Пол Линч

Небо красно поутру

Моим матери и отцу, Мэри и Пату

В личины чуждые богам пришлось облечься —

В глуши пасут свиней.

В дубленых лицах звездчатые лики

Сияют все сильней.

Æ[1]

Paul Lynch

RED SKY IN MORNING

Copyright © 2013 by Paul Lynch

© М. В. Немцов, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

Неудивительно, что Линча сразу сравнивали с Кормаком Маккарти.

The Sunday Times (Ireland)

Один из величайших писателей современности.

Marianne

Книга написана в тональностях пышных и поэтичных, поэтому я наслаждаюсь ею не спеша, предложение за предложением. Ощущение истории у Линча – и громадных разломов в обществе, которые повлияли на всех до единого персонажей романа, – умное и грамотное, но в плане стиля он пошел на реальный и удивительный риск.

Колм Тойбин

Фразу Пол Линч выстраивает совершенно виртуозно, унаследовав этот дар у таких авторов, как Кормак Маккарти, Себастьян Барри и Дэниэл Вудрелл. За этим писателем имеет смысл следить – он застолбил себе собственный участок.

Колум Маккэнн (автор романа «И пусть вращается прекрасный мир»)

Классическое повествование, суровые люди, и призраки, что их преследуют, и времена, что их создали, мощно явленные, выписанные языком, требующим к себе внимания. Линч – бард, он склонен к хитроумному и вдохновенному выбору слов, у него собственные ритмы и угловатая, строгая музыкальность.

Дэниел Вудрелл (автор романа «Зимняя кость»)

От этой книги искрятся и пылают литературные синапсы. Выкованный в пламени своего собственного языка, нового и удивительного, Пол Линч дотягивается до корней, ветвей и кряжей всего – и развертывает знаковый шедевр.

Себастьян Барри (автор романов «Скрижали судьбы» и «Бесконечные дни»)

Как ответил Маккарти Фолкнеру, так и Линч предлагает ответ Маккарти, убедительней которого мы в литературе еще не видывали. Линч не жертвует ни жесткостью, ни угрозой, нагнетая эмоциональное давление, какое по временам едва ли не сокрушает. Линч – удивительный талант, колдовски владеющий языком и наделенный выдающейся художественной цельностью. Это работа мастера.

Мэтью Томас (автор романа «Мы над собой не властны»)

Изумительная, выразительная проза Пола Линча склоняется ближе к поэзии… Выдающееся достижение. Увлекательный сюжет излагается красивейшим причудливым стилем.

The Sunday Times

От этого чтения не оторваться… сочетание поэтического и жестокого. Здесь без стеснения используется чувственный аппарат XXI века для подрыва условностей «исторического» романа.

Irish Times

Выдающийся роман.

Irish Independent

Вы оказываетесь в руках молодого мастера, употребляющего слова с ювелирной точностью.

National Public Radio

Дебют настолько страстный – восхитительное переживание.

The Washington Post

Язык у Линча музыкальный, тугой, живой – и очень ирландский. Именно сочетание поэзии кошмара и захватывающей фабулы делает «Небо красно поутру» таким увлекательным, словно роскошная и ужасающая сказка о призраках. Вам захочется закрыть глаза и заткнуть уши, но окажется, что отвернуться от книги невозможно.

The Daily Beast

Один из самых поразительных дебютов года… узластая красота поэтической прозы…

The Toronto Star (books of the year)

Чудесно изобретательный язык и кинематографическое ви́дение… потрясающе оригинальный захватывающий роман.

Irish Times (books of the year)

По ощущению – классический американский вестерн… Линч – проницательный наблюдатель, а темы его стихийны и мощны: жестокость бытия, иллюзия выбора в фаталистической вселенной.

Publishers Weekly

Роман исключительной красоты.

Kirkus Reviews

Очередное подтверждение расхожей истины: ирландцы в самом, самом деле умеют писать. Как будто недостаточно тугой, язвительно лиричной прозы дублинца Линча, здесь это доказывает еще и напряженный, подводящий к откровению сюжет.

Library Journal

Выдерживает сравнение с «Трансатлантикой» Колума Маккэнна… проза прекрасная до изумления, стиль и тематика напоминают Кормака Маккарти. Это сильная штука.

Booklist

Линч пишет с поэтической чувствительностью, определенно испытавшей влияние великой традиции ирландской литературы, но вдобавок совершенно уникален в своем ритме и воздействии. Каждая фраза налетает на вас с тревожной неизбежностью сломанного локомотива… Литературные дебюты настолько совершенные исключительно редки.

The Canberra Times

Родилась звезда литературы. «Небо красно поутру» – эпическая повесть об убийстве, погоне и угнетении… живо нарисованная, красиво написанная и не сбавляющая темпа с самого начала. Это чертовски хорошее чтение – и от него по-настоящему рвется сердце.

Image

Роскошное и наглядное чтение… прекрасное и зачастую волнующее.

The Sunday Business Post

Опаляюще темный лиризм Линча отдает Кормаком Маккарти в его самом готическом изводе… В ирландской литературе появился исключительный новый голос.

MetroHerald

Мускулистый и цветистый, этот роман так и пышет пугающе наглядным письмом. Очень стильная книга, выводящая ирландскую прозу в совершенно иной жанр.

The Examiner

Очень щемяще… «Небо красно поутру» – чтение, от которого не оторваться. Мучительная, прекрасная книга.

Historical Novel Society

Завораживает. Пол Линч – писатель с отчетливым и вдохновляющим стилем. Ошеломляющий дебютный роман, «Небо красно поутру» – красиво написанная, увлекательная история. Этого автора ждет великое будущее.

The Book Bag

Мощный, лиричный роман. Линч еще и пишет прекрасно: вы будете ловить себя на том, что перечитываете отдельные фразы лишь для того, чтобы насладиться роскошной прозой.

Hot Press

Искусство рассказчика невероятно впечатляет, письмо поэтичное, болезненное и прекрасное одновременно… уникальное читательское переживание.

Le Figaro

«Небо красно поутру» вскормлен скорее мифическим, нежели историческим прошлым, а потому это роман современнее некуда. Все его ритмы и видения, его напряженность – из визуальной и кинематографической культуры нашего века. С его смешанными влияниями, разрозненной географией, которая приоткрывает начала Америки и современной эпохи, роман этот смешивает непримиримые временны́е пласты.

Le Monde de Livres

В письме Пола Линча есть некая лирическая и поэтическая лихорадочность, превосходящая всё, даже в самых ужасающих сценах. «Небо красно поутру» увлекает нас в такое странствие, что в конце пути у нас остается ощущение, будто все это нам приснилось.

Les Echoes

Изумительный первый роман, поразительно красивый, с нервным темпом, который приглашает читателя в незабываемое путешествие.

PAGE

Ясный и напряженный, как трагедия, роман открывает нам, что Пол Линч – невероятно талантливый ирландский писатель.

Trois Couleurs

Самый удивительный дебют года. Уже можно с полным основанием заявить: ирландская литература пополнилась одним из величайших талантов.

Lire

Новая ирландская гвардия не перестает поражать своей мощью и визионерством. В этот ряд следует немедленно добавить и Пола Линча: его дебютный роман – подлинный шедевр. Линч исследует суть человеческой природы с ярким лиризмом. Он уже предъявил читателю неповторимый голос – его галлюцинаторный реализм воплощен в завораживающей, гипнотической, чародейской прозе.

Le Temps (Switzerland)

Всё на месте в этом трансконтинентальном вестерне, написанном мастером пейзажа и света.

Livres Hebdo

Этот дебютный роман шума и ярости напоен темной поэзией. Полу Линчу суждено блестящее будущее.

Le Journal du Dimanche

Если коротко: здесь мастерство великого стилиста.

La Quinzaine Littéraire

Красота его письма, проникнутого лиризмом, ослепляет.

Elle

Язык у Линча богатый, сложный, лиричный и в то же время какой-то бешеный. Здесь уровень Кормака Маккарти, Сола Беллоу, Джона Бэнвилла, Колума Маккэнна, Владимира Набокова и подобных современных классиков.

La Croix

Как писатель Линч неповторим. Его стиль смел, грандиозен, он зачаровывает. Линч стремится воздействовать сильно, подступаться смело к масштабным идеям. Цитируя Мелвилла, он – из тех писателей, кто осмеливается «нырнуть» в самые темные глубины души, рискуя всем, ради того, чтобы всплыть с жемчужиной в руках. Линча сравнивают с Маккарти, Фолкнером и Беккетом, а некоторые относят его к ирландской готической традиции Стокера и Ле Фаню, но свежий, оригинальный дар, возможно, ни к чему немедленно определять в какую бы то ни было ячейку. Этот писатель уже успел обозначить свою литературную территорию…

The Sunday Times (Ireland)

Линч – выдающийся талант с завораживающим стилем, он в равной мере пронзителен и ослепителен…

Le Figaro

Проза струится, как хороший ирландский виски, и заставляет читателей впивать слова Линча; иногда она настолько поэтична, что читается так, будто это написано Джойсом.

RT Book Reviews

Некоторые из самых значительных литературных произведений первых десятилетий XXI века были созданы в Ирландии, а Пол Линч – один из ведущих представителей постмодернистского ирландского возрождения.

New York Journal of Books

Пол Линч – автор, для которого значимо каждое слово… еще одна возможность получить потрясающий урок веры в человечность.

La Libre Belgique

Романы Линча – творения художника. Линча занимают не только способы выживания… хотя рассказывает он о них захватывающе и убедительно. Прежде всего его волнует внутренняя борьба, что происходит в душе человека: как люди проявляют себя в экстремальных ситуациях.

The Sunday Times

Пола Линча по праву считают одной из литературных звезд Ирландии.

Hot Press

Зачастую персонажи Линча происходят из весьма специфической культурной и исторической среды, но сюжет вырывает их из привычного социального контекста и помещает в далекую от повседневности метафизическую область: пространство за пределами их культуры, и поэтому они кажутся оторванными от корней. И здесь его герои становятся объектами сложных размышлений о природе памяти, о самоидентификации. В то же время автор пытается уравновесить философскую составляющую описательной, уделяя пристальное внимание пейзажам, месту действия, физиологии. Линч выделяет и подчеркивает эти особенности и с поразительной четкостью провозглашает свои литературные интересы: вечные вопросы, способны ли мы забыть прошлое, хозяева ли мы собственной судьбы, и насколько наша душа выражается в нашем физическом бытовании.

The Times Literary Supplement

Пол Линч – один из величайших ирландских писателей наших дней.

Liberation

Есть множество выдающихся авторов, чей взгляд непринужденно пронизывает бесконечность, и главные из них – Вирджиния Вулф, Кафка, Борхес, Клариси Лиспектор. Хотя для меня Мелвилл, Достоевский, Фолкнер, Джозеф Конрад и Кормак Маккарти тоже ведут многосторонний диалог сквозь время. По видовой принадлежности этих писателей следовало бы назвать космическими реалистами. Ибо их отличает космический взгляд, способность всмотреться с высоты в человеческую муку, смятение и величие, удерживать в поле зрения не только стол, стулья и застольную беседу, но и фундаментальную странность нашего бытия – бесконечные пространства, которые нас окружают, вечные истины, которые формируют нас на протяжении веков. Взгляд этих писателей проникает в самые дальние уголки реальности и в самую суть того, чем мы являемся. Тайны мира остаются непознаваемыми, но космический писатель берет на себя труд стать их толкователем.

Пол Линч

Часть I

Черно было ночное небо, а потом кровь, утренняя трещина света на краю земли. От алого разлива яркие звезды тускнели, холмы выступали из тени, а облака обретали плоть. Первый дождик дня с беззвучного неба и та музыка, что извлекал он из земли. С деревьев сама собой соскользнула накидка тьмы, они потянулись, пальцы листвы задрожали от ветерка, красные и постепенно золотеющие лучи света зацепились за них. Дождик прекратился, и он услышал, как просыпаются птицы. Моргали они, и встряхивали головами, и разбрасывали песенку по небу. Земля, старая и трепетная, медленно повертывалась к восходившему солнцу.

Колла Койла скрутило от ярости, да только не мог он признать, что боится. Не первый час наблюдал с ужасом ползучее рождение утра. Вихлявое стекло гнуло карнарванскую зарю ручейками изменчивого пурпура, медленно отступала от стен онемелая тень. Под громадным навалом печали он не мог говорить.

Почти всю ночь пролежал он без сна, грезы вились мелкие и томительные, а потому на миг ему стало легче от пробуждения, но вскоре набежит вокруг него в темноте лужа ужаса, а сверху навалится и расползется по нему тяжесть. Он заворочался среди раскинутых рук и ног разгоряченных тел, дочка уютно свернулась у его локтя, грудь жены подпирала его. Он протянул руку к ее вздутому животу и прислушался к затягивающему приливу ее дыхания. Прибой на пляже Клохан.

Встал он так, чтобы не колыхнуть их, выскользнул, а потом сгреб дочурку пуховыми пальцами и подложил к материным объятьям поближе. Детка все равно проснулась, заморгала ему глазками осовелыми и закисшими, а он ей поворковал и провел большим пальцем по щеке, и веки у нее отяжелели и сомкнулись опять. Он посмотрел на тьму, безмолвно содержавшую очертанья его спавшей матери. В очаге сонные глаза тлели красно, и он потянулся к своим штанам, и влез в них, и снял со стула теплую рубаху, сунул руки в рукава и застегнулся, а затем направился к двери, башмаки оставив у кровати. Дверь тихонько всплакнула, и он поставил ее снова на задвижку, а сам встал снаружи. Карнарван пахнет промокшей землей. В воздухе слабо веяло солью, и он втянул ее, поглядел на свет, что чешуился серебром по темным водам бухты Тробега.

Он притопнул, и прошел по двору, и, открыв дверь в каменный хлев, пинком выпустил оттуда поросенка. Вали отсель. На него дремуче уставилась корова. Он зевнул, и протер глаза, и сел на каменную стенку, а пальцами пробежал по камням, зазубренно торчавшим так, словно свирепо сражались, прежде чем их выдрали из земли. Известняковый белый цвет дома при этом свете – индиговый, и он вдруг увидел себя ребенком среди грегочущих гусей, а отец его, расплескивая, штукатурит синюю глину.

Кости в земле. Кости тех, кто до меня. Не стану я так же, ей-же-ей.

Он глянул на дом и вспомнил, как пришли они – мужики отовсюду, из Карроу, из Эвиша, двое из Тандераги, явились в такую даль из любезности к его отцу. Громадины, вот как есть, лица намедненные и потрескавшиеся от солнца. Старик искрил руками, словно осколками кремня. Едва ль вообще когда улыбался он, а потому смеялось за него только его тулово. Взялись они за работу – строили из камней, поблескивавших от земли, отмытых дочиста. Поставили дом, затем нарезали дерну и опрокинули его, превратив в мясо на кости крыши. Мужики пили, и матюкались, и пели песни, покуда языки не стали у них лихорадочно заплетаться, и к первому утреннему свету не поковыляли они по своим домам в дальних поселках, а семейство не завалилось на солому перед открытым очагом, уж очень хотелось им спать.

Он сидел и прислушивался к утру. Ропот ветра, а от каменной стены – вой неистовой заунывной ярости. Он встал, и двинулся на этот звук, и наклонился, пока не разглядел полость, заплетенную паутиной, заплеванной росой и сияющей серебром, и взгляд его не упал на муху, сражавшуюся с плетеной хваткой паука. Жужжанье крылышек ее неистово, а стало еще яростней, и тельце у нее задергалось в уловленном исступленье, паук же накидывался сверху, покуда жизнь мушиная вся не вышла, только лапки мягонько подергивались, да и те потом затихли. Койл склонился ближе, и сунулся туда, и бережно потеребил насекомое кончиком пальца, но жизни в нем уже не было.

Он походил по двору, и увидел, как небо выстилается серой простыней, и постоял, думая о двух приехавших верховых. Досужей рысцой до вершины горки, а там встали у конца проселка. Громко окликнул их Джон Фоллер. Подошел к ним и картуз снял, увидев, что другой всадник – Хэмилтон. Глаза у Фоллера улыбались. С таким ростом чуть не нагибался над лошадкой. Слова его втыкались, как нож. Хэмилтон щерился красноглазо. Как будто тут что-то новое.

Надо было тогда сказать что-нибудь. Надо было в глаза ему глянуть. Стащить бы его тогда с той лошаденки. Вы чего это тут мелете, а? В каком это смысле нас выселяют? Вы ж знаете, от нас вам вреда никакого. А баба в тягости. Неправильно это, как есть неправильно. Да все равно б не послушал.

Кулаки его сжались, и что-то в нем вскипело, как белая лихорадка реки, пока гнев его не вспенился, и не прошел он на двор, и не вытащил топор, что щерился из полена, и не пошел дальше. По колеям от дома шел он, плечи огромны и горбились. Земля целовала росой, и холод ее немел у него на ступнях, а он хотел метнуть целую гору, небо сдернуть, разодрать голыми руками землю настежь, и вот резко свернул он и зашагал к тому месту, где стояли, сутулясь, деревья. Топор раскачивался злобными дугами, пока елка не раскололась и не упала, свежезазубренная, на землю, всю в игольчатой хвое, а сам он не сел, траченный, голова сникла, и сил сдерживать слезы не осталось.

* * *

Лицо он утер рукавом и двинулся вверх по склону обратно к дому. Очерк его матери – идет через двор, а вот и корова дает ей свое молоко. Он зашел внутрь, и сел на табурет между очагом и постелью, и глянул на жену свою Сару. Очи отлогие над низкими скулами. Лицо, сложенное для печали.

Ты мне всю ночь спать не давал, так вертелся, сказала она.

Ты спала ж.

Проснулась. Куда это ты сейчас ходил?

Дрова рубил.

К чему это?

Он поднялся к очагу. Огонь жив в сгребках, и он бережно подул. По зашипевшим угольям заскакала зола, и он ее разгреб и растопил, подложив мха, а тот защелкал и затрещал, пока жадно не взметнулось пламя. Он взял бруски торфа, и сложил их сверху, и посмотрел, как дым ластится к торцевой стене, чтобы сонно улечься наверху вокруг низких стропил, а потом провел рукою над пламенем.

Детка проснулась, и выбралась из постели, и подошла к нему. Он сгреб ее к себе на колени и пальцами оправил путаницу волос. Детка завозилась, и он снова опустил ее и нагнулся вперед, упершись локтями, а руками теребя себя за щеки. Сара за ним наблюдала. Лицо у него чащоба темной щетины, и как тенями глаза ему заливает так, словно робел он от света. Он заметил ее и покачал головой.

Открылась дверь, и мать поставила ведерко у стола, и запахнула на себе платок потуже, и опять вышла.

Они поели брахана[2] из деревянных плошек под плеск огня, комнату полнило молчаньем. Каждый по очереди смотрел на него, а он не отрывал взгляда от пола, потом же поднял голову и тихо заговорил. Тошнит меня, что вы на меня глядите так, будто я что-то должен сделать. Хер с ним, значит, сделаю.

Сара отставила плошку на стол. Койл встал. Костюм Джима там, в доме?

Мать на него глянула. Не. Тута он. А тебе зачем?

Пойду да парой слов перекинусь. Попрошу Хэмилтона оставить нас в покое.

Сара подняла голову. Никуда ты не пойдешь, сказала она.

В голосе ее теперь тревога, переуступает главенство его голосу, тихому и ровному.

Пойду-пойду. Схожу да вразумлю этого человека.

Сара встала и осталась стоять перед ним. Не пойдешь. Сам же знаешь, не из таковских он. Нету в нем никакого разума. Ты все только спортишь.

Он глянул на нее, не мигая. Хаханьки-ха, сказал он.

Она положила руку на плечо ему и посмотрела в глаза. Он уставился на нее в ответ, кулаки сжались до белых костяшек, а потом развернулся, и дернул дверь нараспашку, и встал там, дыша полной грудью. Они за ним наблюдали, детка с плачем вскарабкалась матери на колени, и они слушали, как он тихонько ругается.

Вот вошел он обратно и встал руки в боки, вперившись в жену, а она отказывалась на него глядеть. Из другой комнаты вышла старуха с костюмом через руку и протянула ему, а Сара сорвалась с деткой от стола. Дурень, сказала она.

Рот у его матери скривился, а глаза сощурились, как у кошки. Ох уж этот молодой Хэмилтон, сказала она. Так-растак его бодахову[3] башку.

* * *

Вышел он пешком под небом насупленным и неопределенным. С запада перла наковальня со срезанной спинкой, а на холмах далекая дымка дождя. Костюм он надел обтерханный по манжетам, и на нем были башмаки, хотя предпочитал он ходить босиком, а под касторовым картузом своим прослушивал замыслы разговора как мужчина с мужчиной, от которого все уладится. Вот послушайте-ка. Не-е. Я вам попросту говорю.

Он двинул по перевалу Толанда там, где мир сгустился в зелени, и вышел на реку, огибавшую всю его длину. Перешел ее вброд по хребту из камней, и широким шагом поднялся по склону сквозь расступавшиеся камыши, и отыскал проселок – шел он с мощью человека, нацеленного на что-то одно, а когда небо раскрылось, не остановился, проселок от дождя размяк, и башмаки его пачкались в мякоти под ним.

Небу еще было что дать. Дождь падал плотней, и он остановился под деревом и сгорбился на корточках. Картузом облепило ему голову, и дождь капал на лицо. Костюм испятнало темным, кожу холодило. Он слушал, как позвякивал полог листвы и раскатисто трещала сорока, и уловил взглядом птичку над собой, посмотрел, как порхает она по дереву, а лазоревый поясок ее сияет. Подле него безликие желтые диски скерды обихаживались шмелем толстым, как его большой палец на руке.

Дождик смягчился до мороси, и он закатал рукава и вновь двинулся дальше. Побеленную граничную стенку поместья на Мшистой дороге он встретил там, где свет был жидок и рассеян сквозь деревья. Дальше увидел он раскинувшееся имение. Земля раскрывалась вширь, и он зашагал в нее, трáвы сиянье зелени, сад царство цветенья. Перед ним подле хлевов выстроились в ряд конюшни, и широкая спина дома свысока поглядывала на двор.

Койл натянул картуз пониже на глаза и направился к конюшням, тишина, вот только лошадь всхрапывает, и тут увидел брата своего на поле с мерином. Долгое братнино лицо сузилось, когда тот его заметил. Он стиснул челюсть и глянул через плечо, а Койлу начал сердитым шепотом.

Ты какого хера тут делаешь?

Койл не пошел навстречу шепоту брата, а вместо этого заговорил обычным голосом, тихо и ровно. Разбираюсь со всем этим, как и надо было.

Койл глянул, как брат его качает головой, размах его челюсти воздвигся пред ним, как препятствие. Вспышка в глазах и то, как сжался у него рот, и Койл уже увидел в нем лицо своего отца.

Этот ублюдок молодой где-то тут? спросил он.

Я ему оседлал. С собакой куда-то подался – ты погоди-ка, постой, сказал он.

Джим воздел руки, как будто это могло кого-то остановить.

Нигде годить я не буду. Поговорю с парнягой-то, а.

Не поговоришь.

Я уже решил. Это как есть неправильно.

Ты прав. Выселять вас как есть неправильно. Но если Фоллер увидит, как ты тут отираешься, хер ты что сделаешь.

Я про то, чтоб тихонько залечь, слышу с того дня, как слишком боялся и рот раскрыть.

Фоллер с его ребятками до тебя позже доберутся. Сам же знаешь, как оно.

Поглядим.

Ступай домой.

Койл улыбнулся. Хаханьки-ха.

Брата он оставил стоять онемело на поле и перелез через ограду, что неуверенно покачнулась под его тяжестью, и вышел на гравий подъездной дорожки. Камешки во влажности своей поблескивали, и хруст их под ногою, а затем пред ним красным восстала передняя дверь. Он потянул за колокольчик, и снял картуз, и сдернул листок вьющегося плюща со стены, покатал его, пока тот не испачкал ему большой палец. Дверь тяжко распахнулась. Перед ним встала домашняя служанка, волосы прилажены к черепу туго, а голубые глаза ударили в него таким взглядом, что она будто б читать могла его вот как есть.

Будьте любезны, мне нужно с хозяином поговорить.

В ответ от нее ничего, кроме взгляда в полный рост.

Передайте ему, это Колл Койл, сын Шемаса Койла.

Из-за женщины наблюдали укрепленные на стене оленьи головы с глазами-мраморками. Он на нее воззрился и подумал, будто в глазах у нее заметил движение, но потом она заговорила: Не можу вам ничем, – и навалилась телом на дверь, и закрыла ее. Койл миг обождал и позвонил в колокольчик опять, но дверь оставалась замкнута. Он поколотил кулаком в филенку и оторвал струнку плюща. Повернулся и обошел вокруг дома, встретился с бдительным взглядом горничной у двери в судомойню и брата своего нашел на конюшне.

Куда ублюдок, выродок этот поперся нынче утром?

Я тебе грил, иди домой.

Скажи мне, где он.

Брат вздохнул, а потом показал. Гортагор. Он обычно обратно в окружную едет по тропе Малыша Джо.

Джим провожал взглядом широкую спину брата, пока тот выходил с поля, а потом почесал себе челюсть и вновь обратился к лошади.

* * *

Хэмилтон пустил свою лошадь иноходью по сенной тропке, вившейся узко, собака ж его умелась вперед. Он поглядел в небо и на солнце в домовине туч, и увидел, что напряглось оно дождем, и позвал собаку, но той не видать было и не слыхать. По тропе, опутанной терном, он доехал до изгиба, а дальше приметил и гончую свою, и очерк человека на коленях.

Койл повернулся, когда увидел верхового, и встал посередь тропы. Картуз свой он снял и поднял руку, а когда всадник не остановился, пошел рядом с кобылой, и взялся за кольцо ее узды, и вынудил лошадь остановиться.

Хозяин, произнес он.

Всадник дал лошади шенкеля, чтоб двинулась вперед, но Койл держал животное крепко. Хэмилтон опустил взгляд и оскалился. Наваксенные сапоги да плисовые штаны, застегнутые в позолоту, и фалды расправлены у него за спиной, а вот глаза нестойко подернуты красным. Хэмилтон взял себя в руки, и взглянул на сапоги свои, и смахнул грязь тылом руки в перчатке. Койл поднял на него взгляд, уловил, как в дыханье человека доносится ему вчерашняя вечерняя выпивка.

Сэр, неправильно оно, то, что вы творите.

Гончая вертелась вокруг передних ног лошади.

Вы слушаете, сэр?

Мужчин начал окутывать легкий дождик, и Хэмилтон поерзал в седле. Глаза его выискали небо, и выискали собаку, и выискали они тропу дальше того места, где стоял этот человек. Он откинулся назад и вогнал пятки в лошадь, но Койл держал ее на месте, шепча тихие слова, чтоб сбить животину с толку, отчего глаза ее, как он увидел, заметались, а потом животное успокоилось.

Отпусти мою лошадь, произнес Хэмилтон. Второй раз просить не буду.

Пока вы со мной не поговорите, не отпущу, сэр.

Хэмилтон глянул на него, и его рука отыскала в кармане часы, и он посмотрел, сколько времени, и сунул их обратно, а затем сверкнула улыбка.

Если желаешь, чтоб твой брат и дальше на меня работал, лучше отойди.

Койл сглотнул и посмотрел на гончую, которая уселась глазеть, и тут небо распахнулось настежь. Каждый из них стоял так, будто к дождю они были равнодушны, и, хотя, возможно, так оно и было, Хэмилтон наконец не выдержал. Он перекинул ногу над крупом, и с силою слез с лошади, и с вожжами в руке вознамерился пройти мимо Койла. Тот же отвернул в другую сторону, вторично захвативши узду, лошадь занервничала, а двое встали друг против друга.

Я вас прошу меня просто выслушать, сказал Койл. Мой отец работал на вашего отца всю свою жизнь, – помер на работе этой, ей-же-ей. От нас вашей семье ничего, кроме хорошего. Брат мой тоже вот.

Отец твой помер от собственной дурости. А братец твой? Ну, тут ему конец.

Что такое?

Конец ему тут, я сказал. Всем вам.

Койл уставился в красные глаза его, и слова из него поперли жаркие и яростные. Проклятье на вашу душу, сказал он и плюнул в ноги этому человеку.

Хэмилтон воззрился на него, широко открыв глаза, а затем на губах у него возникла ухмылка.

Проклятье на мою душу? Да ты свою только что проклял. Это тебе я кости переломаю, это твоя шея треснет у меня на веревке. И я возьму твою жену, и вырежу из нее ребенка, и набью ее своим семенем, а другую соплячку твою, которую ты своим ребенком зовешь, возьму и скину с моста в мешке, и все вы в преисподнюю отправитесь.

В голове у Койла помутилось, и нутро его мира схлопнулось до тьмы, а рука оглыбилась. Ринулся он на человека перед собой, его кулак попал тому в челюсть, поддержанный весом всего его тела за ним. Лошадь взвилась на дыбы, и человека отшатнуло назад, пока не рухнул он на камни стены. Тихонько хлопнуло – то голова его разломилась на камне, и кость вдалась внутрь, из него хлынула кровь, а глаза его закатились, словно бы стараясь озарить зреньем тот пролом, затопивший дневным светом мир его, обратившийся во мрак. Из горла его донесся сиплый хрип, а из носа ручейками просочилась кровь и слилася с пеной слюны у его рта. Ноги у Койла подломились от этого зрелища, и он пьяно зашатался. Собака заскулила, а он взглянул на голову перед собою, продырявленную, как гнилой плод, на голову, поникшую вбок на плечо, и на коленях подполз к человеку, царапая протянутыми руками грязь, и поймал мозговое вещество того, вязко выливавшееся из проломленной кости, и попробовал запихнуть его обратно руками, тихонько поскуливая самому себе ох Иисусе.

* * *

Мягкий дождик со ртутного неба и земля безмолвная, как камень. Вода падала, бережно омывая все во владеньях своих, деревья и поля, каменный порожек и все еще сочившуюся кровь, ручейки, алым сбегавшие к раззявленной пасти радушной почвы.

Земля скривилась, а Койл встал на ноги, и укрепился на них, и заметил, что лошадь ржет, и увидел, что подалась она уходить. Он огляделся на поля и тропку, и медленно направился к ней, животному дикоглазому, и пошептал ей, успокаивая, затем гладя ее по телу, руки у него липкие и марали окровавленными потеками снежно-белую шерсть ее, пока не встала лошадь спокойно, а он затем повел ее обратно по тропе.

Умница девочка. Хорошая девочка.

Нигде тут лошадь не привязать, поэтому он обернул вожжами камень, а затем склонился к падшему человеку. Глаза его сузились, а потом взгляд его обратился к почве из страха чиркнуть по глазам трупа, незрячим луковицам, остекленело вперившимся в небо, и он схватился за лодыжки в сапогах и потащил тело, голова его без шляпы моталась из стороны в сторону, пока тело это не улеглось крестом на тропу. Он выпрямился, переводя дух, и оглядел землю окрест, сквозь марево линялую серость кварцитовых холмов и болота под ними, простершуюся золотисто-бурым, в хватке ее затаились притихшие столетья.

Он присел на корточки, и просунул руки трупу под мышки, и сцепил их, и воздел мертвый вес его себе на грудь, голова поникла да упокоилась у него на плече, и он пинал тащившиеся следом пятки. Танцорами-трупокрадами могли б они быть, с одеревенелыми конечностями под мелодию шептавшего ветерка, и, пятясь, он потерял равновесие. Лошадь нервно дернулась, и он рухнул наземь, все еще сомкнутый в объятье, а продырявленная голова уткнулась в него, и он отвернулся, а желудок его опустошился. Исусе. Он встал, и вытер рот рукавом, и начал сызнова, присев и тужась, покуда мертвец не встал, поддернутый, по стойке смирно, а потом он вновь нагнулся, и перекинул тело себе через плечо, и понес его к лошади. Труп уложил он поперек седла и посмотрел на сияющие сапоги мертвеца, затем склонился к бурьяну и выдрал горсть листьев щавельника и вытер о них себе руки. Повернулся и увидел, что за ним наблюдает черная собака.

Гончая Хэмилтона стояла поодаль, настороже подавшись вперед, хвост трубой, а глаза сужены и глядели не мигая. Койл топнул на нее, но взгляд свой собака не отвела. Он поискал глазами под ногами и подался к стене, где подобрал обломок камня. Вяло кинул его, камень отскочил в бурьян, а собака не сошла с места. Он подобрал еще один, видом что крупный клык, и вот он опасно отскочил перед гончей, и та убежала.

Койл приблизился к лошади, и взял поводья, и развернул животину, а когда снова глянул себе за плечо, собака вернулась. А ну пшла к окаянному. Койл вывел лошадь обратно через те ворота, в какие въехал Хэмилтон, и закрыл их, и поглядел на собаку, наблюдавшую из-за них.

Дождь прекратился, и он провел лошадь тропою под прикрытие деревьев, минутку постоял и послушал. Ох будьте, пожалуйста. Бодрый пересвист черного дрозда и все остальное – как и должно быть. Под сенью дерева срезал путь к холмам, неуклюжее это шествие, притихшее с обмякшим трупом, не положенным ни в какой гроб, кроме уклончивого воздуха, и обмыт он для погребенья своего лишь ихором из растворенных вен своих, а никаких плакальщиков, кроме этой черной собаки, нигде и не видать. Деревья расступились, и земля склонилась к Друмлишу, где подошли они к ручью, вода шуршала по камням, словно наблюдавшие шептуны. Лошадь он привязал и снял пиджак. Старый твид, ношенный и вытертый по краям, теперь настоялся на потемнелой крови. Он заметил, и выругался, и стукнул себя кулаком в челюсть. Дурила ж ты. Пиджак вымыл он в воде, и пятно ослабло, но осталось, и он его отжал и понес в руке, а потом повесил лошади в подпругу. Снова нагнулся к потоку, и черпанул пригоршни воды холодной и целебной себе в рот, и подвел лошадь и дал напиться ей, собака ж наблюдала из деревьев, а тело мертвеца свешивалось с лошажьих боков.

Они оставили реку и вышли на проселок, и Койл высунул нос из тени, и только-только сделал он это, до ушей его донесся колесный перекат, и он уловил взглядом, что из-за поворота слева медленно образуются какие-то очертания. Дыханье у него резко прервалось, и он повернулся и задом загнал лошадь в деревья. Из листвы наблюдал он за человеком, в котором узнал Харкина, чернолицего и бородатого: вел он мула и повозку к поселенью из белых домиков, что расселось дальше по дороге близ Миналека. Шествие это приближалось безо всякой спешки, Койл страшился глаз человека, тупо глядевших вперед. Лошадь зафыркала, и рука Койла дотянулась и обхватила ей морду, дабы успокоить животину, и сопеть она прекратила, и тут же человек тот оказался прямо перед ним, каждый шаг его – миг, растянутый во времени, словно вечность, в которой не жить ему. Иисусе, была бы прямо тут яма, так и забрался бы в нее. Дыхание его удавлено в глотке, но вот уж прошел человек мимо.

* * *

Изумрудная листва принялась редеть, и он вышел из-под укрытия деревьев в Минтикате, где земля сделалась мышастой. Стебли усыпанных цветками сорняков слабо лиловели по вересковой земле, и дождь падал холодно и непреклонно на эту топь, под низом черную и принимающую. По всему торфяному царству ни единой вехи для человека, и он шел, покуда не встретил сломанное дерево, белокостное и обугленное от давно отгоревшего пожара, когда в него ударила молния.

Тело он тащил с седла, пока оно не стекло под собственной тяжестью и не ударилось оземь так, словно кость треснула. Унылый взор старых холмов – наблюдателей события сего, да на ветерке дуновенье пота и крови. С неба слетела одинокая ворона-падальщица, вся в черном, посидеть на дереве. Бесстрастно поглядела она на это зрелище, обозрела бессловесный пейзаж и каркнула единственную ноту проповеди, прежде чем склонить набок голову и взлететь.

Койл присел на корточки, и сцепил руки с телом, и потащил его спиной к болоту, и повернулся, и руками покатил его вперед. Мертвые глаза крутнулись, затем утопли в темном саване воды. Он его подпихнул ногой и понаблюдал, макушка трупа слабо сияет, пока не слилась с пустотою воды. Он стоял, покуда тело не скрылось, и тут увидел, как из-за предела подает ему знаки одинокий сапог, и поднял он скелет палки из-под дерева, и дотянулся до пропасти, и подпихнул его. Буек этот остался, однако, маячить, и он подтолкнул его сызнова, но тот все равно держался на месте упорно. Дождь давил с неба все сильней. Он остался возле бочажины на коленях, земля промоклая, а глаза у него впали.

Не могу я перед собою прикидываться, никак не могу. Я это сотворил, вот и весь сказ.

Громадная тяжесть тучи откатилась назад, чтоб явить послабленье голубизны, а потом опять потемнело, и когда встал он и повернулся к лошади, никакого животного присутствия было уже не разглядеть на том пустынном участке болота, если не считать неумолимого взора гончей.

* * *

Сколько лошадь без всадника простояла на дворе незамеченной, никто сказать не мог. Она призраком вошла на конюшенный двор, глаза дикие, а бронзовая шкура пушится колючками. Белизна бабок ее заляпана грязью, а морда измазана кровью. Вызвали Фоллера, и тот пришагал из дому, черные сапоги сияют, а холодные глаза – в их бездвижном положенье улыбки. Вокруг лошади, бормоча, сгрудились работники, и кое-кто из них встревоженно поглядывал на человека в надежде, что он предоставит им какое-то заверенье или объяснение касаемо природы того, что лежало пред ними, но тот при виде лошади без всадника не проявил никакого чувства. В длинные ладони свои взял он голову зверя и посмотрел на алый гобелен, осмотрел плоть животного, нет ли где увечий, а когда ничего не отыскал, коснулся пальцем влажного вещества и заговорил себе под нос словами, что собравшимся были ясны, как день: кровь то была не лошадиная.

Джим стоял, вороша сено в сарае, когда в сумрак ступил работник.

Вернулась лошадь Хэмилтона, а всадника нету, да и кровь на ей, сказал он.

Джим воткнул вилы в сено и вышел наружу. Протолкался между людей, все крепче сжимая зубы. Руку положил он зверю на бок, и повыдергивал из шкуры колючки, и тихонько поговорил с кобылой. А когда развернул лошадь, увидел пиджак, свернутый под постромки, и нагнулся, и тут же узнал, чей это пиджак, и поразило его, казалось, громадной и мгновенной тяжестью. Толковали о поисковом отряде, а потом у плеча его возник Фоллер. Распоряжался он, не повышая голоса, после чего дотянулся поверх Джимовой головы, и взял пиджак, и развернул его. Расправил перед собою в воздухе, а потом зашагал к дому с находкою в руке. Люди отложили орудия свои и пошли к надворным постройкам за куртками, а Джим отвел лошадь в конюшню. Направил ее в стойло, и потер ей нос, и взял сена, и пристроил ей ко рту, и постоял, и походил взад и вперед, а когда вышел наружу, возле дома наблюдалось движенье людей. Он же направился в другую сторону, обнаружил, что ноги его бегут, и его пригнело чувством, что естественный порядок вещей соскользнул так, что уж и не поправишь.

* * *

Люди рассеялись веером вдоль той тропы, которую предпочитал Хэмилтон. Спереди медленно шел Фоллер, голова склонена, присматривался к знакам. Дерн был мягок и подавался под ногою. Где-то в миле от дома люди дошли до стенки и там посмотрели, как Фоллер склонился ко влажной земле, пробуя ее пальцами. Потом выпрямился и тихо заговорил с человеком по фамилии Макен, а тот развернулся – лицо истертое и надраенное, как сапожная кожа, да пустая глазница запечатана складкой плоти – и поманил в свою очередь еще одного из людей. Эти трое присели на корточки, и Фоллер показал на землю и суету следов. После чего встал и медленно пошел в другую сторону, и глаза его чиркнули по крови у стены, и кровавый разлив по траве, теперь уже размытый дождем. Он наклонился к камням и коснулся их пальцем. Макен тоже присел на корточки. Прочие остановились и стали смотреть. Фоллер показал на следы волоченья по траве, а потом выпрямился, и посмотрел на землю, и пошел, покуда не добрался до ворот и не остановился на полянке близ деревьев, где нагнулся и потрогал землю, и рука подцветилась кровью, а затем он свернул в ту сторону, и его двое пошли с ним вместе.

* * *

Уже падал вечер, когда люди ступили на болото. Дождь прекратился, и на вереске воздвигся столп солнца, словно бы утверждая свое право на эту равнину. Двое следовали за Фоллером, который то и дело нагибался ко мху, проверяя почву на следы, видя такое, чего не видели остальные двое, но те кивали друг другу, признавая способности третьего, сверхъестественные, говорили они, и позади него помалкивали.

Впереди, слышали они, лаяла собака, а затем возник и очерк гончей. Макен позвал ее, узнав, а от Фоллера ни слова, но взгляд его не отрывался от темного зверя, и он к нему направился, собака же лаяла увлеченно, словно в силах ее было заговорить непосредственно с исполинским человеком.

Позже, когда тучи перекатились и начала опадать темнеющая бледность вечера, они вытащили тело из трясины. Лошадь тужилась в упряжи своей, а засосавшая бочажина не желала выдавать тайну свою, цепляясь за труп, который медленно высовывался в каплющей своей черноте, на одинокий сапог накинута веревка.

Собака лаяла и вилась кругами между людей, стоявших у пепельного дерева. Воздух гудел от напряжения невыраженных взглядов, осознания уже того, что они, должно быть, имеют дело с убийством, а не с несчастным случаем, и шапки теперь долой из уважения к Хэмилтону, падшему их работодателю, у каждого мужчины, кроме Фоллера, кто шляпу свою оставил на голове и поодаль от мужчин присел на корточки с трубкою в одной руке и жестянкой в другой. Захватил щепотью немного табака и покрутил между указательным и большим пальцами, чтобы размять, затем примял его и терпеливо засосал в трубку, чтоб ожила. И лишь когда покойник лежал одеревенело на земле, подошел к нему и поднес руку к его лицу, бережно стирая слякоть с черт, на ресницы налип ил, а зубы замурзаны, и рот наполнен черною сочащейся жижей, и потер большим пальцем мертвецу по губам.

* * *

В доме Хэмилтона повисла тишь. Зажигали масляные лампы, шепотки вылетали не дальше дыханья оттого, что подступал Фоллер, пока шел через сени к восточному крылу дома. Галерея оленьих голов бесстрастно взирала, когда нарядчик вошел в гостиную, тени от рогов тускло цапали потолок.

Хэмилтон стоял перед огнем, и повернулся, и посмотрел на Фоллера. Был он бел и гол, только в кожаных шлепанцах да халате, болтавшемся неподвязанным, а в руках нянькал он чучело лисы. Фоллер потянулся зажечь масляную лампу и посмотрел, как старик шепчет животному на ухо.

То был один из Койлов, сэр, сказал Фоллер.

Хэмилтон прекратил шептать и поднял взгляд на нарядчика.

Что такое? спросил он. Голос у старика запинчивый шепот.

Ваш сын, сэр.

О, это. Понимаю. Вы с Дезмондом об этом проговорили?

Это Дезмонд умер.

Старик на него поглядел, не мигая слезившимися рыбьими глазами.

Понимаю. Жалость какая.

Лису он приподнял к лицу.

Не думаю, что мы станем по нему скучать, а, Лиска? Нам Дезмонд больше не нравился, правда же?

Фоллер подошел к серванту, и взял бокал, и налил себе скотча. Скрипнуло кожаное кресло, когда в него сел Хэмилтон, серая плоть пуза рыхло вывалилась ему на пах, и Фоллер посмотрел, как гладит он животное по голове.

Констебулярию я не впутывал, сказал Фоллер. Не намерен. И мое вам слово, я приволоку вам этого негодяя.

Хэмилтон склонил ухо к лисе, а Фоллер повернулся уходить, но старик снова поднял голову, и Фоллеру стало видно, что тусклый свет в глазах его оживился.

Лиска говорит, что ему хочется чашку горячего молока.

* * *

Она потянулась к нему, положила детку ему на колени – младенческая кожа теплая, и спеленатая детка с глазищами-блюдцами, и глядит снизу вверх на него, и палец его всею ручкой обхватила – самое малюсенькое чудесное живое существо из всех, какие он и видал-то когда, – и он тихонько запел детке на ухо мелодию странную в устах его, какую раньше не пел, но она ему явилась легко, словно он ее знал всю свою жизнь, и встал перед огнем он с деткой на руках, и тоже увидел лошадь, и потер ей морду ладонью, и она подошла и тоже ее погладила, и сказала слова, которых он не сумел разобрать, а потом у нее из ушей пошла кровь, мягкий плеск дождя по полу, и он ей сказал, чтоб осторожней с кровью, но она уже заструилась, падая на глину, и лицо у нее дикое, глаза немо вопят, а он на нее заорал и поднес руки свои к одному уху лошади, но потока остановить уже не умел, и она принялась на него кричать, и он теперь мог ее слышать, где же малявка, Колл, где ты малявку оставил, а он не знал, где оставил детку, и стоял, не ведая, ужас приковал его к месту, и он чувствовал, как сила ног его покидает, а лошадь смотрела на него горестно, и он задубел весь от холода.

Пробуждающееся его дыханье удушено немою тьмой. Нахлыв лесной прели в ноздри ему, и он упер глаза в беззвездную ночь. Тело его промокло и покалывало, а лежал он в лощинке, и затем сел, руки-ноги не гнутся, плечи колом после голой земли от холода. Башмаки подле него вымокли, а ступни подоткнул он под колени, и растер себе тело для тепла, проклиная потерю пиджака.

Скулу ему саднило, и он вспомнил, как брат его тем днем накинулся на него возле дома. Мужик в ярости. На глазах у Сары, а Джим его кулаком наземь свалил.

Тебя вздернут, сказал он.

Хрена с два. Никто ничего не знает, потому и не.

Ты совсем дурень, поди. Они твой пиджак видали. Ехать тебе надо.

Никуда я не поеду.

Не поедешь, так сгинешь, еще и не рассветет. Вали сейчас да схоронись где-нибудь. Ступай к Баламуту хотя б на эту ночь. Я присмотрю, чтоб за Сарой приглядели.

Ночь была тиха, и он прикинул, что уж давно перевалило за полночь, и в тишине этой слушал, как урчит у него в животе. Нащупал башмаки, и надел, и двинулся через лес. Шел дальше по тропе прочь от Карнарвана, руками обхватил себя, а под ногами земля темна, и все, чему суждено быть, обернуто в собственный свой мрак.

В лесу он услыхал движенье. Потреск веточек, и он замер как вкопанный. Поблизости шорох, а он не мог определить откуда, и дыханье у него прервалось. Он медленно опустился на корточки и присел, затаив во рту дыханье. Прислушался к тому, как в кончиках деревьев шепчет ветер, и услышал тупое биенье сердца у себя в ушах. Протянул руку к земле, похлопал полукругом по лесной подстилке, не подвернется ль годная палка, но зацепиться там было не за что, а шорох подобрался ближе, и он закрыл глаза, накрепко их прижмурил, а когда открыл снова и прислушался, в ночи ничего уже не было. Он ждал и сидел тихонько. В уме видел он свою жену, и детку свою, и детку, что ждала только сбыться, и подумал он обо всех неурядицах, что им перепадут, и встал он. Поглядел на гребень Бановена, урезанный черным, да на холмы, темно-безымянные за ним, и повернул назад к дому, туда, откуда пришел.

* * *

Росшая луна подмигивала ему сквозь деревья, и лес начал редеть. Дождь падал бусинами, и он съежился от него и надеялся, что уступит, но тот не проявлял подобного намерения, и его вскоре скрутило кашлем. Он наткнулся на тропинку и двинулся по ней почти безглазо, и, наверное, час миновал, пока не приблизился он к притяженью Карнарвана, к растущей его незнакомости, и встал под лиственницы, на которые взбирался в детстве, и воззрился на поле, которое, считал он, знает, а разница в нем, полагал он, была не в растянутой поверх него ночи, а в том, как он теперь на него смотрел, и он вышел на колею знакомую и пошел по ней. Темно на колее, темно под буком, вышел к излучине и встал, слушая ночь, что тиха была, запах земли и древесного сока, и дальше пошел он, вверх по склону, что подпихивал старую обваленную стенку, вечный звук камней, перевертываемых в потоке, камней, с которыми возился он ребенком, а потом унюхал он это, тяжесть его в воздухе, и потом пришел к нему и увидел то, что было домом его семьи, и лежал он перед ним в угольях.

* * *

Далече идти еще до рассвета, а человек Фоллера уж с ног валился. Устал он мокнуть, и от суматохи того вечера весь измотался, и ждал долго после того, как ушли они, хоть еще и озирался убедиться, что никто не смотрит, а потом взобрался на телегу. Поднял просмоленную парусину и убедился, что там сухо, и положил ружье обок себя, подоткнул немного соломы и лег спать. Во снах его, что пришли глубокими и многообразными, у него не отпечаталась фигура Койла, который подошел к дому дерзким обликом своим, да и не слышал он, как Койл пинал обугленные остатки того, что было домом его, в поисках костей, которых там не оказалось, и когда достиг он удовлетворенности, что так оно и есть, повернулся уходить, и тут увидел деткину ленточку, сложенную аккуратно в несколько раз там, где раньше была дверь, ленточку некогда беленькую, а теперь закопченную до серого, и подобрал ее, и подержал так, словно была она живою частью дочурки его, и сунул себе в карман, и пропал после этого в ночи.

* * *

В дверь забарабанили, а потом содрогнулась она от грома пинков, и, будто всосало ее громадным порывом ветра, слетела она с петель. Мужчины потемнили собою дом, а женщины визжали, дети хоронились головками под опекой их матерей, но Джим не промолвил ни слова. Мужчины схватили его и выволокли, бьющегося, из дому. Снаружи поставили его перед темным очерком Фоллера, чье лицо вспыхнуло на свету, когда Макен шагнул к нему ближе с плюющимся факелом, держа в другой руке секач для подрезки соломы на крыше, зубцы сияли, словно заточенные зубы. Фоллер взял факел и посветил им Джиму в лицо.

Показывай мудня, сказал он.

Джим поежился, но хватка на нем стиснулась, и он нахмурился Фоллеру, который в ответ сверкнул ему улыбкой. Подался ближе к человеку.

Нет? У нас тут кое-кто разговаривать не хочет.

Он схватил рукой Джима за воротник, и подтащил его к боку дома, и швырнул его наземь ниц, а сам зашел за него и вогнал колено ему в спину.

Веревку.

Из дома двое мужчин принялись выволакивать женщин наружу. Фоллер заорал им. Засуньте их обратно да закройте дверь.

Джима он захватил за руки, пока те неловко не изогнулись у него за спиной, разжал ему сопротивлявшиеся кулаки, пока не растопырились пальцы. Текуче обвязал одной рукой веревку вокруг обоих больших пальцев, а потом затянул творенье рук своих, сводя пальцы вместе. Он встал и за рубаху вздернул Джима на ноги. Подвел его к дереву, а потом смахнул с его рубахи пыль. Макен стоял обок и смотрел, как Фоллер накидывает веревку. Та извилисто обогнула древесный сук, и он натянул ее и отдал конец Макену, который подозвал еще одного из своих. Оба они взялись за веревку, и он им велел тянуть. Руки у Джимы неестественно вывернулись за спиной, вой из уст его, и связки рвались, покуда почва уже не встречалась с носками его.

Фоллер встал перед ним, затем подался ближе и заговорил.

Где мудень?

Голос его звучал тихо и знакомо, и они молча ждали, чтобы человек заговорил, а когда он не стал, Макен обогнул Фоллера и взметнул кулак подвешенному в лицо. Джим взвыл, когда тело его скорчило, а Фоллер повернулся и посмотрел на Макена так, что другие мужчины на шаг отступили. Фоллер постоял неподвижно, затем сунул руку в куртку и вытащил трубку. Посмотрел на человека, перед ним подвешенного, оскаленное лицо его мерцало при свете, и вытащил из куртки жестянку, и принялся сощипывать табак. Примял его в чашке трубки, и поднес мундштук к губам, и прикурил, и медленно затянулся, причем дым клубился в ничегошный тот свет.

Так, произнес он. Дай-ка я расскажу тебе кой-чего.

* * *

Бежал он, сердцем иззубренный и до кости промозгший, исступленно через поля, кустарник и терн драли ему одежду и глубже царапали тело, а он не замечал дождя, шипевшего на листве. Холод глодал его беззубо, но медленно утомляя, и думал он о теплом, об огне, на какой опереться, о чистом проблеске горячей пищи.

Он уже совсем вышел к тому месту, где стоял братнин дом, когда услышал сопенье стреноженных лошадей, и продвинулся еще чуть вперед, пока не донеслись тихие голоса. Вот грубый лунный свет, и он поглядел. Посреди раскинувшихся веером факелов собранье мужчин и среди них высь Фоллера, а он подобрался поближе, пока не разглядел фигуру под древесным суком, в двух футах от земли и вздернутую на веревке. Руки вывернуты назад к плечам, суставы, как видно, выкручены, а голова поникла, и тут он увидел, что человек этот подвешен за большие пальцы. На него налегали двое, говоря что-то, а в руке Фоллера он увидел очерк кровельщицкого секача, и лишь когда один из тех сделал шаг назад, увидел он лицо висящего и осознал, что это брат его.

* * *

Сверху навалились на него вопль ума и ночь, несущееся тело его сплошь локти и колени, старавшиеся отбиться от калечившей тьмы. Из пропасти скелетные пальцы деревьев старались ущипнуть его за лицо, пока бежал он от ужасов того, что видел, терновник, словно ведьмины когти, драл его за тело, и он сражался с ним в слепой ярости. Дыханье у него застревало колючками в груди на каждом вдохе осколком стекла, и все дальше вперед рвался он, сквозь кусты и подлесок, и вниз по крутому склону, пока что-то не поймало его за башмак и туго не прижало, а почва не потянулась к нему, и рот его не ударился жестко оземь. Боль, как опаляющая вспышка молнии, добела раскаленная, и гром грянул в ушах у него, и покатился он вниз по земле слабый и ни к чему не пригодный, пока не улегся оглушенный, дыханье лихорадочно, почва у лица влажная, и остановил его облик брата, свисающего с дерева, словно какой-то Христос, сломанный и озаренный среди теней, и увидел он облик Фоллера, человека, шагнувшего вперед с кровельщицким секачом в руке, орудье легко покручивалось между пальцами и большим пальцем, шагнул вперед к сломанному человеку, и тошнота сразила его, и сотрясся он глубоко от кашля. Держало его кашлем сколько-то, пока не мог он уже больше трястись, и лежал промокший во влажных объятьях горя, луна за ним наблюдала сквозь серую вуаль, а потом он вновь поднялся, взбираясь в пасть тьмы.

* * *

Дом Баламута стоял золотой в заре, одинокий светоч на перевале у вершины холма. Друмтахалла это место. Вообще никакое не место, а если и место, то и козе не годится. Ниже широко раскинулся лес Мишивин, все еще погруженный в ночь, куда Койл вернулся, идя одеревенело, покуда не добрался к старику под дверь. Постучал в нее кулаком и услышал царапанье босых ног, а затем дверь чуть приоткрылась. Зыркнуло глазное яблоко, а потом дверь распахнулась широко, и перед ним встал Баламут, маленький и квадратный, с лицом, вытесанным из камня так, словно сам он его вслепую и вытесывал, и протер глаза свои ото сна, чтобы понять, кто это тут.

Заходь, чего уж.

Баламут потыкал в сгребки и навалил на них немного растопки, и Койл на коленках подобрался к неохотному пламени руками. Баламут посмотрел, как дрожит он, и велел ему скинуть мокрое, а когда он так и сделал, бросил ему одеяло.

* * *

Баламут смотрел, как он спит. Бездвижность на лице его, что давала ему увидеть Койла мальчуганом, каким он в свое время был, тихую его сосредоточенность, что неуклонно преобразилась в то же лицо, что и у отца его. Темные пещеры глаз их, выдолбленные языком ветра. И пара их, когда умы их вцеплялись, упрямые, как льющий дождь. Выволакивал тело Койлова отца из реки Глиб. Сморщенное тело его, и жизнь из него давно ушла. Пришлось веревку на тело накидывать. Хорошо, что мальчишке не привелось ничего этого видеть. Даже то, что увидел он, уже скверно.

Он глянул в окно. Свет низкий, и дождь падает, как ропоток. Дождь, который ничего не знает, кроме притяженья земли. А земля принимает его тихо.

* * *

Койл проснулся и увидел, что Баламут на стуле у стены за ним наблюдает. Твердые слябы скул на нем.

Баламут кивнул. Голодный?

Голос его тих и знаком.

Ну.

Койл оделся в свое вогкое и вышел вслед за Баламутом наружу. Из торфяников, что скатывались вниз к лесу, поблескивая в занимавшейся заре, кулаками торчали камни. За домом крутой склон, и они пошли по нему туда, где паслись телушка с теленком. Баламут подошел к теленку, и пожелал ему доброго утра, и обвязал ему вокруг шеи веревку и затянул, как будто чтоб его задушить. Животинка встала, упершись ногами врозь, а вены у нее на шее набухли до толщины пальца, Баламут же шевелился споро и опытной рукою выхватил ножик, и поднес его к вене у основания телячьей шеи, и сделал надрез. Животинка уступила свою кровь – жидкость стекла в бадейку, что держал он другой рукой, а когда ее стало хватать, он протянул сосуд Койлу. Открытую рану сощипнул он большим и указательным пальцами и прижал края, а потом из пояса своего извлек булавку и протолкнул ее, все время тихонько разговаривая с животинкой и зашивая рану ниткой.

Кровь он вскипятил с овсянкой, и они поели начерненного рагу из треснутых мисок, а в голой каменной комнатке не раздавалось ни звука, кроме работы их челюстей. Закончили они, когда старик заговорил.

По виду в глазах твоих, я бы сказал, что ты чего-то натворил. Надеюсь, не пошел ты да не угробил кого.

Глянул в лицо перед собой, с черным под глазами от усталости.

Я собирался его только стукнуть.

Баламут вздохнул. Я тебя хорошо знаю, но, боюсь, лучше мне будет не знать ничего. Не ведаю, куда ты, но, если кому от закона сбегать, я б себе добирался в Дерри, где легче спрятаться.

Ни от какого закона я не сбегаю.

Тогда чего ж бежишь.

Так кой-чего еще.

Баламут и дальше не отводил от него взгляд, и Койл повернул голову. Фоллер со своими, сказал он. Джима они тоже скверно зацапали.

Старик выпрямился, и отставил миску, и вперил немигающие глаза прямо в человека помоложе, сидевшего перед ним.

Знаю я, что за человек это Джон Фоллер, и знаю, что творил он, как говорят, и, если там дело так и обстоит, от него не сбежишь. Поэтому я б тебе предложил распрощаться пока с этим местом и пуститься прятаться в Дерри, а то и еще дальше, насколько сможешь на юг, или же в Глазго переправиться ненадолго, потому что связываться с таким не стоит. Вовсе не стоит.

Я смотрел и ничего не делал, сказал Койл.

Когда Джон Фоллер мальчонкой был, известно стало в какой-то раз, что он бечевкой язык лошади обмотал да и вырвал его начисто с корнем.

Койл прямо посмотрел на него. Я к тебе только переночевать зашел. Сара на сносях. Еще одна малявка будет. Я возвращаюсь, вот чего.

Нравится тебе или нет, но разлуке быть. Если тебе семью подавай, так за ними всегда послать сможешь откуда-то еще, но вот если с Джоном Фоллером на тропе войны встретишься, от тебя мало что останется для жены-то.

Койл долго на него глядел. Ладно, сказал он. Я тебя слышу.

* * *

Что-то в жилище Баламута напоминало ему о доме, в котором вырос. Светом с пылинками припорашивало комод у дальней стены. То место, куда он стул свой ставил. Он подумал про тот раз, когда в дом влетела птица. Паника, бессмысленная в ее трепещущих крыльях. Рассказал о том Баламуту.

Сдается мне, то воробей был, хоть точно и не могу сказать. Мы с Джимом по полу от хохота катались. Птица билась обо все в комнате, посмахивала посуду глиняную с полки, в окошко врезалась, а ма на нее орала, и старикан наш за ней гонялся, погоди-ка, мы ее споймаем, вот ей-же-ей, тише давай, а ма знай себе орет: просто убей ее, будь добр, да с глаз убери. Он ее голыми руками поймал, так-то, лицо у него все пустое и сосредоточенное, дышал ровно, по шажку за раз, и птица ему сдалась, и он ее чашкой ладоней накрыл, только голова да клюв из его сомкнутых рук торчали. Вынес ее из дому да отпустил.

* * *

Солнце шло смутной дугою по шерстяному небу. Перед ним бескрайне расстилалась сырая умбра, охромевшие горбы гор в серебряной чешуе да та высокая морена, густеющая до сердитых голов черноты. Шагал он мимо безглазых скал, зелено-меховых и крапчатых от дождя. Одеяло Баламута на плечах, а в башмаках мокро, и окаянная почва вся промокла и в колдобинах, да еще и утыкана цветущим вереском, от которого никому никакого проку. Даже не знаю теперь, куда иду. Куда-то за Друмтахаллу. У этого места даже названия своего нету.

От ветра одежа у него на спине просохла, а в легких полно стало кашля, воздух из них выжимался, как из мехов, что всякий раз его останавливал, и саднил он потом весь, и едва держался на ногах. С запада, где он мог разглядеть Дунафф, морское побережье серебряной ниткой, лениво накатила низкая туча, и опустилась морось, а он прятаться не стал, ибо деревья были редки и далече друг от друга в этих проклятых краях. Остановился у ручья, и нагнулся к бурой воде, и набрел на то место, где овца улеглась помирать, падшие кости ее не потревожены, а череп щерится себе вверх, и немного посидел он, встретившись с этим пепельным безглазым сосудом, вневременным памятником той мимолетной жизни, кою некогда содержал в себе.

Ходьба стала его путем, и он не обращал внимания на голод, и смотрел, как земля отвертывает спину свою от солнца. Чистая тьма еще где-то в двух часах, а он уже не думал ни о чем другом, кроме как о еде. Холмы скатывались вниз, и в фиалковом свете углядел он сельский дом, слабо и тускло белый на ляжке горки. К нему и направился, пока не подошел близко, а потом пригнулся пониже и сорвал камышину пожевать. Понаблюдал и не заметил вообще никакого движения, но услыхал крики детворы из-за дома, и подождал. Сумерки настоялись покрепче, и он подкрался к домику и скользнул задвижкой, открывая дверь хлева. Спекшийся запах плесени и паутины, да высокий хребет торфа, да лошадь сопит. Он пошарил вокруг, нашел какой-то овес. До пояса ему высились тюки соломы, и он залез на них, и лег, и укрыл себя. Сон упал на него быстро, темный и без грез, а просыпался он время от времени под шаги снаружи и потом задремывал опять. Вот проснулся и понял, что кашляет, и закопал предплечье свое во рту. Перед ним медленно открылась дверь. Детка.

Туда, где лежал он, падал малый свет, и перестать кашлять он не мог, и она увидела, где он, и встала перед ним, все личико сплошь сопли и грязь, да в глазах бесстрашное любопытство. Повернулась и выбежала, и он проклял свою удачу и не шевельнулся, но фигурка вернулась к двери с еще одной. Первая детка подошла, и он поднял голову, и скорчил рожицу, и оттопырил ушли, а детка хихикнула, и он приложил палец к губам, и шикнул на нее, и улыбнулся, и она улыбнулась в ответ и тоже приложила палец к губам. Другая детка повернулась и пропала, и он понял, что теперь ему нужно уйти, но не успел и шевельнуться, как услышал снаружи шаги, и в дверях уже полный силуэт мужчины. Мужчина увидел чужака и выпустил вопль, что вышел полуприглушенным от страха и удивления, а когда Койл подскочил, человек потянулся к вилам у двери. Очерк перед мужчиной вскочил и свалил его наземь, биенье конечностей, и вот уж Койл выпрямился с вилами в руке. Подошел к лошади, и пошарил, нет ли седла, и нащупал его вслепую, и потянул за него. Что-то лязгнуло, когда оно упало, а от мужчины донесся слабый стон, и Койл бросил седло валяться там и вывел животину, которая, как увидел он, оказалась пони, и направил ее вокруг упавшего и вон из амбара. Затем остановился, и повернулся назад, и нагнулся над мужчиной, и взял его шляпу, валявшуюся на полу, и надел ее себе на голову.

Я тебе отплачу.

Он встал во дворе и сел верхом на пони с разбегу. Животина была кожа да кости, ребра впились в него, и он потуже сжал колени. Детка смотрела на чужака, но уже не улыбалась, и он почуял, как широко раскрытые глаза ее бурят ему спину, когда стукнул лошадку пятками и скрылся в вечерней тьме.

* * *

Всю ночь ехал он верхом на пони, руки сцеплены на тусклом тепле животины, ум соскальзывал в дремоту. Не было у него имен для тех мест, по которым путешествовал он, ибо не шествовал он ни по какому пути, человек, торящий собственную дорогу сквозь пустоши, по каким никого не заботило ступать, донеголское болото раскинулось свивальниками безразличья, насколько в потемках хватало глаз. Луна боролась с тучами, и медленным был труд ее в том нимбовом свете, животина нестойка на мху, изъязвленном ямами, и не проявляет ни малейшего намерения делать то, к чему ее понуждают. Заколдована, должно, ибо держала правее, а не прямо, или же давала понять, что сама себе хозяйка и намерена описывать некий громадный круг по неведомым вселенским причинам.

Луна скользнула за облачную стену. Вокруг него земля, скрытая пеленами нескончаемой черноты, как будто вывернули ее наизнанку, и глаза его надсаживались в немую пустоту, но за что было там зацепить глаз, холмы под накидками своими незримы, звезды все пали с небес в этом бесовском бессветье. Двигался он дале в надежде и решимости, а когда полило, крепче обнял животину и помолился, что едут они в нужную сторону. Пони сбавила ход, а затем и вовсе остановилась, и он пристукнул ее пятками по легким, и она вновь пошла, с неохотой переставляя ноги, а потом опять остановилась, и он с ней еще немного посражался пятками. Мир безмолвен, только лошадка дышит, да ветер вздыхает, да еще он костерит клятую темнотищу.

А потом луна выпросталась из туч, и в почти-свете сумел замерить он расстоянье от линии холмов, где они оказались, и насколько далеко сбились с пути. Пони по-прежнему вело правее, а он все гнул ее прямо, но ум у него отплывал, и его забирало сном, а потом он встряхивался, просыпаясь, и оказывалось, что лошадка возобновила свой странный правый ход.

Он костерил животину полубезумной, что и было правдой, а усталость начала сильней его гнести, поэтому в сон он проваливался всякий раз на подольше. Ломаным узором складывались осколки лиц и шептали, говоря на языках, каких он николи не слыхал, кроме как в уме человечьем, и ему удавалось не падать с животины, руки цеплялись крепко, но вот наткнулся он на загражденье и, вздрогнув, проснулся. Оказался на промокшем вереске, а пони в нескольких шагах. Он встал и подошел к животине, но удрала она иноходью, и он гнался за глупой тварью и поймал бы ее, кабы не бочажина, куда провалилась у него нога, а когда ногу он себе освободил и погнался за пони опять, та выказала собственные свои намерения, в кои не входил этот предполагаемый новый хозяин. Животина истаяла во тьме, а он распахнул глаза пошире, но видеть там было нечего. Его переполнила ярость, и он сызнова отругал животину и прислушался к движенью, но вообще ничего не услышал, кроме порханья мотылька, кружившего у самого его лица, ветерок вихрился порывами, и он повернулся и двинулся дальше пешком, борясь с позывом уснуть. Башмаки он снял и понес в руках, а чтобы согреться, пустился бегом.

К востоку пламя на окоеме, и по утреннему воздуху разбросало птичью трель. Местность клонилась книзу, и шел он по склону, покуда не набрел на тропу торфорезов. Немного погодя видны сделались деревня и густая купа деревьев.

* * *

Баламут примостился высоко на скальном карнизе в свете зари, читая окрестность, словно некая птица-невидаль, ссохшаяся и без перьев. Закурил трубку и пососал ее, потер глаза. С краю леса Мишивин явились они. Шесть темных очерков вынырнули из-за деревьев, а затем шестеро слились в три, когда люди, по его прикидкам, сели на лошадей. Он смотрел, как они гуськом подъезжают по гребню холма, и увидел, как шествие это ненадолго остановилось, когда вожак спешился и склонился к земле. Ветер тихонько пел по перевалу, и он посмотрел, как дым от трубки его кружит под ним, а затем пяткой ладони пригасил табак.

Некто внизу вновь сел на лошадь и поехал дальше. Баламут сунул трубку в карман и стал смотреть, как это шествие движется к нему. Ветер гнул кончики бурой травы, и очерки стали безмолвными мужчинами. Одеты были они к дождю, на спинах непромокайки, и обок каждого по долгому рылу мушкета. Два лица из них он не ведал, а вот первого мужчину признал по размеру его тулова и цилиндру, что был на нем, и присмотрелся он, как человек этот сидит верхом иначе, нежели другие, деля изящество со своею животиной. Баламут сидел тихонько и смотрел, как люди подъехали, и остановились у входа на перевал Друмтахалла, и свернули вправо и круто вверх на тропинку, что узко вела к дому, принадлежавшему, как он это знал, ему самому.

Взглядом проводил он спины людей, и глаза его уперлись в вожака, кто резко остановил лошадь, а затем выкрикнул, не поворачиваясь, голосом, ясно зазвеневшим.

Ты оттуль спустишься, старик.

* * *

Родилась я в непогодь, так-то, поэтому и ждешь такого. Нету неба такого голубого, что б не темнело, да и тучи не видала я, что б не несла в себе дождя. Так оно устроено. В последний раз видала я Колла в тот день, а потом той же ночью поздно его пришли искать Фоллер и его люди. День-то начался, как почти все они. Помню, бухта спокойная была насмерть, как будто ничего ее не тревожит, и я подумала еще, что́ за лето нам выпадет, повторится ль опять то прежнее, когда коровы все отупели в полях, всё из-за жары да слепней этих. Отупели все, ей-же-ей.

А после дождя дело было, так-то, и гляжу я в окошко, а там Коллов брат Джим по склону подымается сказать мне что-то нехорошее, а я вышла ему навстречу, а тут уж вижу, с ним и сам Колл. Я его и вовсе не приметила, а Джим как давай кричать да с ревом руками Коллу шею обхватил, и лицо у него при этом такое, будто он сам бес нечистый, весь красный да плюется. Никогда я прежде его таким не видала, а Колл ему ни слова не говорит, стоит просто, руки свесил да глядит на него мертвоглазый, глаза мертвые вот как есть.

Они как два разных человека были. Все те годы, что мы с Коллом гуляли вместе, да те несколько, что я за ним замужем была, и никогда я его таким не видала. Джим его наземь толкнул, а Колл встал, и тут ему вожжа под хвост попала, и они давай драться, а у меня дитё на руках да как давай плакать, и мне пришлось наземь ее поставить, подбежала к ним, так-то, но меня один из них наземь сшиб, не знаю который, а когда поднялась я, все уж и кончилось, Джим пошел прочь, руками за голову держась.

Никогда не забуду я Коллово лицо в тот раз. Кровища на нем, все грязью измазано, так-то, и остановился он и посмотрел на детку, что стояла и плакала у двери, да повернулся ко мне, и взгляд тот – ах, да мне по самому сердцу как бритвами полоснули. Взгляд у него такой я лишь раз прежде видала. Еще до того, как сошлись мы с ним, когда он был еще мальчонкой, – в тот раз, когда отец его убился и тело его выволокли из реки Глиб. Он лошадь спасти пытался, которую юнец Хэмилтон напугал да в воду загнал. Говорят, мальчишка напугал лошадь тем, что из пистолета выстрелил, с которым игрался. Колл сбежал, как увидал, что произошло, – глядел, как оно все творится, так-то, – и, говорят, в ту ночь домой так и не вернулся чисто от потрясения, ночь провел в лесу сам по себе, а потом пришел домой наутро, сам собою еще ж ребятенок был.

Поговаривали, Фоллер спустил бы тому мальчишке Хэмилтону с рук и убийство, от того никогда ничего хорошего не жди, так-то. А еще баяли, Фоллер ему больше папка, чем собственный его отец, что мать его, когда жива была, больше времени с Фоллером проводила, чем полагалось, но я про это ничего не ведаю. Фоллера, бывало, по многу месяцев кряду не было, и никто не знал, куда он отправился. А когда возвращался, мальчишка Хэмилтон за ним собачонкой бегал.

Знаю я только, что в голове у Колла то дело у реки так никогда и не закончилось. Он-то, конечно, всегда из кожи вон лез, лишь бы на Хэмилтона не работать, пускай даже для этого на целое лето уехать на заработки надо. И вечно ссорился с Джимом, чего это ему не зазорно в поместье работать. Но все равно Колл никак Хэмилтону поперек не шел. Не такой он был человек. Вообще не такой. И потому так сбило с толку, когда Хэмилтон захотел нас выселить. Так и не сумела я до причины докопаться.

* * *

Будь как дома, старик. Садись.

Фоллер взял стул от стола, и Баламут сделал, как велели, потянувшись к другому стулу с медлительностью в костях. Горло ему перехватило, а взгляд не отрывался от того, кто выпрямился перед ним на сиденье.

Скудный свет в комнатке, чтоб видеть. Баламут сощурил глаза и разобрал в тени у двери Макена, углядел, что у того единственный глаз уставлен на него, а у окна очерком стоял другой, чье тулово загораживало то немногое, что попадало сюда от света, человек, ему не знакомый, руки сложены под низко приспущенной касторовой шляпой.

Фоллер сидел, глядя на Баламута, уперев язык в нижнюю губу. Потом провел по усам, длинно нависавшим надо ртом, и улыбнулся.

А ты знал, старик, что ирландцы никогда городов не закладывали? Ни одного не заложили города. Спорить могу, что не знал. Но это правда. Сюда приходили датчане и норманны, сводили ваши леса. На тех росчистях они ставили все до единого ирландские города, что ныне существуют. Самим и строить их приходилось. Дублин, Уэксфорд, Уиклоу, Лимерик, Корк. За все это спасибо нужно сказать датчанам. Возможно, сам ты никогда их не видал, коли тут вот эдак застрял, старый валун на этой горке. Но могу тебя уверить, старик, датчане потрудились на славу. Особенно в Дублине. Ты ж Дублин повидал, Макен? Согласишься с тем, что это прекрасный город?

Человек у двери хмыкнул, а потом подошел к очагу и харкнул в него. Глаза у Фоллера теперь заплясали, а язык вновь упирался в нижнюю губу, и когда говорил он, голос его покачивался от веселости.

Датчане да норманны и дороги вам построили. Ирландцы никогда ни одной дороги не проложили. Только представь. Тысячи лет трюхали под дождем да по грязи, туда и сюда, взад и вперед, босиком, по колено в коровьем навозе. Медленно, должно быть, ходить было по этим вашим первобытным тропам. И никто ни разу не подумал обустроить дорогу. Вам и с этим помогать нужно было, а?

Фоллер повернулся к молодому человеку у окна и велел ему выйти к лошади и принести веревку. В комнатке посветлело. Затем он развернулся обратно и взглянул на старика.

Да и про строительство вы не сказать что много знаете. Жили себе в своих хибарах из глины да веток. Тысячи лет так жили. Но это же едва ль можно жизнью назвать, а, старик? Вам нужно было показать, как настоящую крышу над головой закрепить. Я все это к тому, что вами нужно руководить.

Фоллер встал со стула и склонился к огню. Взял кочергу и протыкал ею в торф, протянул к пламени руки и медленно их потер.

Как задумаешься об этом, старик, так хочешь не хочешь, а спросишь себя, что же ирландцы делали все эти годы. Вообрази. В каком бы состоянии вы были, предоставь вас самим себе. Вам и впрямь нужно над этим поразмыслить. Подумать о развитии житейских удобств. Что ж, я скажу тебе, что вы делали, старик. Стояли себе под дождем с коровьим навозом до подмышек. А мир ссал вам на головы. Ютились в своих промозглых лесах. Возились в своих деревянных хибарах. Крали коров друг у друга, а потом друг друга за это убивали. Это ж нельзя назвать цивилизацией, правда, старик? Нет. Думаю, нельзя.

Вернулся Гиллен, и закрыл за собой дверь, и подошел к окну, где туловище его задавило даже тот свет, что был. Фоллер уставился в слезившиеся глаза Баламута, увидел, что они осветились теперь чем-то иным, нежели то беспокойство, какое он заметил в них раньше, увидел, что это ужас, и посмотрел, как старик трет себе руки под столом. Снова уселся на стул, и голос его притих до шепота. Он подался вперед, словно бы одаряя старика доверием.

Нужно сказать, оно для меня никакого значения не имеет. Но ты ж усек уже. Я это к тому, что вам всегда нужна была помощь. Требовалось руководство. И знаешь что, старик? Я здесь как раз для этого. Направить тебя. Показать, что есть что.

Фоллер окликнул Гиллена и взял у него из рук веревку, положил ее на стол. Комнатка замолчала, только огонь себе потрескивал. Баламут отвернул голову от взгляда Фоллера и натужно кашлянул в ладонь. Затем тихо заговорил.

О чем это все? Ты настолько же отсюда, что и любой другой. Ни капли чужеземной крови в тебе.

Фоллер выложил руки плоско на стол и подался ближе к Баламуту.

Я не как ты, сказал он.

Поднял длинный палец и побарабанил им себе по лбу.

Я думаю не так, как ты.

Он встал и повернулся к своим людям.

Дайте-ка мне пару минут наедине со стариком. Я помогу ему, покажу то, что имею в виду под руководством.

* * *

Он подошел к речке, лопотавшей по камням, она падала и упокоивалась в заводи. Тело его отупело от голода, и он лег на бережок, ложе из папоротников ждало, развернувшись принять его, поникло под его тяжестью. Лежал он на боку и смотрел на воды, стеклянистые у берега, глядел глубоко в вихрящуюся заржавленную заводь. Ум у него проседал, ибо больше чего угодно хотел он спать, и он соскользнул в дремоту, успокоенье дальних голосов и прекращенье времени быть.

Проснувшись, он немного посидел торчком, размышляя, начал принимать то, что ничего уже не исправишь, и склонился над речкою, и окунул в нее руки. Быстрый холод, и он ополоснул им лицо, и протер глаза, и воззрился в заводь. Пошарил вокруг, и отыскал сломанную ветку, и содрал с нее мертвую плоть, и нашел камень, и заточил палку до пики. Перегнулся с берега, и затаил дыхание, и медленно пронзил поверхность воды, глаза не отрывались от жидкой тьмы. Подождал, и ничего не увидел, и начал подумывать о сне, и встал, и встряхнулся, чтобы проснуться. Походил по берегу быстрыми кругами, и похлопал руками, и опять облил себе лицо водой, а потом встал с пикой на колени ждать.

В поверхности увидел он себя, и бережно проткнул ее пикой, и увидел подле себя брата своего юнцом, вдвоем они склонялись и тыкали палками, а потом Джим вытащил к поверхности извивавшегося угря, и он теперь подумал о брате и поморщился. Почему я ничего не сделал? Мог бы что-то сделать. Мог бы дождаться и хотя б его срезать.

Он ждал и наблюдал, вода медленно вихрилась, а потом решительно вогнал вниз палку. Залегавший на ложе дна угорь стал сломлен, и его, супротивящегося, на сушу выволокли, гада изгибистого, сребробрюхого. Сбросил он его, красивого да жирного, клыки его цапали воздух. Тело намаслено и поблескивало, им существо встряхнулось от смятенья своего и ринулось к воде, как будто заработало какое-то соображенье поострее простого инстинкта, и он дернул его за хвост и закинул глубже на берег. Дотянулся, и сжал кулак на шее существа, и взял камень, и стукнул его. Форма головы держалась прочно, а вот тело ускорилось судорогами, и он сел на траву и смотрел, как жизнь его покидает.

Ножа разрезать нет, и никак не съесть, кроме как сырым. Он сел на валун спиною к деревьям и вонзил зубы в мясо. Плоть во рту у него жесткая и маслянистая, и жевал он ее медленно. А потом услышал, как за ним хрустит человек, тот, кто все это время за ним следил, и он потрясенно повернулся и уже изготовился бежать, угорь свалился у него с колен, но он заметил, что человек этот просто улыбается, и потому Койл поймал себя на том, что просто встал.

Чужак был невелик, макушка его едва доходила Койлу до груди. Голова у него казалась слишком маленькой для плеч, а уши слишком маленькими для головы, сидевшей на плечах гладко, как яйцо. Ухмылялся он кривозубо, а в руке держал суму.

Пытаетесь меня напугать? спросил Койл.

Не видал я раньше, чтобы взрослый человек так угря ловил, и уж точно не видал, что он его так ел, как вы это обустроили.

Огонь дома забыл, так-то.

Чужак повел головой и показал себе за спину, в лес.

Пойдемте со мной, если хотите его приготовить. У меня там домушка.

Койл встал и посмотрел, как чужак скрывается за деревьями.

Окликнул его. Мы возле Балликаллана?

Голос из-за деревьев донесся до него со смехом. Балликаллан? Сильно не туда забрели. Тута у нас Минадерри.

Я уж и вообще не знаю тогда, где я.

* * *

Тропа тропою не была. Чужак правил путь как бы произвольно, зигзаг шмыгающих ног замирал и встречался со мшистой подстилкой, где собирал он бурые грибы и совал их в суму. Койл шел за ним, угорь в руке ссутулился, и заходили они все глубже в лес, достигавший их свет слабнул, а речка уже слышалась глухо. Над головою птицы хлопали крыльями и усаживались, и он слушал, как парочка их ожесточенно щебечет, и ему было интересно, кто они, и он остановился и всмотрелся в ветви, а когда огляделся вновь, чужак пропал. Он двинулся дальше, но никакого человека там было не видать, и он вперялся в сумрак, лес не предлагал ни какой тропы, ни какого человечьего очерка. Он прошел дальше, и остановился, и повернулся, и посмотрел на угря, и откусил от него сердито, и стоял, жуя. Двинулся было обратно, откуда пришел, и тут услышал позади голос.

Больше не теряйтесь.

Койл повернулся и увидел, как чужак идет, а потом нагибается собрать грибов под деревом, а потом тот снова выпрямился и показал в ту сторону, куда Койлу идти.

Постой вы минутку спокойно, я б вас нашел.

Вокруг них потрескивал лес, небо процарапывалось. Они обогнули громадную поваленную ель, присвоенную мхом и гнилью, а за нею открылись маленькая росчисть и очерк домишки, полуудушенного зеленью. Он встал подле и кашлянул себе в плечо, а человек откинул щеколду и подождал, пока Койл не откашляется.

Тут человек забрел, с нами поест.

В воздухе тошно от стоялых кошачьих ссак, а из полутьмы уплотнилась молодая женщина. Стояла она собою кожа да кости, лет шестнадцати, не больше, голова слишком мала для плеч, как и у чужака подле него, а волосы лохматая поросль олененка. Койл стоял лицом исцарапанный и грязный, а она воззрилась на гостя, и взяла у человека суму, и вытряхнула из нее содержимое, воздух присыпало спорами. Чужак показал на стул, и Койл сел, а к нему подполз маленький мальчик и встал. Никакого страха в глазах у этого детеныша. Странный он. И тут детеныш потер себе нос и отвернулся играть с котенком.

Давайте-ка мне сюда этого угря вашего.

Койл взглянул на чужака. Ничего у него в глазах не видать. Что он прячет? Как движется, похоже на Мики Джобилли. Тот вечно повсюду шнырял, чтоб тебя ограбить. Человек извлек нож, и взял у него угря, и разложил того плоско на столе. Вогнал ему в голову гвоздь, и поднес лезвие ножа к шее под углом, и раскроил его напополам вдоль всего тела, а кишки швырнул посреди пола, где на них тотчас напрыгнули кошки.

Рыбье мясо он нарубил кусками и стер кровь и масло тылом ладони, а Койл подошел к огню и навис, его обнимая, и боролся с позывом к кашлю, но тот им снова овладел, а когда Койл докашлял, то понял, что пара за ним наблюдает. Девушка подкормила огонь, и угря приготовили в рагу, и Койл схватил плошку и поел водянистой пищи, а когда доел, спросил, нельзя ли ему немножко поспать, и чужак согласился, хоть день еще и был слишком юн.

Солнце медленно скользило вниз по небу, а когда пал вечер, чужак не сказал ни слова и позволил гостю остаться, ибо тот еще спал у огня.

* * *

Проснулся он в потерянных часах ночи, огонь уснул, а в доме тишь. Нужно убираться из этого места. Нужно поссать. Он изготовился встать и тут услышал стоны с другой стороны комнаты. Тихое шебуршанье соития, и глухой кряк чужака, а он тихонько отвернулся всем телом. Иисусе. Человек пыхтел, словно какое-нибудь животное, и он сколько-то пролежал, пытаясь не обращать внимания на звуки в комнате, пока не ощутил в груди щекотки, и постарался дышать легче, но приступ все равно на него напал. Он сел и глубоко закашлялся, пока весь не истратился и не рухнул обратно на солому, а звуки не перестал замещать шепот, а потом голоса смолкли, и он лежал без сна, задаваясь вопросом, сколько они еще будут друг к другу прислушиваться.

* * *

Чужака не было, в комнате только она, и он сел и сказал, что пойдет. Она ему сказала, чтоб не уходил и что она ему еды приготовила, и принесла ее в плошке. Овес теплый и размокший. Посмотрела, как он ест, а когда доел, подсела к нему. Между ними залив молчанья, а затем она к нему подалась. Замерз?

Он не удостоил вопрос ответом. Она принялась растирать ему спину, и он напрягся от ее касанья, и она передвинулась к его плечам, а рот подвела к его уху. Ляг со мной.

С тревогой он на нее посмотрел и заглянул ей в глаза, смягченье морского зеленого, а она вновь возложила руку ему на спину, но он, стряхнув, освободился. Отвернулся прочь неловко, а она встала, и обернулась лицом к нему, и ухватилась за подол своего платьишка, и вздернула его себе до плеч. Груди белые, как два ведерка молока.

Возьми меня, сказала она.

Верни платье обратно.

Она шагнула вперед. Можешь меня взять.

Не хочу я тебя брать.

Прошу тебя, сказала она.

Он от нее отвернулся, и она вновь попросила, а он вскочил на ноги, и схватил ее, и одернул на ней платье. Плетями рук она обхватила его за шею и попробовала поцеловать ему лицо, но он встряхнул ее, высвобождаясь, и толкнул на пол. Обернулся и увидел, маленький детеныш наблюдает. Мальчонка посмотрел на него злыми глазами, и подбежал к матери, и стал дергать ее за одежду, а когда она встала на колени, хлестнула мальчишку по щеке, и детеныш с воем убежал. Она села на табуретку и уставилась на Койла. Лицо ей пометила обида, а он покачал головой и направился к двери. Она его опередила и встала перед нею, теперь примирительно, прося его остаться, а когда он ответил нет, она сказала, что дождь идет, в такую мокрядь нельзя идти, и он посмотрел на нее, не понимая. Нет, сказал ей он, нужно идти, и попросил ее отступить, но она покачала головой, и он посмотрел на детеныша и вспыхнул, а детеныш взглянул на него со страхом, и он упер руки в ляжки и сел. Отсутствующе понаблюдал за огнем, согрел руки и посмотрел на кошек, разнообразно свернувшихся по всей комнате, а потом увидел, как и она садится, и воспользовался случаем, схватил одеяло и вскочил бегом, захватывая в руку дверную щеколду.

* * *

От дождя запахом мха стала затхлость. Протоптанная тропка прочь от дома, и он по ней пошел, а когда домик скрылся из виду, остановился у валуна и сел. Голову опустил в руки, потом вытер нос рукавом. Стрекот беседы каплющей листвы да стоялые кошачьи ссаки в ноздрях. Сумасшедшие зеленые глаза той девушки.

Немного посидел, чтобы все прикинуть, пока не услышал на тропе движенье. За деревьями разглядел он голову чужака, и услышал, как тот возбужденно говорит, и нырнул безотчетно наземь вместе с одеялом своим, и отполз подальше, покуда не спрятался за дерево, мох весь мокрый ему до колен. Услышал он шорох лошадей и, подняв голову, увидел троих верхами следом за чужаком. Носом зарылся он в землю, сердце лязгало, и затаил дыханье, пока люди гуськом двигались мимо, а он боролся с позывом бежать. Когда миновали они, он двинулся украдкой и подполз обратно к домику. Посмотрел, как люди молча спешиваются, и каждый привязывает лошадь к дереву, а чужак велел людям обождать и сам подошел к двери и открыл ее. Фоллер стоял руки в боки, когда чужак заходил в дом, и вот изнутри донеслись рев и женский вой. Чужак вышел, и размахивал он при этом руками, говоря людям, я велел ей задержать его там на всякий случай. Так и знал, что он кто-то.

Фоллер разглядывал чужака с совершенно постным лицом.

Вы мне все же заплатите? спросил чужак.

Ты не человек слова, ответил Фоллер.

Она обещала его задержать. Я вам показал, где он был. Должен быть где-то тут.

Так и показывай тогда.

Чужак пожал плечами, а Фоллер шагнул вперед, и тот человек попятился, пока не вжался в стену, а там выгнул шею к двери и выкрикнул. Давно ли он ушел?

Мужчины услышали всхлипы, и наружу вышла девушка с мальчонкой, цеплявшимся ей за колени, и ответила она, что лишь немножечко назад.

Фоллер посмотрел на девушку, и свысока посмотрел на чужака, и снова взглянул на девушку и увидел детеныша, и глаза его сузились. К нему повернулся Макен. Ну не по той тропе он пошел, на которой мы только что были.

Фоллер повернулся и показал. Гиллен, ступай назад по тропе. А ты, Макен, давай-ка погляди вон там.

Он оборотился к чужаку и посмотрел на маленький его рот, зубы вкривь да вкось, словно битые надгробья, да пара ушей на нем, каких не подобает мужчине. Пойдем-ка посмотрим, где это ты там его встретил.

Мужчина повел, и Фоллер за ним двинулся, и сказал ему, чтоб погодил, и закурил свою трубку, а затем уж пошел дальше. Встретили они речку, и Фоллер на миг опустился на корточки, а потом встал опять. Есть в человеке что-то крысиное, правда? произнес он.

Чужак посмотрел на него оцепенело, тупое лицо, говорившее о том, что он не знает, что и ответить на это.

Фоллер улыбнулся. Крыса, сказал он. Снует себе в грязюке. Вынюхивает норки да конурки. Объедки подбирает. Разносит болезнь. И вечно кормится. Вечно плодится. Плодится, аж не унять, не согласен?

Он затянулся трубкой, и тут понял, что она погасла, и вытащил коробок спичек, и вновь ее зажег.

Ты и сам тягу чуешь, разве нет? Тягу сношаться, даже такую, про которую природа постановила, что так быть не должно.

Чужак возил носком по грязи речного берега, избегая странного взора собеседника.

Не знаю я, мистер, о чем это вы.

Ох да еще как знаешь.

Фоллер воззрился на человека, как будто дожидался его слов, а тот ничего не ответил, и тогда Фоллер продолжил говорить. Человек любит воду, совсем как крыса. Не природный дом его, однако человека всегда тянет к воде. Это у него в инстинкте.

Чужак повернулся, словно б уходить, но оказалось, что его держат на месте эти чудны́е улыбчивые речи.

Ты когда-нибудь видел, как крыса плавает в воде?

Фоллер взирал на чужака, а тот ежился под пристальным взглядом его, и вот тогда Фоллер вытянул руку, сцапал его за шею и потащил.

Ты б решил, что она для такого родилась. Крыса. Но нет, знаешь. И все ж забрось крысу в открытое море, и она будет месить воду три дня, говорят. Я читал, что крыса может задерживать под водою дыханье на четверть часа.

Мужчина вырывался, и Фоллер остановился у реки и посмотрел на застойную заводь.

И впрямь, промолвил он. У крысы к воде инстинкт.

* * *

Он посмотрел, как трое расходятся в разные стороны, и остался сидеть, нахохлясь и не понимая, что́ ему делать. Нахер, сказал он. Встал и побежал, пригнувшись, к лошадям. Животные то были крепкие и лоснящиеся, и он огладил одну по собольему боку, начав отвязывать поводья от дерева.

Первый узел спал как шелковый, а вот второй вообще едва поддавался, и он принялся шикать на обеих лошадей, давайте ж, пшли, пшли нахер отсюдова, шипя сквозь зубы, и стал отвязывать третью лошадь себе, когда оборотился и увидел, что за ним наблюдает девушка.

Он глянул на нее умоляюще, а она не ответила ни слова, и они постояли с миг, пялясь, и тут она раскрыла рот и принялась кричать. Он тута, ей-же-ей, тута он.

Койл подбежал к ней и ладонью ударил ее по лицу, а она упала наземь на колени. Закрой клюв, сказал он. Все в то мгновенье было беззвучно, вот только морось тихонько роптала сама себе, а он посмотрел на тропы, по каким ушли те трое, и увидел, что лошади стали разбредаться, и тут же отскочил он от нее и помчался прочь среди деревьев.

Под ногами у него на бегу взрывался кустарник, кратко спотыкался он, цепляясь за змеившиеся корни, а земля колыхалась, и он подхватывался и продолжал бежать. Дыханье колотилось у него в груди, и тут увидел он мчащий очерк другого, под углом налетающий на него. Ощутил он, как тот человек все ближе, слишком уж близко, не убежать, и встал как вкопанный под деревом. Налетающий спех шагов, и лесная подстилка трещит, и храп дыханья того, кто пред Койлом, готовым к нему, отшатнувшимся незримо. Сбил он его наземь сбоку, и они упали поврозь. Встали глаза в глаза, скрюченные и сипящие. Он заметил переполох в светло-карих глазах Гиллена. Не больше восемнадцати ему. Надо б его поучить.

Накинулся он на него с кулаками. Парнишка возился с кремневым замком у себя на поясе, и Койл размахнулся и промазал, а юнец в ответ вогнал голову свою Койлу в грудь, пальцы посунул ему в глазницу. Койл отшатнулся от боли и двинул коленом противнику в пах, и юнец рухнул со стоном. Койл стоял, отдуваясь, руки в боки, и тут ясно увидел он ружье, юнец возился, чтоб отстегнуть его от ремня, и увидел он палку на земле, обугленную и зазубренную, как молния, что вся выгорела и рухнула с неба, и оказалась та у него в руках, и он ею размахнулся. Палка хорошенько пришлась юнцу по челюсти, разломилась у того на лице, полусгнившая, и ружье вместе с человеком своим рухнуло. Койл прыгнул на него, захватил ружье и замахнулся им, принялся бить второго в лицо, и тот ослаб под ним, одержимая ярость, пока Койл сражался дальше, и тут взглядом зацепился он за камень, и потянулся к нему обеими руками, и поднял его. Подержал камень подвешенно в воздухе, а потом увидел глаза другого, весь напряг жизни в них, чистый испуг, и остановился, и отбросил камень от себя прочь. Слез с юнца и встал.

Давай вставай.

Он протянул руку. Юнец шатко поднялся, и руки у него тряслись, а Койл тер себе подбитый красный глаз и озирался, ища свой картуз. Ты кто? спросил он.

Шеми Гиллен.

Куртку мне давай свою, Гиллен.

Тот снял и передал, и Койл сунул руки в рукава. Шляпу тоже. Они стояли и глядели друг на друга без единого звука, вот только стригли зазубренные ножницы обоих дыханий, а Койл озирался через плечо, поглядывая сквозь деревья. Дай мне самому уйти, сказал он. Я не шучу. Скажи ему, пошел другой дорогой.

Он обернулся уходить, но Гиллен окликнул, мол, погоди, голос у него до странного спокоен, и Койл повернулся и увидел, что человек этот смотрит на него искренне.

Не могу я так, сказал он. Он тебя найдет. Он как будто кровь твою по запаху знает.

* * *

Проворный очерк Фоллера быстро зрим от деревьев, и вот он уж на росчисти. Увидел девушку там, где та все еще стояла, и не остановился, а проследил взглядом в ту сторону, куда показывал ее палец. Она проводила его глазами, когда исчез он так же быстро, как и явился, и еще мгновенье постояла и поглядела на лесную тропу к речке. Из домишки приковылял детеныш со смятенным видом на лице и потянул ее за ногу, и она его отпихнула, и детеныш ушел прочь, надувшись. Остановился у двери и схватил за холку снежного котенка, а когда зверек его поцарапал, заплакал. Швырнул котенка в стену, и тот оправился при падении и шмыгнул в кусты, а девушка наблюдала за этой сценой и потом оборотилась к лесу, где увидела, как среди деревьев мечется одноглазый.

Она вошла в дом и не знала, что делать там, и вышла наружу и побродила, а потом вынырнул Фоллер с Гилленом и Макеном следом, у юнца плечи поникли, и он держался руками за свое избитое лицо. Фоллер остановился и огляделся. Где мои лошади?

Девушка схватилась, показала, бормотнула что-то испуганное. Фоллер пыхнул взглядом. Повернулся и взял с собой Макена идти искать лошадей. Гиллен остался неуклюже стоять. Можно водички попить?

Девушка вошла внутрь и вышла с чашкой. Рука у нее тряслась. Гиллен посмотрел на нее. Все будет ладно.

Фоллер и Макен вернулись с двумя лошадьми. Гиллен медленно взобрался на свою, и Фоллер на него посмотрел и повернулся к Макену. Дай ему свою непромокайку, сказал он.

Лицо у Макена сморщилось. Мне нужна.

Фоллер не отвел взгляда, и Макен пожал плечами, и снял куртку, и протянул ее Гиллену. Фоллер сел на свою лошадь и презрел девушку, которая уже стояла подле. Где он? спросила она. Где отец мой?

Фоллер мотнул головой другим, и Макен сел в седло, а девушка потянула Фоллера за сапог и спросила его снова. Что вы с ним сделали? Макен и Гиллен повернулись и посмотрели на Фоллера. Тот резко пнул девушку, и та, пошатнувшись, села задом, а потом уже приподнялась на седалищные свои кости, глядя на него снизу вверх. Фоллер насмешливо взирал на нее сверху. Выблядок, сказал он. Стукнул пятками лошадь свою в бока, и верховые выехали с поляны.

* * *

Ропот воды, и он шел за ним, пока не набрел на цветенье. Кустарник в дымке прозрачного света, а дальше поля дудчатой синевы. Колокольчики стояли, склонивши головы, словно безмолвно оплакивали собственный скорый уход или же память, какая пришла, пока распинывал он их красоту тех времен, когда видеть их было уже само по себе малым раем.

Он нашел речку, и склонился к воде, и увидел, как лицо его рябит на поверхности. Он меня выслеживает, ей-же-ей. Так и чую. Он зачерпнул воды и попил, а потом снял башмаки и вступил в реку. Теченье обхватило его, пенясь у колен, и он побрел дальше по воде. Расстояние прикинул где-то в фарлонг, а затем перебрался на другой берег и бегом пустился вполне ходко. Только пару миль осилю. Больше не смогу. Остановился, выдохшись, там, где вода собиралась в темные заводи и пенилась на порогах. За речкою увидел он откос, густо заросший утесником. Перешел вброд по блескучим камням и мягко выступил на берег, постоял, капая, и отряхнул с себя воду, и обулся, и взобрался на горку, тщательно стараясь не оставлять следов. Утесник цвел золотом, и он вглядывался в тернистые его объятья, а потом опустился навзничь и перевернулся в него. Места хватит только для тела его и не больше, камора, пахнущая землею и мускусом, да цветы, сладко благоухающие, и лег он так, и закрыл глаза.

* * *

День устоялся серый, все беззвучно, слышно лишь речку, гладкую и беспрестанную. Он ненадолго задремал и на несколько мгновений закашлялся, так громко, прикинул он, чтоб услышали его внизу, и где-то с час просидел, наблюдая, покуда не увидел, как вдоль другой стороны гуськом возникают очертания его преследователей. Фоллер во главе, и все, казалось, никуда не торопятся, и вот уж остановились неподалеку и спешились.

Он посмотрел, как Фоллер стоит сам по себе, а Макен с ним заговорил, пока Гиллен стоял у своей лошади. Макен вытащил из седельной сумки флягу Фоллера, и окликнул Гиллена, и швырнул флягу ему. Гиллен ее подобрал, и сходил к воде, и наполнил ее, и вернул. Фоллер подошел к своей лошади, и порылся у себя в седельной сумке, и вытащил свою бутылку, попил из нее, а когда опустела, передал ее Макену, который повернулся и швырнул ее Гиллену. Юнец подобрал флягу и кинул ее обратно, а Макен ее подобрал, и ринулся к Гиллену, и схватил его за рубашку. Мужчины сцепились, и Койл услышал, как Фоллер крикнул, чтобы прекратили, и Макен сходил к воде и наполнил бутылку, Гиллен же меж тем пошел и сел, скрестив ноги, подле своей лошади.

Койл посмотрел, как Фоллер сел наземь и набил себе трубку. В воздухе закружили шары голубого дыма, а потом Фоллер метнул взгляд на горку, задержал его там, как бы в недоумении, и Койл замер, и прикинул, что взгляды их встретились на добрую минуту, если б не защита утесника. Нахер бы ты пошел, а.

Фоллер встал, и принялся выбивать трубку о камень, и медленно взобрался на лошадь. Поправил на голове шляпу и заговорил со своими людьми, и Койл навалился на свое дыханье, пока те трое не уехали прочь.

* * *

Спать он лег под опекою дерева, завернувшись в уют сумерек. Когда проснулся, мир был плосок и темен, и он не припомнил, что снилось ему. Зубы у него стучали, а в животе урчало, и он принял себя в объятия и пустился в путь. Свет луны капризно скакал между облаков, а когда сиял ясно, набрасывал глубокий оттенок синевы. В тенях полей ощущал он испуг скота, слышал сторожкий топоток ног прочь от его перемещенья. Перебрался за канаву, что оцарапала ему ноги, и отбился от жгучей крапивы, и вслепую двинулся по изгибистой дороге. Против неба увидел он темную глыбу дома, едва зримого, и подошел по бугру к нему, и обогнул его, прислушиваясь к собакам. Там все было безмолвно и не видно никаких надворных построек, поэтому он двинул дальше, не желая беспокоить.

Земля вокруг него выположилась. Вдали справа от себя увидел он крошку света, медленно жиревшую во тьме, и прикинул, что это кто-то с фонарем. Постоял и подождал, покуда не пересек тот ему дорогу далеко впереди. Свет смуть супротив темной шири, и он посидел, наблюдая, пока свет не скрылся, а носителя его целиком не поглотило небытие, он же пустился в путь снова.

Отыскал он проселок, подымавшийся к дому, и пошел по обочине его, и обогнул дом сзади, где наткнулся на запах кур в курятнике. Их грубое гнездо обнаружил он под низкой деревянной крышей и стал нашаривать дверцу. Когда же полностью вполз туда, птицы неистово переполошились, но угомонились так же скоро, и он улегся в солому средь помета, и мух, и сброшенных перьев, и стало ему тепло.

* * *

Еще не утро, а он уж проснулся. День, не призванный петушком, и в серебристо-пурпурном свете он взялся нашаривать яйца, извлекал из них нутро, шелковистое и сырое, а потом наложил в карманы сколько уж яиц там осталось, и вышел наружу, и встретился со скособоченным взглядом псины. Животное поглядело на него с приязнью, и он почесал ему поседевшие уши и спросил, далеко ли он тут от Бункраны, и псина посмотрела на него, а затем ответила его ладони влажным щетинистым лизком. Он вновь начал путешествие свое, и псина сколько-то шла за ним, слушая, как он с нею разговаривает. Интересно, что б ты сделала на моем месте. Спорим, осталась бы там околачиваться, глотала бы пилюлю до конца. Ты-то существо поблагородней будешь.

Псина покрутила в воздухе хвостом и принялась вынюхивать обочину дороги, нашла след и двинулась по нему.

Надо было мне псиной родиться.

Держался он в стороне от дороги, не могу ж я так рисковать, и срезал путь через поля, а короткого ливня избежал под деревом. Никаких взглядов не встречал, и ничьи взгляды на него не падали, что уж там ему было видно, и шел он, пока местность перед ним уныло не поникла и не наткнулся он на мох. Струпья черноты средь бурого плетенья вереска, а он тащился дальше, одеяло у него в руке свернуто, и прошел он под призором крутого мышастого холма, и вновь полил дождь. Он натянул потуже шляпу, запахнул на себе непромокайку и двинулся по желобу проселка, огибавшего холм, выветренная колея виляла и засыпана была галькою овечьего помета. Дождь прекратился, и местность зарделась под вуальной мешкотностью дымки. Он видел, как с топью сражаются камни, и вдалеке на склоне высмотрел овец, и выглядывал он повсюду хоть какой-нибудь дом, и к полудню нашел один уединенный. Прошел по тропке к нему, смутный туман с копотью из трубы да повозка набекрень снаружи, и подступил к двери и постучал. Ответа не случилось, и он постучал еще, и откинул щеколду, и вошел. Стены пропитались торфяным дымом. Внутри никого, и под призором золы нашел он дремлющий огонь. Он на него накинулся, и разворошил к жизни, и огляделся в поисках растопки. Огонь вцепился в фашины, и он навесил руки над жаром на сколько-то, и просто стоял.

Во второй комнате располагалась кровать, а на комоде увидел он нож и провел пальцем по тупому заржавленному лезвию, да и сунул его в карман. Спички-«люциферки»[4] тоже, а еще посербал он старого рагу, оставленного в котелке подле огня, предварительно его разогрев, после чего сел в кресло и закрыл глаза.

Песий гав. Он проснулся и выпрямился. Прислушался еще, а потом встал, лай донесся уже откуда-то изблизи, и огляделся. Взял одеяло свое, и подошел к двери, и на щелочку приоткрыл ее. Пока вокруг никого, и он открыл дверь пошире, и выскользнул наружу, и закрыл ее за собой. Взглянул еще раз и увидел передовой отряд, черная собака топотала вверх по тропе с холма.

* * *

Овец разметало от его махавших рук, когда он за ними кинулся. Гонял сперва одну, потом другую, что ловко увернулась за валун, а потом он нацелился на ту, что была неповоротливей, и пустился за нею, ноги его чавкали в черной жиже, а животина металась туда и сюда. Вот он ее нагнал, и ухватился за нее, и оборол ее за шею, и повалил наземь. Она лежала, отдуваясь и не мигая, а он вынул из кармана нож и поднес его к горлу животины, начал с нею разговаривать шепотом, вот так вот, девочка, не так уж и плохо, а плоть ее сопротивлялась тупым натискам ножа, а потом вдруг поддалась, и животина взбрыкнула и успокоилась. Он так и остался ей шептать, как будто возлюбленной, а кровь пропитывала собою осоку и стекала во влажную почву, овечьи глаза стекленели, пока наконец не перестали видеть, и он не дал ей обмякнуть.

Он взялся за нож и принялся срезать руно, вспорол его вокруг копыт и прокатил костяшками пальцев между шерстью и мясом, покуда руно не свернулось навыворот трубою до самой шеи. Взял передние ноги и поломал их, а потом их отрезал, и свернул голову, и резал ее, покуда связки не натянулись, как будто б держались она за какой-то извод жизни, что некогда в ней была, и вот уж отделилась она, и руно он положил наземь и вырезал из него голову. Туша лежала фиолетово, и в ней все еще теплился жар, и он рубанул ей по середке, и вырезал филейную часть, и положил ее на траву. Склонился к останкам, подтащил, и подобрал их, и швырнул в топь за кустик вереска, и нагнулся, и вытер о вереск руки.

Хмурое небо спускалось встречь земле, а он зашагал с руном вокруг шеи и с мясом в руке, и отыскал начатки пещеры, скалу, не тронутую размывом дождей, да выступающий карниз козырьком над этим местом. Он разжег огонь, растрясший желтизну до синего света, и приладил возле него несколько палок. Приготовил мясо и поел обугленной плоти, и прикончил последнее яйцо, и взял руно, и влез в свалявшееся нутро трубы, налег на плечо косого камня и обругал дождь, что, раз начавши, херачил себе дальше.

* * *

Резчик свернулся под мешком, дремля, когда повозка, застонав, остановилась. Он услышал голос, тихо заговоривший с братом его, а затем повозка просела, и качнулась от нового веса, и с медленным скрипом ожила вновь. Он уперся пятками в доски, и застонал, и поднял мешок поглядеть на незнакомца, рези блесткого света в глазах, и увидел человека со спины, а потом лег обратно под мешок.

Проснулся он немного погодя, и поднял мешок от лица, и сел. Человек сидел боком, голова обернута одеялом, колени у подбородка. Резчик потянулся к бурой бутылке под боком, и зубами вытащил пробку, и хлебнул. Посмотрел на человека, а потом отхлебнул еще и снова посмотрел на незнакомца. Вытянул ногу и постукал ступней ему по локтю. Человек не шелохнулся, и он вновь его пнул, и человек сорвал с себя одеяло и зыркнул. Резчик широко улыбнулся ему и протянул бутылку. Человек мрачно глянул на него, затем дотянулся, и ухватился за нее, и хлебнул, и в груди у него что-то схватилось, и он отхаркнул содержимое. Потом он вытер рот под сиплый хохоток Резчика и вернул бутылку. Резчик посмотрел ему в лицо, все избитое и поцарапанное, глаза налиты кровью, и хихикнул. Ты с Баллимагана?

Человек пожал плечами. Не знаю, где это.

Резчик шало засипел. Только что в нем был. Это там, где ты сел. Тебя как звать?

Койл.

А меня Резчиком зови. А вот туточки у нас господин Виски.

Рановато вы на пару.

Резчик всосал в себя долгий глоток, и рот его чпокнул, расставаясь с бутылкой. Какая псина тебя укусила, сказал он.

Койл посмотрел, как человек этот свернулся зародышем, черные ноги торчат из-под мешка, котомка и башмаки возле головы. Обозрел окрестность в хилом солнышке, земля щербатая и смоченная прорастающими красками, проезжали они, встречаясь с пустыми коровьими взглядами от сбившихся в кучи стад, и он праздно пялился на них в ответ. Трюхали через городишки, безразличные к проезду их, но все равно поглядывал он настороженно и пригнувшись, на голову накинуто одеяло. Поселенья эти, казалось, вброшены в бытие, раскинулись по земле наобум, белые стены их облечены в дым-грязь и населены свиньями и каменными взорами старух в платках.

Резчик еще спал, когда пошел дождь, морось поначалу робкая, как будто нащупывала себе путь, а потом уж, уверившись, начала густеть. Резчик сел, и натянул мешок на голову, и жестом позвал Койла к нему присоседиться, и Койл стащил с головы одеяло, и свернул его в ком, и подвинулся к нему под мешок.

Тоже в Дерри? спросил Резчик.

Может, и да.

Вы уж решите, сэр.

Они смотрели, как отпадает от них вилявшая дорога, и видели дождь, и, когда Койл яростно закашлял в руку, Резчик ничего не сказал, но похлопал его по спине и велел хорошенько глотнуть из бутылки.

Качка телеги вогнала Резчика в дрему, а когда он проснулся потом, увидел, что Койла уж нет. Гневливый голос брата его за спиной да мир, накрытый туманом. По задам Инишоуэна проехали они, а теперь поравнялись с Фойлом. Вода приглушенно плескала в узкой бухте, и он сел подле брата и вперил глаза в исчезавшую дорогу.

* * *

Резчик увидел черную дверь таверны на причалах Дерри и втолкнулся в нее. Скелетные стрелки часов на каминной полке показывали половину третьего, и народу сюда набилось чуть ли не до разгула. Таверна была промозгла, свет слабо тянулся из окна, а за стойкой трудился один человек с тысячей запросов на его внимание. В воздухе, никуда не смещаясь, висел табачный дым, как будто некуда было ему двигаться, воздух и без того уже отягощен свежим потом тел и запахом других, давно миновавшим стоячую вонь, а в дальнем углу дверь распахивалась и закрывалась, исторгая пары́ застойных ссак. Бражники жались рядами по лавкам, а барахлишко их и бочонки свалены были у двери.

Резчик взял себе выпить и протолкался через залу с чашкой пива над головой, пока не добрался до задов. Углядел край лавки и молодого человека на конце ее и попросил его ужаться. Тот всего лишь мальчишка, клочок бороды да лицо сквалыжное и узкое, как у лошади, и повел он себя так, будто не услышал. Резчик подтолкнул его, и улыбнулся, и снова попросил подвинуться, но тот хлебал себе из чашки и отвернул от него голову. Слилась улыбка с губ Резчика, и он опять попросил юнца сдвинуться, а когда не получил отклика, повернулся и отошел, а потом взял и остановился. Повернулся, и двинул назад, и протиснулся всем своим весом на сиденье, оттопырив локоть. Места всем хватит, сказал он, а юнец сперва клюнул вбок, а потом вскочил со скамьи и выхватил нож. Резчик откинулся назад, широко расставя руки, и питухи вокруг них встали. Придержи лошадку-то, сказал он. Парнишка полоснул в предупреждении воздух лезвием, и его быстро перехватил кто-то еще, взял за шиворот и толкнул обратно на сиденье, произнося что-то примирительное ему на ухо. Затем человек этот повернулся и протянул руку Резчику, который стоял, хмурясь на юнца, и внимательно глядел на свое пиво, собравшееся лужицей на столе и капавшее с него. Человек перед ним с точно таким же лицом, что и у ножевого бойца, но гуще от возраста и бородатым. Сэм Ти звать, и ты только что познакомился с моим брательником. Извиняюсь за то, как он себя ведет.

Да ему только надо было, что подвинуться.

Человек повел рукой, словно бы отмахиваясь от происшествия, и протянул ее Резчику, чтобы пожал. Резчик посмотрел на руку перед собой, и неохотно взялся за нее, и кивнул на пустую свою кружку. Сэм ткнул брательника и показал на опустевшую посуду. В ладони его потанцевали несколько монет. Валяй, сказал он. Юнец, насупившись, отправился к стойке.

Сэм повернулся к Резчику и кивнул вслед брательнику своему. Он нализался хорошенько, так-то, и не разговаривает, поэтому за нас обоих я говорю.

Резчик сел. По мне, так Немой как надо слышит.

Слышит то, что хочет слышать.

Немой вернулся, и грохнул тремя пивами по столу, и сел, развернувши плечи.

В море идешь? спросил Сэм.

Резчик улыбнулся. Шел. Ну и туманище там.

Через стол седобородый дядька брюзжал мертвоглазо на погоду да на задержки из-за нее, на стоимость ночлега, кому-то еще, кто сидел, полуслушая, глаза слезились, тупо улыбаясь жирными глянцевыми губами.

* * *

Скрутка да хватка тумана, и вот уж дорога перед ним укоротилась. Он шел по ней, пока не встретилась она с Фойлом и с дорогой вдоль берега к Дерри. Не сразу понял он, что ее знает. То единственное путешествие раньше, с Джимом. Смех братнин. В тот раз они повезли телегу в Дерри с горой картохи. Битую старую клячу взяли, не спросив. Лет четырнадцать, должно, было. Бедный мой брат. И увидел он пред собою камень челюсти его и яростное житие в глазах.

Воздух мокр, и море за дымкою угрюмо. Молчанье неземное, только его шаги и слыхать, и тут донеслась до него наезжавшая сзади повозка, вот уж и чуть не наехала, и поглядел он, как возница, хорошо одетый, трюхает мимо его приветственной руки. Следующую остановил он, услышал, как едет, пораньше, старой клячей правит старик, и сказать ему нечего, только голову свою из песчаника склонил, мол, залезай, и Койл залез и сел за спиной у него, благодарный. Закутался в одеяло, и, когда они подъехали к обнесенному стеною городу, старик остановился и показал подбородком, что сворачивает, и Койл пожал ему плечо в благодарность. Соскочил с бортика и проводил взглядом старика и его клячу, которые скрылись в дымке, словно привиденье из его ума, что перестало быть.

Начало города отмечалось сутулыми зданьями, смутными в тумане, и улицы явились ему застланными и безжизненными. Вечер густел, и он застегнул куртку и подстроил глаза к сумраку. Дорогою шел он, пока не оказался на причалах и не увидел тусклый очерк стен, высящийся за нею, туман липнул к пакетботам, безжизненно приделанным к пристаням, вода неслышима, а суда безмолвны, лишь бимсы вздыхают. Он приблизился к одному и увидел фигуры моряков, куривших на палубе, придавленные отзвуки одного, засмеявшегося, а под ними сиял свечной свет из оконца однокоечной каютки.

Стоячей тенью высился пакгауз из красного кирпича, и увидел он фигуры призраками в дымке, люди горбились над пламенем костров в бочках, что смутно плясали вдоль края воды. Он прошел средь них и увидел, что они судовые пассажиры, еще не отбывшие, лица маячат бело и драно из тумана, мины вытянутые, а слов изо ртов у них вылетает немного. Увидел он женщину в платке, сидевшую на своих пожитках, и дитя у груди ее, вяло свисавшей, а другой ребенок сидел поблизости, и увидел он, что они одни. Мужчины сидели кружкáми, праздные и загроможденные пьяными лицами, и он слышал, как беседуют они плоскими голосами, или не было там никакой беседы вообще, и видел детей, сидящих так устало, будто б туман сцедил из них всю жизненную силу.

В полупридушенном небе по-ослиному гоготали чайки, и кто-то подошел к нему, потянул за руку и взялся с ним разговаривать, и увидел он, что это женщина, лицо безотрадное и беззубое, а слова она размазывала, смердя виски, и протягивала руку ему, клянча. Он прошел по причалам к городу, высившемуся над ним, холод вползал ему под кожу, и остановился прокашляться, и сел на стенку. Мина того, кто сидел на поваленном набок бочонке, и понаблюдал он, как тот к нему поворачивается, плоть на лице у него выдолблена до кости, и на вид злобен, и Койл встретился с его пристальным взглядом, и человек тот отвернулся.

Смотрел он, как в сумраке шарит в поисках чего-то мальчишка с косоглазыми собаками, любознательно кружившими, шкуры у них свалялись, хвосты настороже. Мальчишка возился со старой доской, и появился другой мальчишка на добрую голову выше, и оттолкнул мелкого прочь от его находки, забирая деревяху себе. Мелкий мальчишка отбивался, вжав голову в плечи, а собаки вертелись вокруг них. Койл посмотрел, как широким шагом подошел к ним мужчина, отвесил мальчишке повыше подзатыльник, и тот мальчишка бочком отполз куда-то прочь. Мужчина склонился к доске, и поднял ее себе на плечо, и ушел с нею.

Начал глодать холод, и ноги у него в башмаках онемели. Он подул себе на руки и направился к костерку. Прошел мимо кочки человека, свернувшегося на земле, под тело подостлано пальто, и человек этот спал или пьяный был, или то и другое вместе, руки туго сжаты на горловине котомки с пожитками, а у костерка обнаружил безмолвных мужчину, женщину и кучу детворы. Спросил, нельзя ль ему чуточку теплом разжиться, и женщина ответила конечно, и они раздвинули ему проем, чтоб он сел. Детвора мусолила картохи на прутиках, черневших над языками пламени, а мужчина с женщиной тихонько ели. Женщина посмотрела на него темными глазами и улыбнулась долгими губами, а мужчина подле нее кивнул ему, лицо скрыто под низко надвинутой кепкой.

Койл опустился на корточки и подался ближе к теплу, огонь обжег ему ладони, и он их потер друг о дружку. Принялся кашлять, а когда закончил, женщина дотянулась до кого-то из детворы, и взяла у него из руки насаженную картоху, и передала ее пришлецу. Малец поворчал, а мужчина отдал ему свою палочку, и Койл взглянул на женщину и сказал спасибо. Когда пропеклась картоха, взялся он ее есть, пар прорывал кожуру, а плоть картошья жарко плясала у него во рту. Костерок начал гаснуть, и Койл предложил помочь найти дрова, и ушел с мужчиной, и двинулись они к зданиям. Койл у него спросил, намерены ль они так и спать под открытым небом, и мужчина ответил, что не рассчитывали они, что отход судна задержится из-за тумана, и сказал, что придется им устраиваться, как и всем прочим. Они пошарили на задах зданий, и разломали какие-то ящики, и навалили на руки себе охапки дощечек, и отнесли обратно к костру.

Некоторые детишки уже уснули, и Койл долго и глубоко кашлял себе в плечо, а женщина склонилась к мужчине и сказала ему что-то, и когда Койл докашлял, мужчина у него спросил, все ли у него в порядке.

Ответил он тихо. Сойдет.

Женщина вновь заговорила. Вы осторожней. Сегодня вам бы как-то под крышу забраться.

Он поднял на нее взгляд, попробовал разглядеть глаза. Порядок будет. Это просто кашель. Слыхал я и хуже, ей-же-ей.

Так-то оно так. Но помню я, у сестры моей был такой кашель.

Койл ничего на это не ответил, и женщина продолжила без спросу.

Помнишь холодрыгу. Десять лет назад. Как началась в январе, так до февраля и не сходила, и все просто обледенело. Кое-где по колено занесло, едва вообще ходить можно было из-за снега, а холод до костей пронимал, и мы собрать не могли ничегошеньки.

Мужчина рядом с нею согласно поддакнул.

Все топливо наше, что было, сожгли только за тот месяц и сидели дома, а отец холодину костерил, поля снаружи праздно простаивают, а он внутри рассиживается, костеря ребятят, поскольку нас тогда целая туча была. Потом однажды, недели через три после того, как началось, вроде как намек на оттепель случился – все стало малость оттаивать, и, помню, земля стала слякотной, и отец всех нас отправил наружу, и мы как давай рыться, ища в твердой земле все, что еще не пропало.

Женщина умолкла и посмотрела на маленькую девчушку, которая тянула ее за платок. Мать взяла малютку на руки и вытерла ей рукавом платья сопливый носик. Койл оглядел детвору вокруг костра. Тени темнили их спавшие личики. Один мальчуган проснулся и слушал материн рассказ. Давай дальше, сказал он.

Сестра моя была самой старшей из нас, сказала женщина. Энни почти двадцать сравнялось, а мне четырнадцать было. Околевали мы, и помню, руки у меня все посинели, а Джон, братишка мой меньшой, упрямый он оголец был. Говорит, клята будь эта работа, и собрался было обратно в дом, так мой отец его кулаком в поле повалил.

Много часов мы там бродили, а потом дождь леденеть начал и снова снег пошел, а отец, он-то никакого внимания, но Энни ему сказала, погляди на нас, и тогда только он велел нам внутрь возвращаться, а вот сестра, ей он велел остаться, и она ни словом не пожаловалась. Потом она на огонь чуть не села, уж так ей нужно было согреться, и наутро не смогла с кровати встать из-за кашля.

В тот день чуточку подтаяло, и отец, он ее опять встать заставил, а ей просто никак, и она ему так об этом и сказала, но тот оплеуху ей закатил да вытащил из постели. Она вернулась в поле вместе со всеми нами, и сипела да кашляла, а руки у ней опять посинели все от холода, и стало только хуже.

Тем вечером отец костерил ее вдоль и поперек, говоря, что это за дочь он себе воспитал, да что нету у него денег ей на лекаря, поэтому мы положили ее у огня и пеклись о ней. Только когда ей сильно хуже стало, а это поздно однажды ночью, и она всем нам спать не давала, и мы вокруг нее сидели, у нее жар дикий случился, да хрипела она скверно, и кашляла так, что нипочем было не остановить, и тут отец, он как давай ругаться и наружу вышел, и мы услышали, как он лошадь запрягает да костерит ее, и, когда вернулся он через несколько часов, с ним был лекарь.

Впервые видели мы лекаря. Казался он очень маленьким, бо мы думали, он будет высокий, и ни слова он не сказал, а только постучал сестре по груди, и послушал ей сердце, и снова положил руку ей на грудь, и все мы в лицо ему вглядывались, но на нем ничего не являлось, так-то, и ни на кого из нас он даже не смотрел. Джон у меня за спиной прятался, а потом лекарь прошел к двери и пальто надел и шапку, и сказал что-то отцу, но мы не услышали, что́ он говорит, бо разговаривали они тихонько, но мы увидели, как он кивает, и не знали, что этим сказать хочет, но потом позже тем утром, когда светло уже все равно стало, умерла она, а отец, он тоже через год помер.

Женщина притянула к себе девочку поближе и потерла рукою ей по волосам. В уме у себя Койл начал прикидывать, когда получше будет двинуть из Дерри на юг, и куда податься после этого, и сколько еще проведет он в бегах. И в уме у себя видел он образы того, как со всем этим разберется. Вернется да исправит то, что останется исправлять. Он сжал ленточку у себя в кармане и потер ее между пальцев, а женщина ее у него увидела, и он сжал ленточку ту в руке, когда женщина заметила.

* * *

Вечер измерялся чашками пива. Резчик встал, нализавшись, к стойке и увидел, как проталкиваются двое мужчин, один высился над всеми прочими, а другой за ним всего с одним глазом. Посмотрел он на них и отвернулся, что-то в том, как высокий держался да повадка его обшаривать взглядом лица всех в зале до единого.

Посмотрел он, как эта парочка подошла к стойке, и высокий снял цилиндр свой и положил его на доску. Трактирщик снял бутылку бренди и бутылку портвейна, и налил того и другого в стакан, и дал стакан высокому человеку, который взял эту смесь и подошел к огню, побалтывая содержимым. Нагнулся, и вытащил из ведерка черноносую кочергу, и положил ее на горевший торф. Подождал, затем вытащил ее, зардевшуюся. Поднес к губам, и сдул с нее пыль, и сталь взъярилась от внимания его дыханья, и затем он сунул ее себе в стакан. Тот задымился, и человек положил кочергу на место, встряхнул смесь и выпил.

* * *

Так холодно было ему, и сторожкость его притупилась, и он собрался с силами и вошел в таверну. Прошел трезвоглазо, покуда в каждой руке не оказалось у него по беспризорной кружке, и присел на корточки у огня, и выпил их. Тепло разлилось ему по животу, и голова у него начала легчать, и к нему подступил еще один человек, ноги враскоряк, в брюки свои напихан, и был он слишком пьян, не до беседы. Человек тот стоял с закрытыми глазами, опершись рукою на воздух перед собой, как бы стараясь тем самым не упасть.

Койл опустошил кружки, и встал, и вышел наружу, и отыскал еще одну таверну. Постоял как бы между прочим у стойки среди других забулдыг, и посмотрел, как пьют они, и рискнул, стакан без призора на столе, и он обернул его своей ладонью, а когда повернулся, понял, что его раскусили. Над гамом возвысился чей-то негодующий голос, и быстро-встал человек, но Койла там уж поминай как звали.

Он перепархивал по теням, подпиравшим спинами своими дверные проемы, и таился под пристальным взором женщин, пристававших к нему, подь сюды ко мне, эй, говорили они, щеки у них нагло красные, а тела покачивались от подь-сюдышной нежности. Из таверн кубарем вываливались мужчины, и он искал от них прибежища, покоробленный и усталый до кости, в парадном, укутанном одеялом тьмы, запах ссак висел в воздухе вместе с голосами, брякавшими из «Коровьего болота», до песни или крика горазды они были, не разобрать, ибо певец и крикун приближались едино, и он слышал, как они улюлюкали вверх по улице, и посмотрел, как пропинались они мимо, а потом мимо прошла молодая парочка и скользнула, хихикая и лапая друг дружку, к нему поближе, не заметили они, как он поднялся и хмуро зашаркал куда-нибудь еще, усталый и до ужаса одинокий, а улицы вокруг него притихали.

* * *

Он пошел за тем человеком. Понаблюдал сперва, как тот виснет на косяках двери в таверну, описывая ногою круги по булыжнику. А затем человек этот тяжко ссутулился в ночь, волоча за собою старый чемодан. Одет-то хорошо, да и лицо в завитушках двух седых бакенбард, что подымались чуть ли не до самых глаз. Он пер вверх по улице так, будто толкал перед собою незримый вес. Койл услышал, как сипит он себе да хихикает, и прислушивался к медленному топу его ног.

Газовые фонари лизали долгие тени на улице. Человека шатало, и застревал он на месте, и Койл делал шаг назад подождать под стенкой, смотрел, как тот роется в кармане, что-то ища, и вот увидел, что это носовой платок. Человек поднес его к носу, и дважды протрубил в него, и подался вперед, и пошел дальше, и потащил за собой свои пожитки. Громко запел он было, но слова мертво ссыпались из воздуха, как будто не мог поддержать их он сам по себе, требовался аккомпанемент, но никакого не находилось, и вот вновь остановился перевести дух, и оперся рукою о стену. Таким вот манером путешествовали они по бесплодной улице, останавливаясь и двигаясь дальше, а Койл всякий раз дожидался у него за спиной, а вот уж и следовал за ним по середине улицы, пока не уверился в том замысле, какой в нем вызрел.

Вправо отклонялся переулок, и человек свернул пойти по нему, и вот остановился снова, и выронил чемодан, и встал, расставя ноги, у стоп его начала разливаться лужа ссак, струйки мочи ветвились, затем сплеталась она, и сливалась воедино, и ручейком стекала по склону туда, где вверх бежал к нему теперь Койл, налетая сбоку плечом, которое сшибло человека с ног. Тот тяжко рухнул боком наземь, и из легких его вырвался храп дыханья, а Койл его перекатил. Ни слова против от человека, лишь тихий стон, смрад выпивки да кислого пота, и в лицо ему Койл смотреть не мог. Он пошарил ему по карманам, и отыскал бумажник, и вытащил изнутри банкноты, и высыпал монеты, и помедлил, и сунул единственную купюру обратно в бумажник, а тот впихнул снова ему в пальто, и огляделся, а потом встал и украдкой убрался вниз по улице.

Он свернул за угол, никакого понятия, куда идет, лишь бы найти, где переночевать. Услышал за собою отзвуки шагов и шел себе дальше, услышал, что шаги за ним не прекращаются, и остановился обождать у двери. Шаги замерли, и он двинулся снова, а потом услышал, как те продолжились. Он сунул руку в куртку и сжал в кулаке комочек банкнот, а потом остановился, и встал перед закрытым передом лавки, и подождал. На улице возник очерк мальца. Глаза что у загнанной в угол крысы. Койл посмотрел на него, когда тот проходил мимо, а потом малец остановился, и повернулся, и стоял так, вглядываясь. Койл посмотрел на него в ответ.

Я видал, что ты сделал, сказал малец.

Койл вытащил руку из кармана.

Ничего ты не видал. Пшел нахер.

Видал. Тот дядька на земле.

Ничего я не сделал, так-то.

Еще как сделал, и я это видал.

Койл посмотрел на мальца и выпустил слова висеть в воздухе, а потом кашлянул себе в плечо.

Пшел отсюда, покуда хлопот себе не огреб. У меня в груди болит и в голове болит. Недосуг мне срань от тебя терпеть.

Малец вытер нос тылом руки, а потом сделал шажок поближе, крысьи глазки его вперились.

Дай чутка.

В ухо я тебе дам, а сверх ничего не получишь.

Тогда расскажу, ей-же.

Койл рассмеялся. Кому это ты расскажешь в такое-то время ночи?

Есть люди, так-то.

Слушай, пострелик. Не хочу я тебе больно делать, и не буду.

Малец помолчал, а Койл вышел из дверного проема, и малец отшагнул назад. Койл прошел мимо него и двинулся вверх по улице. Брел он бесцельно, и в уме у него теперь ничего не осталось, кроме сна, а потом услышал он, что малец по-прежнему идет за ним, и медленно повернулся, и вздохнул. Голодный, как я. Подождал его и посмотрел мальчишке в лицо, увидел в нем жесткое упорство голода, и нырнул рукою в карман и уцепился там за монету, и швырнул ее назад вниз по улице.

Валяй, сказал он.

* * *

Лошажий фырчок, и воздух его поцеловал холодом, и он попытался растереться, вытянул ноги, но понял, что едва способен шевельнуться, члены его мертвецки мертвы, а когда он открыл глаза, показалось ему, что раннее утро, и он увидел подле себя Джима на тюке, все тело его облечено в тень, вот только яростный взгляд и видать, и Койл на него посмотрел, и взялся было заговорить, но не сумел подобрать слов, и боролся с собой, а когда отыскал силу, слова у него во рту стали чужими, звучали удушенными словами какой-то животины, ему чужой, и не тем они были, что хотел он сказать, а Джим печально посмотрел на него и опустил голову, а когда заговорил, Койлу не стало слышно слов, ибо то вовсе не слова были брата его, а к тому мигу звучали они уже где-то вдали.

Плеск воды, шлепнувший о жесткую землю, и тут он проснулся. Сарай освещен утренним солнцем, паутинное плетенье на потолке, да лошадь стоит безмятежно. Амбарные двери настежь утру, и увидел он, что мир вокруг все еще облечен в туман. Воздух полнится гомоном да пляской города в этом новом дне, а в груди у него щекотно, и он принялся кашлять в рукав.

Снаружи услышал он шаги и попробовал кашель прекратить, но тут из дымки нарисовалась фигура. Туманный очерк коротышки обрел пред ним плотность, по ведру в каждой руке, и человек этот поставил их наземь, завидя Койла. Вы только поглядите-ка, произнес он.

Койл посмотрел на него, и дядька почесал в затылке. Поди сюда, Мартин, да погляди на это вот. Человек показал. Громадой замаячил еще один, и тоже поставил ведерки, и вгляделся внутрь, и двое мужчин стояли так и разглядывали человека, вывалянного в соломе. Койл встал. Простите, что побеспокоил, сказал он. Не хотел я ничего дурного, ей-же-ей.

Мужчина ткнул большим пальцем себе за плечо, а потом покачал головой и улыбнулся. Давай вали.

* * *

Макен сам по себе сидел, черпая ложкой кашу внизу в таверне, когда к нему пододвинул свою плошку Гиллен. Утро, промолвил он. Макен хмыкнул. Гиллен ткнул пальцем в потолок и понизил голос до шепота. Откуда, по-твоему, Фоллер знает, где его искать?

Макен почерпал еще каши, затем взял чашку и выхлебал остаток чая в ней. Знает, да и всё.

Гиллен за ним наблюдал. В смысле, куча ж мест есть, куда человеку в бегах податься.

Макен облизнул ложку, затем отодвинул плошку от себя и встал. Куртку надел он, не глядя на второго, и после этого заговорил, уже выходя из-за стола. Бежать он может либо в одну сторону, либо в другую, сказал он. Он может отсюда выбраться, сев на судно, или же убраться из города на юг, через Епископские ворота, где его буду ждать я. Любой, кому всерьез надо отсюда драпать, насчет чего другого даже б не беспокоился.

Он уже двинулся к двери, когда его окликнул Гиллен. Эй, сказал он.

Макен остановился и полуобернулся. Чего?

Я знаю, что у тебя с глазом.

Пошел ты нахер.

Слыхал разное про то, что ты с тем человеком делал.

Гиллен рассмеялся и насмешливо поерзал в его сторону бедрами, а ошарашенный Макен резко развернулся и выхватил нож. Тошнит меня от твоей срани, сказал он. Он направился к юнцу, а Гиллен обежал стол с другой стороны и прыгнул к лестнице.

* * *

Оружие Фоллера жирно лежало на столе, словно какой-то разукрашенный зверь, слетевший неведомо на крыльях, плоть обоих стволов ярко надраена и изработана диковинными росчерками, а деревянное ложе все сплошь сборище животной резьбы, глаза и хвосты да пасти, поглощающие друг дружку так, что напоминало развертывающуюся живую картину зла. Рукоять заканчивалась головой зверя, какой-то мифической твари с клыками наизготове, словно бы чтоб пожрать руку стрелка.

Гиллен сидел в комнате над таверной, глядя, как тот разбирает пистолет. Обстановки в комнате было скудно, разве что две кровати, скамья да лежанка на одного, занимавшая другую стену. Он видел, как Фоллер вытащил его из кобуры, и подался вперед разглядеть получше, кремневый двуствольный пистолет, и посмотрел на свое собственное ружье, жалко лежавшее на кровати, кремневое одноствольное, сработанное из простого дерева и стали, хуже по всем статьям, не просто в стиле, а и по сути тоже. Он глянул на два ствола и проследовал взглядом до ударного механизма, огниво завитком вверх, словно ухо чего-то одержимого, и потом взгляд его тянулся, покуда не уперся в держателя этого оружия, не заметил Фоллерова глубокого дыхания: человек сосредоточен или, быть может, созерцает, ибо кому знать, о чем он вообще думает, а потом всякий раз чуть погодя подымал он голову и глядел в сальное окно.

Гиллен встал и тоже выглянул в окно.

Мы к причалам, стало быть? спросил он.

Фоллер и дальше разбирал себе пистолет так, будто человек с ним рядом и рта не раскрывал. Он отвинтил пластинку, и снял огниво, и положил его на стол, и вытащил ершик для чистки и бережно потыкал им в горловину пистолета, проводя им вверх и вниз, чтобы снять любой осадок пороха. Взял в руку ершик, и прочистил запальное отверстие, и протер огниво, и взял склянку, и смазал все детали. Гиллен слушал, как он дышит, да как стучат часы в коридоре, и прокашлялся.

Как это? спросил он. Заломил руки и снова положил их себе на колени. Стрелять, в смысле.

Вопрос повис в воздухе неотвеченным, а Фоллер склонил голову к окну и принялся собирать пистолет. С каждой деталью обращался он осторожно и внимательно, детали брались со стола по порядку и оглаживались длинными пальцами. Когда пистолет оказался собран, Фоллер поднял оружие, и полувзвел каждую камору, и повернулся, и обратил рабочий конец пистолета на лицо Гиллена. Молодой человек уставился в фыркающие полости оружия.

Ты никого не убивал, правда? спросил Фоллер. Пистолет он снова положил на стол.

Гиллен откинулся на спинку стула. Видал только.

Видал, как убивают?

Из ранца, висевшего на спинке стула, Фоллер извлек мешочек и положил его на стол рядом с пистолетом. Хотя ты для такого не годишься.

А вот и гожусь.

Ты из тех, кто полошится.

Фоллер посмотрел на него, и усы его поднялись так, что встретились с носом, ибо он улыбнулся. Из мешочка он вытащил сверток, в котором лежала коробка патронов, и положил ее на стол. Быть последним, что человек видит перед тем, как умрет, сказал Фоллер. Больше ни от чего не почувствуешь себя таким живым.

Это в каком смысле?

Фоллер поднял пистолет и нацелил стволы к потолку. Скусил патрон, и высыпал немного пороху на полку, и закрыл огниво, а остаток пороха высыпал в ствол, а после того подержал перед собой пистолет, любуясь им.

Миг что надо, сказал Фоллер. Быть единственным судьей этого человека на земле. Встречаешься с ним взглядом, и там такое понимание, с каким ничто не сравнится.

Глаза Гиллена отвлеклись на темное пятно, расползшееся по стене, и он выглянул в окно на редевший туман. В уме увидел он лицо Койла, возвысившееся над ним, и втянул воздух. Убивать дело грязное, сказал он. Нету в нем удовольствия.

Фоллер Гиллену улыбнулся. А тебе почем знать?

Молодой посуетился руками. Фоллер зажал между указательным и большим пальцами боеприпасы к пистолету, две пули толстые и округлые, как мраморки. Каждую опустил в ствол, и взял шомпол, и протолкнул пули в глотку пистолета, и встал, и вытянул руку, охвативши ею тушку оружия, и длинным большим пальцем поставил каждую камору на полувзвод. А после надел шляпу.

* * *

Койл бесцельно брел по городу. Ступни болели у него ужасно, как будто ноги очень старались, ей-же-ей, втянуть человека в землю. Туман теперь разрывался на волокна, обнажавшие рабочие шумы города, лязг карет и двуколок да лай мужских голосов. Он сунул руку в карман нагрести овса, и зерна осели у него на языке опилками. Он подошел к конской колоде, и быстро зачерпнул себе в рот воды, и пристальный взгляд проходившего благородного господина презрел.

Солнце набирало силу над мгою, а потом пошел дождь. Он потуже натянул шляпу, и застегнул куртку, и встал в дверях какой-то лавки. С каждой стороны окружали его вывески табака, и он увидел, как две женщины, пухлые и хорошо одетые, подошли к нему перед лавкой. Одна повернулась своим колышущимся двойным подбородком и глянула на Койла, полностью оценила его в том, что он такое, а он презрел взгляд ее и смутно вперился куда-то еще. Улицу коренастыми толстыми каплями принялся штриховать дождь, и он услышал, как заскрипела до звяка колокольчика дверь лавки да и закрылась у него за спиной. Наружу вышел человек и оглядел небо взад-вперед, а потом моргнул единственным своим глазом. Койл поднял взгляд и засек профиль Макена, и все тело его напряглось от такого зрелища, увидел, как тот медлит под маркизой, и вытаскивает из кармана газету, и принимается читать. Койл надвинул шляпу на глаза и ссутулился пониже в стенку, как будто здание есть то, во что можно ему влиться, меж тем как Макен стоял так, что Койла в его ограниченном поле зрения застило. Макен перевернул страницу газеты, и сложил ее, и поднес поближе к лицу, и опустил ее, и сунул руку в куртку себе, и посмотрел на хронометр из кармана. Брыластая женщина подалась к нему и спросила время. Почти одиннадцать, ответил он. Сложил газету и сунул ее в куртку, и повернулся к двум дамам, и кивнул им, и ушел, проталкиваясь вверх по улице. Койл приподнялся от стены и с минуту постоял, а потом пропихнулся промеж дам и поглядел, как Макен скрывается из виду. Что за херня, сказал он. Громкий ропот от одной женщины у него за спиной, и он повернулся и перешел дорогу.

* * *

Шел он против дождя, от него поля шляпы прикрывали, и не понимал, что ему делать. Дорога на юг, и к ней направлялся Макен. Какого хера, произнес он. Он шарахнулся от людей, толкавшихся вокруг, свернул в боковую улочку и остановился прокашляться. Кашель вкопался в него глубоко, опустошил его, вывернув наизнанку, и в уме у себя он увидел лицо Макена, одноглазое потрясенье его, а когда кашлять прекратил, все нутро у него болело.

Дождик смягчился, а затем и вовсе перестал, и шел он дальше бесцельно, не уверенный в том, куда это он. Прошел мимо мальчишки, опиравшегося о стену, углядел черты юнца с минувшей ночи и ускорил шаг, а потом осознал, что это не тот юнец. Мальчишка жевал, откусывая от толстого клина намазанного маслом хлеба, а в другой руке держал луковицу и от нее тоже откусывал, как будто была она яблоком. Койл сунул руку себе в куртку и понадежней зажал в кулак наличку, а из кармана вытряс овес, разбросав его по улице.

Шел он дальше, выглядывая какое-нибудь местечко, где можно скромненько поесть. Увидел какую-то лавку и остановился снаружи, заглянул в окно. Буханки хлеба с бурой коркой. И тут ощутил, как обхватывают его рукой, берут шею в замок, словно б намереньем было повалить его наземь, и в тревоге вывернулся. Дикоглазо поднял взгляд. Уперев руки в ширококостные свои бока, перед ним, улыбаясь, стоял Резчик, а потом станцевал для него быстрый танец. А я все думал, куда это ты подевался, сказал он. Идешь?

Койл пожал плечами. Хаханьки-ха.

Он пошел следом, оглядываясь через плечо. Резчик болтал себе, рассказывая, что пошел вот за едой и выпить, ну и башка у него на плечах непутевая. Койл дошел с ним до «Коровьего болота» и в кабак, и нервно пометался вокруг взглядом. Внутри разливались тени и было полупусто. Нечего тут бояться. Они сели перед плясавшим огнем. Две плошки супа с требухой, такого густого, что на нем можно было стоять, да две чашки пива, и Резчик болтал за них обоих. Сам себе хихикал, вываливал свои байки, россказни, накопившиеся с предыдущей ночи, что обрели пречудесные очертания, пока он излагал их, широко разводя руками, тем самым как бы наглядно показывая все их царство, а когда заканчивал рассказывать, хлопал себя по животу и от всей души хохотал. Койл себе потягивал из чашки и видел, что она грязная, и пытался изо всех сил слушать, но оказалось, что говорить в ответ ему трудно, а потом еще имелся факт, что все его тело слабло.

* * *

Миновал час-другой, и что-то тут не так. Горло ему стиснуло, в груди сип. Пиво перед ним нежеланно, сверху на него наваливалась, распухая, толпа, тьма в таверне стягивалась вокруг него, и он чувствовал, что ему нужно сбежать. Он встал из-за стола и обернулся. Метнул взгляд свой на дальний конец таверны и там встретился глазами с Фоллером, и взгляды их сомкнулись, проложили мост, связавший двух этих людей над головами всех остальных. И вот уж тот пропихивался сквозь толчею, на добрую голову выше почти всех прочих, руки его на плечах тех, кто мешал ему пройти, а он от них отмахивался всем своим весом, вылепив из тела своего сплошной напор. Койл повернулся и ринулся к задней двери, повозился со щеколдой, рука его тряслась, а дверь, она ему не открывалась, такая тугая, и он откинулся назад и пнул ее, и очутился лицом к узкому дворику, где мрачно смыкалась погода, с неба, все дававшего и дававшего, падал дождь, с неба, что никогда ни разу не было тем же самым с того дня, как родился он на свет, и все те дни, когда еще не рождался, однако небо это оставалось в точности таким же. И стук дождя, когда падал он наземь, заполнял мгновение это чем-то вроде покоя.

* * *

Город смыкался в сумятице дождя. Суета на улицах притихла, ибо люди искали себе отдохновенья, сбивались в дверные проемы и под свесами, где костерили погоду или прятались под каплющей холстиной рыночников. Они тоже с подозреньем оглядывали удиравшую фигуру Койла, прикидывали, что он там способен натворить, а едва скрывался он, как их привлекал вид еще одного, громады человечьей в погоне, тот едва ли вообще бежал, казалось, просто шел.

Койл свернул в мясные ряды и втолкнулся в толпу, у ног его взбухли вены потрохов и крови. Человек с ножом стоял, точа его о камень, щеки у него пылали, словно свежие красные отбивные, и взглянул он на Койла, поглядел, как всасывает он в себя мелкое дыханье, пока стоит у его прилавка, а потом вновь оборотился к камню своему. Койл торопился дальше, вился в жидкой толпе, мимо мясницких зазывов и омраморенных саркофагов висевших туш мяса, и направлялся он к Епископской улице и воротам, что выведут его на юг из города. Он оглянулся, и перед ним развернулась карета, а тут увидел он Макена, стоявшего на страже под аркой. Койл остановился посреди улицы как вкопанный, двое пацанят перед ним катали бутылки, и уставился на Макена, но тот сунул нос в газету, и Койл резко развернулся и побежал по узенькой улочке, где городская суета делала передышку в затененном ее безмолвии, и он подергал за латунную ручку на двери, и оказалось, что дверь открывается в неосвещенную пустую комнату, и он прокрался в нее и встал там.

* * *

Он посмотрел, как Резчик выходит из таверны, запрокинув от хохота голову, и двинулся за ним вниз по улице. Дождем сточило неотвязные пальцы тумана, и резко зашагало солнце. Резчик разговаривал еще с кем-то, когда Койл подкрался к нему сбоку, взял его за локоть, можно тебя на минутку, сказал он и повел того, недоумевающего, прочь по улице. Резчик помахал собеседнику и двинулся за Койлом, кто часто сторожко поглядывал себе за плечо.

Ну и горазд же ты убегать, сказал Резчик.

Мне твоя помощь нужна.

Денег я дать тебе не могу.

Мне надо, чтоб ты мне билет на судно взял. Я заплачу́, ей-же-ей.

На которое?

На любое. Первое же, что отходит. Вот.

Койл вытащил комок купюр и вложил в руку Резчика пятифунтовую. Тот стоял, глядя на деньги. Разницу тебе. Койл закрыл человеку ладонь с деньгами. Просто сходи там в какую-нибудь контору и добудь мне билет на первое же судно, что отплывает. Мне все равно куда.

Где я тебя найду?

Возле вон того деревянного домика.

Резчик посмотрел на Койла и поднес руку к козырьку. Только ради тебя, сказал он. Раз уж вижу, что ты не из Баллимагана. Блядское местечко. Ни для кого оттуда ничего б и делать не стал.

* * *

Он сидел на ящике, прячась под стенкой краснокирпичного пакгауза среди бочек и ящиков, и горбился, закашливаясь. Куртка накинута ему на голову от косого дождя. Фойл уж избавился от тумана, и вода клонилась к северу приглашеньем. Он смотрел, как грузят пароход, потом тот отошел, а затем буксир повел его по реке. Слизневый след белой воды, а потом судно скрылось из виду.

Вокруг него крысиный визг, а одну наглую он увидел прямо перед собой. Она ссутулилась прямо вниз с бочонка сунуть нос ему в ноги, вытянувшись и выпрямившись, шкурка цвета мха. Черные бусинки глаз и хвост что дождевой червь, а Койл смотрел, как она обнюхивает грязь и рассыпанные зернышки, шершавый шорох коготков по коже башмака. Ты на меня смотришь, чудила? Человек и тварь с миг взирали друг на друга, а потом крыса исчезла.

Он посмотрел, как оживает «Мурмод». Видел, как всходят на борт чиновники, а вокруг судна принялась роиться толпа, глотать целиком и лошадь, и повозку, чтоб сгуститься в единый узел, что сбился в улей к сходням, над головами вздернуты ящики и бочонки, а маленьких детей несут на руках. Повсюду гомон ходебщиков, торгующих своим товаром, едой да питьем и прочими подобными удобствами, толпу обрабатывают стряпчие да менялы, да еще карманники, спорые на ногу.

Он прикидывал, что прошел час. Почти все с причалов взошли на борт, родня и друзья, и кто знает, кто еще, толпились на палубе и спускались в трюмы попрощаться, и никто из них, судя по виду, не желал оттуда уходить. Заточенный дождь прекратился, и он поднял голову и увидел, что гряда туч свивается от едва ль не черноты до белого, Фойл поблескивал на новом солнце. Он наблюдал, как чайки налетают на три мачты судна и спархивают на них, и соскальзывают вниз пошарить на причалах. Лошадь с двуколкой развернулись уезжать, а когда отбыли, он за ними увидел Фоллера. Высмотрел он его на дальнем краю толпы, где стоял тот с Гилленом, понаблюдал, как расхаживает взад и вперед, а потом толпа сдвинулась, и обзор ему загородили. Он вытянул шею разглядеть. Чтоб вас.

Разделенье средь тел, и тут Койл увидел спину Фоллера, тот шагал к пароходу, грузившемуся дальше по пристани. Перевел взгляд вниз на ногти свои, выколупал из-под них черную грязь, и пробежал рукою вдоль лезвия тупого ножа у себя в кармане, и немного посидел, раздумывая.

* * *

Гиллен посмотрел в исчезавшую спину Фоллера, повернулся и справа от себя увидел черный очерк матроса, пауком распялившегося в паутине фалов. Поглядел, как с судна сходит кучка детворы и рассыпается листвой пред красноглазой женщиной, которая повернулась и стала махать. И тут два чиновника поволокли с судна упиравшегося каблуками возмущенного мужчину. Тот встал на причале, и замахал кулаком, и так и стоял, оря. У сходен валандалась команда, и «Мурмод» почти готов был к отплытию. И тут Гиллен увидел, как к нему приближается Койл, человек с руками в карманах, и шляпа его, и голова низко, но он знал, как тот сложен, увидел, как протолкнулся он сквозь толпу, не поднимая головы, и взял прямиком к сходням, где его остановил чиновник, и Гиллен быстро глянул через плечо убедиться, смотрит ли Фоллер.

* * *

Фоллер стоял на другом краю причалов, наблюдая, как грузчики носят что-то на грузовое судно. Макена он мог видеть у другого судна. Он раскурил трубку, и пососал дым, и глянул на сгустки в небе, облака неуверенного смыва белого, и понюхал воздух, вдохнул запах хмеля и услышал скрип колесной оси. За спиной у него прогромыхала телега, каменотес на ней фальшиво насвистывал, а когда проехала она, он увидел, что на каменных слябах, наваленных сзади, сидят мальчик и девочка. Мальчик держал девочкину руку у себя на коленях, а когда увидел Фоллера, руку эту отпустил, и Фоллер уставился на него в ответ.

Фоллер подошел к моряку и приподнял шляпу, спросил, куда направляется судно. Глазго, ответил тот.

А пассажиров с собой берете?

Сегодня нет, ответил моряк. Полная загрузка.

Фоллер повернулся и увидел, как прямиком к ним обоим ковыляет хромой бродяга. Моряк его тоже увидел и отошел.

Хозяин. Давай, а, подкинь-ка нам табачку.

Фоллер посмотрел на этого типа, увидел, что в деснах у него разместилась горсточка зубов, глаза широко раскрыты в мольбе, а поврежденные на вид ноги обернуты в холстину, и затянулся трубкой, и выдул дым ему в лицо. Потанцуй за него, сказал он.

Человек скривился и заморгал.

Я сказал, танцуй.

Лицо бродяги опало, и он постоял недвижно, словно б вызывая из усталых костей некий запас сил, и повернул он голову и оглядел причалы за собой, и посмотрел на грузчиков, и увидел, что никто не смотрит. Втянув в себя воздух, он взялся танцевать, жестко спотыкаясь, от чего его неловко мотало, а голова недвижно смотрела вперед, и глаза уперты в человека, который ему это велел, а Фоллер улыбнулся ему в ответ сверху вниз, а потом затянулся трубкой и сказал, ты что-то душу совсем не вкладываешь. Бродяга вдохнул и затанцевал ожесточенней, танцевал он, морщась от хромоты своей, в бороде слюни, колени развертывали ноги, что худыми были и трачеными, а с почернелых стоп его распускались свертки тряпья, человек ковылял, и мотало его назад по пристани, а голова его запрокинулась к небу, он все вращался и вертелся.

Фоллер повернулся, и пошел обратно к Гиллену, и обнаружил его таким же, каким и оставил. На судно все уже сели, и разрозненная толпешка стояла, ожидая его отправления. Он посмотрел, как моряки закатывают швартовы «Мурмода» на палубу, и увидел, как начинают они поднимать якорь.

Он походил взад и вперед, и остановился, и спросил у Гиллена.

Не видать его?

Не-а.

Сходи к воротам да одолжи этому слепому ублюдку свои глаза, сказал он. Гиллен повернулся, и пошел, и украдкой глянул через плечо. Фоллер совал трубку в карман, а потом встал лицом к судну.

Фоллер походил там, вникая в то, что́ перед ним, а потом остановился руки в боки. Поглядел, как люди машут с пристани, и оглядел деревянный мост, перекинутый через Фойл, а потом направился к толпе. Подале на воде голодные вились вокруг рыбацкой лодки морские птицы. Он перевел взгляд вверх на «Мурмод», посмотрел, как колесный буксир натягивает канат, проброшенный с судна, а само оно скользит вперед в открытые воды. Еще раз взглянул на лица, выстроившиеся на борту, мужчины, женщины и дети, некоторые промокли от чувств, а другие не промокли и не машут они вовсе, а стоят с каменными лицами, и тут из толпы он выхватил одно лицо, профиль Койла, быстро шедшего через всю палубу, и Фоллер улыбнулся.

* * *

Люди собрали пожитки свои и покинули город верхом. Небо цвета пушечной бронзы, и дождь прижимал сверху их сидячую рысь, собираясь бусинами на непромокайках их, а Фоллер не замечал его на своем черном скакуне. Выехал он на север перед Макеном с Гилленом, которые тащились позади, у последнего лиловый синяк на лице, и сколько-то миль ехали они по дороге. С дороги свернули в Глендоа на вьючную тропу, и Макен понудил лошадь свою пойти рядом с Фоллеровой и спросил, куда это они направляются.

Надо мне повидаться с человеком.

Макен кивнул и скользнул назад, а отряд двигался дальше. Проехали обок леса, глотавшего свет, и миновали кузню, где приглушенным колоколом раскатывался бой по наковальне. Лязг прекратился, и из-за косяков выглянул бородач проводить взглядом спины всадников.

Опускавшееся небо и дождь падали неумолимо, и тут Фоллер принялся сбавлять шаг. Свернул на сужавшуюся тропу, протоптанную пешком, и двое поехали за ним следом. Под весом лошадей похрустывала осока, а местность раскрылась на топь, на посягавший окоем сутулых мышастых холмов, и вот они уже ехали по мху. Торфяники выстелены были бурым и желтым и усеяны одинокими белыми крапинами овец. Тачка для торфа уткнулась носом в бочажину, гния, и проезжали они мимо ободранных пятен вереска, разъятых торфяных откосов, вскрытых лопатой, как утесы в миниатюре, разрезанные пред морем колышущегося на ветру мха. К западу ледниковое озерцо, брошка серебра у низкой шеи холма. К северу дом, отдельный от всего, и они поехали к нему. Встретили чернолицую овцу, та стояла упрямо, а потом ускакала прочь с дороги, и дом предстал их глазам, и вот уж они подле него, место пусто и брадато зарослями, и проехали они мимо.

В холмы за ним въехали они, Гиллен угрюмо вперялся в спины мужчин. Увидел, как Фоллер остановился, и посмотрел, как тот вытащил трубку, и нагнал Макена, и пара их остановилась рядом с Фоллером.

Посидели молча под грядами неба, в ушах у них лишь шип дождя да пустые шепотки ветра.

Фоллер раскурил трубку, пососал ее и заговорил с трубкой, свисавшей изо рта.

Ты его видел, не так ли? произнес он.

Гиллен посмотрел на Фоллера, чей взгляд уставлен был вперед на глухомань, и взглянул на Макена, чья спина была к ним повернута. Сглотнул и поддернул себе голос.

Ты у меня спрашиваешь?

Слова юнца рассыпались в ветерке.

Фоллер произнес. Да, ты видел. Ты его видел и дал ему сесть на борт.

Слова схватили воздух вокруг Гиллена, стиснули дыханье у него в легких, и он огляделся.

Никто мимо меня не проходил, кого я не видел.

Слова выпали у него изо рта, покатились кубарем, не закрепленные уверенностью, и пали на мох, и растряслись прочь, дрожь в человечьем голосе изобличала правду того, что сказано. Теперь беседа, казалось, закончилась, и Гиллен завозился с поводьями лошади своей, да принялся насвистывать, бесцельная песенка полого безразличия, а Фоллер все сосал трубку да посылал дым долгими сквозняками достигать целые холмы и окружать их собою. Посмотрел он на Макена и кивнул ему, и Макен поправил шляпу, и захватил поводья, и понудил лошадь свою вперед ехать дальше. Гиллен сидел сзади, и ждал Фоллера, и видел, что не готов тот пока двигаться, и тут Фоллер повернулся к нему и кивнул, чтобы ехал он за Макеном, и Гиллен тронул лошадь свою вперед.

* * *

Усеяна топь была серебряными лужами дождя, что расползались, словно отметины какого-то зверя, рыскавшего в своей доистории, край болот старше ступавшей ноги человека и безразличный к таким скитаньям. Гиллен ехал на полпути между мужчинами и пристрастился поглядывать на небо, наблюдал за громадными серыми грядами его и сколком света, проломившимся сквозь небеса до столпа, отлитого в золоте на верхушке холма, когда пуля из Фоллерова пистолета вошла в левую часть его головы, траектория свинцового шарика расцепила половину его лица вместе с собою так, чтоб разбрызгалась она по топи, звук выстрела медленно догнал ее в ушах уже мертвого.

От лязга выстрела животина Гиллена поднялась на дыбы, мертвый вес человека обмякшего поймался упряжью над землей. Животное нервно затанцевало, затем успокоилось, и Макен обернулся поглядеть на тело своего соратника, свисавшее с лошади, и подъехал к нему, и перегнулся, и сплюнул. Медленно Фоллер перезарядил пистолет и вновь вложил его в кобуру. Посмотрел на Макена.

Мудак сел на судно, сказал он. Кивнул на тело.

Скорми его овцам.

* * *

Последний взгляд на землю, произнес голос. Койл вышел за остальными на палубу посмотреть, но судно окутывал туман. Нож он выбросил в море и посмотрел с палубы сверху, как судно прет по Фойлу, море сланцевая доска серого, оживленная дождем. Слезы свои он стер рукавом. Детка малая без меня. Вовсе не того я хотел.

Воздух на палубе висел тихо в рыкливом мраке, вот только моряки болтали за работой, а пассажиры стояли маленькими стайками молча. Напрягали они беременные взоры свои к только что оставленной суше, к этой земле, всю жизнь известной стопам их, к суглинку для поджатых пальчиков, к махине почвы, прикрепленной к земле и для ума незыблемой, разве что память снашивалась неуклонно, как море, но здесь вот не опереться им ни о какое плечо суши, ни на какой скальный бык, нет ни отороченного зеленью утеса, ни полей не видеть, а лишь размыв неопределенный серости, суша, море, все небо.

* * *

Когда была совсем девчоночкой, слыхала я рассказку о всадниках да всем сердцем своим желала, чтоб не было это правдою. Да только Мэри Крампси сказала, что правда, а она все знала, ей-же-ей, и вот я ей поверила. Она сказала, что такое много лет назад бывало, случилось с троюродной ее, которая жила возле Бинниона, и я после того все время думала, бывало, про это. Лежала ночью в кроватке своей, а если ночь была ветренная да окно громыхало, я боялась тогда, что это они за мною едут. Я, конечно, совсем несмышленой тогда была. Много времени прошло, пока я все это из головы своей не вытряхнула. В смысле, сама мысль об этом – что это они с тобой делать станут? Мне, помню, дюже интересно это было, только боялась я у кого-то спрашивать, а позже, как стала я взрослой женщиной, так все правильно и поняла. Знала, что́ это женщине мужчина может сделать.

Мэри говорила, что наезжают они шайкой на лошадях-то, и входят тебе в дом посреди ночи, и просто берут тебя, взваливают себе на плечо да увозят боком в седле в темноту. И отвозят тебя в какой-нибудь другой приход, где родня твоя больше тебя никогда не увидит. Говорила она, был случай, когда всадников поймали, тáк она про это и узнала. В тот раз с ее троюродной, Пегги Крампси, померла она уж, так-то – что там у ней было, ох, да кашель напал, – и спасли ее, потому что отец у ней соображал быстро. Возвращался домой с поминок, накачавшись по самые жабры, да застал их, когда они в дом заходили, а у него на дворе здоровенная дубина была, и он отбил ее от этих людей, ей-же-ей.

Когда думала я про эту рассказку многие годы после, страшно я боялась. Для меня то был худший извод ужаса. И только позже сообразила, чего они делать метили. Если мужчины, у кого нужда возникает, а я это точно знаю, как знаю, что иногда есть такие мужчины, что не женятся, и они эту нужду носят повсюду с собою, она в них только копится. Смекаю, что им надобно с нею что-то поделать. А доброта живет не во всех. Поэтому для меня в этом и получается какой-то смысл. Хоть ужасно и всякое такое, как есть, а я могу это понять, вижу я, что у такого есть причина.

Но вот чего умом своим охватить я никак не могла, так это почему нас выгоняют. Я потом спрашивала, и никто ничего мне сказать не мог. Никто не желал разговаривать, а те, кто желал, те говорили, что никто не знает. Мы ничего не задолжали, ей-же-ей, а земля ему эта все равно без толку. И тогда вот стала я спрашивать себя, не пошел ли Колл да не сделал ли чего-нибудь. А потом однажды, вскорости после того, как второй малец родился, я встретила Малютку Падди Доэрти, так он мне сказал, что мне надо сходить найти Бриди Батлер, которая Хэмилтонам домом правила. У нее уши на все повернуты, говорит, ничего такого нет, чего б она не знала. Если тебе кто и скажет, говорит, так это она и будет.

Часть II

Проходят первые дни, а ему снится темное, болезнь в него заглубляется, и лежит он меж двух миров. Глаза чужаков видит он, на койках в тенях, и ведом ему подозрительный взгляд, знает он, что в болезнь человечью вмешиваться не стоит. Ворочается он день напролет, дни становятся ночью, проворачиваясь, как нож, а ночь темнеет до некой пустоты, которая накидывает узду на время. Лежит он там, выгибаясь в ее хватке, мир теперь не мир. Порой теряет он ощущение боли, тиски, туго сжимающие грудь ему, зубья, что вгрызаются глубже ему в легкие. Он забывает слабость, что заявила права на тело его, и относит его прочь, одержимого сном. Она приходит его навестить, но он не знает толком, являлась ли она ему вообще, но разговаривает с ней, и она питает его водою и промокает ему лоб, она, кто мать ему и жена, холодная тряпица на пылающем его лбу, а когда открывает он глаза, видит он, что это еще и друг.

Снится ему, что он у себя в постели, а огонь уснул, и тут обнаруживает, что на нем сверху Хэмилтон, тела их корчатся, и он хапает ртом воздух, потеряв голову в ревущей темноте, а противник меж тем безмолвно шарит, чтобы прижать его члены к телу, голова зарылась в тулово ему, как будто есть у него бешеная сила сломать грудину, разорвать ребра, и он бьет другого в грудь кулаками, руки сжаты убийством, два человека при убиенье, и он хватает Хэмилтона за глотку или тянет его за рот, вывернутое зубастое окочененье. В схватке он заглядывает тому в глаза, но те незрячие призрачные яблоки, и видит он среди плетенья волос его пробой в черепе, лакированный обод сухой темной крови, а внутри головы его манит почернелая пустота. Отвращенье вынуждает его убивать этого человека вновь и вновь, колотя его кулаками, и он дотягивается, и находит нож, и кромсает им грудь его, а в другой раз тянется к молотку, а когда порой он от него свободен, то смотрит в лицо мертвеца и видит в нем собственного брата, а иногда, как только с делом покончено, Хэмилтон подымается неотвратимо ему навстречу, и двое схватываются вместе вновь.

Дыханье у него до того мелкое, что он думает, оно вообще прекратится, чертоги, окружающие грудь его, наконец не выдержат, и с ней будет покончено, и дрожит он от холода, а кто-то укрывает его еще одним одеялом, но не чувствует он от него никакого тепла. Он ощущает озябшую руку женщины на пылающем своем лбу и отмечает, чем пахнет она, высохший пот и галеты, и дуновенье слабых духов, а вокруг повсюду воздух густ от соли. Порой еще он просыпается, и ум у него настолько бездвижен, что он может подняться над пагубой у себя в теле и выглянуть за тьму трюма в свет, вылупившийся рыбий глаз, думает он, свет другого мира, тянущийся к нему туда, где лежит он. Порой просыпается и оказывается целиком облеченным тусклым светом этого не мира вовсе, если не считать пляшущих теней, отбрасываемых дрожкой жировой лампой.

Он слышит, как разговаривают мужчины, но не может прицепить ум свой к их словам. Разговаривают там всегда, успокаивающий гул, и он не может понять, что́ они говорят, но иногда сознаёт, что говорят они о нем.

А не слышит он слов некоторых, кто боится, что следующими проснутся они на койках своих с тем же самым, что б там его ни выедало, но хоть и жалуются они, поделать ничего не могут. Одни говорят о том, чтобы вынести его наружу, а другой подает голос за больного и предупреждает, чтоб не трогали. Спускается взглянуть старший помощник, лицо у него иссечено ветром и освещено мудрыми голубыми глазами, и он морщится, когда натыкается на их мерзкую вонь. Отмечает, как смотрят глаза их, их страх и подозрение, и говорит им, что, по его оценке, человек этот болеет тем, что не похоже на сыпной тиф.

Койлу снится отец его и мать, и он без возраста, и он ребенок, и неотступно преследует его лицо его жены. Она пристально смотрит на него пологими печальными своими глазами и спрашивает у него, вернется ли он, а он отдает ей детку и говорит, что не знает, и они идут по берегу, мокрый песок комками у босых ног его, а прибой пенится, и на глаза ей ветром сносит волосы.

Его бередит грохот, то разбивается что-то исполинское, и твердыня вокруг него стонет, будто избиваема в муках, как будто ее вот-вот разорвет или расколется она под ним, и в безмолвии, что падает меж громадными звуками моря, слышит он крики людей, мужские голоса суровы и былинны. Он чувствует, как все из-под него выскальзывает, и его перекатывает и вышвыривает с койки, на которой лежит он, и на пол опускается мужчина, и говорит с ним, и придерживает его неподвижно.

У него возникает мысль, что у человека есть лодка, и он просит его, нельзя ли ее одолжить, а человек ничего не отвечает, и он снова просит человека, ибо хочет он сесть в лодку сейчас же, но человек дает ему воды и говорит, что он уже на лодке и пускай не беспокоится, все будет хорошо.

Сколько дней вот так, он даже постичь не может. Но затем бремя снов легчает, и сон складывается проще. Весь день и всю ночь спит он глубоко и беззвучно, нечему тревожить его в этом новом доле покоя. А когда просыпается без снов, глаза его моргают, и у него есть сила сесть, выглядывает он из трюма на нижние палубы, где видит тягучий свет дня. А затем одно за другим обретают очертания лица мужчин. Султан голубого дыма из трубок, глаза-кремни над их чашками, руки заняты картами или рты тихонько беседуют, и все они сидят на своих койках, некоторые взирают на него, а другие безразличны. И пробуждается он к вони, протухший пот, что липнет к воздуху, застойные ссаки и смрад испражнений, а затем голос, мужской с хриплым рыком, выкрикивает откуда-то в помещении.

Эй, Резчик. Твой-то. Проснулся.

* * *

Атлантика. Вздымающаяся, разбухшая ее вечность. Он впивал ее, бредил ею. Бушприт «Мурмода», торчащий с носа, словно бы показывая наставленным пальцем направление их путешествия, но никакого курса не видать, и ум его в тот первый раз поразило, охват воды вокруг и уж до того бескрайний, что, казалось, мир упал с какого-то громадного откоса, пока болел он, соскользнул громадным листом льда и пропал.

Он смотрел на нескончаемое плетенье волн и слушал, как паруса на ветру надувают щеки, и ходил по палубе, глазел на женщин, сбившихся в свои кучки, и на мужчин праздных, руки в карманах, да на темноглазых детей, порскавших без призора. Воздух плотен от дыма. На камбузах по обе стороны судна горели огнями древесные угли, вокруг каждого толпились обтрепанные личности, присматривавшие за горелыми хлебными лепешками да овсяной кашей в дымящихся котлах, и ропот голосов их смешивался с дымом, кружившим на ветру и снова сдувавшимся им в лица.

Он сел под сенью человека, черпавшего ложкой из тарелки еду у себя на коленях. Мужчина этот был лыс, с крылышками вившихся седых волос, и, завидев Койла, склонил он морщинистый лоб свой, и Койл кивнул ему в ответ. Из котомки мужчина достал кусок какой-то еды, развернул его, и поднес к носу, и понюхал. Копченая рыба. Как только оказалась она у него на тарелке, его окружили трое мальчишек и стали его подначивать, чтоб он им дал чутка, долю от твоей удачи, говорили они, глаза у них горели, а он не обращал внимания на их мольбы, пока одна грязная лапа на дотянулась над его рукою с ложкой и не цапнула рыбу. Мужчина вскочил, и вся еда его вывалилась на пол, а Койл чуть не лопнул от хохота. Мальчишка подхватил рыбу с пола и скрылся с нею в толпе, а мужчина сграбастал того мальчишку, что стоял к нему ближе всех, и перекинул его задом вверх себе через колени. Принялся лупцевать мальчишку ладонью, а от камбуза пронзительно отскочила женщина, он же не останавливался, покуда не захватила она в кулак клок его волос. Тогда он встал, щеки пылают, недоуменно уставился на нее, а потом снова сел, бормоча себе под нос.

Рядом с ним возник Резчик и положил руку ему на плечо, и хохот сотряс его большое пузо. Мужчина нахмурился, а Резчик уселся, тяжелокостный, подле Койла. Вот он, сказал он.

Вот я.

Резчик кивнул на второго мужчину. Неслухи мелкие. Вечно к нему пристают. Верно ль говорю, Нобл? Они в покое тебя не оставляют всю дорогу до Америки.

Нобл сидел, кипя от ярости, и не обращал внимания на шпильки Резчика, который теперь пихал Койла локтем под ребра.

Держится он сам по себе, но с ним все в порядке. Бондарь он из Ферманы. Могло бы и не так свезти, а, Нобл? И как сегодня Инишоуэн?

Инишоуэн?

Так мы тебя зовем в рассужденье того, откуда ты – раз больше ничего о тебе не знаем.

Я в порядке, так-то.

Резчик достал трубку и набил ее табаком. Трута не найдется?

Не-а.

Резчик встал, и занял у кого-то коробок спичек, и закурил трубку свою, и сунул спички себе в карман. Пососал трубку и вновь выдул дым против неба, а потом на него кивнул.

Заметил уже? спросил он.

Койл посмотрел вверх. Белизна неба и облака, почти незримые в нем. Резчик опять кивнул.

Птицы, сказал он. Уж много дней ни одной не видать.

Койл улыбнулся, и встал, и принялся ходить вокруг. Посмотрел, как по палубе спотыкается мальчуган с замурзанным личиком. Посмотрел, как мчится он на проворных ножках и падает, крохотуля, среди древесных стволов ног. Мальчуган снова поднялся и пошел бродить, внимательно рассматривая доски настила, как будто содержали они в себе нечто таинственное, а потом сложил ноги и сел на них. Он принялся играть с ракушками из кармана, выложил их единым рядком у своих ног. В мальчугане признал он лицо собственной детки, увидел ручки своей дочурки, пробовавшей очертания камешков, услышал котомочку ее голоса и повернулся к огромной пустоте моря, дыханье его затаилось в груди, и выглянул вдаль, где время и движение, казалось, встали тихо, где, похоже, ничего не случалось вообще, в пустоту, у которой отняли любовь и боль, в громадный смыв распамяти, хранимый в ее нескончаемой вечности.

* * *

Резчик доел и облизал пальцы. Мы уж думали, не жилец ты, сказал он.

Койл поднял взгляд от своей еды, а потом ложкой отправил ее себе в рот. Овсянка комом стояла у него в глотке, пока он говорил. Что, раньше никогда больных не видали?

Ну. Но редко такой сильно больной, как ты, потом выкарабкивался.

Тут нечего делать, только поправляться. Хотя у меня много времени ушло, чтоб это сообразить.

Тут нечего делать, только болеть.

Это я попробовал. Не стал бы советовать.

Напротив них пара молодых парнишек принялась валять дурака, каждый пробовал на втором захваты шуточной борьбы.

Увидишь капитанскую супружницу, можешь ей спасибо сказать.

Это еще зачем?

Это она тебе на выручку пришла. Судовой помощник следит за всеми, кто болеет. Она спускалась несколько раз тебя проведать. Давала тебе капли чего-то, чтобы спал крепче.

Интересно, что это было.

Она сказала, что не думает, будто у тебя сыпняк.

Я еще не совсем поправился.

Выглядишь ты крепче.

Это не из-за пищи.

Семь фунтов хлеба, муки или риса на человека каждую неделю, и три кварты воды в день. Есть что праздновать.

К борцам начала стекаться толпа, изголодавшаяся по развлеченью. Один паренек был рыж и невысок, и противника своего он свалил наземь захватом лодыжки. Борцы улыбнулись сквозь стиснутые зубы, а затем рыжего схватили за промежность, и он взвыл и расслабил хватку. Вместе этого дотянулся до шляпы противника, и сорвал ее с головы, и убежал. Резчик встал посмотреть и захохотал, и Койл тоже встал и посмотрел, что происходит, а потом повел головой в сторону семейства, которое сидело и ело.

Вижу, многие умные прихватили с собой масло и яйца.

Ага. А ты вот ничего не прихватил.

Не-а.

И почему же?

Жуть как торопился убраться из той преисподней.

Рыжий стоял у правого борта и шляпу держал над морем, а второй парняга добрался до него и стал тянуть его за руку. Дернул рыжего за ухо, и тот завопил и выпустил шляпу из руки. Ошеломленно смотрел второй, как шляпу его уносит прочь ветром, как подымается она на пару́, словно собралась в полет, а затем решила опуститься на море. Толпа кинулась вперед пялиться за край, и взвыли они и стали хохотать, а рыжий вырвался и удрал на нижнюю палубу.

Койл осмотрел людей вокруг себя. Сколько народу на борту? спросил он.

По моим прикидкам, человек сто пятьдесят.

И я вижу, семьи держатся сами по себе.

Ага.

А женщины в женских отсеках к тому ж.

Ну, это как поглядеть, если ты меня понимаешь.

Койл вопросительно изогнул бровь.

Давай просто скажем, что я слыхал, есть одна-две, кому добро пожаловать в гости.

Резчик подмигнул и потер незримую монету в пальцах, а Койл потряс головой и рассмеялся.

А это ты мне соломки подстелил?

Я попросил за тебя.

Доброе дело сделал.

Ну а что остается человеку?

Мог бы считать заплутавших птиц.

Резчик улыбнулся. За человеком порой любопытней наблюдать, чем за зверем.

Так прикидываешь?

Ага. Взять тебя, к примеру.

А что со мной?

Ну, для начала ты вечно с этой грязной ленточкой возишься. И вид у тебя такой, будто ты мог бы от чего-нибудь драпать.

Койл поймал себя на том, что сжимает руку в кулак, и ленточку сунул в карман.

Как же ты это вычислил?

Резчик лишь осклабился рядом кривых зубов да повернулся глядеть на потасовку под палубой.

* * *

Еду свою он взял на камбузе и спустился по кормовому штормтрапу, держась одной рукой за поручень. Тихий ропот разговоров в отсеке для мужчин, и Резчика нашел он на верхней койке, тот сидел и болтал ногами, а на его койке мужчины курили.

Вот он.

Один вроде как приподнялся уступить место, но Койл велел ему остаться, а сам сел на койку Нобла напротив, разломил над кашей галету и зачерпнул ложкой.

Резчик говорит мне, ты парень что надо.

Он взглянул вверх и увидел у своей головы две ноги, а потом к нему свесилось лицо. Человек вытянул пальцы на ногах, и соскользнул спиною сверху, и подсел к нему на нижнюю койку.

Ничего я такого не говорил, сказал Резчик. Не лезь к нему, Снодграсс. Опасный он тип.

Хохот у Резчика громадный и хриплый. Человек улыбнулся и мерцающим серым язычком облизнул губы, а потом протянул руку, что стало крепким пожатием.

Ага. Зови меня Снодграсс, сказал он.

Ладно, значит, Снодграсс.

Что скажешь, стало быть?

Ничего особенного.

И откуль будешь, стало быть?

Кто ж знает.

У тебя там кто есть?

Не-а. У самого?

Ох нет, промолвил Резчик.

Что такое? спросил Койл.

Ты его опять заведешь.

Снодграсс улыбнулся, и глаза у него сверкнули, а рука нырнула в карман. Вытащил он оттуда пожелтевший конверт. Я к братцу своему меньшому еду. Написал он мне, вот так-то.

Снодграсс вынул из конверта письмо и протянул Койлу. Все оно было захватано пальцами, а на сгибах бумага уже истерлась.

Можешь прочесть, если хочешь.

Я тебе и так верю, ей-же-ей.

Встрял Резчик. Валяй. Теперь твоя очередь. Он читать не может.

Койл развернул листок, и посмотрел в него, и увидел, что Снодграсс весь сияет. Затем стал читать вслух.

Дорогой Мой Боб. Приежжай в сладку Америкую да побыстрей. Тута можно купить пратей[5] по два шиллинга за бушель, виски и уголь по той же цене, потому что торфа у нас тут нету, доллар в день за копку а за покражу не вешают. Ох приежжай же. Твой дорогой брат Джеймз.

Он не упомянул, почем девки, сказал Резчик. Надеюсь, дешевле, чем тут. Раздался хриплый смех, и Снодграсс нахмурился и забрал письмо. Затем поднял взгляд. Эй, ребята.

Резчик ответил ему гортанно. Чего.

Двенадцать дней как нас уж нет.

Ну и талант. Да этот мужик считать умеет.

Мужчины захихикали. Снодграсс перевел взгляд на письмо, держа его с большою бережностью, словно было оно чем-то живым из природы или чем-то таким, в чем поселилась живая суть вещи, и он аккуратно его сложил толстыми пальцами и сунул обратно в карман. Посмотрел на Койла, в глазах у него играл задор.

Джеймзи ни читать, ни писать почти не умел, когда уезжал, но, должно быть, выучился. Ох жду не дождусь. Из вас, ребята, кто-нибудь на табачок махнуться хочет?

* * *

Штрихуя море, падала влажная пелена мороси. Мир скуксился серым, а он стоял с Резчиком в очереди, ожидая, когда огонь приготовит им пищу, смахивая от глаз горький дым. Перед ними разразилась буря криков, и Резчик прошел вперед: темноволосый малец у камбуза стоял косоглазо да костерил свою мать. Малец на голову выше, хоть и не дорос еще до полной высоты своей, и плечи вскидывал вверх так, будто сложен был как мужчина. Мать его съежилась, а он швырнул тарелку еды наземь и занес руку, чтобы ударить ее.

Резчик быстро шагнул вперед и схватил сзади мальцово запястье, и тот резко развернулся, и обругал его, и повернулся снова, и выругался на мать, и освободился, стряхнув с себя задерживавшую руку. В жадные глаза толпы он пометал ядовитые взгляды искоса, развернулся и убежал. Пролитое рагу блестело на палубе, и женщина рухнула прямо в него коленями и принялась умолять Резчика. Хозяин, прошу вас, не наказывайте его. Он дикий такой, ей-же-ей, а нас всего двое. Он не хотел дурного.

Голос у нее полый, хрупкий, словно трухлявое дерево. Она склонила голову, и зазвучало так, будто плачет она, хотя Койл видел, что слез в глазах у нее нет, а Резчик всплеснул руками, и посмотрел в наблюдавшие лица, и отошел прочь.

* * *

Время ниспадало на них томными складками так, что подвижный, как ртуть, мир то и дело пускался в свой веселый перепляс, но дни проходили одинаково. Путешествие могло занять четыре недели, или восемь, говорили им, ночи начинали онемевать, а потом однажды ночью, не отличавшейся от любой другой, его разбудили. Кромешная тьма, одушевленная гулом спящих мужчин и звучным шумом моря. Он ощутил подле себя движенье украдкой, и уши его насторожились, тихое шебуршанье, словно бы крыса, и шорох стих, и он ждал, а потом тот начался сызнова – крадучее упорство, которое, знал он, никакого не животного. Тело у него напряглось, и он постарался навострить уши, а в уме своем ощущал он фигуру человека между койками. Безмолвно переместил свой вес набок и выпрямил ногу пинком. Раздалось стаккато вопля, визгливого как у собаки, и в страхе, что на него снизошел, он на него навалился, оказался поверх человека, слепо шарившего вокруг в темноте. Он захватил ему руку, и завел ее человеку за спину, и повалил его, чтоб захватить и другую, получил резкий пинок пяткой себе в лодыжку, и дыханье вырвалось из него. Он ослабил хватку, и вновь закрепил ее, и услышал, как начали просыпаться остальные. Резчик полез под себя, и нашел коробок «люциферок», и ухватил одну спичку, и чиркнул ею. Та ярко вспыхнула, но скупа оказалась супротив тьмы, и Снодграсс продолжил, зажегши свою, и в тусклом свете увидели лицо Койла, который удерживал чьи-то руки. Человек тот лежал ниц на общем багаже.

Резчик спустил ноги с верхней койки и приземлился на пол. Отшвырнул спичку, и зажег другую, и поднес дрожкий огонек к лицу того. Немой. Зубы и десны оскалены.

Ты, зло молвил Резчик. Дал спичке догореть до пальцев и зажег еще одну.

Ах ты ж вороватый мудак, произнес он и замахнулся было, чтоб ударить, но остановился. Немой вывернулся на свободу, и некоторые мужчины сели на своих койках, а другие им орали, чтоб вели себя потише.

В мерцающем свете спички Снодграсс сел и принялся раскуривать себе трубку. Койл поставил Немого на ноги, и Резчик его обыскал, и не нашел ничего, кроме ножа его, и забрал этот нож. Тебе не понадобится, сказал он. Где этот твой братец?

Пустили слово, и в ответ передали, что он спит, и Койл отпустил Немого, который ускользнул обратно в плотный ком тьмы.

Хороший мужик ты, Инишоуэн, сказал Резчик.

Просто услышал что-то, вот и все. Я ж не знаю, что он там замышлял.

Да ничего хорошего, ворюга херов. Надо будет за ним приглядывать. Запирайте пожитки свои, ребята.

Завтра с братом поговорю, сказал Койл.

Либо проговорить, либо утопить. Это я, к бесам, и сам сделаю.

Мужчины разбрелись обратно по своим койкам и свернулись в тесноте, умы их боролись с мыслями о сне, а вот сердца бились беспокойно, как море.

* * *

Нобл проворчал слово, похожее на «карты», и вытащил, и помахал колодой, а потом сплюнул табаком на пол. Резчик буркнул, и одеревенело спрыгнул с койки, и встал, не стряхнув солому со спины. Снодграсс и Койл склонились и подняли багаж, чтобы превратить его в самодельный столик, а Резчик принялся выбивать из себя пыль. Нобл взялся снимать колоду, когда к нему близко подался Сэм Ти. Мышц у него имелось больше, чем у Немого, но из них двоих он был слабее брата и кивнул мужчинам, лицо все такое серьезное, меж тем как Койл ткнул Резчика в бок.

Слушайте, ребята, прошептал он. Жалко, что так вышло в тот раз ночью.

Они поглядели на его покрасневшие глаза, все такие искренние, и уловили, что пахнет от него виски.

Ты чего это шепчешь? чуть ли не заорал Резчик.

Ти поежился и выставил в воздух руку, словно бы желая человека утихомирить, а потом глянул себе за спину.

Мы всё не понимали, когда ж ты скажешь что-нибудь, произнес Койл. Я уж начал ставки с мужиков брать. Если б ты выступил завтра, я б себе несколько шиллингов заработал.

Ти пожал плечами, затем почесал нос. Я мало что могу с ним поделать, но стараюсь, как могу.

Нобл принялся сдавать карты, и каждый взял себе по руке, а Ти кивнул на стол.

Во что играете? спросил он.

В двадцать пять[6].

Ти кивнул. Дома-то небольшая заварушка была, потому нам и пришлось уехать.

Что он натворил? спросил Резчик. Можно, с кондачка угадаю?

Голова у Ти поникла, и заговорил он почти беззвучно. Его на воровстве поймали, сказал он.

Люди ничего не сказали. Резчик посмотрел себе в карты и пошел семеркой пик, при этом взвизгнув от возбуждения по-животному. Взгляд он поднял с улыбкой. Вот так сюрприз, нахер. Передай ему, чтоб держался отсюда подальше, не то, клянусь, свое он получит.

Койл перевел взгляд на Резчика, но ничего не сказал. Ти глянул в палубу, а потом кивнул, и рука его залезла в карман, и вынул он оттуда фляжку. Я тя слышу, сказал он. Хлебнуть хотите?

* * *

Он лежал у себя на койке, обеспокоенный памятью. Отец его возился с той лошадью, старой и жалкой, едва стоявшей на ногах. Кобыла в серых яблоках, а корпус у нее весь усох от старости, и старик бережно понукал ее с края поля, нацеливая на конюшню. Лошадь ковыляла неуклюже и медленно, пока не остановилась посреди двора, и он зашептал ей ободряюще, но у лошади болели суставы, и ее слезившиеся глаза говорили, что пока она больше никуда не пойдет.

Койл отошел от отца, и вернулся с соломой в руке, и поднес ее прямо ко рту животного, но интереса лошадь не проявила. Мальчик взглянул снизу на отца, и тот посмотрел на мальчика в ответ, и покачал головой, и тихонько заговорил лошади на ухо, тщетно попросил ее, ибо лошадь теперь уперлась как скала, и непреклонность животного стала слишком уж долгой и перестала нравиться человеку, и упрашивал он ее дальше и уже не так тихо, а потом то, чего сильней всего страшился он. От большого дома хлопнула дверь, а следом очерки Фоллера и юного Хэмилтона, идущего нагнув вперед голову. Глаза нарядчика вперились в происходящее, и, пока близились, отец костерил животину, а потом извинился перед ней и потянул за собой еще раз, но лошадь посмотрела на него печально.

Юный Хэмилтон выше был всего на полголовы. Вот и все. Ублюдок. Лет ему, должно быть, не больше четырнадцати. Как приближался он к той лошади, щерясь, долгое рыло Фоллерова пистолета тяжело оттягивало ему руку книзу. Койл уже посмотрел на пистолет, увидел, что ствол у него удвоен, и поглядел теперь, как мальчишка одолевает его, а громада мужчины склоняется взвести ему курок. Приставь к голове, сказал он. Выстрел шлепнул по стенам и встряхнул мальчишку, который закрыл уши руками, а когда обернулся снова, увидел, пока звенели и звенели у него уши, как механика лошади перестает действовать, колени у нее подламываются, а ноги раскручиваются из-под нее, пока существо это рушится на бок, одна нога кратко трепещет, а потом все стало неподвижно, кроме крови, что была яркой и глянцевой и собиралась в лужицу у их ног. Фоллер сунул пистолет обратно себе под ремень и коротко глянул на юного Хэмилтона, стоявшего горделиво, а потом повернулся к отцу Койла.

Я тебе говорил про эту старую клячу. Отряди кого-нибудь убрать.

Парочка направилась обратно к дому вместе.

* * *

Он спал и просыпался от неглубокого сна с пальчиками дочурки у себя в руке. Лицо ее с трудом различалось перед ним в том темном трюме, красная розочка ее губ и морские кольца глаз те же самые, что и у матери ее, и чувствовал он тельце ее проворное от живости у себя на коленях. Проснувшись, он сел. Койка тесная, и спина у него ныла, и он почесал себе лицо. Судно теперь рыскало шире, чем прежде. Он снова улегся и услышал к нему направленный шепот. Инишоуэн? Голос Резчика улыбался в темноте. Бдишь?

Не-а. Крепко сплю, так-то. Сам-то что? Я думал, спишь.

Сходил прогулялся чуток. Чтоб за мной присмотрели. Теперь малость полегче мне на ногах.

Ты как и остальные тут. Судно опрокинется, если тем девкам в женских отсеках все наши денежки будут утекать.

Он услышал, как Резчик перемещает вес, а потом человек скользнул к нему на койку. Я вот думал, произнес Резчик.

О чем ты думал?

Чем скорей мы с этого судна сойдем, тем лучше.

Ты это сам придумал?

Ага. Всю ночь размышлял.

Тогда поразмышляй еще.

Он услышал, как Резчик шебуршит, нащупывая трубку.

Про тебя я тоже размышлял, так-то.

Немудрено, что уснуть не можешь.

Ага. Ну это. Интересно мне, что ты за зверь такой странный, потому что сам я вычислить никак не могу.

Это здорово, ей-ей.

Видал я тех, кто в бегах, но ты, как по мне, на такого не похож.

Кто сказал, что я в бегах?

Резчик шикнул сжатым шепотом в сторону Снодграсса. Эй, парнишка. Я знаю, ты не спишь. Дай-ка мне спичек.

Просьбу его встретило молчание, и Резчик протянул руку и потыкал в спавшего. Раздался стон и бормотанье, и Снодграсс в темноте обрел голос. Тебе чего надо?

Резчик дотянулся и опять ткнул лежавшего в ребра. Спичек, сказал он.

Ну и жуткий же ты мудило, а. На, ответил тот. Потреск в темноте, и Резчик зашарил вслепую, и нащупал руку, и взял их.

Ну в общем, произнес он.

Резчик примял табак в трубке и чиркнул спичкой, но она снова погасла. Койл сел. Резчик чиркнул еще одной и поднес ее к трубке. Попыхтел в темноте. Дай-ка сюда. Койл взял трубку и затянулся.

Надеюсь, оно того стоило, сказал Резчик.

Что оно?

То, что б ты там ни сделал.

Это еще почему?

Потому что как доберешься туда, куда мы направляемся, вряд ли потом сумеешь вернуться.

Здорово, ну как есть. Я тебя прошу купить мне билет, и тебе прямо-таки надо взять его на судно, которое уходит дальше всех. Шибко предупредительно.

Другого пассажирского не отходило. Да и вообще мне общество было нужно. На вот, затянись-ка еще чуточку да заткнись.

* * *

Дни смазывались неразличимо один от другого. А потом еще и дождь, неуклонный стук его. Он воображал себе горы камешков, что нескончаемо вываливали на палубу, вываливали уже два дня без перерыва. Стряпня на палубе от этого стала невозможна, возникал неугомон, какой наваливался на всех в их голоде, полнил собою воздух и глодал их, покуда не оставлял еще немощнее, чем прежде. Ели они сырьем то, что могли, и слышали, как мужчины из семейных отсеков клянутся устроить заваруху, если не смогут накормить своих жен и детей. Мужчина плотный и пожилой повел депутацию к капитану судна, который встретил мелкий бунт этот, гордо выставив вперед челюсть. Он распорядился выдать больше грога, а потом отвернулся, и люди предались пьянству и костерили море и погоду, и костерили они свой голод. Пили они и воду, что испортилась в винных бочонках, пока не оседала та в их чашках, словно жидкий чай, заиленная и горькая, а немного погодя некоторые перестали пить ее вообще. Резчик выплеснул свою чашку воды поперек отсека, и некоторые заулюлюкали. Спичек мне дайте, сказал он.

От Снодграсса услыхали они известие, что у одного мужика лихорадка. А потом еще об одной женщине говорили. Весть переходила по обеспокоенным лицам, и затем оказалось еще двое прямо в их трюме. Ночью Койл прислушивался, ветер обертывал вздох вокруг стенающих тимберсов судна и мрачных стонов больных. Зазубренное стенанье человека от нехватки воды всю ночь напролет да бормотанье еще одного неразборчиво. Голоса их что призраки во тьме, кружат незримо, но чувствуются над всеми прочими, кто задремывает наплывами или таращится на койках своих, и поутру ум его мчался подышать в спокойном громыханье моря.

* * *

Он стоял на палубе в сетке собственных мыслей, глаза онемело устремлены на море, невозможность того, что оно представляет. Перед глазами Хэмилтон, падающий на камень. Дитя у двери плачет. И то, каким видел он брата Джима. Надо было послушаться Баламута. Надо было вернуться домой. Надо было укромно жить своей жизнью. Надо было просто сняться и уйти. Но может, Баламут и был прав. Я все еще жив и могу послать за ними. И может, она простит меня за то, что́ я натворил, хоть я ничего подобного и не собирался делать. И в глубине бытия своего сражался он с наплывом мысли еще глубже, с чем-то призрачным и незримым, пронизывавшим его тьмою: уверенностью, что Фоллер за ним придет.

И думал он о своем отце, тонувшем в воде, о спокойном безразличии окружавшей его реки, об отцовом лице, нырнувшем в гладкие серые бока, о глазах, как помнил он, застывших от ужаса, когда на миг вернулись они к поверхности, руки его потянулись к чему-то, жидкость, не дававшая ухватиться, лошадь спокойно плыла. Мальчик, стоявший, просто наблюдая, сознавая другого человека, который стремглав сбежал по берегу, и встал, и закричал, что не умеет плавать, и мальчик, в попытке справиться с невообразимой громадой мгновенья, его немощь перед этим мигом, не в силах вспомнить, смог ли он даже крикнуть, и осознание, что отец его больше не выплывет наверх. А он стоит просто и ничего не делает.

Резчик ткнул его под ребра. Где-то витаешь.

Просто думаю.

* * *

Резчик снял колоду, и перетасовал, и сдал двум другим по три карты за раз, а за ним еще по две. Карты в колоде он сложил рубашкой вверх на сундук, а верхнюю карту развернул номиналом вверх. Двойка пик. Пики козыри, ребята. Мужчины потянулись за своими картами. Снодграсс сел возле них на койку, и подался вперед, и зашептал. Похоже, у старшего Ти лихорадка, сказал он. Потер себе челюсть тылом ладони и посмотрел на остальных. Захватанные карты сжаты между большим и указательным пальцами, глаза напряженно наблюдают. Койл зашел с двойки бубен и, не переводя дыхания, сходил дамой бубен. Поднял взгляд. Точно?

Ага.

Нобл сидел тихо, жуя табак, а карты держал у самого лица. Пощупал даму пик и пошел с нее, а затем подвигал ртом и сплюнул табаком на пол. Громко прошептал. Немой всю ночь просидел у постели Сэма. Сам видел, когда поссать вставал.

Резчик положил тройку пик и улыбнулся. Может, просто в гости зашел. Поболтать вроде как.

Говорун он знатный, произнес Койл. Мужчины хихикнули. Резчик выложил двойку треф. По части праздного трепа ужас что, сказал он. Снодграсс оглянулся через плечо. От Сэма ночью много стонов доносилось, произнес он. И не кошмары то были.

Считаешь, по-плохому у него?

Изрядно по-плохому, судя по звуку.

Когда доиграли, Койл сходил к койке посмотреть. Немой просто сидел на ней, отвернувшись спиной, и Койл прокрался за ним очень тихо. Увидел Сэма Ти, стопы и лодыжки распухли непомерно, а лицо и руки усыпаны темными пятнами, лиловатыми на слабом свету. Губы у него пересохли, а рот с трудом лихорадочно шептал, прося воды, и Койл прошел дальше, а когда вернулся, кинул взгляд как бы ненароком и обнаружил, что Немой пялится.

* * *

Старший помощник прошел средь них с водой, и люди костерили его себе под нос, потому что была она мерзкими ссаками, но они ее все равно пили. Вернулся под конец дня, капитанский грог, сказал он и пошел собирать деньги из их вытянутых грязных рук. Они протягивали свои чашки и жадно хлебали разбавленное пойло, и наблюдали мужчины за помощником злыми глазами, но ничего не говорили. Койл встал и сказал ему, что у них еще один больной, и показал, на какой койке, и старпом кивнул. Как звать? спросил он. Старпом поставил кувшин, и вытащил из кармана рубашки черную записную книжку, и карандашиком что-то в ней записал.

* * *

Море теперь беспокойнее прежнего, и они ощущали, что погода меняется. Мужчины сгрудились повеселиться, трюм окутан светом свечей, а дым призрачно висел у них над головами, и они выколупывали вшей из волос и ногтями давили клопов, сосавших у них кровь через одежду. Шумно сербали из чашек, содержимое их бултыхалось и выплескивалось вопреки крену судна, бороды их вымокли от грога, и они громогласно гомонили, перекрикивая голоса друг друга, каждый хотел быть услышанным, и слышать чей-то голос было подобно силе, что заглушает все остальные шумы – стоны больных, намеки на незримое насилие в ветре, их собственное молчание, что шептало об их бессилии.

Он наблюдал, как двое друзей начали бороться на полу, а когда дело дошло до ударов, мужчин растащили. Остальные травили байки. Ватага их сгрудилась рыхлым кружком у коек, и он к ним подсел и стал слушать. Два брата на одно лицо, и одного из них звали Джо, а другого Джон, и у обоих глаза так посверкивают, что видно: им по нраву сумятица. Джо рассказывал байку из дому, а Джон все время его перебивал.

Так оно и шло не один месяц, сказал Джо. До смерти хочешь ей сказать, а не можешь. В этом и вся потеха отчасти. Перейдешь тот мох у Уайттауна, и дом ее видать между деревьев. Старичина-то давно помер.

Она понятия не имела, сказал Джон. Может, с год так длилось. На луну надеешься. А иначе хрен сообразишь, куда идти.

Стучишь три раза в дверь.

Ага, так и было. Условный стук то был.

Мужчины расхохотались. Резчик сел и вытащил трубку. Снодграсс передал ему коробок спичек.

Она просто дура была, так-то. Сделает, что ни скажи ей, проговорил Джо.

Джон покачал головой, вспоминая ее. Глупая сучка, сказал он. Лишь пискнет жалобно, да на этом все.

Введи в комнату животину какую, и она согласная.

Вы же так не делали, правда?

Не-е. Это я к слову.

Должно быть, дюже ей не терпелось, сказал Снодграсс.

Скажем просто, она зверски покладистая была, сказал Джо. Помнишь, как от нее пахло? Волосы у нее пахли свежей травой. А кожа – как сразу после дождя.

Мы, бывало, чередовали ночи, так-то, сказал Джон.

Поначалу-то из блажи так делали, просто смеху ради, потому что Джон начал с нею первым видеться и потом мне про нее рассказал. Посмотреть, заметит она или нет, глупая сучка. А потом как-то оба втянулись. Но всегда в темноте. Из страха, чтоб она не раскусила нас. Вот она и стонет, бывало, ох, Джон, ох, Джон, а я, конечно, Джо.

Ты о чем это? Да от нее только и дождешься, что писка тихонького.

Она говорила, ох, Джон, ты сегодня намного больше. А меня так и подмывало ей сказать, что я Джо.

Мужчины затряслись от хохота, а Джон треснул кулачищем брата в ногу. За их спинами стонал Сэм Ти, просил воды.

А потом было время, когда мы оба уехали, сказал Джо. Я работал на ферме в Дунфанахи. А Джон уехал на день на работу в Милтаун. А у меня стоял зверски. Светлая то ночь была, лунища вовсю.

Не-а, не было луны. Темнота стояла, так-то.

Ничего не так. Я, помню, еще прикидывал, стоит ли, но в конце все равно прошел несколько лишних миль. Ноги подо мной гудут. Дохожу до двери, постучался три раза. Она не сразу открыла, и я уж начал думать, что она уехала куда. А потом дверь так медленно отворяется, и эк ее при виде меня-то. Я стою и щерюсь ей чутка, да говорю ей, мол, весь по тебе прям лопну сейчас, а она рукой рот себе закрыла и тут же как сорвалась с места, ни звука не пикнув, просто в ночь стремглав как побежит, а на ней только платок накинут, мимо меня да в темноту.

Заговорил Джон. Лежу я с ней на кровати, сообразить не успел, как в дверь три раза постучали.

Мужчины расхохотались, перхая, как стая собак.

После того мы к ней больше ни ногой. Вероятно, померла она от испуга на холодрыге.

За ними застонал Сэм Ти. Койл обернулся и увидел, что Немой хмурится мужикам. Вот встал он и подошел, грубо ступая по людским пожиткам, и вышиб чашку из рук Снодграсса. Содержимое выплеснулось на головы людей, а чашка отскочила от пола, и мужчины негодующе взревели. Снодграсс вскочил на ноги словно бы драться. Койл встал и положил руку ему на плечо, голос его тверд, но спокоен. Брось.

Снодграсс передернул плечом. Не брошу.

Сядь, сказал он. И ты, сказал он, показывая на Немого. Сядь обратно вон там и перестань бедокурить. Говорить не могешь, а шуму от тебя не оберешься.

Немой просто воззрился на него, а затем подошел ближе. Койл ощутил его дыханье у себя на лице и снова с ним заговорил. Ступай и сядь себе вон там, и хватит чепухи этой.

Некоторые хихикнули, а Нобл встал и потянул Немого за руку, покуда его не увели.

Джо покачал головой. Ох, вот бы в постельку с той глупой сучкой. Джон улыбнулся, но глаза его начали стекленеть, и внутри он проделал эти тысячи миль до дому, и, когда добрался до него, улыбка безмолвно спала с его лица.

* * *

Мир, что весь был сплошь небом, посвинцовел и тонул быстро, а солнца нигде было не видать. Около полудня раздался звук, которого многие опасались, стук захлопывающихся люков и воздуховодов, чтобы судно стало водонепроницаемым, шорох просмоленной парусины по палубе да тупой стук бросаемых грузил. Больше нечего теперь сосать, кроме воздуха, погребенного внизу.

Капитан смотрел, как вихрится небо, и во всю ширь ревел команды, а голос его рвано разметывало ветром. Судно гнало прямо вперед в шквал. Из моря вздымались горы, тянулись к небу, словно бы море желало сунуть размазанные остатки неба в возбужденную свою пасть, море зазубренных клыков.

Далее воды стали тем, чем был мир, незримые руки их мучили, темно-аспидное бурленье, что всасывало судно вниз, в глубину и выплевывало вновь. «Мурмод» кренился, а бимсы его стонали от натуги, и почти все на борту, кроме капитана, боялись, что он вот-вот развалится. Моряки боролись, напрягая силу чуть ли не сверхъестественную, как будто бы стали инкубами, кормящимися силой тех, внизу, кто не мог поделать ничего, а только не вставать со своих коек, тошнота и умственная болезнь швыряли их всех до единого в той темноте вместе с мертвым грузом, вниз, в собственную бездвижную пустоту каждого. Лежали они, а настрой их затапливало страхом, некоторые скорчивались вдвое, блюя в те ведра, что были, или же на самих себя и свои постели. Кое-кто пытался зажигать свечи, но фитили из пакли тотчас гасли, их швыряло в плошках жира, а дети кричали, и женщины плакали, а мужчины шикали на них, но и сами боялись, и в мужском отсеке хотелось им дотянуться друг до друга и утешить, но никто ничего не делал.

Одна женщина пробралась к выходу из трюма, уцепилась за него с мерцающей свечою в руке, голосок робкий. Окликнула мужчину, к ней ближайшего, и он принял от нее имя и передал дальше, пока с одной койки не поднялся мужчина и не двинулся к ней.

Я этого человека знаю, сказал Снодграсс. Это он к сестре своей пошел.

День превратился в ночь громыхающей тьмы. Ветер свивался вкруг судна, шабаш взбешенных ведьм, сказала одна женщина, ядовитый дождь кошачьими плевками по палубе. Мужчины в жажде своей и голоде извлекали то спиртное, какое оставалось у них, и делились чашками один с другим, и пытались запить тревогу свою. Голоса их взбухали согласно, покамест их кровь разбавлялась выпивкой, сплоченность крика, дабы утишить гвалт шторма, но настрой у них оседал вместе с изнашивавшейся ночью, голоса притихали, пока не оставалась лишь случайная беседа где-то, а мужчины лежали, растопырив глаза от недосыпа, лежали, прислушиваясь к вывшему небу.

Не хочу я помирать, сказал Снодграсс.

Ты и не помрешь, отозвался Койл.

А ты почем знаешь?

Просто знаю, и все.

Судно качнуло с носа на корму, и оно содрогнулось, а мужчины притихли, и тут в удушающей тьме послышался голос Снодграсса. Сгину посередь моря, где никто не узнает, что меня больше нет, и похорон у меня никаких и не будет.

Вообще без сна, а затем ночь стала днем, никакого облегченья, и пойманный воздух вокруг них разжижался, чтобы заполниться густевшим смрадом их собственной грязи, смердящей маслянокислой вонью сплошь пота и застойной мочи, а в переполненных ведрах меж тем плескались испражнения. Еды было и так немного, но и ту оставшуюся не могли в себе удержать, и они цеплялись за койки свои, некоторые мужчины сурово и молча, иные выли животным воем, слабым супротив ярости снаружи, и Койл лежал, свернувшись в собственном теле, словно бы мог защитить себя от стихий, начал думать о елках. Какие большие они были, когда шел он в тот раз один, увидев, как утонул его отец, унося с собою последний взгляд отцовых глаз, и как спал он в дупле упавшего дуба, нагреб листвы в вогкое одеяло вокруг тела своего и противился своей памяти. И в тот день Койл оставался бессонным, хоть мир и был сном, покуда не заметил, что, невзирая на тошноту его, ревевший ветер был всего лишь шепотком, а дождь смягчился до шелеста, что и вовсе смолк, и он подумал о том утре, когда проснулся он больше не мальчиком, и выбрался из того корявого трупа дерева.

Выбрались они красноглазые и молчаливые на выполосканный вечерний воздух, одежда драна, а тела скрючены, и лица складчаты от грязи. Недоверчиво взирали на безмолвие великих вод, разглаженных благоприятным покоем, неловко перемещались сквозь дар чистого воздуха. Женщины сбились в кучку и начали обретать свои голоса, а некоторые мужчины сняли с себя рубашки и сидели гологрудыми на палубе, все в мурашках от бриза, пока кто-то другой улегся, распластав руки, словно ждал этот человек распятия. Раскочегарили камбузы, и выстроилась грубая очередь сварливых людей, лязгали и скребли котелки, раздавался надсадный кашель.

* * *

Койл послушал, как снизу тянутся стоны больных, и покрутил в руке ленточку. Стоял он вместе с горстью других, наблюдая за боцманом за работой, стариком рябым и с лицом как у омара, как склонялся он, чтобы применить проворные свои пальцы к телам, поднятым снизу: женщины и мальчика, обоих унесла лихорадка, и лица им раздуло так, будто наполняло их море. Боцман не обращал внимания на наблюдавшую за ним толпу, перемещался у тел боком, словно краб, и слюнявил себе пальцы за работой, обертывая обоих белой парусиной, и окликал сбитым голосом другого моряка, чтобы привязал им к лодыжкам грузила. Смотрела мертвоглазо мать чада, как оборачивают его тело в парус, ее ж собственное одеревенело, платок в руках, и волосы сдувает на лицо. За спиной у нее стоял осунувшийся отец ребенка, сжимая кулаки до белых костяшек, и, когда боцман делал последний стежок по савану, когда игла пронзала упругие боковины ноздрей, чтобы надежно не впустить воздух в тело, он содрогнулся со стоном и пал на руки соседу.

Койл смотрел, как молодой человек, вставший ночью с койки, чтобы помочь сестре, теперь стоял у ее тела в холщовой домовине. Губы у него дрожали, а руки он сложил, меж тем как ветер топорщил ему волосы, а он затем пал на колени и тихонько подполз к ней и приподнял труп в саване к себе.

Собралась толпа, и вышел капитан судна, одной рукой в кителе, и свободную конечность просунул в рукав, и застегнул на себе одеянье, и проверил, что тела готовы к погребенью. Лицо у него было смято и красноглазо от усталости, а седые волосы поблескивали непричесанные на жестком полуденном солнце. Лицо у него было свежевыбрито, и он сморщил гладкую кожу челюсти и кашлянул, дабы привлечь внимание. Маленькая черная Библия, и он поспешил с несколькими словами, а потом закрыл книжечку, еще не договорив и слов, и повернулся, и кивнул четверым матросам в бушлатах у себя за спиной. Те склонились к телам и первой взяли женщину в саване, сосчитали до трех и подняли останки на пару сколоченных вместе досок. На уровне плеч донесли их до фальшборта и в наставшей тиши перевалили ее наискось наружу. При подъеме ребенка считать не понадобилось, тело на досках было что перышко, и они и его тоже перекинули с палубы через борт, безликие останки соскользнули с дерева и мягко спорхнули, словно бы ласкаемые бризом, а после тонкие губы океана раскрылись, чтобы принять дитя в глубины свои.

* * *

Среди дня дремал он у себя на койке, когда почувствовал руку на плече. Над ним склонился Снодграсс, глаза врастопырку от возбужденья, а с койки сверху слезал Резчик. Через край койки перегнулся Нобл и схаркивал табак. Что за суета? спросил он. Резчик заорал. Да хватит плеваться уже, а. Снодграсс показал наверх. Иди погляди.

В океане увидели они плавник, когда им на него показали. Темный поблескивающе-серый, неубывающая рябь среди поверхности воды, и вслед за ним нежно пена. Люди об акуле перешептывались, словно тварь эта могла услышать те слова, какие говорили они.

Она уж целый день от нас не отстает, произнес Снодграсс. Никому не говорите.

Мужчины посмотрели на него. Койл пригнул голову и улыбнулся. Пойдем скажем капитану, чтобы всем объявил.

Снодграсс поморщился. Не смешно. Ничего хорошего эта тварь не замышляет.

Мужчины посмотрели на линию акулы, неуклонную, преднамеренную, пока судно меняло галсы под серым небом. Они сидели, и играли в карты, и ели, а когда закончили, собрались вместе снова посмотреть. В семь часов старший помощник залил водою палубные костры, пар зашипел в лица тех, кто недоготовил себе ужин, и они заворчали и забрали утварь свою и съестное вниз. Мужчины поманили старпома, и тот подошел, а они показали на акулу.

Ага, вздохнул он. Я это уже видел.

Резчик посмотрел на старпома. А такое вам как?

Снодграсса он похлопал по плечу. Сколько уже?

Сорок девять дней.

Резчик показал на голову Снодграсса. Впечатляет, а? Точный, как часы.

Снодграсс наморщил нос, оскалясь желтевшими топорщившимися зубами, и зажал себе уши, словно бы пытался выдавить из них звук Резчикова голоса. Повернулся к помощнику. Что она там задумала? спросил он. Та тварь.

Старший помощник поковырял в носу, и покрутил добытое между указательным и большим пальцами, и щелчком отправил по ветру. Поглядел на акулий плавник, темно рассекавший воду, и пожал плечами, и нюхнул воздух. Голубые глаза его полнились знанием.

Я бы сказал, то, что она плывет за нами, верный знак смерти.

* * *

Вечер целовал горевшую тьму. Из тусклой преисподней западного неба расползался тянувшийся туман. Он смотрел, как тот захватывает их и оседает на них сверху, призрачная пелена, от которой ночное небо обращалось в прах, а море глушилось до безмолвия. Он лежал омертвело всю ночь напролет, тело неуклюже ворочалось, ум его в забытьи от поверхностных и бесформенных снов, и то и дело просыпался, дыханье мерзло в мерзком воздухе, и он обхватывал себя руками от холода, и вслушивался в ужасы ночи. Безотрадный плач судового туманного горна разносился по-над притихшим морем, и нескончаемый хор больных, отдельные голоса взмывали бешено и неистово над подавленными стонами, гомон бредивших и умиравших вздымался от коек их и гнездился среди одержимого призраками моря. И вот бой судовых склянок, звук мрачный, словно добрались они до того места, что вовсе не безбожный океан, а освященный погост, и стонавшее судно превратилось в качкий сосуд для мертвых.

Поутру услышал он, что ночью умер Сэм Ти. Говорили, что нашли его с раскрытыми ртом и глазами, как будто его самого потрясла собственная кончина. Отечность так обезобразила его, что никто не желал помогать его вытаскивать. Немой скрылся со своего поста у постели больного, и тело лежало раскрытым, пока в трюм не спустился старший помощник. Немого отыскали на корточках в другом углу судна, все лицо у него подло сморщилось, а кулаки сжаты на коленях. Ничьего присутствия он не признавал, даже старпомова, который устроил погребение его брата и подозвал мужика постарше, чья койка была рядом с усопшим, чтоб тот его утешал. Мужик положил руку ему на плечо, но Немой дернулся, и отвернулся, и ожесточенно сплюнул наземь.

* * *

Высокие облака припорошили дальнее небо так, что казалось: они плывут сыскоса по какой-то громадной заснеженной горе. Растопырив пальцы, боцман взялся за работу над Сэмом Ти и телами еще двоих, слышали, как он бурчал полыми красными щеками своими, что у него уже парусина на исходе. Когда закончил, собрались они на палубе, и вышел капитан, и подождали Немого, но его нигде не нашли, и старший помощник и еще один отправились его искать. Вернулись без него, сказали, что он не придет, и капитан пожал плечами и предал тела морю, на лице у него безразличье, а на лицах всех прочих написан голод.

* * *

Он сидел на палубе, скрестивши под собою ноги, и жевал оладью на простокваше. Поверхность обгорела дочерна, а середка сырая, и он ею чавкал, и перетирал комки языком, а сам смотрел. Матери вкладывали лепешки еды в ручки детишкам, которые принимали подношенья и тихонько ели. Под свалявшимися их волосами и грязью на личиках различал он бесцветную кожу, глаза их вымыты на берег, словно галька у серых луж, теперь уже не дети в том, как держали себя, а старички – костью легкие, но тела незримо отягощены отупеньем. Напротив него женщина сидела с младенцем у груди. Деткины ножки были в шерстяных сапожках, а мальчонка с торчавшими к небу волосами склонял заплывшие глазки к материну плечу. Упал столп света, разрезанный мачтой, и одна сторона ее лица понежнела, а он смотрел, как она ест и кормит мальчонку кашей, оба они питались из ее ладони, его пристального взгляда женщина не замечала вообще, а смотрела куда-то за него на поцелуй моря и неба, кожа женщины постарше в колдобинах и бороздах на лице женщины молодой. Она закашлялась, а потом увидела, как он смотрит на нее, и улыбнулась.

У вас свои есть? спросила она.

Ага. Девочка-малышка. Койл подержал руку на расстоянии от палубы, словно бы показывая дочкин рост.

Вы ее там оставили?

Пришлось.

Женщина кивнула. Можете за ней послать, конечно, когда обустроитесь. Я слыхала, многие так делают.

Пока говорила она, с его лица сошла мягкость. Попомните мои слова, произнес Койл. Она не вырастет, не зная, кто я такой. Клянусь вам в том теперь моею могилой.

* * *

Сидел он босиком, выколупывая грязь из-под ногтей на руках, Снодграсс подле него молчал, а спинами расположились они к фальшборту. На палубе было спокойней обычного, море отделано мягким бризом, и нос судна согласно покачивался. И тут на них наскочил Резчик и, тяжкокостный, грохнулся на палубу рядом так, что оба повалились. Снодграсс его отругал, а Койл двинул костяшками в ногу, и Резчик расхохотался. На тарелке у него еда, и он принялся за нее руками. Койл на него посмотрел. Ах ты ж чумазый ублюдок, а.

Резчик доел и поставил тарелку рядом, а потом мягко ткнул Койла локтем. Гля тудой, сказал он.

Что там?

Головой не верти.

По-моему, знаю.

Немой.

Ага.

Но я у него херовы зенки эти из башки повышибаю.

Может, хоть заговорит.

А может, и нет, опять же.

Койл опять принялся за свои ногти, сделал вид, будто не видит. Я просто тихо-мирно хочу, сказал он. А он такой все последние несколько дней.

Снодграсс посмотрел на Немого.

Хватит уже на него таращиться, сказал Койл.

По тому, как он на тебя смотрит, прикидываю, что ты ему не нравишься, проговорил Снодграсс.

У тебя в этой твой башке ум прямо призовой, сказал Койл.

Пошел бы нахер, молвил Снодграсс.

Резчик потер себе нос тылом руки. Не может же он до сих пор за тот раз обижаться, сказал он.

Опять за старое взялся, промолвил Койл.

Как скверная собака.

Чего ж ему до сих пор ждать?

Там может быть больше, чем прикидываешь.

Никаких больше дел у меня с ним не было.

Кто ж знает, что у него в этом его уме творится? Не то чтоб он об этом стал бы кому-нибудь рассказывать.

Может, кто-нибудь попросит его нарисовать.

* * *

Проснулся он около полуночи и заметил, что дождь в покое, и встал, и растолкал Резчика, и они вышли на палубу подышать. Там уже собралась толпешка, и эти двое лишились дара речи от того, что увидели. То было больше не миром, но миром вверх тормашками. Небо там, где должно быть море, а воды живы, словно звезды рухнули со своего крепежа, и небесный холст оставили пусто-черным. Океан светился расплавленно-белым, словно неутолимое жидкое пламя. Сиянье расстилалось вокруг них полями призрачного света, рябь каждой волны увенчана гребнем полосы того же необычного вида, что всплескивались из-под судового носа, когда тот вспарывал воду, прыгучее свеченье, словно море стало живым существом, раскинувшимся глянцевито и свербяще, и существо это, искря, угасает в ночном воздухе.

С мачт и такелажа тени спадали зловещие, а судно лишь шепот на воде. Зеваки тоже притихли, человек двадцать или около того, с озадаченными челами и глазами, широкими от изумленья. Капитан стоял на палубе вместе с супругой, и та шептала тем, кто стоял поблизости, со спокойной вескостью, что морское диво такое она раньше уже видала, только не настолько замечательное, и не самое ли это чудесное на свете, а поблизости заговорил Резчик, и голос у него звучал тихо и почтительно.

Даже не знаю, ужас это внушает или почтение.

Рядом с ними прошептал какой-то мужчина. Моряки говорят, это природный вид вод потеплее. Говорят, это значит, что мы возле Америкеи.

Зашептал Койл. В этом мире больше тайн, чем я вообще раньше думал.

Ему в ответ шепотом Резчик. И знаешь чего?

Чего?

У рыбы сна ни в одном глазу.

Они стояли и смотрели, пока восток не запятнался синим и не вспыхнул, а потом спустились в трюм и лежали беспокойно у себя на койках, умы их тянулись охватить собою то зрелище, что наполняло их страхом и изумленьем, они думали о тех, кто остался позади, дома, и об историях, какие хотелось им рассказать, и как они облекут зрелище это в слова. А потом, наконец уснув той ночью, Койл увидел во сне море, воды добела раскалены и ярко горят вокруг всего его тела, а потом сон потемнел, пока не поплыли они по водам, что стали глубочайшим оттенком красного.

* * *

Он наблюдал, как белые барашки воды вздымаются вперед, существо пенной красы живое на один краткий миг, а потом сворачивались они в себя, нескончаемое возобновленье моря. За ними на палубу вышла женщина, беззубая была она, и с обритой головою, и он повернулся, и стал на нее смотреть. Она выволокла одежду, перекинув ее через руку, к тому месту, где начала раскладывать ее, каждый предмет один за другим на палубный настил, а потом выпрямилась, и покричала, и пустила ее с торгов. Каждую одежонку поднимали, и держали, и осматривали. Женщина ростом едва ль выше ребенка на свое тело прикинула белое платье, рукава длиннее рук ее, а подол кучкой остался на палубе. Выторговала она цену и выволокла затянутый бечевкой кошель, подвешенный у нее на шее, и вложила деньги в протянутую руку. Остальные предметы исчезли один за другим, пока не остался лишь черный платок. Он поглядел, как вытащила монету молодая мать и забрала его. Перешла на другую сторону палубы и нежно обернула им плечи кашлявшей детки.

Низенькая женщина возникла на палубе в своем новом платье, материя тащилась позади, и следом за нею двинулись двое мальчишек, наступая на струившийся подол, пока не натянулся он у нее на ходу и не поймал ее. Мужчины рассмеялись от такого зрелища, пока Снодграсс не погрозил им пальцем. Не смейтесь над нею, сказал он. На ней платье покойницы.

Они сидели и смотрели, как против неба укладывается вечер, дальние пределы пустого мира загорались от безмолвного пылавшего солнца. Заснеженные облака темнели так, что казалось, будто польет дождь. У камбуза в бродиле рылся ребенок. В воздухе похолодало, и они спустились в трюм, где легли на свои койки.

Резчик позвал койку напротив.

Снодграсс.

Чего.

Ты мне скажешь, сколько уже.

Не-а.

Пожалуйста, я знать хочу.

Снодграсс миг обождал, а потом заговорил. Шестьдесят один день.

Резчик зажег себе трубку и покурил ее, а потом передал Койлу, и тот тоже затянулся и вернул. Они лежали навзничь, безмолвно желая, чтобы путешествие прошло.

* * *

Он проснулся, ум настороже, и понял, что спать не может. Большинство крепко спало, а тишь вокруг стояла такая, будто казалось, что больные и умиравшие договорились о временном перемирии. Он перебрался через развал пожитков и тихонько ступил на палубу, воздух шелковист и добродетелен, и льнул к нему. Ноздри у него расширились, и он вдыхал его поглубже. Темные тучи откатились назад, явив звездный холст, усеянный самоцветами ковер, поблескивавший от тех же самых звезд, на какие глядел он в детстве, и он оперся на фальшборт и уставился вверх.

Вот шаги, и к нему в темноте кто-то приблизился. Он увидел, что это мужчина, и поднял в воздух приветственно руку, но никакого отклика не получил. Никак не определить, кто это, в тусклом свете, пока мужчина чуть на него не навалился, и тут он увидел, что это Немой. В руке блудка, и ее взмахами он вспарывал перед собой воздух, а потом безмолвно ринулся на Койла. Нож царапнул тело, и ему обожгло ребра, и Койл отпрыгнул назад. Немой кинулся снова, и Койл схватил его за вытянутую руку, поймал ее, и двое мужчин сцепились. Мышцы их напрягались, а руки дрожали от натуги, какой-то миг казалось, что ни один не дышит. И боролись они бессловесно, если считать напруги, что рвалась гортанно из каждого, шеи у них разбухли зобами, а ноздри фыркали, и единственным другим звуком был там плеск волн.

Он вскинул колено в пах нападавшему и почувствовал, как тот слабнет, и сжал руку и выгнул ее, и блудка выпала на палубу, и он посмотрел нападавшему в глаза, но в темноте видеть там было нечего.

Громко стукнуло, и оба мужчины опрокинулись навзничь, а Койл потерял равновесие и рухнул на палубу, а когда поднял взгляд, увидел очерк еще кого-то, Немой схвачен за глотку и потащен к корме, пока юнца этого не перевалили через борт судна. Койл перевел дух и поднялся, отдуваясь и уперев руки в ноги. Резчик. Ноги Немого оторвались от досок, а воздух в глотке у него запечатан хваткой Резчика.

Оставь его, крикнул Койл.

Резчик ничего не ответил, и другой рукой ухватился покрепче за ремень Немого, и вздернул его еще чуть дальше за борт. Койл схватил Резчика за руку.

Не надо, я сказал.

Вот мудила.

Не стоит оно того, видеть погибель его.

Навидался уже.

Оставь его.

Я же сказал, навидался я его уже.

Ужас в глазах Немого, а Койл вновь потянул Резчика за руку, члены его неподатливы, как пни древесные, а потом он позволил Немому соскользнуть обратно на ноги. Появился моряк и посмотрел на Немого, стоявшего на четвереньках, словно сипящая дворняга, и воззрился на двоих мужчин, и Койл пожал плечами и отошел прочь следом за Резчиком, который, топая, рванул вперед, мрачно ругаясь себе под нос.

* * *

Он наблюдал, как одинокое небо рожает жизнь, пылинка, что росла у него перед глазами в трепещущее живое существо, одинокую чайку, на крыльях спускавшуюся с высоты. Крыло с черным кончиком взбило воздух, уселось скользом на судно, а потом развернулось и нырнуло к морю. Прошел день, и налетело больше чаек, они спархивали устроиться на мачтах «Мурмода», а люди с палубы наблюдали за птицами и тут же забывали о них. Птицы усаживались, и вякали, и вновь взмывали в безмятежную ширь, бия крыльями, как будто били сами себя, освобождаясь от жизни, и он смотрел на них, пока не становились они вновь ничем.

В другой день прищуренным взором заметил он судно, вспыхивавшее на солнце, а тем же вечером увидел флотилию рыбацких шлюпов, короткие паруса что плавники, взрезавшие воду.

Акулы пропали, но судну было еще каких мертвых отдать. Старший помощник послал вниз молодого матроса сосчитать лихорадивших, ибо сам больше не желал средь них ходить, и матрос возвратился с потрясенными зелеными глазами и доложил с дрожью в голосе, а потом отошел к борту судна, и его стошнило. Помощник пошел и поговорил с боцманом. Старик пожал плечами в скрежете ржавьбороды своей и сказал, что у него закончилась парусина. Снизу вынесли труп, женское тело, чье лицо в смерти все вздулось и стало чрезмерным, конечности распухли, а над телом нависал ее сын. Они увидели, что он тот же черноволосый мальчишка, кто раньше грозил ей кулаком, теперь же стоял он, опустивши ту руку вдоль бока, разнюнившись краснороже, как дитя. Молил ее о прощении и просил у нее благословения, а затем накинулся на женщин, слетевшихся на тело обобрать с него одежду. Одна тащила с ноги туфлю и уже сняла другую, а еще одна тянула покойницу за платье, и мальчишка принялся их пинать, пока не прекратили. Они отпрянули и обозвали его негодяем, и мерзавцем, и драчуном, и сказали ему, что получил он то, чего заслуживал, а мальчишка взирал на них в ярости глазами-буравчиками, стоял на страже подле тела, пока боцман укутывал его в мешковину, и, когда тело предали волнам, остался стоять не утешенным и воя.

* * *

Немой ощущал их взгляд постоянно, не ходил теперь никуда без того, чтоб чьи-нибудь глаза не наблюдали за ним. Видел, как они уперты в него, когда присаживался на ведро, знал, что за ним приглядывают, пока пытался заснуть. Он не отходил далеко от своей койки, на палубу не высовывался, да и дневным светом не озабочивался, или приготовленьем своей пищи, хотя никто никогда не замечал, чтобы он ел хоть что-нибудь, холодное или же иное, однако некоторые утверждали, будто видели, как он пьет. Сидел он на своей койке, подогнув колени под подбородок, или же лежал навзничь, и они наблюдали, как он вновь перебирает братнины пожитки. Бурый чемодан весь в пятнах со скрипучими застежками размещал в себе одежду покойника, пиджак и брюки, рубашку, шляпу, пару башмаков с ощерившимися подошвами и прочие предметы, которые он выкладывал себе на постель. Расстилал старую газету и держал во рту братнину глиняную трубку, не закуривая ее, и причесывался его расческой.

* * *

Койл сидел с остальными за игрой в двадцать пять. Снодграсс снял колоду и раздал, цыкая зубами, а Резчик отвлекся, поглядывая на койку Немого. Снодграсс перевернул верхнюю карту. Черви козыри, ребята. Нобл кашлянул, и они взяли карты молча, и сощурились, и стали играть быстрыми пальцами. Судно скрипнуло, и Снодграсс вякнул. Двадцать пять, объявил он. Койл взял карты и снял снова, и раздал.

Резчик подобрал свою руку. Знаешь, чего я думаю?

Койл ответил, не отрываясь от карт. Я знаю, чего ты думаешь. Ты его за мужчину держишь, а он просто еще мальчишка.

Ага. Мальчишка, целивший тебя порешить.

Парнишка он дикий, что есть, то есть, согласился Нобл. Как та лошадка какая-нибудь, что скок-поскок кругом, а головушка-то бедовая.

Они быстро нашлепали картами по кругу. Снодграсс сыграл вальтом бубей и просиял. Эк я опять выиграл, ребятки.

Койл откинулся назад. Он меня лишь царапнул, только и всего. Да и в любом разе теперь уж ничего такого делать он не станет.

Спорим.

Отцепись от него, а. Мы уже почти в Америке, и он свое все равно получил, сказал Койл.

Ничего не получил, ответил Резчик.

Ты меня понял, короче.

Резчик отложил карты и размял кулаки. Нобл, если не прекратишь табачищем возле моей головы харкать, я тебе его в морду вотру.

* * *

Слабое мерцанье, видимое, если хорошенько прищуриться. Западный обод мира припорошен пылью.

Земля. Хаханьки-ха.

Дыханье у него отяжелело, и стоял он часами, наблюдая, как незаметно подымается из моря новый мир, прочно лепящаяся плотность, океан за бескрайностью взломан. Не обращал он внимания на людей, собиравшихся вокруг, и многих, кто выходил снизу посмотреть, больных, кого выносили и ставили обтерханных на палубу, опирая на кого-то еще поддержки ради. Они сосали теплый ветер и стояли в неуклюжести своей, кожа пепельная, а глаза что игольные уколы, между тем как другие принимались петь и молиться.

Судно протолкнулось носом в устье, проплыло мимо острова, горбившегося из залива, всего в белых крапинах бакланов и чаек на хребтах его спины. Суша, смутная серость, медленно смыкалась вокруг них, а океан, тот сужавшийся отрезок синевы позади. Низкая туча пухла дождем и накатывала к ним через побережье, и затем они попали под нее, ливень сгущался всю ночь и вымыл палубы, но не удалось ему смыть их воодушевленье.

* * *

Снодграсс склонился над мужчинами, закусивши уголок рта. Немой пропал, сказал он. Мужчины подались к нему. Нобл напучил губы, и сплюнул комком табака наземь, и засучил рукава. Куда пропал? спросил он.

Пропал, ответил Снодграсс. Никто его нигде не видал.

Они отправились искать, койка пуста, а пожитки его на полу, и другие стояли и переговаривались. Койл поглядел на Резчика, а тот пожал плечами, и они расспросили старика, спавшего неподалеку. Слюни на губах, когда заговорил он. Не видал я его, как проснулся сегодня утром. Ни слуху ни духу. Вообще никакого. И никто его нигде не видел.

Чур костюм его брата мой, ежли не вернется, сказал какой-то мужик у них за спинами.

Послали за старшим помощником, а спустился другой моряк, лицо в веснушках, челюсть в жиденьких бакенбардах, и сказал, что старпом занят, а вам чего? Мужчины рассказали ему про Немого, и моряк оглядел койку и пожал плечами, и повернулся, и ушел. Спустился старпом, и скорчил гримасу от вони, и оглядел койку, и спросил, кто видел его последним. Вспомнить никто не смог. Он вынул книжку и что-то записал в ней, а потом опять ушел наверх. Взял двух матросов, и они начали поиск, но не обнаружили ни признака Немого, и решили, что он пропал в море.

Весь трюм гомонил всевозможными догадками. Смерть брата, вот что его доконало, говорил один. Да он уж точно и сам все равно что покойник был, сказал другой. Раз немой он, что ж за жизнь может быть у человека в Америкее?

Близнецы подрались еще с кем-то за чемодан с одеждой, и Нобл подошел к койке и вмешался. Все это пойдет с аукциона, сказал он, и отобрал у тех все пожитки, и сложил их на койку, а потом открыл торги. Мужчины распихивали друг друга локтями, чтобы протолкнуться поближе, начали предлагать цены, и Койл увидел, как один из братьев ушел с башмаками, повешенными на шею за связанные шнурки.

Он подался к своей койке и обнаружил на ней Резчика, тот сидел и курил себе трубку.

Рассказывай, что знаешь.

Что знаю о чем?

О Немом. Что за тайна. Говори.

Прикидываю, нету никакой тайны.

Прикидываешь, спрыгнул? сказал Снодграсс.

Прикидываю, вот этот тут знает другое, сказал Койл.

Резчик вперился в него долгим, жестким взглядом. Прикидки свои при себе держи, ибо я тут дохера вроде как впутан. Так и подмывало меня его прикончить, да только я не такой. Скорей всего, пошел он, и раскаялся, и сам с собою это сделал. Или кто-то все раскаянье за него поделал. Я б такому обороту не удивился. Но я к этому никаким боком не прислонялся.

Койл уставился на Резчика, а Резчик в ответ переуставился на него. Нахер иди, сказал он. Снодграсс посмотрел на обоих, а затем хлопнул в ладоши. Как насчет в картишки перекинуться, ребята?

Часть III

Никогда не знала я никого с такими глазами, как у него. Синие темнейшего оттенка, как сразу перед приходом ночи. Иногда просыпаюсь, его повидав, и лежу, пытаясь удержаться за память о его лице. Теперь единственный раз, когда я его ясно вижу, это когда он мне снится. Иными ночами такое чувство, будто не сплю я и вижу, как он сидит у огня, спиною ко мне, а я-то болтаю себе, но он никогда не поворачивается ко мне, и, как бы ни глядела, лица его никак не разгляжу. А потом просыпаешься, и на тебя это жуткое чувство набрасывается – осознаёшь, что его больше нет, и миновала еще одна ночь в пустой постели, и что он, быть может, никогда уж не вернется, а я знаю, что весь день только за полями следить стану.

Новорожденный вылитый он, ей-ей, только никак не узнать, куда его лицо подастся, когда он вырастет. Порой вижу его вспышками, взгляд в глазах, выраженье на лице, а потом уж и пропал, а в другие разы он прямо передо мной, прямо передо мной, ей-же-ей, и я детку поближе к себе прижму и обнимаю так, что чуть ли не дух из него вон.

Нехорошо мне будет от того, что случилось, по гроб жизни моей, ей-ей, бо могла я поболе сделать, чтоб его не пустить. Это я виновата, что он ушел в тот раз, бо не встала я и его не остановила. И матерь-то его шибко бедовая, но она сильно злющая была, ей-ей.

Мозгом костей своих знала я, Колл что-то не то сделал в тот день, но никогда не верила я, что он его пошел и убил. Вишь, я-то знала, каков из себя Колл, какой норов у него бывает. Тот из него взбухал, бывало, словно ненастье какое, и ходил он мрачнее тучи не один час, а потом оттуль выныривал. Но буйным никогда не был. И я никогда не корила его за то, бо в нем была эта большая мягкость, которую спрятать он не умел. Жуть какой мягонький с деткой был. Другие так нипочем себя не вели. Брат его, упокой боже его душу, чуть ли не пинками карапузов своих расшвыривал, чтоб только пройти ему, зато с лошадьми сам весь приветливый такой и прочее. А вот Колл не успеет детку увидеть, так сразу играть с ними хочет. Помню, тот раз, как бежал он по полю с деткой на закорках, подбрасывал ее да раскачивал в воздухе. И фокус-покус у него еще такой был с пальцем, чтоб исчезал он, так она сразу вся хихикала от этого, и не остановить. В общем, о чем это я сейчас? Мне нужно рассказать вам про бабоньку ту, по имени Бриди Батлер.

* * *

Человек звал себя Даффи и громоздился перед ними громадой, ноги расставлены, руки в боки уперты, давая им понять, улыбчиво кивая, что ни единому из них пройти мимо себя не даст. Глаза его горели темным светом, а на тяжелых губах сидела толстая и дымящая сигара. Люди Эрин, произнес он. Пошли со мной, ежли хотите найти работу, и я вам сколочу ваше состояние.

Они увидели, что костюм на нем подвязан у шеи, а шляпа черная и глянцевая. Слушайте хорошенько. Звать меня Даффи, и я ольстерец, как и вы, и всего добился, так-то, и могу вам теперь сказать, что самостоятельно вам всего добиться будет трудненько, если таких, как я, слушать не будете.

Голос его громыхал, перекрывая общий гам и лязг причалов, и мужчины сбились вокруг него, нервно озираясь. Койл кивнул Резчику, и они встали и послушали, что́ этот мужик имел сказать им, за спиной его увидели град безмятежный, долгую череду ярусных зданий напротив, лицом обращенных через полосу воды. В небо втыкались церковные шпили, и смотрели мужчины на сутолоку вывесок, «Спермацет и полярное масло Крукса», «Аукционисты Кендинг, Уиллард и K°.», «Нифи и Компания Филадельфии», и увидели они, как Снодграсса встречает брат его, человек, как две капли воды на него похожий, и эти двое обнимались с целую минуту, а потом Снодграсс помахал на прощанье.

Пошли со мной, и я дам вам работу, сказал Даффи. Кое-кто из вас не знает тут ни души, но теперь вы знаете меня. Я плачу человеку пятнадцать долларов в месяц. Это настоящие американские деньги. Дни трудные, но часы честные, а спать вы будете в ладных палатках из парусины. Пятнадцать долларов большие деньги, на которые можно жить, могу вас уверить. Работать на меня будете шесть дней в неделю, а день субботний будет ваш. Еды много и весь виски, какой себе сможете позволить, да и уж точно чего еще человеку надобно? Вам с собой нужно прихватить лишь две крепкие руки. Вы же крепкие, сильные ирландские мужики, разве нет?

Он потер руки и ухмыльнулся мужчинам сверху вниз. Их слабость впивал он большими глотками, запавшие глазницы и мясо, обвеянное с костей, а к тому же видел у них в глазах и сомненье, которое желало оказаться утоленным, и огладил он себе усы и опять упер руки в боки.

Мы закладываем основу для новой механики. Локомотивная линия. Первая такая в этих краях. У меня договор засыпать лощину, поверх которой, когда все будет сделано, протянут локомотивную линию. Там есть горка поблизости, и от вас потребуется ее сровнять для этой железной дороги, а землю с горки перенести в эту лощину и засыпать ее. Мне нужны самые крепкие из вас. Кривить душой не стану, работа это тяжелая, но это отличная работа для таких сильных мужиков, как вы. Вы, мужики, станете первопроходцами и сколотите себе состояние, вот прямо как я. Начальную фору даю я вам. Те, кто хочет пойти, поднимите руки и ступайте за мной. У меня тут подводы есть, чтобы отвезти тех, кто пойдет. Учтите, мне вы не все понадобитесь. Если вы с собой в Америку привезли жену и карапузов, то вы мне без надобности, бо печься о вас я никак не смогу. Но я вам желаю громадной удачи. Мне нужны одинокие. Крепкие и сильные.

Некоторые мужчины в толпе принялись продвигаться бочком вперед вместе со своими семьями. Даффи посмотрел, как они уходят, и окинул взглядом оставшихся.

Страна эта местечко крутенькое для таких, как вы, кто ни души в новом мире не знает. Можете пойти туда сами, да и сами как-то перебиваться, но там всякие водятся, кому вы не по нраву, довольно много таких, кто вас и за людей-то держать не станет вообще, а как насчет мошенников да жуликов, которые выманят у вас те немногие денежки, что у вас при себе. Только поглядите на них, вон они у меня за спиной дожидаются с вами поговорить. Не умолкая, он повернулся и дотянулся до юнца в собольей касторовой шляпе, который очень быстро убалтывал какую-то семью, и хорошенько дернул его за ворот так, что субъект этот, спотыкаясь, отвалился назад. Вот этот вот, сказал он, недоброе замышляет, и тыльной стороной руки сбил с головы юнца шляпу и дал ему пинка под зад. Мужчины расхохотались, а тот поспешил за своей шляпой, и Даффи оглядел мужиков и обширно ухмыльнулся.

Вы меня знаете, ребятки. Я тоже один из вас. Я вас понимаю. Родился и вырос в Ольстере, ей-же-ей, а сюда добрался молодым человеком. Вы у меня под опекой будете, и, если пойдете со мной, мы с вами что-нибудь путное сообразим. У меня дом под Честером в двадцати милях за городом, где вам можно будет несколько дней передохнуть, а начнем мы с начала недели. Справедливая и честная работа. Люди Эрин, что скажете?

* * *

Как только мне заплатят, я всерьез за питание возьмусь, сказал Резчик. Голос его перекрыл грохот рокотавшей подводы. Перед ним осунувшиеся лица, кое-кто сидел, обхвативши руками согнутые и подтянутые ноги, а другие полустояли. Он посмотрел на них, и облизнул губы, и улыбнулся. Да, судари мои. Я себе курицу раздобуду, вот как есть. И еще добуду себе заднюю четвертину порося да на огонь их. Он потер руки.

Вот, значит, как, промолвил Койл.

Вот, значит, так, Инишоуэн.

Не проголодался ты, значит. Я себе возьму целый говяжий бок и все это полусырым сам съем, и никому ни кусочка от меня не перепадет, так-то.

Ой ли, сказал Резчик.

Ага.

Ну, тогда жрешь ты, что воробушек, потому что я себе цельную корову достану, и цельную свинью, и цельный выводок курей, и ты будешь глядеть, как я их ем, а когда доем, так сырыми яйцами запью. Просто на закуску.

Он сплюнул на руки и потер их. Напротив них сидел старик по прозванью Мелок, он подался вперед и вперился в двоих мужчин суровыми серыми глазами. Вы пасти свои заткнете когда-нибудь, сказал он.

Сельская глушь на мили и мили кругом, поля пшеницы да табака. Свернули с большака и поехали по колдобинам проселка, а трясло их при этом так, что друг на друга падали, и пихались локтями под ребра, и хохотали. Дорога вывела в лощину с оврагом в дальнем конце, и они увидели, что в топкой низине деревья повалены, древнее молчанье этого места выдрано с корнем, а густые заросли, окружавшие лощину, немотствуют от такого зрелища. Земля сплошь в густой грязи, хоть все и усыпано опилками, а еще увидели они стоянку из полотняных палаток, ждавших разместить их в себе, с костровищами снаружи да черными котлами для стряпни, подвешенными над ними. Плоский треугольник сложенного провианта. Дальше по стоянке увидели они лошадей и мулов в загонах, и основанья кузни, деревянные хижины, подводы выпряженные и праздные, вокруг бродило несколько человек. Во всем этом месте чувствовалось ожидание, словно собиралась странная непогодь. Резчик подошел к бочкам, и присел на корточки, и увидел, что в некоторых виски. Он встал и немножко станцевал, подбрасывая ноги в воздух.

Иисусе, парни, Рождество нахер.

* * *

В последующие дни принялись они за работу не как люди, а как животные. Едва брезжил первый свет дня, как они поднимались осоловело из палаток своих, тела согбенны, а члены онемели, и под тяжелыми веками в глазах их взгляд был далеким невиденьем. На лицах несли они землю, почву и пыль, внедрившиеся в кожу им, и бледность под нею была серой, незримой и без того для солнца, и завтракали они почернелыми руками, и лили кофе на языки, пересохшие и скисшие от виски.

Лощина, окружавшая их, была желтой в зеленом, и они разбредались по склону, пока не начинали взирать сверху на заболоченную низину, и сжимали ладони на черенках своих орудий, и плевали в пыль, и копали. Руки у него горели, а ладони немели, все пальцы в крови и мозолях, и с каждым там одинаково, и ни у кого намерения уступить. Люди работали без устали и упорно, колупая склон остриями заступов, медлительная тягость орудий их размахивалась ввысь, тяжесть замедлялась вяло, словно у маятника, пока не возвращался тот стремглав к земле, череда серых комет дугами по небу. Земля под ними крошилась медлительно, глыбы тяжелые и набитые прелым камнем. Они вкапывались в поверхность, как животные, сбегавшие от некой неспешной угрозы или словно пытались спастись от стражи солнца, и работали они, пока солнце не вгонялось, усталое, в землю, тени людей удлинялись пред ними, покуда каждый не падал в собственную свою тьму. Ввечеру нисходили они на стоянку, земля оставлена разверстой, словно свежая рана, и топали они, голодные и натруженные, и нагребали еду себе ложками на жестяные тарелки у костра, и пили свой виски, и играли, и ворчали в мигавшем свете, пока мертвецки не заваливались спать.

Каждый день заново солнце переваливало через горку, и там, где земля разодрана была, птичья песня каждый день умирала. Дни ватных туч улавливали жару, а потом наставали дни ясного неба. Солнце лупило сверху нещадно, и некоторые работали без соломенных шляп, а другие без рубах, и он наблюдал, как солнце обрабатывает их плоть, хлеща кожу, пока не трескалась та, словно русла удушенных рек.

Упрямая выемка упрочняла откос свой для людей, и работа начала буксовать. Даффи отдавал распоряжения и некоторые метал прямо-таки угрозами, расхаживая в пеленах голубого дыма. Мужчины перемещали камни на руках, и Койл видел, как Мелок, кому, как некоторые говорили, было уж под семьдесят, извлекал каменюку безмолвно из земли да сам взваливал на плечо тяжесть под стать двоим, только зубами цыкал, а больше ничего. Камни они носили на подводы вместе с лопатами разрыхленной земли, и лошадей и подводы с подрагивавшими их брусьями сгоняли вниз в драную лощину, где хорошенько ее засыпали.

Глотнуть воды они едва останавливались, колоду промачивало и то лучше, а когда все ж останавливались они зачем-то, в них упирались глаза Даффи, и он их предупреждал, чтоб работали дальше, а не то за день им не заплатят, ибо время теперь им самим не принадлежало, и они научились примечать, кто примечает, а когда прерывались поесть, тратили на это не больше времени, чем необходимо.

Дни снашивались, время измерялось несогласным перезвяком людей за работой, секунды отбивались тупым стуком разламываемой земли, лязгом заступа по камню. В лощине внизу видели они, как собственным своим безмолвным ходом молотит и подковывает кузнец, а тот в свою очередь смотрел вверх на них, кто на ободе копошился и вкалывал, как муравьи.

* * *

Он начал просыпаться, как будто и не спал вовсе, и весь день его клонило в сон. Сидел он, нависая над костром, пока вокруг обменивались немногими словами, хлебал свою выпивку да смотрел, как других тяготит книзу чем-то вроде усталости, которая вгоняет человека в землю. Съедали они свою долю картошки и хлеба, фасоли и говядины, и виски на губы им ложился легко. Он обжигал им нутро, и ослаблял боль в выдолбленных их телах, и развязывал им языки. Говорили о деньгах, какие заработают, о фермах, какие выстроят, о женщинах, какие им достанутся, и он всегда улыбался и смеялся с ними вместе, а внутри же оседлывал свою утрату. Спрашивал себя, родилась ли уже новая детка, чья отсутствующая тяжесть привиденьем стекала в печаль, от которой слабнул он от досады и клялся, что возвратится. Пил тогда, ибо делать больше было нечего, лишь умягчать боль дня, и слушал он, как другие говорят о доме, а некоторые и в песню пускались, словно призраки, выломившиеся из-под телесной тяжести, а Резчик время проводил, костеря, кто б ни слушал его при том, этого проклятущего Даффи, уж хотя б каких-нибудь херовых девок нам бы мог спроворить, и один за другим жесткоспинно заваливались они спать.

* * *

Они смотрели, как человек замедляется до загогулины над своим заступом. И соколиный взор Даффи за ним тоже наблюдал. Знали, что человек этот из тихонь, не смеялся он, а сипло хихикал. Увидели, как туловище его проседает, а плечи ужимаются, и поняли, что с ним не все ладно. Человек сделал сонный замах, потом дал острию кайла своего помедлить и просто застыл ненадолго, мертво вперившись в грязь. Мелок окликнул мужика и спросил, все ли ладно, но тот ничего не ответил, и, когда Мелок позвал его снова, человек повернул голову, словно бы раздумывая над вопросом великой важности, но вместо ответа лишь пусто воззрился.

К нему подошел дылда с лицом, исполосованным грязью, и заговорил, но тот ничего ему не ответил, и дылда ушел, а вокруг земля пожимала плечами, стряхивая людские вторженья. Тогда человек выронил орудие свое из рук и сам свалился наземь, хмуро пал, словно дохлятина, навзничь, а мужчины смотрели, и, когда увидели, что он не поднимается, остановились сами, и склонились над ним, и увидели, что глаза его открыты, а сам он бормочет небу. Я их всех убью. Убью их всех, ей-ей.

* * *

Еще неделя работы неумолимой, и земля скалила зубы свои, словно бы злилась на такое вторженье. Скалу стесывали, дробя камень на обломки, те полосовали воздух без всякого дела до лиц человечьих, вздымая пыль, что запорашивала им покрасневшие глаза, и никакое врезанье не получалось достаточно глубоко, несмотря на призывы Даффи налегать сильней. Сигары его догорали до окурка, пока расхаживал он в досаде и костерил проклятущую выемку и бесполезное мудачье ольстерское, да говорил, что теперь теряют они уже не дни, а недели.

На следующее утро он исчез, оставив за главного своего помощника, ирландца по фамилии Дойл, который ступал тяжко, а лицо себе не мыл, белки глаз его чисты и светились, хотя все лицо ему потемняла пыль. Распоряжался людьми он спокойно до того дня, когда вновь появился Даффи с возницами, подгонявшими лошадей, везших десятки бочонков черного рудокопного пороха, а на задке, болтая ногами, сидела четверка шлюх с раскрашенными лицами.

Мужики заулюлюкали при виде их и в тот вечер выстроились наглыми очередями. На всех женщин не хватало, да и все равно лишь половина мужчин выказала интерес, и Койл смотрел от костровища, как некоторые стояли в той очереди, театрально держась за яйца, а вот Резчик, видели, входил в палатку дважды и уже встал в очередь на третий раз, пока остальные не возмутились и не воспоследовала драка.

Назавтра женщины пропали. Около полудня мужчины отложили свои орудия и ушли со скалы, спустились и оттуда стали наблюдать, как ватага других принялась бурить. Стояли они поверх скалы с кувалдами в руках и забивали пробойники буров в скалу, и та им тупила орудия, а кузнец развернул кузню свою неподалеку, человек со скорбными стальными глазами и печальной подковой усов, кто ковал, и накаливал, и затачивал вновь. Проделали восемь взрывных скважин и вычерпали размолотую в пыль скалу, и рабочие снизу наблюдали, как вверх подымают бочонки, высыпают из них порох, а потом кучка людей принялась трамбовать. Молодой человек по кличке Штамп встал на краешке с железной палкой в руке и трубкою во рту и принялся вгонять забойник этот вниз. Солнце сверху горящая монета, а мужчины внизу стояли у поилки и пили. Койл облил бурой водой себе голову и протер глаза, а вода стекала струйками с его пыльной бороды. Резчик сел, свесив голову между ног. Поднял взгляд, и донес рукав до носа, и стер сопли, и показал. Вон там ферма на другой стороне лощины, сказал он. Койл повернул голову и смахнул воду с глаз.

Куры?

Стоит глянуть.

В следующий же миг раздался взрыв, и руки их метнулись к ушам, а тела инстинктивно съежились, когда по лощине загромыхало. Они взглянули вверх, но увидеть смогли мало что и потрясенно слушали дождь сокрушенной скалы. Вверху на хребте, где раньше стоял Штамп, теперь расплывалась капля темного дыма, а повсюду вокруг слышно было, как визжат мужчины. Трамбовщиков поблизости от него сбило с ног, и они теперь поднимались, обалделые, руки прижав к ушам, а вокруг них повсюду несло камнем. Люди снизу кинулись бежать наверх к месту происшествия и обнаружили там Штампа, лежал он навзничь, а железный прут трех футов длиной, который держал он, начисто пробил ему мякоть подбородка и вылетел вверх через перед головы его, и упал этот забойник рядом с человеком, стоявшим и истекавшим кровью, и тот его подобрал и держал в руках, весь липкий от мозгового вещества, и смотрел на изувеченного, не веря глазам своим, а у того глаза были широко открыты и рот ахал.

Вон Даффи, сказал кто-то, и они повернулись посмотреть, как по карнизу взбирается подрядчик, а за ним тащится Дойл. Он подошел к людям с накаленными глазами и встал над Штампом, уперев руки в боки, и взглянул на него сверху вниз, и хорошенько затянулся сигарой. Изувеченный пусто пялился в небо, которое затягивало сигарным дымом, лицо его припорошено скалой и немигающе. За ним склонился еще кто-то, руками ощупывая дыру в голове, и Даффи пхнул его носком и показал вниз, в лощину. Снесите его в палатку. Иисусе. Разве не говорил я вам не курить.

Когда дым и пыль расчистились, кто-то закричал, и они нашли еще одного, мужика по кличке Рыжий, его привалило скалой. Отнесло его на тридцать шагов на другую сторону хребта, ноги ему расплющило, грудь смяло валуном, а из головы свисал один глаз. Люди поморщились, когда увидели его, а еще кого-то стошнило, и двое других взяли по железному ломику и попробовали приподнять камень, а когда не удалось, взяли они силовые подъемники, подвели под валун и раскачали его.

На стоянке Штамп был еще жив, но к вечеру умер, и для каждого сколотили по деревянному ящику. Выкопали яму в земле, и Даффи на нее посмотрел и велел расширить просто на всякий случай, и они сложили в нее гробы, ногами к востоку, а головами к западу, и засыпали землей, оставив рядом немного места. Мужчины попросили разрешения помянуть покойников, и Даффи пососал сигару и сказал, делать можете что хотите после темна, но завтра снова за дело, и они ушли к себе на стоянку и пили там, покуда не уснули, а наутро снова взялись за работу, земля над мертвецами еще не упокоилась.

* * *

Каждый день солнце ярость, что доводила лощину до смутного жара. Выемка углублялась, и в воздухе пыль висела постоянно, а мужчины один за другим стали слабнуть, покуда не сделались тенями мужчин. Некоторых увечило падавшими камнями, спущенными сверху, но свое брала все же усталость. Он видел, как рядом с ним упал человек по имени Хенри, губы посинели, а веки побурели, и он поднес руку к его рту проверить, дышит ли еще. Когда вокруг собрались остальные, он вздернул того на ноги, и вот уже над ними воздвигся Даффи.

Койл повел рукой в сторону Даффи. Этот парняга тут болен, так-то, сказал он.

А ты давай обратно за работу, ответил Даффи.

Этому парняге воды нужно.

Я тебе повторять не стану.

Вперед выступил Резчик, и они оттащили человека в сторону, чтобы попил, а Даффи просто пялился, а потом и вовсе отошел. Человек поднялся, словно какой-то престарелый выздоравливающий, и принял попить дрожавшей рукой, а потом двинулся обратно к работе.

* * *

В какое-то воскресенье работы нет, и люди валялись на стоянке, словно бесчувственные жвачные, тяжконогие, глаза их темны, а шляпы надвинуты пониже. Те, кто обеспокоивался подняться с постели, в руках держали чашки, полные виски, и играли они, и ссорились друг с другом, между тем как кто-то терзал скрипку, пока ему не велели заткнуться. Через лощину бежал узенький ручей, и некоторые стирали себе одежду, стоя голыми подле него, плеща водой на усталые свои тела.

Койл играл с мужиками, а когда проиграл четыре доллара, отложил карты и встал. Пойду-ка я прогуляюсь, ребята. С неотступностью сна в голове, и сунулся носом он в деревья, стволы их худосочны и змеились к небу, а все было зеленым. Темноглазый юнко присел на ветку подле него, и он встал и посмотрел на птичку, никогда таких раньше не видел, а листва повсюду вокруг крапчата и слепяща на солнце, и прошел он вверх по склону, пока небо не раскрылось над ним и не увидел он в лощине внизу раскинувшуюся ферму. В складке поля поблизости различил он две подводы цвета утиного яйца, и сел, и посмотрел, какое небо широкое и голубое, и повернулся, и двинулся обратно тем же путем, все время вдыхая запах леса, покуда не вернулся на стоянку.

Нашел Резчика, и подсел к нему на бревно, и налил себе немного виски в чашку, и выпил.

Проклятущая крыса прошлой ночью, пока я спал, все время по мне бегала, сказал он.

Некоторые кивнули. Ага, произнес Мелок. Наблюдаю прибавленье этого блядва.

Когда мелким я был, сказал Резчик, мы их, бывало, выкуривали. Затыкали все дыры, кроме одной, а потом костерок разводили, и крысы все выбегали, сотнями, а у нас их собаки поджидали. Просто с ума эти собаки сходили, так-то.

Некоторые рассмеялись. От кружка игроков подковылял один, и вынул хер свой, и принялся прямо перед ними ссать. Резчик поднял взгляд. Это ты мне предложение делаешь?

Глаза у мужика сощурились. Чего?

Не пойти ль тебе нахер с этой вот чахлой хренью и не поссать ли где-нибудь в другом месте.

Тут ссать буду, так-то.

Койл встал, и подошел к мужику, и плоской ладонью сильно пихнул его в лицо. Тот зашатался, пока не повалился на спину, и по ноге его начало расползаться темное пятно, и некоторые мужики захохотали, а другие заулюлюкали. Койл снова сел на бревно, а тот поднялся и пристально поглядел на Койла, прежде чем убрести прочь.

Так тебе и надо, произнес Резчик.

Койл взял палочку и принялся чертить ею странные изображенья на земле, словно пытался угадать значенье рун какого-то темного языка, что жил в нем.

* * *

Два дня спустя явился первый дождь. Он наблюдал, как пухнет небо и темно накатывает на лощины, и шептал сам себе: пускай льет. Тень тучи затемнила вихрившуюся пыль, и небо зарокотало над ними громом. И тут полило, дождь густой и громыхливый, пролился он, как будто лопнуло где-то брюхо, и мужчины прекратили работу. Некоторые сняли шляпы и выгнули лица, и раскрыли рты, а некоторые заулыбались, и свет вернулся к ним в глаза, узкие улыбки счастья, но внутри у них неразбериха печали, что вновь оделила их человечностью. Два паренька принялись бороться друг с другом, рукою взявши другого за ворот, и с хохотом повалились они наземь. Даффи наблюдал за людьми сверху, сидя на лошади, и поглядывал на небо, и повернулся, и уехал под деревья. Резчик отложил заступ и принялся раздеваться. Рот свой он выдвинул чашей и стаскивал с себя рваное тряпье, рокот хохота у него из грязной черной груди, и в промокавшую пыль улегся он. Койл улыбнулся, и сел на камень, и посмотрел на облачную гряду. Потянулась она вниз навстречу холмам, и видел он, как земля под башмаками у него размягчается, наблюдал, как принимала она дождь, пока не начал тот снашивать капля за каплей, и не была уже тем земля, чем была, а начала смываться, и у него возникла мысль, что вся жизнь в конце такова.

Резчик встал, и тело у него затряслось, и Койл увидел, что принялся тот плясать, колени у него вывертывались, а локти вставали на крыло, покуда не оказался весь в ярости какой-то одержимой джиги, мелодия и темп которой известны были только его внутреннему ему, и он завывал, а другие стали смотреть и, пораженные этим, тоже принялись разоблачаться, стаскивая с себя одежду, покуда не явили себя все в наготе своей, перемазанные и промокшие, и сцепились они руками, и подкидывали ноги в воздух, и плясали они, и плясали, и плясали.

* * *

Тот день дождя оказался единственным, и дни вновь потеплели. Почва вернулась в пыль, и в лощине внизу насыпь превратилась в малый холм, неуловимо возвышаясь сперва над каменным водоспуском, затем медленно вытягиваясь к лиственным откосам лощины. Жара с неба и жара от земли, и одна за другим на ложе лощины стали падать лошади и мулы. Опускались они на колени и ложились неподвижно, глаза стекленели и отдалялись. Мужчины верещали и пинали их в ребра, но животины глядели в ответ такими глазами, что говорили на том единственном языке, который мужчины понимали. Каждую животину пристреливали, а тушу утаскивали, и то мясо ее, которое можно было съесть, стесывали и нарезали на лохмотья и вялили.

Он склонился к земле, и взломал ее заступом, и вновь выпрямился, и увидел отца своего, согбенного и гладко чистящего соболий лошадиный бок. Подай-ка мне вот это. Он показывал на скребницу.

Опять, скача вверх по дороге, пес вьется кругами и тычется носом ему в пятки. Ноги длинные, а небо низкое, словно спускалось оно ему навстречу, а отца его дождь не заботил. Никогда не заботил. Не успеешь вымокнуть, как снова просохнешь, а не успеешь высохнуть, как опять промокнешь. Нет смысла противиться.

После дождя мир покрылся новым глянцем, а воздух запах влажно.

* * *

В почти потемках увидели они, что у чужака зубов недостает больше, чем осталось, а мужиков он разглядывал с ошалелым видом вдруг выпущенной на волю запертой гончей. Когда заговорил он, его приняли за дурня, голос его взлетал от буйного воодушевленья, хотя был он ирландцем, как и все они, и потому они к нему прониклись и спросили, из каких он мест. Он им рассказал, что из Керри, и пришел с рытья каналов, миль сорок прошел, а еду отыскивал лишь дважды, да и то разок пришлось ее украсть у собаки, и собака не слишком-то довольна была, а в другой раз ему пришлось зайти в дом, только ну их нахер. От жути всякой вынужден он был бегать, но погода стояла ничего так себе, и уж точно недурно было спать под открытым небом, хоть и прохладно немножко, ага, ночью-то, но и только. И вот он я, звать Морисом, дважды похер на лопате. Когда говорил он, оглядывал землю, как будто обронил чего, а когда договорил, все поняли, что это он рагу в костровище разглядывал.

Ты о чем толкуешь, от чего такого сбегал? спросил Мелок.

От хвори, ответил Морис. Жуть как она их там прихватила. Но я-то не стал дожидаться, чтоб себе ее заиметь, ни за какие коврижки, так-то. Три дня шел. Дико жопу мне припекло, подкиньте-ка мне шматец того ужина. Из седалища штанов своих он извлек жестяную тарелку и выставил ее перед собой. Дважды похер на лопате.

* * *

Розовые губы смеялись на черных лицах мужчин, когда увидели они, как парняга этот улепетывает к лесу, держась за свою задницу. Костлявый парнишка по фамилии Глакен, и просидел он там много часов, а они помрачнели лицами, когда вернулся и рухнул наземь и не вставал. Двое мужиков занесли его на стоянку. Всю ночь стонал он, а наутро все лицо у него скукожилось, а глаза стали впавшими стекляшками, и задышливо просил он воды, и мужчины ему ее дали, но парнишке никакого облегченья от нее. Пришел поглядеть Даффи и велел мужчинам расчистить для парнишки палатку, и они его туда положили, дрожащего, хватался он за живот, ибо то, чего Даффи больше всего боялся, стало ему очевидным по признакам его. Рабочие спрашивали, не выделит ли он одного из них остаться, ибо парнишке нужен был уход, но Даффи ответил, что не выделит, и ни ему, ни им никакого от этого проку вообще не будет, и потому Глакена оставили поутру стонать себе дальше.

Днем к нему заглянул кузнец, принес воды в ведерке и напоил его, а когда пала темь, вернулись они на стоянку и обнаружили, что пареньку теперь хуже, а позже тем же вечером один из мужчин заметил, что он умер. У другого открылся скверный дрищ, и он вернулся и сказал, что заболел, а потом и его отнесли в палатку. Наутро Койл с Резчиком и парой других пошли рыть яму. Тело они уложили в деревянный ящик и похоронили его, а когда закончили и встали над могилой, увидели, как Дойл тащит свою тяжелую ногу к ним вверх по склону. Подошел ближе, и остановился, и посмотрел на них белыми кольцевыми глазами, и показал на них. Вы четверо. Идем со мной. Мужчины переглянулись и спустились за ним следом к сараям, где он принялся запрягать лошадей. Мне надо, чтоб вы на этих подводах съездили со мной в Филли за припасами.

* * *

Подводы нагрузили ящиками товара, что высился почти на пять футов к небесам, а потом мужчины сверху обвязали его просмоленной холстиной. Из-за здания возник Дойл, озирая на ходу карманные часы. Мне нужно сходить найти кой-кого, сказал он. Может несколько часов занять, поэтому подождите меня, пока не вернусь. Он оглянулся, ища, куда положил свою шляпу, и обнаружил ее поблизости на бочонке, и припустил, прихрамывая, за ворота. Койл сидел на бортике подводы, пиная воздух, покуда остальные расположились на земле. Жрать охота, сказал он.

К нему повернулся Резчик. Ага. А мне надо запить. Он потер ладони и глянул в сторону двоих остальных. Вы же не станете сидеть тут, как дурни, когда чутка хлебнуть можно?

Один мужик нахмурился и глянул через плечо на другого, который промолчал. Не-е. Я тут лучше подожду, так-то.

Резчик тряхнул им головой. Сам с усам. Вернемся мы до него. Пошли, Инишоуэн.

Резчик развернулся и зашагал к воротам, а Койл крикнул ему вслед. Да погоди ты минутку, давай сперва решим, куда идем.

Тот рявкнул через плечо. Хер знает, сказал он и скрылся за воротами.

* * *

Предвечернее солнце простреливало огнем улицы Филадельфии. Койл и Резчик бродили по чужим проезжим улицам, на немощеных переулках их пихала сутолока тел, крики мальчишек-чистильщиков с начерненными лицами и окровавленных мясников, и пялились они в физиономии негров, чьи окрасы были им в диковину. Повсюду вывески вещей на продажу да зазывы купцов, завлекающих изыскателей к их товару, голоса у них жирны от напыщенности, прикрывающей тощее отчаянье, и двое мужчин прижимали носы к витринам лавок, полных всякого причудливого, даже не знаешь, для чего. Над ручными тележками препирались женщины, и лучше одетые в ленты и разноцветные накидки, а наблюдали они зажиточных мужчин, разряженных и шагавших, каждый, на кого пялились они, в лучшем своем наряде, хотя осознали они, что сам взор их незрим.

К ним приплыла, звякая и бряцая, музыка, и наткнулись они на человека с шутовскими глазами и усами, намалеванными гримом, он вертел шарманку. На бечевке привязана была маленькая мартышка, и держала она крохотную шляпу, и мужчины воззрились на это существо, не веря глазам своим, и спросили у вертуна, что это такое, и тот посмотрел на них озадаченно и попросил говорить на английском, а они от него поморщились и ответили, что так и говорят, и пошли себе дальше.

Они устали, и облизывали пересохшие губы, и решили, что им надобно выпить. Заведение с вывеской «Бычья голова», и они робко приотворили дверь. Картежники с чистыми лицами и в костюмах, и прекратили они игру поглазеть на двоих чужаков. Кто-то кашлянул, и им показалось, что они услышали, как он сказал, грязные ирландцы, и они уловили, что за ними наблюдают. Резчик побренчал монетами по стойке, и помахал корявой лапой, и заказал две выпивки, но буфетчик от них отвернулся. Резчик заговорил снова, но встретило его молчание, и он грохнул кулаком по стойке. У меня ж есть, нахер, деньги, разве нет? сказал он, и из-за стола во весь свой рост встал человек в белом костюме при трости с набалдашником из слоновой кости, и Койл потянул Резчика за рукав и дергал его, пока не очутились они снаружи.

Прошли по сужавшимся улочкам, куда не доставало солнце. В грязи с собаками играла детвора, и хрюкали свиньи, и женщины стояли и беседовали друг с дружкой, лица тверезые и костяные. Делавэр они узнали, и распахнулась им набережная, бушприты судов тянулись вперед, тычась прямо в окна. Койл кивнул на маленькую таверну, и они к ней подошли, и помедлили у двери, и приступили к окну, и заглянули внутрь. Валяй, сказал Резчик. Дверь, снедаемая жаждой на петлях своих, и заведение полное на четверть, грузчики, да моряки, да нищие пьянчуги пили под икавшей лампой. Помещение ломтями нарезал свет из окон, а деревянные балки поскрипывали у них под ногами, никто к ним даже головы не повернул. Буфетчик устало приподнялся с табурета, и они сели в угол, где свет убывал и был прохладен. Выставили перед собою два эля и два стопарика виски, и перекрестили руки с пивом между собой, и поднесли стаканы к губам, и опорожнили их. Пиво обсеяло им бусинами подбородки, и они запили свои ви́ски при втором вдохе, и Койл заказал еще по разу. Буфетчик поморщился, глядя пробитыми красной молнией глазами, и взял деньги, и пошаркал к их заказу.

Они горбились на деревянных стульях, как старики, у кого кости устали от слишком многой жизни. Койл ковырял мозоли на руках и смотрел, как у их стаканов мелькает синяя муха. В углу какой-то мужик щупал женщину, а та хихикала от его касанья, и Резчик посмотрел сколько-то на них, а потом встал с гаденькой ухмылкой. Мигом вернусь.

Койл прихлебывал пиво и разглядывал других, мужчин с каменными лицами и могучими ручищами, татуированными причудливой темной зеленью, и вот из задней двери вышел нескладный парнишка с потеющей глыбой льда. Буфетчик кивнул парнишке, и взял пешню, и стал колоть лед. Скрипнула, раскрываясь, дверь, и, сияя, Резчик ввел перед собою двух женщин. Женщины кивнули буфетчику, и тот кивнул им в ответ, и женщины улыбнулись Койлу, а Резчик посадил их за стол.

Это вот Дейзи, а вот эта Джун. Или наоборот?

На них обеих было по ситцевому платью, одно красное, а другое черное, и на обеих атласные шляпки, а Джун, та из них двоих, что повыше, крикливо накрасила себе губы, и он за нею наблюдал и видел ее натянутую улыбку насквозь.

Вот этот человек тут с нетерпением ждет с тобою познакомиться, сказал Резчик.

Койл улыбнулся. Еще б.

Резчик отошел к стойке и заказал всем четверым на круг, и тут дверь открылась, и вошли двое. Резчик сел и начал разговаривать с женщинами, когда услышал у себя за спиной ирландский выговор. Он повернулся и тут увидел, кто это. Быстро развернулся назад, а потом украдкой поглядел еще, и подался к Койлу, и прошептал. У вон той стойки покойник стоит.

Койл поднял голову, и увидел спины двоих мужчин, и разочарованно пожал плечами. Резчик повернулся и увидел, что мужчины стоят с выпивкой. Один крутнул заскорузлым большим пальцем монету на стойке и болтал при этом с буфетчиком. Другой повернулся и уперся взглядом в Койла. Немой. Глаза человека этого вздрогнули, а потом сделались подлыми, и он не отводил от Койла взгляда, пока не отставил выпивку свою и не вышел вон.

Койл встал. Как это, нахер?

Не было наверняк.

Было.

Видать, выплыл.

Но я думал…

Они поглядели на того, кто составлял Немому общество, но тот тоже повернулся и вышел.

Ну, хаханьки-ха, произнес Койл.

Они допили виски и заказали еще два пива, а женщины развалились и обмахивали себе лица, а одна передала другой зеркальце, и мужчины им травили байки, над которыми только сами и смеялись, а женщины улыбались и, когда допили, переглянулись и спросили у мужчин, готовы ли они. Встали выходить наружу. В конце улочки гостиница с тусклым светом, краска шелушится, а на двери вывеска, что места есть, и человек за конторкой лишь кивнул.

Одежда у них была черной и липла к коже, и они ее стащили и встали с черными пальцами на ногах друг перед другом, смеясь.

Ты похож на кого-то из тех негритосов.

Ты черный, как хер у лукавого.

Женщины их подтолкнули к лохани с кувшином и тоже стали раздеваться.

* * *

Ползучие тени на улицах. Немой шел, сгорбив плечи, и услышал у себя за спиной шаги. Он вынул нож и быстро развернулся к стычке и тут увидел, что это его друг. Нахмурился, и повернулся обратно, и пошел дальше без вниманья к поспешавшим за ним шагам человека. Друг догнал его, сам в бороденке и запыхавшись, и возмущенно дернул Немого, спросил, сверкая кобальтовыми глазами, что́ происходит, но Немой просто его стряхнул и показал пальцем. Они пересекли сеть тесных боковых улочек и шагнули на бульвар. Немой вилял между пролетками и экипажами и на другой стороне улицы нашел ступеньки гостиницы «Ореховый дом». Здание в три белых этажа, и Немой подошел к передней двери, и повернулся, и подождал своего спутника, и внутрь они вошли вместе.

На улице клонились тени, словно бродяги, дожидавшиеся ночи. Вспыхнули лампы, и трелью залилось пианино, а серая кошка порыскала и потянулась. Раскрылись двери гостиницы, и наружу вышли Немой и его друг. Постояли на ступеньках, руки неуклюже в карманах. Спутник пощипал себя за волосы на подбородке и посмотрел на Немого, а тот пожал плечами, и повернулся, и понаблюдал за передней дверью. Вышел на улицу и пошаркал по мостовой носком сапога, и тут дверь открылась. Единственный глаз Макена, и человек этот застегивал длинное пальто, а за ним в двери шагал весь громадный рост Фоллера. Сверху вниз поглядел он на молодого человека, а потом повернулся к Макену.

Заплати ему, сказал он. Но если ты мне врешь, Немой, сам знаешь, что я отберу у тебя далеко не только свои деньги.

* * *

Немой с другом повели людей к питейному заведению и встали на углу напротив, наблюдая. Фоллер и Макен перешли через дорогу, и расстегнули на себе пальто, и встали у кабака, а потом вошли внутрь. Немой сглотнул, и поддернул на себе воротник, и посмотрел на своего друга. Дальше по улице мяучил ребенок, и они услышали, как приближается человек, и поглядели, как проходит он мимо. Увидев их, тот остановился, широкоглазый придурок, а не человек, еще и вонючий. Он вытянул руку, заскорузлую и бурую, и мило улыбнулся тем двоим, как дитя. Немой к нему выгнулся и пнул воздух перед ним, и бродяга поскорее отступил и улепетнул за угол. Через дорогу от них открылась дверь питейной. На улицу склонился желтый свет, и появились Фоллер и Макен. С ними вышел буфетчик, и обвис на косяке, и показал гостиницу дальше по улице. Немой увидел, как Фоллер в благодарность поднес руку к шляпным полям и двинулся к ней.

* * *

Фоллер вошел в гостиницу, Макен следом за ним, и увидел конторку, а за ней человека. Тот был лыс, щеки обвисли, и ленивым серым языком он облизывался. Фоллер улыбнулся и учтиво коснулся цилиндра.

Полагаю, у вас внутри мужчина, платящий за то, чтобы побыть с женщиной, кого я очень должен увидеть.

Человек взглянул на Фоллера и выгнул бровь.

Мужчину или женщину?

Мужчину.

Боюсь, не могу.

Фоллер улыбнулся и перебил его, перегнувшись. Сейчас же.

Он вновь выпрямился и трепыхнул полой пальто, являя серебро пистолета. Человек взглянул на оружие, и дыханье в нем замерло, и он обозрел Макена за спиной.

Не желаю я никакой стрельбы у меня в гостинице, сказал он. Верхний этаж. Комната номер пятнадцать. Учтите, никаких грязных делишек. Можете на улице выяснять.

Фоллер коснулся полей и улыбнулся. Макен был уже на лестнице. Они вышли на площадку третьего этажа и глянули налево, а затем шагнули вправо и тихо двинулись по коридору. Дыханья их затаились, и раздавалось там лишь тиканье напольных часов да разве что слабый поскрип половиц, а еще дальше потом слабые стоны. Дверь с номером пятнадцать, шелушащимся на ней, и они встали и прислушались. Макен глянул на него и вопросил бровями, и Фоллер кивнул ему на дверь. Макен откинул корпус и пнул, а замок содрогнулся, но выдержал, и он быстро пнул опять. Дерево треснуло, и дверь распахнулась, и он ворвался внутрь с пистолетом впереди наизготове, за дверью кровать, и он увидел, как с нее скатывается голый мужчина, дородный и довольно пожилой. Женщина на коленях, запястья привязаны к латуни, и она подняла взгляд и завизжала, а мужчина увидел пистолет у ворвавшегося, и рука его была уже под подушкой и на револьвере, который он взвел одним текучим движением. Он вскочил и развернулся, грудь его вихрь спутанных седых волос, а ноги женщины бились, и он поднял револьвер и выстрелил в чужака. Над головой Макена расщепилась дверь, а сам он пригнулся и ответил выстрелом. Когда посмотрел, человек уже был на полу, пуля прошла чисто сквозь его шею, чтобы уютно застрять в стене. Фоллер шагнул внутрь, посмотрел на человека на полу, который держал руку у горла, и услышал, как тот булькает.

Дверь между смежными комнатами, и Койл склонился к замочной скважине. Вновь выпрямился он с побелевшим лицом и ткнул пальцем в сторону окна.

Бежим.

Две женщины сели на кровати с тревогой в глазах, а в соседней комнате женщина по-прежнему визжала. Фоллер подошел к ней, шлепнул по заднице, а когда не перестала, склонился к ней, и поднял ее за волосы, и велел умолкнуть, и тогда только она прекратила хныкать. Он повернулся к окну, свет сумеречный, и засвидетельствовал там Койла, человек свисал в синекожем костюме наготы с низкой крыши, а потом рухнул вниз на улицу, и кто-то другой передал ему узелок, и Фоллер выпрямился, и откинулся назад, и пинком вышиб окно. Он был слишком крупен, чтобы из него выбраться, а к тому времени мужчины уже скрылись, и он злобно глянул на Макена и вошел в соседнюю комнату, ругаясь.

* * *

Фоллер поднял истасканный деревянный стул, опиравшийся о стену, и поставил его у кроватей. Стул скрипнул, когда он на него сел, и он откинулся назад и вытащил свой двуствольный пистолет. Положил его себе на колени, потом сунул руку в карман рубашки и извлек трубку. Двум женщинам велел надеть что-нибудь на себя, и те встали с кроватей без стыда и принялись одеваться. Фоллер наблюдал за ними, набивая трубку табаком из жестянки, а потом закурил ее и велел женщинам сесть. Те нервно переглянулись и вместе сели на кровать, а Макен возился у двери. Высунул шею в коридор и снова заглянул в номер. Лучше б нам пойти, сказал он.

Фоллер повернул к нему голову и ничего не сказал.

Это я так, произнес Макен. Он вернулся в номер, и повозился еще, и посмотрел на девушек, и подошел к окну, и провел рукой по ремню и пистолету. Фоллер повернулся на стуле и обратил лицо к женщинам. Из передней части гостиницы донеслись мужские голоса, становившиеся на улице настойчивей. Женщины посмотрели на Фоллера и посмотрели на пистолет его, беременный у него на коленях, и увидели на нем украшения, витые узоры, и стали бояться. Он улыбнулся. Дамы. Вы расскажете мне о тех двух господах, и я вас отпущу.

Женщины вновь переглянулись. Джун подмазала себе лицо и заговорила свежеалыми губами, которые зазывно напучивала Фоллеру. Я про них ничего не знаю, кроме того, что они грязнули и ирландцы. Из ее красного рта вырвался короткий резкий смешок, но, когда увидела она, что лицо у Фоллера бесстрастно, она его пресекла.

И где, по твоим прикидкам, стало быть, их найти?

Женщина пожала плечами.

Не знаешь, произнес Фоллер. Он затянулся трубкой и дым выдул им в лица. Заговорила вторая женщина. Они с железной дороги ребята. Говорили, что копают железные дороги. Один сказал, что копают на одного ирландца и сегодня вечером туда возвращаются.

Фоллер улыбнулся, а потом встал. Это было легко, не правда ли? сказал он. Женщины улыбнулись и шевельнулись встать со своими пожитками.

Пока рано.

Снаружи на улице возбужденно разносился мужской голос. Фоллер сунул пистолет в ремень, и медленно наклонился к двум женщинам, и мягко возложил громадные свои ручищи им на шеи. Дейзи кокетливо улыбнулась, и Джун поерзала там, где сидела, и он мгновенье смотрел на нее, уставился глубоко в ныряющее море ее глаз. Злонамеренность тогда заметила она в том, как он на нее смотрел, и дернулась, и поцарапала его. Он отпрянул и тут же сжал хватку свою, посмотрел, как расширяются у нее зрачки, а женщины забили ногами, тщетно отстраняясь от громады этого человека. Макен кашлянул и тихо произнес, что нужды нет, а Фоллер не обратил на него внимания, лишь глядел пристально, рты у женщин раззявились, а кожа стала пепельной, и Макен вновь произнес, уже громче на сей раз, ну хватит, а, и женщины стали прекращать биться, а тела их обмякли, и Фоллер отпустил их на кровать. Макен встал, и, раскрыв рот, уставился на тела, и взялся что-то бормотать, а Фоллер повернулся и безмятежно вышел из комнаты, пригнувши голову под притолокой. Они спустились по лестнице к поджидавшим их людям, которые образовали у дверей в вестибюле затор, а потом мужчины эти расступились, когда Фоллер распахнул пальто показать, что вооружен, и прошел среди них с улыбкой.

* * *

Они бежали голыми по городу. Тьма смыкалась на них, а одежда и башмаки их были свернуты в узелки у них в руках, и вскорости они уже оказались слепы к тому, куда направлялись. В ужасе засвидетельствовала их парочка вышедших из дому женщин в шляпках, кто, завидя их, тотчас вернулись внутрь. Койл ушиб палец и охромел. Выругался, и остановился, и пошел дальше, хромая, и они нашли темный переулок. Мужчины запыхались, а плоть у них покрылась прыщиками гусиной шкуры, и в переулке воняло тухлой рыбой и нашатырем, и они тихонько опустились на корточки. На ощупь перебрали одежду свою, и разобрались с нею в потемках, и взялись одеваться. Койл выпрямил ноги, и обул их, и поморщился, когда перенес вес тела на палец. Высунул голову за угол, наблюдая. Ничего, кроме вынюхивания парочки облезлых собак. Он скользнул обратно вниз и прошептал. Сдается, мы их стряхнули.

Резчик зло прошептал в ответ. Кого это, к черту, мы стряхнули?

Его звать Фоллер.

Это тот, от кого ты драпал дома?

Ага.

Так и подумал. Что он тогда тут делает?

За мной приехал, так-то.

Должно быть, ты ему сала за шкуру залил.

Койл ничего не ответил и продолжал выглядывать за угол, карауля. Резчик похлопал его по плечу.

Чего это он тогда из пистолета палил в соседнем номере?

Хер его знает. Койл потер себе лицо и посидел с минутку, размышляя. Может, думал, что там я.

Лучше б нам к Даффи и остальным вернуться, не то без нас уедут.

Мы к ним уже опоздали.

Резчик сплюнул наземь. Нахер.

Они встали, и вышли на улицу, и пробежали по другой, а потом перешли на шаг.

Пальцу моему хана.

Что ж ты сделал, если так этому парняге понадобился?

Не предоставил удовлетворения тем, чтоб ему попасться.

Улицы начали расходиться аккуратными прямыми углами, и они оказались в городских кварталах получше. Никаких фонарей не видать, и ни души нигде, оживленные проезжие улицы дня поглотила тьма. Вел их лунный свет, и сиял он им прямо на макушки, да еще кое-где горели огни в окнах гостиниц. Под маркизами лавок тьма плотней, и шли они с ее помощью, между ними ни слова, а глаза их все время поглядывали за спины. Ни ропотка ветра, ни поворота колеса, и единственным звуком оставались их собственные шаги.

Они подошли ко мраморному зданию, величественному и безмолвному, и признали в нем то место, где уже были ранее днем, и, считая от него, разобрались, где оказались. Ночное небо было ясным, а умы у них настороже, и вычислили они, как им выбраться из города. Услышали приближавшийся перестук лошади и какой-то коляски, и она выехала из теней и миновала их темным привиденьем без каких-либо видимых людей. Остановились у колоды и начерпали себе во рты конской воды, а Койл снял башмак, и растер себе палец, и окунул его в воду.

Вдоль полей дороги шли они или огибали края созревавших полей, росшее на них склонялось под лунным светом в синеву, а они неуклонно следили за тем, что́ у них за спиной Воздух был тепел и сплетён с хором цикад, от которого становился только гуще и больше взвинчивал. Обоих глодал страх, и Резчику лучше было разговаривать.

Должно быть, уже безопасно, сказал он.

Думаю, мне надо уйти, произнес Койл.

В каком это смысле?

Надо уйти.

Куда уйти?

Отсюда. С выемки. Он меня найдет, а я не хочу, чтоб тебе это как-то повредило. И так уж дел наворотил.

Думаю, там тебя он не найдет.

А я думаю, не пройдет и дня, как меня точно отыщут, и он со мною разделается. Убивать-то он умеет так, как этого не можем мы, и мне уже повезло больше, чем любому другому. Странно то, что я могу с этим справиться. Знаешь, хочу я больше не бегать. Устал я от этого. Кости мои мне говорят, что им хана. А что-то во мне даже хочет вернуться. Странно же, да? Не то чтоб я боялся того, что мне светит, потому что не думаю я, будто смогу это остановить. Я-то верил, что хорошенько от него сбежал, а теперь кажется, что так-таки нет. И все ж дальше стараться мне стоит только потому, что я боюсь за своих детей. Прикидываю, что второй-то уже родился, а во мне есть странная такая сила, от какой мне хочется и дальше стараться ради них вопреки себе. Чувствую я, что этим я им обязан, пусть и не знаю, как или чем.

Резчик посмотрел на него и ничего не сказал.

* * *

Солнце перекатывалось красным через низкие черные горки, запекая небо светом. Тени отпрядывали, являя поля пшеницы, и шли они в том рассветном зареве, ощущая, что близятся к выемке Даффи. С подветренной стороны холма золотом сверкнула им ферма, и они к ней подошли, перелезли через ограду и двинулись вброд через поле злаков. Резчик цапнул пучок, и они услышали собачий лай. Пес кинулся к ним и остановился у ограды двора, крича в воздух залпом резкого лая, а затем опустил голову поглядеть на них. Колли в горчичной и угольной шерсти, а возле ушей немного кремового, и Резчик свистнул и склонился к собаке. Та с подозрением оглядела его, потом завиляла хвостом и подошла, а он взялся за собаку и повалил ее набок, ероша ей уши.

Во дворе спала подвода, и они обошли дом к задней двери и постучали. Из-под низу просочился свет лампы и смягчил землю под окном, и они услышали поскрип стула, а потом к ним направились шаги. Женщина. На голове платок, а руки в муке, и дверь она приоткрыла ногой. Мужчины учтиво ей кивнули и попросили, будьте добры, дать им напиться и чего-нибудь перекусить, сказали, что всю ночь провели в дороге, и увидели глаза этой женщины, когда окидывала она их взглядом с головы до пят, а потом вперилась в собаку и зашла в дом. Они стояли и ждали, и Резчик потирал руки и свешивал язык в предвкушении, а еще нагнулся к собаке и потрепал ей шерсть. Дверь открылась, и они увидели лысоватого человека с красными щеками, он из дверного проема наставлял на них ружье. Качнул стволом его вверх. Это у нас тут частная собственность, а ну валите с нее.

Мужчины подняли руки в воздух и сказали, что ничего худого в виду не имели, а просто проголодались, вот и все, и увидели они любопытные глазенки детворы сквозь треугольник ног. Они медленно сдали назад, пока расстояние между ними не стало достаточным для того, чтоб можно повернуться, и они побежали по проселку прочь от дома. Выскочили на дорогу, и были они хмуры и молчаливы, и проходили другие фермы, светлевшие в утреннем свете, только держались от них подальше, ноги у них болели адски, и шли они все дальше на запад.

* * *

Поднялись на заре и ушли из гостиницы, не поев, улицы серебряны от росы, меж тем как проезжие дороги оживали, подрагивая. Свернули туда, где тени еще сливово залегали на боковых улочках, и вышли в переулок, ведший к черной двери, и Фоллер три раза постучал. Дверь кратко скрипнула, и перед ним сгорбился человек с желтыми бакенбардами. Два глаза у него различались между собой, один пепельный, другой стальной, и на Фоллера он уставился вопросительно.

Ты Харди? спросил Фоллер.

Вы за лошадями? спросил человек.

Фоллер кивнул. Человек поманил их в дверь. Тогда пошли.

Они прошли дом насквозь, место тусклое и влажное, и все гудело от мух, и в тени там сидел кто-то еще. Вышли они в другую дверь, что открывалась во двор. Свет на конюшне был слаб, и человек зажег лампу и передал ее, глядя снизу вверх на Фоллера, и посмотрел, как громадный этот человек принялся осматривать животных.

Все они оскоплены, кроме вон той кобылы, конечно, сказал он, показывая.

Макен повернулся к нему. Еще нам понадобится сбруя, да и непромокайки, если у вас есть.

Человек кивнул. У меня все есть, что вам нужно.

Поглядел он искоса на мужчин и прикинул, что они при оружии, но сделал вид, будто не обращает внимания. Фоллер показал на рыжую кобылу и вороного мерина, и человек потер руки и одобрительно кивнул.

Сколько? спросил Фоллер.

Человек поскреб себе лицо. Давайте сперва поглядим на все, что вам нужно.

Они нагрузили лошадей поклажей и вывели к заржавленной колоде попить, вода затянута слабой радугой масла, после чего вывели их на улицу. Выехали они прочь за городскую черту, мимо домов с колоннами, горделивых и белых, и постепенно оказались в раздольной стране. Краснокрышие фермы озаряли местность средь обширных полей пшеницы и пастбищ на откосах, усеянных чернильным скотом, который пусто оглядывал проезжавших всадников. Солнце было жарким, и они сняли куртки и хлебали воду из фляг. Макен кашлянул в кулак, и прочистил горло, и посмотрел на Фоллера, и снова отвел взгляд в сторону.

Не было нужды для этого, сказал он.

Фоллер взглянул на него. Для чего не было нужды?

Того. Вчера вечером. Те две девушки. Они ж ничего не сделали.

Все что-нибудь сделали, ответил Фоллер. Все дело в том, кто решает.

От этого правильным оно не становится.

Фоллер туго завинтил флягу и сунул ее обратно к себе в суму.

Тяжесть. Вот в чем, полагаю я, вся загвоздка.

А?

Я сказал, вся загвоздка в тяжести. Подумай об этом сам. Он поглядел на Макена, который поглядел на него в ответ, все лицо сморщилось от смятения.

Дитя во чреве живет в тепле без тяжести. А потом рождается и становится этой вот мяучащей штукой, как животное. Ты об этом когда-нибудь задумывался, Макен? Почему оно так? Оно так потому, что оно впервые себя чувствует, обнаруживает собственную тяжесть в мире. И это для него потрясенье. От него оно так никогда и не оправляется. А с тяжестью приходит ощущенье, и боль, и голод, и нужда во сне, и все эти желанья и нужды, и все это ад инфинитум.

Это все тут при чем?

Видишь ли, дитя никогда не приходит в себя от боли собственной тяжести. Оно растет, а растя, нуждается в большем и хочет большего. Всегда больше, никогда меньше. Весь этот неутолимый голод к вещам. Дай голодному супу, и он попросит мяса. А когда ему дадут мяса, оказывается, что он уже сидит у тебя за столом. Дальше он столового серебра попросит. Тебе об этом надо хорошенько подумать. Каждое свое желание, какое человек удовлетворяет, ведет к новому желанию. Это штука неостановимая, бескрайность вот такого, желанье вечно маячит где-то близко, но не ухватишь.

Фоллер подогнал лошадь вперед, и Макен поехал с ним рядом, лицо озадаченное, но затем разгладилось. Но люди ж все равно люди, по большей-то части, сказал он.

Дай-ка я тебе кое-что скажу, Макен. Люди не люди. Они животные, дикари, слепые и глупые, идут лишь вслед своим нескончаемым нуждам, коих источник им неведом. А все остальное, что мы помещаем поверх, чтобы нам самим стало получше, заблуждение. Цена жизни есть бремя твоей собственной тяжести, и некоторым без него лучше.

* * *

Разгар утра и луговина, полная плодов. Они перебрались через забор и вошли осторожно, поглядывая, нет ли где собак. Он сорвал персик и облил его слюнями, зубы что клыки, и пронзил мякоть его, и тот отдал ему свою влагу, ручейками сбежал с губ, сладок был на языке. Резчик нагнулся к земле и поднял два упавших персика, обтер их ушибленную плоть большим пальцем, и они высасывали кожурки, пока те не стали сухими, как косточки, оба не произносили ни слова, и дошли они до купы деревьев, что румянились глянцевыми яблоками, и набили ими себе карманы.

Глубокая боль в ногах у них. Отдохнули под изобильем дуба, и Койл растирал себе палец, и они прикидывали, что уже близятся к выемке. Откинулись в синь-тень травы, бурливый лепет ручейка и шепот листвы с придыханьем и один за другим уснули. Певун осиного окраса взлетел на ветку над ними, и потряс ее тяжестью своею, и свистал, пока солнце билось с перстом облака и откатывалось на приволье. Колыхал траву ветер. Койл проснулся, мягко выехав на разгоне сна. Лицо его дочки и персиковый аромат сдобы ее, и, когда ясность завладела его умом, он встал со странным чувством, и сунул руку в карман, и осознал, что ленточка пропала.

* * *

Резчик посмотрел на него, лицо его скривилось в презренье, желтые зубы обнажились, а потом он поскреб седину у себя на челюсти. Хер там мы обратно пойдем.

Койл ему не ответил, просто уставился прямо в глаза долгим взглядом. Резчик уставился на него ответно, увидел, что этого человека не переглядишь. Должно быть, ты спятил.

Койл повернулся и дошел до забора, и быстро перелез его на дорогу. В руке у Резчика яблоко, и костяшки сжались на нем до белизны, и он его швырнул в дуб, плод раскололся, и после этого двинулся он следом. Арра нахер[7].

Койл шел, не отрывая взгляда от дороги, и Резчик с ним поравнялся, бормоча. Клятая ленточка, да какого ж лешего.

Койл ответил, не подымая головы. У меня она в руке была лишь чуточку времени назад. Должна остаться где-то тут.

Они поделили между собой узкую дорогу, перед ними томно высился холм, и дорога вминалась сухими отметинами колей, пропеченных солнцем. Койл теребил траву на обочине ногой, а краснохвостый сарыч кружил над ними в воздухе, обнаруживал в нем незримые фигуры, по каким скользить.

Он чувствовал, как сердце у него туго сжимается. Шел, затаив дыханье, сжав кулаки и потрескивая костяшками, и начал ощущать такую печаль, какую не мог держать в узде, будто сверху на него обвалилось еще больше тяжести. В животе начал каменеть узел, пока не вырос до того, что от него можно лопнуть. Дурень я, да и только. Одна эта чуточка у меня осталась, а теперь взял и потерял ее.

Они поднялись на горку, два очерка столпов под громадным небом, и увидели, как вокруг них и вдаль расстилается ширь земли, зубчатая зелень кукурузы покачивалась на ветерке, а вдали кровавая крыша амбара. Он увидел, как Резчик склонился к своему шнурку, и праздно оглядывал сужавшуюся даль дороги, когда увидел их. Дрожь в дальнем конце проселка. Быстроногие тени лошадей. Он потянулся к словам в горле, но не смог за них уцепиться, а Резчик, не оборачиваясь, кажется, унюхал от него беду, а когда выпрямился и увидел лошадей, тоже стал пепельным, ибо понял, что и сами они заметны.

Они повернулись и побежали с холма, стремглав мимо сада, и Резчик его обогнал, и он услышал, как тот орет ему, чтобы прыгал в кукурузу. Затем Резчик исчез, в хватку поля через покосившиеся брусья ограды, и он сам кинулся за ним по пятам, налег на забор, а дерево ветхое, и тот рухнул под ним. Упал он на спину, вперясь вверх на дорогу, на пушившееся голубое небо, безмолвие всех этих краев, вот разве что сердце у него колотится, и поднялся он, переводя дух, и впихнулся глубже.

Он их слышал за спиной. Переполох конских копыт лупил по дороге. Молчание их, когда остановились они, а потом крики людей. Шорканье и треск кукурузы, и Резчик прямо на виду, и тут голос кричит сразу же за ними. Еще шаг на это поле, и я вам все башки отстрелю.

* * *

Люди вывели их на дорогу и окружили их.

Сядьте тут наземь.

Сверху на него глянули рыло дробовика и человек, склонившийся за ним.

Три человека в черных бобровых шапках, двое из них с ружьями, а за ними их лошади, и в одном из них он узнал краснощекое лицо фермера, которого они повстречали раньше тем утром. Человек этот держал ружье толстыми розовыми пальцами и смотрел на них нервно. Резчик глянул на них снизу вверх, не веря глазам своим, а потом нащупал в себе голос. Вы кто такие?

Заткнись.

У того, кто стоял впереди, торчала бурая борода, и он был старшим из троицы, и он кивнул человеку, который заговорил. Мы местная конная охрана, и наше дело не допускать никаких хлопот. А вы сейчас нарушаете.

Ружьем он показал им, чтобы вставали. Койл и Резчик нетвердо воздвиглись на ноги и подняли руки вверх над головами.

Вы с железной дороги ирландцы?

Пытаемся туда вернуться, ей-же-ей.

Мы вашего брата тут не хотим. Вы на какой миле работаете?

На пийсядевятой.

Чего ты сказал?

Я сказал, на пятьдесят девятой. Выемка Даффи.

Один из людей что-то шепнул другому, и они посмотрели на двоих этих.

Чего это у вас в карманах? Человек кивнул на их брюки.

Просто фрукты.

Не ваши это фрукты. Давайте сюда.

Мужчины вывернули карманы и отдали фрукты, и люди их взяли и поняли, что не знают, что с ними делать. Бородач вновь повел ружьем.

Шагайте давайте. Вон в ту сторону. Он показал на дорогу. Койл сделал шаг вперед, а Резчик чуть помедлил, и один из тех пихнул его в плечо ружьем. Резчик повернулся и жестко вперился в человека. Доставь мне удовольствие, сказал человек, а третий взвел курок. Резчик пошел. Люди сели на лошадей и двинулись за ними вплотную.

Ни слова, пока шли они, и всадники у них за спинами помалкивали, говорил только бородач, указывая шедшим, куда идти. Земля побледнела, стало моросить, и всадники закутались в кожи, а двое мужчин шли, радуясь прохладе дождя. Подъем на низкий холм переломился фермерским хозяйством, и они увидели двух светловолосых мальчуганов, возле которых по кругу бегала в поле собака. Дети остановились, завидя приближавшихся мужчин на дороге, и подошли к ограде поглядеть на шествие под дулами. Резчик им подмигнул, а собака стояла, виляя хвостом, и они посмотрели на всадников неуверенно, и убежали.

Миновали они работников, согбенных в полях, и те выпрямлялись посмотреть, как проходят они мимо, кое-кто прикрывал глаза ладонью от солнца, а некоторые махали стрелкам. Двое из них подошли к ограде, и один из отряда спешился с ними поговорить.

Около полудня другая дорога, и они узнали высившийся очерк лощины. Двинулись они по проселку к площадке, на которой кишела выемка, и мужчины направились к стоянке, всадники за ним следом, и остановились они у поильни напиться. Бородач отъехал от прочих и, не спешиваясь, стал было расспрашивать, где найти десятника, но остановился и посмотрел, как двое выносят тело холерного из устья палатки, голова у покойника вся вздута и болтается у плеча, и тут всадник перекрестился и повернул животину свою в ужасе, резко развернулся, натянув поводья, и кинулся к остальным, показывая. Рассказал людям, что́ увидел, и умы у них дико заметались от мысли о болезни, и они поднесли рукава свои ко ртам, дабы защитить их от воздуха, а другой рукой развернули лошадей и сбежали.

* * *

Тропа вскинулась, а потом окрестность склонилась, являя купы зелени. Густые деревья узлами усеивали окоем более темным миртом, а поблизости бежал ручеек. Фоллер ехал впереди, в седле под жестким прямым углом с обзорной картой в руке, а Макен молчал да кренился. Подъехали они к потоку и спешились, вода забулькала им в бутыли, и они пили ее, красную от ржави. Лошадей вывели они обратно на тропу, и Фоллер остановился и встал тихо. Обожди, сказал он. Посмотрел на небо и вгляделся в ту землю, откуда они приехали, а потом закурил трубку. Голубой дым вился кольцами, пока он насасывал черенок, а затем повернулся и вновь сел в седло. Лошади потрусили к бугру, и они наткнулись на расселину в камне, выпиравшем, как два передних зуба, и медленно двинулись по ней вниз. Над головой чистое синее небо, а с востока бурленье серого, и Фоллер начал сбавлять шаг, пока не поравнялся с Макеном.

За нами едут, сказал он.

Говорил он, не оборачиваясь, но Макен дернулся, как будто его только что пнули, и отклонился назад поглядеть, сощурился одноглазо в дымку зелени и вновь повернулся прямо.

Никого не вижу.

Фоллер пососал трубку и медленно потер себе усы. Держатся в отдалении. Уже от одного этого интересно.

Ты как прикинул?

Интересно, кто они.

Фоллер подогнал рыжую кобылу поперед Макена легким четырехтактным аллюром, и Макен двинулся за ним, изгибая шею и поглядывая через плечо.

Лучше будет, если не станешь им показывать, что мы знаем, сказал Фоллер.

И что, по-твоему, они намерены делать?

Фоллер не озаботился ответить. Поводья Макен держал левой рукой, а правой проверил пистолет на поясе и посмотрел на приклад ружья в кобуре, лежавшей на лошади наискось.

Земля перекатывалась клоками умбры и лежала неровно вокруг них, поля клонившейся пшеницы и зеленевшего табака, и Фоллер вновь извлек карту, и всмотрелся в нее, и показал. Городок в той стороне. Замаячило устье лощины и расширилось, и они иноходью плавно взобрались по склону, деревья мешанина зелени под кобальтовым небом с белыми мазками на нем. Проехали они через рощу, деревья густели в сговоре своем, а птичий зов трещал, и Фоллер замедлил лошадь, пока не стало казаться, что он вообще не хочет путешествовать ни с какой скоростью, а Макен у него за спиной будоражился все крепче. Лес расчистился, и средь фартука полей там располагалась ферма. У края поля они встретили старика, одежда у него лоскутья видавшей виды штопки, и наблюдал он за ними сверлящим взором, пока они подъезжали. Он кивнул, и они кивнули в ответ, и Макен остановился, едва его миновав, и спросил, не знает ли он, где тут можно найти выемку железной дороги. На выбор, ответил старик. Пояс серой щетины у него на лице, когда заскорузлым пальцем обвел он всю ширь вокруг. По всем городкам тут в округе копают.

Фоллер жестом показал Макену, чтоб ехал дальше, а когда тот с ним поравнялся, уставился на него. Ты зачем другим о наших делах докладываешь?

Просто поинтересовался.

Держи наше дело при себе, пока я не вычислю, кто за нами едет.

Они вновь поехали медленно, пока Макен не пожаловался, что пешком оно быстрей выйдет, и Фоллер ничего не ответил, а потом сказал, что их преследователи не выманиваются. Они выехали на хорошо утоптанную конную тропу, и та привела их к очерку деревни, и на ее окраине обнаружили они деревянный сарай гостиного двора. Остановились у пристройки, и спешились, и привязали лошадей, и вошли внутрь, где их встретила седая тетка в сарпинке. Встала она к ним боком и отвела в комнату по указанью Фоллера, что выходила на улицу, а когда повернулась тетка уходить, он увидел у нее на шее зоб размером с кулак.

Фоллер вытащил пистолет, и положил на колени себе, и сел на стул у открытого окна. Макен спустился, и попросил еды, и распорядился, чтоб отнесли наверх. Они сидели, прихлебывая тушеную говядину из плошек, а глаза не отвлекали от наблюденья. Кружевная занавеска призрачно плясала на сквозняке. Немного погодя неспешной иноходью проехали два молодых всадника, и Макен жестко выпрямился. Это они, как прикидываешь?

Фоллер покачал головой. Тех ты узнаешь.

* * *

Койл с Резчиком вернулись к выемке, и остальные захлопали в ладоши, а они с улыбками поклонились, принимая. Я вам, ребята, обрубаю плату за утро, сказал Даффи, и они ожидали большего, но на этом было всё. За работу взялись они, как и прежде, и пролился небольшой ливень, и остудил их рабочие тела. Смочил он открытую почву, и Койл унюхал сырую землю. Он смотрел, как над ними вниз слетает ворон, вяк что всхлип у него из клюва, и как скользит он по теплому воздуху. А затем слетел он в лощину, где занедужили десятеро. Тела их были трачены свирепостью извержений, ибо лежали они как есть, в собственных испражненьях и блевотине, и были обезвожены от всей натуги своей, и звали, прося воды. Дойл с собой привез четверых Сестер милосердия[8], бесстопых суетливых привидений в черных саванах и чепцах с белыми крылышками, которые взялись ухаживать за мужчинами, работали без единого слова друг между дружкой, когда ходили к поильне и принимались обмывать некоторых недужных, а остальные за ними следили, борясь с ощущеньями как ужаса, так и утешенья.

Койл вогнал заступ в землю и повернулся к Резчику.

Ухожу я, так-то.

Куда это?

Он оглядел лощину, где окоем встречался с дальней зеленью. Пока не знаю. Далеко. Попробую вернуться. Сам знаешь, как оно.

Когда идешь?

Как только следующую плату получу.

А так не хочешь идти?

Не могу. Я последнее оставил в той гостинице.

Резчик на него посмотрел.

Нет смысла куда-то идти без денег, произнес Койл. Никуда не дойду.

Я б тебе свои отдал, да только и у меня ничего не осталось.

Не переживай из-за этого.

Подсобить?

Не-а. Поглядывай просто на всякий случай. То, что мне надо сделать, мне надо делать самому.

* * *

Они наблюдали за дорогой до темноты, но те, кто, по их прикидкам, за ними ехали, так и не объявились. Серая заря, и поднялись они быстроглазо с постелей своих. Умыли себе лица, и привесили к ремням пистолеты, и приняли кофе у седой тетки, шлепавшей босиком с сонными глазами, и стоявшей неловко и боком, когда им подавала. Макен вошел в пристройку и накормил лошадей, а Фоллер встал из-за стола и выбрался на улицу. Соломенное тленье ламп из трех окон, да луна слонялась в аспидном утреннем небе, вжимая его ногтем. Из-за дороги поглядел он, как к нему шаркает желтая псина. Дворняга подняла голову, и глянула, и обнюхала сапоги чужака, а когда из-за угла Макен вывел лошадь, псина потянула к ним нос, взбивая воздух хвостом.

Проехали они молча по единственной улице, что вела прочь из деревни. Воздух был прохладен, и они потуже запахнули пальто на шеях, а желтая псина пошла было за ними, но затем отвлекла вниманье свое на запах чего-то еще и отправилась по тому следу с любопытством. Деревня за ними отпала прочь. Крупные белые сосны, что просеивали свет, поднялись верховым навстречу, и Фоллер сверился с картой, и они повернули влево и поехали по конной тропе прочь от солнца.

Миновали деревянную хижину, где на приступке, жуя яблоко, сидел курносый мальчуган, и уставился он на двух чужаков, а мужчины в ответ пялиться на него не стали, и ехали себе дальше к желтому бугру, горбившемуся из земли. Обогнули его так, что солнце светило им в спины, и наехали на распадок, и двинулись сквозь него. Пустил трель горихвост, и прошелестел крылом сверху, и присел на дереве. Развернул хвост свой, и сверкнул янтарным опереньем, а потом потряс крыльями прочь. Доехали они до дальнего конца распадка, где деревья стояли редко, и вот там-то Макен и не услышал выстрела, а если и услышал, то лишь как нечто нечеткое, подбиравшийся нему ропот, пока пуля, подлетевшая к нему сзади, пробивала ему аркатный шнур позвоночника и упокоивалась в щеке другой лошади.

Макен обмяк в седле безмолвно, щупальца шейной мякоти лентами поползли ему по рубашке, а звук выстрела хлестнул по воздуху, и лошадь Фоллера рухнула под своей тяжестью, скинув седока наземь. Резкость внезапной боли в лодыжке, когда Фоллер услышал второй выстрел и пал ниц, прополз вперед за теплый редут лошади. Рассматривал склон распадка, пока не увидел неотчетливый очерк стрелка на холме. Черный мерин Макена не упал, но ударился в панику и таскал туда и сюда своего мертвого седока, тот свисал с седла, и Фоллер увидел лицо его, которое пусто взирало вверх тормашками в небо, и повернулся он, и схватился за камень и метнул его в падшую лошадь. Две пули взбили в воздух пенку пыли, и он вытащил пистолет и вернул два выстрела прикрытия ради. Вскочил потом на ноги и подбежал к лошади Макена, расседлал тело, тупо бухнувшееся наземь, и вскочил на животину, и пришпорил ее до галопа, и сбежал.

* * *

Фоллер стал с животиной един. Скакал он, стиснув зубы, шею пригнув пониже, а колени подобрав так туго, покуда уже не мог скакать на лошади быстрее. Вихрившиеся бесенята пыли взбивались копытами мерина, который чертил по местности траекторию своего исхода, и спасался он в ту сторону, куда и ехал, слева от него совокупная сень крупнозубчатого тополя, и Фоллер круто отворачивал в горсть к нему. Лошадь под ним текуча и могуча, а земля узловата и суха. Добела раскаленные токи боли при каждом громовом сотрясении мерина, и чувствовал он, как рана влажнеет против сапога его, и он подгонял животину другой ногой.

Леса расчистились, и под собою увидел он дол, и съехал в это углубленье. Сквозь деревья планки света, а он его пересек дотуда, где земля начала подниматься. Продолжал ехать он наверх через спутанный кустарник, мерин отдувался, когда пускал он его легким галопом, а почти выехав на вершинку, он сдержал животину и остановился. Спешился, и привязал коня к ветке, и наклонился рассмотреть рану получше. К ноге его влажно лип сапог, а ткань над ним вся истомилась кровью. С пояса он снял охотничий нож, и сел на камень, и стащил сапог, и разрезал штанину. Вынул из кармана носовой платок и промокнул кровь, а потом осмотрел ранение. Тыл его икры щеголял теперь слезившейся темной дыркой, пуля пробуровила ее вровень с костью, чтобы выйти с другой стороны, где мякоть висела кудряво, словно лепестки диковинного цветка.

Он встал, и подошел к лошади, и взял из седельной сумки Макена водяную бутыль, и открутил крышечку, хорошенько хлебнул. Виски. Он стиснул зубы и полил спиртным обе стороны раненой ноги, приглядывая между тем за распадком внизу. Выпростался из куртки и снял жилет и рубашку, пока не остался стоять в одной нижней сорочке, и с рубашки ножом обрезал рукав. Сложил его, и свернул, и туго перевязал рану, и встал. В деревьях беседовали птицы, а отдувающиеся легкие мерина дышали ритмично, и принюхивался к воздуху он глубоко. Фоллер обозрел распадок. Поперек нижней его части сляб тени, а за ним золотой свет там, где солнце согревало деревья. Он засек движение, и сощурился, и увидел мазок трех человек, пробиравшихся сквозь листву за ним следом.

Сунул руку в оставшийся рукав рубашки, и надел жилет и куртку, и подошел к мерину Макена, и вынул из кобуры его казнозарядное ружье. Проверил его и увидел, что не заряжено, и снова вложил его в кобуру. Отвязал коня от дерева и направил его дальше в горку на место в двадцати ярдах восточнее, где скала выполаживалась, словно младенец, родившийся от какого-то древнего останца, и привязал там мерина, и взял казнозарядное ружье, и сел на край скалы. Взял дужку спусковой скобы и отвернул ее от себя, и в руке у него была пуля, которую вложил он в дуло. Насыпал за нею следом пороху, и закрыл казенник, а оставшийся порох сгреб на полку. Отметил ветер, и лег на скалу, и тело свое разместил на локте. Облизнул палец, и выставил его в воздух, и медленно прикрыл один глаз. Люди перемещались внизу быстро, и он вел ружьем, соразмеряя траекторию первого всадника сквозь деревья, и подождал, пока дыханье его не осядет, и дождался он прогала, и выстрелил. Под ним испуганно вспорхнула птица и засуетилась в воздухе, а внизу люди расслоились на три стороны, но передний, которого видел он, все еще ехал вперед. В ноге Фоллера забилась боль, и он стиснул зубы покрепче.

* * *

Скакал он быстро весь день насквозь, презревши голод, и хода не сбавлял, невзирая на нужды мерина, который, чувствовал он, под ним устает. Животину он гнал очертя голову сквозь поля, через треск ломавшейся кукурузы, поперек подпираемых столбиками волн табака, что расступался морем, ярко-зеленым, и он тщательно старался оставлять за собой след, по которому потом мог бы вернуться и объехать иной дорогой. Держался как мог дальше от поселений, вся округа притихла, если не считать витья ветра да ровного грома конских копыт. Ехал он под сенью высившегося красного кедра, что стоял безразличный к предприятью его, и остановился на скальном утесе, и оглядывал дозором местность вокруг, пока не миновало полчаса, а затем и час, и он не решил, что, должно быть, стряхнул их, и приготовился уезжать, когда увидел, что они по-прежнему едут за ним.

Вечер помешкал, затем окутал собою небо. Ему встретилась река, ревевшая вширь, и он дал мерину напиться. Вода взбаламученная и бурная, и знал он, что коварная, и проехал вверх по реке, пока не наткнулся на местечко не такое стремительное, где прикинул переправу свою. Шляпу он привязал себе к шее, а все остальное к мерину, и конь заупрямился, когда подпихнули его к реке. Берег нырнул, и конь, ринувшись, погрузился сразу по шею в блескучий натиск, зубы оскалены к небу, и он почувствовал, как вода навалилась всем скопом ему на ноги, медленно подталкивал коня к берегу. Тот манил их из-за каких-то тридцати шагов, и они перебрались почти через середину течения, когда конь оступился, затем упал в какой-то незримый овраг, и голову его засосало под воду. Фоллер разжал хватку и поскользнулся, взломал рыжеватую поверхность воды и притоп, и вновь вынырнул оттуда, а тут увидел, как мерин перекатывается боком, животина погружалась все глубже, и он выплюнул изо рта студеную воду, и набрал в грудь побольше воздуху, и нырнул в тусклую жидкость. Видеть невозможно, поэтому он действовал на ощупь и положил руку на заднюю ногу мерина, которая двигалась, и вновь вынырнул, вода белоглаво нахлынывала на него, и голову ему жгло, и он вдохнул еще раз, снова погрузился, нащупал вторую заднюю ногу, и двигалась она густо, и тут мерин его полупнул, тупой удар в одну сторону груди, и из него весь дух вышибло, и он поднялся, чтобы вдохнуть воздуху опять, заглотнул его и снова под воду, грудью раздвинул толщу у бока бившегося мерина, положил руку ему на переднюю ногу, конечность на плаву и бесполезную, и прикинул он, что та сломана, и вынырнул на поверхность, весь садня от холода, темный очерк мерина исчезал, и он повернулся плыть к берегу, а не успел его достигнуть, как потоптался по воде, чтоб оглянуться, и увидел, как животина всплыла на поверхность в последний раз, глаза ее черные пронзанья, и губы закатаны над деснами в немом вопле.

* * *

Вниз по лощине солнце начало соскальзывать, отправляя темные копии теней работать рядом с ними самими, очертанья, что раскачивались и метали, кривясь, как растрепанные деревья, и расцветая, словно плод зловещей весны, воинство из них оно сотворило, но бесполезное на земле. Он размахнулся заступом, и на краю поля зрения увидел спину Дойла, и выронил орудие свое, и кинулся за ним следом, тот шел, сжавши кулаки, вниз по тылу каменной осыпи, приволакивая за собой ногу. Он окликнул, и догнал его, и постукал того по плечу, и Дойл развернулся с видом человека, которого потревожили. Рукавом Койл стер пыль с лица, а поперек глаз оставил мазок грязи, и Дойл взглянул на него нетерпеливо.

Я ухожу, так-то, сказал Койл.

И что.

Мне плата нужна.

Дойл пожал плечами. Не знаю я ничего ни про какую плату никому.

Он отвернулся и начал уходить, и Койл шагнул за ним следом и остановил его.

Ну а мне нужна плата, так-то, за последние несколько дней.

Дойл холодно воззрился на него. Никаких распоряжений у меня нет, и мне тебе дать нечего.

За Дойлом возник кузнец и прервал их разговор своим собственным вопросом, и Дойл повернулся к нему, и вздохнул, и стал показывать. Койл понаблюдал, как они беседуют, посмотрел на тускневший обод лощины и даль за ним, и увидел, что кузнец медленно кивает с кувалдой в руке. Человек развернулся громадными плечами, и Дойл вознамерился уходить, пока Койл не окликнул его снова.

А где Даффи, чтоб я с ним поговорил?

Позже будет.

Пока вечер завершался, тени мужчин сливались с землей. Они спустились ниже в лощину, и Койл отправился искать Даффи, но того нигде было не найти. Они приготовили себе еды на костровищах, и попили виски, и поглазели на монашек, и одарили тех голодными взорами, и усталые разбрелись по своим палаткам, каждый отягощен ныне бременем страха, ибо недуг вокруг них только нарастал. Болело двадцать человек, и семерых из их числа уже похоронили, для покойников никаких деревянных гробов, ни торжественной службы, ибо ни один не желал связываться, и копать могилы осталось только кузнецу. Они лежали в постелях своих, костры снаружи умирающим танцем по холстине их палаток, и слушали случайные плевки древесины, когда огонь падал в пепел.

В палатку вошел Морис и лег, а через минуту встал опять и вышел вон, а когда вернулся вновь ко входу, заговорил.

Ну все, ребята. Не стану я тут околачиваться.

Один из мужиков велел ему тогда ступать отсюдова нахер, и он сказал, что не станет тут околачиваться с такими муднями, как вы, тоже, и попросил кого-то передать ему его пожитки. На расстояние вытянутой руки ему протянули его тарелку, и он ее взял и засунул в седалище штанов. Рискну да пойду пешком до Филли, сказал он. Дважды похер, да сами знаете, куда лопату засунуть.

Мужчины расхохотались и сказали ему, что он спятил, а он тоже рассмеялся и ответил, что уж точно все обстоит ровно наоборот.

Койл уснуть не мог и слушал, как мужчины принялись переговариваться да ставить под сомнение то, что Морис имел в виду, в голосах у них докука да неуверенность.

Может, и прав он, произнес голос.

Не-е, сказал другой. Он снаружи тошнил да срал. Ему б лечь, вот ей-же-ей.

Ну а я не помирать сюда приехал, проговорил третий.

Так а что ты с этим тут поделаешь?

За ним следом пойду, так-то.

Ну и вали тогда. Мы за тобой.

Я дороги не знаю.

Я тоже.

Я думал, ты уйти хочешь.

Ага, но сперва я хочу знать, куда иду.

Завтра бросаю все, ей-ей. А на того Даффи мне плевать, так-то.

Да и я утром уйду.

Нас сюда этот Даффи привез. Так пускай тогда он же и увозит, а?

Никчемный он сукин сын.

Я с тобой пойду, да только без денег своих уходить не стану. Я пришел сюда работать не для того, чтоб бедствовать.

Ага, сперва денежку нашу заберем.

* * *

Сторожкая луна, и глянец ее жидок, и он наткнулся на дорогу и двинулся по ней, прочь от нее темно уводила тропа, и он свернул и шел по ней, покуда не наткнулся на ферму. Учтиво коснулся полей цилиндра перед мужчиной, настороженно открывшим ему дверь, и сказал ему, что заблудился, и у него рана.

Его приняли, звать Эйткен Клей, сказал мужчина, протягивая ему руку, голос у него низкий и знакомый, а это вот мое семейство – жена моя Марта, а вот эти вот дети мои Марк, Матфей и маленькая Марта-меньшая, и все они уже спать собрались.

Двое светловолосых и веснушчатых мальцов робко воззрились на Фоллера, а девчоночка с косичками и ленточками уставилась прямо на него и расплылась в улыбке.

Фоллер скупо улыбнулся. Я в эти края пришел немного поохотиться, и в лесу кто-то, не знаю, кто или зачем, ну, они в меня стреляли, сказал он. Само собой, я упал с лошади, и животина рванула с места и удрала, прихватив со мной все мои вещи, и вот все, что у меня осталось.

Марта покачала головой, увенчанной пучком волос, и посмотрела на него глазами сочувственными и сверкающими. Какой дурень станет вот так вот стрелять в человека? произнесла она, а муж ее рядом только кивнул.

Он глянул на Фоллера. Кто-то не смотрел, куда палит, я бы сказал. Мы вас обиходуем, сударь, произнес он. Как, говорите, вас зовут?

Джон Фоллер.

Что ж, господин Фоллер, я вот прикинуть пытаюсь. Где это произошло?

Милях в десяти к западу отсюда, полагаю. Я не был уверен в своем местоположении весь день после того, как это произошло. А теперь я был бы вам признателен, если б вы дали мне перевязать рану да поесть немного, если позволите.

Марта кивнула на его ногу. Это туда вас ранило?

Она вышла наружу на задворки, и вернулась с лоханью и кувшином, и поставила их перед ним. Снова ушла, и вернулась с какой-то чистой тряпицей, и склонилась помочь ему стянуть с ноги сапог. Он убрал ногу от нее подальше.

Я сам могу ногу свою обиходить, спасибо, сказал он.

Он встал, и взял лампу, и выхромал на заднее крыльцо. Снял пальто и вынул пистолет из-за пояса, и сунул его рядом под пальто. Шаги ребенка у него за спиной, и он знал, что за ним наблюдают, а потом рядом села малютка Марта. Он заговорил, не глядя на нее.

Горит ли внутри огонь, Марта-меньшая? спросил он.

Да, ответила девочка.

Попроси тогда отца своего вынести мне горячую кочергу.

Зачем?

Будь хорошей девочкой.

Пальто он придвинул ближе к себе, а девочка встала и вбежала внутрь. Он сидел и слушал, как цикады выкликают ночь, а потом услышал, как деревянные доски отметили появление Эйткена на крыльце у него за спиной. Маленькая Марта-меньшая говорит, вы себе горячую кочергу хотите. Это чтоб ногу вам поправить?

Да. Вы не против мне ее принести? И быть может, немного спиртного, коли есть у вас.

Мужчина помедлил, словно б сказать что-то, и развернулся на месте, и вошел внутрь, и вновь вышел с тлевшим металлом. Фоллер обернулся, и схватил кочергу, и подержал перед собою, а другой рукой стянул рану. Эйткен нагнулся поближе поглядеть, увидел, как он сощипывает кожу и начинает ее прижигать, змей пара подымался от кожи, и его повело от этого вида. Фоллер продолжал, не замечая, пока не зарубцевалась другая сторона. Эйткен зашел внутрь, и вернулся со стаканом виски, и протянул ему, и вынес себе, и хлебнул сам. Больше у меня нету, сказал он.

Фоллер принялся завертывать ногу в ткань, и маленькая Марта-меньшая подошла и села рядом, а Эйткен зашел внутрь. Она посмотрела на высившуюся его громаду.

Мне четыре с четвертью. В следующий день рожденья будет пять.

Фоллер повернулся и пристально поглядел ей в лицо, а потом посмотрел на ее маленькие ручки, державшие банку. Внутри сидела зеленая лающая квакша, храня неподвижность. Девочка потрясла банку, но лягушка не шелохнулась.

Я хочу, чтоб она прыгнула, сказала она.

Ты ее там держать будешь, пока не умрет?

Девочка посмотрела на банку, и глаза ее озадачились.

Я ее просто держу.

Дай-ка я тебе скажу кое-что, животным не нравится, когда их удерживают, между прочим.

Это почему?

Это против их природы.

Она посмотрела на банку свою, и перевела взгляд наверх, на него, и протянула ему. Хочешь себе взять?

Нет, не хочу я это себе брать.

Почему?

Мне с нее никакого проку.

Девочка нахмурилась, и посмотрела на банку, и встала, и вбежала внутрь. За спиной у него возник Эйткен. Я б вам предложил свежую рубашку, но вы, похоже, на добрый размер больше меня, сказал он.

Мне и так прекрасно.

Не хотели бы присесть за стол да отужинать?

С удовольствием.

Он взял кусок мяса, и немного картошки, и кусок кукурузы, и принялся их есть в молчании. Взял ковригу, и распилил ее, и стал жевать корку. Дети смотрели и перешептывались, а мать бранила их и велела перестать шептаться. Мальчишки прекратили, а потом их стало слышно опять, и голос Эйткена хлестнул. Громче говорите, велел он. Мальчишки примолкли. Расскажите нам, о чем вы говорили.

Ни о чем, папа.

Марта выбранила их взглядом. Если об этом вам двоим годится разговаривать, значит и для всего стола подойдет.

Заговорил другой мальчуган, слова выскальзывали неуклюже у него изо рта. Марк сказал, что дядя не прочел перед едой молитву, мама.

Фоллер прожевал еду, а затем поднял взгляд на Эйткена. Славные у вас мальчики, сказал он.

Благодарю вас, господин Фоллер.

Да. И впрямь славные.

Завтра могу отвезти вас в город, сказал Эйткен. Подводу запрягу, чтоб выехать пораньше. Я все равно туда еду, бо мне там кое-что сделать нужно.

Да, это было б хорошо.

С первым светом, сказал хозяин. Вы не будете против, если я спрошу, господин Фоллер, просто вы ж не с этих краев.

Продолжайте.

Что привело вас сюда охотиться?

Фоллер отпилил себе еще краюху хлеба, и намазал ее маслом, и принялся ее жевать, а потом отхлебнул из стакана с водой. Поднял взгляд на Эйткена и улыбнулся. Одно очень хлопотное существо.

Эйткен посмотрел на него, и лицо его осветилось смятеньем, и он взглянул на жену свою, а потом начал улыбаться. А, олень. Да? Существо он скользкое, что есть, то есть. Кое-кто говорит, что олень больше с душком. Но я никакой большой разницы в мясе между оленухой и самим оленем не замечаю.

Марта встала и посмотрела на детей.

Вы уж извините нас, пора укладывать этих детей спать.

Эйткен встал, а Фоллер остался сидеть, и только-только встали дети, как в переднюю дверь три раза громко постучали. Семейство переглянулось, а затем они посмотрели на Фоллера, который наблюдал за едой своей, и он отложил в сторону нож и откинулся на спинку стула. Поглядел на Эйткена. Ждете кого-то? спросил он.

Эйткен глянул на жену, и она посмотрела на него в ответ. Он пожал плечами и перевел взгляд на часы на стене. Не-а. Не в такой час.

Когда подойдете к двери и они спросят, есть ли у вас в доме кто-то, кроме вашей семьи, вам надо сказать, что нет. Поняли?

Лицо Эйткена вспыхнуло белым, затем пунцовым, а глаза у него стали чудны́е, и Фоллер опять откинулся на спинку стула и отвернул полу пальто, показывая пистолет.

Просто на случай, если подумаете иначе.

Эйткен сглотнул, и не стал смотреть на жену, и повернулся сходить к двери. Они слушали, как деревянные половицы принимают шаги его со стоном, словно сами доски могли говорить за него, а затем долгий скрип медленно открываемой двери. Голос человека, тихий. Они услышали, как Эйткен отвечает, и другой человек с минуту поговорил, а потом дверь закрылась. Фоллер посмотрел на детей. В комнату вернулся Эйткен. Он заговорил, и голос его звучал иначе. Он был туг и дрожал.

Я сделал, что мог, но они сказали, что знают, что вы здесь и никуда больше не пошли. Но входить они не станут, потому что знают, у меня семья. Поверьте мне, господин Фоллер, мне без разницы, кто вы такой или по какой причине эти люди вас хотят, ибо меня это не касается, но люди они с виду серьезные и говорят, что охотники за головами они, поэтому не делайте, прошу вас, ничего такого, что повредило б моим детям. Не изволите ли выйти наружу и не поговорите ли с ними?

Фоллер посмотрел на него, и снова подался вперед за хлебом, и взялся его пилить.

* * *

Они смотрели, как стрелки часов на каминной полке медленно карабкаются, маятник лизал время, словно язык ленивой ящерицы, и никто из этой семьи почти не осмеливался дышать, а через пятнадцать минут часы сделали глубокий механический вдох и отбили девять. Эйткен шевельнулся, и осмелился, и вслух перекрестился, и завел молитву, а его жена и дети сцепили руки и стали ему вторить. Фоллер посмотрел, как бороденка на подбородке у этого человека тычется вверх, да на истовость в серых вéках глаз его, которые, казалось, неуловимо мерцали, а когда перекрестились они все и закончили, то открыли глаза и увидели, что Фоллер на них пялится.

Он когда-нибудь с вами говорит? спросил он.

Эйткен неуверенно взглянул на него. Кто?

Бог.

Эйткен посмотрел на жену, а потом на дверь. Некоторым образом, ответил он.

Каким это?

Красотой, что вокруг нас.

Фоллер улыбнулся. Но это ж едва ли можно считать разговором напрямую, правда? Если умрете, мир будет продолжаться в точности так же, как и прежде, поэтому с вами на самом деле вообще никто и не говорит. А вы ждете жизни после смерти?

Да, сударь, жду.

Ну так позвольте мне вам кое-что по этому поводу сообщить. Если вы ждете жизни после смерти, зачем вам сейчас молиться?

Слова человека заспотыкались у него во рту. Потому что хочу, чтобы жила моя семья. Я хочу жить ради своей семьи.

Но факт остается фактом, вы боитесь умереть. Будь небеса ваши раем, а жизнь там длись во веки веков, вы бы спешили туда к ней. Не так ли, ну? Но вы не торопитесь. Не странно ли?

Фоллер посмотрел на детей и улыбнулся. Вы не считаете, что родители у вас странные?

Дети смотрели на него пустыми глазами.

Это место под названием небеса, это царство совершенства и жизни вечной. Когда до него доходит дело, никто туда вообще не хочет. Не странно ли? Я вам скажу, что сам видел. Я видел, как вера распадается на куски в миг смерти. Я видел, как люди ей противятся, как только могут. Я видел ужас у них в глазах. Они царапались, елозили. Если бог есть жизнь вековечная, то почему ж никто никогда не хочет к нему идти знакомиться? Я вам скажу, что думаю. На глубоко инстинктивном уровне, на том уровне, к какому люди предпочитают не прислушиваться, люди в бога не веруют. И мне бы пришлось с этим согласиться.

Он посмотрел на Эйткена, который сидел, разинув рот, и его жену, кто руками закрыла уши маленькой Марты-меньшой.

Вы не думаете, стало быть, что молитва эта есть забавное противоречие?

Молчание взбухло, чтобы занять место слов человека, а затем снаружи донесся голос кричавшего.

Выходите, мистер, или мы сами зайдем.

Фоллер встал, и снял пальто, и свернул его, и положил на стул. Потянулся вниз, и вытащил правой рукой пистолет, и залез в карман, и извлек запасные патроны, и положил все это на стол.

Еще минута, и мы заходим.

Фоллер кивнул в сторону голоса. Интересно, он набожен?

Эйткен побледнел и встал отвести детей, и Фоллер велел ему сесть, и человек замялся, как будто воздух вокруг него как раз сейчас загустел до склизи, в которой завязли у него ноги, и с усильем, словно переходил ее вброд, сел он. Фоллер взял пистолет и наклонил вперед рассмотреть, а семейство вперилось в него тоже, как во что-то мертвое или чудовищное у него в руке, и Марта заплакала.

Я тебе сказал, мы заходим.

* * *

Скрежет петель медленно открываемой двери, и скрип половицы от крадущихся внутрь людей. Фоллер встал, и повернулся, и левой рукой схватил за шиворот маленькую девочку с собою рядом, и чисто вынул ее из материной хватки. Вздернул ее перед собой и повернулся к двери, а девочка завопила, и мать ее взбила руками воздух к ней. Фоллер пинком отправил женщину назад, и вот мужчины уже входили снаружи, ружья их наставлены в дверном проеме, и первый помедлил, войдя, чтобы осознать, что видит он девочку, висящую перед ним в воздухе, и в миг его сомнения Фоллер застрелил его намертво. Ноги человека подломились под ним, и Фоллер выронил дитя, размахнувшись им, и запустил ею по воздуху в другого человека, целившего из ружья, и тот отпрянул в ужасе, пока дитя к нему летело, выронил оружие, чтобы поймать девочку, когда та в него врезалась, а Фоллер уже на него налетел, и они оба рухнули наземь, и он улыбнулся тому человеку прямо в глаза и выпустил второй заряд ему в голову. Взглянул вверх к сеням и подхватил ружье того человека и плавно взметнулся вверх на пятках и тут же выскочил за дверь.

Свет лампы на дворе что пролитая пахта. Он увидел очерк еще одного, тот вскакивал в седло, и нацелил ружье, и крикнул человеку, чтоб не шевелился. Тот на лошади ничего не сделал, лишь поднял вверх руки, и Фоллер подошел к нему, индеец в костюме с длинными глянцевыми волосами, собранными в хвост, и человек пробормотал слова в том смысле, что он всего лишь следопыт.

Слезай с лошади.

Человек сделал, как велели, и перекинул ногу через животину, и, когда развернулся, Фоллер выстрелил ему в живот. Тот смялся, и упал, и свернулся на земле, и Фоллер пнул завиток его тела, чтоб развернулся, и проверил, нет ли у него оружия, нашел охотничий нож и выкинул его. Подошел к лошади этого человека, и привязал ее к забору, и обошел вокруг дома туда, где стоял амбар, и вошел внутрь, и отвязал лошадь Эйткена. Он провел ее вокруг к передней части дома, и нашел двух лошадей мертвецов, и трех этих животных прогнал в ночь, а лошадь индейца оставил себе. Перешагнул через умиравшего и вошел в дом. Семья сбилась в углу, и лишь Эйткен не плакал. Двое мертвецов лежали у двери, и Фоллер склонился к ним и принялся обшаривать им карманы. Забрал бумажники, и осмотрел содержимое, и высыпал из них наличку, и оставил купюры и бумажники на столе. Взял со стула пальто, и надел его, и нагнулся к ним, и пусто и пристально на них поглядел, и улыбнулся.

* * *

Он сел и понаблюдал, как солнце кровавит холстину палатки. Сдавленные звуки сна да хныканье недужных. Еще он слышит из другого места громыханье дождя, словно барабанящие пальцы, да вздохи промокающей земли, слышит плеск прибоя, драящего бухту. Думает про ветер Инишоуэна, что хладом сворачивается вкруг его ушей, а еще он слышит и голоса, вихрь материна плача, когда отец не вернулся, гулкий зов Джима, как Сара собирала растопку да увязывала ее в опрятные пучки, детка пряталась в маслобойне. Ох малое местечко, оставленное позади, разворачивается во вселенную. Ухо его насторожилось к его отсутствию.

* * *

Поднялся он прежде других, и пошел к поильне, и окунул канистру, и хлебнул. Первым обычно шевелился Даффи, но лошадь его к столбу теперь привязана не была. В маленьком горне у кузнеца начал подмигивать огонек, и он подошел спросить, встретил самого́ человека, хлебавшего из оловянной кружки, пальцы черные, а фартук прожжен. Кузнец покачал головой на вопрос. Не видал его со вчерашнего дня.

Он подошел к костровищу, и потрепетал руками, и посмотрел на запад лощины, где тьма ворошилась дояркá. Из палаток своих выползали, пошатываясь, люди и принимались есть, и он услышал, как двое из них сказали, что уходят. Он проводил их взглядом, когда направились они искать десятника, а потом вернулись, ругаясь, нигде его не обнаружив.

Да и Резчика не видать нигде, и он отправился его искать. Посмотрел в палатке и снова вернулся к костровищу, а прочие лишь жали плечами, и потом один сказал, что видел, как тот заходил за стоянку, и показал. Резчика нашел он за палатками, согнувшегося и на коленях, цеплялся за землю. О боже, сказал Койл. Резчик слабо улыбнулся, штаны собрались вокруг лодыжек, а лицо восковое. Он прошептал. Мне б еще минуточку.

Он на него посмотрел и нагнулся помочь ему подняться, и Резчик начал было вставать, но ослаб и упал. Ты не можешь воды мне принести?

Койл ушел, и вернулся с канистрой, и дал из нее Резчику попить. Вода пролилась по валунам челюстей его на рубашку, а когда он закончил, Койл опять забрал у него канистру. Резчик подтянул штаны, и повозился с пуговицей, и вытер рот, а Койл закинул вокруг него руку для поддержки. Сюда давай. Помог ему дойти до палатки, где уложил его, а потом пошел за водой еще.

Утро начало растягиваться без всяких признаков Даффи, да и Дойла не видать, и некоторые из них сказали, что работать пойдут, как бы там ни было, и пошли наверх к выемке. Остальные сидели, говоря, что делать ничего не станут, покуда им не скажут, что́ делать, а когда увидели они, что Резчик у них в палатке заболел, ему велели выметаться прочь. Сидели они праздно, курили трубки, а некоторые наблюдали, как Койл выносит Резчика в палатку-лазарет, пока прочие набрасывались на свой виски до самозабвенья.

Лазарет был почти полон, мужчины лежали навзничь, раззявя рты, умоляя о воде, а навстречу ему веснушчатое лицо монашки. Она взглянула на Резчика и тихонько показала на место у самого входа, где можно ему лечь. Резчик держался за живот, а глаза у него остекленевали и отдалялись, и единственное слово с уст его было просьбой воды, и Койл сел его покормить.

* * *

Фоллер неподвижно сидел на валуне на гребне горки, сняв сапоги, и смотрел, как обод солнца бросает ореол на землю. Шляпу он тоже снял, и почесал голову, и потер лицо, и вновь надел шляпу. Подле него потрескивал костерок, и он вдыхал запах дыма, покуда подкармливал пламя веточками. Над огнем на вертеле вращал он кролика, с ободранной шкурой, и пузырившегося волдырями, и уже побуревшего, и плюющегося жиром, и пил из водяной бутыли, а потом вынул трубку из кармана. Открыл жестянку с табаком, а та оказалась пустой, лишь крошки в углу, и он их вытряхнул себе на ладонь и ссыпал в трубку. Примял остатки, и взял палочку из костра, и поднес ее к трубке, и затягивался ею, покуда горело, и выкурил все, что осталось от табака, пока тот не выгорел весь. Когда кролик зажарился, он поднял насаженное мясо, и положил его на траву, и срезáл с него ножом полосы, и подносил мясо к губам, и дул на него холодным воздухом, и голодно жевал.

Наблюдал он за полями, суриковыми в красневшем солнце, а затем пробужденно зелеными. Вынул карту и провел по ней пальцем линию будущей железной дороги, как она перед ним была нанесена чернилами, и замерил уклон местности, и снова сложил карту и убрал. Встал, и левой ногой закидал костерок грязью, и забрался на лошадь, и тронул ее вниз через кустарник.

* * *

Люди рассиживали так, словно упали туда, где сидели. Роился густевший жар от возносившегося солнца, что разметывало у их ног холодные тени. Некоторые приникли к земле и лежали, дремля, руки вяло подымались сгонять мух с лиц, другие ж держались своего виски. Мелок праздно склонялся над костром и поддерживал его палками, а потом встал и отсел подальше от жара. Поглядел, как Койл выходит из лазарета и подступает сесть подле него. Считаешь, они из страха сбежали?

Койл повернул голову. Кузнецу они не говорили, что сбегают. Он сказал, вернутся.

Хер там вернутся.

Один из мужчин поднялся, парень по фамилии Кэмбл, который был себе на уме под этой своей драной бородой. Ребята, я не стану тут мешкать, сказал он.

Кое-кто повернул голову поглядеть на него.

Со мной кто-нибудь пойдет?

Я б еще денек дал, произнес мужчина рядом.

Я тоже, сказал другой.

Я б с тобой пошел, да только хочу, чтобы мне заплатили.

Ага. Дождусь, когда Даффи объявится, и мы свои деньги получим.

Деньги тебе ни к чему, коли ты умер.

Остальные ничего не сказали и только пялились в землю. Человек сказал, что уходит, а остальные пусть нахер остаются, но и час спустя Койл видел, что никуда он не ушел. Койл встал, и сходил к поильне, и увидел, что вода в ней заканчивается, и подвесил на коромысло два ведра, и закинул его себе на спину. Остальные смотрели, как пошел к реке, и никто не вызвался помочь, и наблюдали они за остальными на выемке наверху, молчанье их нарушалось лишь тележкой кузнеца, что скрипела себе мимо, а ступни мертвеца показывали через край вниз.

Кто на сей раз? спросил Мелок.

Кэмбл поднял голову. Не знаю.

* * *

Ногу Фоллеру жгло, и он ощущал, что лошадь под ним упрямится, но понуждал ее вперед, к муравьиному воинству людей. Земля перед ним раскрылась, словно оскальпированная, люди зарывались в то, что осталось от рыжеватого холма, а вокруг повсюду пыль. Он подъехал к стоянке, и увидел колоду со ржавой водой, и подвел к ней животное, и привязал, и оставил там. Постоял посмотрел на городок, пока лошадь окунала темный свой нос. Раскинулись палатки, и деревянные сараи для орудий, и небольшая дымившаяся кузня. Он посмотрел, как из палатки вышел человек, и вот тот остановился, и окинул его долгим взором, а затем повернулся и подошел. Скупо улыбнулся, рукава закатаны до локтей, а грязь до запястий, и лицо изработано глубокими морщинами. Утро, произнес он. Вам помочь?

Я кой-кого ищу.

Так?

Этой выемкой тут ирландец заправляет?

Человек поскреб себе седые виски и уставился в землю. Есть тут кое-какие ирландцы, это да, но десятник парняга по фамилии Джеффарез, и последнее, что я о нем слыхал, он из Филли.

А вы что тут делаете?

Я старшой.

Понятно. Вам известны тут поблизости какие-нибудь выемки, которыми ирландцы заправляют?

Ну, одна-другая есть, я слыхал. А имя у вас имеется?

Фоллер извлек карту и развернул ее. Возможно, вы мне сумеете показать.

Точно уверен быть не могу, но примерно покажу.

Старшой взял карту, и сощурил глаза, и показал несколько мест. Знаю определенно, есть там один парняга, хотя фамилии не помню, сказал он. Знать бы, кого ищете, так, может, и помог бы?

Фоллер забрал у него карту и посмотрел на нее, а потом свернул и улыбнулся. Человек пожал плечами, и отвернулся, и начал отходить, а Фоллер окликнул его. Вы не против, если я тут осмотрюсь? Старшой высвободил руку в воздух, не оборачиваясь, и выкрикнул, да на здоровье.

Он оценил весь участок выемки, поглядел, как мужчины бросают и взрезают землю. Пригляделся к лицам их, цветом темным, глаза незрячие, и увидел, что многие здесь китайцы, работавшие свободно от солнца под широкополыми шляпами кули. Никто его не замечал, а если и замечали, то не обращали внимания, и он дошел до того места, где пласт скалы лежал обнаженный, как будто они выкапывали из-под земли сохранившиеся останки какой-то отдаленной рыбы на доисторическом морском дне. Он вернулся к лошади, и сел на нее, и развернул животное в ту сторону, откуда приехал, когда услышал, как окликает голос. Он глянул через плечо. То был старшой, задравший вверх большой палец. Те выемки там, сказал он. Фоллер поднял руку и показал в другую сторону. Снабжение, сказал он.

* * *

Он глядел сверху вниз на обессилевшего бугая, рот у него растворен и пытался говорить, а с губ срывался только хрип воздуха. Койл нагнулся, тщась что-нибудь расслышать. Он наблюдал, как рот претыкается на очертании слова. Вырвался напор воздуха. Шепот.

Я тебя не расслышу как надо. Ты еще воды хочешь?

Резчик покачал пальцем и заговорил снова. Рот напучился, сделал звук. Койл нахмурился. Хочешь, чтоб я тебя передвинул?

Резчик уставился на него в ответ стеклянными глазами, и приподнял руку, и поманил. Койл подвел ухо к искривленному рту, но Резчик не сказал ничего, и он заозирался и подозвал монахиню, ухаживавшую за человеком рядом с ними. Лицо у нее простое, как камень, под чепцом, и она вздохнула, и подошла, и спросила, чего он хочет. Он пытается что-то сказать. Я никак разобрать не могу.

Монахиня посмотрела на него. Резчик поманил пальцем, и она склонилась, а он пошептал ей на ухо. Она подняла голову. Вам надо на него налечь, сказала она.

Что он говорит?

Монахиня выпрямилась, и нахмурилась, и вернулась к другому человеку. Затем быстро проговорила слова. Говорит, вам надо уйти.

* * *

Он проехал мимо мельницы, четырехэтажной и растопырившейся у реки, и переправился по крутому деревянному мосту. Под деревянными балками день притух, а накат реки гремел вместе с усиленным грохотом конской поступи. Он ощущал, что животное проголодалось, и подгонял его, пока деревья не рассеялись и дорога не вывела на деревню. По-над дымившимися трубками бдели двое седобородых. Через дорогу мальчишка со сгорбленными плечами метал подковы на костыль, вбитый в землю. Он проехал мимо школьного здания и двух высоких домов, выкрашенных белым, и направился к постройке из темного дерева с вывеской таверны, перекошенной над дверью. Спешился и позвал через дорогу.

Мальчик.

Юнец повернулся и встретил чужака прищуром либо озадаченным, либо встревоженным, либо и таким, и сяким.

Принеси этой лошади корму и воды.

Он привязал лошадь к столбу и вошел в кабак. Внутри смердело людьми немытыми, а пивом давно выдохшимся, и двое мужиков сидели за угловым столиком. У очага спал пес с цепью вокруг шеи. За стойкой округло гнулся человек с жесткой щеткой седых волос и разглядывал чужака на его хромой ноге. Фоллер встал у стойки, и возложил на нее кулаки, и кивнул. Бренди с портвейном, сказал он. Старик глянул на него снизу вверх и почесал голову. Одно есть, сказал он, а другого нету, но дайте-ка схожу погляжу.

Он повернулся, и наклонился, и пошарил, и извлек откуда-то бутыль всю в пыли. Выставил на стойку винный стакан и наполнил его из двух бутылок, и Фоллер его взял и прошел к огню. Взял кочергу, и сунул ее в пламя, и подождал, и даже не глянул на мужчин, наблюдавших за этим представлением, и вынул ее, и сунул, раскаленную докрасна, себе в выпивку. Вылакал содержимое, и облизнулся, и снова поставил стакан на стойку.

Еще.

Буфетчик налил. Старая военная рана, сударь?

Фоллер задержал пристальный взгляд на ряде пыльных бутылок за головой буфетчика и посмотрел в зеркало на мужчин у себя за спиной, которые теперь занялись своим делом. Буфетчик сам себе пожал плечами. Просто спросил.

Фоллер кивнул на стакан и улыбнулся, и буфетчик откупорил бутылки, и наполнил, и он отошел на шаг от человека, как будто само его присутствие стало теперь навязчивым. Вернулся к огню, и нагрел выпивку, и снова дошел до стойки. На этом всё, сказал он. Протянул руку к куртке, и сунул ее в карман, и подержал там. Пошарил и обыскал себе другой карман, а буфетчик с интересом за ним наблюдал, и Фоллер на миг остановился, как будто перебирал в себе мысли, а потом улыбнулся.

Полагаю, у меня тут незадача. Я, кажется, потерял бумажник в реке.

Буфетчик поднял бровь. В реке?

Вчера при переправе упал. Почти всех своих вещей лишился, лошади тоже. Пришлось новую позаимствовать.

Ну, об этом вам следовало подумать прежде, чем заходить сюда и пить мое спиртное. Буфетчик умолкнул и посмотрел в воздух, как будто там могло отыскаться висящее решение, которое устроило б их обоих.

Задержитесь?

В этих краях нет.

Ну, заплатить вам придется.

Фоллер посмотрел на него, отметил широкий нос этого человека и розовое безволосое лицо и встал. Как насчет замять покамест? Это ж всего-навсего выпивка.

Буфетчик выпрямился и почесал подбородок. Уходить, не заплатив, нельзя.

Фоллер повернулся к выходу, и буфетчик крикнул. Эй, Джона. Этот чужак вот говорит, что платить не собирается.

Раздались скрежет отодвигаемых стульев и звуки двух человек, подымающихся на ноги, а пес возбужденно пристукнул хвостом. Фоллер развернулся навстречу надвигавшемуся пристальному взгляду двух квадратных шестифутовиков, Джоной, догадался он, звали человека постарше и седого, который кивнул буфетчику. На другом был приплюснутый нос кулачного бойца. Они смотрели на чужака снизу вверх. Отдайте человеку его деньги, сказал Джона. Фоллер следил за их руками, пока тот говорил, видел, что у Джоны руки покоятся долго и легко, а вот у второго начинают медленно сжиматься в кулаки.

Мужики, вас это не касается.

Теперь касается, произнес второй.

Фоллер улыбнулся. Вам не захочется касаться до того, что касается меня.

Мужчины переглянулись. Заговорил Джона. Вы, может, парняга и здоровенный, но нельзя ж вот так запросто приходить сюда и бесплатно пить спиртное этого человека. Пока он говорил, второй сделал шаг вперед, проворно размахнулся кулаком, метя чужаку в живот. Фоллер быстро отшагнул назад, и тем же движеньем выхватил пистолет, и перевернул его в руке, пока не перехватил его, как дубинку, и тылом его не врезал тому человеку прямо в лицо. Треснули хрящи носа, и хлестнула кровь, а пес ринулся вперед, гавкая. Человек, вереща и хватаясь руками за нос, рухнул, а Фоллер повернулся к Джоне и крутнул пистолет в руке так, чтобы ноздри его смотрели в лицо старику. Тот побелел и сделал шаг назад, подняв руки в воздух, не отводя взгляда от оружия, а буфетчик принялся умолять. Не нужно никакой мне платы. Платить не надо. Просто уходите, вот и все.

Фоллер повернулся, и сунул пистолет обратно себе под ремень, и дотянулся вдоль стойки до бренди, и прихватил его с собой.

* * *

Закат, и ехал он к гостиному двору, а узор пения цикад спутывал воздух. Лошадь он подвел к пристройке и сделал несколько глотков из бутылки. Желтая псина шла за ними, следила с обочины, как будто бы ждала человека и лошадь, смотрела снизу вверх искоса, стояла, виляя хвостом, и Фоллер прошел мимо пытливого носа псины, поднялся по ступенькам крыльца и шагнул внутрь.

Горел огонь, и возле него, поникнув плечами, сидел чужак, черпал ложкой фасоль из миски, подносил ко рту, скрытому несколькидневной бородой. Фоллер окликнул тетку с зобом, и та появилась с потным лицом, а на бедре корзина с кусками мяса.

Хочу вымыться у вас в бане.

Тетка быстро кивнула. Позову, когда вода нагреется.

Фоллер повернулся к лестнице, а тетка подалась за ним следом.

Другу вашему? спросила она.

А что с ним?

На него ужин тоже готовить?

Сегодня нет.

Фоллер поднялся по лестнице, прихрамывая, и закрыл дверь в свою комнату. Взял котомку Макена и пошарил у того в пожитках. Рубашка да ложка, запасная жестянка табаку, а на дне он обнаружил карманные часы. Взял жестянку и сунул себе в карман, а часы взвесил на руке. Они были в серебряном корпусе, а сзади гравировка. Уильяму Навсегда, С Любовью, Китти. Время в них остановилось, а на стекле имелась трещинка, и он покрутил их указательным и большим пальцами. Поглядел на них, и поднес к уху, и встряхнул, но прибор так и остался сломанным. Он кинул их обратно в котомку, а ту бросил в сторону двери. Скрипнула кровать, когда он на нее сел, и он скинул с ног сапоги и вновь осмотрел икру. Прижженная плоть почернела и сочилась, и он перевязал ее наново, и лег на кровать, и перед тем, как закрыть глаза, хлебнул бренди.

* * *

Тихие шаги в коридоре, и он резко сел, а потом в дверь постучали.

Господин Фоллер? Вам вода в бане готова.

Он обул ноги, и хлебнул еще разок, и открыл дверь, и окликнул тетку, которая уже направилась к лестнице. Она остановилась, постояла, окутанная саваном темноты, зверьком суетнулась к нему. Он ей отдал пожитки Макена. Теперь в темноте он увидел, что она по-прежнему держит свою шею с зобом стыдливо. Сожгите все это, сказал он. Тетка тогда повернулась и странно посмотрела на него.

Она вывела его на задворки к бане. Та из волнистого железа стояла в тускневшем вечере под деревом рядом с загоном для свиней, и она повесила ему внутри лампу на дверь. Деревянная ванна была широка, а края истерты, и наполняла ее парящая вода. Она закрыла дверь, а он вынул из кармана трубку и спички положил на пол при ванне. Снял с себя одежду и развернул ткань с ноги. Трубку набил табаком, и перемахнул ногой через край, и опустил крупное свое туловище, а за ним и раненую ногу. Кровь темными чернилами расцвела в воде. Он откинулся спиной на стенку ванны, а потом снова наклонился, трубка свисала из угла его рта, и он изогнулся телом за край ванны так, чтобы нашарить на полу спички.

Огоньку ищете, мистер?

Щелчок взведенного ружья, и Фоллер дернулся и воззрился на свой пистолет, оставшийся на табуретке поверх его одежды, не достать. Из столпа тени вышел сумрачный очерк человека. Проку вам с него там никакого, сказал человек.

Фоллер развернул в ванне тело обратно, и жестко уставился на человека, и улыбнулся. Это как поглядеть, сказал он. Не будете любезны огоньку?

Человек потрещал коробком спичек и кинул их ему в ванну, и Фоллер перехватил его в воздухе. Только не намочите, сказал человек. Мокрые спички докука, каких мало.

Фоллер раскрыл коробок, не сводя глаз с человека, и чиркнул спичкой, и поднес огонек к трубке. Дал спичке медленно догореть до указательного и большого пальцев и положил ее обратно в коробок, тот метнул обратно незнакомцу. Откинулся назад, выложив руки на бортик ванны.

А сами вы будете?

Кем же я могу быть? Народ в Филадельфии огорчите и уж точно со мною столкнетесь.

Я могу поговорить с теми, кто вас послал?

Вы со мной говорите.

Фоллер воззрился на человека. Вы с тем другим отрядом вместе?

Всегда только на себя работал.

Человек шагнул вперед, и Фоллер узнал в нем того растрепая, которого видел у очага, когда тот сербал фасоль. Отругал себя под нос, ибо увидел, что теперь человек этот чисто выбрит, те согбенные плечи выпрямлены, а ружье направлено прямо на него.

Побриться успели, сказал он.

Нет смысла подходить к делу непрофессионально.

Полагаю, теперь хотите, чтобы я оделся и отправился вместе с вами в Филадельфию?

Это будет не обязательно, ответил человек.

Фоллер не отводил взгляд, трубкою затягивался поглубже, дым завивался вниз, отрастая перьями жара у него в легких, и он его держал внутри в раздумье. Снова выдул его, уверенный поток его густел в сторону другого человека. Всяк пожирает другого, сказал он. Так оно и есть, не считаете?

Наверное.

Он перегнулся, и положил дымившуюся трубку на планчатую землю, и взял вехотку и брусок желтого мыла, и намаслил вехотку, и принялся мыться. Провел тканью вдоль всей длины рук своих, и вымыл подмышками, и оттер громадную плиту своей груди, а затем намаслил лицо и ополоснул его. Закончив, он подогнул колени и очистил себе ноги, а потом дотянулся и вымыл стопы. Сложил вехотку, и положил ее наземь, и снова откинулся в ванне.

Я начал замечать, что, какие б расчеты мы ни делали в жизни, они уничтожаются происшествиями или деятелями, какие нам не подчиняются. Вы не считаете, что это правда?

Человек не ответил.

Вам действительно нужно об этом задуматься. Вся эта белиберда про то, что судьба только наша. Как это провинциально. Каждый человек, каждая нация считает, будто держит в узде мир, который швыряет их туда и сюда, как крепкий ветер. Я вам скажу, всегда найдется кто-нибудь гораздо могущественнее вас. Подумайте об этом. О жуткой этой красоте. Как она там лежит, незримая, и вас поджидает. Каждая судьба, каждая жизнь, каждая повесть проглочена силами больше. Моя теперь часть вашей. Ваша часть чьей-то другой или чего-то другого, когда время придет. Так далее, ад инфинитум. И больше ничего-то в этом нету.

Фоллер начал склоняться вперед, нагнул плечи.

Мужчина позволил словам повиснуть в воздухе, и между ними стеною встало молчанье, а потом тот заговорил. Довольно странный вы тип, чтобы такими делами заниматься, какими занимаетесь. Но знаете, я уйму времени сам с собой провожу, размышляя между собою и седлом, и придумал не много чего, но вот что уж точно придумал – разница между человеком и зверем в том, что мы способны вообразить себе будущее, а они нет. Но не лучше их мы потому, что не можем его предсказать. Вот в чем вся закавыка-то. А на тот случай, коли вам интересно, до пистолета своего добежать вы, конечно, можете, но вот это кремневое у меня стреляет тройным.

Фоллер взглянул вверх на человека, вперился в него взором и улыбнулся. Да и впрямь.

Руки он положил на бортик ванны и медленно поднял громадное свое туловище над нею, слябы воды стекали с белых боков плоти его, и стоял он там, улыбаясь и голый, яблоки глаз его громадно взирали на человека, начал медленно выбираться из ванны, стрелок сделал шаг назад, я вас уже предупредил, больше ни шагу, Фоллер продолжал, не отрывая взгляда от человека, выходить из ванны, словно нечто колоссальное, которое двигалось вне пределов отмеренного времени, первобытное вздыманье, влажно, медленно, и вот уж накинулся он на пистолет.

* * *

Она услышала выстрелы – раз-два – и стала ждать, и услышала три, и отложила веник свой, и легким шагом проделала путь к двери, выглянула сквозь щелочку в сумрак. Увидела на задах человека и понаблюдала за его движеньем, как тащил он, согнувшись, тело на вид чересчур тяжелое, руки вздернуты в подмышки, из чьих гнезд болтались расслабленные члены, масса подымалась вопреки праздным намереньям мертвой тяжести. Тренье влекшихся стоп, и вот человек остановился у проволочной изгороди с мелкой ячеей. Человек свалил тело наземь, и подошел к оградному столбику, и пнул его, чтоб расшатать, и вынул его из земли. Высвободил еще два столбика, пока земля не выположилась беззубым ртом, и она увидела, как человек вновь наклонился и подхватил тело подмышки. Протащил его дальше, а потом остановился и покатил труп, ослепительный в своей лунной и промокшей наготе, к оцепенелым свиньям.

* * *

Полночь давно миновала, когда на стоянку призраком заехал всадник. Животное бесшумно, словно бы знало нужды своего ездока, который спешился в темноте у паучьего дерева. Скользил он тенью по всему участку, покуда не отыскал их двумя парами, спящих, не увидел индиговые белки́ облачений их, и не добудился их, нянькая, и не проворчал им, чтоб не шумели. Ваша работа тут окончена, сказал он, и заставил их встать, и намерения свои наглядно подкрепил тычками под ребра стволовой сталью своего пистолета.

* * *

Люди проснулись в сумраке зари, каждый рад, что до сих пор в теле. Сели, размазанные, у костровища, и припасы у них кончались, а виски и вообще чуть не весь вышел, и посмотрели они на то, что осталось, и некоторые на это набросились. Остальные чесались себе или сбивались в кучки и с ожиданьем смотрели в сторону устья лощины, не видать ли где признаков Даффи, хотя каждый знал в недрах существа своего, что десятник не вернется. Никому не хотелось этого говорить, но они все равно что сказали, когда выяснилось, что монахини тоже всё бросили. Известие это они восприняли как люди, приученные к неожиданностям, и снова сели с тем, чем занимались, а такого было вообще немного.

Они праздно стояли или рассиживали за картами, но душу в игру не вкладывали, ибо каждый втайне спрашивал себя, не заболеет ли и он, а потом один встал и кивнул на устье лощины. Человек верхом едет, сказал он. Они повернулись и посмотрели, как подъезжает всадник, туча пыли взбита копытами за его животным. Лицо у верхового было повязано шейным платком, а шляпа надвинута низко на глаза, и они увидели, что лошадь что-то за собой тащит. Всадник поравнялся с болотистой низинкой, в которой располагалась стоянка, и натянул поводья, не доезжая ограды. Они посмотрели, как отвязывает он веревку и швыряет ее наземь, и вот уж развернулся и ускакал прочь. Мужчины встали и подошли туда, где останавливался он, и увидели, что оставил он тело. Лежало оно ниц в грязи с петлею на шее, и Мелок его перевернул носком. Физиономия у человека была вся исцарапана и стерта до крови, зубы выбиты, а десны кровоточили, и увидели они, что это тело Мориса. Под всею кровью губы его были серы, а белки глаз буры, а конечности темны от его собственных испражнений. Люди стояли пораженные, а кузнец медленно подбрел к ним и поглядел на тело. Вздохнул, потирая себе усы тылом ладони, и отошел прочь, и вернулся, нянькая старого мула с тележкой. Погрузил на нее тело, и Койл за ним понаблюдал и подошел. Какого хрена? спросил он.

Вновь кузнец вздохнул. Тут вокруг такие люди, кому б хотелось, чтобы ваша братия только своих держалась, сказал он. Просто так вот оно есть. И он повернулся и повел мула прочь.

* * *

Койл сходил в палатку лазарета и поглядел за Резчиком, заметил, насколько тот ослабел. Тело его натянулось, а глаза раскинулись вширь, словно у того, кто взирает откуда-то издалека, а дыханье простое дополнение к существу его. Поглядел он на других недужных, ссохшихся и высохших, словно дряблое дерево, выброшенное на берег морской, а потом Резчик повернулся к нему и прошептал. Койл нагнулся расслышать.

Поговори со мной, сказал Резчик.

Что тебе сказать?

Хоть что.

Койл поглядел на него изумленно, а потом заговорил.

Помню что-то вроде сна с ночи. Весь день про это думаю. Такое настоящее, что будто сам там был, знаешь? Будто кусок его с собою прихватил.

Резчик на него посмотрел. Где был? спросил он.

Койл улыбнулся. Утро там яркое через край, так-то, а я в лесу, у меня в руке топор, а лес вокруг меня весь густо чеканный. И во сне я знал, что вернулся домой.

Резчик снова зашептал, голос почти что не услыхать. У меня в кармане.

Койл нагнулся над ним, и сунул руку ему в карман, и зацепил в нем что-то такое, что пальцы его немедленно распознали всего лишь на ощупь, и он это вынул. Ленточка.

Резчик прошептал. На дороге. Так и не выбрал время.

Койл лишь взирал на нее, а потом кулак его на ней сомкнулся.

Валяй, сказал Резчик. Езжай домой.

Койл разжал кулак, и сложил ленточку, и сунул ее себе в карман, и взялся потом за руку Резчика, и туго сжал ее. Вот же хрен ты старый.

* * *

Он прошагал по выемке, мимо мужчин, сидевших ссутулившись, и никакого прощанья им не уделил, ничего не сообщил им о своих намерениях, что собирается он сбежать от фигуры смерти, коя за ним по следам, что намерен он добраться до дому, что ему жену и дочь лицезреть нужно и он так и сделает, но пока шагал вверх по краснощебеночному склону, мысли его начали на него давить своей тяжестью, и он, дойдя почти до вершины, вынужден был сесть на скальный выступ, чтобы подумать.

Подумал он о своей жене, сломленной на кровати, и о свете раннего утра в домушке, и о малости детки своей. Не больше почти что его руки, слизь обтекает пленкой все тельце ее, а глазки еще не открылись. Красота. Повитуха сказала, что нельзя его вовнутрь пускать, но он ей не внял и посмотрел, как она подносит нож к пуповине у детки на животике, режет ее, чтоб дать детке жизнь самостоятельную, радость, как свет прорывается излиться из него. Еще подумал он об отце своем, и о том, когда был ребенком, и о спокойном поощренье от человека того, вкопаться рукою вовнутрь животного, ухватить за голяшку и затем дернуть, пока жизнь не хлынет к нему тем тоннелем, жизнь клейкая и сине-ахающая, и отец его вдувал жизнь в нее собственным своим ртом, а он стоял и смотрел, гордость его раздувалась.

Под собою видел он лощину, всю разодранную до мяса, между тем как мужчины сидели, будто камни, вольными кругами, и тут взбрела ему в голову мысль. Не могу я бросить умирающего. Просто не могу. И глянул он на небо, как будто мог у него что-то вызнать, но тому, что увидел он, было нечего ему сказать, и он вытащил ленточку из кармана и посмотрел на нее, и увидел он лицо своей крохотули-детки, и дал себе слово, поднес ленточку к губам, и положил ее потом обратно в карман, встал и двинулся обратно вниз.

* * *

Ну-ка, ребятки, сказал он. Этим людям тут помочь надобно. Их нельзя оставлять самих по себе. Надо их отсюда вывезти.

Он смотрел, как голос его их омывает, люди напустили на себя такой вид, что безмолвно говорил об их безразличии, и он повернулся и подхватил два ведерка. Сходил к водоспуску, проводившему поток воды под насыпью, и подставил оба, пока не переполнились. Каждому недужному, кто мог пить, дал он отхлебнуть воды и тряпицею смочил им лбы. Закончив, подошел к тачке, и вывалил из нее землю, и откатил ее обратно к палатке.

Небо такое безоблачное, что казалось, будто веки земли разлепились, чтобы солнце молотило воздух. Люди наблюдали, как он тужится, тяжесть Резчика то и дело сбивала его с равновесия пяток, и он тащил бессильного, подхватив его под руки. Доволок его до тачки, и загрузил в нее, и покатил ее шатко к ним. Поравнялся с ними и остановился.

Вы что, не понимаете, что нам конец, если мы тут останемся?

Мужчины ответили пустыми темными лицами, рты их немы, а глаза неловко уставлены куда-то еще.

Вчера еще четверо заболело, а потому число дошло уже почти до половины ватаги, даже забывая про тех восьмерых, кто уже скончался. Грузите этих ребят и вернемся в дом Даффи, да поможем этих ребят вылечить, и нам самим заплатят, потому что здесь сидючи ничего мы себе не добьемся. В таком виде от вас никому никакого проку.

Люди посмотрели на Койла, а потом на Резчика, обмякшего полумертвым в тачке.

Один встал и заговорил. То был Томпсон. Мужик прав. Но этих нужно оставить тут, а уходить самим. Так мы только сами дозу вот этого себе получим.

Уйти-то можете, но тогда окажетесь ничем не лучше тех, кто сбежали, сказал Койл.

А я и не говорил, что я чем-то лучше.

Встал неповоротливо Мелок и склонил серые старые глаза к тугогубому лицу Томпсона, а затем повернулся и показал вдоль участка.

Понести их можем вон в тех.

И он пошел, руки в стороны растопырив, словно какое-то пугало, и Койл повернулся и пошел за ним. Некоторые встали, а другие неохотно двинулись следом. Оставшиеся там же, где были, наблюдали угрюмо, кое-кто сложили руки, а иные и вообще делали вид, будто не смотрят. Они отвязали дремавшего мула, и реквизировали изможденную лошадь в яблоках, и впрягли их в пару подвод, и не обращали внимания они на недоумевающий взор кузнеца. Койл развернул мула кругом и повел его к палатке лазарета.

Люди зашли внутрь и принялись выносить недужных. Лица их корчились от страха и отвращения, но они поднимали больных на подводы все равно и затыкали себе уши, чтобы не слышать стонов. Выносили одного, когда кто-то велел положить его, и они так и сделали, и склонились над ним. Заговоривший нагнулся и возложил тыл руки этому парню на рот, губы что сухая бумага.

Этот вот умер, ребята.

Они постояли и посмотрели на тело. Губы у него были сине-бурые и натянулись на десны так, что в смерти он остался с кривой усмешкой.

Закройте ему кто-нибудь глаза.

Присевший на корточки подался вперед и прижал их так, чтоб закрылись.

Не можем мы никуда уходить, покуда его не похороним.

Уж точно.

Некоторые оставили недужных на подводах и понесли мертвого, болтавшегося четырьмя углами своими, пока не дошли до насыпи. Та отклонялась от них футов на десять, и земля была вся исшрамлена там, где раньше рыл могилы кузнец. Тот размашисто пришагал к ним, лицом печальный, с лопатою в руке, и принялся участвовать. Когда яму выкопали, он налег на свое орудие и взялся тереть себе усы-подкову.

Древесины больше нет. Кладите прямо так.

Тело смеялось над ними своею застывшей ухмылкой, и они принялись заваливать его лопатами, глина комкалась вокруг трупа, и крошки падали мертвецу в рот. Из ямы жарко подымалась пыль, и посверкивала она, перемешиваясь к небу, и мужчины прикрывали от нее глаза. Когда всё закончили, кузнец рукавом вытер пот со лба и кивнул на стоянку.

Сколько вас осталось? спросил он.

Меньше половины, ответил Койл.

Вы, стало быть, уходить метите?

Почти все.

Тогда с этим осторожней. А потом глянул через плечо. Меня там ужин ждет.

* * *

Вверх к горловине оврага прошли они, словно шествие драных кающихся, спотыкающихся под тяжестью грехов своих. Пыль плясала и выплескивалась с трясущихся подвод, что стали им сочетаньем членов, меж тем как человек, кроваво одичавший от виски, плясал, задирая колени, высоко и одержимо. Местность клонилась вверх к солнцу, а жара спускалась на них и вдавливала воздух им в дыханье.

Подводы ныли под тупую музыку впряженных животин, а люди молчали, покуда один не глянул вверх долины, где из блеска солнца увидел, как кто-то движется. Там люди ждут, сказал он. Пред ними высились очерки других, людей на сильных лошадях, с ружьями, склоненными у колен, и умы рабочих недоумевали, что это еще за неурядица их ждет. Они поднимались дальше по склону, пока не вышли почти на макушку, и лошадь сделала шаг вперед, седок на ней седовлас, со впалыми щеками, и он плоско выставил руку в воздух перед собой и заорал им.

Вы, ребята, никуда не едете.

Сомненье в пятках у них, но шествие тыкалось шажками дальше, пока человек не закричал им снова. Вы меня слышите, сучьи дети? Вы ни на шаг дальше не пойдете.

Люди спереди остановили животных и рассмотрели собрание перед собой. Вид чистых мужчин с шейными платками на лицах, и Койл углядел, что один из них был фермером, которого он уже видел.

Ни шагу больше, говорю вам, произнес вожак. Забирайте болячку свою обратно вниз, где вам самое и место, и чтоб ни одного клятого тут не видали подле здешнего доброго народа, семейного и прочая. Ваша братия остается в лощине, а если думаете, что нет, расплачиваться вам в преисподней. Вы меня слышите? Говорю вам. Стая больных собак.

Два верховых с ним рядом подвинулись вперед. Один отхаркнул слизью, и опустил шейный платок свой, и сплюнул в их сторону. Животные упирались на склоне, стараясь сдержать тяжесть своей поклажи, а некоторые прикинули, что человек этот, должно быть, блефует. Переглянулись они, ища друг у друга ответов, пока один не двинулся вперед, остальные колебались, если не считать того, кто вел мула, тот поглядел на это и двинулся следом. Двое верховых подняли ружья в воздух, и один выстрелил поверх голов рабочих, и животные от выстрела вздрогнули. Мужчины пригнулись пониже, если не считать шагавшего, который прямо смотрел на людей напротив и продолжал идти, пока верховой в шотландке и на рыжем мерине не поднял ружье свое от колен и не выстрелил. Метил он в голову, и выстрелом шагавшему начисто снесло ухо. Единственная капля крови расползлась по его рубашке, и он уставился на нее, не веря своим глазам. Руку он поднес к уху и отнял ее всю мокрую и красновато-бурую, и свалился он наземь от потрясенья, и в пространстве после выстрела, как прозвенел он, впряженные животные взялись бунтовать. Койл туго натянул поводья лошади, зашептал ей, нянькая, удерживал ее на месте, а вот мул поблизости вздрогнул так сильно, что развернулся как бы убегать, тележный груз смертельно пристегнут к телу его, и накренился он сам, и подводу с грузом людей накренил. Тот, кого подстрелили, на четвереньках ало встал с земли, драный шмат там, где некогда у него было ухо, и бочком побежал вниз по лощине, другие вокруг него разбегались, склонивши спины, а те, кто остались, сдались руками вверх.

Стрелки над ними ничего не сказали, лишь смотрели они, позволяя людям собрать разброс тел из-под обломков, оставленных мулом со сломанной шеей, каждый человек поднят и уложен на оставшуюся подводу, хотя кое-кто видел, что те уже умерли.

* * *

Тела тех, кто еще были живы, и тех, кто умерли, они взяли и разложили на земле, и кто теперь жив, сказать было трудно. После они не знали, что делать, кроме как сидеть, и потому сидели все вместе и наблюдали за небом, громадным синим постоянством, окрыленным в вышине белым, и смотрели на безмолвные скаты лощины, не понимая толком природы своего ужаса. Им не хотелось иметь ничего общего с другими, которые выбрали остаться и сидели теперь немо поблизости, ошарашенные недавним зрелищем и слишком пристыженные, чтоб разговаривать. Когда проголодались, некоторые встали и подошли к огню, изгои, сидевшие вокруг, и как только оказались они там, как пустили в дело кулаки.

Человек с драным ухом сидел сам по себе, хлебая виски, к голове приложен ком мешковины, и они поглядели, как встает он и колобродит немного, а потом опять садится, и не были уверены, смеется он или плачет, ибо воздух упруг был от безумия.

Койл отправился искать Резчика и нашел его, выложенного меж двумя другими, и увидел он, что тот мертв. Нагнулся он к нему и почувствовал, что кожа у него на щеке остывает, несмотря на жар от земли, и закрыл он ему веки.

Тело он взгромоздил на себя так, чтобы перевалилось ему через плечо, и пронес его по лощине. Уложил у осокоря и пошел к рабочим сараям. Нашел кувалду и размахивал ею против постройки, пока древесина не пошла волдырями, а потом не лопнула, а когда распалась она, он взял молоток и выбил из дерева начисто все гвозди. Пилил и сколачивал он древесину в форму ящика, а когда был тот выстроен, он встал и обнял его обеими руками. Прошел с ним в обнимку к насыпи в лощине, и положил на забученную землю, и вернулся, и поднял тело, и взвалил его опять себе на плечо.

За западной стеной лощины день гаснул, а он взял лопату и принялся копать. Почва беззаботная, густая от суглинка и камня, зубья скалы огрызались из пыли, а он копал яму в три фута глубиной. Тело Резчика он сложил в ящик и стащил его в яму, а потом встал над ним. Земля пред ним растленна и преисполнена насилия.

* * *

Как только поговорила с Малюткой Падди Доэрти, пошла я искать Бриди, отправилась в дом к ее семье в Баллилиффене, а они мне там сказали, что нету ее. Отправилась работать в Тирон, сказали, а я порасспрашивала, и в Страбан меня подвез добрый человек, который из Дерри ехал аж до Монахана. У меня ее адрес был, и я нашла, где она работала, – в доме у крупного фермера милях в десяти за городом.

Белое двухэтажное здание, так-то, и собака его охраняла, что мне чуть ногу не отгрызла, но я все шла и шла. Чуть ногу не отгрызла мне, ей-же-ей. Я толком не была уверена, как она выглядит, но как увидела, сразу лицо ее вспомнила, бо видала. Тихонькая бабонька такая, так-то, с лучистыми голубыми глазами и крохотным подбородком, словно сама в себя сгорбилась вся, и все-то рассказывает она шепотом. Когда я сказала, откуда приехала, она ответила, что разговаривать об этом совсем не хочет, и печально мне улыбнулась, и закрыла дверь у меня перед самым носом.

Жуть как я на нее расстроилась, ей-же-ей, и ушла, а собака на меня гавкала, но близко не подходила, и я уже на дорогу вышла за ворота, как слышу, зовет, и тут же вот она уже у меня за спиной. Бежала ко мне, юбку подобрав, и сказала, дескать, простите меня, но ей не хотелось никаких хлопот от этого, и еще сказала, что знает, кто я такая и с чего мне это нужно знать.

Она мне рассказала, что всегда держала ухо востро насчет того, что происходит, и знала почти все, что бывало в доме, и я у ней спросила, отчего начались все неприятности, и она посмотрела на меня, а потом просто покачала головой.

Она сказала, что от Хэмилтона одна докука была, пил он все время да отцовы деньги спускал, да и с головой у него не все ладно. Потом она сказала, никакой веской причины этому не было, вообще никакой. И я, помню, снова заплакала, ничего с собою поделать не могла, и сказала ей, в каком это смысле не было. И она посмотрела на меня, глаза у нее тоже на мокром месте стали, и она меня за руку ухватила, и я помню, что в руке у ней озноб чувствовался, который я ощутила до самой кости, и она сказала, что однажды была в судомойне и подслушала, как Хэмилтон с Фоллером толковал и говорил, что хочет Колла выгнать вон. А Фоллер его в упор не желал слушать, потому что уж такой он человек, и Хэмилтон вечно пытался на него давить, и потом Фоллер наконец спросил у него, что он натворил такого, и Хэмилтон сказал, что мимо Колла по дороге проехал в тот день, и Колл перед ним шапку не снял.

* * *

Может, и есть для нас какой промысел, какого мы себе сообразить не умеем, но я уж утомилась его искать. Мать Колла мне сказала перед тем, как помереть, – ай, память о ней, слабой совсем, до сих пор стоит перед глазами, я и думать про это теперь не хочу. Но перед тем, как отойти, сказала она мне, что в этой жизни можно лишь научиться принимать утрату. Я всегда об этом думала после, считая, что она не права, но я уж сейчас вся измоталась, надеясь опять его увидать, и смекаю, что она, может, и права была. Входишь в этот мир ни с чем, так уйти из него с чем-то не можешь. Да только мне нужно сильной быть ради детишек, ей-же-ей, и нужно дальше надеяться, что он вернется, вот и все. В смысле, ты только погляди на него, Бригита[9], глянь на румяные красные щечки у него, ну вылитый ж он. И назвала я его в честь отца. Ну не загляденье ль?

* * *

Они сидели запечатанные в темноте, нахохлившись, как и прежде, отдельными кучками, а воздух жарок, как в преисподней. Лица их освещали дрожкие костерки, а глазницы им затапливало тенью, словно это в глазах у них тьма смерти и залегала. Раздор промеж ними и раздрай в их сердцах, и слушали они землю безмолвную, и потреск с шипеньем огня, и слышали зовы тех, кто с тех пор занедужили. Люди ползали в потемках, ища, где б им опростаться, а прочие вокруг слышали стоны их и старались не слушать. Опорожнили они последние кувшины виски себе в чашки, а затем выпили воду, и никто из них не проголодался.

Поверх лощины наблюдал он огни факелов, что мерцали и двигались медленно, словно толстые светляки. Небо пылкое от звезд, и он мог разглядеть очерки недужных людей, свернувшихся повсюду вокруг, а к востоку гряду медленно закручивавшихся книзу темных туч.

Он ушел в палатку и лег вместе с другими спать. Закрывает глаза. Лежит в баюканье воспоминанья и проваливается в темную яму ее, и она поворачивается и улыбается, и он сейчас с нею, а в ночи ничего особенного. Поднимается он вневозрастный по каменистой тропе под склоняющимся цветом колючей сливы. Светло теперь, послеполуденье. Свет золотой, и оглаживает он ей волосы. Свет на загривке у нее, и он ее держит за руку, и тепла ее плоть. Собачий шиповник и бузина, и пчелы ныряют, опьянев от сладко надушенного воздуха. Позвякивающий хохоток ручейка, и они его перешагивают, шагают мимо дома бледного и не бдящего, восходят по склону, пока на середине его не садятся. Из воды скалисто поднялся остров Глашеди, старикова голова моря наблюдает бело за кружащими птицами. Земля, воздух и море, и она шепчет шумно ему на ухо.

И он думает. Что это оно и было.

И он заметил, что проснулся, и ощутил он, что и другие тоже. Воздух застоен от жары, и увидел он, как некоторые сели и прислушиваются. Он навострил уши к низкому рокоту, доносившемуся откуда-то позади них, а потом кто-то встал и закричал. Лошади. И вот уж налетело на них, и его осенило, что это. Первый выстрел скатился с лощины лязгающими сотрясеньями, а за ним другой, когда люди кинулись наружу из палатки. Вокруг них сплошь топот копыт и мазки огня от факелов, которыми размахивали всадники, окружавшие их, перемещенья какого-то сумасшедшего танца войны. Он увидел, как с лошади соскакивает человек с ружьем в руке, и он его наставил, входя в палатку, что миг спустя вспыхнула изнутри сотрясеньем белого света, мгновенный обман зрения, как будто высветило ее зарницей, а после сразу вновь затянуло во тьму. Он услышал треск выстрела, какой последовал, и палатка опять осветилась и потемнела, а воздух вокруг него принялся биться горьким светом, громом от стрелявших ружей, и завопили люди. Повсюду видел он мужчин с ухмылками смерти, целящих из ружей от шей, а некоторые от бока, иные же держали факелы так, чтобы стрелкам было видно, земля под ними тлела красным, как уголья. Он пригнулся пониже и побежал через заболоченную низинку, ружья фыркали едкими парáми, что незримо вились к небу, и слышал он, как они перекликаются между собой, обходя стоянку по кругу, и своих слышал он, люди тщетно взывали о пощаде, и тут он зацепился и споткнулся о тело. Поднялся, и свалился еще на одно, и оно застонало под его тяжестью. Влага крови того человека тепла у него на руках, и полз он отчаянно, а ее лицо перед ним вот оно, явнее, чем он воображал, и его поражает его яркость, и ползет он дальше, но не знает, где он, повсюду, кажется, только еще и еще тела, и земля кусает его за руки и глодает ему колени, и слышит он ее голос тихонько, и ползет сильней, ночной воздух сплошь гам грохочущей наковальни вокруг него, и вот он врезается прямо в стоящие ноги еще кого-то. Он поворачивает и карабкается назад, а потом закрывает голову руками, словно бы защищаясь от того, что человек, над ним стоящий, намерен сделать, видит, как поднимается ружье, и слышит ее голос поверх выстрела, и ясно уже ему, что́ с ним стало, удар, словно лошадь лягнула его в бок, и руки его падают обратно без толку. Яростный звон в ушах, и все равно слышит он голос ее мягко, ложись сюда, любовь моя, ложись, где кожа моя теплее, и он укладывается в нее тогда, тепло влажное в боку у него, укладывается навзничь спать супротив вращенья Земли.

* * *

Один работает кузнец, медленно и с тщаньем. Лишь одна лопата да две голые руки, и копает землю он глубоко, пока не ложится та раскрыто и радушно. Утро трачено, а щебень вокруг него красный, и смотрит он в яму, и думает, что сойдет и так. День проводит он, тужась под их тяжестью, с каждым возни и одному бы хватило, а когда набирается у него на тележный груз, он нянькает лошадь вперед и наверх к насыпи в лощине, животина медленная на запыленных своих копытах. Стоит она терпеливо, низко склонивши голову, пока человек разгружает подводу, каждого сначала взваливает себе на спину, а затем бережно укладывает наземь. Когда заканчивает, разворачивает лошадь и начинает путешествие заново. Весь день работает он, пока солнце всползает до гребня неба, а потом начинает опадать, и хоть голоден, не останавливается он поесть, а прекращает лишь, дабы задать лошади немного воды. Лошадь старается дотащить последнюю подводу с грузом, а потом кузнец ее останавливает, и разгружает подводу, и стоит один прежде, чем лопатой своей начинает закрывать землю.

Склоняется он к костровищу, и зажигает деревянный факел, и подносит его к стоянке. Холстина дымится и загорается быстро, а он поджигает каждую палатку, и вот уж затем все это место горит, стремнины черного дыма взметаются горько в воздух, а он поворачивается сквозь почернелые лужи, в которых отражается пламя, и начинает идти. И тут видит. Лежит серая в грязи – ленточка. Склоняясь подобрать ее, он смазывает с нее влажную грязь, держит миг, недоумевая, а потом отпускает, снимает ее у него с руки ветерок.

День после этого кончен под беззвучным небом, и он задирает голову и видит красное небо вечера. Запад весь увешан наступающей ночью, а дождевые тучи густы и выжидают. Ветерок вздыхает долго, сотрясает листву, что крепко лежит на суке, поджидая возвращенья осени. Земля делает шаг в тень, и птицы подворачивают себе головы. Все тогда стихает, пока тучи не лопаются настежь, дождь, что начинает падать, обширен и не замечаем. Земля стара и трепетна, и отвертывается она медленно прочь от падающего солнца.

Эпилог

Стояло утро, яркое через край, ей-же-ей, и он был в лесу, в руке топор, а дрова все густо отчеканены вокруг него. Занес топор он к небу, и на четверть вонзил в пень, и во сне начал идти домой. Роса на полях, и навел он лоск на сапоги свои, день только повис, белое насыщенье, никак не выдававшее того, что грядет, ни дождя, ни ветра, лишь громадная тишь повсюду вокруг да безмолвие, нарушенное лишь слабым дальним отзвуком собачьего лая. И шел он по тропе дальше, ярко на дороге, ярко на буке, дошел до изгиба и встал, слушая, утро почти притихло, запах земли да древесного сока, и вперед пошел он, вверх по склону, зацепил гальку и отправил ее катиться, а когда дошел до двери, стряхнул с ног сапоги и поставил ступни на сланец ступеньки, рука на задвижке, и тепло услыхал голоса их, и вошел внутрь.

Благодарности

Джерарду Стембриджу и Хьюго Хэмилтону за то, что стали щедрыми и мудрыми первочитателями. Шону Маклоклену и Шону Толенду за то, что подвергли книгу местному рассмотрению.

Питеру Лэиффу, Ричарду Оукли, Иэну Девлину, Доналу О’Салливэну, Гэвину Корбетту, Деклану Бёрку, Бёрчу Хэмилтону и Джиму Келли за их помощь и поддержку.

Всем сотрудникам покойной «Санди Трибьюн» за то, что предоставили мне отправную точку. Мэри Роуз Дорли за то, что направила меня в нужную сторону. Шинейд Глисон и Шарлотт Грейг за то, что освещали путь. Айвену Малкехи за решимость и за то, что то, что он такой агент, о каком авторы могут только мечтать, – заводной и мудрый.

Моему редактору в «Кверкусе» Джону Райли, его помощнику Ричарду Аркесу, а в «Литтл, Браун» – Уильяму Боггессу и Асе Мачник за их страсть и проницательность.

Моим матери и отцу, Мэри и Пату, моему брату Дереку и сестре Луиз за их любовь и ободрение.

Анне за ее щедрую любовь и поддержку.

Спасибо вам.

Еще два пояснения переводчика

Название романа отсылает к стихам Евангелия от Матфея (16: 1–3): «И приступили фарисеи и саддукеи и, искушая Его, просили показать им знамение с неба. Он же сказал им в ответ: вечером вы говорите: „будет вёдро, потому что небо красно“; и поутру: „сегодня ненастье, потому что небо багрово“. Лицемеры! различать лицо неба вы умеете, а знамений времён не можете». Слова Иисуса отражали древнюю народную примету, чья формулировка в том или ином виде существует, видимо, во всех культурах, в частности – в виде поговорки: «Небо красно поутру – знай, моряк, то не к добру». Тем самым название служит предвестием Великого голода в Ирландии (1845–1852), событиям которого посвящен роман Пола Линча «Благодать» (2017) о судьбе дочери Колла Койла Грейс и его сына Колли.

Некоторого дополнительного пояснения также требует исторический контекст романа. «Выемкой Даффи» называли отрезок Филадельфийской-и-Колумбийской железной дороги в 30 милях к западу от Филадельфии, строившийся летом и осенью 1832 года. Подрядчик Филип Даффи нанял 57 ирландских рабочих, только что прибывших из северных графств Ирландии, прокладывать железную дорогу в сильно пересеченной и лесистой местности. Их судьба осталась до конца не ясна, но считается, что все они погибли во время так называемой Второй холерной пандемии 1826–1837 годов, которая достигла района Филадельфии в 1832 году. Данные о смерти рабочих хранились в секрете в архивах Пенсильванской железной дороги до банкротства компании в 1970 году. В 2004–2011 годах на месте «Выемки Даффи» проводились археологические раскопки, и там обнаружили останки семи человек, причем судебно-медицинские эксперты не пришли к единому мнению о происхождении отверстий в некоторых костях, напоминающих пулевые (некоторые считали их результатом естественного разложения). Иными словами, автор разрабатывает лишь одну из версий массовой гибели рабочих: опасаясь распространения инфекции, с ними покончило местное англо-германское население, и без того плохо относившееся к ирландцам.

Примечания

1

Из стихотворения ирландского писателя, поэта, мистика и художника Джорджа Уильяма Расселла (1867–1935) «Изгои», впервые опубликованного в сборнике «Голоса камней» (1925). – Здесь и далее примеч. перев.

2

От ирл. brachán, овсянка.

3

От ирл. bodach – мужлан, неуч.

4

Серные спички изобрел английский химик и аптекарь Джон Уокер в 1827 году, а с 1829 года ими торговал Сэмюэл Джоунз под торговой маркой «Люциферы». Зажигать их можно было о любую поверхность, и они стали особенно популярны у курильщиков, хотя при горении пахли скверно.

5

Искаж. от ирл. prata – картофель.

6

«Двадцать пять» – национальная ирландская карточная игра, с 1674 года известная как «пять карт», происходит от шотландской игры «Maw», известной с 1548 года.

7

Арра (ирл., междом. arragh, arrah, ara) – выражение досады.

8

Скорее всего, имеются в виду «Сестры милосердия Благословенной Девы Марии» из католической религиозной организации, основанной в Филадельфии ирландской монахиней Мэри Фрэнсис Кларк (ок. 1802–1887). Официальное учреждение организации, правда, случилось только через год после описываемых событий, в ноябре 1833 года.

9

Христианская святая Бригита Килдэрская – покровительница Ирландии, ее день отмечается 1 февраля.

Content

Пол Линч
Небо красно поутру

Часть I

Часть II

Часть III

Эпилог

Благодарности

Еще два пояснения переводчика

Примечания