Марк Х. Парсонс

Проект 9:09

Mark H. Parsons THE 9:09 PROJECT

Copyright © Mark H. Parsons, 2022

This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd. and Synopsis Literary Agency All rights reserved

© Mark H. Parsons, 2022

© О. И. Василенко, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Посвящается моей маме

Глава 1

Не стоит ограничиваться съемкой очевидно живописного.

Доротея Ланж[1]

– МОЖЕТ ЛИ ОТ ГЛУПОСТИ РАЗБОЛЕТЬСЯ ГОЛОВА? – спросил у меня Сет.

– Еще как может, но только у других, а не у самого дурака, – ответил я.

Сет посмотрел на другой конец нашего столика.

– Ага, тогда понятно!

Мы обедали в столовой, пытаясь не обращать внимания на Била Уилсона и его приятелей, игравших в «улет-пролет». Эти умники в начале учебного года придумали десятибалльную систему оценивания девчонок. Кто знает, что им в голову стукнуло, – может, в фильме каком увидали, но фишку так и не просекли. За первую неделю семестра они успели довести систему до совершенства. По их мнению, если девчонка получала меньше пяти баллов, то на нее и смотреть не стоило. (Следуя той же логике, к любой, набравшей больше пяти, нужно было подкатить. Таким образом, на самом деле система получалась не десятибалльная, а двоичная – «да/нет», но попробуй им это объясни. Уж поверьте мне, эти парни не только сексуально озабоченные говнюки, но и к числу самых одаренных учеников школы «Ла Монтана» не относятся.)

Они продолжали свою дурацкую игру, а я искал возможности попрактиковаться в репортажной съемке. Хотелось бы, конечно, использовать «Никон», но не таскать же его весь день с собой в рюкзаке – вот и приходилось довольствоваться камерой телефона.

Я как раз решил щелкнуть какую-то незнакомую девчонку, идущую с подносом в руке к выходу. Мое внимание привлекла ее походка – уверенная и целеустремленная. Ладно, может, не только походка меня привлекла. Прежде чем сделать снимок, я выбрал такой ракурс, чтобы девушка выходила из кадра, а не входила в него, и повел за ней камерой – в итоге моя модель осталась в фокусе, а фон размылся. Как будто она идет слишком быстро, за ней не угонишься. Я мельком глянул на получившуюся фотографию. Да, неплохо вышло. Краем уха я все еще слышал непрекращающуюся болтовню Била.

– Ну, я бы дал ей семь с половиной. Семь уж точно.

– Точно! – фыркнул его приятель Тристан, будто слово «точно» его позабавило.

Я посмотрел на них. Они говорили о девушке, которую я сфотографировал. В их идиотских играх я никогда не участвовал, однако мне бы и в голову не пришло оценить ее как «хорошенькую и обычную», или что там подразумевалось под семью баллами.

– Не вздумай при ней это ляпнуть, – предупредил Райли, другой приятель Била. – Ее ж не просто так прозвали АК-47.

– Ну и? – отозвался Бил. – Прозвали и прозвали. Я имел в виду, что она ничего. Я б ей и больше баллов дал, если бы она не выглядела такой грозной. – Бил посмотрел в нашу сторону. – Верно я говорю, Сет?

– Да кто ж будет спорить с настоящим экспертом! – ответил Сет.

Бил кивнул, не заметив иронии.

– Джей? А ты что думаешь?

– Хм… Думаю… – Я помедлил, пытаясь составить впечатление о девушке. Мой ненормальный мозг вечно выдает что-то странное, и в этот раз я увидел мультяшного проводника, ведущего группу по опасной местности. – Думаю, если бы меня вдруг высадили где-нибудь в джунглях Аргентины, позволив взять с собой кого-то одного из присутствующих в столовой, я бы выбрал эту девушку.

Парни уставились на меня в полном недоумении.

– Есть в ней что-то от Че Гевары, – пояснил я.

– Ну ты и чудик… – покачал головой Бил.

За несколько минут до звонка Райли внезапно оживился.

– Эй, вы только посмотрите! Она новенькая? Вот к ней бы я подкатил! Восемь баллов! Как минимум. А то и восемь с половиной.

– Восемь с половиной? – повторил Сет, не поднимая глаз от телефона. – Это как? Не суперсекси, но лучше, чем просто секси? Полусуперсекси?

На мгновение он перестал язвить, чтобы взглянуть, кого они там оценивают. Сет не из тех, кто отпускает непристойные замечания, но я сразу понял, что девушка привлекла его внимание.

– Восемь с половиной, запросто! – высказал свое авторитетное мнение Бил и сделал драматическую паузу. – Я бы с ней переспал.

– Даже кошка не станет лизать его макарошку, хоть он яйца сметаной намажет, – шепнул мне Сет.

Я оглянулся, чтобы посмотреть на девушку. Олли! Ну да, кто же еще. И она шла в нашу сторону.

В этом году Олли перешла в старшую школу и сразу же начала безудержно модничать. И останавливаться явно не собиралась. Сегодня она выбрала стиль преппи[2]: блондинка с растрепанными волосами и изумленными глазами – ну прямо младшая сестренка Тейлор Свифт после бессонной ночи.

– Она в девятом классе, – сказал я.

– Эта помеха мне не помешает, – глубокомысленно выдал Бил.

– Ого, неужели сам до такого додумался? – поинтересовался Сет.

Они резко замолчали, заметив, что девушка приближается к нашему столку и направляется ко мне.

– Ну что, – тихонько спросила она, – отвезешь меня домой после школы?

Только близко знакомый с Олли человек понял бы, что едва заметный прищур выдает ее с головой: под умильным щенячьим выражением определенно скрывалась улыбка. Эта девчонка прекрасно понимала, что делает, и я это знал. А она знала, что я знаю.

Я помедлил, напустив на себя задумчивость, но потом все-таки ответил:

– Ладно, буду ждать тебя на парковке.

– Спасибо! – кивнула она, развернулась и зашагала прочь, ни разу не встретившись взглядом ни с одним из моих соседей по столику.

После ее ухода все повернулись ко мне с немым вопросом: «Какого черта здесь вообще происходит?»

– Джей, что за фигня? – Бил, как всегда, об изяществе выражений не беспокоился. – Ходишь весь из себя скромняга-парень, а тут, оказывается, цыпочку завел! Да еще какую! Или как это понимать?

Я молча покачал головой – мол, идите к черту, придурки, – схватил рюкзак и встал.

– Сказал же вам, она в девятом классе!

И пошел на пятый урок.

Нельзя сказать, что я пытался их обмануть. Просто не было настроения отбиваться от стаи кобелей-неудачников, уламывающих меня познакомить их с моей сестренкой.

Урок истории. Есть несколько секретных приемов, чтобы получить хорошую оценку по этому предмету – по крайней мере, в школе «Ла Монтана»:

1. Знай важные имена и даты ключевых событий (подсказка: это те самые, о которых рассказывает учитель).

2. По возможности запоминай основные сведения о них, если нацелился на высший балл.

3. Показывай учителю свои знания. Не прячься на галерке. На передних партах и в самом центре садиться, конечно, не стоит – если только ты не подлиза без стыда и совести. Второй или третий ряд, справа или слева от центра – самое то. И не забывай поднимать руку – иначе какой смысл на уроке сидеть?

4. Не доводи учителя до белого каления. Ладно, признаюсь, это у меня получается не очень. Ну или совсем не получается. Но я же не виноват, что у мистера Ларю целиком и полностью отсутствует чувство юмора.

Вот и всё. Ничего особо сложного, достаточно бездумно повторить сказанное учителем.

Точно так же, как сегодня. Я глядел в окно, рассматривая холмы на горизонте и размышляя о тех идиотах в столовой, когда мистер Ларю произнес:

– Кто может назвать военачальника, ставшего известным политическим деятелем после Гражданской войны? – Он заглянул в журнал – видимо, в поисках самого отъявленного двоечника. – Джеймисон Дивер?

– А? – обернулся я.

– Гражданская война. Военачальник. Который потом стал известным политиком. – Мистер Ларю щелкнул пальцами, словно я был каким-то дрессированным тюленем или типа того. – Ты вообще меня слушаешь?

На словах «Гражданская война» перед моими глазами появилась лента времени: вторая половина XIX века. Лента прокрутилась до периода Гражданской войны – начало 1860-х годов. Она была окрашена в голубой цвет. Казалось бы, из-за кровопролития и насилия война должна быть красной, но важнее оказалось то, что «Гражданская» начинается на «г», а буква «г» определенно голубого цвета. Некто знаменитый, чья слава не угасла и после войны, – Улисс С. Грант.

Перед глазами всплыла надпись «8+8». Светло-серая, конечно, потому что восьмерки серые. Я знал, что Гражданская война началась в 1861 году (секретный прием № 1 из списка выше), а «8+8» напомнило мне, что Грант стал президентом 8 лет спустя и оставался им 8 лет.

– Грант, – ответил я. – В 1869 году был выбран президентом США. Пробыл на этом посту два срока, до 1877 года.

Мистер Ларю смерил меня взглядом.

– Верно. Однако с этого момента советую не отвлекаться на пейзажи за окном. – Он отвернулся. – Итак, кто может рассказать о ходе восстановления…

На самом деле есть еще один секретный прием. Наверное.

5. Обладай неврологической особенностью под названием «синестезия».

Это не заразно. Не смертельно. И даже безвредно. Честно говоря, если б от синестезии умели избавляться, я бы отказался: без нее жизнь стала бы слишком пресной. Да и мои оценки бы, скорее всего, ухудшились.

Сколько я себя помню, некоторые вещи – к примеру, буквы, цифры, дни недели, месяцы – представляются мне в определенном цвете. И эти цвета никогда не меняются. Допустим, буква «а» светло-оранжевая, как апельсиновый шербет, смешанный с ванильным мороженым. В любых обстоятельствах.

Цифра 7 – всегда тонкая полоска фиолетового, а среда – широкая, скучная, бежевого цвета. Собственно, так я этот день и ощущаю. Когда кто-то говорит «среда», я сразу вижу прямоугольник с другими прямоугольниками по бокам: слева – понедельник и вторник (серого и желтого цвета соответственно), а справа – четверг и пятница (синий и коричневый… ну еще бы. Звучит, наверное, нелепо, но что поделать: на эти вещи я повлиять никак не могу.

Есть и другие проявления. Например, когда кто-нибудь разговаривает (и особенно если скучно бубнит, точно один мой знакомый учитель истории), то я вижу, как произносимые слова проматываются передо мной, словно бегущая строка в сводке новостей по телику. А иногда какие-то идеи проигрываются в моей голове в виде странных коротеньких мультиков, будто мой мозг – это студия аниме, полная обкурившихся художников.

Мама говорила, у нее было почти то же самое. Я помню, как в детстве часто сидел с ней на кухне и мы обсуждали, кто что видит.

– Какого цвета для тебя вторник? – спрашивал я.

И она отвечала: зеленый.

– Не может быть! – говорил я. – Он совершенно точно желтый. А как насчет ноября?..

Я никогда об этом особо не задумывался. Видимо, считал, будто все воспринимают мир сходным образом. А когда оказалось, что это не так, должен признаться, я был поражен.

Однажды я помогал отцу в гараже, а по радио шла какая-то научная передача о людях, у которых цвета ассоциируются с буквами или цифрами, а иногда со звуками или чем-то еще. Я, помнится, удивился, зачем они рассказывают обо всем известных вещах, но потом ведущие сообщили, что такая неврологическая особенность называется «синестезия» и встречается она лишь у небольшого процента людей.

Честно говоря, на секунду я забеспокоился, потому что название звучало будто какая-то болезнь – нечто среднее между «амнезией» и «диареей». Но потом ведущие сказали, что на здоровье синестезия никак не отражается, бла-бла-бла… возможно, она связана с творческими способностями или памятью…

На тот момент в моей голове осталась одна-единственная мысль: неужели так не у всех? Я словно увидел заголовок: «Ученые обнаружили, что некоторые люди дышат носом!» – вот как это ощущалось.

– Я почему-то думал, что большинство людей тоже такое видят, – сказал я маме, – но, похоже, я ошибался. Оказывается, это довольно редко бывает.

Мама посмотрела на меня, легонько прищурившись, прямо как Олли сегодня, и кивнула.

– Я знала, что у других не так, но никогда не заостряла внимание на твоей особенности. Потому что не хотела, чтобы ты чувствовал себя не таким, как все. Но согласись, синестезия – это здорово.

Да, соглашусь. Вот только теперь то ощущение ушло – вместе с мамой, – и, похоже, больше никто на свете не обладал ее способностью понять меня и не мог мне помочь избавиться от чувства, будто я один во всей вселенной.

Что касается сестры, то, ясное дело, она ждала меня на парковке, подпирая старую «субару-аутбэк». Да, мне до сих пор было очень странно садиться за руль маминой машины, но это лучше, чем ходить пешком. Наверное.

Пока я открывал дверцу, мимо проехал один из двенадцатиклассников на новой «шевроле-камаро» – из тех, что отец называет «поддельно-маро», ярко-желтого цвета. Мы с Олли проводили машину взглядом, оценивая потенциальное совершенство расцветки.

– Идеально? – спросила сестра.

Я покачал головой:

– На пару оттенков посветлее бы.

– Вечно ты найдешь к чему придраться… – косо глянула на меня Олли.

Глава 2

Фотографы слишком рано перестают снимать свой объект, не исчерпав всех возможностей.

Доротея Ланж

КАК ТОЛЬКО Я ВЫЕХАЛ С ПАРКОВКИ, ОЛЛИ УТКНУЛАСЬ в телефон. Должно быть, как обычно, с кем-то переписывается, решил я. Но когда мы остановились на светофоре, она повернула ко мне экран и показала фотографию модели: профессионально сделанный снимок латиноамериканки. Взлохмаченные черные волосы, щедро накрашенные тенями глаза – ну прямо вылитый енот. Весьма привлекательный, правда, енот.

– Оцени! – потребовала Олли. Наверное, потому, что минимум три раза в неделю я повторяю ей: «Не торопись оценивать других!» – Какая тебе нравится больше? Эта или… – она пролистнула к другой фотографии, – вот эта?

Если первую можно было назвать «страстной», то вторая относилась к противоположной категории – «невинность» или что-то вроде того: белокожая блондинка с голубыми глазами и широкой улыбкой. И тоже мастерски снята.

– Что именно мне нужно оценить? Профессиональную прическу и макияж, студийное освещение, вентилятор, чтобы волосы развевались, или навык владения «Фотошопом»?

Олли убрала телефон и скривилась.

– Ты хоть раз можешь быть серьезным?

– Так я серьезно. В реальной жизни никто так не выглядит.

– А то я не знаю! Но если б они действительно были такими, которая понравилась бы тебе больше?

Я уже собрался сделать выбор, а потом остановился. Я что, собираюсь вести себя как Бил?

– Они обе прекрасно выглядят.

Кроме того, ни с одной из них мне ничего не светит.

– Джей!

– Ну ладно, ладно. Может, первая? В ее взгляде есть что-то этакое… Похоже, ума ей не занимать.

Олли откинулась назад и скрестила руки, отвернувшись от меня.

– Вот и спрашивай тебя…

Я искоса глянул на нее:

– Ты ведь для себя образ выбираешь?

Олли по-прежнему не смотрела на меня, но ее голова едва заметно качнулась вниз-вверх.

– Послушай, ты же моя сестра, поэтому я не воспринимаю тебя как девушку. – Она открыла было рот, но я не дал ей вставить ни слова. – Тем не менее, уж не знаю почему, некоторым парням в школе, похоже, очень нравится, как ты сейчас выглядишь. Возможно, тебе стоит продолжать в том же духе. Ну, то есть если для тебя это важно.

Я ожидал от нее обычных возражений в стиле: «Мода – это вид искусства» или «Дело не в привлекательности», но она вдруг спросила:

– Им правда нравится?

Теперь она ловила каждое мое слово, и пришлось рассказать ей про дурацкую систему оценок.

– А мне они что поставили? – заинтересовалась Олли.

– Ты в самом деле хочешь знать? Тебе не все равно, на сколько тебя оценил Бил Уилсон, этот козел с поганым языком?

– Все равно. Просто любопытно. Но если ты не хочешь…

– Восемь.

Олли прищурилась:

– Вот как? Всего восемьдесят процентов? Типа «хорошо» на уроке?

Эта девчонка переживала за школьные отметки почти так же сильно, как за внешний вид. Не совсем, но почти.

Я пожал плечами:

– Говорю же, из-за нашего с тобой родства я не могу оценить твою привлекательность. Кроме того, кажется, могло быть и восемь с половиной, поэтому…

Как только эти слова слетели с языка, я осознал свою ошибку. Мы так нередко отзываемся о вещах, которые вполне ничего, но вроде как второго сорта. Например, о неплохом фильме, который провисает в середине, а в конце становится душещипательным. Мы о таких говорим «на отлично не тянет» – примерно как «нормально» и «недурно».

– Значит, эти мудаки утверждают… – Олли сделала долгую паузу, медленно вдыхая через нос, – что до «отлично» я недотягиваю?

Ого, Олли и в самом деле разозлилась: обычно она такие слова не использует.

Я пожал плечами:

– Да ладно тебе, большинству девчонок они и семи баллов не дали.

Этот аргумент ее явно не впечатлил.

– Да кем они себя возомнили?! – Олли резко повернулась ко мне и заговорила тихим голосом: – Скажи своим дружкам, что по шкале от одного до десяти они, возможно, потянут на троечку. В лучшем случае на четверку – в удачный день. Если в душ сходили. А Билу и вовсе два балла, потому что мудаки вроде него вообще никому не сдались!

– Я бы им с огромным удовольствием передал твои слова, только вот они мне не друзья.

– Ты же с ними водишься, не я.

– Да не вожусь я с ними. Должен же я где-то обедать, а за их столиком обычно есть место. Они даже не знают, что ты моя сестра, – ну какие они мне друзья?

Вообще-то, если подумать, хороший вопрос.

– Наплевать, все равно скажи им!

Я покосился на Олли:

– Так ты взбесилась из-за того, что эти наглые придурки расставляют девушкам баллы… или из-за того, как оценили конкретно тебя?

– А сам ты как думаешь? – фыркнула она.

– Я думаю, что ты не ответила.

Мы подъезжали к «Хэппи Джекс Бургер Бистро». Я перестроился в правый ряд и притормозил, направившись к окну заказа.

– Не вынуждай меня покупать тебе бургер. А то ведь я могу!

В школе «Ла Монтана» существует негласное правило: если тебя привозят в «Хэппи Джекс» и угощают, ты должен сыграть в «правду или действие», пока вы ждете заказ. А поскольку большинство работников в «Хэппи Джекс» такие же торчки, каким был сам основатель компании, обслуживают там небыстро – с обычным «Макдоналдсом» или «Тако Белл» не сравниться. В школе «Хэппи Джекс» прозвали «проездом правды». Знаю, звучит глупо, но добавьте к этому девчонок, выпивку пятничным вечером – и может получиться довольно забавно. По крайней мере, так мне рассказывали.

Олли посмотрела на меня, потом на «Хэппи Джекс» и снова на меня.

– Ладно, если тебе так неймется. В основном из-за того, что они ведут себя по-свински, – наконец сказала она и, помолчав, добавила: – Ну и наверное, немного из-за «на отлично не тянет».

Я не ожидал от нее столь честного ответа. Когда-то мы с сестрой были довольно близки. Сразу после того, как умерла мама. Но не в последнее время – не знаю, кто из нас отдалился, – а сейчас, услышав признание Олли, я снова почувствовал прежнюю близость. А еще мне стало грустно.

– Олли, я понимаю, почему ты злишься на этих придурков, выставляющих девушкам какие-то баллы и рассуждающих о чужих недостатках…

– Как будто сами они безупречны! – вставила она.

– Вот именно. И как раз поэтому мне совсем не нравится, что тебя заботит их мнение.

Олли помолчала.

– Ну… то, что меня так сильно заботит их мнение… мне тоже не нравится.

Я решил сменить тему.

– Говорят, в школе появилась новая девчонка…

– В школе появились сотни новых девчонок! – перебила Олли. – В том числе и я. Они называются «девятиклассницы».

– Да погоди, ты прекрасно знаешь, о чем я. Она примерно моего возраста, но я ее раньше не видел.

– А, ну тогда, конечно, число возможных вариантов значительно уменьшается!

Я пропустил шпильку мимо ушей.

– У нее странное прозвище. АК-47, кажется.

Олли кивнула:

– Я слышала, как девчонки о ней говорили. Похоже, она та еще тихоня. – На лице сестры появилось забавное выражение. – А тебе-то что?

Я пожал плечами:

– Да так. Просто любопытно.

– Ну-ну…

Когда мы добрались до дома, я бросил рюкзак, рухнул на кровать и уставился в потолок. Олли верно подметила про «друзей». То есть напрямую она так не сказала, но оно как бы висело в воздухе, словно чьи-то кишечные газы в кабине лифта: зачем я тусуюсь с компашкой парней, которых не считаю друзьями?

Если не врать самому себе, ответ простой.

Потому что у меня нет настоящих друзей.

Потому что я, видимо, слишком опустошен, чтобы хотя бы попытаться их завести.

И потому что я не чувствую себя своим ни за одним из столиков.

Ну, то есть все и раньше было фигово, но сейчас… черт возьми, да я стал чужаком даже за столиком тупиц и неудачников. Вот это как вообще? Не сказать, что я прежде мог считаться образцом нормы… Но после того как с тобой случается такое, можно ли вообще снова стать нормальным… или ты уже изменился навсегда?

Тот столик неудачников – это сплошные, как говорит мой отец, халявщики. Нет, Сет, разумеется, не такой. У него, конечно, загонов хватает, но зато он тот еще остряк (в своей, несколько циничной, манере) и настоящий компьютерный гений. На самом деле он славный парень… В прошлом году мы с ним вместе ходили на математику и сошлись на почве плоских шуточек о числе «пи» и иррациональных числах. И стали вместе обедать в столовой. Долгое время наше общение с Сетом было ближе всего к понятию «дружба». С тех пор как…

Я вдруг подумал, что, возможно, Олли переживает за меня – точно так же, как я переживаю за нее.

Мои раздумья прервало появление Ее Высочества Избалованной Принцессы.

– Джей, мне нужно селфи.

– У тебя что, телефона нет?

– Мне нужно не обычное селфи, а качественное.

– Так мы ведь уже делали? На прошлой неделе, перед началом школы.

– Я собираюсь сменить стиль.

– А, понятно. Потому что старый…

– Замолчи.

– …«на отлично не тянет»? – расхохотался я.

– Заткнись! И вовсе не поэтому, ты же прекрасно знаешь.

– Сама заткнись.

– Так ты сделаешь или нет? – спросила Олли.

– Когда?

– Через полчасика?

– Тебе больше заняться нечем?

– Именно. Да и тебе тоже! – Она прыснула со смеху, отчего мне стало еще хреновее.

Я улегся обратно на кровать и закрыл глаза.

– Как скажешь.

– Спасибо!

Сестра ушла, и я снова уставился в потолок. Грустно признаться, но она права: моя жизнь дошла до той изумительной точки, в которой мне совершенно нечем было заняться. Разве что домашкой по углубленному английскому. Но это не считается.

Впервые Олли попросила меня пофотографировать ее где-то полгода назад – и постоянно пыталась мною командовать. Какое-то время я терпел (уже почти год в моих ушах звучал хриплый шепот мамы: «Будь помягче с сестренкой»), но в конце концов поставил камеру на штатив, выдал Олли пульт управления и оставил ее развлекаться. Она радостно принялась рулить процессом и щелкала минут пятнадцать, а потом заявила, что закончила.

Я просмотрел снимки на фотоаппарате. Обычные селфи типа «на отлично не тянет», только в высоком разрешении. Ну, вы знаете какие: модель слишком близко к камере, рот/нос/подбородок чрезмерно подчеркнуты, взгляд прямо в объектив, губы выпячены «уточкой», фон перегружен, свет плоский и так далее.

– Круто, – сказал я. – А мне можно пару раз щелкнуть?

– Валяй!

Я увеличил фокусное расстояние и отодвинул штатив назад на несколько шагов, усадил Олли на другой стул и развернул ее так, чтобы падающий из окна свет добавлял глубины. Перевел камеру в ручной режим, открыл диафрагму на максимум, затем навел фокус на лицо, оставив фон размытым. Олли смотрела куда-то в другой конец комнаты, и я быстро сделал несколько снимков, прежде чем она это осознала.

– Я же не подготовилась!

– Знаю. Так и было задумано. Ладно, можешь посмотреть вон туда.

Олли послушно развернулась, привычно выпятив губы, словно изображала Дональда Дака.

– А теперь улыбнись как можно шире.

Она принялась корчить дурацкие рожи.

– Убери улыбку, посмотри в камеру.

Сестра стерла с лица идиотскую ухмылку, склонила голову, заглядывая в объектив, и я это поймал. А потом сделал еще дюжину снимков, хотя был почти абсолютно уверен, что именно тот удался.

– Дай посмотреть!

Я поднял камеру повыше, чтобы Олли не дотянулась, – будто бы играл в «попробуй отними» с терьером.

– Покажу, когда закончу. Мне нужно вполовину меньше времени от того, что ты потратила на подготовку. Подожди, ладно?

Она фыркнула и ускакала, а я принялся за дело. Перебросив фотографии на компьютер, я прежде всего быстро проглядел свои. Первый снимок оказался вполне ничего, да и парочка следующих тоже. Но в том, где она смотрела в камеру, была изюминка – вот за него я и взялся.

Я выбросил из головы, что она моя сестра, и подошел к кадру так, как если бы снял кого-то чужого на улице. Сделал снимок монохромным, но в теплых тонах – и он стал похож на черно-белую фотографию из старого журнала мод. Затем усилил контраст насколько возможно, не доводя до зернистости на коже. Слегка обрезал оригинал, чтобы бóльшую часть снимка занимала голова, а также затемнил края, еще сильнее выделив лицо на расплывчатом фоне. Немного естественного драматизма, а не слащавая голливудщина. Я отодвинулся от монитора и посмотрел на картинку. Неплохо.

Потом сложил в одну папку все снимки, которые сделала Олли, а также тот, что обработал, и позвал сестру.

Она села рядом, и я принялся пролистывать селфи под ее комментарии:

– Ладно… следующий… неплохо… погоди, вернись назад на секунду… давай посмотрим на следующий…

А потом я открыл обработанный снимок.

– Ой… – все, что вымолвила Олли.

Она очень долго на него смотрела. Затем забрала у меня мышку и пролистала фотки назад, просматривая несколько последних из тех, что сделала сама, и снова вернулась к моей. После внимательного изучения она постучала по экрану.

– Отправь мне вот эту.

– Не за что! – бросил я ей в спину, когда она выходила из моей комнаты.

Сестра не обернулась, но с тех пор никогда не пыталась мной командовать в процессе съемок.

Олли пришла на кухню, когда я устанавливал аппаратуру.

– Я готова!

– Ладно, давай разберемся с этим поскорее, – ответил я, словно у меня имелись дела поважнее. Ну да, конечно.

Я отвлекся от камеры: Олли выглядела как заядлая пляжница с густо подведенными енотьими глазами. Или как енот с растрепанной прической пляжницы. Сестра явно пыталась подражать какой-то модели из любимых журналов.

– Тебе не кажется, что ты переусердствовала с маскировкой под грабителя? – спросил я, чувствуя себя довольно глупо. Но мама ведь просила присмотреть за сестрой… Вот только что вообще значит это «присмотреть»?

– Заткнись и щелкай!

Похоже, Олли тоже была не в курсе. Я пожал плечами:

– Звучит так, словно ты хочешь, чтобы тебя пристрелили, да побыстрее.

После первой фотосессии мы разработали целую технологию. Экран моей камеры слишком маленький, с расстояния в несколько шагов на нем ничего не разглядишь, поэтому рядом с ней я ставил зеркало на подставке. Благодаря чему Олли могла проверить, как она выглядит, поправить позу и снова перевести взгляд на камеру. Большинству людей такой метод бы не подошел, но моя сестра точно знала, чего хотела добиться (надо признать, чутье у нее было неплохое), и я смирился.

Мы уже не раз проводили подобные фотосессии (как только сестре взбредало в голову изменить аватарку в профиле, то есть пару раз в месяц), и много времени процесс не занимал. Я почти закончил, когда Олли вдруг сказала:

– А ты можешь сделать мне глаза побольше? Отфотошопить или еще как-то?

В моей голове пронеслась сотня возможных ответов, но я только покачал головой:

– Нет, я не стану.

– Почему?

– Может, потому, что на самом деле это сделает твои глаза меньше?

Олли прищурилась в недоумении.

– Представь, кто-то увидит тебя вживую – а ты разительно отличаешься от своего снимка.

– Девяносто процентов тех, кто увидит мое фото, в реальной жизни меня никогда не встретят.

– В таком случае почему бы нам не поискать девушку, похожую на тебя… только красивее? Запостим ее фотку под видом твоей. Делов-то.

Олли сердито уставилась на меня, не говоря ни слова.

Я задумался.

– Ладно, погоди минутку.

Вскоре я вернулся с полотенцем, расческой и наполненным водой пульверизатором.

– Что ты собрался делать? – спросила Олли.

Я бросил ей полотенце.

– Да есть одна идея. Прикрой лицо, намочи волосы и зачеши их назад.

Олли посмотрела на меня с таким видом, словно я предложил ей сунуть голову в ведро с холодным куриным супом.

– Ты хоть представляешь, сколько мне потребовалось времени, чтобы сделать такую прическу? – Она помахала рукой вокруг растрепанной копны.

– А то! И мы уже нащелкали кучу фоток в таком виде. Давай попробуем что-нибудь новенькое.

В конце концов она согласилась, намочила волосы и зачесала их назад, убрав с лица. Я приготовил камеру.

– Хорошо, теперь наклони голову вот так и посмотри в объектив. Не надувай губы и не улыбайся.

Мне не пришлось повторять дважды. Щелк!

Когда мы рассматривали обработанные фотографии, она взглянула на снимок с зализанными назад волосами и сказала:

– С ума сойти! Джей, как круто! Откуда ты узнал, что это сработает?

Я пожал плечами:

– Просто удачная догадка. Мне показалось, если прическа будет не такой объемной, то глаза покажутся больше.

Олли снова уставилась на фотографию.

– Хм… а если ты ее отфотошопишь?

– Даже не думай! – ответил я, убирая аппаратуру на место. – Я согласен тебя фотографировать, но превращать во что-то, чем ты не являешься, отказываюсь.

Глава 3

Выберите тему и работайте над ней до изнеможения … вы должны либо искренне любить, либо искренне ненавидеть снимаемую натуру.

Доротея Ланж

– ЭЙ, ДЖЕЙМИСОН, КАК ДЕЛА В ШКОЛЕ?

Когда я убирал на место свою фототехнику, то услышал, что отец вернулся домой. Я зашел в гараж и, разумеется, там отца и обнаружил: он что-то делал на сверлильном станке в углу.

– Нормально, – ответил я, хотя на самом деле чувствовал себя препаршиво. Потому и оказался в гараже.

– Расскажи подробнее: чем сегодня занимался? – приподнял бровь отец.

– Да ничем особенным. Отличился на истории. В основном с друзьями тусил.

Я знал, что отцу важно услышать о друзьях. Ладно, на самом деле когда-то давным-давно я действительно мог так сказать не кривя душой. Потому что когда-то давным-давно у меня были друзья. Ну или приятели. Но пока мама болела – а особенно после того, – наше общение постепенно сошло на нет. Они будто забыли, как со мной разговаривать. Или, может, это я забыл, как разговаривать с ними.

Отец поднял кожух сверлильного станка.

– Это хорошо. Иметь друзей куда важнее, чем прекрасно знать историю.

В таком случае я в пролете.

Потому что мой отец, скорее всего, и есть мой лучший друг. По крайней мере, теперь, когда нет мамы. Правда, он об этом не знает. И вот что действительно странно – ну, помимо очевидного, – мы с ним не ведем глубокомысленных и откровенных разговоров о смысле жизни, попивая пиво, покуривая косячок или колеся на машине по бесконечным дорогам. Или чем там положено заниматься лучшим друзьям.

На самом деле в основном мы проводим время в гараже, обсуждая фильмы, фотографию, музыку или – любимый конек моего отца – британские ретромотоциклы. Тут надо сказать, что производить мотоциклы в Англии перестали лет эдак пятьдесят назад, поэтому все британские мотоциклы по умолчанию ретро.

Но только не для отца. Его интересуют исключительно те, которые он называет послевоенной классикой: сделанные в пятидесятые и шестидесятые годы. Мотоцикла у него нет, есть только книги. А еще журналы. И видео. И плакаты. Целая куча плакатов, весь гараж ими увешан. Раз в год отец ездит в Сан-Хосе (шесть часов на дорогу туда и обратно), где проводят большую выставку британских ретромотоциклов. И хотя мне плевать на мотоциклы, я обычно езжу с ним. Потому что так положено: мы же друзья. Только не думайте, будто это какие-то особенные путешествия, в которых мы обсуждаем смысл жизни и все такое. Ничего подобного, обычные поездки.

Отец ослабил ремни станка и переместил их на шкивах, чтобы изменить скорость сверления. На внутренней стороне кожуха была большая таблица с указаниями, какое положение ремней соответствует тому или иному числу оборотов, но отец никогда с ней не сверялся. Просто перемещал ремни, секунду смотрел на них, подтягивал и закрывал кожух. У него так всегда с любыми станками: он говорит с ними на одном языке.

Вытирая руки ветошью, отец кивнул на новый плакат на стене: девушка на мотоцикле. Ярко-желтом.

– Видел уже?

Желтый цвет – это еще одна тема наших разговоров.

Знаете, как некоторые старушки обожают фиолетовый? Вот так же мой отец сходит с ума по желтому – похоже, с самого детства. Ну, не знаю… может, у него была желтая игрушечная машинка и она запечатлелась в его памяти, как мама-утка в памяти утенка. Достоверно мне известно только то, что он обожает желтый, но исключительно основной цвет, чтобы никаких примесей. Как отец говорит: «Чистый джин, без тоника». Этот цвет трудно найти. С раннего детства я и Олли играли в игру: увидев проезжающую мимо желтую машину, мы кричали: «Папа, смотри!», а он отвечал: «Неплохо, но белизны многовато». И точно: присмотришься – и поймешь, что цвет слегка кремовый… самую капельку, но достаточно, чтобы разбавить магию идеального желтого. В итоге мы с Олли наловчились определять, действительно ли это «желтый», а если нет, то как и насколько он отличается от идеального цвета. (Зашибись какой полезный навык для резюме.)

– Ну красота ведь, скажи? – спросил отец.

Я внимательно посмотрел на плакат. Блондинка на мотоцикле была в высоких коричневых сапогах, подходящей по цвету супермини-юбке с широченным поясом и странной цветастой блузке. Огромных размеров прическа вздымалась волнами. Ну прямо «крошка» с афиши фильма о свингующих шестидесятых, в котором явно переборщили с антуражем.

Возможно, девушка и впрямь красотка, но все портил безвкусный наряд. А также тот факт, что сейчас ей было лет семьдесят.

– Выглядит неплохо, – сказал я. – Но не в моем вкусе: уж слишком похожа на героинь из «Остина Пауэрса».

Отец развеселился.

– Да я про мотоцикл!

Разумеется, я знал, что он не девушку имел в виду. В отличие от Била и его приятелей, отец никогда не говорил о женщинах – по крайней мере, в смысле: «Гляди, какая цыпочка». Раньше я об этом не задумывался, но, наверное, он так поступал из уважения к моей маме.

Мама – это та самая тема, которую мы очень редко затрагиваем. Мама словно идеально желтый цвет: можно бесконечно обсуждать несовершенное, но мало что можно сказать об идеале.

Вот так оно и есть.

Приближаясь к углу улицы, я проверил время на телефоне – две минуты десятого, – затем сунул его обратно в карман и достал из рюкзака «Никон».

В «Финч Кофе» сидело довольно много народу, потягивая латте и пережевывая лучшие в городе панини. Я не хотел маячить под окнами кофейни, чтобы меня не приняли за какого-то извращенца, поэтому дошел до угла улицы и прислонился к кирпичной стене уже закрытого магазина одежды.

Этот угол мне показался неплохим местечком для моего вечернего фотопроекта. В 9:09, когда сработал будильник и телефон завибрировал в кармане, парочка студенческого возраста как раз переходила улицу, направляясь прямо ко мне.

Я щелкнул их пару раз издали, а когда они подошли поближе, подал голос:

– Привет! Не возражаете, если я вас сфотографирую?

В их взглядах читался немой вопрос: «Ты вообще кто такой и с какой стати решил нас фотографировать?», поэтому я быстро добавил:

– Мне для школьного проекта.

Они переглянулись и пожали плечами, мол, ладно, почему бы и нет.

– Здорово, спасибо! – поблагодарил я, отходя к краю тротуара и поднимая камеру повыше.

Тем временем мозг выдал мне картинку двух маленьких цифровых существ: и парень, и девушка выглядели как единицы. Не в том смысле, что у них на футболках были цифры напечатаны, просто я их так воспринял. Кроме того, оба существа были белыми, а не зелеными или фиолетовыми. И еще, когда они слились вместе, то остались белыми, а не стали желтыми, как положено двойке. Можете себе вообразить уравнение «1 + 1 = 1» в виде мультика? Трудно объяснить, но, судя по всему, эти двое действительно были вместе.

– Встаньте как хотите и смотрите куда вздумается, – сказал я. – Просто будьте собой.

Ага, попробуйте быть собой, когда с расстояния в несколько шагов незнакомец наводит на вас камеру, но моя догадка подтвердилась, и они справились лучше многих. Парень привалился к стене и стал смотреть на крыши домов на другой стороне улицы, а девушка, отвернувшись от меня, обняла его и положила голову ему на грудь.

Я пару раз их быстро сфоткал, передвинулся чуть левее и сделал еще несколько кадров. На последнем парень смотрел прямо в объектив, не то чтобы улыбаясь, но вполне довольный.

Я опустил камеру.

– Супер, спасибо!

– Не за что, – кивнула девушка, и они пошли дальше, взявшись за руки.

Уже почти два года, как умерла мама. Мне говорят: время лечит, но я даже не понимаю, что они имеют в виду. И хочу ли я вылечиться. Вот представьте: вы умираете, вокруг собрались самые близкие люди и все опечалены. И тут кто-то говорит: «Да не переживайте, через пару лет это пройдет».

Казалось бы, термин, которого вы никогда не знали, не может целиком изменить вашу жизнь, и все же я бы предпочел до скончания веков не слышать о «метастатической инвазивной дольковой карциноме».

Нам рассказали о ней перед тем, как я пошел в девятый класс. Сначала мне и Олли говорили, что маме придется долго лечиться. Но вскоре стало невозможно скрывать происходящее. Мы слышали разговоры о «четвертой стадии», «паллиативном лечении» и «хосписе». К тому же только зомби могли бы не заметить, что окружающие ходят как зомби. Через несколько недель правда выплыла наружу: мама умирает и никто на свете ничем помочь не может.

Вот это бессилие принять оказалось сложнее всего. По телевизору показывают людей с гораздо более экзотическими и редкими заболеваниями, чем рак груди, и гениальные ученые и врачи из кожи вон лезут, чтобы найти способ их вылечить. А в интернете пишут обо всяких потрясающих открытиях в медицине. Однако к маме это никакого отношения не имело, словно никто и не пытался ничего предпринять. Ах да, ей же предложили несколько вариантов. Целых два.

Первый: врачи могли сделать все возможное, чтобы мама не страдала, – и она умрет через несколько месяцев.

Второй: они могли прописать курс лечения, от которого ее будет выворачивать наизнанку, – и, скорее всего, она все равно умрет через несколько месяцев.

Мама, самый мудрый человек из всех, кого я знал, выбрала первый вариант.

Я же предпочел бы третий: ничего из вышеперечисленного. А что-то – что угодно! – без «и скоро она умрет» как части прогноза.

Помнится, я решил поговорить с отцом и настаивал, мол, наверняка есть какой-то способ, но отец очень мягко объяснил мне, что рак уже распространился по всему телу и тут никто ничего поделать не сможет.

– А я… я отказываюсь это принимать! – заявил я сквозь слезы.

Отец подошел и неожиданно сжал меня в своих медвежьих объятиях, потом отступил назад и положил руки мне на плечи.

– И вот это я в тебе люблю, Джей. Как и многое другое.

Мама протянула четыре месяца и ушла после зимних каникул. Последнюю неделю она провела в больнице, и отец практически жил там вместе с ней. Я был с мамой в последний день. И решил больше никогда его не вспоминать (и уж тем более не говорить о нем), но одна вещь прямо врезалась мне в память – после смерти мамы врач посмотрел на часы и сказал медсестре: «Запишите официальное время кончины: 9:09 вечера».

Я тогда еще подумал: «Какая разница? Мы все знали, что она вот-вот умрет, это ведь не загадочное убийство или еще что-то странное». Однако в итоге оказалось, время действительно имело значение – по крайней мере, для меня. Так как – если не считать того невообразимого факта, что мама ушла от нас навсегда, – труднее всего было смириться вот с чем: весь остальной мир продолжал жить как ни в чем не бывало. После тех слов доктора я посмотрел в окно, с четвертого этажа, и вдалеке увидел людей, которые, как обычно, шли по улице. А я никак не мог свыкнуться с мыслью, что земля не перестала вращаться вокруг своей оси в 9:09 вечера.

Это не давало мне покоя больше года. Со временем тоска по маме только усиливалась, а вовсе не утихала. Ведь она была моей мамой, и я, конечно же, ее любил, как ее любили Олли и отец, но для меня мама была еще и переводчиком, проводником – единственным знакомым человеком, который меня понимал… мог объяснить, как устроен мир, и помочь в нем разобраться.

В начале учебного года, когда мне стало совсем хреново и одиноко, я решил заняться фотопроектом – больше от отчаяния. Фотографировать мне хотелось на улице, снимать обычных людей, как делала Доротея Ланж, но я толком не понимал, как к этому подступиться. А потом меня осенило. Мама всегда поддерживала мое увлечение: именно она подарила мне «Никон» три или четыре года назад, а еще покупала книги по фотографии и не уставала повторять, что у меня талант и нужно его «как-то применить».

В конце концов я выбрал тот самый угол улицы, который видел из маминой палаты. Стал приходить туда в 9:09 вечера и фотографировать то, что там происходило.

Все оказалось куда интереснее, чем можно было представить. Ведь когда сам решаешь, кого снимать, ты нет-нет да начинаешь искать что-то конкретное: например, морщинистые лица стариков, милых девчонок или просто людей, похожих на тебя самого… Мой учитель психологии называет это «систематической ошибкой отбора». А когда твое решение зависит от конкретного момента времени, получается действительно интересная и широкая выборка.

В первый раз я взял с собой штатив, но оказалось, что с ним люди слишком смущаются – так из моей затеи не вышло бы ничего путного. Тогда я решил снимать с рук, максимально укоротив выдержку. Конечно, при таком раскладе на кадре может появиться шум, но это меня не особо пугало: в конце концов, я ведь фотографирую в монохроме – потому что стремлюсь скорее к «драматическому реализму», а не к «студийной прилизанности». К тому же мне нравится свобода движений с камерой в руках.

Возможно, снимки несколько теряют в разрешении, зато я становлюсь ближе к тому, кого снимаю. И меня такое положение дел устраивает, потому что именно это я и ищу – некую форму близости.

Получается ли у меня? Честно говоря, понятия не имею, ведь пока я эти снимки никому не показывал.

Я окрестил свою затею «школьным проектом» на прошлой неделе. Моя попытка объяснить одному парню, что я делаю, закончилась провалом: я начал рассказывать о маме, и вдруг у меня перехватило горло, а на глаза навернулись слезы. Парень, разумеется, тут же от меня удрал.

К счастью, следом за ним подошла женщина и проявила чуть больше терпения. Я попробовал еще раз, но через десять секунд понял: дело кончится тем же самым. В отчаянии я выпалил, что мне нужны снимки для школьного проекта, – и она согласилась. Вот так все и пошло.

В общем, я фотографирую, но никому не рассказываю. И даже сам не понимаю, что это за проект и когда он закончится. Знаю лишь то, что каждый день в моей жизни будет особый момент – 9:09 вечера. И еще в одном я точно уверен… я не хочу перестать тосковать по маме.

Глава 4

Фотоаппарат – это инструмент, который учит, как смотреть без фотоаппарата.

Доротея Ланж

ОБЕРНИСЬ, ПРИДУРОК!

Сообщение пришло от Олли. Я остановился посреди столовой, поставил поднос, сел за ближайший столик и помахал, не оборачиваясь. Через несколько секунд сестра плюхнулась на соседний стул.

– Ты мог бы найти компанию получше, – сказала она, глядя на Била с его приятелями в другом конце зала. Именно туда я и направлялся, когда получил ее сообщение.

Я посмотрел на нее и торжественно произнес:

– Запомни этот момент!

Мы говорили так, когда один из нас хотел, чтобы другой запечатлел в памяти особенное мгновение – плохое или хорошее.

– Запомнила! – столь же торжественно отозвалась Олли и тут же вернулась к своему обычному жизнерадостному состоянию. – Ты мог бы сидеть с нами!

– Ну…

Что хуже: обедать, как обычно, с неудачниками или сидеть с кучкой детишек?

Сестра явно поняла, о чем я думаю, по выражению моего лица.

– Да ладно, там не только девятиклассники! – Она оглянулась на свой столик. – Честное слово. Там Кеннеди Брукс, – почти пропела Олли.

Кеннеди Брукс, как и я, была в одиннадцатом классе. По мнению Била и его дружков, в нашей школе только она тянула на девять с плюсом. К тому же эта девушка далеко не дура. Мы вместе учились в младшей школе, и мне всегда хотелось попасть с ней в одну группу, если приходилось делать командный проект, потому что у нее всякий раз находились отличные идеи, и выкладывалась она по полной.

Ладно, признаюсь, наверное, в последние пару лет младшей школы я был по уши в нее влюблен. Ну и потом, видимо, тоже. Но в восьмом классе Кеннеди стала популярной, начала вращаться в других кругах и с тех пор едва ли со мной заговаривала. Мы никогда и близко не были лучшими друзьями, но теперь она вела себя так, словно мы и вовсе незнакомы.

– Ну и? – пожал плечами я.

– Я не собираюсь тебя упрашивать. – Олли встала. – Просто подумала, что перемена обстановки пошла бы тебе на пользу.

Я тоже встал.

– А знаешь что? Пожалуй, ты права.

– Прекрасно! – На ее лице появилась та самая полуулыбка с прищуром.

Олли хотела, чтобы я к ней присоединился. И, если честно, мне было приятно.

Мы сели в конце столика, за которым собрались модницы, и Олли оказалась права: как минимум половина из них были моими ровесницами. Я даже не удивился, что в первую же неделю занятий сестренка – с ее несравненными навыками общения – сумела присоединиться к компании самых популярных девчонок в школе. Разговоры тут, правда, ограничивались одним набором тем: одежда, макияж, прически и кто-с-кем-встречается – ну и ладно.

Девушка, которую Райли назвал АК-47, сидела в дальнем конце стола. Точнее, даже за соседним столиком. И похоже, больше интересовалась своей книгой, чем девчачьими сплетнями. Впрочем, я на нее и не смотрел особо. Ну, может, разок-другой глянул.

Олли достала телефон и пустила его по кругу: на экране была та самая новенькая фотография. В итоге очередь дошла до Кеннеди, она перевела взгляд с фото на Олли и обратно.

– Ничего себе! Это точно ты?

Глаза Олли сузились. Разница была едва уловима, но я сразу понял, что это не ее обычный прищур, а его полная противоположность.

– Да, – кивнула она. – Мой брат Джеймисон фотограф, это его работа.

– А нас он не пофоткает? – загорелась одна из девушек.

Олли ткнула пальцем в мою сторону:

– Так вот же он, сами и спросите.

Они и спросили. Все разом.

Вот кто бы мог подумать, умора, да и только! Достаточно бесплатно поснимать девчонок, уверенных, что тебе под силу сделать их привлекательнее, чем они есть в действительности, – и ты тут же превращаешься в популярного парня. К концу обеда я договорился с тремя девушками – в том числе с Кеннеди Брукс – встретиться завтра в три часа, после шестого урока, чтобы устроить фотосессию.

А еще потерпел полное поражение от АК-47. Сам не знаю, зачем я ее спросил. Возможно, посочувствовал ей: она сидела отдельно ото всех – а я прекрасно понимаю, каково это. В любом случае я обычно не подхожу к незнакомым девчонкам и не завожу с ними разговоры, вы уж поверьте.

В общем, она по-прежнему сидела на своем месте и читала, когда все уже ушли, а я, сам не зная почему, остановился рядом с ней. Она подняла на меня взгляд.

– Завтра после школы я буду тут фотографировать нескольких девчонок, – сказал я, махнув рукой на столик, за которым они сидели. – Ты бы не хотела… гм… присоединиться?

Как только слова сорвались с языка, я понял, насколько нелепо они звучат. И почувствовал, как запылали щеки. Мне остро захотелось поскорее оттуда сбежать.

Девушке и в голову не пришло как-то сгладить неловкость. Она не собиралась раздумывать, не стала ничего выяснять (ни зачем мы будем проводить съемку, ни сколько это будет стоить или еще что-то). Она не согласилась и не ответила притворным «может быть», чтобы меня не обидеть. А просто сказала: «Нет, спасибо» – и снова уставилась в книгу. Словно я пустое место.

Пришлось мысленно пожать плечами и пойти своей дорогой, но чувствовал я себя очень глупо. И как меня только угораздило?

– Пообещай не делать черно-белых фоток. Это только моя фишка, – заявила Олли.

– Прости, что разочаровываю, но этак первую сотню лет существования фотографии это была всеобщая фишка. И многим она до сих пор нравится.

Я оглянулся назад и выехал со школьной парковки на дорогу.

– В нашей школе таких нет! – настаивала Олли. – Тут я одна такая.

– А тебе не кажется, что на самом деле это моя фишка? Ведь именно я решил использовать монохром и…

– Это я привела тебя за наш столик! Я похвасталась своей фоткой, я сказала девчонкам, что ты фотограф… – Олли замолчала, и я глянул на нее. Очень зря. – Джей… ну неужели ты не можешь уступить мне в такой мелочи?

Я хлопнул по рулю обеими руками.

– Вот только не надо смотреть на меня щенячьими глазками! Я же сам тебя этому научил, когда тебе было шесть и ты хотела велик «Мой маленький пони».

Олли засмеялась:

– А в тот раз сработало!

Я вздохнул:

– Ладно, никакого монохрома. Но и ты должна сделать шаг мне навстречу: я терпеть не могу цвета вырвиглаз. Так что как минимум использую низкую насыщенность.

– Это еще что?

– Цвета будут пастельные. Ну такие, мягкие, понимаешь? Как у Джойс Теннисон[3], но не совсем.

Олли уткнулась в смартфон.

– А, да, годится.

Я глянул, что там у нее. На экране была одна из фотографий Теннисон, в ангельском стиле.

– Я рад, что тебе нравится, но твое разрешение мне без надобности.

Олли прекрасно знает, когда добилась своего.

– Да-да, конечно, как скажешь.

– Тебе не обязательно улыбаться. Разве что ты и в самом деле чувствуешь себя счастливой, – объяснил я.

Девушка стерла с лица улыбку и выпятила губы – переплюнув даже Олли, хотя я не думал, что такое возможно.

– Хотя, знаешь, у тебя такая красивая улыбка…

Был седьмой час вечера, а я еще фотографировал девчонок в школьной столовой, как и обещал. И уже весь извелся в процессе. Ну да, первоначальное предложение звучало весьма соблазнительно: на пару часов стань крутым модным фотографом и поснимай красоток. Вот только я забыл прочитать мелкий шрифт: они не модели и сами не знают, чего хотят, а если мне не удастся волшебным образом превратить их в секс-символов с обложек журналов, эти девушки всем растрезвонят, что я не фотограф, а шарлатан.

То есть фотографировать-то я умею, но вот разговаривать с девчонками у меня получается плохо, а давать им какие-то указания – это вообще не про меня.

И все же я старался изо всех сил, сосредоточившись на технической стороне дела в попытке избавиться от неловкости. «Никон» я установил на настольный штатив, а девчонок сажал возле больших окон, выходящих на север. Сам отходил подальше, фокусное расстояние увеличивал, открывая при этом диафрагму пошире, – и тогда на размытом фоне пустой темной сцены отчетливо выступало лицо.

Пришлось потратить немало времени, но в конце концов я сделал несколько приличных снимков первых двух девчонок – после того, как уговорил их перестать втягивать щеки и надувать губы.

А вот Кеннеди знала, чего хочет, и выполняла мои указания, и работать с ней оказалось неожиданно легко. Почти как с Олли. Только все же Кеннеди была невероятно привлекательной девушкой моего возраста и моей сестрой при этом не являлась, что делало весь процесс гораздо более… гм… интересным.

Еще интереснее стало после съемки, когда Кеннеди села рядом со мной, чтобы просмотреть фотографии на экране камеры. Представляете, она села рядом со мной! Надо признаться, я занервничал и обрадовался одновременно и принялся показывать ей отснятые кадры.

– На большом мониторе, особенно после обработки, они станут гораздо лучше, – предупредил я на случай, если она разочаруется увиденным.

Кеннеди посмотрела на меня и улыбнулась.

– Не переживай. Я же видела фотку Оливии и знаю, на что ты способен. Просто с ума сойти! – Она взяла мой телефон и вбила в него свой номер. – Позвони, когда закончишь. Мне не терпится посмотреть на результат.

– Ну… спасибо… – Я уже прикидывал, как понизить насыщенность цвета на портрете, не трогая изумительные голубые глаза Кеннеди, когда сообразил, что она продолжает говорить.

– …кстати, мне кажется, у тебя здорово получается. Не хочешь заняться фотографией профессионально?

– Я как-то об этом не думал, – растерялся я.

Она встала и положила руку мне на плечо:

– А ты подумай.

Вечером, добравшись до центра города, я все еще размышлял о словах Кеннеди. У меня оставалось целых сорок пять минут. Я зашел в «Финч Кофе», взял чай масала и уселся на табурет за стойкой возле окна, потому что в кофейне было не протолкнуться. Похоже, у маленьких несетевых кафе в студенческих городах имелось определенное преимущество – преданные клиенты: после карантина завсегдатаи вернулись, и тут постоянно толпился народ.

Я был не прочь посидеть на табурете у окна, потому что мог наблюдать за прохожими, мысленно пытаясь их сфотографировать.

Несколько лет назад мама подарила мне книгу о фотографе 1930-х годов. Там говорилось, что снимать надо в первую очередь головой, а не камерой. Автора звали Доротея Ланж. Каждый раз, когда я открываю эту книгу, я нахожу в ней что-то ценное. Ланж стала фоторепортером еще до того, как появилась такая профессия. Кроме того, она занималась общественной деятельностью. Помните знаменитое фото периода Великой депрессии, «Мать-переселенка»? То самое, которое печатают во всех учебниках по истории США. Посмотрите как-нибудь. Я имею в виду – хорошенько на него посмотрите. Его сделала Доротея Ланж. В местечке в двадцати минутах езды отсюда. Она ухватила не просто лицо – дух целой эпохи. Офигенный фотограф.

Я сидел у окна, рассматривая прохожих, тренируясь фотографировать без камеры и размышляя о цели моего проекта, и вдруг меня осенило: люди проводят кучу времени в телефонах, пытаясь показать свою жизнь лучше, чем она есть. Тогда как Доротея Ланж, наоборот, старалась представлять вещи такими, какими они были.

И я решил, что именно в этом и будет состоять задача моего проекта: показать жизнь как она есть. Не приукрашивать, не полировать, не представлять в розовом свете. Но и не очернять. Просто говорить правду. Не поверхностную, а глубинную… Ту, которая дает ощущение, будто ты можешь понять другого человека… почувствовать то, что он чувствует.

Мне кажется, маме бы понравилось.

Нет, я уверен, она и в самом деле одобрила бы эту идею.

По спине побежали мурашки, и пришлось пару раз моргнуть, чтобы вернуть резкость внезапно расплывшейся перед глазами картинке.

Чуть позже я осознал, что думаю о Кеннеди. Интересно, чем она занимается? Вот прямо сейчас. О, у меня же есть ее номер! Можно ей написать.

Я долго мучился, пытаясь найти баланс между дружеским и профессиональным тоном, чтобы не выглядеть каким-нибудь извращенцем. И в конце концов остановился на «привет, было здорово поснимать тебя сегодня. надеюсь, нам удалось получить кое-что стоящее!». Я отправил сообщение и уставился на телефон в ожидании ответа. Тишина. Подождал еще несколько минут. Раз пять проверил папку сообщений. По-прежнему ничего.

Я допил свой чай, когда маленькая стрелка на часах над барной стойкой указала на девятку, а большая – на двенадцать. Нужно было выдвигаться. Держа камеру в руке, я прошелся до угла и стал ждать.

Улица была пуста, но через несколько секунд, когда сработал будильник и в кармане завибрировал телефон, я увидел, что кто-то направляется в мою сторону. Из-за надвинутого на чужие глаза капюшона я не мог разобрать, парень это или девушка. Я поднял камеру и сделал несколько снимков, пока человек подходил.

Вблизи стало ясно, что это девушка: темные глаза, темные волосы, резкие черты лица.

– Я работаю над школьным проектом, вы не возражаете, если… – И тут я понял, кто передо мной: АК-47!

Она подняла взгляд и собралась ответить – и вдруг тоже меня опознала. Видимо, как того самого парня, который буквально вчера спрашивал, нельзя ли ее сфотографировать, ведь это был единственный раз, когда мы общались, – единственный раз в жизни.

– Извини, – сказал я, – не узнал. Я просто подумал…

Она сверкнула глазами, качнула головой, опустила взгляд и фыркнула – типа: «Ну ты совсем уже!» И молча пошла дальше.

Вот это я дал маху. Мне хотелось сквозь землю провалиться.

Глава 5

Слова, которые исходят непосредственно от людей, самые глубокие… Если вы замените их на свои собственные, все растает у вас на глазах.

Доротея Ланж

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Я ВСТАЛ РАНО И ПРОВЕРИЛ ТЕЛЕФОН: ничего. Ну и ладно… Сегодня суббота, и, скорее всего, Кеннеди еще спит.

Я включил компьютер и поймал себя на том, что просматриваю снимки, которые сделал в школе.

Ну, если честно, я поймал себя на том, что просматриваю снимки Кеннеди, которые сделал в школе.

Как бы то ни было, я все время возвращался к одному из них. Тогда я попросил Кеннеди сесть боком и посмотреть через плечо, в объектив; при этом она натянула ворот свитера до самого подбородка. Почти как если бы заигрывала со мной. От снимка сложно было оторваться – и это ощущение я решил усилить. Я обрезал кадр, чтобы бóльшую его часть занимало лицо, обрамленное светлыми волосами и белым свитером. Отлично!

Затем понизил насыщенность, однако до монохрома не довел, чтобы не злить Олли. Мне хотелось приглушить цвета, но оставить изображение резким, особенно глаза. Поэтому я вернул им естественный цвет (ладно, может, даже сделал понасыщеннее) – и теперь они буквально приковывали взгляд смотрящего.

По крайней мере, мой взгляд уж точно оказался прикован.

Я сильно приблизил изображение и сгладил все неровности на лице, какие только смог найти. Не то чтобы их было много – к тому же Кеннеди перед съемкой поправила макияж, – но в итоге ее кожа стала выглядеть безупречно, как на обложке глянцевого журнала. По меркам уличной фотографии я, конечно, сжульничал. Но каждый снимок в жанре модной фотографии зафотошоплен до смерти – это было ясно даже мне, человеку, взявшемуся за портреты совсем недавно, – вот я и позволил себе подретушировать оригинал.

Закончив, я откинулся на спинку стула и оценил результат.

Да! Теперь уж точно глаз не оторвать. Мне пришлось потрясти головой, чтобы перестать пялиться на снимок и наконец отвести взгляд.

В животе заурчало, и я посмотрел на время на телефоне. Ого, уже пара часов прошла. Я сохранил свой итоговый вариант и пошел на кухню, а когда вернулся с тарелкой горячих вафель, то обнаружил в своей комнате Олли, уставившуюся на монитор.

– Напомни мне в следующий раз закрывать дверь, – сказал я.

Пропустив замечание мимо ушей, сестра схватила с тарелки вафлю и ткнула в экран.

– Очень круто! – Она вгляделась поближе. – С ума сойти, это точно она?

– Не прикалывайся.

– А я и не прикалываюсь. Ладно-ладно, прикалываюсь немного, но она заслужила. В любом случае классное фото.

– И к тому же не черно-белое.

– Это факт. А где остальные?

– Какие остальные?

– Ну ты ведь трех девчонок снимал, верно? Где Хлоя и София?

– А, да. До них я еще не добрался.

– Вот как. Не терпится посмотреть на результат, когда закончишь…

Олли улыбнулась и вышла из комнаты.

На обработку снимков двух других девушек у меня ушло минут двадцать. Я убедил себя, что это исключительно благодаря усилиям, вложенным в первую фотографию, – вроде как натренировался. Хотя, признаться, я не уделил особого внимания глазам. Или гладкости кожи. Тем не менее, насколько я мог судить, вышло очень даже неплохо. Но стоило подождать еще часик, прежде чем показывать Олли.

А пока я отправил Кеннеди ее фотографию. То есть провел полчаса, сочиняя сообщение, и только потом отправил…

дорогая Кеннеди…

О нет!

привет, Кеннеди…

Тоже не то. Думаю, к своим годам она запомнила, как ее зовут.

привет…

Подойдет. Непринужденно. Будто мы с ней дружим.

я потратил два часа на обработку твоего фото…

Ни за что! Ты же не хочешь, чтобы она решила, будто ты совсем из сил выбился?

я закончил обработку твоего фото…

Лучше. Более прямолинейно. А если она решит, что я гений фотографии, способный выдать такое с ходу, то и ладно.

мне очень нравится результат

Нет! Что за сопли? Непрофессионально.

очень доволен результатом…

Хорошо. Так она будет ждать чего-то особенного: если фотограф доволен, значит снимок должен быть качественным, верно?

…надеюсь, и тебе тоже понравится.

Нет уж. Откуда сомнения? Если хочешь выглядеть профессионалом, будь уверен в себе.

…уверен, тебе тоже понравится.

Слово «уверен» лучше убрать, идиот! Звучит как рекламный слоган.

…думаю, тебе тоже понравится.

Сойдет. Где-то посередине между слюнтяем и отморозком.

я думаю, он показывает твою внутреннюю…

Стоп! Не годится!

фотография демонстрирует…

Слишком вычурно.

мне кажется, на снимке запечатлено нечто уникальное…

Не совсем то… Пожалуй, стоит подчеркнуть, что это результат совместной работы – признать вклад самой Кеннеди.

мне кажется, нам удалось запечатлеть нечто уникальное.

Отлично, плюс «нам» буквально связывает тебя с ней. Оставляем.

всех благ…

Нет! Слишком старомодно.

чао!

Фу, ты что, итальянец? Нужно что-то непринужденное. И допиши уже, наконец, придурок!

Итак:

привет, я закончил обработку твоего фото. очень доволен результатом, думаю, тебе тоже понравится. мне кажется, нам удалось запечатлеть нечто уникальное.

Джей

Полчаса на три предложения. Такими темпами я сочинение буду неделю писать – а сдавать надо в понедельник. Черт, хватит уже дурака валять!

Я отправил фотографию Кеннеди, а затем и двум другим девушкам, сопроводив их снимки простым «вот фотка. надеюсь, тебе понравится». К обеду отозвались Хлоя и София. Они обе пришли в восторг, и каждая написала мне милое послание, в котором расхваливала свой портрет и рассыпалась в благодарностях. Здорово, конечно. Вот только от Кеннеди до сих пор ни ответа ни привета.

Я решил отвлечься привычным способом: залипнуть в интернете – и начал с одного из своих любимых сайтов по фотографии, с форума «Анонимные фоторепортеры». Правда, не такие уж они и анонимные, среди них есть довольно известные фотографы – и было очень здорово наблюдать, как они перебрасываются рабочими идеями. (Мне до их уровня еще расти и расти, поэтому сам я ничего не пишу, а только читаю втихомолку.) В этот раз мне почему-то никак не удавалось сосредоточиться на дискуссиях, поэтому я плюнул и остаток дня провел с отцом в гараже.

Когда Олли, слонявшаяся неизвестно где, вернулась домой, отец спросил:

– Тайская кухня, мексиканская или суши?

Мы ответили одновременно, только Олли: «Мексиканская!» – а я: «Тайская!» И оба посмотрели на отца.

– Прости, сынок, – он осенил меня крестным знамением, разбивая нашу с Олли ничью, – пусть будет мексиканская.

– Тогда хотя бы в «Такос»?

Я попытался выбить себе утешительный приз: «Такос де Энсенада» – это невзрачная забегаловка, но там лучшая мексиканская кухня во всем Виста-Гранде. А такую репутацию надо еще заслужить. (У нас был еще один любимый ресторанчик – «Тай Систер». Мама его обожала, и, по общему молчаливому согласию, мы туда больше не ходим.)

– Хорошо, – кивнул отец. – Почему бы и нет?

Пока отец и Олли шутили и болтали о школе и всякой всячине, я просто сидел за столиком, уставившись на курицу под соусом чили (лучшую на сотню миль вокруг). И думал исключительно о своем дурацком телефоне, который лежал на столе и ровным счетом ничего не делал.

Как и я.

Позднее вечером, уже дома, я наконец получил сообщение от Кеннеди: «спс».

– …судя по вашим ответам, большинство из вас работали над сочинением с удовольствием.

– «С удовольствием» – это сильно сказано, – возразила какая-то девчонка за моей спиной.

Все засмеялись, в том числе и мисс Монтинелло. Я оглянулся посмотреть, кто говорит, – и чуть не упал со стула: та самая девчонка, которая отшила меня в 9:09 в прошлую пятницу! АК-47, или как там она себя называет.

Интересно, с чего вдруг она решила ходить на углубленный английский через две недели после начала учебного года?

Впрочем, какая мне разница? Я отвернулся к доске, прежде чем она меня заметила. Учительница продолжала говорить.

– …что приводит нас к вопросу о формальной структуре сочинения. Кто может рассказать о риторическом треугольнике?

Передо мной возник коричневый треугольник – коричневый из-за буквы «р», риторика: включилась синестезия, и рука, можно сказать помимо моей воли, поднялась вверх.

– Мистер Дивер?

Вместо слов в голове возникли картинки – как панели в комиксе. На одном углу треугольника расположился человечек, пишущий книгу, на другом – сама книга, а на третьем – человечек, читающий книгу.

– Риторический треугольник состоит из трех элементов. – Перед глазами появился древний грек с седой бородой, одетый в хитон. – Впервые их описал Аристотель и дал им греческие названия, но, по сути, это выступающий, или писатель, сам текст, а также слушатели или читатели.

– Верно, – согласилась мисс Монтинелло. – Оратор, сообщение и аудитория – это три угла треугольника, независимо от способа передачи информации.

Учительница подняла взгляд и кивнула кому-то за моей спиной, – видимо, кто-то еще вскинул руку.

– Прекрасно, но не должен ли оратор знать, кто составляет его аудиторию? – спросила АК-47. – Или он может просто бросаться идеями, не заботясь о том, выслушает его кто-то или нет?

Похоже, вопрос позабавил мисс Монтинелло, но она старалась не подавать виду: едва уловимое выражение лица больше напоминало прищур Олли, чем улыбку Кеннеди.

– Что ж, я полагаю, передача информации более эффективна, если аудитория в ней заинтересована.

– Вот именно!

Даже не оборачиваясь, я мог сказать, что АК-47 прожигала меня взглядом, скрестив руки на груди.

Зайдя в столовую, я остановился и посмотрел на столик модниц в поисках Кеннеди. А также Олли и АК-47. Ни одной из них там пока не было. Я выдохнул (скорее с облегчением), взял обед и направился к своему обычному столику, за одним концом которого ели Бил, Райли и Тристан, а за другим – Сет.

Бил посмотрел на меня, когда я уселся рядом с Сетом.

– Вы только гляньте, какие люди! Я думал, ты слишком хорош, чтобы обедать вместе с нами.

– Вот именно, поэтому и сижу на другом конце стола, – ответил я.

– А чего не с цыпочками? – ухмыльнулся он. – Они тебя выпнули?

– Точно, – кивнул я.

Бил растерялся.

– Хм… что, правда выпнули?

– Ну, я сам решил вернуться, добровольно.

Бил по-прежнему смотрел на меня в полном недоумении. Я вздохнул и объяснил, словно маленькому ребенку:

– Не только ты людям баллы выставляешь. Они решили, что кому-то надо пересесть сюда, чтобы поднять среднюю оценку столика хотя бы до пятерки, вот поэтому я и тут. Похоже, вы, парни, потеряли очки, потому что ведете себя как полные придурки.

С минуту Бил молча смотрел на меня.

– Нет, ты точно с прибабахом!

Я глянул на Сета:

– Знаешь, что-то здесь как-то скучно стало.

– И не говори, – закатил он глаза.

И представить себе не мог, что признаюсь в таком, но я обрадовался, когда в столовую вошла Олли. Правда, я ее едва узнал. На этой неделе она выбрала стиль европейского бродяжки: обтягивающие черные джинсы, остроносые эльфийские туфельки, безрукавка, волосы – теперь платиновый блонд – гладко зачесаны назад, темный, почти готический, макияж.

Олли увидела меня, и я подозвал ее, слегка качнув головой.

– Выручи, а? – сказал я, когда она подошла. – Вот скажи, можно же лишиться пары баллов, если ведешь себя как придурок?

Олли едва заметно прищурилась, но кивнула с серьезным лицом.

– Это как минимум. А то и больше. – Она скользнула взглядом по остальной компании за столом и снова посмотрела на меня. – А настоящий мудила может и в минуса уйти. – Олли слегка вздрогнула. – И тогда точно девственником помрет!

Мне оставалось только кивнуть, она молча развернулась и ушла.

Я уткнулся обратно в тарелку, словно ничего и не случилось, но мысленно включил таймер: «Сейчас начнется… Три… два…»

– Это что же, они вот так запросто решают, кто козлина, а кто нет? – словно по команде выдал Бил.

– Вот именно! – присоединился Райли. – С какого перепуга?

– Ого! Да они совсем офигели! – поддакнул Сет. – Сидят там, понимаешь ли, все такие недосягаемые, и еще смеют нам какие-то оценки выставлять? – Он с отвращением покачал головой.

Я посмотрел на него и помахал над макушкой, мол, не доросли они до твоего сарказма.

Сет засмеялся.

Вдруг кто-то подошел со спины, и на мои глаза легли чужие ладони. Мягкие.

– Угадай, кто? – спросил девичий голос.

За столом воцарилась мертвая тишина, что уже само по себе служило подсказкой.

– Намекни, – попросил я. – Ты пришла из благодарности, из мести или нас связывают какие-то отношения?

– Пожалуй, первое. В основном. Насчет последнего: поживем – увидим.

– А! Тогда, думаю, у нас тут довольный клиент!

Должно быть, Хлоя, или София, или… Она убрала руки, и я поднял взгляд – Кеннеди!

– Очень довольный клиент, – широко улыбнулась она.

Я не удержался и улыбнулся в ответ, хотя и чувствовал себя слегка растерянным.

– Джей, ты офигенный! Еще раз спасибо!

– Э-э-э… не за что.

– Какие у тебя планы на вечер?

Когда такая девушка задает тебе такой вопрос, ответ может быть только один. К тому же планов у меня никогда не бывает.

– Да, в общем, никаких.

– Отлично. Хочу кое-что с тобой обсудить. Ты не против, если я попозже позвоню?

– Не вопрос, – пожал я плечами, стараясь сохранять невозмутимость.

– Спасибо, – улыбнулась Кеннеди и отошла от столика.

Можно было буквально услышать, как четыре шеи дружно повернулись ей вслед. Ладно, все пять. Сет наклонился ко мне.

– Слушай, – прошептал он, – прекращай давай… Ну несправедливо же!

– Знаю.

– Должен предупредить, теперь я буду носить за тобой твои учебники в надежде, что и мне что-нибудь перепадет.

– Договорились. Каждому супергерою нужен помощник.

– Так что там было по поводу довольного клиента?

– Очень довольного! – поправил я.

– Ладно, ладно, очень довольного – ну и?

– Я ее сфотографировал. Вон там. – Я махнул на столик, за которым собрались девчонки на семерочку и выше. – В прошлую пятницу после уроков. Потом обработал снимок и отправил ей. Получилось очень неплохо. К тому же платы я не требовал.

– Хороший ход, – кивнул Сет и после паузы добавил: – А другая девчонка кто?

– Хлоя или София. Фамилий не знаю, но их обеих я тоже сфотографировал.

– Да нет, я про ту, которая сюда подходила. Про симпатичную блондиночку… Кажется, на прошлой неделе ты ее домой подвозил?

Я покачал головой:

– Даже не думай.

– Так я ж не приставать к ней собрался! Просто интересно, кто она. Никогда раньше ее не видел.

– Пообещай не подкатывать к ней.

– Не волнуйся! – отмахнулся Сет.

– Я серьезно.

– Ну ладно, ладно. – Он поднял руку, словно давал торжественный обет. – Обещаю!

– Ее зовут Олли. Это уменьшительное от «Оливия».

– Олли… Красивое имя. А фамилия у нее есть?

– А как же? – Я помолчал. – Дивер.

Сет изумленно распахнул глаза.

– Она моя сестра.

Сет уставился на меня, не говоря ни слова, а потом покачал головой:

– Ну ты и жук…

Глава 6

Мы, фотографы, обращаем внимание на знакомые вещи, частью которых сами являемся.

Доротея Ланж

Я СМОТРЕЛ НА ТУ ДЕВУШКУ С МОТОЦИКЛОМ НА ПЛАКАТЕ. Красотка, ничего не скажешь. Интересно, как бы она выглядела сегодня, а не пятьдесят лет назад? Почему-то мне упорно мерещилась Кеннеди Брукс.

– Пап?

Отец, ремонтировавший что-то на верстаке, поднял голову.

– Что?

– А как вы с мамой познакомились?

Вопрос его явно удивил. Да я и сам удивился, что спросил.

– На работе. На заводе. Я же тебе рассказывал.

– Я спросил не где, а как.

Он положил отвертку и повернулся ко мне.

– Тебя интересует, при каких обстоятельствах мы с твоей мамой сошлись или каким образом это вообще делается? – уточнил он вопрос, как истинный инженер.

Я пожал плечами:

– Не знаю. Пожалуй, и то и другое.

Отец на мгновение поднял взгляд в потолок, затем кивнул.

– Ладно. Я работал младшим инженером и занимался тем, чем положено заниматься младшему инженеру, – например, рассчитывал проекты. И должен был их согласовывать с бухгалтерией, располагавшейся в соседнем здании. Твоя мама отвечала за связь с инженерным отделом, поэтому именно ей я и приносил законченные проекты – и мы разговаривали. Сначала просто болтали о том о сем. А потом я понял, что с нетерпением жду нового проекта, потому что тогда смогу с ней повидаться. – Он улыбнулся. – Со временем мы стали обсуждать и более серьезные темы.

– Какие?

– То, что нас тогда интересовало. Книги, музыка, фильмы. Да что угодно.

– И все? Вы просто разговаривали?

– Нет, мы стали часто обедать вместе, а потом встречаться… ходили куда-нибудь – поужинать, в кино, в клубы на концерты музыкальных групп. Ну, ты и сам знаешь, как это обычно бывает.

Я не знал – по крайней мере, из личного опыта, – но все равно кивнул.

– Но самым главным все-таки оставались разговоры, – продолжал отец. – Твоя мама была забавной, жизнерадостной и той еще выдумщицей. Иногда умилительно дурашливой. И к тому же одной из самых умных людей, которых я когда-либо знал.

Он замолчал на мгновение, словно обдумывая, что еще сказать.

– Красоток-то пруд пруди.

Должно быть, он увидел на моем лице замешательство и добавил:

– Твоя мама безусловно была красавицей, но этим ее достоинства не ограничивались – вот что имею в виду. Именно поэтому мне хотелось познакомиться с ней поближе. Для чего важно много общаться. Она стала моим лучшим другом примерно в то время, когда я понял, что влюбился в нее…

Отец замолчал и огляделся, словно вдруг вспомнил, где находится.

– Ну как, ты получил ответ на свой вопрос?

Да уж. Никогда раньше отец столько про маму не рассказывал. Честно говоря, я чувствовал себя несколько неловко.

– Пожалуй, да. Спасибо.

– Не за что. – Он странно на меня посмотрел. – А с чего ты вдруг заинтересовался?

– Да так… любопытно стало.

– Эй, мисс На-отлично-не-тянет! Как дела?

Олли сердито зыркнула на меня, проходя мимо моей комнаты.

– Получше, чем у тебя, мистер Чуть-выше-неуда.

– Ха! Да у меня средний балл четыре и два… и увеличивается.

В основном, конечно, за счет того, что теперь я в одиннадцатом классе и могу брать больше уроков углубленного английского, но тем не менее.

– Похоже, твои акции растут, – добавил я.

И попал в яблочко: Олли обернулась и зашла в комнату.

– В смысле?

– Возможно, твоя оценка улучшится, – фыркнул я. – И я вовсе не возражаю.

– Заткнись! – велела она и тут же уселась. – Ты вообще о чем?

– Честно говоря, мне не стоило бы тебе потакать и рассказывать такое…

– Какое?

– Сегодня кое-кто назвал тебя «симпатичной блондиночкой».

– Кто именно?

– Видимо, человек с плохим зрением.

Олли молча сверлила меня взглядом, ожидая продолжения.

– Сет, – наконец сказал я. Судя по лицу Олли, она не совсем понимала, о ком я говорю. – Из одиннадцатого класса. Белый, темноволосый, острый на язык. Немного ниже меня. Вообще-то, далеко не дурак, настоящий компьютерный гений, Билу и его придурочным дружкам сто очков вперед даст.

– А, его я знаю. Хм…

Она явно ожидала от меня очередной шуточки, но я воздержался. По крайней мере, на этот раз.

– Вот и все. Извини, не могу доложить, что ты поднялась до недосягаемой девятки… – И тут я вспомнил: собирался же кое-что спросить. Но не в лоб ведь. Надо зайти с фланга…

– Слушай, про Хлою не расскажешь? А то мы с ней только познакомились, она написала мне милое сообщение о своей фотке…

– Отличная девчонка! – Олли глянула вверх, словно пытаясь что-то вспомнить. – Сечет в математике. Хочет поступать в Калифорнийский университет на подготовительные медицинские курсы. Крутая, в общем. – Олли посмотрела на меня с едва заметным прищуром. – А что? Запал на нее?

– Да мы с ней едва знакомы. Просто так спросил. Ну а что ты думаешь о Софии?

– С ней ухохочешься! Все время шутит, но никогда никого не унижает. Мне она очень нравится.

– Ясно. Ну а… как насчет Кеннеди?

– А что насчет Кеннеди?

– Что ты про нее думаешь?

– Это же ты в нее влюбился – сам и рассказывай!

Я фыркнул:

– Вспомнила! Это ж в шестом классе было.

Олли фыркнула в ответ, и теперь мы были словно два кабана, выясняющие отношения.

– И в седьмом. И в восьмом. И…

Я отмахнулся:

– Да не важно! Мы не общались лет с двенадцати. Я всего лишь спросил, какая она сейчас.

– Не знаю, – пожала плечами Олли. – Парни от нее без ума, глаз отвести не могут.

Вот уж в точку!

– Я знаю, но какая она сама по себе?

Олли задумалась.

– Какой и положено быть девчонке, у которой от парней отбоя нет. – Она посмотрела на меня. Теперь уже без прищура. – А что? Она тебе нравится?

Я покачал головой:

– Нет, я так, просто. А еще эта… АК-47… Я видел ее за вашим столиком. Она какая-то… другая.

– Пожалуй, да, – кивнула Олли.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… она сама по себе. – Олли помолчала. – Ни к кому не присоединяется. Что не обязательно плохо. – И снова спросила: – А что? Влюбился в нее?

Я покачал головой:

– Даже если бы влюбился, какая разница, она-то меня точно терпеть не может!

– С чего ты взял?

– Да как тебе сказать… Я с ней разговаривал ровно два раза. В первый раз она на меня вообще внимания не обратила. А во второй глянула с видом типа отвали на фиг. И опять перестала меня замечать. Такие вот тонкие намеки.

– С нее станется, – согласилась Олли. – Она не слишком общительная.

– Если она всегда такая, то… – Я запнулся, услышав сигнал о принятом сообщении. Мне почти никто не писал – если не считать Олли, просившую подбросить до дома, и изредка отца. Я посмотрел на телефон. Кеннеди!

привет, Джей, есть время встретиться сегодня вечером?

– Мне нужно идти, – сказал я. – О твоей нелюдимой подружке позже поговорим…

Я был так занят написанием ответа, что едва заметил, как Олли ушла.

конечно, есть

Я вспомнил, как весело прошла наша фотосессия и добавил:

камеру захватить?

нет, просто поговорим. где встретимся?

понял. в «финч кофе»? возле твоего дома

через полчаса?

Я посмотрел на часы: четверть девятого.

пойдет. увидимся!

Камеру я все равно захватил, потому что собирался поснимать в 9:09, но положил ее в рюкзак. В кафе я пришел на десять минут раньше и выбрал столик в углу.

я на месте. собираюсь сделать заказ. тебе что-нибудь взять?

мокко без сахара с обезжиренным молоком

понял

Я взял кофе для Кеннеди и чай масала для себя и уселся за столик, размышляя, зачем ей понадобилось со мной встретиться. Вариантов могло быть несколько…

1. Она вдруг осознала, что жить без меня не может, и ей не терпится узнать, разделяю ли я ее чувства. (Ну да, размечтался!)

Или…

2. Ей завтра нужно сдавать сочинение, и она хочет, чтобы я написал его за нее. (Более вероятно. И да, я бы, пожалуй, написал.)

Или…

3. Ей нужны деньги, и она решила, что у меня можно взять взаймы. (Ну, скорее всего, можно.)

Или…

Кто-то уселся на стул напротив меня. Я поднял голову – и уставился в поразительные голубые глаза. И чуть не отдал свой бумажник со словами: «Вот, бери сколько надо».

– Спасибо, что согласился прийти, – улыбнулась Кеннеди.

– Не за что…

Интересно, чего это щеки свело до боли?

– То, что я сказала в школе, было от чистого сердца. У тебя действительно очень здорово получается: портрет просто супер.

– Спасибо, – кивнул я с таким видом, словно не придал этому большого значения. – Я рад, что тебе понравилось.

– Я тут подумала… – Она опустила взгляд, затем посмотрела мне в глаза. Меня будто током ударило. – Обещаешь не смеяться?

– Обещаю.

– В общем, я подумала, что было бы неплохо попробовать себя в качестве модели.

– У тебя прекрасно получится!

– Ты правда так считаешь? – смущенно улыбнулась Кеннеди.

– Конечно!

– Спасибо! – Она облегченно выдохнула. – Никогда не знаешь, не посмеются ли над твоими идеями… Я посмотрела в интернете, и все говорят, что первым делом нужно собрать портфолио модели… – Она очень мило сморщила носик. – Знать бы еще, что это такое…

Мне еще не доводилось снимать для портфолио, но я много читал о них на сайтах фотографов.

– Это когда ты собираешь альбом из своих фотографий: в повседневной одежде и в разных нарядах. Плюс парочка портретов. Всего примерно двенадцать снимков.

– Я так рада, что кто-то в этом разбирается! – Она помолчала. – Слушай… а ты не мог бы мне помочь с этим портфолио?

– Не вопрос! – выпалил я не раздумывая и запнулся. – Только у меня нет ни студии, ни освещения, и нам придется снимать где-то на улице…

Мы принялись обсуждать возможное место съемки. Посреди беседы, в 9:09, сработал будильник, но я его отключил, не прервав разговора. Мы перебрасывались идеями, словно мячиком, пока наши чашки не опустели – в том числе вторая чашка кофе, которую Кеннеди позволила мне заказать для нее, – а потом пришло время возвращаться домой.

Когда мы вышли из кафе, Кеннеди меня обняла:

– Я рада, что мы друзья, Джей.

Ну что тут скажешь?

– Гм… Я тоже…

– Спасибо! – улыбнулась она. – Скоро увидимся.

И ушла.

Я развернулся и побрел обратно той же дорогой, какой пришел, – так и не дойдя до своей точки на углу улицы, хотя дотуда оставалось всего-то несколько десятков шагов.

Дома я застал Олли, как обычно уткнувшуюся в телефон.

– Можно попросить тебя об одолжении? – спросил я.

Она даже не обернулась.

– Каком?

– Мне нужны твои журналы.

– Чего? – Она так и не подняла глаз.

– Мне нужны журналы мод.

– Зачем? – Олли наконец посмотрела на меня.

– Ищу вдохновение для фоток. Потому что…

Потому что что?

Потому что самая крутая девчонка в школе попросила меня ей помочь, а я не нашел в себе сил отказаться?

Вряд ли Олли поймет…

– Потому что мне нужно сделать портфолио модели.

Вот теперь Олли напрочь забыла о своем телефоне.

– Для кого?

Я промолчал. Ее глаза сузились, потом она медленно кивнула:

– Ну конечно, для самой крутой девчонки в школе – для кого же еще?

– Да не смотри ты на меня так! Я бы и для тебя сделал. Можно сказать, уже сделал. И для Хлои или Софии тоже мог бы, если б они попросили.

– Если б попросили… – Олли покачала головой. – В том-то и дело. Они не попросят. По крайней мере, без… – Она запнулась. – Ну и сколько она тебе заплатит?

– Финансовые вопросы мы не обсуждали.

– Кто бы сомневался! – ухмыльнулась она.

Глава 7

Цель не в том, чтобы получить хорошую фотографию. Цель в том, чтобы фотография на что-то повлияла.

Доротея Ланж

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ У МЕНЯ НЕ БЫЛО ВОЗМОЖНОСТИ поужинать с отцом и Олли. Ну или я сам лишил себя такой возможности, потому что хотел побыть в одиночестве. В любом случае в тот вечер я оказался в центре города и принялся размышлять над словами Олли. Фактически она намекнула, что Кеннеди меня использует. Но так ли это? Она ведь не выкручивала мне руки и за язык не тянула… Я сам с радостью вызвался помочь ей с портфолио – бесплатно, – потому что… Почему?

И правда влюбился в нее, что ли? Глупее не придумаешь. Я ведь ничего о ней не знаю: ни полного имени, ни чем она хочет заниматься после школы… я даже не знаю, кошек она любит или собак! Мы с ней за несколько лет и словом не перемолвились – все изменилось только пару недель назад.

Меня определенно мучило какое-то чувство. Не самое приятное. Да, когда я находился рядом с Кеннеди, несколько минут мне было хорошо, но все остальное время… больно.

Точно. С ней мне было больно. И от этого очень неприятно. Очевидно же, что она-то по мне с ума не сходит. Черт, как будто снова стал сопливым восьмиклассником…

Чем больше я думал, тем хуже мне становилось. Невозможно было понять, злюсь ли я на Кеннеди, на себя самого или еще что-то, но настроение явно испортилось.

В 9:09, когда я стоял на своем углу, сработал будильник и отвлек меня от размышлений. В рабочий день прохожих на улицах маловато, но ко мне приближался какой-то мужчина, и я нацелился на него.

Я щелкнул его, пока он переходил дорогу, а потом опустил камеру в ожидании, когда он приблизится. На вид мужчина был ровесником моего отца (может, чуть старше), и жизнь его явно не баловала. Крупный, немного грузный, словно грубо вытесанный из чурбака – возможно, рабочий на стройке.

– Извините, можно я вас сфотографирую? – Я тряхнул камерой. – Мне для школьного проекта.

Он хмуро глянул на меня, но потом развел руками:

– Да мне без разницы. Снимай, если хочешь.

– Спасибо!

Он скрестил руки на груди и уставился на меня почти враждебным взглядом. Я поднял камеру и сделал три снимка.

А потом вдруг задумался о том, почему я вообще это делаю. Да, проект вынуждает меня выходить из дома и хоть чем-то заниматься, придавая некий смысл в остальном пустой и бесцельной жизни… Но в чем состоит истинная причина?

– Я делаю это в память о маме. Ваша мама жива?

Мужчина покачал головой:

– Нет. Умерла несколько лет назад. От инсульта.

– Мои соболезнования. Я очень скучаю по своей маме. Наверное, и вы по своей скучаете.

Его лицо вдруг смягчилось, и он перестал щуриться.

– Да. – Мужчина взглянул на небо. – Каждый день.

Он кивнул мне, я кивнул в ответ, и он двинулся дальше.

По тротуару шел кто-то еще, но момент 9:09 уже миновал, поэтому я и смотреть не стал. Кроме того, мои мысли были заняты здоровенным мужиком, скучающим по маме. Когда я все же поднял голову, то немедленно об этом пожалел – АК-47, или как там эту девчонку зовут на самом деле! Еще, чего доброго, решит, будто я снова пытаюсь ее сфоткать! Я опустил взгляд обратно на камеру, делая вид, что в упор никого не вижу.

Она прошла мимо и свернула в «Финч Кофе».

Черт, а мне ведь так хотелось чая масала… Я убрал фотоаппарат в рюкзак и собрался направиться домой, но вдруг замер.

Да наплевать! Я, как и любой другой человек, имею право зайти в кофейню!

Спустя десять минут, расположившись в «Финч Кофе», я изучал сделанные снимки и внезапно заметил, что рядом кто-то стоит. Пришлось поднять глаза – АК-47!

Она не стала садиться рядом, а сам я не собирался ей предлагать.

– Даже и не проси, – кивнула она на мой «Никон».

Я выключил фотоаппарат и положил его на столик.

– И не планировал. Особенно после вчерашнего урока. Ты явно не входишь в мою «заинтересованную аудиторию».

Она глянула на меня с недоумением:

– Надо же, не думала, что ты обратил внимание. Для начала неплохо.

Я пропустил ее слова мимо ушей.

– Если ты так ненавидишь английский, зачем перевелась в нашу группу?

– С чего ты взял, что я его ненавижу? – удивилась она.

– Возможно, ты сумела меня одурачить, – пробормотал я.

– Вообще-то, я хочу стать писателем. И как только мне сообщили, что перед углубленным курсом литературы по-хорошему нужно пройти углубленный курс английского, я попросила меня перевести.

– Ну а я хочу стать фотографом. – Я поднял камеру. – И для этого нужно фотографировать!

Пожалуй, мой ответ вышел слишком резким, и АК-47 вполне могла уйти, но она просто кивнула.

– Что ж, справедливо. Я уже два раза видела тебя там. – Девушка кивнула в сторону улицы. – В одно и то же время. Зачем ты стоишь на углу и фотографируешь в девять часов вечера?

Я подумал, не съязвить ли снова. Или, может, соврать ей что-нибудь, чтобы отвязалась? Рассказать всю правду? Да ни за что!

Перед мысленным взором появился мультяшный человечек, держащий кипу бумаг, на которых можно было прочитать: «история», но он тут же растаял. На его месте возник другой, несущий страничку со словом «аннотация», – этот человечек задержался. Ладно, так и быть…

– Не в девять, а в девять ноль девять, – поправил я. АК-47 молча смотрела на меня в ожидании продолжения. – Потому что… гм… для меня это важный момент. – (Она все так же молча ждала.) – Тогда произошло кое-что серьезное…

Слова вдруг застряли в горле.

– С тобой? – наконец уточнила она.

– Нет… – Я помедлил. – Ну или да. В каком-то смысле. Но с кем-то другим.

Она терпеливо стояла рядом и, кажется, даже легонько кивнула.

– В общем… Я пытаюсь… ну, пытаюсь почтить…

О черт! Язык окончательно перестал меня слушаться, и я молча уставился на нее.

– Кажется, я тебя понимаю, – тихо сказала она. – Даже если не понимаю.

Девушка посмотрела на меня долгим взглядом, и на мгновение мне показалось, что она и правда понимает. Глупо, конечно, – разве ей под силу меня понять?

– Нечто не обязательно должно быть материальным, чтобы существовать вечно, – добавила она, кивнула и ушла.

Вернувшись домой, я решил сначала зайти в гараж к отцу. Он, как обычно, сидел за верстаком и возился с какими-то старыми железками. Необычным было его настроение.

– Привет, пап! Как дела?

– А? – Он посмотрел на меня так, словно не расслышал.

Ого, неужели он плакал? Трудно сказать… а спрашивать я, разумеется, ни за что не стану.

– Да я просто поздороваться заглянул. Чем занимаешься?

– Запчасти разбираю. Ты иди в дом, я скоро приду.

– Ну… ладно, я пошел, пока.

Отец даже не ответил.

Олли сидела на кухне, уткнувшись в телефон. На кухонном столе почему-то стояла ваза с цветами.

– Что стряслось с отцом? Он сегодня какой-то тихий. И по какому случаю цветы?

Олли резко обернулась. Кажется, она тоже плакала.

– Что стряслось с отцом? – передразнила сестра. – А как по-твоему, что с ним могло стрястись? Сегодня мамин день рождения, придурок ты этакий! Поэтому я цветы купила. Может, ты перестанешь заглядываться на идеальную задницу Кеннеди и начнешь заниматься делами собственной семьи?

Олли выскочила из кухни, влетела в свою комнату и захлопнула дверь.

Черт, черт, черт! Я не пошел к себе – осел на стул прямо тут же, на кухне, обхватив голову руками. И как я мог забыть о мамином дне рождения? Особенно учитывая последние слова, что она мне сказала? Сердце ёкнуло, мне показалось, будто мама стала от меня ускользать… будто я скоро ее забуду, и она перестанет быть моей мамой.

В голову хлынул поток идей. Я мог бы написать пост о том, насколько она для меня важна, или что-то вроде того. Ага, и через день никто о нем и не вспомнит… Гениальнее не придумаешь!

Нужно что-то долговечное. Не обязательно о маме, но напрямую с ней связанное, чтобы, глядя на это, я каждый раз о ней вспоминал. И тогда она от меня не ускользнет.

Может, посадить в ее честь дерево? Эх, да я понятия не имею, чего хочу… Знаю только, что должен куда-то выплеснуть чувства, иначе у меня крыша съедет…

Я еще поразмыслил над вариантами, а потом встал и пошел к себе. Скинул сегодняшние фотографии на компьютер в папку «Фото на углу». А потом – впервые за все время – потратил полчаса, просматривая накопившиеся в ней снимки. Не все они оказались неудачными. Да, кое-что стоило бы выбросить. Многие из разряда «на отлично не тянет». Однако некоторые вышли очень даже неплохо.

Откинувшись на спинку стула, я задумался, что, собственно, делаю там на углу каждый вечер в 9:09? И снова просмотрел папку. Решить, какие фотки оставить, оказалось трудно. Некоторые были неплохи с точки зрения техники: хорошо скомпонованы, сбалансированы или сняты с правильной выдержкой. Но вот как насчет влияния? Будут ли они для кого-нибудь что-то значить?

Я вспомнил о своей цели и решил оставить только те кадры, которые вызывали у меня эмоции, позволяли почувствовать некую связь с заснятыми людьми. И когда я стал смотреть на фотографии под таким углом, то понял, что техническое совершенство не имеет для меня особого значения.

Сегодняшний портрет рабочего немного темноват, зернист, а на край снимка попал свет фар от машины. Кое-что, пожалуй, можно будет исправить или обрезать, но не в этом суть, куда важнее было то, какое чувство вызывала у меня эта фотография.

На первый взгляд мужчина кажется сердитым, но потом начинает казаться, что он скорее бросает вызов – тебе лично или даже всему миру – прямо через объектив камеры. Будто пытается доказать, что не боится. То есть, скорее всего, и вправду боится.

Все это заставило меня увидеть в нем человека, который всю жизнь работал на износ, но, скорее всего, мало чем мог похвастаться – за исключением собственной гордости.

Мне нравилось, что снимок получился небанальным. Он притягивал взгляд, позволяя увидеть всю жизнь человека в сотой доли секунды, попавшей в кадр. Именно так фотографировала Доротея Ланж… хотя куда уж мне до таких профи.

Но надо же с чего-то начинать… Поставить себе какую-то цель. Я создал вложенную папку под названием «Годно». И теперь, когда натыкался на фотографию, заставлявшую почувствовать некую (не важно какую) связь с заснятым человеком, я копировал снимок в эту папку.

Поверьте, мне пришлось отбросить кучу кадров.

Те, что остались, я перевел в монохром: так они выглядели живее и выразительнее. Может, потому что черно-белое изображение драматичнее и ближе к истине?

После обработки я получил около тридцати годных фоток. Часы показывали три часа ночи. Выключив компьютер, я улегся в кровать. И в темноте перед глазами стали проплывать отдельные снимки…

Парочка, которую я сфотографировал на фоне здания. Девушка стоит к камере спиной, а парень выглядит так, будто получил от жизни все желаемое, прямо здесь и сейчас…

Возвращающаяся домой женщина со спящим ребенком на руках. Счастливая и умиротворенная. Словно святая на иконе…

Круглолицая, усыпанная веснушками девчонка с кудряшками и невероятной улыбкой. Смотришь на нее и невольно думаешь: «Какая милашка! Она бы мне наверняка понравилась, имей мы возможность пообщаться»…

Бездомный со старым псом. Вот уж точно не святой, и желаемого от жизни не получил, да и вряд ли вам бы понравилось с ним общаться… но как же он привязан к своей собаке! Здорово, что они нашли друг друга. Сделав снимок, я купил ему кофе и сэндвич в «Финче», и он тут же отдал псу половину бутерброда…

Девушка в черном капюшоне идет через дорогу мне навстречу и выглядит одновременно свирепой и задумчивой…

Было в этих снимках что-то такое… Что-то они со мной делали. Точнее, для меня. Я уснул с ощущением, будто наконец отыскал нечто стоящее. Или даже сделал нечто стоящее. Я понятия не имел, что это и как мне с ним дальше быть, но впервые за долгое время чувствовал, словно чего-то добился.

Эх, если бы мама могла это увидеть… почему-то мне казалось, что она и впрямь все знала.

Через несколько часов зазвенел будильник и выдернул меня из забытья. Я вспомнил вчерашний день и поскорее включил компьютер: надо проверить, не померещилось ли мне среди ночи – вдруг в папке сплошная фигня? Пока я ее открывал, сердце колотилось о ребра, но потом я выдохнул. А ведь и правда неплохо.

В школу я пошел с непривычным ощущением, словно у меня появилась тайна: как если бы вы вдруг узнали, что ваша мама – супергерой и вам по наследству досталась толика ее сверхспособностей. Бо́льшую часть дня я провел в размышлениях о том, что делать со снимками.

Правда, на английском пришлось отвлечься. Пока я прикидывал, стоит ли наделать еще фотографий или как-то использовать уже снятые, мисс Монтинелло обсуждала какой-то вопрос с одним из учеников и вдруг обратилась ко мне:

– Мистер Дивер, а вы как думаете?

Я чуть не ляпнул «Что?», или «А?», или даже избитое «Вы не могли бы повторить вопрос?», но один процент моего мозга, который таки присутствовал в настоящем, в последний момент спас мою задницу.

– Это очень широкая тема. Можно конкретнее?

Мисс Монтинелло скрестила руки на груди.

– Конкретнее, мы обсуждаем преимущества использования пассивного залога в риторическом анализе. Что скажете?

Просто выбери позицию и защищай ее. Пассивный… Активный… Я увидел нарисованное животное – вроде дурашливых персонажей с иллюстраций Доктора Сьюза[4]: оно храпело, развалившись на парте рядом с книжкой. Другое животное наклонилось вперед и читало книжку с интересом. Спящий был бледно-желтый, почти прозрачный (из-за буквы «п»). А второй – светло-оранжевый, как апельсиновое мороженое (из-за буквы «а»).

– Я скажу «нет». Активный залог лучше.

– И все? Просто «лучше»? Даже в риторическом анализе?

Веди себя уверенно.

– Да в чем угодно. Если не заинтересовать читателя, вы проиграете уже на старте. Скорее всего, факты он и так знает, важно привести убедительные аргументы. Не бояться высказать свою точку зрения. А пассивный залог лишь напускает туману. Типа «были допущены ошибки». – Я фыркнул. – Так только политики выражаются. По моему мнению. – Мои губы растянулись в улыбке.

Мисс Монтинелло улыбнулась в ответ, и я понял, что выкрутился.

– Ладно, но на самом-то деле ты что думаешь?

В классе раздались смешки.

– Итак, как минимум двое… гм… убеждены, что следует избегать пассивного залога. – Мисс Монтинелло посмотрела на кого-то за моей спиной.

Я покосился назад. Ну кто бы сомневался! АК-47.

– Кто-то еще хочет высказаться по этому вопросу?

Похоже, что нет…

Я все думал о словах АК про мои уличные фотографии: «Нечто не обязательно должно быть материальным, чтобы существовать вечно». И к концу четвертого урока в голове забрезжили смутные идеи. Может, выставить снимки на форуме «Анонимных фоторепортеров»? Почему бы и нет? Ой, не знаю…

Я пошел в столовую, взял обед и, как обычно, уселся в дальнем конце столика неудачников, за которым Бил и Райли уже оживленно выставляли оценки и отсеивали всех, кто недотягивал до планки.

Через пару минут к нам присоединился Сет.

Мне действительно хочется это сделать?

Я глянул на Сета.

– Слушай, ты еще не передумал быть помощником супергероя?

Похоже, я уже ответил на свой вопрос.

– Только без плаща. Насчет красных трусов я пока не определился. А в остальном – почему бы и нет?

– Да, в общем, ничего особо интересного. Я подумываю сделать веб-сайт.

– Ха, как по мне, это вполне себе интересно! – Сет помолчал. – Ну, не так чтобы очень. Но лучше, чем таскать твои учебники. А зачем тебе сайт?

– Просто выложить фотки. И наверное, немного текста к ним. Возможно, понадобится место для комментариев. И чтобы было несложно частенько обновлять, где-то раз в неделю.

– Да раз плюнуть. Какой макет ты хочешь? Что-нибудь простенькое сгодится?

– Вполне. Без наворотов, ничего лишнего. Не хотелось бы отвлекать внимание от картинок.

– Угу, к тому же без лишней хрени все будет загружаться гораздо быстрее. Где мы этим займемся? – Он огляделся. – Не здесь же, верно?

Я покачал головой.

– Давай у меня. Может, сегодня после уроков? Что думаешь?

– Годится! – согласился Сет. Поспешнее, чем следовало бы.

– Спасибо. – Я посмотрел ему в глаза. – Не забывай, что ты мне пообещал.

– Да помню я, жучара ты этакий. Договорились.

Глава 8

Фотографии хороши тогда, когда наполнены окружающим миром.

Доротея Ланж

СЕТ СДЕРЖАЛ ОБЕЩАНИЕ: МЫ РАБОТАЛИ В МОЕЙ КОМНАТЕ, и он полностью сосредоточился на задаче. Начали с шаблона, который мне поначалу не понравился, но процесс напоминал то, как Олли превращает груду непонятных тряпочек в классный прикид. Стоило мне проявить недовольство чем-то, Сет говорил: «Погоди минутку» – менял цвета или немного перестраивал макет, – и общий вид действительно улучшался.

Мы почти закончили с основными настройками, когда отец вернулся с работы и заглянул ко мне.

– Привет, Джей, как дела?

Если он все еще был расстроен после вчерашнего, то очень хорошо скрывал свои чувства, в любом случае обсуждать подобные вещи у нас как-то не принято.

– Нормально, работаем над проектом.

Отец глянул на Сета, который увлеченно печатал, уткнувшись в мой компьютер.

– Молодцы. А как зовут твоего друга?

Сет обернулся и кивнул отцу.

– Здравствуйте, я Сет. – Он указал на компьютер и продолжил с невозмутимым видом: – Джей попросил помочь ему сделать порносайт.

Ну зашибись!

Отец даже не моргнул.

– Отличная идея, если у вас получится на нем заработать. Учеба в колледже стоит дорого.

Сет засмеялся, словно отец удачно пошутил.

– Это школьный проект! – заявил я, сердито глянув на них обоих. – И мы почти закончили.

Отец пропустил мои слова мимо ушей и обратился к Сету:

– Ты что предпочитаешь: тайскую кухню, мексиканскую или суши?

– Но мы еще не доделали! – запротестовал я.

– Вам все равно надо поесть, да и мы с твоей сестрой проголодались. – Отец посмотрел на Сета. – Итак?

Я беззвучно, одними губами, подсказал ему: «Тайскую!» – но он ответил:

– От мексиканской не отказался бы.

– Извини, сынуля, – ухмыльнулся отец. – Трое против одного.

Вот черт!

– Чем заниматься собираешься? – спросил отец у Сета, когда мы принялись за еду в «Такос де Энсенада».

В присутствии постороннего ужин казался не менее, а более семейным по духу. Как будто еще один человек, пусть и не мама, улучшал атмосферу.

Сет сдержал обещание не клеиться к Олли, но мне и в голову не могло прийти, что проблема может возникнуть из-за второй стороны. Олли явно принарядилась – даже я заметил, – хотя сидели мы в обычной забегаловке, в которую вполне можно прийти в футболке и шортах. А еще она внимательно слушала Сета (по крайней мере, куда внимательнее, чем обычно слушает меня), например, когда он отвечал на вопрос отца.

– Точно пока не знаю, но чем-нибудь связанным с компьютерами.

– То есть хочешь стать программистом или инженером-электронщиком? – уточнил отец.

Я ожидал, что Сет согласится, так как это наверняка добавило бы ему очков в глазах отца, который готов одобрить выбор любой профессии со словом «инженер» в составе, но Сет покачал головой:

– Нет, пожалуй. Программирование – это круто, но меня больше привлекает эстетическая сторона дела. Графический дизайн или что-то вроде того.

Олли посмотрела на него и с умным видом кивнула:

– Хороший дизайн – это очень важно…

И прочитала нам небольшую лекцию о дизайне и его роли в современном обществе, а Сет в основном слушал и временами кивал. Отец поймал мой взгляд и подмигнул. Вроде бы мелочь, но я оторопел. Он словно говорил: «Я прекрасно понимаю, что к чему: Олли такая серьезная, изо всех сил пытается показать, какая она уже взрослая, – ну разве не забавно?» То есть я-то просек, что происходит, но считал, будто люди в возрасте отца подобных вещей не замечают, а тут он вдруг, как бы между прочим, признал, что все видит – и даже видит, что я тоже вижу… как-то оно… не то чтобы плохо, но удивительно. Словно меня внезапно повысили в ранге до уровня «взрослый».

Не уверен, что я к этому готов.

После ужина мы с Сетом вернулись в мою комнату, чтобы закончить верстку сайта. Когда разметка страниц в целом была завершена, а первая партия снимков загружена, Сет повернулся ко мне:

– Какие теги ты хочешь?

– В каком смысле?

– Ты же собираешься добавить текст, верно? И в нем, как я понимаю, будут слова «фотография» и «уличная фотография». А какие-то другие с сайтом связаны? Это для тех, кто ищет что-то, не упомянутое в тексте. Для поисковой оптимизации.

Я озадаченно посмотрел на Сета.

– Ну, смотри, на твоем сайте собраны случайные фотки, сделанные по вечерам, но, по сути, о чем он?

Оставалось лишь растерянно пожать плечами. Я еще никому не рассказывал, зачем мне все это.

– Ладно, вернемся на шаг назад, – вздохнул Сет. – Как ты хочешь назвать свой сайт?

Об этом я тоже как-то не подумал. То есть я знал, что не хочу скучное название типа «Фотки на углу». И для себя окрестил свою затею проектом 9:09…

– Как насчет «Проект 9:09»?

– «Проект 9:09», – повторил Сет, словно пробуя на язык. – Неплохо. Только почему 9:09? Я понял, что ты фотографируешь по вечерам, но почему именно в такое время?

Я собирался отбиться от вопросов Сета, скормив ему какую-нибудь ерунду, мол, мне просто нравится, как звучит – 9:09. Типа того, как я говорю прохожим, что снимаю для школьного проекта. Это проще, чем сказать правду. И я уже открыл было рот, но вдруг подумал: когда-то ведь у меня были друзья. Или, по крайней мере, несколько близких приятелей – до той ужасной ночи почти два года назад. До 9:09 вечера. Когда я закрылся от мира.

Сет выжидающе смотрел на меня, и я внезапно для себя самого выпалил:

– Потому что в это время умерла мама.

– Что?!

И я рассказал ему. Все, целиком. О маме, о фотопроекте, который я начал в ее честь, о том, как меня вынесло, когда я забыл о дне рождения… и как я решил выложить снимки в интернет в память о ней.

Когда я закончил, Сет долго молчал.

– Ну офигеть, – сказал он наконец. – Я и представить себе не мог… Почему ты никому ничего не говорил? Порой немного сочувствия не помешает.

– Не надо мне сочувствия, – покачал я головой.

Сет пожал плечами:

– Ладно, может быть, правильнее будет не «сочувствия», а «понимания». – Он кивнул на компьютер, на экране которого все еще была открыта галерея с фотографиями. – Вообще-то, знание подоплеки придает этому… как бы сказать… бо́льшую весомость.

– И бо́льшей весомости мне тоже не надо: и так на душе тяжело… – Я уже жалел, что разболтал все Сету. – Слушай, я рассказал только потому, что тебе нужно знать про теги. Не ради сочувствия и не для того, чтобы узнал кто-то еще, – ясно?

Сет провел рукой перед губами – будто закрыл рот на замок.

– Ясно.

Он повернулся обратно к экрану, положил руки на клавиатуру и на секунду застыл, затем кивнул сам себе и принялся печатать список фраз в поле шаблона веб-сайта. Я заглянул ему через плечо.

Потеря.

Горе.

Потеря близкого человека.

Тоска по близкому человеку.

В память о близком человеке.

Горевание после смерти близкого человека.

Как почтить память близкого человека.

Как справиться с потерей близкого человека.

И так далее…

– Ну и что это даст? – спросил я.

– Может, и ничего, но кто его знает? Вдруг теги помогут кому-то в сходной ситуации найти твой сайт, даже если они не искали «уличную фотографию».

– Ну найдут, и дальше что?

Сет недоуменно посмотрел на меня:

– Знаешь, я пришел сюда не только для того, чтобы залезть под юбку к твоей сестре…

– «Не только»?! – оборвал его я. – Значит…

– Да ничего это не значит! – отмахнулся Сет. – Послушай, Джей… Ты классный парень, в целом не дурак, и временами с тобой забавно. Но у тебя просто потрясающий талант в упор не видеть сути дела.

Будь я собакой, склонил бы голову набок.

– И в чем же здесь суть?

Сет вздохнул:

– Люди хотят помогать другим. Например, я здесь, чтобы помочь тебе. Ты и правда не задумывался о том, что, возможно – просто представь себе такую вероятность, – твой сайт кому-то поможет?

Я надолго ушел в свои мысли, вспоминая, каким потерянным и одиноким себя чувствовал после смерти мамы. Потом кивнул:

– Спасибо, дружище. За помощь. И… за помощь.

Я вовсе не собирался всем все рассказывать. То есть, строго говоря, собирался, но ведь анонимно. Оставшись в одиночестве, я продолжил работать над сайтом и сочинил краткое описание для главной страницы – ничего вычурного или многословного, однако своими замечаниями Сет попал в точку.

ТВОРЧЕСКОЕ КРЕДО

Здесь я буду время от времени размещать фотографии «Проекта 9:09». Моя мама умерла в 9:09 вечера, и в память о ней я стараюсь как можно чаще фотографировать именно в это время. Вечер за вечером я прихожу на одно и то же место и пытаюсь в меру своих способностей отразить то, что там происходит в 9:09. Возможно, моя затея покажется вам бессмысленной, но мне она напоминает о двух вещах.

О том, что жизнь продолжается даже после нашего ухода.

Но также и о том, что в каком-то смысле жизнь останавливается.

В любом случае здесь я постарался представить свои работы – такими, какие они есть.

Кто я? Просто человек, потерявший близкого. Такой же, как многие из вас…

Едва я загрузил текст, как Олли зашла ко мне и глянула на монитор.

– Чем это вы тут занимались?

– Делали веб-страницу для… для школьного проекта.

Мне не хотелось вдаваться в подробности – только не сейчас!

– Вы вместе выполняли задание?

Я покачал головой:

– Нет, это мой проект. Сет просто помогал, потому что он компьютерный гений.

– Круто! – кивнула Олли и вдруг спросила: – А что он за парень?

Ага, теперь была моя очередь задавать ее любимый вопрос! С дурацкой ухмылочкой, разумеется.

– А что, он тебе нравится?

Я ожидал, что Олли тут же начнет отнекиваться, и поэтому удивился, когда она пожала плечами и сказала:

– Не знаю.

Я посмотрел внимательнее. Кажется, глаза у нее были чуть-чуть прищурены.

– Так что он за парень?

– Согласно Шекспиру, если я скажу тебе, что он хороший, ты решишь держаться от него подальше. А скажу, что он плохой, тебя к нему притянет, как магнитом.

– Да плевать на Шекспира! Не хочешь говорить, ну и не надо! – Она развернулась к дверям.

Я вспомнил, что дал маме обещание присмотреть за Олли. А потом о повышении в ранг взрослого за ужином. Возможно, от меня ожидали большего.

– Эй!

Сестра обернулась.

– Ну?

– Я думаю, он хороший парень.

– Тогда ладно.

Как только Олли ушла, мне нестерпимо захотелось тут же пойти на улицу фотографировать – вот прямо сейчас! Похоже, теперь, когда эти уличные снимки стали частью чего-то большего, то и съемки начали казаться более значимыми. Как будто у меня появилась некая цель. Шагая к центру города, я вдруг осознал, что чувствую себя гораздо лучше: я даже немного доволен собой, жизнью и всем остальным – впервые за долгое время.

Когда сработал будильник, в мою сторону по улице шла компания: пятеро мальчишек, всем лет по тринадцать.

– Ребята, можно я вас сфоткаю? Мне для творческого проекта надо.

(Школьникам на школьные проекты наплевать.)

– Не вопрос, – ответил один из них.

– Только если нам тоже фотки пришлешь! – добавил другой. – Мы музыкальная группа!

– Пришлю, – согласился я. – Вон туда встаньте.

Немного попихавшись за лучшее место, парни выстроились вдоль стены: тот, который потребовал прислать фотки, явно хотел оказаться в середине. Разобравшись, кому куда приткнуться, они с серьезным видом замерли, стоя плечом к плечу и глядя в камеру. Видимо, это была типичная поза для мальчишек-восьмиклассников – аналог выпяченных губ у девчонок.

Я щелкнул ребят пару раз, а потом сказал:

– Не надо позировать. Ведите себя естественно.

Они немного потоптались, попереминались, но в конце концов встали, как и стояли. Я решил, что тут ничего не поделаешь, лучше все равно не будет, и принялся настраивать экспозицию и диафрагму, чтобы снимок получился более или менее приличным.

И тут мозг выдал мне странную картинку: что-то вроде разделенного надвое экрана с надписями. На одной половине – сплошная математика: аккуратно выведенные синими чернилами формулы вычисления экспозиции; на другой – криво-косо нацарапанные стихи в теплых тонах.

Меня осенило: технические навыки – это хорошо, но только как поддержка для человеческой составляющей. Иначе получается просто упражнение, без внутреннего содержания.

Я перестал возиться с камерой, опустил ее и посмотрел на тихого мальчика с краю.

– Скажи-ка, а какую самую большую глупость отмочил вот он? – спросил я, показывая на парнишку в центре.

– Ха! Вот уж отмочил так отмочил! Мы как-то играли на вечеринке у бассейна, а этот дурень решил, что сумеет встать на плот посреди бассейна и петь оттуда…

Парни тут же позабыли о съемке и принялись болтать, перебивая друг друга, и вскоре уже вовсю хохотали, орали и тыкали друг в друга пальцами, как стая диких макак, – мне оставалось только успевать снимать да временами подначивать их очередным: «А дальше что было?»

Через несколько минут они успокоились. К тому времени у меня было нащелкано двадцать или тридцать кадров. Я взял у них номер телефона, чтобы потом отправить фотки, и они пошли дальше, все еще смеясь и прикалываясь.

По дороге к «Финч Кофе» я чувствовал себя таким довольным, что раскошелился на самый большой чай масала, а потом уселся за столик и принялся просматривать снимки. Первые – вполне ожидаемо – выглядели как любые хреновые фотки любительской музыкальной группы. А вот некоторые из последних оставляли совершенно другое впечатление. К тому моменту ребята перестали строить из себя крутых парней, хулиганов или кого-то еще. Они были просто самими собой: тринадцатилетними мальчишками, полными жизни. На их лицах отражались задор, смешливость и радостное возбуждение. И было очевидно, что они действительно дружны друг с другом. На одной фотографии мальчишка с краю показывал на стоящего в центре и что-то говорил, а остальные хохотали – даже тот самый парень в центре.

Я рассмотрел несколько других снимков, решил, что определенно ухватил нечто интересное, – и вдруг осознал: рядом кто-то стоит. Я поднял взгляд – она.

– Надо же, сегодня ты устроил то же самое. На английском. С пассивным залогом.

Я пожал плечами:

– Вопросы были заданы. Мнения были высказаны.

Она улыбнулась. На меня это произвело странное впечатление. Примерно то же я ощутил, когда отец подмигнул мне во время ужина. Но не совсем.

– Мы оба знаем, чем я тут занимаюсь, а ты здесь зачем? Уроки делать? – Я кивнул на ноутбук у нее под мышкой.

Она покачала головой и моргнула, и мне почудилось, будто она чувствует то же, что и я в прошлый раз, когда пытался ей объяснить, зачем я делаю свой фотопроект.

– Нет, – наконец ответила она. – Я… пожалуй, я занимаюсь тем же самым, чем и ты.

Ну и что тут скажешь?

Я пожал плечами:

– Ясно… тогда удачи! – И вдруг ляпнул: – Знаешь, я бы с удовольствием взглянул на то, что ты делаешь. Когда захочешь. Правда.

Ох ты ж! И как только у меня язык повернулся!

Она молча смотрела на меня, а я внезапно отчетливо услышал, как позвякивают на кухне тарелки… как захлопывается входная дверь… как бариста громко сообщает, что заказ готов…

– Спасибо, – после долгой паузы произнесла АК-47, и мир вернулся в нормальное состояние. На секунду мне показалось, будто она собирается добавить что-то еще, но девушка просто развернулась и пошла к свободному столику.

Я снова уткнулся в камеру и постарался (не слишком успешно) сосредоточиться на фотографиях.

Когда я пришел домой, в гараже все еще горел свет, и я заглянул туда.

– Привет, пап!

Отец возился с древним фонографом, части которого были разбросаны по верстаку. Никак не пойму, зачем ему эта груда хлама…

– Как дела, сынок? – Отец повернулся ко мне.

– Можно глупый вопрос задать? Что такое АК-47? То есть я знаю, что это, но…

Отец удивился.

– Это калашников. С патронами 7,62 на 39. – (На моем лице, должно быть, читалось недоумение.) – Ну… из России с любовью, слышал? Сконструирован как самый дешевый и надежный из всех автоматов.

– Он пользуется популярностью или как?

– Популярностью? Гм… В большинстве стран мира его действительно предпочитают всем остальным. – Отец вдруг посмотрел на меня с беспокойством. – А почему ты спрашиваешь?

И что ему сказать?

Да есть в школе одна девчонка, немного замкнутая… и в этом похожая на твоего сына, если подумать… и почему-то ее так называют, а она и правда жесткая, напористая и терпеть меня не может, а еще никогда не улыбается (за исключением сегодняшнего вечера), и иногда на уроках мы с ней сходимся во мнениях, что только ухудшает ситуацию…

Ничего подобного я уж точно ему не скажу.

– Да просто так. В школе кое-кого прозвали АК-47, ну и… не знаю. Стало интересно, что это значит.

Отец не дал мне так просто уйти от темы.

– Мне точно не о чем волноваться? Может, тот парень склонен к агрессии или…

Я засмеялся, отмахнувшись от вопросов:

– Ничего подобного!

И вообще, я не про парня, а про девчонку. И эта девчонка вовсе не выглядит агрессивной. Разве что иногда мне кажется, будто она готова меня пристрелить…

Но и этого я ему не скажу.

– Честное слово, тебе не о чем беспокоиться, – добавил я.

Глава 9

Я верю, что так называемая красота обычно лишь побочный результат.

Доротея Ланж

– КЛАСС! – СКАЗАЛ Я. – ПОЖАЛУЙ, С ЭТИМ МЫ закончили. Готова перейти к нарядам?

После уроков мы с Кеннеди пошли в парк возле речки, где было вдоволь зелени для фонов плюс туалет, в котором модель могла переодеться. К тому же в рабочий день после обеда людей там куда меньше, чем по выходным.

Пока она меняла образ, я просмотрел отснятые кадры. Мы начали со спортивного стиля: шорты, майка и кроссовки. Кеннеди стояла, растягивалась, пила воду из бутылки и позировала с теннисной ракеткой. Потом мы перешли к повседневной одежде – почти то же самое, что Кеннеди носила в школу, только понаряднее. Пока все шло неплохо. На очереди было что-то элегантное.

Когда Кеннеди вышла из уборной, я аж ахнул от удивления:

– Ну офигеть!

Ее прическа и макияж были такими же, как в тот день, когда я снимал портреты, но наряд она надела другой: нечто развевающееся, больше похожее на шаль, чем на платье, – яркое, разных оттенков зеленого и почти прозрачное. Сзади оно спускалось ниже колен, а спереди было короче и при ходьбе разлеталось, полностью обнажая ноги. Туфельки напоминали прозрачные босоножки, только на каблуке высотой сантиметров десять.

– Ты… – Я запнулся. Как бы это описать? – Ты выглядишь потрясающе, – наконец сказал я. И нисколько не покривил душой.

Кеннеди застенчиво улыбнулась и отвела взгляд. Мы принялись за работу.

Я испробовал все, чему научился в модных журналах Олли и в интернете. Снимал Кеннеди в полный рост – спереди, сзади, с обеих сторон. Потом то же самое по пояс, потом только лицо (просто так, потому что захотелось). Потом я фотографировал, как она идет мне навстречу (словно по подиуму на показе мод), потом перешел к виду сбоку. Потом снял ее в расслабленных позах, на фоне уток в траве, откинувшуюся на ограждение. Потом я дал ей бокал для вина, велел встать среди деревьев и смотреть вдаль, а сам обошел ее полукругом, делая кадр за кадром.

В итоге только на этот наряд мы потратили не меньше часа и закончили, когда солнце клонилось к закату и свет стал волшебно-теплым.

Даже если оставить за скобками любовь, страсть и вожделение, Кеннеди была просто великолепна. Конечно, опыта модельных съемок у меня всего ничего – мне позировали только Олли, София, Хлоя да несколько десятков случайных прохожих по вечерам. Но сразу чувствовалось, как сильно Кеннеди от них отличается.

Я мог сказать ей: «Давай ты пойдешь мне навстречу вон от того дерева» – и она бы пошла. Не со скучающим видом, без смущения или притворной улыбки от уха до уха, а словно королева, устраивающая смотр войску: высоко держа голову, свободно взмахивая руками – как будто она здесь хозяйка.

Уж не знаю, то ли она целыми днями только и делала, что смотрела показы мод, то ли у нее был врожденный талант, то ли еще что-то, но получалось действительно здорово.

Когда мы собрали вещи, я посмотрел на Кеннеди:

– А знаешь, у тебя классно получается позировать.

Она опустила глаза, но я заметил ее улыбку.

– Спасибо. Я… ну… – Она взглянула на меня. – Правда?

Я кивнул:

– Чистая правда! Так это… когда ты хочешь встретиться и разобрать фотки? Я имею в виду, выбрать, какие ты возьмешь для портфолио.

– Ты же у нас профи, а не я. Давай ты сам решишь, какие лучшие, – их и возьмем? – Она снова застеснялась. – Кроме того, я терпеть не могу разглядывать свои фотографии.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Нисколько не сомневаюсь. – Она помолчала. – Как думаешь, когда будет готово?

Настолько далеко я не заглядывал. Мне-то казалось, что мы вместе посидим где-нибудь – в кофейне или даже у Кеннеди дома – и просмотрим все снимки. Потом я скину ей отобранные, и она сама пройдется по ним и еще подумает. После чего мы снова встретимся и примем окончательные решения. И заодно обсудим, в каком порядке расположить фотографии и как оформить портфолио.

– Я… даже не знаю…

– Может, на следующей неделе? – улыбнулась она.

– Гм… хорошо.

Кеннеди положила ладонь на мое плечо и посмотрела мне в глаза.

– Было бы здорово. – Она наклонилась и поцеловала меня. В губы. – Не терпится увидеть, что получится.

– Мне тоже.

Вам когда-нибудь приходилось просматривать несколько сот фотографий, пытаясь выбрать десяток лучших? Да это ж проще простого! Всего-то надо:

1. Просмотреть все фотографии и отбросить очевидно неудачные.

2. Рассортировать оставшиеся по папкам согласно стилю (повседневный, спортивный, нарядный).

3. Пройтись по всем фоткам еще раз и отбраковать худшее, чтобы в каждой папке осталась половина снимков. (Вот это оказалось сложно. Честно говоря, я влюбился в каждую фотографию Кеннеди.)

4. Создать в каждой папке вложенные папки – по отдельным позам.

5. Выбрать три лучшие позы для каждого стиля.

6. Опять пересмотреть и остановиться на одной, самой хорошей, фотографии для каждой позы. (Это было еще сложнее. Я выбирал ту, которая выглядела лучше всего сама по себе, но потом оказывалось, что она не смотрится вместе с остальными. Приходилось менять – или ее, или какую-то другую из уже отобранных. И снова просматривать все кадры.)

7. Добавить портретные снимки. Я взял тот, который мы сделали первым, в школе, и лучший из тех, что наснимал, когда Кеннеди была в нарядном платье.

8. Определиться с тем, как отобранные фотографии будут расположены. (Согласно советам профессионалов, начало должно быть сильным, концовка тоже, и никакого провисания в середине – если снимок недотягивает до идеала, лучше от него избавиться.)

9. Обработать каждую фотографию в портфолио, чтобы а) она выглядела как можно лучше и при этом б) казалось, будто она не отретуширована, а также в) придать всем снимкам нечто общее, ведь они должны хорошо смотреться вместе.

Закончив (через четыре вечера работы по несколько часов), я заказал печать трех наборов фотографий высшего качества размером восемь на десять дюймов: один для портфолио, второй про запас для Кеннеди и третий для моего резюме. Затем покопался в интернете и купил пару стильных папок для снимков, оплатив срочную доставку. На все про все я потратил кучу времени – и не меньше пары сотен баксов.

Я бы соврал, если бы сказал, что с деньгами проблем не было.

Когда вы слышите термин «метастатическая инвазивная дольковая карцинома» или нечто вроде того, то далеко не сразу понимаете, что сбивающий с ног вопрос о жизни и смерти – это не последнее, с чем вам придется столкнуться. Рано или поздно вас настигает банальная проблема потери дохода. И мама, и папа работали, когда познакомились, и продолжали работать, когда поженились и завели детей. Поэтому рак не только вырвал у нашей семьи сердце, растоптав его в кровавую кашу, но и, в качестве небольшого бонуса, урезал доход семьи наполовину.

Отец пытался защитить нас от этого – так же, как и от горькой правды о мамином диагнозе. Но в итоге серьезные проблемы с маминым здоровьем все равно вылезли наружу – как и тот факт, что отец теперь гораздо чаще работал сверхурочно… и мы редко ужинали в дорогих ресторанах… а ходить в кино перестали совсем.

Помнится, ближе к концу девятого класса, через четыре или пять месяцев после смерти мамы, я все-таки сообразил, в чем дело.

– Может, мне стоит найти работу? – спросил я.

– Неплохая идея, – согласился отец, и, честно говоря, я похолодел от страха.

– Но только на лето! – добавил отец. – В течение учебного года твоя работа – это учеба.

В итоге я устроился в «Виста-Гранде Скринс», гигантский кинотеатр с несколькими залами возле магазина «Костко». Мне платили минимальную зарплату, а менеджером был полный придурок, ненавидевший подростков, но зато во время смены я мог брать еду в киосках с напитками и закусками, а еще бесплатно проводить Олли на любой фильм, какой ей захочется посмотреть, поэтому в целом выходило неплохо. Я проработал там уже два лета – и, надеюсь, следующим тоже поработаю. Полученные деньги приходилось растягивать на весь учебный год (ну или подрабатывать еще и на зимних каникулах). Поэтому я научился разумно планировать расходы. Что было не так уж сложно, ведь я и не тратился особо: не проводил время с друзьями, не ходил на свидания и вообще ничего не делал.

До недавних пор.

К утру воскресенья все было готово. Завтра я собирался взять портфолио с собой и отдать его Кеннеди в школе, но решил просмотреть его еще разок (примерно в тысячный) и, признаться, не утерпел и отправил ей сообщение.

привет, ты дома? хочу тебе кое-что занести

Через пятнадцать минут я получил ответ:

через часик

Я посмотрел на время: четверть одиннадцатого.

отлично, увидимся

Сначала я хотел положить портфолио в коробку – вроде тех, в которых продают дизайнерские рубашки. И может, даже завернуть. Но потом понял, что это было бы глупо: я ж не подарок на день рождения дарю! Хотя на самом деле я не стал класть портфолио в коробку главным образом потому, что хотел увидеть, как Кеннеди посмотрит его тут же, при мне. В итоге я остановился на красивом пакете, найденном в шкафу, – скорее всего, мама принесла его из магазина одежды.

Я прослонялся по дому до момента, когда пора было выходить, а в последнюю минуту решил нацепить на себя рубашку. Это, конечно, не костюм с галстуком (я даже закатал рукава и не стал заправлять рубашку в штаны), но мне почему-то подумалось, будто надо бы надеть что-нибудь поприличнее футболки. Не судите строго.

Я подошел к дверям и постучал. Тишина. Я нажал на звонок и услышал, как в глубине дома зазвучала мелодия – словно колокола в церкви. Мелодия еще звучала, а дверь уже распахнулась. Отец Кеннеди. Похоже, он не слишком обрадовался моему визиту.

– Здравствуйте, а Кеннеди дома?

– Сейчас посмотрю, – едва кивнул он, закрыл дверь и ушел, оставив меня стоять на крыльце.

Через несколько минут дверь снова открылась и вышла Кеннеди. Увидев меня, она обрадовалась ничуть не больше, чем ее отец.

– Э-э-э… Привет! – сказал я.

– Привет.

Она выглядела довольно помятой, как с похмелья или вроде того. А еще, похоже, спала прямо в одежде и не смыла вчерашний макияж. Но знаете что? Даже с растрепанными после сна волосами Кеннеди была красоткой.

– У меня для тебя кое-что есть. – Я протянул ей пакет. – Я работал над ним всю неделю, надеюсь, тебе понравится…

Она взяла пакет, но даже не заглянула в него.

– Спасибо. Я… мне… – Она кивнула в сторону входной двери. – У меня дела.

– А, да, конечно. Я просто знал, как тебе хотелось посмотреть на портфолио, и… – (Она молча слушала меня.) – Файлы я тоже тебе скинул, на случай если захочешь подавать заявку в электронном виде, и… – Мой запал иссяк. – В общем, вот.

– Ладно, пока, – слегка кивнула она.

Дверь закрылась прежде, чем я успел ответить «пока».

Ни фига себе! Ну просто зашибись как здорово!

– Что, кроме этого, может повлиять на восприятие произведения? – спросила мисс Монтинелло. – Достаточно ли просто завершить риторический треугольник, или есть что-то еще?

Я уже несколько раз отвечал, поэтому не стал поднимать руку. Кроме того, мой мозг был занят воспроизведением сцены, разыгравшейся вчера утром на крыльце у дома Кеннеди.

И вдруг я осознал, что кто-то за моей спиной говорит:

– …и вообще, это не треугольник. По-моему, это квадрат. Или, по крайней мере, четырехугольник.

Я узнал голос: АК-47.

– Объясните, – попросила мисс Монтинелло.

– Мы ведь не в вакууме живем. Необходимо учитывать время создания произведения. Возьмем вот речи о гражданских правах, которые мы изучаем. В шестидесятые годы прошлого века они воспринимались как революционные. В тридцатые за них вообще можно было угодить в тюрьму, а лет триста назад – на костер. Зато сегодня большинство людей, услышав подобное, пожмут плечами – мол, все и так это знают.

Мисс Монтинелло медленно кивнула.

– Интересная точка зрения. – Она оглядела класс. – Кто-нибудь хочет высказаться?

Ученики молчали. Возможно, потому, что через несколько минут начиналась большая перемена и все надеялись на завершение дискуссии и скорый обед. Тогда мисс Монтинелло посмотрела на меня:

– Джеймисон?

Ну блин, почему я-то?

– В общем…

Давай же, включи мозги и открой рот!

Я выбросил из головы образ Кеннеди с растрепанной прической.

– Трудно сказать…

Потяни время… пошути…

– Аристотель ведь не запостил свои правила в твиттере…

Раздалось несколько смешков.

Выбери точку зрения… отстаивай ее…

– Я полагаю, что исторический контекст может быть частью более широкого определения понятия «аудитория», ведь читатели – это продукт той или иной эпохи.

Мисс Монтинелло кивнула и собралась что-то сказать (возможно, «Все свободны»), но черт меня дернул за язык.

– Однако в сказанном тоже есть смысл.

Что?!

– Две тысячи лет назад исторический контекст менялся гораздо медленнее и, возможно, просто не рассматривался.

– То есть Аристотель мог упустить один из элементов риторики?

Я пожал плечами:

– Не исключено. Впрочем… три из четырех тоже неплохой результат.

Мисс Монтинелло улыбнулась.

– Действительно неплохой. – Она посмотрела на остальных. – Все свободны, приятного аппетита!

Выходя из класса, я поймал на себе взгляд АК-47. Она явно на что-то злилась, но я не стал задерживаться и выяснять причину. Сунул руки в карманы и пошел в столовую.

– Почему ты не сел за наш столик? – спросила Олли. – Нос задрал?

Я вез ее домой после школы.

– Ты, наверное, давно потерянная родственная душа Била Уилсона: пару дней назад он задал мне тот же самый вопрос.

Олли не отреагировала и уткнулась в телефон. Вообще-то, я все ждал, когда Кеннеди ко мне подойдет и скажет, какое прекрасное вышло портфолио. Она ведь наверняка уже успела его посмотреть. Я видел ее в коридоре по дороге в столовую – и почти уверен, что Кеннеди тоже меня заметила, – но сделала вид, будто занята, и ни словом со мной не обмолвилась. Кроме того, рядом с девчонками на семерочку и выше сидела АК-47, а я не хотел связываться с той мухой, которая ее укусила, поэтому выбрал свое обычное место.

В конце концов Олли надоело играть в молчанку.

– Жаль, потому что твое портфолио стало сенсацией.

– Что? – повернулся я к ней.

– Кеннеди принесла его с собой и показала всем за обедом. Она постоянно болтала о том, что хочет стать моделью, но все только глаза закатывали, а после этой папки с фотками сразу заткнулись. – Олли оторвалась от телефона. – Джей, у тебя офигенно получилось. Правда. Девчонки были в восторге и решили, будто снимал профессиональный фотограф.

– Только не это!

– Почему?

– Теперь они все прибегут ко мне за портфолио. А ты знаешь, сколько на него уходит сил?

Олли уставилась на меня – со странным выражением на лице. Сложно было понять, загрустила она, разозлилась или еще что. Но прищура я не заметил.

– Чего ты на меня так смотришь? – не выдер-жал я.

– Никто тебя ни о чем не попросит.

– А?

– Кеннеди о тебе даже не упомянула.

Глава 10

…я подумала, что моя задача – это фотографировать, и мне нужно сосредоточиться на людях, только на людях, на самых разных людях … тех, кто платил мне, и тех, кто не платил.

Доротея Ланж

ИНОГДА СЛЕДУЕТ СФОКУСИРОВАТЬСЯ НА ВАЖНЫХ ВЕЩАХ. Например, следующим утром бо́льшую часть четвертого урока я провел, пытаясь решить, за какой столик сесть в обед.

С одной стороны, было бы неплохо получить немного признания за всю ту работу, которую я проделал для Кеннеди. Однако, возможно, она не упомянула обо мне, так как хотела, чтобы все думали, будто портфолио снято настоящим профессионалом, а не каким-то школьником. Вполне понятная причина. Наверное.

Я уже решил сесть на обычное место во избежание эмоциональных сцен, но тут услышал слова учительницы, обращенные к кому-то из учеников, читающих вслух свое сочинение. Забавно, что даже посреди глубоких раздумий об отношениях мальчиков и девочек какая-то часть мозга все еще способна распознать едва заметную нотку раздражения в чьем-то голосе. Особенно если ее пытаются скрыть.

– Мисс Кнудсен, вам не кажется, что для критического эссе это звучит несколько субъективно? – спросила мисс Монтинелло.

Кнудсен? Это еще кто?

– Я согласна, что звучит субъективно, – ответила АК-47, – но не согласна, что субъективность – это всегда плохо.

А, ну конечно! Кто еще это мог бы быть!

– Задача состояла в том, чтобы изложить свои мысли как можно яснее, – напомнила мисс Монтинелло.

– Я понимаю. Однако субъективность присутствует во всем, что бы мы ни написали, если только речь не идет о чем-то вроде геометрии или химии. Возможно, это и к лучшему.

Мисс Монтинелло обвела взглядом класс.

– Интересная теория. Итак, кто-нибудь хочет добавить что-то – субъективное или нет – по этому вопросу?

В голове всплыли цифры 3 и 4. Голубоватая тройка и оранжеватая четверка. Как третий и четвертый уроки. Как математика и рисование.

Парень за моей спиной выдал прямую цитату из учебника:

– Чтобы воздействовать на читателя, эссе должно иметь четко обоснованные критические трактовки.

У моей синестезии есть одна особенность, которая проявляется при решении задач, и она меня жутко раздражает. Иногда я «вижу» ответ прямо перед собой, но, как я его получил, объяснить не могу – по крайней мере, внятно для окружающих. Вот и сейчас я погрузился в рассмотрение коренного различия между математикой и литературой, поскольку оно каким-то образом было связано с разгоревшейся дискуссией. Однако, вместо того чтобы выдавать мне написанное в учебнике в некоем логическом порядке (как это наверняка происходило у остальных), мой мозг пытался решить задачу о… танцующих фигурках.

И, вот черт, у меня ничего не получалось…

– Каков же ваш вывод? – спросила мисс Монтинелло.

– Ну… я думаю, для субъективности в таком случае места не остается, – ответил парень сзади.

Фигурки прыгали по разным сторонам сцены…

– Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Как я ни старался соединить их в едином танце, лучше всего получалось, когда каждая плясала на собственный лад.

– Джеймисон?

Что? Да я даже руки не поднимал!

– У меня противоположное мнение, – заявил я.

Мисс Монтинелло сложила руки на груди:

– Будьте любезны объяснить.

Да как тут объяснишь? Это же необъятная и расплывчатая идея…

И вдруг я увидел худощавую темноглазую женщину-книголюба. С сигаретой в руке, смотрит прямо в объектив. И все это, конечно, в монохроме. Ну а почему бы и нет?

– Вот краткая цитата из эссе Джоан Дидион «Почему я пишу»: «Я, я, я».

Мисс Монтинелло явно уловила намек, поэтому я положил микрофон и удалился со сцены. Понимаете, о чем я?

– Восьмерка стопудово.

Райли и Тристан кивнули, и Бил посмотрел в мою сторону:

– Джей, ты скоро потеряешь право быть частью мужской компании. Почему ты никогда никого не оцениваешь?

Ну, не знаю… может, потому что сама по себе затея слишком уничижительная: вы что, действительно думаете, будто человека можно свести к одному числу? Или потому что это выглядит мерзко и глупо, будто если сказать девушке: «Эй, малышка, по-моему, ты тянешь на все восемь баллов», – она посчитает такие слова комплиментом. Ну и (если уж доходить до сути) возможно, семерка на самом деле куда интереснее восьмерки?

Ничего из этого я не сказал: им такое как мертвому припарки.

– В вашей системе имеется один фатальный недостаток, – заявил я. – Вы используете количественную методологию, чтобы присвоить значение качественным признакам.

Впрочем, и такое до них тоже не дойдет.

Бил уставился на меня, потом скривился:

– Что за хрень ты несешь?

Сам не знаю почему, но я решил до него достучаться.

– Нет, хрень – это считать, будто нечто столь сложное, как человек, можно свести к числу. Вот уж дичь так дичь. Если бы ты взял всех так называемых восьмерок и понаблюдал за ними лет двадцать, то, скорее всего, обнаружил бы, что кто-то из них скатится на дно, а кто-то может открыть способ лечения рака или…

Я запнулся, поняв, что нет смысла тратить силы. Глянул на Сета, который качал головой, мол: «Да будет тебе, до них все равно не дойдет».

И тут в столовую вошла Кеннеди и направилась к столику девчонок на семерочку и выше. Мы все на нее уставились. Даже я. Похоже, из мужской компании меня исключат не сегодня.

Бил откашлялся.

– А знаете, – начал он, – как-то раз я попробовал эту штучку.

Ну все, с меня хватит!

Я резко развернулся к нему:

– Да неужели? Расскажи-ка тогда о ее татушке. – Бил явно растерялся, и я помог ему, добавив еще немного вымысла: – Я слышал, это бабочка или что-то вроде. Прямо на ее безупречной заднице.

– Вообще-то, стрекоза. Примерно вот такая. – Он развел большой и указательный палец где-то на пару дюймов. – Зеленая и фиолетовая. Прямо здесь. – Бил показал на свою левую ягодицу.

– Фигасе! Да ладно! – Сет странно на меня посмотрел, но я не обратил на него внимания: мой телефон завибрировал. Олли.

не тупи, иди сюда

Я посмотрел на нее. Она сидела через несколько мест от Кеннеди, которая каким-то образом оказалась в центре собравшихся за столиком. Я вдруг осознал, что мы с Кеннеди оставались наедине только тогда, когда занимались какими-то делами: что-то снимали, обсуждали ее портфолио и так далее. И тут мне в голову пришла идея, от которой поджилки задрожали: было бы здорово сходить с ней куда-нибудь просто для развлечения. Ну не знаю… кофе попить для начала?

Я понимал: шансы невелики, да и от одной мысли, чтобы пригласить Кеннеди куда-то, у меня живот стянуло в тугой узел. Хотя, с другой стороны, в последнее время она вела себя со мной довольно дружелюбно. Может, попробовать сделать шаг – а там как пойдет, посмотрим по обстоятельствам?..

Мысленно пожав плечами, я встал и, проходя мимо, хлопнул Била по спине:

– Честное слово, ты крут!

А потом направился к сестре и сел рядом с ней, в конце столика. На этой неделе она косила под хипстера: вместо гладко зачесанных волос и темных кругов под глазами – шляпка на пышной прическе, галстук-бабочка, подтяжки поверх слишком большой белой рубашки (ее я опознал как одну из своих, рабочих, для кинотеатра) и мешковатые штаны, которые Олли наверняка купила в секонд-хенде. Получилась странная смесь последнего писка моды и винтажа, но тем не менее выглядело неплохо. Надо же, наверное, некий талант подбирать одежду и правда существует.

Я принялся за еду и уже собирался спросить Олли, как она каждое утро решает, что надеть в школу, – но внезапно замер.

Перестал говорить, перестал жевать, перестал даже дышать.

Потому что среди гула разговоров вокруг мой мозг уловил голос Кеннеди и сосредоточился на нем, заглушив все остальное.

– …короче, даже не спрашивайте, что было в субботу вечером, – говорила она.

Сидящая рядом с ней София засмеялась:

– Похоже, вы все неплохо провели время.

Я специально уткнулся в тарелку и не видел реакции Кеннеди, но, судя по голосу, она усмехнулась.

– Еще бы! Ну, насколько я могу вспомнить. Но, черт возьми, на следующее утро я, конечно, за это поплатилась.

– Да кто бы сомневался! – снова засмеялась София.

Меня вдруг охватило непонятное, но очень хреновое чувство. Словно я не хотел бы заниматься тем, что Кеннеди делала в тот вечер, – особенно учитывая, как она выглядела на следующее утро, когда я принес ей портфолио. И в то же время мне стало ужасно обидно, что меня там не было. Может, так ощущается ревность? Я не знал. Но чувство было такое, будто дерьма нахлебался.

Я сделал глубокий вдох и заставил себя сосредоточиться на своей пицце, хотя от одной мысли о еде меня тошнило.

Остаток обеда я провел, уткнувшись в тарелку, пока все мои соседи по столику не разошлись. И всерьез размышлял, не провести ли мне здесь и весь урок истории, но за спиной послышались шаги.

– С чего это вдруг ты снова поддержал меня на английском?

Я даже не обернулся.

– Никого я не поддерживал. Просто есть у меня одна проблема: говорю то, что думаю. Ты тут вообще ни при чем, честное слово.

Молчание. Когда я наконец поднял взгляд, она уже ушла. Ну и ладно.

В режиме автопилота я отсидел историю – и шестой урок, химию, тоже. А добравшись до дома, ушел к себе, лег на кровать и уставился в потолок.

Через некоторое время в дверь постучала Олли. Не важно, чего она хотела, я был не в настроении.

– Проваливай, никого нет дома!

Она вошла и принялась зачитывать с телефона:

– «Три-четыре часа съемок на натуре с тремя сменами одежды. Отбор и обработка фотографий. Десять цветных снимков восемь на десять, оформленных в портфолио». Это похоже на то, что ты сделал для Кеннеди?

– Ну да, в целом похоже. И что?

Она поднесла телефон к моим глазам.

– А то, что ты «в целом» ей тысячу долларов подарил. А она даже спасибо не сказала.

Я взял у нее телефон и посмотрел внимательно. Местная фотостудия предлагала «скидку на портфолио».

– Не тысячу, а девятьсот девяносто девять, – поправил я. – Видишь? В этом месяце акция.

Олли выхватила телефон.

– Черт возьми, Джей, не будь тряпкой! – Она помедлила, выходя из комнаты, и добавила, не оборачиваясь: – Ты способен на большее.

Глава 11

Если вы заранее знаете, что ищете, то будете фотографировать только собственные предубеждения, а это очень ограничивает… и часто не соответствует действительности.

Доротея Ланж

Я ПЕРЕЖИВАЮ ЗА ОТЦА. НУ, ПОМИМО ОЧЕВИДНОГО. Понятно, что человек, чья жена внезапно умерла от рака, может впасть в депрессию или помешаться и временами срываться в рыдания, или начнет пить, сидеть дома, не вылезая из постели, и совсем развалится. Однако, к счастью для меня и Олли, мой отец не такой. Он ничего подобного не делает – если оставить за скобками приступ уныния в день рождения мамы. По крайней мере, при нас. Но именно поэтому я слегка беспокоюсь. Как он справляется со своим горем? С нами-то он точно на эту тему не разговаривает…

После ужина, сделав уроки, я пошел в гараж. Само собой, отец сидел там и по-прежнему возился с допотопным агрегатом. На одном конце верстака лежал разложенный двигатель с пружинным приводом, похожий на механизм гигантских заводных часов. А на другом – деревянный корпус, с которого отец снимал старую краску. Корпус напоминал коробку для обеда – такие берут с собой рабочие на стройке: и закругленная крышка имелась, и ручка для переноски. Правда, рабочего явно звали Халк, а коробка его была сделана из массива дуба.

Я посмотрел на отца – тот сидел на табурете, склонившись над верстаком, – и покачал головой. Сколько часов он уже убил на эту фигню – а над ней еще работать и работать. И чего ради-то? Какой-то древний предшественник проигрывателя. Наверняка и звучит хреново – если вообще работает.

Я перевел взгляд на винтажный плакат с мотоциклом. И задумался о том, как делали снимок, сколько времени и усилий потребовалось фотографу, чтобы привести мотоцикл и девушку в идеальный вид, чтобы поработать с освещением, фоном, камерой, пленкой и чтобы потом обработать фотографии.

Интересно, кто-нибудь взялся бы за такое бесплатно?

Отец заметил меня и обернулся.

– Привет, Джей! Чем занимаешься?

Я пожал плечами:

– Да так… домашку сделал… подготовился к завтрашнему тесту по химии. Решил вот сюда заглянуть. – Я кивнул на железки, которые он чистил. – Честно говоря, не понимаю, зачем оно тебе надо.

– Ты о чем?

– Не обижайся, но… – Я запнулся. – Какой в этом смысл? Ты ведь потратишь уйму времени на то, чтобы починить древний хлам, а в результате звук он будет воспроизводить в разы хуже, чем мой телефон и пара наушников.

– Я не обижаюсь. Ты прав. В каком-то смысле.

– В каком-то смысле?

Он взял ржавую заводную ручку с деревянной рукояткой и принялся медленно крутить ее в ладони, отвечая на мой вопрос:

– Если тебе важна только точность воспроизведения, то ты прав: слушай на телефоне. Но помни, когда-то такие цилиндрические фонографы были лучшими из доступных музыкальных проигрывателей. Они создавались вручную – мастерами, которые гордились своей работой. А покупали их семьи, действительно обожавшие музыку, потому что это было дорогое удовольствие. В то время, когда его сделали, в 1903 году, такой фонограф стоил тридцать долларов. По сегодняшним меркам это целая тысяча. Как думаешь, многие могли себе позволить выложить столько денег, чтобы просто послушать музыку?

Эта тема явно задевала отца за живое. А все приходившие в голову ответы звучали язвительно, поэтому я лишь пожал плечами.

– Я знаю, что сейчас он похож на груду покрытых смазкой запчастей и грубо обструганных старых деревяшек, – продолжал отец. – И я понимаю, тебе это кажется дурацкой затеей, ведь ты не видишь скрытого здесь потенциала. – Он помолчал. – Смотри, больше века назад кто-то вложил в него свою душу, а теперь ему дорога только на помойку. А новый такой никто уже не сделает. Никогда. Если я могу вмешаться и восстановить его, чтобы он стал как новенький, то, мне кажется, я должен попробовать. – Он посмотрел на кучу железок. – Люблю возвращать вещи к жизни…

И тут до меня дошло. Отец ничем не мог помочь маме, но кое-что он действительно был способен починить и собрать воедино.

– К тому же, – вдруг добавил отец, явно оживившись, – он работает без электричества! Только представь себе, как здорово будет иметь такую штуку, если наступит зомби-апокалипсис!

Ну вы поняли, да?

Я снова посмотрел на плакат. Если уж тратить время на ремонт древнего хлама…

– Тогда как насчет этого? – Я кивнул на мотоцикл.

Отец глянул и ответил:

– Староват я для красоток.

Я скрестил руки и сердито посмотрел на него, словно отец на ребенка, который решил поумничать.

– Когда-то мне и правда очень хотелось себе такой, – наконец признался он. – Но это было до… ну сам знаешь. Да и не задаром же их раздают.

В голове пронеслись десятки мыслей, но ни одна не складывалась в слова.

– Знаешь, мы вовсе не против, если ты время от времени будешь немного развлекаться, – наконец сказал я.

После разговора с отцом мне захотелось побыть в одиночестве. А ведь только что сам поучал его, как важно развлекаться…

Около девяти вечера я уже стоял с камерой на углу улицы. Ждал. Да, одно из условий проекта состоит в том, чтобы снимать не то, что хочется, а то, что само меня найдет, но все равно ведь надеешься наткнуться на необычную модель: этакое шоколадное мороженое с маршмеллоу, орехами и декоративной обсыпкой. Впрочем, я уже начал понимать, что обычно выдают лишь ванильный пломбир, и учился обходиться полученным и использовать его на все сто.

И ладно бы я не встретил затянутую в кожу монахиню с ручной макакой или сварливого старика в коротких брюках, похожего на мистера Крабса, который выполз из вытрезвителя на неделю раньше положенного… Но в этот раз мне не достался даже стандартный зверинец мама-папа-два-детеныша. Все было гораздо хуже.

Просто полный абзац.

Когда сработал будильник, я увидел две парочки примерно моего возраста, которые шли в мою сторону и громко смеялись. Восторга я не испытал, но камеру все равно приготовил. Когда они подошли ближе, я узнал Кеннеди и еще одну девчонку из нашей школы. С ними были какие-то парни – лет девятнадцати или двадцати как минимум.

Вот так удар под дых! Конечно, я знал (теоретически), что Кеннеди меня френдзонит. Она никогда не говорила открыто, что у нее нет парня, и, конечно, я знал (теоретически), что она имеет полное право встречаться с кем угодно. Но вот такой переход от теории к практике прямо на моих глазах был будто удар кувалдой в солнечное сплетение. Только представьте себе, идут они такие, обжимаются, гогочут пьяным смехом – и сразу ясно, чем они займутся, как только доберутся до места назначения.

Мне захотелось бросить камеру и сбежать. Или хотя бы нагнуться и завязывать шнурки, пока эта компашка не пройдет мимо. Но было слишком поздно: они пришли на угол улицы в 9:09 – чего я никак не ожидал. Мне придется их сфотографировать – или хотя бы попытаться.

Уже собираясь спросить разрешения на съемку, я вдруг подумал: Кеннеди ведь может сообразить, что происходит, и помочь мне вывернуться. Эта девчонка же не дура и наверняка догадывается о моих чувствах. Возможно, она позволит мне избежать неловкой ситуации и скажет: «Джей, мы бы с удовольствием, но нам уже пора». А потом мы с ней как-нибудь встретимся и поговорим об этом.

Ага, размечтался! Скорее мартышки отрастят себе мохнатые крылышки и начнут летать по небу.

Кеннеди скользнула по мне взглядом, но потом присмотрелась – и все-таки узнала.

– О, привет! Как дела… э… Джеймисон?

Я объяснил ей, что делаю на углу, выдав обычную версию о «школьном проекте», и она повернулась к остальным:

– Ребята, это Джей, из нашей школы. Он фотограф и хочет нас щелкнуть для учебного проекта.

Язык у нее заплетался, и она назвала меня «ф-фото-граф».

Ее спутники с энтузиазмом согласились. Когда они готовились позировать, я услышал, как Кеннеди шепнула второй девушке: «Это тот самый парень, про которого я тебе говорила». То есть попыталась прошептать, но получилось громко – как бывает, когда человек в стельку пьяный.

Вторая девушка глянула на меня, пока я готовил камеру, и ее шепот вышел таким же звучным:

– Тот самый? Хм… А он ничего так…

Кеннеди повернулась к парням и повысила голос, заорав, как пьяный болельщик на стадионе:

– Давайте фотаться!

Четверка сбилась в кучу – девушки впереди, парни позади, – и я начал снимать. Они ржали и цеплялись друг за друга – в основном чтобы не упасть, – а потом парень за спиной Кеннеди приобнял ее и с радостным воплем схватил за грудь, явно ожидая, что это будет запечатлено. Я навел камеру, кивнул – мол, готово, – но на кнопку спуска затвора так и не нажал.

Он отпустил Кеннеди, я снял еще несколько кадров, а потом сказал:

– Спасибо, ребята, достаточно.

Прежде чем уйти, я подошел к Кеннеди и тихонько спросил:

– Эй, ты в порядке? Я видел, как он тебя схватил. Хочешь, отвезу тебя домой?

Она рассмеялась мне в лицо:

– Ты серьезно? Да у меня все зашибись!

Развернулась и присоединилась к хохочущим спутникам, которые шагали по тротуару, шатаясь из стороны в сторону. Я постоял еще минутку, потом не спеша убрал фотоаппарат в рюкзак и тоже пошел. Только не шатался. И не ржал.

Дома я скинул сделанные фотографии на компьютер, но не смог себя заставить на них посмотреть. И без того на душе было погано, не стоило опять сыпать соль на рану. К тому же я знал, что эти снимки для моего сайта не годятся. Поэтому решил прогуляться по интернету и начал с «Анонимных фоторепортеров».

Похоже, самым животрепещущим сейчас был вопрос, нужно ли знать заранее, что фотография в итоге будет черно-белой (и сразу ставить настройки соответствующим образом), или делать снимок и уже позднее решать, сравнив варианты в цвете и без. Я, наверное, полчаса убил на чтение, потом закрыл вкладку и отправился на свой собственный сайт, чтобы проверить посещаемость.

Когда я его только создал, туда не заходил никто, кроме меня. Мне это было известно, потому что Сет показал, как смотреть статистику, и я следил за ней каждый день – минимум неделю. До сих пор бывали дни без единого посетителя, и нередко. Когда я пожаловался, что у меня не сайт, а город призраков, Сет мне напомнил: я делаю это для мамы.

– Если тебе важнее всего посещаемость, надо было делать порносайт, как я и предлагал, – заявил он. – Чего теперь-то ныть?

Ну спасибо, дружище, утешил!

Сегодня на сайте появился комментарий. Кто-то написал:

Мне нравится твой стиль – на грани между спонтанностью и обдуманностью. Некоторые фотки очень неплохие. Так держать!

Меня заинтересовал и сам комментарий. Но еще больше – подпись под ним: АндреАФ. Не кто иной, как модератор форума «Анонимных фоторепортеров». С ума сойти!

Хорошее настроение продержалось целых шестьдесят секунд, а потом испарилось. Я выключил компьютер и остался сидеть в темноте. Итак, какой-то парень, который, возможно, разбирается в фотографии (а возможно, и нет), сказал, что ему понравились мои фотки. Ну и? Здорово, конечно, но маму это не вернет, друзей мне не прибавит и даже чашку кофе в «Финче» не оплатит.

И не заставит девушку влюбиться в меня, если ей, очевидно, плевать, жив я или мертв.

В конце концов я сделал то, что и собирался, – принялся разбирать сделанные фотографии. И да, при виде Кеннеди рядом с уже совсем не теоретическим парнем я снова почувствовал удар под дых.

Еще хуже стало от осознания, что она никогда и не рассматривала меня как возможного кандидата.

Кеннеди обо мне и не думала, ясное дело. И ненависти ко мне не испытывала – а это было бы лучше, чем ничего. В реальности же на ее радаре я вообще никак не отображался.

Ты для нее никто, так что плюнь и забудь.

Я повторял это себе снова и снова, будто мантру. Ну ведь понятно же все, какие могут быть сомнения?

Но почему-то моя мантра не работала. У меня никак не получалось забыть Кеннеди. В любом случае у нее есть новый парень – студент колледжа и все такое, – и вряд ли мне снова придется иметь с ней дело.

Глава 12

Искусство – это побочный продукт полной концентрации внимания.

Доротея Ланж

– ИТАК, УДАЛОСЬ ЛИ АВТОРУ ДОСТОВЕРНО ПЕРЕДАТЬ опыт, или к концу истории все еще остались вопросы без ответов?

Я изо всех сил старался не влезать. Хотя и трудно было удержаться. И не встретиться взглядом с мисс Монтинелло. К счастью, половина моего мозга застряла на привычном углу улицы, наблюдая за стремительным столкновением фантазий с реальностью, но все равно очень хотелось ответить. Что обычно ни к чему хорошему не приводило.

Кто-то поднял руку вместо меня.

– Да.

В классе раздались смешки.

– Не потрудитесь ли объяснить подробнее, мисс Кнудсен?

Я оглянулся: интересно, с каких пор мисс Автомат Калашникова сидит сбоку от меня, а не сзади? Судя по лицу, объяснения у нее не было, но она все равно попыталась:

– Лично мне история показалась достоверной, потому что она захватила меня: создала ощущение подлинности и вовлекла эмоционально. И да, некоторые вопросы остались без ответов, но это не испортило впечатления.

– Вот как? Разве нам не нужна ясная концовка?

– Ну… – АК-47 глянула на меня, на долю секунды, и тем не менее я оторопел. Вместо обычной жесткости в ее глазах читалось: «Эй, помог бы, а?» Пока я соображал, что делать, она продолжила: – Местами автор связал концы с концами, а местами – нет. Я не против, потому что в таком случае читатель сам представляет себе разные варианты развития событий, а не ест готовое с ложечки.

– Разве автор не должен рассказать, как развивались события? А если не рассказал, то, получается, поленился?

Я вдруг представил себе кучу ярких подарков на день рождения, слишком затейливо обернутых, целиком замотанных ленточками.

– Может быть, у некоторых аллергия на бантики, – ляпнул какой-то идиот.

– А это вы к чему? – спросила мисс Монтинелло.

На меня-то она почему смотрит? Ах да, это же я тот самый идиот.

– В реальной жизни концы с концами никогда не сходятся идеально. Поэтому художественное произведение выглядит менее реалистично, если все завязано в один большой бантик – это же типичная голливудщина. Смутные наметки дальнейшего развития событий иногда лучше, чем «и с тех пор они жили долго и счастливо». И жизнеподобия куда больше, – схитрил я, просчитав риски: мисс Монтинелло употребила слово «жизнеподобие» на уроке пару недель назад. Будь это пару дней назад, она могла бы вспомнить и решить, будто я над ней насмехаюсь, а так, скорее всего, купится.

Мисс Монтинелло задумчиво кивнула:

– Хороший довод.

Уф!

Она посмотрела на АК-47 и вопросительно подняла брови. Та кивнула.

– Вот именно! И когда все разжевывают, с нами словно говорят свысока. Лучше, если автор не считает своих читателей дураками.

Перед моим мысленным взором появился учебник, в котором ответами снабжались не только нечетные проверочные вопросы в конце главы, а все без исключения.

– Если бы в учебнике математики приводились ответы не на половину вопросов в конце каждого раздела, а сразу на все, ученик усвоил бы материал лучше или хуже? – спросил я.

Да, признаюсь, я списываю у своей синестезии. Ну и пофиг, все равно больше ни от кого подсказок не дождешься!

Мисс Монтинелло вскинула руки.

– Сдаюсь! – Она посмотрела на часы. – Да и обедать пора.

Выходя из класса, я увидел кое-что впервые в жизни: намек на улыбку на лице мисс Буква-буква-цифра-цифра. И да, меня зацепило.

Я, как обычно, обедал в компании неудачников. Отчасти потому, что хотел пообщаться с Сетом, а отчасти из-за того, что решил держаться подальше от Кеннеди. Мой план неплохо работал. Целых десять минут.

Бил, Райли и Тристан обсуждали, кто из девчонок заслуживает их внимания (размечтались!), а на другом конце стола мы с Сетом оживленно болтали о ненормальных стариканах и их непонятном обожаемом хламе. Я выдал тираду о музыкальных проигрывателях, а Сет парировал:

– Вот как? Знаешь, когда я был маленьким, мы разговаривали с друзьями, стоя на кухне. По телефону. Прикрепленному к стене. Проводом. И в присутствии родителей. Как тебе такое, инстаграмчик…[5]

Вдруг кто-то положил руку мне на плечо.

Я обернулся.

Кеннеди.

Я судорожно вздохнул. И безо всякого удовольствия сказал:

– Привет.

Нахлынувшее на меня вчера вечером ощущение вернулось, и его привкус вызвал тошноту.

Кеннеди слегка склонила голову набок:

– Мм… привет.

Она пришла в себя и пустила в ход улыбку, от которой температура окружающей среды подскочила градусов на десять. Присела, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и положила ладонь мне на руку. Пахло от Кеннеди сногсшибательно.

– Слушай, может, проведем еще одну фотосессию? Я подумала, было бы неплохо сделать снимки в зимней одежде.

Я пожал плечами:

– Не исключено.

– Отлично! Тогда как насчет субботы? В том же парке в то же время?

Я сглотнул. Черт, это оказалось сложнее, чем я ожидал! Пришлось себе напомнить, что на самом деле Кеннеди на меня плевать.

– Гм… Вообще-то, я занят. Может, в другой раз…

Она отпустила мою руку, встала и секунду внимательно меня изучала. А потом ушла. Температура окружающей среды тут же упала градусов на двадцать.

Бил глянул на наш конец столика и нарушил молчание.

– Ты, – медленно проговорил он с презрительной усмешкой, – просто полный идиот. Пожалуй, самый тупой из всех парней, которых я встречал… Если ты вообще парень.

Райли и Тристан дружно хихикнули вместе с ним – вот ведь подпевалы нашлись!

– Можешь поцеловать несуществующую татушку на ее великолепной заднице, которую ты никогда не видел! – ответил я и отвернулся: не стоило тратить слова на такого придурка.

– Не знаю, что ты сейчас выкинул, но в любом случае это было смело, – тихо сказал Сет. – Я уверен, у тебя имелась на то серьезная причина. Так что поздравляю. – Он посмотрел на меня долгим взглядом и медленно покачал головой. – И мне очень жаль…

Необходимо было пересесть. Куда угодно. Я посмотрел в другой конец зала: Олли сидела за столиком девчонок на семерочку и выше. И, что важнее, Кеннеди там не было. Я повернулся к Сету и кивнул головой в ту сторону:

– Пошли!

– А?

Я не стал его дожидаться. Сет догнал меня на полпути.

– Слушай, я не уверен, что вписываюсь в эту тусовку…

– А к неудачникам вписываешься? – ответил я, ткнув большим пальцем себе за спину. – Здесь, по крайней мере, есть над чем поржать. Сам увидишь.

Когда мы подошли, Олли обрадовалась:

– Привет, ребят! Как дела? Пристраивайтесь.

Она сидела рядом с Хлоей и Софией, которые тоже не возражали против нашего присутствия. Девчонки подвинулись, освобождая нам место.

– И чего ты меня раньше сюда не притащил? – прошептал Сет, наклонившись ко мне.

– Вы слышали, что София устраивает вечеринку? – спросила нас Олли.

– Нет, – неохотно буркнул я. – На Хэллоуин, что ли?

Мне представились дурацкие костюмы и пошловатые развлечения. Ну уж нет, спасибо!

Олли покачала головой:

– Нет, после него, в субботу. На мексиканский День мертвых.

Сет оглядел столовую:

– Да здесь каждый день – День мертвых!

Я кивнул: тут он в точку попал.

Олли вдруг с энтузиазмом повернулась к Софии:

– Ты не возражаешь, если мой брат и… – она покосилась на Сета, – его друг придут к тебе в субботу вечером?

София улыбнулась:

– Нет, конечно, буду рада их видеть. Но при условии, что они оторвутся по полной. Кайфоломы нам не нужны.

Олли засмеялась:

– Спасибо!

И повернулась ко мне:

– Итак, если ты идешь, то можешь меня подвезти?

Она заметила, что я колеблюсь, а я понял, к чему идет дело.

– Будешь смотреть на меня щенячьими глазками – точно не подвезу!

Олли стерла с лица умильное выражение.

Я придумал себе оправдание: если пойду, смогу «присмотреть» за сестрой. Что бы это ни значило.

И согласился:

– Ладно.

Я сидел за компьютером, одетый в обычные джинсы, футболку и старую толстовку, когда Олли влетела в мою комнату – за час до вечеринки.

– Ты собираешься пойти в таком виде? – спросила она.

Я закатил глаза:

– Ты ведь сама сказала, что костюм не нужен. Что мы не на детскую тусовку идем.

– Верно. Костюм действительно не нужен, это же не Хэллоуин.

– Тогда что не так с моим видом?

Олли задрала подбородок и обратилась к небесам.

– Даже не знаю, с чего бы начать! – и снова повернулась ко мне. – Все так с твоим видом, просто это День мертвых, а не живых.

Я непонимающе посмотрел на нее.

– Ладно, пошли со мной! – велела Олли.

По пути к себе в комнату она сказала:

– Когда тебе в голову приходит новая идея для портрета, ты всегда говоришь: «Доверься мне», – помнишь?

– Да…

К чему она клонит?

– И обычно я так и делаю, и все получается очень даже неплохо.

– Ну… да… И?

Мне не нравилось, как это звучало.

Олли усадила меня на стул перед туалетным столиком в углу ее комнаты.

– Ну так вот: доверься мне.

Ох, совершенно точно не нравилось!

Олли развернула меня к себе.

– Не смотри в зеркало, смотри сюда.

И принялась за работу. Она колдовала над моим лицом, используя косметику, кисти, карандаши, ручки и черт знает что еще. Потом натерла мне волосы какой-то фигней, расчесала их, затем побрызгала другой фигней и добавила третью, вонючую.

– Посиди минутку не двигаясь, – сказала она.

Сделала с моим лицом что-то еще и развернула меня к зеркалу, чтобы я мог посмотреть на результат.

– Вот. Готово.

На макушке торчали дикие шипы с черными кончиками, волосы поблескивали как мокрые, хотя были сухими. А еще они затвердели, словно склеенные. Из зеркала на меня смотрел гибрид пирата с вампиром: этакая помесь капитана Джека Воробья с Вороном из комиксов. Ну или тот парень из «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Только менее броский, в основном в оттенках черного, белого и серого. Надо признаться, выглядело неплохо. Очень даже неплохо.

Я сидел, разглядывая свое отражение. Олли наконец не выдержала:

– Ну и?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Кажется, нормально.

– Угу…

Сестра старалась сохранить невозмутимость, но было видно, что она расстроилась чуть ли не до слез.

Я посмотрел на нее и не сдержался:

– Да пошутил я! Вот эта штука, – я показал на свое лицо, – это потрясающе! Сам себя не узнаю.

– А это и не ты. Это гораздо более привлекательная, противная, но классная версия тебя. Как мертвеца. – Она показала на дверь. – А теперь выметайся! Я столько времени убила на твою уродливую рожу, что сама не успею накраситься…

Глава 13

Безошибочность умерщвляет человеческий дух.

Доротея Ланж

УЖ ПОВЕРЬТЕ МНЕ, ВСЕ ОНА УСПЕЛА.

Ее макияж выглядел даже лучше, чем у меня: это была стилизация под классическую раскраску на День мертвых. На бледном лице выделялся темный нос (как у кошки), а глаза были обведены большими синими кругами. На подбородке Олли нарисовала синие цветы, а на губах – темно-синие, почти фиолетовые, полоски, имитирующие зубы черепа. А прямо в центре лба вместо цветочков или паутины красовалось черное сердце.

Олли надела что-то вроде красного корсета – который скрывала под курткой, пока мы не вышли из дома, – и длинные угольного цвета перчатки без пальцев. Волосы она окрасила черным, как и мои, и закрепила в прическе красные розы.

До места мы добирались довольно долго: София жила в паре миль к востоку от Виста-Гранде, в одном из тех больших домов на огромных участках возле виноградников. К нашему приезду вечеринка была в полном разгаре.

Как только мы переступили через порог, я сразу подумал, что:

1. На типичное празднование Хэллоуина это точно не похоже.

2. Родителей Софии наверняка нет дома. (И хорошо, что празднование устроили не в городе: если бы такое началось в нашем районе, полиция бы уже всех разогнала.)

Немногим позже мне пришла в голову еще одна мысль:

3. Парни здесь слишком уж глазеют на мою сестренку.

Большинство из них выглядели так же, как и я – до того, как Олли пришла мне на выручку. Может, некоторые глаза карандашом подвели, но не более того. В основном они стояли кучками, пили и разглядывали девчонок. А девчонки… Похоже, их сегодняшний дресс-код сводился к «макияж пострашнее, а всего остального как можно меньше».

Когда мы зашли, София стояла возле дверей.

– Ух ты! Классно выглядите, ребята! – Из-за шума вокруг ей пришлось повысить голос. – Здорово, что приехали!

Она обняла меня и сказала мне на ухо:

– Ну ты и красавчик, Джей!

Оторопев от неожиданности, я только улыбнулся и стал осматриваться. Отец Софии владел строительной компанией – и это было заметно: домина был просто огромный! София поднесла ко рту руку с воображаемым бокалом и махнула в дальний конец зала. Я ухмыльнулся, показал ей два больших пальца вверх и направился туда.

В кои-то веки Олли зашагала за мной. В тех редких случаях, когда мы ходили куда-то вместе, она обычно говорила: «Спасибо, пока!» – как только вылезала из машины, и пропадала до самого отъезда.

Возможно, дело было в плотоядных взглядах слонявшихся у двери парней, но сестра оставалась рядом со мной всю дорогу – достаточно близко, чтобы незнакомцы решили, будто я с ней, а не просто работаю ее личным шофером.

Впрочем, только пока мы не вышли на патио.

Там яблоку было негде упасть: собралось человек сто, если не больше. Сбоку стояла старая деревянная барная стойка, за которой кто-то в костюме скелета разливал напитки в пластиковые стаканчики. На противоположной стороне патио выступала музыкальная группа. С явным мексиканским колоритом – без электрогитар и барабанной установки. Двое парней играли на акустических гитарах, один – на большой акустической бас-гитаре, женщина пела и отбивала ритм на ударных, откуда-то звучала труба, еще один музыкант отвечал за перуанский кахон (это такая деревянная коробка, на которую садятся сверху, а потом бьют руками по ее передней панели). Ребята не ограничивались только народной музыкой и, кроме того, подключили какую-то акустическую систему – короче, зажигали по полной.

В пространстве между музыкантами и баром устроили танцевальную площадку. Над ней развесили разноцветные гирлянды с лампочками в форме маленьких черепов, что создавало жутковатую, но праздничную атмосферу, в стиле «Ходячие мертвецы отправляются в Диснейленд».

Мы с Олли постояли минутку, оглядываясь, и вдруг она широко улыбнулась и замахала кому-то на другой стороне патио, почти подпрыгивая. Я проследил за ее взглядом: Сет.

Пришлось идти к нему. Если не считать брошенного мимоходом «Привет, Джей, как дела?», разговор шел между Олли и Сетом. Я поторчал рядом с ними какое-то время, чувствуя себя третьим атомом водорода в молекуле воды, но в итоге сказал: «Ладно, ребята, увидимся».

Сет посмотрел на меня, кивнул и тут же вернулся к разговору с Олли, а та даже глаз на меня не подняла.

Сунув руки в карманы, я поплелся куда глаза глядят. Не мог же я разозлиться на Сета. Ничего плохого он не сделал – и даже, насколько мне известно, честно держал то дурацкое обещание. А Олли… А что Олли? Я ей не мама, в конце концов. На месте Сета мог бы оказаться и кто-нибудь похуже. Вдруг она бы нарвалась на мужской вариант Кеннеди Брукс или еще что, и…

Я замер: мне показалось, что я заметил Кеннеди, пробирающуюся сквозь толпу гостей к дому. Но, подойдя ближе, я не обнаружил никого хоть сколько-нибудь на нее похожего. Черт, неужели у меня из-за Кеннеди совсем крышу снесло?

Внезапно в мою голову пришла мысль, что одной из причин моего паршивого настроения было полное отсутствие друзей в последние пару лет. Мне потребовалась целая вечность, чтобы найти одного человека, с которым я мог хотя бы общаться, тогда как Олли уже через несколько недель после перехода в старшую школу завела себе целый столик подружек, а теперь еще и болтает с тем самым моим единственным другом так, словно они сто лет знакомы.

Вот как ей это удается?

– Hola, amigo! Qué quieres?[6]

Я поднял голову. И обнаружил, что стою перед тем причудливым баром и ко мне обращается скелет. Я глянул на бутылки позади него. Похоже, он заметил мою растерянность. О выпивке я знал очень мало, потому что не пробовал ничего, кроме пива.

– Что тебя терзает, amigo?[7] – спросил он.

– Гм, как насчет одиночества? – неожиданно для себя самого брякнул я. Ничего себе! Так вот что имеют в виду, когда называют барменов психотерапевтами?

– Ага! – Он поднял костлявый палец. – Текила.

Я засмеялся:

– А если бы я сказал «злость»?

Скелет потянулся за стоявшей сзади бутылкой.

– Текила.

– А «ревность»?

Он взял стакан и щедро плеснул в него золотистой жидкости.

– В любом случае текила!

Затем передал мне стакан. Я глотнул – ой! Бармен явно заметил выражение на моем лице, потому что тут же забрал стакан, сыпанул в него немного льда и долил чего-то похожего на лимонад. Я сделал еще глоток. Понаблюдав за мной, он улыбнулся во все тридцать два зуба:

– Vaya con dios, amigo[8].

Оставалось отсалютовать ему стаканом:

– Muy bien! Muchas gracias![9]

Я прошел через патио, чувствуя себя неловко и странным образом одиноко среди огромного числа людей. А когда наконец выбрался из толпы, направился через газон к заднему углу большого двора. Света там почти не было, но в темноте угадывалось нечто высокое, оштукатуренное. Подойдя ближе, я увидел традиционную мексиканскую печь, в круглом отверстии которой горел огонь.

Я шагнул к ней и постоял рядом: неплохое местечко, чтобы позависать немного. И тут же вздрогнул, осознав, что не я один такой умный: на пристроенной к топке скамеечке уже кто-то сидел. Ее сложно было заметить сразу, потому что она куталась в черную шаль, а голову накрыла черным капюшоном. Мне стало очень неловко, и я уже хотел вернуться обратно к танцполу, когда девушка подняла взгляд и приглашающе похлопала по скамейке.

Скелет-бармен явно знал свое дело, потому что я не стал отнекиваться и отказываться, а мысленно пожал плечами, подумав: «Почему бы и нет?», – и сел рядом. Повернулся к девушке, чтобы поблагодарить, и замер. Половину ее лица покрывала черная краска, а другую половину – белая, и между ними проходила четкая граница. Ни цветочков, ни паутины, ни еще каких-либо украшений. В свете огня из печи казалось, будто в воздухе передо мной висит только одна половина лица.

– Спасибо, – сказал я. – Я не собирался тебе мешать. Просто там не вечеринка, а зоопарк какой-то… а здесь тишина и спокойствие, и… В общем, я искал местечко, где можно посидеть… ну и, не знаю… помолчать немного. – Я запнулся, осознавая смысл собственных слов. – Гм, пожалуй, это прозвучало несколько иронично.

Она едва заметно кивнула.

– Ты всегда такой идиот?

А?

– На уроке кажешься довольно сообразительным, но сейчас… – Она утрированно пожала плечами. – Что-то начинаю сомневаться…

Я присмотрелся. Да это же АК-47! И она явно едва сдерживается, чтобы не расхохотаться. Я встал.

– Слушай, у меня и в мыслях не было ходить за тобой хвостом. Я понятия не имел, что ты тут. Всего лишь искал местечко, где…

– Можно посидеть и помолчать немного. Я знаю. Ты это несколько раз уже повторил.

– Извини. Не хотел тебе надоедать… Просто…

Черт, я чувствовал себя идиотом!

– Ладно, пока, – пробормотал я, собравшись уходить.

– Постой!

Я обернулся. Она похлопала по скамейке.

– Садись и наслаждайся тишиной, – ухмыльнулась она. – Если можешь, конечно.

Я мог.

Так мы и сидели, бок о бок – и знаете что? Мне понравилось. Я отхлебнул из стакана, чувствуя, как текила согревает горло, и задумался о Дне мертвых. Время почтить память ушедших… отпраздновать с ними. Они тоже должны повеселиться вместе с живыми – насколько понимаю, это и есть цель такой вечеринки. Мне был знаком лишь один мертвец. Я поднял стакан и посмотрел в небо.

– Я по тебе скучаю, – прошептал я и сделал большой глоток.

– По кому? – произнесла моя соседка, но так тихо, что я даже не понял, действительно ли она задала вопрос вслух, или я прочитал ее мысли.

С минуту я сидел молча, а потом так же тихо ответил:

– По маме.

Она кивнула, взяла у меня стакан, посмотрела на небо и, беззвучно что-то сказав, отхлебнула.

Потом мы молча сидели рядом, попивая из моего стакана и вдыхая воздух мертвых.

Через несколько минут она повернулась ко мне:

– Как там твой фотопроект?

Вопрос показался мне неожиданным, но искренним.

– Честно говоря, не знаю.

Она вопросительно изогнула бровь.

– То есть иногда я думаю, что могу сделать более или менее приличный снимок, а иногда такое ощущение, будто я самозванец… и понятия не имею, как нужно фотографировать.

Она кивнула:

– Я не фотограф, но хорошо понимаю твои чувства. – Она показала на куст возле забора. – Если мы оба сфотографируем тот гибискус, не сходя с этого места, могу поспорить, снимки будут очень похожими. Твой может быть немного лучше – если ты используешь зум или еще что-то, – но разница будет небольшая.

– Наверное, ты права, вот только я не в курсе, что такое гибискус. А дальше что?

– А дальше я считаю, что уникальность твоих фотографий скорее состоит в особом ви́дении – в том, как именно ты смотришь на мир, – а не в выборе ракурса и нажатии на кнопочку.

Она снова застала меня врасплох. Я медленно кивнул.

– Угу.

И понадеялся, что это прозвучало не просто как «угу», а как «какое интересное рассуждение, спасибо за глубокую мысль».

– Кстати, по поводу способа смотреть на мир, – сказал я, – мне кажется, твои рассуждения на уроке, ну, о том, что некоторые вещи должны оставаться недосказанными, звучали очень интересно.

Она даже улыбнулась в ответ. На секунду я пожалел, что не взял с собой «Никон»: было в ее улыбке что-то… не знаю, как сказать. А она уже принялась мне что-то объяснять:

– …и у меня есть предположение, что история не обязательно заканчивается на последней странице. Она заканчивается где-то дальше, в уме читателей, когда они размышляют над ней и над тем, какие события могли произойти после нее. Вот почему я считаю, что нет надобности связывать все концы, ведь…

И тут понеслось! Мы словно оказались на отличном уроке английского, только под ногами никто не мешался – ни учительница, ни другие ученики. Я не всегда соглашался с АК-47, но почему-то разговаривать с ней мне было проще, чем с кем бы то ни было раньше.

Мы уже довольно долго болтали, когда я спросил:

– А как идет твое писательство?

– Идет себе потихоньку. – Она посмотрела на телефон и, явно удивленная, встала. – Кстати, об «идет», мне действительно пора… гм… идти. – Теперь уже АК-47 выглядела смущенной. – И кажется, тут тавтология.

– Да и черт с ней. Еще раз извини за то, что помешал отдохнуть в тишине.

– Нет, что ты, я правда рада, что ты помешал. – Она улыбнулась. – Здорово посидели.

Я улыбнулся в ответ.

– Да, это точно!

И она ушла.

А я посидел еще, думая о маме. В основном. Ну или немного.

Потом я вернулся на патио и, пробравшись сквозь веселящуюся толпу, обнаружил Софию вместе с Хлоей и другими их подружками из школы.

– Умеешь ты вечеринки устраивать, – сказал я.

– Спасибо, но на самом деле это мои братья все организовали: музыку… еду… – Она кивнула в сторону гриля, на котором двое парней студенческого возраста жарили огромные куски мяса. – Они каждый год такую вечеринку закатывают, но мне впервые разрешили пригласить моих друзей.

– Я очень рад, что они разрешили.

– Я тоже, – улыбнулась София и показала на танцпол. – Похоже, и она рада.

Я посмотрел туда: Олли скакала и плясала с Сетом. Из меня танцор фиговый, поэтому я почти никогда не танцую. Честно говоря, Сет ненамного лучше. Но всем было плевать, и они с Олли явно весело проводили время.

Поглядев на то, как они скачут, я осознал, что надо бы отлить.

– Гм, а где у вас туалет? – спросил я.

– Направо, сразу за гостиной. – Она махнула рукой в сторону дома. – Не промахнешься.

– Спасибо.

Проходя через гостиную, я заметил установленную семьей Софии офренду[10], украшенную цветами, свечками и сахарными черепами. Еще там стояли бутылка вина, тарелка с тамале[11] и чашка горячего шоколада. И фотографии. Куча фотографий. Многие из них были старыми (часть черно-белых снимков выцвела), но некоторые выглядели свежими.

Я вдруг осознал: моя затея с фотографиями для мамы – это попытка соорудить такой вот семейный алтарь с воспоминаниями, связывающий людей друг с другом. И мне тут же пришла идея, чтó еще я мог бы сделать для своих родных – в том числе и для мамы, – но с воплощением планов пришлось повременить: прямо сейчас важнее всего было найти туалет.

София вовсе не шутила, когда сказала: «Не промахнешься». Ванная оказалась весьма посещаемым местом. Дверь была не заперта, и я вошел. Ой! Внутри находилось минимум четыре человека разной степени раздетости, занятых разыгрыванием сцен из «Ночи блудливых мертвецов». На меня никто даже не посмотрел, оставалось только выйти.

Клянусь, я не из тех, кто шарится по чужим домам, но мне реально надо было отлить. С таким столпотворением на улице использовать кустики не вариант, поэтому я поднялся на второй этаж в поисках другого туалета. Отворив вторую по счету дверь, я обнаружил спальню, а в ее дальнем углу – приоткрытую дверь в туалет. Ага, наконец-то!

Я зашел, сделал свои дела и, выходя, лицом к лицу столкнулся с… Кеннеди Брукс! Она стояла у кровати в том самом прозрачном платье-шали, в котором я ее фотографировал. Образ дополнялся ободком с кошачьими ушками. Ну вот, в общем-то, и вся ее одежда – с ума сойти!

У меня также создалось отчетливое впечатление, что она немало выпила.

Я уже собрался спросить Кеннеди, что она тут делает, но она застенчиво улыбнулась и сказала:

– Привет, Джей! – и постреляла глазками. – Я видела, как ты сюда вошел, и мне очень нужно с тобой поговорить. Наедине.

– В нашу прошлую встречу ты об меня ноги вытирала, потому что я не согласился провести еще одну фотосессию.

Кеннеди состроила умильное выражение и посмотрела на меня щенячьими глазками. Похоже, она оттачивала этот фокус лет с трех.

– Я не разозлилась, просто расстроилась…

Мой детектор брехни бил тревогу, но часть меня все еще хотела поверить Кеннеди.

– А до того, – добавил я, в основном чтобы напомнить об этом самому себе, – ты едва сумела вспомнить, как меня зовут.

И к тому же разбила мне сердце…

Она села на кровать и приглашающе по ней похлопала. Я тоже сел – подальше от Кеннеди.

– Ну… тот вечер не задался. И я слишком много выпила… – Она помолчала. – Джей, мы ведь дружили когда-то. Я скучаю по тем временам. Раньше мне так нравилось выполнять с тобой задания, и я бы очень хотела снова поработать вместе. – Она придвинулась ближе и положила руку мне на плечо. – Что в этом плохого?

Пожалуй, на ее вопрос был ответ, но в тот момент я никак не мог его найти.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появились парень с девушкой, которые выглядели смутно знакомыми – скорее всего, учились в нашей школе. Они со смехом ввалились в комнату, едва держась на ногах, и тут разглядели нас, сидящих на кровати.

– Ой! Гм… Извините!

Они засмеялись еще громче и попятились.

Я повернулся к Кеннеди:

– Послушай, я не против быть твоим другом… – Ну, в каком-то смысле я в это верил. – Но только не нужно притворяться моим другом, чтобы использовать меня в своих целях.

Кеннеди покачала головой в ответ:

– Да черт побери, Джей!

Она смахнула волосы с лица и что-то прошептала себе под нос, так тихо, что я прислушался. И уже собрался попросить ее повторить, когда дверь снова открылась.

Господи, теперь-то кому неймется?

Я повернулся и увидел в дверном проеме девчонку с нереально крутым макияжем. Она заметила нас, но уходить не собиралась. И тут я ее узнал.

– Я уезжаю с Сетом, – заявила Олли, словно мы тут просто за обедом разговаривали. – Он уже нализался, но не переживай, я сама сяду за руль. Всего лишь довезу его до дома. Можешь потом заехать к нему и забрать меня?

Кеннеди даже не обернулась к дверям.

– Проваливай, сучка! – прошипела она. – Не видишь, мы заняты?

Я посмотрел на Кеннеди. Она выглядела как человек, привыкший получать то, что захочет.

Дверь закрылась, и Олли ушла.

Кеннеди положила ладонь мне на шею и зашептала что-то на ухо, но я думал только о том, что Олли еще и пятнадцати нет… и прав у нее тоже нет… Я давал ей поводить машину ровно два раза в жизни – под моим присмотром… И оба раза у нее не очень-то получалось.

Да провались оно все!

Я оторвал Кеннеди от себя.

– Мне нужно идти.

Она зыркнула на меня так, словно убить хотела.

– Какого черта?..

Я спустился на первый этаж и нашел Олли в гостиной возле дверей.

– А ну пошли! – рявкнул я.

Сестра заметила, что я не особо счастлив.

– Знаешь, тебе не обязательно везти меня домой, – сказала она на пути к машине.

– Я обещал маме присмотреть за тобой. Что бы это ни значило! – фыркнул я.

Олли странно покосилась на меня, но промолчала.

Глава 14

Все, что фотограф видит, каждый снимок, который он делает, в каком-то смысле превращается в автопортрет.

Доротея Ланж

МЫ СЕЛИ В МАШИНУ, И Я УЖЕ СОБИРАЛСЯ ПОВЕРНУТЬ ключ зажигания, но потом остановился и стукнул по рулю.

– Я должен вернуться! Нельзя позволить Сету ехать домой пьяным.

– На самом деле с Сетом все в порядке, – тихо сказала Олли.

– Ты о чем? Разве он не напился?

Она покачала головой и развернулась ко мне.

– Послушай, Джей, – вздохнула сестра, – с меня мама взяла то же самое обещание. – Она помолчала. – Насчет тебя.

Я вспомнил о Кеннеди Брукс и о том, как себя чувствовал, когда она пыталась извиниться или подлизаться, или что это вообще было.

– Ненавижу тебя!

А потом подумал: Олли решила уехать со мной, вместо того чтобы развлекаться на вечеринке с Сетом, потому что пыталась сдержать данное маме обещание. Вот так ирония судьбы!

– Ладно, а еще я тебя люблю.

– И я тебя, – с невозмутимым видом ответила Олли. – Но в основном ненавижу.

Я покачал головой. Ну и вечер выдался! И вдруг понял, что между скелетом с текилой, разговорами с АК-47 и не пойми чем с Кеннеди я так и не успел поесть. И теперь просто умирал с голоду.

Можно было предложить Олли заехать в «Хэппи Джекс», но я решил, что в этом нет надобности. И вообще, сегодня же День мертвых, верно?

– Как насчет заскочить в «Такос де Энсенада»? – спросил я. – Угощаю!

В уголках глаз Олли ясно обозначились морщинки прищура.

– Он еще спрашивает!

По дороге туда я размышлял о тех дурацких обещаниях. Что они на самом деле означали? А не обещай я маме присмотреть за Олли, как бы изменились мои действия? Ответа не находилось. Возможно, таким способом мама всего лишь пыталась сказать: «Я не буду рядом с вами, поэтому хочу, чтобы ты делал кое-что вместо меня». Саму идею я, пожалуй, понимаю, однако как мне действительно делать что-то вместо нее? Я же не мама! Мне ведь не сорок лет, детей я пока не завел, Олли я не отец – и фига с два она меня послушается! И я даже не могу сослаться на жизненный опыт…

Похоже, старший брат – это некая серая зона между другом и отцом. Чем бы оно ни было, ясно, что командовать сестрой мне не под силу. Я вспомнил о том, как она ворвалась в комнату, чтобы вызволить меня из сетей Кеннеди, и сочинила безумную историю про напившегося Сета, необходимость отвезти его домой и все прочее, – и засмеялся.

– Что смешного? – спросила Олли.

– Да так, ничего.

Когда мы добрались, я дал Олли денег и отправил ее заказывать еду, а сам остался за столиком, намереваясь лучше играть роль старшего брата.

привет, Сет! прямо сейчас я в «Такос де Энсенада» с одной противной блондиночкой…

хорош хвастаться. я слышал про тебя и КБ в комнате Софии. хотя не знаю, назвал бы я ее противной или нет…

не про ту блондинку подумал. эта сейчас брюнетка… давай к нам скорее

Сет появился раньше, чем еда.

– Эй, какими судьбами? – Увидев его, Олли засияла.

– Птичка на хвосте принесла. – Сет покосился на меня, усаживаясь рядом с моей сестрой. – Кажется, с птичкой приключилась какая-то грустная история…

И тут подошел официант. Похоже, наши раскрашенные в честь Дня мертвых физиономии оказались к месту: помимо заказанных тако, нам бесплатно выдали орчату и несколько булочек хлеба мертвых[12], посыпав все маленькими черепами из сахара.

Как только мы принялись за еду, Сет вернулся все к той же теме:

– Так что там за грустная история?

– Ах да. В общем, Кеннеди Брукс хотела, чтобы я провел для нее еще одну фотосессию и, наверное, сделал ей новое портфолио.

Сет кивнул:

– В тот раз в столовой я чуть со стула не упал, когда ты отказался ходить перед ней на задних лапках. Любой другой на твоем месте бегал бы за ней, как собачонка.

Олли сердито покосилась на него, но промолчала.

– Да уж, и я решил, что на том все и закончилось. К тому же недавно вечером я случайно наткнулся на нее в городе, она была с друзьями и сделала вид, будто мы с ней едва знакомы.

Олли медленно покачала головой, так и не проронив ни слова.

– Ну и? – спросил Сет. – А сегодня? На втором этаже? Прошел слушок, что вы там довольно тесно общались.

– Не так, как ты подумал! Мы просто разговаривали.

– А, ну да, конечно.

– Я серьезно! Кеннеди опять стала меня уговаривать устроить еще одну фотосессию, а я упирался, пока она… гм… не начала проявлять дружелюбие.

Олли фыркнула:

– Ты так говоришь, будто она улыбнулась и предложила принести тебе выпивку. Больше было похоже на то, что вы собирались превратить гаметы в зиготы.

Я пропустил ее слова мимо ушей и обратился к Сету:

– Скорее всего, она пыталась быть милой либо в благодарность за первую фотосессию, либо чтобы я почувствовал себя виноватым и согласился на вторую.

Слишком занятый пережевыванием, Сет лишь пожал плечами, затем кивнул, мол, видимо, так и есть.

– Хватит! – рявкнула Олли. – Казалось бы, умные парни, а на самом деле полные идиоты!

Мы оба уставились на нее.

– Ни благодарность, ни чувство вины, ни еще что-то тут вообще ни при чем.

Мы продолжали смотреть на нее круглыми глазами, словно собаки, непонимающие, за какие такие грехи их отчитывают.

– Послушайте, – вздохнула Олли, – все, чего она на самом деле хочет, – это посадить тебя на крючок. Вот! Кеннеди знает, что ты когда-то был в нее по уши влюблен, приходит к тебе, проявляет капельку внимания, сводит тебя с ума – а ты, скорее всего, принимаешь это за любовь. И все, она может крутить тобой, как ей вздумается. «Приветик! Пойди сюда, мой ручной пуделек…»

Олли потрясла головой с отвращением, хотя я так и не понял, кто ее так взбесил – Кеннеди или мы с Сетом.

– Парни все время попадаются в эту ловушку!

– Колдовство, не иначе! – приподнял брови Сет.

– Нет, всего лишь «Стерва. Вводный курс». Самые азы для начинающих.

Похоже на правду, хоть и прозвучало из уст младшей сестренки.

– Ну, может, и так, – признал я. – То есть… гм… спасибо.

Она кивнула и беззвучно произнесла: «Запомни этот момент!»

Я кивнул в ответ.

– Если это самые азы, то почему вроде бы умные парни все равно ведутся? – поинтересовался Сет.

– Потому что вы думаете… мм… не тем местом.

Ого! Я впервые увидел, что Олли покраснела. Совсем чуть-чуть – так же, как щурилась, – но я заметил, несмотря на макияж.

Когда мы закончили с едой, Олли отошла в уборную, а у нас с Сетом состоялся мужской разговор – из тех, которые чаще встречаются в кино, чем в реальной жизни. Сет посмотрел на меня, изогнул брови и спросил:

– Ну и?

Я пожал плечами:

– Примерно так, как я и сказал. – Я помедлил. – В общем, где-то после того, как нас прервали в первый раз, и до того, как прервали во второй, она, кажется, бормотала что-то про «давай будем встречаться». Я толком не расслышал, но…

– Будем встречаться? – перебил меня Сет. – Ну офигеть не встать! Может, она заинтересована в тебе больше, чем кажется?

– Трудно сказать. Возможно, она перебрала.

Я не стал углубляться, хотя, честно говоря, когда я проигрывал в голове запись произошедшего, мне показалось, будто она сказала не «будем встречаться», а «будем вместе». Что-то вроде: «Черт возьми, Джей… Мы должны быть вместе».

Ну, может, и так.

Поразительно, как одно лишь слово меняет все.

Через несколько минут мы уже стояли на парковке, собираясь по домам. Пока Сет шел к своей машине, я наблюдал за наблюдавшей за ним Олли.

– Знаешь, если хочешь поехать с Сетом, я не против, – тихо сказал я. – При условии, что за руль сядет он.

– Хорошенький же из тебя старший брат, – ответила сестра, садясь в мою машину. – Помолчи уж.

– Сама помолчи.

На следующее утро я взялся просматривать недавние фотографии в поисках чего-нибудь стоящего. На моем сайте иногда появлялись комментарии, а я уже давно не выкладывал ничего нового.

Открывая последние снимки, особого вдохновения я не чувствовал и напомнил себе свое же правило, которое использовал для портфолио Кеннеди: лучше меньше, да лучше. Уже собравшись выключить компьютер, я решил проверить фотки с того самого вечера – с Кеннеди и ее друзьями.

Ну да, возможно, именно это я и собирался сделать с самого начала. И что с того?.. Не судите строго. И да, возможно, я испытывал ненормальное, болезненное желание разглядывать фотографии Кеннеди и ее друзей, опирающихся друг на друга, отпускающих шуточки и хохочущих. Что-то на этих снимках повергало меня в уныние, заставляло чувствовать себя покинутым, но не смотреть я не мог.

Мое внимание привлекла одна фотография, которую в прошлый раз я пропустил. Кажется, мгновением ранее мистер Студент схватил Кеннеди, а я не стал их щелкать. Как и на большинстве снимков, Кеннеди стояла рядом со своими друзьями, но тут почему-то не смотрела в их сторону. От них по-прежнему исходили волны оживления и пьяного веселья, а от нее нет. Она отвернулась от них, и в это мгновение вид у нее был такой… как бы сказать… словно она ощущала себя совершенно одинокой и хотела сбежать подальше отсюда. Куда угодно. Тот миг наверняка быстро прошел, но на снимке ясно читалась ее отчужденность от группы или, возможно, желание от них отдалиться. А на следующем кадре она уже снова дурачилась вместе со всеми.

Пожалуй, эта фотка так поразила меня, потому что я-то считал Кеннеди одной из тех суперпопулярных личностей, которые вечно находятся в центре внимания где угодно – и счастливы быть там. Из всех моих знакомых она пользовалась наибольшим успехом в школе, и я думал, уж ей-то одиночество точно не грозит. Однако мне показалось, будто на этом снимке у нее на лице было написано то, что обычно чувствую я сам.

Ох, не знаю. Возможно, я придаю слишком большое значение той сотой доле секунды, но сама мысль о том, что Кеннеди испытывает нечто подобное, заставила меня поверить, будто я ее немного понимаю… при всех наших различиях, в этом мы схожи.

Сложно было сказать почему, но фотография меня притягивала, и я решил посмотреть, что с ней можно сделать. Я обрезал ее так, чтобы Кеннеди оказалась слева (и смотрела за кадр, в сторону от компании), а ее друзья – справа. Она стояла всего в паре футов от них, но я уменьшил высоту снимка (почти до панорамного соотношения вертикали к горизонтали), и промежуток стал выглядеть значительным. В результате вместо групповой фотографии получились как бы поясные портреты – сразу два на одном листе: Кеннеди и ее друзья.

Я перевел снимок в монохром, но с легким голубоватым оттенком – добавил холодности вместо тепла. Затем задрал кривую контраста вверх так, чтобы появился шум, и выдвинул Кеннеди на первый план, слегка затушевав ее друзей. И напоследок увел края снимка в черноту: теперь люди словно стояли на границе тьмы.

Изучая полученный результат, я вдруг понял, что в Кеннеди скрывалось нечто, невидимое на первый взгляд. Конечно, и все видимое невооруженным глазом было весьма незаурядно, но… Ладно, я знаю, прозвучит странно, и тем не менее именно этот снимок почему-то заставил меня ощутить более глубокую связь с Кеннеди, а вовсе не те роскошные модельные фоточки для портфолио.

Даже вопреки объяснениям Олли.

Пришлось еще немного повозиться, чтобы придать изображению законченный вид. Не сказать, что я прыгал от счастья, но в итоге фотография мне понравилась. И я загрузил ее на сайт – прежде, чем успел передумать.

Глава 15

Фотография выдергивает мгновение из потока времени и изменяет жизнь, заставляя ее замереть.

Доротея Ланж

МИСС МОНТИНЕЛЛО РАСХАЖИВАЛА ПЕРЕД КЛАССОМ.

– Итак, подробные описания способны оживить мир перед глазами читателя, поэтому они так ценны. Все ли это понимают?

Нет.

Лично я видел нескольких мультяшных человечков, над каждым из которых висело облачко с фотографией: разные варианты одной и той же сцены, и все весьма подробные.

Я покачал головой:

– Но с описаниями порой бывает и так: чем меньше, тем лучше.

– В каком смысле?

Фотографии в облачках сменились на одинаковые мультяшные рисунки.

– Не важно, насколько подробно вы что-то описываете, у вас все равно не получится нарисовать картинку реалистичнее той, которая уже есть в уме читателя. – Я вспомнил о «Такос де Энсенада». – Можно растянуть описание конкретного ресторана на кучу страниц, но кто знает, увидят ли читатели то же, что было в голове автора. Если, конечно, не уснут на полдороге.

Раздалось хихиканье: большинство не разделяло пристрастия мисс Монтинелло к описаниям.

– А можно просто упомянуть, что события происходят в семейном мексиканском ресторанчике, – продолжал я, – и читатель сам додумает подробности, припомнив связанные с подобным местом образы, звуки и запахи. Скорее всего, в итоге получится живая картинка, с которой не сможет соперничать никакое авторское описание на сотню слов.

– Возможно, и так, – сказала мисс Монтинелло. – А возможно, это всего лишь оправдание для ленивого автора. – Она оглядела класс. – Я обратила внимание, что некоторым из последних сочинений недоставало описаний.

Она делала вид, будто обращается ко всем, но я понял, что замечание предназначалось лично мне. Я покосился на АК-47, надеясь на поддержку. В конце концов, мы очень неплохо пообщались вчера вечером. Она заметила мой взгляд, отвернулась, но потом все же подняла руку.

Ну давай же!

– Мисс Кнудсен?

– Я согласна с вами, – обратилась она к мисс Монтинелло.

Чего-чего?!

– Это лень, – продолжила она. – Ведь так автор оставляет сцену и персонажа на милость предубеждений читателя.

Да что ж такое!

– В каком смысле? – уточнила мисс Монтинелло.

– У читателя могут быть шаблонные вкусы.

– То есть?

– То есть, допустим, автор не стал прикладывать усилий и описывать интересного, уникального в своем роде женского персонажа, а просто указал: «Она была очень красивой девушкой». А читатель – типичный белый гетеросексуальный парень – тут же представил себе банальную блондинку с большущими глазами и буферами – этакую бестолковую барышню Барби.

Мисс Монтинелло помолчала и медленно кивнула.

– Понятно. Вы очень четко выразили свою мысль. – Она сохраняла невозмутимое выражение лица, но я мог поклясться, что заметил намек на улыбку. И это меня ничуть не позабавило. – И я добавлю вам баллы за аллитерацию.

Вот же черт!

В столовой я постарался незаметно оценить диспозицию: кто где сидит. Быстрого взгляда хватило, чтобы я направился к своему обычному месту, а не к девчонкам. Ее Величество Кеннеди устраивала прием для модниц-почитательниц, а через столик от нее сидела АК-47. Я бы ни за что на свете и близко к ним не подошел. Судя по всему, одна из них меня ненавидит, а другая – готова придушить. Только не совсем уверен, кто именно из них одна, а кто – другая.

Я взял себе еды и уселся рядом с Сетом, в конце столика неудачников.

– Эй, да это ж наш герой дня! Говорят, ты подкатил к Кеннеди на вечеринке, а она послала тебя на три буквы, – тут же обратился ко мне Бил Уилсон.

Райли и Тристан угодливо засмеялись.

– Ага, а еще говорят, будто ты гений. Не стоит верить всему, что болтают.

– Так и чего ж ты сидишь тут с нами, а не с ними? – Он кивнул в сторону столика девчонок на семерочку и выше.

Бил из тех, у кого напрочь отсутствует воображение, и он будет доставать тебя до тех пор, пока не получит какой-то ответ.

– Дай-ка подумать… У меня есть еда. Мне нужно место, где можно пообедать. Сет мне нравится, и возможность сидеть рядом с ним и разговаривать стоит того, чтобы терпеть ваше присутствие. И все это не имеет никакого отношения к моим теоретическим любовным похождениям.

– То есть она тебя не послала?

– Скорее всего, таки послала. Но не потому, что я на нее запал.

– А что тогда?

– Это сложная история, включающая объект интеллектуальной собственности и отсутствие компенсации за работу.

Я впервые в жизни увидел, как гримаса искажает лицо – раньше о таком только в книжках читал.

– Чего ты сейчас сказал?

– Я сказал, что это сложная история. Давай не будем вдаваться в подробности.

Бил посмотрел на меня как на идиота:

– Короче, ты не считаешь эту куколку привлекательной.

– О, она определенно привлекательная. Если ты имеешь в виду внешность.

– А что тут еще можно иметь в виду? – Напряжение в мозгах Била усилилось, это четко отразилось на лице.

– Послал бы ты его уже на три буквы, – прошептал мне Сет.

– Так прикольнее.

В этот момент Олли прошла через столовую и устроилась за столиком девчонок на семерочку и выше, подальше от Кеннеди и поближе к АК-47. Парни повернули головы и проводили ее взглядами. Ну еще бы!

– Знаю я другую «определенно привлекательную» куколку, – передразнил меня Райли.

– А как насчет нее? – поинтересовался Бил. – Если и эта малышка не в твоем вкусе, то ты точно больной на всю голову.

Тристан и Райли заржали в голос. Да кто бы сомневался!

Сет напрягся, что было глупо: Бил весил килограммов на двадцать больше. Я положил руку на плечо Сета, надавил и тихо сказал ему:

– Не влезай, я сам, – а потом ответил Билу: – Нет. Она не в моем вкусе, – и прежде, чем он успел открыть рот, добавил: – Не знаю, как там заведено в твоей семье, братишка, но в моей подкатывать к родственникам не принято.

Бил на секунду завис.

– Что ты хочешь сказать? Эта крошка – твоя сестра?

– Поздравляю, гений! Ты решил задачу.

К своей следующей мысли он пришел всего за полсекунды.

– Крутяк! Тогда ты можешь, ну это, нас познакомить и…

Я поднял руку, останавливая его:

– Даже не думай. Ни за что.

– Ну и пошел ты! Обойдусь без помощи какого-то придурка. Сам могу сделать что захочу. И если захочу заполучить эту няшку, то так и будет.

Я снова надавил на плечо Сета. На этот раз сильнее. И опять махнул другой рукой в сторону противной морды Била.

– А ты знаешь, что в некоторых культурах распространение слухов о чужой девушке карается смертной казнью?

– Ты о чем? Да я про нее и слова не сказал! – Бил ткнул пальцем в направлении Олли.

– Про нее не сказал, ну так и я не про нее говорил, – оставалось покачать головой. – Я имел в виду одно твое замечание – сделанное при четырех свидетелях, а также всех, кто находился в зоне слышимости, – мол, ты «как-то раз попробовал» Кеннеди Брукс. Мне прекрасно известно, что это вранье.

Я дал ему время переварить услышанное и продолжил светским тоном:

– Кстати, ты уже познакомился с ее новым парнем? Футболист, из колледжа. Защитник или полузащитник, что-то вроде того. Здоровенный шкаф, уж поверь мне. Короче, вот что хочу сказать: прежде чем открывать рот, стоит включать мозги. – Я сделал паузу. – Понятно?

Он молча уставился на меня. Я не отвел взгляда, и в конце концов Бил едва заметно кивнул.

Я повернулся к Сету, взял свою тарелку и встал.

– Пойду-ка я отсюда: достали меня эти идиоты. Лучше на улице поем, чем рядом с ними.

Сет тоже поднялся.

– Долго же ты соображал!

Вечером, стоя на углу в ожидании назначенного времени, я размышлял о маме и о том, как хорошо мы понимали друг друга. Нет, я бы не смог поговорить с ней о том, как пил текилу и как обиделся на кого-то, и о девчонках, которые меня ненавидят. Даже с отцом мне не под силу обсуждать такие темы, хотя с ним это было бы проще, чем с мамой.

Зато маме я мог бы рассказать, что на уроках иногда вижу правильный ответ из разноцветных букв и цифр, и она бы отлично все поняла. А заяви я такое кому другому, на меня в лучшем случае посмотрят с непониманием, и придется вдаваться в дурацкие объяснения о странных проявлениях синестезии, которые помогают мне думать. Ну уж нет!

Временами я очень, очень скучал по маме, и сегодня был один из таких дней.

Когда прозвучал сигнал будильника, в моем направлении по улице ковыляла пожилая пара. Вот черт! Ничего не имею против стариков, но даже если они соглашаются сфотографироваться, то ведут себя как деревянные. Обычно встают бок о бок и смотрят в объектив, словно на торжественном мероприятии. Ну, чего поделаешь, уже 9:09, и они идут мимо, поэтому …

Пара приблизилась, и я понял, что это вовсе не супруги. Мужчина средних лет помогал пожилой женщине и потому шел медленно.

– Здравствуйте! – сказал я, когда они наконец добрели до угла. – Я снимаю людей в Виста-Гранде для школьного проекта. Хотел и вас щелкнуть. Вы не против?

Я поднял камеру. Честно говоря, мне отчасти хотелось получить отказ. И похоже, мужчина к тому и склонялся.

– Хм, нет, спасибо, – неуверенно ответил он. – Нам нужно…

– Да ладно тебе, Майкл! – сказала старушка.

– Мама, мне нужно отвести тебя домой.

– Мы вполне можем задержаться на минуту и помочь этому юноше со школьным заданием.

Мужчина посмотрел на меня и покачал головой, но на его лице расплывалась улыбка.

– Когда она в таком настроении, лучше с ней не спорить. Жизнь меня научила.

Они согласились сфотографироваться, и все получилось просто здорово. Мужчина пошутил о растрепанных волосах своей матери, а потом помог ей привести себя в порядок: уложил на место воротник и подержал сумочку, пока старушка поправляла пальто. Он так и подтрунивал над ней все время, говорил, как ей повезло, что у нее есть он, иначе кто бы подсобил, а она драматически закатывала глаза и отвечала:

– Повезло? Ха! Да кто еще кому помогает?

Потом он приобнял ее, чмокнул в щеку, и они оба засмеялись.

– Вам и правда повезло, – с трудом выдавил я, закончив съемку.

– Это точно, – ответила старушка, подумав, будто я обращался к ней. – Я доставляю ему немало хлопот, но он замечательный сын – и мне с ним очень повезло.

Я кивнул:

– Не сомневаюсь… – На мгновение у меня перехватило горло, и они оба смотрели на меня, пока я не вернул себе способность говорить. – Но я имел в виду вашего сына, это ему повезло.

Они ушли, а я остался стоять на углу, не в состоянии сдвинуться с места. Меня наконец накрыла вся тяжесть потери. Вот же, мужику лет пятьдесят, а у него до сих пор есть мама…

А все минуты моей жизни, которые я мог провести со своей мамой, уже позади.

Во мне словно дамбу прорвало. Я посмотрел наверх, на фонари, и обнаружил, что передо мной размытая абстрактная картина из капель и потеков. И звезд.

Глава 16

Портрет становится более выразительным, если не только фотограф, но и зритель ощущает близость с моделью.

Доротея Ланж

– ИТАК, ЧТО ИМЕННО ОНА ПЫТАЕТСЯ СКАЗАТЬ В СВОЕМ эссе? – спросила мисс Монтинелло, глядя прямо на меня.

– Не понимаю, в чем вопрос. – Если бы в моей голове нашлась хоть пара нервных клеток, я бы уже заткнулся, но вчерашний вечер слишком уж сильно по мне ударил. – Это же эссе. На английском языке. Зачем нам гадать, что пытается сказать автор, если тут и так все написано – черным по белому?

Мисс Монтинелло едва открыла рот для ответа, как АК-47 подняла руку и заговорила, не дожидаясь разрешения:

– Иногда писатели используют метафоры и аллегории, которые не всегда очевидны. И если вас не удовлетворяет поверхностное понимание, то, возможно, вам придется приложить усилия и копнуть глубже. – Она помолчала. – В том случае, когда мы воспринимаем текст серьезно.

Я не успел ей возразить: мисс Монтинелло вытянула руку ладонью вперед, прекращая спор.

– Мне тоже нравятся оживленные дискуссии, но мы на уроке, и потому в любом случае будем углубляться в смысл написанного автором.

Когда учительница поворачивалась к доске, я услышал, как она пробормотала что-то вроде: «Вот уж не было печали!»

После этого я выключился до конца урока, и в кои-то веки мисс Монтинелло оставила меня в покое.

Во время обеда я нашел свободное местечко и принялся за еду, посматривая на модниц. За одним концом столика сидело несколько незнакомых мне девчонок, потом та, которая была вместе с Кеннеди тем вечером в городе, в центре сама Кеннеди, а рядом с ней – Хлоя, София, Олли и, наконец, АК-47. Они напомнили мне мальчишек из музыкальной группы, когда те выстраивались для фотографии, – только никто не пихался и не толкался, выбирая, кто где расположится. Здесь же Кеннеди всего лишь отодвинулась на некоторое расстояние от Хлои, Софии и Олли, еще один небольшой промежуток образовался между Олли и АК-47, сидевшей за соседним столиком. Правда, однажды я заметил, как они сдвинули головы. Я немного занервничал.

Ладно, честно говоря, у меня аж поджилки затряслись.

По дороге домой я прикидывал, не заговорить ли об этом с Олли, но она опередила меня, выложив новость, что слышала, как Кеннеди «выкрутилась из той истории».

– Какой еще истории? – не понял я.

– На вечеринке. В изложении Кеннеди все звучит примерно так: «Джей стал ко мне подкатывать, и мне пришлось поставить его на место».

– Значит, по ее словам, это я извращенец какой-то? Ну ни фига себе! Надо что-то делать…

– Нет, не надо. – Олли развернулась ко мне. – Лучше всего не дергаться, и оно само постепенно забудется, уж поверь. Тоже мне сенсация! Просто ничего более впечатляющего не случилось, а как только случится, так про тебя никто и не вспомнит. – Она покачала головой. – В любом случае ты не единственный, кто к ней подкатывал.

Я перевел взгляд на Олли, потом обратно на дорогу.

– Ты говоришь словно какой-то новостной аналитик на Си-эн-эн.

В школе меня с детства считали «умным» (честно говоря, это полная ерунда) – вероятно, из-за моей памяти и особенностей мышления. Я со счета сбился, сколько раз Олли приходила домой в первый день занятий и пересказывала слова учительницы о «больших надеждах, возлагаемых на младшую сестру Джеймисона Дивера». Зато Олли давала мне сто очков вперед по части отношений с людьми и прочей социализации: в этом я чувствовал себя полным идиотом.

Ну вот скажите мне, как таким вещам можно научиться?

После ужина я занялся домашкой – в основном заданием по чтению для углубленного курса английского, – но через десять минут бросил, потому что надоело. И, как всегда, залип в интернете.

На форум «Анонимных фоторепортеров» я заходил не каждый день (особенно с тех пор, как начал больше времени уделять собственным снимкам), но пару раз в неделю заглядывал, чтобы посмотреть, нет ли чего интересного – каких-нибудь новых технических приемов или занятных фоток. Каждую неделю там выкладывали «Фото недели» – снимок, который администраторы сочли заслуживающим внимания. Обычно они выбирали действительно классные фотографии, поэтому, открывая форум, я всегда проверял, что попало в топ. В этот раз, кликнув по ссылке, я остолбенел: появившееся фото было очень хорошо мне знакомо.

Увидеть превью уличного снимка Кеннеди (со ссылкой на полноразмерное фото на моем сайте) было удивительно, но еще сильнее меня поразил сопровождающий его комментарий – особенно когда я осознал, что это написано о моей фотографии.

Нас сильно впечатлила эта работа. Монохром порой используют как уловку – чтобы придать заурядной фотографии художественной выразительности, но в данном случае он вполне оправдан. Одиночество часто пытаются отразить с помощью образа одного человека в кадре – обычно где-то вдалеке. Но автор этой фотографии не прибегает к традиционным приемам: объект съемки находится близко к камере и рядом с другими людьми. Тем не менее ощущение отчужденности передано просто прекрасно – мы подобного давно не видели. Браво фотографу, который, судя по творческому кредо на сайте, желает остаться анонимным. Кем бы ты ни был, желаем дальнейших успехов!

(PS: Спасибо @missod за наводку.)

Офигеть. Ну вот просто офигеть не встать.

Смеха ради я решил проверить свой сайт, чтобы посмотреть, как упоминание на «Анонимных фоторепортерах» повлияло на посещаемость. И – второй раз за десять минут – сильно удивился. За последние сутки или около того (видимо, с тех пор как на форуме разместили мою фотку) трафик подскочил на порядок. И комментариев тоже прибавилось: на одном только снимке Кеннеди их было с десяток – и большинство из них очень даже положительные. Не хочется повторяться, но вот реально офигеть.

Пока я сидел и читал последние из оставленных комментариев, до меня дошло: людям интересно не только смотреть на то, что им пришлось по вкусу. Они хотят участвовать в дискуссии. И не просто там сказать «мне нравится» или «мне не нравится», а добавить свои собственные соображения в общий котел. Тогда я подумал о недавних посетителях: некоторые из них ведь могут вернуться позже – посмотреть, что новенького появилось на сайте, но, чтобы возвращаться постоянно, нужна какая-то причина. Может быть, свежие фотки – а может, нечто большее.

И тут я вспомнил, о чем сам обычно думаю, когда рассматриваю зацепившие меня снимки. Гораздо чаще это не «Какой прием здесь использовал фотограф?», а что-то вроде: «О чем этот кадр? Какую человеческую историю он рассказывает?»

В голове всплыл разговор с АК-47 тем самым вечером – и еще пара наших с ней бесед. Есть у нее способность вложить уйму смысла в несколько слов. По крайней мере, мне так кажется. Например, как тогда, когда она заметила, что уникальность моих фотографий, возможно, связана с тем, как я вижу мир, а не со знанием, на какую кнопочку нужно нажать…

Уж не знаю, так ли это на самом деле, я ведь всегда смотрел на мир исключительно своими собственными глазами, но, пожалуй, соглашусь с ней в том, что временами ви́дение гораздо важнее технических навыков – эта мысль прямо стала для меня откровением.

Так, может быть, есть способ узнать у других, что они видят на том или ином снимке?

Я поразмыслил еще немного, затем откопал оставленные Сетом заметки о том, как добавить на сайт что-то новое. Сам он наверняка справился бы лучше – и, пожалуй, потом я попрошу его причесать эту страничку, – но создать ее нужно было сейчас, когда на меня снизошло вдохновение.

Мне потребовалась пара часов, однако результат того стоил. На новой странице красовался заголовок:

ВЫ ВИДИТЕ, ЧТО ВИЖУ Я?

Ниже я выложил фотку, а под ней написал:

Я вижу здесь историю. Надеюсь, и вы тоже. Но одинаковы ли они? Расскажите, о чем ваша, а потом прочитайте мою.

Я оставил пустое поле для текста, чтобы посетитель мог вписать туда свои мысли. После отправки открывалось окошко с моей версией. А ниже – все предыдущие ответы, оставленные под фотографией другими людьми.

Первой я решил выложить давно сделанную фотку женщины с длинными темными волосами, которая держала на руках спящего ребенка. Она совсем не обращала внимания на камеру и смотрела только на малыша – с выражением… ну, не знаю… обожания? Самоотверженной любви?

Мои впечатления от этого кадра были совершенно банальными, и мисс Монтинелло высекла бы меня за «отсутствие объективности», но они полностью выражали чувства, которые я испытывал сразу после того, как сделал снимок:

Эта женщина – блуждающая по свету неканонизированная святая. Ее малыш вырастет прекрасным человеком, потому что он самый любимый в мире ребенок.

Я опубликовал страницу. Затем, уже собираясь лечь спать, попытался сосредоточиться на заданном на дом чтении, но постоянно отвлекался. И почти задремал, когда на компьютере звякнуло оповещение. Пришлось проверить – кто-то зашел на мою новую страничку и оставил комментарий…

Этот снимок – превосходная иллюстрация к строчке из моей любимой песни: «Однажды я увидел фото женщины с младенцем, она улыбалась неповторимой улыбкой». Изумительно.

Я все еще размышлял над этим комментарием, когда звякнуло новое оповещение…

Мне кажется, молодая женщина задержалась на работе. И только что, по дороге домой, забрала своего малыша из садика. Она безумно счастлива его видеть. Для нее это лучший момент за целый день. Какая прелесть.

И снова дзинькнуло…

Эта женщина – прапрапрапраправнучка Моны Лизы.

И опять…

Я наконец выключил компьютер и попробовал уснуть, но еще целый час валялся, размышляя. В основном о том, что моя новая страничка очень бы понравилась маме. Ведь обычно она видела то же самое, что и я.

Меня охватили грусть и гордость одновременно.

Когда зазвенел будильник, я понял, что с удовольствием поспал бы еще пару часиков, но на волне возбуждения прошлой ночи сумел продержаться все утро – вплоть до четвертого урока. На первых я был относительно бодр и даже отличился на математике, но к английскому выдохся: приклеил задницу к стулу и уставился прямо перед собой, пытаясь стать невидимкой. И это прокатывало – до тех пор, пока мисс Монтинелло не спросила:

– А как насчет злободневности? Общественного давления? Запросов социума? Разве хорошее эссе не должно отвечать подобным требованиям?

Я встретился с ней взглядом и тут же уставился обратно на доску, но, видимо, слишком поздно.

– Мистер Дивер?

Вот же черт!

Перед глазами появилась схема по риторике (коричневая, разумеется), состоящая из нескольких элементов – в том числе злободневности (зеленой, конечно же, – и я открыл было рот, собираясь процитировать учебник (просто чтобы отделаться), но вдруг остановился. Да провались оно все! Вот какая такая злободневность у моего фотопроекта? Во всяком случае, мне ничего в голову не приходило. И если злободневности нет, то что, я полной фигней занимаюсь?

– Итак, мистер Дивер? – выжидательно посмотрела на меня мисс Монтинелло.

– Гм, нет.

– Ответ, безусловно, краткий. Нельзя ли несколько подробнее?

– Автору нужна какая-нибудь мотивация, то, что вдохновит его на создание текста. Вот и все. Кроме того, повлиял текст на читателя или нет, решает ведь сам читатель, верно? Поэтому, возможно, честнее оценивать работу по ее реальным достоинствам, а не по тому, имелась ли у автора некая возвышенная причина для письма.

– Интересная мысль. Кто-нибудь еще хочет высказаться?

– Да!

Я даже не обернулся. Потому что узнал голос и мысленно приготовился получить удар ножом в спину: сначала воткнет лезвие, а затем еще и провернет его.

– В начале романа «Отверженные», прежде чем начать саму историю, Гюго рисует нам жизнь города, в котором происходит кража, рассказывает о социально-экономических условиях той эпохи и обо всем остальном.

Ага, ну вот, нож воткнула.

Мисс Монтинелло кивнула, ожидая продолжения.

Вот сейчас еще и провернет…

– А если бы вы обнаружили, что Гюго сделал это не только чтобы показать пороки общества? Ведь в те времена обычно платили за количество слов, и писатели стремились сделать книгу потолще. Как бы вы отреагировали? Повлияло бы это на ценность самого произведения?

Неожиданно, однако!

Мисс Монтинелло почему-то развеселилась.

– Отлично! – Она оглядела класс. – Мое мнение роли не играет. Но может, кто-то еще хотел бы высказаться?

Во время обеда Сет был занят, и мне удалось найти местечко среди «независимых», поэтому я сидел сам по себе. И почти доел, когда почувствовал, что кто-то опускается рядом со мной. Знаете, как в голове может пронестись куча мыслей за долю секунды? Например, между мгновениями, когда банка майонеза соскальзывает со стола и когда она разбивается, встретившись с полом? Поворачивая голову, я думал: «Наверное, Сет… а может, Олли с последними новостями… или даже Кеннеди – с объяснениями, что случилось жуткое недоразумение, и не могу ли я сделать для нее новое портфолио, ну пожалуйста?..» Однако это оказался человек, которого я меньше всего ожидал увидеть.

– Привет! – тихо проговорила она.

Можно было бы сказать «застенчиво», вот только это нисколько не походило на обычную девчачью застенчивость – даже отдаленно не напоминало Кеннеди с ее «ну разве я не милашка, когда смущаюсь?».

– Привет! – отозвался я.

– Мне кажется, на уроке ты высказал важную мысль.

Я кивнул и собрался было завершить разговор, но тогда точно потерял бы баллы за то, что повел себя как придурок, а черт его знает, сколько их у меня еще оставалось.

– Спасибо.

Ну же, давай, ты способен на большее!

– Гм, твое замечание о Викторе Гюго попало в точку – спасибо за поддержку.

– Никого я не поддерживала. – Она словно цитировала заученное наизусть. – Просто есть у меня одна проблема: говорю то, что думаю. Ты тут вообще ни при чем, честное слово.

Она сохраняла совершенно невозмутимый вид, но я присмотрелся внимательнее. У нее на лице не появились характерные морщинки, как у Олли от ее прищура, зато в глазах блеснули искорки – словно отражения на капельках воды. Я принял это за намек, кивнул и рассмеялся, мол: «Вот это ты меня уела!»

И она даже (вроде бы) ухмыльнулась в ответ.

– Ничего себе! Я третий раз вижу, как ты улыбаешься.

– А точно не четвертый?

– Нет, я, знаешь ли, считаю, как сорока: один, два, три и много. А до «много» ты явно не добралась. – Я замолчал. – Кажется, я сейчас ляпнул невероятную глупость…

– Еще какую.

– Ой… Извини. – Я поразмыслил. – Но ведь тут другое дело, разве нет? Когда я такое сказал, ты вовсе не благодарила меня за поддержку. Ты злилась.

– Я не злилась. Я проверяла твои мотивы…

– …которые всегда безупречно чисты.

– Сильно сомневаюсь! – фыркнула она и вскинула бровь.

– Ты, похоже, слишком много общалась с моей сестрой.

– Вообще-то, так и есть. Она рассказала мне немного о твоем фотопроекте.

У меня вытянулось лицо.

– Что?

Она всплеснула руками:

– Если не хочешь говорить, то и не надо.

Я покачал головой:

– Ты не виновата. Просто Олли знает, что это личное, и…

Тут я замолчал. Я ведь никогда ни с кем не разговаривал о своем проекте. Не вдавался в подробности. Помимо Олли, о нем знал только Сет, ведь мне пришлось ему объяснить, что к чему, только поэтому. А в тот единственный раз, когда я попытался поделиться с АК-47, в кафе, ничего не вышло. Однако сейчас она смотрела на меня настолько искренне, а я все еще был под впечатлением от вчерашних комментариев на сайте, в общем…

– Обещай, что не будешь смеяться, – сказал я.

Она торжественно кивнула.

– Ладно… – Пришлось глубоко вдохнуть. – Я называю его «Проект 9:09», и…

И я все ей рассказал. Без лишних подробностей, только самую суть: почему я этим занимаюсь. То есть мне пришлось произнести вслух слова: «…потому что в 9:09 умерла моя мама».

Когда я закончил, АК-47 не сразу заговорила.

– А ты продолжаешь меня удивлять. Спасибо, что поделился… Я так понимаю, ты предпочитаешь о своем проекте помалкивать.

Я кивнул:

– Ну, да… Никогда никому не рассказывал.

– Мне кажется, это отличная затея. И я рада, что ты доверяешь мне настолько, что рассказал о ней.

– Спасибо… Ну, то есть… ты больше не будешь палить по мне из огнемета?

Вот как можно ухитриться упереть руки в боки, не шевельнувшись?

– Я соглашаюсь с тобой, когда ты говоришь умные вещи, и не соглашаюсь, когда несешь чушь. – Она поджала губы и медленно покачала головой. – Если кто и палит по тебе из огнемета, то только ты сам.

Я не очень понял, что она имела в виду, но определенно почувствовал, что такую девчонку лучше иметь в союзниках, чем в противниках.

– Ясно… Тогда постараюсь больше не нести чушь.

– Прекрасная мысль! – кивнула она.

Мне пришлось хорошенько присмотреться, но да – в ее глазах снова блеснули искорки.

А подняв голову, я увидел Кеннеди Брукс, которая направлялась в нашу сторону. Стоило мне ее заметить, как она заметила меня и АК-47. Помедлила долю секунды, а затем пошла дальше, будто нас тут вообще не было. АК-47 проводила ее взглядом.

– Гм, – сказала она, когда Кеннеди миновала наш столик, – как-то вдруг похолодало.

– Ага, – отозвался я, – похоже, некоторые отличаются повышенной эндотермичностью.

АК-47 встала.

– Если ты имел в виду, что она поглощает больше внимания, чем отдает, то ты прав.

Я уставился на нее, и внутри меня что-то щелкнуло.

Запомни этот момент!

Глава 17

Мы видим не только глазами, но всем, что мы есть, и всем, чем является наша культура.

Доротея Ланж

ВЕЧЕРОМ Я ПРОВЕРИЛ СТАТИСТИКУ САЙТА – ПОКАЗАТЕЛИ даже подросли – и решил выложить еще один пост «Вы видите, что вижу я?».

На этот раз было решено опубликовать лучшую из фотографий того мужчины с матерью-старушкой. Снимая их, я стоял прямо перед ними, но они не смотрели в камеру. Мужчина обнимал мать за плечи и притягивал к себе, наклоняясь и целуя ее в щеку. Она же, закатив глаза, смотрела вверх.

Я довольно сильно обрезал кадр, чтобы отчетливо показать лица. На первый взгляд выражения на них казались противоположными, но на самом деле они были одинаковы – в чем мне и виделся весь смысл этого снимка. Я сделал его монохромным, подобно фотографиям «Проекта 9:09», но в теплых тонах, в отличие от того кадра с Кеннеди.

Для меня история звучала так: «Вот невероятно счастливый человек. Ему очень повезло, в том числе и потому, что у него есть возможность вернуть своей матери крупицу долга. Она ведет себя так, будто ей не нужно ни его внимание, ни его помощь, но в глубине души она им рада. И она любит своего сына».

Когда я закончил с постом (и вытер глаза), часы уже показывали половину девятого. Оставалось схватить камеру и направиться к своему обычному месту.

Погода стояла холодная, и в центре города пешеходов почти не было. Проходя мимо «Финч Кофе», я подумал: а не посидеть ли с чашечкой горячего чая вместо съемки, но все же заставил себя дойти до угла и ждать там. Я простоял несколько минут, а улица словно вымерла. Но вдруг, почти ровно в 9:09, впереди появилась какая-то фигура и направилась в мою сторону. Походка показалась мне знакомой – быстрая, целеустремленная, – и, когда девушка приблизилась, я ее узнал. Та самая девчонка, которая еще недавно терпеть меня не могла.

В тот миг, как она подошла ко мне, я поднял камеру, затем демонстративно убрал ее за спину.

– Может, хватит уже постоянно тут встречаться? И не переживай, я ни за что не стану тебя снимать.

– Но я хочу, чтобы ты меня сфотографировал. Затем и пришла.

– Издеваешься?

Она скрестила руки на груди:

– А что, похоже? Мне больше делать нечего, только задницу здесь морозить.

– Ну, вообще-то, оно не совсем так работает…

– Послушай, мне нравится твоя идея, и я хочу поучаствовать в твоем проекте. – Она так и стояла со скрещенными руками. – Что в этом плохого?

В голове мгновенно всплыл точно такой же вопрос, заданный другой девчонкой, но я постарался отогнать воспоминание подальше. И тут вдруг заметил мужчину с двумя маленькими детьми, идущего в нашем направлении.

– Ничего плохого. Дай мне минутку, а потом я объясню…

Я рассказал мужчине о своем «школьном проекте», и, к моему удивлению, он согласился на съемку.

– Только поскорее, – попросил он. – У нас назначено свидание с чашкой горячего шоколада.

– О, я бы не хотел встать между ними и шоколадом! – пошутил я, кивнув на детишек. Мужчина выглядел лет на тридцать, один мальчишка – лет на пять, а другой – года на три. Мужчина расположился в середине, а дети встали по бокам, держа его за руки. Так я их и сфотографировал.

– Эй, ребята, это ваш папа? – спросил я, начав снимать.

– Да! – ответили они в один голос.

– Хороший у вас папа?

– Да!

– А что вы в нем больше всего любите?

– Мороженое! – крикнул младший.

– Ха-ха, печеньки! – отозвался старший.

– Ха-ха, мороженое!

– Ха-ха, печеньки!..

Отец улыбался во весь рот.

– Ладно, ладно. Думаю, вы оба правы, – согласился я. – Приятного аппетита!

Я повернулся к мужчине:

– Спасибо!

Он кивнул, и они пошли дальше, мальчишки так и продолжали перекрикиваться.

Я посмотрел на АК-47:

– Может, по чашке кофе? Уж очень холодно здесь разговаривать…

– Ну, не знаю, – ответила она. – Я слышала, ты тот еще гусь. Домогался Кеннеди Брукс на вечеринке и все такое…

Я хлопнул рукой себе по лбу и покачал головой.

АК-47 заставила меня пострадать три секунды, а потом рассмеялась.

– Да пошутила я! Олли мне рассказала, как все было на самом деле.

В голове пронеслось: надо бы поблагодарить сестру. А такое со мной случалось далеко не каждый день, поверьте.

– Так это… – Я кивнул в сторону «Финча». – Тепло? Кофеин? Цивилизация и канализация?

Я взял чай масала себе и эспрессо АК-47 – причем она настояла, что заплатит сама, – и принес напитки на выбранный ею столик в задней части кафе. Она кивнула на того самого мужчину с сыновьями. Он потягивал кофе, а мальчишки, сидя по бокам от отца на высоких табуретах за барной стойкой, болтали ногами, пили горячий шоколад и продолжали перекрикивать друг друга.

– А ты здорово сумел с ними поладить, – сказала она.

– Спасибо.

– Было очень интересно посмотреть на «Проект 9:09» в действии. Но почему мне-то нельзя поучаствовать?

– Систематическая ошибка отбора.

– Это что?

Я объяснил: съемка в определенный момент времени дает более широкую выборку моделей, так как не позволяет снимать только тех, кого бы я посчитал интересной фактурой, и вынуждает меня по максимуму использовать то, что посылает мироздание…

– …поэтому я не могу взять твою сегодняшнюю фотографию для «Проекта 9:09», ведь ты о нем знала и пришла сюда намеренно в то самое время… – Тут я внезапно осознал, насколько занудную тираду выдал. – Надеюсь, ты понимаешь…

Она кивнула:

– Отлично понимаю. Я нарушила случайность процесса отбора.

Я невольно улыбнулся.

– Вот именно! – Однако удержаться от подколки не смог. – А знаешь, у тебя ведь был шанс попасть в проект…

– В тот раз, когда тебя отшила! – перебила она.

– Точно. Ну, в смысле, когда ты меня отшила во второй раз. Впервые-то это случилось в тот же день, но раньше.

Она ухмыльнулась, вспоминая.

– О да! Тогда в столовой к тебе выстроилась очередь девчонок на фотосессию.

Я изобразил взмах бейсбольной битой и произнес голосом комментатора:

– И-и-и-и… замах и промах! Первая попытка из трех!

Мы оба засмеялись и почти принялись за игру, в которой АК-47 нужно было бросать воображаемые мячи, а мне – их отбивать, и тут до меня дошло, что я не знаю ее имени. Неловко как-то.

– Слушай, а что у тебя за прозвище такое? – наконец спросил я.

– Ты про АК-47? – поморщилась она.

– Насколько я слышал, тебя только так и называют.

Она кивнула:

– Знаю. Я наполовину ливанка, поэтому все по умолчанию считают меня мусульманкой. А значит, террористкой. Ну вот и превратили мои инициалы в АК-47, оружие террористов, названное именем русского изобретателя – Калашникова. Так что да, кто бы отказался от подобного прозвища?

– Ох… Это как если бы родители моего отца были немцами или типа того…

– …и потому все бы считали их фашистами…

– …и называли меня Фашиком или как-то так, – добавил я.

Она пожала плечами:

– Что-то в этом роде.

– И как же к тебе обращаться? Я знаю, что твои инициалы АК, и я слышал, как учительница называла тебя мисс Кнудсен.

– Мисс Кнудсен… – Она кивнула, словно примериваясь к звучанию. – А что, неплохо. Вот так и обращайся – «мисс Кнудсен».

Настала моя очередь скрестить руки и сердито уставиться на нее.

– Асси, – наконец призналась она. – Моя мама из Ливана, и она заявила отцу-норвежцу, что раз уж от него я получу фамилию, то имя она мне выберет сама.

– Асси, – произнес я. – Красиво звучит! Тогда почему ты позволяешь называть себя АК-47?

– Потому что не всегда есть выбор. Они могли бы и что-нибудь похуже придумать.

Я посмотрел на нее, и меня осенило.

– Знаешь, я бы все-таки хотел тебя как-нибудь сфотографировать. Не для «Проекта 9:09».

Она помолчала, а потом кивнула:

– Давай прямо сейчас?

Я огляделся:

– Здесь?

– Почему бы и нет?

Нашлась бы тысяча причин: освещение, фон, расстояние… Но тут я увидел, что Асси настроена серьезно.

– Ладно. Погоди минутку…

Я достал «Никон» и задумался. Можно было бы снимать с рук, как на улице, но шевеленку в таких условиях вызовет скорее движение камеры, а не объекта съемки, к тому же я собирался сделать портрет, а не просто быстро щелкнуть. В рюкзаке у меня всегда лежал маленький штатив. Закрепив на нем камеру, я установил его на край стола.

– Ну вот, теперь посмотри сюда, и попробуем сфотать, – сказал я, закончив подготовку.

Судя по всему, в отличие от Олли и Кеннеди, Асси никогда не тренировалась позировать перед камерой. И уж точно не выпячивала губы, как обычно делают для селфи. Она просто смотрела на меня – безо всяких ухищрений. Изучающим взглядом. И как будто видела насквозь. Я не стал тянуть и нажал на кнопку.

А когда собрался сфотографировать снова, она протестующе подняла руку.

– Достаточно.

– Гм… обычно я делаю несколько снимков, на всякий случай.

Она так и не опустила руку.

– Ты уверена?

– Уверена, – кивнула она.

Я убрал камеру.

– Ладно… Кстати, к вопросу о фотосъемке, в прошлый раз на вечеринке ты действительно дала мне пищу для размышлений.

– Когда назвала тебя идиотом? – спросила она с невозмутимым видом, но за ним прочитывалась улыбка.

– Ну, да, не без этого. – Пришлось фыркнуть и покачать головой. – Я тут пытаюсь сделать тебе комплимент, а ты только…

– Комплимент? – Она положила подбородок на руки и похлопала глазами. – От тебя? Внимательно слушаю!

– Скорее без умолку болтаешь, – пробормотал я.

Она перестала дурачиться, и я попробовал снова.

– Просто когда я пытался сформулировать одну идею для своего сайта, то вспомнил, как ты заметила, что уникальный взгляд на мир важнее технических навыков, – и попала в самое яблочко.

Я рассказал, как ее слова вдохновили меня создать страницу «Вы видите, что вижу я?» и как людям понравилось сравнивать свое впечатление от снимка с ви́дением фотографа.

– В общем, спасибо. От всей души.

Она не захлопала глазками, не зыркнула на меня, тут же опустив взгляд в стол, и никаких других трюков «стесняшки» не использовала. Просто смотрела на меня, примерно так же, как когда позировала для фото.

– Я тебе, конечно, признательна, но ничего особенного я на самом деле не сказала.

– Согласен, но в твоих словах скрыт глубокий смысл. Качество куда важнее количества. – Пришла моя очередь выдерживать ее взгляд. – Я просто хотел, чтобы ты знала.

Она кивнула:

– Рада, что тебе пригодилось.

Добравшись до дома, я сделал то, чего обычно не делаю: принялся обрабатывать свежую фотографию – с Асси. Как правило, я предпочитаю разделять процессы съемки и обработки, потому что они требуют разного настроя. Мисс Монтинелло нам советовала «сняв шляпу писателя, повременить с примеркой шляпы редактора», но сейчас все было по-другому. Когда я фотографировал, на меня нашло особое настроение, и мне хотелось, чтобы оно отразилось в обработанной картинке, вот и решил заняться кадром сразу, пока ощущения еще свежие.

По дороге домой я пару раз глянул на фотку на экранчике камеры, но там ничего толком не рассмотреть. Поэтому я немного нервничал, пока копировал файл на компьютер и открывал его на большом экране. Но нет, мне не показалось. Даже без обработки, с паршивым освещением и всем остальным снимок вызывал то самое ощущение, которое я запомнил. Теперь надо было просто убрать все лишнее – все, что отвлекало от сути.

Иногда можно взять изображение и начать с ним баловаться: усилить яркость, уменьшить контраст, подтянуть насыщенность цвета и так далее – и так случайно наткнуться на нечто стоящее. Однако в этот раз я довольно точно представлял себе заранее, чтó именно хочу в итоге получить. Картинка должна быть реалистичной, но без острого гиперреализма из-за излишней цифровой обработки. Вроде хорошего пленочного снимка пятидесятилетней давности.

Я знал, что мне нужен монохром: он не только задаст нужный настрой, но и решит проблему с дурацким освещением. Однако фотография должна быть не черно-белой, а ближе к сепии. Я сделал светлые участки светло-кремовыми, отказавшись от холодного белого, а темные теперь уходили больше в шоколадный, чем в серый. Поэтому даже на монохромном снимке глаза Асси остались такими, как в жизни, – пронзительно-карими.

Обрабатывая фотографию, я радовался, что не поленился установить штатив: благодаря широко открытой диафрагме фон позади почти расплылся, но глаза Асси остались четко в фокусе. А присмотревшись, я заметил в них искорки, словно она посмеивалась про себя над только ей известной шуткой.

Насколько можно было судить, косметикой Асси почти не пользовалась, но у меня не возникло никакого желания увеличить изображение и подчистить малейшие несовершенства. Я затемнил края фотографии, чтобы лицо сразу притягивало взор зрителя, но не стал увеличивать яркость, оставив тон кожи естественным – ровным и теплым.

Закончив, я откинулся на спинку стула и хорошенько всмотрелся в итоговый снимок. И ощутил то же, что тогда, в процессе съемки. Асси будто смотрела мне в самую душу… словно знала меня как облупленного. О большем я и мечтать не мог.

Выключив компьютер, я лег в кровать, но никак не мог уснуть. А когда наконец задремал, неугомонный мозг стал выхватывать фрагменты воспоминаний прошлой недели и прокручивать их в случайном порядке, пока не поставил на бесконечный повтор два склеенных отрывка, на которых были Кеннеди и Асси, и каждая спрашивала: «Что в этом плохого?»

В какой-то момент я проснулся, откинул одеяло, добрел до стола и включил компьютер. Черт его знает, который был час – два или три ночи? Я открыл портрет Асси и снова в него вгляделся.

Вообще-то, я не столько рассматривал изображение на экране, сколько вслушивался в то, какие ощущения оно во мне вызывает.

И да, черт возьми, что-то в нем такое было… офигительное.

Не знаю.

Вот просто не знаю.

Глава 18

Что бы я ни фотографировала, я стараюсь показать, как оно соотносится с прошлым или настоящим.

Доротея Ланж

– …ИМЕННО ПОЭТОМУ МЫ ОЗАБОЧЕНЫ ГЛУБИНОЙ и обширностью вашего лексикона, мисс Кнудсен, – заявила мисс Монтинелло. – Словарный запас и синтаксис – это инструменты, и я хочу, чтобы вы имели полный набор. А пример, который вы привели, выглядит несколько ограниченным.

– Разве плохо использовать термины, присущие определенной культуре, если вы стараетесь достоверно ее изобразить? – спросила Асси. – Разумеется, при условии уважительного к ней отношения.

Уж простите, но моя синестезия зацепилась за «лексикон». Вы только посмотрите, какое слово: черное «С» в середине, обрамленное выцветшим красным – почти розовым – слева и бледным сине-зеленым справа. К тому же «и-к-о-н» довольно редкое сочетание, немедленно вызывающее в памяти похожие слова…

– Кто перешел за Рубикон, тому не нужен лексикон…

Мисс Монтинелло замолкла на середине предложения и резко обернулась ко мне:

– Что?

– Как говорится, мертвые молчат, верно? – Я глянул на Асси. – Эти слова ведь точнее передают смысл, не правда ли? Поскольку принадлежат той эпохе.

Мисс Монтинелло уставилась на меня, сохраняя невозмутимое лицо, потом повернулась к классу:

– Пожалуй, на сегодня достаточно. Не забудьте завтра принести распечатанный экземпляр эссе «Мой знаменательный день».

Прозвенел звонок, и все повскакивали с мест.

– Джей? – окликнула меня мисс Монтинелло. – На два слова?

Так и знал, что слишком далеко зашел.

– Простите… – Я ограничился извинением, потому что ни за что на свете не сумел бы объяснить приятное раздражение, которое вызывало у меня слово «лексикон». По крайней мере, кому-то, кто не видит того, что вижу я.

– Вы талантливы и умеете мыслить словами, – сказала она. – Это может стать как благословением, так и проклятием. Например, я практически уверена, что далеко не все ваши одноклассники от этого в восторге.

«Ох, и не говорите!» – мысленно согласился я, а в ответ лишь молча кивнул.

– Не подумайте, будто я хочу, чтобы вы скрывали свои способности, – продолжала она. – Отнюдь нет. И поверьте мне, я рада, что двое моих учеников, похоже, научились удовлетворительно работать вместе и перестали использовать мой класс в качестве доски для игры в морской бой. Однако к способностям прилагается еще и ответственность. – Она стянула очки на кончик носа и посмотрела на меня поверх них. – Поэтому, делая выбор, будьте благоразумны.

Я остановился возле столика «независимых» и подтолкнул Сета.

– Пошли отсюда.

– А? С чего бы?

Я посмотрел в другой конец столовой и принялся перечислять причины, загибая пальцы:

– Девчонки, которая меня ненавидит, там сейчас нет, и, хотя там есть девчонка, которой нравишься ты – что бесит меня не меньше, – она сидит с парой девчонок, которые неплохо к нам относятся. А девчонка, которая меня на дух не переносила, как оказалось, не против моего присутствия.

Сет встал.

– Я вижу, с математикой у тебя все отлично.

Мы сели с Олли, Хлоей и Софией. Я разместился с краю, рядом с Софией, и через несколько минут с соседнего столика раздался голос:

– Приятно видеть, что твоя задница все еще выпуклая, а не вогнутая.

– Приятно знать, что кто-то обращает внимание на мою задницу. – Я повернулся к Асси.

– Спасибо за поддержку, – сказала она, – только не стоит ради меня бросаться под поезд.

– Мисс Монтинелло посоветовала мне примерно то же самое, но немного иначе: не играть в супергероя.

– Что, смерть под колесами поезда для тебя недостаточно героическая? – Она склонила голову набок. – И откуда вдруг выскочили «Рубикон и лексикон»?

– Это у меня наследственное, по материнской линии, – заявил я.

– Что?

– Сложно объяснить.

Она внимательно посмотрела на меня и пожала плечами.

– Ладно. Все равно спасибо. Думаю, мисс Эм попала в точку.

Я кивнул, и она вернулась к разговору с девчонкой, рядом с которой сидела. Мне хотелось сказать Асси о ее снимке, но я побоялся показаться извращенцем. «А знаешь, я встал в два часа ночи, чтобы поглазеть на твою фотографию» – вот уж точно извращенец, как по мне!

Остаток обеденного перерыва прошел в беседах с Сетом, Олли, Хлоей и Софией, и знаете что? Я ничуть не пожалел о своем первоначальном порыве затащить сюда Сета: все было замечательно.

Похоже, Олли разделяла мое мнение, поскольку заговорила об этом по дороге домой.

– А мы неплохо провели сегодня время, обедая с тобой и Сетом…

Я кивнул, притормаживая на красный.

– Вообще-то, было бы здорово найти четвертого…

Я пожал плечами, не глядя на Олли.

– Типа для походов в «Такос де Энсенада», – быстро добавила она. – Ничего такого, просто чтобы папа не возражал.

Я снова кивнул. Отец разрешил Олли «гулять», но только в компании с кем-то. Мы проехали еще квартал, прежде чем я ей ответил.

– Ладно, – наконец согласился я. – Пожалуй, Кеннеди не отказалась бы.

Олли согнулась, сделав вид, будто засовывает два пальца в рот.

– На самом деле… – начала она и сразу замолчала.

Я дал ей секундную паузу.

– На самом деле что?

– На самом деле я подумывала про Софию.

Я хмыкнул.

Олли повернулась ко мне, сверкая глазами:

– А что не так? Разве твои дружки-неудачники не выставили ей достаточно высокий балл? Она смешная, милая и очень привлекательная, что бы там ни болтал этот твой урод Бил! – Она помолчала. – И, по-моему, есть неплохой шанс, что она согласится.

В ответ мне стоило бы проявить интерес – спросить у Олли, с чего она взяла. Но, сам не знаю почему, я упорно смотрел на дорогу и молча вел машину.

* * *

…как ни парадоксально, но в тот знаменательный день никаких сюрпризов для нас не случилось. Ничего удивительного, ничего неожиданного. Именно в этом и состояла проблема: неожиданность была бы приятным чудом. Вместо которого произошло то, чего мы ожидали долгие месяцы…

Нам задали написать «интересное эссе, производящее впечатление на читателя», о знаменательном дне из нашего прошлого. Мне совсем не хотелось проживать тот день заново (и я не был уверен, что его можно назвать «знаменательным»), однако он, безусловно, повлиял на всю мою жизнь. Кроме того, о чем еще я мог бы написать? День, когда меня поцеловала Кеннеди Брукс, вряд ли тянул на «знаменательный».

На следующий день, в конце урока, мисс Монтинелло расхаживала по классу, раздавая распечатки.

– Итак, я собрала ваши эссе и случайным образом разделила вас на пары: вы получите чье-то сочинение, а его автор – ваше. Вам предстоит прочитать полученный текст и написать к нему конструктивный критический комментарий, опираясь на список качеств, который я вам выдала. В понедельник мы, со свежими силами, их обсудим.

Проходя мимо меня, учительница бросила на парту несколько скрепленных степлером страниц. Я сунул их в рюкзак и вышел из класса.

Вернувшись домой, я решил быстренько проверить статистику своего сайта. Я ожидал, что число просмотров будет потихоньку падать, но оно оказалось даже выше, чем после той публикации на форуме «Анонимных фоторепортеров». Снимки из раздела «Проект 9:09» просматривали не реже, чем посты «Вы видите, что вижу я?», и многие писали, что им нравится моя задумка. Надо признать, Сет оказался прав: большинство комментаторов оценили не только сами фотографии, но и собственно идею почтить таким образом кого-то ушедшего.

Я просматривал снимки в папке, выбирая, какой из них загрузить на этот раз, и вдруг обнаружил, что разглядываю портрет Асси. После всего, что я ей наговорил, использовать его для «Проекта 9:09» было нельзя, а для страницы «Вы видите, что вижу я?» не хотелось, потому что… ну, потому что тогда мне пришлось бы написать, что я думаю о кадре, а я и сам не знал. Тогда мне вспомнился другой снимок, на котором Асси шла через столовую, и я совершенно точно знал, что про него думаю.

Я достал телефон, нашел нужную фотку и перекинул ее на компьютер. Обрезал верх и низ, не тронув ширину, чтобы зритель увидел большую комнату по горизонтали кадра, но ничего ниже ног и выше головы Асси.

Задний план размылся из-за того, что я двигал камеру вслед за Асси, ее руки и ноги тоже смазались, зато лицо осталось в фокусе, и на нем ясно читалась целеустремленность. Я не стал использовать меланхоличный монохром, как на снимках «Проекта 9:09», а оставил яркие насыщенные цвета, потому что хотел создать современную, динамичную атмосферу.

Свое собственное впечатление я описал так:

Эта девушка явно знает, куда идет. Судя по выражению лица, из нее получился бы отличный проводник для путешествия к неизвестной цели…

Запостив снимок, я задумался, чем бы теперь заняться. В смысле, чем-нибудь приятным. Рецензировать эссе своего «напарника по критике» я собирался не раньше воскресенья. И не раньше восьми часов вечера. Понятно же, что ничего особо интересного меня не ждет: там будет какая-нибудь история о рождении младшего брата, о победе на городском чемпионате Малой лиги или на конкурсе «Маленькая мисс Виста-Гранде» – ну или другая подобная ерунда.

В таком настроении я сдвинул книги, освобождая на столе место для более важных дел – например, для залипания в интернете. Но, видимо, перестарался: стопка книг соскользнула и упала на пол. Я нагнулся за ними, увидел ту самую распечатку, которую мне надо было прочитать, и глянул на первую страницу, чтобы узнать имя автора. И название. Ох ты ж черт… Какой там чемпионат Малой лиги или конкурс «Маленькая мисс»…

…потому что, как правило, люди имеют четкую программу поведения в критической ситуации. Если вы проснулись, а в доме пожар, вы не будете стоять на месте, размышляя об этом, а разбудите всех остальных и выскочите наружу. Если мимо проезжает машина и из нее летят пули, вы не станете рассуждать, как страна дошла до жизни такой, а просто упадете на землю.

Потому что ваши действия имеют значение.

Потому что вы можете повлиять на происходящее.

Но если в критической ситуации ничего нельзя изменить, если вы никак не можете на нее повлиять, то ваши действия больше не имеют значения. Следовательно, вы не знаете, что вам делать. Потому что у людей нет программы поведения для посткритической ситуации. Мы получаем не травматическое, а посттравматическое расстройство. Поэтому вы просто мечетесь от одного бессмысленного действия к другому, безуспешно пытаясь решить, какое из них важнее, пока наконец не осознаете, что ни одно из них не имеет значения. Потому что ничто не может вернуть мертвого к жизни.

В тот день, когда убили моего отца, я, наверное, сожгла больше калорий, чем когда бы то ни было. И скорее всего, добилась меньше, чем когда бы то ни было…

– Олли!

Она влетела в мою комнату.

– Господи, я тебя даже через стенку услышала! Что стряслось?

– Мне нужен номер телефона.

Надо отдать ей должное, она просто дала мне номер, без лишних вопросов. Я тут же отправил сообщение:

привет, это Джей. как насчет чашки кофе?

Ответ пришел почти сразу:

давай. когда?

в любое время после 9:09

Глава 19

Я никак не вмешиваюсь в то, что фотографирую, не лезу не в свое дело и ничего не подстраиваю.

Доротея Ланж

ОНА СИДЕЛА НА ТОМ ЖЕ МЕСТЕ, ГДЕ МЫ БЫЛИ В ПРОШЛЫЙ раз: в дальнем углу кофейни. На столике уже стояли эспрессо и чай масала. Я снял с плеча сумку с камерой и положил ее рядом на сиденье.

– Спасибо, – сказал я и взял свою чашку.

– Нафотал что-нибудь? – Асси кивнула на сумку.

Хороший вопрос…

– Не уверен… возможно… даже не знаю… надеюсь…

Она подняла руку, останавливая меня:

– Значит, нафотал.

Больше Асси ничего не сказала, поэтому я перешел к тому, зачем позвал ее сюда.

– Я прочитал твое эссе, и мне очень понравилось.

– Твое мне тоже понравилось.

Я решил, что она сказала так просто из вежливости.

– Да нет, правда, мне действительно понравилось.

– И мне действительно понравилось. Хватит уже, это ведь не состязание.

– Ладно. – Оставалось согласиться и замолчать. Пока я читал ее сочинение, в моей голове появлялось столько всего, чем мне хотелось бы поделиться, но теперь, когда Асси сидела прямо напротив меня, у меня и двух слов связать не получалось. – В общем… я хотел сказать… по поводу твоего отца… мне очень жаль.

– Спасибо. Скоро будет уже пять лет…

Выходит, тогда она была примерно в том же возрасте, что и Олли, когда умерла мама.

– А у меня почти два года, и я все еще безумно скучаю по маме. Скажи, станет ли легче со временем? – Я увидел выражение ее лица. – Прости. Дурацкий вопрос.

– Нет, почему же. Я могу ответить, но это только личный опыт.

– Ну так?

– Да. И нет. Хуже всего, когда я забываюсь. Смотрю на что-нибудь и думаю: «Вот бы папе рассказать!» А потом вдруг прихожу в себя…

Я кивнул:

– Иногда со мной такое бывает прямо с утра. Просыпаешься, все отлично. Ничего особенного, просто еще один обычный день. И вдруг вспоминаю – и как будто грузовиком переехало. Опять.

Она отхлебнула кофе. Я почувствовал густой запах хорошо обжаренных зерен.

– Я заходила к тебе на сайт. Очень круто! И… – Пару секунд Асси часто моргала, и я с удивлением заметил слезы. – Прости… Терпеть не могу, когда со мной такое случается!

Она помахала перед глазами рукой, словно веером.

– То, что ты делаешь – для твоей мамы, для тех, кто потерял кого-то из близких, – это чудесно. А фотографии… – Асси помолчала. – Похоже, твои глаза старше тебя самого.

Мне стало неловко. Хотя, пожалуй, и приятно тоже. Приятно, что именно она сказала такое. Черт, даже не знаю…

– Ты просто не видела кучу неудачных фоток, где я промахнулся.

– Ясное дело, но ведь тебе все равно приходится решать, какие снимки говорят то, что ты сам хочешь сказать, здесь тоже требуется ви́дение. – Она подняла бровь. – Мне даже понравилась фотка с Кеннеди Брукс. По-моему, ты здорово рассказал стоящую за ней историю.

– Спасибо.

– Ну так… и что ты думаешь о Кеннеди?

Опасность, Уилл Робинсон![13]

Я решил увильнуть от прямого ответа.

– Этот самый вопрос я как-то задал Олли, и она сказала, что Кеннеди ведет себя так, как и положено девчонке, у которой от парней отбоя нет. – Я старательно избегал любого намека на слово «привлекательная». – Пожалуй, примерно так же я и думаю.

Асси медленно кивнула. Сложно сказать, был этот кивок знаком согласия или скорее чем-то вроде: «Здорово же ты выкрутился!», но задавать вопросы я не собирался.

– А еще я там увидела свою фотографию…

Не похоже, что Асси обрадовалась.

– Надеюсь, ты не возражаешь. Я просто подумал, что фотка классная получилась. Ты шла вся такая целеустремленная, и…

Она отмахнулась от моих слов.

– А тебе не кажется, что это… гм… смахивает на нездоровый интерес к моей персоне?

Я начал было оправдываться, но она продолжала, не слушая меня:

– Те, кого ты фотографируешь на углу в девять ноль девять, дают свое разрешение на съемку, верно?

– Да, конечно.

– То есть они не просто соглашаются, но еще и становятся участниками процесса. Партнерами… причем партнерами, которые вносят в проект свой вклад. И, на мой взгляд, это создает между вами связь. Которая видна на фотографиях. – Асси склонила голову набок. – Улавливаешь мою мысль?

Ну еще бы! Но вслух я ничего не сказал, только кивнул.

– Послушай, я отлично понимаю, почему ты выкладываешь фотки, особенно те, которые являются частью «Проекта 9:09». Но что ты хочешь от этого получить? Чего ты хочешь взамен?

– Сегодня кое-кто явно настроен задавать вопросы на засыпку.

В ответ она лишь молча приподняла брови.

– Вот как. Ладно… – Я попытался собраться с мыслями. – Пожалуй, мне становится легче… смириться с уходом мамы. Она поддерживала мое увлечение фотографией, поэтому когда я снимаю, то чувствую, будто…

Что же именно я чувствую?

– Чувствую, будто я вместе с ней. Звучит не слишком глупо? Надеюсь, я ответил на твой вопрос, потому что, помимо этого ощущения, я ничего не получаю взамен.

Она потрясла головой:

– Да, вполне достаточно. Спасибо.

Я немного посидел, молча глядя на Асси. Гм. Вообще-то, этого не было в моих планах, но… В общем, я достал телефон и нашел финальный вариант снимка, который сделал в прошлый раз.

– Вот тот портрет. Я его тебе отправлю, потому что на большом экране он выглядит лучше, но…

Асси взяла телефон и долго вглядывалась в изображение, то увеличивая его немного, то уменьшая обратно. Наконец она подняла взгляд на меня:

– Стало быть, ты видишь меня вот такой?

Ох ты ж черт… Неужели я накосячил? И ведь не на кого стрелки перевести.

– Если тебе не нравится, ничего страшного. Я его не выкладывал в интернет или еще куда. Могу удалить или…

Она вернула мне телефон.

– Ты сделал из меня красавицу.

– Да ничего я не делал. Именно так ты и выглядишь. Я лишь убрал все, что отвлекало от тебя. – Пришлось потянуться за сумкой и вытащить из нее «Никон». – Погоди, сейчас покажу…

Я открыл оригинал фотографии и увеличил масштаб, чтобы размер соотносился с обработанным снимком.

– Ну вот, посмотри. Это ты. Я только немного почистил кадр и перевел его в монохром…

Асси едва взглянула на экран «Никона».

– А ты ведь так и не ответил на мой вопрос. – Она проверила время на телефоне и начала собираться. – Мне пора.

– Да, конечно… – Я замолчал, внезапно почувствовав себя неловко. – Давай я хоть за кофе заплачу.

На лице Асси не дрогнул ни один мускул, но мне показалось, будто в ее глазах блеснули искорки, хотя не исключаю, что у меня разыгралось воображение.

– Может быть, в следующий раз.

Глядя ей вслед, я думал о ее вопросе.

Да. Именно такой и вижу.

Фотографии – такая странная штука: могут или описывать что-то, или навевать ассоциации. Они или напрямую указывают: «Посмотри сюда! Вот же оно!!!», или намекают на некое настроение, определенное ощущение. Сегодня мне почему-то хотелось получить фотки второго типа, но я не знал, удалось ли.

Я загрузил вечерние снимки на компьютер и принялся их просматривать. В этот раз мне попались две женщины среднего возраста. Они, как оказалось, были сестрами, и я надеялся увидеть что-то интересное, но первые несколько кадров не вызвали во мне никаких эмоций.

Нет. Нет. Не совсем. Полная фигня. Возможно, но… нет. И нет.

Ладно, нельзя сказать, что получился полный отстой, но ощущение от них было как от пива, оставленного на всю ночь открытым. Вкус вроде тот же, а пузырьков нет. Они меня никак не цепляли.

Я уже почти сдался, когда в последней группе фоток наткнулся на снимок с изюминкой. Сначала сестры просто стояли рядом, глядя на меня, а тут одна из них, должно быть, сказала что-то смешное, потому что женщина справа улыбалась, а слева – смеялась в голос. И смотрели они друг на друга, а не в камеру. И в эту долю секунды можно было увидеть все пятьдесят лет их отношений: все их совместные воспоминания, шутки и жизненный опыт, весь смех и все слезы.

Бац – и вот оно.

Возможно, это прозвучит нелепо, ведь в реальности девочка-подросток и две женщины в возрасте никак друг с другом не связаны, но, когда я принялся обрабатывать кадр, меня осенило. То, что я искал на сегодняшних фотках, чем-то походило на ощущение, которое у меня возникло во время беседы с Асси. Не знаю, как его назвать, но оно было прямо тут – на снимке двух женщин, которые дружно смеялись, не обращая внимания на камеру.

Где-то с минуту я не двигаясь пялился в стену, потом встал и пошел в комнату к Олли. Сестра сидела на кровати и что-то печатала в телефоне. Пришлось помахать рукой у нее перед носом, чтобы она обратила на меня внимание. Олли вытащила наушники, и из них загремела музыка.

– Что случилось?

Я уселся на край кровати.

– Сегодня вечером я разговаривал с Асси…

– С кем? – Олли непонимающе наморщила лоб.

– Ну, ты ее знаешь, АК-47.

Олли нажала на кнопку, и музыка стихла.

– Да неужели? – У глаз отчетливо обозначились морщинки прищура. – Сообщение ей написал? Или и в самом деле позвонил?

– Мы с ней разговаривали. Как с тобой сейчас. – Не обращая внимания на ухмылку Олли, я продолжил: – Просто хотел сказать, что… в общем, ей было двенадцать, когда она потеряла отца.

Улыбка исчезла.

– Правда?

– Да. Он трагически погиб. – Я помолчал. – Послушай, я в курсе, что ты никогда не говоришь о маме, но, если тебе нужен кто-то… ну, не знаю… кто-то, способный тебя понять, возможно, ты захочешь поговорить с ней? – Я пожал плечами. – Или не захочешь. Дело твое. Может быть, я глупости болтаю…

Олли убрала телефон и мгновение молча смотрела на меня.

– Нет, не глупости. Правда. – Прищур исчез, и нас накрыло чем-то похожим на то ощущение, которое делили две сестры с фотки. – Спасибо, Джей.

– …итак, давайте разобьемся на пары и разберем критические замечания друг друга, – сказала мисс Монтинелло на уроке в понедельник. Ей пришлось повысить голос, когда ученики начали передвигаться по классу. – И помните, ребята, будьте помягче! Цель – не разнести в пух и прах, а подтолкнуть в нужном направлении!

Когда я пересел к своей напарнице, то подумал: вдруг Асси спросит, как прошли мои выходные, или еще о чем со мной поболтает, но она сразу перешла к делу, поэтому я мысленно пожал плечами и последовал ее примеру.

На листах с критикой было несколько вопросов по рецензируемому тексту, к примеру: «Вызывает ли эссе интерес у читателя?», «Использован ли образный язык?» или «Достиг ли автор желаемой цели?». Затем требовалось расписать плюсы и минусы сочинения.

Но вот загвоздка: минусов я так и не нашел. Ответить на другие вопросы оказалось несложно (да, да, и, черт возьми, да!), а о качестве и трогательности текста можно было написать целую простыню (это я и сделал), но с конструктивной критикой случился затык. В конце концов, в самом низу листка с рецензией, я подвел вот такой итог:

Плюсы – яркое, эмоциональное, хорошо написанное эссе о том, как смерть близкого человека повлияла на автора и ее семью.

Минусы – я расплакался, как ребенок.

Я передал листок Асси, она прочитала и улыбнулась. А когда закончила свою рецензию, молча отдала ее мне. Она написала много приятных комментариев, а заключение было следующее:

В целом больше всего в этом эссе меня впечатлили глубина и искренность переживаний: уход матери становится событием в жизни не только автора, но и читателя. Текст передает чувство потери, которое меня целиком поглотило и эмоционально опустошило. Минусы эссе – см. выше.

Ничего себе.

Ну и что тут скажешь?

– Ничего себе, – сказал я. Да, как видите, соображаю я на отлично. Пришлось прочистить горло. – Мне не хотелось тебя расстроить, или огорчить, или опустошить.

– Ну разумеется, нет. Когда ты писал эссе, то даже не знал, что его буду читать я. Гм… – Она покосилась на мисс Монтинелло. – Как думаешь, это и в самом деле была случайность?

Я глянул на учительницу, потом снова на Асси.

– Я думаю то же, что и ты.

Как раз в этот момент мисс Монтинелло решила закончить урок.

– Итак, сдавайте свои работы. Завтра мы обсудим полученные отзывы.

Когда она собрала листки и отпустила класс, я позвал ее:

– Мисс Монтинелло? Можно вас на пару слов?

Учительница подошла к нам. Я бы решил, будто она точно знает, что у нас на уме, если б не был уверен в обратном.

– Да?

– Позвольте нам не согласиться с вашим определением слова «случайный».

Она пожала плечами:

– Совпадения случаются, – и улыбнулась. – Кстати, какова вероятность?

Можно было легко прикинуть в уме. Выразить 1/(n – 1) в виде десятичной дроби, перевести в проценты и вычесть из сотни. Я огляделся, прикидывая, сколько в классе стульев. Больше двадцати… Пусть будет двадцать семь.

– С вероятностью в девяносто шесть процентов это не случайность.

Она посмотрела на нас поверх очков – прямо как в тот раз, когда советовала мне не играть в супергероя.

– Цитата одного гуру: «Иногда небольшая ложь поддерживает большую правду».

– Никогда не слышала… А что за гуру? – в недоумении спросила Асси.

Мисс Монтинелло приподняла бровь:

– Я.

– …и у меня увеличилось число ежедневных посетителей, появились комментарии к фотографиям в разделе «Проект 9:09», плюс я получаю отклики на посты «Вы видите…», и…

Сет сосредоточенно нахмурил лоб.

– «Вы видите»? Ты там что, зрение проверяешь? Диагноз по фотографии?

– Знаешь такую штуку: «Вы видите, что вижу я?»[14]

Мы болтали за обедом. И да, сидя среди «независимых». (Кеннеди сегодня восседала в центре стола девчонок на семерочку и выше. Можете считать меня трусом, но я не хотел драматических сцен.)

– Как же круто! – сказал Сет. – Тебе надо добавить кнопки «Нравится» и «Поделиться».

– Зачем?

Он вздохнул, словно жизнь столкнула его с самым тупым учеником на курсе «Социальные сети для чайников». И вероятно, это было недалеко от истины.

– Чтобы увеличить охват. Допустим, кому-то понравился твой сайт, теоретически он мог бы скопировать ссылку на него и запостить в своем твиттере, или инстаграме, или еще где. Но человек ленив и поэтому так не сделает. А если от него потребуется лишь на кнопочку нажать? Почему бы и нет? С радостью.

– А ты не мог бы мне как-нибудь с этим помочь?

Он достал телефон.

– Дай мне доступ админа, и я прямо сейчас все сделаю.

Я дал ему пароль, и действительно, через пару минут в нижней части главной страницы уже красовались иконки птички, большого пальца и камеры.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Да не за что. Надеюсь, это пойдет на пользу твоему сайту.

И тут мимо нас прошла Асси с подносом – в сторону столика девчонок на семерочку и выше. Хотя сесть наверняка собиралась за пределами его зоны отчуждения.

– Привет! – бросила она на ходу.

– Привет! – кивнул я.

От внимания Сета мало что ускользает.

– Это что сейчас было? – пробормотал он, продолжая копаться в телефоне, когда Асси удалилась за пределы слышимости. – Насколько я помню, ты старался держаться от нее подальше.

Ну вот, говорил же, от Сета ничего не скроешь…

Согласно неписаному правилу, мы не болтали о девчонках. То есть да, мы все время болтаем о девчонках, но только в общем. Без подробностей. Не обсуждаем свои чувства к ним. Но если не Сету, то кому?..

– Хм… Думаю, ей ума не занимать. Уж во всяком случае, мне до нее далеко.

– И что, тебя это напрягает? – спросил он.

– Самое смешное то, – я понизил голос и оглянулся, словно собирался признаться в чем-то ужасно извращенном, – что меня от этого невероятно прет.

Когда Сет ушел, я остался за столом поразмышлять о сказанном, и вдруг кто-то сел рядом. Я обернулся и чуть со стула не упал – Кеннеди! Видать, она собиралась взгреть меня за то, как я повел себя с ней на вечеринке у Софии, или, может, извиниться из-за того, в каком свете она это потом всем представила. Как же я ошибался!

– Ты ведь ходишь на углубленный курс по истории к мистеру Ларю, верно?

Такого вопроса я точно не ожидал.

– Гм… да.

– Ну и как он тебе?

Оценки у меня были отличные, но почему-то мне не хотелось ими хвастаться.

– Да нормально. Не считая того, что учитель, кажется, терпеть меня не может. – Я засмеялся. – Наверное, у него есть сын, который сбежал из дома или еще чего вытворил, а я в точности на него похож, вот мистер Ларю меня и невзлюбил.

Она даже не улыбнулась.

– У меня история третьим уроком. Господи, там просто сдохнуть можно… еще немного – и вылечу оттуда.

– Разве тебе раньше не нравилась история? Помнится, в седьмом классе ты была назойливой девчонкой, которая вечно тянула руку.

– Да уж, было дело, – печально усмехнулась Кеннеди и на мгновение опустила взгляд. – Куда же делась та девчонка? – сказала она так тихо, что я едва расслышал.

Ну ничего себе! Разговор определенно направлялся совсем не туда, куда ожидалось.

– Возможно, у тебя просто изменились приоритеты? – пожал я плечами.

– Возможно. – Она пожала плечами в ответ. Смахнула прядку с лица и мгновение молча смотрела на меня. Мне показалось, что ей нелегко было продолжить: – В общем… Ты не мог бы найти время и забежать ко мне сегодня? Чтобы дать десяток советов, как выжить на истории.

Кеннеди выглядела довольно искренней, но я уже видел такое кино. Думаю, на мое решение повлияло то, что она не пыталась пострелять глазками, использовать умильный щенячий взгляд или еще что-то в этом роде. Ни разу за время нашего разговора. И вообще, у нее ведь есть парень, тот студент колледжа, так что…

– Ладно. Только десяти советов у меня нет… могу дать два-три.

Она вздохнула с явным облегчением:

– Отлично! Буду рада и одному-единственному.

Тут как раз прозвенел звонок, и она ушла.

Как будто на той вечеринке вообще ничего не случилось.

– Помнишь, как все охали и ахали над великолепным портфолио, которое ты сделал для одной очаровашки, лучшей в мире задавашки, а она даже имя твое не упомянула? – спросила Олли по дороге домой.

Она явно слишком много общалась с Сетом.

– Пожалуй, закрою глаза на твои неудачные шуточки… – Я посмотрел на Олли. – Ну да, помню, и что?

– Теперь то же самое происходит с твоим сайтом.

– В каком смысле?

– В школе про него болтают. Кто-то его увидел и узнал на снимках нашу школу или еще что-то. Все говорят, мол, фотки очень крутые.

– Ну и?

– Ну и все должны знать, что это твоя работа, вот и все.

Ни за что! Но теперь придется быть осторожнее во время съемок…

Озвучивать свои мысли я не стал, а просто пожал плечами:

– Я подумаю над этим.

Что обычно означает «ага, еще чего».

Впрочем, я действительно задумался над этим, когда добрался до дома и проверил статистику сайта. Увеличилось не только количество просмотров, но и число уникальных посетителей, то есть это не одни и те же люди возвращались, чтобы посмотреть на другие страницы, помимо завсегдатаев, приходили новенькие.

И еще кое-что… Один из комментаторов спросил, не возражаю ли я, если он тоже начнет свой собственный «Проект 9:09» в честь брата, погибшего в Афганистане. Я почти никогда не отвечаю на комментарии, но, поразмыслив немного, согласился (а как тут откажешь?) – с условием, что будет дана ссылка на мой сайт в качестве первоисточника. Правда, подписался как «Админ»: мне все еще казалось очень странным упоминать свое настоящее имя в столь личных вопросах. В конце концов, я ведь это затеял вовсе не для того, чтобы эго потешить.

А потому что скучаю по маме.

Мой нынешний визит к Кеннеди сильно отличался от прошлого: я надел свою обычную одежду, которую носил в школу.

И, признаться, пожалел о своем выборе, когда Кеннеди открыла дверь. Она-то явно принарядилась… На ней было что-то вроде халатика, только красивее. Более шелковое. Похожее на японское кимоно. И пахло от нее замечательно.

Я почувствовал себя несколько неловко, когда она широко мне улыбнулась и сказала:

– Привет, Джей! Заходи.

По дороге к ней в комнату мы прошагали через гостиную, где отец Кеннеди смотрел футбольный матч – мужчина даже не взглянул в нашу сторону.

И да, когда мы зашли внутрь, первой мыслью в моей голове стало: «Офигеть, я в спальне Кеннеди Брукс!» Размером комната оказалась раза в два больше моей, она была выдержана в приглушенных цветах вроде бежевого или серо-коричневого – Олли наверняка смогла бы назвать оттенки точнее, – а я бы просто сказал, что над ней поработал дизайнер: выглядела она как картинка из журнала. Возле стены стояла большая двуспальная кровать с балдахином, накрытая леопардовым покрывалом. Ничего себе…

Пришлось заставить себя оглядеться и сосредоточиться на цели. У противоположной стены стоял письменный стол, там я и положил рюкзак и достал из него наспех набросанные заметки.

– Я так понимаю, вы изучаете ту же тему – конец тысяча восьмисотых, вторая индустриальная революция и все такое?

Кеннеди кивнула, и я заглянул в свои записи.

– В общем, вот самые основные моменты, которые, похоже, очень важны для Ларю. Мне кажется, в тесте будут вопросы по этим темам…

Мы прошлись по ключевым точкам, и Кеннеди вроде поняла мои объяснения. Минут через пятнадцать я закончил, встал и принялся собираться.

– Слушай, – она тоже встала, – а ты камеру, случайно, не захватил?

Захватил, конечно, но ей говорить не стал.

– А что?

– Да я тут подумала… – Она сделала шаг в мою сторону. – Может быть… – Еще шаг. – Устроим фотосессию?

– Фотосессию? – Я огляделся. – Здесь?

Она кивнула:

– Прямо здесь. Прямо сейчас. Гламурную фотосессию.

– Гламурную?

Она стояла совсем близко ко мне.

– Угу. Ты ведь знаешь, о чем я. – Она похлопала глазками, затем опустила взгляд и затеребила тонкую ткань кимоно. – Разве тебе не хочется посмотреть, что под ним?

Черт возьми, в такие моменты в голову могут приходить весьма неожиданные мысли. Сначала: «Это риторический вопрос?» Затем: «Я одинокий гетеросексуальный парень семнадцати лет… ты как думаешь?» Перед глазами тут же возник образ Асси – и я, честно признаться, оторопел. Ни одну из своих мыслей я не озвучил, а только спросил:

– К чему ты клонишь?

– В каком смысле? Я всего лишь поинтересовалась, не хочешь ли ты поснимать меня в гламурном стиле. Вот и все.

Все? Это что, типа нормально? То есть сначала вы готовитесь к тесту по истории, а потом, разумеется, немедленно и в обязательном порядке проводите гламурную фотосессию в обнаженном виде?

Меня охватило то же чувство – как когда Кеннеди заставила меня сделать ей портфолио.

– Не знаю. – Я покачал головой.

Она отступила на шаг назад, и в комнате будто заметно похолодало.

– Не ожидала, что ты так отреагируешь на подобную мелочь. – Кеннеди прищурилась. – Ты вообще настоящий фотограф или нет?

Ну ни фига себе!

Я взял рюкзак.

– Кеннеди, черт побери, чего ты от меня хочешь?

Еще шаг назад и еще минус десять градусов в комнате.

– Я хочу, чтобы ты ушел.

– Знаешь что? В кои-то веки мы оба хотим одного и того же. – Я закинул рюкзак на плечо, открыл дверь спальни, потом остановился и обернулся. – И да, на здоровье.

Глава 20

Это преимущество ви́дения придет к вам, только если вы надолго остановитесь, выпутаетесь из клубка сводящих с ума мгновенных впечатлений, непрерывно на нас обрушивающихся, и внимательно вглядитесь в тихое изображение.

Доротея Ланж

ПОЗЖЕ ВЕЧЕРОМ, НАПРАВЛЯЯСЬ К ЦЕНТРУ ГОРОДА, я все еще был сильно не в духе. И вселенная разделяла мое настроение. В 9:09 на углу мне встретились лишь двое пьяных в стельку студентов, которые шли то ли в общежитие, то ли из общежития – в деталях они путались. Деваться было некуда, я сделал несколько снимков, потом сдался и поплелся в «Финч».

Заказал себе чай масала и почему-то сел за тот же самый столик в дальнем углу, хотя людей сегодня пришло совсем немного и можно было выбрать любой другой. И почему-то я поднимал взгляд всякий раз, когда звякал колокольчик над входной дверью. А порой и когда он не звякал – примерно каждые сорок семь секунд.

Черт его знает почему.

Сделав так называемую работу (на просмотр унылых фоток ушло целых две минуты… за которые я успел трижды взглянуть на дверь), я допил чай и ушел.

А по дороге домой думал о маме и о своем эссе про нее. И об эссе Асси про ее отца. И о нашем разговоре с Олли, когда я посоветовал ей пообщаться с Асси. И вдруг я понял, что в этой драме есть еще один важный персонаж.

Вернувшись домой, я первым делом пошел в гараж и рассказал отцу об эссе по английскому, вкратце изложив его содержание. Даже признался, что «кое-кто» похвалил мое сочинение. И вдруг с языка сорвалось:

– А как у тебя дела? Ну, касательно мамы…

За почти два года, прошедших с тех самых 9:09, я ничего такого не спрашивал.

Ни разу.

Вопрос повис в воздухе. В конце концов отец встал с табурета, подошел к мини-холодильнику, стоявшему рядом со шкафчиком для инструментов, и достал два пива. («Курз Лайт» – вот какой у меня отец!) Открыл обе банки, передал одну мне и сказал:

– А хрен его знает.

Ого! Никогда раньше отец со мной так себя не вел. Я словно оказался на неизвестной территории – и без карты. Это что, тоже часть моего повышения до статуса взрослого?

Я взял пиво.

– Спрашиваю, потому что в последнее время сам очень часто вспоминаю о маме. Возможно, из-за проекта, которым занят, а еще из-за того эссе. – Я отхлебнул пива и поставил банку на верстак. – Все думаю, что бы она сказала, расскажи я ей о школе, о друзьях, об Олли и обо всем остальном.

– Я знаю, ты по ней скучаешь. И знаю, что с ней ты мог обсуждать даже весьма странные вещи. – Он улыбнулся. – Например, какого цвета числа. И… ну, я так не могу. Для меня числа – это просто числа.

Оставалось только кивнуть.

– Поверь мне, большинство людей видят мир так же, как ты. – Я помолчал, пытаясь перевести мысли о маме в слова. – Забавно, но кажется, будто она до сих пор здесь. Как будто я и в самом деле могу мысленно видеть и слышать ее. Словно смотришь любимый сериал по телевизору – только на вечном повторе… – Я запнулся, взял пиво, чтобы чем-то занять руки, и сделал долгий глоток. – Не знаю… ты меня понимаешь?

Вид у отца был очень печальный – и в то же время какой-то счастливый.

– Отлично тебя понимаю, Джей. Каждое слово. Я чувствую то же самое… Но вместе с тем она для меня была еще и лучшим другом. И единственной любовью моей жизни, поэтому… – Отец закашлялся, будто поперхнулся. – Ну вот как-то так у меня дела. – Он поднял банку пива. – Будем!

Мисс Монтинелло стояла возле доски.

– Итак, чему мы вчера научились во время парного критического разбора?

Вот так вопросик!

Я сидел тихо, пока она слушала ответы.

– Давать легче, чем принимать, – сказала одна девчонка.

В классе раздались смешки.

– Ага! Объясните, пожалуйста.

– Ну, не так уж трудно найти ошибку в чужом эссе и указать на нее, а вот когда твой собственный текст разбирают по косточкам… все становится сложнее.

– Ясно, – кивнула мисс Монтинелло. – А почему так?

– Когда пишешь, буквально выкладываешь себя на страницу. Это очень личное, и поэтому критика твоего текста воспринимается как критика тебя самого.

– Есть такое, – согласилась мисс Монтинелло. – Тем не менее моя задача, помимо прочего, состоит в критике ваших работ. Так что запомните: не стоит принимать ее на свой счет. Это не вы плохие, да и работа ваша в целом необязательно плохая. Просто, возможно, есть более удачный способ выразить мысль. А еще я вполне могу быть не права. – Учительница посмотрела на класс поверх очков. – Хотя такое маловероятно. – Она взяла маркер для доски. – Кто-нибудь еще чему-нибудь научился? Или двигаемся дальше?

– Никогда не сомневайтесь в гуру, – сказал я.

На лице мисс Монтинелло не дрогнул ни один мускул.

– Само собой разумеется.

Она написала на доске «Метонимия»[15].

– Кто может растолковать, что это?

Какое прохладное, голубое слово с буквами «м,» и «н», и снова «м».

– Не я, – вырвалось у меня. – Оставлю толкования головам, засевшим в башне из слоновой кости.

– Два очка, – кивнула мисс Монтинелло. – Кто-нибудь еще?

– Да проще простого, – откликнулась Асси. – Как сказал Шекспир, «камзол и штаны обязаны проявлять свою храбрость перед юбкой»[16].

Мисс Монтинелло и бровью не повела:

– Пришла, увидела, победила.

Вечером я сунул в рюкзак не только «Никон», но и ноутбук и даже с пользой провел время в кофейне после съемки в 9:09. Дело пошло на лад, когда я наконец перестал вскидывать голову на каждое звяканье дверного колокольчика, осознав, что толку от этого все равно никакого. Я наполовину закончил задание по психологии, когда понял: рядом кто-то стоит.

– Вообще-то, это моя идея, – сказала Асси, похлопав по своей сумке с ноутбуком. – Я имею в виду, приходить сюда поработать.

– Не знал, что остальным это запрещено.

– Ну, да… просто иногда мне очень нужно уйти подальше от немытых масс – это я о своих братишке и сестренке, – чтобы заняться уроками или еще чем-нибудь.

– Еще чем-нибудь. – Я кивнул на место напротив себя. – Присаживайся.

– Я не хотела помешать…

Вглядевшись в ее лицо, я не обнаружил ни следа сарказма.

– Камзол и штаны нижайше просят юбку дать отдых изнуренной плоти, воссев на этот… гм… трон. Миледи.

Она села.

– Миледи? Хм… Пожалуй, это мне нравится даже больше, чем «мисс Кнудсен». Да, с этих пор тебе позволено именовать меня миледи. Паж.

Я демонстративно уткнулся обратно в свой ноутбук и принялся печатать.

– Еще три секунды, и ты снова станешь АК…

– Впрочем, Асси тоже подойдет, – быстро добавила она.

Я ухмыльнулся и закрыл ноутбук.

– А знаешь, ты определенно видишь мир сквозь другую призму. – После этих слов улыбка сползла с моего лица, и Асси поспешно уточнила: – Да нет же, я в хорошем смысле.

– Ну… На самом деле так и есть. То есть я действительно вижу мир по-другому.

– Вот как… – Она помолчала. – Ты не различаешь цвета? Поэтому тебе нравится черно-белое?

– Неплохое предположение, но все наоборот: я вижу цвета там, где их быть не должно.

– Как это?

Я рассказал ей о синестезии. Обычно я терпеть не могу такие объяснения, но Асси проявила искренний интерес. И даже кое-что слышала об этой особенности, поэтому мне не пришлось разжевывать: «Представляешь, у букв есть цвет». В итоге все свелось в основном к тому, что я говорил о маме, ведь она была единственной, кто понимал, как работает мой мозг. По крайней мере, из личного опыта.

– Ничего себе! – сказала Асси, когда я закончил. – Какой кошмар! – На ее лице отразилось: «Ой, что я ляпнула!» – Я о потере мамы. А не о синестезии.

Оставалось лишь кивнуть.

– Я знаю, что ты имела в виду.

Она надолго замолчала.

– Моя мама иммигрантка, – наконец сказала Асси. – Она говорит по-французски и по-арабски… ну и, конечно, немного по-английски. – Асси улыбнулась. – Иначе меня бы, скорее всего, здесь не было, ведь отец знал только норвежский и английский. Но мама не любит читать на английском. Отец же, напротив, обожал романы на английском языке и раз в неделю приносил домой новые книги. Я помню, как мы с ним читали «Гарри Поттера», все части, одну за другой, и обсуждали их… – Она моргнула и снова помахала перед глазами рукой, как в прошлый раз. – У нас был свой собственный маленький клуб книголюбов.

С минуту я сидел молча, повторяя про себя: «Запомни этот момент». А потом спросил:

– Надо полагать, именно из-за отца ты решила стать писателем?

Она кивнула:

– Именно из-за него я и начала.

– А можешь сделать мне одолжение?

Асси посмотрела на меня серьезным взглядом:

– Какое?

– Дай почитать, что пишешь.

– Так ты ведь уже читал, то самое эссе.

– Да, и оно было прекрасно. Но я имею в виду то, что ты пишешь для себя. Твой роман, или над чем ты там работаешь.

Она снова как бы уперла руки в боки, даже не пошевелившись.

– С чего ты взял, что я пишу роман?

– Скажи мне, что я ошибся.

Молчание.

Она перевела взгляд на свой рюкзак, долго на него смотрела, потом вытащила оттуда толстую пачку листов, скрепленных степлером в пачки поменьше, и выбрала первые несколько штук.

– А время у тебя есть?

Она еще спрашивает!

Но в ответ я лишь пожал плечами с притворно-безразличным видом:

– Конечно.

Асси держала листки в руках и разглядывала меня изучающим взглядом, словно пыталась принять решение. Должно быть, проверку я прошел, потому что в итоге она передала мне распечатки. Я с удивлением понял, что впервые вижу ее такой уязвимой.

И тут до меня дошло: это выражение лица мне знакомо. Я сам выгляжу точно так же, когда показываю кому-то свои фотографии. Вы вкладываете во что-то всю душу и огромный кусок жизни, а потом кто-то приходит и выдает вам список найденных ошибок. Разве могут быть на равных критик и творец?

В общем, я очень хорошо понимал, почему Асси опасалась показывать написанное кому бы то ни было.

Положив распечатки на столик перед собой, я отхлебнул чая и принялся читать. Через пару минут Асси встала и куда-то отошла, но я даже взгляд не поднял.

Заголовок гласил: «Молниеносный бросок». Асси упомянула о том, как читала «Гарри Поттера» с отцом, и я подумал, что она написала фэнтези, но оказалось, история вполне реалистичная и современная. Главной героиней была юная француженка по имени Астрид, и в первых нескольких главах отлично излагались обстоятельства ее жизни.

Мать Астрид, дипломат, уехала вместе с мужем на год в Болгарию по работе, но свою дочь они с собой не взяли. Вместо этого Астрид пришлось покинуть дом и друзей в Орлеане во Франции и отправиться в академию для одаренных учеников в шотландском Эдинбурге. В первую же ночь в академии главная героиня, с кухонным ножом в руке, противостоит незнакомке, влезшей в окно. Девушка оказалась одной из соседок по комнате – вернулась пьяная с вечеринки и без ключей, – и в итоге Астрид дают прозвище Аспид (что отнюдь не комплимент).

Ей трудно стать своей среди учениц: большинство девчонок приехали из разных мест Британии, их забавляет ее акцент, одежда и все остальное.

Главы перемежались короткими выдержками из дневника Астрид. Описание попыток вписаться в компанию сверстниц показалось мне довольно интересным…

ДНЕВНИК АСТРИД(4-я запись)

Соседки по комнате пригласили меня пообедать с ними. (Вообще-то, Эмма и Кловер пригласили Поппи и – ой! – вдруг поняли, что я тоже слышала.) В любом случае я пошла с ними: суббота ведь, было бы здорово выбраться из квартиры и поглядеть немного на город. В кои-то веки в Эдинбурге выдался теплый осенний денек, и я оделась по погоде. Возможно, по орлеанской погоде, ну вот так. Я надела блузку без рукавов и капри и на всякий случай взяла с собой легкий свитерок.

В конце концов мы уселись в огороженном дворике паба – довольно уютном и прогретом солнышком. Мы сделали заказ, и Эмма принялась жаловаться на яркое солнце (она рыжая), поэтому я взялась устанавливать зонтик. Но когда я встала и подняла руки вверх, чтобы закрепить конструкцию, то увидела краем глаза едва заметные подталкивания и кивки. Мне хотелось заорать девчонкам, что пора бы вырасти и перестать быть провинциальными дурочками, но я молча села на место, словно ничего не случилось. И надела свитер.

По дороге домой я решила, что утром побреюсь в душе. У меня ведь была цель стать здесь своей, верно? Но позже вечером я услышала, как девчонки возбужденно перешептывались на кухне:

– Ты видела? Нет, ну ты видела, а?

– Конечно видела! Еще бы не заметить такое…

– Подмышки как у потного автомеханика!

– И даже ноги…

– Ну и как ты думаешь… ну, это… понимаешь?

– Да мне-то откуда знать?

Я ушам своим не поверила: они перемывали мне косточки, словно старые клуши! И в эту компанию мне хотелось вписаться? Я пошла к себе в комнату, схватила книжки и убежала в библиотеку – с единственной мыслью в голове: «Да плевать на них и „потных автомехаников“!»

Пусть мое холодное тело побреют в морге, а до тех пор шерсть мне не мешает.

Дочитав главу, я поднял взгляд и увидел, что Асси вернулась на свое место напротив меня. Она не делала домашку и не залипала в телефоне, а просто сидела. Я молча потянулся к ее рюкзаку и стал его расстегивать.

– Ну и? – остановила она меня.

– Я хочу почитать остальное. Сколько там еще есть? – Я потянул рюкзак к себе.

Она его забрала и поставила на сиденье рядом с собой.

– Так что, понравилось?

– Я бы не сказал… – Несколько секунд я наблюдал за выражением ее лица, а потом не сдержался. – Мне не просто «понравилось», я в восторге!

– Ну ты и гад! – Она выпрямилась. – Ладно. Тогда серьезная оценка, сильвупле.

– А я серьезно. Я действительно в полном восторге. Прям оторваться не мог, не терпится узнать, что будет дальше. Мне очень понравился голос Астрид… он похож на твой, но не совсем.

– Разумеется, не совсем. Недаром это называют художественной литературой.

Я пожал плечами:

– Мне и правда понравилось, что тут еще скажешь… Голос, персонажи, сюжет – все отлично. И выбор темы тоже удачный: найдется ли на свете человек, который хотя бы раз в жизни не почувствовал себя чужим? Это ощущение всем знакомо, и ты замечательно его описала…

Асси улыбнулась, глядя в стол, и тут меня осенило.

– Кстати, а тебе-то каково… ну… быть собой – в городе, где одна половина населения латиноамериканцы, а вторая – белые и никого другого почти нет?

– Ты о моем ближневосточном происхождении?

Я кивнул.

– Ну… да, иногда… гм… чувствуется разница. Дело не в особенностях Виста-Гранде… половина людей здесь принимают меня за латиноамериканку, если вообще задумываются о моей национальности, а другой половине, похоже, на мое происхождение и вовсе наплевать. – Она помолчала. – Или, скорее, сорок девять на сорок девять, а не пятьдесят на пятьдесят, потому что действительно есть два процента, которые смотрят на меня и думают, будто мой отец воевал за ИГИЛ[17] или еще чего… – Асси покачала головой, вспоминая. – Один парень так мне и сказал – вот уж не ожидала услышать подобное в свой адрес. Я показала ему фото отца на телефоне и спросила: «Ты его имеешь в виду?» – и тогда парень растерялся и разозлился. Или, бывает, интересуются: «Откуда ты?», и я отвечаю: «Я живу в Виста-Гранде», а они говорят: «Да нет, откуда ты родом?», и я объясняю, что родилась в Миссури, но после смерти отца мама нашла работу в Калифорнии, а летом она получила повышение, и мы переехали в Виста-Гранде, и у них такое тоже в голове не укладывается.

– Короче, весело тебе живется?

– Всякое бывает. И тогда я пытаюсь представить себе, каково было бы приехать в США сегодня – возможно, без знания английского или с сильным акцентом, или в традиционной одежде, или будучи верующей, но не христианкой. И понимаю, что могло бы быть и хуже, гораздо хуже.

– Пожалуй, ты права. Ну, в любом случае тебе отлично удается передать состояние чужака.

– Возможно, это одна из причин, почему я хочу писать. Ведь если на то пошло, все мы здесь чужаки – в том или ином смысле.

Я молча кивнул, а про себя подумал, что эта девчонка в сто раз мудрее меня.

– Слушай, а ты, случайно, не ведешь дневник, как Астрид?

Вот было бы здорово заглянуть!

Асси сверкнула глазами:

– Ну уж нет! Даже и не мечтай!

Пришлось поднять руки в знак извинения.

– Ладно, ладно, прости! – Я посмотрел на ее рюкзак. – А когда можно будет еще почитать?

– Когда я буду готова.

– А когда ты будешь готова?

Она пожала плечами:

– Поживем – увидим.

Добравшись до дома, я обнаружил сообщение от Асси. И сначала решил, что она прислала продолжение романа, но это было эссе.

«Держи, – говорилось в сообщении, – вот кое-что, написанное для себя».

Подумайте о близком человеке. О ком-то, кто вам действительно дорог, – о родителе, ребенке, супруге, брате, сестре, друге, – о том, кто жив, но сейчас находится далеко от вас. Он может быть на другой улице, на другом конце страны или на другом конце света. Его нет рядом с вами, но он не ушел. Не забыт. Когда вы думаете о нем, то вспоминаете все, что он для вас значит. Его нет рядом, но он все еще внутри вас. Он влияет на вас, даже если вы в разлуке. В трудные времена вы представляете себе, что бы он на вашем месте сделал. Просто вызывая в памяти его образ, вы начинаете улыбаться. Или смеяться. Или плакать. Не важно, ведь ваш близкий человек живет внутри вас. Вы носите его с собой по жизни, даже если не вспоминаете о нем каждую секунду.

А теперь подумайте о близком человеке, который ушел навсегда. Все, перечисленное выше, остается верным, если вы сохраняете образ этого человека живым внутри себя. Он просто далеко – как бывает, когда ваш близкий куда-то уехал, – но необязательно вас покинул.

Текст продолжался дальше, но этот отрывок передавал самую суть. Когда я дочитал эссе, было уже поздно, и тем не менее я отправил Асси сообщение:

не хочу повторяться, но я снова в восторге. ты не возражаешь, если я использую этот текст на главной странице сайта? твое эссе очень точно передает то, что мне хотелось бы сказать о своем проекте

Я на секунду задумался и, к собственному удивлению, добавил:

а знаешь, ты потрясающая

Через несколько минут я получил ответ:

спасибо, Джей. очень рада, что тебе понравилось. можешь использовать на своем сайте. и… ты тоже ничего

Уже звучало неплохо, но вот чего я точно не ожидал увидеть в сообщении от мисс АК-47, так это пришедшего следом:

Прежде чем отправиться на боковую, я добавил текст Асси на главную страницу сайта, назвав его «Разница между уходом и разлукой» и обозначив автора: миледи А. Кнудсен. Когда я закончил, было уже за полночь. Но, лежа в кровати и глядя в темноту, я не чувствовал ни малейшей усталости.

Я чувствовал… что-то другое. Сам не знаю, что именно.

Глава 21

Здесь я пытаюсь сказать что-то о презираемых, побежденных, изгнанных. О смерти и бедствиях, о раненых, изувеченных, беспомощных, лишенных дома и семьи. О непоправимости.

О последнем шансе.

Доротея Ланж

ПОЖАЛУЙ, ЧЕМ МЕНЬШЕ Я СКАЖУ О ДНЕ БЛАГОДАРЕНИЯ, тем будет лучше.

Мы впервые отмечали его без мамы, потому что в прошлом году, по единодушному соглашению, мы этот праздник пропустили. Я ожидал, что мы и теперь так поступим, но у отца были другие планы – в том числе на еду.

Большую часть дня он провозился на кухне. Отец не только зажарил индейку, но и сделал для нее начинку, а еще пюре, соус, приготовил ямс и стручковую фасоль. И любимое блюдо мамы – пирог с орехами пекан. Отец, видимо, решил, что если поставить на стол все, к чему мы привыкли, то праздник получится такой же, как раньше.

А не получилось. Даже близко. Мамино отсутствие ощущалось как присутствие, более осязаемое, чем если бы она и правда сидела с нами. И мы изо всех сил старались не упоминать о ней ни словом. В итоге даже пирог не разрезали: все заявили, что объелись, но ведь и дураку понятно, в чем было дело.

Отец положил вилку и отодвинулся от стола.

– Пожалуй, больше я не осилю.

– Пап, все было очень здорово, – сказала Олли.

– Спасибо.

Мои мысли блуждали где-то далеко, пока Олли не глянула на меня так, словно пинка дала.

– Мм, да… замечательно получилось, папа. Индейка отличная и… гм… все остальное тоже… – Я посмотрел на беспорядок вокруг. – Уборку беру на себя, уж это-то с меня причитается, – а потом повернулся к Олли. – Ты можешь идти, я тут сам справлюсь.

Дважды повторять не пришлось: сестра тут же куда-то ускакала. Отец помог унести все со стола и тоже ушел. Убираясь на кухне и моя посуду, я обычно слушаю музыку, но сегодня работал в тишине. Времени ушло немало, однако, закончив, я обнаружил, что его не хватило. Мне нужно было разобраться с эмоциями. И вот кухня чистая, а в голове полный бардак: мозг застрял где-то между «Запомни этот момент» и «Что в этом плохого?».

Я решил: прогулка может помочь, поэтому схватил сумку с фотоаппаратом, но по дороге сначала завернул в гараж. Как и ожидалось, отец был на своем обычном месте, копался в том старом фонографе. Я уже почти открыл рот, но вдруг передумал. Играло радио, и меня не заметили. Мой взгляд привлекло нечто особенное в том, как отец сидел, сгорбившись над верстаком, под светом лампы. Я осторожно положил сумку на пол, достал камеру, взял крупный план и сделал несколько снимков, прежде чем отец меня увидел.

– А, Джей, это ты!

Я подошел ближе.

– Не обращай на меня внимания, занимайся своим делом.

Он послушался, и я встал прямо перед ним, глядя на него сверху вниз – затылок, плечи, руки, – пока он вставлял невероятно крохотные винтики в металлический цилиндр. Мне удалось сделать три или четыре хорошие фотки, прежде чем отец шевельнулся и композиция распалась.

В детстве мы вечно смотрели старые диснеевские мультики, и отец сейчас показался мне похожим на Джеппетто, вырезающего из деревяшки Пиноккио.

– Ну как, он уже превратился в мальчика? – спросил я.

Отец засмеялся:

– Не совсем. Я дам тебе знать, когда он заговорит.

– Пап, на самом деле мне хотелось сказать, что праздничный ужин получился просто превосходный. – Я помолчал. – Маме бы очень понравилось.

Он кивнул и торопливо опустил глаза, вернувшись к своим винтикам.

Тащиться сегодня на угол улицы было полным идиотизмом. По крайней мере, именно так мне поначалу казалось. Потому что центр города просто вымер. Как будто опять карантин ввели: когда сработал мой будильник, вокруг не было ни души. Я подождал несколько минут, но никто так и не появился. И я уже собрался уходить, когда меня осенило: вот это – полное ничто – и есть то, что происходит в определенное время в определенный день в определенном месте мира, а значит, имеет не меньше прав на существование, чем все остальное.

Я достал настольный штатив, установил его на кадку с цветами и закрепил на нем камеру. Убедился, что она стоит ровно, и сделал четыре фотки – каждый раз поворачивая камеру, – чтобы показать как можно большую часть облюбованного угла. Проверил снимки на экране – да, мне удалось запечатлеть эту восхитительную пустоту, – затем убрал фотоаппарат в рюкзак и решил глянуть, открыто ли «Финч Кофе».

К моему удивлению, кафе действительно работало.

Я заказал чай масала и занял столик у окна рядом с входом. Не сказать, что люди тут кишмя кишели, но народу собралось явно больше, чем можно было ожидать. Потом до меня дошло, что это в основном молодежь – скорее всего, студенты колледжа, которые не поехали домой на День благодарения. Я залипал в телефоне, бесцельно бродя по интернету, когда рядом вдруг раздался голос:

– Ну а ты как провел День благодарения?

Обернувшись, я обомлел, но не потому, что понял, кого именно увидел, а оттого, насколько я ей обрадовался. В школе были каникулы, и мы несколько дней не встречались.

– Честно говоря, довольно странно.

Асси засмеялась:

– Ну прямо как я!

– В каком смысле?

Она села напротив меня.

– Понимаешь, мама не особо любит День благодарения, потому что терпеть не может индейку.

– Да уж, в таком случае весь праздник не в радость.

– Ты так считаешь? Вообще-то, нам повезло. Двадцать второе ноября – это День независимости Ливана, и маме нравится его отмечать из-за еды. Поэтому мы с ней договорились: или пусть будут мезе и киббех на День благодарения, или зажарим большую жирную индейку на двадцать второе. Мама выбрала первый вариант – так у нас и получилась странная смесь двух праздников.

– Звучит прикольно. Эти самые мезе и… гм… как его…

– Киббех? Это блюдо из баранины и пшеницы. Его можно запечь или пожарить в виде шариков, как фалафель. Мой братишка его обожает. А мезе… – На ее лице появилось мечтательное выражение. – Мезе похоже на тапас[18], только гораздо круче. Как маленький пир: пара десятков разных закусок на одном блюде. А потом пахлава и ахве.

– Ахве?

– Очень крепкий сладкий турецкий кофе. – Асси кивнула на бариста, готовившего напиток. – Вроде эспрессо. Но по-другому. – Она покачала головой, словно ей стало меня жаль. – Ты многое в жизни упустил!

– Видимо, да. Звучит потрясающе.

– Так и есть на самом деле. Попробуй как-нибудь…

– Да я бы с удовольствием!

Она какое-то время смотрела на меня, а потом опустила взгляд.

– Ну а что странного было в твоем Дне благодарения?

Я собирался отделаться обычным ничего не значащим «да ты знаешь, все как всегда», но запнулся. Интерес Асси показался мне искренним. И – из всех, кого я знал, – именно она могла бы меня понять.

– Мы впервые отмечали День благодарения без мамы. – (Асси подняла взгляд, но промолчала.) – Конечно же, я только о ней и думал. Подозреваю, что и Олли с отцом тоже. – (Асси кивнула.) – А странно вот что. Когда я сам по себе, то, разумеется, скучаю по маме. Но когда мы все втроем, это в каком-то смысле еще хуже. А уж если мы втроем собрались ради чего-то «официально-семейного» – например, Дня благодарения, – то вообще жесть. Ведь сразу возникает ощущение, будто с этой картинкой что-то не так.

– О да. – Асси согласно качнула головой.

Я рассказал ей о неразрезанном пекановом пироге и о том, как мы перестали ходить в любимый мамин ресторан, и о многом другом.

– В общем… ничего не посоветуешь? Выслушаю все, что скажешь.

– Ну… люди разные, – ответила она. – И семьи тоже разные.

– Угу. И?

Она посмотрела на меня долгим взглядом и наконец произнесла:

– Мы это обсудили.

– В каком смысле?

– Однажды мама усадила всех нас вместе, и мы вчетвером поговорили о том, что папа ушел, но… – ее голос дрогнул, – он все еще с нами, здесь. – Она положила руку на сердце, потом помахала ею перед глазами, а я подумал о последнем эссе Асси и понял, откуда в нем такая мощь. – А потом мама сказала, что иногда мы будем скучать по папе, и это нормально… Это знак нашей глубокой любви к нему – и его глубокой любви к нам. И я разрешила братишке и сестренке говорить о папе, потому что долгое время после случившегося они его ни словом не упоминали, и попросила делиться с остальными, если что-то произошло, и они вспомнили о нем. – Она пожала плечами и моргнула. – Ну, не знаю. Что-то вроде того.

– И как, помогло?

– Да. Очень, – кивнула она.

– Спасибо! Мне ты тоже помогла. Очень…

Позже в тот вечер я подумал: самым странным в этом Дне благодарения стало то, что я провел два часа в кофейне за разговором с девчонкой, которая раньше меня на дух не переносила. И, что еще более странно, в каком-то смысле это был мой лучший в жизни День благодарения…

Я сидел в своей комнате и маялся дурью. Зашел на форум «Анонимных фоторепортеров» в ожидании музы. На главной странице красовался огромный баннер: «Победители „Уличных фоток“ будут объявлены на следующей неделе – не забудьте!» Круто, но я искал вдохновение, а не рекламу. И сегодня мне его точно не найти в чужих снимках. Нужно было заставить себя закрыть сайт и приняться за свою последнюю серию фотографий – отца в мастерской.

Я внимательно рассмотрел лучшую из них на мониторе. Обычно фотографии типа «человек за работой» выглядят холодными и безжизненными – например, ученый в лаборатории или техник на заводе. Но тогда в гараже, наблюдая за тем, как отец чинит древний фонограф, я ощутил нечто прямо противоположное. Было бы здорово получить что-то вроде пришедшего мне в голову образа: Джеппетто в мастерской. Я подкрутил яркость – и теперь лучи рабочей лампы заливали весь кадр золотистым светом, немного затемнил полутона, сделав их более зернистыми и естественными… Хотелось, чтобы зритель почувствовал опилки на верстаке.

Когда я приглушил цвета, фотография стала… даже не знаю. Не то чтобы старомодной. Но уж точно не современной. Может быть, вне времени? Не могу подобрать точное слово, но снимок выглядел именно так, как и должен был выглядеть.

Я уже хотел запостить его на странице «Вы видите, что вижу я?», но вдруг задумался: а что именно я в нем вижу? Мне было ясно, что я чувствую, сидя здесь, в своей комнате, но внятно изложить это у меня не получалось.

И тогда я вспомнил, как мы однажды обсуждали способы стимуляции творческого мышления и мисс Монтинелло сказала: «В такие моменты бывает полезно сменить дислокацию».

Почему бы и нет? Я схватил ноутбук и пошел в гараж. Потихоньку, потому что время уже было за полночь. Включил лампу, поставил ноутбук на верстак, открыл банку пива из отцовских запасов и уселся на его табурет. Посидел так, закрыв глаза, попытался поймать ощущения, которые испытывал, наблюдая, как отец что-нибудь чинит – особенно после смерти мамы. Потом попробовал представить себя на его месте… Что творится у него в голове, когда он возится со старыми, позабытыми механизмами? Или в сердце?

А что я вижу теперь – настроившись на отца, – когда гляжу на его фотографию?

Оставалось сделать глубокий вдох и начать печатать. Дело шло медленно: я писал кусочек, удалял, писал снова. В конце концов у меня все же кое-что получилось. Наверное, текст был далек от идеала, я допускал, что завтра он может показаться мне глупым, но сегодня – выглядел правильным.

Я вижу… человека, который пытается починить самого себя.

Когда жизнь вдруг идет наперекосяк, ты на какое-то время замираешь. А потом пытаешься вернуться туда, откуда тебя вышвырнуло. Но вода уже утекла. Ты не там, где был, когда все изменилось, и вернуться назад нельзя. Ты или поплывешь вперед, или утонешь.

Иногда, чтобы пойти вперед, нужно что-то построить, посадить, вырастить. Обновить, отремонтировать. Починить – какие-то вещи, а не себя. И в процессе вы, возможно, начнете приводить в порядок и себя самого.

Вот что я тут вижу.

А вы видите, что вижу я?

Глава 22

Ви́дение – это нечто большее, чем физиологический процесс.

Доротея Ланж

ЗА ОБЕДОМ В ПОНЕДЕЛЬНИК Я ПОЛУЧИЛ СООБЩЕНИЕ от Олли:

эй, лузер, мы говорили о четвертом, для похода в «Такос», помнишь???

Мы с Сетом ели вместе с модницами, как уже делали несколько раз. Кеннеди, как обычно, восседала в центре длинного стола, а мы пристроились с краю, и она, как обычно, меня игнорировала. Рядом с ней сидела какая-то девчонка, потом София, Хлоя, Олли, Сет – и я в самом конце.

«Кеннеди сейчас, похоже, занята», – ответил я как бы в шутку, но, едва отправив сообщение, вспомнил, что когда-то действительно хотел пригласить ее на чашку кофе… и чем все в итоге закончилось.

ха-ха, очень смешно, придурок!

когда?

Олли посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и пожала плечами. Все ясно, она строила планы на ходу.

сегодня?

во сколько? после школы или позже?

не знаю. часов в 6?

годится

Возможно, из-за того что урок английского только закончился и мы с Асси в очередной раз сыграли в паре, я не испытал особой неловкости, когда подошел к ней.

Она заметила меня и подняла взгляд:

– Привет!

– Привет. – Я кивнул на наш столик. – Короче, мы с Олли и Сетом сегодня вечером собираемся в «Такос де Энсенада». Пойдешь с нами?

Она посмотрела на меня с нечитаемым выражением на лице. Через пару секунд молчания я поднял руки, сложив их над плечом так, словно держал бейсбольную биту.

– Игрок занимает позицию, и-и-и-и бросок…

Асси наконец улыбнулась:

– Во сколько?

Я пожал плечами, словно это не имело особого значения.

– Ну… часов в шесть?

Она пожала плечами в ответ – как будто и ей тоже все равно, – но я заметил искорки в глазах.

– Ладно. Надеюсь, скучно не будет.

– Отлично. Мы за тобой заедем.

– Хорошо. Я пришлю тебе адрес.

– Договорились.

Я вернулся на свое место и написал Олли:

готово. я за рулем.

* * *

Отец не стал возражать, услышав, что я тоже пойду. А когда Олли упомянула о еще одной девочке, которая к нам присоединится, он повел себя прямо как мама.

– Пап! – в конце концов сказал я. – Да мы же не на свидание идем, а просто поесть тако с друзьями, понятно?

Он кивнул:

– Понятно.

Однако, выходя из комнаты, я услышал, как он принялся расспрашивать Олли про «другую девочку». Боже мой, дайте мне сойти с этой планеты…

Через пару часов, по дороге за Асси, у меня закралось подозрение: а не позвонил ли отец ее маме, чтобы та тоже проявила бдительность? Когда мы приехали, я написал Асси сообщение:

мы перед домом.

а можете подойти к дверям? все втроем

???

из-за мамы

гм… ладно

Мы вышли из машины и постучали. Асси открыла дверь и скорчила рожу, прежде чем поздороваться:

– Привет, заходите!

За ее спиной стояли девочка и мальчик – лет, наверное, десяти и двенадцати – и с любопытством нас разглядывали.

– Пошли бы вы поиграли у себя в комнатах, а? – предложила им Асси.

Они убежали по коридору, а мы направились в гостиную, где нас встретила женщина. Не знаю, чего именно я ожидал, но с того дня, как Асси заговорила со мной, мне казалось, ее мама должна выглядеть более старомодно. Ей было лет сорок, и она одевалась как мисс Фарина, моя учительница математики, и я сразу понял, от кого Асси унаследовала глаза.

– Это моя мама. Мама, это Джей, Олли и Сет.

Мы кивнули и пробормотали: «Здрасьте» – но она приняла нас с распростертыми объятиями, словно старых друзей.

– Заходите, заходите! Чем вас угостить?

На наше дружное «спасибо, не надо» она ответила:

– Глупости! Вы наши гости, и я настаиваю. Так чего бы вы хотели?

Мы уставились в пол, но я вдруг вспомнил слова Асси: «Ты многое в жизни упустил».

– Асси говорила, вы варите отличный ахве…

Хозяйка заулыбалась и хлопнула себя руками по бедрам:

– Ага, ну конечно! – и махнула рукой на диван и стулья. – Присаживайтесь!

Она стремительно вышла из комнаты, а Асси посмотрела на меня и закатила глаза. Я скривился, мол: «Ну а что я должен был сказать?» Она одними губами произнесла: «Извините!»

Асси усадила нас вокруг большого квадратного кофейного столика с облицованной плиткой столешницей. Я не понимал, зачем нужна плитка, пока мама Асси не принесла полный поднос всякой всячины: маленькую пропановую горелку, медный ковшичек с длинной ручкой и пять крохотных чашечек размером с рюмку. Она зажгла горелку, поставила на нее ковшик с водой и положила туда несколько ложек сахара с горкой. Когда вода закипела, добавила пять ложек молотого кофе и взяла ковшик за ручку, пристально наблюдая за ним и в то же время разговаривая с нами. Судя по ее уверенным движениям, она такое уже тысячу раз проделывала.

– Так вы, ребята, брат с сестрой, верно? – спросила мама Асси, бросив быстрый взгляд на меня и Олли.

Я кивнул:

– Да.

– Очень мило, – улыбнулась она. – Надеюсь, Асси и младшенькие тоже будут вместе развлекаться, когда… – Жидкость в ковшике внезапно вспенилась и закипела, и мама Асси прервалась на полуслове.

Она быстро подняла ковшик, и кипение прекратилось. Затем вернула на место, кофе снова вскипел – и она во второй раз убрала его с огня. После третьего закипания мама Асси выключила горелку и поставила ковшик на столик, расставила перед каждым из нас по блюдцу с чашечкой, а затем осторожно разлила по ним дымящуюся жидкость, непременно оставляя немного пенки сверху. Посмотрела на нас, подняла свою чашечку и улыбнулась:

– Santé![19]

Мы все попытались повторить за ней тост, затем попробовали напиток. Ух ты! Я и впрямь многое упускал! Кофе был темный и крепкий, как эспрессо, но с совершенно другим вкусом. Я сделал еще глоток и поднял чашку.

– Вот это да! Асси была права. Очень сильно отличается.

Мама Асси пожала плечами, словно говоря: «Да ничего особенного».

– Это же ахве. Он всегда такой. – Она подняла брови. – Тебе понравилось?

Я покачал головой, выждал секунду, пока женщина молча смотрела на меня, а затем сказал:

– Да я от него без ума!

Она засмеялась и повернулась к дочери.

– Нормальные у тебя друзья, хорошие. – Мама Асси выдержала паузу и добавила с невозмутимым видом: – Совсем не такие, как ты рассказывала.

Асси поставила чашку на столик, и та громко звякнула.

– Мама! – Она посмотрела на нас. – Я ничего не рассказывала. Она просто…

Поздно, все уже хихикали.

Еще несколько минут мы пили кофе и шутили. А когда закончили, мама Асси перевернула пустую чашку дном вверх и поставила ее на блюдце, затем выжидательно посмотрела на нас.

– Ну мам, не надо! – скривилась Асси.

Та пожала плечами:

– Это традиция.

В чужой монастырь…

Я тоже перевернул чашку и глянул на Олли и Сета, которые последовали моему примеру.

Асси покачала головой:

– Вы понятия не имеете, во что ввязались, – и тоже перевернула чашку, но сначала обратилась к маме: – Только про любовь не надо. Обещаешь?

– Исключительно про карьеру! – коротко кивнула та.

Она перевернула наши чашки обратно и внимательно изучила кофейную гущу на донышках. Сначала мама Асси посмотрела на Олли:

– Скоро у тебя будет новая должность… а возможно, и новое звание, – потом перевела взгляд на Сета. – У тебя я вижу нечто похожее. Вы, наверное, вместе работаете?

Сет был настроен скептически, и по нему это было видно, а Олли держалась невозмутимо, но я заметил намек на прищур. Мама Асси повернулась к своей дочери:

– Твоя хорошая работа скоро обеспечит тебя новой работой, даже лучше прежней, – затем ко мне. – А тебя недавно повысили. Но еще есть куда расти.

Ого, ничего себе! Я размышлял над ее словами, когда она снова посмотрела в мою чашку, потом на меня, с меня на Асси и снова в мою чашку. В конце концов она подняла на нас глаза и улыбнулась.

– Вы, должно быть, проголодались. Думаю, вам пора подкрепиться тако.

Мы встали и направились к выходу. Дойдя до дверей, я обернулся и сказал:

– Спасибо за кофе. Он действительно очень вкусный.

Мама Асси пожала плечами:

– На самом деле его нужно пить с пахлавой. После мезе, разумеется…

– Ма-а-ам! – вмешалась Асси и посмотрела на нас. – Моя мама вечно пытается накормить весь мир.

Та уперла руки в боки:

– И что же в этом плохого?

Страннее всего было то, что в нашем походе в «Такос де Энсенада» не было ничего странного: он вовсе не ощущался как свидание. Я не испытывал мучительной нервозности, как в тот момент, когда сидел рядом с Кеннеди, или неловкости, как бывает, если одна пара настроена миловаться, а другая чувствует себя не в своей тарелке. Да и вообще не было никаких пар – только мы вчетвером. Ладно, я бы соврал, если бы сказал, что не думал об Асси все это время, и я бы также соврал, если бы сказал, что не находил в ней ничего привлекательного.

В итоге мы в основном говорили о школе, знакомых и о тому подобном – будто во время обеда в школе. Но не совсем.

Как выяснилось, Асси и ее семья никогда не бывали в «Такос де Энсенада», и перед уходом я пошел и заказал еду навынос. И отдал пакет Асси, когда мы привезли ее домой.

– Держи. И не говори, что я никогда тебе ничего не давал.

– Ты никогда мне ничего не давал. – Она взвесила пакет в руке. – Что это?

– Курица с соусом чили. Пожалуй, их коронное блюдо. Я подумал, твоя мама и мелкие могут захотеть попробовать. Чтобы им не пришлось слышать от тебя: «Вы многое в жизни упустили!»

Она улыбнулась.

– Спасибо, очень мило с твоей стороны. – На секунду она оглянулась на входную дверь. – Извини насчет мамы. Я о том, что она вообще решила с вами познакомиться и гадала на кофейной гуще, и…

Я отмахнулся.

– Издеваешься? У тебя классная мама!

Асси посмотрела на меня с сомнением:

– Ну, да… спасибо.

Мгновение мы стояли, уставившись друг на друга, пока мой мозг пытался найти какие-то слова. Потом Асси развернулась и ушла.

Позже, когда я обрабатывал фотки у себя в комнате, ко мне зашла Олли.

– Слушай, просто хотела поблагодарить тебя за сегодняшний вечер. Было здорово. – Она помолчала. – Хотя, признаться, я чуть не подавилась, когда ты пригласил Асси в столовой. Вот уж не ожидала.

– Половина удовольствия от приглашения заключалась в том, чтоб поглядеть, как ты в штаны наложишь. Ну и я ведь знал, что ты очень хотела пойти, поэтому…

– То есть ты пригласил Асси, только чтобы сделать мне одолжение?

Я кивнул:

– Вот именно. И теперь с тебя причитается.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

– И если бы мы сейчас были в «Хэппи Джекс», ты бы ответил то же самое?

Я посидел, пытаясь придумать ответ поостроумнее.

– Вот именно! – сказала Олли и вышла из комнаты.

А я вернулся к работе над фотографиями, снятыми вечером в День благодарения на совершенно безлюдной улице: делал из них один большой панорамный снимок. Загрузил их на компьютер и склеил друг с другом, потом убрал лишнее по краям, чтобы полностью показать улицу, но при этом не превратить картинку в узкую бесконечную киноленту.

В результате ширина панорамы вышла раза в четыре больше высоты – смотрелось вполне естественно для пейзажа. Затем я перевел картинку в монохром: никакого тепла, только чистые холодные черно-белые оттенки. Поиграл с контрастом и яркостью, пока кадр не стал вызывать во мне то же ощущение, которое меня охватило в тот вечер, когда я стоял на пустынной улице, думая о маме.

В конце концов от фотографии стало веять темнотой, холодом и одиночеством – но не таким, как от снимка Кеннеди с ее друзьями на том же самом месте. А еще более глубоким.

Я откинулся на спинку стула и всмотрелся повнимательнее. Ох, от одного вида тоска берет. Мне захотелось привлечь внимание к этой фотографии – как я сделал со снимком отца в гараже, написав комментарий гораздо длиннее обычного. Хотя какой в этом смысл, если фактически на снимке ничего нет. По сути, я снял отсутствие чего бы то ни было.

В голове внезапно появилась мультяшная картинка: серая комната, по которой бегают черно-белые существа. Они покидают комнату по одному, кто-то раньше, кто-то позже, и те, кто ушел, назад не возвращаются. В конечном счете исчезают все, остается только пустая серая комната.

Картинка навела меня на мысль. Или даже на две. А то и на три, если честно. Я отправил снимок Асси, сопроводив его сообщением:

Привет, можно попросить тебя об одолжении? Вот это я заснял на углу в 9:09 в День благодарения. Я пошел туда, думая о маме, и, когда назначенное время наступило, фотографировать было некого. Тогда я и сделал этот снимок – в память о таком событии. И назвал его «Пустое множество». (Дань уважения пустоте…) В общем, глядя на него, я чувствую примерно то же, что ощутил после прочтения твоего эссе по английскому и особенно того текста о близких, которые далеко, но не ушли.

Мне хочется выложить эту фотографию на сайте – с небольшим комментарием к ней, – но я своей писаниной в жизни не выражу чувства так, как это можешь сделать ты. Ну и …

Не хочешь сочинить небольшой текст к снимку – о его общей концепции, ощущении, атмосфере? В качестве оплаты предлагаю 50 % дохода от изображения, который будет равен… полному нулю. Или могу снова угостить тебя тако. (Кстати, было здорово!)

Если у тебя нет времени или еще что, ничего страшного. Мне даже просить неудобно (тебе ведь наверняка и своих забот хватает), но я уверен, ты могла бы написать здоровский текст.

Сообщение я отправил, но ответа не получил.

На следующий день Асси поймала меня перед английским.

– Две вещи. Во-первых, – она вручила мне распечатку, – держи. Это для твоей фотки. Кстати, очень крутой. Даже не верится, что такой счастливый мальчик, как ты, способен достигнуть подобного уровня визуальной утонченности.

– Счастливый мальчик?

– Ага, мама так тебя назвала. «Я думаю, он хороший мальчик, – сказала она. – Выглядит очень счастливым».

Пока я размышлял, что за черт, с чего бы это, Асси продолжила:

– Что приводит нас к «во-вторых» – а именно: мама от тебя в восторге.

– А?

– В Ливане люди постоянно ходят в гости к друзьям. Каждый день. И всегда подается кофе – независимо от времени суток. Поэтому, когда ты попросил ахве… бинго! Кроме того, мама очень одобряет то, что вы с Олли гуляете вместе. И наконец, ты сообразил захватить с собой еду из «Такос»… – Она сложила руки, имитируя удар бейсбольной битой. – И попал в яблочко!

Я все еще пытался переварить «счастливого мальчика», но такие хорошие новости мимо ушей пропустить не мог.

– То есть твоей маме я понравился?

Асси с непроницаемым видом пожала плечами:

– Похоже на то. Черт ее знает почему…

Глава 23

Я никогда не сомневалась в том, что я фотограф, как вы никогда не сомневаетесь в том, что вы – это вы. Я работала фотографом, или хотела стать фотографом, или училась быть фотографом – но в какой-то степени фотографом я была всегда.

Доротея Ланж

ИНОГДА ПРОСИШЬ КОГО-ТО ОБ ОДОЛЖЕНИИ, И ЧЕЛОВЕК старательно делает работу (скорее всего, поэтому вы именно к нему и обратились). А иногда… не очень старательно. Однако случается, что человек не просто превосходит ваши ожидания: он выполняет просьбу, но не так, как вы предполагали, а в своей весьма своеобразной и удивительной манере.

БОРЬБА С ПУСТЫМ МНОЖЕСТВОМ

А. Кнудсен

Пустое множество. Так математики называют множество, не содержащее ни одного элемента. Оно обозначается символом ∅ или просто пустыми скобками {}. Важно понимать, что пустое множество – это не нуль. Множество, содержащее нуль, имеет один элемент – {0}, а пустое множество не имеет ничего. Даже нуля.

В нем не просто ничего нет, у него нет никакой надежды что-либо получить. Иногда нам кажется, будто и в жизни ничего нет, но даже в самые худшие времена остается шанс на получение чего-нибудь – не важно, насколько маленького или далекого, – в какой-то момент в будущем. И бывает, что самого наличия этой возможности уже достаточно. В трудный момент об этом не думаешь, но, оглядываясь назад, понимаешь, что потенциальная возможность счастья, свободы или любви хоть и не дает полноты жизни, но содержит в себе ее семя.

Интересная особенность семени состоит в том, что когда вы его сажаете, то знаете: из него вырастет копия родительского растения – в лучшем случае. Посадив редьку, вы не получите клубнику. Или котенка. Или счастливого, здорового, любящего человека. Однако если вы посеете в чьем-то сердце – в том числе в своем собственном – семя надежды, веры или потенциальных возможностей, то вырасти может что угодно.

Возможно, вы знаете кого-то, любите кого-то или нуждаетесь в ком-то, в чьей жизни не осталось потенциала. Потому что этого человека уже нет в живых. Он может служить воплощением пустого множества. Пара скобок – дата рождения и дата смерти, – и ничто между ними. {}. Из-за этого вы и сами можете чувствовать себя пустым. Однако между скобками находится вовсе не ничто, а осмысленная сумма всего их существования. Противоположность пустого множества. Не {}, а {ЖИЗНЬ}. Помните об этом, продолжая двигаться вперед, пытаясь заполнить пустоту между вашими собственными скобками.

Посейте семя – не важно, насколько маленькое. Семя надежды. Семя возможностей. Семя будущего. И результат может превзойти ваши самые смелые ожидания.

Вернувшись из школы, я выложил фотографию на сайт. В итоге панорама расположилась в верхней части главной страницы, а текст – в рамке в центре. Закончив, я сидел и смотрел на экран и вдруг вспомнил слова Асси о том, что мои глаза старше меня самого. Не знаю, не знаю, но вот она смотрит на мир… ну, необязательно как кто-то постарше, однако уж точно как-то по-особенному.

И если совсем честно, мне ее взгляд очень нравился.

Позже вечером я зашел на сайт, чтобы посмотреть, нет ли откликов на панораму или на текст Асси к ней.

Еще как были! Целая куча.

Кроме того, появилась уйма всяких разных комментариев, в большинстве из которых хвалили сайт и фотографии. Просматривая сообщения, я заметил, что где-то половина содержала поздравления, а еще в них упоминались «Уличные фотки». Что за черт?

Я открыл форум «Анонимных фоторепортеров» и кликнул по вкладке «Результаты 10-й ежегодной премии „Уличные фотки“», расположенной между «Фото недели» и «Наши книги». В обзоре говорилось, что премия присуждается «отдельным лицам, организациям и компаниям, которые наилучшим образом отображают дух, философию и художественное совершенство современной уличной фотографии». Номинаций было множество: «Лучший профессиональный уличный фотограф», «Лучший уличный фотограф-любитель», «Лучшая фотография (цветная)», «Лучшая фотография (черно-белая)», «Лучшая печатная публикация», «Лучшая онлайн-публикация», «Лучший веб-сайт» и так далее. Мое внимание привлекла последняя. Щелкнув по ней, я увидел, что победителем признан сайт «Проект 9:09».

В описании было сказано следующее:

Наше жюри присудило бы этому фотографу индивидуальную премию, однако мы не уверены, профессионал он или любитель, и не знаем, принадлежат ли все снимки одному человеку. То же самое относится и к номинации «Лучшая фотография», а ведь некоторые работы с этого сайта определенно претендуют на победу. В итоге мы остановились на номинации «Лучший веб-сайт» как на наиболее подходящей – с учетом недостатка данных.

В любом случае скорее проходите по ссылке, чтобы посмотреть на одного из лучших новичков в современной уличной фотографии.

Кроме того, некоторые сопроводительные эссе к снимкам действительно дают почву для размышлений. И помимо собственно фотографий, этот сайт – просто находка для всех, кто нуждается в помощи после потери близкого человека. Какой прекрасный способ обратить горе в искусство…

Хорошая фотография напоминает о чем-то знакомом, а выдающаяся – заставляет тосковать по тому, чего вы никогда не видели. Снимки на этом сайте относятся ко второй категории.

– Ну просто офигеть! – Сет опустил телефон и уставился на меня. Мы разговаривали следующим утром, перед первым уроком.

– Вот и я так подумал. С ума сойти, верно?

– С ума сойти можно вот с чего. – Он перешел на страницу админа и открыл статистику. – У тебя за сегодня уже больше десяти тысяч просмотров. А еще и восьми утра нет. – Сет задумался. – Впрочем, на Восточном побережье уже одиннадцать, но тем не менее …

На перемене ко мне кто-то подошел и сказал: «Классные фотки!» Я вспомнил: Олли рассказывала, как о сайте болтают в школе, но, кроме нее, Сета и Асси, никто не знал, что он мой. Может, кто-то заметил меня с камерой и догадался? Или как?

Я выбросил это из головы, но в обед ко мне обратились еще двое – до того, как я успел дойти до места возле девчонок на семерочку и выше. Сначала Бретт Легранд, которого я едва знал – мы с ним вместе ходили на историю, – подступил ко мне и сказал:

– Слушай, мне очень жаль…

– Ты о чем?

Он пожал плечами:

– Ну… говорят, у тебя мама умерла или что-то в этом роде. Я просто выразил соболезнования.

Какого черта?

Похоже, он говорил искренне, поэтому я пробормотал:

– Спасибо.

Потом на меня набросился какой-то старшеклассник, которого я вообще не знал.

– Это ты Джеймисон Дивер?

В отличие от Бретта, сочувствием от него не веяло.

– Ну… да.

– Тот самый придурок, который шляется по школе, фотает всех подряд и выставляет снимки на каком-то сайте?

Вот что тут ответишь?

– Не совсем. У меня действительно есть сайт с фотографиями, но…

Он не стал слушать объяснения.

– Короче, мне плевать, кто там умер. Запостишь фотки меня или моих друзей – мы тебя так вздрючим, что мало не покажется. Ясно?

Судя по всему, вопрос был риторическим, потому что парень развернулся и ушел.

Ни фига себе!

Я набрал еды, уселся, достал телефон и зашел на сайт, чтобы посмотреть, нет ли новых комментариев или еще чего.

Нет. Все было гораздо хуже. Прямо на главной странице, даже выше панорамы «Пустое множество» и эссе, красовался мой портрет и надпись: «Все фотографии принадлежат Джеймисону Диверу, Виста-Гранде, Калифорния».

Ну вообще охренеть!

Долго гадать не пришлось: помимо меня, был только один человек, имевший доступ к сайту. А вот и он сам…

– Ну и на фига ты это сделал? – спросил я, как только Сет уселся за столик.

– Что за хрень ты несешь?

– Дураком-то не прикидывайся! Мой сайт… мое имя… моя фотка…

– Что за хрень ты несешь?

– Ты ведь знал, что я хочу сохранить анонимность…

– Похоже, мне надо завести одну из тех игрушек, которая при нажатии на кнопочку будет вместо меня выдавать глубоким басом: «Что за хрень ты несешь?», потому что я устал повторяться.

Теперь уже я разозлился.

– Черт возьми, посмотри сюда! Вот! – Я достал телефон и ткнул в экран. – Моя главная страница. Моя рожа. Мое имя. И ты единственный, у кого есть доступ админа. Сложить два и два можешь?

Он внезапно расхохотался:

– А, вот теперь сложилось!

– Что за хрень ты несешь?

– Это моя реплика. Но я думаю, тебе лучше поискать кого-то поближе, в плане генетики.

– Да что за… – Я сделал глубокий вдох. – Сет. Кто-то выставил мою фотку и раскрыл мое имя на моем сайте. Ты единственный, у кого есть пароль. Если это не ты, то кто?

Олли плюхнулась рядом с Сетом.

– Я!

– Я так и понял, – сказал мне Сет. – Как только сообразил, о чем ты. Пару дней назад она выспросила у меня пароль. – Он пожал плечами. – Я не придал этому большого значения, она ведь твоя сестра и все такое…

Я посмотрел на Олли:

– Зачем?

– Честно? Присматриваю за тобой. Как и обещала.

Ей-богу, я чуть опять не выпалил «что за хрень», но придержал язык.

– Это не значит, что можно выдавать мои тайны, – наконец удалось ответить мне. – Дорога в ад вымощена такой вот фигней.

– Послушай, у тебя есть сайт в память о маме – причем совершенно потрясный, – и он явно нравится многим людям. А еще на нем выставлены твои фотографии. О чем я всем и рассказала. Что в этом плохого?

Меня уже тошнило от этого вопроса. И от того, что она сует свой нос в мои дела.

– Все! Все плохо. Разве я не имею права выбора? Как насчет безумной идеи: с сегодняшнего дня ты не лезешь куда не просят?

– Сам бы ты такого никогда не сделал, вот я тебе и помогла. Прости – можешь меня за это убить. – Олли встала. – И да, всегда пожалуйста. – Она дернула плечом, уходя.

Я повернулся к Сету:

– Есть какой-то способ убрать сайт?

– Да ты чего? Столько времени и сил вложить, а теперь убрать?

– Ну… может, сделать его недоступным?

– Чтобы он выдавал ошибку четыреста четыре? Это имеешь в виду? – спросил он.

Я непонимающе уставился на него.

– Да ты точно видел такое: «Страница не найдена» – сообщение об ошибке, когда пытаешься войти на старую страницу, которой уже не существует.

– Гм… – Мне бы не хотелось, чтобы посетители решили, будто я забыл заплатить за хостинг или еще чего. – А как насчет просто черной страницы? Пока я соображаю, что теперь делать.

– Ты правда уверен, что хочешь этого, потому что…

Проходившая мимо Хлоя вдруг остановилась, развернулась и положила мне руку на плечо.

– Мои соболезнования, – тихо сказала она.

Я молча кивнул, и Хлоя ушла, а я покосился на Сета.

– Все ясно, – качнул он головой и добавил: – На компьютере будет гораздо проще, чем с телефона, особенно с HTML. Ты не против, если я зайду к тебе после школы и…

Он замолк, заметив, что я смотрю в другой конец столовой, где Олли разговаривала с Асси. Эх, многое бы отдал, чтобы послушать, о чем они там болтали…

– А? – Я оглянулся на Сета.

– Не важно. Похоже, твои мысли заняты чем-то другим.

– Просто…

Я замолчал. Да, это противоречило нашему уговору не разговаривать о девчонках, но, пожалуй, мы уже давно его нарушили.

– Мне нравится, как мыслит Асси, если понимаешь, о чем я.

– Что именно ты имеешь в виду?

– Мне нравится ее разум, вот и все.

Сет посмотрел на Асси:

– Ну и остальное в ней тоже неплохо.

– Я не слепой.

– Но ни фига не видишь.

Мои брови поползли вверх.

– Чего?

Сет приложил ладони к вискам и закрыл глаза, словно медиум, передающий сообщение от духов.

– Вот предсказание от свами[20] Сета… вы двое будете наворачивать круги вокруг друг друга еще полгода, а потом наконец-то сообразите, в чем дело, и сойдетесь.

После этих слов в моей голове зажглась лампочка с вопросом: «Ты правда так думаешь?» Однако я пока не был готов обсуждать такие вещи, особенно с парнем, который выдал пароль моей сестренке, вечно сующей свой нос куда не просят.

– Ну… не знаю, не знаю…

Палец Сета завис над клавиатурой.

– Ты уверен?

– Мы ведь всегда можем запустить его снова?

Он кивнул:

– Да. Просто перезагрузишь URL на сервер, и сайт снова будет онлайн.

Я качнул головой:

– Тогда давай. Жми.

Он нажал на клавишу «Ввод».

– Попробуй зайти со своего компьютера.

Я попробовал. Появился черный экран с маленькими белыми буквами на нем: «Временный перерыв». С минуту я молча смотрел на надпись. А потом наконец сказал:

– Надеюсь, теперь Олли довольна.

– Послушай, я понимаю, почему ты на нее разозлился, но не забывай, твоя сестра…

– Моя сестра творит все, что ей вздумается, не принимая в расчет никого другого? Спасибо, я это прекрасно знаю.

– Нет, – спокойно возразил Сет. – Твоя сестра не меньше тебя скучает по маме. Только способа почтить ее память у Олли, в отличие от некоторых, нет. И возможно, привлекая внимание к твоему проекту, она пыталась помочь сохранить воспоминания о ней.

Чего?

– Это она тебе сказала?

– Мне? – удивился Сет. – Да никогда в жизни. – Он помолчал. – То есть, разумеется, Олли говорила, что скучает по маме… – Надо же, а я и не подозревал, однако Сет еще не закончил. – Но обо всем остальном несложно догадаться, если сделать шаг назад и посмотреть на ситуацию в целом.

Я пожал плечами:

– Может, и так.

Что нисколько не оправдывало Олли…

– Не «может», а так и есть. Поэтому не сердись на нее, она просто хотела помочь.

Она просто хотела помочь. Где-то я это уже слышал.

– Ага, знаю. Но какого черта она сует свой нос и лезет со своей помощью, будто я слишком тупой, чтобы самому о себе позаботиться…

И тут я вдруг вспомнил, где слышал эти слова. От отца. Он говорил о маме.

– Черт, она прямо как…

– …как мама, – закончил за меня Сет. – Ты прав. Именно так она себя и ведет. А ты половину времени ведешь себя как папа. Мне кажется, вы оба пытаетесь взвалить на свои плечи то, что раньше… ну, ты понимаешь… – Он пожал плечами. – Просто постарайся быть помягче, вот и все.

– Тебе легко говорить! Половина школы теперь считает меня каким-то извращенцем с камерой, который за всеми подглядывает. При этом большинство из них мой сайт в глаза не видели, однако слухи-то ползут.

– Да, но…

– Никаких «но»! Какая-то скотина уже написала маркером на моем шкафчике «извращенец». А другая половина школы думает, будто моя мама умерла совсем недавно или что-то вроде того. – Я вздохнул. – Сайт давал мне возможность почтить ее память. А теперь его пришлось закрыть. Так что не нужно меня уговаривать быть помягче с Олли! Только даром потратишь свое красноречие.

Когда Сет ушел, я засел у себя в комнате, избегая Олли. Что было совсем не сложно, поскольку Олли избегала меня. Да наплевать. Вскоре я заскучал и решил посмотреть, что там на сайте – после того, как моя личность стала всем известна. Он не работал, но я по-прежнему мог зайти на сервер и проверить, что творилось до того, как мы закрыли доступ.

Сначала глянул на статистику: ничего себе, просмотры прямо зашкаливали! Раньше я бы скакал от радости, но теперь пришлось себе напомнить: многие посетители могли сильно на меня злиться – кто-нибудь из школы или еще откуда. Затаив дыхание, я открыл комментарии…

Привет, Джеймисон! Просто хотел сказать, что мне очень понравилась идея твоего сайта. Фотки у тебя классные, и сам ты тоже!

Мистер Дивер выглядит гораздо моложе, чем я предполагал. Однако, надо признать, его фотографии обладают определенной утонченностью, обычно несвойственной людям столь юного возраста.

И вот еще…

Привет, Джеймисон!!! У тебя есть подружка???

(Вообще-то, подобных комментариев было несколько.)

Помимо восхищенных отзывов, пришло около десятка запросов от людей, желающих начать свои собственные «Проекты 9:09» в память о близких. Вот это да!

А теперь сайт не работал.

Глава 24

Я верю в жизнь вместе с камерой, а не в использование камеры.

Доротея Ланж

– ОТЛИЧНОЕ ЭССЕ, – СКАЗАЛА МИСС МОНТИНЕЛЛО Асси на следующее утро перед уроком. – Мне понравилось, как вы начали с основ теории множеств, а затем соотнесли это с жизнью человека, заключив в скобки его рождение и смерть… – Учительница глянула на меня. – Прекрасное использование метонимии, согласитесь?

Я кивнул, и она продолжила:

– Метафора с семенем тоже весьма уместна, к тому же вы удачно закольцевали текст – и финал в итоге вышел впечатляющий. Молодец!

Мисс Монтинелло повернулась ко мне:

– Я не особо разбираюсь в фотографии, но, на мой взгляд, снимок очень выразительный.

Я молча кивнул. После всего ею сказанного мне не хватило духу признаться, что сайт теперь прикрыт.

Мисс Монтинелло развернулась и ушла к доске. Мы с Асси уставились друг на друга, а потом вместе выдохнули:

– Ну и ну…

Мне показалось, что теперь мисс Монтинелло станет к нам снисходительнее, но я определенно просчитался. Меня она заставила обосновывать каждую мысль, словно мы были на занятии по публичным дискуссиям, а не на английском. А Асси досталось еще сильнее: ее рассуждения даже назвали «чрезмерно педантичными». Мы доблестно отбивались и к концу урока почувствовали, что как минимум одержали моральную победу.

Кажется, и сама мисс Монтинелло получила удовольствие от словесного фехтования.

– Неплохо взбодрились, – бросила она нам, когда мы выходили из класса.

В коридоре я повернулся к Асси и изумленно прошептал:

– Взбодрились?

Она засмеялась:

– Да уж… – Асси надела рюкзак на плечо и кивнула назад. – Мне нужно к своему шкафчику. Увидимся за обедом?

– Конечно! – кивнул я.

А потом, уже уходя, осознал, что вот вроде бы мелочь, но такое у нас с ней впервые. Впрочем, я совсем не был против. Ни капельки.

* * *

По дороге через столовую я заметил, как окружающие подталкивают друг друга локтями и отпускают ехидные замечания, но изо всех сил старался не обращать на это внимания. Подойдя к Сету, который почему-то сидел за столиком «независимых», я ткнул пальцем себе за спину, в сторону компании модниц.

– Идем!

Он глянул в том направлении:

– Да, но…

Пришлось присмотреться к компании. Олли не было. Софии и Хлои тоже. И Асси, конечно, еще не подошла. Там сидели только Кеннеди Брукс и незнакомые мне девушки.

– Вот тут, – я обозначил нашу часть столовой, где обедала в том числе и банда неудачников во главе с Билом, – в основном собрались тупые, подленькие и скучные самцы. А там, – я ткнул пальцем в сторону столика модниц, – сидят умненькие, забавные и интересные девчонки.

Сет встал.

– Извини, я в таких делах новичок. Хорошо, что ты взялся указывать мне дорогу.

Мы переместились и расположились в конце столика девчонок на семерочку и выше. По пути туда я столкнулся взглядом с Кеннеди. Она не скорчила гримасу, не отвернулась, но и притворную приветливость изображать не стала. Просто приподняла брови, а потом опустила – словно сказала: «Здравствуй». В любом случае я о ней позабыл, как только рядом со мной села Асси: до меня наконец кое-что дошло.

– Я понял!

– Та-а-ак. Понял что?

– Почему твоя мама назвала меня счастливым мальчиком.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи.

Я спустил воображаемые очки на кончик носа и посмотрел поверх них, старательно копируя мисс Монтинелло.

– Думаю, мы оставим это упражнение для самостоятельной работы. – Я смерил Асси взглядом. – Чтобы взбодриться!

Она засмеялась.

– А что касается твоей мамы, возможно, нам стоит как-нибудь свести ее с моим отцом, – пошутил я.

– Ага, и дело кончится тем, что ты станешь моим сводным братом. – Асси положила руку мне на плечо. – О! Неплохо взбодримся!

Мы оба расхохотались, и тут мимо прошла Кеннеди. Вместо того чтобы вздернуть нос, как было в прошлый раз, когда она увидела нас вместе, Кеннеди просто кивнула и поздоровалась, будто ни в чем не бывало. И я, прежде чем успел сообразить, что делаю, поприветствовал ее в ответ. А потом посмотрел на Асси.

– Она ведет себя до странности… нормально?

– Странное дело, да… – Асси покачала головой. – И это уж точно не бодрит.

– Так что, мы восстанавливаем сайт или нет? – спросил Сет.

– Не знаю. Но если восстанавливаем, нужно его изменить.

Сет снова пришел ко мне вечером – помочь решить, как быть с сайтом. Я собирался кое-что попробовать, поэтому написал Сету после уроков, и он велел мне подготовить текст, а сам пообещал прийти позже, чтобы отформатировать новый шаблон. Это может показаться глупым, но нам обоим нравилось работать над проектом, несмотря ни на что.

Мы занялись делом, и примерно через час результаты стали заметны: появилась новая вкладка для желающих начать собственный проект. Ссылка на главной странице вела к тексту с объяснениями, что и как нужно делать, и с условиями участия – фактически требовалась лишь взаимность: признание моих авторских прав и ссылка на оригинал, также я просил оповещать меня о запуске сайтов. Потом мы быстренько составили небольшой список уже созданных на основе «Проекта 9:09» страниц, с ссылками на них.

Пока я писал текст на своем компьютере, Сет обновлял сайт на своем.

– Какой тебе нравится больше? – спросил он, показывая пару разных вариантов оформления.

И тут мне в голову пришла идея – скорее как брату, чем как папе, – над которой пришлось поразмыслить. Ну да, строго говоря, я все еще злился на сестру, но…

– Погоди, я сейчас, – сказал я Сету, и пошел в комнату к Олли, и впервые заговорил с ней после того, как мы тогда разругались.

– Эй, любительница совать нос в чужие дела, можно тебя на минутку?

Она даже не подняла глаза от телефона.

– Чего тебе?

– Да вот, пытаюсь решить, какой вариант оформления выбрать для того, что когда-то было моим сайтом. Решил поинтересоваться твоим мнением. – (Она продолжала печатать.) – Мне следует тебе напомнить, по какой причине я заблокировал сайт?

Она встала, по-прежнему избегая смотреть на меня.

– Да ладно, ладно.

Мы дошли до моей комнаты, и Олли застыла в дверях.

– Эм-м… Привет, Сет.

Она убрала локон за ухо и поправила толстовку. Я даже не обратил внимания, что одета Олли совсем по-домашнему – в старые джинсы и толстовку, – и волосы у нее не уложены, а на лице нет макияжа.

Думаю, Сет тоже ничего не заметил.

– Привет, Олли. Как дела?

Она кивнула и подошла к нему.

– Так зачем вы меня позвали?

– Вот, – ответил я, показывая шаблоны на экране. – Уж если восстанавливать сайт, то пусть он не выглядит сделанным на коленке. Но и слишком официальным его делать не хочется. Нужно что-то оригинальное и профессиональное одновременно. Если ты понимаешь, о чем я.

– И это все наши варианты? – скривилась Олли. – Других нет?

Она включилась в работу, иногда останавливаясь и задавая вопросы Сету. Вскоре они оба сидели перед ноутбуком и усердно трудились. Олли выдавала указания, а Сет их воплощал, молниеносно щелкая по клавиатуре.

Я дописал все, что планировал добавить на сайт, а эти двое по-прежнему корпели над дизайном. Часы между тем показывали почти половину девятого.

– Ребят, я свою часть закончил, мы можем добавить текст позже. А мне надо бы отлучиться по делам.

– Мм? – Сет посмотрел на меня так, словно совершенно забыл о моем присутствии.

– Я пошел, – повторил я.

– Ты хочешь, чтобы мы прервались?

Я покачал головой:

– Да работайте сколько влезет, делайте так, как считаете нужным.

Олли вообще головы не повернула от монитора. Я чуть не добавил: «Только никаких зигот!», но это было бы уж слишком по-отцовски, так что я просто схватил сумку с камерой и ушел.

Шагая по центру города, я чувствовал себя… даже не знаю. Тревожно. Как-то нервно. И сам не понимал, в чем дело. Конечно, поводов для волнений всегда хватало, но чтобы причиной была фотосъемка… такое случилось впервые.

Когда пришло заветное время, ближе всего ко мне оказалась пара средних лет. Я спросил разрешения их сфотографировать, они согласились, и я начал снимать. Они вели себя очень мило и позировали вместе, снимки должны были получиться хорошие, хоть и не особо интересные. Но каждый раз, когда я нажимал на кнопку, в голове проносилось что-то вроде: «Эта фотография скучная. Получше ничего не придумал?» Или: «Такое никому не понравится!» Или: «Нет, только не это! Ты же подобное тысячу раз видел!»

Через минуту я не выдержал, поблагодарил пару и стал собираться. Мне хотелось вернуться домой и выставить «Никон» на продажу, но для начала – утопить свои печали в большой чашке чая масала. Вскоре я уже сидел за столиком в «Финч Кофе», пересматривая снимки на экране камеры, просто чтобы напомнить себе, насколько же я скверный фотограф.

Пока меня затягивало в пучину уныния, пришла Асси с чашкой эспрессо и уселась напротив.

– Эй, ты чего такой кислый? Забыл сахар в чай положить?

Я попробовал улыбнуться, но получилось плохо.

– Похоже, муза меня покинула. Или, скорее, самоубилась, посмотрев на мои фотки.

– Ты слишком уж переживаешь, – ответила Асси. – Мне кажется, она еще вернется.

– Тебе легко говорить.

Она кивнула:

– Конечно. Особенно когда я уверена в своей правоте. – Асси кивнула в сторону камеры. – Так что у тебя стряслось?

– Сегодня вечером, по дороге к углу улицы, я чувствовал себя как-то по-другому. Почему-то… ну, не знаю, нервничал.

– Из-за чего?

– Понятия не имею. А когда я фотографировал, то постоянно во всем сомневался. Никакого удовольствия.

– А чем ты занимался, прежде чем прийти сюда?

– Веб-сайтом. Пытался решить, что с ним делать дальше. – Я потряс головой и фыркнул. – И делать ли что-то вообще.

– Но с ним ведь все шло прекрасно, разве нет? До того, как ты его прикрыл?

– Честно говоря, там был просто дурдом. Но проблема не в этом… – (Асси молча глядела на меня. И, может, едва приподняла бровь. Но и того хватило.) – Или все-таки в этом…

Асси смотрела точно так же, как когда я делал ее портрет, – будто видела меня насквозь. Она не говорила ни слова. Не пыталась к чему-то подтолкнуть. Просто ждала.

Я сделал глубокий вдох:

– Ладно. Возможно, проблема именно в этом. Возможно, мысль о том, что мои фотки просматривает множество людей, сводит меня с ума.

– Вполне тебя понимаю, – кивнула она.

– Ну и что мне делать?

– А почему люди приходят на твой сайт?

– Не знаю… Недавно на форуме «Анонимных фоторепортеров» обо мне написали хвалебную заметку, а потом еще премия подстегнула интерес. Плюс твои замечательные эссе, и «Проект 9:09» обрел популярность.

– Да, все это могло помочь привести посетителей на сайт. Но по какой причине они возвращаются?

Я пожал плечами:

– Может, им фотки понравились и все остальное тоже?

– А о чем ты думал, когда делал эти крутые фотки, которые всем так нравятся?

– Да ни о чем конкретном. Просто пытался запечатлеть то, что делает людей особенными, что заставляет меня почувствовать какую-то связь с ними.

– То есть ты не думал о том, кто в итоге будет смотреть на твои снимки, верно?

– Верно. Такое мне и в голову не приходило.

Она медленно кивнула:

– Значит, ты дошел до такого уровня, что даже получил премию, просто занимаясь своим делом и не заморачиваясь размышлениями, кто что может подумать?

Запомни. Этот. Момент.

Клянусь, я едва не потянулся через столик, чтобы взять Асси за руки, но это было бы уже слишком: мы же не в старомодном фильме. Поэтому просто выпалил:

– Ты не представляешь, как разговор с тобой бодрит!

– Это что, комплимент?

– И еще какой!

– Ну тогда спасибо, – ответила она с серьезным видом. – Знаю, говорить легко, но, может, тебе просто стоит меньше думать и больше доверять собственным инстинктам? Ты ведь по-прежнему делаешь это ради мамы, верно?

– Да.

– В таком случае веб-сайт и все остальное – лишь побочный результат, а не суть твоей работы… Не думай о них, когда снимаешь. Думай о том, что перед тобой. – Она помолчала, и ее голос слегка дрогнул, когда она добавила: – И о маме.

Глава 25

Документальная фотография – это не фотография из жизни как таковая. Это такая фотография, которая полностью выражает смысл происходящего.

Доротея Ланж

КОГДА Я ДОБРАЛСЯ ДО ДОМА, В ОКНАХ СВЕТА НЕ БЫЛО – как и машины Сета перед входом. По наитию я остановился у гаража – и да, отец все еще сидел там, со включенным на полную громкость радио. Меня он не заметил. С минуту я наблюдал за его работой и увидел, как он посмотрел на плакат с желтым мотоциклом. Дважды.

И во второй раз глядел на него не меньше минуты.

Я внезапно осознал, что, возможно, отец всю оставшуюся жизнь будет смотреть на этот мотоцикл и никогда его не купит: слишком уж занят заботами о нас, чтобы обращать внимание на самого себя – как бы мы ни старались на него повлиять.

Затем я подумал обо всем, что он сделал для меня и для Олли с тех пор, как умерла мама. Я имею в виду, если он не был на работе, то сидел здесь. Отец практически жил в гараже, чтобы постоянно находиться рядом с нами. Мы всегда знали, где его найти, если понадобится. И он старался, чтобы мы собирались за столом все втроем хотя бы раз в день. А еще усердно выполнял материнские обязанности и проверял, как у нас дела в школе… и за ее пределами.

Меня осенило: если в случае с мамой уже ничего не поделаешь, то отцу я, возможно, сумел бы помочь. Я мог бы подарить ему одну вещь, которую сам себе он никогда не подарит: крохотный проблеск солнечного света в жизни.

Отец меня увидел и убавил громкость.

– Привет, сын. Как дела?

– Хорошо.

Перед ним стоял корпус фонографа, зачищенный до деревянной основы и гладко ошкуренный. Отец втирал в него тряпочкой краску, почему-то красную. Не красновато-коричневую, как махагони, а именно ярко-красную.

Даже не знаю, почему меня это зацепило, но мне показалось, что папа ошибся: проделать столько работы, а потом все испортить неправильным цветом? Обычно отец старался придать старинному барахлу его изначальный вид.

– Гм, а почему такой красный? Дело, конечно, твое, но таким цветом только пожарные машины красить. Разве так фонограф выглядел, когда был новеньким, а по земле бродили динозавры?

Отец покачал головой с таким видом, словно я безнадежен.

– Всем известно, что во времена динозавров для проигрывания пластинок использовали птичек с острым клювом. – Увидев на моем лице озадаченное выражение, он вздохнул. – Проехали, – положил кроваво-красную тряпку и уселся на табурет. – Я его не крашу, а накладываю нижний слой – разведенную краску. Поверх нее пройдусь морилкой цвета красного дерева. Там, где я разотру морилку посильнее, например в центре панелей или на выступах, ее слой окажется тоньше, а значит, сильнее проступит нижний оттенок. Так будет больше контраста между разными участками.

– То есть окраска будет не однотонной, а более текстурной, многослойной?

– Вот именно. – Отец посмотрел на меня так же, как тогда в «Такос де Энсенада», когда я получил повышение в ранге. – В конечном итоге важен тот слой, который находится под поверхностью. То, чего ты не видишь.

Он явно хотел, чтобы я запомнил его слова.

– Кстати, – продолжил отец, – сегодня вечером я обнаружил у тебя в комнате Олли и твоего друга Сета.

– Они играли в «гаметы и зиготы»? – не удержался я.

Намека отец не понял.

– Они чем-то занимались на компьютере Сета, но ни в какие игры, кажется, не играли. Похоже, работали над тем сайтом, который Сет помог тебе сделать.

– Мы обновляли оформление, и мне пришло в голову, что у Олли могут быть идеи… она ведь вечно рассуждает о важности дизайна.

– Прекрасно, но…

Ну вот, так и знал – без воспитательных внушений не обойдется! И точно.

– Я помню свои семнадцать… – начал отец, однако я попытался сбить его с толку, использовав «творческий подход».

– Сету едва шестнадцать. Он перескочил третий класс, но не хочет никому говорить, поэтому не поднимай при нем эту тему.

– В самом деле? – Отец действительно отвлекся, правда лишь на секунду. – Что ж, свои шестнадцать я тоже помню. Никакой разницы. Олли очень симпатичная девочка, и…

Я вскинул руки:

– Притормози! Хватит. Не надо таких разговоров. Я знаю про птичек и пчелок. И Олли тоже, если ты не в курсе.

– Очень на это надеюсь. Но, вообще-то, я собирался спросить про Сета. Что ты о нем думаешь?

– Я уверен, он тоже знает.

Отец скривился:

– Час от часу не легче.

– Олли уже задавала мне этот вопрос, так что отвечу тебе то же самое: я думаю, он славный парень.

– Ладно. Это хорошо. Пожалуй. Но все-таки сделай мне одолжение…

– …и присмотри за ней, – закончил я за него. – Мама уже просила меня об этом. Перед тем, как… ну ты знаешь.

Я решил сменить тему и достал ноутбук. Запустил админку сайта и поставил компьютер на верстак.

– Вот то, над чем я работаю.

Мне не хотелось вдаваться в подробности недавних проблем, поэтому я просто прокрутил немного галерею фоток, чтобы показать их отцу.

– Это… – И тут до меня дошло, что сменить тему совсем не удалось. – Это в память о маме.

Отец притих. Затем рассмотрел некоторые фотографии внимательнее.

– Отличные снимки, – наконец сказал он. – Уверен, мама неимоверно бы тобой гордилась. – Отец пару раз моргнул. – И я тоже горжусь. – Он помедлил, глядя на заголовок страницы. – А почему «Проект 9:09»?

Я молча глядел на него, мысленно изображая мисс Эм, смотрящую поверх очков. Отец, очевидно, нашел ответ на свой вопрос, потому что через пару секунд кивнул:

– Ах да…

На следующее утро мисс Монтинелло начала урок с вопроса.

– Есть ли смысл использовать образный язык в риторике?

– Вряд ли, – ответил парень позади меня. – Некоторые предпочитают цветистые фразы, чтобы выглядеть умнее, но при этом теряют в точности слов.

– То есть образный язык всего лишь «цветистый», как вы образно выразились?

Не успел он кивнуть, как в воздух взлетела рука.

– Мисс Кнудсен?

– Не всегда, – возразила Асси. – Образный язык позволяет вложить в текст глубокий смысл с помощью метафор или аналогий. Искусство литературного убеждения не сводится только к фактам и цифрам.

Перед моими глазами возникли слова «эвфемизм», «благой» и «греческий». Все три были окрашены в разные оттенки зеленого, что помогло их сгруппировать. Но я не стал делиться своими озарениями… пока мисс Монтинелло не посмотрела прямо на меня.

– Джеймисон?

– Э-э-э… недаром же в греческом «эвфемизм» означает «благая речь». Образные выражения помогают добавить эмоциональную связь к логическим аргументам. В отличие от цветистых выражений, которые в основном просто гов… гм… гуано.

– Весьма благоречиво, – кивнула мисс Монтинелло. – Действительно, эвфемизмы потенциально ценны. – Она оглядела класс. – Какие у вас есть излюбленные эвфемизмы?

Посыпались варианты, и учительница начала записывать их на доске:

Допрос с пристрастием

Склеить ласты

Оптимизировать штат

Горячительные напитки

Сопутствующие потери

Газетная утка

Интересное положение

Пока мисс Монтинелло стояла к нам спиной, Асси передала мне сложенную бумажку. Я удивился – совсем на нее не похоже! – а развернув листок, увидел: «Бодрит!» – и не смог сдержать улыбку.

Мисс Монтинелло дописала список, повернулась лицом к классу и сказала:

– Как вы знаете, письменная коммуникация является одним из краеугольных камней данного курса. Однако, для вашего сведения, она не должна совершаться в то время, когда учитель занят преподаванием…

Я постарался изобразить на лице слегка озадаченное выражение, какое было у большинства учеников. Чуть позже, выходя из класса, Асси прошептала:

– Ничего себе! Она не просто гуру, а прямо экстрасенс!

– И не говори! Хорошо хоть бумажку не забрала.

Надо признаться, я чувствовал себя необъяснимо счастливым. А Асси всего-то передала мне на уроке дурацкую записку…

Обед прошел так же, как и вчера: на меня косились и все такое. Разве что не пришлось особо уговаривать Сета переместиться к столику модниц.

– Посмотрел, что вы там вчера сотворили, – сказал я, когда мы уселись. – Выглядит круто!

– Отлично, – кивнул Сет.

Я откашлялся:

– Ну и так, к слову… если мой отец когда-нибудь спросит, то ты на год младше меня и пропустил третий класс.

– Чего?

– Не спрашивай. Просто пытаюсь немного подготовить почву.

В этот момент появилась та, ради кого я наврал отцу. Похоже, она хотела компенсировать свой вчерашний неряшливый вид и ударилась в другую крайность. Надела легинсы и длинный свитер, который был размера на три больше, чем надо, но странным образом сидел на ней идеально. А ее волосы – снова блонд! – закрывала вязаная шапочка в тон свитеру. Я не особо разбираюсь в макияже, но что бы Олли там с собой ни сделала, в результате она выглядела года на три старше и так, словно вообще не красилась, – если вы понимаете, о чем я.

Олли подсела к Сету с другого бока, и они тут же принялись обсуждать дизайн. Минуту спустя Асси опустилась на место рядом со мной, вместо того чтобы направиться к своему обычному столику через проход. Вроде бы пустяк, как и записка, но это сразу привлекло мое внимание.

Я повернулся к ней:

– Был бы рад отплатить вам во вторник за главу из романа, миледи. Только молю, предоставьте ее сегодня.

– И какие же денежные знаки используются в вашем мире, милорд?

– В наших землях ходит монета под названием «тако». Обычно выплачиваемая во второй рабочий день недели – откуда и появилось выражение «тако-вторник». Готов предложить вам по тако за главу – всего не более пяти глав.

Она вздернула брови:

– И это все, во что подобный вам оценивает мои словеса? – Асси отмахнулась. – Подите прочь!

Я открыл бумажник, заглянул в него и состроил печальную мину.

– В последнее время мой покровитель был… не слишком щедр, миледи. Возможно, несколько ваших глав поднимут ему настроение?

Она перестала мне подыгрывать.

– Ни за что никому не покажу. Пока не будет готово.

– Понял. Но я серьезно. Мне не терпится почитать еще.

Асси покачала головой:

– Может быть, попозже.

– Тебе не кажется, что как-то нечестно подцепить меня на крючок, а потом обломать? – Я не смог удержаться. – Почти как рекламная…

– Замолчи!

– …замануха.

Она стукнула меня кулаком в плечо.

– Я же сказала, замолчи!

– Ай!

Мы все еще дурачились, когда появилась Кеннеди. Она оценила ситуацию и улыбнулась. Вот и все. Не самодовольно, не злобно или саркастически. Просто дружелюбно улыбнулась, мол, рада, что вы тут весело проводите время, и прошла мимо. Это показалось мне немного странным – как и вчерашнее «привет!», – и я заметил, что Асси была не в восторге. Но все же лучше так, чем когда Кеннеди постоянно злилась на меня за то, чего я не делал.

Наверное, лучше.

Я сидел у себя в комнате и занимался уроками – забавно, но желание не отстать от одной девчонки работает куда эффективнее давления родителей, – когда ко мне вошла Олли. И у нее явно было что-то на уме.

– Знаю, в школе тебе пришлось несладко с тех пор, как я… гм… указала авторство твоих работ. Мне хотелось бы объясниться, потому что…

Я покачал головой:

– Не сейчас.

Олли пропустила мои слова мимо ушей и уселась.

– Послушай, я всего лишь хотела сказать…

– Не утруждайся, потому что…

– …извини.

Я замолк.

– Ладно, я навсегда запомню этот момент.

Олли снова меня проигнорировала.

– Мне жаль, что сайт больше не работает. Мне жаль, что в школе творится черт знает что. – Она сделала глубокий вдох. – Я во многом виновата. Мне просто хотелось тебе помочь и…

– Стоп! Именно в этом и проблема. Я не хотел никакой помощи, я не нуждался в помощи, и я уж точно не просил о помощи. А ты все равно решила «помочь». Скажи-ка, что же здесь не так?

Она молчала. И вдруг я заметил, как к ее глазам подступили слезы. Это было еще хуже, чем щенячий взгляд. Олли моргнула, и слезы покатились по щекам.

– Я не хотела, чтобы все так получилось… чтобы все узнали про маму… и чтобы сайт закрылся… и чтобы на тебя косо смотрели в школе…

Я отмахнулся:

– Косо смотрели? Да что с идиотов взять? Забей на них, и все дела.

Олли улыбнулась сквозь слезы.

– Ладно, но все остальное…

Ну да, она натворила глупостей. И еще каких. Но Олли же явно чувствовала себя ужасно виноватой… Да и сколько мне на нее злиться-то, в конце концов?

– Послушай, – сказал я, – вся суть моей затеи с сайтом в том, что он должен был быть не обо мне, а о маме. – (Она шмыгнула носом и кивнула.) – А сейчас на первом плане оказался я сам, и в результате можно подумать, будто я намеренно использую смерть мамы, чтобы привлечь внимание к своим работам. А это очень неправильно. Теперь ты понимаешь, почему я… гм… немножечко рассердился?

Олли не сумела выдавить из себя улыбку.

– Понимаю. Очень хорошо понимаю.

– И да, я знаю, что ты пыталась мне помочь… пусть и таким вот своевольным, высокомерным и неправильным способом.

Олли слегка улыбнулась.

– Но сам проект? – Я покачал головой. – Не знаю, что и думать. Может быть, я ошибся в самом начале, взяв за основу конкретное время смерти мамы? Вот произношу это вслух – и звучит как полный бред. И как мне такое только в голову пришло?

– Ты скучал по маме. И хотел почтить ее память. Это вовсе не бред.

– Но теперь, когда все знают, кто я, сработает ли моя первоначальная идея?

Олли пожала плечами:

– Можно убрать твой портрет и имя с главной страницы…

– Слишком поздно. Куча людей уже увидела. Весь интернет посмотрел. В комментариях мое имя тоже частенько всплывало – а их завались сколько стало с тех пор, как ты меня выдала. – Я покачал головой. – Ума не приложу, что делать.

– Ну, раз уж так получилось, возможно, нам стоит подумать не об устранении последствий, а о том, как извлечь из произошедшего пользу. – Олли задумалась. – Только не говори «нет», – наконец сказала она.

– Нет.

– Количество комментариев выросло, верно?

Я кивнул.

– Может быть, люди стали чаще их оставлять, потому что появился реальный человек, с которым можно общаться, а не просто какой-то «Админ» без имени и лица?

Я пожал плечами:

– Ну… не знаю. Может, и так. И что?

– Давай допустим… ну а вдруг… другие люди, увидев тебя, обычного парня – подростка, а не профессионального фотографа средних лет, – вдохновятся твоим примером и тоже что-то попробуют. Ты ведь именно этого хотел, верно? – Она вытерла глаза. – Подумай сам: если мама вдохновляет тебя на нечто такое, что вдохновляет кучу других людей, то?..

В ее взгляде мелькнула надежда. И возможно, Олли была права.

– Ты читала эссе Асси о пустом множестве?

– Нет. А надо?

– Надо. – Я помолчал. – Пожалуй, в твоих словах есть смысл. Вот что я имею в виду.

Олли ухмыльнулась:

– Пожалуй, это я навсегда запомню этот момент.

– Отлично. А теперь не пора ли моей вредной сестренке выметаться отсюда, чтобы я мог поработать?

Она собралась уходить, но вдруг остановилась.

– Знаешь, тебе стоит перестать думать обо мне как о своей «вредной сестренке» и увидеть перед собой «мисс Оливию Дивер».

Я уставился на нее в полном недоумении.

Она схватила со стола ручку и нацарапала что-то на обратной стороне листка бумаги, не переставая говорить:

– Я сказала, тебе следует увидеть «мисс Оливию Дивер».

Она показала мне надпись на бумажке: «missod». Где-то я такое уже видел… «Фото недели»… на сайте «Анонимных фоторепортеров»…

– Так это ты! Ты навела их на фотку с Кеннеди?

Олли кивнула:

– Отличный снимок… пусть на нем и мисс Идеал. Говорила же, я за тобой присматриваю.

Вокруг ее глаз явно обозначилась россыпь морщинок: Олли даже не пыталась скрыть прищур.

Я всегда считал, что, если руководствуешься благими целями, ты не ищешь ни славы, ни признания. С другой стороны, Олли тоже права.

Ладно. Если уж собрался воздавать по заслугам, нужно сделать это как положено.

Во-первых, я отредактировал «Творческое кредо»: заменил «Моя мама умерла в 9:09 вечера, и…» на «Близкий мне человек умер в 9:09 вечера, и…». В конце концов, можно написать о своих мотивах, не подчеркивая, что речь идет именно о маме.

Во-вторых, я придумал новое правило: не выкладывать на сайт фотографии из школы.

Это все было легко, а вот остальное заняло около часа, бо́льшая часть которого ушла на поиск подходящих снимков. Мне требовались обычные портреты, не слишком прилизанные или постановочные и при этом не размытые, с нормальным разрешением. К счастью, мне удалось найти по кадру для каждого.

В итоге прямо под собственной фотографией (свое имя я сократил до «Джей») я поместил портрет Асси, ее имя и подпись: «автор текстов». За ней шел Сет (как «веб-мастер», разумеется). На этом я сначала и хотел остановиться, но потом решил добавить Олли (в качестве «консультанта по дизайну»).

Снова запустив сайт, я отправил ей сообщение:

эй, мисс од, загляни-ка на мой сайт

Через несколько минут Олли зашла ко мне.

– И что бы это значило?

– То самое, о чем я говорил: возможно, ты права.

– Извинения приняты.

– Прекрасно. И твои тоже.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

– Но… консультант по дизайну? Я не так уж много сделала для сайта.

– Все еще впереди. Рассматривай это как аванс.

– Ну… ладно… спасибо. – Она опустила взгляд. – Джей, я знаю, что накосячила, указав твое имя. Я не совсем понимала, что ты пытаешься сделать, и решила…

– Пытаюсь вернуть маму – вот что я пытаюсь сделать.

– Погоди. Вернуть ее к жизни, что ли? – Кажется, Олли начала за меня переживать – возможно, впервые.

– Да нет же! Ну, то есть да. Но не в том смысле. Я хочу вернуть ее в свою жизнь. – Пришлось глубоко вдохнуть. – Послушай, конечно, ее больше с нами нет. Но это не значит, что она больше не может мне помогать или дарить вдохновение.

Олли посмотрела на меня и моргнула.

– Знаешь, я тоже очень скучаю по маме. Каждый день.

Я кивнул:

– Знаю. Мы с Сетом говорили об этом, и…

– Стоп, что? Вы говорите обо мне?

– Ну да, постоянно. Каждый день.

Она закрыла лицо руками.

– Даже каждый час. – Я проверил время на телефоне. – Ага, уже пятьдесят восемь минут прошло, так что мне надо…

– Заткнись! И что он говорит?

– Сама заткнись. Он сказал, что ты тоже скучаешь по маме и что мне следует быть с тобой помягче.

Она помахала рукой, словно вытирая школьную доску.

– Это я поняла. А что он говорит обо мне?

– Он думает, что ты… – Я сделал драматическую паузу.

– Ну?

– …тоже скучаешь по маме и что мне следует быть с тобой помягче.

– Я тебя ненавижу!

– Вот и хорошо. – Я взял свой телефон. – А теперь не могла бы ты меня оставить? Пришло время для ежечасного звонка Сету по поводу мисс Оливии Дивер.

– Я тебя и правда ненавижу!

После ухода Олли телефон завибрировал.

привет, джей, у тебя будет время попозже? мне очень надо с тобой поговорить

Кеннеди. Ну надо же. Разумеется, сообщение от нее не могло не привлечь моего внимания, но в долю секунды между вибрацией телефона и взглядом на экран верхнюю строчку моего мысленного списка под названием «Надеюсь, это она» занимала Асси, а вовсе не Кеннеди. И это показалось мне очень странным, ведь самыми романтичными словами, которые мы сказали друг другу, были: «Мне нравятся твои эссе» и «Мне нравятся твои фотографии». А весь наш телесный контакт сводился к ее удару в мое плечо – жесту скорее дружескому, чем…

Так вот оно что! Асси – мой друг. Возможно, близкий. А Кеннеди – кем бы еще она ни была – уже много лет мне не друг. Оставалось убрать телефон и вернуться к работе.

После ужина я сидел у себя в комнате и разбирал ужасно неудачные снимки с прошлой фотосессии, и тут снова пришло сообщение.

ты отправил меня в игнор?

Ну, вообще-то, да. В голове всплыла фраза: «Вернись в седло», и около половины девятого я собрался и пошел в центр города.

Забавно. Обычно мне хотелось, чтобы появилась толпа пьяных дрессировщиков, разодетых в розовый шифон, с ручными обезьянками – или кто-то еще необычный, но сейчас меня не волновало, кого я встречу. Мне хотелось попробовать насладиться самим процессом съемки – и не важно, что получится в результате. И это было к лучшему, ведь, когда сработал будильник, случилось то же самое, что и прошлым вечером.

Пара была другая, но она мало чем отличалась от вчерашней: примерно тот же возраст, похожий вид и все остальное. Словно соседи первых.

Они согласились помочь мне со «школьным проектом» (как и вчера), я начал со стандартных снимков типа «муж и жена стоят вместе» (как и вчера) и через минуту подумал: «Черт, ни фига не получается!» (как и вчера). Но сегодня я не сдался, а сказал про себя: «Ты делаешь это в память о маме. Чтобы запечатлеть происходящее в 9:09 вечера, в тот момент, когда она умерла. Твоя цель – не создать шедевр… Забудь о самолюбии и доверься своим инстинктам».

Перед глазами возникла картинка: две улыбающиеся рожицы держались за руки. И я спросил у мужчины:

– А как вы познакомились?

Тот принялся рассказывать скучную историю о том, как он вместе с женой работал в офисе двадцать лет назад. Я слушал и кивал, а потом картинка в голове изменилась: рожицы вместе смотрели на то, как они встречаются, но будто из разных углов треугольника – их точки зрения не совпадали.

Я обратился к женщине:

– А вы тоже так все запомнили?

– Не совсем…

И она выдала свою версию – гораздо более занимательную – про вечеринку на работе, алкоголь и необходимость добраться до дома, – будущему мужу на тот момент женщина не особо доверяла. Они принялись спорить, не обращая на меня внимания, а я едва успевал нажимать на кнопку. Дело кончилось тем, что женщина стала посмеиваться над своим мужем, а тот – извиняться, а потом он повернулся ко мне и сказал:

– …и вот мы уже троих детей завели. Похоже, она все-таки решила мне довериться.

– Похоже на то, – согласился я.

Когда они ушли, я попытался вообразить, как сам буду рассказывать какому-нибудь мальчишке подобную историю лет через тридцать. Сложно было представить, что я вообще доживу до такого возраста, – не говоря уж о жене, детях, карьере и ипотеке… Меня пробила дрожь, хотя на улице не было холодно.

Я достал телефон.

спасибо за совет, миледи. кажется, вам пора открывать частную практику, потому что сегодня мне работалось гораздо лучше. до скорого

Она ответила почти сразу:

очень рада!

В кофейню я пришел, чувствуя себя в сто раз лучше, чем двадцать четыре часа назад, хотя сегодня делал примерно то же, что и вчера. Стоило мне приблизиться к барной стойке, как бариста, взглянув на меня, спросила:

– Большой чай масала, верно?

Я уже собрался кивнуть, когда вдруг выпалил:

– А знаете, давайте лучше эспрессо… двойной.

Почему бы и нет?

Она налила мне кофе, я вернулся за столик и принялся рассматривать только что сделанные снимки. На большом мониторе станет виднее, но и экранчика камеры хватало, чтобы понять: некоторые из них были очень неплохими. Я быстро пролистывал фотографии – и они сливались в короткий отрывистый фильм о разговоре одной пары, а несколько волшебных кадров сами по себе рассказывали историю. Почему-то мне не терпелось показать их Асси, ведь она…

Кто-то скользнул на место напротив меня. Не отрывая взгляда от камеры, я бросил:

– Надеюсь, ты принесла с собой новые главы.

– Ты о чем?

Я поднял глаза.

Кеннеди Брукс!

Глава 26

В документальном снимке содержится нечто еще, некое качество объекта, на которое отзывается творец.

Доротея Ланж

Я МОЛЧА УСТАВИЛСЯ НА НЕЕ.

– Я тоже рада тебя видеть, – сказала Кеннеди. С улыбкой.

Обнаружив, что начинаю улыбаться в ответ – не потому ли улыбку иногда называют заразительной? – я заставил себя прекратить.

– Привет, Кеннеди. Как дела?

– Я отправила тебе сообщение. Даже два. – Она почти явно выпятила губы. – Ты меня игнорируешь?

Стараюсь. Неужели не заметно?

– Был занят, – ответил я.

Она кивнула:

– Понимаю. В последнее время на тебя много всего навалилось. – Она похлопала глазками. – Джей, мы так давно друг друга знаем…

Нет. Это я тебя давно знаю. Но я не знаю, знала ли ты меня хоть когда-нибудь.

– …и я подумала, глупо будет вот так перестать общаться. Я… я хотела извиниться за то, что слишком бурно отреагировала тогда, на вечеринке. И потом, в моей комнате. – Она посмотрела в стол. – Возможно, из-за того, что почувствовала себя обиженной. Извини.

Ну и что тут скажешь?

– Мне тоже очень жаль. Все в порядке, не переживай.

– Хорошо, – с облегчением согласилась Кеннеди. – А еще я хотела сказать, что видела твой сайт. Очень круто! – Она помолчала. – И мою фотку, которую ты туда выложил. Снятую прямо здесь. – Она кивнула на улицу. – Мне немного неловко за то, как я себя вела в тот вечер, но снимок вышел классный. Ты уловил во мне что-то… – она пару раз моргнула, – что никто другой не замечает. Правда.

И тут я отчетливо понял, как можно влюбиться в Кеннеди. Помимо очевидной привлекательности, в ней определенно было нечто особенное. Нечто такое…

Мысль оборвалась, потому что Кеннеди вдруг встала, обошла столик и села рядом со мной.

– А вот еще фоточка, которая может тебе приглянуться…

Я попытался отодвинуться, чтобы дать ей место, но Кеннеди продолжала ко мне прижиматься. И я понял, что невольно оглядываюсь: хотелось убедиться…

– Помнишь, я предложила устроить гламурную фотосессию? – спросила она, протягивая свой телефон. – Пришлось мне самой ее провести.

Ого, вот это да! Я осознал, что пялюсь на экран, пока Кеннеди нашептывает мне на ухо:

– Я бы с удовольствием ее повторила – с тобой. Есть у меня парочка новых идей… у тебя наверняка свои найдутся. А еще у меня есть идеи по поводу модельного портфолио. Может быть, займемся и тем и другим – как-нибудь в ближайшее время? – Она улыбнулась. – К обоюдной выгоде.

Я сглотнул. Она по-прежнему держала передо мной телефон, и я по-прежнему на него смотрел. Кеннеди перелистнула на другую фотку. Ни фига себе! На ее фоне первая была детским садом. И я очень отчетливо осознавал, что девушка со снимка сидит рядом со мной. И ее нога прижимается к моей. А волосы – щекочут мне лицо.

Кеннеди снова перелистнула фотку. Ну вообще охренеть! Хорошо хоть мы сидели спиной к стене, потому что снимок был откровеннее некуда.

– Это больше того, что я задумывала, – прошептала Кеннеди, – только ты бы справился гораздо лучше.

Она убрала телефон и положила руку мне на бедро.

– Мы могли бы здорово повеселиться. Вдвоем.

Ладно, признаюсь, она меня зацепила. Но очевидно, мой мозг все еще получал достаточно кислорода, чтобы работать. Едва достаточно.

– Хватит! – раздался в ушах мой собственный голос.

Кеннеди слегка отстранилась и посмотрела прямо на меня.

– Чего хватит?

– Почему ты считаешь, что должна вести себя подобным образом?

– Каким таким образом?

– Из-за неуверенности в себе? Или ты не знаешь, чего на самом деле хочешь? Или, наоборот, знаешь, но думаешь, будто единственный способ получить желаемое – это манипулировать парнями, чтобы те согласились тебе помочь?

Она посмотрела на меня тем самым взглядом – ну, вы знаете.

– Джей! Ты вообще о чем? Мы просто сидели и разговаривали, и вдруг ты…

Поначалу я нервничал, обращаясь к ней в подобном тоне, но теперь разозлился.

– Стоп! Хватит уже разыгрывать из себя невинность. Попробуй перестать водить парней за член и прямо говори, чего хочешь. Кто знает, может, они и так помогут. Не ради того, чтобы залезть тебе под юбку. А просто потому, что ты им нравишься как человек и они готовы подставить плечо.

Обалдеть! Неужели я такое выдал?

– Кеннеди, серьезно, – уже мягче добавил я, – чего ты хочешь?

На мгновение мне показалось, будто все закончится так же, как в прошлый раз, когда я задал ей этот вопрос, а она ответила, что хочет, чтобы я ушел. Однако теперь Кеннеди не стала от меня отмахиваться и надолго замолчала.

– Я хочу… – наконец сказала она, – я хочу стабильности, мне нужен якорь. – Она вздохнула и впервые за много лет стала похожа на ту Кеннеди Брукс, которую я когда-то знал. – Я чувствую себя потерянной.

Мне оставалось лишь кивнуть.

– Понимаю. Я тоже чувствовал себя потерянным. – Я помолчал. – Мы тогда не общались, но ты наверняка видела, каким я был после смерти мамы. Места себе не находил.

– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое. Но сейчас ты выглядишь вполне уверенным в себе, как будто точно знаешь, кто ты.

– Думаю, внешний вид человека и его самоощущение могут сильно различаться… – Я помедлил. – Мне, например, кажется, что у тебя есть все, чего можно пожелать.

Кеннеди засмеялась, но как-то невесело.

– Сказать тебе честно? Все, что у меня есть, – это бутылка дешевой водки. Я прячу ее в своей комнате, чтобы родители не унюхали от меня алкоголь – хотя им, скорее всего, наплевать, – и пью в одиночестве почти каждый вечер. Не для удовольствия, а просто чтобы уснуть.

Ничего себе!

– Впрочем, еще у меня есть родители. Они никогда меня не хвалят – и не наказывают, что бы я ни делала. Завалю все предметы в школе, получу стипендию в Стэнфорде – им будет ни холодно ни жарко. Не понимаю, зачем они вообще решили завести ребенка? Ей-богу, я убить готова, лишь бы мне запретили выходить из дома, хоть разок. Просто чтобы понять, что им не плевать.

Вот кто бы мог подумать…

– И… я никогда по-настоящему не говорю с парнями. Или парни никогда не говорят со мной. Они подходят, приглашают на свидание, а сами пялятся на мои сиськи или начинают уговаривать напиться или накуриться, думая, будто это меня «раскрепостит» или еще что. Или начинают жаловаться на своих начальников и друзей. Но они никогда не говорят со мной. Обо мне. О чем-то важном для меня. Раньше я пыталась, но… – Кеннеди пожала плечами, – теперь сдалась. С девчонками примерно то же самое. Вроде как наоборот, но, по сути, то же самое. В общем, да… у меня есть все… – Она опустила взгляд и снова невесело засмеялась. – В основном все, что у меня есть, – это одиночество. – Она посмотрела на меня. Не пытаясь строить глазки. – Джей, я действительно считаю, что ты выглядишь как человек, который знает, кто он на самом деле.

Я задумался над ее словами. Большая часть того, что она сказала об одиночестве, относилась и ко мне тоже – по совершенно другим причинам, разумеется, – я чувствовал себя подобным образом еще до того, как умерла мама, и до недавнего времени. Так что же изменилось?..

– Ох, не знаю… Мне бывает жутко одиноко временами – и не так уж редко, – но, думаю, я нашел то, что у меня хорошо получается. Точнее, так: я нашел то, что мне небезразлично… Возможно, поэтому оно и получается неплохо. Если получается.

И тут я осознал, что именно это – сильнее всего прочего – изменило мое отношение к самому себе.

– Получается, – буднично подтвердила Кеннеди.

Я отмахнулся:

– Да и ладно. Я здесь не для того, чтобы учить тебя жизни. Ты все сама лучше меня знаешь. Большинство парней, наверное, делают тебе комплименты, чтобы попытаться… ну, ты понимаешь.

– Угу, – кивнула она.

– Но я все равно хочу тебе кое-что сказать. Потому что это правда и потому что, по-моему, ты должна это услышать. От человека, который не пытается тебе польстить. У тебя настоящий талант модели. Который мало связан с твоей внешностью. В мире полно привлекательных людей, но девяносто девять процентов из них не способны на то, что можешь ты. Ты умеешь вести себя перед камерой: держишься с таким видом, мол, плевать на нее, я – это просто я, нравится вам это или нет. Такое нельзя подделать. И по этой же причине, мне кажется, ты смогла бы стать крутой актрисой. – Я посмотрел на Кеннеди и кивнул. – Честно.

Она слегка улыбнулась в ответ.

– Без лести?

– Ни капельки лести!

– Тогда спасибо. Правда. – Кеннеди помолчала, а потом вдруг спросила: – Ты с кем-нибудь встречаешься?

Чего?

Я начал отрицательно вертеть головой, но потом остановился.

– Честно говоря, не знаю… возможно.

– Как ты можешь не знать?

Хороший вопрос. Который я, правда, пропустил мимо ушей.

– Послушай, в любом случае я не думаю, что мне следует заниматься твоим портфолио. В одежде ты будешь сниматься или без.

Я достал телефон и принялся искать… Ага, вот оно. Местная фотостудия. У них все еще действует акция: 999 долларов за портфолио. Я скопировал ссылку, отправил ее Кеннеди, а потом сказал ей:

– Скинул тебе ссылку на других ребят.

– Ладно…

– Похоже, они знают, что делают… и цена приемлемая. – Я аккуратно спихнул ее с сиденья и встал рядом. – Думаю, они тебе больше подходят. И я действительно считаю, что у тебя здорово получается позировать. Но только тебе решать, чего ты хочешь.

Я чмокнул ее в щеку.

– Удачи!

Я бы соврал, если бы сказал, будто не думал о Кеннеди по дороге домой. Часть меня задавалась вопросом: «Ну и чего ты натворил?» – и воображала, что могло бы произойти, поступи я иначе, – все это сопровождалось весьма соблазнительными картинками. Но, кроме того, когда Кеннеди говорила о моем уличном снимке и когда потом рассказывала о своей жизни – о том, какая она на самом деле, – у меня возникло отчетливое ощущение некой связи между нами. Не в смысле парень/девушка, но, возможно… какой-то другой?

Ох, не знаю. Я в таких вопросах полный идиот.

Единственное, в чем я был почти уверен, так это в сегодняшних вечерних снимках. Но тут, пока не увидишь, наверняка не узнаешь. Поэтому, вернувшись домой, я быстренько сделал себе бутерброд, включил компьютер, загрузил фотографии и тут же уселся их просматривать.

Поначалу они казались очень похожими на вчерашние, но прошло время – и я начал одобрительно кивать, а ближе к последним нашел одну, которая мне особенно понравилась: мужчина вытянул открытые ладони перед собой, словно вопрошая: «Что?», а его жена широко развела руки и что-то говорила, явно выигрывая в споре.

Напоминало сцену из оперы или старого фильма, где женщина рассказывает историю, а мужчина играет вторую скрипку, иногда отпуская ехидные ремарки в сторону аудитории.

Я перевел снимок в монохром, осветлив женщину и ее выразительные руки. На затемненной сцене фигуру будто подсвечивало лучами прожектора, и отраженный от нее свет падал на мужчину.

Мне пришло в голову название: «Как все начиналось». Снимок, с одной стороны, выглядел забавно, но, вообще говоря, я надеялся, что он рассказывает более глубокую историю – про любовь, ответственность и течение времени.

Я был очень доволен результатом. Или, возможно, очень доволен тем, что добился хоть какого-то результата после вчерашнего провала. В любом случае я сделал то, чего обычно не делаю, – отправил фотографию кому-то еще, прежде чем запостить ее на сайте.

Эй, я в восторге от этой фотки, поэтому решил сразу отправить ее тебе. Как доказательство твоего таланта, а не моего. Она с сегодняшней съемки, которая начиналась так же, как вчерашняя. Но потом мне вспомнился твой совет – и все пошло на лад. Я не шутил, когда говорил, что вам пора открывать частную практику, доктор К.

Ответ не пришел, но было уже довольно поздно. Я загрузил фотографию на страницу «Проекта 9:09» и пошел спать. После происшествия в кофейне вы, наверное, уверены, что знаете, о чем я думал, лежа в темноте. А вот и не угадали.

Проснувшись, я первым делом проверил сообщения. Пусто. Позавтракал и снова проверил. Глупо, конечно. Разве я сам каждое утро выпрыгиваю из постели и, затаив дыхание, немедленно отвечаю на все, что пришло ночью? Нет, естественно. Может быть, Асси еще спит. Или не увидела мое сообщение. Или случился сбой, и оно до нее даже не дошло, или…

Стоп! Это мы уже проходили с сами-знаете-кем. Просто займись своими делами.

Я начал с уроков. Убрался на кухне. Даже стирку затеял. И, уж поверьте, этим вечером на углу улицы я оказался задолго до 9:09, с камерой в руке. А потом пошел в кофейню и как минимум час потягивал большой чай масала, прежде чем вернуться домой. В одиночестве.

И разумеется, я думал о том же, о чем и прошлой ночью.

Когда наконец наступил понедельник, я был просто счастлив. И примчался на английский на пять минут раньше. А мог бы и вразвалочку дойти. И заодно пива выпить. И сигаретку выкурить. Потому что одна из самых активных учениц мисс Монтинелло на урок сегодня не явилась.

И на обед тоже. Я устроился в конце столика, пока Олли и Сет болтали друг с другом.

Вернувшись из школы домой, я не выдержал и отправил Асси короткое сообщение:

Привет. ты не пришла. надеюсь, не заболела?

Молчание. После ужина я подумывал, не написать ли ей снова – а то и позвонить, – но это уж слишком отдавало чем-то вроде: «Эй, ты отправила меня в игнор?», а мне решительно не хотелось вести себя подобным образом.

В общем, я слегка удивился, когда в одиннадцать часов утра во вторник она пришла на английский – как ни в чем не бывало.

– Привет! – поздоровался я.

– Привет! – ответила она и села на свое обычное место.

Асси не злилась и не огрызалась на меня в классе, как раньше, но что-то явно изменилось. Вот, к примеру, когда мисс Монтинелло принялась рассуждать о ценности параллелизма в риторике, я заметил, что с его помощью можно воздействовать на эмоции читателя, а потом добавил:

– Это похоже на музыкальную связь. В некоторых песнях перед каждым куплетом добавляют хук или рифф, чтобы подготовить слушателя…

Тут я запутался в мыслях и вдруг почувствовал себя одиноким.

Перевел взгляд на Асси, но она смотрела на учительницу, как и все остальные.

– Благодарю вас, мистер Дивер. Кто-нибудь еще хочет что-то добавить к нашему обсуждению?

Могу поклясться, она даже посмотрела на Асси, когда это спрашивала.

Ноль реакции.

– Ну что ж, тогда идем дальше…

То же самое за обедом. Мы с Сетом сидели в конце столика модниц, а Олли – по другую сторону от Сета. И хотя я оставил место с краю, Асси выбрала соседний столик и начала болтать с сидящей рядом девчонкой.

Я давился жаренным во фритюре буррито, который и близко не походил на мексиканский, когда мой телефон завибрировал. На секунду я обрадовался – пока не увидел, что сообщение пришло от Олли.

тако сегодня вечером?

Я глянул на сестру и пожал плечами, хотя в душе был благодарен ей за предлог. А потом придвинулся к Асси, но она продолжала разговаривать с той девчонкой. Я ждал: сидел рядом и смотрел на нее со спины, чувствуя себя полным придурком и неудачником.

– Асси… – наконец выдавил я.

Она обернулась:

– А, Джей! В чем дело?

Я собирался глупо пошутить, предложить угостить ее в оплату за главы, которые так и не получил на прошлой неделе, или что-то в этом роде, но меня вдруг охватило то самое чувство, когда ты знаешь, что говоришь в пустоту и тебя никто не слушает. В точности как на уроке английского.

– Гм… сегодня вторник, и… мы собираемся пойти вечером поесть тако.

Асси вежливо кивнула и отказалась:

– Спасибо. Я занята, но желаю вам хорошо провести время, – и повернулась обратно к подружке. Словно меня там вообще не было.

Уж лучше бы она меня послала куда подальше, прямым текстом! За глазами начало странно давить, как будто… да черт его знает как – со мной ничего подобного прежде не случалось. Не считая смерти мамы, это было худшее, что я испытывал в жизни.

Я вернулся на свое место и достал телефон.

она занята. идите без меня

мне нельзя – и ты это знаешь!

Меньше всего мне хотелось выступать в роли няньки и надзирать за Олли и Сетом.

что-то нет настроения

Олли не стала заморачиваться перепиской и просто наклонилась так, чтобы я мог ее видеть из-за спины Сета, и состроила невероятно печальные щенячьи глазки.

Да черт с ним!

ладно, пойдем втроем, по-дружески

тогда вряд ли будет весело

извини, но мне взять с собой некого, разве что папу

ладно, не переживай

«Не переживай». Думаю, эту фразу можно найти в «Википедии» в списке «Знаменитые последние слова». Рядом с заявлением: «Смотри, как надо!»

Незадолго до семи вечера мы с Олли приехали в ресторанчик. Сет уже сидел в одной из кабинок. Он встал с потертого кожаного дивана и пропустил Олли, а я сел напротив них. Едва мы начали обсуждать жизненно важный вопрос, что хотим заказать, как Олли, взглянув на дверь, замахала рукой. Пришлось обернуться.

София.

Я пнул Олли под столом, но она и бровью не повела, а только сказала:

– Привет, София! Рада, что ты пришла.

София ухмыльнулась:

– Отказаться от вторничных тако? Да ни за что!

Чувствуя себя старомодным джентльменом, я вскочил и позволил Софии занять место внутри кабинки – иначе мне бы пришлось весь вечер пялиться на довольную физиономию Олли.

На самом деле ничего особенного не происходило: мы ели и общались, причем половину времени Олли болтала с Софией через стол, а мы с Сетом обсуждали школьные дела, разные компьютерные штуки и все такое. Будто в столовой вместе посидели. Только после еды не пришлось тащиться на урок истории.

Мы почти закончили, когда София сказала:

– В следующую пятницу у нас будет рождественская вечеринка. Придете?

Олли и Сет согласно кивнули и ответили: «Конечно!» А я сидел молча. София повернулась ко мне и засмеялась.

– Эй, в прошлый раз ты наделал шуму. Только не говори, что главный возмутитель спокойствия не придет!

Идти на вечеринку мне совсем не хотелось, но не рассказывать же всем о причине, поэтому я просто пожал плечами и поинтересовался:

– А тот скелет-бармен снова появится?

София откинулась на угол дивана и посмотрела на меня.

– А это будет хорошо или плохо?

– Oh, es muy bueno![21]

– Отлично, потому что уж он-то такую вечеринку точно не пропустит. Это мой двоюродный брат Роберто, с ним не соскучишься.

– Здорово. Он мне очень понравился. – Я встал и посмотрел на Олли. – Ты готова? У меня еще есть дела.

Сначала мы ехали молча, но потом я все же не выдержал.

– Послушай, я тебя выручил: согласился составить компанию, чтобы вы с Сетом пообщались. А ты мне свидания устраиваешь!

– По-моему, именно это тебе и требовалось.

– В таком случае я мог бы пригласить Кеннеди. Почти уверен, что она бы пришла.

Олли посмотрела на меня с удивлением.

– Тайны хранить умеешь? – спросил я.

Она кивнула.

– Я серьезно, не вздумай разболтать вашей компашке модниц.

Олли снова кивнула.

– В пятницу вечером мы с Кеннеди пили кофе. И она со мной заигрывала.

– Да ладно! – изумилась Олли.

– Хотела, чтобы я сделал ей новое портфолио. Ну… помимо прочего. – Я помолчал. – Но мы разговорились. И знаешь что? Со стороны кажется, будто у нее все прекрасно, но на самом деле и у Кеннеди жизнь не сахар, не лучше нашей. Вот ни капельки.

– Ясно… – Олли склонила голову набок с явным сочувствием, хотя и не была горячей поклонницей Кеннеди Брукс. А потом покосилась на заднее сиденье. – Однако, раз она сегодня не с нами, надо полагать, ты дал ей от ворот поворот?

Я кивнул.

– Не пойми меня неправильно, но, просто интересно, почему?

– Помнишь, как мы поехали в «Такос де Энсенада» после вечеринки на День мертвых? Когда ты прочитала мне лекцию о хитроумных уловках коварных женщин.

– Помню. Ты бросил самую клевую девчонку в школе, чтобы спасти свою любящую сестру от огненной смерти за рулем машины Сета. – Олли выглядела виноватой. – За это, кстати, я тебе действительно благодарна.

– В таком случае прекрати меня сватать!

Она пропустила мои слова мимо ушей.

– В прошлую пятницу я сидела дома, в полной безопасности. Так почему ты снова ей отказал?

Я пожал плечами:

– Возможно, усвоил урок? Проникся мудростью твоих предостережений?

– Возможно. – Она глянула на меня. – Но что-то сомневаюсь.

Глава 27

Хотя, вероятно, существует область, в которой фотография не может сказать нам больше того, что мы видим своими глазами, есть и другая – в которой фотография показывает, как мало мы способны увидеть глазами.

Доротея Ланж

Я ОТВЕЗ ОЛЛИ ДОМОЙ, СХВАТИЛ СУМКУ С КАМЕРОЙ и пошел на угол. Ничего потрясающего не случилось, но я уже усвоил, что самый большой секрет хороших фоток – просто вытаскивать себя на место, вечер за вечером, и тогда, если нечто потрясающее вдруг появится перед вами, вы не упустите его, слоняясь по дому и залипая в интернете.

Закончив съемку, я пошел в кофейню и довольно долго там сидел. По той же причине.

А позднее вечером, сделав уроки, открыл свой сайт. Вопреки ожиданиям, я так и не привык к тому, насколько он стал популярен, и каждый раз слегка удивлялся статистике. На самом деле сайт уже жил сам по себе. Несколько десятков человек начали собственные «Проекты 9:09» и выкладывали свои работы, в том числе и дедушка восьмидесяти шести лет, который большую часть времени проводил в кровати из-за артрита. Его территория съемок ограничивалась видом на центр Бруклина из квартиры на третьем этаже, откуда он запечатлевал уличную жизнь на участке тротуара длиной в сто шагов – в память о жене, Джессике, с которой прожил шестьдесят лет, прежде чем та умерла от рака. И фотки у него получались сногсшибательные. Не сочтите за сантименты, но именно такие вещи и заставляли меня радоваться тому, что я вообще решил сделать этот сайт.

Кстати, ко мне обратилась редактор городского еженедельника «Ви Джи Вангард». Она как-то узнала о моем сайте и фотографиях и написала, что они были бы рады напечатать обо мне небольшую статью, типа «местный фотограф творит добро». Круто. Я ожидал, что мы просто поболтаем по электронке или еще как, но ей захотелось увидеть мой проект в действии.

На следующий вечер она встретила меня на углу незадолго до 9:09, а потом по большей части просто стояла поблизости, наблюдая, как я фотографировал трех женщин, шагавших к своей машине после похода в артхаусный кинотеатр на соседней улице. Я спросил, что они думают о фильме, и, пока те делились впечатлениями, мне удалось поймать несколько удачных кадров.

Потом мы пошли в «Финч», взяли кофе, и она порасспрашивала меня о сайте и моем увлечении фотографией: почему я этим занялся, как начинал, чего хочу добиться. Когда мы закончили, уже я принялся задавать вопросы – о ее методе работы. Так как заметил, что она не использует диктофон, а делает кучу заметок от руки. Женщина объяснила, как обычно подходит к написанию статей для «Ви Джи», и я очень пожалел, что с нами не было Асси: она бы тоже наверняка с удовольствием послушала.

Перед уходом редактор попросила меня отправить ей «несколько моих лучших снимков», и я пообещал сделать это как можно скорее.

В голове было несколько вариантов, но, вернувшись домой, я понял, что уже принял решение. Загрузил фотку и написал сообщение:

Еще раз спасибо, что нашли время на интервью. Отправляю вам снимок в высоком разрешении. Он, на мой взгляд, лучше всего выражает то, к чему я стремлюсь.

Я подумал еще немного, добавил к фотографии название и нажал на кнопку «Отправить».

Это все было замечательно, но в школе-то ничего не поменялось. Асси вела себя так же, как в первое время нашего знакомства: тихая, вежливая, если к ней обратиться, – и совершенно равнодушная. Словно я вообще пустое место.

Я пытался с ней поговорить. Например, за обедом спросил, когда можно будет почитать новые главы из ее книги. И что она мне ответила? Пожала плечами и сказала: «Понятия не имею. Дам тебе знать, если вообще закончу».

Когда Асси собралась уходить, я попробовал перевести все в шутку и назвал ее миледи. Она резко обернулась:

– Чего тебе надо?

– Да я же просто пошутил, и…

Она подняла руку, прервав мои объяснения:

– Нет. Я имею в виду, чего ты, черт возьми, хочешь?

Я? Чего я хочу? Ну… Как насчет «перестать чувствовать себя хреново»? «Чтобы все снова стало как прежде»? Может, «прекратить ходить как в воду опущенный»?

Но прежде чем я успел связать два слова и выговорить их вслух, она ушла, жутко раздраженная.

– Я требую возврата денег, – сказал я Сету. – Ты не такой хороший волшебник, как я думал.

– В каком смысле? У тебя проблемы с сайтом?

– Нет, с ним все отлично… насколько я понимаю, – честно говоря, сайт меня мало волновал. Я склонил голову в сторону Асси, сидевшей за дальним концом соседнего столика. – Я о другом. Ты предсказал полгода хождений кругами, прежде чем мы сойдемся.

– А. Так то был свами Сет, а не волшебник Сет. Волшебник из меня куда круче, чем свами.

– Это точно. Потому что все, похоже, закончилось, так и не успев начаться.

– Ой… И как ты?

– Если серьезно, то фигово. Ни черта не понимаю. Между нами никогда ничего не было. Тогда почему меня так колбасит из-за того, что между нами ничего нет?

– Не знаю. Правила логики вряд ли применимы к отношениям.

– И не говори… Кстати, тут еще вот какая странная фигня приключилась…

Я рассказал ему о Кеннеди и нашем с ней разговоре в кофейне – в том числе о предложении провести «гламурную фотосессию» и о том, как я ей дал от ворот поворот.

– И теперь она тебя на дух не переносит? – предположил Сет.

– Я бы тоже так решил, но в этом-то и странность. Она со мной очень приветлива. Не так, чтобы прямо бросаться на меня, просто приветлива, по-нормальному. Как будто мы приятели или типа того.

– Послушай, я, конечно, в отличие от твоей сестры, в таких делах мало понимаю, но сдается мне, это уже не «коварная девчонка морочит тебе голову». Возможно, ты ей и правда нравишься.

Я фыркнул:

– Или Кеннеди нравится то, что, по ее мнению, я могу для нее сделать.

– Может, и так… Или эту девчонку тянет к единственному на всю школу парню, которого она не может водить за… гм… нос.

Я медленно покачал головой:

– Только этого не хватало.

С минуту Сет молча меня разглядывал.

– Согласно неписаному мужскому кодексу, я обязан на кое-что указать. Ты ведешь себя так, будто интерес, который к тебе проявляет самая клевая девчонка в школе, – это какая-то проблема, – наконец сказал он.

– Да не в этом проблема…

Черт, а в чем же тогда?

– Проблема в том, что не она самая клевая девчонка в школе.

Сет на мгновение задумался.

– Знаешь, у нас с Олли ничего не было. Совсем. Однако я бы расстроился, если бы она вдруг потеряла ко мне всякий интерес.

– И с чего бы?

– Да с того. А вдруг между нами что-то возможно в будущем? И эта вероятность тоже чего-то стоит. – Он внимательно смотрел на меня. – Ну и что ты об этом думаешь?

– Думаю, что ты пропустил третий класс.

А чувствовал я себя так, будто меня оставили в третьем классе на второй год. Неоднократно. Я понятия не имел, что мне с собой делать.

На английском я не высовывался, хоть поначалу и старался участвовать в обсуждениях. Но ощущение было такое, будто я пытаюсь ехать на велотандеме в одиночку: либо сижу сзади и кручу педали, но тогда некому рулить, либо рулю, но сзади нет никого, кто мог бы помочь. В обоих случаях получается хреново, поэтому в итоге я стал отвечать на уроке, только если меня вызывали.

А еще оставил попытки хоть как-то общаться с Асси, потому что ее холодное отношение не только разбивало мне сердце, но и сводило с ума. Нет, конечно, я не убегал от нее при каждой встрече, просто стал вести себя с ней так же, как она со мной: будто мы всего лишь учимся в одном классе и между нами нет ничего общего.

Еще Асси перестала приходить в кофейню.

Совсем перестала, насколько я мог судить. И от этого мне было грустно. В смысле – Асси жалко. Она ведь приходила туда постоянно, писала, делала домашку или еще что-то – задолго до того, как мы познакомились, – а теперь все. Я едва не написал ей про кофейню, но это было бы глупо. Асси не требовалось мое разрешение, чтобы куда-то приходить. Она могла делать все, что захочет, – и, похоже, теперь ей хотелось держаться от меня подальше.

Я тоже стал реже туда заходить. В последнее время наведывался постоянно, но, если пить чай масала каждый раз после съемки в 9:09, в месяц на это уйдет баксов сто из моих сбережений.

Кстати, к вопросу о деньгах. Я связался с менеджером «Виста-Гранде Скринс» и сказал ему, что на зимних каникулах смогу взять много часов подработки.

Все равно заняться будет нечем.

Я не шутил, когда сказал, что все это сводило меня с ума. Возьмем историю США. Мы наконец доползли до 1930-х, и мистер Ларю с энтузиазмом рассказывал о «практических последствиях» программ типа FSA, WPA, TVA[22] и прочих межвоенных аббревиатурах.

В общем, Ларю разглагольствовал о них – как минимум в третий раз! – а я глазел в окно. Смотреть было особо не на что. Только вдалеке над плоскогорьем возвышался симпатичный шлаковый конус. Думаю, он завораживал меня своей почти идеальной симметричностью – именно такую форму нарисуют дети, если попросить их изобразить гору, – и разглядывать его было куда интереснее, чем слушать Ларю.

Короче, глазею я на гору, воображая ее частью сцены в мультике, и вдруг ни с того ни с сего слышу:

– …возможно, мистер Дивер соизволит нам рассказать о невероятных практических последствиях того, что его так заинтересовало за окном.

В классе наступила мертвая тишина.

Перед моим мысленным взором появились «ф» и «з». Темно-коричневое и черное. Как земля на ферме после вспашки. Как поля на плоскогорье. Поля, на которых жили в палатках собиратели гороха почти сто лет назад. Я открыл учебник на той самой фотографии… разумеется, я помнил страницу.

Вот уж кто способен рассказать целую историю за сотую долю секунды. Не фотограф, а просто монстр! С идеально желтой «м».

– Видите шлаковый конус, вон там, вдалеке? – Я показал на свою мультяшную гору. – Именно возле его подножия Доротея Ланж сделала вот эту фотографию…

Мне с большим трудом удалось прикусить язык и выразить свои чувства цензурными выражениями, когда я поднял учебник и показал снимок «Мать-переселенка» всему классу, словно это я тут учитель.

– …во время поездки по заданию Администрации по защите фермерских хозяйств в период президентства Франклина Делано Рузвельта. И именно благодаря этому снимку, – я снова показал всем страницу учебника на случай, если кто-то пропустил, – федеральное правительство спешно выделило тысячи фунтов продовольствия для голодающих переселенцев из Калифорнийской долины. – Я захлопнул книгу и повернулся к Ларю. – На ваш взгляд, это достаточное практическое последствие?

Когда наконец наступила пятница – и начались зимние каникулы, – я дошел до того, что стал всерьез раздумывать, не подойти ли к Олли с предложением: «Поговорю о тебе с Сетом, если ты поговоришь обо мне с Асси». Однако я видел сразу несколько возможных вариантов развития событий, которые могли закончиться черт знает чем, поэтому отказался от этой идеи. Кроме того, мне стало плевать. На все. Три или четыре вечера я не ходил фотографировать на угол улицы, а сайт не обновлял еще дольше. Просто не было никакого настроения.

Честно говоря, я ходил сам не свой. Подумать только, мой сайт резко становится популярным, но, прежде чем я успеваю насладиться успехом, Олли меня выдает и все портит, и теперь половина школы считает, будто они учатся с каким-то чокнутым извращенцем с фотоаппаратом. А потом еще и не пойми что происходит с Асси… черт, меня это задело куда сильнее, чем я мог себе представить. Целый день хожу с ощущением, что вот-вот брызнут слезы. Да что же это такое творится?

Словно по заказу в комнату вошла Олли.

– Не торопись говорить «нет», просто подумай, не хочешь ли ты пойти сегодня на вечеринку к Софии.

– Нет.

Я приготовился повторить «нет», как только Олли откроет рот в попытке выдать железный аргумент. Однако она просто сидела и ждала.

– А что, тебя нужно подвезти? – в конце концов не выдержал я.

– Не нужно, я могу найти кого-нибудь, кто подвезет, но, если ты пойдешь, я с удовольствием поеду с тобой.

– Ты хочешь, чтобы я к тебе присоединился, потому что одну тебя отец не отпустит?

– Нет, я попросила подружку из школы пойти со мной.

Ага!

– Опять пытаешься свести меня с Софией?

Олли собиралась запротестовать, но я не дал ей открыть рот.

– Послушай, я знаю, что она твоя подружка. И по-моему, София на самом деле неплохая девчонка. Но сейчас неподходящее время.

– Это я уже поняла. И сказала ей, что ты вне игры.

– Вне игры? Чего?.. А, не важно. Тогда зачем мне идти?

Она пожала плечами:

– Зачем люди вообще ходят на рождественские вечеринки?

И опять просто замолчала в ожидании моего ответа. Олли безупречно овладела искусством тактической паузы.

Зимние каникулы только начинались. В школе закончилась препаршивая неделя. Пожалуй, было бы неплохо ненадолго выбраться из дома.

– Я подумаю, – наконец ответил я.

Из дома мы выехали около семи вечера.

– Спасибо, что согласился подвезти, – сказала Олли.

– Не за что. Только не пытайся оттуда уехать за рулем чужой машины. И что за подружка из школы? Хлоя?

Олли странно на меня посмотрела, и я хлопнул себя по лбу.

– Ну конечно же Сет! Верно? Ну кто бы сомневался! Слушай, чего я не знаю, того не знаю, но не заставляй меня врать отцу в глаза. Он поймет, и…

– Это Асси.

Глава 28

Я все лучше осознаю, что значит быть действительно хорошим фотографом. Нужно нырнуть с головой, а не зайти по шею.

Доротея Ланж

– АССИ?! ДА КАКОГО ЧЕРТА ТЫ…

– Поверни здесь, – велела она, не обратив никакого внимания на мой эмоциональный взрыв.

Вместо этого я ударил по тормозам и резко остановился посреди дороги.

– Да что, черт возьми, происходит?!

– Я попросила Хлою, но она уехала из города, – невозмутимо заявила Олли. – Мне нужен был кто-нибудь, вот мы с Асси и договорилась.

– Это она должна была тебя подвезти?

Олли оглянулась назад.

– Или поезжай, или припаркуйся.

Я поехал вперед. Медленно.

– Сет, – ответила Олли.

– То есть он должен был сначала заскочить за Асси, а потом забрать тебя, так?

Правила свиданий для Олли, установленные отцом, сводились к единственной фразе: «Не садиться в машину к парню в одиночку».

– Да. Но ты же в итоге поехал, поэтому Асси заберем мы. А значит, тебе нужно повернуть сюда.

– А она-то в курсе? Что я еду с тобой?

– Нет. Она вообще не хотела идти, но я ее уговорила. И пришлось пообещать ее подвезти.

– Вот же черт!

Олли посмотрела на меня в недоумении:

– Да в чем проблема-то?

– Я думал, Сет уже тебе все рассказал.

– Рассказал что? Он никогда не рассказывает, о чем вы там болтаете… мы ведь с ним не парочка.

Я невольно засмеялся:

– «Парочка»? Так бабушки говорят.

Олли на мои слова никак не отреагировала.

– В общем, если ты не заметила, мы с Асси полная противоположность «парочке». Только не делай из мухи слона, ладно?

– Ладно, – кивнула она. – Извини.

Когда мы приехали к дому Асси, Олли пошла за ней. Выйдя на улицу, Асси посмотрела на машину и, должно быть, заметила меня, так как тут же остановилась и что-то сказала Олли, а потом повернула назад. Олли догнала ее, с минуту они разговаривали, и наконец обе пошли к машине.

Ну зашибись…

Олли села впереди, а Асси – на заднее сиденье.

– Привет, – поздоровался я.

– Привет, – ответила она, глядя в пол.

И больше не произнесла ни слова, пока мы ехали к Софии. Добравшись до места, я припарковался и заглушил двигатель. Да провались оно все к чертям! Я посмотрел на Олли и махнул в сторону дома Софии.

– Увидимся там позже.

Она кивнула и вышла. Когда Олли закрыла за собой дверцу, я повернулся к Асси:

– Мне хотелось бы с тобой минутку поговорить.

– Нам не о чем разговаривать.

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. И услышал в голове голос мисс Монтинелло: «В такие моменты бывает полезно сменить дислокацию».

– Ладно. Мне нужно кое-куда сгонять по-быстрому. Не возражаешь, если поедем вместе?

– Надолго?

– На пятнадцать минут.

Асси приподняла бровь. Меня это просто убило.

– Ладно, максимум двадцать, – сказал я.

Она все еще смотрела на меня с сомнением.

– Обещаю, когда мы вернемся, вечеринка по-прежнему будет в разгаре.

Асси промолчала, и я завел машину.

– Не хочешь сесть впереди? Чувствую себя как-то глупо в роли твоего личного водителя.

– Мне и тут неплохо.

Ей-богу, я чуть не плюнул на всю затею и почти собрался просто пойти на эту дурацкую вечеринку, но покачал головой и все-таки выжал сцепление. Что будет, то будет…

По дороге обратно в город я спросил:

– Итак, что между нами произошло?

– Ничего.

– В самом деле? Мне казалось, мы почти что стали довольно близкими друзьями – или даже немного больше, – а потом ты вдруг начала вести себя так, словно мы едва знакомы. – Я помолчал. – Это даже хуже, чем когда ты нападала на меня в классе. Так что случилось?

– Ничего.

Пришлось оставить попытки завязать разговор, пока мы не прибыли на место. Притормозив на повороте, я спросил:

– Кстати, ты знаешь правила «проезда правды»?

– У меня нет никакого желания там оказаться.

– У меня тоже, но, по-моему, нам нужно это сделать.

Когда я подъехал к «Хэппи Джекс», то подумал, что Асси может просто выскочить из машины, но она только ссутулилась на сиденье. Я заказал два бургера, хорошо прожаренных. И лука побольше, тоже как следует прожаренного. На это точно потребуется время.

Сделав заказ, я повернулся к Асси:

– Итак, что происходит?

– Отвернись, – тихо сказала она.

Я сделал, как было велено, и стал смотреть вперед, поглядывая на нее в зеркало заднего вида. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и медленно и глубоко вдохнула.

– На прошлой неделе ты отправил мне сообщение с благодарностью, когда сделал хорошие снимки. Похоже, ты был очень счастлив… – Она запнулась. – И я решила сходить в «Финч», проверить, вдруг ты там. Когда я подошла к кофейне, то посмотрела в окно. И увидела тебя вместе с Кеннеди Брукс. Вы сидели совсем рядом, вплотную. Рассматривали что-то на телефоне и оживленно болтали, и… – Асси замолчала. – Стоит ли продолжать?

– И это все? – На меня вдруг нахлынула волна странного счастья. И видимо, это тут же отразилось на моем голосе.

– Я сказала что-то смешное?

– Нет, конечно. – Очередь немного продвинулась, но впереди нас еще оставалось несколько машин. – Что бы ты почувствовала, если бы я стал встречаться с Софией?

– Да мне наплевать, с кем ты…

– Здесь положено говорить правду. И только правду.

– Ну ладно, я бы расстроилась, – сердито призналась она. – Ты это хотел услышать?

– А что бы ты почувствовала, если бы я стал встречаться с Кеннеди?

– Я бы очень сильно расстроилась.

– И в чем же разница?

– Если бы ты был с Софией… Ну, она кажется мне хорошей девчонкой, выглядит милой. Поэтому я бы скорее просто расстроилась из-за того, что ты с ней, хотя мог бы быть со мной. А вот если бы ты был с Кеннеди… – я бросил взгляд в зеркало и успел заметить, как Асси медленно покачала головой и насупилась, – я бы дико разозлилась. На тебя. За то, что ты поддался на ее манипуляции. А еще разозлилась бы на себя – из-за того, что мне понравился такой доверчивый дурачок. – Она помолчала. – Тут вообще никакого сравнения.

Вот уж точно!

– В тот день, когда ты видела нас в кафе, Кеннеди отправила мне сообщение и предложила встретиться. Я не стал отвечать.

– Я помню тот день. Она улыбнулась тебе в столовой.

От Асси ничего не скроется!

– Лично я помню тот день в основном потому, что на английском ты передала мне вот это… – Я достал бумажник, нашел записку – свернутый листочек, который так и носил с собой, с единственным словом «Бодрит!», написанным аккуратным почерком, – и отдал ее Асси. – А еще я помню, как за обедом мы с тобой шутили про твою книжку. И я был очень счастлив.

Тут я вспомнил еще кое-что.

– Кстати, по той же самой причине твоя мама назвала меня счастливым мальчиком. Знаешь, почему я был безумно счастлив у тебя дома? – Меня начали захлестывать эмоции. – Потому что я был с тобой. Вот и все, черт возьми!

Асси молчала. Наша очередь приближалась, поэтому я продолжил говорить.

– Кеннеди снова написала мне в тот вечер, и знаешь что? Я ей снова не ответил. А потом пошел на угол и наснимал неплохих фоток – и именно тогда отправил тебе то восторженное сообщение. Затем пошел в кафе. Где вскоре появилась Кеннеди – к моему полному изумлению. Мне понадобилась пара минут, чтобы сообразить, чего она хочет на самом деле.

– Ну… тебя.

Я пожал плечами:

– Сет тоже так считает, но, по-моему, она больше заинтересована во мне как в личном фотографе. Надеется, что я помогу ей стать моделью или типа того. К тому же мои услуги стоят недорого. Не уверен, что я ей нравлюсь.

– Зато я уверена. Я же видела, как она к тебе прижималась.

– Она пыталась подлизаться, показывала свои обнаженные селфи и намекала, что я мог бы поснимать ее в таком виде, если сделаю ей новое портфолио.

Я посмотрел в зеркало. Асси явно разозлилась – и не без причины.

– Ну и? – резко бросила она.

– Ну и я отправил ей ссылку на местную фотостудию и предложил воспользоваться их услугами.

– А Кеннеди что? – Асси заинтересовалась.

– Не знаю, потому что я сказал «пока» и ушел. Вот и вся история.

Я открыл сообщения от Кеннеди, полученные в тот день. «надо поговорить» пришло в 4:17, «ты отправил меня в игнор?» – в 8:02, а мое предложение «попробуй этих ребят» со ссылкой на фотостудию было отправлено в 9:43. Я передал телефон Асси:

– Вот, посмотри.

Она прочитала сообщения и вернула телефон.

– Почему Кеннеди считает, что может вести себя с тобой подобным образом?

Мы снова продвинулись – к самому окошку выдачи заказов.

– Она со мной знакома с начальной школы. Я тогда в нее без ума влюбился, о чем ей было прекрасно известно. Думаю, Кеннеди пытается использовать мои чувства, чтобы заставить делать то, что хочет. И это даже разок сработало. Но по сравнению с тобой…

И тут – вот ни раньше, ни позже! – мистер Торчок выдал мне заказ.

– Держи, парень. Извините за ожидание. Но я вам там подкинул картошки фри сверху. – Он фыркнул, словно сказал что-то забавное.

Я расплатился и собрался уже выехать с парковки, но Асси вдруг выпалила:

– Припаркуйся!

Пришлось найти пустое местечко и встать там. Асси вышла из машины.

– Что ты делаешь? – удивился я.

– Вылезай! – велела она.

Оставалось повиноваться.

– С тобой все в порядке? – Я начинал беспокоиться.

– Пока не уверена. – Она села на водительское сиденье и кивнула на пассажирское рядом. – Садись.

Да что за черт?..

Я сел в машину. Асси проехала вокруг парковки и вернулась в очередь. Когда парень по громкой связи попросил сделать заказ, она ответила:

– Две большие колы. Хочу сорок семь кубиков льда в каждой. – Ее тон стал угрожающим. – Я их пересчитаю! И пеняйте на себя, если ошибетесь.

– Э-э-э… типа… ладно… большая кола… сорок семь кубиков льда. Ага, понял.

– Две большие колы. Сорок семь кубиков в каждой. И не вынуждайте меня выходить…

– Нет, нет, что вы… Не волнуйтесь, я понял… гм… спасибо.

– Ты его напугала, – сказал я. Она покосилась на меня. Я добавил: – И меня тоже.

Асси немного проехала вперед – перед нами никого не было – и повернулась ко мне.

– Твоя очередь. Так что ты думаешь?

– Насчет чего?

– Нас.

Ну вот. Она произнесла это вслух.

Скажи ей. Все как есть.

Кое о чем я и сам не подозревал, пока слова не сорвались с моего языка.

– Я думаю… я думаю, что каждый день в классе ты говоришь именно то, что я думаю, а если не именно то, что я думаю, то оно становится именно тем, что я думаю, если я об этом подумаю, – и это меня бесит и в то же время странным образом притягивает к тебе; а еще ты очень умная и по-настоящему забавная, хотя последнее не так очевидно, как первое, потому что твои шутки сдержанные и тонкие, но чувство юмора у тебя явно есть, и…

Я повернулся и посмотрел Асси в лицо, продолжая говорить на автомате:

– …ты не такая, как все, ты особенная, и как там называется полная противоположность лицемерам – куда девается мой мысленный словарь, когда он мне нужен? – в любом случае ты – это всегда ты, и никто другой, и даже если иногда ты ведешь себя так, словно злишься на целый мир, я-то знаю, что на самом деле ты просто постоянно начеку, потому что роль жертвы тебя не устраивает – для этого в тебе слишком много тихой уверенности в своих силах; кроме того – мне бы следовало об этом помалкивать, – однако, кроме того, ты невероятно привлекательная. Не пойми меня неверно, но когда я впервые тебя увидел, то сказал, что в тебе есть что-то от Че Гевары, хотя на самом деле скорее от Фриды Кало, ведь ты очень творческий человек, но в то же время страстный, и… ну, не знаю, как будто у Фриды и Че родился их долгожданный ребенок и каким-то образом он очутился в двадцать первом веке в Калифорнии в теле девочки-подростка, которая… – я отчаянно старался обойтись без повтора слова «привлекательная», – которая просто… неописуемо очаровательна, – теперь можно было перевести дух. – Вот что я думаю.

Я отчасти надеялся, что в ответ Асси скажет что-нибудь. Желательно в том же духе, ну или нет, но хоть что-то. Она не проронила ни слова. Просто наклонилась и поцеловала меня. Причем не чмокнула мимоходом, мол, спасибо, ты очень милый, а впилась в губы безумно опасным поцелуем – именно такого можно было ожидать от восхитительной внебрачной дочки чувственной художницы-новатора и яростного коммуниста-революционера.

Поцелуя с закрытыми глазами и открытыми ртами.

Поцелуя умирающих от голода.

Поцелуя, который длился вечно, но казался слишком коротким.

Где-то посреди всего этого сзади подъехала машина и просигналила. Асси отпрянула и посмотрела на меня.

– Давай поедем куда-нибудь и продолжим наш разговор.

Глава 29

Знаете, очень часто нужно просто держаться, оставаться на месте, не уходить, не исчезать в облаке пыли …

Доротея Ланж

ПО ДОРОГЕ К ДОМУ СОФИИ МЫ ДВАЖДЫ ОСТАНАВ-ливались. А когда наконец приехали, то не могли поверить, что прошел всего час. Мы оказались на том же самом месте – на той же парковке, – но изменилось все. Я имею в виду не только наши отношения. Мои волосы ощущались по-другому, мои ботинки выглядели по-другому, и даже руль в маминой «субару-аутбек» был каким-то другим.

И все это в корне отличалось от того, что я испытывал с Кеннеди.

Когда мы подошли к дверям, Асси взяла меня за руку. Я глянул на нее.

– Можно? – прошептала она.

Я покачал головой:

– Нет, – а выждав две секунды, добавил: – Нужно.

И стиснул ее ладонь.

– Ну и паршивец же ты! – ответила Асси, но глаза у нее сияли.

Дверь была приоткрыта, изнутри раздавалась музыка, и мы вошли. Обстановка сильно напоминала День мертвых, но мелодии играли другие, освещение и декорации сменились с жутких на рождественские, никто не оделся и не загримировался под мертвеца, однако вечеринка проходила так же грандиозно, как и в прошлый раз, с барбекю и всем остальным.

– Эти ребята лучше всех устраивают праздники, – сказал я Асси, пока мы шагали через гостиную к заднему двору. – Мне еще не поздно изменить решение относительно свиданий с Софией?

Асси приподняла бровь:

– Даже не знаю… а мне еще не поздно изменить решение оставить тебя в живых?

Однако она не выпустила мою руку, и я решил, что вполне могу…

– Вот вы где! – София стояла рядом с раздвижными стеклянными дверями, выходящими на патио. Она заметила, что мы держимся за руки, и ее глаза округлились. – О! Гм… – Увиденное явно заставило ее что-то перестроить в голове. – Давайте-ка я разведу для вас огонь в печке.

– Не стоит утруждаться, – запротестовала Асси.

София протянула руку и нажала на выключатель высоко на стене, рядом с дверью.

– Готово! Не забывайте, мой отец строитель.

Девчонки обменялись взглядами.

– Спасибо, – тихо сказала Асси. – Очень мило с твоей стороны.

София улыбнулась и кивнула в сторону патио.

– Наслаждайтесь.

Мы прошли через толпу к дальнему углу в задней части двора и уселись на скамеечке возле печки, в которой уже горел огонь. Асси потянула меня в темный угол, где лежала пара подушек, и мы продолжили то, чем занимались в машине. Нас словно околдовали, оторваться друг от друга было невозможно.

В конце концов мы остановились, чтобы перевести дух.

– Как здорово, – пробормотала Асси, привалившись ко мне.

Я согласно кивнул и откинулся на спинку скамьи, глядя на огонь. Уютно устроившись, мы посидели так немного, а потом Асси взяла меня за руку и спросила:

– Помнишь прошлый раз, когда мы здесь разговаривали?

– Еще бы! Это тоже было здорово.

– А о чем ты тогда думал?

– Честно? О том, что ты восхитительная. А ты?

– Ну, – тихо сказала она, – лично я думала, что ты порядком… гм…

– Порядком что?

– Глуповат.

– Вот так здрасьте!

Я зажмурился, а через минуту почувствовал, что Асси трясется. Приоткрыв глаза, я увидел, как она хохочет, стараясь не издать ни звука.

– Ты считаешь, что вся такая умная…

– Ну один из нас должен быть!

– А теперь какие мысли бродят у тебя в голове? – спросила она через минуту.

– Очень бодрящие, о тебе. И…

– И?

Я ухмыльнулся:

– Мне не терпится почитать, что думает обо всем этом Астрид.

Асси посмотрела на меня в недоумении. Или прикинулась недоумевающей.

– Как она может что-то об этом думать? Ее история происходит на другом конце света. С другими людьми. Это литература, вымысел, тут нет никакой связи.

– Ну да, ну да, но многие писатели говорят, что их книги основаны на жизненном опыте.

Асси прижалась ко мне еще теснее.

– Тогда, полагаю, нам следует заняться исследованиями…

Я попытался притвориться обиженным.

– Погоди, так это все ради книги? Я для тебя всего лишь объект исследования?

– По большей части да, – кивнула Асси с серьезным видом.

Я отпустил ее так стремительно, словно она излучала радиацию, и отодвинулся.

– Пусть будет так.

Асси придвинулась и очень мило подпихнула меня попкой. Не знаю почему, но я мгновенно растаял.

– Иногда мне кажется, что писательство помогает мне справляться с действительностью. Как будто книга – это исследование для реальной жизни, а не наоборот.

Я задумался.

– Хм. Иногда фотография помогает мне понять непонятное.

Асси помолчала с минуту.

– Как с мамой?

Я сглотнул и, не доверяя своему голосу, кивнул.

– Если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом, я всегда тебя выслушаю, – тихо сказала Асси.

Даже думать о том, чтобы поговорить с кем-то про маму, было странно. Но если кто-то…

– Спасибо, – наконец ответил я. – И я тоже всегда тебя выслушаю. По поводу твоего отца.

Она кивнула, ее глаза блеснули.

– Я знаю…

Дело принимало слишком серьезный оборот. Я отодвинулся и посмотрел на нее.

– Итак, мисс Кнудсен, стоит ли верить слухам о том, что ваш роман почти закончен, и…

– Какой роман? – раздался голос из темноты. – Какие слухи?

– Слухи о том, что у младших сестер самые длинные носы на планете! – ответил я.

В кружок света возле печки ступила Олли, а за ее спиной показался Сет.

– Наконец-то мы вас нашли! – сказала она. – Где вы были?

Вот так вопросик!

– За едой съездили, а теперь вот сидим, обсуждаем писательство.

Я же не соврал, верно?

– Мы обсуждали разницу, – вмешалась Асси и покосилась на меня, – между художественной и нехудожественной литературой. То, что они черпают друг в друге информацию, вовсе не делает их тождественными.

Олли медленно покачала головой, словно мы совсем спятили.

– Да хватит уже про школу! Забудьте. Вы очень скоро сможете вернуться к разным умным вещам, а пока развлекайтесь. – Она кивнула в сторону музыки и угощений.

Вчетвером мы вернулись к свету и шуму вечеринки и присоединились к остальным гостям, скачущим в такт музыке. К тому времени, когда она наконец стихла, мы уже проголодались и пошли к барбекю. Подавали говяжье филе и бобы, а также десертные тамале. Мы набрали по тарелке еды и нашли места на скамейке, в стороне от патио, чтобы можно было поговорить.

Мне вспомнилось, как мы вчетвером ели тако, странным образом не испытывая неловкости, которая частенько возникает, когда одной паре хочется уединиться, а другой из-за этого приходится смотреть в пол. Поэтому я повел себя так, будто ничего не изменилось. Вонзил вилку в кусок говядины и поднял его.

– Вкуснятина! Гораздо лучше, чем… – Я чуть не ляпнул «чем отвратные бургеры из „Хэппи Джекс“», но вовремя остановился.

– Лучше, чем что? – заинтересовалась Олли.

– Чем еда в столовой? – попыталась меня выручить Асси.

Я засмеялся:

– Точно! Лучше, чем в столовой.

Олли приподняла бровь:

– Я передам повару твои слова.

До конца вечеринки Асси и я, не сговариваясь, хранили свой секрет. Мы общались вчетвером, ели и слушали музыку, пока не пришло время возвращаться в город.

Я повез девчонок по домам, только теперь Асси сидела впереди. Пока мы ехали, меня большую часть времени волновало лишь одно: как себя вести возле чужого дома. Стоит ли найти предлог и проводить Асси до дверей? А если ее мама увидит? Тогда, может быть, поцеловать Асси на прощание прямо в машине? На глазах у Олли? Это уж слишком!

Асси решила задачу за меня. Когда мы приехали, она повернулась к Олли, положив ладонь мне на бедро.

– Спасибо за приглашение, – сказала она. – Не ожидала, что так повеселюсь, – потом сжала мою ногу и повернулась ко мне. – И тебе тоже, Джей. Спасибо. Было здорово. – Асси вышла из машины и скрылась за дверью.

Олли пересела вперед, и мы отправились домой. Через пару кварталов она сказала:

– Ну? Все получилось совсем не плохо. Не знаю, чего ты так взбесился из-за Асси. Кстати, а что вы делали после того, как оставили меня у Софии?

– Поехали перекусить. – Я вдруг осознал, как глупо это прозвучало, ведь еда на вечеринке была обалденная. – Мне, гм… хотелось кое-что обсудить с Асси.

Я думал, Олли поинтересуется, о чем мы разговаривали, и решал, ответить «о школе» или «о сайте», когда сестра просто спросила:

– А куда?

– Что – куда?

– Куда вы поехали перекусить?

– В «Хэппи Джекс», – ответил я, а потом добавил: – Взяли лишь пару бургеров и колу, – словно это все расставляло по своим местам.

С минуту Олли внимательно меня изучала.

– Да вы, ребята, сладкая парочка.

И это не было вопросом.

– Не знаю. – Я немного поразмыслил. – То есть да. Парочка.

– То-то мне показалось, что вы уж очень уютно устроились возле печки… – Олли широко улыбнулась. – Джей, так ведь это здорово! И Асси такая классная… чем больше я ее узнаю, тем больше она мне нравится.

– Да, это она умеет.

– Тогда почему вы скрывались и вели себя, будто просто друзья?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Может быть, мне не хотелось вызывать неловкость. Я про вас с Сетом. Если бы мы с Асси принялись обниматься-целоваться…

– …то мы с Сетом могли бы прийти в ужас, – закончила она за меня. – Наверное, именно поэтому мама с папой никогда не проявляли при нас свои чувства.

– Ты о чем?

Мы постоянно ловили их целующимися на кухне, обычно перед полной раковиной грязной посуды. Когда тебе десять, это кажется отвратительным. В двенадцать ты закатываешь глаза и требуешь прекратить. К четырнадцати перестаешь обращать внимание. А теперь, задним числом…

– Вот именно! – прервала мои мысли Олли. – Ничья психика от этого не пострадала, верно? – Она помолчала. – Кроме того, не думаю, что я нравлюсь Сету… в таком смысле.

– Шутишь?

– Нет. Можешь сэкономить мне поездку в «Хэппи Джекс» и десятку и просто притвориться, что мы там? Расскажи мне. – Она посмотрела на меня серьезно, без щенячьих глазок. – Пожалуйста.

– Ну если под «таким смыслом» ты имеешь в виду, что парень считает тебя милой, умной, забавной и испытывает к тебе романтический интерес, то… да, ты нравишься Сету в «таком смысле». – Я пожал плечами. – Правда, он слишком плохо знает, какая ты на самом деле, но это уже его проблемы.

– Тогда… гм… почему…

– Почему он не показывает свои чувства? Давай посмотрим. – Я принялся загибать пальцы. – Ты в девятом классе, а он в одиннадцатом. Он друг твоего старшего брата, так что, допустим, ему неловко. Ты модница, а он всю жизнь ходит в джинсах и футболке и поэтому, быть может, чувствует себя не в своей тарелке или недостойным тебя. А еще, сдается мне, ты его никак не поощряла, и, вполне вероятно, он боится быть отвергнутым. – Я откашлялся. – Ну и раз уж мы вроде как обязаны говорить только правду, возможно, я его попросил к тебе не клеиться.

– Что?!

– Так ведь я за тобой присматривал!

Пришлось рассказать Олли, как я взял с Сета обещание не приставать к ней – и почему.

– Впрочем, уверен, мы в любом случае уже нарушили договор.

– Почему?

– Потому что на днях, во время одного из наших регулярных разговоров о мисс Оливии Дивер, Сет выдал, мол, да, есть вероятность, что когда-нибудь он подумает о тебе в «таком смысле».

– А сделай мне одолжение?

Если бы я не был за рулем, то скрестил бы руки на груди и прищурился.

– Какое?

– Объясни. Ему. Что обещание больше недействительно.

– Прикалываешься?

Она покачала головой:

– Черт возьми, да я серьезна, как сердечный приступ.

Вот это да! Я тут же затормозил.

– Ты чего? – удивилась Олли.

Вместо того чтобы ответить, я отправил сообщение, а затем передал ей свой телефон:

бро, думаю, ты и так знаешь, но чисто для ясности: твое обещание не клеиться к моей вредной сестренке отныне недействительно (хотя даже не знаю, кто в здравом уме захочет к ней подкатить). лети на волю, птенчик, но не говори, что я тебя не предупреждал

Олли вернула мне телефон.

– Спасибо, Джей, ты отличный брат.

– Запомни этот момент. – Я немного помолчал. – Но сдается мне, что с меня все равно причитается. За, гм… – я показал себе за спину, в сторону дома Асси, – ну, ты поняла.

– Чего?.. – Олли посмотрела на меня так, будто вопрошала: «Кто? Я?», но в ее глазах читался намек на прищур.

– Заткнись, – сказал я.

– Сам заткнись! – Она кивнула на мой телефон. – В любом случае спасибо. И мне кажется, мама бы одобрила…

Вообще-то, мне нравится думать о маме – если вспоминать только хорошее. Отчасти поэтому я так скучаю по ней. Она меня понимала. Меня, мои закидоны и то, как работают мои ненормальные мозги. Всякий раз, когда я оказывался в незнакомой ситуации или под напряжением – например, в первый день в средней школе, или в новой футбольной команде, или типа того, – мама находила способ меня успокоить. И это было здорово.

Но когда кто-то предлагает мне «поговорить об этом», обычно он имеет в виду «расскажи, как твоя мама умерла». А вот это совсем не здорово.

Потому что я там был. И был единственным, кто при этом присутствовал. Отец пропадал в больнице целыми днями, а нас время от времени привозил проведать маму. (Обычно визит сводился к тому, что мы шли в больничную столовую и вместе ужинали, так как готовить дома никому не хотелось, а затем заходили к маме, после чего отец отвозил нас домой. Половину времени мама спала, и мы понимали, что будить ее не следует: только во сне она не испытывала боли.)

В тот пятничный вечер в больницу приехали только я и отец. Олли осталась ночевать у подружки, она часто так делала с тех пор, как мама заболела. У отца были какие-то дела, я даже не помню, какие именно, и он предложил сначала отвезти меня домой. Но мама не спала, и я сказал отцу, что останусь с ней и дождусь его, а потом мы поедем домой вместе.

Около девяти вечера я разговаривал с мамой в ее палате – обо всяких глупостях вроде того, как привыкаю к школе. Мама стала уставать. Я знал эти признаки… она начинала меньше говорить и больше слушать, потом просто кивала в ответ на мои слова и наконец засыпала.

Только сегодня все было по-другому.

Она тяжело дышала. Так говорят настолько часто, что фраза превратилась в штамп, но большинство людей не знает, как оно выглядит на самом деле. Если хотите испытать, каково это, лягте на спину и попросите кого-нибудь положить вам на грудь мешок цемента. А теперь дышите. Ну или попробуйте подышать.

Вот что происходило с мамой. Казалось, все ее силы уходили на то, чтобы вдохнуть воздух, который тут же выталкивало из ее легких.

Я испугался и вскочил.

– С тобой все в порядке? – Пожалуй, это была самая большая глупость, которую я ляпнул когда-либо в жизни.

Мама взяла меня за руку:

– В порядке. – Она сделала еще пару странных вдохов. – Я люблю тебя, Джей… – вдох – И Олли… – вдох – И вашего папу… – вдох – Очень люблю…

– Я знаю, мама. Мы тоже тебя любим.

Она не ответила. Ее внимание было полностью сосредоточено на дыхании – как у человека, старающегося сделать пятьдесят отжиманий, но застрявшего на сорока девяти и прилагающего отчаянные усилия, чтобы поднять себя в последний раз.

Я запаниковал.

– Мама!

– Пожалуйста… – вдох – не… – вдох – забывайте меня.

Я молча смотрел, как она пытается вдохнуть еще раз.

– Обещай мне…

Я яростно закивал:

– Обещаю, мама. Обещаю! Но ты не можешь…

Она посмотрела на меня и сделала последний тяжелый вдох.

Пятьдесят.

Где-то в глубине сознания я услышал, как зазвенел звонок и запищал аппарат, а затем в палату ворвалась медсестра, за ней еще одна, но я едва обратил на них внимание. «Она ушла», – повторял тихий голосок в голове. «Она ушла навсегда». Спотыкаясь, я вышел в коридор и позвонил отцу. Все вокруг казалось нереальным… руки тряслись так сильно, что мне кое-как удалось набрать номер. Помню, как я стоял там, заливаясь слезами, – а рядом на стуле сидел какой-то парень, – и наконец я выпалил: «Папа, мама умерла». Всего три коротких слова.

А потом я вернулся в ее палату, куда уже пришел врач и установил официальное время смерти. Вы знаете какое.

Вот о чем я думал перед тем, как зазвонил телефон. (Вообще-то, я лежал в постели, пытаясь не думать об этом, когда понял, что приближается вторая годовщина смерти мамы. И вот теперь не думать о ней стало совершенно невозможно.) Мой взгляд скользнул к экрану. Асси.

Я натянул одеяло на голову, включил громкую связь – но очень тихо – и положил телефон прямо перед собой.

– Привет, – шепотом сказал я.

– Привет, – тихо ответила она. – Ну и…

– Ну и?..

– Гм, ты как?

– Хорошо.

– Врешь.

– Ладно, ты права. Когда ты позвонила, мне было не очень хорошо.

– Почему? Из-за нас? Из-за того, что случилось сегодня вечером?

– Что? Нет! На самом деле ты – это самое удивительное, что случалось со мной в жизни.

Асси затихла.

– Ну и?..

– Ну и… – Я сделал вдох, а потом медленно выдохнул. – У меня тут кое-что произошло, и я думал о маме. О том, как она умерла. Я пытался выбросить эти мысли из головы, когда ты позвонила.

– Прости. Правда…

– Спасибо, но не стоит извиняться. Когда я посмотрел на телефон и увидел, что это ты звонишь, мне вдруг полегчало. – Я откашлялся. – А у тебя как дела? У нас не было возможности поговорить после…

– После наших исследований?

– Да. Именно. Но сначала я должен предупредить, что лежу в кровати в темноте и разговариваю по громкой связи. Под одеялом, чтобы больше никто не услышал. На случай, если тебе интересно знать.

Она засмеялась:

– С ума сойти! Я делаю то же самое!

Асси помолчала, а когда медленно заговорила вновь, я услышал улыбку в ее голосе.

– Ну и… да…

– Согласен. Да…

– Ну и?..

Да и к черту!

– Ладно, я буду первый. – Я словно вернулся обратно в «проезд правды», вот только говорить в темноте, под одеялом, оказалось гораздо проще. – Сегодняшний вечер был просто улет. После того, как мы все прояснили в «Хэппи Джекс», я имею в виду. И на вечеринке тоже. – Я помолчал. – И наверное, это прозвучит глупо, но я начал по тебе скучать, как только ты вышла из машины.

– И вовсе не глупо, – очень тихо возразила Асси. – Честно говоря, я безумно рада это слышать, потому что сама едва не набросилась на тебя прямо там. По той же самой причине. Если бы не твоя сестра…

– Она знает.

– Правда?

Я засмеялся:

– Сдается мне, она о чем-то подозревала еще до того, как мы сами поняли. В любом случае я ей все рассказал по дороге домой.

– Рассказал что?

– Что мы вроде как сладкая парочка.

Асси фыркнула:

– Как старомодно!

– Знаю, но Олли сказала именно так, поэтому… – Я начал терять нить. – Да какая разница, как это называть, если ты не против? Я имею в виду, не против самой идеи. Если мы, как бы это, вместе?

– Угу. То есть да, безусловно. И мне даже нравится слово. – Она снова затихла, но совсем по-другому. – В смысле, если подумать обо всех возможных конфигурациях парочки, то оно как-то даже… бодрит.

Ей-богу, нет ничего более сексуального, чем умная женщина!

Глава 30

И на этом языке следует предлагать объективу то, чем в конечном счете должна заниматься фотография, – время, место и творения человека.

Доротея Ланж

– ЕСТЬ ХОЧУ! – ЗАЯВИЛА ОЛЛИ С ЗАДНЕГО СИДЕНЬЯ.

На мгновение я вспомнил о наших семейных поездках, когда мы все вчетвером ехали по шоссе – иногда на этой же самой машине – и каждый час кто-нибудь заявлял, что ему немедленно требуется еда или туалет.

– Кто еще? – спросил я.

– Я бы не отказалась от кофе, – ответила сидевшая рядом со мной Асси.

Я глянул на Сета в зеркало заднего вида. Он пожал плечами:

– Можно и перекусить.

– В Соледаде есть кофейня и куча закусочных, рядом с трассой, – сказал я.

– Ты прав, – через несколько секунд подтвердила Олли, глядя в телефон. – Откуда знаешь?

– Мы с отцом много раз так ездили и всегда там останавливались. Это место как раз на середине пути и к тому же прямо у дороги.

– Отличный план!

Кстати, о планах. Первой задачей квеста были деньги. Когда я окончательно решился и начал смотреть объявления в интернете, то натыкался на самые разные цены. Такие экземпляры не заносили в стандартный справочник по ценам на подержанные транспортные средства, поэтому каждый продавец просил столько, сколько считал нужным, – начиная от «дорого» до «вообще забудь».

К счастью, все зимние каникулы я вкалывал как ненормальный, и это немного помогло. Если сложить заработанное, наличность и мои сбережения в банке, можно было наскрести несколько тысяч долларов. Олли, скорее всего, согласилась бы внести свою долю, если бы я попросил, но она и так постоянно сидела на мели – по сравнению с ней я казался просто богачом. Быть модницей очень недешево.

Чтобы разобраться со второй задачей квеста, мне предстояло научиться водить мотоцикл. Я пересмотрел все, что мог, в интернете, а затем начал искать кого-то, кто мог бы меня поднатаскать. Далеко ходить не пришлось: выяснилось, что Николь, старшая сестра Сета, ездит на мотоцикле. Лишних денег у меня не было, поэтому я отправил ей портреты, которые сделал для Олли, Софии и Хлои, и предложил устроить фотосессию в обмен на несколько уроков вождения. И Николь согласилась.

Когда она сказала, что мне уже можно водить, я безумно обрадовался, но потом Николь добавила:

– Я имею в виду, тебе можно выезжать на дорогу и учиться. С натяжкой можно. Поэтому какое-то время не лихачь, старайся не ездить в темноте и не бери пассажира. И ради бога, держись подальше от скоростных трасс: там не место новичкам.

Я молча кивнул, мол, понял.

А третьей задачей была вылазка на выставку британских ретромотоциклов, которая проходила в самом конце зимних каникул – в выходные перед началом семестра. Отец мог попросить меня поехать с ним, как мы обычно делали, но ему пришлось отправиться в Лос-Анджелес на конференцию по работе. Когда-то он мотался в командировки три-четыре раза в год, но после смерти мамы перестал – и это стало его первой поездкой за два года.

Осознав, что моя безумная идея и правда может воплотиться в жизнь, я тут же поговорил с Сетом, и мы составили план: я отвезу нас двоих туда, а потом он пригонит машину обратно. Плюс мои уроки вождения с Николь – вот и весь план. Ничего сложного. Но потом Олли прознала о наших намерениях и сразу заявила, что отправится с нами. Вот же черт! И разумеется, Асси тоже пронюхала и потребовала взять ее с собой – ну кто бы сомневался! В результате получилось целое путешествие.

Добравшись до места, я понял, что помощь девчонок нам совсем не помешает. Когда мы приезжали на выставку с отцом, то проводили на ней весь день, рассматривая каждый мотоцикл. На этот раз все было по-другому. Мне вовсе не хотелось убить столько времени, разглядывая старые железки, остальные, к слову, интересовались ими еще меньше. К тому же нам предстояло потратить минимум три часа на обратную дорогу в Виста-Гранде, поэтому моя задача состояла в следующем: найти, что нужно, и уехать домой.

Но мероприятие проходило в громадном выставочном центре в Сан-Хосе, куда съехались тысячи людей, собравшихся посмотреть на бесчисленное множество мотоциклов. Можно было ходить там часами и увидеть далеко не все.

Перед отъездом я сфотографировал плакат в гараже. И показал его на телефоне, когда мы зашли в выставочный центр:

– Вот что мы ищем.

Это был классический британский одноцилиндровый мотоцикл середины века – «441 Виктор-Спэшл», выпускавшийся компанией «Би-эс-эй» с середины до конца 1960-х годов, – с желтым бензобаком. Идеально желтым. Я отправил картинку всем остальным и объяснил, что на ней изображено.

– Есть хорошая новость: их все делали желтыми, – добавил я. – То есть если бензобак не желтый, то это не оно. А на любой мотоцикл с желтым бензобаком надо посмотреть повнимательнее.

– А давайте разделимся и осмотрим разные части выставки? – предложила Асси. – Мы тебе сообщим, если что-то найдется.

– Отличная идея! Все согласны?

Остальные кивнули, и мы разошлись каждый в свою сторону. Я принялся бродить вдоль рядов мотоциклов. И через какое-то время начал понимать, что в них нашел отец. Дело было не в технических характеристиках, надежности и прочих практических штуках. С такой точки зрения мотоцикл Николь – средненький «судзуки» – запросто бы побил любой из выставленных байков, но выглядел он как обычный механизм. А эти больше походили на произведения искусства.

Но, к сожалению, среди них не было того конкретного произведения искусства, которое я искал. После часа блужданий мы встретились, чтобы пообедать. Взяли бургеры и буррито и уселись за длинный стол.

– Есть новости? – спросил я у Асси, опускаясь на стул рядом с ней.

– Нет. По крайней мере, по поводу мотоцикла. Но мы с Олли немножко поболтали.

Я глянул в сторону Олли и Сета, устроившихся через пару столиков от нас.

– О чем?

Асси ухмыльнулась:

– Не о тебе, если ты об этом переживаешь.

– Я не переживаю. – Я переживал. – Тогда о чем?

– О твоей маме в том числе.

В голове пронеслись сотни мыслей, но все они приводили примерно к одному и тому же.

– Я рад. И удивлен. Обычно она не хочет разговаривать о маме.

Асси странно на меня посмотрела:

– Олли сказала, это ты подкинул ей идею поговорить со мной.

– Ну… да. Мне пришло в голову, что вы вдвоем могли бы… – Я потерялся и пожал плечами.

– Понимаю, о чем ты. Ты хороший брат. И хороший парень. – Асси взяла меня за руку. – Потеря мамы сильно повлияла на Олли… Она просто умеет скрывать свои чувства. Может, именно поэтому твоя сестра ударилась в моду, а еще в учебу. Чтобы некогда было грустить…

Я подумал об отце, ремонтирующем в гараже старые вещи. Потом о самом себе, стоящем на углу вечер за вечером, с камерой в руке, в поиске… непонятно чего.

– Есть у меня теория, что у каждого человека имеется какая-то пустяковая сверхспособность, – сказал я. – Возможно, одна из твоих сверхспособностей – это вносить ясность. Помимо всего прочего.

Я посмотрел вокруг, потом наклонился поближе к Асси:

– Похоже на нелепый фантастический фильм, в котором мы вернулись в школьную столовую, только все стали гораздо старше.

Асси оглядела толпу. Мы тут явно были самыми молодыми.

– Интересно, кто из них Кеннеди Брукс средних лет?

Я присмотрелся.

– Да вот же она!

И показал на женщину под сорок или пятьдесят, которая изо всех сил старалась выглядеть моложе: одета как двадцатилетняя девчонка, накрашена как подросток, а волосы обесцвечены сильнее, чем у Олли. С женщиной был мужчина ей под стать: он втиснулся в кожаную куртку, которую, видимо, носил еще в школе.

Асси засмеялась:

– Точно, а с ней Бил Уилсон! – Что-то привлекло ее внимание, и она замолчала. А потом прошептала: – О господи! – и потянула меня за рукав. – А вот и мы.

Асси смотрела на пожилую пару лет семидесяти, если не больше. Они сидели среди толпы людей, но замечали только друг друга. Старик помог старушке развернуть бутерброд, и они начали есть, потом она пошутила и вытерла ему рот своей салфеткой, и оба засмеялись.

На глаза у меня навернулись слезы. Я наблюдал за пожилой парой и думал о своих родителях, о том, что у них никогда вот такого не будет, они не смогут постареть вместе, а еще думал о нас с Асси…

Я взял ее за руку. Мне хотелось сказать что-то, но горло перехватило, поэтому я просто смотрел на Асси, сжимая ее ладонь. Она сжала мою в ответ и кивнула. Мы будто разговаривали без слов. Потом Асси помахала рукой перед глазами и отвела взгляд.

Примерно через час безуспешных поисков мне наконец пришло сообщение от Олли:

Джей, кажется, я его нашла!!! западный холл 2-й ряд сзади. отличный. надеюсь, ты накопил денежек

Я дошел до конца своего ряда и отправился к указанному месту.

Олли оказалась права. Действительно отличный мотоцикл. Я слышал от отца о «полном восстановлении», но лишь теперь понял, что это означает. Мотоцикл выглядел так, словно только сошел с конвейера, хотя ему было уже больше полувека. Но и цена, разумеется, соответствовала. Мне такой никак не потянуть.

Я порядком расстроился и подумал, что нам пора собираться и ехать домой, но тут пришло сообщение – от Асси:

это он? я в дальнем углу справа. похоже, можно поторговаться…

Она прислала фотку. Да, модель была та самая.

он! уже иду

Подойдя ближе, я пожалел, что увидел идеальный мотоцикл, потому что этот сильно тому проигрывал. Не то чтобы он казался сломанным, помятым или типа того. У него все было на месте, запчасти оригинальные, если судить по плакату. Просто выглядел мотоцикл так, словно на нем действительно много ездили, а перед выставкой просто окатили из шланга – в отличие от первого, который будто прибыл сюда прямиком из музея.

Осмотрев байк, я повернулся к сидящему поблизости владельцу и понял, почему Асси решила, что с ним можно поторговаться. Он совсем не походил на ковбоя-миллионера, продающего супервылизанный мотоцикл. Скорее выглядел как мой отец, когда тот по субботам возится в гараже со своей рухлядью. Вокруг стояло еще несколько байков – по большей части тоже заметно потрепанных.

– А он на ходу? – спросил я.

Мужчина кивнул на табличку:

BSA 441 VICTOR SPECIAL

ОРИГИНАЛ

ПОЛНОСТЬЮ ИСПРАВЕН

Я кивнул и нагнулся, чтобы рассмотреть мотоцикл поближе. Хотя не имел ни малейшего представления, на что, собственно, смотреть. В основном я просто тянул время, размышляя, стоит ли на такое подписаться. И чем больше я думал, тем сильнее крепла моя уверенность. Даже если забыть о цене, в определенном смысле этот мотоцикл подошел бы отцу куда больше. Ему ведь не нужен готовый музейный экспонат. Отец бы захотел сам засучить рукава и заняться реставрацией, «сливаясь с машиной в единое целое», как он всегда говорит.

Да и цена различалась. Сильно. За второй просили три тысячи долларов – меньше половины суммы, которую хотели за первый. И денег хватало, хотя и впритык. (Я был рад, что провел несколько последних недель в кинотеатре, продавая попкорн. Вот уж не ожидал! Но сейчас каждый доллар был на счету.)

В конце концов я оторвался от мотоцикла. Ко мне подошла Асси.

– Что думаешь? – тихо спросила она.

– Надо признать, ничего лучше мне, скорее всего, не найти. Я посмотрел на другой, полностью восстановленный, но за него просят семь с половиной тысяч.

Асси глянула на меня:

– Если хочешь, я могу одолжить тебе немного, и, может быть…

– Спасибо за предложение, но нет. К тому же для отца половина удовольствия заключается в реставрации.

– Значит, ты хочешь взять этот?

– Думаю, да, – кивнул я. И вдруг понял, что так и есть.

– Тогда предложи две семьсот.

Так я и сделал – с условием, что байк заведется и нормально поедет, – и хозяин согласился. Мы выкатили мотоцикл во двор, чтобы опробовать, и я заметил первое серьезное отличие от «судзуки» Николь: отсутствие электрического стартера. Владелец вставил ключ и произвел сложную последовательность действий: нажал тут, потянул там, что-то покрутил и в конце концов несколько раз топнул по кикстартеру – и мотоцикл ожил.

Асси тут же протянула ко мне руку и, перекрикивая рев двигателя, потребовала:

– Давай ключи от машины.

Я протянул ей ключи.

– Скоро вернусь! – сказала она и была такова.

Хозяин заглушил двигатель.

– Нужно бумажки подписать, – кивнул он в сторону выставочного центра.

Мы вернулись, оформили документы, и я отдал деньги. А когда со всеми формальностями было покончено, попросил:

– Научите меня его заводить.

Мужчина выдал мне совершенно непонятные инструкции о подкачке топлива, толкателе клапана и верхней мертвой точке, а затем, увидев мое недоумение, просто сказал:

– Когда доберешься до дома, посмотри на «Ютубе», там куча видео о том, как заводить таких старичков.

– Если не заведу его сейчас, то вообще домой не попаду.

– Так ты без грузовика?

Я покачал головой:

– Домой возвращаюсь на мотоцикле.

– И куда едешь?

– В Виста-Гранде.

– Да ты, парень, надо признать, не из трусливых. – Мужчина вздохнул и ткнул пальцем в сторону выхода. – Пойдем.

Завести мотоцикл оказалось куда сложнее, чем газонокосилку, – единственный двигатель, который я когда-либо заводил вручную. Мне понадобилось немало времени, чтобы освоить процесс, но я не отпускал от себя бывшего владельца, пока не завел мотоцикл дважды. После третьего раза он, отсалютовав мне двумя пальцами, сказал:

– Пойду обратно к своим байкам, – и ушел.

Я решил прокатиться по парковке, прежде чем ехать искать остальных. И тогда осознал, что британцы не только ездят по неправильной стороне дороги, но и педали размещают неправильно! Рычаг переключения передач и педаль заднего тормоза поменялись местами! А поворотников и вовсе не было.

Когда мне все же удалось уговорить правую ногу не тормозить, а переключать передачу, то выяснилось, что у этого мотоцикла не шесть скоростей, как у «судзуки» Николь, а всего четыре – и расположены они гораздо дальше друг от друга.

Ох ты ж черт, по дороге домой мне предстоит многому научиться…

И тут из задних дверей выставочного центра вышла Асси. Она держала в руке мой шлем, который, должно быть, забрала из машины. А в другой руке у нее был второй шлем. Заметив, что я смотрю на него, Асси объяснила:

– Только что купила на выставке. Я еду с тобой.

– Не стоит. Я толком не знаю, как работает эта штуковина, и с трудом могу ее завести, а переключатель передач и тормоз перепутаны местами.

– В таком случае мне точно нужно поехать с тобой.

– Спасибо, но будет лучше, если ты вернешься домой с Олли и Сетом, потому что…

– Они уже отчалили, – перебила она. – Я им велела выезжать, как только отдала ключи от машины. Сказала, что увидимся сегодня вечером у Сета. – Асси подняла свой шлем и ухмыльнулась. – Поехали!

Глава 31

Нужно использовать камеру так, словно завтра вы внезапно ослепнете.

Доротея Ланж

ПОНАЧАЛУ ПРИСУТСТВИЕ АССИ ЗА СПИНОЙ ПРИВОДИЛО меня в ужас. Я никогда раньше не ездил с пассажиром, и мне понадобилось время, чтобы приноровиться к лишнему весу. А еще меня пугали повороты – пока я не сообразил, что могу просто прибавить газу и наклониться в нужную сторону, как обычно. Однако все неудобства легко компенсировало то, что Асси, сидя позади, крепко меня обнимала. Уж к чему, к чему, а к этому я привык моментально. Только вот лететь по 101-му шоссе в одной футболке было совсем не уютно. Асси не взяла ничего теплого, и я отдал ей свою куртку. Так что обнимашки приносили вполне реальную пользу.

Отдельное удовольствие добавляла жесткая подвеска: я не ожидал, что мы будем чувствовать каждую кочку на дороге. А еще мотоцикл трясло. Слева у него было зеркальце, но на скорости за двадцать миль в час все начинало так вибрировать, что отражение превращалось в неясное цветное пятно.

Пока мне оформили документы, пока я научился заводить мотоцикл, времени прошло немало, поэтому выехали мы поздно. Примерно через час пути солнце зашло и стало холодно.

Я включил фары – и выяснил кое-что новое: электрика до современных стандартов недотягивала. Чем быстрее я ехал, тем ярче светила передняя фара, но стоило сбавить газ, и оставалось лишь тусклое желтое свечение. К счастью, двигаться приходилось довольно быстро, чтобы не отставать от потока машин на шоссе, и на полной скорости я почти видел дорогу.

Пока не начался дождь.

Сначала лишь слегка накрапывало, и я решил, что он скоро закончится, поэтому не стал останавливаться. Ну, можно смело вычеркивать синоптика из моего личного списка возможных профессий, потому что чем дальше мы ехали, тем сильнее лило, и в итоге дождь превратился в ливень. К тому же двигаться по шоссе становилось все труднее. И не потому, что машин прибавилось, просто теперь чуть ли не половину из них составляли большие грузовики.

– Плохо дело! – крикнула Асси сзади.

Я кивнул, но мы ехали черт знает где – в темноте, под дождем, – и никакого укрытия было не видать. Мне показалось, единственный вариант – продолжать путь, высматривая заправку, закусочную или еще что – лишь бы там получилось спрятаться от дождя.

Мы были в конце длинного спуска, я ехал в правом ряду, держась в паре сотен футов от фуры впереди, так как из-под ее колес с мокрой дороги летело все подряд.

Слева от нас двигался еще один большой грузовик – с кузовом, закрытым брезентом. Может, у машины зеркала были неисправны, или водитель не заметил нашу тусклую фару под дождем, или он был пьян, или еще что – но грузовик вдруг начал съезжать на нашу полосу. И не просто слегка пересек разделительную линию, а прямо-таки вперся в наш ряд, будто нас там вообще не было! Все произошло очень быстро. Я не успел нажать на тормоза – возможно, это спасло нам жизнь, потому что сзади ехала машина, – и просто свернул с дороги, чтобы этот придурок нас не снес. На скорости шестьдесят миль в час.

На грунтовой обочине мотоцикл дико затрясло по кочкам. Мне ничего не оставалось, кроме как держаться за руль, Асси же мертвой хваткой вцепилась в меня. Я вообще не видел, куда летит байк. Мы проскочили через глубокие рытвины и пару кустов, прежде чем мне удалось справиться с управлением и остановиться.

– Ты в порядке? – заорал я, перекрикивая ливень.

Асси кивнула.

Я показал на дорогу впереди.

– Это эстакада?

– Не знаю. Вполне может быть.

– Ладно, держись.

Дождавшись момента, когда позади не было видно света фар, я выехал обратно на дорогу. Под эстакадой мы остановились, и я снял шлем.

– Ну охренеть! – Прийти в себя у меня пока не получилось. – Уверена, что ты в порядке?

– Все нормально. – Асси слезла с мотоцикла и посмотрела на меня. Спереди моя одежда промокла насквозь. – Да ты же весь продрог!

Пока я пытался придумать остроумный ответ, она достала телефон.

– В трех милях отсюда есть мотель. Нам нужно добраться до теплого и сухого места.

Спорить желания не было: я так замерз, что не чувствовал ни рук, ни ног.

– Постарайся взять комнату рядом с прачечной, – сказала Асси, когда мы нашли мотель. Она кивнула в сторону небольшого торгового центра рядом. – Кажется, там есть аптека… Схожу куплю кое-что. Тебе ничего не нужно?

– Гм, чистая пара трусов не помешала бы – после того как тот грузовик въехал на нашу полосу!

– Это точно… Отправь мне номер нашей комнаты. – Она чмокнула меня. – А потом полезай в душ и согрейся. И оставь мокрую одежду за дверью ванной.

Нашей комнаты…

Когда я вошел в двери мотеля, пожилой мужчина за стойкой посмотрел на меня с сомнением, но после моих объяснений о поездке на мотоцикле и ливне внезапно проявил радушие.

– У меня у самого «харлей», «фэт-бой», – пояснил он. – Но в такую погоду я бы на нем ни за что не стал кататься. А у тебя какой?

Да какая на фиг разница? Я тут скоро сдохну…

– «Би-эс-эй Виктор-Спэшл».

– Четыреста сорок первый? Шутишь?!

Я помотал головой.

– Ты серьезно?! Я должен на него посмотреть!

Он обогнул стойку и направился к дверям. Я ушам своим не поверил: перед ним тут стоит человек, промокший до костей, а ему лишь бы поглазеть на какую-то дурацкую железяку!

– Надо же… – заговорил он, увидев мотоцикл, – когда я был маленьким, именно этот байк мы все и хотели. А у тебя он есть – с ума сойти! И тебе даже хватило смелости ехать на нем по шоссе! – Он засмеялся, как будто в жизни ничего смешнее не слышал. – Да еще ночью! Под проливным дождем!

Ха-ха, черт возьми!

– Ну да, такой вот я гениальный гений. Гм… так комната у вас есть? Мы порядком замерзли и…

Он наконец включил мозги и направился обратно к стойке.

– Ох, извини. Конечно, сейчас мы вас устроим.

– Возле прачечной можно?

– Да без проблем.

После этого он вел себя довольно дружелюбно. Не стал интересоваться моим возрастом, выяснять, кто такие «мы», и не попросил документы. Просто дал заполнить форму и велел не переживать, когда я сказал, что не знаю номер своего мотоцикла.

– Вряд ли сегодня вечером здесь окажется второй такой же! – со смехом добавил он.

Добравшись до комнаты, я отправил Асси сообщение:

номер 112, рядом с прачечной. я оставлю дверь незапертой

отлично! а микроволновка есть?

да. пошел в душ, скоро увидимся

пока!

Через десять минут я почувствовал, что, возможно, все-таки останусь в живых. Поначалу кожу покалывало и жгло даже от едва теплой воды, но постепенно я приспособился к более высоким температурам и начал оттаивать. Стоило мне ощутить себя наполовину человеком, мои мысли обратились к… ну вы понимаете. Конечно, я был радостно взволнован, но в то же время безумно нервничал.

Подумать только, мы будем в комнате мотеля. Вместе. Ночью.

Черт, для меня это совершенно неизведанная территория. Чего ожидает Асси? Чего ожидаю я сам?

Выбравшись из душа, я вытерся, обмотал полотенце вокруг пояса и вышел из ванной – и уткнулся лицом в сверток.

– Держи, – сказала Асси. – В полотенце ты выглядишь очень мило, но, по-моему, это подойдет лучше.

Я разорвал пакет и достал белый махровый халат.

– Извини, взяла самый дешевый.

– Да нет, все нормально.

Я взглянул на Асси – с нее тоже текло ручьями – и кивнул на ванную:

– Залезай под душ и согрейся.

Асси не пришлось уговаривать. Она зашла, затем приоткрыла дверь и отдала мне свою мокрую одежду.

– Твои вещи по соседству, в сушилке. Может, положишь и мои туда же? На туалетном столике лежит мелочь…

– Без проблем.

Я надел халат, отнес ее вещи в прачечную и бросил в сушилку. Вернулся в комнату и посмотрел, что накупила Асси. К тому времени, как она вышла из ванной – в таком же халате, как у меня, и с волосами, замотанными в полотенце, – куриный суп был уже разогрет и стоял на столике вместе с разрезанным на половинки бутербродом.

Я отодвинул для нее стул и широким жестом пригласил к столу, словно официант в дорогом ресторане.

– Суп и бутерброд, миледи? Нет ничего лучше, когда замерз и проголодался. – Я перестал изображать официанта. – По крайней мере, так всегда говорила мама.

– Думаю, она была права, – ответила Асси и вместе со мной принялась за еду.

Должно быть, мы и впрямь нагуляли аппетит, потому что на пару минут оба замолчали.

– А какой она была? – наконец заговорила Асси.

– Кто? – рассеянно спросил я, все еще слишком сосредоточенный на еде.

– Твоя мама.

Пришлось перестать жевать.

– Гм… – Я положил пластиковую ложку. – Ну… она была замечательной.

Асси приподняла бровь:

– Об этом я догадалась – глядя на то, как она тебя воспитала.

Я молчал, пока Асси не посмотрела на меня тем самым взглядом, который я запечатлел на портрете. От такого не спрячешься.

– Ну… Представь, что ты в чужой стране. Не в туристической поездке, а живешь там. Постоянно. Только никто из местных не говорит на твоем языке, а ты не знаешь их языка – и никак не можешь его выучить, несмотря на все усилия. Попробуй вообразить, каково это.

Она кивнула. По-прежнему с серьезным видом.

– Скорее всего, ты чувствовал себя невероятно одиноким.

– А теперь представь, будто есть один человек, знающий оба языка. И он как мостик между тобой и всеми остальными. Может объяснить, что они говорят… и что думают. А еще понять, что ты думаешь, и помочь тебе донести мысли до окружающих.

– Это было бы здорово!

– Да, здорово. Было. – Я помолчал. – Мама у меня была потрясающая. Она тоже жила с синестезией и видела взаимосвязи между абстрактными вещами, цветами там, буквами или цифрами, и понимала, как причудливо иногда работает мой мозг. Но к тому же обладала социальными навыками Олли и всегда могла предложить совет, если я оказывался в неловкой ситуации и не знал, как себя вести. И даже если у нее не находилось подходящего ответа, она все равно давала мне почувствовать, что хотя бы кто-то меня понимает. Что я не одинок.

Асси молча смотрела на меня.

– Поэтому, когда она умерла, – продолжил я, – я не только маму потерял, но и остался без того, кто мог бы мне помочь поговорить об этом. Ну вот как объяснить людям, что мама была для меня самым важным человеком на свете? Моим переводчиком, моим мостиком? На какое-то время я совсем потерялся. А парням о таких вещах говорить не положено… Ну… мы и не говорим.

– Я так понимаю, в результате у тебя не осталось друзей, – тихо сказала Асси. – По крайней мере, настоящих.

Прямо в точку!

– Их у меня и так было немного, и да, не осталось совсем…

Я втянул в себя воздух и рассказал Асси о том, о чем никогда никому не рассказывал. О той ночи, в которую умерла мама. Ничего не скрывая. И попытался объяснить, каково мне было остаться с ней наедине, когда она сделала последний вдох. Я выговорился, и мы оба сидели в тишине, пока Асси собиралась с мыслями.

– Ты столько всего успел за этот год… Твои фотографии. Веб-сайт. «Проект 9:09», который, похоже, зажил собственной жизнью. И… – она пристально посмотрела мне в глаза, – мы тоже.

Я молча кивнул.

– Кроме того, ты обзавелся друзьями. Настоящими друзьями. Теми, кому ты небезразличен. Думаю, твоя мама была бы очень за тебя рада. – Асси помахала рукой перед глазами, и на мгновение ее голос дрогнул. – И… и она невероятно бы тобой гордилась.

Услышав последнюю фразу, я почувствовал громадный ком в горле. И вдруг осознал, что именно это – больше всего остального – мне и нужно было услышать. Почувствовать. Поверить всем сердцем.

И вот оно произошло.

– Лучше тебя никого нет, – сказал я, когда ко мне вернулась способность разговаривать. – А знаешь, чем мама бы гордилась больше всего?

– Чем?

Я стянул Асси со стула, усадил к себе на колени и поцеловал. Учитывая, что одеты мы оба были только в халаты, поцелуй ощущался просто восхитительно.

– Тем, что я с тобой. Уверен, ты бы ей очень понравилась.

Асси опустила взгляд.

– Здесь следует вставить самоуничижительный ответ. – Она слезла с моих коленок и добавила: – Мне нужно позвонить.

Асси ушла в ванную, а я принялся убирать со стола, затем отправил сообщение Олли и Сету, чтобы они не волновались, когда мы не появимся сегодня вечером.

Через пять минут Асси вернулась.

– Я так понял, ты звонила домой?

– Ага.

– Все в порядке?

Она кивнула:

– Я даже не наврала, просто выдала тщательно отредактированную версию правды.

– Не хочу, чтобы тебе попало от мамы. Я и так чувствую себя виноватым из-за того, что ты насквозь промокла и продрогла до костей, да еще и застряла черт знает где. Я толком не понимал, на что подписываюсь, и…

Она подняла руку, останавливая меня.

– Хватит. Я сама навязалась, помнишь? – Она засмеялась. – Расскажу тебе небольшой секрет: когда я садилась на мотоцикл, то вроде как молилась о дожде. Хотя чуть не попасть под грузовик в мои планы не входило. – Ее передернуло. – И кто же знал, что будет такая холодрыга.

– Ты еще не отогрелась? – Я оглянулся в поисках пульта для кондиционера. – Хочешь, прибавлю жару?

Асси покачала головой.

– Обнимешь меня?

Да с удовольствием! В голове пронеслась уйма мыслей.

– Я… я понимаю, что мы встречаемся, и мы вроде как пара, но…

Асси замерла.

– Но что?

– Но я хочу, чтобы ты знала: для меня ты значишь гораздо больше. Неизмеримо больше. Ты… – Я совершенно потерялся, не зная, как выразить свои чувства. – Дело не в том, что ты лучше всех или типа того. Просто ты такая одна. Как множество с единственным элементом.

Асси улыбнулась:

– О, ну раз ты описал это такими соблазнительными математическими терминами…

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. – Пришлось немного отодвинуться, чтобы на нее посмотреть. – Верно?

Она приподняла бровь:

– Так вы говорите, мистер Дивер, что представляете себя в долгосрочных эксклюзивных отношениях только с таким человеком, как я?

– Да, именно это я и говорю. И нет никого такого, как ты. – Я притянул ее поближе. – Есть только ты.

Глава 32

Визуальное отображение жизни – это грандиозное дело, которое практически невозможно завершить.

Доротея Ланж

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, КОГДА МЫ С ОЛЛИ ДОБРАЛИСЬ до гаража Сета, чтобы оставить там мотоцикл, у нас случился интересный разговор. Не о том, где мы с Асси провели ночь. Не о том, что сказать отцу, если, вернувшись в понедельник, он спросит, как прошли наши выходные. Не о том, все ли в порядке с Олли после беседы с Асси про маму. И не о том, что Олли начала распоряжаться Сетом как своей собственностью (хотя напрямую придраться будто было не к чему).

Разговор зашел о мотоцикле.

Который Олли принялась рассматривать, как только я поставил его в дальний угол гаража.

– А знаешь… – протянула она, словно не очень-то хотела поднимать эту тему.

– Что?

– Ну, я думаю, на плакате он прекрасно выглядит и все такое, но…

– Но? – Я был почти уверен, что знаю, к чему она клонит, и все же хотел услышать это от нее самой.

– Но желтый не идеальный, верно? Слегка грязноват. Как будто с примесью коричневого или темно-зеленого?

– Да, – кивнул я. – Согласен.

– Тогда… – На ее лице появилось озабоченное выражение. – Ты не боишься, что папе не понравится?

Теперь уже поздно бояться. Однако вслух я этого не произнес.

– Поживем – увидим.

Позднее, вечером, у меня в комнате случился еще более интересный разговор – с Сетом. Олли ушла по своим делам – чем там модницы занимаются за день перед возвращением в школу, – и я рассказал Сету о своих планах на веб-сайт.

– Что ты хочешь сделать? – удивился он.

– Я хочу прикрыть сайт, – повторил я.

– Но почему? Всё же даже лучше прежнего…

– Вот именно. Он выполнил свою задачу. И теперь стал не нужен.

Сет совершенно не понимал, что на меня вдруг нашло, это было заметно. И, честно говоря, месяц назад я бы тоже не понял.

– Посмотри на это с такой стороны: будь моя мама здесь прямо сейчас, чего бы она хотела для меня? Чтобы я продолжал торчать на дурацком углу, фоткая прохожих до конца своих дней – словно себя наказывая, – или совершенствовался в чем-то еще?

– Да, но…

– Я уже получил от проекта больше, чем ожидал, он позволил мне почувствовать более тесную связь с мамой, чем когда-либо раньше. Пора двигаться дальше.

– Но… – Сет замолк. – Слушай, я не Хелен Лавджой[23], чтобы восклицать: «Подумайте о детках!», но… ты ведь помог многим людям справиться с их собственными проблемами. Точно так же, как проект помог тебе самому.

Я кивнул:

– Есть такое… и ты углядел в нем этот потенциал гораздо раньше меня. Мы можем превратить сайт в «Начни свой собственный „Проект 9:09“».

– Там уже есть страничка с инструкциями, что делать.

– Да, но представь, что весь сайт именно об этом – а не обо мне и моих фотках. Человек туда приходит, чтобы посвятить какой-нибудь творческий проект памяти близкого. И вполне вероятно, нам удастся собрать там некое сообщество единомышленников, которое обеспечит положительную обратную связь и поддержку…

Сет начал кивать: в его голове явно закрутились шестеренки.

– Точно. Можно создать форум, где посетители будут выставлять свои творения, задавать вопросы, искать помощь или вдохновение и так далее. И галерею работ участников, кто чем занимается…

– Вот! Звучит отлично. – Я вспомнил, как расстроился, когда забыл о мамином дне рождения, и как впервые осознал, что мне жизненно необходимо выплеснуть эмоции во что-то. – Кстати… Похоже, у меня есть заголовок для главной страницы обновленного сайта.

– Какой?

– «Заставь свое горе работать».

Эта фраза пришла мне в голову после разговора с Асси о том, как на меня повлиял проект. Использовать скорбь как источник энергии для творчества гораздо лучше, чем отгораживаться от мира… твоя деятельность помогает наводить мосты между людьми. А когда осознаешь, что ты не один в своем страдании – что другие тоже через это проходят, – становится немного легче.

Тут я снова подумал об отце: о том, как он изливает свое горе, возвращая к жизни старые механические вещицы, которые в противном случае были бы безвозвратно утрачены.

И еще я подумал об Олли, с головой ушедшей в моду.

И о Сете, который творит чудеса с компьютерами.

И об Асси с ее романом.

И…

И может быть, о самом себе и своих фотографиях.

– Ты видишь мир не так, как другие, – сказала мне мама, вручая ту книгу. – И она была такая же. Некоторые считают это проклятием, но они ошибаются. – Мама улыбнулась своей неповторимой полуулыбкой. – Это дар. Он делает тебя особенным, и благодаря ему твои работы могут стать уникальными. Если только ты его примешь.

Мне тогда исполнилось четырнадцать, и я понимал далеко не все, что мама говорила, но, когда я пролистывал книгу, фотографии Доротеи Ланж вызывали в душе какой-то отклик.

– Тебе не следует ее копировать, я не об этом, – продолжала мама. – Но может быть, она станет твоим источником вдохновения… Хорошо все, что побуждает тебя выйти из дома и начать фотографировать. – Мама снова слегка улыбнулась. – И если будешь читать внимательно, возможно, она научит тебя видеть без камеры.

В то время я был еще слишком мал, чтобы читать по-настоящему внимательно. Потому что ведь всегда наступит завтра, и послезавтра, и послепослезавтра.

А потом вдруг уже не наступит.

Если бы меня тогда предупредили, что мне остался всего один год с мамой, был бы я внимательнее? Честно говоря, не знаю. Но я точно знаю одно: сейчас я бы отдал что угодно за возможность вернуться обратно, к тому нашему разговору.

Я чувствовал себя довольно странно по пути на английский на следующий день. Ведь на последнем уроке в прошлом семестре мы с Асси игнорировали друг друга и даже не разговаривали – и уж тем более не проявляли дружелюбия. И вот через несколько недель мы в том же самом классе, за теми же партами, с той же учительницей и теми же учениками – только теперь мы разговариваем. И… гм… да, ведем себя вполне дружелюбно.

Учитывая, что я не видел Асси с позавчера – с тех пор, как отвез ее домой после нашей поездки, – мне казалось, мы очень неплохо справлялись: внимательно слушали на уроке, не строили друг другу дурацкие рожи, не переписывались по телефону и не передавали записочки – вообще ничего такого. Однако после урока мисс Монтинелло велела нам задержаться.

– Знаете, – начала она, когда остальные вышли, – я очень рада, что вы наконец разобрались в своих разногласиях…

Я ожидал, что последует какое-то «но», и ошибся. Вместо этого она добавила:

– …и мне кажется, вы неплохо друг другу подходите.

Мы удивились, поскольку никому ничего не говорили.

– Спасибо, – ответила Асси, – но… гм… я не совсем понимаю, о чем вы.

Мисс Монтинелло молча посмотрела на нас поверх очков с таким видом, мол, я вас насквозь вижу, и махнула в сторону двери.

Выйдя из класса, мы с Асси уставились друг на друга.

– Тебе это не показалось немного… хм… пугающим? – спросил я.

Асси улыбнулась:

– Она и в самом деле гуру… а еще я думаю, в глубине души она неисправимый романтик.

В общем, кое-что изменилось, а кое-что осталось прежним. Когда я шел через столовую, чтобы встретиться с остальными за обедом, то услышал самодовольный лукавый голос, который мог принадлежать только Билу Уилсону.

– Ну что? – сказал он мне в спину. – В конце концов я и без твоей помощи попробовал на вкус ту сладкую булочку.

Я резко развернулся к нему. Он сидел вместе с Райли за столиком неудачников.

– Что за хрень ты сейчас сказал?

– Я сказал, что и без твоей помощи попробовал…

– Я тебя услышал! – Мне пришлось его оборвать. – Я имел в виду, в чем смысл того дерьма, которое течет из твоей пасти?

Хорошо, что Сет и Олли уже нашли себе места в другом конце столовой: дело могло плохо кончиться. Черт, судя по жару в теле, я в любом случае не сумею сдержаться. На нас уже оглядывались.

– Я просто сказал, что мы с ней отлично провели время в кино на прошлой неделе, на каникулах. Пожалуй, я ее не столько попробовал, сколько пощупал… – Бил собирался добавить что-то еще, и я сделал шаг вперед, но он вдруг перевел взгляд мне за спину и замер.

– Что тут у вас происходит? – поинтересовалась Асси, подойдя сзади.

– Этот козел несет чушь про Олли. Говорит, будто в кино между ними что-то было.

На каникулах Олли и Асси пару раз ходили в кинотеатр – бесплатно, ведь я там работал, – но мне не было известно, что и Бил там появлялся.

Асси расхохоталась и посмотрела на него сверху вниз.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи мне все в подробностях, герой-любовник. Я там тоже была, помнишь?

Бил поперхнулся:

– Ну конечно, ты будешь выгораживать подружку. Но мы-то знаем, что произошло на самом деле, верно, Райли?

Райли пожал плечами и кивнул. Асси подняла взгляд: приближался Тристан. Она подошла к нему, отрезав его от дружков.

– Эй, – улыбнулась Асси. – Ты ведь тоже ходил в кино с Билом и Райли?

– Э-э-э… да.

– Отлично. Скажи-ка, между Билом и девчонкой, которая была со мной, блондиночкой, – Асси подняла ладонь на уровень плеча, показывая рост Олли, – что-нибудь произошло?

– Э-э-э… нет, – ответил он с растерянным видом. – Кажется, он с вами поздоровался или типа того.

– Или типа того, – согласилась Асси. – Но ведь не было ни поцелуйчиков, ни лапанья?

– Нет! – удивленно помотал головой Тристан.

– Ты уверен?

Он поколебался, затем кивнул, словно решил, что правда доставит меньше проблем.

– Да, уверен. Никто ее и пальцем не трогал.

– Прекрасно!

Асси повернулась к Билу и Райли, которые не проронили ни слова.

– Вы, ушлепки, ведете себя так, что ни одна девчонка на свете на вас и смотреть не станет. Вообще никогда. Так чего вы потом истерите, когда на вас – вот это да! – и правда никто не смотрит? – Она с отвращением потрясла головой. – Вы как будто стараетесь получить премию Дарвина за «наименьшую вероятность передать гены потомству». – Асси обвела взглядом всех троих. – Я понимаю, что вы смущаетесь рядом с девчонками. Между прочим, мы тоже смущаемся. Вот только не надо нас унижать, чтобы попонтоваться перед дружками, иначе так и останетесь девственниками на всю свою коротенькую никчемную жизнь. – Сверкая глазами, Асси наклонилась к Билу: – А ты в курсе, почему меня прозвали АК-47?

Бил пытался прикинуться дерзким, но лицо его раскраснелось, будто он получил оплеуху.

Асси кивнула в сторону Олли:

– Еще раз выкинешь такое и быстренько узнаешь.

Когда мы уходили, я протянул руку, и Асси хлопнула по ней.

– Ну ты даешь! – сказал я. – Я уже который месяц пытаюсь вправить им мозги, а ты до них достучалась за тридцать секунд. Как тебе это удалось?

Она пожала плечами:

– Всего лишь стараюсь разговаривать с людьми на понятном им языке.

Позднее в тот же день, когда я занимался у себя в комнате английским – чтобы не отстать от Асси в задании по чтению, – мне пришло сообщение от редактора «Ви Джи»:

Номер со статьей о тебе выходит завтра. Мы печатаем его сегодня вечером. Если хочешь взять несколько экземпляров, приходи в офис «Вангард» в любое время после 6 часов.

Я все равно собирался проветриться, можно было и в «Вангард» заглянуть. Мне бы пришлось делать крюк, поэтому я решил поехать на машине – и, как оказалось, не прогадал.

Из офиса меня отправили на склад, к выпускающему. Я объяснил ему, что мне нужно, и он указал на десятки пачек, сложенных у бетонной стены.

– Конечно, бери сколько надо.

Я хотел взять газеты четыре, максимум пять, но, просмотрев номер, вернулся к выпускающему.

– Не подумайте, что я сошел с ума, но мне хотелось бы взять пару пачек.

Он покачал головой:

– Тут всего двести экземпляров. Газета бесплатная, но тем не менее… В общем, тебе не кажется, что это уже слишком?

– Так ведь это не для меня, а для раздачи.

И я объяснил ему свою идею.

– Хм… – Он задумался, потом пожал плечами. – Ладно, почему бы и нет? Бери сколько влезет.

Я загрузил газеты в багажник «субару» и проверил время. Да, если поторопиться, еще успею на угол улицы к девяти часам.

Из-за работы на каникулах и всего прочего я уже давненько не снимал в 9:09. Было понятно, что с окончанием проекта таких фотографий больше не будет, и меня это – в основном – устраивало, но почему-то захотелось сделать один снимок на прощание.

Может быть, я просто скучал по тому, как стоял на углу и ждал, что мне преподнесет мироздание. Что-то веселое, что-то грустное или и то и другое? Угадать было невозможно.

Когда сработал будильник, навстречу мне шли две женщины, укутанные от мороза по самые уши.

– Здравствуйте, – заговорил я с ближайшей ко мне. – Не возражаете, если я вас сфотографирую? Мне для школьного проекта, и…

– Ты уверен? – спросила другая.

Что?

Я посмотрел на нее.

Ой…

– Извините, – сказал я, чувствуя себя довольно глупо. – Некоторые люди пугаются, когда я выкладываю правду. Поэтому я сразу начинаю со «школьного проекта», и обычно все соглашаются.

Мисс Монтинелло улыбнулась.

– Ладно, я понимаю. – Она повернулась к своей спутнице. – Это Джеймисон, мой друг из школы.

От этих слов я почувствовал себя примерно так же, как когда отец повысил меня до взрослого.

Спутница мисс Монтинелло положила руку на сердце и кивнула, почти поклонившись.

– Привет, меня зовут Стефани. Друзья Грейс – и мои друзья тоже.

Я кивнул в ответ.

Грейс? Ну надо же…

– Ну, тогда… – Я поднял «Никон».

– Джей занимается фотопроектом, – объяснила мисс Монтинелло. – Он делает потрясающие снимки. Я потом покажу их тебе в интернете. И очевидно, мы наткнулись на него в нужное время, а значит, можем стать его моделями, если нам будет угодно.

Стефани посмотрела на меня и прочитала мои мысли.

– Да, Грейс всегда такая, а не только на уроках. – Она посмотрела на мисс Монтинелло, они безмолвно посовещались, и Стефани повернулась обратно ко мне. – И да, нам будет угодно.

– Отлично! Тогда не могли бы вы встать вон там?

Да, получалась не самая удивительная, оригинальная или энергичная фотосессия. Зато живая, теплая и настоящая. И это было заметно на снимках. Занятый делом, я даже забыл, что мисс Монтинелло моя учительница, – просто сосредоточился на том, чтобы запечатлеть двух женщин, наслаждающихся совместным вечером.

Под конец мисс Монтинелло сказала Стефани:

– Знаешь, наши фотографии могут оказаться на сайте. Насколько понимаю, довольно популярном.

Я покачал головой, продолжая нажимать на кнопку фотоаппарата:

– Тот проект я заканчиваю. Ваши снимки станут последними, – и мысленно прокрутил перед глазами отснятые кадры. Да, кое-что определенно получилось. – Впрочем, почти уверен, что выложу их на главной странице своего следующего проекта – каким бы он ни был.

– Вот как? – приподняла бровь мисс Монтинелло. Она стояла со Стефани бок о бок, а теперь еще и взяла ее за руку, подтянув поближе. Потом посмотрела на меня и кивнула. – Ну, в таком случае…

На следующий день пришлось прийти в школу пораньше, чтобы успеть кое-что сделать до начала занятий. Утро прошло довольно гладко, и я даже активнее, чем вчера, участвовал в обсуждениях на английском (мисс Монтинелло вела себя как обычно – как сверхпедантичная учительница), но к концу урока едва мог сосредоточиться, потому что предвкушал обед.

Мы с Асси вошли в столовую вместе, и я усердно игнорировал стопки «Ви Джи», лежащие на пластиковых стульях возле каждой двери, – чтобы Асси обнаружила их сама. И она заметила их почти сразу. Замерла прямо в дверях и уставилась на газету в крайнем изумлении.

На первой полосе красовался портрет Асси, сделанный в тот вечер в кофейне: монохром в теплых тонах, подчеркивающий ее глаза. Глядя на снимок, я порадовался, что использовал штатив, потому что фотографию напечатали крупно. Портрет не просто поместили на первой странице – он занимал ее всю. Целиком. А внизу было указано название: «Эта девушка не Калашников», фото Джеймисона Дивера.

Асси взяла газету, продолжая рассматривать фото. Затем открыла статью, пробежалась по ней взглядом и вернулась к обложке.

– Ничего себе! – наконец сказала она. – Я сильно смущена, слегка расстроена, и еще у меня кружится голова… и все одновременно. Похоже, благодарить за это следует тебя. – Асси показала мне газету. – Когда ты решил отправить им мою фотку?

– В те времена, когда ты меня то ли терпеть не могла, то ли убить хотела. Не знаю, что ближе к истине.

– Ты имеешь в виду – до рождественской вечеринки у Софии?

Я кивнул:

– Да, за несколько дней до того.

Асси посмотрела на газету в руке.

– Но почему? Мы ведь тогда не ладили.

Оставалось лишь пожать плечами.

– Что никак не влияло вот на это. – Я постучал пальцем по портрету.

К слову о девчонках, которые терпеть меня не могли… Именно в тот момент в столовую вошла Кеннеди Брукс и улыбнулась Асси.

– Приятно, должно быть, видеть свою фотку по всей школе.

Асси, кажется, удивилась, когда Кеннеди с ней заговорила, но все же выдавила застенчивую улыбку.

– На самом деле я только сейчас узнала. – Она глянула на газету. – И да, действительно приятно.

– Что ж, поздравляю. Вас обоих. – Кеннеди кивнула на портрет. – Отличный снимок.

Когда она ушла, мы с Асси уставились друг на друга.

– С ума сойти!

Тем вечером я пошел в гараж и обнаружил отца за генеральной уборкой. Для него это как ритуал: каждый раз, закончив что-то ремонтировать, он полностью вычищает верстак и убирает с него все перед началом нового проекта. Мне не терпелось рассказать, каким он будет, его следующий проект, но мы с Олли решили немного подождать с новостями.

– Привет, пап! Вижу, ты уже закончил с граммофоном?

– Это не граммофон, а фонограф. Он проигрывает не пластинки, а цилиндры. Но да, я его только что опробовал, и он отлично работает.

– Здорово, – кивнул я.

Видимо, отсутствие у меня энтузиазма по поводу древней фоноштуковины слишком бросалось в глаза.

– Присядь, – сказал отец, – я тебе покажу.

Его слова прозвучали скорее как приказ, а не как просьба, я уселся на табурет и замер в ожидании, мысленно ругая себя за то, что вообще зашел в гараж.

Отец поставил отремонтированную штуковину на верстак. Надо признать, выглядела она так, будто ее только что сделали. Даже казалась роскошной – как произведение искусства, выставленное в музее. Дерево словно светилось изнутри, все металлические части сверкали, как новенькие. А еще в ней было что-то неподвластное времени, точно говорившее: «Я была здесь задолго до вас и останусь надолго после».

Мне вспомнилось, с чего все началось: с груды ржавых и грязных деталей, разбросанных на верстаке. Самое удивительное – я и представить не мог, что из них в результате получится. Мое уважение к отцу возросло еще больше, ведь несколько месяцев назад он как-то сумел разглядеть потенциал в куче хлама. И как ему это удается?

Отец принялся вертеть ручку на боковой панели.

– До изобретения пластинок для записи использовали восковые цилиндры. Это фонограф Эдисона, сделанный около тысяча девятисотого года. – Он помолчал. – И да, ты прав, звук действительно далек от идеального. Однако есть в нем нечто особенное. Вот послушай.

Отец достал картонную трубочку.

– В самом начале, пока не придумали способ массово производить цилиндры с записями, копии делали с помощью множества фонографов, которые устанавливали в комнате, где играли музыканты. Только фонографы были настроены на запись, а не на проигрывание. Когда музыканты начинали играть, фонографы разом запускали, потом вставляли в них чистые цилиндры и повторяли все сначала.

Захватив восковой цилиндр пальцами изнутри, отец достал его из обитой тканью трубочки. Цилиндр был светло-коричневого цвета, размером со втулку от туалетной бумаги. Отец показал на очень тонкие линии на поверхности воска.

– Бороздки, в которых живет музыка, в буквальном смысле проделаны энергией звука прямо из горла певца. Песня исполнялась вживую. Ты словно держишь в руках книгу столетней давности с автографом автора – и точно знаешь, что писатель ее касался.

Отец аккуратно вставил цилиндр в фонограф и нажал на рычаг, заводящий пружину.

– «Аве Мария», – пояснил он через плечо, опуская иглу.

Из медного рупора послышался скрежет, затем тонкий звук скрипки в тихом сопровождении фортепиано. «Ладно, – подумал я, – и это все?»

И тут запел женский голос.

О. Боже. Мой.

Звук казался дребезжащим и старомодным, но было в нем что-то настоящее. Будто все нараспашку… Я словно видел, как поет исполнительница. Слышал шелест ее платья, когда она двигалась. И чувствовал то же самое, что чувствовала она. А потом женщина взяла те самые высокие ноты в конце…

Не знаю почему, но я вспомнил о маме. Насколько мне известно, она не пела и не слушала музыку – ни оперную, ни религиозную, ни еще какую-то. И тем не менее этот западающий в душу голос, звучавший через сто с лишним лет, – словно в гараже, рядом со мной и отцом, стояло привидение, – заставил меня ощутить, будто мама прямо тут, с нами.

Когда песня закончилась, отец моргнул, и по его щеке скатилась капля.

– Конечно, звук не идеален, – сказал он, – но порой совершенство переоценивают.

Глава 33

Зритель должен быть готов остановиться, посмотреть еще раз, задуматься.

Доротея Ланж

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ЗА ОБЕДОМ АССИ, ОЛЛИ, СЕТ и я сидели над полным подносом бургеров с картошкой фри, и все шло прекрасно – пока Асси не заявила, что соотношение кетчупа к картошке слишком мало для оптимального потребления.

– Сейчас, – сказал я.

Направившись к буфету, я случайно выбрал дорогу мимо Кеннеди, и, когда оказался рядом, она встала и сама подошла ко мне.

– София говорит, что у тебя с АК-47…

– Ее зовут Асси.

– Ладно, с Асси. В общем, говорят, что вы официально встречаетесь и…

– Кстати, в переводе ее имя означает «прекрасная богиня», – добавил я.

Кеннеди молча уставилась на меня. У нее явно было что-то на уме, но, по крайней мере, она не строила мне глазки, не улыбалась фальшивой улыбкой и не изображала застенчивость.

– Я не покривила душой, когда вчера сказала, что портрет на первой странице «Ви Джи» замечательный.

Она явно была чем-то расстроена.

– Но?..

– Но… – Кеннеди вздохнула. – Но я надеялась, что это буду я… – Она вдруг замолчала, а потом тихо спросила: – Как думаешь, кто вообще сообщил «Ви Джи» о твоем фотопроекте?

Я опешил.

– Ты? Но зачем? – Теперь уже я замолк, мысленно сопоставляя факты. – А, понятно. Ты рассчитывала, если они напишут обо мне и моих работах, то, скорее всего, напечатают какие-то фотки с тобой, потому что я сделал для тебя целое портфолио.

– Может быть, – призналась Кеннеди. – Но… не только. – Она посмотрела на меня, несколько раз моргнула и наконец прошептала: – Господи, Джей, что случилось? Я надеялась, возможно… – Она покачала пальцем от меня к себе и обратно.

Ну и ну! Я видел, что Кеннеди говорит искренне. И это вызывало во мне смешанные чувства.

– Наверное, каждый из нас пошел своей дорогой. – Я посмотрел ей в глаза. – Но я счастлив там, где я сейчас. По-настоящему счастлив.

У нее что, слезы навернулись? Вот черт! И правда слезы…

– Послушай, я действительно считаю, что ты не такая, как все, и внутри у тебя происходит гораздо больше, чем ты показываешь.

Вспомнив вечер на углу улицы, я наконец понял, чтó именно увидел на той самой фотографии. Под маской – если вы готовы присмотреться достаточно внимательно, чтобы ее разглядеть, – Кеннеди была гораздо старше окружающих. Словно зрелая женщина в компании двенадцатилетних мальчишек.

– Не мне давать советы по поводу отношений, но, по-моему, тебе нужен человек, который будет тебя ценить. Всю целиком, а не только твою внешность. Тот студентик…

Кеннеди закатила глаза:

– Вот не надо! Это я уже тысячу раз слышала. Ты считаешь, что он слишком взрослый для меня, и…

– Нет, он для тебя малявка.

– Что?

– На эмоциональном уровне тот парень по-прежнему подросток. – Я помолчал. – Помнишь ту девчонку, которая всегда поднимала руку на уроках?

Кеннеди медленно кивнула, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Она все еще там, внутри. – Я показал на ее сердце. – И она невероятная. Если хочешь найти того, кто достоин тебя, попробуй поискать кого-то, кто заинтересуется ею.

Кеннеди молча стояла, уставившись на меня. На секунду мне показалось, будто она разозлилась, и я приготовился к вспышке гнева. Потом подумал, что она может разрыдаться – это было бы еще хуже. Однако ее реакция меня удивила. Кеннеди слегка улыбнулась. Не фальшиво – мол, посмотри, какая я милашка, – и не своей фирменной ослепительной улыбкой, и не какой-то другой тщательно выверенной версией для публики, а просто грустной, едва заметной улыбкой. И да, мое сердце от этого растаяло.

– Спасибо, – наконец выговорила Кеннеди. – Ты ведь мог бы порвать меня в клочья из-за того, как я с тобой обращалась. Или просто отшить. Или начать подлизываться, чтобы пофотографировать меня голой или еще что. А ты ничего подобного не сделал. Ты сказал мне правду – как есть – и попытался помочь. По-дружески. – Она посмотрела в сторону Асси. – Слушай, твоя девушка не будет возражать, если я поцелую тебя в щеку?

– Честно? Она тебя тут же прибьет. А потом, скорее всего, и меня тоже.

Кеннеди засмеялась:

– Не говори ей, но, пожалуй, она начинает мне нравится. Тогда считай, что тебя поцеловали виртуально. Ты хороший парень, Джей Дивер.

Она развернулась и ушла, а я направился обратно к нашему столику. Забыв про кетчуп.

Асси не сводила с меня глаз.

– И что это сейчас было?

– Сам не знаю. Кажется, она немного завидует.

– Она завидует? Мне? – переспросила Асси с видом, мол, ну да, конечно.

– Еще как завидует! И мне тоже. Но в основном нам.

– Скажем прямо, она могла бы заполучить любого парня, какого пожелает. – Асси сделала драматичную паузу, наполовину шутливо, наполовину угрожающе. – Кроме одного.

Я пропустил ее слова мимо ушей.

– Да, но она действительно хочет то, что есть у нас. И чего у нее никогда не было. – Я помолчал. – На самом деле мне ее немного жаль.

Асси громко фыркнула.

– Я не шучу. Помнишь тот ее портрет, для «Проекта 9:09»? – (Асси кивнула.) – В нем схвачена самая суть.

Я рассказал ей, как парень Кеннеди облапал ее прямо перед тем, как был сделан снимок.

– Так что да, мне и впрямь ее жаль. Я пожелал ей найти кого-то, кто будет относиться к ней так же, как я отношусь к тебе. – Я ухмыльнулся. – Хоть мне и не хочется это признавать, но я нахожу тебя привлекательной не только потому, что ты такая милая, забавная и умная.

– Не только? – приподняла бровь Асси.

– Не только, – помотал головой я. – Понимай как знаешь, но Кеннеди Брукс – даже в своем лучшем виде – не такая соблазнительная, как ты. Ей до тебя далеко.

Я наклонился к Асси и прошептал ей кое-что на ушко. Чистую правду… хотя такие вещи обычно не говорят вслух. А потом посмотрел ей в глаза и кивнул:

– Я серьезно.

Асси изо всех сил старалась не показать своих чувств, но я заметил на ее щеках румянец. Наконец она взяла с тарелки ломтик картошки фри и уставилась на него.

– Извини, – опомнился я. – Забыл принести кетчуп.

Она положила картошку в рот.

– Так тоже ничего.

Отец открыл конверт и прочитал:

– «Где в доме холодней всего, там ты найдешь его»… – Он схватился за голову. – О нет, только не это!

В детстве мы с Олли устраивали родителям на их дни рождения игру в поиск сокровищ – с весьма безвкусными рифмованными подсказками, – но с последнего раза прошло уже много времени. Два года назад отец не отмечал свой день рождения, потому что тот пришелся на неделю перед тем, как умерла мама, – папа тогда дневал и ночевал в больнице. В прошлом году, когда ему исполнилось сорок, он не захотел устраивать праздник, к тому же мы все воспринимали этот период как годовщину смерти мамы. Но к этому дню рождения Олли убедила меня возродить традицию.

Отец пошел на кухню и открыл морозилку. Там лежал другой конверт: «Со мной будь осторожен, ведь я без ножен». Папа заглянул в выдвижной ящик для ножей.

Мы с Олли заставили его побегать по всему дому, по очереди давая ему подсказки, пока он не нашел последнюю: «Прекрати глупую прокрастинацию, ищи двенадцатисантиметровую радиацию!»

В микроволновке[24] он обнаружил ключ, приклеенный скотчем к записке: «Не лезь на рожон, проверь телефон!»

А в телефоне его ждало сообщение: «[)4Рu/\/\ I3 41 – 441!»

– Это что? – Отец в полном недоумении уставился на странный текст.

Олли быстро отправила ему новую подсказку: «не тупи, посмотри в гараже!»

Мы пошли за отцом в гараж, где стояло нечто большое, закрытое простыней, к которой был прикреплен конверт. Из конверта отец достал открытку с дурашливой собачкой в шлеме – она ехала на мотоцикле, высунув язык. В открытке мы написали: «С днем рождения, самый лучший папа на всем белом свете! Целуем, Джей и Олли».

Отец прочитал и на мгновение затих.

– Спасибо, – сказал он, затем поднял открытку вверх. – Знаете, это то, о чем мечтает каждый родитель. Ну, об этом, а также о безумных поисках сокровищ с невероятно смешными подсказками. Даже боюсь смотреть, что там под простыней…

– Сними ее! – дружно выпалили мы с Олли.

Отец так и сделал. И застыл, уставившись на мотоцикл.

– Боже мой…

Все это время я переживал, что отец мог догадаться, но такого сюрприза он явно не ожидал (ну или его актерские способности куда лучше, чем мне казалось).

– Даже не знаю, что сказать… – растерялся отец.

Я показал на мотоцикл на плакате:

– Не совсем похож, но, полагаю, потенциал у него есть.

Отец кивнул, скорее в ответ на свои собственные мысли.

– О да! После полного восстановления такая конфетка будет… – У него глаза загорелись.

– Не знаю, то ли за полвека краска выцвела, то ли цвет на плакате не совсем тот, но в действительности он ведь не идеально желтый? – Я кивнул на бензобак.

– Гм… – Отец внимательно оглядел мотоцикл (свой мотоцикл!) и повернулся ко мне. – Для меня он идеально желтый.

Я размышлял над словами отца, когда тот вдруг решил заняться моим воспитанием.

– Уверен, тебе до смерти хочется на нем покататься, но, пожалуй, придется подождать года два. Кроме того, это не тот мотоцикл, на котором следует учиться ездить. – Он на секунду задумался, и ему в голову пришла одна из гениальных родительских идей. – Знаешь что? Одноцилиндровые мотоциклы те еще зверюги, их непросто сдвинуть с места. Особенно на холоде. Поэтому когда научишься его заводить, тогда и сможешь на нем кататься. – Отец явно решил, что мы привезли мотоцикл на грузовике. – Договорились?

Олли затрясла головой:

– Папа, ты…

– Договорились! – выпалил я, прежде чем она успела что-то сказать.

Выхватил из руки отца ключ, нажал на кнопку, открывающую дверь гаража, сел на мотоцикл и вставил ключ в замок зажигания слева, под передней частью сиденья.

«Подать топливо», – скомандовал я себе, глядя на мультяшную картинку в голове и повторяя то, чему меня научил бывший владелец байка. Пришлось потянуться вправо, под бензобак, и повернуть краник. «Поднять подножку». Я пнул по ней, отодвигая в сторону. «Найти нейтралку». Я выжал сцепление, пару раз наступил на рычаг, затем мягко поддел его вверх большим пальцем правой ноги до щелчка. «Обогатить смесь». Я нажимал на кнопку подкачки топлива на правой стороне карбюратора, пока не почувствовал запах бензина. «Подать топливо в двигатель». Нужно было несколько раз несильно надавить на стартер. «Зажигание». Я повернул ключ. «Найти верхнюю мертвую точку». Плавно нажал на стартер до упора. «Открыть клапан». И потянул за рычаг декомпрессора. «Повернуть стартер чуть дальше верхней мертвой точки»… Я немного довернул стартер за мертвую точку… «…и дергай!» Оставалось прыгнуть на педаль, не трогая пока ручку газа.

Дрын. Дрын. Дрын-дын-дын-дындындындын…

Я дал газу.

Фыррррррр…

Не знаю… Возможно, дело было в громовом реве ожившего мотоцикла, но сопротивляться я не мог. Выжал сцепление, переключил передачу, прибавил газу и вылетел из гаража на подъездную дорожку, затем на улицу – под вопли отца: «Эй, погоди!»

Я проехал до перекрестка и обратно, вернулся в гараж и выключил двигатель. Молчание, как говорится, было оглушительным.

– Ну вот, – тихо сказал я, – пожалуй, я почти готов.

Отец с минуту безмолвно смотрел на меня, а потом наконец выговорил:

– И где ж ты такому научился?

Мгновение я думал, не выпалить ли что-то вроде: «Ну, я проехал на этом байке пару сотен миль, с потрясной девчонкой на заднем сиденье, без остановок – если не считать того, что мы попали в грозу и нас почти переехал сумасшедший дальнобойщик, и нам пришлось остановиться в классном мотельчике на ночь, большую часть которой мы разговаривали и занимались любовью, пока утром не встали и не закончили безумную поездку. Вот так и научился управлять этой штуковиной…»

Я все же не стал вдаваться в объяснения и задал встречный вопрос:

– Ты действительно хочешь знать?

Наверное, на отца подействовало волшебное появление байка с плаката прямо в его гараже, потому что он только усмехнулся и ответил:

– Может быть, потом.

– Правильное решение!

– Извините, что прерываю ваш праздник мужского братства, но мне нужно кое с кем встретиться, – вмешалась Олли и обняла отца. – С днем рождения, пап! Ты и правда довольно крут… для чумазого механика средних лет.

– Я тебя тоже люблю, – сказал он в спину выходящей из гаража Олли.

Когда она исчезла из виду, я повернулся к отцу.

– Хм, только между нами, Олли вроде как встречается с Сетом.

Папа кивнул:

– Я так и понял.

Ничего себе! Я словно оказался в «проезде правды» с отцом. Ну или меня снова повысили в ранге.

– И… ну… честно говоря, Сет не пропускал один класс.

– Да, об этом я тоже догадался.

– И ты не разозлился на меня за вранье?

– Нет. На самом деле даже обрадовался: я ведь знал, что ты пытался помочь сестре. – Он затих, как тогда, когда мы слушали ту старинную запись. – Твоя мама всегда очень хотела, чтобы вы с Олли стали друзьями. Лучше уж вы вместе нашкодите, чем ты будешь стучать на сестру или душить ее опекой. – Он откашлялся. – Кстати, к вопросу о родительской гордости. Я думаю, про тебя написали отличную статью. – Он кивнул на верстак, где лежал экземпляр «Ви Джи».

При виде газеты я кое о чем вспомнил.

– Хотел сказать тебе еще одну вещь. У меня есть девушка.

Отец показал на портрет Асси на первой полосе.

– Она?

– Да. – Кажется, я расплылся в улыбке до ушей. – Уверен, она тебе понравится. Олли от нее точно в восторге.

Отец снова глянул на газету и задумчиво кивнул.

– Я очень рад за тебя. – Он вздохнул и опустился на табурет. – Знаешь, иногда у меня такое ощущение, что после смерти мамы я и оглянуться не успел, как вы оба уже повзрослели.

С одной стороны, в чем-то он был прав, но с другой – если уж по-прежнему следовать правилам «проезда правды» – какое там повзрослели…

– Не переживай, – ответил я, – в моей голове еще целая куча дурацких идей, от которых тебе нужно будет меня отговорить.

– Хорошо. Быть отцом – это единственная действительно важная для меня работа, и уходить в отставку я пока не намерен. – Он кивнул на портрет и улыбнулся. – Так когда же я смогу с ней познакомиться? И неплохо бы снова повидаться с Сетом, раз уж его статус изменился.

Хм… Приближалась годовщина смерти мамы. И была у меня одна идея, от которой отец меня ни за что не отговорит, даже если она дурацкая.

– Скоро, – ответил я. – Совсем скоро.

Глава 34

Созерцание вещей такими, как они есть, без замешательства, без подмены или притворства, само по себе гораздо благороднее, чем целая масса изобретений.

Доротея Ланж

ПРИВЕТ! ДАВНО НЕ ВИДЕЛИСЬ. В СМЫСЛЕ, Я ДАВНО НЕ приходил сюда. Просто хочу сказать, что мы тебя не забыли: я думаю о тебе каждый день, и так будет всегда. Мы стараемся присматривать друг за другом – уж насколько получается… с очень разными результатами! Но больше всего мне хочется тебя поблагодарить – за то, что ты открыла мне этот путь. Он стал моим якорем и не позволил унестись в открытое море. И… возможно, я наконец начинаю понимать, как видеть без камеры.

Я положил букетик цветов на могилу и вернулся к «субару» за вещами.

Первой приехала Асси – на машине матери, потому что надо было кое-что привезти. (Мы с Асси думали пригласить ее маму и обсуждали это – целых тридцать секунд, – но потом посмотрели друг на друга и яростно затрясли головами. Вы только представьте себе ее маму и моего отца вместе: такое нарочно не придумаешь, прямо дурацкая сцена из дешевого сериальчика. Ну уж нет!)

Асси затормозила на траве рядом со мной и помахала.

– Можно здесь припарковаться? – спросила она, выходя из машины.

– Нет, но разгрузиться – вполне.

Подойдя к Асси, я приложил палец к губам: ш-ш-ш…

– Тут же одни мертвецы… ты чего? – Она оглянулась по сторонам.

Я покачал головой:

– Я не об этом. Просто не хочу, чтобы ты меня прерывала, – опять. – Я давно хотел тебе кое-что сказать, но никак не мог найти подходящее время.

– Кто не успел, тот опоздал! – ухмыльнулась она.

– Не всегда. Помнишь тот вечер, когда ты…

Она погрозила мне пальцем:

– Какое первое правило бойцовского клуба? Если ты когда-нибудь…

– Стоп! – Я уже был прямо перед ней. – Я всего лишь хочу сказать пару вещей. Во-первых, – я поднял палец, – я в тебя влюблен. По уши. Что наверняка ясно всем в радиусе ста миль. Ты самая соблазнительная, замечательная и поразительная девушка из всех, кто мне встречался, и ты не выходишь у меня из головы.

Я поднял второй палец.

– Я люблю тебя. Как личность. Все, что в тебе есть, все, что тебе дорого. Ты так верна своим принципам… и даже просто пытаясь быть достойным тебя, я сам становлюсь лучше.

Еще один палец.

– А кроме того, ты мне очень, очень, очень нравишься. С тобой невероятно весело, и… – Я замолк на секунду, осознав, что именно в этом вся суть. – И ты мой самый лучший друг на всем белом свете. – Пауза. – Вот.

Асси постояла молча, затем обхватила меня руками – все так же без единого слова. И я тоже просто стоял, наслаждаясь ее близостью. А когда она наконец посмотрела на меня, то глаза у нее были на мокром месте, но на губах играла улыбка.

– Если бы я знала, что все будет вот так, позволила бы тебе сказать это раньше. – Асси потянулась за своим рюкзаком. – А теперь моя очередь.

Она достала толстую пачку листов, скрепленных степлером, и протянула ее мне.

– Я закончила.

– Большая честь для меня.

– Это всего лишь черновик, он далеко не идеален.

– Один мудрец как-то мне сказал, что совершенство переоценено.

– Согласна. Я наконец готова показать кому-нибудь… и, думаю, ты должен быть первым. – Она улыбнулась. – У тебя отлично получается давать конструктивную критику.

– Ух ты, жду не дождусь вечера – ведь уже знаю, чем буду заниматься! – Я не удержался и спросил: – Так чем все заканчивается?

Асси вытерла глаза тыльной стороной ладони и посмотрела на меня неожиданно яростным взглядом, почти с вызовом.

– Оно не заканчивается.

Мы разгрузили багажник, и Асси отогнала машину на небольшую, посыпанную гравием стоянку в конце ряда. Когда она вернулась, я уже разложил все ее принадлежности на расстеленном на траве одеяле. Как будто мы были на пикнике. Хотя на самом деле не были.

Асси подошла сзади и положила руку мне на плечо.

– Ты как? Точно справишься?

– Нормально. – Я глянул на могилу на другой стороне лужайки. – С учетом всех обстоятельств.

Я проверил время на часах в телефоне: скоро появятся остальные, а мне нужно еще кое-что сделать до их прихода. Я взял Асси за руку и потянул за собой.

– Пойдем, хочу тебя познакомить с одним человеком.

Это было чудесно, печально и мило. Я заливался слезами. В основном потому, что эти двое не смогли встретить друг друга в реальности, и от этого у меня разрывалось сердце. Однако, как Асси написала в «Пустом множестве», иногда лучшее, что мы можем сделать, – это нести кого-то внутри себя и идти по жизни дальше. И может быть, когда вы знакомите их с кем-то – даже если только по рассказам, через чувства и сны, – вы не просто сохраняете их живыми, благодаря вам их влияние на мир увеличивается, а не уменьшается.

И этим мне придется обойтись, потому что ничего другого у меня нет.

Отец наблюдал, как Асси собирает все необходимое на разложенном перед ней одеяле: горелку, медный ковшик с длинной ручкой, сахар, мелко молотый кофе, крошечные чашечки и блюдца.

– Как, говоришь, это называется? – спросил он.

– Ахве. Ливанский вариант турецкого кофе, – ответила Асси и застенчиво добавила: – Я научилась у мамы.

Отец кивнул.

– С которой ты никогда не познакомишься, – вставил я.

Асси, Олли и Сет прыснули от смеха, а на лице отца отразилось недоумение. Он был сбит с толку, но при этом – впервые за долгое время – действительно счастлив.

Мы объелись. Я принес большой контейнер массаман-карри с рисом и овощами из «Тай Систер» – любимое блюдо мамы из ее любимого ресторана. Отец заварил к нему большой кувшин тайского чая со льдом, который я привез на машине, поскольку отец добирался на мотоцикле. Олли и Сет вчера весь вечер потели на кухне, колдуя над пекановым пирогом. Было довольно забавно наблюдать, как модница и компьютерный гений работают вместе. Но дружными усилиями они сумели испечь такой пирог, которым мама бы гордилась.

Асси справлялась с приготовлением ахве почти так же искусно, как ее мама, хотя, судя по слегка высунутому кончику языка, все же нервничала, наливая дымящийся напиток в каждую чашечку. Когда все получили по порции, Асси кивнула мне.

– За маму! – сказал я. – Мы тебя любим, мы по тебе скучаем, и… – я пару раз моргнул, вспомнив ее последние слова, – и мы тебя никогда не забудем.

Раздались нестройные возгласы: «За маму!» – все подняли чашки и сделали по глотку. Пока остальные пили кофе и ели пирог, Олли подошла и плюхнулась рядом.

– Знаешь, мне так и не подвернулась возможность тебя поблагодарить, – тихо сказала она.

– Да я всего лишь всех пригласил. Даже не готовил ничего. Это ты пирог испекла! – Я подчеркнул свои слова, откусив огромный кусок. И добавил с полным ртом: – Пальчики оближешь!

– Фи! – Олли скорчила неодобрительную гримасу. – Я имела в виду спасибо, что позволил упасть на хвост с подарком отцу. – Она глянула на него. – Кажется, он почти счастлив.

– Он это заслужил. Последние два года были хуже не придумаешь.

– И не говори.

Вторая годовщина смерти мамы по моему выбору стала нашим личным Днем мертвых, который мы отмечали на кладбище. Не зная, что еще сказать, я решил сменить тему.

– В общем, не надейся, что папин подарок тебе ничего не стоил. За тобой должок в тысячу триста пятьдесят долларов – отработаешь дизайнером на моем следующем сайте.

– Ну, как раз во столько тебе и обойдется один день моей работы.

Я пожал плечами:

– Ах так? Тогда теперь один портрет будет стоит тебе тысячу долларов.

– Заткнись!

– Сама заткнись!

Я откинулся назад, опершись на локти, и огляделся. Посмотрел на отца. На Сета. На Асси. И на маму – за зеленой лужайкой. Да, в нашей жизни определенно есть дыры. Точнее, одна большая дыра – и несколько поменьше, возникших из-за нее. Целиком их заполнить невозможно. Однако всегда есть вещи, приходящие в нашу жизнь. Нечто новое. Неожиданное. Даже удивительное.

Жизнь не идеальна. Далеко не идеальна. Но и не ужасна.

И возможно, отец прав: совершенство переоценено.

Кроме того, мама была по-прежнему жива в моем сердце – сейчас больше, чем когда-либо. Работа над проектом, посвященным ее памяти, научила меня смотреть внимательно… видеть вещи по-другому, гораздо глубже. И этот взгляд сделал меня более стойким… дал мне веру в то, что даже в самые сложные времена мы сумеем справиться с любыми трудностями.

Я улегся на одеяло и закрыл глаза, наслаждаясь солнечным теплом.

– Олли?

– Чего?

– Запомни этот момент.

Примечание от автора

Я написал эту книгу отчасти потому, что меня заинтересовали концепция совершенства, использование искусства для исцеления после утраты и синестезия – неврологическая особенность, которая позволяет человеку испытывать одно чувство через другое (у меня она есть, и то, что я про нее читал, несколько отличается от моих ощущений). Я надеялся, эта история будет звучать более достоверно, так как основана на личном опыте.

Будьте осторожны в своих желаниях.

Через несколько месяцев после начала работы над книгой – когда я уже написал о смерти матери Джеймисона от метастазирующего рака груди, – у моей мамы диагностировали метастазирующий рак груди. За пятнадцать лет до того она уже болела раком, но лечение прошло успешно и она считалась излечившейся. К счастью, я жил рядом с ней и работал из дома, поэтому обычно мог возить ее на медицинские процедуры и осмотры – несколько раз в неделю на протяжении нескольких лет.

«К счастью» не для нее, а для меня. Я бы ни на что не променял те последние несколько лет с ней.

Это было совсем не так удручающе, как может показаться. Поездки к врачам обычно включали в себя последующий обед – часто вместе с моей женой. Благодаря высокому профессионализму медиков большую часть времени у мамы не проявлялось никаких симптомов. Смех был эмоциональной терапией, и я поставил себе цель заставлять маму смеяться как можно чаще.

Мама страдала клаустрофобией, поэтому во время сцинтиграфии скелета она просила меня сидеть рядом и что-нибудь ей читать, чтобы она могла отвлечься. Часто дело заканчивалось тем, что я шутил с ней или читал ей что-то из своих черновиков (но никогда из этой книги).

А потом, после всех шуток, обедов и посещений врачей, все пошло наперекосяк. «Скорая помощь» приехала к маме, ее осмотрели, и у меня случился разговор со старшим фельдшером. (Дело было весной 2020 года, в начале пандемии.) Мне объяснили, что если они заберут маму в больницу, то она останется там надолго и посещения будут запрещены.

«То есть вы хотите сказать, что если я сейчас отправлю маму с вами, то никогда ее больше не увижу и она умрет в больнице – в полном одиночестве?»

Фельдшер посмотрела на меня умудренным взглядом и наконец ответила: «Да». Я поблагодарил ее за честность и сказал, что они могут уезжать.

Мы перевезли маму к себе. К нам домой пришел ее онколог и объяснил, что нас ждет. Мы позвонили в хоспис, привезли специальную больничную кровать и постарались устроить маму как можно удобнее и проявлять к ней как можно больше любви.

Все это происходило одновременно с подготовкой книги к публикации. Ухудшение состояния мамы совпало с началом редактирования текста. Работа над книгой служила мне утешением, но бывали времена, когда я не мог сосредоточиться на словах на экране компьютера. К счастью, у меня были жена, сестра и брат. Однажды, предлагая мне свою помощь, сестра сказала: «Я ведь вижу, что ты пытаешься работать над книгой о мальчике, который потерял мать… пока твоя мать умирает в соседней комнате».

Истории бывают очень разные. Есть истории о людях, совершающих великие героические поступки, спасающих жизни или даже целый мир. Эта история к ним не относится. Это история про мальчика, который потерял мать, и про то, как он, спотыкаясь, нащупывает путь возвращения к жизни – с помощью верных друзей и искусства. Другими словами, это история о любви.

Большинству из нас не доведется спасать мир, но многие из нас потеряли близких – а с начала пандемии коронавируса даже больше людей, чем обычно, – поэтому я посчитал полезным исследовать проблему восстановления. Не важно, чем именно вы занимаетесь: Джеймисон использовал фотографию, я использую слова, а вы можете использовать то, что вам подходит. Важно то, что с помощью творчества и хороших людей мы, возможно, способны выкарабкаться из пустого множества обратно в жизнь.

Спасибо за то, что уделили время этой довольно личной истории. Я надеюсь, книга вам понравилась.

Благодарности

Я бесконечно благодарен трем женщинам, без которых перед вами был бы бессвязный набор слов, а не книга: моей умнице и красавице жене, Венделин (она же мой лучший друг, мой первый читатель и любовь всей моей жизни); лучшему на свете агенту, Джинджер Ноултон, которая непоколебимо верила в эту историю – и в меня – с самого начала; и моему редактору, замечательной Беверли Горовиц, которая точно знала, как и где отсечь лишнее, чтобы проявить душу этой книги.

Спасибо небольшой группе бета-ридеров, которые уделили свое время и внимание и написали отзывы: Эми Голдсмит, библиотекарю с многолетним стажем и, вероятно, самому вдумчивому читателю (и перечитывателю), с которым мне повезло быть знакомым… спасибо за любовь и внимание, подаренные этой книге; моей сестре Лесли Парсонс – художнице, писательнице и редактору, – которая помогала мне на протяжении всего периода написания книги; а также Бобу и Рут Монтаньо… вы двое действительно лучше всех – muchas gracias, muchos besos y abrazos[25].

Спасибо также тем, кто поддерживал меня на этом пути: моему брату Эрику Парсонсу (тоже писателю) за постоянную готовность подставить плечо… и за то, что выслушивал мои бесконечные рассуждения о чтении и писательстве; Карадит Крейвен… потрясающему библиотекарю, невероятному трудоголику, любительнице литературы и человеку, которому нет равных в представлении книг читателям; Биллу Симпсону, пространные, неистовые и колоритные электронные письма которого помогали мне не сойти с ума в процессе (или, напротив, сводили меня с ума… как бы то ни было, они сработали!); и Стивену Френцелю (тоже писателю), из чьих постов в «Фейсбуке»[26] и подписей под электронными сообщениями вполне можно составить одну, а то и две уморительные книги. Спасибо вам, ребята, за столь необходимое мне здравомыслие!

Я весьма благодарен замечательной команде издательства «Делакорт Пресс»… Ребекке Гуделис, которая не давала сбиться с пути. Ханне Хилл и Лидии Грегович, которые предоставили ценные редакторские замечания. Барбаре Перрис и Коллин Феллингхэм, выдающимся редакторам. Тамаре Шварц, ответственному редактору, которая вела этот проект. Рею Шапеллу за броскую обложку и Кэти Бобак за мастерский дизайн… и всем остальным работникам детской редакции издательства «Рэндом Хаус».

Об авторе

Марк Хантли Парсонс – писатель и музыкант, живущий на Центральном побережье Калифорнии со своей женой (тоже писателем и музыкантом). У них есть два сына, с которыми они иногда вместе играют громкую музыку в группе под названием «Риски Уиппет». Обожает чтение, бег и рок-н-ролл.

MarkHParsons.com

Notes

1

Доротея Ланж (1895–1965) – знаменитый американский фотограф; начинала как портретист, затем стала фоторепортером. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Преппи – стиль в одежде, который повторяет или напоминает форму учеников частных школ, готовящихся к поступлению в престижные колледжи и университеты.

3

Джойс Теннисон (род. 1945) – одна из знаменитых женщин-фотографов США; внесена в список фотографов, изменивших индустрию искусства, в Международном зале славы и музее фотографии в городе Сент-Луисе, штат Миссури.

4

Доктор Сьюз (Теодор Сьюз Гайсел; 1904–1991) – американский детский писатель и мультипликатор, автор известных сказок «Кот в шляпе» и «Как Гринч украл Рождество».

5

Социальная сеть «Инстаграм» принадлежит компании «Meta», которая признана в России экстремистской организацией и запрещена.

6

Привет, друг! Чего хочешь? (исп.)

7

Друг (исп.).

8

Иди с богом, дружище (исп.).

9

Отлично! Большое спасибо! (исп.)

10

Офренда – ритуальное приношение богам, христианским святым, духам и душам умерших в странах Латинской Америки.

11

Тамале – традиционное для Центральной Америки блюдо из кукурузной муки, приготовленное в листьях кукурузы или банана.

12

Тако – традиционное блюдо мексиканской кухни; тонкая лепешка из кукурузной муки с начинкой. Орчата – прохладительный напиток из рисовой муки с добавлением корицы и иногда ванили. Хлеб мертвых – круглые булочки из дрожжевого теста, украшенные крестом из полосок теста (напоминающими по форме кости) и иногда шариком теста сверху (символ черепа); пекутся специально на День мертвых.

13

Danger, Will Robinson! (англ.) – культовая фраза из американского телесериала «Затерянные в космосе» (1965–1968), которую произносил робот, чтобы предупредить главного героя о надвигающейся угрозе.

14

Вероятно, речь идет о серии книг «Can you see what I see?», а также одноименной настольной игре, суть которой заключается в поиске объектов на картинках.

15

Метонимия (от греч. μετωνυμία – переименование) – замена одного слова или выражения другим на основе некоего сходства или связи между ними.

16

Шекспир У. Как вам это понравится. Пер. Т. Л. Щепкиной- Куперник.

17

Террористическая организация, запрещенная в России.

18

Тапас – в Испании так называют разнообразные закуски, обычно подаваемые с пивом или вином.

19

За ваше здоровье! (фр.)

20

Свами – религиозный наставник, почетный титул в индуизме.

21

О, это очень хорошо! (исп.)

22

Имеется в виду «Новый курс» президента Франклина Рузвельта, нацеленный на преодоление последствий Великой депрессии и структурные реформы в экономике, в рамках которого было создано множество правительственных служб и агентств, включая FSA (Администрацию по защите фермерских хозяйств), WPA (Управление промышленно-строительными работами общественного назначения) и TVA (Администрация долины Теннесси).

23

Хелен Лавджой – персонаж мультсериала «Симпсоны», жена пастора Тимоти Лавджоя.

24

Микроволновая печь создает электромагнитное излучение с длиной волны 12 см.

25

Большое спасибо, целую и обнимаю (исп.).

26

Принадлежит компании «Meta», которая признана в России экстремистской организацией и запрещена.

Content

Марк Х. Парсонс
Проект 9:09

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечание от автора

Благодарности

Об авторе

Notes