Шарики патинко

Посвящается моим корейским бабушке и дедушке — хальмони и харабоджи, — а также Ромену

Патинко — игра коллективная и индивидуальная. Автоматы располагаются длинными рядами; человек стоит перед экраном и играет сам за себя, не глядя на соседа, с которым, однако же, сталкивается локтем.

Ролан Барт «Империя знаков»

Я схожу с поезда и углубляюсь в чешуйчатую кишку станции Синагава. Реклама на цифровых экранах расхваливает зубную пасту, демонстрируя женщину со сверкающим оскалом. Людской поток спешит к выходу. Снаружи рабочие разбирают строительную площадку. Платформа нависает над вишневым парком, разделенным на огороженные участки, где курят, размахивая  руками, офисные работники. Они давят чинарики камнями, напоминающими брикеты соли, которые дают лошадям.

Я следую указаниям госпожи Огавы. Пройти по мосту, ведущему к жилому комплексу, у здания 4488 сообщить о своем прибытии в домофон, подняться в лифте на последний этаж.

Дверь лифта открывается внутри квартиры.

Несмотря на жару, госпожа Огава в пиджаке, махровых штанах и туфлях. Она старше, чем я думала. Видимо, ее старит худоба. Свою дочь Миэко она отправила в магазин. Пока мы ее ждем, хозяйка хочет показать мне квартиру.

Вдоль длинного коридора идеально симметрично расположен ряд помещений. Мы начинаем с ванной. Крошечная комнатка, отделанная пластиком телесного цвета. Я едва там помещаюсь. Напротив спальня, столь же тесная, со стенным шкафом, на полу коричневый ковролин. На кровати два одеяла, одно глаженое, другое мятое, сверху кучей свалены юбки и футболки. Ощутим застарелый запах табака.

— Раньше здесь была гостиница, этаж для курящих, — объясняет госпожа Огава. — Мы переехали сюда, когда она разорилась. Мой муж — инженер, конструктор скоростных поездов. Он принимал участие в расширении вокзала Синагава для включения магистрали «Синкансэн». Квартал развивается. Это здание снова станет гостиницей, к концу месяца предполагается закончить его переустройство, но пока мы здесь единственные жильцы.

Она смотрит на меня с порога, положив руку на ручку двери. Я чуть оглядываюсь вокруг, смущенная этой интимной обстановкой, представшей передо мной в свете лампы без абажура. Окон в комнате нет.

В конце коридора — открытая, в американском стиле, кухня. Почти все пространство занимают газовая плита и книжные шкафы. Из-за пыли на панорамном окне вид лежащего у наших ног мегаполиса размывается.

Госпожа Огава ведет меня обратно ко входу.

— Комната Миэко внизу, — говорит она, приоткрывая наполовину скрытую вешалкой дверь, которая выходит на бетонную лестницу. — Осторожно: чтобы включить свет, нужно спуститься.

Ее голос звучит гулко, как в пещере. Я следую за ней на ощупь, пока не чувствую под ногами резиновый пол. Влажность здесь еще выше. Неоновая лампа, потрескивая, загорается и освещает возвышение со стеклянными перилами

и яму за ним. Пологий спуск заканчивается отверстием для стока, где под углом стоит односпальная кровать.

Госпожа Огава кладет руки на перила.

— Это бассейн. Он не работал даже во времена, когда в доме была гостиница: плесень. С тех пор как мы спустили воду, тут безопасно. Миэко временно спит здесь.

Я наклоняюсь, чтобы лучше видеть. Вокруг кровати письменный стол, комод, коврик для йоги и гимнастический обруч, в зеркале отражаются двойники этих вещей. Перила лестницы продолжены пластиковыми кубами. Мне представляется тетрис — головоломка, в которой геометрические фигуры надо расположить по порядку, заполнив все место.

— Вы любите йогу? — спрашивает госпожа Огава.

Я отвечаю, что не знаю, поскольку никогда ею не занималась. Женщина качает головой.

Мы снова поднимаемся по лестнице. В кухне нас ждет девочка. Стрижка каре, шорты и желтая футболка. Когда она кланяется, приветствуя меня, челка приклеивается к потному лбу.

— Я купила с лососем, — говорит она матери, показывая лоток с готовой лазаньей.

Сейчас всего десять часов утра, но Миэко накрывает на стол, тогда как ее мать открывает устриц, разогревает лазанью в микроволновой печи и кладет нам с Миэко по большой дымящейся порции, а себе маленькую.

Госпожа Огава сняла пиджак. Футболка обтягивает ее ребра и два острых соска. На руке от плеча до запястья заметно проступает вена. Все у нее сухое, думаю я. Кроме пластин лазаньи — они соскальзывают по ее палочкам, и она снова ловит их, вороша розовый бешамель. Время от времени я ощущаю во рту более твердые кусочки, должно быть лосось. Миэко уже закончила есть. Откинувшись на спинку стула, она открывает и закрывает рот, как рыба.

Госпожа Огава вытирает губы и складывает салфетку.

—  Не могли бы вы еще иногда куда-нибудь водить ее?..

— Конечно.

— Я подумала… Для начала вы можете пойти поиграть.

— Хорошо.

На самом деле я не уверена, что правильно понимаю это слово по-японски. Так же как и по-корейски, оно может означать, кроме детских игр, еще и поход куда-нибудь с сотрудниками. Мне почти тридцать лет, детских привычек у меня нет, я не имею представления, чем развлечь ребенка в этом возрасте, и начинаю жалеть о том, что ответила на объявление. Я увидела его в Женеве на сайте филологического факультета токийского Университета София. «Ищу репетитора по французскому языку, женщину, носителя языка, для девочки десяти лет на летние каникулы в Токио». Я как раз собиралась ехать туда в августе к бабушке с дедушкой, намереваясь в начале сентября отправиться с ними в Корею, и боялась, что придется сидеть дома без дела. Госпожа Огава, сама преподаватель французского, была занята подготовкой к новому учебному году и хотела скрасить одиночество дочери. Мы условились, что я встречусь с Миэко несколько раз за время своего пребывания в Токио.

__________

Госпожа Огава скребет свою тарелку, глядя в мою.

— Вам не нравится. Возьмите устриц.

— Нет-нет, — говорю я, запихивая в рот большую порцию.

Но хозяйка забирает лазанью, и Миэко кладет передо мной устрицу. Моллюск, маленькая липкая кучка, сжимается. Я втягиваю его, задержав дыхание.

Удовлетворенная, госпожа Огава интересуется, где я остановилась. Недалеко отсюда, в десяти остановках к северу по линии Яманотэ, у бабушки с дедушкой. Я смущенно умолкаю. По-японски это прозвучало так, как будто они мне чужие. Чтобы сгладить это впечатление, я объясняю, что они корейцы и владеют салоном патинко в своем квартале, Ниппори.

— Маленький зал, — уточняю я. — Они управляют им больше пятидесяти лет, с тех пор как иммигрировали.

Миэко подходит к столу, роту нее уже не дергается. Госпожа Огава поднимает голову с беспокойным видом, который приняла с тех пор, как я ей сказала, что не занимаюсь йогой. На сей раз я лучше понимаю ее озабоченность. В Японии салоны патинко почти приравниваются к казино. Хотя все играют на этих автоматах, они по-прежнему пользуются дурной славой. Заведения патинко имеют собственную банковскую систему, и считается, что они тайно финансируют ведущие политические партии, монополизируют рекламные места в средствах массовой информации и поддерживают теневую экономику. Это относится в основном к большим сетям, таким как «Бриллиант» или «Мерриталь», но не к салону моего деда.

__________

После завтрака госпожа Огава спускается в бассейн, и Миэко раскладывает свои вещи на столе.

— Мы не пойдем в твою комнату?

— Нет, там мама.

Меня она называет по-японски сенсей — учитель. Я прошу обращаться ко мне по имени, Клэр, но у нее не получается его выговорить, выходит «Кёлэру», тогда мы договариваемся на онни — «старшая сестра» по-корейски.

— Онни, — повторяет девочка шепотом, словно чтобы лучше запомнить.

Тетрадь она ведет тщательно. Тема урока — «Согласование прилагательных». Не зная ее уровня владения французским, я довольствуюсь тем, что прошу читать вслух предложения из учебника, поражаясь, до чего он скучный — слепой, без иллюстраций. Миэко говорит без ошибок и предваряет мои вопросы, так что в конце концов я спрашиваю ее, для чего я вообще нужна.

— Это потому, что я репетировала, — объясняет девочка.

— Как это?

— К твоему приходу.

Я вспоминаю, как за столом она водила челюстью, совершенно синхронно со своей матерью.

Я некоторое время смотрю, как Миэко выполняет задание, потом встаю и начинаю ходить вдоль панорамного окна. Отсюда, сверху, виден вокзал, его центральная часть с четырьмя мостами напоминает насторожившуюся рептилию. Окружающие его ряды зданий и электрические провода тянутся до горы Фудзи, которая угадывается в затянутой смогом дали.

Я просматриваю библиотеку. Руссо, Шатобриан. Статьи по литературе, о романтизме в Швейцарии. Книги по истории. Работы о Французской революции. Оттого, что все они находятся здесь, у меня возникает чувство, будто эти произведения рассказывают не о той истории, которую изучала я, а о другой, параллельной, которая как будто вершилась в то же самое время где-то на другой планете.

К часу дня госпожа Огава поднимается к нам в спортивном трико, обтягивающем мельчайшие складки ее тела, чтобы напоить нас королевским молочным чаем с корейскими витыми пончиками из магазина Family Mart.

Когда она снова уходит, я спрашиваю Миэко, почему ее мама носит обувь в квартире, это удивительно для японки.

— Она говорит, что ей важно слышать свои шаги. Но я не имею права об этом говорить.

Мы перекусываем, сидя бок о бок. Этикетка бутылки с Дональдом и Дейзи в купальных костюмах на пляже гласит, что это специальная летняя партия. Я думаю о токийском Диснейленде. Можно было бы повести туда Миэко. Но она, скорее всего, не из тех, кто любит парки аттракционов.

— Куда именно ты хотела бы пойти в ближайшие дни? — спрашиваю я.

Девочка смотрит на потолок, потом на меня, хочет что-то сказать, но останавливается, пожимает плечами и в конце концов отвечает: она не знает, это как я пожелаю. «Могла бы и помочь мне», — с досадой думаю я.

Закончив задание, Миэко интересуется, что ей делать дальше. Я больше ничего не подготовила и придумываю упражнение, чтобы занять время.

Разница во времени еще чувствуется. Я ложусь вздремнуть на диванчике. Вентиляция работает плохо, покрытое конденсатом оконное стекло зрительно уменьшает пространство. Я крупнее, чем жители этой квартиры. Одно неосторожное движение — и я могу все переломать.

Провожая меня к лифту, госпожа Огава вручает мне конверт и со смутным облегчением, что я ухожу, благодарит. Она в пеньюаре и с влажными волосами. Я не попрощалась с Миэко, которая все еще выполняет задание, но автоматические двери снова закрываются.

Я сажусь в поезд до Ниппори. Кусочек пончика застрял у меня в зубах, и я стараюсь вытолкнуть его языком. В конце концов я его проглатываю, но чувствую во рту привкус крови.

Я нахожу бабушку в гостиной на ковре в окружении коллекции игрушек Playmobil. Она лишила их волос. Пустоголовые создания улыбаются.

— Ты где была?

Раздраженная плаксивым тоном, которым она каждый раз встречает меня, я не отвечаю. Она прекрасно знает, где я была. Бабушка копается среди париков, выбирает одну косу и одну прическу с пучком, надевает на двух кукол-женщин и поднимает их к своим ушам.

— Какая тебе больше нравится? Мне надо идти к парикмахеру.

Я смотрю на нее. Заостренный нос; упругий, как у детеныша тюленя, живот.

— Пучок.

— Пойдешь со мной?

Я соглашаюсь, уже стоя на кухне. Кипячу воду для риса, кладу в кастрюлю черную фасоль. Мы едим в одиннадцать часов вечера, после того как дедушка закрывает салон патинко и возвращается домой. Несмотря на преклонный возраст, он продолжает ходить туда каждый день и остается там с утра до вечера. Я снова иду в гостиную открыть окно, чтобы вышел пар.

__________

Ниппори. Это бледно-зеленый квартал, как поезда на линии Яманотэ, которая пронизывает его на подвесных путях. Рестораны корейской кухни, китайской лапши, клубы сумо, большое кладбище Янака на холме и, кроме прочего, салоны патинко. «Бриллиант» и «Мерриталь» делят улицу в части, прилегающей к Ниси-Ниппори, а заведение моего дедушки, «Глянец», находится ближе к Угуисудани.

Наш домик, вклинившийся между двумя многоэтажками, находится через дорогу от «Глянца». Салон можно видеть из окон кухни и гостиной. Фасад пестро выкрашен в краснобелый цвет, как лицо клоуна. Время от времени двери проглатывают одних посетителей и выплевывают других вместе с клубами табачного дыма.

«Глянец».

В противоположность тому, на что указывает название, салон не такой уж кричащий. По крайней мере, не настолько, как «Бриллиант» или «Мерриталь». Чтобы зазывать клиентов, дедушка нанял женщину-сэндвич. Она, должно быть, примерно моя ровесница. С картонными щитами в цветах заведения на спине и на груди она ходит поблизости, от стоянки такси до лестницы, ведущей к станции. Ее скороговорка смешивается с музыкой, доносящейся из круглосуточного супермаркета Family Mart, примыкающего к «Глянцу».

Еще в заведении работает Юки. Профессиональный игрок, тщедушный, в розовом свитере, сутулый, он должен рано утром ждать под дверью, когда заведение откроется, а потом садиться у ближайшего к окну автомата, создавая впечатление оживленной атмосферы в салоне. «„Глянец“ — очень популярное место, заходите!» — как бы говорит его присутствие.

И кроме того, у стойки с камерами наблюдения сидит охранник. На эту роль взяли местного полицейского, вышедшего на пенсию. Японское правительство не предусматривает пенсий для служащих. Те старики, у кого нет накоплений или родных, которые будут о них заботиться, вынуждены трудиться до самой смерти. Почти все салоны патинко нанимают бывших полицейских пенсионного возраста для работы за пультом видеонаблюдения.

Мы едим за низким столиком в гостиной. Дедушка медленными движениями трясущейся рукой отправляет ложку в рот и наконец быстро вдыхает, как будто все старательно положенное в рот может испариться. Время от времени он кладет ложку и наливает стакан соджу. Делает он это осторожно, рука дрожит, но ни капли не проливается. Бабушка, склонившись над своей миской, энергично хлебает, порой поднимая голову и спрашивая у меня:

— Is good? Is good?[1]

Я шепотом отвечаю:

— Йе, мащыссоё, да, очень хорошо.

При них я заставляю себя есть так же медленно, как дедушка, оттягивая окончание трапезы, поэтому молчание между нами становится все более тягостным.

Со времени моего приезда они ни разу не упомянули о нашей поездке в Корею. Ее нужно организовывать, покупать билеты. Я не знаю, как завести об этом речь. Корейский полностью выпал у меня из памяти, пока я учила французский. Поначалу дедушка меня упрекал, но теперь он ничего не говорит. Мы общаемся при помощи языка из простых английских или корейских слов, жестов и утрированной мимики. На японском — никогда.

Когда они включают телевизор, я под предлогом, что хочу спать, удаляюсь в свою комнату на первом этаже, возле ванной. Нужно спуститься по узкой лестнице, такой же, как у Миэко, с той лишь разницей, что пол здесь из дерева, а стены обиты бархатом горчичного цвета. Бабушка с дедушкой хранят там белье и бамбуковые циновки, сложенные в полутьме, которые в детстве представлялись мне гигантскими кузнечиками.

Мебель простая: кровать, письменный стол, несколько коробок с вещами моей матери. В одной из них лежит наша старая «Монополия» в швейцарском варианте, которую мама купила, чтобы дать своим родителям представление о стране, где мы живем.

На тумбочке фотография бабушки примерно в десятилетнем возрасте, круглолицей и пухленькой. За спиной у нее, положив руку на плечо дочери, стоит ее мама. Они гордо позируют — редко какие женщины в Сеуле фотографировались в то время. Обе в национальных костюмах из черного льна. От времени снимок приобрел бежевый цвет, как в Корее, так и в Японии считающийся цветом траура.

Растянувшись на постели, я кручусь, снимая одежду. Ступни касаются изножья кровати. Очень жарко. Синтетические простыни прилипают к животу. В конце концов я разматываю циновку, накрываю ее простыней и укладываюсь на полу в поисках прохлады.

До меня доносится шум улицы. Рев выхлопных труб, цоканье каблуков по асфальту, голос женщины-сэндвича. Ночью ее зазывные крики транслируются в записи через репродуктор, так что они слышны круглосуточно.

Окно находится на уровне тротуара. Лежа на полу, я могу видеть ноги прохожих, направляющихся в переулки Угуисудани, где расположены отели для свиданий. Я в таком никогда не была. Девушки, которые их посещают, меня впечатляют. Большинство из них намного моложе меня, их сопровождают мужчины в серых костюмах.

Я мысленно представляю дорогу. Я знаю ее наизусть, поскольку часто хожу по ней, прогуливаясь до парка Уэно. Нужно пройти мимо заведений «Шалль» с разрезанной черной летучей мышью на крыше, «Трансатлантик», «Монблан», где есть джакузи, «Мечта». Дальше надо шагать до лавки, продающей закуски, с качелями в виде панды, перейти мост над железнодорожными путями, миновать человека в палатке, обогнуть кладбище и добраться до скульптуры кита перед музеем естественной истории, и придешь наконец в парк Уэно. Потом «Старбакс», Университет искусств и затем зоопарк.

Время от времени до меня через потолок доносится смех бабушки.

Я проверяю электронную почту. Друзья давно перестали мне писать, потому что я не отвечаю вовсе или сильно задерживаюсь с ответом. У Матьё редко есть доступ к Сети — он заканчивает писать диссертацию и безвылазно сидит в сельском доме в долине Аннивье. Надо узнать, вышла ли на связь моя мама. Обычно она извещает меня о разъездах моего отца, органиста. Поррантрюи, Цюрих, Райнау, Золотурн, Цолликон, Фрибур — она перечисляет церкви, капеллы, соборы, не упоминая программу, только места, так что я представляю их обоих, две маленькие точки на карте, прыгающие из города в деревню с легкостью, которая меня поражает. Лично мне для поездки в Японию потребовалось собрать все силы. Даже от чтения маминых писем я часто так устаю, что бросаю свои дела и ложусь на кровать, раскинув ноги и руки, как морская звезда.

Но сегодня она не написала.

Вентилятор компьютера громко гудит. Выключив его, я вглядываюсь в темноту. Вслушиваюсь в тишину дома. Больше я не слышу ни телевизора, ни бабушкиного смеха. Только издалека доносится рокочущий голос женщины-сэндвича. Видимо, я ненароком заснула.

Прошло три дня. Я изменила мнение по поводу Диснейленда и Миэко. Все дети любят такие развлечения. В ее возрасте я ходила туда с бабушкой, если мама не возражала, — она всегда считала, что это место не для меня.

Я направляюсь к станции Ниппори. Всю ночь шел дождь, хотя сейчас не сезон муссонных ливней. В этом году в Японии аномально высокая температура.

От влажности картон на спине и груди у женщины-сэндвича коробится. Она отошла на шаг, чтобы укрыться под навесом. Всего на один шаг, иначе ее не увидят с тротуара. Волосы заплетены в косу. Она неподвижно смотрит перед собой, придерживая руками микрофон. Он должен быть прикреплен к кепке. Видимо, резинка растянулась. Я замечаю про себя, что ей надо бы сказать об этом моему дедушке.

У меня остается немного времени до прибытия поезда. Я захожу в Family Mart, бреду в отдел выпечки и перебираю товары в пластиковой упаковке с аляповатым рисунком. У холодильника парень выбирает йогурты. Розовый свитер. Это Юки. Утром я уже видела его. Он вошел через застекленную заднюю дверь, соединяющую супермаркет и «Глянец».

В этот час в салоне играют главным образом женщины, пользующиеся тем, что дети в школе или в летнем лагере, а мужья на работе. Пенсионеры приходят в основном после полудня. В сумерках автоматы берут приступом офисные работники и борцы сумо.

Юки покупает шоколадно-мятный пончик и возвращается в «Глянец». Дверь скользит, слышны грохочущая музыка, залпы высыпающихся шариков. Говорят, что патинко получила название по шуму, который производят шарики в автоматах. Они стучат в стекло, шуршат в пластиковых канавках, бряцают в гнездах, дребезжат сталью и в конце концов с глухим звуком падают в корзину.

Дверь закрывается.

Тишина.

Юки садится за свой обычный автомат, разрывает упаковку пончика, берет его одной рукой, а другую кладет на рычаг. Он смотрит в окно.

Правила простые. Игрок располагается перед патинко, опускает в щель деньги, и шарики в большом количестве подаются на игровое поле. Множество шариков сыплются, падают и отскакивают от череды препятствий, пока не доходят до низу и не проваливаются в одно из трех отверстий, расположенных на уровне руки игрока. Те, которые достигают отверстия посередине, оказываются на специальной площадке. Количество шариков, упавших в это гнездо, пропорционально выигрышу, на который их обменивают, закончив игру.

Больших усилий от игрока не требуется. Единственный способ повлиять на патинко — изменить силу выброса шариков с помощью рукоятки размером с ладонь, которая медленно крутится вправо или влево. Некоторые используют монету, чтобы зафиксировать рукоятку в определенном положении и иметь возможность прикурить. Но опытные игроки знают, что не следует снимать руку, нужно управлять игрой, чувствовать малейшие нюансы. Регулировать рукоятку легким поворотом кисти или едва заметным ослаблением пальцев. Это почти неуловимые движения, но они имеют решающее значение. Нельзя позволять себе ни отвлекаться на соседей, ни ослепнуть от яркого света. Нужно забыть о сигарете. Не слышать ни музыки, ни шума трех сотен машин в салоне.

Четверть девятого. Я покупаю сливы и два пончика и иду к станции под речовки женщины-сэндвича: «„Глянец“ — это страстный танец! Заходи в „Глянец“ японец и чужестранец…»

Выпуклый синий потолок, иллюзия океана. Подвешенная на тросе маленькая русалка машет рукой, здороваясь; рыбий хвост из мочала оставляет за собой бледно-белый след. От страховочных ремней, прикрепленных под комбинезоном, живот бугрится. Внизу крутит головами публика, следя за ней глазами и размахивая камерами. Из искусственного тумана выскакивает король Тритон. Он не живой, это не артист, а робот. Громогласным голосом он предупреждает дочь о прибытии мурен. Ариэль издает крик, брызжет новая струя дыма, русалка делает последний круг и удаляется. Потемки.

На улице начался дождь.

— Тебе понравилось? — робко спрашиваю я Миэко.

— Да.

Минни Маус раздает непромокаемые плащи и розовые зонты. Посетители начинают тесниться вдоль главной аллеи, каждый под своим куском полиэтилена, и над головами образуется покров, напоминающий розовую пену.

— Чего мы ждем? — интересуюсь я у Миэко, обнаружив, что мы оказались в толпе.

— Шествия.

Она держится немного отстраненно.

— Тебе это интересно? — спрашиваю я.

— Мне все равно.

Что же ей нравится? Девочка оглядывается вокруг. Я предлагаю пойти смотреть «Необычайные миры», там почти не нужно ждать. Миэко делает недовольную гримасу, такую же, как при упоминании о «Доме с привидениями».

— «Путешествие Питера Пэна»?

— Хорошо.

Я думаю, она согласилась, чтобы сделать мне приятное.

— Или что-то другое, если хочешь.

— Нет. Это подойдет.

Мы проезжаем над декорацией детских комнат, макетом Лондона, Биг-Бена в полночь. Кабина липкая, пахнет потом. Я держу руки поднятыми, чтобы не прикасаться к подлокотникам. Даже при максимально затянутом ремне между ним и телом Миэко остается пространство. Я не вижу выражения ее лица. Оказавшись перед Капитаном Крюком на Острове пиратов, я нарочно громко смеюсь и преувеличенно восклицаю, когда вагон разгоняется и меня бросает к ней. Девочка оборачивается и слегка снисходительно улыбается мне. Я заканчиваю круг, хватаясь за сиденье.

Когда мы выходим, дождь усиливается. Мы ждем у магазина сувениров. Какой-то мужчина предлагает двум сыновьям выбрать плюшевую игрушку. Акцент австралийский. Оранжевый неопреновый свитер напоминает мне о Матьё. Матьё уже начал заговаривать со мной о детях. В этом парке их мало, в основном молодые пары. Мужчина замечает мой взгляд и улыбается мне. Наверняка думает, что я тоже родительница. Я отворачиваюсь.

Миэко разглядывает головную повязку с ушами Минни Маус.

— Купить тебе уши? — спрашиваю я.

Она мотает головой. Интересуюсь, не хочет ли она пить. Тоже нет. Я поправляю плащ. А вот я хочу. Пусть подождет меня здесь.

В кафе напротив, в «Пещере Али-Бабы», отдыхает Минни. Она сняла накладную голову и большие лапы. Я не спешу, отдыхая в отсутствие Миэко. Я бы хотела ее развлечь. Порадовать. Я бы хотела подергать девочку за уши, натянуть кожу ей на висках, наклониться к ней и настойчиво попросить: повеселись.

Австралиец следует за мной. Он сажает мальчиков недалеко от меня и идет делать заказ. Прибегает официантка, дает ему меню на английском, как и паре французов, и молодым китаянкам. Но только не мне. Меня считают японкой, хотя я никогда еще не чувствовала себя настолько иностранкой, как нынешним летом в сопровождении этого ребенка.

Отец возвращается с подносом, нагруженным булочками с корицей, которые его отпрыски принимаются уплетать, как голодные волчата. Я бегу к Миэко.

Она гладит фигурку Бемби.

— Тебе нравится Бемби? — с надеждой спрашиваю я.

Она кивает.

— Хочешь, чтобы я тебе его купила?

— Нет, не надо.

— Если он тебе нравится, я тебе его подарю. Мне это будет в радость.

— Но я не хочу. Его мама умерла, а папа в конце уходит неизвестно куда.

— Это потому, что он старый. Ему нужно найти укромное место, чтобы умереть.

— Я знаю, — насмешливым тоном говорит девочка.

Мне приходят в голову еще какие-то подробности этой истории. Не люблю эту сказку Уолта Диснея, нахожу ее раздражающей, поскольку олененок всего боится.

— Я не хочу! — повторяет Миэко, когда я направляюсь к кассе с фигуркой в руках.

— Я куплю его для своей бабушки.

Миэко таращит глаза. Заплатив, я кладу фигурку на дно сумки, которую защищаю от дождя рукой. Миэко не спускает с меня глаз. «Король Лев», «Русалочка», «Спящая красавица» — я привозила видеокассеты из Швейцарии в Японию, и мы с бабушкой целыми вечерами смотрели их.

— Это просто сувенир, — говорю я. — Все дети играют со своими бабушками…

— А я нет, — шепчет Миэко, опустив голову.

Тогда я меняю формулировку. Собственно говоря, мы с бабушкой не то чтобы играли, скорее это был способ вместе провести время; кроме того, я не часто виделась с ней, только на каникулах. А дедушка всегда работал в салоне патинко с утра до вечера.

— Патинко, — прерывает меня Миэко. — Вот куда я хотела бы пойти.

Я смеюсь. Она хотя бы знает, что это такое? Девочка поднимает глаза к небу: разумеется, все знают, что такое салоны патинко, они повсюду. Она никогда там не была и просит отвести ее туда.

— Понимаешь, это место не для детей, и…

— Знаю.

Она пристально и серьезно смотрит на меня. Дедушка, конечно, не увидит большой беды в том, чтобы я показала девочке «Глянец». Это проще и дешевле, чем ездить в Диснейленд, расположенный далеко от центра города. Тем не менее я выражаюсь неопределенно:

— Ну, тогда как-нибудь… Можно будет, да.

Миэко улыбается. Наконец-то, думаю я, она похожа на ребенка.

В ресторане квартала «Звездные войны» она выбирает омлет и рис, а я корзиночку с земляникой. Мы садимся около окна. Шествие началось. Ариэль, Золушка, Минни, Микки Маус, Дональд Дак идут вереницей, размахивают в зажигательных танцах руками и поют под фонограмму «Страну счастья». Все широченно улыбаются, даже артисты, привязанные шнурами к повозке Аладдина (рабы?), все выплясывают с довольным, ну просто невероятно счастливым видом.

Миэко равнодушно жует.

— Вкусно?

— Сытно.

Я рассматриваю свою корзиночку. Земляника сверкает на кремовой подушке. Компактно, резиноподобно. Мне приходится отрезать кусок ножом. Во рту вкус сливочного масла. Я выплевываю на салфетку. Земляника слегка помялась под тонким слоем желе.

Дедушка орудует ложкой быстрее обычного. Он опрокидывает стакан соджу и отталкивает полотенце, которое я ему протягиваю.

Накануне, пока я была в Диснейленде, бабушка ездила на поезде на Син-Окубо, корейскую торговую улицу. Она хотела купить длинную лапшу, но пропустила остановку, и ей пришлось бесконечно кружить по линии Яманотэ. Дедушка думал, что я отправилась с ней, и не сразу начал волноваться. Вернувшись, я позвонила в полицию, где нам посоветовали набраться терпения: старики непредсказуемы и сумасбродны. Наконец сотрудник компании «Японские железные дороги» привез бабушку домой — он нашел ее спящей на диванчике для пожилых людей.

— И все это ради лапши? — ворчит дедушка.

— В следующий раз я поеду с ней, — шепотом обещаю я.

— Я и сама могу добраться, — протестует бабушка.

Она уже вышла из-за стола и теперь делает вид, будто читает на диване журнал.

Я ошеломленно смотрю на них. Они живут, словно в монастыре, ограниченном периметром салона патинко. Их социальная жизнь сводится к обмену шариков на всякую всячину: сто шариков — вода в бутылках, тысяча шариков — шоколад, десять тысяч шариков — электробритва, нет шариков — утешительный приз, жвачка. Они не смешиваются с корейской общиной Японии — дзайнити, депортированными во время японской оккупации или бежавшими, как они сами, от Корейской войны.

— Нужно готовиться к поездке, — тихо произношу я. Я еще не заказывала билеты.

Дедушка возражает, что не может покинуть салон в разгар сезона. Я напоминаю ему, что мы собирались поехать на неделю в начале сентября. Он раздумывает. Поговорим об этом завтра. Сейчас время мессы. И согласно установившемуся ритуалу дедушка и бабушка отодвигают низкий стол и кладут две подушки перед телевизором, настроенным на корейский канал KBS World, который транслирует еженедельную протестантскую мессу. Сидя в позе лотоса, с Библией в руках, они внимательно следят за службой. Когда начинается пение гимна, бабушкин звучный голос и дедушкин дрожащий сливаются с хором. Бабушка смотрит вверх, дедушка водит указательным пальцем в такт мелодии. В это время они не обращают на меня никакого внимания.

Наши три миски стоят на столе, образуя рисунок лица: бабушкина и дедушкина — глаза, моя — рот, круглый, как будто удивленный. Я убираю их. Вымыв посуду, я беру пиво и спускаюсь в свою комнату. Говорю себе, что скоро уже не смогу оправдывать свои отлучки разницей во времени.

__________

Я получила письмо от мамы. Мой юбилей через две недели, но она хотела убедиться, что я прочитаю поздравление вовремя. Они сильно меня любят, я их цыпленок, они меня крепко обнимают.

К письму прикреплен аудиофайл — отрывок из радиопередачи из Вербье, транслирующей фестиваль классической музыки. В церкви играет орган. Фрагмент, которого я не знаю. Кода. Финал. Под аплодисменты орган вдруг начинает играть «С днем рожденья тебя». Застигнутый врасплох, организатор быстро бормочет, что, очевидно, сегодня у кого-то из прихожан праздник, и все радуются за неизвестного счастливчика. Аплодисменты усиливаются. Кто-то кричит «Ура!».

Также к письму прилагается фотография. Отец со спины, играет на органе, мама на первом плане, селфи. Она улыбается, лицо искажено неправильной перспективой, двойной подбородок, слишком большой рот и слишком узкий лоб.

Я рассматриваю снимок и скорее отправляю его в архив.

Матьё тоже прислал мне пару слов. Он спустился в деревню, чтобы написать мне. Я по нему скучаю, мне бы понравился домик, где с кровати виден Дан-Бланш. Он спрашивает, получается ли у дедушки работать поменьше, волнуется о здоровье бабушки. Он думает о нас, просит обнять их от его имени.

Его тон меня успокаивает. Он не сердится на меня за наш последний разговор в аэропорту. Матьё уверял меня, что при возникновении малейших проблем я могу рассчитывать на него, я же ответила, что это мои родные, а не его, все будет хорошо. Я прошла таможню и даже не обернулась.

Однако именно заботливость привлекла меня в этом мужчине, когда я посещала его семинар по японскому языку в Женевском университете. Матьё сразу же стал искать причины моего вялого энтузиазма. Я поделилась с ним своими сожалениями, что нигде в Швейцарии не преподают корейский. Это возможно в Берлине, Лондоне, Париже, но я не могла представить себя так далеко от дома и не поехала за границу. За неимением корейского я выбрала японский, рассудив, что знание этого языка облегчит мне поездки к старикам.

— Корейский ты сможешь выучить позже, — приободрил меня Матьё.

Ему легко говорить. С ним мои бабушка и дедушка говорили по-японски. Мы вместе дважды приезжали их навестить. Его присутствие маскировало мои сложности с общением. Матьё целые дни проводил с бабушкой, в то время как я прогуливалась по кварталу со смешанным чувством ревности и облегчения.

Вечером в этой комнате он докладывал мне содержание их разговоров, чаще всего о Корее, об их прежней жизни под японской оккупацией.

— Когда использование корейского языка стало наказываться смертью, мать твоей бабушки предпочла отрезать себе язык, чтобы не учить японский. Ты знала об этом?

Я не знала. Я не знала почти ничего из прошлого маминых родителей. Они не рассказывали об этом ни мне, ни маме. Мне было известно, что они прибыли в Японию на корабле в 1952 году, в возрасте восемнадцати и девятнадцати лет, убегая от гражданской войны в Корее, бабушка была беременна мамой. Ходили слухи, что в Японии процветают области экономики, развиваемые дзайнити. В послевоенные годы у населения не было развлечений — ни кино, ни театра. Господствовал черный рынок, где торговали в первую очередь сигаретами. Корейцы были лишены доступа на биржу труда из-за национальности. И они изобрели игру. Вертикальный экран. Шарики. Механический рычаг. Шарики против сигарет.

Именно Матьё объяснил мне, какое важное значение для японской экономики приобрели салоны патинко. В 1953 году, когда Корея разделилась, народ побежал кто куда мог, и вскоре на всем японском архипелаге уже насчитывалось приблизительно четыреста тысяч таких заведений. В шестидесятых годах, с расцветом других видов досуга, посещаемость салонов постепенно снизилась, но на сегодняшний день все еще осталось более двадцати тысяч залов патинко, управляемых практически только дзайнити и их потомками.

Матьё был удивлен тому, что мои бабушка и дедушка никогда не возвращались в Корею после стольких лет изгнания. В детстве я слышала, как они изредка упоминали, что однажды отправятся навестить родину. Учитывая их преклонный возраст, мы решили отвезти их туда. Матьё донес до них наше предложение. По его словам, мамины родители выразили готовность, и мы запланировали полет в Токио, рассчитывая организовать остальное на месте. Ни он, ни я не знаем Кореи. Через несколько месяцев, готовясь к защите диссертации, Матьё вынужден был отказаться сопровождать меня. Я же только что получила степень магистра, и мне не улыбалось все лето перечитывать его черновики об устройстве семьи в Японии двенадцатого века. Матьё уговаривал меня ехать. И я поехала одна.

Шаги на лестнице. Я оставила дверь открытой. Дедушка в пижаме проходит мимо моей комнаты, машет мне и направляется в ванную. Он, наверно, заметил пиво. Я закрываю дверь, гашу свет и растягиваюсь на полу. Начинаю играть в тетрис на телефоне. Экран мерцает в темноте. Периодически комнату освещают фары автомобилей. Я снова думаю о фотографии родителей. О себе, цыпленке. Цыпленке, который повсюду бегает, спотыкается и падает, и душу подступившее к горлу кудахтанье.

В уголке бассейна Миэко сидит перед перевернутым пластиковым горшком, обхватив руками колени. Только губы у нее шевелятся, открываются и закрываются со звуком лопающегося пузыря. Несколькими днями раньше в бассейн залетела пчела. От страха, как бы она ее не ужалила, девочка накрыла насекомое горшком и теперь боится выпустить.

Я делаю это вместо нее.

Пчела высохла и прилипла к краю горшка. Я ее стряхиваю. При падении на пол лапки и крылья отваливаются от тельца.

— Я ужасная, — стонет Миэко.

Кладу руку ей на плечо.

— Такое случается…

— Ты не понимаешь, — отвечает девочка. — Я хотела, чтобы она умерла. Я ужасная.

Она слабо стучит головой о стенку, повторяя, что она ужасная, ужасная.

Я поднимаюсь в ванную, чтобы сбросить мертвую пчелу в унитаз. Смотрю, как трупик кружится в потоке воды, и мне приходит в голову, что в Швейцарии пчелы не редкость, но откуда она взялась здесь?

__________

Когда я снова спускаюсь, Миэко ничком лежит на кровати, лицом в подушку, совершенно неподвижная под гривой черных волос. Меня посещает мысль, что она мертва.

— Тебе эта комната кажется странной? — приглушенным подушкой голосом спрашивает она.

— А?

Она поворачивается, лицо у нее раскраснелось.

— Ты странно смотришь.

Хотя я отнекиваюсь, она говорит, что и сама ее ненавидит, и мне жаль, что я обманула девочку.

— Ты умеешь плавать? — интересуюсь я.

Миэко отвечает, что очень хотела бы научиться, но мама считает бассейны источником инфекции. Я уверяю ее, что она не много потеряла. Я никогда не любила плавать.

— Патинко ты равно не любишь, — заявляет она. — Ты ничего не любишь.

— Надо говорить «тоже не любишь». И с чего ты это взяла? Неправда, что я ничего не люблю.

— Почему же мы туда не ходим?

— Мы пойдем, я же сказала.

— Когда?

— Скоро.

— Обещаешь?

— Обещаю, — не особо убедительно отвечаю я.

Я раскладываю на столе задания, которые на этот раз подготовила заранее. Миэко жалуется, что проголодалась. Я вынимаю из сумки сливы и пончики, купленные в супермаркете.

— Пончики! — восклицает девочка. — Мои любимые!

Она протыкает одну сливу и кладет ее на пончик, чтобы сделать человечка со скрещенными ногами.

— Это я, только блондинка, — говорит Миэко, водя им на уровне своих ушей.

— Прекрати, ты похожа на мою бабушку.

Она хохочет и выражает желание ее увидеть.

— Не знаю, возможно ли это, — осторожно отвечаю я.

— Почему? Когда мы пойдем в патинко…

— Бабушка не ходит в патинко, только дедушка. Она сидит дома. А в городе она теряется.

— Почему? Не знает его?

— Она старенькая. Токио — не совсем ее дом.

Миэко задумчиво кусает губы. Представляю, как отнеслась бы бабушка к перспективе подобной встречи: особенно ей не понравилась бы необходимость говорить по-японски.

— Она обрадовалась твоему подарку, Бемби? — интересуется Миэко.

Я бормочу «да» и спрашиваю, есть ли у нее цветные маркеры — я не нашла их в ящиках стола.

— Ты знаешь, — продолжает девочка, — однажды я видела ланей, на Миядзиме. Они гуляют на воле, но, поскольку люди дают им угощение, они глупеют и начинают умирать. Разучиваются находить себе пищу. Или заболевают диабетом.

Миядзима. Остров известен своим святилищем на берегу, с построенными на песке красными воротами, которые во время прилива возвышаются над водой. Матьё хотел его посетить, но в конце концов мы остались с бабушкой и дедушкой.

— Я ездила туда на поезде с папой. Мы сидели впереди с машинистом, и папа проверял, чтобы все работало правильно, это ведь он создал тот поезд. А я не кормила ланей. Но один олень все равно ходил за мной повсюду, даже утром стоял у гостиницы, ждал меня всю ночь.

Я поддразниваю Миэко: уверена ли она, что это был самец, раз их там много? Она смотрит на меня с удивлением, выпучив глаза. Я поскорее объясняю, что шучу. Девочка выпрямляется и опирается на локти.

— Когда-нибудь у меня будет настоящая комната. Но мы не можем уехать, пока не вернется папа.

— А где он?

— Ты разве не знаешь? Однажды он сел в поезд и не вернулся.

Я поворачиваюсь к ней. Миэко падает на матрас, и он содрогается. Я вспоминаю, как сказала ей в Диснейленде об отце Бемби, который должен умереть.

— Прости, я не знала.

Она отвечает, что ничего страшного, это было давно.

— Но как папа найдет нас, если вернется, а нас нет?

Она испускает долгий вздох, который кончается свистом.

Мне неловко, и я предлагаю приступить к занятию.

— А чем занимается твой отец? — спрашивает она.

Я вкратце рассказываю про орган, уроки, мессы, концерты. Миэко слушает внимательно, задает вопросы про инструмент. Я затрудняюсь на них ответить и немного сухо произношу:

— Ну ладно. Нам надо заниматься.

Девочка неохотно пересаживается за стол.

__________

У меня не хватило смелости взять упражнения из японского учебника. Вдохновляемая воспоминаниями, я подготовила сценки. Нужно разыграть диалог между девочкой и мальчиком, который я проиллюстрировала схематичными рисунками, выполненными цветными маркерами. Я начинаю:

— «Здравствуй, Кароль, меня зовут Мартин. Хочешь поиграть со мной?»

— «Почему бы и нет?» — отвечает Миэко.

Я сдерживаю смех. По-французски она говорит гнусавым голосом и меня больше не пугает.

— «Ну давай! Во что будем играть?» — Я смотрю на нее и сама тонким голоском произношу ответ: — «Во что хочешь!»

Она хмурится, не понимая: я взяла на себя ее роль. Объясняю ей, что не важно, кто за кого говорит.

— Я сейчас должна изображать девочку?

— Это все равно, — повторяю я.

Миэко откидывается на спинку стула:

— У меня не получается.

— У тебя очень хорошо получается. Продолжай.

Она пристально смотрит на меня:

— Вообще-то ты не настоящая учительница.

— Французский — мой родной язык.

— А я думала, японский.

— Разумеется, нет. Ты знаешь, что моя прабабушка отрезала себе язык, чтобы не говорить по-японски? — Я высовываю язык и изображаю: — Вот так. Ножом.

Ей, наверно, было больно, — кривится Миэко.

— Конечно. Она умерла.

Я выразительно смотрю на девочку. Она приступает к упражнениям, а я занимаю ее место на кровати. Я жалею, что меня занесло. Она еще мала, чтобы понимать такие вещи, на нее это не производит впечатления. По обоюдному согласию мы решаем отложить задания и побеседовать для души, по-французски, по-японски.

— Ты не расскажешь об этом маме?

— Нет, не буду.

Остаток дня мы проводим, играя в тетрис на моем телефоне. Я в рассеянности. Думаю про фотографию моих родителей. Меня беспокоит, что мама постарела. Я впервые заметила, что она стареет.

— Если хочешь, — предлагаю я, — поедем посмотрим ланей. Настоящих.

— Где?

— В зоопарке Уэно. Это недалеко от дома моих бабушки и дедушки.

Девочка сияет:

— Договорились.

Когда возвращается ее мать, Миэко рассказывает ей, как провела день. Меня переполняют чувства, и я запираюсь в ванной. Со времени моего первого визита там собралась пыль. Никакой косметики нет. Только мыло и флакон шампуня. Я тщательно мою руки. Я чувствую себя грязной. Непрерывный дождь закончился тем, что городской сор ручьи понесли по улицам, он проник в мои поры и пропитал пот, как будто земля извергает свои токсины через человечество, которое покрывает ее словно шерстью.

Сейчас госпожа Огава сидит одна на диване. Она приглашает меня присоединиться к ней, показывая на спинку, и расспрашивает о нашей поездке в Диснейленд. Я слегка приукрашиваю согласие между мной и Миэко.

— Она нелюдимая девочка, — наконец говорит госпожа Огава. — Я рада, что она с вами поладила.

Я вежливо улыбаюсь.

— Что вы думаете о ее французском?

Она хорошо говорит.

Я интересуюсь, почему госпожа Огава не попросила одного из своих студентов позаниматься с ней.

— Я преподаю литературу, не язык, — отвечает она. — Да и вообще мои студенты… это слишком сложно, понимаете… Визиты домой…

— Разумеется.

— Ну вот так. — Хозяйка слегка улыбается. — И к тому же это был подходящий случай познакомиться с вами. Мне бы хотелось отправить Миэко в Швейцарию, позже, когда она будет учиться в старшей школе.

Она говорит, что сама училась там, и вспоминает тот период жизни с любовью.

— Вы читали «Хайди»[2]? — спрашивает она меня, перебирая книги.

Я пытаюсь припомнить сюжет романа о девочке, живущей в Швейцарских Альпах. Должно быть, мама читала мне его. У меня остались смутные представления, что-то там про кочергу.

— Я видела аниме задолго до того, как узнала, что существует книга, — продолжает госпожа Огава, — и была уверена, что это японская история. Йоханна Спири страдала от депрессии, но вы наверняка об этом знаете, раз живете в Швейцарии.

Я бормочу, что не знала об этом. А моя собеседница продолжает:

— Она не могла написать эту книгу, пока была занята воспитанием сына. У вас есть дети?

— Нет, — очень быстро отвечаю я.

Госпожа Огава бросает на меня быстрый взгляд.

— Если заведете, желаю вам мальчика. Девочка однажды будет сравнивать себя с вами. Поневоле.

Она берет с полки папку с фотографиями, просматривает ее и вынимает одну карточку.

— Швейцария так далеко… — говорит она, размахивая снимком, словно чтобы проветрить воспоминания, после чего вручает его мне.

Скрещение трамвайных путей, колокольня с зеленой черепичной крышей. Я узнаю Парадеплац в Цюрихе и думаю о «Монополии», о своей бабушке, которая ищет среди названий полей игры наш город, которого там нет. Мы с мамой забавы ради нестираемым маркером заменяли Парадеплац в Цюрихе на Ивердон-ле-Бен, что делало нашу площадь Песталоцци самой дорогой в Швейцарии.

«Понимаешь, — объясняла я бабушке, которая не догадывалась, что мы шутим, — это как если бы мама сказала, будто мы живем, я не знаю, на Манхэттене или на Елисейских Полях в Париже».

«Окей! — восклицала тогда бабушка. — Париж — окей, окей, Париж…»

Госпожа Огава вынимает другие фотографии, которыми размахивает точно так же, прежде чем показать их мне: собор в Лозанне, Федеральный дворец в Берне, Медвежий парк.

— Видите ли, — говорит она — я не могу отпустить туда Миэко, пока она не овладеет языком.

— Она может выучить его на месте…

— Исключено. Школа с очень высокими требованиями, она рискует просто не поступить туда. — И твердым тоном добавляет: — Но возможно, Миэко не сможет поступить. Это как и у вас, верно? В сущности, вы никогда не будете говорить по-японски.

Я аж поперхнулась, услышав подобное заявление. С первой встречи мы общаемся только по-японски. Я пытаюсь поймать взгляд собеседницы, но она отворачивается к окну. Лучи солнца причесывают город, обесцвечивают гору Фудзи. Последние из них проникают в здания.

— Я не знала, что ваши родители держат салон патинко, — произносит госпожа Огава.

— Дедушка с бабушкой. Откуда вам было знать?

— А на родине они не могли работать?

— В Корее?

Она наклоняет голову, как будто говоря, что это очевидно.

— Азартные игры в Корее запрещены. Здесь бабушка и дедушка чувствуют себя хорошо, у них много работы.

Я подчеркнула эти слова интонацией. В Японии тоже запрещены азартные игры. Патинко таковыми не считаются, поскольку шарики обмениваются не на деньги, а на сласти, туалетную бумагу, бутылки воды, зубную пасту. Или же на домино. А их уже по выходе из заведения можно продать в кассе, расположенной у каждого салона, на условиях анонимности.

— Они, наверно, скучают по своей стране.

Нет, — вру я.

— Это, однако, довольно близко — максимум два часа лету.

— Все не так-то просто.

На самом деле ничего подобного, думаю я. Бабушка и дедушка никогда не сядут в самолет, но ведь в Корею можно добраться на поезде и по морю. Токио, Нагоя, Киото, Син-Осака, Хиросима, Хаката. Три часа на пароме до Пусана, поезд до Сеула. Проще простого.

Госпожа Огава теребит фотографии:

— Я ничего не имею против самой по себе патинко. Но на улице постоянно находят детей, чьи мамаши играют, некоторые из малышей едят нерегулярно, в зависимости от проигрыша или выигрыша родителей…

— У моего дедушки в салоне не так, — заявляю я, униженная необходимостью оправдываться.

— Разумеется.

Она хочет что-то еще сказать, но передумывает. Я испытываю соблазн что-нибудь добавить, измыслить историю про мафию, но понимаю точку зрения собеседницы и неохотно заверяю госпожу Огаву, что не поведу туда ее дочь, отдавая себе отчет, что это обещание идет вразрез с данным мною Миэко.

Госпожа Огава с заметным облегчением отворачивается к окну. В нем появились наши отражения. Я замечаю, что она старается не смотреть на меня. Ее взгляд теряется где-то на Токийской башне, по форме повторяющей Эйфелеву.

— Собственно, — произносит она, — это не так-то плохо… Уехать жить в Японию, хоть бы и в Ниппори. Холм защищен от землетрясений. По этой причине там устроили кладбище.

— Миэко рассказала мне об отце.

Молчание.

— Что именно?

— Немного…

Госпожа Огава грустно улыбается.

— Знаете, в Японии каждый год исчезают тысячи людей. Некоторые даже обращаются в частные организации, которые помогают получить новые документы. — Она поворачивается ко мне: — Я вам это говорю, чтобы не было недоразумений. Это не имеет отношения ни к Миэко, но ко мне. Его уход, видите ли, не был… предательством.

Я смотрю на улицу. Гору Фудзи поглотил мрак. Город предстает в темноте грузной массой, живым ковром. Очертания квартиры тоже постепенно расплываются. Я начинаю двигаться с осторожностью. Без вида за окном мне невыносимо. Я задыхаюсь. Передо мной встает образ Матьё в его сельском доме, и я думаю вслух:

— Это был прекрасный день. Мы видели гору Фудзи.

— Вы находите? — Госпожа Огава приближается к окну.

А я не выношу эту высоту. У меня от нее головокружение. Я люблю, когда туман заволакивает окрестности. Он закрывает горизонт, создает впечатление, что бывают времена, когда мы имеем право ничего не видеть. Не видеть, как что-то наступает. — Она издает смешок. — Когда думаешь об этом… Поезда. Нужно бы скорее строить корабли и перевозить всех жить на воду.

Госпожа Огава включает свет, и квартира приобретает совсем другой вид. Я поднимаюсь.

— Думаю, мне пора.

— Вы не останетесь? Я имею в виду, на ужин. Я купила устриц.

— Меня ждут бабушка и дедушка…

Она просит меня задержаться на минуту, идет в кухню и, вернувшись, дает мне банку с сероватой жидкостью.

— Это для ваших стариков. Маринованные.

Я кладу банку в сумку. Внутри угадываются бултыхающиеся устрицы с почерневшими от соевого соуса ободками. Госпожа Огава вызывает лифт. Я прощаюсь с ней, называя профессором. Она поправляет меня. Просит звать ее Анриеттой и говорит при этом быстро, словно чтобы скрыть мгновенный стыд.

— Анриетта, — произношу я.

Опершись спиной о стенку вагона, я смотрю на отражения пассажиров в окне напротив. Юноша в наушниках, склонившийся над телефоном. Три молодые женщины на высоких каблуках. Макияж одной сочетается с оправой очков ее соседки, третья надевает поверх костюма серую балетную пачку, которую потом снимает. Субботний вечер, напоминаю я себе. Несколько мужчин наблюдают за ними. Чуть дальше еще одна молодая женщина. Круглое лицо, мягкие руки. Брюки сидят на ней плохо, их надо укоротить. Двигая ногами, я замечаю, что это касается и меня тоже. Я выпрямляюсь и, чтобы скрыть смущение, делаю вид, будто играю в тетрис.

Попутно думаю о госпоже Огаве, Анриетте. О «Глянце». Его блестках, зеркальных шарах. Мама ограждала меня от них, хотя мы проводили у ее родителей всего две или три недели в году. Игроки чувствовали запах мяса на гриле, сигаретный дым. Зимой становилось холодно, когда открывались двери. Музыка, молчание посетителей. Запах пота. Сосредоточенность. По отношению к автоматам я испытывала смесь любви, страха и сожаления, словно завороженная, наблюдала, как шарики неустанно извергаются, сталкиваются, желоба едва только наполняются и тут же опустошаются, не переваривая их.

У дедушки тогда еще были волосы, тщательно расчесанные и приглаженные маслом, которое используют борцы сумо. Потихоньку от мамы он позволял мне расставлять призы на витрине. По вечерам он обходил автоматы, проверял каждый из них и записывал неисправности, чтобы устранить их. Не допускал ни малейших изъянов.

Может быть, только однажды произошел курьезный случай, связанный с поломкой. Какой-то человек опустил монету в булькающее чрево своего аппарата, но шарики не выпали. Вообще ни одного. Клиент бросил следующую монету. На экране вспыхнуло: «Ошибка». Мужчина уставился на экран. Экран заморгал. Раз, второй. И потух. Игрок позвал моего дедушку, и тот предложил ему пересесть к другому автомату, пока чинят этот, но посетитель принялся вопить, что это его машина, он никогда ее не поменяет, и попытался сдвинуть ее с места, обхватив руками. Дедушка старался вразумить его, однако этот тип, будто клещами, вцепился в автомат и, когда дедушка пригрозил позвонить в полицию, разразился слезами. Я испугалась и спряталась за стойкой администратора позади коробок с содовой. Наконец бузотер ударил кулаком в экран автомата, обозвал дедушку мошенником, заорал, что поломка машины подстроена, и указал на охранника. Но тот тоже не отреагировал на его обвинения. Тогда клиент обругал всех собаками и вышел. Не успел он скрыться из виду, как автомат изверг порцию шариков. Неостановимый поток. Они перелились через края всех желобов, посыпались на пол, поскольку подачу больше никто не регулировал, покатились, ударяясь о другие машины и ноги посетителей, пока не достигли стены, возле которой остановились.

Со своей обычной медлительностью, среди равнодушия игроков, дедушка собрал их один за другим и снова загрузил в автомат. Закончив, он пошел искать меня в моем убежище. Видимо, он почувствовал растерянность внучки, поскольку, посмотрев мне в глаза, сказал, что в происшедшем никто не виноват. Когда-то машины управлялись вручную, а теперь это компьютеры, которые порой выходят из строя.

Я прибываю в Ниппори. Семь часов вечера, небо антрацитовое. Над электропроводами кружат вороны. Перед китайским рестораном выросла очередь.

«„Глянец“ — это страстный танец! Заходи в „Глянец“, японец и чужестранец…»

Я замечаю, что микрофон снова крепится к кепке женщины-сэндвича. Обращаю внимание на ее обувь — белые кроссовки, шнурки с помпонами, как у меня, завязанные двумя узлами, один поверх другого. Она слегка поворачивает голову в мою сторону. Я делаю вид, что рассматриваю автоматы. У самой витрины играет Юки. За стойкой вижу охранника перед камерами и дедушку, который склонился над чем-то. Я бы с удовольствием зашла поздороваться с ним, посмотреть, что изменилось, какие призы он предлагает нынче, но вновь вспоминаю разговор с Анриеттой: я думаю о Миэко, и это меня удерживает. Вместо салона я иду в Family Mart и покупаю пончик.

Син-Окубо — корейская улица Токио. Магазины косметики, картонные знаменитости из мира поп-музыки и телесериалов в натуральную величину. Тротуары кишат японскими подростками. Они толпятся в очереди перед фургонами с японскими шашлыками, крепкий аромат карамели распространяется на триста метров. Син-Окубо. Небывало длинные шампуры с кусками курицы на гриле.

Мы с бабушкой искали ее парикмахера и не нашли его. Мы стоим в конце улицы, перед нами наводненный транспортом проспект. На другой стороне возвышаются небоскребы элитного квартала Синдзюку. Бабушка хочет перейти дорогу, поискать дальше. Я говорю ей, что мы уже достигли границы корейского квартала, заведение, должно быть, закрыто, нужно возвращаться.

— В любом случае тебе не нравится моя голова, — бормочет бабушка. — Ты всегда странно на нее смотришь.

— Что за чепуху ты болтаешь!

Я сразу же извиняюсь. Я устала. Это от жары. Из-за женщины-сэндвича. Не могу больше слышать ее, она мешает мне спать. Громкоговоритель неумолчно стрекочет. Бабушка тянет меня за рукав, чтобы сказать кое-что на ухо. Нужно быть добрее с этой девочкой. Она работала хостес в одном баре. Однажды вечером среди клиентов оказался ее отец. Опьянев, он стал приставать к ней, не отдавая себе отчета, что это его собственная дочь, и, когда она его оттолкнула, разбил бутылку о ее голову.

— Она простовата, видишь ли, — говорит бабушка, постукивая пальцем по виску. — У нас работает с января.

— Ей, наверно, так холодно… — бормочу я.

— Дедушка сделал обогрев.

— Ну как же, такой толстый картон, конечно, хорошо согревает!

Не заметив моей насмешки, бабушка охает:

— Айгу, йеппун секхи, бедная крошка, бедная крошка…

Я отвожу бабушку в парикмахерскую с самой броской вывеской и испытываю к ней жалость, увидав модную клиентуру. Женщина с розовыми волосами усаживает ее, спрашивая, чего она желает. Бабушка хочет покраситься в черный цвет с одной синей прядью. Парикмахерша взглядом спрашивает моего одобрения.

— Синей, — повторяет бабушка.

Что бы я ни сказала, она все равно на меня рассердится. Я углубляюсь в чтение журнала.

Во время мытья головы она начинает болтать. Парикмахерша кивает. Бабушка входит в азарт.

Она рассказывает обо мне, расхваливает мои языковые способности, загибает пальцы: внучка говорит на французском, немецком, английском, итальянском. Я недовольно кривлюсь: она преувеличивает. «Швейцария» она произносит как «Суитсари». Девушка слушает ее с фальшивым удивлением. Когда бабушка начинает заливаться соловьем, как хорошо я изучила корейский, я больше не могу выносить этого лицемерия и встаю.

— Ты бросаешь меня? — с беспокойством спрашивает она.

Я бормочу, что вернусь. Выйдя на улицу, я закрываю глаза и подставляю лицо солнцу. Под веками образуются точечки света. Ослепленная, я стою так несколько мгновений.

Еще не так давно бабушка играла со мной, обучая корейскому: наклеивала мне на лицо скотч и просила произнести слова «рот» — ип, «глаз» — нун, «подбородок» — тхеок, «губы» — ипсуль, «нос» — кхо. При каждом правильном ответе она осторожно снимала соответствующую часть ленты.

«Вот так накрываем твое кругленькое личико, самое красивое в мире, моей девочки, внученьки, моей конфетки, моей крошки, моей карамельки».

Смеялась, гладила меня. Но однажды вечером, когда я несколько раз споткнулась на словах, она оторвала весь скотч одним рывком, мне обожгло лицо, и бабушка заявила, что раз я забыла эти слова, то останусь умственно отсталой.

Я иду в супермаркет купить рыбный бульон, квашеную капусту, лапшу, которую хотела бабушка, и сгущенное молоко. Я заметила, что она его любит — вечером перед сном часто лакомится им даже после того, как почистит зубы.

Вернувшись к парикмахерской, я вижу бабушку на тротуаре. Она отчаянно крутит головой, высматривая меня. Волосы еще влажные.

— Пне ты ходишь? — брюзжит она, когда я приближаюсь.

— Тебе не высушили волосы?

— Я ушла, как и ты. Она мне не понравилась, эта особа. Иде ты была?

— Ты же видишь, — говорю я, приподнимая пакет с покупками. — Я взяла твою лапшу.

— Я хотела сама ее купить. Как ты выбирала лапшу? — Она копается в пакете. — Сгущенка! Ты тоже ее любишь! Почему же ты молчала?

Мы идем на станцию. Бабушка блаженно улыбается и цепляется за мою руку. Мы потихоньку ковыляем, я замедляю шаг, она поспешно семенит, синяя прядь порхает на уровне моего плеча.

— Ты заплатила за окраску? — внезапно спрашиваю я.

— А как же? Что я, по-твоему, воровка?

На станции она сообщает мне, что на ее проездном закончились деньги. Автомат на ремонте, приходится обратиться в кассу. Бабушка бросает взгляд на кассиршу, колеблется и передает мне билет:

— Иди ты. Я ничего не вижу.

Мы обмениваемся полными сомнения взглядами. Я прекрасно понимаю, что она меня обманывает: не хочет идти в кассу, потому что там нужно говорить по-японски. Сцепив руки, бабушка ждет меня в углу зала.

На перроне я интересуюсь, приходило ли им с дедушкой в голову, что настанет день, когда они не смогут заниматься салоном патинко. Бабушка раздраженно отмахивается. Она подсчитала: на свои сбережения они могут прожить четыре года. В любом случае, она уже старая кошелка и не протянет так долго, к тому же я ведь видела деда, он умрет раньше нее, а если он умрет, то и она тоже. Я смотрю на нее в потрясении. Бабушка смеется: она меня разыграла. Я настаиваю на своем вопросе. Всерьез. Лестницы в доме крутые, на них можно упасть. Не могут ли они переехать, а управление «Глянцем» передать кому-нибудь, например охраннику? Бабушка отвечает, что дедушка чувствует себя хорошо, зато охранник — дряхлая развалина, к тому же у него нет средств, он же японец.

Я забыла, какими налогами обременены японцы в мире патинко. Дзайнити же правительству не подчиняются.

— Я всегда могу печь пончики, — заявляет бабушка. — Моя мама пекла их в Сеуле. Мы жили на это во время войны. Я буду продавать их в Син-Окубо.

— Витые, как в Family Mart? Мы с Миэко их ели.

— Айгу! — фыркает она. — Эти слишком сладкие, японцы всюду сыплют сахар без меры.

— А пончики «Налим» ведь корейские, да? Миэко их обожает.

— А кто это?

— Ты прекрасно знаешь. Девочка, с которой я занимаюсь.

Бабушка молчит.

— Она хотела познакомиться с тобой.

Снова молчание.

— Зачем? — спрашивает она наконец.

— Не знаю. Просто так.

Я искоса смотрю на нее. Она не отрывает глаз от рельсов. Щеки у нее розовые. Слышен гул прибывающего поезда. Я хватаюсь за бабушку.

— Э-э! Не беспокойся, — заверяет она меня. — Когда я стану старой каргой, буду печь пончики!

Поначалу нельзя понять, что это — приближение поезда или подземные толчки. Я такого катаклизма еще не переживала. Это не столь сильная тряска, которую чувствуешь даже во сне. Каждый раз перед сном я пытаюсь принять устойчивое положение на случай мощного землетрясения, хотя и знаю: случись оно, ничто не поможет.

Уже в девятом часу мы прибываем домой. Я проголодалась, бабушка тоже. Я предлагаю приготовить одно из ее любимых блюд, например лапшу, я сварю. Она отказывается, сказав, что нужно подождать дедушку. Возражаю, что мы ему отложим порцию. Но бабушка качает головой: есть одному очень грустно. Так что лапша в другой раз, сегодня разогреем остатки бэнто.

Каждый день бабушка ходит покупать набор готовых блюд в ларек на углу улицы, и пустые контейнеры в конце концов громоздятся горкой за кухонной дверью, едва ополоснутые и еще жирные. Это меня просто поразило. Я храню воспоминания о часах, проведенных вместе за стряпней — приготовлением рыбного паштета, лепешек с говядиной, бульона с водорослями, рагу с квашеной капустой, иногда сладостей, блинчиков с красной фасолью, парфе с медом. Мы запирались на кухне на весь день, бабушка повязывала мне свой фартук, сама изображала шеф-повара, а я — поваренка, отвечающего за чистоту. Бабушка никогда не приступала к делу, пока кухня не была вымыта до блеска. Мы стояли друг напротив друга, чтобы можно было развернуться в тесном помещении. Давно ли бабушка начала покупать готовые блюда?

«Ничего, ничего, я сплю», — заверяла она меня, гладя по спине, когда я с беспокойством осведомлялась, не скучает ли она одна в доме.

А есть ли что-нибудь почитать? «Почитать?» — переспрашивала она с пренебрежением. Я не настаивала. Думаю, это был ее способ скрыть стыд из-за необразованности. Она хотела бы быть юристом. Адвокатом. Это Матьё мне доложил. Но случилась война в Корее, побег в Японию, да и в любом случае родители запретили бы ей посещать университет, поскольку она была девушкой.

Чтобы забыть о пустом животе, я кипячу воду и завариваю кувшин черного чаю, который остужаю, бросив туда кубики льда. Добавляю концентрированное молоко. В гостиной бабушка включает телевизор. Я предлагаю ей вместо этого поиграть в «Монополию». Она с радостью соглашается.

Мы разворачиваем на низком столе игровое поле. Бабушка выбирает фишку в виде тачки, а я — наперстка. Мы с ней не играли уже двадцать лет. Мне приходится прочитать инструкцию, чтобы освежить в памяти правила. Для начала бабушка ставит отели на место домиков, которые считает слишком маленькими, не заботясь узнать, принадлежат они ей или нет.

— Это моя территория, — указываю я.

Она бросает кости. От удара дома сдвигаются.

— Видишь, — говорю я, — они сами вернулись в нужное место.

Увлеченная игрой, бабушка не обращает на меня внимания. Ей выпадает дубль, и она передвигает свою тачку на клетку «Простой визит», дающую право на еще один бросок. Снова дубль. Ее тачка прибывает в Лозанну, на рю-де-Бур, которую она покупает. Третий бросок.

— Дважды шесть! — восклицает бабушка. — Видела, как мне повезло!

— Вообще-то нет, — поправляю я, проверив. — На третьем дубле ты попадаешь в тюрьму.

За что? Я ничего не сделала.

— Это же игра. Такие правила. Дело случая.

— Ты просто завидуешь, — смеется она. — И жульничаешь.

Я не могу доказать ей обратное, поскольку инструкция на французском, немецком и английском, а ни одного из этих языков бабушка не понимает. У нее есть выбор: или заплатить выкуп и выйти, или пропустить три хода.

— Это не смешно, — говорит она.

Я ей уступаю. Логичнее было бы играть втроем. С моей мамой. Бабушка хочет начать заново. Чтобы не топтаться на месте, я предпочитаю позволить ей играть, чем остаться в тюрьме; я меняю наши фишки.

Лед в кувшине растаял. Над молоком проступает слой воды. Я перемешиваю чай своей ложкой. В кувшине образуется туман, и настой становится непрозрачным. Я делаю глоток. Вкус не отличается от королевского молочного чая, который я пила у Миэко, если только сахара меньше.

Когда я поднимаю голову, бабушка пристально смотрит на меня.

— Мой ход? — спрашиваю я.

Она интересуется, все ли у меня хорошо.

— Все прекрасно. А у тебя? — растерянно отвечаю я.

Она тоже смущена моим ответом, автоматическим, как будто чужому человеку.

— Все хорошо, правда. А у тебя? — медленнее повторяю я.

— Ты устала, — произносит бабушка. — Ты говорила это раньше, в Син-Окубо. Ты слишком много работаешь.

— Да нет же, я ведь ничего не делаю.

Это правда. За исключением занятий с Миэко я провожу большую часть времени в своей комнате на циновке, ища сведения о Корее или играя в идиотские игры на телефоне. Прошло уже две недели, а поездка так и не организована, в панике думаю я.

Бабушка вынимает из коробки новые фишки: башмак, утюг, коня и машину — и расставляет их на игровом поле.

— Тебе неинтересно.

— Почему? Интересно.

— Я тебя не заставляю. Иди играй. А я посижу в гостиной. — Она указывает на лестницу: — Ok, ok, go, go[3].

— Но мне и здесь хорошо, с тобой!

Она снова поднимает голову:

— Правда?

— Конечно! Давай продолжим.

Я бросаю кости и передвигаю свою фишку, не обращая внимания на цифры, которые выпали. Мы обе сосредотачиваемся на игре, на бросании костей, пока не заменяем их столовыми приборами, когда возвращается дедушка.

Позже вечером я заглядываю в интернет. Сентябрь — лучший месяц, чтобы отправиться в Корею. Паромы, связывающие японские острова с Корейским полуостровом, отходят из Фукуоки и прибывают в Пусан. Ночные рейсы длительные, дневные же дороже, но занимают всего три часа. Мы могли бы поехать таким рейсом. Но что потом? Нужно ли нам поспать по прибытии, прежде чем продолжить путешествие, или лучше проделать весь путь без остановок? Бабушка и дедушка, конечно, устанут, но боюсь, что так мы потеряем много времени. Если набрать в поисковике «порт Пусан», появляются фотографии мостов. Очевидно, их в бухте очень много. Самый большой снят с разных ракурсов. Корабли проходят под ним. Это огромное сооружение видно издалека, когда прибываешь в Корею из Японии морем. Ночью оно освещено и напоминает натянутый лук со стрелой, направленной в небо.

Матьё прислал весточку. Работа продвигается, но сейчас большой поток туристов, и у него масса дел. Прошлой ночью на дом обрушилась буря. Одна пара прибыла с девятимесячным ребенком. Могу ли я себе такое представить? С младенцем! Я отвечаю, не упоминая о ребенке и не заикаясь о Миэко.

__________

Мама напоминает мне о последнем концерте отца. Я так и не отреагировала на письмо с перечислением отцовских выступлений, пришедшее пять дней назад. Подозреваю, что она беспокоится, не решаясь сказать мне об этом. Постскриптум: «Что они говорят обо мне?»

«Даже не вспоминают».

Перечитываю и стираю.

«Все хорошо. Они тебя обнимают».

Я выключаю компьютер и ложусь на пол. Машины орошают дорогу. Ребенок скачет по лужам, мама держит его за руку, и он как будто летит.

Прошло уже почти двадцать лет со времени нашего последнего совместного путешествия.

Мама, бабушка и я. Музей естественной истории в Уэно, зал Эволюции. На вращающемся экране демонстрируют фильм, где показывают театр теней — вереница мужчин, женщин и детей пешком, на лошади, в экипаже, на машине, затем в космическом корабле. На каждом этапе они берутся за руки, разбегаются и прыгают, приземляясь в новой эпохе. Фонограмма напоминает мне песенку из сериала «Да-да: Расследование в стране игрушек», с задорным мотивом на четыре такта. Мама тихо ругается с бабушкой по-корейски, я не знаю, по какому поводу, только несколько раз слышу, как мама произносит слово «раб». Я жду. Смотрю фильм снова и снова. Мне становится скучно. В соседнем зале показывают животных. Я спрашиваю у мамы разрешения пойти туда, она отказывает и собирается возвращаться домой. Бабушка замечает ей, что в кои-то веки она могла бы и разрешить мне что-нибудь, я ведь всего лишь хочу посмотреть на животных. Мама мечет на нее сердитый взгляд.

«Ладно, ладно, — говорит она, подталкивая меня в спину, — иди, иди!»

И я скачу в зал с чучелами. Мои шаги отдаются под каменными сводами, которые поддерживаются колоннами. На Ноевом ковчеге медведи, тигры, лани, панды. Их сухая шерсть осыпается на пол. День клонится к вечеру. Облака затягивают небо, зажигаются люстры. Я подхожу ко льву. Пасть открыта. На языке пыль. Глаза тусклые. На стенах висят огромные стенды с насекомыми, пригвожденными брюшком или спиной вверх, со скрещенными лапками. Я оборачиваюсь и замечаю, что я одна — мама и бабушка остались в другом зале. Я бегу туда и прячу слезы, уткнувшись в мамино платье.

«А ты что думала? — говорит она по-французски, глядя на бабушку. — Это не животные, а только шкуры. Старые шкуры с бусинами вместо глаз».

Вернувшись домой, бабушка отвела меня в сторону, чтобы узнать, что сказала мама.

«Ничего», — солгала я. Я смотрела «Короля Льва» по телевизору и отговорилась тем, что хотела увидеть настоящего льва в музее, только боялась. Бабушка не знала Уолта Диснея. Я поставила кассету, и мы посмотрели мультфильм вместе. Так у нас появилось обыкновение смотреть мультфильмы. Впоследствии она сама включала их фоном, пока готовила еду или делала уборку в доме. Особенно она любила популярные песни, которые в конце концов стала понимать, несмотря на французские тексты.

В тот год мама увезла меня от бабушки раньше, чем предполагалось. Дедушка проводил нас до аэропорта, бабушка осталась дома, сославшись на то, что боится самолетов. Мама посещала родителей все реже и реже, на протяжении двух лет отправляла меня на каникулы одну, затем я поступила в старшую школу и лето посвящала другим занятиям. В Японию я вернулась только несколько лет спустя вместе с Матьё.

Около часа ночи меня будит шум в ванной — какая-то смесь кудахтанья и текущей воды. Я встаю и стучу в дверь. Ответа нет, и я открываю сама. Бабушка с мокрыми плечами наклоняется над умывальником. Она хотела проверить, держится ли на волосах краска, и все сошло. Она давится от смеха и делает мне знак молчать: наверху спит дедушка. Я помогаю ей сменить рубашку. Она продолжает тихонько смеяться. Я сушу ей волосы. Она замерзла. Я растираю ее кожу в пигментных пятнах, мягкую, в синих разводах. Бабушка уже не смеется, а рассматривает себя в зеркало:

— Деревенщина, — произносит она наконец.

После урока Миэко хочет отвести меня на крышу и что-то показать. На улице уже темно. Анриетта спрашивала меня, не могу ли я сегодня задержаться подольше, поскольку у нее внеплановое заседание кафедры.

Мы взбираемся по пожарным лестницам. Они открываются на площадку, покрытую вентиляционными трубами, как пиявками. Из-за стелющегося по земле дыма не видно машин, только верхняя половина зданий, на высоте фонарных столбов, вывесок, освещенных окон, как будто плавающих, словно медузы, в небе. Миэко указывает на дом напротив:

— Пчела прилетала оттуда. Это токийские пчелы. Они делают мед из вишен, потому что в городе есть только такие цветы.

Я не сразу различаю ульи, многочисленными рядами расположенные на крыше.

— Мне холодно, пойду поищу, что накинуть, — говорит Миэко, возвращаясь в дом.

Я приближаюсь к краю. Крики ворон. Сирены скорой помощи. Поднимаясь сюда, звуки глохнут. Паук ткет на перилах густую паутину, которая отсюда кажется не меньше, чем бейсбольные поля на соседних крышах с их защитными сетками.

Вдалеке один игрок. Рука застыла в воздухе в ожидании мяча, которого никто не подаст. Медленно разворачивает тело, создавая впечатление, что ему потребуются годы, чтобы вернуться в начальную позицию. Я некоторое время наблюдаю за этим одиноким игроком, повторяю его движения, копирую эту безграничную медлительность, спрашивая себя, действительно ли он играет, или мое восприятие изменено, или, может, время попало в какую-то ловушку, где все заторможено.

— Онни?

Миэко пристально смотрит на меня, держа в руках термос и два махровых полотенца. Я стою с поднятой головой, одна согнутая нога впереди, вторая сзади. Выпрямляюсь и слишком радостно восклицаю, что термос — знак уходящего лета.

— Холодает, — смеется Миэко. — Это королевский молочный чай.

Мы закутываемся в полотенца. Для меня они слишком короткие, доходят только до низа живота.

— Пчелы умирают, — говорит девочка, — потому что в городе становится все меньше деревьев. И кажется, в тот день, когда они все умрут, мы умрем тоже.

Я поворачиваюсь к ней.

— Знаешь, я тоже боюсь…

— Пчел?

— Что деревья умрут… Все. Вот почему я люблю забираться на вершины гор, туда, где их нет по природе.

— А я никогда так высоко не была, — вздыхает Миэко.

— Может быть, еще побываешь.

Мы крепче натягиваем на плечи полотенца и пьем королевский молочный чай, передавая друг другу термос. Появился лежащий серп луны. Меня каждый раз удивляет, что в Японии луна как будто спит, тогда как в Швейцарии стоит прямо. Я делюсь этим наблюдением с Миэко. Она наклоняет голову набок, чтобы увидеть светило под другим утлом.

— Ты ждешь своего отъезда? — спрашиваю я.

— Мама говорит, это ради моего будущего.

— А ты? Что думаешь ты?

— Да я не знаю, это ведь еще не скоро… Когда мы пойдем в патинко?

— Не уверена, что у нас будет время, — бормочу я.

Но потом каникулы закончатся!

Я отвечаю: посмотрим. У нее дрожит подбородок. Из опасения, что она заплачет, я непринужденным тоном замечаю:

— В детстве я мечтала заниматься разложением хлорофилла.

Девочка вопросительно смотрит на меня. Я объясняю ей, что хлорофилл помогает дышать, он для растений почти как кровь. К тому же их молекулы похожи — четыре атома, собравшихся вокруг центрального. Единственное различие состоит в том, что в хлорофилле присутствует магний, а в гемоглобине железо.

— Я думала, если человеку удастся раздробить молекулу хлорофилла, извлечь магний для трансплантации в кровь, нужно будет только подставить тело свету, чтобы организм сам производил кислород. Мне хотелось заниматься такими исследованиями. Я была убеждена, что это может стать профессией.

— Почему же ты не стала ими заниматься?

— Потом я решила, что разложением атома можно также создать атомную бомбу.

Миэко задумывается.

— А кстати, сколько тебе лет?

— Тридцать. Ну, почти.

— Тридцать! А мне десять.

— Я знаю, — с досадой отвечаю я.

— А когда у тебя день рождения?

— Скоро.

— Когда скоро?

— Двадцатого августа.

Она принимается считать на пальцах, непонятно почему придя вдруг в восторг.

Бейсболист ушел. Покинутое поле блестит в свете прожекторов, создающих искусственный день. Поднимается ветер. Сейчас можно рассмотреть разные железнодорожные станции Токио, пересеченные наземными и воздушными путями.

— Тебе не кажется, что поезда напоминают рыб? — спрашивает Миэко.

— Возможно. Некоторые из них.

— Ты знаешь, — продолжает она, — что очень давно нашу планету полностью покрывал океан? Рыбы могли плавать повсюду, даже на высоте этого здания. Поэтому мой отец и хотел, чтобы его поезда были похожи на рыб. Или на драконов. Драконы — это эволюционировавшие рыбы. — Девочка смеется. — А еще есть поезда-слизни — трамваи — или дождевые черви — метро. Но их конструировал не мой отец.

Я говорю ей, что поезда «Синкансэн» — самые быстрые в мире и она, наверно, гордится тем, что столько людей могут ездить так далеко и так быстро благодаря ее отцу. Миэко отвечает, что ненавидит отца, — он построил эти поезда, чтобы сбежать от нее и матери. Девочка встает и складывает полотенца решительными жестами, которых раньше я у нее не замечала.

— Я хочу есть, — заявляет она. — Пойдем.

Миэко хочет омлет. Ее мать закупила все необходимое. Холодильник заполнен яйцами: перепелиными, куриными, есть яичный салат, нарезанный квадратами омлет из Family Mart. Имеется даже яичница-глазунья с похожим на лампочку желтком, герметично упакованная в прозрачный пакет. Я вынимаю один омлет. Миэко качает головой — она хочет приготовить свой.

— Уверена?

На этот счет ее мать указаний мне не давала.

— Ну да, я знаю как, — говорит она, разбивая яйцо о край сковороды.

Я напряженно наблюдаю за ней. Тягучий, как струйка слюны у спящего человека, белок течет по скорлупе, потом по ее пальцам. Я не притрагиваюсь к сырым яйцам с тех пор, как наткнулась на эмбрион цыпленка. Я мну готовый омлет через упаковку. Он выглядит как губка. Когда я нажимаю, появляется желтоватая жидкость, которая исчезает, как только я убираю палец. В это время Миэко разбила уже не меньше десяти яиц и зажгла газ.

— Мама говорит, что мне надо пробовать иностранные блюда, чтобы привыкать к ним. Она считает, что, когда все клетки организма обновятся из-за новой пищи, я буду готова.

Я пользуюсь тем, что она упоминает об Анриетте, чтобы спросить, почему ее мать просит звать ее так, это ведь, скорее всего, не настоящее ее имя. Девочка пожимает плечами.

— Думаю, из-за Хайди.

— А при чем тут Хайди?

— Полное имя Хайди — Адельхайд. Оба имени начинаются на одну букву.

Вскоре яйца начинают потрескивать, мягко лопаться, брызгая желтками. Миэко ловит один из отскочивших кусочков и сует его в рот.

— Готово, уже хрустит.

После ужина Миэко просит меня помочь ей принять душ. Она снимает одежду и, свернув клубком, бросает в раковину. В ванной нет места для двоих. Я сажусь на унитаз и от застенчивости смотрю в пол. Во взрослом возрасте я еще не видела маленьких девочек голышом. Хотя стало уже очень жарко, Миэко выкручивает кран с горячей водой на максимальную температуру. Нас тут же обволакивает паром. Я бросаю на нее взгляд. Она натирается банной перчаткой. Идеально гладкая кожа, руки, которые вызывают желание поддержать их из страха, что они оторвутся. Острые лопатки. Мыло не пенится. Я думаю о сухой коже Анриетты, и мне кажется, что им нужно более увлажняющее, менее агрессивное средство. Когда Миэко закрывает глаза, чтобы вымыть лицо, я рассматриваю ее в открытую. У нее еще не сформировалась грудь, только едва темнеют две ареолы, как две капли воды на бумаге. Возможно, как и ее матери, ей не понадобится лифчик.

Я была всего на год старше нее, когда у меня стала расти грудь. Бабушка увидела выпуклости и надавила на них большими пальцами, как будто чтобы они вернулись назад в тело, словно им нечего было делать снаружи. Перед самыми каникулами мама купила мне очень тесный бюстгальтер, который врезался в бока. Я этого стыдилась. Пряталась в туалете, чтобы помассировать кожу, боясь отсутствия ключа в двери, бабушки, которая может войти без стука.

От влажности дышать невыносимо. Я отодвигаю волосы, прилипшие к вискам, кручу юбку вокруг бедер. Миэко не прекращает намыливаться. Я ухожу ждать в гостиную.

Я изучаю книги. Между двумя изданиями из «Библиотеки Плеяды» я натыкаюсь на французский перевод «Хайди». Текст пестрит комментариями на японском, сделанными зелеными чернилами и потому похожими на высохшие между страницами былинки. Разобрать их почти невозможно. Несколько цитат жирно подчеркнуты.

Орел слетает к сельчанам с неба: «Если бы вы были меньше привязаны друг к другу, если бы каждый шел своей дорогой и поднимался ввысь, как я, вы были бы счастливее!»

Или бабушка пастуха признается Хайди: «Когда дует ветер, он пронизывает весь дом, все стучит и хлопает, вещи теряют опору. Ночью, когда все спят, я боюсь, как бы крыша не обрушилась на нас. Никто не сможет починить этот дом. И Петеру тоже не справиться!»

__________

Чувствуя неловкость, я ставлю книгу на место. Из нее вы падает рекламный буклет. Деревня Хайди. Я разворачиваю его. Парк аттракционов по одноименному мультфильму студии «Гибли». Он расположен в префектуре Яманаси, вблизи холмов Хокуто, в двух часах езды от Токио. Я кладу буклет на журнальный столик и задерживаю внимание на полке, отведенной под детские книги. Прямоугольные и квадратные, с яркими иллюстрациями. Названия мне незнакомы, кроме «Эрнеста и Селестины». Эту мне тоже читали, думаю я, открывая книжку.

Акварели. Бежевые тона. Огромный Эрнест в детстве казался еще больше. Селестина, наоборот, меньше. Они ставят палатку в лесу, и вскоре там поселяется бездомный. Меня удивляет экономное использование слов при значительном объеме. Когда мама читала мне эту сказку, в ней было много событий. Селестина пошла в школу, познакомилась с книгами, которые обогатили историю знаменитыми сюжетами, Эрнест влюбился в белую медведицу, с которой встретился в холодных странах. Сейчас я ничего этого не могу найти ни в тексте, ни в рисунках. Неужели мама это сочинила сама? Я просила ее читать медленно, чтобы удостовериться, что она ничего не выдумывает. Но сама я тогда еще читать не умела. А когда научилась, принялась за другие книги.

Вот и конец. Бездомный ушел, оставив подарки неизвестным хозяевам. Я закрываю книгу.

Медведь и мышонок. Странная парочка из сказки. Собственно, Селестина — сирота, чью маму съела кошка. И, если подумать, разве огромная сутулая спина Эрнеста не свидетельствует о том, от какого груза давней печали он освободил Селестину, приютив ее у себя? Я так никогда и не задала этот вопрос.

Шлепанье мокрых ног заставляет меня поднять голову. Миэко в материнском пеньюаре предстает передо мной и указывает на буклет «Деревни Хайди».

— Я была там с классом. Ничего особенного.

— А я бы хотела там побывать.

— Предупреждаю: это для детей.

Она делает глубокий вдох и прерывисто выдыхает.

— Тебе тяжело дышать? Я часто вижу, как ты так открываешь рот.

Она трясет головой и говорит, что все хорошо. Потом, увидев «Эрнеста и Селестину», спрашивает:

— Можешь мне почитать?

Я начинаю с первого абзаца, но она показывает мне страницу в середине:

— Я хочу отсюда.

Мы гасим свет, оставляем только бра возле дивана. По мере чтения я чувствую, как Миэко все тяжелее и тяжелее опирается на меня. Наконец она засыпает у меня на коленях. Так нас и обнаруживает Анриетта. Я не шевелюсь, боясь разбудить девочку. Когда я встаю, чтобы покинуть их, Миэко взмахивает рукой, чтобы подать мне знак, но издалека, как Селестина Эрнесту из палатки при свете карманного фонарика.

Назавтра Анриетта присылает мне сообщение. Миэко хочет поехать в «Деревню Хайди». Анриетта предлагает мне отвезти ее туда двадцатого, после чего, если я пожелаю, мы отпразднуем мой юбилей у них дома. А до того времени они проведут неделю на спа-курорте в Окинаве. Тон письма прохладный. Меня слегка обижает, что ни одна из них не сказала мне о поездке на курорт. Анриетте я не называла дату своего рождения. Видимо, Миэко сообщила ей. У меня ничто не запланировано на этот день, я даже не говорила об этом с бабушкой и дедушкой. В любом случае, в их представлении мне уже исполнилось тридцать лет, поскольку корейская традиция отсчитывает возраст с момента зачатия. Я принимаю приглашение.

Без Миэко я чувствую себя неприкаянной. Много времени провожу в своей комнате, изнывая от жары. Хотелось бы посетить музей, пройтись по кварталу, но я знаю: пока я остаюсь в доме, бабушка спокойна. Она вполголоса напевает колыбельные по-корейски, всегда один и тот же неизвестный мне мотив. Ничего похожего на то, что она пела мне, когда я была маленькая. Иногда я иду на прогулку на кладбище, где поют сверчки. Выхожу на тихую улицу позади станции, потягивая напиток из глазированного риса, сижу на лестницах, где собираются, кажется, все кошки квартала.

Через две недели надо отправляться в путь, а дедушка так и не подтвердил дату нашего отъезда. Я больше не решаюсь его спрашивать. В ожидании я навожу справки на железной дороге. Нужно сесть в поезд «Синкансэн», следующий на восток через Киото и Хиросиму. Дорога занимает пять часов. Для двух стариков это долго. Я обнаруживаю, что остров Миядзима, куда Миэко ездила с отцом, расположен всего в нескольких километрах от Хиросимы. Можно сделать там остановку.

Я говорю об этом с бабушкой и дедушкой. Они согласны и предоставляют мне свободу выбора. Отвечают рассеянно, не отрываясь от телевизора.

Время от времени я играю с бабушкой в «Монополию». Но сегодня, вскоре после начала партии, она указывает в сторону моей комнаты и говорит:

— Ok, ok, go, go.

Я делаю вид, что возражаю, задерживаюсь ненадолго и одновременно с облегчением и грустью спускаюсь по лестнице.

Через потолок я слышу, как они разговаривают. Дедушка упоминает патинко. Среди посетителей появляется все больше женщин. Но они не чувствуют себя в безопасности, и мало кто из них курит. Сегодня во многих салонах существуют отдельные залы для курящих и для женщин, где предоставляют услуги по присмотру за детьми. Возможно, ему следует подумать об изменениях в «Глянце».

Я раздражена. Я вообще не слышу, чтобы бабушка с дедушкой говорили о Корее. Наше путешествие приближается, а мне кажется, что они намеренно его оттягивают, пишу я Матьё. Дело вообще не сдвигается с мертвой точки. Я начинаю подозревать, что в конце концов мы никуда не поедем. Он отвечает, что я должна понять стариков: вероятно, они в тревоге, ведь в их родной стране все изменилось, они так давно покинули ее. Нужна ли мне помощь? Он может взять билеты, помочь мне с переводом. Нет, сама справлюсь, отвечаю я, уязвленная. Я займусь этим. Все хорошо. Что до него, то диссертация почти закончена, впереди уже замаячил финал. Матьё желает мне счастливого юбилея, в тот день написать мне не сможет, но обещает поздравить меня после моего возвращения.

Мне хочется марципана. Жирного, утешающего. Давным-давно мама разводила его для меня в воде и давала в детском рожке, даже когда я уже вышла из возраста грудного вскармливания.

Я побила свой рекорд в тетрисе: в течение нескольких дней не могу пройти пятнадцатый уровень.

__________

Дни понемногу становятся короче. В семь часов вечера небо уже черное. Лежа на полу, я смотрю в окно. Женские икры, мужские ботинки, каблуки, искривленные весом тела и долгим ношением обуви. Шаги клерков — я узнаю их по деловым костюмам, по напряженной походке. Ноги людей, в основном спешащих, реже медлящих. Часто я поворачиваюсь и никого не вижу, но тогда их тени движутся по стене моей комнаты, искривленные, увеличенные в свете ночных фонарей. Иногда у окна останавливается такси, и шофер спит, прижавшись лбом к рулю.

Я иду в Family Mart купить шампунь. Беру с миндальным молоком, мой любимый, увлажняющий. Через заднюю дверь вижу в «Глянце» дедушку. Он прогуливается по проходу между машинами, любовно похлопывает каждую по бокам, будто вьючное животное после тяжелого трудового дня. Потом направляется к стойке администратора и садится рядом с охранником. Один игрок выгружает свои шарики и уходит с плюшевым медведем.

Когда я выхожу из магазина, на улице гроза. Дождь горячий, но не липкий. Он стекает, не оставляя жирной пленки. Зонта у меня нет. Летний ливень длится недолго, я подожду.

Я приближаюсь к женщине-сэндвичу, прячусь за ее спиной. Ее волосы заплетены на сторону, между натянутыми прядями видна кожа. С навеса брызжет. Девушка не вздрагивает, когда капли падают ей на шею. Картонные листы прикрывают ее до лодыжек, хлопают на ветру, ударяются о тело, не облепляя фигуры. Я придвигаюсь еще ближе, пока не чувствую исходящий от нее запах стирального порошка, перемешанный с дождем. Увидеть ее лицо не получается. Надвинув на глаза кепку, она прикрывает веки и горбится. Прохожие на нас не смотрят. Они идут мимо. Некоторые останавливаются перед входом в «Глянец». Это их ноги я вижу через окно своей комнаты. Мне бы хотелось видеть их лица. Я делаю шаг в сторону. Шеи стиснуты воротниками, головы повернуты, руки в карманах. Я решительно ступаю на тротуар перед женщиной-сэндвичем и тотчас же промокаю до нитки. Отяжелевшая одежда сковывает тело, и мне кажется, что я в доспехах. Люди старательно огибают меня, не задевая. За спиной у меня девушка продолжает говорить в микрофон. У меня возникает желание выдернуть ее из-под навеса, прижаться к ней и крикнуть: «Посмотри на нас!»

В день моего рождения с самого утра стоит такое пекло, что в прогнозе погоды просят граждан, в особенности пожилых, без крайней необходимости не выходить на улицу, оставаться в прохладе и пить много жидкости.

— Ты слышала? — спрашиваю я бабушку, зашнуровывая туфли.

Я приготовила для нее бутылки воды, чтобы она могла пить в течение дня. Я слышу, как она суетится наверху. Со вчерашнего дня бабушка как-то странно возбуждена: мечется по кухне или ходит кругами, а во время завтрака я почувствовала, что она ждет, когда я уйду.

— Ok, ok, go, go! — торопит она меня из гостиной.

Я встречаюсь с Миэко на станции Синагава. Вместе мы садимся в вагон и едем по линии Яманотэ до Синдзюку, откуда отправляется поезд в префектуру Яманаси.

— У мамы все хорошо?

Девочка кивает, глядя в окно. С момента нашей встречи она практически ничего не говорит. Когда я в итоге интересуюсь причиной ее молчания, она отвечает, что ей грустно: каникулы почти закончились.

_________

Миновав городскую застройку, поезд углубляется в сельскую местность. За окном поросшие мхом леса, лощины. Спустя час, в конце линии Тюо, мы садимся в автобус вместе с несколькими пожилыми людьми, чьи головы повязаны платками. Машина трясется десять километров по гравиевой дороге, пока не привозит нас к каменной ограде «Деревни Хайди».

По неизвестной причине вход в парк сегодня бесплатный. В кассе никого нет. Пройдя через ворота, мы выходим на площадь, окруженную зданиями в средневековом стиле, смутно напоминающем эльзасский. Церковь, мэрия, ресторан, музей, посвященный мультфильму о Хайди, и смотровая башня. На фасаде мэрии висит табличка, где готическими буквами выбито «Цюрих». Не считая стариков, которые исчезли на лестницах, втиснутых между башней и церковью, мы с Миэко единственные посетители. Мы тоже поднимаемся по ступеням. Они приводят к миниатюрной железнодорожной станции, обрамленной скамьей. Рельсы тянутся в парк с густой зеленью, пересеченной тропинками. Колокол бьет одиннадцать раз. Воздух напоен ароматом скошенной травы.

— А нельзя пойти пешком? — спрашиваю я Миэко, которая садится на скамью.

— Нет, скоро придет поезд, — отвечает она, указывая в конец парка.

Прикрыв глаза ладонью, я различаю красный вагончик, зигзагами пересекающий поле подсолнечника, которое вспахивают, пропалывают и орошают старики.

В воздухе разлита мелодия. Я узнаю «Эдельвейс» из «Звуков музыки». Миэко наклоняется над прудом.

— Видишь серую рыбку с белыми пятнами? Это чистильщик. Ты знаешь, что они растут всю жизнь?

— Да. В детстве у меня был такой в аквариуме.

— Но в аквариуме они не могут расти, — возражает Миэко. — Живут меньше и умирают совсем маленькими.

Я киваю. Мой чистильщик умер по другой причине. Мне было тринадцать лет, я поступила в коллеж и только что увлеклась разведением рыб, уже не помню почему. Родители сначала относились к этому скептически, но в конце концов подарили мне аквариум на тридцать литров с парой гуппи, четырьмя неонами и королевским сомом, которого нам порекомендовал продавец под тем предлогом, что последний будет счищать со стенок сосуда водоросли и прочие загрязнения. Уход за аквариумом оказался сложнее, чем можно было предполагать. Водоросли нарастали так густо, что вскоре стало невозможно видеть сквозь стекло. К моему отчаянию, рыбы начали дохнуть одна за другой, кроме сома. Я думала, что он счастлив такому количеству еды на одного. Когда он тоже умер, мы завели кактус. Позже я узнала, что меня дезинформировали — одних водорослей недостаточно. Сому, как и остальным живым существам, требуется специальный корм, подходящий для его вида.

__________

Прибывает поезд, два старика выходят, мы садимся. Состав движется так медленно, что мы быстрее бы дошли пешком. Вагоновожатый в фуражке смотрит направо. Мы проезжаем едва сто метров, как он тормозит и объявляет: «Стоянка пятнадцать минут».

Мы посещаем бревенчатую хижину. Проем открытой двери перегорожен цепью. Дом дедушки. Единственная комната, деревянный стол, на котором расставлена силиконовая пища с этикетками на японском: «Сыр», «Мясо», «Хлеб». Приставная лестница ведет в мезонин, где находится постель Хайди.

Миэко смотрит внимательно, как разглядывают старого знакомого. Я обхожу хижину. На заднем дворе в землю вкопаны картонные кролики, держащие объявление на английском языке, покоробившееся от солнца: «Приносим извинения, мы отсутствуем из-за ремонта». Я чувствую первые признаки мигрени. На сей раз я рада снова сесть в поезд, где есть хоть немного тени, хотя под жестяной крышей жарче, чем на улице.

Между тем деревенская площадь оживилась. В ресторане женщины суетятся над котелком с оранжевым паром. Мы с Миэко садимся возле церкви. От пота девочка похожа на новую куклу в полиэтиленовой пленке. Она поворачивается ко мне. Имеет ли она право вернуться в сад?

— Имеешь.

Она тяжелыми шагами направляется к лестницам. Я прислоняюсь к стене, которая начинает вибрировать. Глядя через витражное стекло, я обнаруживаю, что это не постройка, а только гипсовый фасад, подпираемый металлической арматурой.

Я захожу в музейный магазин. Там можно купить деревянные фигурки коров с рыжими или черными пятнами. Они напоминают мне мою первую поездку от школы на ферму в Аппенцелль. Мне было тогда, должно быть, лет семь или восемь. Супруги-крестьяне выращивали карликовых коров. В конце посещения нам раздали понемногу сыра. Он сильно пах, поэтому мои одноклассники его выбросили; девочки, рисуясь перед мальчиками, с отвращением кривили лица. Я же спрятала свой кусочек в сумке — хотела приберечь его для мамы. В автобусе сыр начал источать характерный запах. В конце концов все стали поворачиваться ко мне и просить отсесть подальше, поскольку я воняю. Я пересела в хвост автобуса, прижимая к себе сумку, чтобы запах был не таким резким. Когда я открыла сумку дома, оказалось, что дневник пропитался жиром. Пикантный дух сохранялся до конца года, зато я очень порадовала маму подарком.

Миэко не спешит возвращаться. Я спускаюсь в парк и вижу ее присевшей на берегу пруда. Линия горизонта подрагивает от зноя. Я не хочу мешать девочке. Блуждаю по обсаженным цветами дорожкам, удаляюсь и углубляюсь в более густую и менее ухоженную рощу, пока не натыкаюсь на стоящую в тени мельницы стеклянную оранжерею размером с коттедж. На железной двери выгравированы фигуры переплетенных котят и надпись по-японски: «Санаторий Клары». Мне это кажется забавным, и я вхожу.

Внутри прохладнее. Там хранятся садовые инструменты и растет около тридцати крошечных оливковых деревьев в кадках. От плещущегося фонтана в чаше из искусственного мрамора на языке у меня появляется вкус оливкового масла, округлости, каникул. Пластиковая утка плавает задом наперед, клюв застрял в сифоне. По краю ползет гусеница. У меня кружится голова, и я чуть не давлю личинку, опираясь на чашу фонтана.

— Вам плохо?

Какая-то женщина наблюдает за мной из глубины оранжереи, в руках у нее поднос с сшивками и секатор. Безукоризненная униформа с красно-черной эмблемой парка на любопытном сочетании швейцарского и японского флагов. Она подходит и протягивает мне стакан воды, которую набирает из фонтана.

— В такую жару надо много пить, иначе можно получить солнечный удар… Вы здешняя? — спрашивает она, вытирая руки.

Я отвечаю, что кореянка.

— Надо же, — улыбается женщина. — Вы хорошо говорите по-японски.

Зубы у нее матовые, как будто во рту нет слюны, оливки на подносе сморщенные.

— Но я имела в виду — вы новенькая? Из персонала?

— Нет, я приехала из Швейцарии.

Моя собеседница хлопает глазами.

— В таком случае, — снова улыбается женщина, напрягшись, — мне очень жаль, но вам нельзя здесь находиться. Это написано на двери.

— Я не заметила. Извините.

Когда я ухожу, она с озабоченным видом добавляет:

— Вы действительно плохо выглядите. Вам лучше вернуться домой.

Миэко ждет меня у церкви, где мы расстались. На коленях у нее пустая упаковка от сэндвича и жестяная банка Pocari Sweat, которую девочка передает мне еще полной. Я делаю глоток содовой. Она горячая и слегка соленая. Я ставлю банку между нами. Миэко робко указывает на нее.

— Можно посметь? — спрашивает она по-французски.

Я тут же отдаю ей банку, стыдясь своей недогадливости: она ждала, когда я сделаю первый глоток. Я не удосужилась узнать, не хочет ли девочка пить или есть. Также я должна была ей объяснить, что мы не используем глагол «посметь» в такой ситуации. Теперь уже поздно. И кроме того, я втайне довольна открытием, что этот ребенок, оказывается, способен делать ошибки.

На обратном пути в автобусе Миэко держит меня за руку. Внезапно она отдергивает руку, отворачивается и прижимается ртом к окну, производя громкий звук засоса.

— Эй! Что ты делаешь?

Миэко быстро отклеивается от окна.

— Рыба-чистильщик.

Она глубоко вдыхает, намереваясь повторить шалость. Я беру ее за плечо:

— Перестань, стекло грязное!

Девочка, не сопротивляясь, откидывается на сиденье. Ее губы оставили на стекле слюнявый круг, застывший из-за кондиционера. Я закрываю глаза, чтобы не встречаться взглядом с другими пассажирами. Через мгновение я чувствую, как мне на плечо опускается голова. Я думаю, что Миэко заснула, но она произносит тягучим от дремоты голосом:

— Я очень рада, что ты придешь к нам сегодня вечером.

Я позволяю Миэко выйти на станции Синагава, предупредив ее, что заскочу в дом бабушки и дедушки принять душ и переодеться. И взять шампунь, который купила им, напоминаю я себе, — утром забыла его в своей комнате.

Чувствую себя как в лихорадке.

В Ниппори я машинально бросаю взгляд в окно «Глянца». Дедушки не видно. Он, наверно, спустился в подвал, в кладовую. Я перехожу дорогу. Света в доме нет, в такой час это необычно. В прихожей мое удивление усиливается: я зову бабушку, но она не откликается. Выключатель при входе не работает, и мне приходится ощупью подниматься по лестнице в гостиную. Я включаю свет.

По комнате расставлены игрушки Playmobil. Их руки подняты в овациях, взгляды направлены на низкий столик, где стоят три миски и блюдо стеклянной лапши, а посередине фигурка Бэмби. На подушках в позе лотоса сидят бабушка и дедушка. У деда на голове маленькая остроконечная шляпа из картона.

— Мы приготовили тебе лапшу для долголетия! — объявляет бабушка.

Длинная лапша по корейской традиции готовится на дни рождения.

— Я купила тебе пива, а дедушка вскипятил веду для лапши!

Дедушка толкает ее локтем в бок, намекая, что об этом не стоит говорить.

— Нужно было меня предупредить… — бормочу я, оцепенев от неожиданности.

Они смотрят на меня, не понимая. Я начинаю лепетать, что не могу остаться, мне надо идти, я опоздаю, и чем больше говорю, тем больше жалею об этом.

— Но тебя весь день не было, — возражает бабушка. — Ты только что вернулась.

Я пытаюсь объяснить: Миэко, приглашение… Я бы перенесла празднование, если бы только они меня предупредили… Бабушка перебивает меня. Я ведь тоже ничего не сказала. Я никогда им ничего не говорю. Она даже купила шоколадный торт. И чтобы подтвердить свои слова, она идет на кухню и приносит торт с глазурью и с числом тридцать из крема.

Не моя вина, что я ничего не рассказываю, думаю я. Что я забыла корейский. Не моя вина, что я говорю по-французски. Я выучила японский ради вас. Это язык страны, в которой вы живете.

— Завтра? — четко произношу я.

— Твой день рождения сегодня.

— Значит, сейчас.

Я сажусь лицом к дедушке. С самого начала этой сцены он не отрывает глаз от блюда с лапшой. Я раскладываю ее по мискам. Бабушка так и стоит с тортом в руках.

— Садись… — прошу я.

— Ты меня не любишь, — упрямо заявляет она.

— Айгу… — вздыхает дедушка, не отводя взгляда от лапши. — Не будь ребенком. Садись же.

Бабушка ставит торт на пол.

— Ты ничего не знаешь, ничего не видишь. Ты хотя бы знаешь, чем она занималась в эти дни?

Она указывает на меня, но обращается к деду. Я вижу, как он едва заметно сутулится.

— Она говорит, что приехала к нам, но ее никогда нет дома.

— Это неправда, — защищаюсь я, — я встречалась с этой девочкой всего четыре раза.

Хотя это и странно, но у меня такое чувство, будто я знаю Миэко лучше и дольше.

— К тому же она хочет с тобой познакомиться. Я приведу ее.

— Почему ты до сих пор этого не сделала? — внезапно совершенно спокойно спрашивает бабушка.

Я оторопело смотрю на нее. Она же отказалась, на платформе Син-Окубо, когда я попросила ее встретиться с Миэко. Совершенно четко это сформулировала. Тогда я убедила себя в этом. Однако теперь уже не так уверена. И не хочу этого знать. Я понимаю, что прежде всего именно я противлюсь этой встрече. Я бы не вынесла, что они обе говорят по-японски, что бабушка стала бы рассказывать Миэко, как прежде Матьё, свою историю и их взаимопонимание снова отодвинуло бы меня на второй план.

— Если ты хочешь, — произношу я бесцветным голосом, — я могу быть женщиной-сэндвичем.

Бабушка принимается есть украшение торта. Число тридцать исчезает, и поверхность торта напоминает поле бурого снега. Ее руки дрожат. Дедушка кивком дает мне понять, что я могу идти, он позаботится о ней.

Я спускаюсь к выходу. Хочется плакать. На улице сильный ветер. В оранжевом небе вспыхивают зигзаги молний. Гроза без дождя. У меня нет никакого желания праздновать этот день рождения, и еще меньше хочется выходить из дома. Я потею. Меня клонит в сон.

— Тебе хотя бы приготовили там лапшу? — сдавленно кричит сверху бабушка.

Закрывая дверь, я слышу, как она говорит дедушке, что это он виноват, во всем виноват он: притащил ее в Японию, позволил моей маме уехать, а теперь прогоняет меня.

Я ретируюсь почти бегом.

Анриетта и Миэко нарядно одеты: девочка в платье лососевого цвета, ее мать в серо-коричневой шелковой блузе. Едва я переступаю порог дома, как Миэко сообщает, что у нее есть для меня подарок, и спускается за ним в свою комнату. Анриетта наливает мне бокал сливовой настойки и принимается резать салат. В отличие от Миэко, она не загорала, но ее кожа еще больше высохла. Когда она наклоняется, через блузку проступают позвонки. Пользуясь тем, что мы остались одни, я благодарю ее за приглашение.

— Это Миэко предложила, — отвечает Анриетта.

— Я так и думала.

Она слегка поднимает брови. У меня нет сил сглаживать свою бестактность. К счастью, возвращается Миэко. Она вручает мне продолговатый сверток, завязанный с двух сторон, как конфета, и просит открыть его немедленно. Я не возражаю.

Две куклы, сделанные из кусочков бамбука и мячиков для гольфа, прикрепленных к телу скотчем и выкрашенных в зеленый цвет. К голове приклеены сухие водоросли, еще ощутимо пахнущие морем.

— Это мы в зеленом цвете, — объясняет девочка и ждет моей реакции.

— Что я говорила по поводу водорослей? — ворчит Анриетта.

— Но это чтобы они дышали… Хлорофиллом…

— Мне очень нравится, — бормочу я.

Анриетта поворачивается ко мне:

— Это куклы кокэси. Когда-то их изготавливали в память о детях, которые умирали во младенчестве от голода. Миэко это известно. Я расстроена.

Она раскладывает на столе приборы, а я тем временем с преувеличенной осторожностью упаковываю кукол под взглядом неподвижной Миэко с опущенной головой.

Анриетта уложила кругом шесть крабов на блюде диаметром почти со стол, а посередине поставила блюдечко с белым соусом. С помощью молоточка она разбивает панцири и дает нам клешни, не удаляя последних обломков хитина. Я интересуюсь, как прошла их поездка. Мать и дочь по очереди нехотя рассказывают мне. Тогда я делюсь с ними своими впечатлениями за это время. Прогулки за кладбищем в Ниппори, отдыхающие там кошки, вкус рисового напитка, приготовленного индийской парой на торговой улице с традиционными товарами. Потом я замолкаю.

— А это что такое? — кривится Миэко, вынимая из краба прозрачное волокно.

— Судя по всему, линька, — отвечаю я. Поскольку здесь присутствует ее мать, я четко артикулирую — Линь-ка.

— Линька, — повторяет Миэко, заворачивая панцирь в салфетку. — Я его сохраню.

— Не надо, он испортится.

Я беру панцирь из ее рук и под удивленным взглядом Анриетты кладу на свою тарелку. Я жалею, что так отчетливо подчеркнула это слово, для Миэко не представило бы сложности его запомнить.

Я снова принимаюсь за еду. Больше мы не разговариваем. За окном ревет ветер. Мои движения скованны. Анриетта протягивает мне очередную клешню. Я отказываюсь.

— Вам не нравится?

— Нравится, но мне уже достаточно.

Миэко отодвигает свою тарелку.

— Мне тоже.

Анриетта по очереди смотрит на нас:

— Никто здесь не любит крабов. Включая меня. — Она бросает клешню на блюдо, не обращая внимания на брызги. — Идите, — она вскидывает подбородок, — поиграйте.

Мы спускаемся в бассейн. Я вынимаю из сумки шампунь и ставлю его на стол. Миэко, как всегда, растягивается на кровати животом вниз, уткнувшись лицом в подушку.

— Ты не виновата, — говорит она приглушенным голосом.

— В чем?

— Что мама грустит. Просто папа любил крабов.

Она признается, что хотела бы услышать, как играет мой отец. Я не принесла свой компьютер. Да и все равно, думаю я, у меня есть только запись «С днем рожденья тебя», которую прислала мне мама.

— Но это же твой отец! — с упреком произносит девочка, повернувшись.

— В следующий раз принесу.

— Ты всегда так говоришь и никогда не исполняешь обещаний. Совсем как с твоей бабушкой. И с патинко.

Я напоминаю ей, что мы ездили в Диснейленд и в деревню Хайди. Моя бабушка старая, в восемь раз старше Миэко. И сильно устает. Может она это понять? И потом, что за странная тяга к патинко? Это всего лишь обыкновенная машина, груда пластика и железа!

Девочка молчит. Наконец она объясняет, что сыплющиеся из автомата шарики напоминают ей икринки рыбы, бесхвостых головастиков. Она опускает голову. Ей хотелось бы к ним прикоснуться. Я подавляю нервный смешок. Миэко прижимается лбом к стенке бассейна и закрывает глаза. Каникулы почти закончились. Возвращаться в школу неохота.

Я сажусь рядом и успокаиваю как могу: ей не о чем беспокоиться, она способная. Я целую ее в лоб. Она выворачивается, и я сконфуженно выпрямляюсь. Мне прекрасно известно, что в Японии не обнимаются. Я поддалась порыву. Говорю ей, что мне нужно идти, но я еще вернусь.

— Думаешь, он умер? — на одном дыхании спрашивает Миэко, когда я закрываю дверь.

Я застываю на месте. Она не может видеть меня с кровати, но продолжает:

— Я бы предпочла, чтобы умер. Тогда я знала бы, где он. Судя по шуршанию белья, я догадываюсь, что девочка забралась под одеяло, и осторожно закрываю дверь.

Анриетта еще сидит за столом в окружении сильного запаха даров моря. Она очищает крабов, складывает мясо в тарелку, обсасывает клешни, втягивая сок. Заметив меня, она прекращает есть и просто смотрит на крабов:

— Испортятся…

Я жестом показываю, что ухожу.

В коридоре я поворачиваюсь. Анриетта сидит ко мне спиной, плечи содрогаются, руки опущены вдоль тела. Она молча всхлипывает.

Я заболеваю. Отит. Пытаюсь связаться с Анриеттой по телефону, чтобы предупредить ее, но она не отвечает, и я оставляю голосовое сообщение.

Бабушка варит мне рисовую кашу и смотрит, как я глотаю ее, сетуя:

— Айгу, йеппун секхи… Бедная крошка, славная крошка…

Я отворачиваюсь: слово «секхи» вызывает у меня отвращение, им называют в основном детенышей животных, как будто я теленок. Я слышу, как бабушка спускается по ступеням, стараясь не шуметь, приоткрывает дверь, думая, что я сплю, и, если я шевелюсь, поспешно закрывает ее. В другие разы она гладит мне лицо, прикладывает руку ко лбу, к щекам, касается моего носа, и у меня нет сил отвернуться, пока ее пальцы щекочут меня, как муха. Она открывает окно, чтобы проветрить комнату, пытается дать мне какие-то таблетки, карамель, пичкает меня медом. Но от такого лечения толку мало. Вот мама бы знала, что делать. Жаль, что здесь нет ни мамы, ни Матьё.

Малейший шум действует мне на нервы. Скрип потолка от шагов бабушки и дедушки, гул машин, цоканье каблуков по тротуару. Девушка у салона патинко. Ее голос. Назойливый. Монотонный. Мне хочется придавить картонки к ее груди, чтобы остановить лавину слов. Я слышу, как бабушка обвиняет деда: это он виноват, что я заболела, — крик женщины-сэндвича мешает мне спать.

Их пререкания приводят меня в ужас.

Однажды вечером я обнаруживаю дедушку спящим на диване с открытым ртом, зубы едва держатся в ослабевших деснах.

Мои уши гноятся. Нужно идти к врачу, чтобы он прописал антибиотики. Я чувствую только, как стучит в висках кровь. После еды я, сидя между стариками, смотрю телевизор, совершенно глухая. В новостях показывают кадры землетрясения, возможно повтор прошлогодних съемок.

Ночью тревога возрастает. Несмотря на жару, я натягиваю одеяло до подбородка и вылезаю из кровати, только когда хочу в туалет и больше не могу терпеть. У меня возникает впечатление, будто, пока я не сплю, ничто не изменится, ничто не постареет. И я чувствую себя застрявшей в земной коре, такой же гнойной, как жидкость, сочащаяся из моих ушей.

Мало-помалу ко мне возвращается слух. Я не сразу это заметила, поскольку полагалась на голос женщины-сэндвича, а его я не слышала. Дедушка не говорил мне, что уволил ее. Я поняла, что ее нет, выходя из дома в тумане выздоровления. И громкоговоритель дед тоже убрал.

— Она плохо справлялась, — только и сказал он мне в качестве объяснения. — А поскольку мы уезжаем…

Он спросил у меня дату отправления и купила ли я уже билеты.

«Наконец-то, — лихорадочно пишу я Матьё, — наконец-то мы едем. Через десять дней».

Я прошу маму прислать мне записи музыки в исполнении отца. Миэко идет в школу через неделю. Я принесу ей записи перед отъездом в Корею.

Я сплю лучше. Температура на улице резко упала, пришла к норме, характерной для начала сентября.

В отсутствие новостей от Анриетты я провожу дни, наводя порядок в доме. Пылесошу. Стираю пыль. Выбрасываю из холодильника квашеную капусту, дезинфицирую, перебираю упаковки готовых блюд. Сортирую вещи матери в комнате, очищаю от мусора мотки электрических проводов, избавляюсь от одежды, которую никто не носит. Куклы Миэко лишились водорослей. Поразмыслив, я выбрасываю стебли бамбука, но мою мячики, чтобы положить их в чемодан с одеждой и увезти в Женеву. В одной коробке я нахожу корейские настольные игры: разграфленное на квадраты поле, маленькие камушки, веточки из спичек — и запаковываю их. Возможно, мы поиграем в них в поезде, бабушка с дедушкой научат меня.

Бабушка в окружении игрушек Playmobil, с которыми она возится, следит за моими хождениями из гостиной и обратно. Она не понимает, зачем я хочу все разложить, ведь мы уезжаем только через несколько дней. Я объясняю: важно, чтобы, когда мы вернемся, все было в порядке.

— Да, это правильно! — всплескивает она руками, сияя. — Айгу! Что бы я без тебя делала!

Больше всего хлопот с ванной. Сначала я пытаюсь там все разобрать, потом решаю просто выбросить: когда-то влажные салфетки, высохший лак, ватные диски, просроченные крема, которые стали напоминать зерненый творог.

Однажды вечером бабушка с помощью ножниц пытается отодрать волосы у кукол-детей Playmobil. Она безрезультатно старается срезать их и в конце концов раздраженно тычет острием лезвия.

— У тебя кровь! — восклицаю я, проходя мимо нее.

Она смотрит на меня с удивлением.

— Вон, на подбородке. Разве ты не чувствуешь?

— Нет.

— Тебе не больно?

Порез поверхностный, но тянется до шеи. Я смазываю его йодом. Бабушка гладит повязку. Нет, она ничего не чувствует. Вообще ничего. Она снова берет в руки куклу-ребенка, смущенно трет ей голову и бросает в кучу. Я, в свою очередь, хватаюсь за ножницы. Пластик жесткий, и у меня ничего не получается.

— Видишь, — говорит бабушка, — только старики могут терять голову. Ты никогда мне не веришь.

Мало-помалу она тоже приходит в азарт: бросает одежду в кучу, набивает чемоданы, свой и дедушкин. Наступает мой черед заметить ей, что мы уезжаем через неделю, еще жарко и ни к чему брать много одежды. Бабушка раздражается, говорит, что она, в отличие от меня, знает: в Корее может быть очень холодно, как в Сибири.

Иногда она замирает, уставившись на чемоданы, на мусорные ведра, громоздящиеся в коридоре. Отупело смотрит на меня. Перебрав то, что я отложила на выброс, говорит, что нужно это сохранить — бумагу, крема, ватные диски, — это ее вещи, и я не имею права прикасаться к ним; делает вид, что хочет меня ударить, сжимает кулаки, целится мне в спину. Но потом я вижу, что она меня слушает, поскольку кладет все назад в кучу.

__________

Мама не спешит присылать мне записи отца. Это на нее не похоже. Но однажды утром почтальон приносит бандероль. В письме мама просит прощения за задержку, но файлы оказались слишком тяжелыми, она не смогла прикрепить их к электронному письму и записала на компакт-диски.

— Это что? — спрашивает бабушка, перегнувшись через мое плечо.

— Папина музыка. Для Миэко.

Я ставлю диски в гостиной. Отец перестарался. Их четыре, весь репертуар. Он переходит с мессы на музыку из фильмов — «Гарри Поттер», «Семейка Аддамс», — импровизирует, смешивая мелодии обоих, затем к серьезному стилю, музыке барокко, Вивальди, концерту Пуленка, потом к «Пинк Флойд», «Роллинг Стоунз», песням «Снежная звезда», «Старое шале». Бабушка раскачивается с закрытыми глазами, выставив руки вперед, как испуганный медведь, который танцует. В следующем письме я замечаю маме, что послушать все это займет не один день. Она отвечает, что отец никогда не прекращал играть для меня и хотел отправить мне все, что у него есть. «Знаешь, — признается она, — он был очень, очень счастлив».

За два дня до отъезда дедушка возвращается из салона раньше обычного. Мы едим вдвоем, бабушка заперлась на кухне готовить выпечку в дорогу. Дом наполняется ароматами меда и фритюра. Бабушка появляется к одиннадцати часам с пакетом дымящихся пончиков — мусорным пакетом объемом пятнадцать литров.

— Больше ничего подходящего по размеру у нас нет, так что я сложила их сюда, хотя это и некрасиво, — говорит она, ставя мешок к моим ногам.

— Я положу пончики рядом с чемоданами, — сообщает дедушка.

— Нет, это для девочки. Для нас я готовлю сейчас. Это не магазинная стряпня. Пусть ребенок поест домашненьких.

К моменту, когда я ее понимаю, она уже снова исчезает на кухне. Я пробую пончик. Он горячий, хрустящий.

Анриетта так мне и не перезванивает. Пойду к ней завтра.

После исчезновения коробок в моей комнате образуется неприятная пустота. Уснуть не получается ни на полу, ни в кровати, и я снова поднимаюсь в гостиную. Делать мне больше нечего. Я в последний раз переставляю чемоданы и выхожу на улицу.

__________

Без цели брожу вокруг дома, поворачиваю на улицу, где продают кожаные изделия, иду вдоль длинного ряда лавок. Манекены без голов лоснятся в витринах, в которых отражаются проезжающие машины. По мере того как я удаляюсь, магазины готового платья сменяются пошивочными ателье, где тяжелыми кучами свалены рулоны дубленой кожи.

Я поворачиваю назад к Ниппори.

Около «Макдоналдса» китаец сматывает и разматывает лапшу вокруг рук, подобно роботу маршмеллоу. Меня обгоняет борец сумо на крошечном велосипеде. Тренировочный костюм, прилизанные воском волосы с пучком на макушке.

Я подхожу к «Глянцу». Дедушка выключил гирлянды, неоновые лампы, подсветку. Я впервые вижу темный фасад здания. В этом уголке улицы только два фонаря, на концах стоянки такси. Раньше я не замечала, что их так мало, — иллюминация от салона патинко освещала все вокруг. Фонари привлекают к себе тучу ночных мотыльков.

Я приближаюсь к своему отражению в стекле. Без игроков аппараты кажутся жалкими. У прилавка горит единственная слабая лампочка. Охранник ночует внутри. Я могла бы попросить у него шарики для Миэко, другого случая не будет. Начинает накрапывать. Капли мелкие и холодные. Осенний дождь имеет вкус ржавчины, и я понимаю, что лето действительно закончилось.

__________

Я иду в «Макдоналдс», заказываю кофе и сажусь напротив панорамного окна. Зачем столько неоновых ламп? — спрашиваю я себя, прикрыв глаза. Как ни странно, кофе кислый. Штормовой ветер бьется в окно. Появляется старик со стаканом на подносе и с дергающимся от тика ртом. Он ищет место. Свободных столиков нет. Он поднимается на этаж для курящих. Непонятно зачем я оставляю свой поднос и тоже поднимаюсь. Старик сидит за общим столом между спящим мужчиной и юношей, который делает уроки. Я хочу сказать ему, что уступаю свое место, но я его не знаю и чувствую себя глупо, а потому снова спускаюсь.

Мое место занято знакомой фигурой. Заплетенные в косу волосы, белые кроссовки с двойным узлом. Я никогда ее не видела без картонных щитов. Грудь у нее полнее, чем я предполагала. Она в джемпере с короткими рукавами. Ест бургер и картофель фри.

— Извините.

Я наклоняюсь к ней, чтобы забрать свой поднос. Девушка, не переставая жевать, немного подвигается. Она дрожит. Кожа на безволосых руках бугрится крошечными холмиками, напоминающими червячков в мокром песке. Я не ухожу, думаю, что сказать, и вдруг понимаю, что она даже не подозревает о моем существовании. Между тем она встает, выбрасывает бургер в контейнер и, выйдя на улицу, ждет у светофора под дождем в желтоватом сиянии ресторана. Когда загорается зеленый сигнал, девушка быстрым шагом переходит улицу и пропадает из виду.

В ту ночь мне снится, как женская фигура скребет землю руками. Как шакал, скользит по переулкам, роется в урнах. Город пуст; возможно, это новогодняя ночь, когда все разъехались к родственникам в провинцию. Женщина останавливается у каждого салона патинко, всматриваясь через стекло. Наконец приходит в Ниппори и садится перед дверью «Глянца». У нее замкнутый вид, но ее фигура источает уверенность. Там всего лишь ремонт. Завтра ей отопрут. Охранник что-то говорит ей изнутри салона, открывает и закрывает рот. Слов я не слышу. Карманы его плаща топорщатся от шариков патинко.

В Синагаве началась реконструкция здания. Дом стоит закованный в строительные леса и затянутый плакатами с изображением будущего отеля «Обещание», и вход я нахожу с трудом. Система лифтов изменилась. Домофон сняли, и отпала необходимость звонить, чтобы получить возможность подняться, однако кабина останавливается за два этажа до последнего. То есть теперь до квартиры Анриетты и Миэко можно добраться только по пожарным лестницам.

Я оказываюсь перед огнестойкой дверью. Стучу. Не отвечают. Меня, наверно, не слышат. Дверь не заперта, и я вхожу на лестничную клетку. Я ее узнаю: мы с Миэко были здесь, когда забирались на крышу. Еще одна дверь, очень тонкая, открывается прямо на кухню.

Никого. В воздухе витает запах чеснока и пармезана. На столе початая бутылка с королевским молочным чаем. По дивану разбросаны книги. Все тонет в полутьме. Я пересекаю коридор и еще больше мрачнею при виде затянутой холстиной шахты лифта.

Я спускаюсь в бассейн.

__________

Анриетта лежит на спине на коврике для йоги и держит ступни руками. Бледно-розовый комбинезон покрывает ее до самых пальцев ног. На экране ноутбука жужжит тренер: «Вдох, выдох. Выполняем позу счастливого ребенка».

— Я здесь, — глупо говорю я с лестницы. — Было открыто…

Анриетта разворачивается и медленно, словно распускающийся цветок, поднимается.

— Давненько не виделись, — говорит она.

— Я вам писала: я болела. Вы не ответили…

Взгляд у нее делается туманным.

— Но ничего страшного, — быстро добавляю я.

— Ах… Да. Вам лучше? — Она мне улыбается. — Миэко в школе.

— Я думала, учеба начнется в следующий понедельник.

— Перед началом учебного года школа организовала летний городской лагерь.

— Что?

— Лагерь, — повторяет Анриетта. — Интенсив. Специально выделенная неделя. Все дети повышают уровень знаний.

— Я не знала.

— Ну и что? Вы же ее учительница, а не мать.

Она пристально смотрит на меня, потом начинает подниматься по лестнице. Я иду следом. Под комбинезоном ее мускулатура проступает больше обычного. Эта женщина держится очень прямо, скованно, что противоречит ее занятиям йогой. Отдает ли она себе отчет, как мучительно Миэко ненавидит школу? — задаюсь я вопросом, раздосадованная собственным бессилием.

Анриетта не ведет меня в гостиную. На верхней площадке хозяйка извещает меня, что ей нечем меня угостить, но, если я хочу, она может быстро сходить в магазин. Я отвечаю, что не стоит.

Анриетта ест крабов — этот образ стоит между нами.

Я указываю на полотно, которым закрыт лифт.

— Начался ремонт…

— И что? — перебивает она меня. — Что тут такого?

Неловким жестом я вынимаю из сумки компакт-диски и объясняю, что это для Миэко — музыка в исполнении моего отца, органиста.

— Миэко нравится орган?

— Не знаю, но я обещала дать ей послушать. Я занесла диски, потому что завтра уезжаю в Корею.

— С бабушкой и дедушкой?

— Да. Мы поедем на пароме.

Я описываю маршрут.

— Вам надо было попросить меня помочь, — говорит Анриетта. — Мне прекрасно знаком путь до Фукуоки. Я сто раз ездила по нему с мужем до рождения Миэко.

Она смотрит на меня с добротой, почти по-матерински. Интересуется, хорошо ли я провела каникулы.

— Хотелось бы успеть больше.

— А я еще заставила вас работать…

— Я не воспринимаю общение с Миэко как работу, — признаюсь я с легким чувством вины.

— Понимаете, летом преподаватели готовят программу лекций на год…

Я думаю о Матьё и отвечаю, что знаю. Какой курс она будет читать в этом семестре? Анриетта делает легкий жест, как будто разгоняет рукой воздух, и быстро объясняет: Жан-Жак Руссо, но это курс первого года, и он ее утомляет, поскольку большинство студентов еще не освоили французский. Она колеблется, затем спрашивает меня, хорошо ли, по моему мнению, Миэко будет чувствовать себя в Швейцарии.

— Откуда же я могу знать…

— Определенно не можете, — медленно признает она.

Я добавляю, что девочка привыкнет.

— Иногда я беспокоюсь за нее, — произносит Анриетта.

Некоторое время мы молчим.

— Миэко просила меня отвести ее в зоопарк, — говорю я.

— Ах да… Она любит животных. — В лице у Анриетты проскакивает искра нежности. — В юности у меня был пес, у родителей в деревне. Он умер от тоски после их смерти. Будь возможность, я бы завела для дочери собаку, но здесь, на верхнем этаже здания, это сложно… Может быть, когда-нибудь, попозже.

Она сообщает мне, что Миэко освобождается в шесть часов. Школа недалеко, я могу дойти туда пешком, чтобы отдать ей диски.

— Она будет рада вас увидеть, — добавляет Анриетта, провожая меня к пожарному выходу.

Я прихожу заранее. Ученики еще толпятся в обширном бетонном дворе. Сотни школьников, которых я никогда не вижу на улицах. Кто бы мог подумать, что их так много. Мальчики играют в мяч, девочки собрались вокруг скамеек. Ровный гул голосов. С другой стороны ограды, где стою я, шум приглушен, даже стук мячей. Я долго высматриваю Миэко и наконец вижу ее.

Чуть поодаль от остальных она пьет королевский молочный чай и прохаживается по двору. Порой ее взгляд задерживается на чем-нибудь, как я представляю, на камне или трещине в стене. Зеленая кепка, юбка в складку. В школьной форме она кажется мне похудевшей, вытянувшейся, а может, просто рукава пиджака ей коротки. С нашей последней встречи прошло десять дней. Миэко не ожидает меня увидеть. Я даже начинаю опасаться, что она меня не узнает, мне нужно было взять что-то привлекающее внимание. Но что? Я стою около ворот, перед толпой ожидающих матерей.

Звенит звонок. Дети выходят по двое. К моему облегчению, Миэко сразу направляется ко мне и протягивает руку, ничуть не удивившись моему присутствию.

— Ну как, у тебя новый класс?

Она недовольно морщится. Класс неплохой, хотя обстановка немного странная, поскольку один из учеников летом покончил с собой. В прошлом году учитель заставил его подписаться вместо имени словом «Боров», поскольку мальчик был толстый.

Мы разговариваем на ходу, я держу ее за руку, и она не спрашивает, куда я ее веду.

Мы садимся в поезд до станции Уэно. Увидев, что мы приехали в зоопарк, Миэко несколько раз подпрыгивает от восторга.

Дорожки обсажены деревьями гинкго. За период жары их плоды уже созрели. Старики собирают их щипцами на длинной ручке и бросают в корзины, висящие за спиной. Подняв голову, можно увидеть в другом конце парка скульптуру кита перед музеем естественной истории.

Мы ходим от клетки к клетке. Миэко отпустила мою руку. Я не решаюсь говорить. В соответствии с безмолвным соглашением мы оставляем визит к ланям на самый конец. Нам снова становится неловко, мы отдаляемся, как во время первой встречи. За Миэко тянется аромат сладкого миндального молока. Я говорю ей, что она хорошо пахнет. Она отвечает, что мама теперь тоже покупает такой шампунь, как я приносила.

Мы подходим к вольерам. Перед клеткой с ястребами дети бросают голубям кукурузу. Ястреб сидит к нам спиной на сухом дереве. Мы видим только его оперенье, ноги, крылья и втянутую шею. Зерна падают ему на голову, рассыпаются вокруг, но он не шевелится. Прилетевшие вороны прогоняют голубей. Они каркают, бросаются на решетку, пытаются схватить кукурузу. В конце концов ястреб встряхивает сильное тело. Шаг за шагом он взбирается на вершину дерева, пока его голова не касается решетки, и остается в таком положении, причудливо изогнув шею.

Миэко подходит ближе к нему.

— Как ты здесь оказался? — ласково спрашивает она.

— Понимаешь, — отвечаю я, — именно по этой причине я не люблю зоопарки, из-за клеток.

Она поворачивается ко мне.

— Я тоже больше не люблю их.

— Я думала, это тебя порадует.

— Я тоже так думала.

— Ты же сама хотела пойти в зоопарк.

— Это ты хотела. Мы сделали только то, чего хотела ты.

Миэко пристально смотрит на меня. Я сдаюсь:

— Ты выражаешься недостаточно вразумительно.

— Зато весьма сообразительно, — шутит девочка.

Все лани содержатся в общем загоне. Миэко забирается на ограждение и протягивает руку.

— Ты узнаешь их? Они такие же, как на Миядзиме? — весело спрашиваю я, не переставая думать об их сородичах в музее, которые ждут их, застыв навеки под легкую музыку из фильма про эволюцию.

Миэко тянет меня за руку дальше. Животные щиплют траву, не обращая на нее внимания. Я вынимаю испеченный бабушкой пончик и, стараясь остаться у девочки за спиной, вожу им в направлении ланей. Одна из них лениво поднимает нос, приближается. Останавливается. Придвигается ближе. Миэко дрожит от волнения:

— Онни, смотри…

В восторге она поворачивается ко мне. Я не успеваю спрятать пончик и делаю вид, будто ем его, но девочка все понимает и снова поворачивается к загону. Лань уже отошла.

Я кладу руку Миэко на спину:

— Знаешь, лани, которые живут в зоопарке, немного выродились…

— Это я выродилась, — говорит она, освобождаясь из-под моей руки.

Я не могу сдержать улыбку. Миэко бросает на меня грустный взгляд.

— Он совсем кривой, этот пончик, — замечает она.

Я отдаю ей его, показываю сумку и говорю, что бабушка напекла их много для нее. Миэко нюхает пончики, находит, что пахнет вкусно, но не притрагивается к угощению.

— А еще я принесла музыку в исполнении моего отца. Хотела также прихватить шарики патинко, но они тяжелые и грязные. Поверь мне, они того не стоят. Клянусь. Это не такие шарики, как ты думаешь, они не игрушечные.

Миэко едва слышно отвечает, что не хотела никаких игрушек. И вполне обойдется без шариков.

— А я завтра уезжаю. Везу бабушку и дедушку в Корею.

— Навсегда? — интересуется она.

Я мотаю головой. Девочка молча смотрит на меня.

— Что? — высоким голосом спрашиваю я.

Она откусывает пончик. Потом я улыбаюсь. Ничего. Она довольна. И желает нам счастливого пути.

Мы садимся в поезд в час пик и едем стоя, втиснувшись между пассажирами, наши сумки прижаты к икрам. Миэко не дотягивается до поручня, висящего над головой, и я придерживаю ее за пиджак.

— Я тут кое о чем думала, — говорит она через какое-то время. — Нужно умирать так, как линяют животные: чем больше стареешь, тем больше редеет кожа. В конце концов стали бы видны наши внутренности, вены, кости, чувства — всё. В то же время кожа была бы зеркалом, и люди отражались бы в нас, прежде чем мы сделались бы полностью прозрачными. В этот момент мы бы отдавали последнее дыхание своему ребенку.

— Ребенку?

— Да. Ведь он остается жить за нами.

Я поправляю: «после нас», а не «за нами». Девочка не отвечает.

— А если у человека нет детей? Или он этого не хочет?

Она размышляет. И говорит, что умирать все равно придется.

__________

Вагонная качка постоянно сталкивает нас.

Три станции мы проезжаем молча.

— А это не больно?

— Нет. Просто станет легче, и все.

Я провожаю Миэко до выхода со станции Синагава. На прощание отдаю ей диски и пончики. Ремни ее ранца немного ослабли, и я их подтягиваю. Она не возражает. В конце концов я хлопаю ее по плечу.

— Мы мало говорили по-французски…

— Да.

— Ты скажешь об этом маме?

— О чем?

— Что есть учителя намного лучше меня.

Миэко бросает на меня странный взгляд. Я начинаю смеяться, не снимая руки с ее плеча. Она тоже смеется. Наш смех переходит в хохот. Она обнимает меня за талию. Прохожие огибают нас на значительном расстоянии. Мы больше не можем смеяться.

— Ты прямо как моя мама, — говорит Миэко, прижавшись головой к моему животу.

Она крепче обнимает меня, потом отпускает, и не успеваю я и глазом моргнуть, как девочка пропадает в толпе.

Бабушка прижимает к стеклу ладони, такая маленькая, что помещается на сиденье в позе лотоса. С тех пор как мы вышли из дома, она следует за мной, не задавая вопросов.

В Хиросиме мы пересаживаемся на линию Саньё «Японских железных дорог» и едем до города Миядзимагути, откуда паром везет нас на остров Миядзима.

Наш пансион выходит окнами на море. В комнате недавно был ремонт. Пахнет бамбуком. С балкона открывается вид на паром и на тории — большой храмовый портик в воде. В свете заходящего солнца он кажется скорее оранжевым, чем красным, и я решаю, что цвет на фотографиях в туристических буклетах усилен.

Бабушка разворачивает футоны, застилает их бельем. Я изнурена, и хочется упасть и свернуться клубком до утра, но я знаю: если бабушка сейчас уснет, то разбудит нас посреди ночи, а потому предлагаю старикам прогуляться.

__________

Сейчас время отлива. На мелководье барахтаются утки. От храма Ицукусима до самого песка тянется, как кровавый след, дощатый ковер. Прежде чем войти туда, нужно миновать оранжевый деревянный ящик, откуда высовывается черная пластиковая голова лошади с глазами без зрачков. Я встаю на цыпочки, чтобы увидеть остальную часть ее тела, но в тени проступает только кормушка, наполненная монетами.

Мы немного прохаживаемся по берегу и возвращаемся в деревню. На торговой площади около тридцати стариков в спортивной одежде и с рюкзаками, жестикулируя, пытаются выстроиться перед фотографом. Они галдят, окликают друг друга, расставляя тех, кто пониже, впереди, а что повыше — позади. Заметив бабушку и дедушку, фотограф хватает их за воротники и запихивает в толпу, но другие старики возмущаются: «Они не с нами, они не с нами!»

И мамины родители, которые машинально подчинились указаниям фотографа, переходят из рук в руки, пока их не выталкивают в промежуток между двух женщин в синих кепках, которые фыркают на них.

Семеня, дедушка с бабушкой отходят подальше от группы и, обнявшись за плечи, топчутся на месте, ища меня взглядом. Я увожу их в сторону, к аквариуму, который можно посетить за несколько иен. Из-за ограды, за которой, видимо, находится зал для представлений, из репродуктора звучит: «Внимание, внимание! Встречайте морских львов!»

__________

Мы садимся на скамейку и наслаждаемся пончиками. К нам приближается семейство ланей. Бабушка делится с ними своей порцией, и они дерутся за угощение. Она раздает им лакомство прямо из мешочка. Я предостерегаю: не надо кормить диких животных. Бабушка возражает: пончики слежались, а лани голодные. Дедушка делает мне знак не настаивать. Мы смотрим, как бабушка кормит четвероногих попрошаек. Подходят их сородичи. Каждый раз, давая еду, бабушка восхищенно гладит их по голове.

Мы едим в ресторане угрей. Стены оклеены плакатами со знаменитыми борцами сумо. В Токио только что завершился большой турнир. На доске написан счет по результатам матчей. Какой-то мужчина в одиночестве хлебает суп. Пара молодых американцев заканчивает ужин, встает, бросает на нас взгляд и выходит. Я беру угря с рисом. Мякоть сладкая. Вкусно. Тает во рту.

Позже дедушка выходит покурить на балкон нашего номера. Я присоединяюсь к нему. Отсветы заходящего солнца золотятся позади водных ворот. Вдалеке Хиросима уже погрузилась во тьму. Мы наблюдаем за паромом, везущим последних туристов и местных жителей, возвращающихся с работы с другого берега.

— Не чувствуй себя обязанной, — говорит мне дед по-японски.

Я смотрю на него. Лоб у него наморщен. Безмерная усталость, кажется, сковывает его жесты, дыхание. Он говорит, что это путешествие может пройти вовсе не так, как я представляю. Мне хочется сказать ему, что я ничего не представляю. Он продолжает, делая длинные паузы между фразами:

— Когда Корея разделилась, страна была еще едина. Она называлась Чосон. При разделении японское правительство позволило нам сохранить корейскую самобытность, но нужно было выбирать между Севером и Югом. Многие предпочли Север из-за семейных связей, а может быть, потому что сочли, будто на Севере лучше соблюдаются наши национальные традиции. Никто не предполагал, как изменятся обстоятельства. Мы с твоей бабушкой выбрали Юг, поскольку происходим из Сеула. Это единственная причина. Обо всем остальном мы не знали. Нам неведомы были политические мотивы, холодная война, СССР, Соединенные Штаты. Для корейцев Японии никогда не существовало ни Севера, ни Юга. Мы народ Чосона, страны, которой больше нет.

Помолчав, он добавляет:

— Но у нас остался язык.

Я жалею о том, что забыла его, признаюсь я по-японски. Если бы мама не уехала, если бы я родилась не в Швейцарии… Дедушка прерывает меня, просит не осуждать выбор матери. Они с бабушкой сбежали из Кореи, чтобы их дочь родилась в стране, где нет войны. Он всегда ненавидел «Ошнец». Но мама выросла. Потом она захотела уехать и сделала это. Родители не желали для нее лучшей судьбы, чем жить в стране по собственному выбору.

Он смотрит на меня с нежностью, говорит, что теперь я здесь. Я чувствую, как краснею.

Мы сидим бок о бок. Дедушка прикуривает сигарету. Дым обволакивает его лицо ореолом, который ветер тут же рассеивает. Я предупреждаю его, что хочу немного пройтись.

Я выхожу на главную улицу. Холодно. Я плотнее запахиваю куртку. Она пахнет сыростью. Магазины закрыты решетками. Губы у меня сухие. Я изучаю торговый автомат. Кофе с молоком, чай с лимоном, кукурузный суп, пустые отделения. Я облизываю губы. За оградой аквариума громкоговоритель все еще повторяет: «Внимание, внимание! Встречайте морских львов!»

Мне представляются собравшиеся на трибунах дети, забытые родителями после отплытия последнего катера.

В конце деревни высится гора. В темноте видно большое строение в традиционном стиле, с загнутой по краям крышей, возможно отель. Сквозь гравий пробивается трава. Я прокладываю себе дорогу между папоротниками. Они шуршат. Ржавые медные канистры лежат в торфе. Пруд, мошкара. Я натыкаюсь на ворота, толкаю их и продолжаю пробираться к зданию.

Оно меньше, чем казалось издалека. Краска на фасаде шелушится. Я свечу в окно фонариком в мобильнике. Заваленный мусором прилавок, телефонный аппарат с диском. Дальше пустые комнаты с разбитыми окнами. Кухня. На столе коробка печенья, банка с корнишонами, которые парят в маринаде, как зеленоватые зародыши.

Хайкё. Здание, заброшенное владельцами, поскольку сносить его слишком дорого. На архипелаге таких огромное количество.

Я обхожу его сзади. Когда закрываю ворота, что-то влажное задевает мою руку. Я резко оборачиваюсь.

Лань. Она тоже отступает и недоверчиво смотрит на меня, «Вот ведь скотина», — бормочу я с колотящимся сердцем, и все же присутствие животного меня успокаивает: я здесь не одна.

Намеренно медленным шагом возвращаюсь в деревню. Идти быстрее значило бы признать, что я боюсь. Лань следует за мной по пятам, время от времени останавливается и снова рысцой догоняет меня.

Аквариум погружен в тишину. У входа суетится женщина с ведром и щеткой. Она кланяется мне и заходит в здание через служебную дверь.

Каменистые террасы, однообразные равнины, здесь и там разбросаны домики, светлые квадраты полей, островки деревьев, как фишки, которые игрок случайно сдул с поля. Лес клонится от ветра. «Синкансэн» тянется прямо в южном направлении, и чем дальше мы едем, тем больше сереет небо.

На станции Хаката мы садимся в автобус, идущий в порт Фукуоки. Он находится в промышленной зоне. Мы пересекаем деловой район, жилые кварталы, пустырь, и затем я различаю сквозь моросящий дождь подъемные краны, еще дальше грузовые контейнеры и наконец пристань. А также большое здание, где проводятся свадьбы, о чем свидетельствуют ресторан, бальный зал и эстрада с портретами, откуда открывается вид на панораму. Бабушка и дедушка ждут меня в свадебном зале, пока я регистрирую наши билеты. Откладывают встречу с другими пассажирами. Вернувшись, я нахожу их в ресторане. Бабушка заказала суп, дедушка — салат с кальмарами.

Я смотрю, как они едят, быстро втягивая в себя пищу. Даже дедушка. Оба насыщают свои состарившиеся тела в одном ритме. Я говорю себе, что они похожи. После многих лет совместной жизни неудивительно, что в конце концов у них сформировались одинаковые повадки.

__________

Зал ожидания на пристани заполнен корейцами, рассредоточившимися по сиденьям. Пара средних лет. Подростки. Шумная веселая бейсбольная команда. Плюющийся парень. Я чувствую, как бабушка крепко держит меня за руку, впиваясь ногтями мне в ладонь. Рука у нее потная. Я сжимаю ее в ответ и смотрю на улицу. Горизонт скрыт густым туманом. Даже корабли у причалов и контейнеры различаются с трудом — одни акварельные пятна.

— Смотри, у меня черные ногти. — Бабушка водит рукой у меня перед глазами.

Я мягко отталкиваю ее.

— Это нормально, ты ведь чесала ланей.

Дедушка гладит ее по спине, чтобы согреть. В течение нескольких минут он непрестанно встает, чтобы проверить висячие замочки на чемоданах, боится забыть код. Женский голос по трансляции громко сообщает на японском языке, что скоро начнется посадка. Спортсмены возвращаются от киосков с бутылками воды и печеньем. Бабушка беспокоится. У нас закончились пончики. Наверно, надо было тоже купить воды и закусок. Я машинально соглашаюсь. Сотрудница порта готовится открывать ворота для прохода на судно. Мы не двигаемся с места. Стоя втроем в зале, мы наблюдаем за ней.

— Мне больно, — говорю я бабушке, которая слишком крепко цепляется за меня.

— Я хочу домой, — произносит она.

— Пойдем.

— Нам не туда.

— Да нет же, — убеждаю я. — Пойдем. Поехали в Корею.

Она оглядывается вокруг.

— Я хочу домой.

Я не знаю, что делать. Под предлогом, что забыла что-то в ресторане, я выхожу на улицу.

Звоню Матьё. У него сейчас четыре часа ночи. Как ни странно, он отвечает. Он вернулся в Женеву и оставил телефон включенным на случай, если мне понадобится его помощь. Я рассказываю, что старики заупрямились. Сначала Матьё молчит. Потом просто спрашивает, не нужно ли ему приехать.

— Нет, я сама возвращаюсь в Швейцарию. Мне больше нечего здесь делать.

— Да, — говорит мне он. — Тебе пора.

— Если они сейчас не посетят Корею, то этого не случится никогда. Как же мне быть? Я не могу оставить дедушку с бабушкой одних.

От смятения я тараторю. Матьё отвечает:

— Они живут в Японии уже больше пятидесяти лет. Когда ты родилась, они уже жили там двадцать с лишним лет.

Я прижимаю телефон к груди. Морось переходит в дождь, который быстро стучит по бетону. Крановщики вылезают из кабин и бегут под навес. Я снова подношу мобильник к уху. Говорю Матьё, что если поеду в Корею, то не знаю, на сколько там останусь. Возможно, ему придется меня подождать. Он обещает ждать.

__________

Когда я возвращаюсь в зал, там пусто. Пассажиры уже сели на борт, остались только мои бабушка и дедушка; бабушка жестами объясняет, что я вернусь, — я понимаю это по взгляду сотрудницы, когда она меня видит. Она мне улыбается, спрашивает билеты: мы опаздываем, надо идти. Я чувствую, как бабушка толкает меня в спину:

— Ok, ok, go, go!

Я направляюсь к трапу. Скользко. Кладу руку на перила. Слышу голос по трансляции: «Добро пожаловать на борт!»; правила безопасности сперва зачитывают по-японски, а затем повторяют по-корейски. Из-за конденсата я плохо вижу, что там за стеклами корабля. Пассажиры делают рисунки на иллюминаторах.

На полпути я оборачиваюсь. Бабушка и дедушка так и не сдвинулись с места. Сотрудница порта закрывает проход. Я каменею. Дедушка обнял бабушку за плечо. Они машут руками, прощаясь со мной. Я бросаюсь к ним, но по губам читаю: «Go, go!»

Тогда я, в свою очередь, тоже машу рукой. От невозможности крикнуть поднимаю ее очень высоко, делаю им знак и поднимаюсь на корабль. Громкоговорители умолкают.

Слышно только гулкое эхо. Два языка смешиваются.

Примечания

1

Хорошо? Хорошо? (искаж. англ.)

2

Роман для детей Йоханны Спири (1880).

3

Ладно, ладно, иди, иди (англ.).

Content

Шарики патинко

Примечания