расстававшийся с моноклем, Тцара был самым активным из культурных террористов. С одной стороны, он горячо поддерживал дадаистский постулат об упадке истины и цивилизации, с другой – обладал неотразимым жизнелюбием и разнообразными интересами и умел получать от жизни удовольствие.

Вместе они ходили в маленькие сюрреалистские галереи, в большом количестве открывшиеся рядом с Люксембургским садом, танцевали джаз в клубе Кокто «Бык на крыше» и посетили один из знаменитых маскарадов Этьена де Бомона – ежегодную вакханалию для богатых распутных аристократов. Там ее сфотографировал Ман Рэй: на ней серебряный брючный костюм, маска и отцовский цилиндр; Тцара стоит на коленях и целует ее руку, а она лучится от удовольствия и предвкушения. Она танцевала в его танцевальной постановке с непереводимым названием LECMOM 3rd Diens и вдохновила другую (Тцара утверждал, что написал «Платок облаков» после приступа чихания, вызванного баночкой горчицы, которую он съел целиком, чтобы покрасоваться перед Нэнси).

«Боже, как мы смеялись», – писала она. Роман с Тцарой стал одним из самых радостных периодов в ее жизни. Но хотя ей нравилась его добродушная бесшабашность, вскоре в ней проснулась прежняя неугомонность, и к началу 1926 года она завела новый роман, в этот раз с Луи Арагоном. Арагон был высок, темноволос и худощав, с красивого благородного лица смотрели бездонные голубые глаза, а Нэнси считала его одним из самых вдохновляющих людей, которых встречала. Два года назад Арагон с Андре Бретоном основали течение сюрреализма, в котором сочеталось экспериментальное искусство, революционные политические идеи и фрейдистская теория. Идеи сюрреализма захватили ее ум и сердце.

Фрейдистская теория бессознательного тогда была в моде; ею объясняли высвобождение разрушительных сил во время войны и послевоенную культуру гедонизма и нарушения табу. Нэнси прочла Фрейда еще в 1919 году, пытаясь найти решение своих проблем с психическим здоровьем и постоянного антагонизма с матерью. Арагон открыл ей новое восприятие психоанализа, объяснив, как методы изучения сна и автоматическое письмо способны высвободить коллективное бессознательное и проложить путь к политическим трансформациям человеческой природы.

Несколько месяцев Нэнси казалось, что Арагон близок к ее идеалу мужчины. Она была очарована его литературным талантом: он с одинаковой легкостью писал стихи, статьи, теоретические очерки. «Он восхитителен, – признавалась она Джанет и Солите, – очень дисциплинирован и может писать где угодно и о чем угодно». Были у них и другие общие интересы: пешие походы, путешествия, джаз и африканская культура. Они были счастливы, выискивая в клубах Монмартра самых аутентичных чернокожих пианистов; ездили в портовые городки и покупали африканские маски и резные скульптуры у моряков, вернувшихся с Карибских островов. Арагон, как положено уважающему себя сюрреалисту, рассуждал о превосходстве аутентичной африканской культуры и упадке Европы, но не осуждал ее за фривольные интересы: она полюбила носить африканские украшения и брала уроки чарльстона у певицы Бриктоп.

Впрочем, некоторые товарищи Арагона по сюрреалистическому движению настороженно относились к глянцевому блеску Нэнси. Она отвергла свой класс, но все еще жила на деньги матери и тратила их на тривиальные удовольствия, чем вызвала недоверие самых непреклонных его друзей. Но самое сильное неодобрение вызывала ее эмоциональная независимость. Хотя в теории сюрреалисты поддерживали женскую эмансипацию, на деле они воспринимали женщин как верных помощниц в общем деле. В своем понимании Нэнси была верна Арагону: их роман оказался одним из самых долгих и серьезных в ее жизни. Но в 1927 году в ней снова пробудилась сексуальная и эмоциональная неугомонность, и она параллельно завела еще несколько романов.

Она понимала, что вновь поддалась старым разрушительным привычкам. «Он очень милый человек, – писала она Джанет. – Не будь я такой, какая есть, могла бы стать очень счастливой. И я счастлива, насколько это возможно». Впрочем, по словам Раймона Мишле, который прощал ей все, она вечно пыталась обогнать своих демонов и «рвалась вперед, будто спасалась от чего-то, ни на минуту не останавливалась, чтобы задуматься, никогда не оборачивалась и сжигала мосты, все, что любила, и людей, которых могла бы полюбить».

В отличие от Мишле, Арагону было сложно понять и простить ее неверность, и их отношения могли бы закончиться уже к лету 1927 года, если бы Нэнси не нашла новый практичный способ применения своей энергии, давший им обоим передышку. Она уже давно подумывала купить загородный дом, убежище от слишком бурной и нервной парижской жизни. И вот в 1927 году она нашла старую ферму в шестидесяти милях к северо-западу от города. Ферма «Квадратный колодец», названная так в честь старого каменного колодца во дворе, находилась на окраине городка Шапель-Ронвиль в окружении нескольких гектаров полей, фруктовых садов и цветущих зарослей. Сам дом был скромный, в классическом крестьянском стиле, и Нэнси почти ничего в нем не изменила, разве что ободрала стены в своей спальне до каменной кладки, покрасила столовую в зеленый цвет и перевезла из Невилл-Холта свою любимую мебель, а из парижской квартиры – книги, картины и огромную коллекцию браслетов из слоновой кости.

В доме нашлось место и для Арагона, и для ее друзей; теплыми вечерами Нэнси выносила во двор стол, скамьи, накрывала ужин на свежем воздухе и развешивала фонарики на старых липах. Впрочем, лютые зимы не сулили романтики: коптящие камины грели плохо, приезжали ворчливые друзья Арагона и выпивали все ее винные запасы. Но Нэнси покупала этот дом не только для того, чтобы устроить в нем деревенское убежище. Поэма «Параллакс» получила противоречивые отзывы, и она стала подумывать заняться чем-то еще, кроме поэзии. В ее голове постепенно возник план открыть свое маленькое независимое издательство. Двадцатые и тридцатые годы прошлого столетия стали золотым веком подобных предприятий. Обилие литературных журналов, политических манифестов и экспериментальной литературы привело к росту спроса на некоммерческие издательства, и Нэнси считала подобный бизнес идеальным способом остаться причастной к литературному миру, которым так восхищалась.

Многие процветающие издательства того времени принадлежали женщинам. Сильвия Бич создала свое на базе собственного книжного магазина и в 1922 году выпустила первое английское издание «Улисса» Джойса. В 1928 году объявили о продаже парижского издательства «Три горы», и Нэнси ухватилась за этот шанс. Она выкупила у прежнего владельца Уильяма Берда великолепный ручной типографский пресс девятнадцатого века, запас бумаги верже и наборный шрифт «Каслон Олд»; Берд также познакомил ее с французским типографом Леви, который обещал обучить ее новому ремеслу.

Ей не терпелось начать, Арагон всячески ее поддерживал, и Нэнси приготовила все необходимое в «Квадратном колодце», планируя уже летом приступить к обучению. Леви, политический радикал, гордый, что владеет традиционным ремеслом, смотрел на парижскую ученицу свысока и заявил, что ей понадобится учиться семь лет, прежде чем она сможет стать издателем. Но Нэнси была упрямой и смышленой, обучалась быстро и уже через несколько недель объявила, что издательство «Аурз пресс» готово к работе.

Деньги на это предприятие дал отец Нэнси, который, вероятно, отчасти и вдохновил ее начать свое дело. К середине 1920-х годов они с сэром Бейчем редко виделись, нечастые визиты к отцу становились испытанием для них обоих; к тому же после развода Мод распорядилась продать Невилл-Холт. Если в детстве Нэнси у них и было что-то общее, сейчас от прошлого остались одни далекие воспоминания. «Масштаб нашей прошлой жизни теперь кажется невероятным: бесчисленные слуги, садовники, лошади и автомобили», – писала она. Нэнси не представляла, как объяснить отцу ее парижский образ жизни. Но она любила сэра Бейча, и когда осенью 1925 года у него возникли проблемы со здоровьем, приехала за ним поухаживать. В письме Сибил Харт-Дэвис она призналась, что это было «ужасно», но сидя у смертного одра отца, Нэнси ощутила такую с ним близость, какой не чувствовала до этого никогда. Он распорядился провести самые простые похороны: «Предпочитаю, чтобы меня везли на кладбище на крестьянской повозке, а не в роскошном катафалке». Эта просьба глубоко тронула Нэнси, как и то, что он оставил ей весь свой капитал – четырнадцать с половиной тысяч фунтов.

В некотором смысле издательство стало данью отцовской памяти. Нэнси жила и работала в нормандской глуши и была по духу гораздо ближе к нему, чем к Мод, которая ненавидела деревню и ручной труд. Сэр Бейч провел свои самые счастливые часы в мастерской, занимаясь ковкой; Нэнси обнаружила, что дни, проведенные за типографским прессом с Арагоном и Леви, приносят неожиданный покой и удовлетворение. На одной из фотографий она поднимает рукоятку гигантского пресса девятнадцатого века с таким видом, будто занималась этим всю жизнь; при этом она элегантно одета в рубашку с воротником-стойкой и туфли на высоких каблуках. Она полюбила типографское ремесло с первого взгляда. Процесс медленного набора стихотворения казался ей сродни деторождению: «Буква за буквой, строчка за строчкой оно возникает под моими пальцами». Она легко постигла визуальную алхимию шрифта, бумаги и дизайна обложки. Книги «Аурз пресс» всегда были очень красивыми – алые, желтые и нежно-голубые обложки, иллюстрации Мана Рэя и Танги. Она даже полюбила перманентно въевшийся в пальцы «светло-серый отпечаток» типографской краски. «Мне очень нравился запах [чернил] и прелестная свежесть блестящей краски. В мире больше нигде не увидишь столь яркого черного или красного».

Нэнси надеялась, что «Аурз пресс» станет проводником новой экспериментальной литературы, но поначалу ей пришлось печатать все подряд. Так, первым заказом издательства стал памфлет ее друга Нормана Дугласа; затем она выпустила короткий рассказ Джорджа Мура и «Охоту на Снарка» Льюиса Кэрролла в переводе Арагона. Но за три года существования издательства этот список существенно расширился. В «Аурз пресс» вышли первые издания трудов Роберта Грейвза, Хэвлока Эллиса и Артура Саймонса и поэма Эзры Паунда «Кантос» (1930). Нэнси давала молодым авторам возможность опубликоваться, и самым большим ее достижением – хотя тогда она еще об этом не догадывалась – стал выход одного из первых произведений Сэмюэла Беккета, которое она напечатала за свой счет.

Нэнси не смела утверждать, что именно она «открыла» Беккета – тот работал в Париже ассистентом Джеймса Джойса и уже успел опубликовать несколько своих переводов. Однако издание ста превосходно отпечатанных экземпляров «Блудоскопа» (поэмы, написанной им на собственный поэтический конкурс) существенно повысила его престиж, как и слухи об их с Нэнси дружбе. Хотя с точки зрения социального положения и литературных амбиций не было двух более непохожих людей, они в самом деле подружились. Их сближало странное физическое сходство: оба были очень высокими, бледными и худыми, а лицо Беккета казалось Нэнси исключительным; его черты, по ее словам, обладали «свирепой строгостью мексиканского кондора». Возможно, они даже состояли в интимных отношениях, но недолговечных; Беккета не интересовали бурные романы и совсем не тянуло к тусовке. Однажды он позволил ей затащить себя в клуб на Монмартре, за что потом безжалостно себя ругал: «Боже, что я тут делаю». И хотя они переписывались много лет и отзывались друг о друге преданно и ласково, их миры в конце концов перестали пересекаться.

Те несколько месяцев, когда Нэнси занималась обустройством типографии, стали одним из самых счастливых периодов в ее жизни. Чернильные пятна на пальцах, ноющие мышцы – все свидетельствовало о том, что в ее жизни появилась структура. Но даже этот спокойный период продуктивности, как всегда, оказался обречен: Нэнси обуял очередной яростный приступ недовольства жизнью. Она начала уезжать в Париж одна и пропадать там по несколько дней, бродила по городу и не желала видеться с Арагоном. В подобном состоянии ее настроение менялось десять раз на дню. По словам Мишле, она могла за секунду переключиться и из «безжалостной независимой женщины, привыкшей играть мужчинами», превратиться в «трепетного романтика» и «рыдать от избытка чувств… как девчонка, застигнутая врасплох неожиданно и внезапно вспыхнувшей влюбленностью».

В итоге Арагон не выдержал. Тем летом они вновь пережили кризис отношений, уже второй; оба злоупотребляли алкоголем и очень злились. В самые пиковые моменты Нэнси становилась неуправляемо агрессивной и бросалась на Арагона с кулаками; злоба и свирепость искажали ее миниатюрное бледное личико. Но несмотря на ссоры и драки, унижавшие и мучившие их обоих, они никак не желали заканчивать отношения, и Нэнси настояла, чтобы Арагон сопровождал ее в летнем путешествии в Венецию.

Это стало для него очередным наказанием, ведь такие поездки были ему не по карману. В начале их романа он не обращал внимания, что Нэнси почти всегда платила за еду, выпивку и путешествия и спонсировала публикацию его работ. Теперь же финансовая зависимость стала его тяготить, и он согласился поехать с ней в Венецию при условии, что получит деньги от продажи картины. Возможно, он надеялся, что смена обстановки вновь сделает ее прежней, милой и великодушной. Но Нэнси потом написала, что «прекрасно провела время, весело и безумно, дико и фантастически»; Арагон же признавался, что это был ад.

Он думал, что деньги от продажи картины гарантируют ему хотя бы каплю достоинства, но невероятное расточительство Нэнси – та ужинала в ресторанах, пила и гуляла до рассвета на пляжах Лидо – привело к тому, что ему пришлось просить в долг или одному сидеть в палаццо. Он чувствовал себя «не на своем месте и в совершенно невыносимом положении», а Солита, которая гостила у Нэнси в палаццо, слышала их ужасные ссоры: Арагон грозился покончить с собой, а Нэнси дразнилась, что ему не хватит мужества.

Она ошибалась. Однажды вечером после очередного скандала он в ярости выбежал из палаццо и не вернулся. Это было на него непохоже, и через несколько часов Нэнси забеспокоилась. Начали обыскивать местные отели, и в конце концов в одном из них обнаружили Арагона без сознания: он принял большую дозу снотворного. Его реанимировали, он не пострадал, но понял, что если останется с Нэнси, то попытается убить себя снова. Он уехал в Париж, как только поправился; его сердце было разбито, и в упрек Нэнси он написал «Поэму, кричащую среди руин».

В отчаянии Арагон брызгал ядом: «Давай же, если хочешь, плюнем / На все, что когда-то любили». Но оставшуюся в Венеции Нэнси их разрыв, казалось, совсем не огорчил. В разговоре с писателем Ричардом Олдингтоном, который переживал эмоциональные сложности, она дала ему такой совет: «Не волнуйся, дорогой: твои проблемы решатся сами собой, когда ты найдешь другие». У нее всегда получалось найти другие проблемы, и именно это она сделала и теперь. Пока Арагон горевал в Париже, она летела вперед на всех парах – к новым сложностям, новым любовникам и новому проекту.

В сентябре Венеция опустела, и Нэнси взяла в привычку выпивать по вечерам на площади Святого Марка в компании своего кузена Эдварда Кунарда. Ей понравился негритянский джазовый квартет, выступавший в отеле «Луна», и однажды вечером, когда музыканты уже собрались уходить, она пригласила их за свой столик. Больше всех ей приглянулся пианист, мужчина лет тридцати, высокий, широкоплечий, с иголочки одетый. У него было приятное круглое лицо, но широкие острые скулы придавали ему царственный вид. Его звали Генри Краудер, и за последующие несколько недель Нэнси в него влюбилась. В Генри ее привлекла внешность, характер и талант, а также его нелегкая судьба.

Он вырос в Джорджии, в бедной религиозной семье, учился музыкальной грамоте в церковном хоре и играл на пианино в Ассоциации молодых христиан. Как и Жозефина, Бейкер, мечтал жить в мире, где цвет кожи не будет определять его судьбу, и, покинув родной дом, сперва работал в более либеральных городах американского Севера – мыл посуду, брался за любой ручной труд и играл на пианино в борделе. К моменту вступления США в войну Генри наладил свою жизнь: оно был женатым человеком, отцом и уважаемым музыкантом в кругу вашингтонских джазистов.

Но война принесла череду неудач. Многих американских музыкантов призвали на европейские фронты, джазовый бизнес пошел на спад, и к 1918 году Генри лишился работы, а его брак, по сути, развалился. Некоторое время он перебивался контрактами в Чикаго и Нью-Йорке, и наконец ему повезло: новую группу, в которой он играл – «Эдди Саут и алабамцы», – пригласили выступать в Европу.

Великолепие Венеции с ее старинными покосившимися зданиями с отслаивающейся штукатуркой стало для Генри настоящим откровением, как и люди, которые встречались ему в этом городе. Его особенно привлекла одна женщина, регулярно заходившая в отель «Луна» – она казалась ему очень «необычной и эффектной». Как правило, Генри старался не обращать внимания на непристойные комментарии, которые отпускали другие участники группы в адрес женщин, приходивших их послушать. Но когда Нэнси пригласила их за свой столик, ее красота его заворожила; она казалась «такой тонкой, бледной и хрупкой» и со знанием дела и увлечением рассуждала о джазе. Она пригласила его на ужин и начала писать ему романтические письма; сопротивляться он не смог. Позже он признавал, что она «околдовала его и лишила разума».

И все же Генри было нелегко согласиться стать ее любовником. В Джорджии чернокожего могли линчевать за связь с белой женщиной. Даже в более толерантных Чикаго и Вашингтоне, где у него были романы, ему казалось, будто он «играет в игры с дьяволом». Расовые табу глубоко укоренились, и в одном из ранних писем к Нэнси он пытался объяснить смесь страха и эйфории, которую вызывали в нем их отношения: «Этим письмом я будто нарушаю многовековой запрет».

Сила этого запрета ощущалась и в Европе. Когда летние отдыхающие разъехались, Нэнси предпочла остаться в Венеции, и в отсутствии толп туристов они с Генри стали привлекать к себе гораздо больше внимания. Завидев чернокожего, дети выкрикивали оскорбления; шайки фашистов в черных рубашках смотрели на них исподлобья. Даже хозяин отеля, где остановился Генри, начал проявлять враждебность и явно хотел от него избавиться, хотя прежде был дружелюбен. Генри привык к такому отношению, научился не обращать внимания на взгляды и насмешки и знал, как избежать неприятностей. Его гораздо больше волновало отношение Нэнси. По опыту межрасовых отношений он знал, что в такой паре чернокожий мужчина всегда оказывается в подчиненном положении у белой женщины; у них не получается общаться на равных. И уже через пару недель после начала романа с Нэнси стало ясно, что с ней все будет складываться по аналогичному сценарию.

Нэнси относилась к Генри с искренним обожанием: когда в октябре они вернулись в Париж, ее друзья сразу это заметили. Он не был похож ни на кого из ее знакомых; его рассказы и рассуждения вызывали у нее любопытство, и она всегда говорила, что только с ним ей никогда не бывало скучно. Генри был от природы спокойным человеком и, как скала, впитывал ее эмоциональные бури. Однажды Джанет Фланнер заметила на его лице синяки – Нэнси накинулась на него с кулаками и задела лицо тяжелыми браслетами. Но он лишь отмахнулся: «Это всего лишь браслеты, мисс Джанет». Нэнси полюбила его, потому что он был чернокожим музыкантом. Она чувствовала, что ей оказана редкая честь сидеть рядом с ним, пока он импровизировал на пианино и играл джаз для нее одной. Ей казалось, что благодаря ему она приобрела особый статус и приобщилась к закрытому сообществу: он познакомил ее с другими черными артистами, с которыми играл в «Плантейшн» и в «Быке на крыше».

Но, несмотря на то что Генри и его мир завораживали ее, она не собиралась меняться, и вскоре после приезда в Париж снова начала встречаться с Арагоном. Она разозлилась, что тот нашел новую любовницу – миниатюрную рыжеволосую русскую Эльзу Триоле, на которой потом женился. Всколыхнулись старые чувства. Триоле поразилась, как легко Нэнси удалось вернуть Арагона; он не мог противостоять ее «нежности и змеиной хватке». После каждой их встречи Арагон возвращался «уничтоженным» и все равно мечтал о новых свиданиях.

Не привыкший к таким играм Генри тоже был удивлен, но намного сильнее его ранила интрижка Нэнси с его другом Майком, заносчивым красавчиком, игравшим на банджо в группе. О них сплетничали все. Ричард Олдингтон насмешливо замечал, что Нэнси пристрастилась к чернокожим музыкантам и те стали ее «мощным сексуальным наркотиком»; мол, она поддалась «негритянскому культу» и «несчастные белые мужчины ее больше не интересуют.

Подвергнувшись публичному унижению, Генри перестал слепо романтизировать Нэнси, но все же он любил ее и из прагматичности попытался приспособиться к новому положению дел. Он понял, что Нэнси всегда будет занимать в их отношениях главенствующую позицию, а он останется «пешкой на ее шахматной доске». Но он также верил, что сможет играть в эту игру по своим правилам. Он приехал в Европу, чтобы обогатиться культурно и финансово, а Нэнси с ее обширным опытом и «независимым мышлением» могла ему помочь. В конце концов он признал, что быть рядом с ней – привилегия, так как это общение сулило «бесконечные новые открытия».

Впрочем, не все открытия пришлись ему по душе. Оливер Мессель, явившийся на вечеринку с «серебряными ресницами», вызвал у него омерзение; поначалу его глубоко возмутили лесбийские отношения Джанет и Солиты, противоречившие всем принципам его баптистского воспитания. Но его любопытство и ум оказались сильнее предрассудков; со временем он полюбил Джанет и Солиту и даже научился невинно флиртовать с гомосексуалами. Нэнси показывала ему Париж, и он начал ощущать себя интересной и даже известной фигурой.

В течение нескольких месяцев в их отношениях сохранялось равновесие. Но перед самым Рождеством Генри и «алабамцы» лишились работы: Майк, тот самый игрок на банджо, попал в тюрьму за ссору с другим музыкантом, закончившуюся перестрелкой. Зимой было сложно найти новую работу, и Нэнси предложила Генри поехать с ней в Ронвиль, где половину недели работала в типографии. Поначалу пребывание в деревне казалось почти идиллией: Генри играл на пианино, Нэнси читала и вела бухгалтерию, днем он помогал на типографском прессе и занимался мелким ремонтом. Но постепенно эта ситуация стала приносить ему все больший дискомфорт: по сути, он стал ее мальчиком на побегушках и финансово от нее зависел – она платила ему небольшую зарплату как своему ассистенту.

В вопросах денег Нэнси могла быть бестактной и очень жестокой. Она выросла в мире, где богатство определяло статус, и сколько бы на словах ни поддерживала теории равноправия, ей было сложно уважать Генри, у которого не было ни гроша за душой. Хотя ей было стыдно, что она живет на семейный капитал, она унаследовала от Мод склонность использовать деньги для манипуляции и контроля. Если Генри ошибался, работая в типографии, или злил ее своей бесконечно терпеливой манерой, она несправедливо обвиняла его в лени и нежелании идти зарабатывать своим трудом.

Генри было сложно обидеть, но он крайне остро реагировал, когда его называли жиголо или даже косвенно на это намекали. Потому житье в Ронвиле постепенно стало казаться ему невыносимым не только с финансовой, но и с личной точки зрения (шофер Нэнси бросал на него такие многозначительные взгляды, что Генри сразу понял – у этого нахала был с ней роман). К весне он осознал, что терпеть больше не может, вернулся в город и нашел работу в ночном клубе «Пьяный корабль».

Нэнси и сама была рада уехать из Ронвиля. Она устала каждую неделю мотаться в Париж и считала, что, если переедет в город, дела пойдут успешнее. Она нашла подходящее помещение для типографии и офиса: дом 15 по улице Генего. Весной и в начале лета она перевезла туда все типографское оборудование. С коммерческой точки зрения это был правильный ход: она декорировала витрину и офис картинами Миро, бразильскими платками и африканскими скульптурами, и это благоприятно отразилось на продажах. Однако городская жизнь вдали от относительного деревенского покоя Ронвиля пагубно сказалась на ее здоровье.

Гарольд Эктон отмечал, что Нэнси работала и отдыхала как одержимая: «Часов для нее не существовало: в городе она ныряла в такси, прижимая к груди портфель с письмами, манифестами, сметами, циркулярами и новым африканским браслетом… Наспех перекусывала, но редко обедала полноценно и в одно и то же время, казалась всегда голодной и утоляла голод терпким белым вином и дерзкой беседой». Она жонглировала любовниками – последним стал еще один чернокожий пианист, его звали Дэн. Ричард Олдингтон считал ее поведение возмутительным даже по ее собственным меркам: «Ей не только недостает элементарного благоразумия; она неспособна на сколько-нибудь осмысленную, продолжительную и нежную привязанность». Терпение Генри было на исходе; он чувствовал, что люди над ним смеялись и считали его дураком, ему было стыдно, и он грозился вернуться в Америку.

Казалось, будто Нэнси отталкивала Генри, но на самом деле она совсем не хотела его терять. Позже она утверждала, что он был самой большой ее любовью; его доброта и юмор, музыкальность и физическая привлекательность сохраняли над ней силу, как бы отвратительно она себя ни вела. Она видела в нем человека искусства и благородного дикаря. К концу 1929 года он стал для нее воплощением чего-то более важного – идеологии борьбы за равноправие и политического рвения. Поначалу его цвет кожи завораживал ее, потому что она любила джаз и африканское искусство. Она уговаривала его поехать с ней в Африку изучать его культурные корни и была разочарована, поняв, что он совсем не разделял ее любопытства. Отчасти он предвидел, с какими неприятностями могли столкнуться чернокожий мужчина и белая женщина в совместном путешествии по Африке, но главной причиной было то, что его африканское происхождение его не интересовало. «Я не африканец, я американец», – сказал он ей.

Лишь постепенно Нэнси начала понимать, что на самом деле значило быть черным американцем. Зимой в Ронвиле она стала расспрашивать его о его прошлом, и он подробно рассказал ей о расовой сегрегации, расовых бунтах и возрождении ку-клукс-клана. Она ощутила сильнейшую опьяняющую ярость. С этого момента ее смутные политические предпочтения кристаллизовались, и она глубоко прониклась проблемой расовой несправедливости.

Теперь она замечала косые неприязненные взгляды, которые бросали на Генри неотесанные американские туристы, наводнившие Париж в конце 1920-х. Ужасалась, что даже ее близкие друзья демонстрировали полное невежество в вопросах притеснения чернокожих. Летом 1930 года она придумала свой способ восстановления справедливости: планировала опубликовать антологию очерков по негритянскому искусству и истории и показать миру не только богатство негритянской культуры, но и открыть глаза на вековую несправедливость в отношении чернокожих.

Антология «Негро» стала ее новой одержимостью и затмила ее интерес к издательству – в 1931 году она его забросила. Она направила на эту книгу всю свою энергию и средства: изучала, договаривалась с авторами очерков, рассказов и стихов, музыкантами и фотографами. В итоге материала набралось на восемьсот пятьдесят страниц. Она поехала в Нью-Йорк, где в СМИ ее изобразили сумасшедшей англичанкой, любительницей негров; злопыхатели прислали письмо, в котором называли ее «шлюхой» и «негритянской подстилкой». Другое письмо с угрозами пришло с подписью ку-клукс-клана: «Приезжай к нам в Алабаму освобождать вшивых ниггеров, и мы тебя линчуем».

С выходом «Негро» от Нэнси отвернулись и многие ее друзья, а отношениям с Мод был нанесен окончательный и смертельный удар. Некоторое время Нэнси пыталась держать в секрете от матери их отношения с Генри, зная, какой утомительный и унизительный разразится скандал, если та узнает. Но в конце концов слухи о дочери дошли и до ее ушей: старая подруга и соперница Марго Асквит за обедом громко справилась о Нэнси: «Что на этот раз? Выпивка, наркотики или негры?»

Насмешка Марго была унизительной, да и время неудачно совпало: Нэнси как раз должна была приехать в Лондон вместе с Генри. Она пыталась организовать закрытый показ сюрреалистского фильма «Золотой век»: в Париже его запретили, посчитав богохульным и непристойным. Мод было невыносимо стыдно представлять, как дочь открыто разгуливает по Лондону с чернокожим любовником, и она наняла частных детективов, чтобы те повсюду следовали за парой и подловили бы Генри на каком-нибудь правонарушении, добившись его ареста и депортации. Она также устроила полноценную травлю, в том числе анонимно названивала Рудольфу Стулику, сдавшему Нэнси и Генри апартаменты в «Эйфелевой башне», и угрожала тюрьмой, если тот не выселит негра.

Поведение матери вызвало у Нэнси истинное омерзение, и хотя Генри попытался ее успокоить и умолял не устраивать скандал из-за него, она не собиралась идти на компромисс. Она направила на конфликт с матерью всю свою маниакальную энергию, которую в Париже тратила на работу и вечеринки, и отныне упрямо делила мир на тех, кто с ней, и тех, кто против нее.

Ее друзья были вынуждены сделать выбор. По возвращении в Париж в январе 1931 года она написала Джорджу Муру эмоциональное письмо, умоляя поддержать ее и требуя признаться, «что он чувствует». Муру было уже семьдесят девять лет, он не мог заставить себя выбирать между двумя женщинами, которых любил всю жизнь, и ничего не ответил. Беспокойство Нэнси усилилось, когда до нее дошли слухи, что Мод собирается лишить ее наследства. Для нее это стало бы катастрофой: ей не только пришлось бы умерить запросы, но и прекратить работу над антологией. На самом деле Мод лишь планировала уменьшить ее содержание ввиду недавнего обрушения американских рынков, но Нэнси обуял праведный гнев. В наказание Мод она написала два ядовитых очерка, явно адресованных ей.

В первом – это была короткая сатирическая заметка – критиковалась высокомерная предвзятость британских высших классов. Нападки содержались в самом заголовке – прямой цитате Мод: «У вас есть знакомые негры?» Но во втором очерке под названием «Чернокожий человек и Ее Белое Высочество» она разнесла Мод в пух и прах, нанеся ей сокрушительное личное оскорбление. На первый взгляд одиннадцатистраничный памфлет представлял собой историю институционализированного расизма, но Нэнси посвятила почти треть текста перечислению материнских грехов, упомянув ее снобизм, расточительность, интеллектуальную трусость и предрассудки.

Каждое слово очерка сочилось ненавистью. Нэнси безжалостно высмеивала «снобизм Ее Высочества»: «Если что-то делать принято, она это сделает, за редким незначительным исключением». Критиковала ее расточительность: «Не имею ни малейшего понятия, сколько трачу на наряды каждый год… вероятно, несколько тысяч фунтов». Отмечала поверхностную природу ее социального взаимодействия: «Она так одинока, хотя на обеды к ней приходят шестнадцать человек, еще несколько заглядывают на чай, и каждый вечер она приглашена на два-три ужина». Она разослала этот памфлет не только своим друзьям, но и друзьям матери, в том числе, по слухам, принцу Уэльскому. Почти все пришли в ужас. Джанет и Солита сгорали от стыда, Генри счел его «омерзительным», и все постановили, что подобное поведение простительно Нэнси лишь из-за ее проблем с психическим здоровьем. В феврале того года Нэнси и Генри ездили в отпуск с Брайаном Ховардом; тому показалось, что она еле держалась. «Она слишком много тараторила и не умолкала ни на секунду. Как пьяная, но она не пила. А уж если выпивала, пиши пропало». Ховард также отметил, что она беспрестанно «пререкалась» с «бесконечно терпеливым дурачком Генри», чья бесстрастность раздражала его не меньше, чем взбудораженность Нэнси.

На самом деле Генри был не бесстрастен, он просто впал в психологическое оцепенение. «Я просто никак не реагировал», – вспоминал он. К тому времени он догадался, что Нэнси больна и, возможно, находится на грани срыва, и, хотя они окончательно расстались лишь в 1935 году, тогда, в 1931-м, он уже перестал верить, что может ей помочь. Даже Мод понимала, что Нэнси не ведает, что творит. С осторожной сдержанностью она отказалась комментировать выпады дочери, сказав лишь, что «больного человека всегда можно простить».

Но Нэнси не нуждалась в ее прощении. Опубликовав свой очерк, она намеренно отреклась от матери и уничтожила их с Мод отношения. Они больше никогда не виделись; Нэнси отказывалась даже писать матери и оставила ее в прошлом, как и свое несчастливое привилегированное детство, самозабвенное прожигание жизни в военное время, флэпперское легкомыслие, уроки чарльстона, разговоры в парижских кафе. Тонкокожая и обозленная на весь мир, Нэнси решила, что время игр кончилось. Другие продолжали считать ее иконой стиля 1920-х, но сама она уже повернулась лицом к новому десятилетию, в котором ее ждала совсем другая жизнь – жизнь политической активистки.

Глава десятая

Зельда

Приехав в Париж в мае 1924 года, Зельда и Скотт были полны надежд, совсем как Нэнси, прибывшая во французскую столицу четырьмя годами ранее. Солнце сочилось сквозь ветви позднецветущих каштанов; за столиками уличных кафе влюбленные пили вино, будто сухого закона и не бывало. За доллар давали девятнадцать франков, курс постоянно рос, и Фицджеральды ощущали себя богатыми и свободными. Они гуляли по Елисейским Полям – Скотт с щегольской тростью с серебряным набалдашником, Зельда – в простом голубом платье, которое сшила сама. Она называла его «платье Жанны д’Арк».

По приезде их познакомили с американской парой, которая, по слухам, знала в Париже всех и каждого. Сара и Джеральд Мерфи переехали в Париж с первой волной эмиграции – художниками и интеллектуалами, бежавшими от агрессивного материализма послевоенной Америки, «вульгарных билбордов» и «автомобилей, наводнивших улицы, как крысы». За три года в Париже они обросли связями и теперь водили знакомство и с культурными гигантами вроде Пикассо и Стравинского, и с молодыми экспатами вроде Хемингуэя. Как только Зельда встретила Мерфи, она сразу узнала в них южную породу. Белокожая красавица Сара обладала уверенным интеллигентным лоском и казалась женщиной, в чьей жизни царило завидное равновесие. Они с Джеральдом приехали в Париж рисовать и учились у русской футуристки Натальи Гончаровой, но Сара находила время для своих трех детей, была спокойной любящей матерью и поддерживала гармонию в браке.

Глядя на Сару и ее Париж, Зельда мельком увидела, какой могла бы стать ее собственная жизнь, если бы ее не терзали сомнения. Но они со Скоттом пока не планировали жить в городе. Скотт должен был закончить роман, и они договорились снять недорогое жилье на морском берегу, надеясь на период целительного покоя. Мерфи предложили поехать на побережье Средиземного моря, где они сами хотели провести отпуск. Скотт и Зельда вдохновились описанием девственных ландшафтов Прованса и теплого бирюзового прибоя и отправились в долгое железнодорожное путешествие на юг, взяв с собой Скотти, британскую няню Лилиан Мэддок и семнадцать чемоданов, в которых уместилась вся их американская жизнь.

Конечным пунктом их путешествия стал Сен-Рафаэль, город белых оштукатуренных стен и терракотовых крыш. Они нашли большую виллу всего за семьдесят девять долларов в месяц. Вилла «Мари» была не только дешевой по американским меркам, она показалась им раем на Земле. В воздухе витали ароматы лимона и жасмина, дом, выкрашенный в оливоково-зеленый цвет, укрывался в тени темных раскидистых сосен, а с балконов, выложенных бело-голубой плиткой, открывался бескрайний вид на море. Зельда тут же отправилась за покупками, набрала пляжных зонтиков, эспадрилий и купальников и впала в блаженный транс: целыми днями купалась и загорала. Позже она написала, что им со Скоттом повезло, что они вовремя сбежали: «О, как же счастливы мы будем вдали от всего, что чуть нас не уничтожило».

Скотт же считал, что этим летом ему выпал последний шанс. Ему не терпелось закончить великий роман; он чувствовал, что тот живет у него внутри. «Чисто творческий замысел, – уверял он своего редактора Макса Перкинса, – ничего похожего на дурацкие фантазии из моих рассказов; полноценный устойчивый вымышленный мир, настоящий и яркий». В некоторых отношениях «Великий Гэтсби» стал очередной художественной переработкой жизней самих Фицджеральдов: Дэйзи Бьюкенен была Зельдой, такой же «волнующей», но более глупой и богатой, а Джей Гэтсби – мальчишкой с фермы, ставшим миллионером и, как и Скотт, верившим в необходимость иллюзий. «Иллюзии расцвечивают мир, и становится уже все равно, где правда, а где вымысел». Но хотя в основе романа лежала личная история, Скотт все же мыслил шире и пытался изобразить более масштабную коллективную фантазию – американскую мечту.

Гэтсби тоже жил в эпоху джаза, но с куда большим размахом, чем все остальные герои Скотта. Его богатство напоминало сказку в стиле ар-деко: роскошные вечеринки, «золотистая музыка под коктейли», дорогая одежда и автомобили. Его шикарный «роллс-ройс» «цвета густых сливок», «сверкающий никелем», с лабиринтами «уступами расположенных щитков», в которых «отражался десяток солнц», символизировал сверкающую абсурдность его жизни. Но Скотт не просто описывал блеск этой фантазии, он представлял ее своего рода роскошным пузырем, плавающим на поверхности грязного коррумпированного болота современного американского капитализма. Скотт становился зрелым писателем. Он понимал, что отчаянное стремление Гэтсби вернуть их с Дэйзи идеальную любовь является частью яркой и хрупкой мечты его собственного поколения, которое путает владение красивыми вещами со счастьем и свободой.

Скотт также прекрасно понимал, какое разрушительное воздействие оказала эта путаница на них с Зельдой. В течение нескольких недель на вилле «Мари» он пытался вести простой и трезвый образ жизни и продуктивно работать, соблюдая распорядок; писал редактору Максу Перкинсу, что намерен вернуть чистоту художественного восприятия. Он чувствовал, что пишет хорошо, что ему в равной степени удаются символизм и описания, романтика и ирония. Однако в компании этого чистого художественного восприятия Зельда вскоре заскучала. «И чем мы себя займем?» – жаловалась она. В жаркой дымке сменяли друг друга одинаковые дни. За виллой следили слуги, за Скотти следила няня, и хотя Зельда пыталась найти себе занятие и совершенствовала французский, читая роман Раймона Радиге, вскоре скука стала невыносимой.

Ей также не нравилось, что ей не перед кем было покрасоваться, и она лишь отчасти в шутку написала Эдмунду Уилсону, что «для полной идиллии надо, чтобы кто-нибудь разнес слух о нашем идиллическом существовании по всему Нью-Йорку». Хотя Мерфи недавно тоже приехали на Ривьеру, они поселились в Антибе, а до него было далеко. В итоге Зельда подружилась с французскими авиаторами с ближайшей авиабазы в Фрежюсе, отчаянно соскучившись не только по человеческому общению, но и по восхищенным мужским взглядам.

Они со Скоттом встречали авиаторов почти каждый день и стали угощать их ужином в местном ресторане, потом вместе выпивали в пляжных барах и играли в казино. Скотту нравилось общение, а Зельде казалось, будто для нее вновь настали прежние деньки и она вернулась в Монтгомери, где вокруг были статные ребята в форме, которые соревновались за ее внимание.

Ее любимчиком стал Эдуар Жозан. Скотт редко танцевал, а Эдуар вел ее в танце с легкой грацией атлета, днем катал на автомобиле по горному серпантину или загорал вместе с ней на пляже, рассказывая местные сплетни с прелестным французским акцентом. В отличие от Скотта с его жесткими сроками и вечными денежными заботами, в обществе Эдуара Зельда ощущала восхитительную беззаботность. Стояла жара, они подолгу бывали вместе, сблизились, и Зельда поняла, что находит его очень привлекательным.

Много лет спустя она использовала воспоминания об Эдуаре в своем романе и писала о нем с чувственной ностальгией бывшей любовницы: его темно-оливковая кожа «пахла солнцем и морем… острые косточки впивались в ее тело». Вполне возможно, что и в жизни их дружба переросла в интимную связь. Даже Скотт что-то заподозрил, когда Эдуар, желая поразить Зельду, стал выделывать воздушные трюки над виллой. Эдуар не догадывался, что тем самым всколыхнул воспоминания о прежних соперниках Скотта, которые ухлестывали за Зельдой в Монтгомери, но ревность спровоцировала самую безобразную ссору между Фицджеральдами с начала их брака. Шестнадцатого июля Скотт мрачно написал в дневнике: «Большой кризис», и с этого дня Зельда с Эдуаром больше не встречались.

Сам Эдуар всегда утверждал, что их с Зельдой дружба была невинной, но он мог защищать свою или ее репутацию. Зельда в открытую говорила, что у них была «любовь», и называла их связь одним из самых глубоких эмоциональных переживаний в своей жизни. По словам Скотта, она даже просила у него развода, а он исполнился такой убийственной ярости, что запер ее в комнате на вилле «Мари» и дразнил, что Эдуар должен прийти за ней и освободить, поступив как мужчина.

Но что бы на самом деле ни происходило между Зельдой и Эдуаром, правда заключалась в том, что Скотт и Зельда уже не могли жить без постоянных скандалов, становившихся для них возможностью выпустить пар. В августе Скотт писал: «Мы с Зельдой снова близки». Но по сравнению с предыдущими ссорами, этот кризис не прошел бесследно. В этот раз предательство Зельды было серьезнее ее обычного беспечного флирта, а слова Скотта ранили глубже, чем его прежние обвинения. Позже он признался, что рано радовался: «Я знал: что-то случилось, и это уже не исправить».

Внешне Зельда оставалась спокойной до конца лета, но проявляла странные и тревожные особенности поведения. Гилберт и Аманда Селдс приехали погостить на несколько дней и заметили, что, пока они ехали на пляж, Зельда всякий раз просила у Скотта сигарету перед крутым поворотом, будто нарочно хотела отвлечь его в опасный момент и накликать беду.

Когда Фицджеральды встретились с Сарой и Джеральдом Мерфи, те заметили, что глаза Зельды были «пугающе» спокойными. Спокойствие оказалось мнимым: в начале сентября среди ночи их разбудил Скотт, «весь позеленевший, дрожащий, со свечой в руке», и сообщил, что Зельда, кажется, приняла большую дозу снотворного. Они обнаружили Зельду живой, но в странном измененном состоянии сознания; Сара влила ей в глотку оливковое масло, пытаясь вызвать рвоту, а Зельда бессвязно бормотала: «Не заставляй меня пить масло, прошу. Есть выпить много масла, евреем станешь».

Возможно, Мерфи ошиблись с хронологией на год: есть свидетельства, что этот случай произошел годом позже, в 1925-м. Также крайне маловероятно, что Зельда приняла смертельную дозу: она и раньше пугала Скотта и саму себя мелодраматическими выходками. Одно ясно точно: Зельда и Скотт ехали в Европу с радостной уверенностью, что их ждет счастливое будущее, но тем летом от их надежд не осталось и следа.

К октябрю солнце перестало греть, и Фицджеральды приготовились к поездке в Рим. Курс лиры был еще выгоднее курса франка. Хотя Фицджеральды исходили из самых благих намерений и старались экономить, лето обошлось им в ошеломляющую сумму: слуги намухлевали с бухгалтерией, воспользовавшись тем, что хозяева плохо говорили по-французски; выпивка в пляжных барах стоила так дешево, что Скотт предался бездумному расточительству и по настроению заказывал выпивку всем желающим. Он сам поражался своей упорной неспособности держаться в рамках бюджета, и через несколько месяцев признался Максу Перкинсу, что это вызывало у него страшную панику: «Мне никак не удается не жить на широкую ногу, и финансовая нестабильность кажется невыносимой». Скотт поклялся, что, если «Гэтсби» не будет продаваться, он бросит серьезную литературу и уедет в Голливуд писать сценарии.

В Риме они снова порадовались смене обстановки; их все еще не оставляла надежда на новое начало. Первые несколько дней Зельда провела как всякая счастливая туристка: бродила по городу в одиночестве, «заблудившись в веках и в римских сумерках», и получала от прогулок романтическое удовольствие. Но впереди ее ждала необычайно тяжелая зима. Ее начали мучить частые инфекции органов малого таза; она твердила врачам, что ей надоели «попытки завести детей», что, вероятно, означает, что у нее был выкидыш и она переживала, что не сможет выносить очередного ребенка. Еще до приезда в Европу они со Скоттом обсуждали, не подарить ли Скотти братика или сестричку. Хотя раннее материнство вымотало Зельду и привело к послеродовой депрессии, Скотти выросла очаровательной малышкой, и те два-три часа в день, что Зельда с ней проводила, приносили ей истинную радость. Они вместе предавались простым удовольствиям: рассказывали друг другу сказки, рисовали и фантазировали.

Она была готова попробовать зачать еще раз, но ее положили в больницу на диагностическую операцию и не нашли ничего хорошего. Инфекция повредила ей яичник, и шансы на зачатие существенно уменьшились. В прошлом тело почти никогда ее не подводило, и эта неудача не только огорчила ее, но и внушила комплексы. Скотт был не в состоянии ее успокоить: в их римском гостиничном номере было сыро, он заболел гриппом, осложнившимся хроническим кашлем, и переживал из-за правок нового романа. Зельда немного отвлеклась, флиртуя с американским журналистом, приехавшим в Рим со съемочной группой «Бен-Гура» Фреда Нибло, но сделала это скорее машинально, по привычке. Скотт отомстил, начав ухлестывать за актрисой Кармел Майерс, и в этот раз последовавшие утомительные вялые склоки совсем не помогли ослабить напряжение.

В феврале следующего года им обоим по-прежнему нездоровилось, и в раздражительном настроении они собрали вещи и переехали дальше на юг, на остров Капри. Головокружительный скалистый ландшафт и невероятное изобилие субтропических кустарников и цветов подействовали на них благотворно: Зельда почувствовала, как промозглая клаустрофобия римской зимы постепенно отступает. На Капри она встретила Ромейн Брукс, подругу и бывшую любовницу Натали Барни: та зимовала на острове в компании художниц. Зельда с интересом наблюдала за этими женщинами, поглощенными своим творчеством и не нуждавшимися в мужчинах. Она начала проводить с ними много времени и с их подачи тоже стала рисовать. Для нее это был новый опыт: теперь она каждый день часами изучала меняющийся свет и море, форму скал и цветы, и абстрагировалась от Скотта и их супружеских проблем.

А вот Скотту на Капри совсем не понравилось. Он чувствовал себя брошенным из-за нового увлечения Зельды и ее новых подруг; недовольно жаловался Максу Перкинсу, что остров, традиционно считавшийся пристанищем гомосексуалов и лесбиянок, «заселен голубками». И все же главной причиной его плохого настроения были переживания за книгу. Он искренне считал «Гэтсби» своим величайшим романом. «Это невероятная книга, – писал он Джону Пилу Бишопу. – Я хочу, чтобы мной снова безудержно восхищались». Но до публикации книги и появления первых отзывов его переполняли тревоги и сомнения.

Позже он вспоминал период пребывания на Капри как время, когда «казалось, что в мире совсем не осталось счастья, куда ни бросишь взгляд». Однако в апреле, когда они с Зельдой готовились вернуться в Париж, он написал Бишопу, что они «безумно влюблены». Бывали дни, даже недели, когда им по-прежнему верилось, что их связь уникальна; Скотт для Зельды был единственным человеком, кто мог озвучить ее самые сокровенные чувства, а Зельда для Скотта – не только смыслом его существования, но и его музой.

Даже верный и сочувствующий редактор Макс Перкинс не понимал его произведений так, как Зельда. В Риме Скотт работал над окончательной редактурой «Великого Гэтсби», и именно благодаря ее воспоминаниям сумел создать подробнейшие описания пейзажей и характеристики обитателей Грейт-Нека и придать эмоциональную достоверность диалогам. Когда Макс Перкинс заявил, что пока «не представляет» Джея Гэтсби, Зельда подстегнула воображение Скотта, рисуя портреты главного героя, пока ей не удалось точно поймать его черты и выражение лица. Зельда помогла придумать заглавие романа, отвергнув изначальную версию Скотта, многословное и громоздкое «Великосветский любовник». В посвящении он написал «снова Зельде» и благодарил ее не только из сентиментального долга.

Первые реакции на «Гэтсби» принесли разочарование, и поначалу роман плохо продавался – Перкинс утверждал, что из-за небольшого объема. Но за этим последовало «безудержное» восхищение. Т. С. Элиот хвалил роман, называя его «первым скачком в американской литературе со времен Генри Джеймса». Гилберт Селдс в «Дайл» писал, что Фицджеральд «расправил прекрасные крылья и взлетел», а «двусмысленность и претенциозность его ранних работ» осталась в прошлом. Уже в июне Скотт продал права на экранизацию и, хотя нарочно не хвастался этим на публике, втайне ликовал и позволил себе поверить, что стал «величайшим представителем литературной профессии».

Таким Зельда любила его больше всего – оптимистичным, жизнерадостным, счастливым. Когда он возвращался в это состояние, им удавалось производить на окружающих прекрасное впечатление. Сара и Джеральд Мерфи вспоминали, что по возвращении в Париж Фицджеральды казались «безупречной» парой. Зельда похудела после недавней болезни и выглядела прелестно в модных в том сезоне прозрачных платьях. Она носила их в «ее собственном стиле», отдавая предпочтение красному и ярко-розовому, подчеркивающим ее светло-русые волосы. Но Джеральд считал главным достоинством Зельды ее глаза: «взгляд у нее был невероятный, такой редко бывает у женщин – она смотрела собеседнику прямо в глаза, ровно и не моргая. Этот взгляд делал ее похожим на индейскую женщину».

В описаниях Джеральда Скотт предстает человеком столь же редкой привлекательности: «у него была такая изящная голова; он был невероятно хорош собой». Казалось, Фицджеральды решили пленить Париж не только своей красотой, но и образом идеальной пары. Повинуясь некоему общему инстинкту, они переписали события недавней супружеской размолвки, выставив Эдуара несчастным самоубийцей, страстно влюбленным в Зельду, но не добившимся взаимности и покончившим с собой. Эдуар, разумеется, был жив-здоров. Но люди слушали выдумки Фицджеральдов и не находили в них изъяна, разве что слишком часто и эмоционально они припоминали этот случай.

Эрнест и Хэдли Хемингуэй были одними из тех, кому часто приходилось слышать этот рассказ. Когда они только познакомились со Скоттом и Зельдой, у них не было причин заглядывать за нарисованный Фицджеральдами поверхностный образ: Скотт – успешный писатель, Зельда – редкая красавица. Эрнест признавался, что «темно-золотые волосы… ястребиный взгляд… ясный и спокойный… и легкие длинные негритянские ноги» Зельды взбудоражили его и приснились ему в эротическом сне. Но вскоре они с Хэдли заметили некую наигранность в том, как часто Фицджеральды повторяли рассказ об Эдуаре. Зельда при этом выглядела «прекрасной» и «печальной», Скотт был «бледен и расстроен». «Это была одна из их совместных постановок, – вспоминает Хэдли. – Меня поразило, что в ней она [106] приобретала особый статус».

Прочим их друзьям казалось, что они радовались возвращению в Париж и успеху нового романа Скотта и, как всегда, легкомысленно его праздновали. Они танцевали джаз на Монмартре и брали уроки чарльстона у Бриктоп; пили в «Динго», американском баре на улице Деламбр, который не закрывался до раннего утра. Бармен Джимми Чартер утверждал, что может приготовить любой коктейль; улыбка на его широком боксерском лице расплывалась медленно, как тающее масло. Считалось, что в «Динго» можно всегда встретить кого-нибудь из знакомых: те или шли на вечеринку, или возвращались с вечеринки домой. Сара Мерфи сравнивала Париж с «большой ярмаркой… Мы любили своих друзей и хотели видеться с ними каждый день». Фицджеральды придерживались такого же мнения. Скотт назвал лето 1924 года «летом тысячи вечеринок».

Благодаря Хемингуэю они получили приглашение в главное культурное заведение левого берега – салон Гертруды Стайн на улице Флерюс. Скотт ликовал: Стайн хвалила «Гэтсби» и проявляла к нему интерес, почти кокетничала с ним. Но Зельде у Стайн не понравилось. В точности как Тамару, ее быстро прогнали в «женский угол», где она сидела и пила чай с Алисой Токлас, пока Стайн с мужчинами вели серьезные беседы об искусстве. Прежде Зельда никогда не сталкивалась с подобной половой сегрегацией (если не сама являлась ее инициатором) и страшно обиделась. Проигнорировав предложенный ей чай, она ушла разглядывать картины на стенах квартиры и позже с издевкой сообщила Скотту, что подслушала знаменитые литературные рассуждения хозяйки салона, и те показались ей «нравоучительным бредом».

Зельда предпочла иные виды культурного досуга и стала чаще общаться с Сарой, которая водила ее по магазинам одежды, лабиринтам маленьких левобережных галерей и спектаклям «Русского балета» Дягилева. Их с Сарой пригласили в салон Натали Барни, и Зельда обнаружила, что женщины там ценятся гораздо больше мужчин. В родном Монтгомери женщины руководили лишь в доме или на танцполе. В салоне Натали на улице Жакоб собирались успешные писательницы, художницы и актрисы и поддерживали друг друга. Именно они отчасти вдохновили Зельду пройти второй курс живописи. Хотя в заставленной мебелью съемной квартире не было места для мольберта и вечного беспорядка, царящего в мастерских художников, рисующих маслом, она купила гуашь и акварель, оккупировала обеденный стол и начала рисовать серию набросков для своего автопортрета.

Зельда очень хотела, чтобы у нее было отдельное пространство, где она существовала бы сама по себе, а не как жена Скотта и часть его литературного творчества. Но несмотря на сближение с Сарой и новыми подругами-художницами и искреннее увлечение живописью, ею частично двигала обида на Скотта и его нового лучшего друга. Эрнеста Хемингуэя не зря прозвали Хэмом, Хэмми и Чемпионом. Это был мужчина спортивного телосложения, с квадратной челюстью и плечами, теплым румянцем на щеках и мальчишеской кривой улыбкой. Он боксировал, охотился и слегка прихрамывал – во время войны он служил в Италии, ему в ногу угодила шрапнель. Даже в литературе он считался «мужским автором»: за заляпанными вином барными столами писал о путешествиях и корриде (в отличие от Скотта, предпочитавшего свой письменный стол); его проза отличалась лаконичностью и содержала лишь диалоги и действие.

Скотту всегда не хватало тесной мужской дружбы, и он слушал рассказы Хемингуэя о войне и женщинах с таким завороженным видом, будто тот оказывал ему великую честь. Хотя ему самому больше нравились шикарные салоны, где угощали коктейлями, он с радостью сопровождал нового друга в экспедициях по «настоящему» Парижу. Они ходили в бары, облюбованные рабочим людом, и на городские балы-мюзетт; из окон раздавались переливы надтреснутых аккордеонов, а воздух пах кислым вином. Но все, что вызывало у Скотта такой восторг, было противно Зельде. Ей не нравилась развязность Хемингуэя, она презирала его попытки подражать вкусам рабочего класса, но главной претензией стало то, как грубо он отзывался о женщинах.

«Они говорят только о сексе, – жаловалась она Саре, – и разных его видах». Хемингуэем стали восхищаться, его считали писателем с сильной и аутентичной литературной манерой; одна лишь Зельда твердила, что он фальшивка. «Не притворяйтесь, таких мужественных мужчин просто не бывает, – дразнила она его, а дебютный роман “Фиеста” назвала показухой: – одни быки, быкование да бычье дерьмо». Зельде было ненавистно наблюдать, как Скотт в упор не замечает того, что кроется под напускным мачизмом Хемингуэя, и не понимает, как плохо влияет его новая дружба на них обоих. Эрнест славился своим умением пить и не пьянеть, но после долгих попоек в «Динго» Скотт просыпался в мрачном и агрессивном настроении. За выпивку тоже почти всегда платил Скотт. Через несколько недель в Париже его лицо опухло и приобрело зеленоватый оттенок, что всегда свидетельствовало о злоупотреблении спиртным. Но больше всего Зельду огорчало, что он начал перенимать взгляды Хемингуэя на женщин, жен и брак.

У Хемингуэя имелось решительное мнение по этим трем вопросам. Подобно сюрреалистам, не одобрявшим отношения Нэнси с Арагоном, он верил, что главная задача женщины – поддерживать мужа в его борьбе. Его жена Хэдли полностью соответствовала этому идеалу. Эта умная женщина с истинным талантом к музыке довольствовалась заботой об Эрнесте и их новорожденном младенце и прилежно экономила, пытаясь удержаться в рамках крошечного семейного бюджета. Она почти никогда не жаловалась, что в их квартире не было горячей воды и электричества, одевалась добротно и практично. Меркантильная и легкомысленная Зельда казалась ее полной противоположностью. Хемингуэй считал ее расточительность причиной финансовых тревог, не дававших покоя Скотту, а ее перепады настроения – источником его проблем с концентрацией. Игнорируя свою причастность к теперь почти постоянному похмелью Скотта, он утверждал, что Зельда завидовала мужу, который был талантливее нее, и нарочно провоцировала его пьянство, чтобы он не мог заниматься литературой.

Позже в интервью печатному изданию Хемингуэй безжалостно заявил, что Зельда была «страшной силой», мешавшей Скотту нормально творить. В Париже он постепенно приходил к такому выводу, но его неодобрение становилось все более явным, и в последующие полтора года он стал чаще критиковать Зельду в открытую, особенно компанию, в которой та вращалась. Хемингуэй презирал Натали Барни отчасти потому, что та была богата, и из-за ее нетрадиционной ориентации. Гомосексуальность вызывала у него сильнейшее внутреннее противление, причем неважно, мужская или женская, и он считал губительным культурное влияние американских лесбиянок, исключая из их списка только Стайн, которой он восхищался. Из не совсем понятных побуждений он внушил Скотту мысль, что Зельде опасно проводить так много времени на улице Жакоб. Мол, пойдут слухи, что она тоже лесбиянка, а может, в ней пробудятся склонности, о которых она сама не догадывается. В любом случае репутации Скотта будет нанесен серьезный урон.

Сложно сказать, верил ли сам Хемингуэй в этот бред, но у Фицджеральдов возникли проблемы в интимной сфере, и Скотт легко принял тот факт, что они с Зельдой несовместимы. За последний год из-за его пьянства и ее проблем со здоровьем они стали реже заниматься сексом, и пока Хемингуэй медленно подтачивал его уверенность намеками, что Зельда, возможно, предпочитает женщин, Скотта также ранили слухи о природе их дружбы с Хемингуэем. Вероятно, их начал распространять поэт Роберт Макалмон, друг Нэнси Кунард, который, скорее всего, просто по злобе бросил, что они гомосексуалы, но слух пустил корни. Среди тех, кто в него верил, была Тамара Лемпицка; она утверждала, что, если человек так выпячивает свою маскулинность, как Хемингуэй, это подозрительно. Она также называла их с Гертрудой Стайн двумя «занудами, которые мечтают быть теми, кем не являются – он хочет быть женщиной, а она – мужчиной». Однажды Зельда решила подразнить Скотта, повторив этот слух и сказав, что «Эрнест – всего лишь голубой цветочек с волосатой грудью», Фицджеральд рассвирепел и велел ей никогда не говорить подобные «клеветнические вещи».

Недовольство медленно накапливалось. Позднее Зельда признавалась, что Париж был «идеальным рассадником семян обиды» между ней и Скоттом. Они вели неестественный образ жизни и не нашли себе места ни в элегантном и непостижимом мире коренных парижан, ни в общине экспатов, где все друг о друге судачили и постоянно конкурировали. В книге «Спаси меня, вальс» Зельда писала, что им не удалось «даже частично уловить биение другого пульса», кроме оставшегося за океаном. Скотт так и не полюбил Париж. Он плохо говорил по-французски и не видел никакой романтики в городе, где текли водопроводные трубы и готовили слишком мудреные блюда. В глубине души он упрямо тосковал по дому. Зельда тоже порой чувствовала себя не у дел. Она знала французский лучше Скотта, но все же говорила не идеально и часто не могла участвовать в разговорах об искусстве, книгах и философии, а ведь именно это обсуждали в барах и на вечеринках. Сара считала, что Зельда обладала исключительной интуицией и тонким восприятием, но не умела вести «интеллектуальные беседы» и могла болтать «лишь о том, что придет в голову».

Зельда и так переживала, что «ничего не добилась», а потом у нее случился рецидив инфекции органов малого таза, от которой она страдала и раньше, и ее уверенность в себе потерпела очередной удар. С началом лета, когда город охватила жара, она с облегчением уехала в Антиб; Мерфи купили там отпускную виллу и занимались капитальным ремонтом. Море, как всегда, восстановило ее силы, и она проводила счастливые дни, нежась на солнышке с Мерфи – Джеральдом, стройным и очаровательным в своей элегантной плетеной панаме, и Сарой, восхитительно стильной – та носила купальник с ниткой жемчуга, которую оборачивала вокруг шеи несколько раз, копируя герцогиню Ратленд, с которой встречалась раз в Англии до войны. Скотт начал новый роман об экспатах на Ривьере, был полон оптимизма и сил, а довольная Зельда целыми днями придумывала игры со Скотти и тремя детьми Мерфи.

Но вечера проходили более беспокойно. Тем летом на Ривьеру запустили роскошный «Голубой поезд», экспресс до южного берега Средиземного моря, и на курортах толпилась модная парижская публика. Недалеко от Мерфи жили Этьен де Бомон, певица кабаре Мистенгет, Жан Кокто, Мари Лорансен и чета Пикассо (последние несколько раз встречались с Фицджеральдами, но не понравились друг другу – Пикассо счел Зельду слишком странной). На Ривьере также гостили американские друзья Мерфи – Арчи Маклиш с женой, и каждый вечер кто-то неизменно устраивал вечеринки. В письме американской подруге Зельда лишь отчасти в шутку замечала: «Мы приехали в Антиб отдохнуть, а в итоге часами пьем. Прямая узкая дорожка вновь завиляла и задрожала под ногами».

Уверенность Зельды в то время тоже «виляла». Однажды они со Скоттом и Мерфи поехали в ресторан высоко в горы, и их посадили за столик рядом с Айседорой Дункан и общими друзьями. Зельде показалось, что танцовщица выглядит старой и потасканной; она расплылась в талии, волосы были покрашены пятнами. Но Скотт был очарован Дункан и подошел высказать ей свое почтение, с обожанием сел у ее ног и позволил ей провести рукой по своим волосам. Дункан кокетливо и громко объявила, в каком номере остановилась. Остальным это показалось безобидной игрой, но Зельда почувствовала себя невыносимо: ей казалось, что ее отвергли и затмили.

Зельда очень ценила, что они со Скоттом умели улавливать настроение друг друга; ей казалось, что на этом держится их брак. Джеральд отмечал, что в определенные моменты они вдруг становились «неразделимы» и словно настраивались на одну эмоциональную волну, которая принадлежала только им. Тем вечером Скотт был слеп к ее чувствам, и Зельда не могла этого выносить. С террасы ресторана вниз вели крутые ступени; за ними располагался обрыв. Не говоря ни слова, она встала и бросилась вниз, скрывшись в темноте, а когда появилась снова – в разорванном платье, с окровавленными ногами, – никак не объяснила, где пропадала. Сара попыталась привести ее в порядок, но Зельда лишь раздраженно ее оттолкнула. Позже стало ясно, что этот случай свидетельствовал о начинающихся проблемах с психикой, но тогда друзья списали все на очередную ее странную выходку.

Следующие несколько месяцев прошли как в тумане. Зельда пыталась лечиться от хронической инфекции и не теряла надежды зачать. В начале 1926 года, вероятно, по совету Дианы Купер, отправилась в лечебный санаторий в Пиренеях, а в июне ей удалили аппендикс. Следующим летом Фицджеральды вернулись на Ривьеру; физически Зельда чувствовала себя намного лучше, но в душе не находила покоя. Скотт почти весь год переживал из-за нового романа или пил с Хемингуэем. Зельда не написала ни слова после приезда во Францию и совсем забросила живопись.

У Мерфи, напротив, все было прекрасно. Они закончили ремонтировать виллу «Америка», и летом все друзья съехались ей полюбоваться. Интерьер в стиле ар-деко был выдержан в строгой черно-серебристой гамме с вкраплениями цвета в виде букетов роз, камелий и олеандра, которые каждое утро собирали в саду. Рядом с виллой находился идеальный пляж, который каждое утро чистили от водорослей, чтобы Мерфи и их друзья наслаждались безупречным видом, потягивая предобеденный херес из хрустальных бокалов, пока дети резвились в волнах.

Джеральд был одаренным художником и вложил свой недюжинный талант в воплощение фантазий об идиллической вилле на Ривьере. Однако Джон Дос Пассос считал, что ее красота утомляла: «Больше четырех дней я не выдержал. Я будто пытался жить в раю. Надо было возвращаться на землю». Что до Скотта и Зельды, идиллия дома Мерфи служила укором их собственному хаотичному быту.

Скотт постоянно ощущал фрустрацию. Он пытался работать в новом жанре, взяв за основу романа два недавних реальных убийства и пытаясь сплести захватывающую криминальную историю о молодом киномеханике, которого обстоятельства толкают к убийству матери. Но он никак не мог нащупать нужную литературную манеру; лето грозило обернуться ворохом пустых листов и впустую потраченных часов, и он корил себя и называл «позорным и никчемным пустословом». В подобном настроении вилла «Америка» с ее мраморным великолепием казалась ему проявлением невыносимого превосходства Мерфи. Как-то вечером, перепив джина, Скотт с шутовской миной принялся швырять драгоценные бокалы Джеральда из венецианского стекла с террасы на скалы; после этой выходки даже толерантные Мерфи на время перестали его приглашать.

Зельда тоже была на пределе. Иногда ее неугомонность напоминала болезнь; она будто ждала, что случится что-то важное или ей предстоит совершить нечто значительное. В письме Скотту Сара позднее припоминала едва сдерживаемую ярость, что тогда тлела во взгляде Зельды, «черном и непроницаемом, но всегда полном раздражения на что-то, наверно, на мир; сама она к этому миру не принадлежала, совсем не принадлежала… Она жила своей внутренней жизнью и чувствами, которых не видел никто, даже ты, и, верно, у нее проскальзывали ужасные, опасные скрытые мысли, а в душе таился сдерживаемый бунт. Иногда это проявлялось в ее глазах, но лишь те, кто ее любил, это замечали». Как всегда, Зельда веселилась на вечеринках, но в ее веселости чувствовался надрыв. Однажды в танце она сняла трусы и бросила их в театрального критика Александра Вулкотта, приехавшего к Мерфи из Нью-Йорка. Все рассмеялись, но обстановка была нервная; выходками Зельды уже не забавлялись, а, скорее, смотрели на нее с тревогой, ожидая, что еще ей придет в голову.

Со Скоттом они все чаще воевали и все реже ощущали прежнюю близость. На пляже была скала, с которой все ныряли в море, и однажды Зельда на спор вынуждала его нырять со все более высоких уступов, пока наконец они не поднялись на самый верх примерно в тридцати футах над морем. Зельда смело прыгнула и тонким лезвием вонзилась в воду. Но Скотт остался стоять наверху; он дрожал и весь позеленел, а наблюдавшие за ним пришли в ужас оттого, что она вынудила его так рисковать. Сара укоряла ее, но Зельда казалась лениво-безразличной. «Но, Сэйра (сохранено оригинальное написание), ты разве не знала, мы не верим в инстинкт самосохранения», – протянула она, будто их смерть не несла для нее никакого эмоционального значения и была лишь разложением ткани и плоти.

Наедине между супругами тоже разыгрывались битвы. Зельда несколько раз кидала вещи в чемодан и грозилась уехать, но всякий раз чемодан приходилось распаковывать. Она была не готова уйти от Скотта, к тому же ей было некуда идти, и она не имела понятия, что будет делать без него. Позже, в том же году, американский репортер расспрашивал Зельду о ее взглядах на современных женщин, и она повторила старую флэпперскую присказку: «Мне нравится поколение джаза, и я надеюсь, что поколение моей дочери также будет уметь развлекаться. По-моему, счастливы те женщины, кто умеет веселиться… а не те, кто выбирает карьеру с ее тяжким трудом, интеллектуальным пессимизмом и одиночеством. Не хочу, чтобы [Скотти] была гениальной. Хочу, чтобы она стала флэппером, потому что флэпперы дерзки, веселы и красивы».

Но самой Зельде исполнилось уже двадцать шесть лет, и она больше не чувствовала себя дерзкой, веселой и красивой, как шесть лет назад, когда приехала завоевывать Манхэттен. В конце 1926 года они со Скоттом вернулись в Америку, и она столкнулась с новым поколением женщин, чья независимость посеяла в ней сомнения в своей нужности. Скотту предложили контракт на комедийный сценарий для фильма с Констанс Толмадж в главной роли, и он охотно согласился, хотя не раз заявлял, что презирает Голливуд. Фицджеральды нуждались в деньгах, а Скотту надо было отвлечься от сложностей с написанием нового романа. Зельду же манил блеск мира кино, хотя она и не хотела оставлять дочку с родителями Скотта.

Их поселили в шикарном районе вилл, окруженных бассейнами и безупречно подстриженными лужайками. Поначалу Зельду очаровала расслабленная голливудская жизнь, солнце и дома с розовыми оштукатуренными стенами. Здесь никто не говорил на чужом языке, не пахло сточной канавой. В длинных письмах Скотти она рассказывала, каких знаменитостей они встретили. Она познакомилась с Дианой Купер, которая тогда играла в «Чуде» и дружила с Сарой Мерфи. Но вот Скотт засел за сценарий, и у Зельды появилось слишком много свободного времени; тут она поняла, что в Голливуде полно состоявшихся и амбициозных молодых женщин, и ей стало стыдно, что сама она бездельничает и сидит на шее у мужа.

Эти женщины принадлежали к новой породе флэпперов и считали своим идеалом актрис Луизу Брукс и Клару Боу. И как бы Зельде ни хотелось критиковать их одинаковую алую помаду и глянцевые короткие стрижки, фальшивый кураж и дерзкие взгляды, от ее внимания не укрылось, что многие из них самостоятельно распоряжались своей судьбой. «Здесь все такие умные, – меланхолично писала она Скотти. – А я умею только петь, танцевать и веселиться и чувствую себя очень глупой».

Из общего ряда выделялась одна юная старлетка, семнадцатилетняя Лоис Моран, казавшаяся самой невинностью; когда Скотт ей увлекся, Зельда вдруг ощутила угрозу, что было ей несвойственно. Скотт и раньше флиртовал с другими женщинами, а в Сару даже был почти влюблен. Но Лоис была так юна, и, глядя, как светились ее глаза, когда он говорил с ней о литературе и жизни, Зельда пугалась: ведь точно так же когда-то светились ее собственные. Хотя мать никогда не оставляла Лоис без присмотра, Зельда решила нанести предупредительный удар. Она стала высмеивать провинциальную наивность Лоис, пытаясь развеять чары слепого обожания, которые та наложила на Скотта. Но реакция Скотта на ее нападки оказалась жестокой и презрительной, как никогда раньше: пусть Лоис юна, отвечал он, но она уже завоевала себе место под солнцем талантом и упорным трудом. Зельда же не добилась ничего.

Зельда сама не раз обвиняла себя в том же, но, когда открылась вся глубина презрения, которое к ней испытывал Скотт, ей стало не по себе. Недавно она снова начала придумывать и шить себе одежду. После этого разговора в приступе обиды и ненависти к себе она сложила все свои платья в ванну и подожгла. Этот эпизод мог бы спровоцировать очередной кризис в их отношениях, и Скотт действительно накричал на Зельду, обвинив ее в детской истерике, но она неожиданно почувствовала облегчение и воодушевление. Вскоре после этого они уехали из Голливуда. Скотт ошибся, решив, что быть сценаристом легко; написанный им сценарий не приняли в работу. Фицджеральды решили не возвращаться во Францию, а в который раз попробовать начать сначала, обосновавшись в американском пригороде.

Подходящий дом нашелся в Уилмингтоне, штат Делавэр. Эллерсли-хаус, старинный особняк в колониальном стиле с квадратными комнатами и высокими потолками, стоял в окружении обширных садов, простиравшихся до самых берегов реки Делавэр. Зельда воодушевилась безмятежностью и простором нового жилья и с неуемной энергией принялась обустраивать дом. Она заполнила его новой мебелью, которую сама спроектировала и заказала у местных мебельщиков; разрисовала ширмы и абажуры пейзажами мест, где им довелось побывать; придумала и построила кукольный домик для Скотти и смастерила целую коллекцию великолепных бумажных кукол, изображавших героев сказок и исторических персонажей. Эти прекрасные и необычные куклы были ее личным занятием декоративным искусством; вырезая и раскрашивая их, Зельда решила снова вернуться к живописи. Она записалась на курсы живописи в ближайшем большом городе – Филадельфии, – устроила мастерскую в одной из многочисленных пустовавших комнат Эллерсли-хауса и приступила к своей первой картине маслом.

Однако тревоги Скотта в гулком безмолвном особняке лишь усилились; он беспрестанно курил и совсем не мог писать. А вот Зельде его творческий тупик придал уверенности, и она всерьез занялась литературой и живописью. За четыре месяца она написала четыре статьи; три продала в журналы. Ее литературный стиль окреп; в «Изменчивой красоте Парк-авеню» она описывала жизнь на манхэттенских улицах и буйство ярких ощущений: «сияющие углубления витрин на каждом фасаде… приятная гармония запахов… горячих моторов, пыльного ветра… фиалок и медных пуговиц».

Более зрелой стала и ее жизненная позиция. В других трех статьях – «Восемь лет спустя», «Можно ли влюбиться после тридцати?» и «Румяна и пудра» – Зельда писала все о том же – о флэпперах и эпохе джаза, но ее рассуждения стали глубже. Она пришла к выводу, что кураж ее поколения постепенно иссяк, компактная пудра и марсельский утюжок оказались не такими уж чудесными изобретениями для женщин, а часы, потраченные на попытки подражать флэпперскому стилю, принесли не освобождение, а новое рабство.

Зельда научилась взрослым рассуждениям и стала более профессиональной, приучив себя к дисциплине. Она преисполнилась решимости сделать карьеру в какой-либо творческой сфере, но начала понимать, что вряд ли преуспеет в литературе или живописи, хотя ей очень нравилось и то и другое. Ее статьи продолжали подписывать двумя именами – именем Скотта и ее собственным, и она знала, что ей никогда не заслужить такую же репутацию, как у него, как и знала, что ее картины никогда не встанут в один ряд с гениальными произведениями Пикассо, Натальи Гончаровой, Леже и прочих художников, которых она встречала в Париже. Зельда решила проявить себя в другой сфере, и тем летом начала подумывать о балете.

В Филадельфии, до которой можно было быстро доехать на поезде, жила молодая балерина и балетный педагог Кэтрин Литтлфилд. Ей был всего двадцать один год, но она уже заведовала кордебалетом при городской опере, создав на его основе классическую балетную труппу, где действовала строжайшая дисциплина. Хотя Зельде на тот момент исполнилось уже двадцать семь лет и она не брала уроков балета с подростковых лет, она осмелилась поверить, что если Литтлфилд удалось столь быстро достичь таких высот, ей под силу сделать то же самое. Люди всегда говорили, что у нее талант, и она не сомневалась, что при должной тренировке сможет стать как минимум Анной Павловой. Возможно, она даже снова станет девчонкой, которая танцевала в загородном клубе Монтгомери и в которую когда-то влюбился Скотт.

Она начала тренироваться, как никогда в жизни. Три раза в неделю брала уроки у Литтлфилд, а в перерывах занималась по несколько часов каждый день, переделав большую гостиную Эллерсли-хауса в балетную студию, прикрутив к стене станок и купив позолоченное зеркало в полный рост. Каждый день она честно корпела над упражнениями и радовалась каждой драгоценной маленькой победе, новой гибкости шага и пружинистости ног, которые поднимались все выше в батманах, аттитюдах и девлопе. Даже когда к Фицджеральдам приходили гости, Зельда продолжала заниматься и общалась с гостями, стоя у станка.

Иногда ей казалось, что она никогда не была так счастлива. Танец требовал времени, порядка и отстраненности. Зельда всегда зависела от восхищенных взглядов; теперь же ее волновало лишь то, что она видела в зеркале, – она критично изучала себя и сравнивала со стандартами новой художественной формы.

Но если Зельда обрела новую внутреннюю свободу, Скотт ощущал раздражение. Звуки музыки, под которую она практиковалась, нагло просачивались в его кабинет и действовали ему на нервы. Он ненавидел пристальный взгляд, которым Зельда смотрела на себя в «бордельное зеркало», словно забыв об их со Скотти существовании. Ему казалось, что ее ожидания слишком высоки. Хотя он не разбирался в балете, но считал, что она начала учиться слишком поздно и уже не добьется величия, о котором мечтала.

Осенью к Фицджеральдам на несколько дней приехала дочь одной из кузин Скотта Селия. Скотт и Зельда повезли ее смотреть Нью-Йорк, а на обратном пути договорились разойтись в Филадельфии – у Зельды в тот день был урок балета. Селия тоже занималась балетом и спросила разрешения пойти и посмотреть; Скотту стало любопытно увидеть, как Зельда выступает в группе, хоть его и тревожило то, что может обнаружиться. Все оказалось намного хуже, чем он думал. В окружении юных балерин, из которых некоторые были гораздо лучше подготовлены, Зельда казалась страшно неуклюжей. С первого дня их знакомства она всегда была самой красивой женщиной в любой компании; в студии Литтлфилд она держалась скованно и неуверенно.

Селия тоже смутилась, увидев, как танцует Зельда, и, заметив это смущение, Скотт не выдержал. Он выбежал из студии искать ближайший бар – когда они встретились и пошли на вокзал, он еле переставлял ноги, спотыкался и не мог связать двух слов. Однако к удивлению Селии Зельда, казалось, не обращала внимания на его состояние; она думала только о прошедшем балетном классе. С каждым днем все больше казалось, что их брак выживал лишь за счет того, что они дистанцировались друг от друга и разделяли свою жизнь на маленькие отсеки – один для работы, другой для алкоголизма, третий для материнства, четвертый для мечты, которая у каждого была своей.

Зельда пыталась жить в балетном отсеке, но за его пределами ее неизменно поджидали усугубляющиеся супружеские обиды. Флирт Скотта и Лоис по-прежнему не давал ей покоя. Позже Скотт признавался, что таким образом мстил ей за роман с Эдуаром. В мае он пригласил Лоис погостить в Эллерсли; Фицджеральды устраивали вечеринку на выходные. Зельда умудрилась сохранить видимость вежливости, но это удалось ей только за счет огромного количества выпитого. В те выходные напились все и в какой-то момент собрались у радиоприемника послушать новости об успешном одиночном перелете Чарльза Линдберга из Америки во Францию. Зельде казалось, что Линдберг совершил свой героический поступок где-то в другом мире, не имеющем ничего общего с постыдным болотом, в котором она и ее гости барахтались внизу, погрязнув в «омерзительном пьянстве».

Зельда пыталась сохранить свой трещавший по швам брак, быть Скотти хорошей матерью и концентрироваться на занятиях. В итоге напряжение оказалось слишком сильным, и это сказалось на ее здоровье. Шея и сгибы локтей покрылись воспаленной зудящей сыпью – случилось первое обострение экземы, которая впоследствии стала для нее настоящей напастью. Однажды ночью она довела себя до такой истерики, что пришлось вызвать врача, чтобы тот сделал ей укол морфия. Но посторонним она не признавалась, что что-то не так. В феврале следующего года у них со Скоттом произошла одна из самых худших в их семейной жизни ссор. Он напился, чувствовал себя несчастным и легко поддался на провокацию; в итоге взаимные оскорбления дошли до такого накала, что Скотт ударил жену, хотя агрессия была ему совсем не свойственна.

Тогда у Фицджеральдов гостила сестра Зельды Розалунд; увидев, как у Зельды течет носом кровь и вокруг глаза расплывается фиолетовый синяк, она попыталась убедить ее уйти от Скотта. Но Зельда не желала слышать ни слова против мужа и их брака. Они любят друг друга и живут как хотят, сказала она. Через несколько недель они вернулись в Париж, и она все еще надеялась, что город их спасет.

Зельда возлагала надежды не только на исправление их со Скоттом отношений. Она считала, что достаточно продвинулась в занятиях у балетного станка и может поступить ученицей к Любови Егоровой, бывшей русской балерине, у которой училась Литтлфилд. Как только они со Скоттом обосновались в новой квартире у Люксембургского сада, Зельда отправилась в студию Егоровой и стала умолять принять ее в группу. Егорова – миниатюрная, безупречная, с большими серьезными глазами и тонкими руками – выступала еще при царе в Императорском балете в Санкт-Петербурге и участвовала в постановках «Русского балета» Дягилева, но ушла со сцены и жила в Париже с супругом, князем Трубецким. Она молча выслушала просьбу Зельды и, тронутая ее упорством, согласилась принять ее в свой класс. Наличие у Зельды средств тоже сыграло роль: она была готова платить за занятия триста долларов в месяц.

С этого дня мир Зельды сузился до пустой необогреваемой студии Егоровой над мюзик-холлом «Олимпия» на улице Комартен. Ей казалось, что в балетном классе она переживает духовную трансформацию, наконец «избавляется от демонов», в прошлом контролировавших ее жизнь, и становится чистым проводником своего искусства. Позже она попыталась объяснить это Скотту: «Хочу научиться танцевать так искусно, чтобы [Егорова] мной гордилась; хочу стать инструментом, при помощи которого воплощаются ее представления о прекрасном».

Но чем выше Зельда задирала планку, тем больше ее злили собственные ограничения. Она ненавидела свое тело за несговорчивость, глупость и возраст; ее «ноги ощущались болтающимися окороками», грудь «свисала, как вымя старой английской коровы». Подстегиваемая отвращением, она изнуряла себя тренировками, и тело стало уставать, ныть и покрываться синяками; она похудела и получила несколько легких травм. Даже по ночам она продолжала воевать с телом – спала, просунув стопы через прутья изголовья и разведя пальцы ног, чтобы улучшить выворотность.

Друзей пугала ее оторванность от реальности. Тем летом Джеральд с Сарой пришли посмотреть, как она занимается балетом, и, как в свое время на Скотта, увиденное произвело на них удручающее впечатление. Мерфи неплохо разбирались в балете, так как провели много времени с танцорами труппы «Русского балета» Дягилева, и прекрасно понимали, что, как бы Зельда ни старалась, ей попросту не хватает таланта. «В ее упорстве было что-то пугающе гротескное, – вспоминал потом Джеральд. – Мы видели, как натягиваются и напрягаются ее мышцы… Это было ужасно. Мы стояли не дыша и ждали, пока все кончится». Но увещевать ее было бесполезно; в ответ она говорила, что жить не может без своей «работы». Дома она все время ходила с отсутствующим видом, семья и мир за пределами балетного класса утратили для нее всякий интерес. Она сама признавала, что ушла в свой «тихий призрачный гиперчувствительный мирок».

Теперь их ссоры со Скоттом уже не приносили облегчения и не являлись катализатором их отношений, да и сил скандалить, как раньше, у них уже не осталось. В то время в Париже жила подруга Зельды и Таллулы из Монтгомери Сара Мэйфилд; она училась в Сорбонне и была одной из немногих, кому Зельда доверилась и рассказала об истинном положении дел в их браке. После очередного скандала они со Скоттом несколько дней не разговаривали: «Встречаясь в коридоре, мы смотрим друг на друга как терьеры на прогулке, вставшие в боевую стойку, нарываясь на драку». Обоим казалось, что другой его предал. Зельда обижалась, что Скотт не относится всерьез к ее занятиям балетом; Скотт страдал, что она его забросила. Недавно его пригласили на встречу с литературным кумиром Джеймсом Джойсом; он был на седьмом небе от счастья, но Зельда хоть и согласилась с ним пойти, весь вечер просидела с отсутствующим видом, мыслями находясь в своей балетной студии. Скотт не узнавал в ней женщину, на которой женился: «Она перестала читать и думать, она больше ничего не знала и не любила, кроме артистов балета и их ничтожных поклонников. Раньше ее уважали за… полное бесстрашие и честность; она их не потеряла, но с каждым днем становилась все более эгоистичной и скучной».

Осенью они вернулись в Эллерсли-хаус; до конца договора аренды оставалось полгода. Скотт надеялся, что в разлуке с Егоровой Зельда забудет о своей одержимости балетом, но этого не произошло. Она перевелась в студию Александра Гаврилова, еще одного бывшего дягилевского танцора, который теперь жил в Филадельфии. Снова начала рисовать – теперь это были экспериментальные полотна маслом. Жирными экспрессивными мазками она пыталась отобразить восторг и изнурение, что испытывала в балетной студии.

В спокойной обстановке Эллерсли-хауса она снова начала писать. Журнал «Колледж хьюмор», в котором уже были опубликованы две ее статьи, заказал ей несколько художественных рассказов о современных девушках. Героиней всех рассказов Зельды была она сама: она писала о разных женщинах, которые пытались реализовать себя, но неизменно наталкивались на препятствия – неудачи, нервные срывы, противление со стороны мужа. Ей плохо давались характеристики героев и диалоги, но когда начинала описывать атмосферу и место, слова лились густым и красочным потоком; чего стоят одни описания бархатных вечеров и красавиц в платьях из органди в «Девушке с юга» или картины динамичного Нью-Йорка в «Девушке миллионера».

Скотт великодушно хвалил ее сочинения. Одной из милейших черт его характера была способность видеть и лелеять дарования окружающих, когда он отчаивался в собственных талантах. В следующем году он признался Максу Перкинсу, что литературная манера Зельды отличается «странной способностью переносить в места, где ты бывал, и вызывать их в памяти; ни у кого не встречал подобного». Позже он даже признавался, что она была «великим оригиналом; ее пламя, разгораясь, пылало ярче моего». Но двум работающим писателям было трудно ужиться в Эллерсли. Отчасти Скотту нравилось, что у них снова появились общие интересы. Он охотно помогал ей с практическими вопросами и попросил своего агента Обера составить для нее контракт с журналом. Советовал, как организовывать работу и придать рассказам законченный вид. Однако легкость, с которой ей давалось писательство, служила укором его собственным творческим терзаниям. Он тоже легко писал рассказы, и те приносили доход, а вот новый роман ускользал от него, «как сон».

Скотт не мог не сравнивать свое творчество с творчеством Зельды, но и она видела в нем соперника. Ее редактор Г. Н. Суонсон продолжал настаивать, чтобы все ее рассказы были подписаны двумя именами: «Скотт и Зельда Фицджеральд». И отчасти она соглашалась, что так они будут лучше продаваться, – имя Скотта автоматически удваивало, если не утраивало ее гонорар, а ей нужны были деньги на занятия балетом. Скотт платил ей щедрое содержание, но она хотела самостоятельно строить свою балетную карьеру и не желала, чтобы та была «подарком» Скотта. При этом в глубине души она ощущала яростное унижение оттого, что ей приходится прибавлять к своему имени имя Скотта. На рукописях рассказов она вычеркивала его и гневно добавляла приписку черной ручкой: «Нет! Это мое». Когда один из ее рассказов, купленный «Сатердей Пост» в марте 1930 года, вышел под именем Скотта, это стало для нее настоящим ударом. Агент Скотта утверждал, что таким образом «Пост» пытался разграничить этот рассказ и те, что были опубликованы в «Колледж Хьюмор», и щедро заплатил за эту привилегию, но Зельда чувствовала, что ее предали.

Доверие и общение в их браке теперь держались на волоске, грозившем оборваться в любой момент, а восстанавливать разрушенные связи становилось все тяжелее. Осенью в Эллерсли-хаус приехал Хемингуэй и, как обычно, оказал разрушительное воздействие на отношения Скотта и Зельды. Он развелся с Хэдли и, хотя это противоречило его принципам, влюбился в яркую и стильную американскую журналистку Полин Пфайффер; недавно та родила ему сына. Зельда воспринимала его визит как жестокое вмешательство в свою жизнь; все проходило по обычному сценарию – Скотт и Эрнест напивались, Скотт одалживал Эрнесту деньги, хотя им самим их едва хватало. Но больше всего Зельду напрягало присутствие Патрика, веселого и крепкого малыша, сына Хемингуэя и Пфайффер.

Этот мальчик и наслаждавшаяся материнством Полин служили Зельде болезненным напоминанием, что сама она никак не может зачать. Они со Скоттом не занимались любовью уже несколько месяцев и чаще всего были слишком заняты или уставали, чтобы об этом вспоминать. Но стоило Эрнесту похвастаться милейшим нравом Патрика и пошутить, что к нему всегда можно обратиться, если кто-то захочет идеального ребенка, разговор зашел на опасную территорию. Они начали спорить о сексе; Зельда дразнила Скотта, говоря, что в постели тому не хватает фантазии и у него слишком маленький пенис, а тот в отместку заявил, что ни он, ни другой мужчина не сможет ее удовлетворить, потому что она влюблена в Егорову и в половину женщин с улицы Жакоб.

Они били друг друга по больному и, когда в марте следующего года отправились в Европу, потеряли всякую сдержанность. Во время одной из ссор на борту корабля Скотт подошел к какой-то пассажирке и спросил, какие пенисы предпочитают женщины – «большие или маленькие». Зельда яростно накинулась на него, назвала жалким и заявила, что он ее позорит, а он вскоре наказал ее, заставив заняться с ним анальным сексом. Потом она призналась, что это был худший момент в их браке, «самое мерзкое животное унижение, которое мне когда-либо приходилось переживать». Она прониклась к Скотту отвращением и начала не то осознанно, не то бессознательно делать все то, чего он так боялся.

Весной 1929 года в Париже она перестала ждать сочувствия и понимания от Скотта и стала искать его у других женщин. «Я понимала, отчего у них такие ласковые взгляды», – писала она. Она подружилась с двумя-тремя девушками из балетной студии и любезничала с посетительницами салона на улице Жакоб, намекая, что готова к интрижке. Ей начала оказывать знаки внимания Нэнси Хойт, сестра поэтессы Элинор Уайли и мужа Евгении Бэнкхед Мортона; обхаживала ее и Долли Уайльд. Симпатии последней особенно льстили Зельде: племянница Оскара Уайльда носила экстравагантные шарфы из золотого ламе и отличалась едким остроумием, не уступая своему дядюшке. Даже Скотт ею восхищался и считал истинной оригиналкой. Зельде нравился этот тонкий женственный флирт, но она боялась. Она выросла в Алабаме, ее сексуальность сформировалась в рамках четких традиционных представлений: у каждой южной красавицы должен быть южный кавалер. Мысль о том, что у нее, возможно, есть лесбийские наклонности, казалась ей отталкивающей.

Хотя теоретически в 1920-е годы общество стало более толерантным к сексуальной идентичности, мало кто решался признаться в своих желаниях. Лишь поистине дерзкие женщины вроде Тамары или сознательные лесбиянки вроде Натали открыто об этом заявляли. В конце 1920-х годов исследование 2200 американок из среднего класса показало, что у многих из них бывали лесбийские «импульсы»; почти половина опрошенных отвечали, что состояли в тесной эмоциональной связи с другой женщиной, а четверть признались, что имели сексуальные отношения. Поколение Зельды лишилось миллионов молодых мужчин, погибших на войне, и многие женщины искали физической близости с представительницами своего пола. Впрочем, на людях это демонстрировали крайне редко. В большинстве сообществ сохранялось табу на лесбийские отношения, и даже Таллула, поначалу не скрывавшая своих отношений с женщинами, нередко оказывалась в ситуациях, когда необходимо было притвориться гетеросексуальной.

Смятение Зельды достигло критической точки, когда они пошли в салон Барни вместе со Скоттом, и тот заметил, как Долли Уайльд неприкрыто к ней приставала. Возможно, Долли просто пошутила, но он увидел в этом вызов своей маскулинности и угрозу их браку. Последовала очередная ссора с обвинениями и взаимными упреками, касавшимися сексуальной сферы: Скотт кричал, что Зельду привлекает «развратная истеричная лесбиянка»; она обозвала его «голубком». На самом деле Зельда отчаянно нуждалась в его помощи и ждала, что он распутает клубок обуревавших ее непонятных чувств. Ей казалось, что Долли вынуждает ее сделать шаг, для которого она «морально и практически не приспособлена», но, когда она стала умолять его поговорить с ней рационально, он не смог ответить из-за переполнявшего его непонимания и антагонизма. Зельда нашла в его вещах презервативы и обвинила в измене; он ответил, что хотел заняться сексом с парижской проституткой и доказать ей, что он мужчина.

К моменту, когда пришло время уезжать на юг Франции на лето, они наговорили друг другу все, что только могли. Оба чувствовали себя опустошенными, уставшими от ссор и виноватыми. Скотт писал Хемингуэю, что «плачет пьяными слезами». Мерфи тревожились за обоих Фицджеральдов: их испугала бледность Скотта, а Зельда выглядела измученной – иссохшая белая кожа, дергающиеся уголки губ. Джеральд заметил, что она смеялась невпопад и смех ее звучал «безумно», но совсем не весело. Она все чаще замыкалась в себе, и в этом пограничном состоянии ей выпал шанс, который мог изменить ее жизнь.

Они остановились в Каннах; Зельда брала уроки у балетмейстера оперы Ниццы. Тот устроил ее на две очень маленькие роли в кордебалет. Хотя с точки зрения балетной техники это была очень простая работа, для Зельды она могла стать первой ступенью на пути потенциальной карьеры. Возможно, именно благодаря этим ролям в конце сентября ей написала Юлия Седова, балерина из Санкт-Петербурга, которая теперь заведовала труппой в неапольском оперном театре «Сан-Карло». Седовой не хватало одной балерины для осенней постановки «Аиды», и она спрашивала, интересна ли Зельде данная вакансия.

Эта работа тоже обещала быть несложной. Балетные номера в операх служили скорее фоном, отличались краткостью и примитивностью хореографии. Но приглашение Седовой все равно было очень существенным. Она не только предлагала Зельде сольную партию в «Аиде»; она просила ее остаться в Неаполе до конца сезона на небольших ролях и набираться бесценного сценического опыта. Всего через два года учебы Зельде выпал шанс воплотить мечты и стать профессиональной балериной. Но она не знала, как реагировать.

Занимаясь у Егоровой, она концентрировалась лишь на ежедневных упражнениях и никогда не сталкивалась с потенциальными ограничениями своего таланта. Она фантазировала, что сможет сделать карьеру балерины, и воображала, что скоро ее пригласят танцевать в престижную труппу вроде «Русского балета» Дягилева. Эта наивная фантазия настолько захватила ее, что, когда несколькими месяцами ранее в балетную студию Егоровой пришел человек посмотреть, как Зельда танцует, она решила, что он разыскивает таланты для Дягилева. Каково же было ее разочарование, когда она выяснила, что это представитель «Фоли-Бержер», и он пришел посмотреть, умеет ли жена Скотта Фицджеральда «танцевать шимми». Теперь же ей казалось, что, если она примет предложение Седовой и станет выступать в оперном театре, это будет равнозначно отказу от мечты стать великой балериной и признанию, что ей никогда не достичь уровня Егоровой, Павловой и других кумиров, на которых она равнялась.

Даже если бы она рискнула и пошла работать к Седовой, ее мучила мысль, что придется выживать в Неаполе одной. Она в задумчивости поделилась с Сарой Мэйфилд желанием начать жизнь сначала и компенсировать потерянные годы. Но за двадцать девять лет она так и не освоила базовые практические жизненные навыки: Скотт всегда распоряжался деньгами, планировал путешествия, арендовал дома. Если бы он согласился поехать с Зельдой в Неаполь, она, может, и приняла бы предложение Седовой, но у него накопилось столько претензий к ее балетным экзерсисам, что это было просто невозможно. Он также искренне верил, что поощрять ее опасно. Позже, когда Зельда заболела, она вынудила Скотта попросить Егорову объективно оценить ее талант, и он с большой неохотой показал ей эту характеристику. Егорова написала, что у Зельды есть природные способности, но она слишком поздно занялась балетом и теперь едва ли сможет стать профессиональной балериной. Она могла бы в лучшем случае работать на Бродвее, например, в труппе Леонида Мясина в нью-йоркском театре «Рокси».

Позже Зельда переиначила этот эпизод в своей голове. Стала всем говорить, что Неаполь был для нее возможностью, которая выпадает раз в жизни, что ее пригласили стать «примой в крупнейшей балетной труппе», а Скотт запретил ей ехать. Но рассказ, написанный ею вскоре после этого случая – «Девушка, у которой, вероятно, был талант», – говорит о том, что она прекрасно все понимала. Ее героине, нью-йоркской балерине, делают похожее предложение, способное изменить ее карьеру, но в решающий момент она трусит и уезжает с любовником в Китай.

Летние толпы схлынули, настало время ехать обратно в Париж, но Зельда уже не чувствовала прежнего восторга при мысли о возвращении в балетную студию Егоровой. Письмо Седовой спровоцировало в ней сильный внутренний конфликт. Однажды они со Скоттом ехали домой по серпантину; внезапно Зельда схватила руль, и машина чуть не упала в пропасть. Позже она сделала вид, что ничего не было, сказала, что машина «сошла с ума», но Скотт считал, что она им обоим желала смерти. В Париже она оставалась взвинченной. Она вернулась к занятиям балетом, но также и к тусовкам: обеды, ужины, вечеринки «У Максима» мелькали нескончаемым круговоротом. «Никто не знал, чья это вечеринка, – писала она, – и так продолжалось несколько недель. Когда казалось, что еще одну ночь я просто не выдержу, я шла домой и отсыпалась, а когда возвращалась, на вечеринке были уже все новые люди, решившие во что бы то ни стало не дать ей заглохнуть».

Иногда посреди этой круговерти она испытывала такую невесомость, ощущала такую нереальность происходящего, что приходилось хвататься за стол, иначе казалось, что она улетит. Город стал чужим. Летом в нем было полно американцев – туристов, агрессивных и напористых, бравирующих сильным долларом и рыночным капиталом. Но в октябре американский фондовый рынок рухнул, и в Париже настал хаос и неопределенность. Скотт, увлекавшийся денежными системами, боялся духовных и финансовых последствий нестабильности рынка и был убежден, что кризис предвещает конец американской мечты в целом и их с Зельдой личной мечты в частности.

В конце того года он сделал безрадостную запись в дневнике: «Крах. Уолл-стрит. Зельда». Психическое состояние Зельды ухудшалось с каждым днем, она вела себя непредсказуемо и совсем утратила связь с окружающими людьми и событиями. В начале 1930 года Скотт отвез ее в отпуск в Северную Африку в надежде, что смена обстановки оживит ее природную любознательность. Но провалы, когда Зельда, казалось, полностью теряла связь с миром, становились все более длительными и интенсивными. В Алжире мир виделся ей будто «сквозь черную марлевую завесу».

Иногда это состояние казалось Зельде чем-то экстраординарным и вызывало восторг: «Краски расплывались в бесконечность, становились единым целым с воздухом и выходили за ограничивающие их контуры». Тело наполнялось музыкой; та пульсировала в голове и распирала желудок. В другие минуты она словно оказывалась в ловушке ночного кошмара. Слышала голоса; с ней говорили цветы, окружающие люди то раздувались, то съеживались, казалось, их лица прячутся под масками. По возвращении в Париж к Фицджеральдам зашел Майкл Арлен. Они со Скоттом разговаривали, и тут вошла Зельда в крайнем смятении. Хотя мужчины улыбались и тепло поздоровались с ней, она почему-то решила, что они ее ненавидят и строят заговор, чтобы от нее избавиться.

Лишь в студии Егоровой она чувствовала себяв безопасности и теперь хотела проводить там все время. Однажды Егоровой пришлось буквально поднимать ее на ноги: Зельда упала на колени перед наставницей и отказывалась шевелиться. Скотт был в ужасе и не знал, что делать. Он перестал ее понимать: она или бессвязно бормотала, или замыкалась в себе и молчала. Он знал, что она больна, но сомневался, действительно ли она сошла с ума. Став свидетелем ее странного поведения, Арлен посоветовал отвезти ее в клинику в пригороде Парижа на санаторное лечение. Зельда согласилась лечь в клинику 23 апреля, но всего через десять дней выписалась; она твердила, что должна увидеться с Егоровой, которая была для нее «лучами солнца», подсвечивающими «грани [ее] хрустальной души».

Но Зельда совсем утратила ясность рассудка, и Егорова ей помочь уже не могла. Болезнь крепко держала Зельду в тисках: полдня ее преследовали галлюцинации, а ночью ее мучили такие яркие кошмары, что она пробуждалась с дрожью и в слезах. Успокаивал только морфий – ни она сама, ни врачи тогда не понимали, что он больше вредит, чем помогает, усиливает ее тревогу и провоцирует суицидальные настроения, поддавшись которым, она представляла угрозу для самой себя. Скотт наконец признал, что без радикальных мер не обойтись. Двадцать второго мая он отправил Зельду в клинику в Швейцарии, откуда ее перевели в психиатрическую больницу на берегу Женевского озера.

Прошло меньше года с тех пор, как журнал «Колледж Хьюмор» торжествующе анонсировал выход серии рассказов великолепной Зельды Фицджеральд. В анонсе редактор журнала рисовал ее прекрасной и уверенной в себе современной женщиной, чей образ создал Скотт, СМИ и сама Зельда. «Сложно представить девушку, которая вела бы более насыщенную жизнь, наполненную интересными людьми и событиями. Настоящая звезда!»

И хотя Зельда в итоге выбралась из тисков болезни и начала новую жизнь, восстановившись и написав два романа, а также став неплохой художницей, ее звезда закатилась, и она уже никогда не будет ни объектом зависти, ни музой, ни ролевой моделью. Она прожила еще восемнадцать лет, и все это время пряталась, страдала от неправильных диагнозов и неверных тактик лечения психического заболевания, с которым не мог совладать ни один врач. Тело ослабело от препаратов, красота померкла, а мир сузился до психиатрической больницы.

Она писала: «Я считала себя саламандрой, но теперь думаю, что всегда была лишь помехой».

Глава одиннадцатая

Тамара

В первые два года своей болезни Зельда писала пространные терапевтические заметки о своей жизни, пытаясь понять, что же с ней случилось. Иногда винила в своем срыве Скотта, его пьянство, зацикленность на себе, а главное, отсутствие поддержки в ее творческих начинаниях. «Я не смогла проявить себя, – писала она, – и из-за этого со мной случилось страшное».

Тамара Лемпицка тоже не раз обвиняла супруга в пьянстве и равнодушии, но никогда не позволяла ему вмешиваться в свое искусство. К середине 1920-х годов их с Тадеушем ссоры достигли поистине драматического накала; он упрекал ее за эгоизм и жадность, она считала его обозленным на мир неудачником. Однажды она вернулась в квартиру и обнаружила его пьяным в приступе праведного гнева: он называл ее шлюхой, плохой матерью и никудышной женой. Случись то же самое несколько лет назад, он пустил бы в ход кулаки и обрушил бы на ее голову град оскорблений, но с тех пор Тамара научилась контролировать их ссоры. Крики разбудили Кизетту; та встала с кровати и увидела мать, выходящую из кухни с ножом в руке. Тамара принялась гоняться за Тадеушем по квартире, тот выскочил в коридор и спрятался в лифте, и только так, по мнению Кизетты, спасся от неминуемых увечий.

Тамара негодовала оттого, что Тадеуш смел обвинять ее в эгоизме. Ей начали поступать важные заказы, ее картины хорошо продавались. Она видела себя спасительницей семьи; ее усилиями они с Тадеушем и Кизеттой преодолели унизительную финансовую зависимость от родственников. Помимо пользы, которую она приносила мужу и дочери, она также считала себя значительной фигурой в мире искусства и потому полагала, что любые претензии к ней неуместны.

Кизетта давно смирилась с жизненной позицией матери. Ее мама, ее cherie [107], «всегда была прежде всего художницей». Смирилась она и с тем, что большую часть детства провела на попечении бабушки Мальвины, пока Тамара сидела в мастерской и рисовала в яростном сосредоточении. Кизетта научилась ценить редкие дни, когда cherie оставляла мольберт и брала ее на прогулку в Булонский лес, на открытый каток в Ледовый дворец или даже в отпуск. Но и в отпуске Тамара постоянно думала о работе; Кизетта смирилась и с этим.

Однажды во время поездки в Италию Тамара, Кизетта и Мальвина обедали в ресторане в Риме. Вдруг Тамара замолчала; ее поразил вид солнечных лучей, проникавших в окно и падавших на клетчатую скатерть. Желая лучше их разглядеть, она смахнула со стола тарелки с едой; закуски разлетелись во все стороны, сидевший напротив посетитель ошеломленно уставился на нее, а Тамара повелительно рявкнула: «Из вашего окна идет потрясающий свет. Подвиньтесь, месье, я должна получше его рассмотреть».

Тамара действительно была одержима работой. Стремилась запечатлеть идеальный образ так же старательно, как Зельда – овладеть балетными па и балансами в танцевальной студии. Но еще ей хотелось, чтобы ее оценивали по тем же стандартам, что и мужчин. Пикассо и прочие художники в Париже заводили любовниц, жили в свое удовольствие, и их никто не осуждал – мол, люди искусства. Тамара считала своим правом и даже долгом требовать такой же свободы.

Чем более известной она становилась, тем яснее осознавала необходимость отстаивать свои профессиональные достижения. В отличие от Мари Лорансен, которую поддерживал ее любовник Аполлинер и учителя Эмили Шарми и Матисс, у Тамары не было влиятельных покровителей мужского пола. Она также не принадлежала ни к одной из групп, обладавших политическим влиянием (как, например, сюрреалисты). Будучи портретисткой, она неплохо зарабатывала, и критики хвалили ее восприимчивое и оригинальное видение. В 1923 году она написала портрет Андре Жида, стилизовав его умное лицо в подобие африканской маски: резные точеные грани лица, блестящие черные щелочки глаз. В портрете своего друга великого князя Гавриила Константиновича Романова (1927) ей удалось запечатлеть смесь благородства и распущенности, не только блистательно точно характеризовавшие самого Романова, но и навевавшие печальные мысли об исчезновении всего русского дворянства. Но какими бы внушительными ни были ее достижения, в мире искусства многие считали портреты архаикой. Европейская живопись переживала модернистский бум, и устаревший жанр портрета не мог обеспечить Тамаре статус.

Позднее она все-таки нашла течение, к которому выгодно примкнула, – ар-деко или стиль модерн. Но в середине двадцатых ар-деко еще считался направлением коммерческого дизайна. Он получил свое название в честь Международной выставки современного декоративного и промышленного искусства, открывшейся в Париже в 1925 году. На выставке были представлены всевозможные экспонаты – от мебели и бытовой техники до одежды и архитектурных объектов. Выставка пропагандировала глянец, смелый образ жизни в полном соответствии с духом послевоенной эпохи. Яркие цвета и функциональные геометрические формы, космополитичность и смешение культурных и исторических влияний – среди экспонатов были радиоприемник в форме ацтекской пирамиды и мещанский обеденный сервиз с африканским орнаментом. Далеко не все посетители выставки могли позволить себе построить целую виллу в стиле ар-деко, как чета Мерфи, но у большинства все же имелись средства на покупку отдельных предметов: хромированного кофейника, компактной пудры в форме ракушки или красивого граненого флакончика духов.

В дальнейшем связь живописного стиля Тамары с эстетикой ар-деко станет очевидной, а в 1978 году она даже будет утверждать, что стояла у истоков этого художественного течения, и элементы ар-деко прослеживаются уже в ее картине 1925 года «Ирен с сестрой», которую она считала одним из величайших своих достижений. Но в 1920-е годы принадлежность к ар-деко никак не способствовала популярности ее работ, и чтобы продвинуться в карьере, она стала искать спонсоров и покровителей. Салоны, где она уже выставлялась – Осенний салон и Общества независимых художников, – представили ее работы широкой публике. Но в то время в Париже все большее влияние начали приобретать маленькие независимые галереи, и в 1925 году Тамара ощутила необходимость найти свое выставочное пространство, которое способствовало бы развитию ее карьеры.

Инстинкт подсказывал, что парижский рынок искусства уже переполнен и лучше поискать где-то еще. Возвращаясь из Италии с Кизеттой и Мальвиной, Тамара заехала в Милан и нанесла визит богатому коллекционеру графу Эмануэле Кастельбарко. Позже она утверждала, что они встретились случайно – начинающая художница трепеща предстала перед уважаемым мэтром. Но на самом деле она тщательно спланировала их встречу, взяла с собой портфолио с фотографиями, чтобы показать ему свои картины, и заранее продумала условия сделки. Переговоры увенчались успехом: граф предложил ей двухнедельную персональную выставку в своей миланской галерее «Боттега ди Поэзиа».

Открытие назначили на конец ноября, всего через четыре месяца, и Тамара вернулась в Париж в адреналиновой горячке. Она заставляла друзей и родственников позировать, экспериментировала с натюрмортами и к моменту возвращения в Италию подготовила пятьдесят картин. Тем временем граф Кастельбарко созвал друзей и итальянскую прессу, чтобы те оказали ей теплый прием. Тамара была счастлива; в последний раз она ощущала на себе столько восторженных взглядов, когда шла к алтарю в свадебном платье в Санкт-Петербурге. В Милане все обращали на нее внимание и восхищались ею. Французский критик Жак Ребо, написавший предисловие к выставочному каталогу, лестно о ней отзывался и удостоил ее таких эпитетов, как «проповедница кубизма» и «гений формы». Итальянские критики тоже рассыпались в похвалах; воодушевило Тамару и гостеприимство богатых и культурных друзей Кастельбарко.

Это были космополиты и аристократы, люди, с которыми она сразу почувствовала себя в своей тарелке. В Париже она вращалась в самых разных кругах: среди ее знакомых были писатели и художники, обитатели левого и правого берегов Сены, социалисты и сюрреалисты. И ей приходилось прилагать усилия, чтобы внедриться в каждый из этих кружков. На безумных вечеринках Жюля Паскина – знаменитого художника и эксцентрика, который стоял за мольбертом в костюме матадора и ужинал в халате и котелке, – она познакомилась с видными представителями левобережной богемы: Хемингуэем и Лючией Джойс; в салоне Натали Барни – с маркизой де Казати, Мерседес де Акоста и писательницей Колетт. Она знала Джанет Фланнер, Нэнси Кунард, Зельду Фицджеральд и Сару Мерфи. Тесно общалась с Жаном Кокто, а тот знал всех и вся; называла своими друзьями Коко Шанель и Жана Пату и хвасталась, что нюхала кокаин с Андре Жидом. Но никто из этих людей не был ее близким другом, тем более американские и британские экспаты: тогда она еще плохо говорила по-английски.

А в Милане ее познакомили с людьми, которые были очень на нее похожи: привилегированные по рождению, инстинктивно придерживающиеся правых политических взглядов, при этом истинные гедонисты. Ее лучшим другом стал маркиз Гвидо Сомми Пиченарди, утонченный молодой человек, знакомый со всем европейским бомондом – от семьи Полиньяк до Алисы Кеппел и ее дочери Вайолет Трефузис (обе прославились скандалами: первая была любовницей короля Эдуарда VII, вторая – Виты Сэквилл-Уэст). Пиченарди стал покровителем Тамары и, возможно, даже ее любовником. «Я ни в чем себе не отказывала, – позже хвасталась она. – У меня всегда были innamorato [108], всегда. Для вдохновения я любила выйти вечером и найти красивого мужчину, чтобы тот сказал, как я хороша, как прекрасно рисую… а когда он дотрагивался до моей руки… мне это нравилось! Мне это было необходимо».

В Милане Тамара задержалась на несколько недель, налаживая контакты и наслаждаясь новыми любовниками. Она сдержала данное Кизетте обещание и приехала домой к Рождеству, но ее так вдохновили достижения, что сразу после семейных торжеств она вернулась к занятиям живописью. В ноябрьском выпуске «Харперс Базар» за 1925 год целую страницу занимали их с Кизеттой фотографии: они играли с обручами в Булонском лесу. Тамара утверждала, что эти снимки были сделаны случайно: мол, проходивший мимо фотограф попросил их позировать. Но портреты выглядели постановочными – видимо, Тамара сама их инсценировала. Мать с дочерью были одеты с иголочки: Тамара в полосатое шерстяное пальто с роскошными широкими бархатными манжетами, Кизетта – в пальто в клетку, белоснежные перчатки и носочки. Тамара слегка придерживает обруч на талии Кизетты, чтобы его было лучше видно, и обе весело улыбаются в объектив, будто нет ничего более естественного, чем их совместная игра.

На самом деле в тот период Кизетта почти не видела мать. Воодушевившись успехом миланского дебюта, по возвращении из Милана Тамара договорилась о проведении выставки в парижской галерее серьезного и коммерчески успешного арт-дилера Колетт Вайль. Тамаре надо было написать много новых картин, и она работала целыми днями. В этот раз она сосредоточилась на обнаженной натуре, с удовольствием бралась за сложные композиционные задачи и пыталась передать игру света и тени на коже. Созерцание красоты женского тела доставляло ей почти нарциссическое удовольствие.

Одной из главных работ того периода является «Натурщица» (1925). В этой картине Тамара начала экспериментировать с выразительным эффектом искажения пропорций. На ней изображена стоящая женщина, занимающая почти все полотно; рука, которой она прикрывает лицо от зрителя, выдвинута вперед и кажется очень массивной; также выставлено вперед пышное левое бедро. С точки зрения композиции эти акцентированные элементы в совокупности создают S-образный ритм. Но что важнее, кажется, что героиня таким образом «закрывается» от зрителя; она полностью сосредоточена на драме своего тела.

В картине «Группа из четырех обнаженных» (1926) Тамара продолжает свои эксперименты с балансом формы и сексуальности. На первый взгляд картина кажется глянцево-театральной: четыре женщины ярко накрашены, идеальная кожа будто светится. Однако их тела расположены так близко друг к другу, что не остается сомнений в существовании между ними некой тайны и внутренних порывов. «Группа из четырех обнаженных» и «Ритм» – картины, составляющие своего рода диптих, – получили одну из лучших критических оценок в ее карьере того периода. Критики признавали, что на Тамару в равной степени повлияли Энгр и кубизм.

Однако ее увлечение обнаженной натурой имело и более приземленное объяснение: ей просто нравилось находить новых моделей. Она искала их в Париже: в барах, театрах, парках и на улицах. Среди тех, к кому она осмеливалась подойти, были профессиональные натурщицы и проститутки, но иногда она рисковала обратиться, казалось бы, к совсем неподходящим людям. Так, в 1931 году, работая над картиной «Адам и Ева», она заметила полицейского на посту, и тот показался ей идеальной кандидатурой на роль Адама. Молодой человек согласился позировать и в свободное от дежурств время стал приходить в студию; Тамара сочла этой своей личной победой. Он будто бы совсем не стеснялся: «…снимал свои вещи, аккуратно складывал их на стуле и клал сверху большой револьвер». Он утверждал, что тоже рисует.

Еще одной ценной находкой стала стильная женщина, которую Тамара заметила среди зрителей Парижского театра. Тамару поразила элегантность ее профиля и гладкий силуэт плеч в вечернем платье без рукавов; она казалась идеальной моделью для пятой, последней, фигуры в картине, которую она тогда писала (вероятно, «Ритм»). Не ожидая получить согласие, она тем не менее коснулась плеча незнакомки и спросила, согласится ли та для нее позировать. К ее удивлению, женщина «прямо» взглянула на нее и согласилась. Три недели она позировала Тамаре обнаженной в прозрачной зеленой муслиновой накидке. Тамара отзывалась о ней как об одной из своих любимых натурщиц: «Безупречное тело, красивый тон кожи, сияющий и золотистый». В благодарность она пыталась предлагать цветы, шоколадные конфеты, даже деньги, но женщина отказалась. «Спасибо, не надо… так она сказала, добавила, что знает мои картины и восхищается ими, и удалилась. Она ушла, а я так и не узнала ее имени».

Возможно, Тамара приукрасила эту историю – не так уж много было в Париже богатых и респектабельных женщин, готовых позировать обнаженными, и в высшем свете она знала всех если не лично, то, по крайней мере, в лицо. Но эта фантазия о многом говорит. Тамара, видимо, воспринимала себя кем-то вроде агента под прикрытием и выискивала людей таких же дерзких и исключительных, как она сама; она считала себя женщиной с «периферии общества», ей было одинаково комфортно во дворце и в трущобах, но она всегда сторонилась всего «буржуазного, посредственного и благопристойного».

Именно это ощущение себя одинокой волчицей привело к тому, что Тамара стала все реже появляться на улице Жакоб. Салоны Натали Барни представлялись ей слишком высококультурными, там не происходило ничего из ряда вон выходящего. Теперь, когда у Тамары появились деньги (ее картины продавались в среднем по пятьдесят тысяч франков), она стала устраивать собственные вечеринки, где творились куда более возмутительные вещи. В Париже середины 1920-х годов было трудно кого-то шокировать; парижская публика привыкла ко всякому. Зельда и Скотт обнаружили, что их дерзкие выходки в Европе практически ни на кого не производят впечатления; когда они прыгнули в бассейн в кабаре «Лидо», присутствовавшие при этом парижане лишь изящно повели плечами. Даже Каресс Кросби, жена американского эстета Гарри Кросби, не смогла поразить Париж, явившись на бал творческой богемы, восседая на живом слоненке в образе принцессы инков в длинном голубом парике, едва прикрывавшем обнаженную грудь.

Но вечеринки Тамары были тщательно продуманы и совсем не напоминали детские выходки. При этом она всегда была в центре внимания: безупречно одетая, с сияющими большими глазами, с движениями быстрыми и повелительными. Она легко диктовала окружающим свою волю. На некоторых вечеринках официантки должны были носить соблазнительные, едва прикрывавшие тело костюмы в духе «Фоли-Бержер». Бывало, в начале вечера они были полностью одеты, но снимали по одной вещи всякий раз, когда поднос с канапе пустел. Любимой же затеей Тамары было разложить закуски на обнаженном теле молодой женщины и заставить гостей увлеченно сравнивать, с каких частей тела приятнее вкушать пищу.

Гости ее вечеринок вспоминали их атмосферу как нарочито порочную, но безопасную. Наркотики были обычным делом – кокаин или маленькие лепешечки гашиша, которые подмешивали в коктейли (по словам одного друга Тамары, их раздавали как «мятные конфетки»). Наркотиками накачивались и гости, и слуги, а для последних критерием отбора была их готовность участвовать в сексуальных играх, которые следовали за вечеринкой. Тамара обожала такие постановки: тщательно спланированные, но с элементом риска; ритуализированные, но полные эротизма.

Тем не менее больше всего в тот период Тамара мечтала нарисовать не женщину, а мужчину, которому перевалило уже за шестьдесят. Габриэле Д’Аннунцио, знаменитый итальянский поэт, не мог похвастаться идеальной атлетической фигурой, какие нравились Тамаре. Он был очень маленького роста – ниже ста шестидесяти сантиметров; лысый, бледный, с закрученными напомаженными усами и вкрадчивыми глазами ящерицы – по словам одной из его любовниц, у которой он вызывал смешанные чувства любви-ненависти, цветом напоминавшими «caca» [109]. Но «иль команданте» – Д’Аннунцио предпочитал называться именно так – был легендой, неофициальным народным поэтом Италии, национальным героем и Дон Жуаном своего времени.

Ходили слухи, что за последние четыре десятилетия в постели Д’Аннунцио побывали все самые красивые, статусные и талантливые женщины: актрисы Сара Бернар и Элеонора Дузе, танцовщица Айседора Дункан и великолепная Луиза Казати. Они с Тамарой познакомились в Милане в конце 1925 года, и он захотел добавить ее к своим трофеям, а она, находясь под впечатлением от его репутации, подыгрывала его ухаживаниям. Недостаток физической привлекательности шестидесятитрехлетний поэт компенсировал природным магнетизмом, и Тамаре не терпелось запечатлеть на холсте его гипнотическое обаяние. Его портрет казался сложной художественной задачей; Тамара надеялась на хвалебные отзывы.

Сначала Д’Аннунцио предложил, чтобы она написала его портрет, но за этим последовал откровенный флирт, а летом 1926 года, когда Тамара вновь приехала в Италию работать над портретом Пиченарди, Д’Аннунцио пригласил ее пообедать на его роскошной вилле на озере Гарда. До самого приезда на виллу «Витториале» Тамара надеялась, что сможет противостоять амурным играм поэта и заставить его разместить серьезный заказ на портрет, но очутившись на месте, сразу поняла, с каким человеком имеет дело. По сравнению с ним она сама с ее эгоизмом и волей казалась просто скромницей.

Все на вилле подчеркивало статус ее владельца. На территории находился ангар для знаменитого биплана Д’Аннунцио (во время войны тот летал над вражескими войсками и сбрасывал листовки, призывающие врага сдаться в плен). В самой вилле находилась монументальная коллекция произведений искусства: статуи Будды и Девы Марии, гипсовые слепки со скульптур Микеланджело и с фризов Парфенона. В одной кроваво-красной комнате находились трофеи любовных романов поэта – перчатки, принадлежавшие всем его любовницам. В музыкальном зале можно было повесить алые или черные портьеры в зависимости от атмосферы вечера, а самой драматичной в доме была комната, где стоял гроб Д’Аннунцио, в котором тот, по его собственному признанию, спал, чтобы подготовиться к смерти.

Д’Аннунцио был не единственным, кто любил подобные готические жесты – этим славились и другие знаменитости его поколения, например, Сара Бернар, тоже хранившая в доме гроб. Флэпперы поколения Тамары шокировали публику, принимая гостей лежа в ванне, а сон в гробу был пережитком другой эпохи – декадентства рубежа веков. Даже Тамара была поражена. За обедом она ощутила еще большее смятение: Д’Аннунцио любезно расспрашивал ее о ее жизни и работе, но уклонялся от ответа, когда она пыталась заговорить о портрете. В конце дня она была вынуждена уехать ни с чем: поэт лишь завалил ее комплиментами и пообещал, что они снова встретятся.

Тем не менее Тамара решила добиться от него более определенного ответа, и осенью того же года, снова приехав в Италию, написала письмо с предложением заехать к нему на обратном пути во Францию. Она решила, что раскусила свою добычу, и приукрасила свое письмо льстивым подтекстом, намекая, что питает к Д’Аннунцио не только профессиональный, но и сексуальный интерес: «Хотите, чтобы я проехала мимо вас по дороге? (Не мимо, конечно же, а заехала прямо к вам?) Мне бы очень этого хотелось, а вам? Все мои мысли, брат мой, о вас – хорошие и плохие, озорные и те, что меня терзают».

Д’Аннунцио согласился, и Тамара снова ему написала, абсурдно преувеличивая свое волнение и рисуя себя влюбленной девчонкой: «Я так рада – и так напугана! Какой вы? Кто вы? Понравлюсь ли я вам без моих парижских платьев и макияжа, в образе бедной студентки?» Она решила, что уже почти уговорила его позировать, но дальше разыгрался настоящий фарс: два человека, преследовавших совершенно разные цели, при этом обладавшие одинаковым эгоизмом и упрямством, столкнулись, и каждый пытался добиться своего, но ни одному этого не удалось.

Тамара не собиралась становиться любовницей Д’Аннунцио. Она никогда не вступала в сексуальную связь со своими моделями, даже с теми, к кому испытывала истинное влечение. «Мужчина, позирующий для портрета, подобен статуе, – объясняла она. – Я могу флиртовать позже вечером с кем-то другим. Но с мужчиной, который позирует, – никогда». Д’Аннунцио, однако, не собирался становиться ее статуей. Приехав к нему в декабре 1926 года, она поняла, с каким сильным и необычным противником столкнулась.

Д’Аннунцио употреблял кокаин ежедневно и в большом количестве, и в результате этой привычки ел и спал в самое разное время. При этом ожидал, что все в доме будут подстраиваться под его режим, и Тамара, которая всегда ложилась спать и вставала в одно и то же время, несмотря на вечеринки и возлияния, вскоре стала чувствовать себя очень плохо. У нее нарушилось пищеварение и сон, но чем больше она жаловалась на свое состояние, тем сильнее Д’Аннунцио навязывал ей свое внимание. Ей было некогда отдохнуть и спокойно подумать, поэт всегда был рядом, пытался ее домогаться и нашептывал непристойности. Когда она предлагала ему начать позировать, он отмахивался. Проведя на вилле несколько лихорадочных дней и бессонных ночей, Тамара признала свое поражение, собрала вещи и незаметно ушла, даже не попрощавшись.

Но на этом игра не закончилась. Д’Аннунцио продолжал преследовать ее, слал бесконечные телеграммы и письма, в которых пылко умолял вернуться, и в конце концов Тамара сдалась. Возможно, она полагала, что в этот раз у нее получится его уговорить, стерпев его домогательства, но не поддавшись им. Во второй раз она продержалась на вилле целых десять дней. С притворным интересом слушала бессвязные рассуждения Д’Аннунцио о сексе и душе, и хотя позволила ему себя целовать, придумала десятки причин не заходить дальше – нежелание изменять мужу, боязнь подхватить венерическое заболевание (услышав об этом, Д’Аннунцио глубоко оскорбился). Она даже смирилась с бесчестьем, когда поэт нарочито громко занялся сексом со своей домработницей Элис в коридоре прямо за дверью ее комнаты.

Этот опыт был очень неприятным и даже пугающим. Д’Аннунцио домогался Тамару и оскорблял ее, жаловался, что весь его дом теперь висит «на волоске ее мохнатки», предлагал ей кокаин, чтобы она избавилась от нерешительности и почти изнасиловал ее, когда она слегла с небольшой температурой. Но вскоре им обоим стало ясно, что в этой битве характеров невозможно выиграть и продолжать это совершенно невыгодно. Д’Аннунцио не собирался позировать Тамаре, если та не соглашалась с ним переспать; Тамара тоже уступать не планировала.

В итоге она уехала с виллы «Витториале» разбитой и с чувством гадливости на душе, но, несмотря на взаимную неприязнь, они с Д’Аннунцио признали друг в друге достойных соперников. Тамара не добилась того, чтобы он ей позировал, зато Д’Аннунцио подарил ей кольцо с большим топазом, которое она носила как дань уважения поэту до самой своей смерти. Ей также не составило никакого труда забыть о его мерзких домогательствах. Перед возвращением в Париж она провела несколько приятных дней в компании очередного innamorati – вероятно, Пиченарди или своего друга из Венеции графа Марчелло Веттора.

Она вернулась с самодовольным видом, чем вывела Тадеуша из себя. Тот уже несколько месяцев знал об ее играх с Д’Аннунцио и читал цветистые любовные письма, которые поэт ей присылал, а Тамара и не думала прятать. Тадеуш решил, что она побывала у Д’Аннуцио в постели и устроил страшный скандал; Тамара стала возражать, говоря, что ее поездка была целомудренной и она оставалась на вилле поэта лишь ради искусства и блага семьи, но Тадеуш не желал ничего слышать.

Тамаре было все равно, что думает Тадеуш. Она привыкла к его ревнивым вспышкам, они ей даже нравились; она считала, что скандалы поддерживают сексуальный накал в их браке. Ей никогда не приходило в голову, что однажды муж может посчитать ситуацию невыносимой. Но в этот раз, по возвращении Тамары из Италии, Тадеуш встретил ее упреками, которые не прекратились, ни тогда, когда они легли в постель, ни тогда, когда она улизнула из дома на встречу с друзьями. Вместо этого он торжествующе объявил, что уходит от нее к другой женщине. В ходе недавней деловой поездки в Польшу он познакомился с богатой разведенкой Ирен Шписс; та влюбилась в него и хотела, чтобы он жил с ней в Варшаве.

Тамару настолько ошеломила эта новость и потрясение оказалось столь велико, что она даже утратила способность возражать. Молча смотрела, как Тадеуш собирает вещи, и несколько дней после его отъезда еле находила силы, чтобы встать и одеться, не говоря уж о работе. Кизетта, привыкшая, что ее подолгу игнорируют, встревожилась, когда мать вдруг начала к ней липнуть. Тамару пугала пустая квартира, и в отсутствие Тадеуша она даже некоторое время не разрешала Кизетте ходить в школу.

Всю жизнь Тамару кидало от экзальтации к унынию и жалости к себе, и уход мужа спровоцировал одну из самых жестоких депрессий в ее жизни. Возможно, он также послужил эмоциональным триггером и пробудил воспоминания о прошлых страданиях: произвол петроградских чекистов и убожество первых парижских месяцев до сих пор снились ей в кошмарах. Ее ритуал с покупкой бриллиантового браслета с каждой проданной картины был не просто чем-то показным, таким образом она страховалась от возможных потерь и приобретала капитал, который можно было легко взять с собой, если мир еще раз рухнет. За последние годы она добилась финансовой независимости, и ее переполняло такое облегчение и торжество, что внезапная кончина брака явилась для нее полной неожиданностью.

Несколько недель Тамара горевала и тревожилась, но потом решила, что раз однажды, будучи пятнадцатилетней девчонкой, завоевала Тадеуша, ей ничего не будет стоить сделать это снова. Разогнав депрессивные тучи, она поехала в Польшу на встречу с ним, не сомневаясь, что ей удастся его соблазнить, переубедить или попросту заставить вернуться. И хотя в первую встречу он устоял и продолжал держаться во вторую, в третий раз она применила козырь и взяла с собой Кизетту.

Тадеуш был любящим отцом и, как Тамара и рассчитывала, вид бледненькой Кизетты, умолявшей его вернуться домой, произвел на него должное действие. Он согласился поехать с ними в отпуск на озеро Комо, чтобы попытаться помириться с Тамарой. Но они слишком злились друг на друга, и из поездки ничего не вышло. Двадцать первого мая 1927 года, в тот самый день, когда Чарльз Линдберг совершил посадку на аэродроме Ле-Бурже, закончив перелет через Атлантический океан, весь Париж ликовал. А Лемпицкие на озере Комо скандалили так громко и грубо, что менеджер отеля пригрозил их выселить.

Кизетта вспоминала, что Тадеуш оправдывал свой роман с Ирен, перечисляя все предательства и оскорбления, нанесенные ему Тамарой за последние пять лет. Тамара не желала брать на себя ответственность и напустила на себя гневное презрение. «Кем ты меня считаешь? Я художница! А ты – никто, ты так глуп, что не можешь даже завести роман с хорошенькой и клюешь на первую же серую мышь, что перебежала тебе дорогу!»

Неудивительно, что Тадеуш хлопнул дверью, заявив, что будет добиваться развода и женится на Ирен, что бы Тамара ни говорила и ни делала. Тамара была раздавлена; бедная ошарашенная Кизетта утешала мать, которая сидела на полу гостиничного номера и стонала: «О боже мой, как я его люблю».

Главным потрясением для Тамары, конечно же, стал не столько уход Тадеуша, сколько удар по ее гордости и тщательно сконструированному публичному образу. Она потратила немало сил, пытаясь представить себя женщиной, способной добиться всего в карьере и в личной жизни. В февральском номере «Вэнити Фэйр» превозносили не только ее дебютную выставку в Милане, называя ту «знаменательным событием», но и «необычайно оригинальный» стиль, в котором она декорировала их последнюю квартиру на улице Ги де Мопассана. В 1979 году Тамара призналась, что всегда была гордой и стремилась стать лучше всех. Ей не только хотелось быть самой успешной художницей, она всегда старалась, чтобы у нее был «лучший муж, самый красивый дом и лучшие платья». Ей казалось просто невыносимым, что все вокруг теперь станут считать ее брошенной женой и жалеть, а не как прежде – завидовать и восхищаться.

При этом она не признавала своей вины в крахе их отношений. На озере Комо она не только винила Тадеуша за то, что они так и не смогли помириться, но и поносила Кизетту за то, что та не может должным образом ее поддержать. В ее представлениях о семейной жизни не было места компромиссам и сочувствию; Тадеуш с Кизеттой должны были играть свои назначенные роли, а когда этого не происходило, Тамара впадала в ярость.

Она могла быть эгоистичной, самовлюбленной и жестокой, но продолжала оправдывать свое поведение тем, что вся ее жизнь подчинена работе. Она верила, что мир должен уступить ее творческому гению, и считала своим долгом этого добиваться. В десятилетие стремительных общественных изменений грань между свободой и эгоизмом, самоуверенностью и самолюбованием служила предметом горячих этических споров.

Что касается художников и писателей мужского пола, главенство индивидуального над общественным стало для них одним из лозунгов 1920-х. После войны вопрос личной морали встал особенно остро. Скотт Фицджеральд считал, что «только личность способна устоять» перед крахом идеологий и рухнувшей мечты; Д. Г. Лоуренс полагал, что «я» – некое таинственное пламя, противопоставленное разрушающемуся современному миру.

Однако для большинства женщин дихотомия индивидуальной свободы и общества имела гораздо более приземленный, проблематичный и «семейный» характер. В теории для них началась эра эмансипации: многие получили право голоса, достигли финансовой независимости, а образы флэпперов в кино и журналах символизировали свободу выбора. При этом мало кто на самом деле понимал, что делать с этой свободой; таких прецедентов попросту не существовало. Для большинства безрассудных флэпперов 1920-х – от Бетти Лу из «Этой девушки» до Моники из «Холостячки» – по сюжету все заканчивалось браком, который воспринимался как «награда» или «укрощение», но в любом случае на этом истории обычно завершались. Если эмансипированная девушка не получала своего мужчину, ее ждал трагический конец – вспомните Айрис Марч, которая в отчаянии врезалась в старый вяз, в последний раз желая заявить о себе.

Историй о том, как повзрослевшим замужним флэпперам удавалось балансировать между независимостью и семейной жизнью, почти не существовало в публичном пространстве. Пару статей о современном браке написала Зельда; различные британские авторы от Д. Г. Лоуренса до Вайолет Бонем Картер вели газетные колонки на ту же тему, но в них практически не упоминалось, каким нелегким и запутанным делом становились для женщины попытки сочетать личные амбиции с компромиссами, которых требовали муж и дети. Диана и Зельда знали, что не хотели походить на своих матерей, но у них не было другой модели поведения для подражания. Что до Тамары, та потеряла Тадеуша, потому что не желала уступать его многочисленным требованиям. И как бы она ни была уверена в своей правоте и не пыталась оправдать свое поведение, его уход все равно унизил ее и опозорил. Ей с детства внушали, что, если женщину бросил муж, она неудачница.

Чтобы справиться с чувством собственной несостоятельности, Тамара с рвением взялась за работу. Кизетта вспоминает, что в этот период она легко переходила от депрессии и безразличия к лихорадочной деятельности. Уже тогда у нее начали проявляться симптомы биполярного расстройства, которые усугубились в среднем возрасте, но, в отличие от Зельды, в маниакальную фазу ей удавалось плодотворно работать. Любопытно, что одной из лучших картин Тамары того периода стал портрет Тадеуша. В портрете она отдавала должное его красоте, но оставалась критичной; он выглядел опасно привлекательным – Тамаре удалось отобразить его харизматичную внешность, из-за которой когда-то его полюбила, смуглое лицо и темные волосы – но она нарочно не дорисовала его левую руку, на которой он носил обручальное кольцо. Она назвала картину «Портрет мужчины, неоконченный», намекая на свое недовольство Тадеушем, слабохарактерным мужчиной и плохим мужем.

В конце 1927 – начале 1928 года стартовал бракоразводный процесс. Когда стало ясно, что Тадеуш не вернется, Тамара начала уделять больше внимания дочери, по крайней мере, чаще ее рисовать. Кизетта с удовольствием позировала и была рада проводить с матерью больше времени, изо всех сил старалась ей угодить, сидя неподвижно по сорок пять минут. Однако ее дискомфорт на картинах все равно ощущается, особенно на одной, где Кизетта сидит на балконе их квартиры. В ней чувствуется скрытое, но сильное сопротивление матери. Рука Кизетты смиренно лежит на коленях, но взгляд голубых глаз угрюмо и с вызовом смотрит на невидимую женщину, которая ее рисует. В мире искусства картина произвела сильное впечатление, Тамара завоевала первое место на Международной выставке изящных искусств 1927 года в Бордо, но победа не принесла ей радости.

Постепенно, к обиде Кизетты, Тамара вернулась к старому паттерну их отношений. «Она задерживалась допоздна и приходила домой в таком взвинченном состоянии, что могла рисовать двенадцать часов без перерыва. Потом, чтобы уснуть, принимала свое любимое лекарство, валерьянку». Тамара рисовала, чтобы изгнать призрак Тадеуша, но ее также вдохновляла новая натурщица. Примерно в 1927 году она гуляла в Булонском лесу и заметила любопытную активность в толпе. Люди останавливались или замедляли шаг, оборачивались и смотрели на молодую женщину, которая шла по направлению к Тамаре. Позже она вспоминала, что это был один из тех моментов, когда ее восприятие обострилось, и она ощутила пульс своего призвания.

Женщина была необыкновенно красива, и, когда Тамара в своей властной манере попросила ее позировать, она с радостью согласилась. Рафаэла оказалась профессиональной натурщицей и по совместительству проституткой, и, хотя Тамара привыкла работать с таким типом женщин, Рафаэлу отличала пышность форм, а ее кожа излучала глянцевое сияние, которого Тамара никогда ни у кого не видела. Она бы сама переспала с Рафаэлой, но слишком уж хотела ее нарисовать и потому не осмеливалась нарушить свое правило. Однако в трех портретах Рафаэлы ощущается это сильное влечение. В картине «Прекрасная Рафаэла» изгибы тела модели мягко освещены, пропорции искажены и утрированы и в то же время будто напитаны благоуханной тяжестью, утомлением и насыщением. В картине «Сон» («Рафаэла на зеленом фоне») на полотне запечатлен редкий момент интимности: Тамара использовала необычайно мягкие краски для тона кожи, отчего тело Рафаэлы выглядит уязвимым, как и выражение ее глаз, – развеивающийся туман, будто модель только что проснулась.

В карьерном и социальном плане Тамара приближалась к вершине успеха. Вслед за европейскими художественными критиками к ней стали проявлять интерес британцы; в «Сандей Таймс» ее благоприятно сравнивали с Уиндемом Льюисом, а в журнале «График» опубликовали репродукцию «Прекрасной Рафаэлы» и хвалебный отзыв. В 1928 году ей заказали серию обложек для немецкого модного журнала «Дама»; это был один из самых важных контрактов в ее карьере. Он не только вывел ее на массовый рынок и принес деньги; одна из нарисованных для журнала картин, «Автопортрет Тамары в зеленом “Бугатти”», стала ее самым тиражируемым полотном. На картине изображена женщина за рулем автомобиля в перчатках и шлеме, светловолосая, с тяжелыми веками, как у Тамары.

Она нарисовала себя в образе иконы десятилетия, и по мере укрепления своего общественного положения сама приблизилась к идеальному образу, который создала в этой картине. Она выглядела роскошно и дорого: укладывала короткие золотистые волосы волнами, пользовалась алой помадой и лаком для ногтей и наклеивала густые накладные ресницы. Щеголяла вечерними туалетами от Пуаре и юной сенсации парижской моды Эльзы Скиапарелли, чьи платья с искусными складками и драпировками выигрышно подчеркивали ее формы. Она также носила наряды от нового модного дома Марселя Роша – Роша дарил ей их или давал на время. У нее было много любовников, как мужчин, так и женщин, а с приближением даты официального развода она сблизилась с одним из своих покровителей.

Барон Рауль Куффнер начал коллекционировать ее картины в конце 1920-х годов, а в 1928 году заказал ей портрет своей любовницы, испанской танцовщицы Наны де Эрреры. Не совсем понятно, в какой момент Тамара начала рассматривать его как потенциального кандидата на роль супруга. Когда они познакомились, он еще был женат первым браком, а его грузное тело и редеющие волосы не казались ей особо привлекательными, но он был очень богат, культурен и добр, и, видимо, ей захотелось связать с ним свое будущее. Она нарочно нарисовала де Эрреру в невыигрышном свете: она сидит, ссутулив плечи, напряженная улыбка напоминает оскал. В 1934 году умерла жена Куффнера, и Тамара немедленно взялась за дело, чтобы барон и его состояние достались ей.

Хотя к концу 1920-х годов Тамара, по ее словам, заработала более миллиона долларов, она никогда не чувствовала себя богачкой и предметом всеобщей зависти. Она по-прежнему испытывала необходимость обеспечить себе безбедное существование. В конце 1920-х годов к ней обратился богатый ученый Пьер Букар, который сделал состояние на патентованном лекарстве от расстройства пищеварения – лактеоле. Букар заказал ей свой портрет и портреты своей жены и дочери и вдобавок попросил привилегию быть первым покупателем всех ее картин. Тамара выторговала такие условия, благодаря которым у нее появился дом, о котором она мечтала с момента приезда в Париж – настоящий памятник ей самой и ее достижениям.

В 1929 году она купила трехэтажную квартиру на улице Мешен, в которой хватило места для мастерской, и наняла знаменитого архитектора Робера Малле-Стивенса и свою сестру Адриенну для обустройства интерьера. Ей хотелось, чтобы квартира отражала ее представления о современном шике: воздушные хромированные и стеклянные лестницы и балконы, изящные окна и радиаторы и аксессуары в духе театральной роскоши. Несколько ваз были изготовлены по ее дизайну: в их основания вмонтировали лампочки, обеспечив драматическую подсветку ее любимым каллам; большой диван обтянули мягкой серой тканью с орнаментом из ее инициалов.

Впрочем, главным украшением интерьера была сама Тамара, и ее фотографии за мольбертом в вечернем платье с замысловатой драпировкой и бриллиантах облетели все газеты. Она всегда стремилась казаться именно такой: богатой, знаменитой и красивой, королевой своих владений, которые сама построила. Следующий заказ стал логичным продолжением ее карьеры и вывел ее на американский рынок искусства.

Молодой американский миллионер Руфус Буш пригласил ее в Нью-Йорк написать портрет его жены и предложил гонорар в сорок тысяч франков плюс щедрую оплату расходов. И вот в начале октября Тамара впервые отправилась в США. Она путешествовала с размахом: жила в каюте первого класса и каждый вечер ужинала за капитанским столиком. На причале ее с багажом встретили Буш с женой – не на одном, а на целых двух «роллс-ройсах» – и отвезли ее в недавно открывшийся отель «Савой» на Пятой авеню, храм красоты и роскоши в стиле ар-деко.

С первого же дня на Манхэттене у Тамары возникло ощущение, будто она вернулась домой. Тогда Нью-Йорк был воплощением американской мечты: растущий фондовый рынок сулил сезон еще более роскошных вечеринок и безудержного потребления. Тамару очаровал веселящийся город, «женщины, которые… флиртовали и смеялись, пока их мужчины зарабатывали целые состояния и раздаривали гостьям на вечеринках норковые шубы, бриллиантовые браслеты и тысячедолларовые купюры».

Но через девять дней после ее приезда на фондовом рынке случился обвал.

Все лето на Уолл-стрит наблюдалась небывалая рыночная активность. В августе вышло интервью с финансистом Джоном Джейкобом Раскобом под заголовком «Все должны быть богатыми». Раскоб обещал, что, вкладывая всего пятнадцать долларов в месяц, можно получить восемьдесят тысяч долларов через двадцать лет (более миллиона в пересчете на современные деньги). Многие рядовые американцы восприняли его слова как руководство к действию, и к началу сентября индекс Доу Джонса взлетел до рекордной отметки 381, а американцы взахлеб обсуждали, в какие акции лучше вкладываться.

Но к 24 октября беспокойство из-за растущего личного долга и слабой рыночной нестабильности вынудило многих начать продавать акции. С открытием торгов рынок потерял одиннадцать процентов капитала, а в последующие дни среди испуганных инвесторов началась настоящая паника: индекс Доу Джонса начал стремительно падать. Предпринимались попытки его выровнять – несколько очень богатых игроков выкупили большое количество акций – но к 13 ноября он опустился ниже двухсот.

Тамара с ее плохим английским и отсутствием понимания экономических законов не понимала, что происходит, но чувствовала всеобщую панику. Больше всего потеряли те, кто брал в долг, чтобы купить акции. Но от потери капитала, кредитных ограничений и массового оттока внешних инвестиций пострадал и бизнес. В последующие месяцы сотни тысяч американских компаний прекратили существование, пять тысяч банков закрылись, и началась экономическая депрессия длиной в десять лет.

Манхэттен охватила настоящая лихорадка, настроение было такое же, как во время войны: люди то впадали в отчаяние, то веселились с фаталистическим самозабвением. Для Тамары случившееся стало проблемой, но не катастрофой: она потеряла почти все заработанные в США деньги, положив их в банк, который рухнул. Но в Америке по-прежнему оставались люди, чье состояние в силу размеров и грамотного управления не пострадало, и рыночный крах явился для них лишь временной угрозой. В это время Тамара получила несколько выгодных заказов и даже организовала выставку в Питтсбурге.

Для нее вечеринка продолжалась. В письмах домой она восхваляла манхэттенские диковинки: универмаги на Пятой авеню, великолепные панорамы в стиле ар-деко, ночные клубы Гарлема – «лучшие… в мире», писала она Кизетте. В середине декабря она познакомилась с привлекательным владельцем ранчо; тот пригласил ее в гости и купил ей билет на поезд до Нью-Мексико. Она обещала Кизетте и Мальвине вернуться к Рождеству, но приключение оказалось слишком заманчивым, и она приехала в Париж лишь в конце января.

Кизетту отправили в католическую школу-интернат, и она с нетерпением ждала праздничных каникул с бабушкой и своей cherie. Глядя, как тяжело внучка переживает разочарование, Мальвина возмутилась жестокостью дочери и отомстила ей. В новой квартире был шкаф, где Тамара хранила свою огромную коллекцию шляп: в ней были и большие театральные шляпы, которые она любила носить в начале 1920-х, и облегающие клоши, которым она отдавала предпочтение в последнее время, – несколько десятков разных цветов и стилей. Мальвина опустошила этот шкаф, отнесла все шляпы вниз, разорвала их на кусочки и бросила в камин.

Неизвестно, как Тамара отреагировала на уничтожение своей коллекции – свидетельств об этом не сохранилось. В то время у нее было очень много работы. Последствия обрушения рынков докатились и до Парижа; американцы валили из города толпами. Джанет Фланнер в «Нью-Йоркере» писала, что заказы на дорогие ювелирные украшения массово отменялись, коллекционеры произведений искусства прекратили закупки, а в барах дорогих отелей «красивым девушкам» вдруг пришлось «самим платить за коктейли». Но Тамара лишь продолжала наращивать клиентуру. В Париже, как и в Нью-Йорке, люди с деньгами не собирались сокращать расходы. Среди многочисленных светских мероприятий, которые Тамара посетила, была «серебряная вечеринка» Жана Пату, устроенная в саду на крыше, где все поверхности, включая деревья, обернули фольгой. В серебряных клетках покачивались гигантские чучела попугаев, а в толпе модных гостей разгуливали три львенка на поводках.

И моднее всех была Тамара. Она наслаждалась своей прекрасной квартирой, огромным гардеробом и чудесной светской жизнью. В период экономического кризиса она не просто выжила, а процветала, пока другие терпели крах, и это доказывало силу ее таланта и духа. В 1934 году она вышла за баснословно богатого Куффнера и теперь со всей уверенностью могла считать себя защищенной от финансовых угроз на всю оставшуюся жизнь. И все же, несмотря на благополучие, в конце 1920-х годов в ее жизни наступил важный перелом.

Начиная с 1930 года и до конца жизни Тамара страдала от длительных эпизодов тревожно-депрессивного расстройства. Крепкий организм дал сбой, ее стали мучить сильные боли в животе. Она скучала по Кизетте, которую отправила в школу-интернат в Англии, решив, что там девочка получит более качественное образование и уход, чем в католическом монастыре во Франции. Ей не хватало Иры Перро, с которой она навсегда рассорилась, а в июне 1930 года ее потрясла смерть Жюля Паскина. Его самоубийство стало мрачным свидетельством конца бесшабашных 1920-х: пьяный, несчастный, он вскрыл себе вены и повесился в мастерской на Монмартре.

Но не только личная жизнь Тамары ускользала из-под контроля. В 1934 году она поехала в Берлин навестить друзей и там впервые столкнулась с гитлеровской Германией. Увиденное не на шутку ее встревожило: она утверждала, что на улицах витал запах страха, а когда к ней подошел человек в нацистской форме и потребовал документы, это напомнило ей прошлые встречи с чекистами в Петрограде. Казалось, мир катился навстречу очередной катастрофе, и в этот раз Тамара сомневалась, что талант ей поможет. Возраст давал о себе знать, мир менялся, и она чувствовала себя уязвимой.

Тамара была детищем 1920-х. Джазовый век обусловил ее стиль, тематику картин и обеспечил рынок. Она не стала великой художницей, как надеялась, но в определенный период ее искусство было на пике. Ей удалось запечатлеть ритм и разноцветье эпохи джаза, модерна, Коко Шанель и la garçonne; при взгляде на ее картины мы и сейчас переносимся в богемные левобережные кафе и роскошные правобережные гостиные. Но в стремительно меняющемся мире Тамара потеряла почву под ногами. В последующие десятилетия она пыталась экспериментировать с различными техниками и темами, но всякий раз производила китч, то грубый, то сентиментальный. С окончанием 1920-х она будто потеряла инстинктивную связь со своим изобразительным материалом, и когда они с Куффнером переехали в Голливуд, ее стали считать эксцентричной баронессой, рисовавшей «забавные картины». Она прожила долгую жизнь и дождалась, пока мода совершит полный виток – в 1970-е ее картины снова стали популярными. Но за эти годы она также поняла, что золотой век ее славы был печально короток и закончился вскоре после заката десятилетия, сформировавшего ее искусство.

Глава двенадцатая

Жозефина

Жозефина Бейкер приехала в Париж 22 сентября 1925 года. В то время город считался столицей années folles – «ревущих двадцатых», – и всем факторам, что прежде препятствовали ее карьере, теперь предстояло сыграть ей на руку. Ее представили парижанам в совершенно новой подчеркнуто эротичной «упаковке»: джазовая малышка из Гарлема, чернокожая современная девушка-флэппер и африканская богиня, воплощение самой примитивной сексуальной фантазии. Специалист по парижской истории Жан Прасто позднее писал, что момент был выбран идеальный: «Она явилась именно тогда, когда мы в ней больше всего нуждались. Короткая стрижка, свободное тело, темная кожа и американский акцент – она воплощала все тенденции, вкусы и устремления эпохи».

Сойдя с поезда на вокзале Сен-Лазар вместе с остальными членами труппы, Жозефина трепетала от предвкушения. Она ужасно боялась трансатлантического плавания, но помнила об обещаниях Кэролайн Дадли, а на борту у нее завязался роман с руководителем оркестра Клодом Хопкинсом, и она отвлеклась. По пути к месту проживания, куда их везли на автобусе, Париж предстал перед ней в серой дымке промозглого осеннего тумана, но Жозефина поднялась наверх, на открытую платформу, и невольно залюбовалась открывшимися ее взору картинами. Бойкие сигналящие такси, уличные кафе под яркими навесами, широкие каменные бульвары, величием не уступавшие музеям Манхэттена. Когда они въехали в район Монмартра с его покатыми булыжными мостовыми, она с изумлением увидела белых и чернокожих, которые стояли рядом на тротуаре, как ни в чем не бывало разговаривали и вместе выпивали в барах. Париж показался ей раем, и, засыпая тем вечером, она думала только о том, что «должна его покорить».

Однако после первой репетиции недовольный Рольф де Маре пришел к выводу, что никого они не покорят. Номера, вошедшие в «Негритянское ревю» – попурри из джаза, степа и чарльстона, – едва ли могли удивить искушенную парижскую публику. Члены труппы даже не были похожи на негров – их волосы были выпрямлены, щеки напудрены, а стиль исполнения отражал вкусы белой американской аудитории. Де Маре тщетно выискивал среди исполнителей кого-то с иссиня-черной кожей, упругими африканскими кудрями и экзотической «взрывной» энергией, ведь именно за это готова была платить парижская публика.

До премьеры оставалась всего неделя, и он попытался внести изменения в программу и сделать ее более оригинальной. Продюсер де Маре Андре Давен встречал артистов на вокзале Сен-Лазар и был поражен их жизнерадостностью: они высыпали из поезда «шумной смеющейся разноцветной толпой; все громко болтали, некоторые хохотали. Красные, зеленые, желтые рубашки, розовые джинсы, платья в горошек и клетку. Потрясающе модные котелки – кремовые, оранжевые, маково-красные». Парижане еще не встречались с энергией Гарлема, и де Маре решил сделать ее главным козырем ревю. Он привлек к работе Жака Шарля, знаменитого ветерана мюзик-холлов, человека с особым чутьем. Тот заказал новые костюмы – гротескную пеструю мешанину стилей, материалов и цветов. Шляпы в стиле Людовика XIV сочетали с рабочими комбинезонами, соломенные шляпы – с мехами; живописные декорации Нью-Йорка и Миссисипи с плывущими пароходиками подсветили карнавальными огнями. Шарль прошерстил весь Париж в поисках чернокожих артистов в дополнение к американской труппе и привлек к постановке Джо Алекса, танцовщика с Антильских островов. Наконец он определил главный недостающий элемент. Во Франции тогда были очень популярны эротические изображения негритянок – от тропических фантазий Гогена до продававшихся на улицах открыток с полуобнаженными алжирками. Шарль был прямолинеен: «Нам нужны сиськи. Французы грезят чернокожими красотками – так дадим им des nichons» [110].

Танцовщицы топлесс были основным маркетинговым ходом знаменитого белого кабаре «Фоли-Бержер». Грудь оголяли не только в бурлеске, но и в обычном театре. Парижане привыкли к обнаженке: в 1908 году судебным постановлением было проведено четкое юридическое разграничение между «эстетической» и «неприличной» наготой. Никто не удивлялся мелькавшим среди искусно задрапированной ткани голым грудям и ягодицам. Но Шарль верно рассудил, что зрители де Маре будут ждать большего от черной американской труппы. Он спланировал стратегические моменты, в которых кордебалет будет появляться на сцене топлес, и предложил поставить дуэт Жозефины и Джо Алекса под названием «Танец дикарей». Жозефине предстояло выйти на сцену практически голой, не считая декоративного пояса из перьев и крошечных трусиков.

Своими «улучшениями» Шарль надеялся достичь взрывного сексуального эффекта, но танцоры сопротивлялись, некоторые даже со слезами на глазах. В американских театрах артисты крайне редко обнажались на сцене, и члены труппы посчитали профессиональным оскорблением, что в Париже, куда они приехали играть в спектакле, как им казалось, рангом намного выше, от них требовали обнажать грудь. Жозефина тоже рассердилась и растерялась. Она приехала в Париж, надеясь, что здесь ее ждет карьера в «высоком» театре; Кэролайн Дадли обещала, что у нее будет возможность стать певицей, а от нее требовали танцевать «танец дикарей», прикрывшись перышками. Это казалось откатом назад, в театральное гетто.

Но Шарль оказался настоящим профессионалом. Встретившись с сопротивлением Жозефины, он пообещал, что ее дуэт с Джо Алексом задуман исключительно ради искусства и станет кульминацией и центром всего шоу; мол, все будут говорить только о нем. Кроме того, у Жозефины просто не было выбора; отказаться она не могла. Она приехала в незнакомый город, не говорила по-французски, и денег на обратный билет у нее не было.

Дни до премьеры прошли в сплошном вихре репетиций и примерок. Жозефина не находила себе места. В рекламе Андре Давен расхваливал оригинальность ревю: «Вам предстоит увидеть двадцать пять негров в типичной среде и свойственном им первобытном состоянии… Мы ничего не меняли и не приукрашивали. Не всем такое понравится, но негритянское искусство – вещь поразительная. Величайшие художники мира хвалили его мощь». Несмотря на громкую рекламу, о ревю уже ходили негативные слухи: поговаривали, что уровень танцовщиц гораздо ниже парижских стандартов, а джазовая какофония слишком груба для парижских ушей. Певица Мистенгет заявила, что ее обожатели никогда не примут «этих американских полукровок».

К вечеру премьеры нервы у артистов были на пределе. Хотя окна Театра Елисейских Полей оклеили объявлениями «Билетов нет», а у двери черного хода высились горы букетов, когда поднялся занавес и начался первый акт, оказалось, что половина зала на две тысячи мест пустует. Само негритянское ревю начиналось во втором акте, а первый состоял из программы в стиле мюзик-холлов: выступали певцы, танцоры и японские акробаты. Жозефина ждала за кулисами, не сомневаясь, что в Париже ее ждет полный провал.

Однако в антракте театр наполнился людьми, и, когда Жозефина вышла на сцену с первым номером – комическим чарльстоном, – реакция зрителей была восторженной и одобрительной. Ее высокие махи ногами приветствовали звонкими аплодисментами, а когда она закатывала глаза, зал сотрясали взрывы хохота. Она пела йодль, раздувала щеки и ушла со сцены на четвереньках, высоко подняв зад. Потом на сцену вышел Сидней Беше и заиграл «Блюз большого города» на фоне декораций Нью-Йорка. Публика взревела. После Кэролайн Дадли клялась, что с первыми же пронзительными нотами его кларнета ощутила пробравший зал волнительный трепет: «Будто грянули иерихонские трубы; зал взорвался аплодисментами».

Танцевать чарльстон Жозефине приходилось и раньше. Но когда она готовилась к выходу на сцену во второй раз и стояла за кулисами, ожидая вступления «Танца дикарей», она чувствовала себя на неизведанной территории. Они с Джо начали поединок соблазнения; их тела то сплетались, то отдалялись друг от друга, стопы отбивали яростный ритм. Позже Жозефина вспоминала, что впала в странный экстаз: «Мной управляли неведомые темные силы, я импровизировала, голова шла кругом от музыки, жаркого зала, где не было ни одного свободного места, обжигающих прожекторов… Я подпрыгивала и всякий раз будто касалась небес, а когда возвращалась на землю, та принадлежала мне одной. Я была как одурманенная». Хотя на сцене Жозефина воплощала стереотипную сексуальную фантазию и была по-прежнему ограничена этими рамками, обнаженная, у всех на виду, она тем не менее испытывала неведомую прежде творческую свободу.

Жозефина так толком и не поняла, за что ее нахваливали парижские критики. Знаменитый балетный критик Андре Левинсон назвал ее квинтэссенцией «африканского эроса» и «черной Венерой, лишившей Бодлера сна», Пикассо – «современной Нефертити», писатель Поль Моран – мощной физической силой, «машиной в теле танцовщицы». Все эти слова ничего для нее не значили; истинным мерилом успеха для нее явились журналисты, столпившиеся у ее отеля на следующее утро, желающие сфотографировать новую парижскую звезду и получить краткий комментарий, и ажиотаж в кассах театра, где спрос на билеты оказался таким высоким, что ревю продлили дольше первоначально объявленного двухнедельного срока. Суеверная Жозефина сохранила первую заработанную тысячефранковую купюру с еженедельной зарплаты; она заткнула ее за подвязку, где та в конце концов вся смялась и истрепалась. Остальное она, естественно, потратила. Переехала в номер люкс отеля «Фурне» с двумя спальнями и отдельной ванной – до недавнего времени это казалось ей невообразимой роскошью; скупила все, о чем мечтала в детстве: хлопковое покрывало с цветочным узором из «Галери Лафайет», коллекцию куколок, которым она дала имена и разложила на подушках, и небольшой зверинец – двух кроликов, змею, попугая и поросенка по имени Альберт.

В то время звезды часто заводили зверинцы. Сара Бернар славилась своим огромным зоопарком, и сам факт, что Жозефине разрешили держать питомцев в номере отеля, несмотря на грязь, шум и запахи скотного двора, свидетельствовал о ее звездности. Впрочем, животных она заводила не ради статуса, а для компании. В Париже она скучала по сестрам и брату, с которыми всегда спала на одном матрасе, а хрюкающие зверушки, тычущие в нее носами, помогали справиться с одиночеством. Позже она признавалась: «Они делили со мной мои радости и горести».

Успех принес не только собственные средства, которые Жозефина тратила с размахом, но и кучу подарков, которыми ее буквально завалили. Ей дарили цветы, стихи, ювелирные украшения и, конечно, одежду. Парижские кутюрье всегда обладали особым чутьем на знаменитостей; Жозефине стали присылать платья, шляпки и туфли, и хотя поначалу она радовалась, как ребенок подаркам на день рождения, вскоре одежды стало слишком много. Она не знала, когда и как носить эти шикарные вещи, и, открыв посылку, просто бросала платья на пол. Вскоре в ее гостиничном номере выросли целые кучи из эксклюзивных платьев от Молинье и Пату, которые валялись на полу мятыми. Певица Бриктоп, с которой Жозефина подружилась, ругала ее и твердила, чтобы она попросила горничную развесить платья, но Жозефина лишь беспомощно пожимала плечами и отвечала: «Ах нет, Брики, завтра их уберут и принесут другую кучу».

Но больше всего Жозефину радовало, что успех дал ей возможность жить в городе, где практически не существовало жесткой расовой сегрегации. Она, конечно, преувеличивала, говоря журналистам, что в вечер премьеры впервые в жизни сидела за одним столом с белыми, но все же ей было очень непривычно ходить по парижским улицам и не слышать вслед выкриков «ниггер», не пятиться и не сжиматься от страха, случайно задев плечом белого прохожего. Хотя на шоу реагировали по-разному: встречались и унизительные расистские комментарии – например, Робер де Флер в «Ле Фигаро» пожаловался, что «из-за этого прискорбного трансатлантического эксгибиционизма… мы деградируем до обезьян так же быстро, как эволюционировали», – в целом публика приняла ревю восторженно. Танцовщица Милдред Хадженс вспоминала: «В Париже я каждый день жила в атмосфере Рождества. Нас все любили, и я совсем забыла, что я черная».

И все же Жозефина старалась держаться поближе к Монмартру и площади Пигаль. Этот квартал напоминал ей Гарлем и Сент-Луис: из крошечных баров лилась музыка, а пение и разговоры на улицах не смолкали до самого утра. Беседы часто велись по-английски, и Жозефину это успокаивало. После войны в Париже осело много темнокожих американских солдат; они основали на Монмартре своего рода колонию. Многие были музыкантами. «Я шел по улице и всякий раз встречал четверых, пятерых человек, у которых был реальный талант, – вспоминал Сидней Беше. – Каждый был полон энтузиазма… каждый рад заниматься своим делом».

У членов труппы вскоре появились любимые места, где они кутили после шоу – «Дохлая крыса», мутный, но популярный клуб, принадлежавший корсиканской мафии, и «Ле Гран Дюк», который еще называли «Бриктоп» в честь выступавшей там певицы. Матриарх музыкальных клубов Монмартра Ада Беатрис Куин Виктория Луиза Вирджиния Смит получила прозвище Бриктоп – «кирпичная крыша» – за ослепительно-яркую копну крашеных рыжих волос. Подобно Жозефине, она училась ремеслу в среде чернокожих артистов, в Гарлеме работала в клубе «Баррон Уилкинс Клаб» и пела в составе знаменитого «Панамского трио», куда также входила Флоренс Миллс. Но по-настоящему влиятельной фигурой стала лишь в Париже, куда приехала в 1924 году.

В «Ле Гран Дюк» Бриктоп не только выступала перед зрителями, но и давала индивидуальные уроки чарльстона. У нее учились Коул Портер с женой, чета Фицджеральдов, Хемингуэй и даже принц Уэльский. К концу 1920-х она стала считать Жозефину профессиональной конкуренткой и обвинила в предательстве, но осенью 1925 года взяла ее под крылышко, щедро одаривала советами, и некоторое время они даже были любовницами.

Еще одним верным другом Жозефины стал Джослин Огастес Бингем, чернокожий пианист и танцор, называвший себя «Фриско». Он прибыл во Францию солдатом и с тех пор неплохо там устроился: играл на пианино в самых фешенебельных барах и клубах и давал уроки танцев в отелях и частных домах. Он знал девять языков, бегло говорил по-французски и слыл экспертом по парижскому этикету. В первое время они с Бриктоп были главными советчиками Жозефины и учили ее вести себя в новом городе.

Жозефина сама признавалась, что по прибытии выглядела как деревенщина и вела себя соответственно. «Я приехала в клетчатом сарафане с карманами и на клетчатых лямках; под ним была рубашка в клетку, на голове – шляпа с перьями, на левом бедре у меня висел фотоаппарат, а на правом – бинокль». Когда люди спрашивали автограф, она выводила свое имя медленно и старательно, как школьница; позже по совету Бриктоп она приобрела резиновую печать со своей подписью.

Впрочем, она быстро училась. Кэролайн Дадли начала обтесывать ее и превращать в настоящую парижанку. Строгие костюмы от Шанель ей не шли, но Кэролайн решила, что ее подопечная будет выглядеть восхитительно в пышных платьях от Пуаре. Чувствуя, что молодые кутюрье наступают ему на пятки, Пуаре, дизайнер старшего поколения, был только рад, чтобы его ассоциировали с восходящей звездой. Их с Жозефиной познакомили на выставке ар-деко в Париже (Пуаре представлял свои платья на двух прелестно украшенных речных баржах), дизайнер пригласил ее в свое ателье и пообещал создать для нее особое платье.

В Америке Жозефина не смогла бы зайти даже в обычный магазин одежды на Пятой авеню, а тут ее пригласили в ателье самого Пуаре! Она чувствовала себя королевой. Две ассистентки унесли ее одежду, а третья достала огромный отрез ткани «красивой, серебристой… как быстротечная река». Пуаре задрапировал ткань по фигуре, обтянув корпус, но пустив ткань мягкими складками вдоль ног. Жозефина воображала себя «морской царицей, выходящей из пены». Впрочем, она не стушевалась перед великим дизайнером и роскошью его мастерской. Попросив бумагу и ручку, она сделала набросок наряда, который казался ей идеальным: короткое флэпперское платье, от плеч до подола украшенное бахромой разных оттенков розового. Неизвестно, что на самом деле подумал Пуаре по поводу ее эскиза, но он заявил, что «это прелесть» и пообещал не только сшить для нее платье, но и включить его в новую коллекцию.

Вскоре Жозефина перестала появляться на улицах в комбинезонах и носках до щиколоток. Кэролайн помогла ей разобрать присланные кутюрье наряды и составить повседневный гардероб из крепдешиновых платьев, туфель из змеиной кожи и шляпок-клош. Потом отправила ее в бутик Хелены Рубинштейн за подходящей косметикой: тональным кремом бледно-охряного оттенка «кремовая смуглянка» и темно-красной помадой, чтобы сбалансировать яркостью губ подведенные черным карандашом глаза. Бриктоп вспоминала, как славно выглядело юркое тело Жозефины в элегантных новых платьях: «Французы влюбились в этот шик, просто потеряли голову».

В первые недели в Париже, когда в ее жизни происходили такие удивительные трансформации, Жозефина закрутила роман с художником Полем Коленом. Она позировала ему, когда он делал наброски для плакатов к «Негритянскому ревю». Колен бесстыдно хвастался, что первым из французов уложил в постель «черную Венеру», но в остальном оказался добрым и внимательным спутником и показал ей Париж. Он водил Жозефину туда, где ей было полезно появляться – на Осенний салон в Большой дворец, где выставлялась Тамара, и в «Быка на крыше», где Жозефина услышала, как Жан Кокто играет на барабанах. (Кокто считал джаз лучшим наркотиком и утверждал, что всякий, кто играет джаз, чувствует, будто «его со всех сторон толкают двадцать человек», и становится «королем шума».)

В клубе «Негритянский бал» на Монпарнасе Колен познакомил ее со всеми нужными людьми: Андре Жидом, Жюлем Паскином, Нэнси Кунард. Но вскоре у нее отпала необходимость в проводниках. Все парижские художники наперебой просили ее позировать для картин и скульптур; их завораживали парадоксы ее тела, сочетание первобытных инстинктов и профессионального лоска. Многие просто хотели с ней познакомиться. Композитор Дариус Мийо и сюрреалисты Пикабиа и Рене Клер стояли в очереди под дверью ее гримерки; Равель мечтал с ней увидеться и «пропитаться этим культурным бульоном», а принцесса Мюра – та самая, чьи платья так понравились Диане в Бельвуаре – молила Кэролайн Дадли привести Жозефину к ней домой.

Такая слава была ей в новинку. Выступая на сцене, она понимала, за что ей рукоплещет публика, но недоумевала, что в ней нашли парижские интеллектуалы. Бывало, ее приглашали на вечеринку, где хватало незнакомых людей, и она внезапно замирала и убегала, укрываясь в гостиничном номере со своими питомцами. Она знала, что о ней ходят слухи, что ее обвиняют в грубости, и однажды расплакалась перед Фриско: ей казалось, что Париж вот-вот повернется к ней спиной. «Она все еще была такой юной, – вспоминает он. – Просто малышкой». Фриско пытался ее утешить. «Джо, ты оказалась в нужном месте, – говорил он, – веди себя хорошо, и высоко взлетишь. Очень высоко».

Но «вести себя хорошо» оказалось не так-то просто. Открытки с Жозефиной продавались во всех уличных киосках, постеры ревю были расклеены по всему Парижу, и, хотя она по-прежнему ловила панические атаки при взгляде на них, всеобщее внимание ударило ей в голову. Один молодой обожатель, студент, пригласил ее на ужин и заплатил за эту привилегию тысячу франков. Потом он с сожалением писал Кэролайн: «Я отдал Жозефине все свои деньги и ничего не получил взамен. Ровным счетом ничего». Жозефина знала, что злоупотреблять новым статусом неправильно, но она мечтала о любви и признании девятнадцать лет и не смогла устоять перед искушением. «Я была не только сумасшедшей, но и подлой», – писала она.

«Париж… немного вскружил мне голову», – признавалась она. Она начала задирать нос в профессиональной среде, что иногда выглядело просто глупо. «Негритянское ревю» в Театре Елисейских Полей продлили из-за отложенных гастролей труппы Анны Павловой. Великая русская балерина – тогда ей было сорок четыре года – сильно обиделась, а в середине ноября, когда «Ревю» перевели в Театр де Л’Этуаль, Жозефина добавила масла в огонь и спародировала ее фирменный сольный номер – танец умирающего лебедя. Ей не надо было ничего никому доказывать, весь Париж мечтал увидеть ее на сцене. Кокто, которого считали барометром трендов, шесть раз смотрел «Негритянское ревю». Мало того, Кэролайн Дадли запланировала гастроли на зиму и весну. Жозефине предстояло покорить новые города – Брюссель, Берлин и Москву.

Если бы труппа все-таки добралась до Москвы, сложно представить, какой прием им оказали бы. При новом советском режиме джаз не находился под официальным запретом – в 1923 году пионер советского джаза Валентин Парнах с его «первый в РСФСР эксцентрический оркестр джаз-бэнд» выступали перед Коминтерном. Но чиновники не поощряли намеки на «гнилое западное упадничество». Кто-то, возможно, и воспринял бы «Танец дикарей» как феминистский символ революционного освобождения чернокожих женщин, но, скорее всего, его осудили бы как порок и свидетельство колониального угнетения.

Итак, конечной остановкой гастрольного тура «Негритянского ревю» стал Берлин, и там в сравнении с относительно терпимым Парижем музыканты ощутили свою уязвимость. В Берлине джаз пользовался огромной популярностью, черные музыканты были не редкостью, но когда в конце декабря начались выступления труппы в Театре Нельсона, на улице у входа собралась агрессивная толпа «коричневорубашечников». Они грубо оскорбляли артистов, называли их черными обезьянами, а их музыку – порочной, раздавали памфлеты и выкрикивали лозунги из недавно опубликованной книги Гитлера «Моя борьба» [111], требуя немедленно закрыть ревю. Вскоре идеология фашизма стала представлять для Жозефины реальную угрозу, но в 1926 году она слишком радовалась, что попала в Берлин, и не обращала внимания на происходящее.

Ее завораживали яркие краски и порывистый дерзкий гедонизм немецкой столицы. Женщины в Берлине ходили в смокингах и моноклях, мужчины красили губы помадой и подводили углем глаза. В сравнении с Парижем, где самые скабрезные клубы и бордели находились в рабочих кварталах или прятались за закрытыми дверями, в Берлине всякий порок выставлялся напоказ. Проститутки и торговцы наркотиками стояли прямо на респектабельных улицах; даже на широких бульварах вроде Унтер-ден-Линден по соседству с переполненными кафе и шикарными ресторанами работали травести-кабаре, порнографические кинотеатры и стрип-клубы.

Веймарский Берлин плясал на краю экономической бездны. Послевоенная инфляция и безработица пополнили ряды неимущих, а недавний фондовый пузырь вызвал у разбогатевших счастливчиков лихорадочное желание веселиться. В 1929 году на съемки фильма «Ящик Пандоры» в Берлин приехала Луиза Брукс; она говорила, что в этом городе можно купить все что угодно и кого угодно. Но Жозефина почти не замечала городских проблем. Заколоченные витрины, ветераны войны в обносках, толпы детей, рывшихся в мусорных баках, – все это напоминало сцены из ее детства, а она летала на крыльях своего успеха и не желала об этом думать. Немецкие критики, как и французские, высоко оценивали ее выступление. Художественный журнал «Берлинер Иллюстрерте Цайтунг» называл ее «представительницей современного немецкого экспрессионизма», воплощением современной формы и первобытной энергии. Ее заваливали абсурдно дорогими подарками: «кольцами с огненными камнями величиной с яйцо… старинными серьгами, принадлежавшими какой-то герцогине, жившей сто пятьдесят лет назад, жемчугами… браслетами… мехами». Поклонники вставали в очередь, чтобы сводить ее в самые модные ночные клубы Берлина: дэнсхолл «Рези», где на каждом столике стоял телефон для удобства назначения тайных свиданий, и популярный клуб «Кука», который открывался только в три утра.

Однако наибольшее влияние на ее дальнейшую карьеру оказало внимание со стороны Макса Рейнхардта. Он по-прежнему считался самой влиятельной фигурой в немецкой театральной среде, служил управляющим четырех театров и театральной школы в Берлине. Рейнхардт обладал гениальным чутьем на новые таланты. Марлен Дитрих и Грета Гарбо были невзрачными робкими девчушками, когда поступили к нему в ученицы. Рейнхардт сам представился Жозефине и принялся расхваливать ее танцевальные способности, «спонтанность движения, ритм и яркость эмоций». Он назвал ее танец «сокровищем». Пообещал, что научит ее «изображать эмоции так, как никто никогда еще не делал». Она могла бы отвергнуть его притязания, решив, что перед ней очередной интеллектуал, влюбленный в себя и свою собственную необъяснимую теорию ее успеха. Но она разглядела в нем истинную силу, его низкий гулкий голос и яркие голубые глаза загипнотизировали ее, как когда-то Диану. Когда он предложил сделать ее своей новой протеже, она была очень польщена и с радостью согласилась познакомиться с его берлинскими друзьями.

Восторгаясь искусством Жозефины, Рейнхардт не лукавил. Но в его отношении к ней не было и малой толики той учтивости и уважения, которые он испытывал к Диане. Первым делом он пригласил ее на вечеринку в квартире Карла Густава Фольмеллера, либреттиста «Чуда», и как только Жозефина зашла, ей стало ясно, что это что-то вроде мальчишника, куда ее позвали для развлечения. Она послушно сделала все, что от нее требовалось: разделась почти догола и исполнила интимный эротический танец с другой танцовщицей. Происходившее ее не возмущало; так тогда было принято, девушки вроде нее обслуживали мужчин, у которых были деньги и власть. Кроме того, она, скорее всего, была под кайфом – в Берлине она временно пристрастилась к кокаину, которым угощали на каждой вечеринке.

Один из гостей, Гарри Кесслер, отметил, что Жозефина обладала любопытной способностью абстрагироваться от происходящего. Танцуя, она словно забывала, что на нее смотрит множество мужчин, и растворялась в движениях собственного тела. Кесслер считал, что в этом нет ничего эротического: напротив, она танцевала с такой уверенной грацией и достоинством, что казалась одетой.

Эта трансформация заворожила Кесслера и напомнила ему о библейской Суламифи, которая сохранила духовную чистоту, даже когда ее забрали в гарем царя Соломона. Он решил, что талант Жозефины идеально подходит для балета-пантомимы по библейскому сюжету, и пригласил ее к себе домой, чтобы обсудить проект. Жозефина подумала, что ее опять зовут на мальчишник наподобие того, что был у Фольмеллера, но явившись к Кесслеру, в ужасе увидела среди гостей женщин. Она объяснила ему, что не станет раздеваться перед респектабельными дамами, так как это унизительно и нарушает ее личный кодекс чести. Кесслер сказал, что позвал ее совсем не за этим; тогда ее настроение переменилось, и она не колеблясь согласилась исполнить импровизированное соло Суламифи прямо на месте, в гостиной.

Ее выступление поразило Кесслера. В комнате стояла большая скульптура Аристида Майоля – женщина на корточках. Жозефина инстинктивно обратилась к ней за вдохновением. Она танцевала так, будто скульптура была священным идолом, а она сама – жрицей в экстазе; в то же время ее тело будто переняло форму скульптуры, имитировало ее линии и плотность. После Кесслер вслед за Рейнхардтом стал умолять Жозефину остаться в Берлине и продолжить раскрывать свой талант под его руководством.

Все это казалось ей весьма заманчивым. У этих мужчин явно имелись деньги и влияние; они могли помочь ей продвинуться в карьере. Ей также нравилась перспектива поселиться в Берлине: шумная уличная жизнь и еда напоминали ей о родине. Но сколько бы она ни улыбалась, кивала и соглашалась со всем, что предлагали ей Кесслер и Рейнхардт, у нее имелись другие, противоречивые обязательства. Во-первых, «Негритянское ревю», которое Кэролайн Дадли не планировала закрывать еще по меньшей мере несколько месяцев. Во-вторых, контракт с «Фоли-Бержер», который Жозефина подписала перед отъездом из Парижа.

Владелец и менеджер престижного кабаре Поль Дерваль обратил внимание на Жозефину и углядел в ней коммерческий потенциал, еще когда она только приехала в Париж. Он подошел к ней лично и предложил сыграть главную роль в своей следующей весенней постановке «Сенсация дня». Ничего не сказав об этом Кэролайн или кому-либо еще, Жозефина подписала с Дервалем контракт, а потом об этом забыла. В ее мире бумажки ничего не значили: свидетельства о браке и документы о разводе, по ее мнению, были никому не нужной макулатурой.

Теперь у нее нарисовались планы на Берлин, в разговоре с прессой она беспечно заявляла, как ей нравился город, и, естественно, слух об этом дошел до Дерваля. Тот послал в Берлин агента, чтобы он напомнил Жозефине о соглашении и потребовал немедленно вернуться в Париж и начать репетиции. Жозефина поняла, в какой запутанной ситуации оказалась, причем целиком по своей вине, и попыталась обратить ее себе на пользу. Очевидно, что Дерваль и дальше продолжал бы настаивать, чтобы она выполнила свою часть сделки, и остаться в Берлине у нее не вышло бы; тогда она решила заставить его заплатить за то, что лишил ее возможности выступать в Берлине, и заявила агенту, что вернется в Париж лишь при одном условии – если ей повысят гонорар на четыреста франков за шоу. Таким образом, ее ежемесячный доход увеличился до 5500 долларов. Ни одна парижская артистка не могла претендовать на такой огромный гонорар.

Что до «Негритянского ревю», Жозефина решила, что оно проживет и без нее. Дадли пришла в ужас, когда ей сообщили об уходе Жозефины; поскольку без нее проект ждал неминуемый крах, она сделала все возможное, чтобы ее переубедить. Пыталась пристыдить ее – мол, где бы она была без этого ревю; взывала к ее профессиональным инстинктам и предупреждала, что коммерческая сцена не даст ей проявить себя, и в «Фоли-Бержер» она превратится в «танцующую марионетку, связанную по рукам и ногам». Но Жозефина была неумолима. В ответ на эмоциональные увещевания Кэролайн, твердившей, что «Фоли-Бержер» «разъест ее душу», она жестоко отвечала: «Миссус, у меня все в порядке». Кэролайн начала судопроизводство, обвинив Жозефину в нарушении условий договора, но ей не хватило духу довести дело до конца. Она слишком хорошо знала Жозефину и понимала, что для той попросту не существовало такого понятия, как преданность: «Она по-прежнему была ребенком, дворовым ребенком, видела то, что ей нужно, и брала это». Коллеги Жозефины по «Негритянскому ревю» отнеслись к ее уходу с меньшим пониманием, ведь всего через неделю после ее увольнения постановку закрыли. Ни у кого из артистов не было накоплений; кто-то сумел найти работу в Европе, другие были вынуждены уехать домой. Что до Кэролайн, после «Негритянского ревю» у нее осталось долгов на 10 тысяч долларов. По словам ее дочери Софи, именно из-за этого распался брак Кэролайн.

Кэролайн Дадли была не единственной, кто предсказал, что уникальные качества Жозефины вскоре превратятся в обычный товар. Нэнси Кунард писала обзор «Сенсации дня» для «Вог» и жаловалась, что в этом шоу танец Жозефины уже не вызывает чистого восторга. Однако для самой Жозефины эта постановка стоимостью полмиллиона долларов стала громадным карьерным скачком. «Фоли-Бержер» был старейшим мюзик-холлом Парижа; на его сцене выступали Морис Шевалье, Чарли Чаплин и Мистенгет, французская певица, которую Жозефина считала своим главным кумиром и главной соперницей. Изначально у кабаре была плохая репутация, но с приходом Дерваля проституток, промышлявших у черного хода, разогнали, а фирменные обнаженные сцены дополнили современными спецэффектами и роскошными декорациями.

У каждой постановки имелась тема. В «Сенсации дня» Дерваль планировал противопоставить первобытную энергию танцев Жозефины сценам, демонстрирующим мишурность «искусственной» цивилизации. Остальные танцовщицы в шоу были блондинками или рыжими и изображали фавориток Людовика XIV в великолепных декорациях Версаля или парижских флэпперов в скетче о «витринном шоппинге». Когда на фоне всего этого появлялась Жозефина со своим танцем джунглей, она напоминала диковинного зверя, спускающегося по ветке дерева. Она была обнажена, не считая юбочки из искусственных бананов; в глубине сцены дремал артист в костюме охотника. И хотя в этом шоу Жозефина снова предстала эротической фантазией белого человека, полгода в Париже и Берлине придали ей уверенности и позволили создать танец, в котором сочеталась изысканность и анархия.

Виртуозность ее исполнения (танец сохранился на кинопленке 1927 года) просто поражает. В фигуре чарльстона «веер» ее руки и колени мелькают, как карты в руках фокусника; она добавляет в каждое танцевальное па неожиданный ритмический нюанс и внезапный акцент в виде шпагата или высокого маха ногой. Но поистине блистательным представление становится из-за содержащейся в нем явной насмешки: Жозефина играет с эстетикой джунглей, не позволяя ей себя определять.

Номер из «Сенсации дня» прозвали «банановым танцем»; несколько лет он был визитной карточкой Жозефины. Впрочем, ее саму больше интересовали красивые номера со спецэффектами, которые ставили в «Фоли-Бержер» – например, в одном танце она появлялась из гигантского хрустального шара, медленно спускавшегося с софитов. Шар раскрывался, она начинала танцевать чарльстон, и отражение ее почти обнаженного тела мелькало в сотнях зеркальных граней, множась кордебалетом танцующих теней, метавшихся в экстазе под всеми возможными углами и ракурсами, – ожившая картина в стиле кубизм.

Дерваль оказался прав: контракт с «Фоли-Бержер» вывел Жозефину на совершенно новый уровень популярности. Она стала настоящей звездой; над театром сверкала электрическая вывеска с ее именем, повсюду висели ее гигантские цветные фотографии. На Рождество в продажу поступили первые куклы с лицом Жозефины Бейкер; она начала сниматься в рекламе и обнаружила, что стала образцом современной красоты для белых женщин – поразительный эстетический поворот. Нэнси первая начала ей подражать, и это выразилось не только в коллекционировании африканских браслетов: она носила черную облегающую шапочку, имитирующую прическу Жозефины. Через несколько месяцев Жозефину пригласили в рекламу глянцевой помады для волос «Бейкерфикс», и ее фотографии появились на билбордах по всему Парижу. Мода на загорелую кожу, которую начали Шанель, Сара Мерфи и тусовщики с Французской Ривьеры, с появлением Жозефины обрела новый виток; в женских журналах советовали натирать лицо и руки маслом грецкого ореха, чтобы даже бледная кожа засияла. Крем «Валаз» с водяной лилией начал продаваться на ура, стоило только пообещать, что у всякой, кто им воспользуется, будет «тело как у Жозефины Бейкер», а один дорогой магазин на площади Оперы поместил в окно большой движущийся манекен Жозефины рядом с пирамидкой из баночек крема.

Жозефина также способствовала популярности чарльстона во Франции. Париж познакомился с этим танцем еще в 1924 году – первой его станцевала белая американская танцовщица Би Джексон. Но именно благодаря Жозефине с ее потрясающим телом и чувством ритма чарльстон приобрел статус главного танца «ревущих двадцатых». Танец породил целую выгодную индустрию: на нем зарабатывали не только профессиональные танцоры вроде Бриктоп, которая брала десять долларов за индивидуальные уроки и намного больше за выступления на вечеринках, но и продавцы специальных туфель, платьев и аксессуаров для чарльстона, бус и звенящих браслетов. На чарльстоне нажились даже изготовители соли для ванн: теперь они позиционировали свой товар как идеальное лекарство для уставших ног после танцев до утра.

Итак, Жозефина стала символом чарльстона и воплощением нового современного шика, и ее популярность взмыла до небес. К моменту, когда ей исполнился двадцать один год, она получила более сорока тысяч любовных писем и две тысячи предложений замужества. Выросли и ее доходы, и в эти годы она несколько раз переезжала, всякий раз в более престижный район, пока наконец не поселилась в квартире в очень дорогом квартале на авеню Пьер-Премье-де-Серби. На публике она очень старалась во всем подтверждать свою звездность. Большинство ее самых красивых платьев и аксессуаров достались ей в подарок, как и новый автомобиль, на котором она ездила с шофером, – светло-коричневый «Вуазен» (под цвет ее кожи) с сиденьями, обитыми змеиной кожей. Но и свои собственные деньги она тратила направо и налево, разбрасываясь такими суммами, о каких Кэрри и Артур и не мечтали.

В ее первый сезон в «Фоли-Бержер» поэт Лэнгстон Хьюз договорился встретиться с ней перед вечерним шоу. Она вышла из «Вуазена», и он оторопел, увидев окружившую ее раболепную толпу. Одна служанка взяла у нее плащ, другая – перчатки и сумочку; в гримерной одна костюмерша сняла ей туфли, другая накрыла ею плечи полотенцем, готовя к нанесению макияжа. «Поистине это была звезда, – писал Хьюз, – в Америке так не относились ни к одной знаменитости, будь она белой, черной, зеленой, серой или в крапинку».

Хьюз посмотрел выступление Жозефины, а после остался поговорить. Хотя с персоналом она вела себя по-царски, от него не укрылось, что она по-прежнему чувствовала себя уязвимой, еще не осознав до конца, что же с ней произошло, и застряв где-то посередине между жизнью, от которой бежала, и нынешним звездным существованием. Недавно в Париж приехала Флоренс Миллс, и Жозефина из кожи вон лезла, чтобы доказать, что ничем не уступает певице. Она опоздала на выступление Миллс и явилась в горностаевой шубе до пят в сопровождении восьми молодых людей в белых смокингах. После она настойчиво говорила с Миллс, но почти игнорировала Джонни Хаджинса, артиста из труппы Миллс, с которым они когда-то очень дружили и вместе выступали в театре «Стэндард».

Жозефина не только мечтала добиться расположения своих прежних сценических кумиров, но также хотела влиться в парижский бомонд. Она пыталась выучить французский, читая свои любимые волшебные сказки, и жадно впитывала французскую культуру, но в некоторых ситуациях все же терялась. Ей по-прежнему было сложно заказывать еду в ресторанах и присутствовать на официальных ужинах, а стоило завязаться беседе, и ее необразованность унизительно бросалась в глаза. Бриктоп как-то сказала, что Жозефина с трудом говорила по-американски, не то что по-французски; разумеется, это было едким преувеличением, но в определенных кругах ее воспринимали именно так. За пределами Монмартра с его расслабленной атмосферой и пестрым этническим составом она тут же вспоминала о своем бедном происхождении и цвете кожи. Сколько бы «Вог» ни превозносил чернокожих артистов, сколько бы ни утверждал, что «негр… сочиняет музыку лучше Бетховена и танцует лучше Нижинского», на оскорбительных рисунках знаменитого парижского карикатуриста Сема Жозефина представала именно такой, какой ее видели многие парижане, – экзотической черной сексуальной игрушкой.

Сем изобразил ее в элегантном вечернем платье, но с обезьяньим хвостом, над кончиком которого неприлично жужжала муха. Неудивительно, что сталкиваясь с подобной ненавистью, Жозефина по-прежнему хваталась за любое средство, сулившее отбелить ее кожу: натиралась лимонным соком, купалась в смеси козьего молока и отбеливателя, который, по словам ее коллеги-танцора Гарри Уоткинса, «обжигал ей причинное место». Также неудивительно, что она начала мечтать о любовнике, парижском принце на белом коне, который защитил бы ее от людского высокомерия и оскорблений.

На несколько недель она даже поверила, что нашла его в лице богатого молодого плейбоя Марселя. Тот обещал ей жизнь в любви и роскоши, поселил в большой квартире на Елисейских Полях с интерьерами, созданными самим Пуаре, мраморным бассейном и двуспальной кроватью, когда-то принадлежавшей венецианскому дожу. Но когда она стала намекать на брак, вообразив, что у них с Марселем может быть ребенок, его интерес внезапно угас. Похожее разочарование ждало ее и с другим любовником, Жоржем Сименоном. Тот предложил помочь ей с огромным количеством писем, которые она получала (тогда он еще не был знаменитым детективным писателем), а она влюбилась в него, клюнув на эмоциональную чувствительность, прятавшуюся за гангстерским внешним видом. Их роман оказался таким долгим, что она даже стала надеяться, что ради нее он бросит жену, но Сименон хоть и любил хвастаться, что Жозефина – единственная женщина в Париже с такой же, как у него, неуемной сексуальной энергией, никогда не считал ее подходящей кандидатурой для брака.

Фриско считал очень трогательным ее желание быть любимой. Она радовалась как ребенок, получая заботливые подарки или слыша самые простые романтические признания. Но женщина в то время не могла иметь столько любовников, сколько было у Жозефины, и не приобрести определенной репутации, особенно будучи черной и танцуя такие откровенные танцы. Многие мужчины, несомненно, могли преувеличивать ее сексуальность, чтобы подчеркнуть свою. Композитор, с которым она познакомилась в Берлине, утверждал, что у нее был «звериный сексуальный аппетит, и она искала идеальный пенис». А один австрийский актер клялся, что по вечерам у двери ее спальни выстраивались мужчины и по очереди ее обслуживали. Поговаривали даже, что по ночам она работала в борделе, чтобы удовлетворить свой неуемный сексуальный аппетит.

Хемингуэю довелось потанцевать с Жозефиной в клубе «Джоки» на Монмартре. Он говорил о ней как о восхитительном звере, встреченном им на охоте: «…самая невероятная женщина, какую мне довелось видеть… Высокая, с кофейной кожей… шикарными ногами и улыбкой, в сравнении с которой меркли все другие… На ней была черная меховая шуба, и грудь терлась об этот мех, как о шелк». Она танцевала с британским офицером, но Хемингуэй хвастался, что стоило ему подойти, как она «скользнула ко мне», и «все под этим мехом мгновенно со мной заговорило».

Жозефина стала своего рода городской достопримечательностью: приезжая в Париж, богатые студенты из Америки шли протоптанным маршрутом, который начинался в «У Максима», продолжался в «Ле Бал Табарен», где танцевали канкан, и заканчивался «там, где выступала мадемуазель Бейкер». А мадемуазель Бейкер теперь выступала везде. Несмотря на ее романы и упорные попытки завоевать парижское общество, она работала по десять часов в день. Начинала в дневном танцевальном клубе «Акация», хозяйкой которого недавно стала маленькая коренастая американка, светская львица Эльза Максвелл. Максвелл гордилась своим умением задавать тренды и утверждала, что первой открыла певицу Бриктоп в Париже и изобрела игру в охоту за сокровищами, заставив лондонскую и нью-йоркскую золотую молодежь каждый вечер бегать наперегонки по улицам и увлеченно искать подсказки. Теперь в Париже она обратила свой взгляд на женщин одного с собой возраста, уже немолодых, потерявших прежнюю стройность и оттого чувствовавших себя неуютно в модных клубах. В «Акации» такие женщины могли «взять напрокат» партнеров по танцам – любезных юношей, которые галантно выводили клиенток Максвелл на танцпол, – а также увидеть знаменитых танцовщиц вроде Жозефины вдали от привычной вечерней парижской суеты.

Из «Акации» Жозефина ехала в «Фоли-Бержер», а потом – в другие клубы и кабаре, где выступала с полуночи и до рассвета. Это было очень утомительно, но, как она признавалась молодому писателю Марселю Саважу, лишь на сцене она чувствовала себя любимой. Саваж помогал Жозефине писать короткое биографическое предисловие к коллекции литографий Поля Колена «Черная суматоха». И остался с ней, когда понял, сколько еще у нее историй и каким хитом станут ее полноценные мемуары.

Несколько месяцев они вместе писали книгу, и Марсель узнал ее лучше, чем кто-либо другой в Париже. Она считала его своим исповедником и ничего от него не скрывала. Когда он приходил к ней в квартиру, он часто видел ее разгуливающей голой (ей всегда было комфортнее раздетой). Она не пыталась ликвидировать беспорядок – газеты, одежду, пластинки и дорогие предметы искусства, которые просто валялись кругом кучами; не пыталась утихомирить галдеж. Марсель вспоминает, что у нее дома всегда было шумно: кричал попугай, похрюкивал поросенок Альберт, играл граммофон, а сама Жозефина часто разговаривала по телефону на смеси американского английского и ломаного французского.

Когда Марсель впервые предложил издателям идею мемуаров Жозефины (и себя в качестве их автора), те решили, что он шутит: в 1926 году считалось, что мемуары могут писать лишь пожилые люди или видные политики. Марсель возразил, что Жозефина не просто танцовщица, она – феномен, и публику интересует ее жизнь до мельчайших подробностей. Своей книгой Саваж предвосхитил жанр мемуаров современных звезд. Помимо биографии Жозефины, он добавил в повествование факты, которые гарантированно должны были заинтересовать ее поклонников: перечислил самые удивительные подарки, которые ей дарили, и ее знаменитых воздыхателей; привел советы по красоте и образу жизни и даже рецепты ее любимых блюд – жареной картошки с тушенкой на сковороде и оладий с сиропом. Марсель сдержался и не стал противоречить фантазийной логике ее воспоминаний: в конце концов, он просто пересказывал ее жизнь с ее слов, а не составлял исторический отчет. Он спокойно записывал все, что напридумывала Жозефина, начиная с вымышленной истории ее родителей, которым, как Ромео и Джульетте, якобы пришлось бежать от своих семей, чтобы пожениться, и заканчивая ее чудесным превращением из голодающего ребенка в прекрасную звезду, как в сказке про Золушку. Он даже позволил ей путаться в показаниях. Она то говорила, что предана своему искусству – «танец для меня – сама жизнь, я хотела бы умереть, выбившись из сил и упав бездыханной после танца», – то утверждала, что ее талант вынудил ее жить «искусственной жизнью», и клялась, что однажды отречется от принятых ею «неправильных решений» и уедет жить в деревню. «Я выйду замуж за простого парня, – заявляла она, – рожу детей, заведу кучу домашних животных. Я их люблю; хочу жить в мире среди детей и зверей».

Впрочем, к ее реальной жизни все это отношения не имело. Рисуя картину воображаемого блаженного покоя, она одновременно строила амбициозные карьерные планы и намеревалась осуществить их с помощью своего нового любовника, называвшего себя графом Пепито де Абатино. Их познакомил Зито, кузен Пепито, художник, рисовавший карикатуры в баре «У Зелли». Пепито был худым сицилийцем лет тридцати с болезненным желтоватым цветом лица, но неискушенному взгляду Жозефины казался именно таким, каким она представляла итальянских графов: высокий лоб в обрамлении темных набриолиненных волос; монокль, придававший ему вид интеллектуала. С определенного ракурса он напоминал ей киноактера Адольфа Менжу, сыгравшего красивого помощника Рудольфа Валентино в фильме «Шейх». Он отличался изысканными манерами и разглядывал ее в монокль, как драгоценное произведение искусства, твердил, что такой талантливой танцовщицы не видел мир, писал ей цветистые любовные письма, баловал ее и окружал вниманием.

На самом деле аристократическое происхождение Пепито было таким же аксессуаром, как его любимые бело-желтые гетры. Он придумал этот титул, бросив скромное ремесло каменщика и решив стать партнером по танцам и жиголо. Друзья Жозефины сразу его раскусили. Бриктоп назвала его «нищебродом» и «мошенником» и с подозрением отнеслась к его душистой напомаженной шевелюре, сверкающим кольцам и щегольским костюмам. Она считала, что он хотел выудить у Жозефины деньги. Саму Жозефину не слишком интересовало, настоящий он граф или нет; куда более важными ей казались его обещания помочь ей продвинуться в карьере.

Пепито понимал Жозефину и в итоге помог ей именно потому, что тоже сделал себя сам. Как и прочие пигмалионы в ее жизни, он знал, что ее звездность не имеет под собой прочного фундамента. Она выглядела как звезда, и вела себя как звезда, но не обладала присущей знаменитостям уверенностью. Кто-то должен был научить ее правильно держаться и правильно говорить.

Пепито был готов стать этим «кем-то»; мало того, он искренне хотел помочь Жозефине расширить ее исполнительский репертуар. Чарльстон и «банановый танец» порядком ей надоели, она хотела стать певицей, как Мистенгет. Но до сих пор ни один продюсер не сдержал обещания и не дал ей попробовать себя в роли вокалистки. Один лишь Пепито в задушевной беседе сказал, что ей нужно взять судьбу в собственные руки, нанять учителя по вокалу и стать независимой артисткой.

Возможно, за появлением первой пластинки Жозефины – сентиментальной песенки «Кто» – стоял не Пепито. Запись получилась так себе: ей аккомпанировал посредственный оркестр, тоненький голосок звучал слабо и неумело. Но именно Пепито помог Жозефине открыть ее собственный ночной клуб, чтобы она сама определяла свой образ и программу. На деньги одного из ее поклонников (доктора Гастона Приера, разбогатевшего на афере с медицинскими страховками) Пепито купил небольшое помещение на улице Фонтен, почти в самом сердце Монмартра, и 14 декабря 1926 года клуб «У Жозефины» открылся для посетителей.

Как часто бывало в ее карьере, успех Жозефины оказался связан с крахом чужих ожиданий. Незадолго до открытия клуба она подписала годовой контракт с другим клубом – «Империал», находившимся всего в квартале от «У Жозефины» и специально сменившего название на «Империал Жозефины Бейкер». В итоге Жозефина не только расторгла контракт, но и переманила к себе большинство сотрудников «Империала» и значительную долю клиентуры.

В свое оправдание она твердила, что ее проект более масштабный и оригинальный. Они с Пепито решили, что клуб «У Жозефины» соединит европейские и американские тенденции. Меню, созданное шеф-поваром из Штатов, включало американские отбивные, фасоль-черноглазку и петушиные гребешки, а из французской кухни – стейк тартар и яйца ржанки. Жозефина позиционировала себя как нечто среднее между хозяйкой гарлемского ночного клуба и французской дивой. В «Вог» описывали, как она заходила в клуб примерно в час ночи в сопровождении свиты из нескольких избранных поклонников, служанок, шофера и маленькой белой собачки. На ней было платье из тюля с голубым корсажем из змеиной кожи, такие же голубые туфли и бриллиант на талии. Стены костюмерной были увешаны газетными вырезками и ее фотографиями, а на шерсти собачки отпечатался ее карминовый поцелуй.

Но несмотря на всю эту роскошь, Жозефина так до конца и не смогла избавиться от своей простоты. По клубу расхаживала ее ручная коза (свинку Альберта не пускали в люди, зато он свободно бегал по кухне и чудовищно растолстел на объедках). Лавируя между столиками, Жозефина прибегала к уловкам, которым научилась еще в Сент-Луисе: высматривала мужчин, казавшихся ей самыми наивными, дергала их за усы и шептала на ухо непристойные нежности. Ее певческий репертуар состоял из хриплого душещипательного блюза и романтических французских баллад.

Она старательно училась вокалу, и к ее собственным амбициям добавилось честолюбие Пепито. Когда ему казалось, что она отлынивает от ежедневных занятий, он иногда бывал с ней грубоват; в нем просыпался сицилийский мачо. Но строгий режим давал плоды. Завсегдатаи приходили в клуб в семь-восемь вечера, чтобы занять столик, и терпеливо ждали ее выхода до самого утра. В клуб регулярно захаживали Ага-хан и Колетт, которая пополнила ряды взрослых женщин, питавших к Жозефине отчасти материнский, отчасти сексуальный интерес.

Колетт посылала ей ласковые записки на кружевных салфеточках, которые лежали в клубе на столах. Она называла Жозефину своей «маленькой смуглой дочуркой», и поговаривали, что у них одно время был роман. Но какими бы ни были их отношения на самом деле, протекция Колетт сослужила Жозефине хорошую службу. Французы обожали Колетт, она считалась одной из самых популярных французских писательниц, и ее интерес к Жозефине наделил ту статусом настоящей парижанки. За несколько месяцев, прошедших с открытия клуба, Жозефина почувствовала, что в обществе к ней стали относиться по-другому: теперь ее приглашали на благотворительные балы, ужины и концерты, попросили участвовать в церемонии открытия велосипедной гонки «Тур де Франс» в 1927 году и даже назвали в ее честь новое блюдо в ресторане «Тур Д’Аржан» – «курица Жозефины Бейкер».

Так она постепенно перестала быть экзотической джазовой певичкой из Гарлема. Под руководством Пепито она продолжала улучшать свой внешний вид: теперь она носила завиток посередине лба, еще сильнее пудрилась и настаивала, чтобы в написании ее имени на французском использовали акут – Joséphine. В новой постановке «Фоли-Бержер», премьера которой состоялась в апреле 1927 года, остался один комедийный номер, где она представала в костюме клоунессы, но в других номерах она была одета уже по-парижски, в классическом стиле кабаре – юбка из страусиных перьев и металлический лиф с бретельками, усеянными драгоценными камнями и повторявшими контуры ее обнаженной груди. Даже фирменную банановую юбочку инкрустировали стразами.

Вдохновленный успехами своего проекта, Пепито решил масштабировать коммерческий потенциал Жозефины и добился заключения большого рекламного контракта с «Перно», помимо уже существующего контракта с производителем помады для волос «Бейкерфикс». Они разбогатели на доходах от рекламы, но оба заврались. Двадцатого июня 1927 года они созвали большую пресс-конференцию и объявили, что поженились. В основном говорила Жозефина; она сказала, что согласилась выйти за Пепито в свой двадцать первый день рождения, и ее новый муж подарил ей не только кольцо с огромным бриллиантом, но и «все фамильные драгоценности, что передавались в его семье из поколения в поколение». Она заверила присутствующих на конференции, что Абатино – реальный графский род, что она наняла частного детектива, и тот выяснил, что у них есть «и гербы, и всякое такое. А живут они, как я понимаю, в роскошном шато». Жозефина врала напропалую, улыбалась и уверяла журналистов, что это ее первый брак и она «в восторге».

Естественно, никакого шато и фамильных драгоценностей не было и в помине; не было и свадьбы, так как Жозефина еще не развелась со своим предыдущим мужем Билли. Но это не помешало ей разгуливать по Парижу, сверкать новым кольцом с бриллиантом и называть себя графиней. В какой-то момент она даже поверила, что ее история не вызовет вопросов. В Америке ее приняли за чистую монету: «Нью-Йорк Уорлд» опубликовал статью с заголовком «Негритянская танцовщица становится невестой итальянского графа». Читателям сообщали, что «Жозефина Бейкер из Гарлема добавила к своим зарубежным победам мужа-аристократа». В «Вэрайети» писали, что ее «бракосочетание с графом» обсуждают на всех углах. И если в «белых» газетах событие освещали довольно широко, «черные» вовсе не умолкали, во всех деталях описывая великолепие этого союза и даже придумав цитаты отца Пепито, который якобы был счастлив породниться с Жозефиной.

Очень скоро мнимая свадьба Жозефины превратилась в настоящую историю черной Золушки. За год до этого на полках гарлемских магазинов появились куклы с внешностью Жозефины французского производства. Местные ими очень гордились. Теперь газета «Нью-Йорк Амстердам Пресс» хвасталась, что «ни одной американке в истории не удалось совершить столь благоприятное путешествие по матримониальным водам». По всей Америке чернокожие девочки стремились подражать Жозефине; они боготворили ее, как Таллула когда-то боготворила актрис из журнала «Пикчер Плей». Певец Бобби Шорт в то время был маленьким и вспоминал, как в его родном Данвилле, штат Иллинойс, мамы и дочки обсуждали историю успеха Жозефины и повторяли: «Боже мой, она покорила Францию, а теперь вышла замуж за графа!»

Но парижские репортеры решили копнуть глубже и вскоре выяснили, что никакой свадебной церемонии не было, как не существовало и аристократической семьи Абатино. Им не понравилось, что их обманули, и скрывать свое недовольство они не стали: на Жозефину обрушился град ядовитых комментариев. Некоторые нападки были столь яростными, что она испугалась, что ее арестуют, и принялась лихорадочно отнекиваться, притворяться, что пошутила, а все приняли это за чистую монету. «Быть замужем так весело, вот я и пустила слух, что вышла замуж, а вы знаете, с какой скоростью распространяются лживые слухи».

В конце концов вся эта история послужила ей хорошей рекламой. Возможно, именно этого она и добивалась, ведь совсем скоро на полках книжных магазинов должна была появиться книга Марселя Саважа «Мемуары Жозефины Бейкер». Через три недели выходку Жозефины ей простили, обо всем забыли, а журналисты принялись усердно выкапывать в мемуарах новые сплетни. «Ля Бейкер» снова стала всеобщей любимицей. Но с тех пор самонадеянность Пепито не раз мешала осуществиться его планам: так, он запустил журнал Жозефины Бейкер под редакцией Сименона, где печатали ее собственные фотографии и портреты ее знаменитых поклонников, но этот проект провалился. Рассудив, что настал подходящий момент Жозефине сняться в кино, Пепито снова просчитался.

Голливудские продюсеры уже давно обивали ее порог, но прежде она им отказывала. Ни один сценарист не мог придумать для нее подходящей роли, ее видели только в амплуа веселой чернокожей девчонки, например, с плантации, но именно этого она всеми силами пыталась избежать. Но Пепито настаивал, что появление на киноэкране существенно расширит ее аудиторию: кино во Франции становилось большим бизнесом, старые «театры бульваров» массово переоборудовали в кинотеатры, и наконец Жозефина уступила, получив сценарий французского писателя Мориса Декобра, который, как ее заверили, написали специально для нее.

Героиней «Сирены тропиков» была юная Папиту с Антильских островов; которая влюбилась во французского инженера и поехала с ним в Париж, надеясь, что он на ней женится. В Париже она сделала успешную карьеру танцовщицы, но встретила своего инженера спустя много времени, когда он уже обручился с другой. Тогда она героически отрекается от своей большой любви, заверив аудиторию и себя, что «в жизни нет величайшей радости, чем жертвовать собой». Сюжет не отличался оригинальностью – Таллула сыграла в десятке подобных фильмов о решительных девушках с золотым сердцем. Но для Жозефины значение имело другое: в истории Папиту отсутствовала привязка к расе, героиня была просто влюбленной девушкой. По крайней мере, так ей сказали. Позже Жозефина утверждала, что сценарий для нее неточно перевели и она не знала, сколько грубых шуток о чернокожих в нем содержится. В одном «комическом» эпизоде, особенно оскорбительном и к тому же занимавшем немало экранного времени, Папиту проваливалась в угольную яму, а испуганной старушке казалось, что она увидела черта; потом Жозефина падала в бочку в мукой, и той же старушке казалось, что перед ней привидение.

Вульгарность сценария усугублялась нелюбовью Жозефины к съемкам; она так и не смогла перебороть свою неприязнь к кино. Ей не нравилось сниматься; подобно Диане, она мучилась под ослепляющими прожекторами и ненавидела бесконечные ожидания между сценами. К тому же обычно она являлась на съемки уже очень уставшей, ухватив лишь пару часов сна после ночной смены в клубе. Из-за усталости и раздражительности она не только плохо себя вела – ее было очень трудно снимать. На премьере, состоявшейся 30 декабря 1927 года, Жозефина плакала, не узнавая себя в «безобразной дуре» на экране. На съемочной площадке никто не догадался попросить ее слегка умерить ее обычную сценическую манеру; на экране ее комические ужимки – улыбка с закатыванием глаз, неуемная энергия – казались маниакальными и даже пугающими.

Жозефине хотелось как можно скорее стать зрелой артисткой, но этот путь отнимал слишком много времени и сил. Божественная слава великих звезд казалась недостижимой. Недавно умерла Флоренс Миллс: по официальной версии – от неудачной операции на аппендиксе, но, скорее всего, от туберкулеза. Весь Гарлем вышел на улицы посмотреть на ее похоронный кортеж и птиц, которых выпустили из аэроплана в честь ее знаменитого шоу «Дрозды». Жозефина терзалась от зависти и гадала, удастся ли ей когда-нибудь завоевать столь горячую всенародную любовь. Уроки вокала давали плоды, но даже работавшие с ней музыканты соглашались, что ее слабый голосок никогда не будет «пробирать до мурашек», и она по-прежнему выступала для небольшой избранной аудитории в своем клубе. В конце 1927 года Пепито решил, что для ускорения процесса превращения в певицу ей следует поехать в турне (возможно, таким образом он также пытался заставить всех забыть о ее провальном дебюте в кино). Жозефина произнесла эмоциональную речь и объявила, что уезжает, чтобы переродиться. «Чарльстон, бананы – с этим покончено, – сказала она журналистам. – Поймите, я должна быть достойна Парижа; я должна стать настоящей артисткой».

Пепито организовал поистине монументальное турне. С начала 1928 и до конца 1929 года Жозефина спела и станцевала в двадцати четырех городах Европы и Южной Америки; везде она выступала в местных ночных клубах, временно переименованных в «У Жозефины». С ней и ее труппой путешествовали пятнадцать коробов с оборудованием: она возила с собой 137 костюмов, 196 пар обуви, 64 килограмма пудры и 30 тысяч рекламных фотографий, которые раздавала по пути. График был изнуряющим, зато Жозефина прошла настоящую школу жизни и развила очень нужные для шоу-бизнеса навыки. Она была главной звездой и должна была выступать с блеском, несмотря на неудачные залы, посредственные оркестры и враждебно настроенную публику. Она училась управлять голосом, телом и характером и усвоила ряд безжалостных уроков. На протяжении всего турне она работала с учителями по вокалу и танцам, занималась французским и английским, брала уроки красноречия, чтобы научиться более интеллигентно выражать свои мысли. Еще в конце 1927 года ходили слухи о ее дикарстве; говорили, что она ела руками, что было неправдой, но слухам многие верили. Однако через два года с ней происходят разительные перемены, и это видно по портрету Жозефины авторства Георгия Гойнингена-Гюне, фотографа «Вог», снимавшего ее в 1929 году. Дело было не только в красоте постановки, подчеркивающей ее новый изысканный образ: обтекаемые контуры тела, которым вторили длинные ниспадающие нити жемчуга и шелковистая ткань, трепетно зажатая меж ее пальцев; больше всего потрясало спокойствие ее взгляда и безмятежность позы. От плясуньи, которую сравнивали с кенгуру, боксером, обезьяной и дикаркой, не осталось и следа.

Впрочем, Пепито заплатил за этот успех высокую цену. Постепенно избавляясь от сент-луисского акцента и социальной неловкости, Жозефина почувствовала, что переросла своего любовника. Она по-прежнему нуждалась в нем как в советнике по профессиональным вопросам и внимательном слушателе, которому можно было поверить свои тревоги и печали, но его вульгарные кольца и гетры, фальшивые комплименты и искусственная светская беседа начали ее раздражать. Он казался почти жалким в сравнении с мужчинами, которые теперь за ней увивались – шведским кронпринцем Густавом Адольфом, неугомонным Федором Шаляпиным и Шарль-Эдуаром Жаннере-Гри, швейцарским архитектором, называвшем себя Ле Корбюзье.

Они с Ле Корбюзье познакомились в Южной Америке и стали любовниками за два месяца до окончания турне. Архитектор с умным продолговатым лицом, в очках с толстыми линзами, выбивался из ряда мужчин, которым она обычно отдавала предпочтение, но ей льстило, что на нее обратил внимание такой талантливый человек. Она завороженно слушала его рассуждения об архитектуре как проводнике общественной трансформации и охотно позировала для эротических набросков. Они условились встретиться на корабле, плывущем из Рио в Бордо, и именно во время этого плавания у Жозефины возникла идея однажды построить на свои средства деревушку в сельской Франции, где люди любого цвета кожи и класса могли бы сосуществовать в утопии, созданной Ле Корбюзье.

Эта идея так и осталась жить в ее воображении и в конце концов привела к появлению «радужного племени» – семьи сирот, которых она усыновляла, и их общего дома – шато во французской глуши. Они с Ле Корбюзье еще долго вели душевную переписку на эту тему, хотя их романтические отношения сошли на нет: архитектор вернулся к своей невесте Ивонн, а Жозефина – в Париж, город, который она называла своей единственной любовью. Окружившим ее журналистам она сказала, что, как обещала, стала достойной Парижа. «Я выросла, – заявила она. – Теперь я женщина».

Отныне Жозефина считала себя зрелой артисткой и была готова конкурировать с Мистенгет. Она считала певицу своим кумиром, но их связывало давнее противостояние. Выступать ей теперь было негде – Приер нашел ей замену на время турне, а потом и вовсе попал в тюрьму после вынесения обвинительного приговора по делу об афере с медицинской страховкой. Клуб «У Жозефины» закрылся. Но другой клуб, «Казино де Пари», где недавно выступала Мистенгет, предложил ей звездный номер в новой постановке «Свингующий Париж». Шоу было выдержано в тематике предстоящей Международной колониальной выставки, и Жозефина естественным образом вписывалась в экзотический африканский антураж. И хотя от нее требовали исполнения ее старых номеров, в том числе «Танца дикарей», только в более глянцевом варианте, ей также разрешили петь, и это сыграло решающую роль.

Владельцы казино Анри Варна и Оскар Дюфрен сомневались в способности Жозефины привлечь полный зал почитателей ее вокала, но решили рискнуть и поручили песеннику Венсану Скотто сочинить для нее легкую романтическую балладу. В результате родилась песня «У меня есть две любви: моя страна и Париж» (J’ai deux amours Mon pays et Paris), ставшая такой же визитной карточкой Жозефины, как и «Танец дикарей». Скотто ответственно подошел к делу и сочинил мелодию специально для ограниченного вокального диапазона Жозефины, а та спела ее с таким томлением и выразительностью, что песня получилась очень личной – она будто рассказывала историю своей жизни. Зрители пришли в восторг, и песня не только стала одним из знаковых моментов шоу, которое продержалось в репертуаре год и месяц – невероятный результат для кабаре, – но и вышла на грампластинке и разошлась тиражом триста тысяч экземпляров. Газетчики ликовали: «Она уехала от нас дурашливой и примитивной негритянкой, а вернулась великой артисткой»; «прекрасная дикарка усмирила свои инстинкты». Преображение Жозефины заметили и коммерсанты: производители престижных товаров – шоколадных конфет «Де Севинье» и радиоприемников «Виту» – предложили ей сняться в рекламе.

Но для самой Жозефины главным подтверждением успеха стала реакция Мистенгет, которая отныне видела в ней истинную угрозу. Певицу, которой тогда было уже пятьдесят пять лет, в Париже очень любили: Морис Шевалье называл ее «символом [парижского] жизнелюбия, добродушия, сердечности и куража». Но крепнущая ненависть к Жозефине портила ей репутацию. Она оскорбляла «маленькую негритянку» перед всеми, кто соглашался ее слушать, а встретив Жозефину на кинопремьере, нагло выкрикнула: «Эй, обезьянка, неужели не подойдешь, не поздороваешься?» Жозефина вскипела, подошла и вцепилась Мистенгет в лицо; Мистенгет, та еще скандалистка, не преминула ответить. Но восторженным зрителям, наблюдавшим за дракой, все же казалось, что старшая подруга явно проигрывала в битве за свою репутацию.

Жозефину повсюду окружали толпы, привлеченные ее славой, а еще ее потрясающей новой игрушкой – ручным гепардом в ошейнике с драгоценными камнями, которого она водила за собой на поводке. Бриктоп саркастично отмечала: «К ней нельзя было подобраться за несколько кварталов. Она буквально останавливала движение. Французы и француженки бегали за ней толпами: Жозефина, прекрасная Жозефина, храбрая Жозефина». Впрочем, некоторые скучали по прежней Жозефине. Джанет Фланнер иронично писала: «Увы, она почти стала маленькой леди. Карамельное тело постройнело, она выдрессировала себя и стала почти цивилизованной… Прекрасное лицо дикарки теперь всегда выражает грусть – не из-за того, что попала в неволю, а от пробуждающегося в ней интеллекта».

Жозефина шла в ногу со временем и не предавала свои амбиции. Двадцатые годы закончились периодом экономической неопределенности; с началом нового десятилетия интерес к экзотике и экспериментам начал угасать. Образ дикой чернокожей пацанки, какой Жозефина была в 1925 году, вышел из моды; парижской публике 1930-х годов пришлось больше по душе ее новое амплуа поющей дивы. И, что немаловажно, этот образ обеспечил ей защиту в меняющемся политическом климате.

Еще в 1927 году Жозефина заметила, что в Париже происходят перемены. Город наводнил новый тип американских туристов, которых привлекал выгодный курс франка, а отнюдь не изысканная культура, и публичных проявлений расизма стало намного больше. На улице ей вслед кричали «ниггер»; однажды их с Пепито отказались пускать в гостиницу, заявив, что это оскорбит американских клиентов. Но самым унизительным был случай, произошедший в день приземления Чарльза Линдберга на аэродроме Ле-Бурже в мае 1927 года. Париж тогда ликовал; на трамваях реяли звездно-полосатые флаги, а Жозефина объявила новость о благополучном приземлении со сцены «Фоли-Бержер». Но после представления на праздничном ужине в ресторане «Телемское аббатство» один американец громко высказал свое недовольство, что его посадили рядом с ней за столик. «У меня на родине негритянки едят на кухне», – сказал он.

Позже Жозефина написала: «Если бы в тот момент пол разверзся и проглотил меня, я была бы рада». Но это оскорбление не шло ни в какое сравнение с тем, что ждало ее после отъезда из Парижа в турне 1928–1929 годов. В Америке ку-клукс-клан преследовал всех, кто сколько-нибудь отклонялся от белого идеала: флэпперов, джазовых музыкантов, коммунистов, гомосексуалов, черных. В Европе меж тем усиливались реакционные настроения, и Жозефина теперь подвергалась нападкам не столько за цвет кожи, сколько за танцы в раздетом виде и неразборчивость в связях.

Первой остановкой турне стала Вена, и еще за несколько дней до прибытия Жозефины против нее и ее труппы – «язычников с угольными лицами» – организовали протесты. С ее появлением на улицах начинали звонить в церковные колокола, чтобы набожный люд вовремя разбежался по домам, а сторонники Гитлера приготовились к демонстрации против ее «загрязняющего» присутствия. Оппозиция церкви и нацистской партии оказалась столь эффективной, что даже в Городском совете и Австрийском парламенте начали обсуждать, стоит ли разрешать выступление Жозефины. В ее защиту высказался либеральный политик, аристократ граф Адальберт Штернберг, воззвавший к устоявшейся культуре немецкого натуризма. Он утверждал, что нападки на Жозефину являются богохульством, так как человеческое тело создано Господом. И хотя ей запретили выступать в театре «Ронахер», который изначально был забронирован для этого мероприятия, она переместилась в небольшой Театр Иоганна Штрауса и целый месяц собирала аншлаги.

Но на этом проблемы не закончились. В Праге, Будапеште и Загребе агитаторы из студенческой среды и протестующие католики вновь объединили силы – собирались у входа в театр и даже бросали бомбы с аммиаком, сканируя: «Проваливай обратно в Африку». В Мюнхене Жозефине вообще запретили появляться на публике; в Берлине Западный театр каждый вечер осаждали шайки сторонников нацистской партии и освистывали представления; в итоге Жозефина сократила шестимесячные гастроли до трех недель.

Даже за океаном, в Аргентине, куда она прибыла весной 1929 года, проблемы не прекратились. Церковь и аргентинский президент осуждали ее аморальность. Все это укрепило ее решимость распрощаться с прежним репертуаром, в котором она представала первобытной черной дикаркой. И хотя происходящее порой ее пугало, а иногда и злило, постепенно она стала понимать, что за нападками лично на нее стоит что-то большее. Путешествуя по Европе, она столкнулась с миром ненависти и зла, заставившим ее выйти из своего пузыря; к ней пришло туманное осознание, что борьба с этим злом – ее долг.

Жозефина ничего не знала о политике и была очень наивна в своем рвении, но горела идеями. Ее пыл подпитывал их общую с Ле Корбюзье мечту об утопической деревне и вдохновил ее написать роман о расовой несправедливости. Книга «В твоих венах течет моя кровь» была опубликована в 1931 году; Жозефина написала ее в сотрудничестве с гострайтером Феликсом де ла Камера, и процесс создания книги стал для нее истинным откровением, побудив прямо говорить и о несправедливостях ее детства, и о проявлениях расизма в современном мире. В книге рассказывалась история Ромео и Джульетты: чернокожей девушки Джоан и ее детской любви – богатого белого паренька по имени Фред. Они взрослеют, их пути расходятся, но потом Фред попадает в аварию, и Джоан самоотверженно предлагает свою кровь для переливания, чем спасает Фреду жизнь. Этим актом самопожертвования она также символически возвращает возлюбленного себе, так как в начале 1930-х годов считалось, что раса «переносится» с кровью. Этот поступок не только романтичен, он является своего рода актом мщения, ведь с «даром» Джоан Фред превращается в «белого негра». Теперь они принадлежат к одному племени.

Жозефина всеми силами старалась убежать от прошлого и забыть гетто Сент-Луиса, гастроли с негритянскими труппами и безымянный кордебалет, но теперь настало время, когда ей больше не хотелось игнорировать былое. Через несколько месяцев после возвращения в Париж она получила посылку от Дайер Джонс, трубачки из Сент-Луиса, с которой работала, когда ей было одиннадцать лет. В посылке был талисман – ржавый гвоздь с обернутым вокруг него локоном волос Дайер – и короткая записка: «Я тебя вспоминаю. Я рада твоему успеху». Еще год или два назад она бы выбросила гвоздь, посчитав его неприятным и лишним напоминанием о прошлой жизни. Но, как та же Нэнси и прочие представители ее поколения, она начинала смотреть на мир шире и видеть его сквозь политическую призму. В тот самый момент, когда публика перестала ассоциировать ее с цветом кожи и приняла как парижскую певицу, Жозефина вновь остро ощутила свою принадлежность к черной расе и поняла, что это не только часть ее идентичности, но и дело, за которое стоит бороться.

Эпилог

В апреле 1975 года двадцать тысяч человек вышли на парижские улицы попрощаться с Жозефиной Бейкер, чей гроб провезли по всему городу. Еще много тысяч следили за похоронной процессией по телевизору; их привлекали не только знаменитости, в большом количестве собравшиеся в церкви Святой Марии Магдалины, но и то, что впервые в истории Франции американку провожали в последний путь со всеми военными почестями. Жозефина мечтала о таких похоронах с того самого дня, как увидела, с какой помпой Гарлем отдавал последнюю дань Флоренс Миллс в 1927 году. Теперь Париж устроил ей такие же роскошные проводы; видимо, не зря она с таким упорством добивалась любви парижан на протяжении всей своей долгой карьеры.

С тех пор как она покорила Париж, прозвавший ее своей «черной Венерой», прошло почти полвека. К пятидесяти годам ее образ трансформировался: она стала дивой без возраста, щеголявшей накладными ресницами и головными уборами из перьев. Даже в шестьдесят восемь лет она по-прежнему успешно эксплуатировала это амплуа, продолжала исполнять свой репертуар, ставший уже классикой, и танцевала задорный, хоть и давно забытый, чарльстон.

Но в жизни ее никто бы не узнал. После многолетнего применения токсичного конка у нее почти не осталось волос, а сохранившиеся торчали редкими пучками; длинные ноги, которые так хорошо смотрелись в кордебалете, приходилось туго бинтовать, защищая суставы от холода и нагрузок. Правда, стоило ей надеть парик, сделать макияж и выйти на освещенную прожекторами сцену, как под действием адреналина она преображалась и вновь напоминала прежнюю юную Жозефину. Парижская премьера ее последнего ревю – оно так и называлось «Жозефина» – состоялась 8 апреля 1975 года. Она исполнила тридцать четыре песни и несколько классических джазовых танцев. Критики почти единогласно ее хвалили.

Шоу называли одним из триумфов ее карьеры; билеты раскупили на несколько недель вперед, но через три дня после премьеры в обычное время Жозефина не вышла из номера. Встревоженные гостиничные служащие обнаружили ее без сознания на кровати; очки для чтения съехали набок, вокруг лежали газеты и журналы с хвалебными отзывами. Через несколько часов она умерла. Официальной причиной смерти указывали инсульт, но близкие друзья Жозефины говорили, что она умерла от счастья.

Среди многочисленных поздравительных телеграмм, полученных ею 8 апреля, одна пришла от президента Жискара Д’Эстена; тот диктовал ее «от имени благодарной Франции, чье сердце так часто бьется в такт с вашим». Президент воздавал должное любимой звезде парижан, но телеграмма также намекала на патриотизм Жозефины, ставшей героиней Второй мировой войны.

После вступления в войну с Германией Жозефина вполне объяснимо прониклась бедой французов. Она ненавидела нацистский режим еще со времен турне по Австрии и Германии, когда ей пришлось столкнуться с оскорбительным отношением. Но в своей патриотической деятельности Жозефина зашла намного дальше своих коллег: она не только пела и танцевала, поднимая боевой дух французских войск, но и работала шпионкой «низшего звена» и передавала секретную информацию.

В начале войны, когда ее все еще приглашали на вечеринки в посольства, к ней обратилась французская военная полиция и попросила подслушивать важные военные разговоры. В 1940 году немецкая армия вошла в Париж, и из-за цвета кожи Жозефине стало небезопасно оставаться в городе. Как и многие другие, она бежала на юг. С этого момента ее работа приобрела особую важность. За пределами оккупированной Франции она могла относительно свободно передвигаться и под прикрытием гастролей ездила в нейтральные страны – Португалию, Испанию, государства Северной Африки. Ее сопровождал офицер разведки, притворявшийся ее ассистентом, а в багаже она перевозила донесения от Свободных французских сил союзникам: их писали невидимыми чернилами на нотных партитурах.

Ее вклад в борьбу с нацистами едва ли мог сравниться с героизмом членов французского Сопротивления, подвергавшихся большой опасности, но все же она поступала благородно, особенно в сравнении с ее современниками Мистенгет и Морисом Шевалье, которые остались в оккупированном Париже и развлекали врага. По возвращении в Париж в 1944 году Жозефину приветствовала ликующая толпа, и помимо ряда наград, в числе которых была и медаль Сопротивления, она получила личное благодарственное письмо от Шарля де Голля, написанное от руки.

Джазовый музыкант Ален Роман рассказывал, что, вернувшись в Париж, Жозефина стала «больше француженкой, чем Людовик XIV». Вместе с тем она была полна решимости помогать «своему народу» – чернокожим американцам. В 1936 году ее пригласили выступать в нью-йоркском шоу «Забавы». Жозефина думала, что в Нью-Йорке ее встретят с почестями, как вернувшуюся на родину звезду, но менеджеры отеля «Сент-Мориц» сообщили, что ей можно заходить в отель только со служебного входа и запрещено появляться в лобби, чтобы не отпугнуть «гостей из южных штатов».

И вот после войны она решила воспользоваться своей славой и именем для борьбы с расизмом в США. В 1948 году по заданию французской газеты «Франс-Суар» Жозефина инкогнито путешествовала по американскому югу и всякий раз пыталась пользоваться общественной инфраструктурой «только для белых». Она неоднократно подвергалась арестам, угрозам и нападениям и обо всем этом писала в газету, опубликовав серию красочных возмущенных очерков. Три года спустя она провела еще более публичную кампанию: отправившись в тур по Соединенным Штатам, отказалась выступать в городах, где ей запретили селиться в первоклассных отелях, и нанимала только черный технический персонал. Она поддерживала местных предпринимателей, толерантно относившихся к чернокожим, и неизбежно стала получать угрозы от ку-клукс-клана, о чем сразу сообщала в газеты.

В то время чернокожих знаменитостей, занимавшихся активизмом, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и Жозефину начали считать кем-то вроде лидера, способного сплотить людей. Ее действия обсуждали в Конгрессе, а по мнению «Чикаго Икзэминер», она сумела организовать «лучшую публичную кампанию и газетную шумиху в этом столетии, а может, даже с начала времен». Двадцатое мая объявили Днем Жозефины Бейкер, и в 1951 году в этот день она проехала по Гарлему с автоколонной.

Жозефина радовалась успехам, но была наивна и упряма. Ее кампании стали все более оторванными от политического прагматизма и даже от реальности, что вызывало беспокойство чернокожих лидеров. В начале 1950-х она стала позволять себе слишком резкие высказывания о США, а некоторые ее заявления звучали так дико, что вскоре даже те, за чьи права она боролась, не захотели иметь с ней ничего общего (например, она верила, что аргентинский диктатор генерал Перон борется за всемирное братство). Только в 1963 году, когда она вернулась в Вашингтон поддержать Мартина Лютера Кинга и поучаствовать в историческом марше за гражданские права, ее вновь провозгласили маяком движения за права чернокожих.

Жозефина действительно испытывала трудности с восприятием реальности. Отчасти это объяснялось тем, что она слишком долго прожила в пузыре своей славы, где действовала сказочная логика. Она мнила себя Золушкой и считала, что остальной мир должен под нее подстраиваться. Если она чего-то хотела или во что-то верила, с ней было очень трудно спорить. Ощущая себя центром вселенной, она судила о политике искаженно и утрированно; абсолютно в таком же ключе – с преувеличенным пафосом – она воспринимала свою личную жизнь и особенно – собственную материнскую миссию.

Непонятно по какой причине, а может, по ряду причин, у Жозефины не было детей. Определенно имеются свидетельства ее проблем с гинекологией; она сомневалась, стоит ли ей беременеть. Вместе с тем она была полна решимости создать альтернативную семью из приемных детей, причем изначально знала, что их будет много. Начиная с 1954 года она путешествовала по миру и везде находила младенцев и малышей. Их отвозили в принадлежавший ей замок «Миланд» в сельской Франции, и к 1965 году ее «радужное племя» насчитывало двенадцать детей. Тринадцатым стал Жан-Клод Бейкер, которого она неофициально усыновила уже подростком; впоследствии он написал ее биографию.

В доброте ее намерений никто не сомневался. Все дети Жозефины до усыновления жили в нищете, и она считала, что создавая многоэтническую семью, закладывает основы общества, где будут править принципы любви и равенства. И все же весь этот проект был типичным для ее импульсивной нарциссической натуры. Она не задумывалась, как повлияет на детей расставание с родиной и отрыв от их африканских, азиатских и южноамериканских корней; ей также не приходило в голову, что им нужна стабильная семейная жизнь. Да и откуда ей было это знать? Она не умела вести оседлый образ жизни, а все, что знала о материнстве, почерпнула от Кэрри. Хотя за порядком в замке Миланд следил Джо Бульон, пятый «муж» Жозефины (о законности этого союза можно лишь догадываться), в доме обычно царила суматоха. Нянек, репетиторов, кухарок и садовников постоянно меняли: нанимали, увольняли и снова нанимали; Жозефина внезапно появлялась дома и так же внезапно исчезала, осыпая детей любовью и подарками, но также критикой и наказаниями. В итоге дети росли неуправляемыми, тревожными и пребывали в постоянной растерянности.

В детстве она пыталась сплотить свою семью – рыскала по помойкам в поисках игрушек для брата и сестер, танцевала для них в подвале на Гратиот-стрит. Но с возрастом она утратила способность просто любить; она была звездой слишком долго и уже никогда не согласилась бы на компромиссы семейной жизни. Неудивительно, что ее шестой «брак» оказался кратким и символичным: их отношения с плейбоем и художником Робертом Брэди, по сути, сводились к переписке.

Семейная жизнь Жозефины представляла собой серию хаотичных экспериментов, но дело в том, что ее настоящей семьей всегда были зрители. Иногда она казалась самой себе абсурдной, думала, что ее время прошло и задумывалась об уходе со сцены, но зрители всегда в нее верили. Ее похороны стали кульминацией долгих и теплых отношений с Парижем, начавшихся еще в 1925 году, и в последующие десятилетия воспоминания об этой роскошной процессии стали частью сложившейся легенды о Жозефине Бейкер. Даже сама Жозефина не думала, что у ее истории будет такой резонанс. Негритянка из гетто, упорством проложившая себе путь к звездам; свободная душа и политическая активистка; танцовщица кордебалета, затмившая популярностью Анну Павлову, – она стала ролевой моделью для нескольких поколений потомков, которые даже не видели ее на сцене.

Общественная жизнь Жозефины обеспечила ей одни из самых роскошных похорон в истории Парижа, а вот политический активизм Нэнси Кунард привел ее лишь к большей изоляции от общества. Исхудавшая, как призрак, всеми покинутая и окончательно впавшая в безумие, Нэнси умерла в Париже в марте 1965 года. Ее похороны прошли в церкви Британского посольства; в «Ивнинг Стэндарт» писали, что это было «печальное и одинокое прощание с духом 1920-х».

По правде говоря, Нэнси распрощалась с духом 1920-х уже давно. В ходе работы над антологией «Негро» в начале 1930-х она начала отвергать легкомысленность предыдущего десятилетия. Осознание несправедливого положения чернокожих пробудило в ней праведный гнев и отвращение. Но, разорвав связи со старыми друзьями и знакомыми, Нэнси так и не смогла влиться ни в один политический кружок. Слишком странные взгляды она демонстрировала: подобно ее антологии, представлявшей собой винегрет из заметок по истории культуры и политики, в среде политических активистов Нэнси считали идеологической бомбой замедленного действия. Американских чернокожих лидеров не устраивало, что она симпатизировала коммунистам, не говоря уж о ее сексуальной морали. Приехав в Штаты, Нэнси наотрез отказывалась уважать местные правила и умерить свой пыл в отношении черных мужчин; как и Жозефина, она совсем не чувствовала ту деликатную грань, которую борцам за гражданские права переходить было нельзя, и не обладала должной степенью прагматизма. Для нее существовало лишь ее собственное черно-белое видение добра и зла.

С началом гражданской войны в Испании Нэнси выдумала себе новую миссию, увлекшую ее даже больше борьбы за гражданские права. В ходе написания и подготовки антологии она наладила связи с «Ассошиэйтед Негро Пресс», и в 1935 году ей заказали репортаж о переговорах, ведущихся под эгидой Лиги Наций после вторжения Муссолини в Абиссинию. Идея стать репортером Нэнси понравилась: в этой профессии соединялись две ее страсти – к литературе и политике. «Ассошиэйтед Негро Пресс» назначили ее своим официальным военным корреспондентом в Испании, и осенью 1936 года она поехала в Барселону.

Поезд до Барселоны поделил ее жизнь на две части – до и после Испании. Она полюбила эту страну, а еще больше – народ (не считая сторонников режима Франко, естественно), ставший для нее воплощением мировой борьбы за свободу. Два с половиной года она писала репортажи о Гражданской войне. Этот период стал для нее чудесным временем, когда она ощущала себя причастной к общему делу. Со всей Европы и из обеих Америк в Испанию приезжали такие же увлеченные люди, как она сама, – писатели, художники, журналисты и просто идеалисты. Нэнси постоянно встречала старых знакомых, например, Хемингуэя, и налаживала новые прочные дружеские связи с другими путешественниками – так, они подружились с поэтом Пабло Нерудой. Все эти люди разделяли ее убеждение, что борьба с Франко определит судьбу свободного мира. И хотя Нэнси часто ужасалась тому, что видела – картинам нищеты, ранений, разорения, испепеленных городов и деревень, – она еще никогда прежде не чувствовала такую целеустремленность и удовлетворение.

И все же ей хотелось принести миру больше пользы. Ей казалась невыносимой мысль, что кто-то на планете не озабочен ситуацией в Испании. В 1937 году она составила опросник и распространила его среди двухсот писателей, требуя, чтобы те озвучили свою позицию по отношению к испанским республиканцам. Откликнулись почти сто пятьдесят человек; результаты анкеты опубликовали в «Нью Лефт Ревью» под заголовком «На чьей стороне писатели в Гражданской войне в Испании?». Большинство писателей поддерживали республиканцев, но опросник был выдержан в таком агрессивном тоне, что, естественно, вызвал у некоторых столь же агрессивную реакцию. Так, Джордж Оруэлл назвал его «полным бредом», составленным невежественными дилетантами (это мнение нигде опубликовано не было). В ответ на просьбу Нэнси он написал: «Я и так пробыл в Испании полгода, и почти все это время сражался. На память мне осталась дырка от пули, так что меньше всего мне хочется разглагольствовать о демократии и чьей-либо доблести».

Оруэлл был недоволен отсутствием сплоченности республиканских сил, поделенных на мелкие фракции. Нэнси и ее анкета, в которой отразилось ее черно-белое восприятие политики, показались ему наивными. Но он зря назвал ее невежественной дилетанткой. В Испании Нэнси приходилось бывать в самых опасных местах и в окружении врага мириться с холодом, голодом и недостатком сна. Даже когда республиканская армия потерпела поражение, она осталась и наблюдала страдания полумиллиона беженцев, спасавшихся от армии Франко и попавших во временные лагеря на французской границе. Ее эмоциональные репортажи, опубликованные в «Манчестер Гардиан» и в АНП, побудили организовать гуманитарный сбор, благодаря которому беженцы получили столь необходимые им продукты питания, одежду и деньги.

Осознание, что ее поступок, пусть незначительный, помог облегчить нечеловеческие условия содержания людей в лагерях, Нэнси ощутила несвойственное ей стойкое чувство удовлетворения. Но победу Франко она восприняла как личную трагедию. После Испании она поехала с друзьями в Южную Америку отдохнуть, и, когда союзники вступили в войну с Германией, поняла, что у нее нет ни сил, ни мужества вновь ввязываться в борьбу с фашизмом.

Она вернулась в Европу лишь в 1941 году и очень неохотно поселилась в Лондоне. Родной город уже давно вызывал у нее глубокую настороженность; из-за противостояния с Мод и британским истеблишментом она никогда не задерживалась в Лондоне дольше, чем на несколько месяцев. Но в войну у нее не было другого выбора. Впрочем, несмотря на бомбардировки и продуктовые карточки, она чувствовала себя очень спокойно все три с половиной года, что прожила там. Впервые за всю взрослую жизнь ее политические взгляды и эмоциональный настрой совпали с мнением большинства. Она занималась полезной деятельностью – в основном работала переводчиком для Свободных французских сил, но находила время и для стихов, и для редактирования поэтического сборника, прославлявшего ее любимую разоренную Францию.

Конец войны в некотором смысле принес печаль, ведь Нэнси снова пришлось пересмотреть свои обстоятельства. Где жить? Чем заниматься? Вернуться в дом в Ронвиле она не могла. После войны она съездила в Ронвиль оценить состояние дома и с потрясением обнаружила, что ее драгоценные книги и картины разворовали и осквернили, а хуже всего было то, что самые ужасающие акты вандализма совершили не немцы, а ее соседи-французы.

Нэнси было невыносимо там оставаться, и она двинулась на юг. В крошечной деревушке Ламот-Фенелон нашла маленький домик практически без удобств. Она была отнюдь не богата, но по-прежнему ни от кого не зависела и в следующие двадцать лет всегда проводила лето во Франции, а зимой, спасаясь от холодов, путешествовала и гостила у друзей.

Такая жизнь позволяла ей оставаться свободной, но ей часто бывало одиноко. Дух товарищества, который она ощущала в Испании, нечем было заменить, так как она не нашла себе места в политике, и хотя продолжала выступать против диктатуры Франко и несправедливости по отношению к чернокожим, но без финансов и личных связей не могла перейти к конкретному плану действий. Она плохо приживалась в политических партиях и кружках, так что постепенно отдалилась и от политики, и от людей в целом.

Нэнси никогда не жаловалась на недостаток общения. Всю жизнь она оставалась очень харизматичным человеком: остроумная, эрудированная, она удивляла всех, кто с ней заговаривал, и по-прежнему необыкновенно стильно выглядела. В 1950-х отдельные элементы ее туалетов могли показаться эксцентричными: унизанные широкими браслетами запястья, яркие шарфы. Но в среднем возрасте она стала еще красивее, чем в юности, и некоторые мужчины по-прежнему считали ее красоту гипнотической. Уже после того, как ей исполнилось пятьдесят, она продолжала заводить новых друзей и любовников в своих путешествиях. Но возраст, болезни и расстояния постепенно разрушили старые близкие связи и отдалили ее от парижских и лондонских спутников ее юности. Когда они с Айрис Три случайно встретились в Риме, обе вздрогнули, осознав, что в последний раз виделись двадцать лет назад. Но больше всего Айрис потрясли произошедшие в Нэнси перемены. Она написала Диане, что их общая подруга, похоже, живет «совсем плохо и лишена сочувствия и любви близких». С матерью Нэнси так и не помирилась. Во время войны леди Кунард ехала по Лондону и увидела шагавшую по тротуару Нэнси, но не остановила машину. В 1948 году мириться стало поздно. С Нэнси связалась Диана и передала, что леди Кунард умирает. Диана умоляла ее помириться с матерью хотя бы перед смертью, но сама леди Кунард не просила Нэнси прийти, а та не захотела первой вывешивать белый флаг. Из родственников она общалась лишь с кузенами Виктором и Эдвардом. Ее названый отец Джордж Мур умер еще до войны, в 1933 году.

Нэнси написала проникновенные мемуары о Муре и книгу о своем старом друге Нормане Дугласе; эти два произведения стали одними из лучших в ее послевоенном литературном творчестве. Она по-прежнему много писала и до конца жизни не бросила сочинять стихи, хотя уже не надеялась заслужить признание критиков. Впрочем, одну книгу она так и не написала – ту, которую от нее больше всего ждали, свою автобиографию. Она не хотела пересказывать сплетни о Париже 1920-х годов и считала неэтичным рассказывать о своих близких друзьях, которые были по-прежнему живы. Думала, что так предаст их дружбу.

Но Нэнси все равно потеряла многих друзей, просто по другой причине. Айрис была права, заметив, что в 1950-е Нэнси жила «совсем плохо»: она недоедала, злоупотребляла алкоголем и была болезненно одержима царившей в мире политической несправедливостью. Посторонние люди поддавались ее обаянию, но старым друзьям стало сложно с ней общаться. А самые близкие все более неохотно приглашали ее гостить надолго, зная, что придется иметь дело с ее эмоциональными качелями, усугублявшимися пьянством и неизбежными утомительными допросами насчет их политической позиции по Испании.

Испания ее не отпускала, и она ездила туда при любой возможности. Ее завораживали испанцы, испанская природа и культура, но противостояние фашистской диктатуре стало для нее своего рода личным крестовым походом, и встревоженные друзья отмечали, что эта одержимость разрушительно действует на ее психику. С конца 1950-х ее поведение становилось все более агрессивным; она оскорбляла испанских полицейских, ввязывалась в ссоры из-за политики с посторонними людьми и, забыв об осторожности, во всеуслышание призывала к освобождению политзаключенных. В один из приездов в Испанию в 1960 году она вела себя настолько вызывающе, что ее арестовали и депортировали.

В старые добрые времена Нэнси пришла бы в восторг от подобного противостояния, но теперь оно лишь послужило катализатором разрушительных тенденций. На обратном пути в Лондон ее хрупкая психика дала сбой, и к моменту возвращения у нее начался эмоциональный срыв и сильная паранойя. Друзья, пытавшиеся привести ее в чувство, казались ей фашистскими шпионами; она не могла сидеть спокойно дома и бродила по улицам, оскорбляла полицейских, подходила к посторонним людям и предлагала им секс. Кончилось тем, что ее посадили в тюрьму; вызвали врача, и тот постановил, что она нуждается в срочном психиатрическом лечении.

На лето ее поместили в больницу Холлоуэя в нескольких милях от Лондона. Отдых, курс транквилизаторов и полноценное питание стабилизировали ее состояние, но она чувствовала себя потерянной. В июле она написала письмо Джанет Фланнер, в котором оплакивала свою неудавшуюся жизнь: она гордилась антологией «Негро», своей репортерской деятельностью в Испании, но ее поэтическая карьера не состоялась, и она так и не смогла найти любовь.

В сентябре ее выпустили из больницы, прописали антидепрессанты и настрого запретили алкоголь. Она снова стала прежней собой, сосредоточенной и внимательной, но теперь у нее начались проблемы с физическим здоровьем, и в 1963 году ей диагностировали эмфизему. Прежде организм никогда ее не подводил; она всегда могла рассчитывать на свое легкое, гибкое и свободное тело. Мишле верно заметил: она пыталась обогнать своих демонов, для этого ей нужна была легкость. Но теперь она задыхалась, у нее подгибались колени, и это казалось невыносимым; она пыталась притупить фрустрацию алкоголем и в итоге, что было вполне ожидаемо, в 1965 году поскользнулась, упала и сломала бедро. Врачи сказали, что ей три месяца придется пролежать неподвижно, и ей пришлось смириться, что все это время за ней будет ухаживать старый друг, французский художник Жан Герен.

Герену принадлежала прекрасная вилла на Ривьере, и он был заботливым хозяином, но Нэнси этого не замечала. Еще до перелома она беспокоилась о своей независимости: ее унаследованный капитал таял на глазах, а стоимость жизни росла. Она боялась, что после перелома бедра больше не сможет путешествовать и жить самостоятельно. Этот страх, а также безрассудное пьянство в сочетании с приемом прописанных препаратов подтолкнули ее к очередному приступу безумия.

Ухаживать за ней стало невыносимо: она не слушалась врачей, отказывалась от еды и ужасно грубо вела себя с окружающими. После одной особенно отвратительной сцены Герен предложил ей уехать, и Нэнси, видимо, подгоняемая злобой, каким-то чудом умудрилась встать и дойти до поезда вместе с вещами. В итоге она очутилась в пригороде Парижа на пороге у Солиты Солано, но к тому моменту была уже совершенно невменяемой и остро нуждалась в медицинской помощи. У Солиты не было места, чтобы поселить Нэнси у себя, и на следующий день она договорилась, что та переедет к Джанет Фланнер в квартиру в центре Парижа.

Но Нэнси так и не доехала до Джанет. Она почему-то вбила себе в голову, что должна укрыться у Раймона Мишле, хотя в его крошечной квартирке было еще меньше места, чем в доме Солиты. Увидев, в каком ужасном состоянии находится Нэнси, Мишле был потрясен и, призвав на помощь Жоржа Садуля, их общего друга по сюрреалистскому кружку, стал умолять Нэнси разрешить ему снять ей номер в гостинице и вызвать врача.

Однако Садуль сомневался, что врач ей поможет. Нэнси казалась совсем потерянной: «Ее ум раскололся, ее прекрасный разум затуманился, она не понимала, что делать, и могла лишь осыпать оскорблениями своих лучших друзей, прошлых и настоящих». Ей казалось, что никому нельзя доверять, и за ночь она убедила себя, что приглашенный Мишле врач – участник устроенного против нее фашистского заговора. Утром 12 марта она подожгла свои документы и попыталась сбежать. Поймала такси у отеля, и водитель, бросив взгляд на ее растрепанную одежду, дрожащие руки и безумное лицо, отвез ее в ближайший полицейский участок.

Нэнси умерла через два дня в палате городской больницы. Ее смерть была жалкой и незаметной, а для тех, кто знал ее, – трагической. Но даже в самом отчаянном безумии она оставалась верна себе. Всю жизнь она следовала компасу собственных убеждений и, хотя психические и физические недуги изменили ее до неузнаваемости, до конца отказывалась подчиняться чужим требованиям и даже умерла, не покорившись им.

Что до Зельды Фицджеральд, с первым психическим срывом, случившимся в 1930 году, та потеряла всякую надежду снова обрести свободу. Запертая в психиатрической клинике Пранжена в Швейцарии, она страдала не только от галлюцинаций и депрессии, но и от экземы, поразившей ее лицо, плечи и шею. Иногда ей становилось лучше, и она писала длинные письма Скотту, пытаясь понять, как дошла до такой жизни, и умоляя помочь ей в попытках «распутать этот бесконечный психологический клубок».

Она металась между чувством вины и яростью, порой упрекала себя в «чудовищной зависимости» от Скотта, а бывало, возмущалась его пьянством и эгоизмом. Он, в свою очередь, старался быть с ней мягким: он один это умел. «Я люблю тебя всем сердцем, – писал он в одном письме без даты, – ты моя девочка, и это все, что я знаю». Но Скотт также был несчастен и страшно устал, поэтому не мог сдерживаться и иногда мстил ей гневными письмами, в которых перечислял все ее прегрешения и ошибки. Больше года они прожили в аду, бредя сквозь обломки разрушенного прошлого и непрерывно ссорясь.

Осенью 1931 года Зельда пошла на поправку, и Фицджеральды уплыли в Америку. Одно время они жили в Монтгомери, и Скотт работал. Но в начале 1932 года умер отец Зельды, и это привело к очередному срыву. Ее положили в клинику Фиппса в Балтиморе. В этой клинике все оказалось совсем иначе, чем у Пранжена; пребывание совпало с интенсивным периодом творческой активности, и хотя со стороны Зельда казалась молчаливой и отстраненной, в голове она летала и каждый день по несколько часов писала свой первый автобиографический роман – «Спаси меня, вальс».

Чисто с терапевтической точки зрения это был очень важный для Зельды проект. Она сама рассказывала о своей жизни, а не представала перед читателем сквозь призму восприятия Скотта. На примере своей героини Алабамы она смогла задать себе самые важные вопросы: кто она? Что успела сделать? Юношеская решимость противостоять отцовским моральным правилам, его принципиальности и профессиональной этике теперь вызывала у нее недоумение. Она пыталась представить, как бы все для нее обернулось, если бы она приняла приглашение Седовой двухлетней давности и присоединилась к труппе балета Сан-Карло. В романе ее Алабама живет в дешевых пансионах Неаполя, но потом добивается успеха и становится солисткой балетной труппы. Однако, возможно, бессознательно комментируя собственную трусость, Зельда делает так, что ее героиня получает травму и не может продолжать карьеру. В конце романа Алабама возвращается к мужу, Дэвиду; роман заканчивается сценой, где они сидят среди беспорядка, оставшегося после очередной вечеринки.

Опыт написания романа не только позволил Зельде терапевтически проработать основные события в ее жизни, но и принес истинное писательское удовлетворение. Технически роман не лишен недостатков: его структура несколько бессвязна, манера слишком субъективна и перегружена деталями, но отдельные отрывки обладают такой блестящей визуальной образностью и сенсорной яркостью, что переживания Алабамы предстают перед читателями ясно, будто собственные галлюцинации. Зельда отправила роман в издательство «Скрибнерз», надеясь, что его напечатают.

Еще больше надежд Зельда возлагала на восхищение и поддержку мужа, но в то время Скотт как никогда тревожился за свое творчество и опасался, что его талант «мертв и похоронен», так как все его мысли занимало беспокойство о здоровье Зельды, оплате медицинских расходов и обучения Скотти. Он заканчивал писать свой четвертый роман «Ночь нежна», который дался ему мучительно и отнял много времени, и выяснилось, что книга Зельды во многом пересекается с его собственной, а основные образы и описания очень напоминают параграфы из его книги. Скотт решил, что Зельда нанесла ему чудовищный предупредительный удар, и мог воспринимать ее роман исключительно как предательство и угрозу. Не делая скидки на деликатное состояние ее психики, ослепленный страхом неудачи, он начал писать язвительные письма ей самой, ее врачу и издателям.

Его тревога не имела под собой никаких разумных оснований. Много лет спустя «Спаси меня, вальс» причислят к женской литературной традиции и поставят в один ряд с поэтическими повествованиями Шарлотты Перкинс Гилман и Вирджинии Вулф. Но когда он только вышел, его почти никто не заметил. Роман разошелся тиражом менее полутора тысяч экземпляров, пара критиков отметили оригинальность литературной манеры Зельды, но в основном все сошлись во мнении, что читать его невозможно.

И хотя книга Зельды не смогла навредить карьере Скотта, она снова вскрыла существовавший между ними фундаментальный конфликт. Блестящая история взлета и обогащения, которая началась для них в 1919 году – любовная история Фицджеральдов, – принесла им славу и много возможностей, но все, что их объединяло, также неумолимо их ограничивало. Легенда, которую они сами создали, не давала им обоим никакого шанса на равноценное личностное развитие. В минуты уныния Скотт начал помышлять о разводе: он уже не смог бы спасти их обоих, но еще успел спастись бы сам.

Зельда к тому моменту, по сути, стала инвалидом. Хотя в ее воображении бурлила жизнь, ее кожа потускнела и покрылась морщинами. Она до крови искусала губы, на лице часто играла бессмысленная улыбка. Иногда ей становилось лучше, и она могла жить со Скоттом в доме, который они снимали. Бывали дни, когда казалось, что их прежняя близость почти вернулась. Но ее речь и движения приобрели пугающую отрывистость – один из их соседей в Балтиморе сравнивал ее со «сломанными часами», – и между периодами относительного затишья у нее бывали суицидальные настроения, а еще она ударилась в религию, чем очень пугала Скотта.

Записи в дневнике Скотта за 1935 год полны безвыходного отчаяния: «Работа да нервы… Страшные долги… Зельда в аду». Но в следующем году наметились существенные перемены к лучшему. Скотт начал подолгу жить в глуши в Северной Каролине; там он отдыхал и вскоре решил переехать туда насовсем и договорился о переводе Зельды в соседнюю психиатрическую клинику Хайленда. В этом заведении, строгостью напоминавшем монастырь, с невротичными «творческими» женщинами не церемонились и подвергали их суровым физическим нагрузкам, но было и преимущество: Зельде разрешали рисовать, и в 1936 году ее художественная активность нашла новое применение.

Она снова взялась за кисти еще в Фиппсе, и Скотт, возможно, бессознательно пытаясь извиниться за нападки на ее книгу, организовал в Нью-Йорке небольшую выставку ее картин. В прессе, как обычно, ее называли «великолепной», «почти мифической» звездой 1920-х, и Зельду раздражало, что пресса зациклилась на этом ее образе, но в журнале «Тайм» выставку хвалили и называли «работой блестящего интроверта… полной живости и ритма». В Хайленде Зельда продолжала рисовать; опыт написания портретов и пейзажей выкристаллизовался в фантазийные абстрактные полотна; их формой и цветом она пыталась передать интенсивность своих внутренних переживаний.

Тем временем Скотт уехал в Голливуд и стал писать сценарии для студии Эм-джи-эм, обеспечив себе столь необходимый постоянный доход – тысячу долларов в неделю. Он чувствовал себя намного счастливее, так как встретил и полюбил молодую британскую журналистку. Шейла Грэм была спортивной белокурой красавицей и внешне напоминала Скотту Зельду, но, в отличие от последней, была чрезвычайно прагматична и добродушна. Он дал ей чудесную характеристику, назвав «одной из немногих красавиц поколения Зельды, без потерь доживших до 1938 года».

Зельда по-прежнему занимала центральное место в жизни Скотта, и Шейла никогда бы не смогла ее потеснить, но Скотт давно пришел к выводу, что они с Зельдой не могут проводить в компании друг друга больше нескольких дней или недель. Весной 1940 года Зельда вышла из клиники Хайленда, и Скотт отправил ее в дом матери Монтгомери. Сам он жил с Шейлой в тишине и спокойствии, писал свой пятый роман «Последний магнат», пил больше, чем следовало, но уже гораздо лучше справлялся с перепадами настроения и энергии.

Они с Зельдой писали друг другу раз в неделю. Это были длинные и полные любви письма, в которых они вспоминали прошлое, а в разговорах о настоящем ограничивались обсуждениями Скотти, которая закончила школу-интернат и поступила в Вассарский колледж. Скотт сильно переживал из-за дочери, когда та была подростком, отмечал любые проблемы с учебой или поведением, боясь, что она унаследует родительские черты. Но их семейная нестабильность не сломила Скотти; она была очень зрелой для своего возраста и уже проявляла значительный литературный талант. Зельда и Скотт с гордостью обсуждали это в переписке. Их письма позволяли поддерживать иллюзию, что они все еще оставались семьей.

Они не виделись полтора года, а потом, 21 декабря 1940 года Зельде позвонил Гарольд Обер и сообщил, что у Скотта случился сердечный приступ, и он умер. Зельда оказалась совсем не готова к таким новостям. Хотя месяц назад у Скотта были проблемы с сердцем, он убедил ее, что выздоравливает и дописывает роман. Она не представляла, как будет жить без него. Зельда и Скотт знали и любили друг друга больше двадцати лет, и, даже когда ей казалось, что она его ненавидела, даже когда их брак начал разваливаться, он оставался ее «лучшим другом», которому она поверяла все свои тайны. А главное – он был ее талисманом, и, пока жил, она не теряла веру, что всегда можно начать с начала. В письме Эдмунду Уилсону она писала, что ей невыносимо осознавать, что он больше никогда не придет к ней «с карманами, полными обещаний, и сердцем, полным новых надежд».

Она была слишком нездорова и не смогла пойти на похороны, а в последующие несколько месяцев держалась как могла, отдавшись спокойному ритму домашних дел. Она работала в саду и стряпала с матерью. В начале 1942 года у нее начался очередной всплеск творческой активности; она взялась за второй роман, «Вещи Цезаря», и очень много рисовала. Иногда ей приходилось ложиться в клинику Хайленда, но в целом ее состояние оставалось стабильным, и она заново наладила осторожные отношения со Скотти – та вышла замуж в 1943 году и через три года родила первого ребенка, Тимоти.

Зельда нащупала своего рода равновесие. Но ее автопортрет 1942 года ясно свидетельствует о том, чего это стоило ей и окружающим. На портрете ее губы страдальчески поджаты, а глаза горят, будто безумие грозится вырваться наружу – что и было на самом деле. В 1948 году Скотти родила второго ребенка, девочку, а Зельда вернулась в Хайленд и 9 марта написала ей полное оптимизма письмо, в котором надеялась, что скоро поправится и увидит их всех. Но вечером следующего дня на кухне больницы начался пожар, и хотя всех пациентов нижних этажей удалось спасти, Зельду и еще шестерых, находившихся наверху и запертых в палатах, вытащить вовремя не удалось. Когда тело Зельды обнаружили на следующий день, оно так обгорело, что ее опознали лишь по лежавшей под ней обугленной тапочке.

Ее похоронили рядом со Скоттом в Роквилле, Мэриленд. После похорон Скотти написала бабушке, что ее «успокаивает мысль, что они вдвоем теперь летают высоко… их души наконец воссоединились и обрели покой». Ей хотелось лишь одного – стереть память о страданиях, которые пришлось пережить ее родителям в последние несколько лет, и «вспоминать их такими, какие они были в молодости».

Мир тоже хочет помнить их такими. И вместе с тем безрадостные годы, омраченные болезнью Зельды, в некотором смысле оказались для нее более продуктивными, чем целое десятилетие блистательного успеха в «ревущие двадцатые». Вынужденно разлучившись со Скоттом, она смогла вырваться из ловушки их общей славы, направить свою оригинальность и энергию на собственное творчество и перестать быть вдохновением для светской хроники и произведений мужа. Теперь мы уже не узнаем, что она могла бы написать и нарисовать, если бы в юности поступила иначе или получала бы более адекватную терапию. Но те письма, романы и картины, что она создала за последние восемнадцать лет своей жизни, дают на удивление четкий и пугающе яркий портрет женщины, героически боровшейся за познание себя.

Выходит, Зельда со Скоттом заключили со славой почти фаустианскую сделку, но то же самое произошло и с Тамарой Лемпицкой. Жан Кокто всегда говорил, что она «одинаково любила искусство и высший свет», и в 1920-е ей удавалось в равной степени служить обоим. Но ветра моды и истории, обеспечившие ей популярность в 1920-х, в начале 1930-х задули в другую сторону, и хотя в обществе о ней по-прежнему говорили, самой ей казалось, что она не смогла уловить пульс нового десятилетия. «Ненавижу свою бесполезную и беспросветную жизнь», – писала она Джино Пульизи в мае 1935 года, признаваясь, что провела несколько недель в парализующей депрессии. Ей становилось все сложнее рисовать, а шикарные зарубежные каникулы с новым мужем бароном Раулем Куффнером лишь усугубляли ощущение оторванности от мира. В следующем году она вновь написала Джино: «Я несчастное существо, обреченное, нет у меня ни родины, ни племени, я вечно одинока».

Ее внутренний дискомфорт усугублялся из-за накалявшейся в Европе политической обстановки. Поездки в Австрию и Берлин провоцировали флешбэки о временах большевистского террора, которые все еще были живы в ее памяти. У них с Раулем имелась частичка еврейской крови, и она понимала, что это может поставить их под удар. В 1938 году она уговорила его переехать в Америку, и когда в начале 1940 года они обосновались в Голливуде, оптимистично верила, что для нее может начаться новая жизнь. Концентрация богатства и успеха в Голливуде тех лет напоминала ей Париж 1920-х; Тамаре нравилось пестрое голливудское общество, в котором мешались «старые деньги» и новая американская аристократия – кинозвезды. Все ее силы, а также немало средств Рауля теперь уходили на организацию вечеринок в их арендованном особняке в Беверли-Хиллз.

Рисование она не забросила. В 1941 году влиятельный галерист Джулиан Леви предложил ей провести сольную выставку в Нью-Йорке; к Тамаре вернулась прежняя уверенность, и она целиком погрузилась в продвижение выставки. Но хотя ее попытки разрекламировать себя в голливудском обществе привлекли к ней пристальное внимание прессы, журналистов интересовало совсем не ее искусство. Им хотелось писать лишь о ее знаменитых друзьях из Беверли-Хиллз, ее нарядах и процедурах ухода за кожей. Ее окрестили «баронессой с кисточкой», а ее работы – «чистым Голливудом», и для ее художественной карьеры это обернулось катастрофой. В следующем году Пегги Гуггенхайм открыла новую галерею «Искусство этого века» и не взяла в экспозицию ни одной Тамариной картины.

Тамара просчиталась, но также пала жертвой меняющейся моды. В искусстве наметилось новое направление, возглавляемое Джексоном Поллоком; эти художники создавали экспрессивные полотна, смело и хаотично разбрызгивая и размазывая краску. В сравнении с ними прозрачные невидимые мазки Тамары выглядели старомодно и почти инертно. В 1942 году они с Раулем переехали на Манхэттен, и она была вынуждена признать, что ей уже не угнаться за новым искусством. Хотя она пыталась проводить еженедельные салоны в своей огромной квартире с новеньким ремонтом, между Верхним Ист-Сайдом 1940-х и Монпарнасом 1920-х существовала большая разница. Творческим центром Манхэттена считался район Гринвич-Виллидж; он оставался таким вплоть до 1950-х годов, эпохи битников и послевоенных экзистенциалистов.

Тамаре страшно не хватало общества интересных людей; она нуждалась в общении с молодежью, которая ее вдохновляла. Друзья замечали, как с возрастом в ней накапливалась фрустрация, энергия, не находившая выхода; хотя она продолжала работать, ей это будто бы не помогало. Тамару также преследовал страх смерти. Она потеряла двух самых близких людей: в 1945 году во Франции не стало Мальвины, а в 1951 году в Польше умер Тадеуш, болевший раком. В 1961 году от сердечного приступа неожиданно скончался Рауль.

Их многолетний брак был образцом цивилизованной договоренности. Оба заводили любовников, ужинали в разное время и даже жили в разных зданиях. Если Тамара рисовала по десять часов в день, Рауль, в отличие от Тадеуша, не жаловался, что она не обращает на него внимания. И все же они питали друг к другу глубокие чувства, и после смерти Рауля Тамара не только унаследовала огромное состояние, но и ощутила сильнейшее одиночество и уязвимость. К 1963 году она поняла, что больше не может жить одна, и переехала в Хьюстон поближе к Кизетте: та жила там с мужем Гарольдом Фоксхоллом, техасским геологом, и двумя дочерями – Викторией Энн (Тамара называла ее Путти) и Кристи (по прозвищу Чача).

Однако Кизетта была не рада этому переезду: их с Тамарой отношения оставались напряженными и конфликтными. Хотя во время войны, когда дочь оставалась в Париже, Тамара не находила себе места от тревоги и подключила все свои связи, чтобы безопасно переправить Кизетту в США, когда та все-таки приехала, она почти никак ей не помогала. Всецело поглощенная попытками молодиться среди своих новых знакомых из Беверли-Хиллз, Тамара редко вспоминала о существовании дочери. По правде говоря, она разочаровалась в Кизетте. Та закончила Оксфорд, была умной и хорошенькой, но Тамара считала, что дочь лишена каких-либо выдающихся талантов, а ее жизненный выбор – мещанское существование с Гарольдом – поставил дочь в ряд людей, которых Тамара всегда презирала.

Даже теперь, переехав ближе к Кизетте по собственному желанию, Тамара постоянно была ею недовольна и вмешивалась в ее жизнь. Раз Кизетта уже стала посредственностью и ее не спасти, считала она, можно по крайней мере сделать что-то для внучек. Она страшно баловала Путти и Чачу, не желая слышать никаких возражений; покупала им красивые наряды и даже как-то повезла в Париж посмотреть на новых звезд – группу «Битлз». В такой же повелительной манере пыталась взять на себя образование и воспитание девочек, тщательно следила за их школьными оценками, критиковала внешность и даже их приятелей. На одной фотографии 1963 года Тамара держит внучку за подбородок; возможно, это ласковый жест, но больше похоже, будто она строго и критично оценивает девочку.

Женщинам, подобным Тамаре, добившимся небывалого успеха и живших в примечательное время, можно простить нетерпимость в бытовых вопросах. Диана Купер воспитывала сына Джона Джулиуса в соответствии со строжайшими стандартами; Жозефина предъявляла непомерные требования своему «радужному племени». Но Кизетте и ее дочкам казалось, что потребность Тамары в контроле приобретала патологический характер. Когда Путти обручилась, Тамара устроила истерику, потому что жених попросил руки внучки у Гарольда, а не у нее. Она твердила, что дала Кизетте с Гарольдом столько денег, что имеет право считаться главой семьи.

Ее поведение казалось перегибом не только родственникам. Весь Хьюстон придерживался того же мнения. Ее европейский снобизм и старомодная тяга к роскоши – а Тамаре исполнилось почти семьдесят лет – казались диким анахронизмом в типичном американском городе. Она смачно материлась, зубы покрылись никотиновыми пятнами; в Хьюстоне к такому относились неодобрительно, и мнение хьюстонского общества подтвердилось, когда ее пригласили на вечеринку во французское консульство, где гости из Парижа публично высказали нежелание с ней общаться. Несколько женщин примерно ее возраста даже смутились, увидев ее. Пробормотав: «Что ты здесь делаешь, Тамара?», они картинно развернулись и ушли. Позже Тамара сказала жене консула – одной из немногих ее подруг в городе, – что эти парижанки, видимо, так и не простили ей «непристойного поведения», из-за которого в 1920-е за ней тянулась скандальная слава.

Хотя Тамара регулярно ездила в Европу, ее круг общения теперь находился в Хьюстоне, «этом нецивилизованном месте», как она его называла. Тут же она пыталась вести профессиональную деятельность. В начале 1970-х о ней снова вспомнили в мире искусства. В это время возродился интерес к искусству и стилю эпохи ар-деко; французский историк и коллекционер Ален Блондель увидел старые картины Тамары и счел их удивительной находкой. В 1972 году он устроил ей персональную выставку в своей «Галери дю Люксембург» в Париже; в экспозицию вошли сорок восемь полотен, написанных с 1925 по 1935 год. И хотя не все отзывы критиков были положительными, большинство хвалили качество ее работ и удивлялись, почему о них так долго никто не вспоминал.

Интерес стал расти как снежный ком, и в 1975 году Тамаре отвели одно из центральных мест на масштабной выставке в рамках мероприятий, приуроченных к Международному году женщин. Два года спустя о ее жизни и творчестве выпустили роскошную новую книгу под редакцией Франко Риччи. Правда, Тамара пришла в ярость, узнав, что Риччи включил в книгу переписку с поэтом Д’Аннунцио в период их странных отношений в середине 1920-х годов, а также выдержки из непристойного дневника, который вела домработница Д’Аннунцио Элис. Но несмотря на всякого рода сплетни, просочившиеся в прессу, мода на картины Тамары вернулась.

Двадцатые годы теперь представляли золотым веком гламура и роскошной жизни: в одежде, дизайне интерьеров и музыке наблюдался ностальгический возврат к джазовому веку, а картины Тамары служили хорошим референсом. В 1976 году в Музее Виктории и Альберта прошла выставка моды начала двадцатого века; картины Тамары занимали центральное место в этой экспозиции. Два года спустя вышло переиздание «Контрапункта» Хаксли в мягкой обложке, и для обложки использовали ее картину «Автопортрет». (Прототипом одной из героинь романа – Люси Тэнтамаунт – послужила Нэнси Кунард.) Много лет репутация Тамары страдала из-за слишком тесной ассоциации с 1920-ми; теперь ее работы стали считать сокровищем этого периода, а репутация с каждым днем укреплялась.

Поначалу Тамара удивилась, что ее «старье» стало таким востребованным, но быстро смекнула, что на этом можно заработать, и даже стала утверждать, что стояла у истоков стиля ар-деко. Она наслаждалась вниманием, а журналисты, добивавшиеся с ней встречи, считали ее забавной и обворожительной женщиной, неиссякаемым источником историй. Впрочем, с домашними она вела себя не так обворожительно. Вероятно, уже тогда у нее появились первые симптомы атеросклероза, от которого она и умерла; у нее часто менялось настроение, она оскорбляла Кизетту и начала путаться в воспоминаниях.

К счастью для ее семьи, она полюбила ездить в Куэрнаваку – престижный космополитичный мексиканский курорт, облюбованный богачами, знаменитостями и гангстерами еще со времен Аль Капоне. Увидев, сколько там художников и странствующих аристократов, Тамара пришла в восторг и организовала в Куэрнаваке что-то вроде своего кружка. Один новый друг проявлял к ней особое внимание: его звали Роберт Брэди, это был тот самый художник и ловелас, за которым Жозефина недолго была «замужем по переписке». Брэди, видимо, питал слабость к пожилым знаменитостям: он любил называть Тамару баронессой, восхищался ее талантом и умолял ее рассказать историю ее жизни. Но Тамаре гораздо больше нравилось общаться с молодым мексиканским скульптором Виктором Контрерасом. Даже в восемьдесят лет она продолжала каждый день писать картины, а Контрерас инстинктивно понимал и ценил ее работу. С ним она чувствовала себя моложе и как женщина, и, как художник, и после того, как в 1978 году купила в Куэрнаваке дом, они стали видеться постоянно.

Ее жизнь могла бы мирно завершиться в Куэрнаваке, если бы не проблемы со здоровьем. У нее были больные артерии и легкие, развилась эмфизема, случались пугающие провалы в памяти, когда она не понимала, где находится. К концу 1979 года она едва могла передвигаться между комнатами и дышала только с помощью кислородного баллона. Она почти ничего не ела, но продолжала пить коктейли и настаивала, чтобы их подавали и ее избранным гостям. Носила ювелирные украшения, шляпки и яркие разноцветные платья. И все же в день смерти Тамары ранним утром 16 марта 1980 года от нее прежней осталось лишь исхудавшее хрупкое подобие.

Речь на ее похоронах произнес Роберт Брэди; он радовался, что Тамара дожила до «небывалого возрождения интереса к ее искусству». Его тон мог показаться заискивающим, но никто не верил в возрождение Тамары больше ее самой. Она попросила Контрераса развеять ее прах над вершиной горы Попокатепетль – вулкана, возвышающегося над Куэрнавакой. Она сделала это не только из сентиментальной привязанности к городу; видимо, она еще при жизни представляла, как возродится из жерла Иль Попо, подобно восставшему из пепла фениксу.

И действительно: после смерти ее популярность продолжила расти. В 1981 году канадский режиссер Ричард Роуз поставил экспериментальную пьесу «Тамара»; в основу сюжета легла история отношений Тамары с Д’Аннунцио. В 1984 году постановка переехала в Лос-Анджелес; главную роль в ней играла Анджелика Хастон, пьеса стала культовой и потом еще три года не сходила с нью-йоркских подмостков. А цены на картины Тамары взлетели до небес. Их стали покупать знаменитости, коллекционирующие предметы искусства (например, Джек Николсон и Мадонна), и вскоре стоимость одной картины равнялась уже двум миллионам долларов, а Мадонна стала подражать эротизированному глянцу ее картин и сняла несколько портретов Тамары в своих видеоклипах. В профессиональной среде к Тамаре по-прежнему относились неоднозначно; репортаж с ее выставки 1994 года в журнале «Тайм» вышел под заголовком «Кто прав – кинозвезды или критики?». Но даже если признать, что ее картины не являются каноническим искусством, они остаются одними из самых харизматичных и ярких символом «ревущих двадцатых». Дебаты о ее художественном статусе продолжаются, но совершенно очевидно, что мало кому из художников удавалось столь убедительно запечатлеть стиль эпохи и женщин, являвшихся ее воплощением.

Тамара тридцать лет прозябала в безвестности, прежде чем ее искусство и она сама вновь обрели популярность. Таллуле Бэнкхед тоже пришлось убедиться, насколько переменчивыми бывают вкусы и мода, когда в 1931 году она вернулась в Америку. На студии «Парамаунт» ее планировали продвигать как новую Марлен Дитрих, решив, что ее хриплый голос и тяжелые веки вполне способны сымитировать загадочную харизму звезды немецкого кино. Но руководители студии просчитались дважды: неправильно выбрали момент и ошиблись в суждениях.

Во-первых, они не поняли, что Таллула привлекает публику совсем не тем, чем Дитрих. Поклонники обожали ее за талант комедиантки и жизнерадостность, и хотя она могла быть соблазнительной, до вальяжных femme fatale [112] ей было далеко, а именно такой ее пытались представить студийные боссы. Полное несоответствие Таллулы этому амплуа стало очевидным в первых трех фильмах, в которых она снялась в Нью-Йорке: ее исполнение казалось плоским и вульгарным. Мало того что роли ей не подходили, ее также не любила камера: когда она была моложе, волшебный и недолговечный флер юности сглаживал резкость ее черт, но теперь эти черты обострились, и ее красота на экране казалась почти карикатурной, а камера не могла углядеть в ней никакой загадки и изящества.

В начале 1932 года боссы «Парамаунта» отправили Таллулу в Голливуд, надеясь перезапустить ее карьеру. Она охотно перевоплотилась в кинозвезду: накупила кучу новых вечерних платьев, арендовала особняк и стала приглашать в гости всех знаменитостей. Флиртовала и сыпала своими фирменными остротами, вела себя вызывающе и, как всегда, добивалась, чтобы сплетни о ней были намного пикантнее правды (в частности, поговаривали, что она крутила роман с самой Дитрих).

Но как бы она ни старалась себя разрекламировать, факт оставался фактом: она приехала в Голливуд в очень неподходящее время. В 1932 году в отрезвляющей атмосфере Великой депрессии в кинематографе наступила эра благочестия. Скабрезные истории о жизни знаменитостей, сексуальные сцены, не подвергавшиеся цензуре, – все, что когда-то способствовало стремительному росту кинематографической индустрии, теперь вдруг начали считать «неподобающим». Ввели новый кинематографический кодекс, следуя которому, киностудии «вычищали» свои фильмы.

Но Таллула не знала берегов. В конце лета она дала интервью журналу «Моушен Пикчер» о своей новой жизни в Голливуде и, как обычно, перевела разговор на тему любви и секса. «У меня никого не было уже полгода, – пожаловалась она. – Проблема в том, что мне нужен мужчина!» Даже в прожженном старом Голливуде женщинам не следовало так откровенно заявлять о своих потребностях. И хотя слова Таллулы растиражировали и журнал получил от того интервью большую прибыль, кинематографисты занервничали. Дуглас Фэрбенкс – младший вспоминал: «Мы немного испугались и немного насторожились. От нее можно было ждать чего угодно».

Не только поведение Таллулы не вписывалось в рамки нового Голливуда, но и навязанный ей имидж. Сексуальные скандалы были теперь не в чести, и женщины-вамп вроде Дитрих тоже теряли популярность. Киностудия «Парамаунт» уже подыскивала старлеток со свежими лицами более наивного вида, чтобы продать их публике. Через год стало ясно, что Таллуле лучше уехать, а когда на ее прощальную вечеринку не пришла даже вездесущая Эльза Максвелл, она поняла, что приняла правильное решение.

Она вернулась в Нью-Йорк и в театр, который считала своей стихией. Понимая, что десять лет отсутствия на Бродвее – слишком долгий для актера срок, она из своего кармана заплатила за постановку и маркетинг спектакля «Забыв про всех других», призванного вернуть ее на сцену. Это был классический для Таллулы сюжет: комедия о бойкой юной невесте, которую бросают у алтаря, после чего она пускается во все тяжкие, чтобы утешиться. Пьеса вернула в театры многих ее старых фанатов «с галерки» и получила хорошие отзывы, но продержалась в репертуаре всего три месяца и стоила Таллуле сорока тысяч долларов убытков. Театр переживал тяжелые времена, и, хотя она продолжила играть, лишь в 1939 году ей попалась пьеса, ставшая хитом и продержавшаяся в репертуаре много лет.

Годы шли, и Таллула понимала, что не молодеет. Она слишком зрело и искушенно выглядела и больше не могла играть хорошеньких инженю. В 1938 году ее прочили на роль Скарлетт О’Хары в «Унесенных ветром», но она проиграла никому не известной английской актрисе Вивьен Ли, которая была почти на двенадцать лет моложе. Таллула понимала, что в ее профессии царит культ юности, но осознание реальности не помогало справиться с ощущением, что почва уходит из-под ног.

Будь у нее тыл в виде семьи – а в своих фантазиях она всегда этого хотела, – она бы так сильно не переживала. Но в 1933 году ей вынужденно удалили матку – у нее была гонорея в запущенной стадии. Операция стала для нее настоящей трагедией. Ходили слухи, что она подхватила болезнь от «божественного» Гэри Купера, с которым, по ее словам, всегда мечтала переспать. Если так, то сексуальная победа лишила ее перспективы иметь прекрасных детишек, которых она себе навоображала. Несколько месяцев после операции она пребывала в депрессии и не могла даже работать.

В мае 1937 года, все еще находясь в уязвимом эмоциональном состоянии, она приехала в Лондон и встретила Нейпира Элингтона. Тот недавно овдовел. Сесил Битон видел их вместе на вечеринке и уловил ее отчаяние. «Она танцевала, будто билась в лихорадке; они с Нейпиром отплясывали безумный индейский танец. Когда он ушел, она разрыдалась и стала сокрушаться, что он так на ней и не женился. Потом разделась и исполнила, по ее словам, китайский классический танец. Дальше происходило столько всего интересного, что гостям совсем не хотелось расходиться».

Вскоре Таллула вернулась к старым привычкам и попыталась забыть о Нэпсе в объятиях нового мужчины, совсем на него не похожего. Актер Джон Эмери – вежливый и обаятельный, с внешностью театрального кумира – казался идеальным противоядием опасной притягательности Нэпса, и Таллула исполнилась решимости его заполучить. Они познакомились в конце июля; через несколько дней она сделала ему предложение, а 31 августа они поженились. Такое нетерпение объяснялось не только жаждой любви и стабильности, но и желанием начать новую жизнь ради отца. В прошлом году Уилл стал спикером Палаты представителей; эта должность могла когда-нибудь привести его в президентское кресло, а Таллула хорошо понимала, что ее скандальная репутация его позорит.

Она хотела нарисовать себе образ исправившейся дочери и решила, что они с Эмери станут классической гламурной театральной парой. Никаких больше дешевых комедий и двусмысленной развязности, постановила она. Осенью 1937 года она собрала денег на постановку «Антония и Клеопатры»; муж должен был сыграть Цезаря, она сама, естественно, Клеопатру. К сожалению, критик, написавший, что «вчера вечером Таллула Бэнкхед поплыла по Нилу и потонула», оказался прав: ее актерских способностей оказалось маловато для Шекспира, и спектакль приказал долго жить. Как, впрочем, и ее брак.

Причиной краха их с Эмери отношений стала ее изнуряющая потребность во внимании и общении. Когда она грубо заявила, что у мужа был слишком маленький пенис и он не мог удовлетворить ее в постели, Эмери ответил, что она никак не могла этого заметить, так как болтала без умолку. Их брак развалился задолго до развода, который они оформили летом 1941 года. Таллула тяжело переживала публичное унижение, но страдание из-за развода не шло ни в какое сравнение с двумя чудовищными потерями, которые ей пришлось перенести до этого. В сентябре 1940 года от брюшного кровоизлияния умер Уилл; его организм был ослаблен недавно перенесенным гриппом. А на следующий день Таллула узнала о смерти Нэпса: тот подхватил пневмонию, сражаясь в Каире. Уилл и Нэпс были любовью всей ее жизни, и после их смерти она особенно явственно ощутила холодок приближающейся старости.

Как всегда, ее отвлекла карьера: в 1939 году в ней случился неожиданный успешный поворот. Таллулу выбрали на роль в пьесе «Лисички» Лилиан Хеллман – язвительной остросоциальной постановке об убийственной борьбе за деньги и власть в одной южной семье. Таллула играла Реджину Гидденс, алчную женщину, отстаивающую свои права; по сравнению с другими героинями Таллулы Реджина не только вызывала намного меньше симпатий, но и была значительно старше. Хотя это амплуа оказалось для нее в новинку, Таллула понимала, что Реджина – персонаж со сложной предысторией и мрачным обаянием и такая роль требует от актера истинного мастерства. Она беспрекословно слушалась режиссера Хермана Шамлина. Премьера пьесы на Бродвее принесла ей самые восторженные отзывы за всю ее карьеру. «Лисички» продержались в репертуаре нью-йоркского театра целый год; еще год Таллула гастролировала с пьесой по стране.

За «Лисичками» последовали другие значительные роли – в пьесах «На волоске от гибели» Торнтона Уайлдера, «Спасательная шлюпка» Хичкока и «Частные жизни» Ноэля Кауарда – последний спектакль Таллула спродюсировала сама. К пятидесяти годам – она всегда страшилась этого возраста – Таллула приобрела репутацию зрелой актрисы и разбитной оторвы, прошедшей огонь и воду. В 1950 году ее позвали вести новое ток-шоу на радио Эн-би-си – «Большое шоу»; она предстала перед слушателями острой на язык сильно пьющей распутницей, пародией на саму себя, и этот образ завоевал миллионы преданных поклонников. Два года спустя ее мемуары «Таллула» попали на первые строчки всех списков бестселлеров; отрывки из них печатали в газетах по всему миру. Ей платили 20 тысяч долларов за выступления в кабаре в Лас-Вегасе, где она рассказывала похабные анекдоты и пародировала звезд. Таллула не только пережила уход молодости, но даже разбогатела и прославилась пуще прежнего.

Однако тем, кто хорошо ее знал, за новым образом виделся надлом и почти грусть. Она развязно заходила на вечеринку или в бар и с порога кричала: «Неужели меня сегодня никто не трахнет?» – раз за разом повторяла одни и те же истории о своей бурной юности, и ее некогда милое озорство уже не казалось милым. Она пыталась поддерживать вид пластическими операциями и толстым слоем косметики, но ее усилия слишком бросались в глаза, и некогда ослепительно яркие черты огрубели и стали напоминать лицо трансвестита. Поскольку она столь успешно растиражировала свой публичный образ, на сцене она рисковала показаться неубедительной в других амплуа. Как Тамара, стремившаяся завоевать расположение Голливуда, Таллула продавала личину, которая могла ей лишь навредить.

Критический момент настал в 1956 году, когда ей предложили роль Бланш Дюбуа в новой постановке «Трамвая “Желание”» по пьесе Теннесси Уильямса. Она восприняла это как самый главный вызов своей зрелой карьеры и решила во что бы то ни стало блестяще сыграть эту роль. Но ее недавние коммерческие проекты привлекли новую аудиторию – молодых гомосексуалов, и на премьере «Трамвая “Желание”» они заполнили почти весь зрительный зал. Таллула стала гей-иконой, и это обернулось для нее трагедией: каждая реплика провоцировала смех, и, несмотря на старания ее и других актеров, зрители воспринимали пьесу Уильямса как уморительную комедию.

Провал постановки не разрушил ее карьеру, но ей пришлось нелегко. К началу 1960-х она внезапно сдала и стала выглядеть намного старше своего возраста. Кое-какие последствия злоупотребления никотином и алкоголем можно было скрыть косметикой, но у нее появилась одышка и неуклюжесть в движениях. Таллула, никогда не стеснявшаяся своей безудержной сексуальности, теперь ненавидела, когда ее трогали, и даже старалась не показываться людям вблизи. Она перестала заводить любовников, лишь нанимала тактичных молодых людей, которые помогали ей и провожали ее на вечеринки. Она работала и иногда могла прекрасно сыграть, но порой теряла координацию, а идеальная память начала ее подводить: порой ее коллеги с ужасом осознавали, что она произносит строки совсем из другой пьесы.

Таблетки и алкоголь защищали от болезненного осознания собственного одиночества и близкого заката профессиональной карьеры, но провоцировали стремительное ухудшение состояния. Примерно в шестьдесят пять лет она начала страдать от периодических галлюцинаций, ухудшения функции легких и потери аппетита. В декабре 1968 года, заболев азиатским гриппом, она весила всего 45 килограммов. Слабый организм не смог сопротивляться инфекции, и неуемная жизненная сила, которой так поражался ее дедушка Джон, ее покинула.

Из шести героинь этой книги Таллула, пожалуй, наиболее ярко воплотила флэпперский стереотип в реальной жизни. А вот для Дианы Купер вторая половина жизни сложилась вполне спокойно и традиционно. После окончания театральной карьеры в начале 1933 года ее жизнь закрутилась вокруг политической жизни Даффа. Она устраивала элегантные камерные приемы для его коллег, а когда в 1937 году его назначили первым лордом Адмиралтейства, продолжила делать это уже в Адмиралтейском доме. Во время Второй мировой войны она сопровождала Даффа во всех зарубежных назначениях: он ездил в Америку агитировать за поддержку британской армии, в Индию и на Дальний Восток оценивать готовность британских войск, а в 1944 году служил британским представителем в Алжире.

В 1945-м его назначили послом Великобритании во Франции, и Диана стала хозяйкой британского посольства в Париже. Ее жизнь служила примером безукоризненной респектабельности. И хотя со стороны могло показаться, что ее прежняя тяга к независимости осталась в прошлом, она далеко не во всем соответствовала стереотипу жены дипломата. Ее брак с Даффом оставался источником постоянных треволнений, и некоторые его любовницы (в том числе назойливая Дэйзи Феллоуз) продолжали ей досаждать; зато другие, например, писательница Луиза де Вилморен, стали ее близкими подругами.

Лулу, изящная женщина с острыми чертами лица, покорила Даффа вскоре после перевода в Париж. Но Диана, склонная идеализировать людей, полюбила ее сильнее. Она отвела ей отдельную комнату в посольстве, и у них троих сложилось трогательное и довольно счастливое соседство. Хотя Диана никогда не замечала у себя лесбийских наклонностей, она призналась своему старому другу Конраду Расселу, что Лулу побуждает ее «нарушить естественный порядок».

Похожие теплые отношения сложились у нее и со Сьюзан Мэри Элсоп, другой парижской любовницей Даффа, которая в итоге родила от него ребенка. Некоторым знакомым Дианы, безусловно, казалось странным подобное попустительство в отношении интрижек мужа, но и у нее была своя личная жизнь. Так, она тесно общалась с Конрадом Расселом, племянником герцога Бедфорда. Они сблизились в начале 1930-х годов. Конрад был скромным англичанином, предпочитавшим фермерский быт политике и светским раутам. Он заваливал Диану подарками и писал ей длинные романтические письма, в которых клялся в непоколебимой верности, что подпитывало ее шаткое самолюбие. Их платоническая связь продолжалась до самой смерти Рассела в 1947 году, хотя в 1938 тот проявил редкое для себя недовольство, когда у Дианы завязался роман с верховным комиссаром Лиги Наций Карлом Буркхардтом, с которым они познакомились в том же 1938 году.

Их роман был в какой-то степени предначертан судьбой: Буркхардт воспитывался в семье Гуго фон Гофмансталя, отца Раймунда, ее юного возлюбленного времен «Чуда». Буркхардт казался Диане до странного похожим на Раймунда, его более самоуверенным и очень соблазнительным старшим братом. Она даже спрашивала его, не обращался ли Раймунд к нему в юности за «уроком и советом», так как оба мужчины сексуально волновали ее, что было ей несвойственно. Этот роман определенно не был платоническим, так как ревнивый Рассел в какой-то момент поинтересовался, не планируют ли Диана с Буркхардтом «вместе сбежать».

Но несмотря на все эти перипетии, любовь Дианы к Даффу оставалась непоколебимой, и если она даже позволяла себе бунтовать, ее бунт не был связан с изменами. Тридцатые годы стали для нее периодом затишья. Юное поколение бунтарей вместо кокаина обращалось к коммунистическим идеям, но мир Дианы почти не изменился. Экономическая депрессия прошла незамеченной для большинства ее знакомых; пикники, охоты за сокровищами и вечеринки не прекращались, будто 1920-е просто плавно перетекли в 1930-е. Диану везде приглашали, но даже предаваясь аристократическим забавам и зная, что дома ее ждут Дафф и Джон Джулиус, она испытывала отчаяние, так как «не любила свою жизнь так, как должна была любить». Депрессия и ипохондрия стали ее постоянными спутниками: так было всегда, когда ей нечем было себя занять. Сама она утверждала, что страдает от «нежелания рефлексировать и отсутствия интереса»; ей так и не удалось найти занятие, которое заменило бы актерскую карьеру.

Лишь война заставила ее забыть о депрессии. Поначалу она сильно переживала и плакала; чудовищные травмы Первой мировой были свежи в памяти, и она понимала, что вторая такая война будет еще хуже. Но самые ее сильные страхи были связаны с Джоном Джулиусом, и когда того отправили в Америку, где ему ничего не грозило, она собралась с духом и решила заняться чем-то полезным. На фамильном участке на берегу моря в Богноре она организовала продовольственную ферму, и когда не сопровождала Даффа в заграничных поездках, работала там. Это был тяжелый труд, опыта в сельском хозяйстве у нее не было, но она гордилась своими скромными успехами в разведении пчел, кур, уток, коров и свиней, как когда-то гордилась работой медсестры в больнице Гая. Осознавая, что продукты с ее фермы кормят солдат, она испытывала огромное удовлетворение.

В 1944 году Даффа перевели в Алжир, и поначалу Диана не хотела переезжать: ей надоело постоянно срываться с места. Но Алжир, где тогда находилась штаб-квартира Свободных французских сил, оказался завораживающим микрокосмом воюющего мира, населенном пестрой толпой политиков, журналистов и беженцев. Вскоре в гостях у Дианы побывали Шарль де Голль и Андре Жид, Ивлин Во и Марта Геллхорн. Ее новая жизнь была полна сюрпризов и неформального общения, и это напомнило ей годы, когда она гастролировала с постановкой «Чуда».

Но настало время возвращаться в Париж, и она снова не хотела переезжать. Ей казалось, что посольская жизнь станет чередой скучных официальных ужинов, а каждый ее шаг будет предопределен строгим кодексом поведения. Но и тут она себя недооценила. Составляя список гостей для мероприятий посольства, она сажала рядом политических противников и давних врагов; скандально прославилась тем, что приглашала даже тех парижских деятелей искусства, кто в войну запятнал свою репутацию сотрудничеством с нацистами, например, Жана Кокто, вошедшего в «банду» ее любимчиков. Она боролась со скукой, собирая на мероприятиях самую разношерстную толпу: на ее ужинах новый премьер-министр от лейбористов Клемент Эттли сидел рядом с Жаном Кокто, а на вечеринках эстет и консерватор Чипс Чэннон играл в шарады с молодым лидером профсоюзов из коммунистической партии, к которому Диана прониклась особой симпатией.

Безусловно, попадались и скучные люди. Так, Диана считала Эрнеста Хемингуэя «величайшим занудой среди зануд»; ей также не нравилось принимать у себя изгнанных из Великобритании герцога и герцогиню Виндзорских. До войны она вращалась в компании бывшего принца Уэльского Эдуарда, тогда проживавшего в форте Бельведер, и его роман с Уоллис Симпсон завязался на ее глазах; она наблюдала за ним с определенной долей жалости. Теперь в Париже ей казалось, что Эдуард стал еще «глупее и скучнее», а его «Бекки Шарп» совсем «обабилась».

Но даже неудачные приемы Дианы не переставали пользоваться популярностью у сотрудников посольства. Все стремились получить приглашение к ней, потому что исход ее ужинов всегда был непредсказуем. В политических кругах даже считали, что Дафф так долго продержался на посту посла благодаря умению жены организовывать светские мероприятия. Вопреки своему консерватизму, он целых полтора года занимал эту должность при новом лейбористском правительстве. Диана радовалась светским триумфам, и когда осенью 1947 года Даффа снова перевели, больше всего расстроилась она. Они поселились в пригороде Парижа: арендовали романтичный замок восемнадцатого века шато де Сен-Фермен. Дафф приступил к написанию новой книги, но Диана никак не могла успокоиться. Отпускала язвительные комментарии в адрес нового посла и его супруги и открыла в Сен-Фермен «второй двор», переманивая к себе зарубежных высокопоставленных лиц и знаменитостей и организуя непревзойденно элегантные и увлекательные приемы.

Высокопоставленные гости вроде Греты Гарбо и принцессы Маргарет, безусловно, льстили ее эго, но Диана не привыкла быть на второстепенных ролях и позже в своих мемуарах написала, что после ухода Даффа с посольского поста «почувствовала, как резко состарилась». Она также очень переживала из-за потери былой красоты. Хотя она давно перестала быть актрисой, ей всегда казалось, что внешность – ее главный козырь и именно за красоту ее любили. Почти в шестьдесят она цеплялась за остатки былой молодости, экспериментировала с париками, подвергала себя мучительным косметическим процедурам и даже сделала болезненную подтяжку лица. Дафф с пониманием писал об этом в дневнике: «Она ненавидит старость и боится смерти». Ее противостояние старости вдохновило отдельные главы романа Энид Бэгнолд «Любимые и вызывающие зависть» (1951).

Но моложавая внешность оказалась не самой большой ее потерей. Годы злоупотребления алкоголем и неправильного питания подорвали здоровье Даффа, и в мае 1953 года у него началось сильное желудочное кровотечение и страшная кровавая рвота. Он оправился от этого приступа, и в конце года они с Дианой даже отправились в круиз поправить здоровье, но на борту корабля у него снова открылось кровотечение, оказавшееся смертельным. Он умер днем 1 января. В его последние часы Диана сидела, запершись в ванной, не в силах смотреть на его унизительные корчи и присутствовать при умирании.

После его смерти она замкнулась в себе. Отказалась идти на его похороны, решив, что публичная демонстрация горя невыносима и даже вульгарна, а в последующие месяцы задумывалась о самоубийстве. Ивлину Во она признавалась, что не верит, что выживет в одиночестве. Пусть со стороны ее как бы окружала «сияющая аура», в глубине души она всегда считала себя «испуганным сердцем, бьющимся только ради Даффа».

Но Диана, как всегда, оказалась сильнее, чем думала, – намного сильнее. Ее спасли путешествия и друзья. Они с Айрис Три отправились в поездку по Северной Африке и попробовали гашиш; в итоге Айрис всю ночь напролет писала безумные стихи, а Диана была разочарована эффектом – ей снились кошмары. К 1955 году она оправилась и занялась новыми проектами: написала первую часть трилогии мемуаров, а в 1960 году переехала в Лондон, поближе к Джону Джулиусу и его семье. Купила маленький домик на северо-западе Лондона, и там начался новый и во многом счастливый этап ее жизни. Она обнаружила, что ей нравятся 1960-е: они напоминали ей 1920-е и были такими же красочными, бесшабашными, полными открытий и общественных перемен. Вместе со старыми друзьями Диана теперь оказывалась на вечеринках с интересными молодыми людьми вроде Мика Джаггера и Энди Уорхола.

Ей также нравилось, что отныне у нее не было обязательств. Ей больше ничего не надо было никому доказывать и не за что испытывать вину, хотя Джону Джулиусу и его жене Энн она порой казалась требовательной и иррациональной, какой когда-то была ее собственная мать. Она не гнушалась эмоционального шантажа: Энн надеялась, что, переехав в Лондон, Диана поселится в Клэпхеме и их будет разделять хотя бы несколько миль. Но уязвленная Диана отреагировала в духе покойной герцогини и нарочно поселилась по соседству с сыном и невесткой, всего в паре сотен ярдов.

Однако в целом Диана была очень забавной и озорной старушкой. Когда в Лондоне ввели штрафы за парковку, она оставляла на стекле машины объяснительные записки: «Дорогой полицейский, я сломала зуб и сижу у дантиста в доме 19а. Выгляжу как 81-летняя пиратка. Очень старая и хромая, пожалуйста, не штрафуйте». Она по-прежнему могла быть очень элегантной, но бывала и на удивление практичной: когда ее пригласили на бал в поместье Уилтон-хаус, где гости сами должны были позаботиться о проживании, она арендовала дом на колесах и поставила его на графской территории. В восемьдесят с лишним лет она утверждала, что хранит в спальне пузырек с ядом на случай, если старость ее доконает. Но хотя она стала плохо видеть и слышать, а последние два года жизни не вставала с постели, ее смерть была относительно безболезненной. Она умерла в девяносто три года, и ее похоронили в Бельвуаре рядом с Даффом и членами семьи Мэннинг.

В некрологах и мемуарах Диану вспоминали как остроумную светскую красавицу и любящую жену; никто уже не помнил о турбулентных годах, когда ей приходилось бороться за Даффа и отстаивать свою независимость. А ведь это время сыграло решающую роль в ее истории. Хотя дворцовое воспитание Дианы ничуть не напоминало обстановку в гетто, где росла Жозефина, ей тоже пришлось самой прокладывать себе дорогу вопреки судьбе, уготованной по рождению. Она проявила не меньшую решимость, чем Жозефина, бежавшая из гетто в тринадцать и продолжавшая убегать, став уже звездой. Как Жозефина, Диана принадлежала к беспокойному поколению: поэтому она и бежала.

Скотт Фицджеральд писал, что флэпперов породил дух эмансипации, бурливший в обществе еще уже не первое десятилетие. Но лишь с началом Первой мировой, подорвавшей прежние социальные устои, и с развитием современных технологий в начале 1920-х годов надежды и амбиции множества молодых женщин выросли до невиданных прежде высот. Их объединила коллективная жажда большего и ожидание будущего, о каком даже не помышляли их матери и бабушки.

Переход дался им нелегко. Отвергнув девичью привычку зависеть от других в пользу более зрелого «я», Зельда потеряла почву под ногами, пережила болезненный опыт и в итоге сдалась. Женщинам, для которых обретение свободы было связано с сексуальным раскрепощением, пришлось проявить мужество иного рода. Сегодня принято считать, что революционный скачок в женской эмансипации произошел в 1960–1970-е годы, но, если вспомнить самозабвенное упрямство, с которым Нэнси добивалась сексуального равноправия с мужчинами, и дерзость, с которой Таллула и Тамара пускались в эротические приключения, становится ясно, что эти женщины предвосхитили сексуальную революцию за несколько десятилетий.

Шесть героинь этой книги кажутся нам очень современными, так как уже тогда, в 1920-е, нарушали табу и вслепую реализовывали собственные представления о свободе. Но актуальными также являются их попытки сочетать личную и публичную жизнь. Двадцатые стали десятилетием звезд; международное распространение кинематографа, радио, рекламы, моды и популярной прессы обеспечило всем шести героиням головокружительную славу. Кумирами стали даже Нэнси и Зельда, несмотря на отсутствие у них выдающихся творческих успехов, – их фотографировали и рисовали, о них писали в колонках светской хроники и журналах, наделяя их статусом современных сказочных героинь. Как и звезды двадцать первого века, некоторые из этих женщин стали жертвами своей славы, привыкнув видеть себя сквозь искаженную призму публичного восприятия. И все шестеро столкнулись с главной современной женской дилеммой: как сочетать карьеру и семью, личные интересы, брак и любовь.

Их жизни являются еще одним подтверждением нелинейности прогресса. События 1930–1940-х годов вынудили поколение флэпперов распрощаться со своими амбициями или избрать новый путь. Отдельные смельчаки вроде Нэнси подстроились под эти события, и мятежному флэпперскому духу нашлось применение на политической арене. Но в середине 1960-х решать вопросы, поднятые еще в 1920-х, пришлось уже новому послевоенному поколению. Мир увидел новых денди и женщин в коротких юбках, готовых противопоставить сексуальную эмансипацию и свободу духа покорному консерватизму родителей. Они тоже принимали наркотики и танцевали под музыку, оскорблявшую слух их старших родственников.

Неудивительно, что Диана отмечала сходство между 1960-ми и эпохой своей юности. И хотя с 1960-х прошло уже полвека, у нас с Дианой и ее ровесницами по-прежнему поразительно много общего. Нэнси, Зельда, Диана, Таллула, Тамара и Жозефина принадлежали к поколению женщин, которые мыслили иначе, и их дерзость порой восхищала. Даже сейчас их устремления и борьба откликаются в наших сердцах, а они сами остаются мерилом наших амбиций и нашей отваги.

Перечень источников

Abraham, John Kirby, In Search of Josephine Baker, London: Pen Press, 2001.

Acton, Harold, Memoirs of an Aesthete, London: Methuen, 1948.

Adickes, Sandra, To Be Young Was Very Heaven, New York: St Martin’s Press, 1997.

Arlen, Michael, The Green Hat (first published 1924), London: Capuchin Classics, 2008.

Bagnold, Enid, A Diary Without Dates, London: Heinemann, 1918.

–, The Loved and Envied, London: Heinemann, 1951.

Bailey, Catherine, The Secret Room: A True Gothic Mystery, London: Viking, 2012.

Baker, Jean-Claude and Chase, Chris, Josephine: The Hungry Heart, New York: Cooper Square Press, 2001.

Bankhead, Tallulah, Tallulah: My Autobiography, London: Victor Gollancz, 1952.

Barnes, Djuna, Ladies Almanack (first published 1928), Manchester: Carcanet, 2006.

Baughman, Judith S. (ed.), American Decades: 1920–1929, Detroit: Manley/Gale, 1995.

Beaton, Cecil, The Glass of Fashion, London: Weidenfeld & Nicolson, 1954.

Benstock, Shari, Women of the Left Bank, London: Virago, 1987.

Blakiston, Georgiana, Letters of Conrad Russell, London: John Murray, 1987.

Brett, David, Tallulah Bankhead: A Scandalous Life, London: Robson, 1996.

Brittain, Vera, Testament of Youth, New York: Macmillan, 1933.

Bruccoli, Matthew J., Some Kind of Epic Grandeur, Second Revised Edition, Columbia: University of South Carolina Press, 2002.

Bryer, Jackson R., and Barks, Cathy W., Dear Scott, Dearest Zelda: The Love Letters of F. Scott and Zelda Fitzgerald, New York: St Martin’s Press, 2002.

Charmley, John, Duff Cooper: The Authorized Biography, London: Papermac, 1987.

Cheng, Anne Anlin, Second Skin: Josephine Baker and the Modern Surface, New York, Oxford University Press, 2011.

Chisholm, Anne, Nancy Cunard (first published 1979), Harmondsworth: Penguin, 1981.

Claridge, Laura, Tamara de Lempicka: A Life of Deco and Decadence (first published 1999), London: Bloomsbury, 2001.

Cline, Sally, Zelda Fitzgerald: Her Voice in Paradise, London: John Murray, 2002.

Connolly, Cressida, The Rare and the Beautiful, London: Fourth Estate, 2004.

Cooper, Artemis (ed.), A Durable Fire: The Letters of Duff and Diana Cooper, 1913–1950. London: Hamish Hamilton, 1983.

Cooper, Diana, The Rainbow Comes and Goes (first published 1958), London: Century, 1984.

–, The Light of Common Day (first published 1959), London: Century, 1984.

–, Trumpets from the Steep (first published 1960), London: Century, 1984.

Cowley, Malcolm, Exile’s Return: A Literary Odyssey of the 1920s, New York, Viking, 1951.

cummings, e. e., The Enormous Room (first published 1922), London: Dover, 2002.

Cunard, Nancy, These Were the Hours, Southern Illinois University Press, 1969.

–, Negro: An Anthology (first published 1934), edited and abridged by Hugh Ford, New York: Frederick Ungar, 1970.

Desmond, Jane C. (ed.), Meaning in Motion: New Cultural Studies of Dance, Duke University Press, 1997.

Douglas, Ann, Terrible Honesty (first published 1995), London: Picador, 1996.

Fass, Paula S., The Damned and the Beautiful: American Youth in the 1920s, New York: Oxford University Press, 1977.

Fielding, Daphne, Emerald and Nancy, London: Eyre and Spottiswood, 1968.

Fitzgerald, Scott, This Side of Paradise (first published 1920), New York: Dover, 1996.

–, Flappers and Philosophers (first published 1920), Rockville: Serenity, 2009.

–, The Beautiful and Damned (first published 1922), London: Penguin, 1966.

–, The Great Gatsby (first published 1926), Harmondsworth: Penguin, 1974.

–, Tender is the Night (first published 1934), London: Penguin, 1997.

Fitzgerald, Zelda, Save Me the Waltz (first published 1932), London: Vintage, 2001.

Flanner, Janet, Paris Was Yesterday, London: Virago, 2003.

Ford, Hugh, (ed.), Nancy Cunard, London: Chilton, 1968.

–, Four Lives in Paris, San Francisco: North Point Press, 1991.

Garafola, Lyn, Diaghilev’s Ballets Russes, New York: Oxford University Press, 1989.

Glendinning, Vitoria, Edith Sitwell: A Unicorn Among Lions, New York: Knopf, 1981.

Gordon, Lois, Nancy Cunard: Heiress, Muse and Political Icon. New York: Columbia University Press, 2007.

Gottlieb, Robert, Sarah: The Life of Sarah Bernhardt, Yale University Press, 2010.

Haney, Lyn, Naked at the Feast: A Biography of Josephine Baker, London: Robson, 1981.

Hemingway, Ernest, A Moveable Feast (first published 1936), London: Arrow Books, 2004.

Huxley, Aldous, Antic Hay (first published 1923), London: Vintage, 2004.

–, Those Barren Leaves (first published 1925), Harmondsworth: Penguin, 1951.

Israel, Lee, Miss Tallulah Bankhead, London: W. H. Allen, 1972.

Jackson, Jeffrey H., Making Jazz French: Music and Modern Life in Interwar Paris, Durham: Duke University Press, 2003.

Jules-Rosette, Bennetta, Josephine Baker: the Icon and the Image, Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2007.

Kurth, Peter, Isadora: The Sensational Life of Isadora Duncan, London: Little, Brown and Company, 2002.

Lawrence, D. H., Aaron’s Rod (first published 1922), Harmondsworth: Penguin, 1950.

Lempicka-Foxall, Kizette de and Phillips, Charles, Passion by Design: the Art and Times of Tamara de Lempicka, Oxford: Phaidon, 1987.

Lobenthal, Joel, Tallulah! The Life and Times of a Leading Lady, London: Aurum Press, 2004.

Mackrell, Judith, Bloomsbury Ballerina: Lydia Lopokova, Imperial Dancer and Mrs John Maynard Keynes, London: Weidenfeld & Nicolson, 2008.

Marlow, Joyce (ed.), Women and the Great War, London: Virago, 1999.

Meade, Marion, Bobbed Hair and Bathtub Gin, New York: Doubleday, 2004.

Mellow, James R., Invented Lives: F. Scott and Zelda Fitzgerald, Boston: Houghton Mifflin, 1984.

Milford, Nancy, Zelda Fitzgerald (first published 1970), Harmondsworth: Penguin, 1974.

Moore, Lucy, Anything Goes: A Biography of the Roaring Twenties, London: Atlantic, 2009.

Murray, Nicholas, Aldous Huxley: An English Intellectual, London: Abacus, 2002.

Nicholson, Virginia, Among the Bohemians: Experiments in Living 1900–1939, London: Viking, 2003.

–, Singled Out, London: Penguin, 2008.

Nicolson, The Perfect Summer (first published 2006), London: John Murray, 2007.

–, Juliet, The Great Silence, London: Murray, 2009.

Norwich, John Julius (ed.), The Duff Cooper Diaries, Weidenfeld & Nicolson, 2005.

O’Keeffe, Paul, Some Sort of Genius: A Life of Wyndham Lewis, London: Jonathan Cape, 2000.

Paris, Barry, Louise Brooks: A Biography, Minneapolis: University of Minnesota Press, 2000.

Penck, Stefanie, Tamara de Lempicka, London: Prestel, 2004.

Picardie, Justine, Coco Chanel: The Legend and the Life, London: Harper-Collins, 2010.

Reynolds, Michael S., Hemingway: The Paris Years, New York: Norton, 1999.

Richardson, John, A Life of Picasso, Vol. 3, London: Jonathan Cape, 2007.

Rodriguez Hunter, Suzanne, Found Meals of the Lost Generation, London: Faber, 1994.

Roojen, Pepin van, Art Deco Fashion, Amsterdam: Pepin Press, 2007.

Rose, Phyllis, Jazz Cleopatra: Josephine Baker in Her Time (first published 1989), London: Vintage 1991.

Ryersson, Scot D., and Yaccarino, Michael Orlando, Infinite Variety: The Life and Legend of the Marchesa Casati, New York: Viridian Books, 1997.

Sauvage, Marcel, Les Mémoires de Joséphine Baker, Paris: Corréa, 1949.

Schanke, Robert A., That Furious Lesbian, Carbondale: Southern Illinois University Press, 2003.

Showalter, Elaine, Daughters of Decadence, London: Virago, 1993.

Souhami, Diana, Wild Girls, London: Weidenfeld & Nicolson, 2004.

Stein, Gertrude, The Autobiography of Alice B. Toklas (first published 1933), London: Penguin 2001.

–, Paris France, New York: Liverwright, 1940.

Stenn, David. Clara Bow: Runnin’ Wild (first published 1998), New York: Cooper Square Press, 2000.

Taylor, D. J., Bright Young People: The Rise and Fall of a Generation, London: Chatto and Windus, 2007.

Troy, Nancy, Modernism and the Decorative Arts in France: Art Nouveau to Le Corbusier, New Haven: Yale University Press, 1991.

Vaill, Amanda, Everybody Was So Young: Sara and Gerald Murphy: A Lost Generation Love Story, Boston: Houghton Mifflin, 1998.

Wilhelm J. J., Ezra Pound: London and Paris 1908–1925, Pennsylvania State Press, 2008.

Wineapple, Brenda, Genet: A Biography of Janet Flanner, London: Pandora, 1989.

Zeitz, Joshua, Flapper, New York: Three Rivers Press, 2006.

Ziegler, Philip, Diana Cooper (first published 1981), Harmondsworth: Penguin, 1983.

Об авторе

Джудит Макрелл – знаменитый балетный критик, сотрудничала с Independent, сейчас пишет для Guardian. Книга ее авторства «Балерина из Блумсбери» – биография русской балерины Лидии Лопуховой – попала в шорт-лист премии Costa Biography Award. Выступает на радио и телевидении, является соавтором «Оксфордского словаря танца». Живет с семьей в Лондоне.

Примечания

1

В 1914 году от золотого стандарта отказались страны – участницы Первой мировой войны, кроме Британии, хотя и в Британии он, по сути, был отменен, так как обменять бумажные деньги на золото можно было только в одной кассе Банка Англии. – Примеч. пер.

2

«Какой у нее зад!» (Фр.) – Примеч. пер.

3

На левом берегу Сены селилась творческая богема. – Примеч. пер.

4

Здесь и далее в этой главе – фрагменты из рассказа «Прибрежный пират» Скотта Фицджеральда, пер. А. Руднева. – Примеч. пер.

5

Изначально так шутливо называли девушек-подростков; впоследствии слово стало обозначать современных независимых девушек. – Примеч. пер.

6

Героиня рассказа «Прибрежный пират». – Примеч. пер.

7

Пер. С. Алукард. – Примеч. пер.

8

20 кв. ярдов – примерно 16,7 кв. м, 7 кв. ярдов – 5,85 кв. м. – Примеч. пер.

9

Универмаг «Сирс» в США, британский «Фриманз» и французский «Ла Редут» делали то же самое. – Примеч. авт.

10

Речь о рассказе «Бернис коротко стрижется». – Примеч. авт.

11

Флэпперы спускали чулки чуть выше или даже ниже колена, а иногда даже румянили колени. – Примеч. пер.

12

Одним из скромных требований Общества рациональной одежды, основанного в 1881 году, было ограничение веса женского нижнего платья (без обуви) в 7 фунтов (около 3 кг). – Примеч. авт.

13

Движение, основанное художниками-прерафаэлитами и продвигавшее свободные струящиеся женские платья, не сковывающие движений. – Примеч. пер.

14

Маточный колпачок, изобретенный в Голландии. – Примеч. пер.

15

До 1916 года работа волонтеров не оплачивалась, но после того, как увеличилось число раненых и количество медсестер пришлось удвоить, оплата труда стала необходимой для привлечения в ряды медсестер работающих женщин. – Примеч. авт.

16

В кружок входили художники, писатели и политики, в том числе лорд Керзон, Артур Бальфур, Альфред Литтлтон и Джордж Фредерик Уоттс. – Примеч. авт.

17

Замок недавно перестроили, но когда Диана гостила там у бабушки и дедушки до того, как Бельвуар перешел к ее отцу, он, верно, казался ей совсем древним. – Примеч. авт.

18

Она также недолго обучалась итальянскому и немецкому в языковой школе Берлица, чтобы соответствовать образу примерной девочки-отличницы. – Примеч. авт.

19

Хэвлок Эллис – английский врач, стоявший у истоков современной сексологии. – Примеч. пер.

20

Она училась у Лидии Кякшт. – Примеч. авт.

21

Его перенесли на следующий год. – Примеч. авт.

22

Палаццо Веньер деи Леони; позже его купила Пегги Гуггенхайм. Сейчас там находится венецианский филиал Музея Гуггенхайма. – Примеч. авт.

23

Сначала война отрицательно отразилась на женщинах из рабочего класса: 14 процентов трудоустроенных лишились работы из-за закрытия «мирных» предприятий. Некоторое время также бытовало старомодное убеждение, что женщины не справятся с «мужской» работой, но, когда в 1917 году объявили всеобщую мобилизацию, стало ясно, что без женщин нация не справится. – Примеч. авт.

24

В 1916 году открылся военный госпиталь на Энделл-стрит, где весь штат – врачи и медсестры – состоял исключительно из женщин. Женщины проявили себя даже на линии фронта: санитарки отказывались бросать пациентов даже под обстрелами, а Эдит Кэвелл стала народной героиней: она помогла солдатам бежать из оккупированного Брюсселя в Голландию, за что ее казнили немцы. – Примеч. авт.

25

Сначала герцогиня планировала отдать под больницу французский замок, и Мур был готов финансово поддержать эту инициативу, но здание не прошло проверку Красного Креста. – Примеч. авт.

26

Морская блокада и перераспределение ресурсов и рабочей силы на военные производства привели к дефициту мирных товаров. – Примеч. авт.

27

Во время Первой мировой войны в Британии действовало ограничение на продажу алкоголя в барах и ресторанах: его можно было продавать только в обед (с 12 до 14) и ужин (с 18.30 до 21.30). – Примеч. пер.

28

Они действительно жили в одном доме по адресу Ланкастер-Гейт, 94 и использовали его для вечеринок и встреч с женщинами. – Примеч. пер.

29

Знала бы Вайолет, что карету сэра Альфреда в народе называли «м**давозкой», ее ужасу не было бы предела. – Примеч. авт.

30

Первые станции лондонского подземного метро заработали в 1890 году. – Примеч. пер.

31

Паузу. – Примеч. пер.

32

На самом деле князь не был внуком короля Польши. Его дед был племянником короля. – Примеч. пер.

33

Shard – осколок (англ.). – Примеч. пер.

34

Дом Асквитов, который пустовал с тех пор, как в 1908 году Асквит стал премьер-министром. – Примеч. авт.

35

Здесь речь о школе, в которой девочек готовили к выходу в свет и обучали этикету и поведению. Общеобразовательных предметов в таких школах не было. – Примеч. пер.

36

В этом смысле Мод была даже более продвинутой, чем Диана и большинство участников «Порочного кружка», которые высмеивали радикальные интеллектуальные авангардные течения. – Примеч. авт.

37

«Бал картин», организованный леди Мюриэл Пэджет в Альберт-холле. Маринетти пользовался большой известностью в Лондоне после серии театрализованных лекций, во время которых он читал свои неблагозвучные «фонетические стихи», посвященные осаде Адрианополя. – Примеч. авт.

38

Мастерские, созданные художником Роджером Фраем, который противился разграничению декоративного и изобразительного искусства и считал, что художники должны коммерциализировать свои работы и создавать в том числе текстиль, мебель и вещи повседневного обихода. – Примеч. пер.

39

Он вышел 1 июля 1914 года. – Примеч. авт.

40

Темой стихотворения Нэнси выбрала свойство войны неумолимо повторяться и отобразила его в ярких карнавальных образах: «Порой мне кажется, что все наши мысли – колеса, / Что вечно катятся по раскрашенному миру». – Примеч. авт.

41

Ей повезло остаться в живых – в Великобритании от испанского гриппа умерли 150 тысяч человек, и многие отличались куда более крепким здоровьем, чем хрупкая Нэнси. – Примеч. авт.

42

Техника выраженного контраста света и тени. – Примеч. пер.

43

Fournies – представлены (фр.). – Примеч. пер.

44

Санкт-Петербург переименовали в Петроград в августе 1914 года. – Примеч. пер.

45

Поляки тогда воевали и с Германией, и с Россией; обе страны пытались завладеть Польшей. – Примеч. авт.

46

В Лондоне многие женщины из Общества художниц по-прежнему выставлялись под мужскими псевдонимами. – Примеч. авт.

47

На нее также повлиял портретист и теоретик кубизма Альбер Глез, рисовавший фигуры на фоне панорамы Манхэттена – сюжет, который Тамара бесстыже у него сплагиатила. – Примеч. авт.

48

Ада Смит получила прозвище Bricktop – «кирпичный верх» – из-за своих рыжих волос. – Примеч. пер.

49

На иллюстрациях Кеса ван Донгена к изданию 1926 года Моника изображена стройной красавицей с миндалевидными глазами; на некоторых рисунках она обнажена, на других – модно одета. – Примеч. авт.

50

Хотя первую попытку включить моду в программу обучения прогрессивному дизайну предприняли в «Венских мастерских» в Австрии. – Примеч. авт.

51

На совместных фотографиях Перро и Лемпицка изображены вместе с мужьями, что поднимает любопытный, но нерешенный вопрос: а знали ли супруги об их отношениях. – Примеч. авт.

52

В те годы она одно время подписывала свои работы мужской фамилией Лемпицкий, но не смогла никого обмануть. – Примеч. авт.

53

Литературные или художественные кружки, собирающиеся в частных домах и гостиных; важный культурный феномен XVIII – начала XX века. – Примеч. пер.

54

В 1927 году Барни основала неофициальную Женскую академию в противовес Французской литературной академии, чьи сорок «бессмертных» (постоянный состав академиков) были исключительно мужчинами. – Примеч. авт.

55

Ее поэзия полна эротических образов – «груди, подобные цветкам лотоса», «стонущие, как море, сердца». Поэтому большинство ее сборников печатались самиздатом и распространялись среди «своих». – Примеч. авт.

56

Таллулу назвали в честь бабушки, которая, в свою очередь, получила свое имя в честь живописного водопада Таллула-Фолз, где ее родители побывали примерно одновременно с ее зачатием. – Примеч. авт.

57

Гретхен Осгуд Уоррен, наследница американской промышленной империи, выпускница Парижской консерватории, актриса и поэтесса. – Примеч. пер.

58

Итальянская актриса, которая наряду с Сарой Бернар считалась величайшей театральной актрисой своего времени. – Примеч. пер.

59

Отсюда название – nickelodeon (nickel – 5 центов). – Примеч. пер.

60

С 1915 года билет в большие кинотеатры стал стоить десять центов. – Примеч. авт.

61

Клара Боу тоже дебютировала в кино, выиграв конкурс журнала «Муви Моушен», но ее сцену вырезали. – Примеч. авт.

62

Американская аптека в начале и середине XX века выполняла и роль кафе, где можно было перекусить, выпить кофе, съесть мороженого. Помещение часто делилось на две зоны: собственно аптека и барная стойка и столики. – Примеч. пер.

63

Вдохновленная трудами Сведенборга и Франца Месмера начала XIX века спиритическая индустрия распространилась по всему миру: лекции с введением аудитории в транс, сеансы гипноза, контакты с умершими через медиумов и спиритические сеансы становились все более популярными. – Примеч. авт.

64

Она играла одну из приятельниц героя, художника по имени Джордж. – Примеч. авт.

65

Дочернюю студию «Мьючуэл Филм Корпорейшн». – Примеч. авт.

66

В Армии спасения действует обычная военная иерархия чинов: сержанты, командиры, генералы и так далее. Звания присуждаются в том числе женщинам. – Примеч. пер.

67

В 1919 году ее временно вернули под присмотр Луизы, когда та вернулась из Европы. А несколько недель в 1920-м она прожила с дядей, Генри Бэнкхедом, чья военная часть находилась на Губернаторском острове. – Примеч. авт.

68

Законы Комстока 1873 года запрещали распространять информацию о контрацепции по почте; именно поэтому поборники контрацепции, например, Маргарет Сэнгер, преследовались по закону. Презервативы начали поступать в открытую продажу в 1918 году из-за широкого распространения гонореи и сифилиса среди солдат, вернувшихся с войны. – Примеч. пер.

69

Позже она шутила, что зря упустила такую возможность. Разглядывая снимок обнаженного Бэрримора – у него все было на месте, – она жалела, что не пополнила список его многочисленных любовниц. – Примеч. авт.

70

В американском кинематографе и театральной индустрии существовало мощное независимое сообщество женщин, которые поддерживали друг друга. В Голливуде им заведовала Алла Назимова – она обладала таким же влиянием, как Натали Барни в Париже. В Нью-Йорке актрисы, сценаристки и даже женщины-продюсеры активно поддерживали друг друга. – Примеч. авт.

71

Крозерс повезло меньше: ее пьесы любили за серьезное социальное содержание, а «Хороших людей» посчитали попыткой завоевать более высокий коммерческий успех. – Примеч. авт.

72

Среди них упоминалась другая молодая актриса – Блайт Дэйли; в 1925 году она «прославилась» тем, что укусила Чарли Чаплина за губу, когда тот попытался ее соблазнить. – Примеч. авт.

73

Таллула играла молодую идеалистку, которая разрывается между браком по расчету с порочным дельцом и любовью к бедному художнику. В «Вэрайети» писали, что «миссис Бэнкхед выглядит умопомрачительно, а драматическая дрожь в ее голосе – бесценный инструмент театральной актрисы». – Примеч. авт.

74

В этот раз они разводились по доброй воле, но их упорство оказалось поистине феноменальным, и через некоторое время они снова заключили брак, а потом опять развелись – уже в третий раз. – Примеч. авт.

75

Джон Пил Бишоп. – Примеч. авт.

76

А к концу 1921 года было продано почти полмиллиона экземпляров. – Примеч. авт.

77

В 1926 году молодая писательница Кэтрин Буш описывала свой литературный стиль как смесь «джаза, коротких волос, ласок и поцелуев, дешевых авто, “Пылающей юности” и мистера Скотта Фицджеральда». – Примеч. авт.

78

Возможно, это был рассказ «Зельда: История колонии Массачусетс» Джейн Говард или «Судьба Зельды» Роберта Эдварда Франсильона. – Примеч. авт.

79

Само слово «свидание» (date) закрепилось в языке лет через двадцать, а до этого многие считали его довольно предосудительным и использовали в кавычках. – Примеч. авт.

80

В переводе на современные деньги около 10 тысяч долларов. – Примеч. авт.

81

Потом один чуть не разбился, и трюки прекратились. – Примеч. авт.

82

За это Скотту заплатили 2500 долларов. – Примеч. авт.

83

Коктейль на основе джина с вермутом и апельсиновым соком… – Примеч. пер.

84

Это выражение так понравилось Фицджеральду, что он вложил его в уста Глории Гилберт, героини своего второго романа «Прекрасные и проклятые». – Примеч. авт.

85

Ее стихотворение 1920 года «Плоды чертополоха» стало гимном беспечности флэпперов: «Я с двух сторон свечу зажгу / На краткий миг в ночи. / Скажу и другу, и врагу: / Прекрасней нет свечи» (пер. Д. Якубова). – Примеч. авт.

86

В то время только начали появляться первые точные данные исследований овуляции. – Примеч. авт.

87

Предвзятое отношение к иностранцам, безусловно, коренилось в повсеместном расизме, окружавшем Фицджеральда с детства. В одном из писем он заявлял, что Европа деградировала, а «негроидный дух осквернил нордическую расу». Также ему принадлежит высказывание, что у итальянцев «душа мавров». – Примеч. авт.

88

Некоторые черты Сэнди перекочевали в персонаж Джордан Бейкер, профессиональной гольфистки из «Великого Гэтсби». – Примеч. авт.

89

Они раздумывали над именем, и некоторое время девочку звали Пэт (сокращенно от «Патриция»), потом Скотти. – Примеч. авт.

90

В Великобритании и Франции аборты тоже были запрещены, но во Франции к ним относились более прагматично и закрывали глаза на их количество, считая аборт одним из методов «планирования семьи». – Примеч. авт.

91

Через несколько лет Кэрри перестала обсуждать вопрос отцовства Жозефины, она не отрицала, но и не подтверждала, что это был Эдди Карсон. – Примеч. авт.

92

Первые французские поселенцы привезли с собой философию просвещенного прагматизма: рабы получали образование и имели возможность купить вольную. Дед и бабка Жозефины и сестра ее бабушки приехали в Сент-Луис с первой волной иммиграции с Юга. – Примеч. авт.

93

Щелочь с добавлением яичного белка и картофельного крахмала. – Примеч. пер.

94

В 1908 году Артур усыновил Жозефину и Ричарда, просто написав свое имя на листке бумаги. – Примеч. авт.

95

Потом Дайер откололась от семейного коллектива и стала известной трубачкой, выступавшей в черных водевилях. Жозефина снова встретилась с ней в Филадельфии в 1921 году. – Примеч. авт.

96

В лучших театрах водевиля, например, в театре «Кит», выступали только белые артисты. – Примеч. авт.

97

Стиль карибской музыки, зародившийся на Тринидаде и Тобаго. – Примеч. пер.

98

Мод тоже бросила мужа, Сэма Расселла, чтобы в последний момент присоединиться к гастрольной труппе. Но ее брак был несчастным, Сэм часто бывал агрессивным. – Примеч. авт.

99

Она стала первой чернокожей певицей, выступавшей в белой опере, и позже взяла псевдоним Катерина Джарборо. – Примеч. авт.

100

Она продолжала отправлять Билли деньги и в 1925 году подала на развод, но в 1928 году американские суды прекратили дело. – Примеч. авт.

101

Потом его опять переименовали – в «Шоколадных ребят» – и отправили труппу на гастроли по Европе, где шоу получило более теплый прием. Эти европейские гастроли сыграли в судьбе Жозефины важную роль, подготовив почву для «Негритянского ревю», благодаря которому она стала звездой. – Примеч. авт.

102

Кроме того, они были вынуждены считаться с безнадежно запутанной иерархией цвета кожи: так, артисты мюзик-холлов, даже белые, по-прежнему красили лицо черной краской, играя в «черном водевиле»; как следствие, черные исполнители, чья кожа была недостаточно черной, начали красить лицо краской, чтобы сойти за белых в гриме. – Примеч. авт.

103

В Первой мировой войне сражалось около 200 тысяч чернокожих солдат, в том числе негритянский 369-й пехотный полк – «адские бойцы из Гарлема». – Примеч. авт.

104

золотая молодежь (фр.). – Примеч. пер.

105

наполненная соком (фр.). – Примеч. пер.

106

Зельда. – Примеч. пер.

107

дорогая (фр.). – Примеч. пер.

108

влюбленный (ит.). Здесь в значении «поклонник». – Примеч. пер.

109

какашку (исп.). – Примеч. пер.

110

сиськи (фр.). – Примеч. пер.

111

В Российской Федерации книга внесена в Федеральный список экстремистских материалов. – Примеч. ред.

112

роковых женщин (фр.). – Примеч. пер.

Content

Джудит Макрелл
Флэпперы

Письмо автора и благодарности

Введение

Глава первая Диана

Глава вторая Нэнси

Глава третья Тамара

Глава четвертая Таллула

Глава пятая Зельда

Глава шестая Жозефина

Глава седьмая Диана

Глава восьмая Таллула

Глава девятая Нэнси

Глава десятая Зельда

Глава одиннадцатая Тамара

Глава двенадцатая Жозефина

Эпилог

Перечень источников

Об авторе

Примечания