Перл Бак

Дом разделенный

© The Pearl S. Buck Family Trust, 1935, renewed 1963

© Школа перевода Баканова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

I

Так Ван Юань, сын Вана Тигра, впервые ступил на порог глинобитного дома своего деда Ван Луна.

Вану Юаню было девятнадцать, когда он вернулся домой с Юга и поссорился с отцом. Однажды зимним вечером, слушая, как завывает в оконных решетках северный ветер, то и дело приносящий снег, Тигр сидел один в большом зале возле жаровни с полыхающими угольями и по своему обыкновению мечтал о том времени, как сын его вернется домой взрослым мужчиной, готовым возглавить армию отца и повести ее к победам над теми врагами, которых Тигр успел нажить, но не успел одолеть, ибо старость одолела его первой. В тот вечер сын Тигра нежданно-негаданно вернулся домой.

Он стоял перед отцом, и Тигр увидел на нем незнакомую солдатскую форму. То была форма революционной армии – злейших врагов всех военачальников, подобных Тигру. Когда до старика окончательно дошел смысл происходящего, он вырвался из забытья, с трудом встал на ноги, дрожащей рукой схватил лежавший подле узкий острый меч, уставился на сына и решил убить его, как врага. Тогда сын Тигра впервые дал волю гневу, который до сих пор не осмеливался показать отцу. Он распахнул синюю куртку и обнажил перед отцом юную грудь, смуглую и гладкую, и вскричал громким юным голосом:

– Я знал, что ты захочешь убить меня, – это твое старое и единственное средство! Что ж, убей!

Однако, произнося эти слова, юноша понимал, что отец не сможет убить его. Он видел, как вскинутая отцовская рука медленно опустилась, повисла, и меч упал на пол. Уверенно глядя в глаза отцу, сын видел, как тот прикрыл рот рукой, пряча дрожащие губы.

В эту самую минуту, когда отец и сын стояли друг против друга, в большой зал вошел верный слуга с заячьей губой, служивший Тигру с младых лет. Он принес хозяину горячее вино, которое тот всегда пил перед сном. Молодого человека он не увидел вовсе, а увидел лишь своего старого господина, его слабое потрясенное лицо, искаженное гримасой убывающего гнева, и зрелище это заставило слугу вскрикнуть, со всех ног броситься к хозяину и скорей налить ему вина. Тотчас Ван Тигр забыл о сыне, потянулся дрожащими руками к чаше, поднес ее к губам и стал жадно пить, а верный старик снова и снова подливал ему из оловянного кувшина. Снова и снова Тигр бормотал: «Еще вина!.. Еще!..» – и забыл о слезах.

Юноша стоял и смотрел. Он смотрел на двух стариков, один из которых, утешившись горячим вином, вел себя как неуемное дитя, а второй то и дело подливал ему из кувшина, и безобразное рассеченное лицо его морщилось от нежности. То были всего-навсего старики, и даже в такой важный миг головы их занимали мысли лишь о вине и утехах.

Молодой человек понял, что о нем забыли. Сердце его, минуту назад жарко колотившееся в груди, остыло, а ком в горле вдруг растаял и превратился в слезы. Однако Ван Юань не дал воли слезам. Тут ему пригодились суровость характера и военная выучка. Он наклонился, подобрал с пола сброшенный пояс и без слов пошел, держась очень прямо, в комнату, где в детстве занимался со своим молодым воспитателем, ставшим позднее его начальником в военной школе. В темноте комнаты он ощупью нашел стул возле парты, сел и наконец позволил своему телу обмякнуть, ибо дух его был сокрушен.

Он думал, что напрасно так пылко боялся своего отца и так пылко его любил, напрасно бросил ради него своих товарищей и правое дело, в которое верил. Вновь и вновь перед глазами вставало только что увиденное зрелище, ведь старик до сих пор сидел в большом зале и пил вино. Ван Юань посмотрел на отца новым взглядом и с трудом мог поверить, что это тот самый Тигр. Ведь он с детства страшился отца и вместе с тем любил его, пусть неохотно и с тайным внутренним сопротивлением. Он страшился его внезапных приступов ярости, и гневного рева, и свиста блестящего острого меча, который тот всегда держал под рукой. Маленький одинокий Юань нередко просыпался в поту, увидев во сне, что опять ненароком прогневил отца, хотя бояться ему было нечего: Тигр никогда подолгу не злился на сына. Тем не менее мальчик нередко видел, как тот гневается или делает вид, что гневается, на других, ведь гнев был его орудием управления, и темными ночами юный Ван Юань дрожал под одеялом, вспоминая округленные пылающие глаза отца и яростное подергивание жестких черных усов. Среди его людей даже ходила такая шутка, которую они повторяли с опаской: «Никогда не дергай Тигра за усы!».

Несмотря на приступы ярости, Тигр любил только своего сына, и тот это знал. Он знал это и оттого боялся еще сильней, потому что любовь отца была подобна гневу: такая же горячая и вздорная, она тяжким бременем ложилась на ребенка. Среди подданных Тигра не было женщины, способной утишить пыл его сердца. Другие военачальники, отдыхая от сражений, на старость лет брали себе женщин, чтобы те их развлекали, но Ван Тигр никого не взял. Даже его собственные жены не навещали его, а одна – дочь врача, унаследовавшая все серебро отца, – давным-давно поселилась в большом приморском городе со своей дочерью, единственным ребенком, которого принесла Тигру, и учила ее в чужеземной школе. Потому Юаню отец внушал одновременно любовь и страх, и чувства эти с самого детства исподволь ваяли его душу. Страх перед Тигром подобно кандалам сковывал разум, и Юань не ведал другой любви, кроме жестокой, сосредоточенной на нем одном любви отца.

И потому мысли о Тигре, хотя сам Тигр того не знал, не отпускали Юаня в южной военной школе, когда товарищи его встали перед своим военачальником и поклялись служить новому правому делу: захватить столицу, свергнуть сидящего там слабака и встать на защиту простого народа, угнетаемого жестокими военачальниками и заграничными врагами, чтобы однажды вернуть стране былое величие. В тот час, когда юнец за юнцом клялись отдать жизнь за дело революции, Ван Юань стоял в стороне, борясь то со страхом перед отцом, то с любовью к нему – военачальнику из тех, кого собирались свергнуть его товарищи. Сердцем он был с ними. В памяти то и дело вставали бесчисленные картины страданий простого народа. Он помнил лица крестьян, когда те смотрели, как лошади отцовых солдат топчут их посевы. Помнил беспомощную ярость и страх на лице старейшины одной деревни в ответ на требование Тигра – пусть сколь угодно вежливое – выплатить ему дань зерном или серебром. Помнил мертвые тела на земле и то, как равнодушно смотрели на них Ван Тигр со своими людьми. Помнил наводнения и голод, и как они с отцом однажды ехали по дамбе, кругом была вода, а на дамбе всюду толпились изможденные от голода люди; солдатам приходилось нещадно сталкивать их в воду, чтобы те не падали на Тигра и его драгоценного сына. Да, Юань помнил все это и многое другое, и помнил, как морщился при виде этих ужасных картин и ненавидел себя, сына военачальника. Даже в школе, среди своих товарищей, он ненавидел себя за это и особенно горячо ненавидел, когда ради отца тайком предал дело, которому собирался служить.

Сидя в одиночестве в темноте своей детской, Юань вспомнил, какую жертву принес ради отца, и сейчас эта жертва показалась ему напрасной. Он пожалел, что принес ее, ведь отец не мог ни понять ее, ни оценить по достоинству. Ради старика Юань бросил своих сверстников, предал дружбу – а Тигру и дела нет. Юаню теперь казалось, что всю жизнь его не понимали, что с ним дурно обращались; он вдруг стал припоминать Тигру все обиды, все зло, которое тот ему причинил: как отец силком тащил его смотреть на военные учения, когда Юань читал увлекательную книгу, как стрелял в попрошаек. Вспоминая все это, Юань бормотал сквозь стиснутые зубы: «Он никогда меня не любил! Он думает, что любит меня, что в его жизни нет никого дороже, но он никогда не спрашивал о моих желаниях, а если и спрашивал, то лишь затем, чтобы отказать, чтобы я всегда старался предугадывать его желания и не помышлял о свободе!»

Затем Юань подумал о своих товарищах и том, как они, должно быть, его презирают. Теперь он никогда не сможет вместе с ними повести свою страну к величию! И вновь он зароптал: «Я даже не хотел ехать в эту военную школу, но он заставил меня, пригрозив, что иначе я вообще никуда не поеду!»

Обида и одиночество все росли в Юане, и в конце концов он, с трудом проглотив ком в горле, заморгал в темноте и яростно забормотал, как дитя, что бубнит обиженно себе под нос: «Он ничего не знает, не понимает и не хочет понимать! Лучше бы я стал революционером! Лучше бы я пошел за своим начальником, ведь теперь у меня никого нет, совсем никого!»

Так Юань сидел один, чувствуя себя самым одиноким и несчастным человеком на свете, и никто к нему не приходил. За те часы, что остались от ночи, ни один слуга не зашел его проведать. Все они знали, что Ван Тигр, их хозяин, зол на сына, ибо во время их ссоры все они прятались под окнами и подслушивали, и подглядывали, поэтому теперь никто не решался утешить Юаня, боясь навлечь на себя гнев его отца. С таким равнодушием Юань столкнулся впервые, и оттого ему было особенно горько.

Он сидел и даже не пытался зажечь свечу или позвать слугу. Он положил руки на стол, опустил на них голову и чувствовал, как его вновь и вновь захлестывают волны уныния. Наконец он заснул, ведь он был так утомлен и так юн.

Проснулся Юань на заре. Он быстро поднял голову и осмотрелся, затем вспомнил ссору с отцом и ощутил в груди еще свежую боль обиды. Он встал, подошел к двери, выходившей во двор, и выглянул на улицу. Двор был неподвижен, пуст и сер в рассветных сумерках. Ветер утих, а выпавший за ночь снег растаял. У ворот спал, свернувшись клубком в углу, часовой; его бамбуковый шест и палка, которой он колотил по шесту для отпугивания воров, лежали рядом на земле. Глядя на его спящее лицо, Юань думал, как же отвратителен его дряблый, отвисший, разинутый рот с неровными гнилыми зубами; а меж тем человек этот всегда был добр к нему, и в детстве, не так уж и много лет назад, Юань нередко выпрашивал у него сласти и игрушки на уличных ярмарках и праздниках. Теперь же часовой казался ему мерзким стариком, которому нет дела до своего молодого господина. Да, говорил себе Юань, вся здешняя жизнь пуста и лишена смысла, и все в нем вдруг восстало против привычного уклада. Конечно, бунт этот был не нов. Война, которую он исподволь, сам того почти не замечая, вел со своим отцом, наконец разразилась.

С самого детства воспитатель Юаня науськивал его, готовил, будоражил разговорами о революции, о переустройстве страны, пока эти великие, смелые, прекрасные слова не зажгли его детское сердце. Однако огонь его сердца неизменно затухал, стоило учителю понизить голос и произнести со всей настоятельностью: «И ты обязательно отправишь в бой армию, которая однажды станет твоей; тебе придется поднять своих людей во имя страны – хватит с нас этих военачальников!»

Так нанятый Ваном Тигром воспитатель тайно настраивал сына против отца. И ребенок с тоской глядел в сияющие глаза молодого воспитателя, и слушал его пылкий голос, проникавший в самое сердце, и мысленно осекался, когда в уме сами собой рождались отчетливые слова: «Но ведь мой отец – военачальник!» Так мальчик все детство разрывался меж двух огней, и ни одна живая душа о том не знала. Постоянная внутренняя борьба сделала его не по годам угрюмым и молчаливым, ибо на сердце у него всегда было тяжело: он любил отца, но не мог им гордиться.

Потому тем ранним утром Юаню казалось, что у него не осталось сил. Годы беспрерывных внутренних раздоров истощили его. Он принял решение убежать от них, скрыться от всех известных ему сражений, от всех правых дел и благородных помыслов. Но куда бежать? Отец так ревностно оберегал его все эти годы, окружил его такой надежной стеной из своей любви, что Юань не успел обзавестись верными друзьями, и податься ему было некуда.

Тогда он вспомнил о самом тихом и безмятежном месте, какое ему доводилось видеть среди бесконечных войн и разговоров о войнах. То был маленький глинобитный дом его деда Ван Луна, которого люди сперва прозвали Ван Крестьянин, а потом, когда он разбогател и переехал в большой дом, стали звать Ваном Богачом. Однако старый глинобитный дом по-прежнему стоял на краю деревушки, а с трех сторон от него расстилались тихие поля. Рядом, вспомнил Юань, на небольшом возвышении лежали в могилах его предки – сам Ван Лун и другая родня. Юань это знал, потому что не раз бывал здесь в детстве с отцом, когда тот навещал старших братьев – Вана Помещика и Вана Купца, живших в городке неподалеку.

Сейчас в том глинобитном домике тишина и благодать, подумал Юань, и он мог бы жить там один, потому что дом пустует – если не считать пожилых арендаторов, которым отец разрешил там поселиться после того, как прежняя его обитательница, женщина с невозмутимым серьезным лицом, ушла в монастырь. Однажды он видел ее с двумя странными детьми – седовласой дурочкой, которая потом умерла, и горбуном, который позже стал священником, третьим сыном Вана Старшего. Юань вспомнил, что уже тогда женщина показалась ему монахиней: она прятала глаза, не смея глядеть на мужчин, и носила серое платье, крестом перевязанное на груди. Голову она пока не обрила, но лицо у нее было суровое, как у монахини, и бледное, как ущербная луна, а тонкая нежная кожа туго обтягивала череп. Лицо ее казалось Юаню молодым, пока однажды он не подошел ближе и не увидел на нем сеть тонких, как волос, морщин.

Той женщины давно уж не было в глинобитном доме. Он стоял почти пустой, если не считать двух престарелых арендаторов, и Юань решил, что вполне может там поселиться.

Тогда он вновь вошел в свою комнату, сгорая от нетерпения, ведь теперь он знал, куда ему податься, и первым делом хотел снять ненавистную солдатскую форму. Юань открыл старый сундук из свиной кожи, порылся среди старой одежды и с радостью надел белое нижнее платье, овчинный халат и матерчатые башмаки. Затем тихо прокрался по двору мимо часового, который спал, положив голову на ружье, взял лошадь, вышел за ворота и, оставив их открытыми, вскочил в седло.

Проехав какое-то время, Юань оставил позади сперва городские улицы, затем проселки и наконец оказался в полях. Там он увидел, как солнце медленно поднимается из яркого зарева над далекими холмами, и вот оно уже встало, благородно алое и ясное в холодном воздухе позднего зимнего утра. Это было так красиво, что Юань невольно забыл о своих печалях и наконец ощутил голод. Он остановился у придорожного постоялого двора с глинобитными стенами, из низенькой двери которого уютно и соблазнительно струился дымок, и купил себе там тарелку рисовой каши, соленую рыбу, пшеничный хлебец, щедро посыпанный кунжутом, и чайник чая. Съев все подчистую, выпив чаю, прополоскав рот и расплатившись с заспанным хозяином двора, который успел за это время умыть лицо и причесаться, Юань вновь сел на коня. Высокое ясное солнце уже сверкало на покрытой инеем пшенице и на заиндевевшей соломе деревенских крыш.

Все-таки Юань был еще молод, и оттого ему подумалось, что ни одна жизнь, даже его, не может состоять целиком из худа и невзгод. Он воспрял духом, осмотрелся по сторонам и вспомнил свои собственные слова о том, что ему хотелось бы жить среди полей и деревьев, неподалеку от воды, чтобы всегда видеть и слышать ее, и подумал: «Пожалуй, вот чем я мог бы заниматься. Я могу заниматься чем угодно, раз никому нет до меня дела». Эта маленькая новая надежда понемногу росла в нем, и он сам не заметил, как слова начали перескакивать с места на место, меняться и укладываться в строфы, и он позабыл о своих печалях.

Дело в том, что за годы юности Юань обнаружил в себе склонность к сочинению стихов – коротеньких нежных строф, которые он выводил кистью на веерах и беленых стенах спален. Воспитатель всегда смеялся над этими стихами, потому что Ван Юань писал обо всем милом, нежном и красивом: о листьях, падающих на осеннюю гладь озера, об ивах над водой, только-только одевшихся молодой листвой, о персиковом цвете, розовеющем в белых утренних туманах, и о тучных черных завитках свежевспаханной земли. Он, сын военачальника, никогда не писал о воинской славе, а когда товарищи все же заставили его сочинить песню о революции, она получилась слишком мягкой на их вкус, потому что в ней говорилось о смерти, а не о победе, и Юань очень расстроился, что не угодил им. Он пробормотал: «Такие уж мне пришли строки» – и больше не брался за это дело, потому что при всей своей кажущейся кротости имел немалый запас упрямства и тайного своенравия. С тех пор он никому не показывал свои сочинения.

Теперь же впервые в жизни Юань остался один, сам себе хозяин, и это было прекрасно, и тем прекраснее оттого, что он сейчас ехал один по местам, которые были милы его сердцу. Он сам не заметил, как утихла боль. В душе проснулась юность, и он чувствовал свежесть и силу в своем теле, и сладкий воздух щекотал ему ноздри, очень холодный и чистый, и вскоре он забыл обо всем, кроме чудесного стишка, понемногу обретавшего форму у него в голове. Он не подгонял его. Он любовался голыми холмами, очертания которых отчетливо и резко вырисовывались на фоне ясного голубого неба, и ждал, когда стих его обретет ясность и безупречность гребня холма на фоне безоблачных небес.

Так прошел этот славный одинокий день; дорога успокоила его, и он смог забыть о любви, страхе, товарищах и всех войнах. Когда настала ночь, он лежал в кровати на постоялом дворе, который держали нелюдимый старик и его тихая вторая жена, не слишком молодая и оттого не считавшая жизнь со старым мужем такой уж тоскливой. Юань был их единственным гостем в ту ночь, и муж с женой обслуживали его хорошо; хозяйка кормила его маленькими пирожками, начиненным пряным свиным фаршем. Поев и напившись чаю, он подошел к расстеленной кровати и растянулся на ней, чувствуя приятную усталость, и хотя перед сном раз или два его все же кольнули воспоминания о ссоре с отцом, он без труда смог забыть об этом, ведь еще до захода солнца родился его стих. Он вышел именно таким, как мечталось, четыре безупречные строчки, каждое слово – кристалл, и Юань, утешившись, заснул.

Спустя три таких свободных дня, каждый из которых был лучше предыдущего и полон зимнего солнца, лежавшего сухим припыленным стеклом на холмах и долинах, Юань подъехал, исцеленный и воодушевленный, к деревне своих предков. В разгар утра он въехал на маленькую улочку, увидел глинобитные дома с соломенными крышами – десятка два в общей сложности – и нетерпеливо огляделся по сторонам. Он увидел крестьян, их жен и детей: кто-то стоял в дверях, кто-то сидел на корточках у порога и завтракал хлебом или кашей. Юаню они все показались славными людьми, даже друзьями, и он проникся к ним теплыми чувствами. Сколько раз он слышал, как его начальник выкрикивал громкие слова о простом народе – и вот он, народ.

Однако селяне глядели на Юаня с большим недоверием, а то и недоуменным страхом, ибо правда состояла в том, что хоть Юань и ненавидел войны и все связанное с войнами, с виду он был похож на солдата. Каковы бы ни были его помыслы, отец вылепил его тело крепким, высоким и сильным, и в седле он держался прямо, как генерал, а не сутулил спину, как крестьянин.

Поэтому люди посматривали на Юаня недоверчиво, не ведая, кто он такой, и имея привычку на всякий случай опасаться чужаков и их порядков. Многочисленные дети, стискивая в кулачках ломти хлеба, побежали за ним, чтобы посмотреть, куда он направляется. Когда он подъехал к знакомому глинобитному дому, они выстроились кружком и стали внимательно наблюдать за ним, глодая свои краюхи, шмыгая и пихая друг друга то локтем, то плечом. Наглядевшись, они убежали один за другим домой рассказывать старшим, что высокий черный юноша спешился со своего могучего рыжего коня возле дома Вана, и что он привязал коня и вошел в дом, и что на пороге ему пришлось пригнуться, потому что дверь была для него слишком низка. Юань слышал, как они выкрикивают это своими пронзительными голосами, но ему не было дела до детских россказней. Зато старейшины после этих рассказов испугались еще больше и не подходили к глинобитному дому Вана, боясь, как бы незнакомый черный юноша не навлек на них беды.

Так Юань ступил чужаком на порог дома своих предков, живших на земле. Он вошел в среднюю комнату, встал там и огляделся. Старики-арендаторы, заслышав шум, прибежали из кухни и тоже испугались, потому что видели этого человека впервые. Заметив их страх, Юань слегка улыбнулся и сказал:

– Не надо меня бояться. Я – сын генерала Вана по прозвищу Тигр, третьего сына моего деда Ван Луна, который жил раньше в этом доме.

Он сказал так, чтобы уверить стариков в своем праве находиться здесь и успокоить их, но они не успокоились. Они переглядывались в испуганном замешательстве, и хлеб, который они жевали, камнем застрял у них в горле. Затем старуха положила на стол хлебец, который держала в руке, и отерла рот тыльной стороной ладони, а старик, все это время стоявший с поджатым ртом, шагнул вперед, склонил косматую голову в поклоне и сказал, трясясь всем телом и пытаясь проглотить застрявший в горле сухой хлеб:

– Почтенный господин, чем мы можем вам услужить и что от нас требуется?

Тогда Юань сел на скамейку, опять улыбнулся, помотал головой и ответил свободно, ибо теперь он вспомнил хвалебные речи о простых людях и понял, что не должен их бояться:

– Ничего мне от вас не нужно, я лишь хотел ненадолго укрыться в доме своих предков – может, я даже стану тут жить, пока не знаю. Знаю лишь, что меня всегда странным образом влекло к полям, деревьям и воде, хотя я никогда не жил на земле и ничего о такой жизни не ведаю. Так вышло, что сейчас я вынужден скрываться, и я укроюсь здесь.

Он думал успокоить стариков этими словами, но те опять не успокоились. Они стали обмениваться встревоженными взглядами, после чего старик тоже положил свой хлебец на стол и затараторил, испуганно морща лицо и тряся редкой седой бороденкой:

– Господин, прятаться здесь не годится. Вашу семью, ваше имя очень хорошо знают в этих краях и… Ох, господин, вы уж простите меня, болвана неотесанного, я ведь даже не знаю, как правильно обращаться к таким, как ваша милость… Словом, вашего почтенного отца не очень-то любят в нашей деревне, потому как он военачальник, и дядья ваши местным тоже не по нутру.

Старик помешкал, осмотрелся по сторонам и забормотал Юаню на ухо:

– Господин, местные так ненавидели вашего старшего дядю, что он и его жена и дети со страху уехали жить в какой-то приморский город, где за порядком следят чужеземцы, а когда ваш средний дядя приезжает собирать арендную плату, то берет с собой целую орду наемников из города! Времена нынче тяжелые, и крестьяне так намучились от войн и господских поборов, что впадают в отчаяние! Господин, мы уплатили налоги на десять лет вперед! Негоже вам тут прятаться, юный генерал.

Старуха, завернув свои потрескавшиеся узловатые руки в заплатанный передник из голубой бумажной ткани, подхватила:

– В самом деле, господин, не надо вам тут оставаться!

И пара воззрилась на него в страхе и ожидании, надеясь, что он уйдет.

Однако Юань им не поверил. Он был так рад своей свободе, так доволен всем, что видел, так воодушевлен ясным солнечным днем, что остался бы несмотря ни на что. Он радостно улыбнулся и воскликнул своенравно:

– А все же я останусь! Ни о чем не волнуйтесь, не хлопочите. Только позвольте мне есть то, что едите сами, и я поживу здесь какое-то время.

Юань сел за стол в этой простой комнате, осмотрелся, увидел прислоненные к стене плуг и борону, нанизанные на веревку красные перцы под потолком, пару вяленых птиц и связку лука, и все это было ему внове и пришлось по душе.

Вдруг он проголодался, и чесночный хлеб, который ели старики, показался ему очень аппетитным, и он сказал:

– Я голоден. Дай-ка мне что-нибудь поесть, добрая женщина.

Тогда старуха закричала:

– Да чем же я накормлю такого знатного господина? Сперва мне надо зарезать одну из четырех наших кур, а сейчас у меня есть только этот скверный хлеб, даже не из пшеничной муки!

– Вот и славно, вот и славно, – благодушно отвечал Юань. – Мне здесь все по душе.

Наконец старуха, все еще мучась сомнениями, принесла ему свежеиспеченный хлеб: полоску теста, обернутую вокруг чесночного стебля. Однако ей показалось, что этого мало, и она отыскала в чулане кусочек рыбы, засоленной осенью и припасенной на черный день, и эту рыбу она подала Юаню вместо лакомства. Тот все съел, и грубая эта пища показалась ему очень вкусной – вкуснее всего, что он ел прежде, – потому что он ел ее, став свободным человеком.

Перекусив, Юань неожиданно устал, хотя прежде не замечал усталости. Он поднялся из-за стола и спросил:

– Где тут можно лечь? Я хотел бы немного поспать.

Старик ответил:

– Здесь есть одна пустая комната, которой мы почти не пользуемся. Раньше это была комната вашего деда, а потом – его третьей жены. Все мы очень ее любили, она была такая благочестивая, что в конце концов стала монахиней. В той комнате стоит кровать, на которой вы можете отдохнуть.

Он толкнул деревянную дверь в стене, и Юань увидел маленькую темную комнатушку с крохотной квадратной дыркой вместо окна, затянутой белой бумагой, – тихую и пустую комнату. Он вошел в нее, затворил за собой дверь и впервые в своей тщательно охраняемой жизни почувствовал, что будет спать один, действительно один, и одиночество это было ему в радость.

Однако, когда Юань встал посреди этой темной комнаты с глинобитными стенами, он вдруг ощутил в ней явственное присутствие какой-то другой, старой жизни, которая по-прежнему здесь витала. Он озадаченно осмотрелся. Такой простой комнаты ему видеть еще не приходилось: кровать с посконным пологом, некрашеный стол и подле него скамья, пол – утоптанная земля с углублениями у кровати и двери, оставленными множеством ног. Кроме Юаня в комнате никого не было, однако он ощутил присутствие духа – земного, могучего, непостижимого для него… А в следующий миг дух исчез. Юань опять остался один. Он улыбнулся и понял, что немедленно должен лечь спать: глаза закрывались сами собой. Он подошел к широкой деревенской кровати, раздернул полог и рухнул на ложе, и закутался в старое лоскутное одеяло в голубой цветочек, лежавшее свернутым у внутренней стены. Тотчас же он заснул и так отдыхал в полной тишине древнего дома.

Когда Юань наконец проснулся, была ночь. Он сел в темноте, быстро раздвинул полог и осмотрелся. Даже квадрат бледного света в стене померк, и в комнате стоял мягкий тихий мрак. Юань лег обратно. Так отдыхать ему еще не приходилось: он с радостью заметил, что рядом нет даже слуги, дожидающегося его пробуждения. В такой час он больше ни о чем думать не мог, только об этой славной тишине. Ее не нарушал ни единый звук: не храпел под окнами, ворочаясь во сне, верзила-часовой, не цокали по мощеному двору копыта лошадей, не визжал выхватываемый из ножен меч. Ничего, кроме приятнейшей тишины.

И вдруг в этой тишине все же раздался звук. Юань услышал, как в соседней комнате ходят и перешептываются люди. Он повернулся на другой бок и сквозь полог поглядел на криво висевшую некрашеную дверь. Она медленно приоткрылась, затем отворилась шире. В луче света от свечи он увидел голову. Потом эта голова втянулась обратно, и в комнату заглянула другая, а под ней было еще несколько. Юань пошевелился в кровати, чтобы та скрипнула, и дверь тут же затворилась, тихо и быстро, и в комнате вновь стало темно.

Теперь Юаню было не уснуть. Он лежал и гадал, неужели отец успел обнаружить его убежище и послать кого-то за ним. Подумав так, он сразу решил, что ни за что не встанет. Но и лежать спокойно он не мог, его переполняло нетерпеливое недоумение. Потом он вдруг вспомнил про своего коня, которого привязал к иве возле гумна. Ведь он совсем забыл поручить старику завести его в стойло и покормить! Должно быть, он так и стоит там, привязанный. Юань тотчас поднялся с кровати, поскольку в этом отношении он был мягче сердцем, чем большинство мужчин. В комнате теперь было холодно, и он потуже запахнул свой халат из овчины, потом нашел башмаки, сунул в них ноги, ощупью добрался до двери, отворил ее и вышел.

В освещенной средней комнате собрались крестьяне, человек двадцать, молодые и старые. Увидев Юаня, они начали вставать – сперва один, затем другой. Удивленно оглядев их лица, он понял, что не знает никого, кроме престарелого арендатора. Тут вперед вышел один крестьянин достойного вида, в синей одежде, самый пожилой из собравшихся: его белые волосы были по старому обычаю заплетены в длинную косу, что висела у него за спиной. Он поклонился и сказал Юаню:

– Мы, старейшины этой деревни, пришли приветствовать вас, господин!

Юань слегка поклонился в ответ и велел всем сесть, потом сел сам – на самое высокое место за пустым столом. Он подождал, и наконец седовласый спросил:

– Когда к нам пожалует ваш почтенный отец?

Юань отвечал просто:

– Он не приедет. Я поживу здесь немного один.

Услышав это, все обменялись сдержанными взглядами, а старик откашлялся и вновь обратился к Юаню от имени остальных:

– Господин, в этой деревне живут бедные люди, мы и так уже разорены. Поскольку ваш старший дядя поселился в далеком приморском городе, он тратит больше денег, чем раньше, и потому обложил нас непомерной данью. Одни налоги мы платим военачальнику, другие – разбойничьим шайкам, чтобы те нас не трогали, а нам самим почти ничего не остается. Но все же назовите свою цену, господин, и мы попробуем вам заплатить, чтобы вы нашли себе другое пристанище и избавили нас от нового лиха.

Тогда Юань потрясенно огляделся и сказал не без резкости в голосе:

– Очень странно, что я вынужден слушать подобные речи в доме родного деда! Никаких денег мне от вас не нужно. – Помолчав немного, он оглядел их честные, встревоженные лица и сказал: – Быть может, мне стоит сразу сказать вам правду и довериться вам. С юга сюда идет революция. Народ восстает против всех северных военачальников, и я, как сын своего отца, не могу поднять на него оружие, даже если со мной будут мои товарищи. Поэтому я сбежал и вернулся домой, а отец, увидев мою форму, разгневался, и мы поссорились. Я решил, что ненадолго укроюсь в деревне, потому что иначе мой начальник, разозлившись, может приказать найти и убить меня. Вот почему я пришел.

Юань умолк, окинул взглядом угрюмые лица крестьян и заговорил пылко и искренне, потому что теперь ему захотелось убедить их в своей правоте и потому что его немного сердила их недоверчивость:

– Однако я пришел сюда не только за убежищем. Мною двигала еще и величайшая любовь к тихой жизни на земле. Отец воспитывал меня военачальником, но я ненавижу кровь, насилие, ружейную вонь, лязг мечей и весь шум войны. В детстве, навещая этот дом вместе с отцом, я увидел здесь женщину с двумя странными детьми – и позавидовал им. Даже в военной школе, среди товарищей, я нередко вспоминал это место и надеялся, что однажды смогу сюда приехать. Завидую я и вам, всем жителям этой деревушки.

Тут крестьяне опять начали переглядываться. Никто не понимал и не верил, что их нелегкой доле можно позавидовать. Люди лишь еще больше прониклись недоверием к этому молодому человеку, говорившему с ними пылко и открыто о своей любви к глинобитным домам. Они прекрасно знали, как он жил и к какой привык роскоши, потому что видели своими глазами, как жили его дядья и двоюродные братья – первый как настоящий принц в далеком городе, а второй, Ван Купец, нынешний хозяин этих земель, чудовищно и тайно разбогател, ссужая деньги. Этих двоих ненавидели все деревенские, при этом они завидовали их богатству и с растущей злобой и страхом смотрели на незваного гостя, в глубине души понимая, что он лжет, потому что поверить ему они не могли. На свете нет и не может быть человека, полагали они, который предпочел бы глинобитный дом дворцу.

Наконец они встали, и Юань тоже встал, хотя не знал точно, полагается ему вставать или нет, поскольку он не привык вставать перед кем-либо, кроме нескольких старших, а кем приходятся ему эти простые крестьяне в заплатанных халатах и широких ситцевых одеждах, он толком не понимал. Но все же ему хотелось сделать им приятно, потому он встал, и они поклонились ему и сказали несколько вежливых слов на прощанье, хотя на их простых лицах читалось недоверие, и с тем ушли.

Остались лишь старики-арендаторы. Они с тревогой поглядели на Юаня, и старик, не выдержав, взмолился:

– Господин, умоляю, расскажите нам не тая, зачем вы здесь, чтоб мы заранее знали, каких ждать несчастий и зол! Расскажите, что за войну затеял ваш отец, и что вы хотите выведать здесь по его приказу. Помогите нам, простым нищим крестьянам, жизнь которых целиком зависит от милости богов, военачальников, богачей, правителей и прочих могучих лиходеев!

Тогда Юань ответил, поняв наконец причину их страха:

– Говорю вам, я приехал сюда не выведывать! Отец не посылал меня лазутчиком, и все, что я вам рассказал, – чистая правда.

Однако супруги по-прежнему не могли ему поверить. Старик вздохнул и отвернулся, а старуха жалобно молчала, глотая слезы, и Юань не знал, что с ними поделать, и уже хотел прикрикнуть на них, как вдруг вспомнил про своего коня и спросил:

– Что с моим конем? Я про него забыл…

– Я завел его в кухню, господин, – отвечал старик. – Покормил сеном и сухим горохом да налил ему воды из пруда.

Юань поблагодарил его, и старик сказал:

– Не за что… Вы ведь внук моего прежнего господина. – С этими словами он вдруг рухнул на колени и громко запричитал: – Господин, ваш дед давным-давно был таким же простым человеком, как мы! Он тоже жил в деревне, но судьба обошлась с ним добрее и милостивее, чем с нами. Мы-то всегда жили плохо и бедно… А все же ради деда, который когда-то пахал землю, как и мы, скажите правду, что вам тут нужно!

Тогда Юань поднял старика с колен, притом не слишком ласково, потому что недоверие местных начало ему надоедать, и он привык, что ему, сыну великого военачальника, все верят на слово, и воскликнул:

– Я сказал вам правду и повторять не стану! Подождите и увидите сами, навлеку ли я на вас беду! – А женщине он сказал: – Принеси мне поесть, добрая женщина, я голоден!

Тогда они молча подали ему еды. На сей раз она показалась ему не такой вкусной, как вчера, и он быстро наелся, встал из-за стола и опять лег в кровать. Но сон теперь не шел к нему, потому что в груди поднимался гнев на крестьян. «Глупцы! – кричал он про себя. – Может, народ и честен, но все равно глуп… Ничего не знают и знать не хотят… Живут в глуши, отрезанные от мира…» Он уже начал сомневаться, стоит ли за них воевать, и почувствовал себя очень мудрым и знающим человеком в сравнении с ними. А потом, утешившись осознанием своей мудрости, вновь глубоко заснул в темноте и тишине.

Шесть дней прожил Юань в глинобитном доме, прежде чем отец нашел его, и то была самая приятная пора его жизни. Никто больше не приходил к нему с расспросами, старики молча прислуживали ему, и он забыл об их недоверии, и не думал ни о прошлом, ни о будущем, а только о дне сегодняшнем. Он не ездил в город и даже ни разу не навестил дядю, жившего в большом доме. Каждый вечер с наступлением темноты он ложился спать, а поднимался рано утром, с восходом яркого зимнего солнца, и еще до завтрака выглядывал на улицу и смотрел на поля, подернутые зеленью озимой пшеницы. Земля расстилалась далеко во все стороны, гладкая, ровная и черная, и на этой ровной черной глади он видел синие точки – мужчин и женщин, что готовили землю к весне или брели по дорожкам к городу или в деревню. И каждое утро Юаню приходили в голову стихи, и он вспоминал красоту далеких холмов из песчаника на фоне безоблачного голубого неба, и впервые ему по-настоящему открылась красота его страны.

Все детство Юань слышал из уст капитана эти два слова: «моя страна». Иногда он говорил «наша страна», а порой, обращаясь к Юаню с особым жаром, «твоя страна». Однако слова эти не внушали Юаню никакого благоговения. По правде говоря, Юань жил очень закрытой и замкнутой жизнью. Он почти не ездил в лагерь, где ели, спали и дрались солдаты, а когда отец уезжал воевать за границу, Ван Юань жил в окружении особой стражи, состоявшей из тихих мужчин среднего возраста, которым было велено молчать в присутствии молодого господина и не забивать ему голову дрянными непотребными байками. Словом, между Юанем и миром всегда стояли солдаты, мешавшие ему увидеть то, что он мог бы увидеть.

А теперь он каждый день смотрел, куда хотел, и никто ему не мешал видеть все, что открывалось его взору. Он видел свою страну вплоть до того места, где небо встречалось с землей, видел тут и там небольшие деревушки в окружении рощиц, а далеко на западе городскую стену, черную и зазубренную против фарфорового неба. И вот, каждый день свободно глядя по сторонам, гуляя или катаясь верхом по округе, Юань решил, что теперь знает, какая она – «его страна». Эти поля, эта земля, вот это самое небо, чудесные бледные голые холмы вдалеке – это и есть его страна.

Что удивительно, Юань почти перестал ездить верхом, потому что конь, казалось, отделял его от земли. Сначала он по привычке еще садился в седло, потому что ездить верхом для него было так же естественно, как ходить. Однако, куда бы он ни поехал, всюду на него пялились крестьяне, и, если они не знали его, то говорили друг другу: «Конь явно боевой, а значит, честный человек на нем сидеть не может». За два-три дня сплетни о нем расползлись по всей округе, и народ начал судачить: «Вот сын Вана Тигра, разъезжает всюду на своем высоком коне и строит из себя знатного господина, как вся его родня. Зачем он здесь? Небось, высматривает, где какие поля да урожаи, чтоб его отец мог обложить нас новыми налогами». Выходило так, что, стоило Вану куда-то выехать на коне, как люди начинали бросать на него косые взгляды, отворачиваться и тайком сплевывать в пыль.

Поначалу это презрительное сплевыванье удивляло и злило Юаня, потому что такое обращение было ему внове. Он никогда никого не боялся, кроме отца, и привык, чтобы слуги моментально исполняли все его пожелания. Но со временем он начал задумываться, почему это происходит, и о том, как народ издавна угнетали, ведь так его учили в военной школе, и тогда он снова добрел. Пусть плюются, рассуждал он, если так им делается легче на душе.

В конце концов он привязал коня к иве и стал всюду ходить пешком. Поначалу ноги с непривычки уставали, но через пару дней он приноровился. Он убрал подальше свои кожаные башмаки и носил такие же соломенные сандалии, как у крестьян, и ему нравилось чувствовать под ногами твердую почву проселочных дорог и тропинок, иссохшую за несколько месяцев зимнего солнца. Ему нравилось смотреть в глаза встречным мужчинам и воображать себя простым человеком, а не сыном военачальника, вслед которому летят испуганные проклятия и плевки.

За те несколько дней Юань научился любить свою страну так, как он никогда прежде ее не любил. Благодаря этой свободе и одиночеству стихи приходили к нему сами собой, сияющие и отточенные: бери и записывай. Ему даже не приходилось искать подходящие слова – он просто выписывал то, что возникало у него внутри. Ни книг, ни бумаги в глинобитном доме не оказалось, только старое перо, купленное давным-давно его дедом, чтобы поставить подпись под какой-нибудь купчей на землю. Но все же этим пером вполне можно было пользоваться и, отыскав в чулане засохшие чернила, Юань начал выводить стихи на беленых стенах средней комнаты. Старый жилец молча наблюдал, с восхищением и страхом глядя, как возникают на стене волшебные неведомые слова. Теперь Юань писал другие стихи: не только о ветвях ив, струящихся над гладью безмолвных озер, или о плывущих по небосводу облаках, серебряных дождях и порхающих в воздухе лепестках. Новые строки шли из самой глубины его души и получались не такими гладкими, ибо в них Юань рассказывал о своей стране и новой любви к ней. Если раньше стихи выходили у него красивыми, ладными и пустыми, точно переливчатые пузыри на поверхности разума, то теперь красоты в них было мало, зато они полнились каким-то не до конца понятным Юаню смыслом, имели более грубый ритм и странную мелодику.

Так шли дни, и Юань жил наедине с переполнявшими его мыслями. Что ждет его впереди, он не знал. В голове не возникало никаких отчетливых картин собственного будущего. Он был рад, что может дышать суровой и яркой красотой этого северного края, сверкающего на безоблачном солнце; самый свет казался здесь голубым, с такого ярко-голубого неба он лился. Юань слушал разговоры и смех людей на улицах маленькой деревушки; он подсаживался к крестьянам в придорожных харчевнях, слушал, но сам почти не говорил – так путник прислушивается к чужому наречию, малопонятному, но радующему слух и сердце; он отдыхал от разговоров о войне, наслаждаясь обыкновенными деревенскими сплетнями: у кого родился сын, кто да почем купил или продал землю; кто собрался жениться или выходить замуж; когда лучше сеять то-то и то-то.

Удовольствие Юаня от таких разговоров росло день ото дня, пока не достигло такой силы, что излилось в стих, и его он тоже записал, и ненадолго успокоился, хотя и здесь тоже была странность: выходившие из него стихи нельзя было назвать радостными или веселыми, в них всегда чувствовалась нотка меланхолии, словно внутри у него крылся потайной источник печали, и Юань не знал, почему это так.

Но разве мог он жить так и дальше – единственный сын Тигра? Куда бы он ни шел, деревенские говорили: «Объявился у нас один высокий черный юноша – шатается всюду, как слабоумный. Говорят, это сын Вана Тигра, племянник Вана Помещика. Но разве может сын такого великого человека шататься один без дела? Он поселился в старом глинобитном доме Ван Луна, и явно не в своем уме».

Эти слухи дошли до города и ушей Вана Купца – он узнал об этом в конторе от одного старого писаря и резко ответил:

– Конечно, то не сын моего брата, иначе я уже знал бы о его приезде! Да и разве может быть, чтобы мой брат так запросто отпустил из дому своего ненаглядного сынка? Завтра пошлю слугу, пусть узнает, кто это подселился к жильцам в дом моего отца. Я никому не давал разрешения там жить.

Втайне он боялся, что незваный пришелец может оказаться каким-нибудь вражеским самозванцем-лазутчиком.

Однако «завтра» так и не наступило, потому что слух добрался и до лагеря Тигра. В тот день Ван Юань проснулся и по уже заведенному порядку стоял в дверях, прихлебывал чай и ел хлеб, любуясь землей и предаваясь мечтам, как вдруг увидел вдали кресло на плечах двух носильщиков, шагавших в окружении стражи, а затем еще одно. По одежде солдат он догадался, что это люди его отца, и тотчас вошел в дом, разом потеряв аппетит. Он положил на стол хлеб и стал ждать, с горечью твердя про себя: «Это, конечно, мой отец – что же мы скажем друг другу?» Он бы и рад броситься наутек через поля, как сделал бы на его месте любой мальчишка, однако он понимал, что встречи с отцом все равно не миновать и вечно бегать от него не получится. Поэтому он с большой тревогой ждал, подавляя в себе детский страх, и не смог больше проглотить ни крошки.

Когда же носилки остановились у дома и опустились на землю, из них вышел не его отец и не мужчина вовсе, а две женщины; одной была его мать, а второй – ее служанка.

Тут Юань искренне удивился, потому что редко видел мать и не думал, что она может покидать дом. Он медленно вышел ей навстречу, гадая, что бы это значило. Она подошла к нему, опираясь на руку служанки, – беловолосая старуха в хорошем черном платье, беззубая, с впалыми щеками. Однако на щеках ее по-прежнему горел здоровый румянец, а на лице, пусть простом и даже глуповатом, все же читалась доброта. Увидев сына, она закричала просто, по-деревенски, потому что в юности была деревенской девушкой:

– Сын, отец послал меня за тобой! Он велел передать, что болен и умирает, и ты не получишь никакого наследства, если не придешь с ним попрощаться. Он на тебя не злится и только хочет, чтобы ты вернулся.

Это она сказала громко, во всеуслышанье, и действительно вокруг уже толпились охочие до новостей деревенские жители. Но Юань никого не видел, так он был озадачен услышанным. Все эти дни он крепился и говорил себе, что не покинет этот дом против собственной воли, но разве может он отказать отцу, если тот действительно умирает? А умирает ли? Тут же Юаню вспомнилось, как тряслись у старика руки, когда тот тянулся к чаше с вином, и он испугался, что это может быть правдой, а сыну негоже отказывать умирающему отцу.

Тут служанка матери, увидев его метания, сочла своим долгом прийти на помощь госпоже, и она тоже громко запричитала, то и дело поглядывая на деревенских жителей, чтобы подчеркнуть свою значимость:

– Ах, мой маленький генерал, это чистая правда! Мы все с ног сбились, и врачи тоже! Старый генерал лежит при смерти, и если вы хотите застать его живым, скорее возвращайтесь! Клянусь, недолго ему осталось – а если я вру, то помереть мне на этом месте!

Все деревенские жадно слушали ее слова о скорой кончине Тигра и многозначительно переглядывались.

И все же Юань не спешил верить женщинам: слишком уж они горячились, понуждая его вернуться домой. Увидев, что им не удается развеять его сомнения, служанка повалилась на землю, ударила лбом утоптанную землю на току и громко, с притворным надрывом завыла:

– Взгляните на свою мать, маленький генерал… взгляните на меня, рабыню… Ах, как мы вас умоляем!..

Сделав так пару раз, она встала, стряхнула пыль со своего серого халата из бумажной материи и окинула толпившихся вокруг деревенских жителей надменным взглядом. Ее долг был исполнен, и она отошла в сторонку – гордая служанка знатной семьи, не чета этим простолюдинам.

Однако Юань не обратил на нее никакого внимания. Он повернулся к матери, понимая, что должен исполнить долг, как бы ему это ни претило, и пригласил ее в дом, и та вошла, и села, а крестьяне гурьбой кинулись следом и замерли на пороге, чтобы видеть и слышать, что будет дальше. На них мать тоже не обращала внимания, потому что привыкла жить в окружении любопытного простого люда.

Она окинула удивленным взглядом среднюю комнату и сказала:

– Я впервые в этом доме. В детстве я слышала немало удивительных историй о том, как Ван Лун разбогател, купил себе девушку в чайном доме, и та им распоряжалась. О да, помню, как народ по всей округе судачил о ее красоте, о том, что она ела и как одевалась, хотя все это происходило давным-давно, ведь в моем детстве Ван Лун уже был глубоким стариком. Припоминаю, что однажды он даже продал один свой надел, чтоб купить ей рубиновое кольцо. Потом, правда, он сумел выкупить землю обратно. Я видела ее лишь однажды, в день свадьбы, и – мать моя! – какой жирной и безобразной она была в старости! Эх…

Она беззубо рассмеялась и благодушно поглядела вокруг. Юань, увидев ее миролюбивый настрой, решил дознаться, в чем дело, и открыто спросил ее:

– Матушка, правда ли, что отец так болен?

Старуха тотчас вспомнила, зачем приехала, и ответила, шипя сквозь беззубые десны, потому что таково было ее обыкновение:

– Он болен, сын мой. Я не знаю, смертельно ли болен, но целыми днями он только и делает, что сидит и пьет, и пьет без конца, ничего не ест и не ложится спать. Он стал желтым, как дыня. Клянусь, никогда не видела такой желтизны! И никто не смеет ни слова молвить ему поперек, потому что он тогда кричит и бранится пуще прежнего. Если он так и не поест, то скоро умрет, будь уверен.

– Да, да, это правда: без еды он жить не сможет! – эхом отозвалась служанка.

Она встала рядом с госпожой и покачала головой, втайне смакуя свой суровый приговор, а после две женщины горько вздохнули и сделали скорбные лица, украдкой наблюдая за Юанем.

Наконец, поразмыслив немного в великом нетерпении, Юань сказал, хотя по-прежнему был полон сомнений и про себя думал, что все женщины – дуры:

– Ладно, поеду. Отдохни здесь день-другой, мама, прежде чем отправиться в обратный путь. Ты, должно быть, устала с дороги.

Он распорядился, чтобы мать устроили с удобством, и проводил ее в тихую комнату, с которой успел так сродниться, что жаль было ее покидать. Когда мама поела, он постарался выбросить из головы воспоминания о проведенном здесь чудесном времени, и, вновь оседлав коня, обратил лицо на север, к отцу, и вновь озадаченно поглядел на двух женщин, ибо слишком уж они радовались его отъезду – не положено женщинам так радоваться, когда хозяин дома лежит при смерти.

Следом за Юанем шел десяток отцовых солдат. Услышав, как они гогочут над какой-то грубой шуткой, он вышел из себя и в ярости повернулся к ним, не в силах терпеть знакомый шум за спиной. Но, когда он грубо окрикнул солдат и пожелал знать, с какой стати они его преследуют, те отвечали решительно:

– Господин, верный слуга вашего хозяина велел нам следовать за вами на тот случай, что какому-нибудь врагу вздумается убить вас или похитить и требовать выкупа. В сельской местности развелось много разбойников, господин, а вы – его единственный драгоценный сын.

Юань ничего не сказал, только застонал и вновь обратил лицо на север. Каким же он был глупцом, думая, что обрел свободу! Он – единственный сын своего отца, и, увы, другого сына у него уже не будет.

И не было среди крестьян и деревенских, наблюдавших за его отъездом, ни одного человека, который не возрадовался бы, видя, что он уезжает, потому что эти люди не понимали его и нисколько ему не доверяли, и Юань увидел их радость, и зрелище это легло темным пятном на славные воспоминания о днях его свободы.

Так Юань против своей воли поехал обратно к отцу под охраной солдат. Те ни на минуту не покидали его, и вскоре он сообразил, что они охраняют его не столько от разбойников, сколько от самого себя, чтобы он никуда не сбежал. Множество раз с его губ рвался крик: «Не надо за меня бояться! Не сбегу я от отца! Я еду по собственной воле!»

Однако Юань молчал. Он глядел на солдат с молчаливым презрением и ничего им не говорил, но пускал коня во весь опор и испытывал чувство радостного превосходства, что его быстрый конь скачет так легко, а их простые лошади едва за ним поспевают и солдатам приходится без конца их понукать. Однако Юань сознавал, что он – узник, пусть и на самом быстром коне. Стихи больше не приходили к нему, и он больше не замечал красоты своего края.

Поздним вечером второго дня он подъехал к порогу отчего дома. Он спрыгнул с коня и, ощутив вдруг сильнейшую усталость не только тела, но и души, медленно поплелся к комнате, где обычно спал его отец, не обращая внимания на любопытные взгляды солдат и прислуги и не отвечая на их приветствия.

Однако отец, несмотря на поздний час, был не в кровати. Прохлаждавшийся у двери спальни часовой сказал Юаню:

– Генерал в большом зале.

Тогда Юань разгневался – значит, не так уж болен его отец! Это была уловка, чтобы заманить его домой! Он стал распалять в себе этот гнев, чтобы не бояться отца, и вспоминать славные свободные деньки в деревне. От этого он действительно разозлился не на шутку, но, стоило ему войти в зал и увидеть Тигра, как гнев его бесследно исчез, ибо он сразу понял, что отец не хитрил. Он сидел на своем старом кресле с тигровой шкурой на спинке и смотрел на жаровню с углями. Он был закутан в свой халат из овчины, а на голове у него сидела высокая меховая шапка, и все равно было видно, что у него зуб на зуб не попадает от холода. Кожа у Тигра была желтая, будто дубленая, глубоко запавшие глаза горели сухим черным огнем, а небритое лицо поросло жесткой седой щетиной. Когда вошел его сын, он поднял голову, а потом вновь опустил ее и уставился на угли, не удостоив Юаня даже приветствием.

Тогда Юань шагнул ему навстречу и, поклонясь, сказал:

– Мне сказали, что ты болен, отец, и я вернулся.

Ван Тигр забормотал в ответ, не глядя на сына:

– Я не болен, это все бабьи разговоры.

Юань спросил:

– Разве ты не посылал за мной, потому что заболел?

И Ван Тигр вновь пробормотал:

– Нет, я за тобой не посылал. Когда меня спрашивали, где ты, я отвечал: «Где бы ни был, пусть там и остается».

Он упрямо глядел на угли и подставлял руки их мерцающему жару.

Такие слова могли задеть кого угодно, а тем более молодого человека, ведь в наши дни родителей чтить не принято, и Юань, научившийся своенравию, мог бы рассердиться пуще прежнего и снова уехать, и жить дальше по-своему. Однако он увидел дрожащие руки отца, бледные и сухие, как у старика, ищущие тепла, и язык у него не повернулся сказать злое слово. До него вдруг дошло, как дошло бы в такой миг до всякого мягкосердечного сына, что его отец от одиночества снова впал в детство, и обращаться с ним следует как с ребенком, ласково и без злости, как бы тот ни упрямился. Отцова слабость пресекла гнев Юаня на корню, к горлу подкатились непривычные слезы, и, если бы он посмел, то протянул бы руку и дотронулся до отца, однако ему помешала странная внутренняя неловкость. Он просто сел на стоявший в сторонке стул и стал смотреть на старого Тигра, терпеливо дожидаясь, когда тот изволит заговорить.

Впрочем, эти минуты подарили ему новую свободу. Он понял, что больше никогда не будет бояться отца. Никогда тот не напугает его своим ревом, свирепыми мрачными взглядами, сведенными черными бровями и прочими ухищрениями, с помощью которых Тигр наводил страх на всех вокруг. Юань увидел правду: уловки эти были для отца лишь оружием. Сам того не зная, он пользовался ими как щитом или же как мечом, которым иные мужчины грозно потрясают в воздухе, не собираясь никого убивать. Подобными ухищрениями Тигр прикрывал свое сердце, которое само по себе не было ни жестоким, ни веселым, ни твердым настолько, чтобы он мог стать настоящим великим воином. В тот миг ясности Юань взглянул на родного отца и наконец полюбил его без страха.

Однако Ван Тигр, не ведая ничего об этих переменах в душе Юаня, по-прежнему задумчиво молчал и будто вовсе забыл о сыне. Он долго сидел без движения, и наконец Юань, увидев нездоровый цвет его лица и то, как сильно оно осунулось, так что скулы острыми камнями выступили из-под кожи, ласково предложил:

– Почему бы тебе не лечь в постель, отец мой?

Услышав вновь голос сына, Ван Тигр медленно и с великим трудом, как больной старик, поднял голову, уставил впалые глаза на сына и так смотрел на него некоторое время, а потом хрипло и очень медленно, выдавливая из себя по одному слову, произнес:

– Ради тебя я однажды пощадил сто семьдесят трех человек, заслуживающих смерти! – Он поднял правую руку, словно хотел по привычке закрыть ею губы, но не удержал ее, уронил и вновь обратился к сыну, пристально глядя на него: – Это правда! Я пощадил их ради тебя.

– Спасибо, отец, – отвечал Юань; его тронуло не столько то, что эти люди уцелели, хотя, конечно, это не могло не радовать, сколько детское желание отца угодить сыну. – Мне горько видеть, как умирают люди, отец.

– Да, я знаю; ты всегда был неженкой, – с прохладцей ответил Ван Тигр и вновь погрузился в созерцание углей.

Юань хотел еще раз предложить ему лечь, ибо не мог спокойно видеть печать болезни на его лице и сухих дряблых губах. Он встал, подошел к двери, возле которой на корточках сидел, клюя носом, верный слуга с заячьей губой, и прошептал ему:

– Не могли бы вы уговорить отца лечь в постель?

Слуга испуганно вздрогнул, пробуждаясь, кое-как вскочил на ноги и ответил хрипло:

– Да разве я не пытался, мой юный генерал? Даже глубокой ночью мне не удается уговорить его лечь. А если он и ложится, то через час-два опять просыпается и возвращается в кресло, и мне тоже приходится целыми ночами сидеть у порога. Во мне уже столько сна, что я почти покойник! А он все сидит и сидит, даже глаз не сомкнет!

Тогда Юань подошел к отцу и принялся его уговаривать:

– Отец, я тоже утомился. Пойдем, ляжем в кровать и поспим, уж очень я устал! Я буду рядом, и ты в любой миг сможешь позвать меня и убедиться, что я здесь.

При этих словах Тигр чуть шевельнулся, будто собираясь встать, но затем рухнул обратно и, мотая головой, сказал:

– Нет, я еще не закончил. Осталось еще одно дело… Не могу припомнить все сразу… Я загнул два пальца на правой руке, когда думал, что тебе сказать. Ступай, посиди где-нибудь, а я тебя позову, когда мысль вернется!

Тигр произнес это со знакомой запальчивостью, и Юань по детской привычке уже хотел послушаться. Однако в душе его заговорило новое бесстрашие: «Да кем себя возомнил этот своенравный старик, почему я должен сидеть тут битый час и терпеть его причуды!» Глаза его своевольно сверкнули, и он уже хотел заговорить, как верный слуга увидел это, подлетел к нему и принялся увещевать:

– Вы уж не стойте на своем, маленький генерал, ведь он так болен! Запаситесь терпением, как все мы, и выслушайте, что он хочет вам сказать!

И Юань против собственной воли, понимая, что отцу может стать хуже, если ему, не привыкшему к возражениям, перечить в столь поздний час, покорно сел в сторонке на стул и сидел, уже не так терпеливо, покуда Тигр вдруг не сказал:

– Вспомнил! Первым делом я должен спрятать тебя где-нибудь, ибо я не забыл, что ты мне сказал вчера, воротясь домой. Я должен спрятать тебя от моих врагов.

Тут Юань не выдержал и воскликнул:

– Отец, то было не вчера!

Тигр метнул в него знакомый свирепый взгляд, хлопнул в сухие ладони и рявкнул:

– Я знаю, что говорю! Как это ты вернулся не вчера? Когда же еще?!

И вновь старик с заячьей губой встал между Тигром и его сыном и взмолился:

– Пусть… пусть… То было вчера!

И Юань помрачнел и повесил голову, потому что вынужден был молчать. Странное дело: жалость, которую он поначалу испытал к отцу, исчезла, как быстрое дуновение мягкого ветра, лишь на миг освежившее душу, и свирепые отцовы взгляды пробудили в нем иное чувство – более глубокое, чем жалость. В нем зашевелились былые обиды, и он сказал себе, что никогда больше не будет бояться отца, но, чтобы не бояться, ему нужно было проявить своенравие.

А поскольку Тигр тоже был своенравен, он не сразу продолжил речь и ждал даже дольше обычного. На самом деле Тигр тянул время, потому что ему не нравилось то, что ему предстояло сказать. За время этого ожидания гнев взыграл в Юане с небывалой силой. Юноша вспомнил, как этот человек раз за разом запугивал его, угрозами закрывал ему рот, и обо всех часах, проведенных за ненавистным оружием, и о шести днях свободы, так внезапно оборвавшихся по воле отца, – и потерял всякое терпение. Самая плоть его, казалось, подалась прочь от старика, и Тигр, немытый, небритый, в заляпанном едой и вином халате, стал ему отвратителен. В отце не было ничего, что можно было любить, по крайней мере в ту минуту.

Ведать не ведая о бушующей в груди сына ярости, Тигр наконец решил сказать то, что собирался, и заговорил так:

– Ты мой единственный драгоценный сын. Моя единственная надежда на продолжение рода. Твоя мать однажды сказала мудрую вещь. Она подошла ко мне и сказала: «Если его не женить, откуда нам ждать внуков?» Тогда я велел ей: «Пойди и отыщи крепкую здоровую девку, неважно какую, лишь бы она была похотлива и быстро зачала, ибо все женщины одинаковы и одна ничем не лучше другой. Приведи ее сюда и пожени их, а потом пусть Юань спрячется в какой-нибудь чужой стране и ждет там конца этой войны. И у нас останется его семя».

Тигр говорил с расстановкой, давно заготовленными фразами, и все же сумел собраться с мыслями и договорить. Ему нужно было исполнить свой долг перед сыном, прежде чем отпустить его. То был долг любого хорошего отца, и любой сын мог ждать этого от родителей, ибо любой сын обязан принять в жены ту, кого они выберут, и зачать с ней ребенка, а дальше искать любовь где угодно. Но Юань был не таким сыном. Он был уже отравлен ядом нового времени и полон тайного своеволия и мечты о свободах, которых сам пока не понимал, а еще полон отцовой ненависти ко всем женщинам. Все это своеволие и ненависть вспыхнули в нем, и гнев вырвался наружу. Да, гнев его в тот час был подобен наводнению, сдерживаемому плотинами, и вся жизнь его подошла к переломному моменту.

Поначалу он не поверил, что отец в самом деле произнес эти слова, ибо тот всегда отзывался о женщинах с ненавистью: все они либо дуры, либо предательницы, и доверять им нельзя. Однако слова эти действительно были сказаны Тигром, и теперь тот сидел и глядел на угли, как прежде. До Юаня вдруг дошло, почему мать и служанка ее так исступленно уговаривали его вернуться домой и так обрадовались его согласию. Женщины только и думают, что о свадьбах да подходящих партиях.

Что ж, он им не подчинится! Юань вскочил, забыв и о страхе перед отцом, и о любви к нему, и заорал:

– Я так и знал… Да, товарищи рассказывали мне, как их женили насильно… и многие из них вынуждены были по этой причине уйти из дому… Я раньше дивился своему везению… Но ты такой же, как остальные, как все эти старики, которым лишь бы скрутить нас по рукам и ногам до конца жизни… Пленить наши тела… Навязать нам женщин, выбранных вами… навязать детей… Что ж, я не согласен жить в неволе!.. Я не хочу, чтобы моим же телом ты навеки привязал меня к себе… Я ненавижу тебя!.. Всегда ненавидел!.. Да, ненавижу!

Из Юаня извергался поток такой лютой ненависти, что он не смог совладать с собой и исступленно зарыдал. Верный слуга Тигра, придя в ужас от его гнева, подскочил к нему и схватил обеими руками за пояс, и опять начал бы причитать, но не смог, так перекосило его заячью губу. Юань опустил голову, увидел старика и вышел из себя. Он занес стиснутую в кулак руку и опустил ее на старое безобразное лицо, и слуга, как подкошенный, рухнул на пол.

Тогда Тигр поднялся, шатаясь, но не к сыну – он отрешенно смотрел на Юаня, тараща остекленевшие глаза, как будто не мог понять, о чем тот толкует, – нет, он поспешил на помощь своему верному слуге.

Юань же отвернулся и вышел вон. Не дожидаясь, чем все закончится, он промчался по дворам, нашел привязанного к дереву коня, выбежал за большие ворота, миновав разинувших рты солдат, прыгнул в седло и поскакал прочь от этого места, в ярости уверяя себя, что это навсегда.

Так Юань покинул в гневе отчий дом, и теперь гнев его непременно должен был остыть, иначе он умер бы от его жара. И гнев остыл. Юань стал раздумывать, что ему теперь делать, одинокому молодому человеку, который отказался и от своих товарищей, и от родного отца. Сама природа помогла охладить его пыл, ибо зимнее солнце, казавшееся таким бесконечным в те свободные дни, проведенные Юанем в глинобитном доме, было вовсе не бесконечным. Мир вокруг посерел, и с востока задул очень холодный и злой ветер, и земля, по которой медленно трусил его конь, уставший за столько дней пути, тоже посерела, и серость эта поглотила и остудила Юаня. Даже работавшие на земле крестьяне были серы: за годы жизни и труда на земле они стали так похожи на нее, что вместе с ней менялся и их облик, притихала речь, делались мягче движения. Если на солнце их лица были оживленными и часто веселыми, то под пасмурным небом глаза тускнели, губы поджимались, одежда блекла, движения замедлялись. Яркие пятнышки на земле и холмах – синева одежд, красные точки детских халатиков, алые штаны девушек, – все те цвета, которые выбирает и подсвечивает солнце, – теперь стали приглушенными. Медленно продвигаясь по этому неприглядному краю, Юань гадал, за что же он так его полюбил. Он мог бы вернуться к своему начальнику-революционеру, но, побывав среди простого люда и помня, как простой люд невзлюбил его, и видя теперь этих угрюмых людей, он мысленно восклицал: «Ради них я должен рисковать жизнью?!» Да, в тот день даже земля показалась ему неприветливой. И в придачу ко всему захромал его конь. Спешившись близ небольшого городка, мимо которого он проезжал, Юань обнаружил, что у того мозоль от застрявшего камня, что конь охромел и идти больше не может.

Остановившись, чтобы осмотреть копыто, он услышал оглушительный рев, испуганно поднял голову, и мимо него пронесся, изрыгая на большой скорости клубы дыма, поезд. Все же скорость его была не настолько велика, чтобы Юань, стоявший на коленях подле коня, не успел заметить внутри многочисленных пассажиров. Они сидели в тепле, безопасности и при этом ехали так быстро, что Юань им позавидовал. От его собственного коня, и без того медленного, теперь вовсе не было никакого толку, и Юаню тут же пришла в голову умная мысль: «Я пойду в город, продам там коня, куплю билет на поезд и уеду как можно дальше отсюда».

В ту ночь он лежал в кровати на постоялом дворе – очень грязном и захудалом, в том самом городишке, – и не мог уснуть от того, что по нему ползали мухи и гнус. Он лежал без сна и строил планы. У него было немного денег, потому что отец научил его всегда иметь при себе на всякий случай пояс с деньгами, и еще был конь. Однако Юань очень долго не мог придумать, куда ему поехать и что делать.

Все-таки юноша он был образованный, из хорошей семьи. Он знал древние книги своего народа и читал новые западные книги, которые ему давал воспитатель. Тот же воспитатель выучил его иностранному языку, так что Юань не был совсем уж беспомощным неучем. Ворочаясь на твердых досках кровати, он спрашивал себя, как ему лучше поступить с серебром и имеющимися знаниями. Снова и снова гадал он, не лучше ли вернуться в военную школу, к своему начальнику. Он мог бы прийти и сказать: «Я раскаялся. Возьмите меня обратно!» И если бы он признался, что ушел от отца и ударил верного слугу, начальник наверняка принял бы его, потому как среди революционеров восстать против родителя считалось доказательством верности правому делу, и некоторые молодые мужчины и женщины даже убивали родителей, чтобы доказать свою верность.

Однако Юань не хотел возвращаться к делу революции, хотя и знал, что товарищи будут ему рады.

Воспоминания о минувшем сером дне все еще печалили его, он думал о пыльных крестьянах и своей нелюбви к ним. Он бормотал под нос: «Никогда за всю свою жизнь я не знал никаких удовольствий. Тех маленьких радостей, которые позволяют себе молодые люди, у меня не было. В моей жизни был только долг перед отцом, а потом эта борьба за правое дело, которой я так и не смог себя посвятить». И вдруг он подумал, что мог бы немного пожить для себя, в свое удовольствие – другой, веселой жизнью, полной смеха. Юаню теперь казалось, что все детство он провел в унынии и одиночестве, без игр с друзьями и развлечений, а ведь в жизни должно быть место не только делу, но и веселью.

Подумав о веселье, он стал вспоминать свое раннее детство и маленькую сестричку, с которой когда-то играл, как забавно она топала по дому своими маленькими ножками и как он смеялся вместе с ней. Что ж, почему бы ему теперь не отыскать ее? Она все-таки его сестра, они одной крови. Юань был так крепко привязан к отцу все эти годы, что совсем забыл о других своих родственниках.

Вдруг все они стали всплывать в его памяти, вся его многочисленная родня. Можно поехать к дяде, Вану Купцу. На миг он подумал, что приятно будет вновь оказаться в его доме, увидеть веселое и доброе лицо тетушки и ее детей. А потом пришла своевольная мысль: нет уж, это слишком близко к отцу, и ведь дядя непременно расскажет тому о приезде Юаня… Надо сесть на поезд и уехать подальше отсюда. Сестра его живет далеко, очень далеко, на побережье. Хорошо бы тоже немного пожить в том городе, встретиться с сестрой, повеселиться от души и увидеть своими глазами все чужеземные диковины, о которых прежде он мог только слышать.

Сердце поторапливало его. Еще до рассвета он вскочил с постели, крикнул слуге, чтобы тот натаскал ему горячей воды для мытья, снял одежду, хорошенько перетряс ее, чтобы избавиться от гнуса, а потом выругал пришедшего слугу за грязь на постоялом дворе. Ему не терпелось поскорей уехать.

Увидев нетерпение Юаня, слуга понял, что это сын богача, потому что бедные обычно не смеют так ругаться. Он тут же принялся лебезить и торопиться, так что к рассвету Юань поел и ушел продавать своего рыжего коня. Продать этого беднягу удалось лишь мяснику, и то за сущие гроши. На миг Юаня кольнула совесть: ему стало больно, что его прекрасного коня съедят. Но потом он взял себя в руки и переборол минутную слабость. Конь ему теперь ни к чему. Он больше не генеральский сын. Он сам по себе, Ван Юань, молодой человек, который может ехать куда глаза глядят и делать, что хочется. В тот же день он сел на поезд и отправился в большой город на берегу моря.

Юаню очень повезло, что он иногда читал отцу письма от ученой жены Тигра, которые та посылала ему из приморского города, куда отправилась жить. Тигру с годами становилось лень читать; хотя в юности чтение давалось ему легко, к старости он начал забывать буквы и с трудом различал их на бумаге. Дважды в год госпожа писала своему господину, притом писала литературным и ученым языком, который непросто было читать. Юань читал их отцу вслух и объяснял, что означают те или иные слова. Теперь он вспомнил, что в одном из писем она рассказывала, где живет, на какой улице и в какой части большого города. Поэтому, когда спустя день и ночь Юань сошел с поезда, миновав на своем пути реку, пару озер, множество гор и прекрасных возделанных полей, на которых уже зеленели всходы пшеницы, он знал, куда идти. Путь был неблизкий, и Юань нанял рикшу, чтобы добраться до места, и поехал по освещенным городским улицам, в одиночку наслаждаясь видами и без стеснения глазея по сторонам, как глазел бы на его месте любой крестьянин, поскольку никто здесь его не знал.

Никогда прежде ему не доводилось бывать в таком городе. По обеим сторонам улиц вздымались такие высокие дома, что даже при ослепительном свете фонарей Юань не мог разглядеть их крыш, исчезающих где-то в темноте ночного неба. Однако у подножия этих огромных домов было вполне светло, и люди свободно разгуливали по улицам, как среди бела дня. Юань повидал множество людей со всего мира, всех оттенков кожи и волос; он видел черных людей из Индии и их женщин, закутанных в золотую материю; белоснежный муслин и алые накидки подчеркивали их смуглую красоту. Он видел быстрые силуэты белых женщин и их спутников, всегда одетых одинаково и с одинаковыми длинными носами; глядя на них, Юань не понимал, как эти женщины отличают своих мужей от чужих, так они были похожи. Отличались эти господа лишь наличием или отсутствием больших животов, волос на голове и тех или иных видимых изъянов.

Все же большинство людей на улицах были его соотечественниками, и в тот вечер Юань повидал их очень много. Были среди них богачи, подъезжавшие на больших машинах к воротам увеселительных домов; они катили по дорогам, визжа клаксонами, и рикше Юаня приходилось отъезжать в сторонку и пропускать их, как в стародавние времена пропускали королей. Рядом с богачами всегда толклись бедняки – нищие, калеки и больные, пытавшиеся заработать на своих увечьях немного серебра. Однако серебро не спешило к ним в руки; оно сочилось из кошелей богатых тонкими и скудными ручейками, ибо богатые ехали мимо, задрав нос и ничего вокруг себя не видя. Хотя Юаню самому не терпелось предаться тем же утехам, он испытал минутную ненависть к надменным богачам: могли бы и щедрее подавать нищим!

Юань в своей скромной повозке продвигался сквозь эту зыбкую толчею, никем не замечаемый, покуда рикша не остановился, тяжело отдуваясь, у одних из множества ворот в длинной каменной стене. Сюда-то Юаню и было нужно. Он выбрался из повозки и отсчитал обещанные рикше монеты. Юань только что видел, как богатые дамы и господа пренебрегают криками нищих, как отталкивают их протянутые тощие руки, и зрелище это вызвало в нем негодование. Однако теперь, когда этот работяга, приметив богатые одежды Юаня и его сытый вид, скромно воскликнул, дрожа и потея после быстрого бега: «Добрый господин, смилуйтесь, накиньте еще пару монет!» – Юаню вовсе не показалось, что это то же самое. Он отнюдь не чувствовал себя богатым и не раз слышал, что городские возчики совсем зарвались и им все мало. Поэтому он сурово крикнул: «Разве ты просил не столько?!» И возчик ответил со вздохом: «Да, да, столько, господин, но я подумал, вдруг вы по доброте душевной…»

Юань больше его не слушал. Он повернулся к воротам в стене и нажал кнопку звонка. Тогда возчик, увидев, что о нем забыли, со вздохом отер разгоряченное лицо повязанной на шею грязной тряпицей, и побрел по улице, дрожа на промозглом ночном ветру, превращавшем пот в ледяную корку.

Когда к воротам подошел слуга, он уставился на Юаня как на чужака и долго не желал его впускать, потому что в том городе нередки были случаи, когда хорошо одетые незнакомцы звонили в ворота и представлялись слугам друзьями или родственниками живших в доме господ, а когда те им открывали, они выхватывали заграничное оружие, грабили, убивали и бесчинствовали в доме, а иногда к ним присоединялись пособники, и тогда они похищали ребенка или взрослого и потом требовали за него выкуп. Поэтому слуга поспешно запер ворота понадежней, и хотя Юань назвал ему свое имя, тот не впустил его, а велел ждать. Затем ворота вновь отворились, и на сей раз он увидел за ними госпожу – тихую женщину с серьезным лицом, крупную и седовласую, в одеждах из темно-сливового атласа. Она поглядела на него, он поглядел на нее и убедился, что лицо у нее доброе, бледное и полное, почти без морщин, но красивым назвать его было нельзя: рот слишком велик, нос тоже большой и плоский. Зато взгляд у нее был мягкий и осмысленный, и Юань, осмелев, улыбнулся чуть робко и сказал:

– Прошу прощения за столь неожиданный визит, госпожа, но я – Ван Юань, сын Тигра, и я ушел от отца. Я ничего у вас не прошу, мне просто хотелось повидать вас и сестру.

Дама смотрела на него очень внимательно, пока он говорил, а потом спокойно ответила:

– Сперва я не поверила слуге, когда он доложил мне, что это ты. Я так давно не видела тебя, что на улице и не узнала бы, если б ты не был так похож на отца. Да, любой увидит, что ты – сын Тигра. Входи и будь как дома.

И хотя слуга по-прежнему недоверчиво косился на Юаня, госпожа ввела его в дом. Она вела себя так кротко и миролюбиво, будто вовсе не удивилась его визиту – или, скорее, будто ничто на свете уже не могло ее удивить. Она ввела его в узкую прихожую, затем приказала слуге готовить гостевую спальню, спросила Юаня, голоден ли он, и отворила дверь в зал для приема гостей. Там она его усадила и принесла для его удобства несколько вещей из спальни, которую готовил слуга. Все это она проделывала с такой легкостью и гостеприимством, что Юань сразу успокоился, пригрелся и наконец-то почувствовал себя желанным гостем, и был очень тому рад, поскольку изрядно устал после того, что случилось между ним и отцом.

Устроившись в кресле, он стал ждать и дивиться обстановке, ведь таких покоев ему видеть еще не доводилось. Однако его удивление и волнение никак не отражались на его лице. Он сидел тихо, в своих длинных одеждах из темного шелка, и украдкой осматривался по сторонам, чтобы никто из вошедших не подумал, что он чем-то удивлен. Это было в природе Юаня: не подавать виду, если в новом месте что-то казалось ему странным или неприятным. Зал для гостей представлял собой небольшую квадратную и очень чистую комнату, настолько чистую, что на полу было расстелено толстое сукно с цветочным узором, и на нем не было ни пылинки, ни пятнышка. В центре, прямо на этом сукне помещался небольшой столик, тоже застеленный материей – красным бархатом, с вазой посередине, в которой стояли цветы из розовой бумаги, прямо как настоящие, только листья у них были не зеленые, а серебряные. По кругу разместились шесть одинаковых кресел с мягкими сиденьями, обитые розовым атласом. На окнах висели узкие отрезы тонкой белой ткани, а на стене – картина за стеклом, какими украшают свои дома иностранцы. На картине были изображены высокие и очень синие горы, такое же синее озеро, а на горах – дома чужеземного образца, каких Юань нигде не встречал. Все было очень яркое и приятное глазу.

Вдруг откуда-то донесся звон колокольчика, и Юань посмотрел на дверь. В коридоре послышались быстрые шаги, а после – высокий и смешливый девичий голос. Юань прислушался. Ясно было, что девушка с кем-то разговаривает, но ей как будто никто не отвечал. Он с трудом понимал, о чем она говорит, поскольку она пересыпала речь словами на незнакомом языке.

– Ах, это ты?.. Нет, я не занята… Сегодня я без сил, вчера допоздна танцевала… Ты шутишь… Она гораздо красивее меня… Издеваешься!.. Она танцует куда лучше, даже белые мужчины хотят с ней танцевать… Да, в самом деле, я плясала с молодым американцем… Ах, как он танцует!.. Не скажу, что он мне говорил… Нет, нет, нет!.. Тогда увидимся вечером… Да, в десять часов. После ужина…

Юань услышал чудесный заливистый смех, а потом дверь вдруг отворилась, и он увидел девушку. Та вошла, и он тотчас учтиво опустил глаза, не смея глядеть на нее открыто. Однако девушка стремительно, словно ласточка, порхнула к Юаню и протянула к нему руки.

– Ты мой брат Юань! – весело вскрикнула она нежным голоском, высоким и будто бы парящим по воздуху. – Мама мне сообщила о твоем неожиданном приезде! – Она схватила его за руки и засмеялась. – Какой у тебя старомодный вид… Эти длинные одежды! Давай, пожми мне руку, теперь все так здороваются!

Он ощутил ее гладкую ручку в своей и тут же, сконфузившись, отдернул руку, но взгляда от девушки не отвел. Та опять засмеялась и обратила к нему свое приветливое личико, очень хорошенькое, с острым подбородком, как у котенка. Волосы у нее были гладкие, черные, и лежали аккуратными завитками на округлых щеках. Но больше всего Юаня поразили ее глаза – ярчайшие, чернейшие глаза, пронизанные светом и смехом, а под ними – маленькие, но пухлые красные губы, аккуратные и изящные.

– Садись же! – велела она, как маленькая царственная особа.

Тогда он осторожно присел на краешек кресла – подальше от девушки, – и та вновь рассмеялась.

– Я – Ай Лан, – продолжала она своим порхающим голоском. – Помнишь меня? Я тебя очень хорошо помню. Ты вырос таким красавцем – в детстве был уж очень некрасив, – у тебя такое тонкое и длинное лицо! А вот платье придется сменить… Все мои друзья давно носят европейское платье… Тебе оно будет к лицу, вот увидишь! Ты такой высокий! Танцевать умеешь? Я обожаю танцевать. Ты знаком с нашими кузенами? Жена старшего двоюродного брата танцует, как фея! А видел бы ты нашего старого дядюшку! Он и рад поплясать, да жирное брюхо мешает. Тетя ему не разрешает танцевать, годы уже не те, говорит. Слышал бы ты, как она его костерит, когда он заглядывается на молоденьких девушек! – И вновь она засмеялась тем же беспокойным летучим смехом.

Юань украдкой разглядывал ее. Таких изящных и легких созданий он еще никогда не видел: телом она была не больше ребенка, и зеленое шелковое платье облегало ее фигуру плотно, как облекает цветочный бутон зеленая чашечка. Тонкую шею обнимал высокий воротник-стойка, а в ушах сверкали золотые колечки с жемчугом. Юань отвернулся и кашлянул, прикрыв рот ладонью.

– Я пришел засвидетельствовать вам с матушкой свое почтение, – сказал он.

Ай Лан улыбнулась чинности его слов и манер, и все лицо ее будто замерцало от смеха. Она поднялась и подошла к двери. Шаг ее был так быстр, что больше напоминал легкий бег.

– Пойду отыщу ее, брат, – произнесла она чопорным голосом, повторяя его интонацию, тут же расхохоталась и бросила на него озорной взгляд черных кошачьих глаз.

В комнате стало очень тихо с ее уходом, словно внезапно улегся веселый деловой ветерок. Юань сидел потрясенный, силясь понять эту девушку. Такого человека он встретил впервые в своей солдатской жизни. Он постарался вспомнить, какой она была раньше, в их детстве, пока отец не заставил его покинуть женский двор. Та же стремительность и легкость, веселый щебет, тот же быстрый взгляд больших черных глаз… Еще он вспомнил, какими унылыми поначалу казались ему дни без нее, какими безжизненными стали дворы. Точно так опустела сейчас эта комната, и Юаню захотелось, чтобы Ай Лан поскорее вернулась, он хотел еще раз ее повидать и услышать ее удивительный смех. Вдруг он опять вспомнил, что смеху никогда не было места в его жизни, все место в ней занимал долг, Юань никогда ни с кем не играл и не знал веселья, какое знает любой уличный голодранец и какое возникает в любой толпе рабочих или крестьян, когда в полдень те ненадолго садятся отдохнуть и перекусить на солнце. Сердце Юаня быстро заколотилось. Что ждет его в этом городе, какие любимые молодежью развлечения, какая новая блистательная жизнь?

И вот, стоило двери скрипнуть вновь, Юань с замиранием сердца поднял голову, но вошла не Ай Лан. То была ее мать, и вошла она тихо, как хозяйка, что приготовила все для удобства и радости гостя. Следом за ней шел слуга с подносом еды.

– Поставь его сюда, – сказала госпожа. – Юань, поешь немного, пожалуйста, порадуй меня. Я знаю, что в поездах кормят не так, как здесь. Ешь, сын мой, – ибо ты мне сын, Юань, ведь другого сына у меня нет, и я очень рада, что ты меня нашел. А потом расскажи мне все о своей жизни и о том, как ты здесь очутился.

Когда Юань услышал успокаивающий голос этой славной женщины, приглашавшей его к столу, и ее добрые речи, увидел ее честное умное лицо и располагающий взгляд спокойных глаз, к его горлу вдруг подступили глупые слезы. Никогда, пылко думал он, никогда и нигде его не встречали столь радушно и ласково – да, никто еще не был так добр к нему! Уют этого дома, яркие веселые краски комнаты, смех Ай Лан, ласковость хозяйки – все это теплой волной поднялось в нем и захлестнуло с головой. Он накинулся на еду, неожиданно ощутив сильнейший голод. Еда была пряная, щедро сдобренная жиром и соусами, что редко встретишь в харчевнях, и Юань, забыв, с каким аппетитом недавно ел простую деревенскую пищу, решил теперь, что это – самое вкусное, самое сытное угощение в его жизни, и отвел душу. Впрочем, он быстро насытился, потому что все кушанья были жирные и пряные, и больше не смог проглотить ни кусочка, как ни уговаривала его хозяйка дома.

Когда с едой было покончено, госпожа попросила его вновь сесть в кресло, и Юань, сытый и отогревшийся, начал рассказывать ей обо всем, даже о том, чего сам толком не знал. Он увидел взгляд хозяйки дома – участливый, пристальный взгляд, – и, забыв о стеснении, заговорил свободно и пылко о том, как он ненавидел войну и хотел жить и работать на земле, но жить не простым невежественным крестьянином, а ученым и образованным фермером, способным обучить других крестьян более правильному земледелию. Он рассказал, как ради отца тайно сбежал из военной школы, и вдруг под мудрым взглядом этой женщины понял о себе то, чего не понимал прежде, и взволнованно произнес:

– Я думал, что убегаю, так как не могу пойти против родного отца, но теперь, говоря об этом вслух, госпожа, я понимаю: отчасти я сбежал, потому что моим товарищам однажды тоже придется убивать людей, пусть и во имя благой цели. А я не могу убивать. Я не храбр и знаю об этом. Чтобы убить человека, нужно возненавидеть его всей душой, а я так не могу. Отчего-то я всегда чувствую, что чувствует другой.

Он робко поглядел на госпожу, стыдясь своей слабости. Но та отвечала безмятежно:

– Не каждый может убивать, это верно, иначе мы все уже давно умерли бы, сынок. – Помолчав, она еще ласковее добавила: – Я рада, что ты не можешь убивать, Юань. Лучше спасать жизни, чем отбирать их, я твердо в этом убеждена, хотя и не поклоняюсь буддистским богам.

Когда Юань сбивчиво, преодолевая стеснение рассказал ей о том, как Тигр хотел силой женить его на первой попавшейся девушке, госпожа была окончательно растрогана. До сих пор она слушала его спокойно, то и дело кивая или тихо поддакивая, а тут, когда он договорил и повесил голову, пылко произнесла:

– Я знаю, что он имеет на это право! Я знаю обычаи и традиции нашего народа… Но я тоже не вынесла бы этого. Нет, это невыносимо… невыносимо… Мое тело – только мое и должно быть свободно…

И тогда, встревоженный воспоминаниями о своей ненависти к отцу и испытывая потребность излить кому-нибудь свои чувства, рассказать все без утайки, он заговорил вновь:

– Теперь я почти понимаю, как некоторые сыновья в наши дни убивают родных отцов… Сам я не смог бы так поступить, но я понимаю чувство, которое испытывают те, чья рука горячее моей.

Он взглянул на женщину, отчасти ожидая увидеть потрясение на ее лице, однако ничего подобного не увидел. Она отвечала ему с еще большим жаром и убежденностью:

– Ты прав, Юань. Да, я всегда говорю родителям нынешней молодежи, отцам и матерям друзей Ай Лан, и даже твоему дядюшке с женой, которая без конца жалуется на новое поколение, что уж по крайней мере в этом молодежь права. О, я прекрасно тебя понимаю. Я никогда не буду принуждать Ай Лан к браку. И, если понадобится, встану на твою сторону в этом споре с отцом, ибо здесь я полностью убеждена в твоей правоте.

Последние слова она произнесла с грустью, но в них звучала потаенная страсть, основанная на личном опыте, и Юань с удивлением увидел, как изменились и вспыхнули ее тихие маленькие глазки и как ожило ее прежде безмятежное лицо. Однако он был слишком юн, чтобы долго думать о ком-то, кроме себя; утешительные слова госпожи, соединившись с утешением, которое дарил этот тихий дом, развязали ему язык, и он с тоской произнес:

– Если б я только мог пожить здесь немного, пока не пойму, что должен делать…

– Ты и поживешь, – тепло отвечала она. – Можешь жить здесь столько, сколько понадобится. Я всегда хотела сына, и теперь он у меня появился.

В самом деле она вдруг полюбила этого высокого молодого человека: ей пришлось по душе его открытое честное лицо и неспешные, сдержанные движения, и хотя по общепринятым меркам его нельзя было назвать красавцем – слишком высокие скулы и слишком крупный рот, – все же он был выше большинства своих сверстников, а его кротость и несмелость речи подкупали. Казалось, что, даже проявляя своенравие, он не до конца уверен в своих силах. Однако несмелость эта проявлялась лишь в словах, а голос у него был низкий и сильный, как и подобает мужчине.

Юань увидел ее благосклонность, и оттого ему стало еще теплее на душе, и он почувствовал себя как дома. Они побеседовали еще немного, и госпожа отвела его в маленькую гостевую спальню. Она была наверху: сперва они поднялись на второй этаж, затем по короткой винтовой лестнице под самую крышу и наконец очутились в небольшой, очень чистой и удобной спальне, где было все необходимое. Когда госпожа ушла, Юань, оставшись один, подошел к окну и выглянул на улицу. Многие городские улицы были освещены, и весь город лежал, сияя и блистая в ночном мраке, и Юаню показалось, что он смотрит на какое-то новое небо.

Теперь у Юаня началась действительно новая жизнь, о какой прежде он не мог и помыслить. Утром он встал, умылся и оделся, затем сошел вниз, где его поджидала госпожа, и на лице ее сияла та же улыбка, и он сразу успокоился, и начал день в радости. Госпожа подвела Юаня к накрытому к завтраку столу и сразу, без обиняков начала рассказывать о своих планах насчет него, однако слова выбирала тщательно, чтобы не сказать ничего, что пришлось бы ему не по сердцу. Для начала, сказала она, надо купить немного одежды, поскольку он приехал к ней в чем было, а затем она должна свести его в школу для молодых людей.

– Не торопись искать работу, сын мой. Лучше тебе сперва хорошенько выучиться, иначе зарабатывать ты будешь очень мало. Позволь мне обойтись с тобой как с родным сыном. Позволь дать то, что я хотела дать Ай Лан, будь на то ее воля. Здесь ты будешь учиться, покуда из книг не узнаешь, где твое место, а когда закончишь учебу, можешь работать или даже съездить в другую страну, если захочешь. В наши дни молодежь очень стремится за рубеж. Я считаю, пусть едут. Да, твой дядюшка кричит, будто это пустая трата денег, а возвращаются они такими зазнайками, такими уверенными в своих знаниях и умениях, что с ними нет никакого сладу. А все же я думаю, что это очень полезно. Пусть едут, пусть учатся и возвращаются на родину с новыми знаниями. Жаль, что Ай Лан… – Тут госпожа погрустнела и умолкла, словно забыла, что хотела сказать, вспомнив о какой-то другой своей печали, но вскоре ее лицо просветлело, и она решительно произнесла: – Негоже мне строить жизнь за Ай Лан… Не хочет, значит, не хочет… И ты, сынок, не позволяй мне решать за тебя! Я лишь говорю, что если ты хочешь… если ты готов… Тогда я смогу придумать, как все устроить.

Юань был так огорошен этими новостями, что едва смог их осознать, а после, радостно запинаясь, ответил:

– Поверьте, я вам очень признателен, госпожа, и я с готовностью сделаю все, что вы скажете…

Он сел и жадно набросился на завтрак, так радовалось его сердце, что наконец он нашел себе место и дело, а госпожа довольно засмеялась:

– Клянусь, я очень рада, что ты приехал, Юань, уже хотя бы потому, что мне приятно смотреть, как ты ешь! Ай Лан так боится нарастить хоть чуточку мяса на свои кости, что ест как котенок, а по утрам не встает с кровати, чтобы случайно не увидеть еду и не проголодаться. Красота для моей дочери важнее всего на свете. А мне так нравится смотреть, как молодые едят!

Сказав так, она взяла в руки палочки и стала подкладывать Юаню лучшие куски рыбы, птицы и деликатесов. Его здоровый аппетит приносил ей куда больше удовольствия, чем любая пища, которую она ела сама.

Так для Юаня началась новая жизнь. Сначала госпожа посетила несколько крупных магазинов тканей, куда шелка и сукно завозили из заграничных стран, затем пригласила в дом портных, и те сняли все необходимые мерки и пошили Юаню новую одежду по городской моде. Госпожа поторапливала их, потому что Юань до сих пор ходил в старой одежде, а та была скроена слишком свободно, по-деревенски, и в таком виде ему нельзя было показываться дяде и двоюродным братьям. Ай Лан, конечно, доложила им о приезде Юаня, и те сразу пригласили его на праздничный пир, но госпожа смогла отложить празднество на один день, чтобы успели закончить его лучшее платье: халат из синего, как павлинье перо, атласа, расшитый цветами в тон, и черная атласная куртка. Юань был очень рад, что ей удалось потянуть время, потому что когда он примерил новый наряд и вызвал городского цирюльника, чтобы тот пришел и постриг его и сбрил мягкую юную щетину с его лица, и надел на ноги новые кожаные туфли, купленные для него госпожой, и натянул черную шелковую куртку, а на голову водрузил чужеземную фетровую шляпу, какие теперь носили все молодые люди, он сразу понял, взглянув на свое отражение в зеркале, что выглядит очень хорошо – прямо как местный – и, конечно, это не могло его не обрадовать.

Однако то же осознание заставило его устыдиться, и он в большом смущении вошел в комнату, где его ждала госпожа. Ай Лан тоже была там, она захлопала в ладоши и воскликнула:

– Ах, какой ты теперь красавчик, Юань!

Она так проказливо засмеялась, что кровь тут же прилила к лицу и шее Юаня, и это тоже ее насмешило. Госпожа мягко отчитала дочь и повернулась к Юаню, желая убедиться, что все в порядке, и так оно и было. Она осталась очень довольна увиденным, потому что он был рослый и сильный юноша, и все ее старания не пропали даром: в новой одежде он стал еще краше.

На следующий день родня устроила пир, и Юань вместе с сестрой и госпожой, которую уже называл матерью – причем называть ее так было гораздо проще, чем родную мать, – отправился в гости к дяде. Они поехали на машине, которую влекли не лошади, а расположенный внутри машины двигатель, а за рулем сидел слуга. Юань никогда прежде не сидел в такой повозке, и дорога ему очень понравилась, потому что они ехали плавно и ровно, словно по льду.

За время пути, еще до того, как они подъехали к дядиному дому, Юань успел многое узнать о своем дяде, тетушках и их сыновьях, потому что Ай Лан без умолку болтала о них, рассказывая то одно, то другое, кривя алые губки и пересыпая свои рассказы смехом и озорными гримасками. Юань, слушая ее, живо представлял себе родственников и, как ни пытался соблюдать внешние приличия, все же не мог сдержать смеха, так остроумны и игривы были речи Ай Лан. Он сразу же вообразил дядю: «Ох, это не человек, а гора, Юань! Брюхо такое громадное, что на двух ногах его не унесешь – впору отращивать третью! Щеки свисают до плеч, а макушка лысая, как у священника! Хотя какой из него священник, ему лишь бы сцапать какую-нибудь девицу да усадить себе под бочок. Одна у него печаль: жир плясать мешает!» Тут девушка разразилась смехом, а ее мать укоризненно вздохнула, хотя глаза ее тоже засверкали.

– Ай Лан, следи за языком, дитя мое! Он ведь твой дядя.

– Потому я и говорю, что хочу! – дерзко отвечала она. – А моя тетя, Юань, его первая жена, ненавидит город и мечтает вернуться в деревню. Но оставлять его одного боится: мало ли, вдруг какая-нибудь девица помоложе позарится на его денежки. Современные девушки в наложницы не идут, только в жены, а первая и вторая жена тогда останутся не у дел. Хотя бы в этом они согласны: ни за что не пустят в дом третью… Такой вот женский союз на современный лад, Юань! А три моих двоюродных брата… Ну, про старшего ты знаешь, он женат, и жена в их семье за главного, спуску никому не дает, поэтому моему бедному двоюродному брату приходится тайком искать наслаждений на стороне. Но женщина она умная: то новые духи на нем учует, то пудру на халате приметит, то любовную записку в кармане найдет. Словом, недалеко он ушел от родного отца. А второй мой кузен, Шэн, тот поэт, красавец и умница, пишет стихи для журналов и милые рассказики про любовь и смерть. Он немножко бунтарь – мягкий, нежный, улыбчивый бунтарь, каждый день у него новая возлюбленная. А вот третий кузен – тот бунтарь самый настоящий, Юань. Он революционер, я точно знаю!

Ее мать на сей раз воскликнула с неподдельной тревогой:

– Осторожнее с такими словами, Ай Лан! Он ведь родственник, а в наши дни и у стен есть уши!

– Да он мне сам признался, – отвечала Ай Лан, но уже тише и при этом украдкой косясь на спину человека за рулем.

За время пути она много всего успела рассказать Юаню, и когда Ван Юань вошел в дом своего дяди, он сразу узнал в лицо всех родных, так точно их описала сестра.

Дом этот очень отличался от большого дома, который Ван Лун купил в старом северном городишке и оставил своим сыновьям. Тот был старинный и просторный, с огромными, глубокими, темными залами и крошечными комнатками при дворах. Верхних этажей у него не было, зато он разрастался вширь множеством пристроек, так что места под высокими стропилами крыш хватало для всех. Окна были забраны раковинами каких-то завезенных с юга моллюсков.

А этот новый дом в новом приморском городе стоял на улице среди точно таких же домов, плотно прижимаясь к ним стенами. То были дома, выстроенные по заграничному образцу: высокие, узкие, вытянутые, без садов и дворов, с тесными комнатками, и очень светлые, потому что на стеклянных окнах не было решеток. Ослепительное солнце свободно лилось в комнаты и высветляло все краски на стенах и атласной обивке мебели с цветочным узором, и яркие шелка одежд на женщинах, и алый цвет их губ. Потому Юань, войдя в зал, где собралась вся его родня, сперва зажмурился от блеска – именно от нестерпимого блеска, а не от красоты.

Тут же ему навстречу поднялся, придерживая руками огромное брюхо, дядя. Парчовые одежды свисали с него, как шторы, и он, задыхаясь, приветствовал гостей:

– Здравствуй, дорогая невестка, и племянник, и Ай Лан! Что ж, Юань, ты вырос высоким и ладным мужчиной, совсем как отец… Хотя нет, нет, клянусь… Ты, пожалуй, поласковей Тигра будешь…

Он засмеялся сиплым надрывным смехом и вновь опустился на свое сиденье, а его жена поднялась, и Юань, покосившись на нее, увидел опрятную женщину с белыми волосами, неказистую и очень степенную в своих черных атласных одеждах. Руки, спрятанные в рукава, она сцепила вместе и слегка покачивалась на своих маленьких забинтованных ножках. Поприветствовав гостей, она сказала:

– Надеюсь, у вас все хорошо, невестка и племянник. Ай Лан, ты очень похудела – так нельзя! Нынче все девицы морят себя голодом и носят маленькие узкие платьица, дерзкие, как мужские одежды! Прошу тебя, садись, сестра…

Рядом с ней стояла женщина, которой Юань не знал, с отмытым до блеска румяным лицом, по-деревенски убранными назад волосами и блестящими, но не слишком умными глазами. Никто из присутствующих не подумал представить ему это женщину, и Юань не знал, слуга она или нет, покуда госпожа не поздоровалась с ней по имени, и тогда он понял, что это дядина наложница. Тогда он слегка склонил голову в знак приветствия, и женщина, покраснев, поклонилась ему на деревенский манер, сцепив перед собой руки, но ничего не сказала.

Наконец, когда с приветствиями было покончено, двоюродные братья позвали Юаня в отдельную комнату пить чай, и они с Ай Лан ушли, радуясь возможности отделаться от старших. Юань сидел молча и слушал болтовню родственников, для которых он, даром что двоюродный брат, пока был чужим человеком.

Он сразу понял, кто из них кто: старший двоюродный брат был уже не молод и в теле, с брюшком, как у отца. В своем суконном сюртуке он отчасти походил на чужеземца, и его бледное лицо еще не утратило привлекательности, руки были мягкие, а беспокойный блуждающий взгляд слишком надолго останавливался даже на двоюродной сестре, так что его хорошенькой громкоголосой супруге то и дело приходилось глумливыми усмешками возвращать его внимание к своим словам. Еще там был Шэн, поэт, средний двоюродный брат, с прямыми волосами, тонким лицом, белыми изящными пальцами и рассеянной улыбкой на задумчивом лице. Лишь третий двоюродный брат не отличался приятной внешностью и манерами. То был парень лет шестнадцати, одетый в простую серую школьную форму, застегнутую под горло, и лицо у него было некрасивое, вылепленное наспех и прыщавое, а руки длинные, тощие, угловатые и разболтанные. Он молчал, пока остальные говорили, и только ел арахис из стоявшего рядом блюда, ел жадно, но с выражением такого отвращения на лице, словно его заставляли есть.

По комнате, под ногами у взрослых шныряли дети – пара мальчишек десяти и восьми лет, две девочки и закутанный в отрез материи орущий двухлетка, за которым ходила нянька. На груди у кормилицы висел младенец. То были дети дядиной наложницы и его сыновей, однако Юань стеснялся и не отваживался их приструнить.

Поначалу разговаривали все, а Юань сидел молча – хоть ему и велели угощаться различными сластями, разложенными по тарелкам на маленьких столиках, а жена старшего двоюродного брата велела служанке разлить чай, – казалось, о его присутствии все совершенно забыли, а учтивым обращением с гостями, которому был обучен Юань, никто из них себя не утруждал. Поэтому он безмолвно щелкал орешки, прихлебывал чай, слушал да смотрел по сторонам, время от времени угощая орехами кого-то из детей. Те с жадностью набрасывались на орехи и никогда не благодарили дядю.

Но вскоре разговор клеиться перестал. Старший двоюродный брат все же задал Юаню вопрос-другой о том, где тот собирается учиться. Услышав, что Юань, возможно, поедет за границу, он с завистью произнес: «Хотел бы я тоже учиться за границей, но отец никогда не тратил на меня деньги!» Потом он зевнул, сунул палец в нос и о чем-то задумался; наконец он взял на колени своего младшего сына, угостил сладостями, немного понянчил на руках и громко захохотал, когда тот разозлился, а потом засмеялся еще громче, когда тот принялся в ярости молотить его по груди своими кулачками. Ай Лан вполголоса беседовала о чем-то с женой двоюродного брата, а та отвечала с отчетливой злобой, тихо, но Юань все равно слышал ее и понял, что речь идет о свекрови, которая требует от нее того, чего ни одна женщина в наши дни не делает для другой.

– В доме, где полно слуг, она хочет, чтобы именно я подносила ей чай, Ай Лан, и еще она бранит меня на чем свет, если в одном месяце я потрачу больше риса, чем в прошлом. Сил нет терпеть! Не каждая современная женщина согласится жить с родителями мужа, и я тоже отказываюсь! – И так далее, и тому подобное.

С особенным любопытством Юань приглядывался к среднему брату, Шэну, которого Ай Лан назвала поэтом. Юань и сам любил стихи, кроме того, ему понравился изящный облик юноши, его грация и стремительность, подчеркнутые простым темным платьем заграничного кроя. Он был красив, а Юань очень ценил красоту и с трудом мог отвести взгляд от золотистого овального лица Шэна и от его девичьих глаз с поволокой, мягких, черных и мечтательных. В этом брате Юань разглядел родственную душу, почувствовал некое глубинное понимание жизни, похожее на его собственное. Ему не терпелось поговорить с Шэном, однако и Шэн, и Мэн хранили молчание, и скоро Шэн погрузился в книгу, а Мэн, доев орехи, и вовсе ушел.

В людной и шумной комнате разговор не клеился. Дети чуть что рыдали, двери без конца скрипели, когда в них входили слуги с чаем и угощениями, а на заднем плане бубнила жена старшего двоюродного брата и раздавался поддельный смех Ай Лан, изображавшей интерес к ее байкам.

Так тянулся долгий вечер в семейном кругу. Начался и закончился пышный ужин, во время которого дядя и его старший сын объедались сверх всякой меры, жалуясь друг другу, если то или иное блюдо не оправдывало их ожиданий, сравнивая способы приготовления мясных и сладких яств и вознося громкие хвалы повару за хорошо приготовленные кушанья. Причем всякий раз повара звали к столу – слушать их суждения. Стоя перед ними в грязном, почерневшем от трудов переднике, он испуганно выслушивал хозяев, и его маслянистое лицо расточало улыбки от похвал, а от порицаний он, наоборот, вешал голову и рассыпался в извинениях и обещаниях все исправить.

Что же до госпожи, жены дядюшки, у той были свои печали: про каждое блюдо она спрашивала, есть ли в нем мясо, сало или яйцо, потому что недавно стала буддисткой и поклялась не есть никакой животной пищи, и у нее был собственный повар, умевший очень хитро готовить овощи, так что те по вкусу и виду напоминали мясо, и блюдо, которое любой принял бы за суп с голубиными яйцами, не содержало ни единого голубиного яйца, а рыба так точно имитировала настоящую рыбу с глазами и чешуей, что распознать подделку можно было только путем разрезания: внутри не было ни рыбьего мяса, ни костей. Всем этим госпожа просила заниматься наложницу мужа, причем делала это напоказ, говоря: «Вообще-то обо мне должна заботиться жена сына, но в наши дни невестки пошли не те, что прежде. Считай, невестки-то у меня и нет!»

А невестка сидела прямо и неподвижно, очень красивая, но с заметной прохладцей во взгляде, делая вид, что не слышит упреков. Наложница, имевшая легкий и миролюбивый характер, ласково отвечала на это: «Я не возражаю, госпожа. Не люблю сидеть без дела».

И она действительно не сидела без дела, хлопотала по хозяйству и поддерживала за столом мир – румяная женщина с невзрачным лицом, здоровая и улыбчивая, для которой самое большое счастье было посидеть несколько минут в тишине и повышивать узоры на своих туфлях или на туфлях своих детей. Вышивание у нее всегда было под рукой: кусочки атласа, вырезанные из тонкой бумаги узоры цветов, птиц, листьев и многочисленные шелковые нити на шее. На среднем пальце у нее сидело кольцо-наперсток; оно стало такой неотъемлемой ее частью, что порой она даже забывала снять его на ночь, а иной раз, потеряв, принималась всюду его искать и вдруг замечала, что кольцо так и сидит на пальце. Тогда она заливалась столь громким, детским и заразительным смехом, что все вокруг тоже невольно начинали смеяться.

Среди всего этого семейного шума-гама, среди детских воплей и звона посуды сидела с тихим достоинством ученая госпожа, мачеха Юаня. Если к ней обращались с вопросом, она спокойно отвечала, ела изящно и без излишнего внимания к пище, и даже с детьми разговаривала учтиво. Своим безмятежным серьезным взглядом она могла без труда смирить слишком острый язык Ай Лан и ее же чересчур горящий взгляд, подмечавший кругом множество поводов для смеха. Удивительное дело: само ее присутствие в этом семейном кругу оказывало на окружающих благотворное действие, делало их добрее и учтивее. Юань это заметил и проникся еще большим уважением к ней, и с гордостью называл ее своей матерью.

Некоторое время Юань жил такой беспечной жизнью, о какой раньше и помыслить не мог. Он во всем доверял госпоже и подчинялся ей, как малое дитя, притом исполнял все ее просьбы с радостью и готовностью, потому что та никогда не командовала, а всегда сперва спрашивала его мнения о той или иной своей затее, и говорила при этом так ласково и спокойно, что Юань тут же соглашался с ее суждениями, полагая, что и сам, если бы только подумал об этом, рассудил бы точно так же. Однажды в начале дня, когда они сидели вдвоем за завтраком, к которому Ай Лан никогда не спускалась, госпожа сказала:

– Сын мой, нехорошо держать старого отца в неведении, надо дать ему знать, где ты находишься. Если хочешь, я могу сама написать ему письмо и сообщить, что ты у меня и в безопасности: враги не доберутся до тебя, поскольку этим приморским городом управляют иностранцы, и они не пускают сюда междоусобные войны. Я буду молить, чтобы он освободил тебя от брака и позволил однажды самому выбрать себе жену, и скажу, что здесь ты будешь учиться, что у тебя все благополучно и я позабочусь о тебе, как о своем единственном сыне.

Юань и сам волновался из-за отца. Днем, когда он гулял по городу и смотрел достопримечательности, когда оказывался среди странных горожан или сидел в чистом тихом доме и изучал книги, купленные для новой школы, он еще мог своевольничать и внутренне убеждать себя, что жить на свободе – его право, и отец не заставит его вернуться домой. Но по вечерам или ночью, когда Юань просыпался в темные часы утра, непривычный к шуму городских улиц, свобода казалась ему невозможной и недостижимой, возвращались детские страхи, и он мысленно восклицал: «Вряд ли я смогу здесь жить. Что если он явится сюда со своей армией и силой увезет меня обратно?»

В такие минуты Юань забывал об отцовой любви и его добрых поступках, забывал о преклонном возрасте и болезни старика и помнил только его приступы ярости, и как тот всегда подчинял его своей воле, и тогда Юань чувствовал, как вновь его одолевают мучительные детские страхи. Множество раз он думал о письме, которое напишет отцу, и продумывал выражения, чтобы разжалобить его, или воображал, где от него спрячется, если тот все же приедет.

Поэтому теперь, когда госпожа так сказала, он понял, что это самый простой и правильный выход, и он благодарно воскликнул:

– Конечно, мама, так и нужно сделать! Ваша помощь мне очень пригодится!

За едой он еще немного подумал, сердце его успокоилось, и он позволил себе немного посвоевольничать:

– Только когда будете писать, пишите очень просто, потому что зрение у него стало совсем не то, что прежде. Как можно яснее дайте ему понять, что я не вернусь и не женюсь на той, кого он мне выберет. Я никогда не вернусь домой, даже попрощаться с ним, если мне будет грозить такое рабство.

Госпожа миролюбиво улыбнулась его пылкости и отвечала:

– Конечно, я все скажу, только слова подберу более мягкие и учтивые.

Она произнесла это так уверенно и невозмутимо, что Юань наконец отринул страхи и доверился ей так, как если бы был рожден от ее плоти. Он больше ничего не боялся, чувствовал уверенность в будущем и с задором погрузился в новую жизнь во всех ее многочисленных проявлениях.

До сих пор жизнь Юаня была очень проста. В отчем доме занятий у него было немного, и все они были просты и понятны; в военной школе, единственном его втором пристанище, были те же немудреные книги и законы, да еще дружба и перепалки с другими парнями в редкие, свободные от учебы часы. Уходить из школы и слоняться без надзора среди незнакомых людей им не дозволялось, так как большую часть времени они должны были посвящать правому делу и подготовке к грядущей войне.

Здесь же, в этом большом шумном городе Юань вдруг обнаружил, что жизнь его подобна книге, страницы которой необходимо прочесть все разом: вокруг было великое множество занятий самого разного рода, и он с жаром и жадностью принимался за все, боясь упустить даже самую малость.

Совсем рядом, дома, кипела веселая семейная жизнь, которой так не хватало Юаню. Он, никогда не смеявшийся и не игравший с другими детьми, никогда не забывавший о долге, переживал теперь запоздалое детство рядом с Ай Лан. Вдвоем они то во что-нибудь играли, то беззлобно вздорили, то смешили друг друга так, что Юань забывал обо всем, кроме смеха. Поначалу он робел рядом с ней и только сдержанно улыбался, и душа его была стеснена и не могла свободно излиться. Его так долго учили, что он должен быть серьезен, должен двигаться медленно, с достоинством и хранить полную невозмутимость, а на любые вопросы отвечать обдуманно и взвешенно, что теперь он не понимал, как ему быть с этой озорной девчонкой, которая смеялась над ним и дразнила его, придавая степенное выражение своему сияющему личику, отчего оно сразу вытягивалось, как его собственное лицо, и даже госпожа не могла сдержать улыбки при виде этого зрелища. Конечно, Юань смеялся – пусть поначалу и не знал, нравятся ему насмешки сестры или нет, потому что раньше никто над ним не потешался. Но Ай Лан не давала ему спуску. Она не успокаивалась, покуда он не отвечал на ее колкость, и только что не кричала «Браво!», если ему удавалось придумать смешной ответ.

Однажды она заявила:

– Матушка, наш мудрый старец впадает в детство, точно-точно! Мы еще сделаем из него мальчишку. Я знаю, как надо поступить: купим ему заграничных нарядов, я научу его танцевать, и он будет иногда ходить со мной на танцы!

Однако это было уже чересчур, на такое веселье Юань согласиться не мог. Он знал, что Ай Лан часто позволяет себе такие чужеземные утехи, которые называются танцами, и он порой видел на улицах ярко освещенные изнутри дома, где люди танцевали, но зрелище это всегда заставляло его опустить взгляд, таким оно казалось непристойным. Чтобы мужчина так близко прижимал к себе чужую женщину, не жену… Да если бы и жену, все равно выделывать такое на виду у всех, по его мнению, было неправильно. Столкнувшись с его неожиданным упрямством, Ай Лан тоже заупрямилась и начала настаивать, чтобы он пошел с ней. Тогда он стыдливо опустил глаза и сказал в свое оправдание:

– Я никогда не смог бы плясать. У меня слишком длинные ноги.

– Подумаешь! У некоторых чужеземцев ноги еще длиннее твоих, и ничего, прекрасно пляшут. Минувшим вечером я танцевала с белым мужчиной в доме Луизы Лин, и клянусь тебе, мои волосы то и дело застревали в пуговице у него на пупке, а все же он танцевал, как высокое дерево на ветру! Нет, придумай лучше другую отговорку, Юань!

Он не посмел назвать ей истинную причину. Тогда она засмеялась и, погрозив ему указательным пальчиком, сказала:

– Я знаю, почему ты не хочешь идти! Думаешь, все девицы влюбятся в тебя по уши, а ты боишься любви!

Тут госпожа мягко произнесла:

– Ай Лан, Ай Лан! Не дерзи, дитя мое!

Юань сдавленно засмеялся и переменил тему.

Однако Ай Лан не могла просто так это оставить и каждый день восклицала:

– Ты не отвертишься, Юань, я еще научу тебя танцевать!

Многие ее дни были настолько полны развлечений, что, прибегая с учебы, она бросала книги, переодевалась в платье какой-нибудь более веселой расцветки и опять убегала – смотреть спектакль или «картину», где люди двигались и говорили, как в жизни, но даже в такие занятые дни она улучала минутку-другую, чтобы подразнить Юаня, грозя, что завтра или послезавтра возьмется за него всерьез и ему пора готовить свою душу к любви.

К чему все это могло привести между ним и Ай Лан, Юань не представлял, потому что он до сих пор боялся хорошеньких болтливых девушек, которые приходили и уходили с Ай Лан и которых, хоть та и представляла их брату и говорила: «Это мой брат Юань», он до сих пор почти не знал и не отличал друг от друга, так они были похожи и так хороши собой. Юань страшился чего-то глубокого и потаенного в себе, некой тайной силы внутри себя, которую могли пробудить в нем эти легкие беспечные ручки.

Однажды произошло нечто, что помогло Ай Лан в осуществлении ее коварных замыслов. Как-то вечером Юань вышел из своей комнаты и спустился к ужину. Внизу уже сидела госпожа, которую он теперь называл матерью. В столовой стояла полная тишина, так как Ай Лан не было дома. Это не удивило Юаня, поскольку они с госпожой часто ужинали вдвоем, пока Ай Лан развлекалась с друзьями. Однако в тот вечер, стоило Юаню устроиться за столом, госпожа своим тихим и вкрадчивым голосом заговорила:

– Юань, я уже давно хочу обратиться к тебе с одной просьбой, но, зная, как ты занят и как тебе не терпится изучить свои книги, как рано ты встаешь и как тебе нужен сон, я не осмеливалась это сделать. Так вышло, что мои возможности в отношении одного дела исчерпаны. Я нуждаюсь в помощи, и, поскольку все это время я относилась к тебе как к родному сыну, я прошу тебя о том, о чем не могу попросить никого другого.

Вот теперь Юань удивился не на шутку, ибо госпожа всегда была так спокойна и уверена в себе, в своих силах и своем здравомыслии, что как будто и не нуждалась ни в какой помощи. Он поднял глаза от миски с едой и, недоумевая, сказал:

– Конечно, мама, я все для вас сделаю, ведь с самого первого дня моего приезда вы делали для меня больше, чем родная мать. Вы окружили меня такой заботой и столько сделали для меня, что о большем нельзя и просить.

Госпожа была так растрогана его добрым голосом и взглядом, что на миг забыла о своей напускной степенности. Губы ее задрожали, и она произнесла:

– Речь пойдет о твоей сестре. Всю свою жизнь я посвятила этой девочке. Поначалу я грустила, что у меня родился не мальчик. Мы с твоей матерью зачали почти одновременно, а потом твой отец ушел на войну, и к его возвращению мы обе родили. Не могу выразить словами, Юань, как мне хотелось, чтобы ты был моим. Отец твой на меня даже не смотрел. Я всегда чувствовала в нем способность к сильному чувству – у него удивительное, глубокое сердце, но никому еще не удавалось завоевать его, кроме тебя. Не представляю, почему он так ненавидит женщин. Но я знала, как он мечтает о сыне, и все месяцы его отлучки я говорила себе, что если рожу мальчика – я не глупа, Юань, в отличие от большинства женщин, ибо отец передал мне все, что знал, – я думала, что тогда он присмотрится ко мне и увидит мое сердце, и сможет утешиться мною и той мудростью, что во мне есть. Но нет, для него я была всего лишь женщиной, которая могла родить ему сына, а родила дочь. Когда он вернулся домой с победой, то сразу кинулся к тебе, Юань, спящему на руках у матери-крестьянки. Я нарядила Ай Лан, как мальчика, в смелые красные и серебряные одежды, и она была очаровательной малышкой. Но он на нее даже не взглянул. Снова и снова я посылала ее к нему под тем или иным предлогом или приводила ее сама, ведь она была так умна и развита не по годам – мне так хотелось, чтобы он это увидел! Но в нем засело какое-то странное предубеждение ко всему женскому полу. Он видел лишь то, что она – девочка. Наконец, не находя себе места от одиночества, я решила покинуть дом Тигра – не демонстративно, а под предлогом, будто хочу дать образование дочери. Я была уверена, что смогу дать Ай Лан все, что получил бы мой сын, и постараюсь развеять предрассудки, связанные с женским уделом. Твой отец был щедр, Юань, он посылал нам деньги, и мы ни в чем не нуждались. Вот только ему было безразлично, жива я или мертва, и что сталось с дочерью… Я помогаю тебе не ради него, сын мой, а ради тебя.

Она обратила на него печальный и глубокий взгляд, и Юань поймал этот взгляд, и смутился, потому как ему открылись истинные мысли и чувства госпожи; от смущения от потерял дар речи, так как она была много старше. Госпожа продолжала:

– Я посвятила Ай Лан всю свою жизнь. Она была чудесным веселым ребенком. Я думала, что ее ждет величие – она станет великим художником или поэтом, а может, талантливым врачом, как мой отец, ведь в нашей стране теперь и женщины становятся врачами, или возглавит какое-нибудь современное женское объединение. Мне казалось, моя единственная и ненаглядная дочь должна добиться того, чего могла бы добиться я сама – стать ученой, мудрой и прочее. Сейчас я иногда беру в руки заброшенные ею учебники и плачу: сколько в них того, что я уже не в силах постичь… Однако теперь я понимаю, что великой Ай Лан не станет. Ее единственный дар – это смех, обаятельность, хорошенькое личико и умение покорять сердца людей. Работать по-настоящему она не способна. Она ничего не любит, кроме развлечений. Она добра, но ее доброте не хватает глубины. Она добра лишь потому, что жизнь приятнее, когда она добра. О, поверь, Юань, я не жду от нее многого и знаю ее слабые стороны, как скульптор знает материал, из которого ваяет. Я не питаю ложных надежд. Мои мечты давно рухнули. Сейчас я хочу лишь одного: выдать ее за достойного человека. Ей нужно замуж, Юань. Она не сможет жить одна, о ней должен заботиться мужчина. А поскольку с самого детства она росла на свободе, то и мужа выбрать она должна сама, мой выбор ее не устроит. Она своевольна, и я очень боюсь, что она влюбится в неразумного юнца или выскочит за богатого старого дурня. Ей не чужда некоторая извращенность: было время, когда она присматривалась к чужеземцу и почитала за честь, когда ее видели в его обществе. Но этого я больше не боюсь. Теперь у нее новое увлечение. Кажется, она влюблена в мужчину и проводит с ним все свое время. Я не могу следить за ней и не доверяю ни ее двоюродному брату, ни его жене. Юань, окажи мне милость, как-нибудь вечером составь ей компанию и удостоверься, что ей ничего не грозит.

Она говорила очень долго, и тут в столовую вошла Ай Лан, уже принарядившаяся и готовая идти на танцы. Она была в длинном темно-розовом платье с серебристой отделкой и коротким воротником-стойкой по последней моде, на ногах сверкали серебристые заграничные туфельки на высоком каблуке, а шея казалась гладкой и золотисто-белой, как у ребенка; короткие рукава едва прикрывали плечи и оголяли красивые белые руки, тонкие, но не костлявые, одетые в нежнейшую и мягчайшую плоть. На ее запястьях, по-детски тонких и по-женски округлых, сияли узорчатые браслеты из серебра, а на средних пальчиках рук – серебряные кольца с нефритом. Завитые волосы, блестящие и черные, как агат, она уложила вокруг очаровательного накрашенного лица. На плечах ее лежало манто из пушистого белого меха. Войдя в комнату, Ай Лан откинула манто с плеч и с улыбкой поглядела сперва на Юаня, а затем на мать, прекрасно отдавая себе отчет, как она хороша и невинно-горделива в своей красоте.

Оба подняли головы и невольно залюбовались ею, и Ай Лан, заметив это, хихикнула и издала восторженно-победный возглас. Это привело ее мать в чувство, и она тихо спросила:

– С кем ты сегодня идешь, дитя мое?

– С другом Шэна, – весело отвечала Ай Лан. – Он писатель, мама, его истории нынче очень популярны! У Ли Ян!

Это имя в самом деле было на слуху у Юаня. У Ли Ян писал сказки в западном духе, очень нескромные, свободолюбивые и полные рассуждений о любви между мужчиной и женщиной, часто с трагичным финалом. Юаню, конечно, было любопытно познакомиться с таким писателем, хотя его истории он читал втайне и при этом все равно сгорал от стыда.

– Ты как-нибудь возьми с собой Юаня, дитя мое, – мягко проговорила госпожа. – Он заучился, я считаю. Можно иногда и развеяться с сестрой и двоюродными братьями.

– Конечно, Юань, я жду не дождусь! – вскричала Ай Лан, широко улыбаясь и сверкая большими черными глазами. – Только сперва нужно купить тебе подходящую одежду. Мама, заставь его купить заграничное платье и туфли! Танцевать куда удобнее, когда ноги не путаются в полах халата. Обожаю, когда мужчины одеваются в заграничное, завтра же пойдем и купим ему все-все необходимое! Ты ведь не так уж дурен собой, Юань, и в заграничном платье будешь выглядеть не хуже других. Я обязательно научу тебя танцевать, братик. Начинаем завтра же!

Тут Юань покраснел и покачал головой, но без прежней решимости, потому что понял просьбу госпожи и не мог отказать. Она была так добра к нему, и вот ему наконец представилась возможность ее отблагодарить! Тут Ай Лан воскликнула:

– А что же ты будешь делать, если не научишься танцевать? Сидеть в одиночестве за столом? Мы, молодые, все танцуем!

– Да, такова нынешняя мода, Юань, – с тихим вздохом произнесла госпожа. – Очень странная и сомнительная мода, пришедшая к нам с Запада. Мне она тоже не по душе, я не вижу в этих танцах ничего хорошего, но что поделать?

– Мама, ты такая странная и старомодная, но все же я тебя обожаю! – со смехом сказала Ай Лан.

Не успел Юань ответить, как дверь открылась, и вошел Шэн, одетый в черный заграничный костюм, а с ним – еще один мужчина, тот самый писатель, и хорошенькая девушка в точно таком же наряде, как у Ай Лан, только зелено-золотом. Впрочем, для Юаня все современные девушки выглядели одинаково: все они были накрашены, все стройны и легки, как дети, все с одинаковыми звонкими голосками и все постоянно перемежали свою речь восторженными или обиженными возгласами. Словом, на девушку Юань внимания не обратил, он глядел только на знаменитого писателя – высокого, холеного, с крупным гладким лицом, бледным и очень красивым: узкие красные губы, черные раскосые глаза, прямые черные брови. Однако первым делом Юань заметил его руки, которые постоянно двигались, даже когда он молчал; кисти были крупные, но по-женски округлые, с длинными пальцами, заостренными на кончиках и пухлыми у основания, благоухающие, лоснящиеся от масел и смуглые – чувственные руки, ибо когда Юань стиснул одну в знак приветствия, та будто растаяла и растеклась теплом промеж его пальцев, и Юаню стало тошно.

Ай Лан и писатель обменялись пылкими взглядами, и своим взглядом он красноречиво сказал ей все, что он думает о ее красоте. Мать, заметив это, помрачнела.

– Видишь, Юань, почему я волнуюсь? – тихо спросила она. – Этот мужчина уже женат. Я знаю. Я спросила Шэна, и тот поначалу отнекивался, но потом все-таки признался, что в наши времена, если жену мужчине по старинке выбирали родители, то ему незазорно ухаживать за другими девушками. Что ж, пусть ухаживает, но только не за моей дочерью, Юань!

– Я пойду, – кивнул Юань, и теперь он мог забыть о своих опасениях, потому что делал это ради госпожи.

Вот как получилось, что Юаню купили заграничное платье, и Ай Лан с матерью пошли вместе с ним в заграничное ателье, где портной долго снимал с него мерки и разглядывал его фигуру, а после выбрал тонкую черную материю для выходного костюма и более грубую, темно-коричневую, для костюма повседневного. Затем Юаню купили кожаные туфли, шляпу, перчатки и прочие мелочи, какие носят господа за границей, и все это время Ай Лан щебетала, смеялась и трогала своими порхающими ручками то одно, то другое, и склоняла голову набок, и глядела на Юаня, раздумывая, в каком наряде он будет краше всего, пока Юань, сгорая от стыда, тоже не начинал смеяться, и в такие минуты ему было весело, как никогда в жизни. Речи Ай Лан смешили даже продавца, и тот украдкой любовался ею, такая она была свободная и хорошенькая. Лишь мать, улыбаясь, вздыхала: эта девица говорила первое, что взбредет в голову, и думала только о том, как рассмешить окружающих, и, сама того не замечая, постоянно вглядывалась в их лица, искала там восхищение и непременно находила, и веселилась тогда пуще прежнего.

Так Юаня наконец одели в заграничное платье, и, стоило ему привыкнуть к необычному ощущению голых ног, которые раньше были прикрыты свисающими почти до земли полами халата, как новые наряды ему очень даже понравились. Они не сковывали движений при ходьбе, а в карманах можно было носить всякого рода мелочи, которые удобно держать под рукой. А еще ему было очень приятно видеть радость Ай Лан, когда он надел новые одежды и вышел к ней. Она захлопала в ладоши и воскликнула:

– Юань, ты такой красавец! Мама, полюбуйся! Правда, ему ужасно идет? Этот красный галстук – я знала, что с его смуглой кожей он будет отлично смотреться, и не прогадала! Юань, я буду тобой хвастаться… Буду говорить так: «Мисс Чин, это мой брат Юань. Хочу, чтобы вы подружились. Мисс Ли, это мой брат!»

И девушка стала изображать, как представляет его целой стайке хорошеньких девиц, и Юань не знал, как ему побороть свою стеснительность, и вымученно улыбался, и щеки у него пылали точь-в-точь, как новый галстук. Все-таки было в этом что-то приятное; когда Ай Лан открыла музыкальную коробку, и музыка забилась в воздухе, и сестра схватила Юаня и положила себе на талию его руку, и мягко повела его за собой в танце, он позволил ей сделать это, и, несмотря на смущение, даже получил удовольствие. В нем обнаружилось естественное чувство ритма, и очень скоро его ноги сами собой задвигались в такт музыке, и Ай Лан восторгалась тем, как легко ему даются новые движения.

Так Юань открыл для себя это новое развлечение, которое в самом деле приносило ему удовольствие. Порой ему становилось стыдно за жар, поднимавшийся в его крови от танцев, и когда этот жар приходил, он старался обуздывать себя, потому что в такие минуты ему хотелось покрепче прижать к себе партнершу и вместе с ней отдаться этому жару. Юаню, который ни разу даже не брал девушку за руку и ни с одной девушкой, кроме сестер, не разговаривал, было очень непросто сдерживаться, когда он кружил по ярко освещенным залам под незнакомый пульс заграничной музыки и сжимал в своих объятьях партнершу. Поначалу, в первый вечер, его одолевал сильнейший страх, что ноги перестанут его слушаться, и он мог думать лишь о том, как правильно их ставить.

Впрочем, очень скоро ноги заплясали сами собой и не менее ловко, чем у остальных танцующих, к тому же музыка сама подсказывала им, как двигаться, и Юань смог полностью о них забыть. Среди людей любых национальностей и цвета кожи, собиравшихся в подобных увеселительных домах, Юань чувствовал себя одиночкой. Затеряться среди незнакомых людей очень легко, и Юань терялся, и обнаруживал себя наедине с какой-нибудь девицей, державшей его за руку. В те первые дни он не видел различий между девицами, все они были привлекательны, все были подругами Ай Лан и все желали с ним танцевать, и ему было одинаково хорошо с каждой, и хотелось просто сжимать в объятьях девушку, все равно какую, и поджаривать сердце на сладостном медленном огне, которому он пока не смел отдаться целиком.

При этом Юань в самом деле очень внимательно наблюдал за сестрой, и в конце каждого вечера удовольствий ждал ее и вместе с ней ехал домой, и ни с какими другими девушками не уходил, если их нужно было провожать без Ай Лан. Юань особенно рьяно подходил к своим обязанностям, потому что хотел чем-то оправдать для себя вечера, проведенные столь недостойным образом. Он следил за сестрой и видел, что та в самом деле много времени проводит с этим У. Одно это обстоятельство заставляло Юаня начисто забывать о сладкой дурноте, что мягко охватывала его, когда музыка звучала особенно настойчиво и девица льнула к нему так нежно, и он мгновенно настораживался, стоило Ай Лан отойти в другую комнату, где ее мог ждать писатель, или на балкон подышать свежим воздухом. Тогда Юань не успокаивался до самого конца песни, потом тут же кидался на поиски сестры и, найдя ее, ни на шаг от нее не отходил.

Конечно, Ай Лан не всегда готова была это терпеть. Порой она дула губки и гневно восклицала:

– Что же ты так прилип ко мне, Юань! Пора тебе пойти в зал и самому найти себе партнершу. Я тебе больше не нужна. Ты танцуешь не хуже других. Оставь меня хоть ненадолго в покое!

Юань не отвечал. Он не рассказал Ай Лан о просьбе ее матери, и сестра, как бы сильно ни сердилась, все же не гнала его взашей. Она будто боялась в чем-то ему признаться, скрывала что-то, но очень скоро сменяла гнев на милость, забывала обо всем и становилась его прежней развеселой подругой и товарищем по играм.

Через некоторое время она научилась хитрить и перестала злиться. Наоборот, она смеялась и позволяла ему всюду таскаться за ней, словно не хотела его настораживать. Но куда бы Ай Лан ни шла, там обязательно оказывался писатель. Тот, похоже, узнал, что мать девушки его невзлюбила, и перестал показываться у них дома. Юань наблюдал за парой в танце и замечал, что лицо Ай Лан всякий раз серьезнело, когда она танцевала с У. Серьезность эта так бросалась в глаза и так коробила Юаня, что раз или два он почти решался рассказать об этом госпоже. Но рассказывать было нечего: Ай Лан танцевала со многими. Однажды вечером, когда они с Юанем возвращались домой, он не выдержал и спросил ее, почему она делает такое серьезное лицо, танцуя с одним мужчиной, и та, засмеявшись, ответила непринужденно:

– Возможно, мне просто не нравится с ним танцевать!

Она опустила уголки своих накрашенных алых губок и насмешливо глянула на Юаня.

– Тогда зачем танцуешь? – без обиняков спросил Юань.

Ай Лан долго смеялась, очень долго, и в глазах у нее горел хитрый огонек. Наконец она сказала:

– Так ведь невежливо отказывать!

И он позволил себе, пусть и неохотно, забыть об этом обстоятельстве, омрачавшем его веселые вечера.

И еще кое-что портило ему удовольствие – обыденная, в сущности, мелочь. Всякий раз, когда Юань выходил ночью из натопленных сияющих залов, убранных цветами, где столы ломились от кушаний и вина, он словно попадал в другой мир, о котором пытался забыть. Ибо у дверей ресторанов и дансингов ютились в темноте ночи и в серых рассветных сумерках нищие и попрошайки. Одни пытались спать, другие после ухода гостей прокрадывались, как уличные псы, в увеселительные дома и ползали под столами в поисках объедков, которые бросали туда посетители. Долго ползать не получалось: официанты с ревом и криком вытаскивали их из-под столов за ноги, пинками выгоняли на улицу и запирали двери. Этих жалких созданий Ай Лан и ее товарищи по играм не видели, а если видели, то не замечали. Они привыкли к ним, как привыкают к бродячим псам на улицах – выходя, они рассаживались по машинам, смеясь и перекрикиваясь, а потом весело разъезжались по домам и ложились спать.

Зато Юань все видел. Он видел нищих против собственной воли, и даже посреди веселья, посреди танцев под громкую музыку он с ужасом представлял себе тот миг, когда придется выйти на серую улицу и увидеть пресмыкающихся под дверью людей с волчьими лицами. Подчас кто-то из них, не в силах докричаться до веселых богатых господ, протягивал в отчаянье руку и вцеплялся что было сил в атласный подол женского платья.

Тогда сверху раздавался повелительный окрик ее спутника:

– Руки прочь! Как ты смеешь пачкать своей грязной клешней атласное платье моей дамы?!

Тут же к ним подлетал стоявший неподалеку полисмен и отбивал грязную когтистую руку нищего.

Юань всякий раз съеживался, опускал голову и спешил прочь: дух его был воспитан так, что каждый удар дубинкой по рукам или спине нищего, казалось, доставался ему самому, и это его собственная истощенная рука отдергивалась и падала, сломанная ударом. В ту пору своей жизни Юань любил развлечения и не хотел видеть бедных, но в силу воспитания все же видел их, сам того не желая.

В новой жизни Юаня были не только веселые ночи, осталось место и упорному труду – учебе. В школе он смог ближе узнать своих кузенов Шэна и Мэна, которых Ай Лан прозвала Поэтом и Бунтарем. Здесь, в школе, они показывали свои настоящие лица, и в классных комнатах или на поле для игры в большой мяч все они, все три молодых брата, могли забыться. Они могли прилежно сидеть за партой и слушать учителя, а могли бегать, прыгать и орать на своих товарищей или безудержно хохотать над чьей-нибудь скверной игрой, и братья открывались Юаню совсем иными сторонами, нежели дома.

Ибо дома, среди старших, молодые люди никогда не бывали самими собой. Шэн всегда молчал, со всеми бывал чрезмерно добр и никому не показывал свои стихи; Мэн ходил угрюмый, сшибал углы и маленькие столики, заставленные игрушками или пиалами с чаем, и мать без конца покрикивала на него: «Клянусь, ни один мой сын не бывал неуклюж! Ты как молодой бычок! Почему ты не ходишь бесшумно и осторожно, как Шэн?» А когда Шэн возвращался с танцев поздно ночью и наутро не мог вовремя подняться, чтобы пойти в школу, мать кричала на него: «Клянусь, я самая многострадальная мать на свете! Все мои сыновья никчемны! Почему ты не можешь сидеть дома, как Мэн? Он ведь не шастает по ночам в обличье заграничного дьявола по неизвестно каким непотребным местам! Знаю, ты берешь пример со старшего брата, а тот пошел в отца. Я всегда говорила, во всем виноват ваш отец!»

На самом деле Шэн никогда не ходил в те дома, которые посещал его старший брат-сластолюбец. Он предпочитал более изысканные развлечения, и Юань часто видел его там же, где веселилась Ай Лан. Иногда он бывал там вместе с ними, а иногда шел один, с какой-нибудь очередной возлюбленной, и те ночь напролет танцевали вдвоем, не говоря друг другу ни слова и упиваясь каждой минутой.

Так братья шли своими дорогами и каждый был увлечен какой-то одной тайной стороной жизни этого большого и многолюдного города. Однако, хотя Шэн и Мэн были совершенно разными людьми и могли бы часто ссориться – чаще, чем со старшим братом, который был гораздо взрослее, потому как между ними родилось еще два сына: один в юности повесился, а второго отдали Тигру, – они почти не вздорили. Отчасти дело было в мягком и легком характере Шэна. Тот считал, что на свете нет ни одной серьезной причины для ссор, и потому во всем уступал Мэну. Отчасти их мир объяснялся тем простым обстоятельством, что оба были посвящены в тайны друг друга. Если Мэн знал, куда Шэн ходил по ночам, то Шэн знал о тайных революционных устремлениях Мэна, и обо всех секретных местах, где тот бывал, причем куда более опасных, чем увеселительные дома. Словом, оба помалкивали и, когда мать ругала их, не пытались выставлять себя в лучшем свете за счет другого. Однако оба брата со временем начали узнавать Юаня и полюбили его, потому что тот умел хранить молчание и ни одному из них не выдавал того, что по секрету узнал от другого.

Учеба стала занимать почти все время Юаня, и ему искренне нравилось учиться. Он купил целую груду новых книг и всюду ходил со стопкой учебников в руках, обзавелся карандашами и наконец даже купил себе заграничную ручку, как у остальных учащихся, и носил ее на отвороте пиджака, а свою прежнюю кисть забросил и пользовался ею только раз в месяц, когда писал отцу.

Книги казались Юаню волшебством. Он переворачивал их чистые, незнакомые страницы и старался сделать так, чтобы в мозгу отпечаталось каждое слово. Он учился и учился – из одной лишь любви к учебе. Когда мог, Юань поднимался на рассвете и читал; то, что не понимал, он старался вызубрить наизусть и заучивал целые страницы. Завтракая ни свет ни заря в полном одиночестве, поскольку в дни его учебы ни Ай Лан, ни ее мать не вставали так рано, он убегал в школу, шел по малолюдным улицам и всегда первым приходил в класс. Если учитель тоже приходил пораньше, Юань пользовался этим, чтобы узнать чуть больше, и, преодолевая стеснение, задавал учителю вопросы. Если же учитель вдруг не приходил вовсе, что случалось редко, Юань не радовался нежданному отдыху, подобно остальным ученикам. Нет, он воспринимал это как невосполнимую утрату, и проводил час за чтением учебника, пытаясь усвоить то, что мог бы дать учитель.

Учеба была самым приятным досугом для Юаня. Он жадно изучал историю всех стран мира, читал повести и стихи зарубежных авторов и научные труды о внутреннем устройстве зверей; больше всего ему нравилось изучать виды листьев, семян и корней растений, как дождь и солнце влияют на почву, как выращивать те или иные культуры, отбирать семена и увеличивать урожаи. Все это и многое другое Юань охотно узнавал и корил себя за то, что слишком много времени тратит на сон и еду, но его молодое тело постоянно голодало и требовало сна и пищи. Госпожа украдкой наблюдала за ним, и, хотя ничего не говорила, все запоминала и следила, чтобы за столом перед ним ставили его любимые кушанья.

Он часто виделся с двоюродными братьями; больше всего времени он проводил именно с ними – с Шэном он учился в одной группе и часто слышал, как зачитывают вслух и хвалят его стихи. В такие минуты Юань поглядывал на брата с кроткой завистью и мечтал, чтобы и у него получались такие безупречные рифмы, хотя сам Шэн сидел, скромно потупившись, и делал вид, что похвалы окружающих для него ничего не значат. И ему даже могли бы поверить, если бы не крошечная гордая улыбочка, иногда возникавшая на красивых губах и выдававшая его истинные чувства. Что же до Юаня, то он в ту пору почти не писал стихов, потому что ему некогда было просто сесть и помечтать, а если и писал, то строчки получались грубыми и слова не складывались так ловко, как прежде. Казалось, что его мысли слишком велики, не по размеру ему и потому не способны принять форму слов, не идут в руки. Даже когда он подолгу их переписывал, шлифовал и приглаживал, старый учитель обычно говорил так: «Получилось интересно, надо отдать тебе должное, однако я не вполне понимаю, что ты имеешь в виду».

Однажды он высказался так об очередном стихотворении Юаня – о семени, – и Юань сам толком не смог объяснить, что хотел сказать. Запинаясь, он выпалил:

– Я имел в виду… Мне кажется, я имел в виду, что в семени, в этом последнем атоме семени, брошенном в землю, наступает такой момент, такая точка, в которой семя перестает быть просто материей, в нем пробуждается дух, сила, некая жизнь, миг между материей и духом, и если бы можно было поймать этот миг превращения, когда семя начинает расти, понять перемену…

– Хм, да… – с сомнением проговорил учитель, добрый престарелый господин с очками, сидевшими на кончике носа, сквозь которые он теперь смотрел на Юаня; он так давно работал учителем, что уже точно знал, чего хочет от молодежи и что правильно, поэтому теперь он отложил стихи Юаня в сторону, поправил очки и рассеяно произнес, беря в руки следующую работу: – Пожалуй, вы еще сами не вполне ясно понимаете, о чем пишете… А вот работа более интересная, называется «Прогулка летним днем». Очень хорошие стихи, давайте послушаем. – Это было стихотворение Шэна.

Юань погрузился в молчание и оставил при себе свои мысли. Он завидовал красивым, стремительно текучим мыслям Шэна и его чистым рифмам; впрочем, то была не горькая и не жгучая зависть, а кроткая, полная искреннего восхищения чужим талантом – и внешностью, ибо Юань втайне любовался красотой двоюродного брата, явно превосходившей его собственную.

Однако подлинное «я» Шэна оставалось для него загадкой; при всей его улыбчивой и учтивой открытости, никто не знал Шэна хорошо. Он мог щедро расточать добрые и хвалебные слова, они всегда давались ему легко, однако слова никогда не отражали его истинных мыслей. Порой он подходил к Юаню и говорил:

– Давай сегодня после учебы сходим в кино – во «Всемирном театре» идет превосходная заграничная картина.

Они шли, сидели три часа в зале и выходили на улицу, и хотя Юаню очень нравилось проводить время с двоюродным братом, он не помнил, чтобы тот хоть что-нибудь говорил. Он помнил только улыбчивое лицо Шэна и его странные, сияющие в полутьме овальные глаза. Лишь один раз Шэн высказался о Мэне и революции:

– Я не из таких… Никогда не стану революционером. Слишком уж я люблю свою жизнь. И красоту. Лишь красота берет меня за душу. Я не готов умирать во имя какой-то великой цели. Однажды я поплыву за море, и если там будет красивей, чем здесь, что ж – быть может, я там и останусь. Как знать? Я не собираюсь страдать за простой народ. Они грязные, и от них несет чесноком. Пусть умирают, нам-то что?

Все это было сказано самым безмятежным и приятным тоном; они сидели в золоченом зале театра и глядели на хорошо одетых господ и дам вокруг, евших пирожные и орехи и куривших заграничные сигареты, – казалось, Шэн говорил за них всех, это был их общий голос. Хотя Юань любил брата, он не мог не ощутить холода внутри, когда раздались эти спокойные слова: «Пусть умирают – нам-то что?» Ибо Юань по-прежнему ненавидел смерть, и пусть в ту пору его жизни рядом с ним не было бедных крестьян, он все же не хотел, чтобы они умирали.

Эти слова Шэна побудили Юаня однажды задать ему вопрос о Мэне. Мэн и Юань редко разговаривали, зато в мяч играли в одной команде, и Юаню нравилась неукротимость его движений, прыжков и ударов. У Мэна было самое сильное, самое выносливое тело из всех игроков. Большинство молодых людей были бледны, расхлябаны, закутаны в множество одежд и тяжелы на подъем, потому бегали неловко, как дети, и неуклюже обращались с мячом: бросали его, как девчонки, или вяло пинали, так что он катился совсем недолго и быстро останавливался. Мэн же накидывался на мяч, как на врага, и изо всех сил бил по нему твердым кожаным башмаком: тот взмывал в небо, падал и высоко отскакивал от земли, и все тело Мэна твердело во время игры, и Юаню нравилось это не меньше, чем красота Шэна.

Поэтому однажды он спросил Шэна:

– Откуда ты знаешь, что Мэн – революционер?

И Шэн ответил:

– Он сам мне сказал. Он иногда рассказывает, чем занимается, – похоже, мне одному. Иногда я его побаиваюсь, если честно. Но не смею рассказать о его делах ни отцу, ни матери, ни даже старшему брату, потому что они станут его ругать, а он по своей природе такой несдержанный и запальчивый, что сразу убежит из дому, притом навсегда. Сейчас он мне доверяет и многое рассказывает, поэтому я осведомлен о его делах, хотя и отдаю себе отчет, что знаю далеко не все. Он дал какой-то безумный патриотический обет, подписал его собственной кровью…

– И много среди наших однокашников таких революционеров? – не без тревоги спросил Юань; он-то думал, что здесь безопасно, а теперь понял, что ошибался, ведь именно этим занимались его товарищи из военной школы, к рядам которых он не пожелал примкнуть.

– Много, – кивнул Шэн. – И девушек тоже.

Вот тут Юань вытаращил глаза. Среди учащихся действительно были девушки. Такие порядки царили в этом новом приморском городе: занятия в школах для юношей разрешалось посещать и девушкам. Их, конечно, было мало, большинство или опасались учиться сами, или их не пускали отцы, но все же десяток-другой девушек в школе набралось, и Юань порой встречал их в классах, но внимания на них не обращал и вообще не считал их частью своей здешней жизни, поскольку красотой они не отличались и всегда сидели, уткнувшись в книги.

Однако после того неприятного разговора с Шэном он стал посматривать на них с любопытством; проходя в коридоре мимо девушек – те всегда шли, прижав к груди учебники и опустив глаза, – он невольно дивился, как такое кроткое создание может участвовать в тайных заговорах. Особенно его заинтересовала одна девушка, потому что больше таких в его с Шэном классе не было: сухонькая, костлявая, как маленькая голодная птичка, с тонкими заостренными чертами лица, высокими скулами и тонкими губами, бледными и едва различимыми под прямым носом. На уроке она никогда не говорила, и никто не знал, о чем она думает, потому что ее работы не были ни плохими, ни хорошими, и учитель их не упоминал. Однако она присутствовала на каждом занятии и невозмутимо слушала каждое его слово: лишь в ее узких серьезных глазах порой вспыхивал огонек интереса.

Юань разглядывал ее с любопытством, пока однажды девушка не почувствовала, что на нее смотрят, и не обернулась. С тех пор, стоило Юаню украдкой глянуть на нее, он всякий раз встречал ее неотрывный взгляд, и потому больше не осмеливался смотреть. Зато он спросил про нее у Шэна, такой нелюдимой она была, и Шэн со смехом ответил:

– Ах, эта! Как раз одна из них, да. Подруга Мэна… Они вечно о чем-то шушукаются, строят тайные козни… Ты только взгляни на ее холодное лицо! Из таких ледышек получаются самые надежные бунтари. Мэн слишком горяч. Сегодня он пылок и рвется в бой, а завтра впадает в отчаяние. А эта девушка холодна и тверда, как лед. Терпеть не могу холодных, они всегда одинаковые. Зато она остужает пыл Мэна, когда тот начинает пороть горячку, и успокаивает его свои неизменным спокойствием, когда тот отчаивается. Она из какой-то глухой провинции, где уже началась революция.

– Что они замышляют? – с любопытством спросил Юань, понизив голос.

– Собираются дать отпор армии, когда та придет, – сказал Шэн, пожимая плечами, и с деланым безразличием побрел прочь, туда, где их никто не услышит. – В основном они работают с рабочими на фабриках, которые за свой тяжелый каждодневный труд получают сущие гроши. Еще они рассказывают рикшам, как их угнетают богачи, как жестоко с ними обращается заграничная полиция и все в таком роде. Науськивают народ, чтобы те в нужный час не испугались восстать и силой взять то, что принадлежит им по праву. Вот увидишь, Юань, они еще попытаются заманить тебя в свои ряды! Мэн обязательно с тобой поговорит. На днях он меня спрашивал, что ты за человек, революционер ли в душе.

В один прекрасный день Юань в самом деле узнал, что Мэн его ищет. Когда они встретились, тот положил руку ему на плечо, поймал его за воротник и произнес в своей привычной угрюмой манере:

– Мы с тобой двоюродные братья, а до сих чужие друг другу. Вдвоем почти не бываем. Давай сходим вместе в чайный дом у школьных ворот и поедим.

Поскольку дело было в конце учебного дня, Юань не мог ему отказать, и они пошли обедать. Какое-то время они сидели в тишине, и Юаню даже стало казаться, что Мэн ничего особенного не собирался ему говорить, потому что он просто сидел и глазел в окно на улицу и прохожих, а если и заговаривал, то лишь чтобы отпустить какую-нибудь злую шутку об увиденном.

– Ты глянь на этого жирного толстосума в машине! – сказал Мэн один раз. – Глянь, как он ест и как хохочет! Наверняка вымогатель – ростовщик, банкир или фабрикант. Я таких издалека вижу! И невдомек ему, что сидит на пороховой бочке!

Юань, поняв, что имеет в виду его двоюродный брат, промолчал, хотя ему пришло в голову, что родной отец Мэна даже жирнее упомянутого господина.

В другой раз Мэн воскликнул:

– Нет, ты посмотри на этого возчика, с каким трудом он тащит свою повозку! Видно, что вот-вот помрет с голоду. Он сейчас нарушил мелкое дорожное правило. Недавно приехал из деревни и еще не знает, что нельзя пересекать улицу, когда полисмен вот так держит руку. Ну, что я говорил! Теперь полицейский его бьет! Смотри, еще и рикшу у него отобрал! Теперь этот бедолага потерял и повозку, и заработок за целый день. А вечером ему все равно придется платить за аренду рикши!

Глядя, как возчик отворачивается и в отчаянии роняет голову, Мэн вспыхнул, голос у него задрожал, и Юань с потрясением увидел, что его странный брат плачет от ярости и тщетно глотает слезы. Мэн увидел сочувственный взгляд Юаня и сдавленно произнес:

– Пойдем куда-нибудь, где можно поговорить. Я умру, если не выговорюсь! Меня так злит тупая покорность народа, прямо убить их готов!

И Юань, чтобы успокоить брата, отвел его в свою комнату, закрыл дверь и дал ему выговориться.

Разговор с Мэном пробудил в глубине его души чувства, о которых он предпочел бы не вспоминать. Юань искренне радовался легкости последних дней: наконец-то он мог отдохнуть от долга и посвящать все свое время только тому, что ему нравилось, – учебе и развлечениям. Две женщины дома, госпожа и ее дочь, не скупились на похвалы и ласки, и он жил в тепле, достатке и любви. Он с радостью забыл бы, что на свете остались люди, которым не хватает тепла и пищи. Он был так счастлив, что не хотел думать ни о чем плохом, и даже если в предрассветные часы его охватывали мрачные опасения, что отец по-прежнему имеет над ним власть, он тут же задвигал эти мысли подальше, потому что доверял находчивости госпожи и знал, что она о нем позаботится. Однако после разговора с Мэном прежняя тень омрачила душу Юаня, до сих пор сторонившуюся теней.

…И все же благодаря таким беседам родина по-новому открывалась Юаню. За дни, проведенные в глинобитном доме, он впервые увидел ее широкие просторы и плодородные земли. Он увидел прекрасное тело своей страны, пусть ее народ и не вызывал у него глубокого сочувствия. Здесь, на городских улицах, Мэн научил его видеть ее душу. Подмечая каждую, даже малейшую несправедливость по отношению к простолюдинам и рабочим, он научил Юаня наблюдательности. Так как рядом с очень богатыми всегда есть и очень бедные, Юань, гуляя по улицам, встречал их на каждом углу, поскольку большинство горожан были бедны; он видел заморенных голодом и болезнями детей, слепых, немытых и вонючих; на самых богатых и пестрых улицах, украшенных шелковыми полотнами, трепещущими на ветру, застроенных большими магазинами и лавками, на балконах которых, привлекая покупателей, играли наемные музыканты, даже на таких улицах выли и стенали грязные нищие, и лица многих прохожих были бледны и худы, и всюду толпились проститутки, еще до наступления темноты выходившие на свой голодный промысел.

Он видел все, и картины эти оставляли в нем куда более глубокий след, чем в Мэне, ибо Мэн был из тех, кто обязательно должен служить высокой цели и все вокруг подчинять этому служению. Стоило ему увидеть изможденного голодом человека или толпу попрошаек у ворот портовых складов, где продавали за грош тухлые яйца, а свежие грузили на корабли и увозили за границу, или ленивых богачей и разодетых в шелка женщин, смеющихся и весело щебечущих под крики нищих, Мэн тотчас взрывался и любую мучившую его боль исцелял одним криком:

– Ничего не изменится, покуда мы не достигнем своей цели! Нам нужна революция! Надо свергнуть всех богачей и выгнать иностранцев, севших нам на шею, а бедные должны прийти к власти – только революция позволит этому свершиться. Юань, когда же ты увидишь свет и примкнешь к нам? Ты нам нужен… Мы все нужны нашей стране!

И Мэн уставлял на Юаня свирепый горящий взор, будто хотел буравить им брата до тех пор, покуда тот не поклянется служить революции.

Однако Юань не мог принести такой клятвы, потому что революция его пугала. От нее он в свое время и сбежал.

А еще он почему-то не мог поверить, что революция способна исцелить все эти недуги, да и ненавидеть богатых такой лютой и непримиримой ненавистью, как у Мэна, не мог. От одного лишь вида округлого сытого тела или золотого кольца на пальце богача, или мехов на его плечах, или драгоценных камней в ушах его женщины и ее густо напудренного, разукрашенного лица Мэн мог впасть в ярость и еще тверже уверовать в революцию. Юань же, порой против собственной воли, подмечал добрую улыбку на лице богатого господина или полные жалости накрашенные глаза его нарядной жены, протягивавшей нищему серебряную монету. Еще ему нравилось слышать смех, неважно, богатых или бедных; смеющийся человек вызывал у Юаня симпатию, даже если он знал, что тот – злодей. Правда заключалась в том, что Мэн ненавидел и любил людей просто за то, что лица у них белы или черны, а Юань никогда не смог бы сказать: «Этот человек – богатый и значит плохой, а этот – бедный и значит хороший», поэтому подчинить всю свою жизнь служению одной цели он не мог, какой бы высокой она ему ни казалась.

Он не мог как следует возненавидеть даже иностранцев, лица которых то и дело мелькали в уличной толпе. Город, торговавший со всеми странами мира, был полон иностранцев всех мастей, говоривших на самых разных языках, и Юань часто видел их на улицах: одни вели себя скромно, другие развязно и злобно, часто они бывали пьяны, и среди них было много как бедных, так и богатых. Еще сильнее, чем богачей, Мэн ненавидел богатых иностранцев; никакое иное проявление жестокости не возмущало его так, как если он видел, что пьяный заграничный матрос пинает рикшу, или белая женщина покупает что-то у лавочника и хочет во что бы то ни стало заплатить меньше, чем тот просит, а такие мелкие недоразумения, как известно, постоянно происходят в больших приморских городах, где встречаются и смешиваются люди разных народов.

Мэну было жалко для этих иностранцев даже воздуха, которым те дышали. Встречая их на улицах, он никогда не уступал им дорогу. Его молодое лицо сразу мрачнело, и он шире расправлял плечи, чтобы нарочно задеть человека, даже если то была женщина. Грубо толкая прохожих плечом, он с ненавистью бормотал: «Так им и надо! Нечего им делать на нашей земле. Они приехали грабить и разорять нашу страну. Своей религией они разоряют наши души и умы, а их торгаши отнимают у нас товары и деньги».

Однажды Юань и Мэн вместе возвращались домой из школы и прошли мимо стройного мужчины с белой кожей и длинным носом, как у белых, однако глаза и волосы его были необычайно черны. Мэн бросил на прохожего свирепый взгляд и крикнул Юаню:

– Больше всего в этом городе я ненавижу вот таких людей – ни то ни се, смешанной крови и с разладом в душе! Им нельзя доверять. А китаец, будь то мужчина или женщина, решивший смешать кровь с чужеземцем, достоин самой страшной смерти! Я казнил бы их всех, как предателей, и вот таких полукровок в первую голову.

Юань заметил благодушное лицо юноши и его взгляд – терпеливый, несмотря на белую кожу.

– Мне он показался добрым человеком. Я не могу записать его в злодеи на том лишь основании, что у него белая кожа и смешанная кровь. Он не виноват в том, что сделали его родители.

– Ты обязан его ненавидеть, Юань! – вскричал Мэн. – Разве тебе неизвестно, что белокожие сделали с нашей страной, как заковали нас в кандалы своих жестоких, несправедливых международных соглашений? Мы даже законы не можем принимать сами… А если белый убьет нашего соотечественника, он не понесет за это ответственности… Ни суда, ни следствия не будет…

Пока Мэн распалялся, Юань слушал и виновато улыбался, чувствуя неловкость за свое спокойствие и понимая, что, вероятно, ему в самом деле положено ненавидеть чужеземцев, но он просто не был на это способен.

Вот почему Юань пока не мог примкнуть к рядам революционеров. Он ничего не сказал Мэну, когда тот его умолял, лишь застенчиво улыбался и не отказывал прямо, а вновь и вновь приводил в качестве оправдания свою занятость – у него не было времени даже на столь важное дело, – и Мэн в конце концов отстал от него, даже перестал с ним разговаривать, лишь угрюмо кивал при встрече. По выходным и патриотическим праздникам, когда все должны были выходить на улицы с флагами и петь, Юань тоже выходил, чтобы его не сочли предателем, но ни в какие тайные объединения не вступал и в подрывной деятельности не участвовал. Порой до него доходили новости о тех, кто участвовал: у одного студента под кроватью нашли бомбу, которую тот собирался бросить в какого-то влиятельного человека, а однажды целая банда заговорщиков избила ненавистного учителя за то, что тот водил дружбу с чужеземцами. Слыша такое, Юань лишь еще глубже зарывался в учебники и не позволял себе отвлекаться на что-либо другое.

На самом деле жизнь Юаня была под завязку набита событиями, так что добраться до сути чего-либо он не успевал физически. Стоило ему задуматься о проблеме богатых и бедных или попытаться осмыслить доводы Мэна, или даже целиком отдаться веселью, как в голову обязательно приходило что-нибудь еще. Во-первых, голова его была занята всем, что он узнавал в школе, – множеством удивительных знаний и умений, волшебством науки, которое открывалось ему в лаборатории. Даже на химии, которую он недолюбливал из-за резких запахов, оскорблявших его тонкий нюх, он не уставал дивиться необычным оттенкам зелий и тем, как две нейтральные жидкости, соединяясь, вдруг взрывались фонтаном пены или приобретали яркий цвет, или совершенно иной запах, и таким путем образовывали третью. В ту пору его голова заполнялась таким количеством впечатлений, даруемых этим удивительным городом, где встречались люди со всего света, что ни днем, ни ночью Юань не успевал как следует обдумать каждое. Он не мог целиком посвятить ум какой-либо науке, ибо их было великое множество, и в душе он завидовал братьям и сестре: Шэн жил в мире любви и мечтаний, Мэн избрал революционный путь, а Ай Лан – красоту и удовольствия. Юаню по сравнению с ними приходилось нелегко: слишком разнообразна была его жизнь.

Городские нищие были так неприглядны в своей нищете, что Юань не мог толком им сочувствовать. Конечно, он их жалел, и хотел накормить и одеть каждого; стоило черной иссохшей клешне попрошайки вцепиться в полы его одежд, он почти всегда клал в нее монету. Однако, даже подавая милостыню, он сознавал, что делает это не из сострадания, а чтобы откупиться от этой грязной цепкой руки и от этого жалобного скулежа под ухом: «Подайте на пропитание, добрый господин, смилуйтесь, не дайте помереть от голода мне и моим детям!» В этом городе лишь одно зрелище было еще ужаснее, чем нищие на улицах, – их дети. Юань не мог выносить хныканья бедных детей, не мог смотреть на их лица, на которых уже отпечаталась жалобная гримаса. А хуже всего были полураздетые младенцы, висевшие на голых отвисших грудях матерей. Юань с содроганием отворачивался от них и спешил прочь, отводя взгляд и на ходу швыряя гроши. Про себя он думал: «Я мог бы примкнуть к товарищам Мэна, не будь эти бедные такими омерзительными!»

И все же что-то мешало ему полностью отгородиться от нищих соотечественников: его прежняя любовь к полям, земле и деревьям. Зимой в городе эта любовь утихла, и Юань часто о ней забывал. Однако с наступлением весны на него стало находить странное беспокойство. Теплело, и в маленьких городских скверах и палисадниках набухали почки, зеленели молодые листья, а на улицах появились торговцы с корзинами на длинных шестах, в которых виднелись карликовые сливовые деревца с изогнутыми ветвями, покрытыми пышным белым цветом, толстые пучки фиалок и весенних лилий. Теплые весенние ветра будоражили душу Юаня, напоминая ему о деревушке, где стоял старый глинобитный дом, и стопы у него чесались – так хотелось ощутить под ногами землю, а не булыжники городских мостовых. В конце концов Юань записался в группу, где учитель рассказывал о возделывании земли, и ему, как и остальным учащимся той группы, выделили за пределами города небольшой земельный участок, чтобы проверять на нем полученные из учебников знания. Юань должен был засеять его, пропалывать и делать все, что полагается делать на земле.

Так вышло, что этот участок был последним в ряду других, и сразу за ним начиналось возделываемое крестьянином поле. Когда Юань впервые отправился посмотреть на свой участок, он был один. Крестьянин, лицо которого горело усмешкой, глазел на него в удивлении и наконец прокричал:

– Зачем вы сюда пожаловали, студенты? Разве ваша наука живет не в книгах?

И Юань ответил ему:

– В наши дни сеять и жать учатся и по книгам, и на земле. Сейчас мы изучаем, как готовить почву к посевной, за этим я сюда и пожаловал.

Тогда крестьянин засмеялся и презрительно зафыркал:

– Первый раз такое слышу о такой учебе! Зачем это? Сын учится работать на земле у отца-крестьянина. Или можно посмотреть на соседа и делать то же самое, что делает сосед!

– А если сосед делает неправильно? – с улыбкой спросил Юань.

– Тогда посмотри на другого, у которого получается лучше! – ответил крестьянин и вновь засмеялся, а потом опять принялся мотыжить землю на своем поле, то и дело останавливаясь, почесывая голову и со смехом восклицая: – В жизни такого не видал! Как хорошо, что я не отправил сына учиться в такую школу – тратить серебро на обучение земледелию! Да я сам ему растолкую все, что нужно знать, и даже больше!

Меж тем Юань никогда не держал в руках мотыги, и когда он впервые взялся за эту неудобную штуку с длинным черенком, она показалась ему невероятно тяжелой. Как бы высоко он ее ни вскидывал, опустить ее на землю правильно – чтобы она взрезала плотную землю, – у него не получалось, и всякий раз она заваливалась набок. Пот лил с Юаня ручьем, и все равно ничего не выходило. Даже когда поднялся холодный и пронизывающий ветер, пот тек с него, как летом.

Наконец он пришел в отчаяние и украдкой поглядел на крестьянина – посмотреть, как тот работает мотыгой. Крестьянин мерно взмахивал инструментом и опускал его, и всякий раз острие оставляло на земле глубокий след. Юань надеялся, что крестьянин не заметит его взглядов (все же в нем немножко взыграла гордость), но потом ему стало ясно, что крестьянин все видел и с самого начала посмеивался над тем, как Юань оголтело размахивает мотыгой. Поймав очередной его взгляд, он с новой силой разразился смехом и, перешагивая через борозды, пошел к Юаню.

– Да неужто ты подсматриваешь за соседом, ученый муж?! А книги тебе на что? – Он опять захохотал и добавил: – Разве в книгах не пишут, как держать мотыгу?

Тогда Юань стал бороться со своим малодушным гневом. К его собственному удивлению, он был неприятно раздосадован насмешками простолюдина, и его огорчало понимание, что он не может даже взрыхлить этот крошечный клочок земли, и как же ему сеять в нее семена? Однако в конце концов разум все же возобладал над гордостью. Юань уронил мотыгу, тоже улыбнулся, стерпев насмешки крестьянина, отер мокрое лицо и кротко произнес:

– Ты прав, сосед. В книгах об этом ничего не говорилось. Я готов учиться у тебя, если ты будешь так добр и объяснишь мне, как управляться с мотыгой.

Эти простые слова пришлись по душе крестьянину. Юань ему понравился, и он перестал над ним смеяться. На самом деле он втайне гордился, что он, простой крестьянин, мог чему-то научить этого молодого человека – явно ученого, с правильной грамотной речью и умным лицом. Напустив на себя немного напыщенный вид, крестьянин взглянул на Юаня и важно произнес:

– Первым делом посмотри на себя и на меня, и скажи, кому из нас орудовать мотыгой проще? Кому не придется обливаться потом?

Юань посмотрел и увидел, что крестьянин, сильный и загорелый, с коричневым лицом, румяным от ветра и солнца, был гол по пояс, в коротких штанах до колен и сандалиях на босу ногу. Видно было, что движения его тела ничем не стеснены. Тогда Юань улыбнулся и, не сказав ни единого слова, снял с себя тяжелую верхнюю куртку, затем нижнюю, закатал рукава по локоть и приготовился работать. Крестьянин поглядел на него и вдруг опять воскликнул:

– Да у тебя кожа, как у женщины! Взгляни на мою руку!

Он приставил свою ладонь к ладони Юаня и раскрыл ее.

– Смотри, сколько ты натер мозолей! Ты так слабо держал черенок мотыги, что он и мою натруженную руку стер бы в кровь!

Затем он взял мотыгу и показал, как держать ее двумя руками: одну поближе и покрепче, а вторую подальше, чтобы направлять замах. Юаню было не стыдно учиться, и он не оставлял попыток, покуда железное острие мотыги не стало врезаться в почву метко и с силой, всякий раз отсекая пласт земли. Тогда крестьянин похвалил Юаня, и он обрадовался похвале так же, как если бы учитель высоко оценил его стих, хотя его самого этого удивило, ведь то был всего лишь крестьянин.

День за днем Юань приходил возделывать свой клочок земли, и больше всего ему нравилось работать одному, без других учеников, потому что, когда их было много, крестьянин к ним не приближался и работал на дальних полях. Если же Юань был один, крестьянин охотно подходил поболтать и показывал, как сеять, прореживать всходы и различать вредителей – червей и жуков, – готовых сожрать молодые ростки на корню.

Юаню тоже было чем поделиться с крестьянином. Когда нагрянули вредители, в своих книгах он прочел о заграничных отравах и обработал ими свой участок. Когда он делал это впервые, крестьянин опять засмеялся: «Что же ты, еще не понял, что надо смотреть на меня, а не в книги? Ведь книги не научили тебя ни держать мотыгу, ни сажать бобы, ни пропалывать!»

Однако, увидев, как черви съеживаются и погибают прямо на листьях бобов, он посерьезнел и уже чуть тише сказал:

– Клянусь, расскажи мне кто про такое диво – не поверил бы! Выходит, эти вредители – не воля богов! Человек может от них избавиться! Значит, и от книг есть какая-то польза… И очень большая польза, ведь что толку сеять и жать, если все сожрут черви.

Тогда он попросил немного отравы и для своей земли, и Юань охотно с ним поделился. Благодаря таким обменам они с крестьянином стали прямо-таки друзьями, и Юань был очень благодарен крестьянину, что на его участке все росло лучше, чем у остальных, а тот был благодарен Юаню за то, что его бобы не сожрали вредители, как это случилось на полях соседей.

Юаню пошла на пользу и эта дружба, и сама земля, на которой он работал. Часто по весне, склоняясь над землей, он испытывал неведомое удовлетворение. Он научился переодеваться, приходя на участок, и работать в самой простой крестьянской одежде и в сандалиях на босу ногу. Крестьянин свободно впускал его в свой дом, поскольку незамужних дочерей у него не было, а жена была стара и безобразна, и Юань стал хранить там свою рабочую одежду. Каждый день он приходил и переодевался в простое крестьянское платье, и землю он полюбил так, как никогда не чаял полюбить. Приятно было смотреть на молодые зеленые всходы, в этом заключалась своя, особая поэзия. Выразить ее он пока не мог, хотя и пытался, и даже сложил об этом стихи. Сама работа на земле доставляла ему такое наслаждение, что, закончив на своем участке, он часто принимался обрабатывать землю соседа-крестьянина, и порой по его приглашению садился с ним обедать на току, где в теплые дни его жена накрывала стол. Кожа Юаня стала такой темной и жесткой от солнца и ветра, что Ай Лан однажды воскликнула: «Юань, почему же ты с каждым днем становишься все смуглее? Ты теперь вылитый крестьянин!»

Тогда Юань улыбнулся и сказал:

– Я и есть крестьянин, Ай Лан, но ведь ты мне не веришь!

Часто, сидя за учебниками или посреди ночных увеселений вдали от своего надела он вдруг вспоминал о нем и, читая или играя, обдумывал, какие еще семена можно там посеять, или гадал, какие овощи успеют созреть до прихода лета, или с тревогой вспоминал пожелтение на кончиках листьев какого-нибудь растения.

Про себя Юань иногда думал: «Будь все бедные такими, как этот крестьянин, пожалуй, я присоединился бы к Мэну и загорелся бы его делом».

Хорошо, что у Юаня появилось это важное и тайное дело, которым он занимался на выданном ему в пользование участке земли. Тайное – потому как ни одной живой душе он не мог признаться, что любит работать на земле, и в ту пору своей юности он даже стеснялся своего увлечения, ведь городская молодежь имела обыкновение высмеивать деревенских жителей, называя их «быдлом», «батраками» и прочими оскорбительными словами. Мнение друзей имело значение для Юаня, потому даже Шэну он не мог рассказать об этом, хотя с Шэном они обсуждали разное – например, красоту, которую оба различали в оттенке или очертаниях того или иного предмета; и тем более он не мог поведать Ай Лан о странном, глубинном удовольствии, которое он получал от земельных работ. При необходимости Юань мог бы рассказать об этом мачехе: пусть они редко беседовали с ней о сокровенном, все же ели они часто вдвоем, и госпожа много рассказывала – в своей мягкой и серьезной манере – о своих любимых занятиях.

Ибо она много времени посвящала тихим добрым делам, а не предавалась азартным играм, чревоугодию, собачьим бегам или скачкам, как это делали многие горожанки. Все это не доставляло ей удовольствия; по просьбе Ай Лан она могла посещать подобные мероприятия и внимательно наблюдала за происходящим, отрешенная и изысканная, словно то был ее долг, а не развлечение. Настоящее удовлетворение она получала от благих дел, помогая детям – новорожденным девочкам, от которых отказались бедные родители. Находя таких детей, она приносила их в особый дом, где работали няньками две нанятые ею женщины, и сама она тоже бывала там ежедневно: учила воспитанниц, присматривала за больными или истощенными. На ее попечении находилось почти двадцать таких найденышей. Об этой своей работе госпожа порой рассказывала Юаню: как она собирается обучить девочек честному ремеслу и найти каждой хорошего мужа – крестьянина, торговца, ткача или любого честного человека, которому нужна хорошая работящая жена.

Однажды Юань ходил вместе с ней в приют и потрясенно наблюдал за переменами, которые происходили там с этой уравновешенной и степенной женщиной. Дом был небогатый, потому что госпожа не могла тратить на его содержание много денег: даже ради этих детей она не хотела обделять Ай Лан и лишать ее удовольствий. Стоило ей войти во двор, как дети гроздьями облепили ее, крича, что она их мама, принялись тянуть ее за платье и за руки и окружили такой любовью, что она расплылась в счастливой улыбке и застенчиво взглянула на Юаня, который ошалело наблюдал за происходящим: он еще ни разу не слышал, чтобы госпожа смеялась.

– Ай Лан про них знает? – спросил он.

Тут госпожа вновь помрачнела и кивнула, сказав лишь:

– У нее сейчас своя жизнь.

Затем она стала водить Юаня по этому неказистому дому; от двора до кухни все было очень опрятное и чистое, но самое простое.

– Я не хочу приучать их к богатой обстановке, – пояснила госпожа. – Им предстоит стать женами простых работящих людей. – К этому она прибавила: – Если среди них найдется одна, хотя бы одна, в ком я увижу те задатки, что видела прежде в Ай Лан… Тогда я заберу ее к себе домой и не пожалею для нее ничего. Мне кажется, вот в этой девочке что-то есть… Я пока точно не знаю…

Она окликнула одну из девочек, и та пришла на ее зов из соседней комнаты. Она была старше остальных и имела более серьезное выражение лица, хотя ей было не больше двенадцати-тринадцати лет. Девочка уверенно подошла, подала госпоже руку, взглянула на нее и проговорила ласково:

– Я здесь, мама.

– В этой девочке, – пылко произнесла госпожа, глядя в обращенное к ней лицо девочки, – живет особый дух или дар, но я пока не знаю какой. Я нашла ее сама, на пороге этого самого дома, новорожденную, и внесла в дом. Она старшая и была найдена первой. Грамота дается ей очень легко, она быстро усваивает любую науку. Можно надеяться, что, если так пойдет и дальше, я уже в этом году заберу ее в свой дом… Что ж, Мэй Лин, можешь идти.

Девочка улыбнулась – быстрой и светлой улыбкой, – и напоследок бросила на Юаня глубокий взгляд. Хотя она была всего лишь дитя, Юань запомнил ее взгляд, таким он был ясным, прямым и пытливым. Казалось, так она смотрит на все, что ее окружает, а не только на него. Затем девочка ушла.

Словом, с такой женщиной, как госпожа, Юань мог бы побеседовать начистоту, но разговор о его интересах никак не заходил. Он знал лишь, что ему приятно трудиться на земле. Эти труды помогали ему почувствовать свои корни, поверить, что он, в отличие от многих других, имеет эти корни, а не просто плавает по поверхности городской жизни.

Как только Юань чувствовал, что его одолевает смутное беспокойство или в голове крутятся неясные вопросы, он сразу шел на свой крохотный участок и там, потея под жарким солнцем или промокая до нитки под прохладными дождями, работал молча или тихо беседуя со своим соседом-крестьянином. И хотя казалось, что такой труд и такие разговоры не имели большого смысла или значения, вечером Юань возвращался домой с чистой душой и головой, избавившись от внутренней маеты. Он мог спокойно читать книги и размышлять о прочитанном, а мог идти веселиться с Ай Лан и ее друзьями и часами беззаботно плясать под музыку, обретя в трудах на земле спокойствие и душевное равновесие.

Это равновесие, это ощущение земли под ногами и собственных прочных корней очень ему пригодились, ибо той весной его жизнь приняла оборот, о котором он прежде не мог и помыслить. В одном Юань очень сильно отставал от Шэна, Ай Лан и даже от Мэна. Эти трое обитали в куда более жарком климате, чем тот, к которому привык Юань. Они провели все детство в этом большом городе, и все его соблазны и страсти были у них в крови. Сотни и сотни сотен соблазнов сулил молодежи город: стены всюду были расписаны изображениями красавиц и любовных сцен, в увеселительных домах висели портреты чужеземных женщин в объятьях мужчин; в веселых домах за серебряную монету можно было купить на ночь женщину – то были самые низменные соблазны.

Чуть выше обретались печатные истории и стихи о любви, продававшиеся в любой, самой захудалой лавке. В старину все подобное считалось большим злом; любому было ясно, что это – факел для разжигания молодых сердец, и читали их лишь тайком. Теперь же изощренные, развратные порядки прочих стран проникли в страну, и под видом искусства, гениальности и прочих возвышенных понятий молодежи стали подсовывать подобную писанину, а те охотно ее читали и изучали; однако при всей поверхностной красоте факел оставался факелом, и он, как и встарь, разжигал огонь в сердцах.

Молодые люди осмелели, и девушки тоже, и о приличиях никто больше не вспоминал. Влюбленные держались за руки, и это больше не порицалось; юноша мог сам предложить девушке помолвку, и отец девушки не подал бы за это в суд на отца юноши, как было заведено в давние времена, а в глубинке, куда еще не добрались порочные чужеземные порядки, принято и по сей день. После помолвки молодые свободно разгуливали вдвоем, точно дикари, и порой случалось так, что кровь в них взыгрывала до свадьбы и плоть встречалась с плотью раньше срока, и тогда молодых вовсе не убивали за бесчестье, как во времена их родителей. Нет, просто свадьбу играли пораньше, чтобы ребенок появился на свет уже в законном браке, и молодые вели себя свободно и беспечно, мня себя порядочными людьми, и только их несчастные родители обменивались устыженными взглядами, но терпели, потому что таково было новое время. Многие отцы проклинали новое время и оплакивали честь своих сыновей, а матери – честь дочерей, но все же новое время наступило и никто не мог повернуть его вспять.

В этом времени жил Шэн, и брат его Мэн, и Ай Лан, они были детьми нового века и ничего иного не знали. Но Юаня воспитали иначе. Ему Тигр передал все древние традиции, а от себя добавил ненависть ко всему женскому роду. Юаню даже не снились девушки. А если он все же нечаянно видел их во сне, то просыпался в муках, сгорая от стыда, вскакивал с кровати и лихорадочно принимался читать книги или долго бродил по улицам или занимал себя еще каким-нибудь делом, чтобы очистить разум от порока. Однажды, он знал, настанет день, когда он женится, как и все остальные мужчины, чтобы зачать сыновей в законном браке, однако задумываться об этом он не хотел, покуда ему предстояло столько узнать и столькому научиться. Сейчас Юань мечтал лишь об учебе. Он ясно дал это понять отцу, и с тех пор его желания не изменились.

Однако весной того года его одолели еженощные сновидения. Они не давали ему покоя. Это было очень странно, ведь днем он никогда не позволял себе задумываться о любви или женщинах. Однако по ночам разум его наполнялся такими развратными образами, что он пробуждался в поту и спешил на свой участок, чтобы очиститься от них, и работал там исступленно, а ночами после таких дней, проведенных в трудах, спал особенно крепко и не видел снов. Оттого Юань еще охотнее работал на земле.

В сердце Юаня, хоть сам он о том не догадывался, пылал такой же жар, как у остальных юношей, и даже жарче, чем у Шэна, который расточал огонь своей души на сотни маленьких любовей, и жарче, чем у Мэна, горевшего только своим делом. Юань вышел с холодных дворов своего детства прямо в этот раскаленный добела город. Он, никогда прежде не державший девушку за руку, все еще не мог без стыда обхватить тонкую девичью талию или ощутить на щеке ее дыхание и крутить ее под музыку в разные стороны, не испытывая при этом сладкой дурноты, которой он одновременно ждал и боялся. И все же он до последнего соблюдал приличия, которые подвергались безжалостным насмешкам Ай Лан: едва придерживал ладонь партнерши и никогда не прижимал к себе ее тело, как охотно и беспрепятственно делали многие юноши. Однако насмешки сестры сделали свое дело и направили его мысли по тому пути, которому прежде они следовать не осмеливались, и Юаню вовсе не хотелось, чтобы они по нему шли.

Иногда Ай Лан восклицала, надувая хорошенькие губки:

– Юань, ты так старомоден! Разве можно танцевать, отталкивая от себя партнершу?! Посмотри, вот как надо держать девушку!

По вечерам, сидя в гостиной с матерью и Юанем, Ай Лан нередко включала музыку и бросалась в его объятья, и тело ее повторяло изгибы его тела, а ноги петляли по воздуху рядом с его ногами. Еще Ай Лан не стеснялась дразнить Юаня в присутствии других девиц. Если на танцах к ним кто-нибудь подходил, она со смехом восклицала: «С моим братом Юанем танцевать непросто: придется все время возвращать его руки себе на талию! Будь его воля, он приставил бы тебя к какой-нибудь стенке и плясал в одиночку!» Или: «Юань, мы все знаем, что ты красавчик, но не настолько, чтобы шарахаться от каждой девицы! Среди нас наверняка есть те, чьи сердца уже заняты!»

Подобными шуточками Ай Лан настраивала своих развязных подруг на веселый лад, и те становились еще развязнее. Они крепко прижимались к нему в танце, а он, если и хотел пресечь их домогательства, не смел этого делать и терпел, лишь бы не навлечь на себя новый град острот и шпилек со стороны Ай Лан. Даже скромные девушки улыбались рядом с ним и танцевали развязнее, чем с развязными мужчинами, и позволяли себе кокетливые ужимки, улыбочки, жаркие рукопожатия, случайные касания бедром и прочие ухищрения, известные женщинам от природы.

В конце концов эти сны и раскрепощенное поведение девиц, с которыми он знакомился по настоянию Ай Лан, настолько его утомили, что он и вовсе отказался бы с ней выходить, если бы не постоянные просьбы госпожи: «Юань, я так радуюсь, что Ай Лан с тобой; хотя она может ходить на танцы и с другим мужчиной, мне гораздо спокойнее знать, что ты рядом».

Ай Лан не противилась компании Юаня, потому что любила хвастаться им перед приятельницами: он был высок и недурен собой. Многие ее подруги радовались, узнавая, что он идет с ней. Так для Юаня против его воли уже сложили костер, но он пока отказывался подносить к нему факел.

Однако костер все же вспыхнул, и факел появился оттуда, откуда Юань не мог его ждать – да и никто не мог.

Вот как это случилось. Однажды Юань задержался после уроков в классе, чтобы переписать себе в тетрадь иностранное стихотворение, которое учитель закрепил на стене в качестве задания для учеников. Юань дождался, покуда класс полностью опустеет, но не заметил, что вышли не все. Дело было после урока, который он посещал вместе с Шэном и той бледной девушкой-революционеркой. Закончив писать, Юань закрыл блокнот, спрятал ручку в карман и хотел было встать, как вдруг услышал свое имя, и кто-то обратился к нему с такой просьбой:

– Господин Ван, раз уж вы здесь, не могли бы вы объяснить мне смысл этих строк? Вы умнее меня, и я буду вам очень признательна.

Это было произнесено очень приятным голосом, девичьим, но не высоким и смешливым, как у Ай Лан и ее подружек. Он был чуть низковат для девичьего; богатый и будоражащий, он сообщал каждому слову некий скрытый смысл. Юань поспешно и удивленно поднял глаза: рядом с ним стояла та самая революционерка, и бледное ее лицо казалось бледнее обычного, зато вблизи Юань разглядел, что ее узкие темные глаза вовсе не холодны, а полны внутреннего тепла и чувства. Они чужеродно смотрелись на ее холодном лице, ярко пылая на его бледном фоне. Девушка обратила на Юаня твердый взгляд и невозмутимо села рядом в ожидании ответа – так естественно, будто каждый день разговаривала с мужчинами.

Юань, запинаясь, чудом сумел ей ответить:

– О… Да, конечно… Только я сам до конца не понимаю. Думаю, здесь говорится о том… Иностранные стихи очень сложны для понимания… Думаю, это ода… что-то вроде…

Так он продолжал говорить, медля и запинаясь, постоянно ощущая ее глубокий твердый взгляд – то на себе, то на своих словах. Затем она поднялась и поблагодарила его, и вновь использовала самые простые слова, но ее голос наполнил их глубокой благодарностью – куда большей, подумалось Юаню, чем заслуживала любая добрая услуга. Они вместе вышли из класса и естественным образом пошли рядом по тихим пустым коридорам. Время было послеобеденное, и все ученики давно разбежались по домам. Так они шли, и девушка, казалось, была не против помолчать, но Юань из вежливости решил задать ей пару вопросов.

Он спросил:

– Как ваше имя, многоуважаемая?

Юань использовал старомодный и учтивый оборот, которому его научили в детстве. Но девушка ответила просто и коротко, даже грубовато, без ответной учтивости, однако ее голос по-прежнему наделял простые слова новыми смыслами.

Наконец они подошли к воротам, и Юань глубоко поклонился. Девушка лишь кивнула на прощание и сразу ушла. Глядя ей вслед, покуда она не затерялась в толпе прохожих, Юань заметил, что она чуть выше большинства женщин. В задумчивости он запрыгнул в рикшу и поехал домой, гадая, какая же она на самом деле и дивясь тому, как в ее глазах и голосе читалось совсем не то, что на лице и в словах.

На такой малости начала расти их дружба. Юаню прежде не доводилось дружить с девушками, да и вообще друзей у него было немного, поскольку он еще не успел обзавестись маленькой компанией единомышленников, в которой естественным образом занял бы свое место. У его двоюродных братьев друзья были: Шэн дружил с молодыми людьми, считавшими себя поэтами, писателями и художниками нового времени, истово поклонявшимся своим предводителям – вроде писателя по фамилии У, за которым тайно подсматривал Юань, когда тот танцевал с его сестрой. У Мэна было тайное сборище революционеров. Юань ни к какому объединению не принадлежал, и хотя с некоторыми молодыми людьми и подругами Ай Лан он мог при встрече обменяться парой фраз, закадычного друга у него не было. Не успел он и глазом моргнуть, как эта девушка стала для него таким другом.

Вот как это случилось. Поначалу именно она пыталась завязать с ним дружбу, обращаясь к нему, подобно своим более хитрым сверстницам, за помощью или советом по тому или иному вопросу. Юань, как и все мужчины, поддавался на эти примитивные ухищрения. Ему, мужчине молодому, было приятно давать советы девушке; сперва он помогал ей писать сочинения, а потом и сам не заметил, как они стали видеться почти каждый день. Если бы Юаня спросили, какие чувства он к ней испытывает, он, не задумываясь, ответил бы, что их связывает только дружба. Девушка эта и впрямь отличалась от тех, что представлялись ему красивыми – хотя на самом деле он ни об одной девушке пока не задумывался, а если зачем-то представлял себе хорошенькую девушку, то это всегда была цветущая барышня вроде Ай Лан, с порхающими ручками, милым лицом и кокетливыми манерами, и все эти качества присутствовали у подруг Ай Лан. Но ни одну из них он не любил и лишь мысленно сравнивал свою будущую избранницу с дивной розой, сливовым цветом или чем-то столь же прекрасным, нежным и бесполезным. И если он пытался посвятить таким девам стихи, то у него выходили лишь обрывки строчек, всегда незаконченные, потому что чувство было слишком мимолетным и смутным, и ни одна девушка не отличалась от остальных настолько, чтобы удостоиться полноценного стихотворения. Любовь Юаня была рассеянной, словно свет, едва брезжащий на горизонте перед самым восходом солнца.

Разумеется, ему никогда не пришло бы в голову полюбить такую девушку, как эта: суровую, серьезную, всегда в одинаковых бесформенных одеждах из темно-синей или темно-серой материи и кожаных башмаках, одержимую учебой и революцией. Нет, он не любил ее.

А вот она его полюбила. Юань сам не заметил, когда узнал о ее любви, но все же он знал. Однажды они прогуливались, держась подальше друг от друга, по тихой улице вдоль канала; был вечер, смеркалось, и они собирались разойтись по домам, как вдруг он почувствовал на себе ее взгляд. Поймав этот взгляд, он увидел в нем сокровенный огонь и томление, а в следующий миг зазвучал ее голос, ее прекрасный голос, живший отдельной жизнью:

– Юань, у меня есть одна мечта, и мечта эта заветнее всех других.

Когда он робко спросил, что же это за мечта, и сердце его болезненно забилось в груди, хотя он и не думал любить эту девушку, она ответила:

– Я хочу увидеть тебя в наших рядах. Юань, ты мне как брат, и я хочу называть тебя своим товарищем. Ты нам нужен… Твой ум, твоя внутренняя сила. Мэн в подметки тебе не годится!

Юань решил, что теперь-то ему ясно, зачем она набивалась к нему в друзья, и он пришел в ярость. Они с Мэном все подстроили! Он с трудом обуздал поднимающийся в груди гнев.

И тогда ее голос вновь зазвучал в сумерках, очень мягкий и низкий, и голос этот сказал:

– Юань, есть и другая причина.

Теперь он не смел спросить, какая. Однако его охватила слабость, все тело задрожало, и он, повернувшись к ней, сдавленно произнес:

– Мне надо домой… Я обещал Ай Лан…

Не сказав больше ни слова, они оба пошли вперед, в сторону дома. Однако, расходясь, они безотчетно сделали то, чего никогда не делали прежде, и что не входило в их планы. Они на секунду взялись за руки, и от этого прикосновения что-то переменилось в душе Юаня, и он понял, что они больше не друзья, нет, не друзья, а вот кто они теперь – неизвестно.

Весь тот вечер, сидя рядом с Ай Лан, беседуя с одной девицей и танцуя с другой, он смотрел на них уже совсем иначе и дивился тому, какие девушки все разные, и ночью, лежа в постели, он тоже долго думал об этом – впервые в жизни думал о девушках. А после он задумался об одной девушке, той самой, о ее глазах, что прежде казались ему холодными, как тусклый оникс на бледной глади лица, а теперь он разглядел в них удивительную, теплую красоту. Потом он вспомнил, какой у нее приятный бархатный голос, и что богатство его не вяжется с ее холодностью и кротостью. Однако это был ее голос. Размышляя обо всем этом, Юань стал жалеть, что не набрался храбрости и не спросил ее о второй причине. Приятно было бы услышать, как этот голос назовет ему эту самую причину.

И все же Юань не любил ее. Он точно знал, что не любит ее.

Наконец он вспомнил то прикосновение: сердце его руки прижалось к сердцу ее руки, и так, ладонь в ладони, они замерли на миг во тьме неосвещенной улицы и даже не заметили рикшу, которому пришлось их объехать, громко чертыхаясь, но даже тогда они не заметили его. Было слишком темно, и Юань не видел ее глаз; она молчала, и он молчал. Кроме прикосновения, подумать было не о чем, и, когда он подумал о нем, факел в его груди вспыхнул. Что-то загорелось внутри, но что – оставалось загадкой, ведь Юань по-прежнему знал, что не любит ее.

Если бы до руки той девушки дотронулся Шэн, он только улыбнулся бы и тут же забыл об этом, потому что успел подержать за руку многих девушек; если бы ему захотелось, он мог бы стиснуть ее ладонь снова, и снова, и именно так он обычно и делал, видя, что девушка в него влюблена. Он сочинял для нее сказочку-другую или писал стих, и тем легче потом забывал о ней. Мэн тоже не стал бы долго о ней думать, поскольку среди революционеров было много девушек, и все они, и юноши, и девушки, считали своим долгом любить открыто и свободно, и называть друг друга товарищами. Мэн слышал немало разговоров и сам много говорил о том, что мужчины и женщины во всем равны и вправе любить друг друга так, как им хочется.

Однако, при всей этой внешней свободе нравов, никакой излишней свободы в их поведении не было, ибо юноши и девушки эти, как и Мэн, горели не похотью, но высокой целью, и цель эта выжгла их сердца дочиста. Мэн был чище остальных, ибо он преисполнился таким великим презрением к сластолюбию, видя слабости отца и блуждающие глаза старшего брата, что он поклялся себе никогда не предаваться любовным утехам с женщинами и не тратить попусту силы своей души и ума, ведь их можно потратить с куда большей пользой. Мэн до сих пор не прикасался к девушкам. Он мог сколько угодно разглагольствовать о свободной любви и о правах молодежи, которым брак – не указ, но сам никогда этими правами не пользовался.

Юань, в отличие от него, не горел великими делами и не познал ни этого очистительного пламени, ни приятного праздного досуга в обществе девушек, поэтому, когда девушка прикоснулась к руке Юаня, чего прежде не делала ни одна другая, он не смог об этом забыть. Особенно его удивило, что ладонь ее оказалась горячей и влажной. Он никогда не думал, что у нее могут быть теплые руки. Вспоминая ее бледное лицо и прохладные бледные губы, которые почти не шевелились, когда она говорила, он мог подумать, что руки у нее сухие и холодные, а пальцы костлявые, когда их сжимаешь. Но он ошибался. Кисть ее мягко прильнула к его руке, жаркая и тесная. Голос, руки, глаза – во всем было видно ее горячее сердце. И когда Юань задумался о ее сердце, о том, каким может быть сердце этой странной девушки, такой смелой и такой спокойной, и вместе с тем такой застенчивой – он чувствовал ее застенчивость, ибо сам был застенчив, – он заворочался в постели и захотел прикоснуться к ее руке еще раз, и еще.

Однако когда Юань наконец уснул и проснулся прохладным весенним утром, он вновь убедился, что не любит ее. В утренней прохладе он смог вспомнить жар ее руки и сказать себе, что все равно не любит эту девушку. В школе он, сгорая от стыда, не смел даже взглянуть на нее, а сразу после окончания занятий, нигде не задерживаясь, ушел на свой участок и работал там до изнеможения, и говорил себе: «Ощущать в ладони землю куда приятнее, чем руку любой девушки». И он вспомнил, как минувшей ночью ворочался в постели, вспомнил свои мысли и устыдился, и порадовался, что отец ничего не знает.

Вскоре появился крестьянин. Он похвалил Юаня за то, как тот чисто прополол грядки с репой, посмеялся и сказал:

– А помнишь ли свой первый день на земле, когда ты неумело размахивал тут своей мотыгой? Если б ты так махал ею сейчас, то вместе с сорняками порубил бы и всю репу!

Он громко захохотал, а потом сказал Юаню в утешение:

– Из тебя еще выйдет хороший земледелец. Я это вижу по тугим мышцам рук и широте твоей спины. Все остальные студенты – таких бледных заморышей я еще не видал! В очках, зубы золотом сверкают, а руки-ноги тощие, как палки! И все как один засунули свои худосочные ноги в заграничные брюки! Я б на их месте эдакий срам прятал бы под халатом.

Крестьянин опять засмеялся и крикнул:

– Идем, перекурим! Отдохнешь малость у моего порога.

И Юань пошел, и слушал крестьянина, и улыбался его громкому несмолкающему голосу, и его презрению ко всем городским, а особенно – к молодым парням и революционерам. На каждое мягкое слово Юаня в их защиту крестьянин восклицал:

– Да что хорошего они могут для меня сделать? У меня есть земля, дом и корова. Другой земли мне не нужно, еды хватает. Если б правители брали с меня не так много, я был бы рад, но ведь люди вроде меня всегда платили дань господам. Зачем они приходят и рассказывают мне о том, как хорошо я мог бы жить? Разве от чужаков можно ждать добра? Кто ж будет стараться для чужого человека, если можно стараться для себя и своих родных? Нет уж, я сразу понял, они для себя стараются… Хотят мою корову оттяпать или, может, кусок земли.

Потом он бранился и долго проклинал матерей, родивших таких сыновей, и насмехался над всеми, кто жил иначе, и хвалил Юаня за трудолюбие, и смеялся, и Юань тоже смеялся, и были они друзьями.

От земли, такой чистой и могучей, Юань вернулся домой и опять лег спать, и даже не пошел тем вечером на танцы, потому что больше не желал ни видеть, ни трогать никаких девушек, а желал только учиться и читать книги, и потому той ночью он спал. Так земля ненадолго его исцелила.

И все же огонь в нем уже занялся. Прошел день, потом второй, и настроение Юаня изменилось, и он опять не мог найти себе места, и в классе украдкой посматривал вокруг: нет ли той девушки? Она там была, и их взгляды на миг встретились над головами одноклассников, и она вцепилась в него глазами, но Юань быстро отвернулся. Однако забыть о ней он не мог. Еще через пару дней, проходя мимо нее в коридоре, он ненароком, сам того не желая, обронил:

– Пойдем домой вместе?

И девушка кивнула, опустив глаза.

В тот день она не брала его за руку, старалась держаться поодаль и была молчаливее обычного; разговор не клеился. Юань с удивлением обнаружил в себе противоречие: он готов был поклясться, что не хочет ни прикосновений, ни близости этой девушки, однако, когда они прошли на расстоянии друг от друга какое-то время, ему захотелось, чтобы она дотронулась до него. Когда они расходились, он даже не протянул ей руки, но внимательно наблюдал за ее рукой и ждал, что она ее протянет, и тогда он ответил бы тем же. Но девушка тоже не подала ему руки, и Юань шел домой, отчего-то чувствуя себя обманутым и злясь на себя за это. Ему было стыдно, и он клялся, что больше никогда не пойдет гулять ни с одной девушкой, и что он занятой человек. В тот день он удивил одного кроткого пожилого учителя своим злобным и едким сочинением о том, что мужчине следует жить одному, посвящать время учебе и труду и держаться подальше от женщин. Ночью Юань вновь и вновь говорил себе, как это хорошо и правильно, что он не влюблен в эту девушку. Следующие несколько дней он ходил на участок и трудился там в поте лица, и не позволял себе вспоминать о том, как мечтал о каких-то там прикосновениях.

Спустя три дня он получил письмо, написанное незнакомым убористым квадратным почерком. Юаню редко приходили письма – разве что давний приятель из военной школы иногда присылал нацарапанную впопыхах весточку. Однако то было письмо не от него. Юань вскрыл его и обнаружил послание от девушки, которую не любил, – одну-единственную страницу с очень коротким и ясным текстом: «Чем вызвана ваша неприязнь, чем я вас прогневила? Я революционерка, современная женщина. Мне не нужно скрывать свои чувства, как это делают другие. Я люблю вас. Можете ли вы полюбить меня? Я не говорю о браке, мне нет до него дела. Брак – это тюрьма и отживший свое обычай. Но если вам нужна моя любовь, считайте, она ваша». В конце записки Юань с трудом различил крошечные, тесно сплетенные очертания ее имени.

Так Юаню впервые предложили любовь, и волей-неволей ему пришлось о ней задуматься. Он сидел один в своей комнате, держа в руке письмо, и гадал, что же любовь такое. Вот есть девушка, готовая ему отдаться, если он того захочет. Взыгравшая в жилах кровь вновь и вновь говорила Юаню, что отказываться глупо. В те несколько часов он расстался со своим детством, и могучими толчками горячей крови в нем пробудилось мужское естество. Его тело перестало быть телом мальчишки…

За несколько дней жар в нем окреп, и Юань стал взрослым мужчиной с мужскими потребностями. Однако он по-прежнему не отвечал на письмо девушки и в школе избегал встреч с нею. Дважды вечерами он садился писать ей и дважды из-под его пера рвались слова: «Я не люблю вас», однако написать их он не мог, потому что его любопытное тело побуждало его узнать то, чего оно желало. И в этом сумрачном смятении души и естества он не писал ответа девушке и просто ждал.

Однако внутри у Юаня все бурлило, он потерял сон, стал раздражителен и нетерпелив, как никогда, и теперь даже госпожа, его мачеха, то и дело взглядывала на него в задумчивости и удивлении. Он ничего не говорил ей, ибо как он мог сказать, что злится, потому что не может принять любовь девушки, которую не любит, и в то же время желает получить то, что она ему предлагает? Потому Юань молча пережидал этот разлад внутри себя и был так же гневлив, как его отец, когда назревала очередная война.

И вот во всей этой жизненной сумятице, в которой Юань успевал попробовать все понемножку, но ничего не делал в полную силу, внезапно наступила ясность, и внес ее, сам не отдавая себе в том отчета, старый Тигр. Все эти месяцы после первого письма госпожи Тигр провел в угрюмом молчании. Он не писал ответа, сидел в своих далеких темных покоях и сердился на сына, не роняя ни единого слова. Потом госпожа написала ему снова, и снова, но Юаню об этом не говорила, а когда тот спрашивал, почему от отца нет ответа, она успокаивала его: «Пусть лучше так. Пока он молчит, нет и плохих новостей». Юань тоже был рад ничего не предпринимать, и каждый день его мысли целиком поглощала новая жизнь, так что в конце концов он почти забыл, что боялся отца и сбежал из-под его ига, настолько он привык к своей жизни.

Но однажды в конце уходящей весны Тигр решил снова напомнить сыну о своей власти над ним. Он прервал молчание и написал письмо, не госпоже, а напрямую сыну. Причем составил он его сам, а не попросил писца, как обычно. Собственной кистью, к которой он давным-давно не прикасался, Тигр набросал несколько резких и грубых слов для сына, смысл которых был предельно ясен. «Я не переменил своего решения. Возвращайся домой и женись. Дата свадьбы определена: тридцатое число этого месяца».

Это письмо Юань однажды обнаружил у себя в спальне, когда вернулся домой с танцев. Он вошел в комнату весь томный и взбудораженный вечерними утехами: кровь в нем бурлила так, что, покачиваясь в танце то под одну песню, то под другую, он почти решил принять любовь революционерки. Он был очень возбужден этим своим замыслом: завтра или, быть может, послезавтра он пойдет с ней, куда она пожелает, и сделает то, чего ей хочется. По крайней мере, он позволил себе тешиться этой мыслью. Но тут его взгляд упал на стол, где лежало письмо отца. Юань сразу же узнал подпись и понял, от кого это послание. Он схватил его, разорвал старомодную бумагу конверта, вытащил листок с посланием и сразу же прочел нехитрые слова – словно услышал, как их гневно выкрикивает Тигр. Да, слова отца для Юаня были подобны крику. Когда он прочел их, комната вдруг наполнилась гнетущей тишиной, как всегда случалось после отцовых приступов ярости. Юань сложил листок, спрятал его обратно в конверт и ошарашенно сел, переводя дух.

Что же теперь делать? Как ответить на приказ отца? Тридцатое число? Это меньше, чем через двадцать дней. И вновь Юаня поглотил забытый детский страх. Отчаяние охватило его душу. Разве он может перечить отцу? Разве он когда-нибудь ему перечил? В конечном счете отец все делал по-своему, и Юань подчинялся – руководствуясь страхом, любовью или иным равным по силе чувством. Молодым никогда не освободиться от родительского ига. Юаню пришла малодушная мысль, что лучше будет вернуться и уступить отцу хотя бы в этой малости. Он приедет, сыграет свадьбу, поживет там денек-другой, а потом навсегда покинет отчий дом. Тогда он сможет делать что заблагорассудится, и это уже не будет считаться грехом. Он может жениться на ком угодно после того, как исполнит волю отца. Так он метался, когда наконец лег в постель, и не мог уснуть. От жаркого возбуждения не осталось и следа. Когда он думал о том, как отдаст свое тело отцу и женщине, которую тот для него выбрал, как отдают коня на случку, внутри у него все холодело.

Утром Юань, совершенно не спав, встал с теми же малодушными мыслями и сразу пошел на поиски госпожи, разбудил ее стуком в дверь, и, когда та подошла, молча протянул ей письмо и дождался, пока она его прочтет. Ее лицо мгновенно переменилось. Она тихо произнесла:

– Вижу, что ты обессилел. Ступай и позавтракай. Заставь себя немного поесть, сынок, тепло пищи восстановит твои силы, пускай сейчас тебе и кажется, что ты не можешь проглотить ни кусочка. Ешь. Я скоро приду.

Юань послушно выполнил ее наказ. Он сел за стол, и, когда служанка внесла горячую рисовую кашу и различные заправки к ней, и заграничные хлеба, которые любила госпожа, он заставил себя поесть. Внутри у него все потеплело от каши, и он немного повеселел, и положение его уже не казалось ему таким безнадежным, как ночью. Когда вошла госпожа, он поднял на нее глаза и произнес:

– Я почти решил, что не поеду.

Тогда госпожа тоже села за стол, взяла маленький хлебец и, медленно жуя его, стала думать.

– Если уж ты так решишь, Юань, я поддержу тебя. Я не буду тебя заставлять или склонять к какому-либо решению, ибо это твоя жизнь, а он – твой отец. Если ты чувствуешь, что долг перед отцом для тебя превыше долга перед самим собой, тогда поезжай к нему. Я не буду тебя корить. Но если ты не хочешь ехать, тогда оставайся, и я постараюсь помочь тебе всем, чем смогу. Я не боюсь.

От этих слов Юань вновь ощутил, как в нем пробуждается храбрость, и ее почти хватило, чтобы он принял решение ослушаться отца. Однако для этого ему не хватало опрометчивости Ай Лан. Когда днем он вернулся домой из школы, сестра была дома – играла в гостиной с собачкой, которую ей подарил У, крошечной пушистой игрушкой с черным носом, которую она нежно любила. Когда Юань вошел, она подняла голову и воскликнула:

– Братик, мама мне кое-что рассказала и просила поговорить с тобой, потому что я молода, и она думает, что тебе будет полезно услышать мнение современной девушки. Юань, не будь дураком и не слушай этого старика! Подумаешь, что он наш отец! Мы ничего не можем с этим поделать. Нет, Юань, ни мне, ни моим друзьям и в голову не пришло бы возвращаться домой и жениться на человеке, которого мы в глаза не видели! Скажи, что не поедешь – как он тебе помешает? Сюда его никто не пустит, даже если он явится с полчищами солдат. В этом городе тебе ничто не грозит… Ты уже не ребенок… Это твоя жизнь!.. Когда-нибудь ты женишься на той, кого выберешь сам. Ты заслуживаешь хорошей жены, а не той, что даже имени своего написать не может! И не забывай, в наши дни девушки не соглашаются идти в наложницы. Нет, ни за что! Если ты согласишься на брак с женщиной, которую выбрал для тебя отец, она и будет твоей женой. Я никогда не стала бы второй женой. Если я выберу женатого мужчину, ему придется уйти от своей первой жены и больше никогда с ней не жить. Я дала себе такую клятву. Юань, у нас, современных женщин, новые порядки. Мы даем зарок никогда не становиться наложницами – лучше уж жить вовсе без мужа! Не советую тебе сейчас слушаться отца. Легче твоя жизнь не станет.

Эти слова Ай Лан сделали то, на что Юань не мог отважиться сам. Слушая ее голос, такой решительный при всей его мягкости и звонкости, и думая обо всех подобных ей молодых женщинах, живущих в этом городе, он поддался чарам ее сияющей своенравной красоты:

– Это верно, что я не принадлежу времени моего отца. Это верно, что в наше время он не имеет надо мной никакой власти. Это верно… Все так…

Преисполнившись уверенности в своей правоте и силе, он пошел к себе и быстро написал ответ: «Я не вернусь домой и не женюсь, отец. Теперь я имею право жить по-своему. Настали новые времена». Юань посидел, подумал и решил, что выразился, пожалуй, чересчур резко, и не будет вреда, если он немного смягчит письмо. Он добавил: «К тому же сейчас неподходящее время для поездок – конец семестра. Если я приеду, то пропущу экзамены, и мой труд многих месяцев пропадет даром. Поэтому прошу тебя, отец, освободить меня от этого долга, хотя основная причина в том, что я не хочу жениться». Так в начале и конце письма появились учтивые и мягкие слова, но при этом Юань открыто высказал все, что хотел. Он не стал доверять отправку письма слуге, а сам наклеил марку и отправился по солнечным городским улицам на почту, чтобы положить письмо в ящик.

Как только это было сделано, он почувствовал себя сильнее, и на душе стало легче. Юань шел домой и радовался, и среди снующих по улицам современных горожан чувствовал себя еще сильнее и увереннее. В самом деле, требования его отца по нынешним временам абсурдны. Если рассказать об этом старом отмершем обычае всем этим горожанам, они поднимут его на смех и скажут, что бояться отца может только дурак. Поэтому среди них ему вдруг стало очень спокойно. Теперь это его мир – новый мир – мир свободных мужчин и женщин, вольных жить так, как им хочется. С глаз будто спала темная пелена, и Юань решил не возвращаться домой к учебникам, а чем-нибудь себя побаловать. Впереди сверкал множеством огней большой увеселительный дом с вывеской на многих языках: «Только сегодня! Лучший фильм года – “Путь любви”!» И Юань вместе со многими другими людьми завернул в широкую дверь под вывеской.

Однако Тигр не мог так легко смириться с отказом сына. Меньше чем через неделю он написал ответ, на сей раз в трех письмах: одно предназначалось для Юаня, второе для госпожи, а третье для старшего брата. Во всех было написано одно и то же. Тигр составлял письма не сам и оттого выражения были мягче, но тем холоднее и жестче звучали слова. Говорилось там следующее: сын Тигра, юноша Ван Юань, должен жениться тридцатого числа этого месяца, поскольку гадальщик назвал этот день счастливым для брака. Раз юноша из-за экзаменов в школе не может вернуться домой в этот день, родители решили женить его через доверенное лицо: женихом выступит двоюродный брат Юаня, старший сын Вана Купца, который будет отвечать за него на церемонии. Брак будет считаться заключенным по закону, как если бы Юань присутствовал на нем сам.

Вот какие слова Юань прочел в письме. Тигр все же решил добиться своего, и Юань знал, что отец мог пойти на такую жестокость только в сильнейшем гневе. Юань почувствовал отцов гнев, и опять его одолел страх.

Для него это было слишком тяжелое испытание. Ибо по старым законам его отец сделал то, на что имел полное право и что во все времена делали отцы. Юань хорошо это знал, и в тот день, когда пришло письмо, он читал его в одиночестве, стоя на пороге дома, и храбрость понемногу покидала его. Кто он такой, жалкий юнец, чтобы перечить мудрости стольких веков? Юань медленно развернулся и вошел в гостиную, где сидела собачка Ай Лан. Она подошла к нему и стала ластиться, но Юань не обращал на нее внимания, и тогда она несколько раз пронзительно тявкнула. И все равно Юань не обратил на нее внимания, хотя обычно он смеялся над этим маленьким свирепым львом. Юань сел, уронил голову на руки и сидел молча под собачий лай.

Вскоре на лай поспешила встревоженная госпожа: что стряслось, уж не вошел ли в дом чужак? Увидев Юаня, она сразу поняла, в чем дело. Она ласково заговорила с ним, потому что получила письмо от мужа первой:

– Не сдавайся, сынок. Теперь это уже не пустяк для тебя. Я приглашу твоего дядю и тетю и старшего двоюродного брата, и мы будем держать семейный совет, и решим, как лучше быть. Твой отец не один и даже не старший в семье. Если твой дядя будет силен, возможно, ему удастся вразумить Тигра.

При этих словах Юань лишь сокрушенно всплеснул руками, ибо он вспомнил своего старого жирного дядю-сластолюбца:

– Разве мой дядя когда-нибудь был силен?! Нет, в этой стране сильны только те, у кого есть армии и оружие, клянусь! Они подчиняют себе всех остальных, и кому это знать, как не мне? Я своими глазами видел, как отец навязывает свою волю людям, грозя им смертью, – сотни раз, нет, сотни сотен раз! Все боятся его, потому что у него есть солдаты, мечи и ружья… И теперь мне ясно, что он прав… Именно такая сила правит миром…

И Юань зарыдал, потому что почувствовал свою беспомощность. Все его попытки бегства и все его своеволие не значили ровным счетом ничего.

Однако постепенно он внял ласковым речам и уговорам госпожи, и в тот же вечер она устроила для семьи пир, созвала всех родных, и все пришли, и, когда ужин был окончен, она рассказала им, как обстоят дела, и все внимательно ее выслушали.

Шэн, Мэн и Ай Лан тоже там были, однако им, как более молодым членам семьи, достались менее удобные места за столом, так как по случаю семейного совета госпожа решила рассадить всех согласно старому обычаю. Молодые молчали и ждали, как им и положено. Даже Ай Лан молчала и только сверкала глазами, давая понять, как она на самом деле относится к происходящему и серьезным лицам родных, и как весело она будет потешаться над ними после, а Шэн сидел с таким видом, словно думал о куда более приятных вещах. Самым тихим и неподвижным был Мэн. Багровое злое лицо его застыло маской: думать он мог только об этом и отчаянно страдал, что не может высказаться…

Первым держать слово полагалось Вану Старшему, и видно было, как ему не хочется говорить. Глядя на него, Юань терял последнюю надежду на какую-либо помощь этого человека. Ибо у Вана Старшего было два страха в жизни. Прежде всего он боялся Тигра, своего младшего брата. Он помнил, как свиреп тот был в юности, и помнил, что его, Вана Старшего, второй сын жил очень хорошей сытой жизнью в большом городе в глубине страны и правил им почти единолично от имени Тигра, и всегда охотно посылал отцу серебро, если у того возникала нужда в деньгах, а разве может не возникнуть нужды в деньгах, когда живешь в большом заграничном городе, где есть столько способов их потратить? Поэтому у Вана Старшего не было никакого желания гневить Тигра. Кроме Тигра он еще боялся собственной жены, матери его сыновей, а та прямо сказала ему, что следует говорить на семейном совете. Перед выходом из дома она призвала его в свои покои и сказала: «В этом деле ты не встанешь на сторону племянника. Во-первых, мы, старшее поколение, должны держаться вместе, а во‐вторых, если в будущем эти разговоры о революции к чему-то приведут, нам может понадобиться помощь твоего брата. У нас по-прежнему есть земли на севере, о которых мы должны помнить, ибо нельзя забывать о собственных интересах. Кроме того, закон здесь на стороне отца, и юноша должен ему подчиниться».

Эти слова были произнесены ею так решительно, что теперь старик потел под ее пристальным взглядом, и, прежде чем заговорить, он отер пот со лба, глотнул чаю, кашлянул и два или три раза сплюнул – словом, как мог оттягивал неизбежное, пока все терпеливо ждали, когда же он заговорит. Наконец, запинаясь и задыхаясь, он прохрипел (в последнее время он всегда говорил хриплым голосом, потому что жир давил ему на внутренности):

– Брат прислал мне письмо и говорит, что Юаню пора жениться. Мне сказали, что Юань жениться не желает. И еще мне сказали… мне сказали…

Тут он отвлекся, опять встретился глазами с женой, опустил их, заново покрылся испариной и отер лоб, и Юань в эти минуты ненавидел его всей душой. «От эдакого ничтожества, – думал он запальчиво, – зависит теперь моя жизнь!» Вдруг он почувствовал, что на него смотрят, обернулся и увидел, что Мэн сверлит его презрительно-вопросительным взглядом, в котором читалось: «Разве я не говорил тебе, что на старшее поколение надежды нет?»

Тут старик внял холодному взгляду жены и очень быстро произнес:

– Но я думаю… я думаю… наши сыновья должны подчиняться старшим… так говорится в Священном Указе… и к тому же… – Тут старик вдруг улыбнулся, словно ему пришла на ум собственная дельная мысль, и сказал: – В конце концов, Юань, сын мой, женщины почти ничем не отличаются друг от друга, и, когда все будет кончено, ты сам поймешь, что так оно и есть. Дело займет всего пару дней, и я напишу директору школы, попрошу его освободить тебя от экзаменов. Отца надо слушаться, так будет лучше, ибо он жестокий и страшный человек, а кроме того, может настать такое время…

Тут он вновь встретился взглядом со своей госпожой, и та пробуравила его таким свирепым взглядом, что он тотчас умолк и жалобно пробормотал:

– Таково мое мнение.

С великим облегчением он повернулся к своему старшему сыну и сказал:

– Говори, сынок, теперь твой черед.

Тогда заговорил старший сын, и в его словах было больше здравого смысла, однако он не склонялся ни в ту ни в другую сторону, боясь кого-нибудь обидеть. Он мягко произнес:

– Я понимаю стремление Юаня к свободе. В юности я был таким же и помню, как в свое время поднял изрядный переполох из-за свадьбы, требуя женить меня на той, кого я выберу сам.

Он улыбнулся с легкой прохладцей и дальше говорил куда смелее, чем посмел бы говорить в присутствии своей сметливой красавицы-жены. Та сегодня не пришла, потому что была на сносях и очень гневалась, что, родив четверых, должна опять рожать. День и ночь она клялась, что после родов обязательно научится заграничному способу не зачинать детей. Так вот, поскольку ее не было, старший сын посмотрел на отца, посмеялся и продолжал:

– По правде сказать, я и сам теперь не понимаю, чего ради поднял такой шум. Отец мой прав, все женщины одинаковы, и все браки заканчиваются одинаково. Правильно жениться по расчету, трезво и хладнокровно, потому что в конце любовь все равно охладеет, а здравомыслие останется.

На этом совет закончился. Никто больше не говорил. Ученая госпожа молчала, ибо что толку было спорить с этими мужчинами? Свою речь она решила приберечь для Юаня. Молодые тоже молчали, потому что и им говорить не имело смысла. Как только появилась возможность, они сбежали один за другим в соседнюю комнату, и там каждый побеседовал с Юанем и высказал ему свое мнение. Шэн полагал, что над этим делом можно только посмеяться, и так он и сказал Юаню. Смеясь, он пригладил волосы красивыми бледными руками и произнес:

– На твоем месте я даже не удостоил бы письма отца ответом, Юань. Мне жаль тебя, и в то же время я рад, что мои собственные родители никогда бы так со мной не обошлись. Они могут сколько угодно сетовать на новые порядки, но они обжились в этом городе и ни к чему нас не принуждают, только разговаривать и сильны. Не обращай внимания на приказы отца – живи своей жизнью. Не надо с ним ссориться или спорить, просто делай по-своему. И домой не возвращайся.

Ай Лан с жаром подхватила:

– Шэн прав, Юань! Даже не думай об этом. Живи здесь, с нами. Мы – люди нового времени. Про остальное забудь. В этом городе есть столько всего для привольной и счастливой жизни! Развлечений нам хватит до конца дней. Клянусь, мне даже не хочется никуда отсюда выезжать!

Мэн молча ждал, пока они договорят. Затем медленно, отчетливо и с ужасной расстановкой произнес:

– Вы все говорите, как малые дети. По закону Юаня женят в назначенный отцом день. По закону нашей страны он больше не будет свободен. Он несвободен – пусть думает, говорит и развлекается как угодно – он несвободен… Юань, теперь ты наконец готов стать частью революционного движения? Теперь ты понял, почему мы должны сражаться?

Юань посмотрел в горящие, дикие глаза Мэна и разглядел в них отчаяние. В тот миг он очнулся, и из глубин его собственного отчаяния вырвался тихий ответ:

– Я готов!

Так Тигр обрел врага в родном сыне.

Юань сказал себе, что теперь может всего себя посвятить делу спасения страны. Его сердце и раньше отзывалось на громкие призывы: «Спасем нашу страну!», однако быстро успокаивалось, потому что он не понимал до конца, как именно нужно ее спасать, от чего и что это вообще такое – его страна. Даже в детстве, когда он жил в отчем доме и слушал наставления учителя, он ощущал внутри этот позыв к ее спасению и приходил в замешательство, поскольку не знал как следует, что ему следует делать. Позже, в военной школе, ему рассказывали, сколько зла причинили его стране зарубежные враги, при этом отец тоже почему-то считался врагом, и Юань по-прежнему ничего толком не понимал.

В новой школе ничего не изменилось. Он часто прислушивался к речам Мэна о спасении страны, потому что ни о чем другом, кроме революции, Мэн говорить не мог, и в последние дни даже почти не учился, тратя все время на тайные встречи с товарищами, где они продумывали очередные пикеты или шествия против школьного начальства или городских властей, во время которых они маршировали по улицам с флагами и плакатами, выкрикивая гневные лозунги в адрес заграничных врагов и преступных соглашений с ними, против законов города, школьных правил и всего, что приходилось им не по нраву. Многих они заставляли маршировать вместе с ними, ибо Мэн не хуже любого военачальника мог одним грозным взглядом или рыком подчинить своей воле нерадивого однокашника: «Ты не патриот! Ты шавка, пляшущая под дудку чужеземцев, пока они разоряют твою страну!»

Как-то раз Мэн даже обратился с такими словами к Юаню, когда тот, сославшись на занятость, отказался идти на шествие. Шэн знал к нему подход и умел ловко отшучиваться от таких призывов, потому что Мэн прежде всего был для него младшим братом, а не предводителем бунтарей. Юаню, как двоюродному брату, приходилось всеми силами избегать встреч и разговоров с озлобленным Мэном. В то время лучшим убежищем для него была земля, ибо у Мэна и его товарищей не находилось времени на бессмысленный и тяжелый крестьянский труд, и работать в поле они не ходили.

Однако теперь Юань понял смысл слов «спасти страну». Теперь он по-настоящему увидел в Тигре врага. Спасать страну означало спасать от врага-отца самого себя, и сделать это мог только он сам.

Этому делу он посвятил себя целиком. Доказывать честность своих устремлений ему не пришлось, потому что за него поручился сам Мэн. И Мэн сделал это со спокойным сердцем, ведь он знал истинную причину его гнева, и знал, что единственная гарантия преданности человека революционному делу – как раз такая затаенная, глубоко личная обида, которую испытывал сейчас его двоюродный брат. Юань мог теперь ненавидеть старшее поколение, потому что от старших были все его беды. В тот же вечер он пошел с Мэном на тайную встречу революционеров, проходившую в дальней комнате старого дома, что стоял в конце темной извилистой улицы.

На этой улице работали продажные женщины для бедных, и оттого по ней ходило много плохо одетых мужчин, и здесь часто бывали молодые рабочие, и никто не делал им замечаний, потому что все знали, что это за место. Вот по такой-то улице Мэн и повел Юаня. На крики зазывал и прочий шум он не обращал никакого внимания. Мэн хорошо знал эти места и даже не видел потаскух, выскакивающих из всех дверей на поиски клиентов. Если какая-нибудь продажная женщина слишком долго держалась за его рукав, он стряхивал ее руку, словно назойливое насекомое. Лишь когда одна проститутка вцепилась в Юаня, Мэн закричал:

– А ну отпусти! Мы уже знаем, куда нам нужно!

И он зашагал дальше, а Юань радостно поспешил следом, потому что продажная женщина была безобразной, грубой и старой, и ее насмешливые ласки и приставания напугали его.

Затем они постучали в дверь нужного дома, и их впустила другая женщина. Мэн поднялся по лестнице и вошел в комнату, где их ждали около пятидесяти молодых парней и девушек. Когда они увидели, что их вожак привел с собой Юаня, все тихие разговоры смолкли, и на миг повисла недоверчивая тишина. Но Мэн сказал:

– Ничего не бойтесь. Это мой двоюродный брат. Я уже говорил вам, что жду, когда он наконец примкнет к нашим рядам, ибо от него может быть большая польза нашему делу. У его отца есть армия, которая однажды нам пригодится. Раньше Юань не хотел бунтовать. Он не понимал как следует, зачем это нужно, но сегодня он убедился, что я говорил правду и что его собственный отец – враг ему, и все остальные отцы – враги нам. Теперь он готов. Он возненавидел родного отца, и теперь он готов.

Юань, молча слушавший речь брата, оглядел горящие лица парней и девушек. Лица всех присутствующих одинаково горели, даже самые бледные и красивые, и глаза у молодых людей были одинаковые. От слов Мэна и от этих взглядов сердце его на миг дрогнуло… Так ли он ненавидит родного отца? Ненависть его отчего-то утихла. Он мысленно запнулся на этом слове… Скорее, он ненавидел то, что отец делал… Да, очень многие его поступки вызывали в нем ярость. В этот миг замешательства кто-то поднялся ему навстречу из темного угла, подошел и протянул ему руку. Он сразу узнал эту руку и, подняв глаза, увидел знакомое лицо. Это была та самая девушка, и она сказала своим странным красивым голосом:

– Я знала, что однажды ты к нам придешь. Что появится причина, которая заставит тебя к нам прийти.

Увидев это радостное лицо, услышав этот голос и почувствовав прикосновение ее руки, Юань почувствовал такую радость и такое тепло, что в памяти заново возникли все ужасы, которые совершал его отец. Да, раз тот готов совершить столь чудовищный поступок – женить сына на незнакомой женщине, – то он в самом деле его ненавидит. Юань схватил девушку за руку. Его захлестнула безудержная радость от того, что она любит его. Эта девушка здесь, она держит его за руку, а значит он – один из них! Юань быстро окинул взглядом собравшихся. Все они здесь, и все они молоды и свободны! Мэн по-прежнему что-то говорил. Никому из ребят не показалось странным, что парень и девушка держатся за руки, потому что здесь все были свободны. Мэн закончил свою речь такими словами:

– Я ручаюсь за этого человека. Если он нас предаст, я тоже готов умереть. Я отвечаю за него головой.

И тут девушка вывела Юаня вперед, все еще держа его за руку, и сказала:

– Я тоже за него отвечаю!

Так она связала его с собой и своими товарищами. Юань не возразил и дал клятву верности революционному обществу. Мэн провел лезвием маленького ножа по его пальцу, и во всеобщей тишине Юань скрепил свою клятву кровью: окунул кисть в кровь и поставил свое имя под написанным от руки текстом клятвы. После этого все встали и приняли его в свои ряды, и вместе поклялись служить правому делу, и дали Юаню вещь, которую он должен был хранить у себя в знак принадлежности братству, и он наконец стал их братом.

Юань стал узнавать то, о чем раньше даже не догадывался. Он обнаружил, что братство молодежи этого города связано со многими другими, и сеть их опутывает множество провинций той страны и множество городов, особенно на юге, а центральный штаб находится в большом южном городе, где находится военная школа. Из центра постоянно приходили тайные послания и приказы. Мэн умел получать и расшифровывать эти послания, после чего его помощники созывали всех членов братства и Мэн рассказывал им, что нужно делать, как устроить забастовку или составить манифест, и одновременно с ним то же самое делали другие ячейки, и так молодежь всей страны тайно объединилась ради общей цели.

Каждая встреча таких братств была шагом на пути к исполнению великого плана будущего, и план этот на самом деле не казался Юаню таким уж новым. Примерно такие же речи он слушал всю свою жизнь. Когда он был маленьким, отец говорил: «Я свергну правительство и приведу свой народ к величию. От меня пойдет новая династия». Такие мечты были по молодости у Тигра. А потом воспитатель Юаня втайне от отца стал учить его: «Мы свергнем правительство и возродим народ…» Потом ему говорили так в военной школе, а теперь и тут. Однако для многих этот призыв был внове. Сыновья купцов и учителей, сыновья простых тихих людей, те, кому опротивела обычная скучная жизнь, с радостью подхватили этот клич. От разговоров о возрождении народа, о новом величии Китая, о непримиримой войне с чужеземным влиянием каждый молодой человек волей-неволей начинал мечтать о славе и воображал себя будущим правителем, государственным деятелем или генералом.

Однако Юаню было не впервой слышать такие призывы, и он не всегда мог выкрикивать их так же громко, как остальные, и порой донимал своих товарищей неудобными вопросами: «И как же мы этого добьемся?» Или: «Как мы спасем страну, проводя все время на шествиях и ничему не учась?»

Через некоторое время он научился помалкивать, потому что остальные не желали терпеть подобные разговоры, а Мэну и девушке крепко доставалось, когда Юань не делал того же, что и они, и Мэн отводил брата в сторону и говорил ему с глазу на глаз:

– Ты не вправе оспаривать приходящие сверху приказы. Мы должны их выполнять, ибо только так мы можем подготовиться к великому будущему, которое уже не за горами. Я не могу позволить тебе задавать подобные вопросы, потому что остальным это не позволено, и они станут судачить и обвинять меня в кумовстве.

Даже тогда Юаню пришлось проглотить невольно родившийся внутри вопрос: разве это свобода, если он все равно должен выполнять чьи-то невразумительные приказы? Он сказал себе, что свобода будет потом и что другого выхода все равно нет, поскольку отец никогда его не освободит и он уже повязан с этими людьми.

Он стал прилежно исполнять возложенные на него обязанности. Готовил к шествиям флаги, составлял письменные обращения к учителям по разным поводам, потому что у него был самый понятный и красивый почерк, и не ходил на занятия в дни забастовок, если учителя не выполняли требуемого, однако втайне изучал пропущенные темы сам, по учебникам, а еще ходил по домам работяг и раздавал им листовки, в которых говорилось, что их угнетают, что хозяева-богачи мало им платят и наживаются на их труде – словом, все то, что они и так знали. Эти мужчины и женщины не умели читать, и Юань читал им вслух, а они охотно слушали и потрясенно переглядывались, приходя в ужас от того, что их притесняют даже сильнее, чем им казалось. То и дело кто-нибудь из рабочих восклицал: «Да-да, наши животы никогда не бывают полны так, нам бы хотелось!» Или: «Да, мы гнем спину день и ночь, а наши дети все равно голодают!» Или: «Ничего не изменится к лучшему. Как с нами обращались сегодня, так будут обращаться и завтра, и всегда, и каждый день мы будем съедать все, что заработали». И они глядели друг на друга в ужасе и отчаянии, сознавая, как жестоко с ними обходятся богачи.

Юань смотрел на них и не мог не сочувствовать им, потому что с ними действительно обходились жестоко, и дети их были не сыты, а бледны, изморены голодом и работали на заграничных фабриках по много часов в день и часто умирали там, и всем было все равно, даже их родителям, потому что детей у бедняков всегда рождалось слишком много – больше, чем те могли прокормить.

При всей своей жалости к бедным Юань с радостью покидал их жилища, потому что там всегда стояла сильнейшая вонь, а нос его был изнежен. Казалось, этот запах преследовал его всюду, даже дома. Сидя в тишине своей комнаты над учебниками, он поднимал голову и ощущал его. И даже в увеселительных домах вонь бедных кварталов не покидала ноздрей Юаня. Она пробивалась сквозь духи женщины, с которой он танцевал, и сквозь ароматы тонких, искусно приправленных кушаний на столах. Она проникала всюду, и он ненавидел ее всей душой. И опять что-то сжималось в душе у Юаня, мешая ему целиком посвятить себя какому-либо делу, ибо в каждом деле обязательно находилась одна неприятная мелочь, охлаждавшая его чувства, и он стыдился своего малодушия, и по тому, как брезгливо сжималось его сердце от запаха бедняков, понимал, что оно не горит делом революции.

Была и другая забота, нередко повисавшая облаком между ним и остальными членами братства и затмевавшая собой великую цель. Юаня беспокоила та девушка. С тех пор, как он примкнул к братству, она как будто уверилась, что теперь он принадлежит ей, и не давала ему проходу. Среди тех молодых ребят были и другие пары, потому что революционная молодежь отличалась свободными нравами, и такие отношения не порицались. Влюбленные называли друг друга товарищами, и связь между двумя людьми длилась столько, сколько им хотелось. Поэтому девушка решила, что однажды Юань начнет жить с ней.

И вот ведь странное дело: если бы Юань не стал революционером и продолжал жить приятными мечтами, лишь изредка видясь с девушкой в классе и иногда прогуливаясь с ней до дома, тогда ее дерзость, дивный голос, откровенный взгляд и разгоряченные ладони могли бы в конце концов соблазнить его своей странностью и непохожестью на других девушек, с которыми его знакомила Ай Лан. Ибо Юань был очень робок с девушками и настолько застенчив, что дерзость в самом деле могла его пленить.

Однако теперь он виделся с девушкой каждый день, и она была всюду. Она решила, что он принадлежит только ей, и поджидала его после занятий и уходила домой вместе с ним. Остальные видели это и начали потешаться над Юанем, крича: «Она ждет… Ждет! Ты не отвертишься!» И всюду ему в спину летели непотребные шуточки.

Поначалу Юань делал вид, что не слышит их, а если не услышать было нельзя, вымученно улыбался, краснел и пытался задержаться в школе или незаметно сбежать. Он не мог просто подойти к ней и прямо сказать: «Мне надоело, что ты все время меня поджидаешь». Нет, он вынужден был делать вид, что рад ей, а на тайных встречах братства она всегда занимала ему место рядом с собой, и остальные считали, что они вместе во всех смыслах этого слова.

Но это было не так. Юань не смог полюбить девушку. Чем больше они виделись и чем чаще она брала его за руку – а теперь она делала это постоянно, и долго стискивала его руку, не скрывая своего влечения, – тем меньше она нравилась Юаню. Однако он понимал, что должен ценить ее чувства, потому что она была преданна и любила его искренне, и порой он действительно пользовался ее преданностью, хотя ему и было совестно это делать: когда Юаню поручали дело, которое ему не нравилось, она сразу замечала его нежелание и заявляла, что хочет сделать это сама. Благодаря ей он часто занимался тем, что ему нравилось: составлял письма или ехал в деревню к крестьянам, вместо того чтобы обходить зловонные бедняцкие кварталы города. Словом, Юань не хотел сердить девушку, потому что ценил ее помощь, однако ему хватало порядочности стыдиться своего поведения, ведь он, не в силах полюбить ее, все же принимал ее услуги.

Чем больше он отказывал девушке – хотя не осмеливался говорить о своих чувствах вслух, – тем жарче становилась ее любовь, и однажды, как оно и бывает в подобных случаях, им все же пришлось поговорить по душам. В тот день Юаня отправили в одну деревушку, и он хотел отправиться туда один, а на обратном пути проведать свой участок. Из-за постоянной занятости в братстве он теперь работал на земле куда реже, чем хотел бы. То был прекрасный день в конце весны, и Юань решил пройтись до деревни пешком, а там посидеть и поболтать с крестьянами, раздать им тайком свои буклеты, а затем вернуться восточной дорогой через свой участок земли. Ему нравилось разговаривать с крестьянами, и очень часто он делал это не для того, чтобы склонить их на свою сторону, а просто для удовольствия, как разговаривал бы с любым другим человеком. Он внимательно слушал, когда они говорили: «Слыханное ли дело – чтобы кто-то отнял землю у богатых и отдал ее нам? Вряд ли так можно сделать, молодой господин. Если хотите знать нашу волю, то лучше бы вы этого не делали, иначе нас же потом и накажут. Мы всем довольны. По крайней мере мы знаем, какие нас поджидают беды и что с ними делать – беды эти давние и известные». Часто оказывалось так, что в деревне выступали за перемены только те, у кого вовсе не было земли.

И вот, когда Юань собирался провести очередной день в таком приятном одиночестве и мечтаниях, та девушка подошла к нему и уверенно сказала:

– Я пойду с тобой и буду говорить с женщинами.

Юань не желал брать ее с собой сразу по нескольким причинам. При ней ему приходилось пылко и громко вещать о необходимости революции, а он не любил таких пылких речей. Еще он опасался, что она, оставшись с ним наедине, захочет до него дотронуться. Вдобавок он не сможет на обратном пути проведать свой участок, потому что там будет его сосед-крестьянин, а ему он еще не рассказывал, что стал революционером, и не хотел, чтобы тот догадался. Кроме того, он не желал показывать девушке свою любовь к земле и растениям, которые выросли из посеянных им семян, боясь, что она не оценит его странной старомодной любви к таким вещам. Нет, он не боялся ее смеха – смеяться она не умела, – но она была остра на язык и презрительно относилась ко всему, чего не понимала.

Однако избавиться от нее Юаню не удалось. Она устроила все так, чтобы Мэн поручил ей это дело, и она не могла ему отказать. Они вышли вдвоем, Юань шел молча и держался своей стороны дороги, а если девушка начинала к нему приближаться, он тут же решал, что на другой стороне дорога ровнее и идти там легче. Все это время Юань чувствовал, как в ней растет страсть, и его охватывал ужас. И вот они подошли к перекрестку, на котором кто-то давным-давно высадил ивы. Они были старые, их ветви часто обрезали, и оттого они с каждым годом становились гуще и выше, так что над дорогой образовался плотный тенистый полог. Когда Юань с девушкой проходили через это уединенное тихое место, он вдруг почувствовал, как ему на плечи легли девичьи руки. Она развернула его к себе, прижалась к нему и, разрыдавшись, закричала:

– Я знаю, почему ты не можешь меня полюбить!.. Знаю, куда ты ходишь по вечерам… На днях я за тобой проследила и видела тебя с сестрой, вы вошли в большой светлый дом, и там было много красивых женщин. Они нравятся тебе больше, чем я… С одной из них ты танцевал… Она была в розовом платье цвета персика… Я видела, как эта бесстыжая на тебя вешалась…

Действительно, Юань по-прежнему иногда ходил с Ай Лан на танцы, поскольку ни госпоже, ни сестре он не признавался, что стал революционером. И хотя теперь он часто ссылался на свою занятость и гораздо реже посещал увеселительные дома, чем прежде, все же иногда ему приходилось составлять компанию Ай Лан, иначе та заподозрила бы неладное, да и госпожа по-прежнему хотела, чтобы он присматривал за сестрой. Когда девушка прорыдала эти слова, он вспомнил, что позапрошлой ночью в самом деле ходил с Ай Лан на день рождения ее лучшей подруги, который проходил в большой заграничной гостинице, и он танцевал с именинницей в просторном зале с высокими стеклянными окнами, выходившими на улицу, и, конечно, девушка могла без труда отыскать его среди других гостей, ведь она знала, кого искать.

Юань окаменел и в сердцах проговорил:

– Я ходил туда с сестрой, нас пригласили на праздник! И…

Тут девушка почувствовала, как он похолодел под ее горячими ладонями, отшатнулась и закричала, разъярившись даже сильнее, чем он:

– Да, я тебя видела! Ты обнимал ее и не боялся ее трогать, а от меня шарахаешься, как от змеи! И что же, по-твоему, будет с тобой, если я расскажу остальным, что все свободное время ты проводишь в обществе наших врагов, ненавистных богачей, с которыми мы боремся? Твоя жизнь – в моих руках!

Она была права, и Юань это знал. Однако он ответил тихо и с насмешкой в голосе:

– Так-то ты хочешь завоевать мою любовь? Вот такими разговорами?

Тогда она вновь кинулась ему на грудь и, ослабев, тихо заплакала, и взяла его за руки, и силой прижала их к себе, и Юаня растрогали ее тихие слезы. Когда она наконец проговорила: «Ты завоевал мое сердце, но раз ты не хочешь моей любви, я не пойду против твоей воли. Знай, что прежде ни один мужчина не был мил моему сердцу… А теперь я бессильна и скорее предам братство, чем предам тебя… Вот как я порочна и слаба…» – Юаня охватила жалость, и он не стал убирать руки, и они стояли, обнявшись.

Наконец девушка притихла, отстранилась и отошла, вытирая слезы, и они зашагали дальше, только теперь она была печальна и молчалива. Они сделали все, что от них требовалось, и больше в тот день не разговаривали.

Однако теперь и девушка, и Юань знали, что между ними есть это нерешенное дело. И в Юане взыграло болезненное своенравие. Прежде он и не думал присматриваться к подругам Ай Лан, и все эти прелестные дочери богачей с веселыми звонкими голосками и заливистым смехом, гладкой кожей и накрашенными ногтями, в одинаковых разноцветных нарядах и с драгоценными серьгами в ушах, – все они казались ему на одно лицо. Юаню нравилось двигаться в такт музыке, а с партнершей танцевать было еще приятнее, особенно теперь, когда он преодолел свою первоначальную стыдливость.

Однако ревность девушки-революционерки заставила Юаня иначе взглянуть на тех, кто так ее возмущал, и легкий веселый нрав тех девушек стал ему мил, потому что она никогда не бывала весела, и он обнаружил особую прелесть в их беспечности и отсутствии каких-либо стремлений, кроме стремления ко всякого рода удовольствиям. Он выделил из множества девушек двух или трех, которые нравились ему больше остальных. Одна была дочерью престарелого князя, укрывшегося после падения империи в этом городе, девушка тонкая и маленькая, потрясающе пленительная в своей миниатюрности, а другая, женщина постарше, сама положила глаз на юного и свежего Юаня. Хотя она клялась, что никогда не выйдет замуж и посвятит жизнь своему делу – у нее был собственный магазин дамского платья, – кокетничать и забавляться с юношами она любила, и Юань был ей мил, и он отдавал себе в этом отчет. Ее красота, острая, как наточенный клинок, и зеркальный блеск коротких черных волос, тонким слоем краски облекавших ее голову, вызывали в нем томное, пульсирующее блаженство.

То, что он мельком задумывался об этих и некоторых других девушках, заставляло его испытывать чувство вины перед той, что его попрекала. Нрав у революционерки был переменчивый. Она то в сердцах кляла или молила его, то вела себя холодно и презрительно, и Юань, скованный по рукам и ногам этими странными «товарищескими» узами, все же не мог полюбить ее.

Как-то раз, за несколько дней до намеченной отцом свадьбы в далеком городке, он стоял один у окна и думал обо всем этом, и его охватила печаль. Глядя на городские улицы внизу, он с неприязнью вспомнил, что сегодня опять увидится с революционеркой, и мысленно воскликнул: «Я возмущаюсь, что отец лишает меня свободы, и сам же, дурак, позволяю этой девице неволить меня!» Юань был так потрясен этой мыслью, никогда не приходившей ему прежде, – действительно, он сам упускает свою свободу! – что тут же сел и принялся лихорадочно обдумывать, как ему сбежать из этой новой неволи, не менее тягостной, чем прежняя, потому что она была совсем рядом и никто о ней не знал.

А потом он в один миг обрел свободу. Все это время революционное движение на Юге крепло, и наконец роковой час настал. Армия повстанцев вышла из большого южного города и двинулась сквозь сердце страны. Стремительно, как тайфун, налетевший на побережье с южных морей, эти армии захватывали плоть, кровь и истину, и сила их казалась почти сверхъестественной и нечеловеческой, и по всей стране, по всем городам и весям, впереди и позади них шла слава об их силе, могуществе и неуязвимости. Ибо армия эта целиком состояла из молодых юношей и девушек, и в каждом и каждой жила некая тайная сила, и оттого они сражались не так, как солдаты, что военным делом зарабатывают себе на хлеб. Они бились за великое дело, которому посвятили жизнь, и потому были неуязвимы, и наемные солдаты правителей бежали от них, как палые листья, гонимые беспощадным ветром. Впереди этой армии волнами ужаса катились слухи об их силе, бесстрашии, и о том, что смерть не трогает их, потому что они не боятся смерти.

Тогда правители большого приморского города так испугались, что решили уничтожить всех революционеров, каких смогут найти, чтобы помешать им сговориться с идущими на город армиями, а таких революционеров было много – не только в школе Мэна, Юаня и той девушки, но и в других учебных заведениях. Все случилось в три дня: правители отправили солдат, и те стали обыскивать все комнаты, где жили студенты, и если у молодого человека находили хоть что-нибудь – книгу, листовку, флаг или символ революции, – то сразу же расстреливали его, и девушек тоже расстреливали. За те три дня в одном городе расстреляли несколько сот таких юношей и девушек, и никто не смел сказать ни слова против, иначе его могли счесть другом революционеров и тоже убить. Среди убитых было немало случайных жертв, потому что у иных злых людей были враги, от которых они мечтали избавиться, и эти злые люди тайком доносили властям на своих врагов и лгали, что те – революционеры, и на основании этих слов было убито немало людей, так велик был страх правителей перед городскими жителями, которые могли примкнуть к рядам тех, кто нападет на город снаружи.

В один из тех трех дней неожиданно случилось вот что. Утром, когда Юань сидел на занятии и клялся себе, что не повернет головы, потому что на него смотрела та девушка, и одновременно боролся с неодолимым желанием обернуться, в класс вдруг вошли солдаты, и их начальник крикнул: «Встать! Обыск!» Все студенты встали и испуганно озирались по сторонам, пока солдаты водили руками по их одежде и рылись в учебниках, а один записывал в журнал имена студентов и их адреса. Все это делалось в полнейшей тишине, и учитель стоял молча, не в силах ничего предпринять. Никто не издавал ни звука, лишь солдатские мечи постукивали по пяткам кожаных сапог да толстые подошвы топали по дощатому полу.

Из этого притихшего, напуганного класса солдаты вывели троих – у них были найдены подозрительные вещи, – двоих парней и одну девушку, ту самую, в кармане которой обнаружили преступную бумагу. Сперва этих студентов показали всей группе, а после штыками вытолкали в коридор. Юань потрясенно и беспомощно смотрел, как выводят девушку. В дверях она обернулась и напоследок бросила на Юаня долгий, умоляющий, бессловесный взгляд. В следующий миг солдат резко ткнул ей в спину штыком и вытолкал ее за дверь, и она ушла, и Юань понял, что больше никогда ее не увидит.

Первая его мысль была: «Я свободен!», и он тут же устыдился этой мысли, потому что прощальный трагический взгляд девушки все еще стоял у него перед глазами, и Юань почувствовал себя виноватым, потому что девушка любила его всем сердцем, а он так и не смог ее полюбить. Даже когда он мысленно оправдывал себя и вопрошал: «Я ничего не мог с собой поделать, разве сердцу прикажешь?» – другой внутренний голосок тихо шептал: «Полюбить ты ее не мог, зато мог хоть немного утешить, ведь она скоро умрет!»

Однако этим размышлениям скоро пришел конец, потому что об учебе в тот день не могло быть и речи, и всех студентов распустили по домам. Торопясь выйти на улицу, Юань вдруг почувствовал чью-то руку на своем плече и, обернувшись, увидел Шэна. Шэн тайком отвел его в сторонку, где никто не мог их услышать. Лицо его впервые было искажено от страха, и он прошептал:

– Где Мэн?.. Он ничего не знает о сегодняшнем обыске. Нельзя, чтобы его обыскали!.. Мой отец не выдержит и умрет, если Мэна убьют.

– Я не знаю, – в страхе ответил Юань. – Я уже два дня его не видел…

Шэн ушел: его гибкое тело стремительно петляло в толпе молчаливых, напуганных студентов, выходивших из всех классов.

Юань тихими переулками направился домой; там он нашел госпожу, сообщил ей о случившемся и в конце добавил, чтобы ее успокоить:

– Мне-то, конечно, бояться нечего.

Однако госпожа соображала лучше и видела дальше, чем Юань, и она тут же сказала:

– Думай!.. Тебя видели с Мэном, ты его двоюродный брат. Он здесь бывал! Ты уверен, что он не оставил у тебя какой-нибудь книги или бумаги или еще какой мелочи? Сюда придут с обыском. Ах, Юань, ступай и осмотри свою комнату, пока я думаю, что с тобой делать. Отец тебя любит, и если с тобой что-то случится, это будет моя вина, ведь я не отправила тебя домой, когда он велел!

Юань еще никогда не видел, чтобы госпожа была так напугана.

Затем она пошла вместе с ним в его комнату и стала рыться в его вещах. Пока она заглядывала в каждую книгу, в каждый ящик и на каждую полку, Юань вспомнил о любовном письме девушки-революционерки, которое он до сих пор не выбросил. Он хранил его среди страниц поэтического сборника – не то чтобы он очень его ценил, но все же поначалу оно было ему дорого. В письме говорилось о любви, то были первые слова любви в его жизни, и по одной этой причине он первое время еще видел в них волшебство. Потом Юань забыл о письме, а сейчас незаметно достал листок из книги, смял в комок, под каким-то предлогом вышел из комнаты и поднес к уголку зажженную спичку. Пока бумага горела между его большим и указательным пальцами, он вспоминал бедную девушку и ее последний взгляд – взгляд зайца за миг до того, как его растерзают дикие собаки. При мысли об этом Юаня охватила печаль, более глубокая, чем прежде, потому что даже сейчас, особенно сейчас, он понимал, что не любил ее и не смог бы полюбить, и что несмотря на угрызения совести ему ничуть не жаль ее. Так письмо в его пальцах сгинуло, обратившись в прах.

Впрочем, даже если бы Юань скорбел по девушке, времени оплакать ее гибель у него не было: едва письмо успело догореть, как из прихожей донеслись голоса, дверь в гостиную открылась, и вошли его дядя с тетей, старший двоюродный брат и Шэн. Все они наперебой спрашивали, где Мэн. Из комнаты Юаня пришла госпожа, и они стали задавать друг другу вопросы, и дядя сказал, рыдая и трясясь от страха:

– Я переехал сюда, спасаясь от ужасных дикарей – крестьян, арендующих у меня земли, – и я думал, что здесь, под защитой иностранных солдат, мы будем в безопасности. Не знаю, что на уме у этих иностранцев, и почему они допустили такой произвол! Теперь Мэн пропал, и Шэн говорит, что он революционер, а я и понятия не имел, клянусь! Почему мне никто не сказал? Я бы давным-давно положил этому конец!

– Но отец, – тихим встревоженным голосом сказал Шэн, – что ты мог поделать, кроме как сотрясать воздух разговорами?

– Да, сотрясать воздух он горазд, – угрюмо подхватила мать Шэна. – Если что-то нужно сберечь, то в нашей семье это можно доверить только мне. Но и я ничего не знала об интересах собственного ребенка, а ведь Мэн мой любимый сын!

Старший сын, белый, как ивовый пепел, сокрушенно проговорил:

– Из-за этого сопляка нам всем теперь грозит опасность, потому что солдаты заподозрят и нас. Они придут и станут нас допрашивать!

Тогда госпожа, мать Юаня, тихо произнесла:

– Давайте хорошенько обдумаем, что нам следует делать, раз нам грозит такая опасность. Я должна подумать о Юане, поскольку он находится на моем попечении. Я об этом уже подумала. Поскольку он и так собирался учиться за границей, то я решила отправить его туда прямо сейчас. Как только все формальности будут улажены и бумаги подписаны, я отправлю его в чужие края, где ему ничего не грозит.

– Тогда мы все поедем! – воскликнул дядя. – В чужой стране мы все будем в безопасности!

– Отец, ты не можешь уехать, – терпеливо проговорил Шэн. – Иностранцы пускают на свои берега только тех людей нашей расы, что приезжают к ним учиться или по какому-то особому делу.

Тогда старик раздулся, как индюк, вытаращил глазки и вопросил:

– А мы разве не пустили их на свои берега?!

Госпожа попыталась всех успокоить:

– Сейчас нет смысла говорить о нас. Старшему поколению едва ли что-то грозит. Нас, степенных стариков, вряд ли примут за революционеров, и уж тем более тебя, немолодого семьянина. Однако про Мэна все знают, а значит в опасности и Шэн, и Юань. Мы должны любой ценой вывезти их из страны.

И они стали раздумывать, как это можно сделать, и госпожа вспомнила про одного своего давнего друга, которого знала Ай Лан, через которого можно было поскорее выправить все необходимые бумаги. Она поднялась, велела слуге сбегать за Ай Лан, которая с утра пораньше ушла к подруге, потому что не хотела ходить на занятия в эти неспокойные дни: в школе ее охватывало уныние, а уныния она не терпела.

Стоило госпоже отослать слугу, как внизу прогремел грубый голос:

– Здесь живет Ван Юань?!

Собравшиеся переглянулись, а старый дядя стал белым, как говяжий жир, и принялся озираться по сторонам в поисках укрытия. Госпожа первым делом подумала о Юане, затем – о Шэне.

– Вы двое, – охнула она. – Быстро! Полезайте в каморку под крышей…

В эту каморку лестница не вела, а входом служила небольшая квадратная дыра в потолке той самой комнаты, где все они собрались. Госпожа, еще не успев отдать распоряжение, уже пододвинула стол под эту дыру, сверху водрузила стул, и Шэн, соображавший быстрее Юаня, тут же вскочил на стол, а Юань за ним.

Но ни тому, ни другому не хватило проворства. Пока они влезали наверх, входная дверь распахнулась, словно от порыва ураганного ветра, и в дом вошли восемь или десять солдат, а их начальник, посмотрев сперва на Шэна, закричал:

– Ты – Ван Юань?!

Теперь Шэн тоже побелел. Помедлив секунду, словно подбирая подходящие слова, он наконец ответил:

– Нет. Я – не он.

Тогда начальник взревел:

– Значит, вяжите второго!.. Да, теперь я вспомнил, та девушка сказала, что он высокий, смуглый и чернобровый, но губы у него мягкие и красные… Вот он!

Не вымолвив ни единого слова, Юань позволил связать себя, и никто из родственников не мог ничего поделать. Спасти его было невозможно, хотя старый дядя рыдал, трясся и причитал, а госпожа подошла к солдатам и обратилась к ним уверенным и серьезным голосом:

– Вы ошибаетесь. Этот юноша – не революционер. Я могу за него поручиться… Он прилежный, трудолюбивый парень… Мой сын… Ему нет дела до этой революции…

Однако начальник лишь грубо расхохотался, а один высокий круглолицый солдат крикнул:

– Да бросьте, матери ничего не знают о своих сыновьях! Если хочешь узнать что-то о парне, надо спросить не мать, а его подружку, и мы спросили! Подружка выдала его имя и номер этого самого дома, внешность описала! Да, она очень хорошо знала, как он выглядит… Клянусь, она успела хорошо его рассмотреть!.. И еще она сказала, что он самый ярый революционер! Да-да, поначалу она была такой смелой и задиристой, а потом притихла и через пару минут по собственной воле выдала нам его имя – без всяких пыток!

Юань увидел потрясенное лицо госпожи. Та словно не могла понять, что ей говорят. Юань молчал. Он ничего не говорил, но про себя сокрушенно думал: «Вот как быстро ее любовь превратилась в ненависть! Она не смогла привязать меня к себе любовью, зато ненавистью связала по рукам и ногам!» И он позволил солдатам себя увести.

В тот миг Юань был совершенно уверен, что умрет, и боялся смерти. Тогда все уже знали, хотя открыто об этом никто не говорил, что всех причастных к делу революции ждет один конец – смерть, а вина Юаня была доказана: девушка-революционерка назвала солдатам его имя, и это было самое верное доказательство. Но, хоть он и говорил себе, что умрет, само слово «смерть» казалось ему ненастоящим. Даже когда Юаня бросили в тюремную камеру, полную таких же молодых парней, как он сам, и он споткнулся о порог, а надзиратель крикнул ему: «Ну-ка, поднимись, а завтра тебя поднимут другие!» – даже тогда он не мог понять значения этого слова. Ругань надзирателя пронзила его сердце подобно пулям, что ждали в ружьях завтрашнего дня, однако Юань нашел в себе силы окинуть взглядом камеру и с облегчением увидел, что в ней нет ни одной женщины. Тогда он подумал: «Уж лучше умереть, чем увидеть ее здесь. Тогда она поняла бы, что меня тоже ждет смерть и что в конце концов мы с ней будем вместе!» Эта мысль служила ему утешением.

От того, как быстро все случилось, Юань невольно продолжал верить в свое чудесное избавление. Поначалу ему казалось, что его вот-вот спасут. Он верил всей душой в могущество мачехи, и чем больше он об этом думал, тем тверже становилась его вера. В первые часы он только укреплялся в этой вере, потому что смотрел по сторонам и видел, что он гораздо лучше своих сокамерников, что те беднее и глупее его и происходят из менее богатых и влиятельных семей.

Однако через некоторое время стемнело, и все они молча сидели или лежали на земляном полу в черной тишине, не осмеливаясь произнести ни слова, чтобы ненароком не выдать самих себя, и каждый узник боялся остальных, пока мог видеть во тьме хотя бы очертания их лиц, и никто не издавал ни звука – слышался лишь шорох одежды при перемене позы и иные подобные звуки.

Но вот настала ночь, и лиц больше не было видно. Темнота словно заключила каждого узника в одиночную камеру, и раздался первый тихий крик:

– Ах, мать моя!.. Бедная моя мать!..

И последовали безутешные рыдания.

Слушать их было тяжело, ибо каждому казалось, что это его самого душат слезы. В темноте прозвучал другой крик, громкий и сердитый:

– Замолчи! Что за малое дитя тут хнычет по матери? Я верен правому делу… Я убил родную мать, а мой брат убил отца, и у нас нет других родителей, кроме братства… Так ведь, брат?

И тогда из темноты отозвался другой, очень похожий голос:

– Да, я поступил так же!

И первый голос спросил его:

– А раскаиваемся ли мы?

Второй, усмехнувшись, ответил:

– Да будь у меня десяток отцов, я их всех перебил бы!

Тогда к ним примкнул, осмелев, третий голос:

– Да, так им и надо, этому старичью! Нарожали себе рабов, чтобы было кому кормить и поить их на старости лет!

Но первый, тихий голос, по-прежнему стенал: «Ах, моя мать! Бедная моя мать!» – словно его обладатель и не слышал того, о чем говорили в камере.

Шли часы, и тьма уняла даже эти крики. Юань молчал, пока остальные разговаривали. Когда же все умолкли, потянулись бесконечные минуты изнуренной тишины, и это было невыносимо. Надежда стала понемногу покидать Юаня. Он думал, что с минуты на минуту дверь распахнется и грубый голос крикнет: «Ван Юань, выходи! Ты свободен!»

Но дверь не распахивалась.

Наконец Юань решил издать какой-нибудь звук, потому что больше не мог терпеть тишины. Он погрузился в раздумья. Против собственной воли он стал размышлять о своей жизни, и ему пришло в голову: «Если бы послушал отца, то не сидел бы здесь…» И все же он не мог сказать: «Жаль, что я его не послушал!» Нет, когда Юань пытался так думать, в нем просыпалось упрямство, и он рассуждал так: «Все же отец был неправ, что приказал мне жениться», а потом вновь сетовал: «Если бы я смог себя заставить и уступить девушке…» И тогда в нем снова поднималась гордость: «Но ведь она мне не нравилась!» Наконец ему ничего не осталось, кроме как думать о грядущем, поскольку прошлое уже свершилось и минуло, и нужно было думать о смерти.

Теперь он с нетерпением ждал хоть какого-нибудь звука из темноты, пусть даже плача того несчастного о матери. Однако в камере не раздавалось ни шороха, и не потому, что люди спали. Нет, тьма была живая, ждущая и бодрствующая, полная ужаса и тишины. Поначалу Юань не испытывал страха. Однако постепенно страх появился. Смерть, казавшаяся до сих пор чем-то далеким, стала настоящей. Юань вдруг задумался, как именно его казнят – расстреляют или обезглавят. Ворота многих городов внутри страны, читал он, нынче украшают головами молодых мужчин и девушек, которых не успели вызволить из тюрьмы армии мятежников. Юань воочию увидел собственную голову на воротах, а потом ему пришла утешительная мысль: «Нет, в этом городе с заграничными порядками нас наверняка расстреляют», и он горько посмеялся над тем, что его беспокоят такие пустяки – оставят ему, мертвому, голову на плечах или нет.

Так он страдал много часов, скорчившись в углу и подтянув колени к самому подбородку, когда дверь в камеру вдруг распахнулась и в камеру упал серый рассветный луч. Он выхватил из темноты мешанину тел, похожих на клубок червей, и от света они зашевелились, но, прежде чем кто-либо успел встать, голос проревел:

– Все на выход!

В камеру вошли солдаты, и, работая штыками, начали выталкивать узников из камеры, а тот парень, очнувшись, снова завыл: «Ах, моя мать!.. Бедная моя мать!» – и не умолк даже тогда, когда солдат ударил его по голове прикладом ружья, ибо повторение этих слов стало для него таким же непроизвольным действием, как дыхание, и он не мог остановиться, и сам вынужден был это терпеть.

Когда все они, шатаясь, стали молча выходить из камеры под стенания этого парня, один солдат поднял фонарь и принялся разглядывать лицо каждого узника. Юань шел последним, и вот ему в глаза ударил яркий свет фонаря. Проведя всю ночь в кромешной тьме, Юань ненадолго ослеп, и в этот миг слепоты его втолкнули обратно в камеру, и он шлепнулся на утоптанный земляной пол. Тут же дверь заперли, и он опять остался в темноте, один-одинешенек, зато живой.

Так повторялось три раза. Днем камера заново наполнялась молодыми людьми, и той ночью и двумя ночами после Юань их слушал – одни молчали, другие бранились, третьи всхлипывали и что-то кричали, сходя с ума. Три рассвета увидел Юань, и трижды его заталкивали одного обратно в камеру, и запирали за ним дверь. Еды не давали, как и возможности что-то сказать или спросить.

На первое такое утро в его груди, конечно, вспыхнула надежда. На второе надежда почти угасла, а на третий день Юань так ослаб без еды и питья, что ему было почти безразлично, выживет он или умрет. В тот третий день он едва смог подняться, и язык у него во рту распух и высох. Однако солдат кричал на него и тыкал ему в спину штыком, и, когда Юань вцепился руками в дверной косяк, ему в глаза вновь ударил свет от фонаря. Но на сей раз его не швырнули обратно в камеру, вместо этого солдат удержал его, и, когда все остальные ушли на верную смерть и стихло в коридоре эхо их шагов, солдат повел Юаня по другому узкому проходу к небольшой зарешеченной двери в стене, открыл ее, вытолкал Юаня вон и задвинул засов.

Юань оказался в узком переулке из тех, что тянутся по внутренним, потаенным кварталам любого большого города. Брезжил рассвет, и в переулке было еще темно и безлюдно, и Юань, несмотря на туман в голове, осознал, что свободен, что его каким-то чудом освободили.

Когда он стал вертеть головой, раздумывая, сможет ли побежать, из сумрака показались двое. Юань тотчас прильнул к двери, но потом увидел, что один из этих двоих – еще дитя, высокая девочка, и она подбежала к нему, присмотрелась, и он увидел ее глаза, очень большие, черные, пылающие, и девочка лихорадочно зашептала:

– Это он… Вот он! Вот он!

Тогда вторая фигура тоже приблизилась, и Юань увидел женщину – то была госпожа, его мачеха. Однако он не успел вымолвить ни слова, как бы ему ни хотелось крикнуть им, что да, это он, потому что тело его вдруг затряслось, ноги подогнулись, и он начал таять. Все вокруг поплыло, а глаза девочки становились все шире, чернее, а потом исчезли. Откуда-то издалека донесся тихий шепот: «Ах, бедный сыночек…» – а потом он больше ничего не видел и не слышал.

Когда Юань очнулся, он почувствовал, что ложе под ним ходит ходуном. Он лежал в кровати, но кровать эта вздымалась и опадала. Открыв глаза, он увидел вокруг стены странной незнакомой комнатушки. Под лампой темнел силуэт человека, который сидел и смотрел на него. Юань собрался с силами, присмотрелся и увидел, что это его двоюродный брат Шэн. Шэн в этот миг тоже смотрел на Юаня, и, увидев, что он очнулся, встал и улыбнулся прежней улыбкой, только на сей раз она показалась Юаню самой славной и доброй улыбкой на свете. Шэн потянулся к столику, взял с него чашу с горячим бульоном и успокаивающим голосом произнес:

– Твоя мать велела дать тебе бульон, как только ты очнешься, и я вот уже два часа грею его на маленькой горелке, которую она мне дала…

Он принялся кормить Юаня с ложечки, как ребенка, и Юань, как ребенок, молчал, так он был потрясен и изможден. Он выпил бульон, не в силах даже гадать, как он здесь очутился и что это за место, подобно малому ребенку принимая все происходящее и наслаждаясь теплом жидкости, что ласкала его опухший язык, и только стараясь вовремя ее глотать. Шэн, зачерпывая бульон ложкой, заговорил сам:

– Знаю, ты гадаешь, где мы и почему мы здесь. Мы находимся на небольшом судне из тех, на которых наш дядя, купец, перевозит свои товары на ближайшие острова, и это он выхлопотал нам место на борту. Нам предстоит пересечь ближние моря и остановиться в ближайшем портовом городе, где мы будем ждать документы, чтобы затем уехать за границу. Ты свободен, Юань, но за это пришлось очень дорого заплатить. Твоя мать, мой отец и старший брат собрали все деньги, какие у них были, и еще столько же взяли в долг у нашего второго дяди. Твой отец был вне себя, он без конца гневался и стенал, что его предала женщина, и отныне он и его сын не желают иметь дел с женщинами. Он отменил свадьбу, прислал все положенные на свадьбу деньги и все, какие смог собрать, и так нам удалось заплатить за твою свободу и за побег на этом корабле. Были уплачены и чистые, и грязные деньги…

Пока Шэн все это говорил, Юань слушал, но с трудом понимал услышанное, так он ослабел. Он лишь ощущал качание корабля на волнах и радовался теплому бульону, питающему его изможденное голодом тело.

Затем Шэн сказал, неожиданно улыбнувшись:

– Не знаю, смог бы я со спокойным сердцем уехать из города, если б не знал, что Мэн в безопасности. Каков хитрец, а! Ты только послушай. Я все горевал о нем, а родители волновались и за него, и за тебя, не ведая, что хуже: знать, где ты и какая тебя ждет участь, или не знать, где сейчас Мэн, жив он или уже убит. И вот вчера, когда я шел по улице от твоего дома к своему, кто-то сунул мне в ладонь записку, и там было написано рукой Мэна: «Не ищи меня и не волнуйся, а родителям скажи, чтобы не искали меня. Я в безопасности и нахожусь там, где хотел». Шэн засмеялся, отставил пустую чашку, зажег сигарету и весело воскликнул:

– Я ведь за эти три дня даже насладиться сигареткой не мог! Что ж, теперь я знаю, что моему негоднику-братцу ничего не грозит, и отцу я тоже сообщил… Старик хоть и ругался, на чем свет стоит, и заявлял, что Мэн ему больше не сын, все же у него отлегло от сердца. Сегодня вечером он пойдет на пир, а мой старший брат собрался в театр, где в роли женщины теперь будет настоящая женщина, а не переодетый мужчина. Брату прямо неймется сходить туда и увидеть это непотребство своими глазами. Мать опять костерит отца, и все вернулось на круги своя, раз Мэн в безопасности, а мы с тобой сбежали. – Шэн покурил немного и добавил чуть серьезнее, чем намеревался: – И все-таки, Юань, я очень рад, что мы уехали, пусть и пришлось уезжать в такой спешке. Я мало об этом говорю, революция меня не интересует, и я привык жить в свое удовольствие. Но мне надоела эта страна и все ее войны. Вы меня знаете как улыбчивого жизнерадостного паренька, которому лишь бы стишки сочинять, но в действительности я часто впадаю в отчаяние. Я рад, что можно посмотреть на другую страну и увидеть, как там живут люди. Прямо душа радуется, как подумаю об отъезде!

Шэн все говорил, а Юань больше не мог его слушать. Мягкость узкой покачивающейся кровати, приятное тепло пищи и осознание своей свободы убаюкали его. Он лишь молча улыбался и клевал носом. Шэн увидел, что глаза у него слипаются, и ласково произнес:

– Ладно, спи… Твоя мать сказала, что я не должен тебя тревожить, спи сколько душе угодно. И спи сладко, ведь теперь ты знаешь, что свободен.

Юань напоследок раскрыл глаза, услышав это слово. Свободен? Да, он наконец совершенно свободен… Шэн добавил, заканчивая свою мысль:

– И если ты такой же, как я, то дома тебя не держит ничего, о чем стоило бы горевать.

Верно, подумал Юань, проваливаясь в сон… Горевать ему не о чем… В этот миг на самом пороге сна он вновь увидел извивающихся на полу камеры людей… те страшные ночи… прощальный взгляд девушки, уходившей на смерть… А потом он забылся сладостным, полным покоя сном, в котором ему неожиданно привиделся его участок – клочок земли, который он возделывал. Отчего-то земля предстала перед ним во всех подробностях, как на картинке; наливался в стручках горох, поднимался над полем зеленобородый ячмень, и сосед-крестьянин смеялся, работая на своих полях. А потом Юань увидел девушку, и рука у нее была холодная – очень холодная. Эта рука была настолько ледяная, что он ненадолго пробудился – и вспомнил, что свободен. Шэн прав: жалеть ему не о чем… Разве что о том клочке земли.

И перед тем, как Юань вновь забылся сном, ему пришла радостная мысль: «Земля – она ведь никуда не денется… Что-что, а земля будет на месте, когда я вернусь… Земля будет всегда».

II

Вану Юаню шел двадцать первый год, когда он покинул родную страну, но во многом он был еще мальчишкой, полным планов и начинаний, которые он пока не умел доводить до конца и даже не понимал, нужно ли ему это. С самых первый дней он находился под постоянным присмотром, и был окружен заботой, и другой жизни не знал. До своего трехдневного заключения в тюремной камере он не успел познать настоящих лишений и невзгод. За границей он провел шесть лет.

Когда Юань стал готовиться к возвращению в родную страну, ему вот-вот должно было исполниться двадцать шесть, и он во многом стал мужчиной, но еще не во всем – для этого ему нужно было изведать горе, хотя сам он не отдавал себе в том отчета. Если бы его спросили, он ответил бы со всей уверенностью: «Я – мужчина. У меня обо всем есть свое мнение, и я знаю, чего хочу. Мои мечты превратились в планы. Я закончил учение и готов вернуться и жить в своей родной стране». Действительно, для Юаня эти шесть лет на чужбине казались теперь большей половиной жизни, а первые девятнадцать лет, прожитые дома, – меньшей. Последние шесть лет дали ему гораздо больше, чем первые девятнадцать, и помогли сложиться его убеждениям. Но на самом деле, хотя сам он того не знал, многие его убеждения сложились гораздо раньше.

Если бы его спросили: «Как именно ты собираешься жить?» – Юань честно ответил бы: «У меня есть диплом одного из крупнейших заграничных университетов, и притом диплом с отличием, потому что я учился лучше многих местных». Это он произнес бы с гордостью, но умолчал бы об одном неприятном воспоминании: среди местных ребят, его сокурсников, были люди, которые позволяли себе судачить о нем: «Конечно, если человеку хочется быть только зубрилой, пусть себе кичится оценками, но от нас требуют не только хорошей учебы. Этот парень… он только зубрит учебники и все… в университетской жизни никакого участия не принимает… И каких успехов мы добились бы в футболе и гребле, если бы все так учились?»

Да, Юань знал, что эти надоедливые, напористые, веселые ребята, всюду ходившие толпами, плохо говорят о нем: они и не пытались скрывать свое мнение и открыто обсуждали его в коридорах. Но Юань высоко держал голову. Преподаватели его хвалили, и на различных церемониях награждения его имя часто называли первым, и тот, кто вручал приз, говорил при этом: «Хотя наш язык ему не родной, он превзошел остальных!» Потому Юань, хоть и знал, что его недолюбливают за это, гордо продолжал учиться и рад был показать местным, на какие успехи в учении способен его народ, и с удовольствием давал им понять, что в игры пристало играть лишь малым детям.

Если собеседник все же продолжал бы упорствовать и спросил бы его: «Да, но в чем именно состоит твоя готовность к взрослой жизни?» – он ответил бы: «Я прочел сотни книг и узнал все, что только можно узнать в чужой стране».

И это действительно было так, ибо все шесть лет Юань жил одиноко, как дрозд в клетке. Он вставал с утра пораньше и читал, а когда в доме звонил колокольчик, он спускался к завтраку и ел, как правило, молча, поскольку его не интересовали ни другие обитатели дома, ни его хозяйка – так зачем же тратить силы на разговоры с ними?

В полдень он вместе со множеством других студентов обедал в зале, предназначенном специально для этой цели. А днем, если не работал в поле или с преподавателем, Юань занимался своим любимым делом: шел в большой зал с книгами и часами сидел там, читал и записывал мысли, которые того стоили, и о многом думал. За это время он вынужден был признать, что западные люди – вовсе не дикари, как обзывал их Мэн, и что при всей грубости простого народа на Западе живет много ученых, сведущих в самых разных науках. Множество раз Юань слышал, как его соотечественники в этой чужой стране говорят, будто бы чужеземцам поистине нет равных в знании материального, зато в искусствах – то есть в том, чем живет человеческая душа, – они смыслят мало. Однако теперь, глядя на эти огромные залы, полные философских трактатов, поэтических сборников и книг по искусству, Юань невольно задался вопросом, так ли уж велик его собственный народ в этом отношении, хотя, конечно, он скорее умер бы, нежели произнес эту мысль вслух в чужом краю. Он даже нашел переводы на западные языки высказываний древних и современных мудрецов его народа и книги об искусстве Востока, и все эти огромные знания сперва привели его в ужас, и он стал отчасти завидовать западным людям, обладающим такими богатствами, а отчасти ненавидеть их, и ему было очень неприятно сознавать, что у него на родине простолюдины часто не умеют даже написать собственного имени, а их жены – и подавно.

С тех пор, как Юань прибыл в этот чужой край, он разрывался между двумя противоречивыми чувствами. По пути сюда, на борту корабля, когда к нему вернулись силы, он был рад, что снова может жить. И, радуясь жизни, он научился у Шэна получать удовольствие от путешествия и от новых зрелищ, что встречались им по пути, и от величия других стран. Словом, на новые берега Юань сошел исполненный предвкушения, как дитя перед спектаклем, готовясь радоваться и наслаждаться увиденным.

И поначалу все его радовало. Когда он впервые очутился в большом портовом городе на западном берегу, ему показалось, будто все здесь в самом деле так чудесно и удивительно, как рассказывают. Дома были даже выше, чем он слыхал, улицы были мощеные, как дворы в его стране, и такие чистые, что на них можно было сесть или лечь и не замарать одежды. И все люди казались поразительно чистыми. Белизна их кожи и чистота одежд радовали глаз, и каждый встречный был богат и сыт, и Юань пришел в восторг от увиденного, ведь нищие здесь не сновали среди богатых. Богатые могли спокойно гулять по улицам, не отбиваясь от назойливой бедноты, просящей милостыню. В такой стране можно было с чистой совестью наслаждаться жизнью, ибо у всех всего было в достатке, и есть с удовольствием, ибо так ели все.

В те первые дни Юань и Шэн невольно пускали слезу, видя кругом столько красоты. Ибо эти люди жили во дворцах – по крайней мере, невиданные высокие дома казались юношам дворцам. Вдали от лавок и магазинов улицы были широки и тенисты, и семьям не нужно было обносить свои жилища высокими стенами: зеленая лужайка одного дома плавно переходила в соседскую, и Юань с Шэном не могли не дивиться такому укладу, поскольку им казалось, что все соседи здесь безгранично доверяют друг другу и оттого не закрываются от воров и зевак.

Словом, поначалу город показался им образцом совершенства. Столь отчетливо вырисовывались на фоне металлического голубого неба огромные прямоугольные дома, что они казались величественными храмами, однако внутри не было богов. А между ними на огромной скорости носились тысячи тысяч повозок, в которых сидели богачи со своими женами – впрочем, даже те, кто передвигался по городу пешком, казалось, делали это для удовольствия, а не по нужде. Юань ошарашенно сказал Шэну: «Наверное, что-то стряслось, раз столько людей куда-то спешат на такой скорости». Однако шли часы, и Юань с Шэном заметили, что многие горожане жизнерадостны и часто смеются, а их пронзительная стрекочущая речь кажется скорее веселой, нежели скорбной, и нигде ничего страшного не происходит, а ходят они так просто потому, что любят все делать быстро. Таков их нрав.

И действительно, в самом здешнем воздухе и солнечном свете обреталась некая странная сила. Если на родине Юаня воздух часто бывал убаюкивающим и мягким, так что летом волей-неволей приходилось долго спать, а зимой хотелось забиться в тесное теплое местечко и погрузиться в спячку, в этой новой стране ветра и солнце были полны дикого задора, и Юань с Шэном невольно ускоряли шаг, и в струящемся свете люди порхали подобно сияющим пылинкам в солнечном луче.

Однако даже в те первые дни в чужом краю, когда все вокруг было им внове, Юань заметил одну мелочь, которая омрачила его удовольствие. Даже теперь, спустя шесть лет, он помнил тот пустяковый случай во всех подробностях. На второй день их пребывания в портовом городе Шэн и Юань зашли в простую закусочную, где ели, может быть, люди не самые богатые, но все же вполне обеспеченные. Когда юноши вошли с улицы в дверь, Юань почувствовал – или ему показалось, – что все эти белокожие мужчины и женщины глазеют на него и Шэна и как будто сторонятся их, хотя по правде говоря, Юань был этому даже рад, поскольку от них исходил странный чужеродный запах, чем-то напоминающий створоженное молоко, которое они любили есть, только чуть менее кислый и неприятный. Юноши вошли, и девушка за стойкой приняла у них шляпы, и по заведенному там обычаю повесила их рядом со шляпами других посетителей, а когда после еды они подошли их забрать, та же девушка выложила на стойку сразу несколько шляп, и один человек в спешке схватил шляпу Юаня – та была похожего коричневого оттенка, – нахлобучил ее на голову и выскочил на улицу. Юань сразу заметил ошибку, поспешил следом за мужчиной и почтительно произнес:

– Сэр, вот ваша шляпа. Моя гораздо хуже, и вы взяли ее случайно. Это моя вина, я зазевался.

Незнакомец – человек немолодой, с нервным и гадливым выражением на худом лице, – с великим недовольством снял со своей лысой головы шляпу Юаня, пробурчал или, скорее, выплюнул два резких слова и был таков.

Юань остался стоять на улице со шляпой в руке, не желая надевать ее на голову, потому что ему была неприятна сияющая белая лысина того человека и особенно неприятен был его шипящий голос. Шэн вышел на улицу и спросил Юаня:

– Что это ты стоишь с таким лицом, будто тебя огрели по голове?

– Вон тот человек, – сказал Юань, – огрел меня двумя словами, которых я не понял. Знаю лишь, что это были гадкие слова.

Шэн засмеялся, однако в его смехе слышалась легкая досада.

– Наверное, он назвал тебя заграничным дьяволом, – сказал он.

– Не знаю, но это были гадкие слова, – ответил Юань, приуныв.

– Мы здесь чужеземцы, – произнес Шэн, а потом пожал плечами и добавил: – Все страны одинаковы, мой двоюродный брат.

Юань промолчал, однако радости у него поубавилось и все вокруг уже не вызывало у него такого восторга. Внутри себя он стойко, упрямо и непреклонно собирался с силами. Он, Юань, сын Вана Тигра, внук Ван Луна, всегда будет самим собой и не затеряется среди этих миллионов одинаковых белокожих чужеземцев.

Он еще долго не мог забыть местным этой обиды, пока Шэн не заметил это и не сказал, злорадно улыбаясь:

– Не забывай, что у нас дома Мэн обозвал бы этого незнакомца заграничным дьяволом, и тогда обижаться следовало бы уже ему.

Потом он стал привлекать внимание Юаня то к одному странному зрелищу, то другому, и он наконец отвлекся.

В следующие несколько дней и все шесть лет вокруг было столько нового и удивительного, что он мог бы с легкостью забыть об этой досадной мелочи, однако он не забыл. И сегодня, спустя шесть лет, он живо представлял себе сердитое лицо того человека, и рана в душе, нанесенная этой несправедливостью, вновь начинала саднить.

Да, он не забыл того случая, однако сумел глубоко зарыть воспоминание о нем, потому что в те первые дни после приезда Юаню с Шэном довелось увидеть много красоты. Они ехали на поезде вдоль высоких гор, у подножия которых была теплая весна, а на вершинах, сияющих на фоне высоких голубых небес, белели снежные шапки. Между гор змеились черные русла бурлящих пенистых потоков, и Юаню, потрясенно глядевшему на безумное великолепие природы, казалось, что все это не настоящее, что эти виды – лишь пейзаж, написанный сумасбродом-художником и подвешенный за окнами поезда, странный, чужой и слишком красочный, сложенный вовсе не из тех же камней, воды и земли, что его родная страна.

Когда горы остались позади, вокруг раскинулись тучные долины и бескрайние поля, каждое размером едва ли не с маленькое княжество, и по ним ползли огромные сельскохозяйственные машины, готовившие плодородную землю к гигантским урожаям. Юань видел все это своими глазами, и зрелище это поразило его даже больше, чем горы. Он смотрел на огромные машины и вспоминал, как старый крестьянин учил его держать мотыгу и замахиваться ею так, чтобы острие падало под определенным углом в нужное место. Тот крестьянин до сих пор мотыжил свою землю вручную, как и все ему подобные. И Юань вспомнил маленькие поля того крестьянина, аккуратно соединенные друг с другом, и как его немногочисленные овощи зеленели и росли, удобренные нечистотами, которые он заботливо собирал и выливал на свои посадки, холя каждое растение, чтобы каждое растение и каждая пядь земли уродили как можно больше. Здесь же никому и в голову не пришло бы заботиться о каждом ростке и о каждой пяди земли. Здесь поля измерялись милями, и растения, конечно, никто не считал.

Иными словами, в первые дни после приезда в чужие края все, кроме обидных слов того человека, казалось Юаню прекраснее и лучше, чем у него на родине. В деревнях царили чистота и благоденствие, и хотя он видел отличия между человеком, работавшим на земле, и горожанином, все же работавший на земле не выглядел оборванцем, и дома здесь не были сложены из глины и циновок, а куры и свиньи не разгуливали, где им вздумается. Все это было достойно только восхищения, думал Юань.

Однако уже в те первые дни он заметил, что земля здесь странная, дикая и совсем не такая, как дома. Время шло, и Юань ближе познакомился с этой землей, поскольку часто гулял за городом и так же, как на родине, возделывал в учебных целях небольшой участок, но все-таки об этой разнице он не забыл. Хотя на первый взгляд белокожих людей кормила та же земля, что кормила народ Юаня, однако, работая на ней, он понял, что его предки похоронены совсем в другой почве. Здешняя была свежая, без человеческих костей, необузданная и дикая, поскольку этот новый народ жил и умирал на ней еще не так долго и не успел пропитать почву своим естеством, а земля его родной страны, Юань знал, была пропитана кровью и по`том живших на ней людей. Эта земля все еще была сильнее людей, пытавшихся ее покорить, и они перенимали ее дикий нрав, и оттого при всем своем богатстве и учености казались порой дикарями.

Да, земли эти еще не были освоены. На многие мили вокруг городов тянулись лесистые горы; никто там не собирал упавшие стволы и подстилку из перепревших листьев под огромными деревьями, и все это лежало под небом, никому не нужное; травы росли свободно, и ими питались лишь дикие звери; всюду беспорядочно пролегали широкие дороги – все это свидетельствовало о неосвоенности земли. Люди свободно распоряжались природой: собирали с земли огромные неподъемные урожаи – больше, чем могли съесть и продать, – вырубали деревья и возделывали только лучшие поля, а плохие забрасывали, и все равно земля приносила им больше, чем нужно, и была сильнее их.

На родине Юаня землю давно подчинили себе хозяева – люди. За долгие века они подчистую срубили с гор все леса, а потом соскоблили с них даже дикие травы, чтобы поддерживать огонь в своих очагах. На крошечных земельных наделах крестьяне выращивали как можно больше культур одновременно и принуждали землю работать на них изо всех сил, и эту землю они вновь и вновь поливали собой, своим по`том и отбросами, закапывали в нее свои мертвые тела, покуда в ней не осталось ни капли девственности. Люди творили почву из самих себя, и без них она давно истощилась бы, превратясь в пустую бесплодную утробу.

Такие мысли посещали Юаня, когда он смотрел на эту новую страну и гадал о ее тайнах. На своем участке дома ему сперва нужно было подумать о том, что заложить в почву, чтобы собрать с нее хоть какой-то урожай. Здесь же земля еще была тучной от собственной неиспользованной силы. Стоило заложить в нее самую малость, как она тут же щедро родила, заваливая человека урожаем, могучая и непокоренная.

Когда же к этому восхищению новой страной стала примешиваться злоба? Спустя шесть лет Юань уже мог оглянуться и увидеть свой второй шаг к ненависти.

Пути Юаня и Шэна разошлись почти сразу. В конце того долгого путешествия на поезде Шэн влюбился в большой город, где он нашел много себе подобных и заявил, что таким, как он, учиться здесь лучше, чем в других городах, поскольку он хотел изучать стихи, музыку и философию, а к земледелию его сердце не лежало. Юань решил в этой чужой стране научиться тому, что хотел делать всегда, – выращивать растения, возделывать землю и всему в этом роде, – и последнее путешествие окончательно убедило его в верности своего выбора, потому что он решил, что богатство этого народа происходит от земли и несметных урожаев. Поэтому Юань оставил Шэна в том городе и поехал дальше, в другой город, где его могли научить земледелию.

Первым делом Юаню в этой чужой стране нужно было найти себе кров и пропитание. Когда он пришел в университет, там его вполне вежливо встретил седовласый белокожий господин. Он дал ему список мест, где его могут поселить и накормить, и Юань вознамерился найти лучшее из них. В первом же доме, куда он наведался, ему открыла дверь исполинская женщина, немолодая и грузная. Она вытирала голые красные ручищи о передник, обтянувший ее громадный живот.

Юань прежде никогда не видел женщин таких размеров, и в первые мгновения ему даже пришлось отвести взгляд – так невыносим был ее вид, – но потом он как можно любезнее спросил ее:

– Могу ли я поговорить с хозяином этого дома?

Тут женщина подбоченилась и ответила очень грубо, резко и громогласно:

– Это мой дом, и никакого хозяина тут отродясь не было, только хозяйка!

Услышав это, Юань пошел прочь, решив заглянуть в другое заведение – ведь не всеми здешними домами заправляют столь отвратительные женщины, и лучше все же жить в доме, где хозяин – мужчина. Ибо эта женщина была поистине невероятна и необъятна, а на голове у нее росли волосы такого цвета, какого Юаню не доводилось прежде видеть на живых людях, и он не поверил бы, что это возможно, если бы не увидел собственными глазами. То был яркий красно-рыжий цвет, чуть потускневший от кухонного жира и дыма. Под этими диковинными волосами блестело толстое круглое лицо, опять-таки красное, но уже багрового оттенка, а на нем сверкали маленькие глазки, голубые, как новый фарфор. Вид этой женщины был невыносим, поэтому Юань опустил взгляд и увидел два бесформенных столба ее ног, смотреть на которые тоже было нельзя, поэтому он отвернулся и, вежливо попрощавшись, поспешил прочь.

Однако, когда он зашел в другие два дома, где сдавались комнаты, ему отказали. Поначалу он не понимал, в чем дело. Одна женщина сказала: «Все комнаты заняты», однако Юань знал, что это не так, поскольку у входа висела табличка с указанием, что свободные комнаты есть. Потом то же самое повторилось и в третьем, и в четвертом доме. Наконец ему открыли глаза на истинную причину. Хозяин одного из постоялых дворов грубо пробурчал: «Цветных не принимаем». Сперва Юань даже не понял, что это значит, и не сообразил, что его желтоватая кожа имеет необычный для местных окрас, и что его черные глаза и волосы тоже не такие, как у всех. Но в конце концов он все понял, потому что видел тут и там чернокожих людей, и заметил, что они не в почете у белокожих.

Кровь ударила Юаню в лицо, и хозяин, увидев, как тот вспыхнул и помрачнел, добавил уже извиняющимся тоном:

– Жена помогает мне по хозяйству в эти трудные времена, и у нас все жильцы – местные. Они разбегутся, если узнают, что мы селим иностранцев. Но есть места, где таких селят.

И он назвал улицу и номер дома, где Юань видел ту отвратительную женщину.

Так он сделал второй шаг к ненависти.

С подчеркнутой горделивой вежливостью поблагодарив хозяина, он вновь отправился к первому дому, и, пряча глаза, сообщил хозяйке, что хотел бы взглянуть на свободную комнату. Комната пришлась ему вполне по душе – небольшая мансарда под самой крышей, очень опрятная, отделенная от остальных лестничным пролетом. Всем хороша, если забыть о хозяйке. Юань представил, как будет жить тут один, тихо учиться, сидя за столом под этим уютным скошенным потолком, и остался, и эта комната стала его домом на дальнейшие шесть лет.

По правде говоря, хозяйка, при всей ее ужасной внешности, оказалась хорошей женщиной. Год за годом он жил под ее крышей, и она была добра к нему, и он разглядел доброту ее сердца, прятавшуюся за отвратительной внешностью и грубыми манерами. Жил Юань тихо и воздержанно, почти аскетично, и нехитрые его вещи всегда лежали на своих местах. Хозяйка полюбила его и частенько, испуская могучий вздох, говорила: «Если бы все жильцы у меня были такими как ты, Ван, и причиняли бы мне так же мало хлопот, я сейчас была бы совсем другим человеком!»

Прошло несколько дней, и Юань узнал, что эта дюжая и громогласная женщина очень добра. Хотя он всякий раз невольно ежился от ее могучего рева и вздрагивал от вида ее толстых красных рук с закатанными до плеч рукавами, все же он искренне благодарил ее, находя у себя в мансарде принесенные ею яблоки, и знал, что лишь добрые побуждения двигали ею, когда она кричала ему за столом: «Я вам сварила рис, мистер Ван! Небось, соскучились по привычной пище!» – а потом разражалась громовым смехом и добавляла: «Но рис – это все, на что я способна. Улиток, крысятину и собачатину вы у меня на столе не увидите!»

Робкие возражения Юаня о том, что он и дома никогда такого не ел, хозяйка пропускала мимо ушей. Со временем он научился отвечать молчаливой улыбкой на подобные шуточки и в таких случаях неизменно напоминал себе, как щедро она его кормила, подкладывая на тарелку больше, чем он мог осилить, и поддерживала тепло и чистоту в его комнате, и старалась готовить его любимые кушанья. Наконец он научился вовсе не смотреть ей в лицо, которое по-прежнему его ужасало, и думать только о ее доброте, и тем лучше это у него получалось, чем больше он узнавал о других городских домах, где селили его соотечественников, оказавшихся в том же положении, что и он. Выяснилось, что живется в тех домах куда хуже, и хозяйки там злы на язык, прижимисты за столом и презирают все народы кроме своего собственного.

Одна странность не переставала удивлять Юаня, когда он о ней задумывался: эта неприятная женщина с громовым голосом когда-то была замужем. У него на родине это никого не удивило бы, ведь до наступления новых времен молодые сочетались браком с теми, кого выбирали их родители, и юноша не имел права воротить нос, даже если невеста оказывалась дурнушкой. Но в этой стране юноша сам выбирал себе невесту. Значит, эту женщину кто-то когда-то выбрал себе в жены! И в этом браке успела родиться девочка, которой сейчас было около семнадцати лет, и она по-прежнему жила с матерью.

И вот что еще было странно: девушка уродилась красавицей. Юаню прежде ни одна белокожая женщина не казалась красивой, однако эта девица при всей ее бледности была, несомненно, красива. От матери ей достались кучерявые волосы, но волшебство юности превратило их в нежнейшие кудри медного оттенка, постриженные коротко и мягко увивающие ее хорошенькую головку и белую шею. Глаза у нее тоже были мамины, но куда мягче, темнее и больше, и она едва заметно подкрашивала коричневой краской брови и ресницы, чтобы они не казались такими бледными, как у матери. Губы у девушки были мягкие, пухлые и алые, тело стройное, как юное деревце, и руки тонкие сверху донизу, а ногти покрыты ярко-красным лаком. Она носила одежду из такой тонкой материи – причем это замечал и Юань, и все остальные молодые мужчины в доме, – что ее узкие бедра, маленькие грудки и все подвижные изгибы ее тела просвечивали сквозь эту материю, и она прекрасно знала, что Юань и остальные это видят. Когда Юань понял, что она это знает, он испытал безотчетный страх и даже неприязнь к девушке, и с тех пор стал держаться с нею неприветливо, лишь холодно кивая в ответ на любые ее приветствия.

Он был рад, что голос ее не очень красив. Ему нравились девушки с приятными низкими голосами, а ее голос был не приятен и не низок. Разговаривала она всегда громко, резко и гнусаво, и если Юаня одолевал страх при виде ее ласкового взгляда или он случайно оказывался рядом с ней за столом и невольно ронял взгляд на ее белую шею, он всякий раз радовался, что у нее такой неприятный голос… Вскоре Юань заметил в ней и другие неприятные черты. Она совсем не помогала матери по дому, а когда за едой мать просила ее принести из кухни что-нибудь забытое, она вставала, надув губы, и ворчала: «Вечно ты все забываешь, ма, когда накрываешь на стол!» Ни за что на свете она не согласилась бы опустить руки в воду с примесью жира или грязи, так она берегла их белизну и красоту.

Все эти шесть лет Юань радовался ее неприятным повадкам и нарочно себе о них напоминал. Он мог залюбоваться ее хорошенькими бойкими ручками и тут же говорил себе, что они ленивы и не служат никому, кроме нее самой, а девичьим рукам не пристало быть такими, и хотя ее случайная близость по-прежнему иногда вызывала волнение в его душе, он тут же вспоминал первые два слова, которые он услышал здесь в свой адрес. Для этой девушки он тоже чужеземец. Вспоминая это, он вспоминал и о том, насколько чужды друг другу его и ее плоть, и вновь холодно отстранялся, и довольствовался одинокой жизнью.

Нет, говорил он себе, с девушками покончено. Они могут предать, а если его предадут здесь, на чужбине, за помощью обратиться будет не к кому. Нет, лучше держаться подальше от девушек. И Юань сторонился хозяйкиной дочери, и никогда не позволял своему взгляду падать на ее грудь, и отвечал упрямым отказом на все приглашения сходить вместе на танцы, ибо ей порой хватало бесстыдства открыто его приглашать.

И все же бывали ночи, когда Юань не мог заснуть. Он ворочался в постели, вспоминал погибшую революционерку и гадал одновременно с грустью и свербящим любопытством, что же это вспыхивает так жарко между мужчиной и женщиной любой страны. Впрочем, любопытство было праздное, поскольку Юань так и не узнал ту девушку, и она подло с ним обошлась. Лунными ночами спалось особенно плохо. Когда он все-таки засыпал, то вскоре просыпался среди ночи и долго наблюдал за молчаливым танцем теней, отбрасываемых ветвями деревьев на белую стену мансарды, сияющую в лунном свете.

Те шесть лет стали для Юаня шестью годами одиночества. День ото дня он все глубже в нем замыкался. Внешние приличия он соблюдал и отвечал всем, кто с ним заговаривал, но первым ни с кем не здоровался. День ото дня он отгораживался все более высокой стеной от тех черт этой страны, что приходились ему не по душе. В нем пробуждалась и обретала очертания врожденная гордость – безмолвная гордость народа, успевшего состариться к моменту зарождения западной цивилизации. Он научился терпеть любопытные взгляды прохожих на улице, узнал, в какие лавки ему можно заходить за предметами первой необходимости и у кого бриться и стричься. Среди лавочников и цирюльников было немало тех, кто отказывался его обслуживать. Одни отказывали прямо, другие задирали цены вдвое или же говорили с деланой вежливостью: «Мы тут на хлеб себе зарабатываем, а торговля с иностранцами у нас не поощряется». И Юань научился не удостаивать подобные слова ответом – ни грубым, ни учтивым.

Он мог несколько дней просидеть в одиночестве над книгами и не перемолвиться ни с кем ни словом, так что вскоре он стал казаться себе случайным гостем на этом безудержном празднике заграничной жизни. Новые знакомые часто даже не пытались задавать Юаню вопросы о его родной стране. Эти белые мужчины и женщины были так поглощены своими собственными жизнями, что чужие их не интересовали, а если услышанное вдруг не совпадало с их мнением, они снисходительно улыбались, как улыбаются людям недалеким и невежественным. В головах однокашников Юаня – и цирюльника, что его подстригал, и хозяйки дома, где он жил, – укоренилось несколько странных предрассудков: будто бы Юань и его соотечественники едят крыс, змей и курят опиум, и что все женщины его страны бинтуют себе ноги, а мужчины как один заплетают волосы в косы.

Поначалу Юань со всей рьяностью пытался избавить людей от этих предрассудков. Он клялся, что ни разу в жизни не пробовал ни крысиного, ни змеиного мяса, и рассказывал про Ай Лан и ее подруг, танцевавших так же легко и ловко, как любые другие девушки их возраста. Но все было без толку, люди быстро забывали услышанное и оставались верны своим прежним убеждениям. Однако подобные споры привели к тому, что Юань, слыша в очередной раз эти невежественные домыслы, исполнялся глубочайшей обиды и ярости и переставал видеть долю правды в словах чужеземцев, и уверился, будто вся его страна подобна тому большому и цивилизованному приморскому городу, а все девушки его страны подобны Ай Лан.

Был у Юаня один сокурсник, с которым он вместе посещал лекции по двум предметам, и этот молодой человек был сын фермера – деревенщина с добрым сердцем, который ко всем относился очень хорошо. Юань не заговорил с ним, когда на лекции тот плюхнулся на соседний стул, и тогда парень заговорил сам, а потом стал иногда выходить вместе с ним на улицу, и там, греясь на солнышке, вел с Юанем короткие беседы. Однажды он предложил Юаню вместе пойти домой. Юань еще не встречал здесь такого доброго к себе отношения, и оно ему польстило, хотя он не отдавал себе в том отчета.

Вскоре Юань поймал себя на том, что рассказывает новому приятелю историю своей жизни. Они вместе сели в тени под деревом, склонившимся над обочиной дороги, и разговорились, и очень скоро паренек пылко воскликнул:

– А ну-ка, как тебя зовут? Ван. Юань Ван. А меня Барнс. Джим Барнс.

Тогда Юань объяснил ему, что у него на родине сперва называют фамилию человека, потому что слышать свое имя, исковерканное таким образом, ему было странно. Это тоже позабавило парня, и он попытался перевернуть собственное имя, и весело засмеялся.

На таких коротких разговорах и частом смехе росла и крепла их дружба. Вскоре Джим уже рассказывал Юаню о своей жизни на ферме, и когда он сказал: «У моего отца двести акров земли!» – Юань ответил: «Он, должно быть, очень богат!» Тогда Джим удивленно поглядел на него и воскликнул:

– Что ты, в нашей стране это считается небольшим хозяйством! А в твоей, выходит, это много?

Юань ответил уклончиво. Боясь, что приятель его высмеет, он не смог рассказать ему о крошечных земельных наделах, какими владеют крестьяне его страны.

– У моего деда было много земель, и его называли богачом. Но земля у нас очень плодородная, и людям не нужно много, чтобы прокормиться.

Во время таких разговоров он поведал другу о большом доме в городе и о своем отце Ване Тигре, которого он теперь называл генералом, а не военачальником, а еще рассказал про приморский город, госпожу и сестру Ай Лан, и про все ее модные развлечения, и день за днем Джим слушал, и задавал все новые вопросы, а Юань рассказывал, сам не замечая, как много говорит.

Так приятно было наконец выговориться. Юаню жилось очень одиноко в этой чужой стране, такого острого одиночества он прежде не испытывал, и, хотя он в этом не признавался, пренебрежительное отношение местных тяготило его душу. Вновь и вновь люди задевали его гордость, а он к такому не привык. Потому теперь он с большим удовольствием болтал с этим белокожим парнем о славе и великих достижениях своего народа, своей семьи и расы. Бальзамом на душу было видеть распахнутые в изумлении глаза Джима и слышать, как тот бормочет: «Мы, наверное, кажемся тебе бедняками… Ты все-таки генеральский сын… У тебя такой роскошный дом и столько прислуги… Я думал позвать тебя в гости этим летом, но теперь не решаюсь – ты ведь жил в такой роскоши!»

Тогда Юань, упиваясь восторгом приятеля, учтиво поблагодарил его и так же учтиво произнес:

– Уверен, дом твоего отца показался бы мне очень большим и уютным.

Однако подобные разговоры пустили в душе Юаня корни и принесли тайные плоды. Он, сам того не замечая, начал видеть родную страну такой, какой она представала в его рассказах. Он забыл, как ненавидел войны Вана Тигра и его разнузданных солдат, и Тигр стал великим благородным генералом, восседающим на троне в своих покоях. Забыл Юань и о бедной деревушке, где жил, голодал и наживал богатство – как тяжелым трудовым, так и нечестным путем, – его дед Ван Лун. В памяти юноши остался лишь большой городской дом деда со множеством дворов. Он забыл даже прежний дедов дом, вылепленный из глины и крытый соломой, и миллионы других подобных хижин в других деревнях, где жили, порой вместе со своей скотиной, бедные крестьяне. Зато перед глазами Юаня во всех подробностях стоял большой приморский город с богатыми увеселительными домами и освещенными улицами. И когда Джим спрашивал: «Есть ли у вас автомобили?» или: «Есть ли у вас такие дома, как наши?» – Юань отвечал просто: «Да, все это у нас есть».

И ведь он не лгал. В его словах была доля истины, а в душе он и вовсе был убежден, что говорит чистую правду, ибо с течением времени образ родины в его памяти становился все безупречнее. Он забыл все некрасивое и дурное, все ужасы, каким подвергался его народ, и искренне считал, что лишь в его стране работающие на земле люди честны, трудолюбивы и довольны жизнью, все слуги верны хозяевам, все хозяева добры и щедры, дети чтут родителей, а девушки как одна целомудренны и скромны.

Юань настолько уверовал в этот образ своей далекой родины, что однажды ему пришлось публично выступить в ее защиту. Так случилось, что в храм его городка, называемый церковью, приехал белокожий человек, живший в стране Юаня и желавший показать людям фотографии, которые он там сделал, и поведать о ее народе и обычаях. Поскольку Юань не верил ни в какого бога, храмы чужой страны он никогда не посещал, но тут все же решил сходить: послушать этого человека и посмотреть на его фотографии.

Юань сел среди толпы прихожан. С первого же взгляда путешественник не понравился Юаню. Он смахивал на священника-миссионера – он слыхал о таких, но никогда не видел их своими глазами, – и в военной школе его учили, что они ездят в другие страны торговать своей религией и хитростью заманивают людей в секты. Об их целях можно только догадываться, но ясно, что никакой человек не бросит родную страну просто так, не имея за душой никакого корыстного умысла. И вот этот путешественник вышел к людям, очень высокий и угрюмый, с глубоко запавшими глазами на исхудавшем темном лице, и заговорил. Он рассказывал о бедняках, коим нет числа на родине Юаня, о голоде, о том, как иным семьям приходится убивать новорожденных девочек, и о ветхих лачугах под стенами городов. Множество ужасных, душераздирающих историй поведал он прихожанам. А потом загорелся экран, и с экрана на Юаня закричали нищие, завыли прокаженные с изъеденными лицами и голодающие дети с распухшими пустыми животами. Юань увидел темные переулки и людей, несущих на плечах такие грузы, какие не под силу тащить и животному. Много там было ужасов, которых Юаню, росшему в сытости и безопасности, видеть не доводилось. И в конце своей речи человек мрачно произнес:

– Вы сами видите, как отчаянно эта печальная страна нуждается в нашей Благой вести. Мы нуждаемся в ваших молитвах, мы нуждаемся в ваших дарах.

С этими словами он сел.

Юань не выдержал: весь этот час в нем рос гнев, мешавшийся со стыдом и растерянностью. Невыносимо было видеть, как изъяны его родной страны выносят на потребу невежественной толпе. И не просто изъяны: поскольку сам Юань никогда не видел многих ужасов, о которых рассказывал этот пытливый священник, Юань решил, что тот намеренно выискивал и высматривал их по всей стране, дабы затем вынести на суд равнодушного Запада. Еще больнее Юаню стало, когда тот в конце своей речи начал выпрашивать деньги для тех, кого так жестоко разоблачил.

Сердце Юаня переполнилось гневом и лопнуло. В глазах его вспыхнуло черное пламя, щеки загорелись, тело затряслось. Он вскочил на ноги, стиснув кулаки на спинке стоявшего впереди сиденья, и закричал:

– Все, что этот человек показывал и рассказывал, – ложь! В моей стране ничего подобного нет! Я никогда не видел таких ужасов… этих голодных детей с распухшими животами… прокаженных… убогих лачуг! В моем доме было множество дворов и покоев, и на наших улицах полно домов, подобных моему! Этот человек пытается обманом вытянуть из вас деньги! Я… я говорю от имени своей страны! Нам не нужен ни он, ни ваши деньги! Нам ничего от вас не нужно!

Прокричав эти слова, Юань поджал губы, чтобы не разрыдаться, и сел на свое место, а люди потрясенно молчали, обдумывая увиденное и услышанное.

Что же до священника, тот выдавил мягкую улыбку, встал и вкрадчиво произнес:

– Вижу, этот современный молодой человек приехал к нам учиться. Что ж, я могу ответить ему, что прожил среди бедных людей – таких, каких вы видели на фотографиях, – половину своей жизни. Когда вернетесь на родину, юноша, отправляйтесь в мой захолустный городок, и я вам все это покажу. Вы увидите все своими глазами… Помолимся?

Юань больше не мог оставаться там и слушать оскорбительные молитвы. Он встал, выбежал на улицу и, спотыкаясь, побрел по улицам к своему дому. Вскоре сзади раздались шаги других людей, расходившихся по домам, и тут Юаня ждал еще один удар. Мимо прошли двое мужчин. Они не заметили и не узнали Юаня, и один из них сказал второму:

– Вот ведь странная штука! Интересно, китаец тот правду сказал? Кто из них прав?

И второй ответил:

– Ни тот ни другой, наверное. Правильнее всего не верить никому. Да и какое нам дело, что у них там происходит? Наплевать!

Второй зевнул, а первый добавил:

– И то верно… Похоже, завтра будет дождь, а?

И они скрылись из виду.

Их равнодушные слова больно задели Юаня. Ему хотелось, чтобы эти люди проявили участие, даже если бы священник говорил правду, а раз он солгал, тогда они тем более должны были допытаться до истины. Он лег в постель рассерженный, долго ворочался и немного поплакал от злости, и поклялся себе, что эти люди еще услышат о величии его родной страны.

Позже он утешился беседами с новым приятелем. Общение с этим простым деревенским парнем успокаивало его: он свободно изливал ему душу, рассказывая о своей вере в родной народ, о мудрецах, чьи суждения проникли в благородные умы его предков и легли в основу современного уклада жизни. Оттого-то люди в том далеком чудесном краю не живут так разгульно и своенравно, как здесь. Мужчины и женщины целомудренны и благонравны, и красота их тела происходит от благородства души. У них нет нужды в таких подробных законах, какие пишут в здешних краях, где законом приходится защищать даже женщин и детей. В его стране, страстно продолжал Юань, искренне веря в то, что говорит, нет необходимости писать законы о жестоком обращении с детьми, ибо никому не придет в голову обидеть ребенка (тут он, видимо, забыл о найденышах, которых брала под крыло его мачеха), а женщин уважают и почитают. Когда друг спросил его: «Значит, им не бинтуют ноги?» – Юань горделиво ответил: «То был древний, древний обычай, вроде того, что обязывал ваших женщин затягивать животы, он давно канул в прошлое, и такого сейчас нигде не встретишь».

Так Юань начал защищать свою родину, и это стало его главным делом. Порой он вспоминал Мэна – теперь он оценил его по достоинству и иногда думал: «Мэн был прав. Нашу страну обесчестили и втоптали в грязь, и мы все теперь должны прийти ей на помощь. Нужно сообщить Мэну, что он все понимал куда правильнее, чем я». Ему захотелось узнать, где сейчас Мэн, чтобы написать ему об этом.

Он мог написать отцу, что он и сделал. Теперь мягкие и ласковые слова давались Юаню куда легче, чем когда-либо прежде. Новая любовь к родине пробудила в нем и любовь к семье, и он написал: «Я часто хочу вернуться домой, ибо ни одна страна не сравнится с нашей. Наши порядки – самые мудрые, наша еда – самая вкусная. Как только я вернусь, то с радостью приеду домой. Но сперва мне нужно выучиться, чтобы потом использовать свои знания на благо нашей страны».

Добавив к этому обычные учтивые слова, какие сын должен говорить отцу, он запечатал конверт, приклеил марку и вышел на улицу, чтобы бросить письмо в почтовый ящик. Был вечер выходного дня, в лавках и кафе горели все окна, и молодые люди на улицах распевали веселые песни, а девушки смеялись и визжали вместе с ними. Юань, увидев эти дикие нравы, сжал губы в холодной усмешке и обратился мыслями к благородной тишине и уединению дворов, в которых жил сейчас его отец. По крайней мере он был окружен сотней верных подданных и вел достойную жизнь по законам чести. Юань въяве увидел отца, сидящего на кресле с высокой резной спинкой, устланной тигровой шкурой, рядом с медной жаровней, полной угольев, среди верных стражников, – чем не король! Окинув взглядом распутную молодежь вокруг, услышав их громкие голоса и грубую немелодичную музыку, льющуюся из танцевальных залов, Юань проникся еще большей гордостью за своих соотечественников. Он заперся у себя в мансарде и с еще большим рвением засел за учебники, уверенный в своем превосходстве над окружающими и благородстве своего происхождения.

Так был сделан третий шаг на его пути к ненависти.

Четвертый шаг не заставил себя ждать, и Юань сделал его по причине, коснувшейся его напрямую; на сей раз к делу приложил руку его новый приятель. Дружба между двумя юношами со временем начала охладевать, Юань говорил уже не так пылко и по большей части об учебе или учителях, а не о своей родине. Он смекнул, что Джим теперь приходит к нему домой не ради него, а ради встреч с хозяйкиной дочерью.

Началось все вполне невинно. Как-то раз Юань пригласил Джима к себе, потому что весь день лил дождь и гулять по своему теперешнему обыкновению они не могли. Когда они вошли в дом, из передней комнаты доносилась музыка, и дверь в нее была открыта настежь. На музыкальном инструменте играла хозяйкина дочь, и, конечно, она прекрасно знала, что дверь открыта. Джим, проходя мимо двери, заглянул в нее и увидел девушку. Та бросила на него свой особый взгляд, он заметил его и зашептал на ухо Юаню:

– Ты почему не говорил, что у тебя тут созрел такой персик?

Юань увидел его похотливый взгляд, и ему стало тошно, и он ответил сурово:

– Не понимаю.

Хотя слово действительно было ему незнакомо, все остальное он прекрасно понял и испытал сильнейшую неловкость. Позднее, обдумывая произошедшее, он сказал себе, что не станет брать это в голову и не позволит такой мелочи, как фривольное поведение девицы, омрачить их дружбу, поскольку здесь, в этой стране, подобное поведение не порицается.

Впрочем, когда это произошло во второй раз – вернее, Юань случайно узнал, что это произошло, – ему стало обидно до слез. Однажды он вернулся домой поздно, поужинав в закусочной, чтобы не тратить время на еду и сразу засесть за учебники. Войдя в дом, он услышал, что из комнаты, где могли проводить время все жильцы, доносится голос Джима. Юань очень устал, глаза у него болели от долгого чтения западных книг, ведь ему приходилось бегать взглядом по строчкам туда-сюда, а не вверх-вниз, как он привык, и теперь он обрадовался, услышав голос друга, и захотел провести часок в его обществе. Юань распахнул чуть приоткрытую дверь комнаты и воскликнул в несвойственной ему веселой манере:

– А вот и я, Джим! Идем наверх?

В комнате сидели двое: Джим с глупой улыбкой на лице возился с оберточной бумагой от коробки конфет, а в кресле напротив томно раскинулась хозяйкина дочь. Увидев Юаня, она подняла на него взгляд, откинула с лица рыжие кудри и дразнящим тоном произнесла:

– На сей раз он пришел ко мне, мистер Ван!

А потом, увидев лица двух молодых людей – темная кровь медленно разлилась по щекам Юаня, и его лицо, только что открытое и радостное, помрачнело, разгладилось и одрябло, а лицо Джима сперва ярко вспыхнуло, и взгляд его стал враждебным и своевольным, словно он не видел ничего дурного в своем поступке, – увидев все это, девушка всплеснула красивыми руками с накрашенными ногтями и закричала сварливо:

– Конечно, пусть уходит, если ему так хочется!..

Между юношами повисла тишина, девушка засмеялась, а потом Юань мягко и тихо произнес:

– Разве он не должен поступать так, как считает нужным?

Не глядя на Джима, он развернулся и ушел наверх, где тихо затворил за собой дверь в мансарду и некоторое время неподвижно сидел на кровати, дивясь ревнивой боли и гневу в своем сердце – почему-то особенно тошно было вспоминать глупое выражение на простом лице Джима.

После того случая Юань возгордился еще сильней. Он говорил себе, что эти белокожие мужчины и женщины – самая похотливая и распутная раса на свете, и думать они способны только о всяком непотребстве. Когда он так подумал, перед глазами тотчас вспыхнули сотни картин из театров, куда любила ходить молодежь, и огромные щиты с изображениями товаров, которыми были украшены все большие дороги, и везде, везде были полуобнаженные женщины. Не проходит и вечера, с горечью подумал он, когда бы я не застал по дороге домой непотребного зрелища: в каждом темном углу какой-нибудь мужчина непременно тискает женщину, и они трогают друг дружку самым бесстыжим образом. И такое происходит по всему городу! Юаню стало тошно от всего этого, и внутри у него все сжалось от гордого презрения к этому сраму.

С тех пор он стал избегать Джима. Заслышав в доме его голос, он молча поднимался к себе в комнату, садился за учебники и, если Джим позднее к нему заглядывал, беседовал с ним подчеркнуто вежливо, а делал он это очень часто – по непонятной Юаню причине чувства Джима к девушке ничуть не мешали дружбе, и он по-прежнему радовался встречам с Юанем, будто не замечая его отстраненности и холодной молчаливости. Впрочем, иногда Юань действительно забывал о девице и, разговорившись, даже позволял себе шутить и смеяться. Но он никогда не выходил к Джиму и ждал, когда тот придет сам. О прежних прогулках не могло быть и речи. Юань тихо говорил себе: «Я всегда здесь, если понадоблюсь ему. Мое отношение к нему ничуть не изменилось. Если он захочет встретиться, он знает, где меня искать». Но, что бы он ни говорил, все изменилось. Юань снова был одинок.

Чтобы чем-то себя развлечь, он стал подмечать все, что ему не нравилось в этом городе и университете, и каждый пустяк подобно мечу резал по живому его сердце. Он прислушивался к уличной болтовне на чужом наречии и дивился грубости голосов и слов – они были совсем непохожи на его родной язык, плавный и текучий, как быстрая река. Порой он раньше преподавателя замечал, что какой-нибудь студент ловит ворон или говорит с запинкой, и тогда он с особым рвением и осторожностью готовил собственный доклад, чтобы выступить безукоризненно, пусть и на чужом языке. Он учился лучше остальных и говорил безупречно – ради своей страны.

Сам того не замечая, он стал презирать этот народ, потому что хотел его презирать, и все же он не мог не завидовать их легкости, богатству, и жирной земле, и высоким домам, и множеству изобретений, и всему, что они смогли узнать о магии воздуха, ветра, воды и молний. Однако это же восхищение мудростью и многими знаниями усиливало его ненависть. Какими коварными путями они сумели пробраться в этот могучий край, и как они могут быть настолько уверены в своем могуществе, даже не догадываясь о его лютой ненависти к ним? Однажды он сидел в библиотеке, изучая замечательную книгу, в которой рассказывалось о способе предсказать развитие растения на несколько поколений вперед – еще до того, как семя будет помещено в почву, – потому что ученые досконально изучили законы их роста. Это настолько не укладывалось у Юаня в голове и настолько превосходило знания простого обывателя, что Юаню оставалось лишь воскликнуть с горечью и затаенным восхищением в сердце: «Мой народ все эти века спал в кровати, задернув полог, думая, что за окном ночь и весь остальной мир спит. Но солнце взошло давным-давно, и эти чужестранцы не спали, а трудились… Удастся ли нам когда-нибудь наверстать упущенное за эти годы?»

Так Юань все шесть лет то и дело впадал в отчаяние, и на этом отчаянии выросло и окрепло то, что было заложено еще Тигром. Юань решил всей душой отдаться делу служения родине и через некоторое время вовсе забыл, что он – это он. Юань ходил среди чужеземцев, и разговаривал с ними, и считал себя при этом не отдельно взятым Ваном Юанем, а целым народом или, по меньшей мере, человеком, отстаивающим честь всего своего народа на этой чужой земле.

Лишь рядом с Шэном он вспоминал, что еще молод и может жить не одним только служением. За те шесть лет Шэн ни разу не покидал большого города, в котором решил остановиться. Он говорил: «А зачем мне отсюда уезжать? Здесь всего вдоволь, а столько знаний я и за всю жизнь не усвою! Лучше хорошенько узнать один этот город, чем помаленьку узнавать другие. Если я пойму его, то пойму и весь народ, потому что здесь живут те, кто говорит от имени целого народа».

И вот, поскольку Шэн наотрез отказывался куда-либо выезжать, но все же хотел видеться с Юанем, тот каждое лето поддавался на его изящные, игривые письма с уговорами и приезжал на все каникулы к нему, и спал в крошечной гостиной Шэна, и сидел с гостями, и слушал беседы, которые часто там велись, и порой сам вставлял пару фраз, хотя по большей части молчал, ибо Шэн вскоре понял, какой затворнической и ограниченной жизнью жил Юань, и прямо говорил брату, что он о нем думает.

С нехарактерной для него резкостью Шэн сообщал Юаню все, что тому следовало видеть и знать. Он говорил так:

– Наш народ всегда боготворил книги. И где мы теперь? А этих людей книги волнуют меньше, чем любой другой народ на свете. Они хотят жить в свое удовольствие. Они не поклоняются ученым, а смеются над ними! Половина студенческих шуток – о преподавателях, и зарабатывают преподаватели меньше, чем обслуга. Так разумно ли пытаться выведать тайны этого народа у старичья? Разумно ли узнавать все об этой стране из уст одного лишь крестьянского сына? Нельзя быть таким узколобым, Юань. Ты довольствуешься одной целью, одним человеком, одним местом – и лишаешь себя остального. Меньше всего знаний об этом народе заключено в его книгах. В своих библиотеках они собирают книги со всего мира и используют их, как мы используем запасы зерна или золота: книги – лишь средство для претворения в жизнь их плана. Ты можешь прочесть тысячу книг, Юань, и ничего не узнать о тайне их преуспеяния».

Подобные речи Шэн заводил вновь и вновь, и Юань, восхищенный его непринужденностью и мудростью, наконец спросил:

– Что же мне делать, Шэн, чтобы узнать больше?

И Шэн ответил:

– Повидай все, побывай всюду, пообщайся с разными людьми. Пусть твой участок зарастет сорняками, а книги запылятся. Я долго сидел тут и слушал, что узнал ты. Теперь идем, и я покажу тебе, что узнал я.

Шэн выглядел таким искушенным, таким уверенным, когда говорил все это, грациозно стряхивая пепел с сигареты и приглаживая свои гладкие черные волосы холеной рукой цвета слоновой кости, что Юань невольно смутился и почувствовал себя неотесанным деревенщиной. Ему в самом деле казалось, что Шэн знает намного больше. А как он изменился! Из тонкого, миловидного и мечтательного юноши он расцвел в мужчину яркого и быстрого, уверенного в себе и своей красоте. Его питала некая страсть. В наэлектризованном воздухе этой новой страны от его томности не осталось и следа. Он двигался, говорил и смеялся так же, как местные, однако внешней живости сопутствовали изящество, естественность и внутренняя одухотворенность, свойственные его народу. Увидев повзрослевшего Шэна, Юань решил, что ему нет равных по красоте и уму. Он благоговейно спросил:

– Ты по-прежнему пишешь стихи и рассказы?

И Шэн весело ответил:

– О да, теперь я пишу даже больше, чем раньше! У меня набралось стихов на целый сборник – надеюсь, скоро его напечатают. Еще у меня в планах получить пару литературных премий за новые рассказы.

Шэн говорил все это без бахвальства, но с уверенностью человека, который хорошо себя знает. Юань молчал. Ему стало казаться, что он в самом деле ничего не добился. Он был так же неуклюж и нерасторопен, как в первые дни после приезда; друзей у него так и не появилось; плодами его многомесячных трудов стало несколько толстых тетрадей да клочок земли с сеянцами нескольких культур.

Однажды он спросил Шэна:

– Что ты будешь делать, когда вернешься домой? Так и будешь жить в городе?

Он задал этот вопрос, чтобы понять, терзается ли Шэн, как и он, недоразвитостью родной страны и народа. Шэн ответил ему жизнерадостно и очень уверенно:

– О, конечно! Где же еще? Больше негде. По правде сказать, Юань, – сейчас, когда рядом никого нет, я могу говорить откровенно, – для таких, как мы, в нашей стране нет другого подходящего места. Где еще найти развлечения под стать нашему уму и сердцу, и где настолько же чисто? Те воспоминания о родной деревне, что еще живы во мне, могут вызывать одно лишь отвращение. Люди ходили в грязных лохмотьях, по улицам бегали голые дети и злобные шелудивые псы, все было засижено мухами… Да ты и сам помнишь! Нет, я отказываюсь жить где-либо, кроме большого города. И мы можем многому научиться у западных людей в том, что касается удобств и удовольствий. Мэн их ненавидит, но не забывай, что за долгие века замкнутой жизни, пока нас никто не трогал, мы так и не додумались до водопровода, электричества, кинематографа и прочих благ! Я хочу наслаждаться жизнью, жить легко, привольно и сочинять стихи!

– То есть, жить для себя, – отрезал Юань.

– Пусть так, – непринужденно отвечал Шэн. – Все мы эгоисты, разве нет? В том числе и Мэн, преданный своему правому делу. Ох уж эта революция! Ты только взгляни на их лидеров, Юань, и попробуй сказать, что они не эгоисты! Один был бандитом… Другой сперва переметнулся на сторону врагов, когда преимущество было за ними, а потом вернулся! Третий… На что он живет, если не на деньги, собранные с простого народа? Нет уж, лучше я честно признаюсь, что живу для себя. Да, я хочу наслаждаться жизнью. Пусть я эгоист, что с того? Зато я не жаден. Я люблю красоту. Мне необходимо благородное окружение. Я не буду жить в нищете. Но я не прошу многого, мне нужны лишь покой, красота и немножко удовольствий.

– А как же твои соотечественники, лишенные покоя и удовольствий? – спросил Юань, чувствуя, что в груди у него все клокочет от ярости.

– Разве я могу им помочь? – ответил Шэн. – Разве не устроен мир так, что испокон веков были бедные и богатые, были войны, голод, засухи и наводнения? Разве я глуп, чтобы полагать, будто смогу одной своей жизнью это исправить? Я просто сгину в этой борьбе, утрачу вот это свое благородное «я», самого себя – ради чего мне бороться с судьбой целого народа? Проще сразу кинуться в море, чтобы осушить его и превратить в плодородные земли…

Юань не нашелся с ответом на красноречивые доводы Шэна. Той ночью, когда Шэн уснул, он еще долго лежал без сна и прислушивался к грохоту большого, постоянного меняющегося города, пульсирующего прямо в стенах дома.

Слушая этот пульс, он испугался. Его мысленный взор проник сквозь тонкую стену, отделяющую его от странного, темного, ревущего мира, объял слишком много, и Юань осознал свою ничтожность, и внял разумным словам Шэна, и ухватился за тепло комнаты, освещенной уличными фонарями, за стол и стулья и прочие бытовые мелочи жизни. Вот его маленький безопасный мирок посреди необъятной бездны перемен, смерти и неизвестности. Поразительно, что рядом с Шэном, так уверенно отдавшим свое предпочтение безопасной и легкой жизни, собственные великие мечты казались Юаню глупыми. Рядом с братом Юань будто переставал быть самим собой – смелым, полным ненависти, – а становился ребенком, нуждающимся в защите и заботе.

Однако они не все время проводили только вдвоем. У Шэна было много знакомых и друзей в этом городе, и вечерами он часто уходил на танцы с какой-нибудь девушкой, а Юань, даже если шел с ним, оставался в одиночестве. Поначалу он сидел в стороне от веселья, мысленно дивясь и немного завидуя красоте Шэна и легкости, с какой тот заводил друзей или знакомился с девушками. Порой Юаня даже посещало желание последовать примеру брата, но потом ему попадалось на глаза какое-нибудь неприятное зрелище, и он в ужасе отворачивался, и клялся себе не иметь дела с женщинами.

А причина заключалась вот в чем. Женщины, с которыми Шэн знакомился на танцах, нередко оказывались женщинами другой национальности – белокожими или смешанных кровей. Юань прежде никогда не прикасался к таким женщинам. Что-то ему мешало, вызывало в нем странное отторжение. Он и раньше видел их на танцах в том приморском городе, где жили и свободно общались друг с другом люди всех кровей и национальностей. Но сам он никогда не приглашал такую женщину на танец. Во-первых, их наряды казались ему бесстыжими: почти всегда у них были голые спины, и партнеру по танцам приходилось класть ладонь прямо на их обнаженную белую плоть. От одной мысли об этом к горлу Юаня подкатывала тошнота.

Однако была и другая причина. Наблюдая за Шэном и женщинами, что улыбались и кивали, когда он к ним подходил, Юань стал замечать, что улыбаются лишь женщины определенного поведения, а более скромные, красивые и благовоспитанные сразу отводят глаза или сами отходят в сторону, и танцуют только с подобными себе. Чем больше Юань за ними наблюдал, тем тверже убеждался в своей правоте, и даже Шэн как будто это знал: он приглашал на танец лишь самых улыбчивых и беспечных. В Юане зрела глубокая обида. Ему было обидно за двоюродного брата, и за себя, и за весь свой народ, хотя он и не до конца понимал, почему женщины ведут себя таким образом, а поделиться своими наблюдениями с Шэном ему не позволяли застенчивость и страх. Оставалось лишь мысленно ворчать: «Вот бы Шэну хватило гордости уйти и не танцевать с ними вовсе! Раз он не вполне хорош для лучших из них, пусть не танцует вовсе!»

Так страдал Юань, ибо гордости у Шэна не было, и он охотно плясал с кем угодно. Удивительно, что все злобные речи Мэна в адрес чужеземцев не сумели пробудить в Юане ненависти, зато теперь, видя, как эти гордячки сторонятся Шэна, Юань чувствовал, что может ненавидеть, и ненавидел, и переносил свою ненависть с нескольких гордых красавиц на весь народ. Разозлившись, он часто уходил домой один, потому что не мог смотреть, как Шэном пренебрегают, и многие вечера проводил за книгами, созерцанием звездного неба или городских улиц, размышляя о своих чувствах и печалях своего сердца.

Итак, летом Юань терпеливо таскался за Шэном по всему городу. Друзей у Шэна было множество. Стоило ему зайти в какой-нибудь ресторанчик, где он часто покупал еду, кто-нибудь непременно приветствовал его радушным криком: «Привет, Джонни!» – так его здесь называли. Юань приходил в ужас от подобной фамильярности. Он шепотом спрашивал Шэна: «Почему ты терпишь это грубое прозвище?» А Шэн только смеялся: «Слышал бы ты, как они называют друг дружку! Я даже рад, что меня прозвали так мягко. К тому же они ведь обращаются ко мне по-дружески, Юань. С теми, кто им нравится, они говорят свободнее всего».

И действительно, Юань видел, что у Шэна много друзей. Вечерами они часто приходили к нему в гости – по два, три, а то и по десять человек. Заваливаясь на кровать Шэна или расположившись прямо на полу, они курили, смеялись, делились безумнейшими мыслями и затеями и пытались перещеголять в этом деле друг друга. Юань никогда не слышал таких пестрых речей. Порой ему казалось, что эти люди замышляют бунт и хотят свергнуть правительство, и ему делалось страшно за Шэна, но спустя несколько часов их разговор, повинуясь новому ветру, неожиданно менял направление и заканчивался тем, что все единодушно выражали одобрение существующему положению вещей и презрение всему новому, после чего эти молодые люди, воняя табаком и спиртным, которое они приносили с собой, начинали шумно прощаться, невероятно довольные собой и всем миром. Иногда они откровенно обсуждали женщин, и Юань, не смея вставить ни слова – что он мог знать об этом, ведь его любовный опыт сводился к прикосновению одной-единственной девушки? – молча слушал, краснея и ужасаясь услышанному.

Однажды, когда гости разошлись, Юань угрюмо спросил Шэна:

– Может ли все ими сказанное быть правдой? Неужели есть на свете такие порочные и развратные женщины? Неужели все женщины этого народа такие, и нет среди них целомудренных, благонравных и неприступных?

Тогда Шэн насмешливо отвечал ему:

– Они еще очень молоды, эти ребята – такие же студенты, как мы с тобой. Что ты знаешь о женщинах, Юань?

И Юань смущенно признал:

– В самом деле, я ничего о них не знаю.

Однако с тех пор Юань стал присматриваться к женщинам, свободно гулявшим по улицам. Они тоже были частью этого народа. Однако Юань не мог составить о них никакого мнения. Быстроногие и легкие, в ярких нарядах и с ярко накрашенными лицами, они смело смотрели перед собой, однако стоило им взглянуть на Юаня, как их приветливые глаза тускнели и пустели. На секунду задержав на нем взгляд, они шли дальше. В нем они видели не мужчину, а просто незнакомца, случайного прохожего. «Нечего ради тебя стараться», – говорили эти глаза. Юань, не вполне понимая причину такого поведения, робел и чувствовал холод и пустоту в душе. Они так надменно держатся, думал он, так уверены в своем превосходстве, что и подойти страшно. На улице он старался обходить их стороной, чтобы случайно не задеть и тем самым не навлечь на себя их гнев. Что-то в изгибе их накрашенных алых губ, в гордо поднятых головах, в покачивании бедер заставляло его съеживаться. Они не привлекали его как женщины, но действительно вносили волшебные краски в общую магию этого города. Проведя здесь множество дней и ночей, Юань понял, что Шэн имел в виду, говоря, что этим людям нет дела до книг. Разве такое уместишь в книгу, думал Юань, поднимая взгляд к далекому золоченому шпилю высотного дома.

Поначалу Юань не видел красоты в чужеземных зданиях; взгляд его был приучен к тихим просторам низких черепичных крыш и покатых хижин. Но теперь он различил эту красоту – да, чужую, но все же красоту. И впервые с тех пор, как Юань сюда приехал, ему захотелось написать стих. Однажды, лежа в постели, пока Шэн спал, он попытался придать своим мыслям форму. Рифмы здесь не годились, по крайней мере, те привычные тихие рифмы, какие у него получались прежде из полей и облаков. Здесь нужны были острые слова, с грубыми краями и заточенным острием. Слова родного языка не подходили, слишком они были округлые, гладкие, отполированные веками постоянного использования. Нет, придется поискать более подходящие слова в молодом чужеземном наречии. Однако они оказались подобны новому орудию: чересчур тяжелы и неповоротливы, непривычны по форме и звучанию. И в конце концов Юань сдался. Он не мог придать форму своим стихам, и они так и лежали у него в голове несколько дней, не давая ему покоя. Казалось, сумей он сложить слова правильным образом, ему удалось бы и нащупать самую суть этого народа. Однако он не сумел. Местные не открывали ему свои души, и на улицах города он оказывался лишь среди их быстрых тел.

Шэн и Юань были очень разными людьми. Душа Шэна была похожа на стихи, что так легко из нее лились. Однажды он показал Юаню свои последние строчки, красиво начертанные на плотной бумаге с золотой каймой, и произнес с притворной небрежностью:

– Это так, пустячок… Не лучшее мое творение. Оно у меня еще впереди. Я просто записывал свои впечатления от этой страны – прямо в том виде, в каком они приходили мне в голову. Но учителя хвалят.

Юань внимательно прочел все стихи, один за другим, в благоговейном молчании. Они показались ему чудесными. Все слова были тщательно подогнаны друг к другу и каждое занимало свое место: так драгоценный камень точно ложится в отведенное ему углубление на золотом кольце. Некоторые из этих стихов, непринужденно сообщил Шэн, положила на музыку одна его приятельница. Как-то раз он отвел Юаня в гости к этой приятельнице, чтобы послушать ее песни на его стихи, и тогда Юань познакомился с еще одним типом здешних женщин – и с еще одной жизнью Шэна.

Она была певицей в мюзик-холле – не певичкой из кафе, но и не великой дивой, какой себя мнила. Жила она одна, в большом доме, где под одной крышей помещалось множество отдельных маленьких жилищ. Комнаты, в которых жила певица, были тихими и темными. Даже если снаружи ярко светило солнце, сюда оно не попадало. В высоких бронзовых подсвечниках горели свечи. В плотном воздухе стоял тяжелый запах благовоний. На всех стульях лежали мягкие подушки, а вдоль дальней стены тянулся огромный диван. На нем возлежала высокая, тонкая, светловолосая женщина, возраст которой остался для Юаня загадкой. Увидев Шэна, она взмахнула мундштуком, который держала в руке, и воскликнула:

– Шэн, милый, как давно я тебя не видела!

Когда Шэн без всякого стеснения уселся рядом с ней на диван, словно делал это множество раз, она закричала опять – странным, низким, неженским голосом:

– Эта твоя чудная вещица… «Колокол на храме»… Я как раз закончила песню! Уже хотела тебе звонить…

Шэн сказал:

– А это мой двоюродный брат Юань.

Женщина едва взглянула на Юаня и уже поднималась навстречу Шэну, небрежно скидывая ноги с дивана, как ребенок. Не вынимая мундштука изо рта, она лишь бросила ему пару слов: «А, здравствуй, Юань» и тут же подошла к своему музыкальному инструменту. Там она все-таки вынула мундштук, отложила его в сторону и медленно заскользила пальцами от одной россыпи нот – низких и неспешных, каких Юань прежде не слышал – к другой. Затем она запела, и ее пение было таким же глубоким и низким, как музыка, что лилась из-под ее рук, а чуть дрожащий голос был полон страсти.

Стихи, которые она пела, были короткими, Шэн написал их еще дома, на родине, но от музыки они странно преобразились. Стихи у Шэна получались легкими и гибкими, как бледные тени стеблей бамбука на залитой лунным светом дорожке вокруг храма. Однако эта чужеземка наполнила милые, легкие слова особой страстью, так что тени бамбука стали резкими и черными, а лунный свет – жарким. И Юаню стало не по себе от этих звуков, потому что музыкальное обрамление получилось слишком тяжелым для картинки, которую рисовали слова. Как и сама исполнительница. В каждом ее движении читался тайный, мрачный посыл, каждое слово и каждый взгляд имели двойное дно.

Внезапно Юань понял, что она ему не нравится. И комната, в которой она жила, тоже ему не нравилась. Ему не нравились ее слишком темные глаза и слишком светлые волосы, и то, что она без конца называла Шэна «милым», и как она расхаживала по комнате, то и дело трогая Шэна за плечи, и как она подошла к нему близко-близко, чтобы показать ноты, и склонилась к нему, и один раз даже прижалась щекой к его волосам, и проворковала небрежно-томным голосом:

– Ты ведь не красишь волосы, милый? Они всегда так сияют…

И Юань, сидевший в полном молчании, ощутил, как грудь теснит некая ярость, здоровое и правильное отвращение, переданное ему дедом и отцом, простое знание, что все в этой женщине – ее поведение, внешность, слова, – непотребно. Он ждал, что Шэн оттолкнет ее, пусть мягко и учтиво, но оттолкнет. Однако Шэн не стал этого делать. В самом деле, он не прикасался к ней, и не отвечал на ее ласковые слова подобными словами, и не протягивал руки навстречу ее рукам. Однако он принимал ее слова и ласки. Когда она будто невзначай накрывала его ладонь своей ладонью, Шэн не убирал ее и не отстранялся, как того хотелось Юаню. Когда она заглядывала ему в глаза, он не отводил взгляда и смотрел пусть с насмешкой, но принимая всю ее наглую откровенную лесть, и Юаню было невыносимо это видеть. Он сидел недвижно и мрачно, как истукан, делая вид, что ничего не видит и не слышит, пока Шэн наконец не поднялся, собираясь уходить. И даже тогда эта женщина схватила его руку обеими руками и стала уговаривать Шэна прийти на какой-то званый ужин, который она устраивает:

– Милый, я хочу тобою похвастаться… Твои стихи – это нечто… Ты сам – нечто… Обожаю Восток! И песни получились недурные, так ведь? Хочу, чтобы люди это услышали… Нет, народу соберется немного… Несколько поэтов да русская балерина… Милый, мне только что пришла идея! Она могла бы станцевать под нашу музыку! Что-нибудь восточное… Под твои стихи можно дивно танцевать… Давай попробуем!

Так она продолжала уговаривать Шэна, и тот наконец взял ее руки в свои, опустил их ей на колени и пообещал прийти, с явной неохотой, однако Юань видел, что неохота эта напускная.

Когда они наконец отделались от певицы, Юань перевел дух и с радостью подставил лицо солнцу. Братья молчали; Юань боялся обидеть Шэна своими рассуждениями, а Шэн был погружен в собственные раздумья, и на его губах играла легкая улыбка. Наконец Юань осторожно произнес, испытывая Шэна:

– Никогда не слышал, чтобы с языка женщины срывались такие слова. Я таких слов и не знаю толком. Она в самом деле так сильно тебя любит?

Шэн засмеялся и ответил:

– Эти слова ничего не значат. Она так говорит со всеми мужчинами – у некоторых женщин так заведено. А музыка получилась неплохая. Она поймала мое настроение.

Юань взглянул на Шэна и заметил на его лице выражение, о котором сам Шэн не догадывался. По его лицу было ясно, что ему понравились томные слова женщины и ее похвалы, и лесть, и то, какими стали казаться его стихи благодаря ее музыке. Увидев все это, Юань замолчал. Но себе он сказал, что путь Шэна – не его путь, жизнь Шэна – не его жизнь, и что выбранная им стезя лучше, хотя он и не понимал толком, что это за стезя, только знал, что она другая.

Вот как получилось, что Юань, хоть и провел в том городе немало дней и изучил все его достопримечательности, чтобы сделать приятно двоюродному брату, и поездил на подземных поездах, и погулял по главным улицам, все же убедился, что Шэн неправ, и далеко не вся жизнь заключена здесь. Его собственная жизнь была не здесь. Ему было одиноко. Все вокруг казалось ему чужим и непонятным.

В один особенно жаркий день, когда Шэн спал, разморенный зноем, Юань ушел гулять по городу один. Сделав несколько пересадок на общественном транспорте, он очутился в кварталах, о существовании которых и не догадывался. Юань ошалел от роскоши и красоты. Все здания были подобны дворцам, и местные жители принимали как данность, что у них вдоволь еды, питья и одежды, и что они ни в чем из этого не испытывают нужды, ибо все положено им по праву. Нужда у них была только в развлечениях и еще более тонких кушаньях и красивой одежде, чтобы не просто насыщать и прикрывать тело, но услаждать душу. Таковы были все жители этого города, или так показалось Юаню.

Но в тот же день он попал в другой город – город бедных. Он наткнулся на него случайно и вдруг очутился в самом его сердце. Так вот они где, бедные! Он сразу же их узнал. Хотя у одних лица были бледные и белые, а у других черные, как у дикарей, он их узнал. Он узнал их глаза, и грязь, запекшуюся на телах, и чумазые руки в струпьях, и громкие крики женщин и бесчисленных детей. В его памяти ожили другие бедные, оставшиеся очень далеко, в другом городе, но как они были похожи на этих! И Юань сказал себе: «Выходит, и этот город стоит на городе бедных!» Когда Ай Лан с друзьями в полночь выходили из увеселительных домов, на улицах их встречали именно такие бедняки.

Тогда Юань воскликнул про себя не без ликования: «Значит, и этот народ прячет своих нищих! В этом богатейшем городе есть тайное место, несколько улиц, где ютятся бедняки – такие же грязные и оборванные, как в любой другой стране!»

Он понял, что на сей раз действительно нашел то, чего нет в книгах. Он оторопело ходил среди этих людей, заглядывал в узкие темные каморки, пробирался через горы мусора на улицах, по которым бегали раздетые, истощенные дети. Поднимая голову и видя все новые и новые людские страдания, он думал: «Неважно, что они живут в высотных домах… Это все те же лачуги… Те же лачуги…»

С наступлением темноты он наконец поехал обратно и пошел по другим, прохладным и ярко освещенным улицам. Когда он вошел в комнату Шэна, тот уже не спал, а был бодр и собирался отправиться с друзьями на улицу театров, чтобы веселиться там до утра.

Увидев Юаня, он воскликнул:

– Где ты был, брат? Я уж испугался, не заблудился ли ты!

Юань медленно ответил:

– Я повидал ту жизнь, которой, как ты говоришь, нет в книгах… Выходит, и этот народ, при всем его богатстве и могуществе, не в состоянии оградить себя от бедняков.

И он немного рассказал им о том, где был и что видел.

Тогда один из друзей Шэна сказал, осмотрительно, как судья:

– Однажды мы, разумеется, решим проблему нищеты.

А другой подхватил:

– И разумеется, будь эти люди способны на большее, они имели бы больше. С ними что-то не так. Наверху хватает места всем желающим.

Тут Юань запальчиво воскликнул:

– Правда состоит в том, что вы прячете своих бедняков! Вы их стыдитесь, как человек стыдится какой-нибудь непотребной болезни…

Шэн перебил его, весело заявив:

– Ну, идем, не то кузен совсем нас заболтает! Спектакль начинается через полчаса!

Из всех незнакомцев, что окружали Юаня в той стране, он смог подружиться еще с тремя людьми. Один из них был старым седовласым учителем, чье лицо сразу понравилось Юаню, потому что оно было доброе, отмеченное тихими мыслями и правильной жизнью. Со временем он стал для Юаня больше, чем просто учителем. Старик охотно проводил время за беседами с Юанем и читал его заметки к книге, которую тот надеялся однажды написать, и порой делал мягкие замечания к тем местам, где, по его мнению, Юань ошибался. Всякий раз, когда Юань заговаривал, он умолкал и внимательно его слушал. В приветливых голубых глазах учителя читалось такое понимание, что Юань с годами проникся к нему большим доверием и делился с ним самым сокровенным.

Помимо прочего, он рассказал учителю и про бедняков, которых видел в городе, и о своем недоумении – как среди таких несметных богатств люди по-прежнему могут жить настолько скверно? Тут он вспомнил и про чужеземца-священника – как тот опорочил народ Юаня своими гнусными фотографиями. Старый учитель слушал все это в задумчивом молчании, а потом сказал:

– Думаю, не каждому дано видеть картину целиком, во всей полноте. Давно уже сказано, что люди видят лишь то, что ищут. Мы с тобой, глядя на землю, думаем о семенах и урожаях. Строитель видит ту же землю и думает о домах, которые можно на ней возвести, а художник думает о красках. Священник хочет спасать людей, и, конечно, всюду подмечает лишь тех, кто нуждается в спасении.

Обдумав слова учителя, Юань с неохотой признал его правоту и теперь при всем желании не мог бы ненавидеть священника прежней лютой ненавистью, но все же он до сих пор считал, что тот был неправ, и потому сказал:

– И все-таки у него сложилось слишком уж ограниченное представление о моей стране.

На это старик спокойно отвечал:

– Возможно, однако большего и нельзя ждать от человека с ограниченным умом.

Благодаря подобным разговорам, как в классе, так и на поле, Юань смог полюбить этого белокожего старца. А тот полюбил Юаня и с каждой беседой все ласковей смотрел на него.

Однажды он обратился Юаню с такой нерешительной просьбой:

– Мне бы хотелось, чтобы сегодня ты пошел со мной, сынок. Мы люди простые… будут только моя жена, моя дочь Мэри и я… Всего три человека… Мы будем очень рады, если ты согласишься с нами поужинать. Я столько им о тебе рассказывал, что они захотели познакомиться с тобой лично.

Впервые за все эти годы кто-то обратился к Юаню с подобным приглашением, и Юань был глубоко тронут. То, что учитель приглашает ученика в свой дом, показалось ему знаком особого расположения, и он, застенчиво опустив глаза, произнес со всей учтивостью, как это было принято у него на родине:

– Я недостоин!

Тогда старик распахнул глаза, улыбнулся и сказал:

– Ты еще не видел, как скромно мы живем! Когда я поделился с женой, что хотел бы пригласить тебя в гости, она сказала: «Боюсь, он привык к куда более богатой обстановке».

Тогда Юань, для приличия поколебавшись, согласился. И вот, пройдя по тенистой улице, он вошел в небольшой квадратный дворик, а оттуда – в старинный деревянный дом с несколькими верандами, которого с улицы было не видно из-за высоких деревьев. На пороге Юаня встретила супруга учителя, сразу напомнившая ему мачеху. Две эти женщины, разделенные тысячами миль, говорившие на разных языках, с разной кровью и разным цветом кожи, имели все же некоторое внешнее сходство. Белые приглаженные волосы, заботливый материнский взгляд, простые манеры и честные глаза, тихий голос, мудрость и терпение, запечатленные на лбу и губах, – все это делало их очень похожими. Однако была и разница, которую Юань заметил чуть позже, когда все сели в самой большой комнате дома: жена учителя излучала внутреннее удовлетворение и спокойствие души, которых не было у его мачехи. Казалось, эта женщина добилась всего, чего желало ее сердце, а другая – нет. Двумя разными путями они пришли к одному и тому же почтенному возрасту: одна шла светлой дорогой и в доброй компании, а путь другой был темен и одинок.

Тут вошла дочь хозяев, и она оказалась не такой, как Ай Лан. Эта Мэри была девушкой совсем иного рода. Чуть старше Ай Лан и выше ее ростом, она была не так хороша собой и держалась очень тихо, постоянно следя за своим голосом и лицом. Все сказанное ею казалось очень разумным, а ее черно-серые глаза – приглушенного оттенка, когда она была серьезна, – то и дело весело вспыхивали, стоило ей ввернуть в речь какую-нибудь остроту. С родителями она разговаривала почтительно и без страха, а те общались с ней на равных, и это не могло ускользнуть от внимания Юаня.

Он очень быстро понял, что она необычная девушка. Когда старый учитель заговорил о сочинениях Юаня, Мэри проявила осведомленность в этой теме и задала столь уместный и дельный вопрос, что Юань в потрясении спросил ее:

– Откуда вы так хорошо знаете историю моего народа, что вам известны даже такие древние мастера, как Чжао Цзо?

На это девушка ответила скромно, однако в глазах ее светилась улыбка:

– О, я всегда чувствовала родственную связь с вашей страной и много читала о ней. Рассказать вам то малое, что мне известно о Чжао Цзо? Тогда вы поймете, что я притворщица и на самом деле ничего не знаю. Он ведь писал о сельском хозяйстве, верно? Помню, я выучила отрывок из его эссе. В переводе он звучал приблизительно так: «Преступления начинаются с бедности; бедность есть нехватка пищи, проистекающая из недостаточного возделывания почвы. Без такого возделывания человек остается без связи с землей, а без этой связи он охотно покидает родные места и родной дом. Тогда он делается подобен птицам небесным и зверям земным. Ни крепостные стены, ни глубокие рвы, ни суровые законы, ни жестокие наказания не могут обуздать кочевой дух, что так силен в нем».

Эти слова, хорошо известные Юаню, Мэри произнесла округлым, ясным и чистым голосом. Видно было, что она хорошо понимает их и они ей по душе, потому что лицо ее стало серьезным, а взгляд – загадочным, как у человека, который вновь наслаждается уже познанной им красотой. Родители слушали дочь с благоговением и гордостью, а потом отец повернулся к Юаню, словно с большим трудом заключая свои чувства в вежливые и сдержанные слова, и сказал:

– Видишь, как умна и мудра моя дочь? Встречал ты когда-нибудь такую, как она?

Юань не мог не выразить в ответ своего восхищения, и с тех пор, когда девушка заговаривала, он почтительно слушал и чувствовал в ней родственную душу. Из ее уст даже самый незначительный пустяк звучал хорошо и уместно, и Юаню казалось, что на ее месте он выразился бы точно так же.

Да, Юань в самом деле очень быстро почувствовал себя среди этих людей как дома и почти забыл, что они – чужеземцы, однако по временам все же ощущал некую странность, некую чуждость, которую не мог понять. Когда все перешли в комнату поменьше и заняли места за накрытым овальным столом, Юань взял в руки ложку и собрался приступить к еде. Однако он увидел, что другие медлят: старый учитель склонил голову, и остальные последовали его примеру, но не Юань. Тот не понимал, что происходит, и переводил удивленный взгляд с одного на другого, пока старый учитель вдруг не обратился вслух к некоему незримому богу. Он говорил немного, зато с большим чувством, вроде бы благодаря этого бога за дары. Затем все без дальнейших церемоний приступили к еде, и Юань не стал расспрашивать их, что это значит, но принимал живое участие в разговоре.

И все же после, когда они с учителем сидели в сумерках вдвоем на просторной веранде, Юань не сдержал любопытства и спросил, что это было, дабы в следующий раз поступить так, как велит местный обычай. Старый учитель некоторое время молчал, покуривая трубку и умиротворенно глядя на тенистую улицу. Наконец он взял трубку в ладонь и сказал:

– Юань, я уже не раз думал о том, как лучше заговорить с тобой о религии твоего народа. То, что ты сейчас видел – религиозный обряд. Так мы благодарим Господа за пищу на нашем столе. Кажется, что ритуал этот не очень важен, но в то же время он есть символ самого важного, что есть в нашей жизни, – веры в Бога. Помнишь, как ты говорил о богатстве и могуществе нашего народа? Я убежден, что это – плод нашей веры. Я не знаю, во что веришь ты, Юань, но мне пришлось бы предать свои убеждения, если бы я позволил тебе жить здесь, посещать мои занятия и, надеюсь, мой дом, не рассказав тебе сперва о своей вере.

Пока старый учитель это говорил, на веранду вышли женщины. Мать села в кресло, которое слегка покачивалось под ней, словно на него дул ветер. Там она сидела и слушала мужа с мягкой улыбкой одобрения на лице, а когда тот ненадолго прервал свой рассказ о богах и загадках богов, обретающих человеческую плоть, она воскликнула кротко, но с чувством:

– Ах, мистер Ван, с тех пор, как доктор Уилсон рассказал мне о ваших успехах в учебе, о том, как вы пишете, я сразу подумала, что вы должны обратиться в христианство! Какое благо вы принесли бы родной стране, если бы смогли преуспеть здесь, принять учение Христа и вернуться домой с благой вестью!

Все это глубоко поразило Юаня, ибо ему было неведомо значение этих слов, но из вежливости он улыбнулся, опустил голову в коротком поклоне и уже хотел заговорить, как вдруг раздался голос Мэри, резкий и холодный, как металл, и в нем звучали новые ноты, каких Юань прежде не слышал в голосе этой девушки. Она сидела не в кресле, а на верхней ступеньке крыльца, и все это время прилежно слушала отца, уперев подбородок в сложенные ладони. И тут сумерки огласил ее голос – странный, нетерпеливый, режущий подобно ножу:

– Не пойти ли нам в дом, отец? В креслах сидеть удобнее… И дома светло.

На это ее отец ответил в некотором удивлении:

– Конечно, Мэри, пойдем, если тебе так хочется. Но ты же любишь сидеть здесь по вечерам. После ужина мы всегда выходим…

Девушка с некоторым своеволием возразила:

– Да, но сегодня мне хочется света, отец.

– Как пожелаешь, дорогая, – отозвался старый учитель, медленно поднялся, и все вернулись в дом.

В ярко освещенной гостиной он больше не заговаривал о божественных тайнах. Вместо него беседу стала вести дочь. Она засыпала Юаня сотней вопросов о его родной стране, притом таких неожиданных и глубоких, что порой ему приходилось честно сознаваться в собственном невежестве. Пока она говорила, он не мог не наслаждаться ее речью. Хотя Мэри и знала, что она не красавица, лицо у нее было живое и заинтересованное, кожа нежная и белая, губы тонкие и чуть красноватые, а темные волосы – едва ли не такие же черные, как его собственные, но гораздо тоньше и мягче, – блестели на свету. Глаза у девушки были красивые, почти черные в мгновения серьезности и серые, когда она улыбалась, а улыбалась она часто, хотя и не смеялась. Ее руки тоже говорили – беспокойные, гибкие, тонкие, не маленькие и, быть может, слишком худые, угловатые, но все же наделенные особой силой.

Однако Юань был пленен не только внешностью Мэри. Он понял, что она из тех, для кого тело не самоценно, а служит лишь оболочкой для души и разума. Это было ему внове, прежде он не встречал таких женщин. Стоило ему на миг разглядеть в ней внешнюю красоту, как ее тут же затмевала вспышка неожиданно глубокой мысли или остроумная фраза, ненароком слетевшая с ее языка. Тело Мэри подчинялось движениям разума, а разум не тратил времени на мысли о теле. Потому Юань видел в ней не столько женщину, сколько сущность – изменчивую, сияющую, пылкую, иногда прохладную и то и дело замолкавшую, но замолкавшую не от внутренней пустоты, а от желания бережно разъять на части и внимательно изучить те или иные слова Юаня. В таком молчании она нередко забывалась и забывала отвести взгляд от глаз Юаня, хотя тот уже заканчивал говорить, и в этой тишине он ловил себя на том, что все глубже и глубже заглядывает в зыбкий темный омут ее глаз.

Ни разу она не заговаривала о божественных тайнах, и старшие тоже больше их не упоминали до тех пор, покуда Юань не собрался уходить. Тогда старый учитель взял его за руку и попросил:

– Если хочешь, сын мой, пойдем с нами в воскресенье в церковь. Посмотришь на все собственными глазами.

Юань, приняв это за очередной знак особого расположения, согласился, причем уже куда охотнее, потому что теперь он был рад поводу встретиться с этой семьей, принявшей его в своем доме, как родного сына, хотя он не приходился им ни соотечественником, ни родственником.

Вернувшись домой, Юань лег в постель и в ожидании сна задумался о семье учителя, и особенно много он думал об их дочери. Такой девушки ему видеть еще не доводилось. Она была совсем из другого теста, нежели другие его приятельницы, из вещества более подвижного и сияющего, чем Ай Лан, притом что у Мэри не было блестящих кошачьих глаз и веселого смеха. Эта белокожая девушка, при всей ее серьезности, излучала сильный внутренний свет; порой он был слишком ярок, особенно в сравнении с мягкой добротой ее матери, но всегда чист и ясен. Мэри не позволяла себе случайных движений, и тело ее почти всегда было неподвижно, в отличие от тела хозяйкиной дочери, например, которое ходило ходуном, подставляя взгляду окружающих то бедро, то запястье, то талию – беспорядочные, слепые движения плоти. Голосом и выбором слов не походила она и на ту женщину, что положила милые стихи Шэна на тяжелую, страстную музыку. Слова Мэри не имели двойного дна и скрытого смысла. Нет, она произносила их быстро и отчетливо, каждое имело вес и лежащий на поверхности смысл – то были полезные инструменты ее разума, а не сосуды для туманных намеков.

Когда Юань думал о ней, то прежде всего он вспоминал ее дух, облеченный цветом и веществом плоти, но не скрытый под нею. Он принялся размышлять о том, что она говорила, и дивился, что о некоторых сказанных ею вещах он сам прежде не задумывался. Например, один раз, когда речь зашла о любви к стране, она сказала:

– Идеализм и энтузиазм – не одно и то же. Энтузиазм может быть только телесным: сила молодого тела сообщает духу живость и бодрость. А идеализм может жить, даже если тело сломлено, старо и немощно, ибо он есть свойство души. – Тут ее лицо преобразилось, вспыхнуло, и она с нежностью поглядела на отца. – Думаю, моему отцу присущ подлинный идеализм.

И старик тихо ответил:

– Я называю его верой, дитя мое.

На это, как теперь вспомнил Юань, Мэри ничего не ответила.

Так, в мыслях об этих трех людях, Юань погрузился в сон, и впервые за все время, что он провел в этой стране, душа его была довольна. Они показались ему настоящими, заслуживающими интереса и понимания.

И вот настал день религиозных обрядов, о которых говорил учитель. Юань надел свою лучшую одежду и вновь отправился домой к учителю. Сперва он испытал некоторую неловкость, потому что на пороге дома его встретила Мэри. Ясно было, что она не ожидала его увидеть: глаза ее потемнели, и она не улыбнулась. Одета она была в длинное синее пальто и маленькую шляпку в цвет, и оттого казалась еще выше, чем запомнилось Юаню, и во всем ее поведении чувствовалась некая суровость. Поэтому Юань с запинкой выдавил:

– Ваш отец пригласил меня сегодня посетить место религиозного поклонения вместе с вашей семьей.

Мэри ответила угрюмо, с беспокойством вглядываясь в его лицо:

– Я знаю, что он вас приглашал. Войдете? Мы почти готовы.

И Юань вновь вошел в дом, где в прошлый раз ему оказали столь радушный прием. Однако сегодня дом уже не показался ему таким гостеприимным. В камине не горел огонь, как тем вечером, и в окна лился резкий холодный осенний свет. Было видно, что коврики на полу и обивка мебели сильно потерты. То, что в свете огня и ламп казалось просто темным, уютным и обжитым, теперь выглядело изношенным, старым и требующим обновления.

Впрочем, старый учитель и его жена встретили Юаня с прежним радушием. Они оделись скромно, как подобало для молитв, и старик сказал:

– Я очень рад, что ты пришел! Я больше не уговаривал тебя, потому что не хотел слишком давить.

А его жена добавила:

– Но я молилась! Я молила Господа, чтобы он привел вас к нам. Я молюсь о вас каждый день, мистер Ван. Если Господь ответит на мои молитвы, как я буду рада и горда, когда вы…

Тут старую комнату пронзил чистый и светлый, как солнечный луч, голос дочери – приятный и не лишенный доброты голос, но очень резкий, отточенный и чуть более холодный, чем прежде:

– Ну что, идем? Служба скоро начнется, а нам еще ехать.

Она вывела всех на улицу и села за руль машины, на которой они собирались ехать в церковь. Старшие устроились на заднем сиденье, а Юаня она усадила впереди, рядом с собой, однако за всю дорогу, вертя руль туда-сюда, не сказала ему ни слова. Юань, соблюдая приличия, тоже не заговаривал с Мэри и даже не смотрел на нее, разве только случайно, когда хотел разглядеть что-то необычное за окном. Подмечая мельком выражение ее лица, он видел, что на нем нет ни улыбки, ни света. Оно было серьезное, почти печальное; точеный крупный нос, чуть поджатые губы, округлый подбородок над меховой оторочкой воротника; серые глаза смотрели только вперед, на дорогу. Сейчас, когда она сидела так прямо и молчаливо, ловко и быстро вращая руль, Юань даже немного боялся ее. Она казалась совсем не той, с кем он легко и свободно беседовал пару дней назад.

И вот они подъехали к большому зданию, к которому стекались многие мужчины, женщины и дети. Вместе с ними они вошли и сели на скамью; Юань сел между старым учителем и его дочерью. Он с невольным любопытством разглядывал все вокруг, потому что посещал такой храм второй раз в жизни. У себя на родине он часто видел храмы, но они были для простого неученого народа и для женщин, а Юань никогда не поклонялся ни одному богу. Пару раз он из любопытства входил туда и разглядывал храмовое убранство, и прислушивался к низкому предостерегающему гулу большого колокола, в который ударяли священники в серых халатах, и с презрением глядел на них, ибо его учитель говорил, что эти священники – злые и невежественные люди, наживающиеся на простом народе. Потому Юань никогда не поклонялся богам.

Очутившись в иностранном храме, он принялся внимательно смотреть и наблюдать. То было жизнерадостное место, и сквозь длинные узкие окна лилось сентябрьское солнце. Большие столпы света падали на цветы на алтаре, на пестрые одежды женщин, на лица людей, в основном немолодых, отмеченные разными чувствами. Затем по воздуху поплыла музыка. Она лилась из неизвестного источника и поначалу была очень тихой, но постепенно становилась все громче и мощнее, и вот уже сотрясала сами стены и воздух храма. Юань завертел головой в поисках источника музыки и увидел рядом старого учителя со склоненной головой, закрытыми глазами и радостной, восторженной улыбкой на устах. Юань огляделся и увидел много других людей, склонивших голову в похожем благоговейном молчании, и стал гадать, как следует поступить в таких обстоятельствах ему самому. Однако, взглянув на Мэри, он увидел ее в той же позе, что и за рулем автомобиля: она сидела с прямой спиной, гордо подняв подбородок, и смотрела куда-то вдаль. Глядя на нее, Юань решил, что и ему можно не склонять головы перед неизвестными богами.

Потом он вспомнил слова старого учителя о том, что его народ черпал силу в религии, и стал наблюдать за окружающими, пытаясь понять, в чем же заключается эта сила. Но увидеть ее было не так-то просто. Ибо когда громкая торжественная музыка вновь заиграла тихо, а потом и вовсе спряталась обратно в свое пристанище, на помост вышел священник в длинных одеждах и стал произносить некую речь, а остальные почтительно слушали. Юань приметил, что некоторые прихожане больше внимания уделяют одежде соседей, их лицам и прочим мелочам вокруг, но старый учитель с женой слушали священника очень внимательно, а Мэри, чей взгляд по-прежнему был устремлен вдаль, все это время ничуть не менялась в лице, и Юань не мог понять, слушает она или нет. Вновь и вновь начинала звучать музыка, и раздавались молитвы, которых Юань не понимал, и священник в длинных одеждах читал прихожанам проповедь, заглядывая то и дело в раскрытую перед ним большую книгу.

Все это Юань слушал, и слова священнослужителя с добрым лицом казались ему добрыми и безобидными. Тот призывал своих соотечественников к доброте, воздержанию и послушанию – словом, говорил все то, что говорят священники по всему миру.

Закончив, он велел собравшимся склонить головы, а сам в это время вознес молитву богу. И вновь Юань осмотрелся, гадая, что ему делать, и вновь увидел, что пожилой учитель с женой благоговейно склонились в молитве, а молодая женщина рядом с ним сидит, гордо вскинув голову, и потому он тоже не склонился. Он смотрел во все глаза и ждал, что священник вот-вот покажет прихожанам какой-нибудь образ, поскольку люди, склонившие головы, готовы были поклоняться богу. Но священник ничего не показывал, никаких богов Юань не увидел, и через некоторое время, когда священник закончил речь, люди зашевелились, встали и разошлись по домам, и Юань тоже вернулся к себе домой, ничего не поняв из увиденного и услышанного. Яснее всего у него перед глазами стоял образ гордой девушки, отказавшейся склонить голову перед богом.

Однако благодаря тому дню жизнь Юаня приняла новый оборот. Как-то раз он вернулся домой с поля, на котором сеял озимую пшеницу в ряды различной глубины, чтобы потом сравнить результаты, и увидел на столе письмо. Письма были большой редкостью в жизни Юаня на этой чужой земле. Раз в три месяца он находил на столе письмо от отца. Начертанные на бумаге иероглифы всякий раз складывались в одно и то же послание: Тигр поживает хорошо, но до весны будет отдыхать, а уж потом отправится в очередной военный поход. Юаню следует прилежно учиться всему, что он желает узнать, а потом без промедлений возвращаться домой, как только выйдет срок его обучения, поскольку он – его единственный сын и наследник. Еще Юаню иногда приходили письма от госпожи, матери Ай Лан, – спокойные и добрые письма о ее делах и заботах, о том, что Ай Лан пора выходить замуж, и та уже трижды была обещана, причем всякий раз выбирала жениха сама, но потом своевольно разрывала помолвку. Своеволие Ай Лан вызывало у Юаня легкую улыбку; после таких рассказов госпожа всегда добавляла, как бы себе в утешение: «Зато на Мэй Лин можно положиться. Я взяла ее к нам в дом, и она учится всему так охотно, и делает все так хорошо, и наполнена таким естественным чувством правильности, что порой я вижу родную дочь в ней, а не в Ай Лан».

Вот таких писем Юань мог ждать, да еще раз или два ему приходили послания от Ай Лан – на родном языке вперемешку с иностранным, полные своевольных намеков, игривых угроз, требований привезти ей ту или иную западную безделушку, а желательно и западную невестку. Шэн писал очень редко, и рассчитывать на его письма не приходилось. Юань с грустью сознавал, что его жизнь была наполнена всем, чем должна быть наполнена жизнь молодого человека с красивым телом и умением красиво говорить, которого иностранное происхождение делало лишь еще более привлекательным в глазах тех горожан, что неустанно и всюду искали новых и необычных впечатлений.

Однако это письмо было другим. Белый прямоугольный конверт лежал на столе, и на нем было отчетливо выведено черным имя Юаня. Юань открыл письмо, оно оказалось от Мэри Уилсон. Вот оно, ее имя, крупными и ровными буквами внизу, написанное энергичной и умелой рукой – совсем не похоже на хозяйкины каракули, которыми та ежемесячно подписывала счета. В письме Мэри просила Юаня прийти к ней домой по особому поводу в любой удобный час, поскольку той, что пишет эти строки, нет покоя со дня, когда они вместе ходили в церковь, и она должна сказать Юаню нечто, оставшееся невысказанным тогда, и освободиться наконец от этого бремени.

Юань в великом замешательстве надел свой лучший темный костюм, смыл с тела следы земли и в тот же вечер, сразу после ужина отправился к Уилсонам. Когда он уходил, хозяйка крикнула ему вслед, что днем оставила у него на столе письмо от одной леди: уж не к ней ли он намылился? Вся компания дружно загоготала, и громче всех смеялась юная хозяйкина дочь. Юань промолчал. Его разозлило, что грубый смех связан с именем Мэри Уилсон – она слишком благородна, чтобы такие люди его поминали. В сердце Юаня вспыхнул гнев на этих людей, и он дал себе зарок, что никто впредь даже не услышит от него ее имени. Ему было горько, что, идя к ней, он вынужден вспоминать чужие гадкие взгляды и смех.

Однако воспоминание отказывалось его покидать. Оно смущало его, и оттого, когда Мэри открыла ему дверь, Юань был холоден, застенчив и не стал пожимать тепло протянутую ему руку, сделав вид, что не заметил ее, так противен ему был грубый смех тех людей. Холодность Юаня не ускользнула от внимания Мэри. Свет ее лица тотчас угас, она спрятала мягкую улыбку, которой хотела его встретить и тихим сдержанным голосом пригласила Юаня в дом.

Когда он вошел, обстановка в доме вновь показалась ему теплой и задушевной, как в первый вечер, и все вокруг освещало горевшее в очаге пламя. Старые глубокие кресла так и звали присесть в них, маня неподвижностью и пустотой.

Тем не менее Юань сперва дождался, пока сядет сама Мэри, чтобы ненароком не оказаться к ней ближе, чем следует. Девушка с безотчетным изяществом опустилась на низкий табурет у огня, а Юаню жестом предложила сесть в большое кресло рядом. Устраиваясь, Юань сумел немного его отодвинуть, так что оказался рядом – он ясно видел в полумраке ее лицо, – но все же не слишком близко, и, если бы он или она случайно потянулись руками навстречу друг другу, их руки не встретились бы. Юаню было приятно думать, что грубый смех тех людей беспричинен и необоснован.

И вот они устроились вдвоем у очага. Старого учителя с женой нигде не было видно. Ничего не сказав о них, девушка заговорила – прямо и резко, словно это стоило ей большого труда, но сказать было необходимо.

– Мистер Ван, вам, должно быть, кажется странным мое сегодняшнее приглашение. Мы с вами едва знакомы. И все-таки я очень много читала о вашей стране – вы помните, что я работаю в библиотеке, – и успела немного познакомиться с вашим народом и проникнуться к нему искренним восхищением. Я вас пригласила сюда не только ради вас самого, но и как представителя китайского народа. И сейчас я говорю с вами как современная американка с современным китайцем.

Тут она помешкала и некоторое время смотрела в огонь, затем взяла из груды дров на полу веточку и принялась неспешно ворошить ею красные уголья под горящими поленьями. Юань ждал, гадая, что же она хочет сказать, и испытывая некоторую неловкость, поскольку он не привык оставаться наедине с женщинами. Наконец она заговорила:

– Правда состоит в том, что мне очень стыдно за родителей, которые пытаются обратить вас в свою веру. О них я могу сказать только то, что они – лучшие из известных мне людей. Вы и сами видите – любой это увидит, – как умен и добр мой отец. Если есть на свете святые люди, то он один из них. Ни разу в жизни я не видела, чтобы он гневался или был к кому-то недобр. Ни у одной девушки, ни у одной женщины нет таких чудесных родителей, как у меня. Одна беда: если я что-то и унаследовала от отца, то не доброту, а ум. И в определенную пору моей жизни этот ум настроил меня против веры в бога – силы, питающей душу моего отца. Я не способна верить и не понимаю, почему люди вроде него, обладающие сильным и острым умом, не используют свой ум, чтобы разувериться в боге. Полагаю, религия удовлетворяет их эмоциональные нужды. Интеллектуальная жизнь отца лежит вне религии, и две эти области существуют отдельно друг от друга, между ними нет связи… Мать, конечно, не интеллектуалка. Она проще, ее легче понять. Если бы и отец был таков, меня просто повеселила бы их попытка сделать из вас христианина… Я знала бы, что им в этом не преуспеть.

Тут девушка посмотрела прямо на Юаня, ее руки замерли, прутик повис меж пальцев. Глядя в глаза Юаню, она заговорила с еще большим жаром:

– Однако… я опасаюсь… что отец может на вас повлиять. Я знаю, что вы им восхищаетесь. Вы его ученик. Вы изучаете книги, которые он написал, и он тоже проникся к вам удивительным теплом. Полагаю, он уже видит, как вы вернетесь на родину эдаким христианским пророком. Он вам рассказывал, что когда-то хотел стать миссионером? Отец принадлежит к тому поколению, где каждый умненький прилежный ребенок мечтал о… миссионерском призвании, так это называлось. Но потом он женился на маме, а той не хватило духу покинуть родную страну. Думаю, с тех пор они оба испытывают некоторое разочарование… Удивительно, как все-таки различаются поколения! Мы – родители и я – испытываем к вам схожие чувства… – Ее красивые глубокие глаза глядели в его глаза прямо, без стыда и кокетства. – …Но какие же мы разные! Глядя на вас и видя, какой вы замечательный, они сразу думают: о, вот бы обратить его в христианство! Но я считаю откровенной наглостью и самонадеянностью пытаться посредством религии слепить из вас иного человека. Вы – представитель своего народа и своего времени. Как они смеют навязывать вам чуждую культуру и веру?!

Все это Мэри говорила с удивительной страстностью, и Юань почувствовал, как его начинает едва заметно тянуть к ней. Ибо она, казалось, видела в нем не столько его самого, отдельно взятую личность, сколько представителя целого народа. Говоря с ним, она словно обращалась к миллионам людей. Между ними стояла стена приличий, здравомыслия, замкнутости, свойственных им обоим от рождения. И он ответил с благодарностью в голосе:

– Я очень хорошо понимаю, что вы имеете в виду. Уверяю вас, это осознание – что ваш отец верит в то, чего мой разум не приемлет, – ничуть не умаляет моего восхищения вашим отцом!

Мэри вновь перевела взгляд на огонь. Пламя впиталось в угли и пепел, и свет от очага теперь ровнее лежал на ее лице и волосах, на руках, на темно-красном платье. Она задумчиво произнесла:

– Разве можно им не восхищаться? Мне, признаюсь, было непросто отказаться от детской веры в то, чему он меня учил. Но я была честна – с ним я могу быть честна, – и мы говорили об этом снова и снова. С матерью было не поговорить… Она сразу кидалась в слезы. А вот отец готов был выслушать любые мои соображения… И мы разговаривали… Он уважал мой отказ от веры… А я всегда уважала его веру, с каждым годом все больше. Мы беседовали, рассуждали, и всякий раз упирались в одну точку – ту, где заканчивается интеллект и начинается безоговорочная вера, вера без понимания. Вот там наши пути расходились. Он мог сделать этот рывок к слепой, безграничной вере, а я нет. Мое поколение на это неспособно.

Внезапно она энергично встала и, подобрав полено, бросила его в груду углей. Из черного очага вырвался сноп искр, и пламя вновь разгорелось, и Мэри с новой силой засияла в его свете. Она повернулась к Юаню и, возвышаясь над ним, прислонилась к каминной полке. Серьезным тоном, но с легкой улыбкой в уголках губ она проговорила:

– Пожалуй, это все, что я хотела вам сказать. Имейте в виду, я не верю в бога. Когда мои родители вновь сделают попытку повлиять на вас, помните, что они принадлежат к другому поколению, не моему… не нашему с вами.

Юань тоже поднялся. Его переполняла благодарность; пока он раздумывал, как лучше ее выразить, слова сами хлынули из него, и он сказал вовсе не то, что собирался:

– Мне бы очень хотелось, – медленно произнес он, – поговорить с вами на родном языке. Ибо ваш язык дается мне не так легко и естественно. С вами я забываю, что мы люди разных национальностей. Впервые с тех пор, как я приехал в вашу страну, я испытываю это чувство – что могу обратиться к разуму человека напрямую, без барьеров.

Он сказал это искренне и просто, и она ответила ему по-детски прямым взглядом – их глаза теперь были на одном уровне, – и произнесла тихо, но очень тепло:

– Будем друзьями, Юань?

И Юань ответил, не без стеснения и так, будто ставил ногу на незнакомый берег, не зная, куда наступает и что его там ждет, но отдавая себе отчет, что надо двигаться дальше:

– Если тебе так будет угодно… – И, все еще глядя на нее, он добавил очень тихо и робко: – …Мэри.

Тогда она улыбнулась – быстрой, сверкающей, игривой улыбкой, – принимая его слова и в то же время подводя черту под их разговором, как бы говоря: «На сегодня сказано достаточно». Потом они еще немного побеседовали о книгах и других мелочах, пока не услышали на крыльце шаги. Тогда Мэри сказала:

– А вот и они… драгоценные мои. Ходили на молитвенное собрание… каждую среду ходят.

Она быстро подошла к двери, открыла ее и приветствовала пожилых родителей, лица у которых были свежи и румяны от прохладного осеннего воздуха. Вскоре они все подошли к огню, и Юань сильнее, чем когда-либо, почувствовал себя одним из них, и они уговорили его снова сесть и побыть с ними, пока Мэри ходила в кухню за фруктами и горячим молоком, которое они любили пить перед сном. И Юань, хоть и терпеть не мог молока, все же взял чашку и отпил из нее немного, чтобы почувствовать еще большее единение с Уилсонами. Тут Мэри заметила, как ему неприятно молоко, засмеялась и воскликнула:

– Ах, как же я могла забыть?!

Потом она заварила чайник чаю, налила Юаню, и они еще немного посмеялись над этим недоразумением.

Однако больше всего Юаню запомнилось вот что. Когда в разговоре случилась небольшая заминка, мать Мэри со вздохом произнесла:

– Мэри, милая, как жаль, что ты сегодня не пошла с нами. Хорошее было собрание. Мне кажется, доктор Джонс так замечательно говорил… правда, Генри?.. О вере, силы которой достаточно, чтобы помочь нам справиться с самыми суровыми испытаниями. – Тут она ласково обратилась к Юаню: – Вам, должно быть, часто бывает одиноко, мистер Ван. Я часто думаю о том, как тяжело вам живется вдали от любимых родителей, и им тоже приходится нелегко без вас. Если вам захочется, приходите к нам по средам – будем вместе ужинать и ходить на собрания в церковь.

Юань, почувствовав ее доброту, ответил лишь: «Спасибо», и в этот миг его взгляд упал на Мэри. Та сидела на стуле совсем рядом и глядела на него снизу вверх. В ее глазах и на лице он увидел понимание и в тоже время умиленную смешинку – умиление предназначалось матери, а понимание – Юаню, и этот взгляд стал мостиком между двумя молодыми людьми, на котором они стояли совершенно одни.

С тех пор Юань жил с ощущением, что владеет несметными тайными сокровищами. Народ этой страны больше не был так безгранично чужд ему, а его обычаи и порядки больше не казались такими странными. Очень часто он забывал о своей ненависти и почти не замечал косых взглядов в свой адрес. У него появилась новая дверь в эту страну – помимо парадного входа с улицы, – через которую он мог свободно входить и выходить в любую минуту, зная, что ему будут рады. Гостиная с ветхой коричневой мебелью стала его домом в этом чужом краю. Если прежде он считал свое одиночество великим благом и стремился к нему, то теперь к нему пришло новое осознание: одиночество радует лишь тогда, когда избавляет человека от нежеланного и неприятного общества, а когда рядом появляются люди приятные и любимые, одиночество уже не приносит радости. Здесь, в этой гостиной, Юань обрел желанное общество – причем не только людей.

Например, ему было желанно общество потрепанных книг, стоявших сиротливо и безмолвно на полках книжных шкафов. Однако, стоило Юаню оказаться в гостиной Уилсонов одному и взять в руки какой-нибудь томик, он вдруг понимал, что к нему обращаются, притом громко и отчетливо. Ибо здесь книги говорили с ним яснее, чем где бы то ни было: сама комната была наполнена гостеприимной и ученой тишиной.

Еще он часто оказывался здесь в желанном обществе своего старого учителя. Здесь его красота открывалась ему полнее и глубже, чем в аудитории или даже в полях. Старик вел очень простой, почти детский образ жизни – сын фермера, затем студент, затем преподаватель, – и так мало знал о мире, словно и вовсе в нем не жил. Зато он обретался в двух других мирах – разума и души, – и Юань, исследуя эти миры и задавая о них множество вопросов, подолгу сидел и слушал речи старого учителя, рассказывавшего о своих знаниях и верованиях. Просторы его разума были обширны, разнообразны и не ограничены ни временем, ни пространством, и здесь было возможно все, что только бывает в мире людском и божьем. Простой детский разум его не знал границ между истинным и волшебным. Однако простота эта была настолько наполнена мудростью, что Юань не мог не любоваться ею и не предаваться тревожным раздумьям об узости и ограниченности собственного понимания. Однажды, в очередной раз погрузившись в такие раздумья, он сказал Мэри, которая вошла в гостиную и обнаружила его там в одиночестве и печали:

– Твой отец почти убедил меня принять христианство!

Та ответила:

– Так он и всех нас почти убеждает! Но именно «почти». Скоро ты наткнешься на преграду, Юань. Наши умы отличаются от его ума, они менее просты, более изощренны и пытливы.

Она говорила так спокойно и уверенно, что, объединившись с нею, Юань почувствовал, как его оттаскивают от края пропасти, к которому его влекло против воли – и вместе с тем добровольно, потому что он любил старика. Но Мэри всякий раз уводила его от края.

Если дом Уилсонов стал для Юаня воротами в новый мир, то эта девушка была дверью, ведущей в самое его сердце. От нее он узнал очень многое. Она поведала ему об истории своего народа, как они пришли на берега этой земли – посланцы едва ли не всех существующих на свете племен и народов, – и как с помощью силы, коварства, насилия и войн они отобрали землю у ее прежних владельцев и присвоили ее себе. Юань слушал, как в детстве слушал истории о Троецарствии. Затем Мэри рассказала, как ее далекие предки отчаянно и смело пробирались к дальним берегам, и, пока она говорила – то в гостиной у огня, то в осеннем лесу, где с деревьев, готовящихся к зиме, уже облетела листва, – Юань чувствовал в этой нежной и мягкой девушке внутреннюю твердость, что была у нее в крови. Взгляд ее сияющих глаз подчас становился дерзок и холоден, а подбородок под прямыми губами тверд и остер; она распалялась, с великой гордостью рассказывая о своем народе, и Юань невольно робел перед нею.

И была во всем этом одна странность: в такие минуты он чувствовал в ней неведомую, почти мужскую силу, а в себе – мягкость и податливость, не вполне свойственные мужчине. Казалось, вместе они образовывали мужчину и женщину, но качества эти в них перемешались, и до конца неясно было, кто из них мужчина, а кто женщина. И порой во взгляде Мэри он различал такую властность, словно она и сама чувствовала свое превосходство над ним, и он внутренне сжимался, покуда она не меняла взгляд. Хоть Юань и находил Мэри красивой, и тело ее казалось ему легким, упругим и прямым, как стрела, и его бесконечно поражал ее бойкий и цепкий ум, все же плоть его никогда не стремилась к ее плоти, и он не видел в ней женщины, которую хотел бы ласкать и любить, ибо что-то в ней отпугивало его и сдерживало его растущие чувства.

Юань был этому рад, поскольку все еще не желал думать о любви и женщинах. И хотя многое в Мэри привлекало его, он радовался, что не хочет к ней прикоснуться. Если бы его спросили об этом, он ответил бы: «Не могу назвать ни мудрым, ни правильным союз двух людей разной плоти. Они слишком различны внешне, и ни одному из двух народов не понравился бы такой союз. Есть между ними и внутреннее противоборство, залегающее глубоко под кожей, как кровь; две разные крови обречены вечно воевать друг с другом».

Однако бывали времена, когда Юань с потрясенной уверенностью сознавал, насколько ему спокойно и хорошо рядом с Мэри: порой она казалась ему не вполне чужеземкой даже по крови, ибо она показала ему не только своих людей, но и его собственных, причем с такой стороны, с какой он прежде никогда их не видел. Юань многого не знал о своих людях. Да, он жил среди них, будучи частью жизни отца, частью военной школы и даже малой частью большого нового приморского города, однако все эти части существовали порознь, никак не сообщались друг с другом и не образовывали единого мира. Когда кто-нибудь принимался расспрашивать его о родной стране и народе, Юань в своих ответах опирался на знания столь разрозненные, что сам на ходу припоминал факты, противоречащие тому, что он говорил. Потому в конце концов он вовсе перестал говорить о своей стране, разве что изредка возмущался несправедливым оговорам вроде рассказа того высокого священника-миссионера, больно задевшим его за живое.

Глазами же этой западной девушки, никогда не бывавшей на земле, где жили его люди, он увидел свою родину такой, какой хотел ее видеть. Он знал, что ради него Мэри стала читать все, что только могла найти о его народе, все книги и заметки путешественников, все сказки и истории, переведенные на ее родной язык, все стихи, и подолгу рассматривала картинки и фотографии. Так в уме ее сложилось видение, волшебный образ родины Юаня, и для нее это было самое прекрасное место на свете, где мужчины и женщины мирно живут в справедливом обществе, построенном на многовековой мудрости великих старцев.

И Юань, слушая Мэри, тоже увидел свою страну такой. Например, она говорила: «Мне кажется, Юань, что твоей стране удалось справиться со всеми людскими бедами. Прекрасные отношения между отцами и детьми, между друзьями и близкими – обо всем мудрецы подумали, позаботились, обо всем написали понятно и правильно. То, как ваш народ противится любому злу, насилию и войнам, достойно восхищения!» И Юань забывал о своем детстве, и помнил лишь о своем собственном неприятии насилия, и переносил это неприятие на весь народ, и вспоминал деревенских жителей, умолявших его не развязывать никаких войн, и оттого слова Мэри казались ему бесконечно правдивыми и правильными.

Порой, любуясь какой-нибудь картинкой из журнала, которую она нашла и приберегла для Юаня, – изображением высокой стройной пагоды, взмывающей к небу с вершины скалы, или прудика, окаймленного плакучими ивами, в тенистых водах которого плавали белые гуси, – Мэри затаивала дыхание и тихо восклицала:

– Ах, Юань, это прекрасно… Прекрасно! Отчего это так: я смотрю на такие картинки и чувствую, что на них изображено место, где я когда-то жила? Во мне просыпается странная тоска по родным местам. Ты живешь в самой прекрасной стране на свете.

Юань глядел на картинки и видел их ее глазами, и вспоминал красоту, которую успел увидеть за те несколько дней, что прожил в деревне, среди таких вот полей и прудов. Он отвечал ей искренне и простодушно:

– Да, это правда; моя страна прекрасна.

Тогда ее лицо грустнело, и она продолжала:

– Должно быть, мы кажемся тебе такими неотесанными, а жизнь наша – такой грубой… Наш народ еще совсем юн и дик!

И Юань опять соглашался. Он вспоминал дом, где снимал жилье, громогласную хозяйку, часто бранившую свою дочь и наполнявшую весь дом своей яростью, потом вспоминал городских нищих, но отвечал мягко и учтиво:

– Зато в этом доме я нахожу покой и благонравие, к которым привык.

Когда Мэри одолевало такое настроение, Юань почти готов был признаться ей в любви. Он с гордостью думал: «Моя страна имеет над нею такую власть: когда она думает или мечтает о ней, то ее твердость сменяется мягкостью и умиротворением, а сама она становится целиком женщиной». И он невольно гадал, не сможет ли он когда-нибудь полюбить ее против собственной воли. Тогда он рассуждал так: «Если она поселится у меня на родине, то всегда будет мягкой, женственной и восторженной, и будет во всем опираться на меня».

В такие минуты Юаню казалось, что это может быть даже приятно – приятно жить с нею и учить ее родному языку, и приятно жить в таком доме, как этот, уютном и удобном, который он успел полюбить всей душой.

Однако, стоило ему предаться подобным мечтам, как Мэри тут же менялась и показывала себя с иной стороны, суровой и непреклонной. Наружу прорывалось ее властное «я», и она начинала спорить, осуждать, доказывать свою правоту меткими суждениями, перечить даже отцу – с Юанем она всегда была мягче, чем с кем-либо, – и он опять начинал ее побаиваться, чувствуя в ней дикую и неукротимую силу. Так она притягивала его и отталкивала много, много раз.

Весь пятый и шестой год учебы Юань провел в метаниях. То в Мэри проступало мужское, и тогда он боялся ее, то проступало женское, но едва ощутимое, не вполне женское, и потому он не мог желать ее. При этом полностью забыть, что она женщина, ему не удавалось. Из-за чересчур узкого и глубокого взгляда Юаня на мир Мэри оставалась его единственным другом.

Рано или поздно Юань должен был или сблизиться с нею, или окончательно остыть и отдалиться. И он отдалился. Виной тому стал один неприятный случай.

Юань никогда не принимал участия в забавах и дурачествах своих сверстников. В последний год его учебы в университет поступили двое его соотечественников из южных краев, где люди легкомысленнее, острее на язык и смешливее, чем на севере. Эти братья были душой компании и так охотно предавались всевозможным низменным утехам, что остальные студенты их полюбили и часто звали на вечеринки и праздники, где те могли показать себя. Они научились обезьянничать, горланить грубые песенки и наигрывать затейливые сбивчивые мелодии, любимые молодежью. Выходя на сцену, они принимались ухмыляться, паясничать и плясать, как клоуны, радостно принимая аплодисменты любой толпы. Бездна, разделявшая их и Юаня, была даже глубже той, что пролегла между Юанем и белыми людьми, и дело было не только в другом языке – на севере и юге Китая люди говорят на разных языках, – но в том, что Юань втайне стыдился двух братьев. Пусть белокожие сколько угодно трясут телами в грубых плясках, думал он, но его соотечественникам не пристало плясать для чужеземцев. Слыша громкий смех и хвалебный рев публики, Юань мрачнел и холодел лицом, ибо различал – или думал, что различает – за весельем и похвалой откровенную насмешку.

Как-то раз терпение Юаня лопнуло. Его пригласили на университетский праздник, проходивший в некоем концертном зале, и он пошел туда с Мэри, потому что теперь она часто посещала с ним разного рода мероприятия. Они сели в зале вместе с остальными зрителями и стали смотреть представление. На сцену вышли два брата-кантонца, переодетые в старых крестьян – мужа и жену. У мужа была длинная седая коса до пола, а жена громко и пронзительно бранилась, как продажная женщина. И Юаню пришлось сидеть и смотреть, как эти двое валяют дурака, ссорятся и бранятся из-за птицы, сшитой из материи и перьев, и тянут ее в разные стороны, постепенно разрывая на куски. Говорили они так, чтобы все могли их понять, но при этом казалось, что они говорят на родном языке. Зрелище действительно вышло забавное, братья шутили и вели себя очень смешно, и никто не мог удержаться от смеха, даже Юань, несмотря на тяжесть на душе, иногда улыбался, а Мэри часто хохотала, и, когда представление закончилось, она обратила к Юаню свое сияющее и раскрасневшееся от смеха лицо и сказала:

– Эту сценку они наверняка подсмотрели на твоей родине, Юань! Я так рада, что ее увидела.

От этих слов Юань мгновенно помрачнел и произнес очень сухо:

– У меня на родине такого не бывает. Крестьяне давным-давно не носят длинных кос. Это был просто-напросто фарс вроде тех, какие ваши комики разыгрывают на сценах Нью-Йорка.

Увидев, что он задет за живое, Мэри опомнилась:

– Да, конечно, я и сама это понимаю. Конечно, это глупая безделица, но очень самобытная, правда?

Юань не смог ей ответить. Весь вечер он провел в унынии, а у дверей ее дома откланялся, хотя в последнее время часто и с удовольствием гостил в их теплом доме, и на сей раз Мэри тоже пригласила его войти. Получив отказ, она вопросительно взглянула на него, гадая, что стряслось, а потом сама немного рассердилась, почувствовав его холодность и отчужденность, и сказала лишь:

– Ладно, в другой раз.

Юань ушел домой, расстроившись еще сильней оттого, что она не стала его уговаривать. Он думал так: «Эта клоунада умалила меня и мой народ в ее глазах, потому что она увидела, какие мы глупые».

Он возвращался домой в таком гневе, досадуя из-за внезапной холодности Мэри, что в конце концов не выдержал и пошел к дому, где поселились два брата-клоуна, и постучал в дверь, и вошел к ним в комнату, где застал удивленных братьев полураздетыми и готовыми ко сну. На столе лежала фальшивая коса, накладные усы и прочие предметы крестьянской одежды, от вида которых Юань рассердился пуще прежнего и заговорил с еще большим жаром:

– Я пришел сказать, что не одобряю того, что вы сделали сегодня вечером. Недостойно выставлять свою страну на потеху публике, которая всегда рада посмеяться над нами!

Братья сперва опешили и недоуменно уставились на Юаня, после чего сперва один, а потом и второй разразились смехом, и старший произнес с особым выговором, поскольку они с Юанем по-разному говорили на любых иностранных языках:

– Что ж, оставим защиту чести нашей страны тебе, старший брат! Твоего достоинства хватит на миллион наших соотечественников!

И они опять покатились со смеху. Юаню было тошно смотреть на их толстые губы, маленькие веселые глазки и приземистые тела. С минуту он терпел, как они над ним потешаются, а потом молча вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

– Ох уж эти южане, – пробормотал он. – Нам, северянам, подлинным китайцам, они не чета… Ничтожные племена…

Лежа в кровати той ночью и разглядывая пляску теней на белой, залитой лунным светом стене, он радовался, что не имеет с южанами никаких дел и что в юности он предпочел уйти из их военной школы. Здесь, в этом чужом краю, они казались ему такими же чужеземцами, как и те, что считали южан и Юаня представителями одного народа. Лишь по нему одному, гордо думал он, можно судить о том, каков его народ на самом деле.

Так Юань копил в себе гордость и собирался с силами; в ту ночь ему было горько и обидно думать, что Мэри, чьим мнением о себе он дорожил больше всего, увидела его народ в таком глупом свете. Казалось, что и его она теперь видит так же, и это было невыносимо. Потому он лежал в кровати, гордый и одинокий, и одиночество его было еще глубже оттого, что двое его соотечественников оказались так на него непохожи, и оттого, что Мэри не упросила его зайти в гости. Он думал с горечью: «У нее даже взгляд изменился. Она смотрела на меня, как на одного из этих клоунов».

Наконец он решил, что ему плевать, и стал припоминать все неприятное о Мэри, все, чем не дорожил: как порой она становилась жесткой и холодной, и голос ее резал подобно стальному клинку, и как в присутствии мужчин она вела себя не так, как подобает женщине, и как она с каменным лицом сидела за рулем автомобиля, нещадно погоняя его, точно собственного коня, заставляя его бежать все быстрее и быстрее. Все эти воспоминания были ему неприятны, и наконец он выбросил их из головы и воскликнул в сердцах: «У меня есть долг, и я его исполню! Клянусь, в день, когда я закончу учебу, мое имя будет самым первым в списке лучших студентов! Так я отстою честь своего народа».

И с этой мыслью он наконец заснул.

Хотя Юаню было очень одиноко, полностью замкнуться в своем одиночестве он не мог: Мэри ему не позволила. Спустя три дня она опять ему написала, и сердце его сжалось, когда он вновь увидел на своем столе белый конверт. Одиночество придавило его еще сильнее, чем прежде, и он быстро схватил письмо со стола, чтобы поскорее его прочесть. Когда он разорвал конверт, сердце его немного остыло, потому что слова на бумаге оказались совершенно будничными, а не такими, как если бы Мэри три дня не видела близкого друга, с которым привыкла видеться каждый день. Там было всего четыре строки: мол, у ее матери в саду зацветает один редкий цветок, и она хочет показать его Юаню, не сможет ли он прийти завтра утром? Он как раз будет в самом цвету.

В тот миг Юань испытал к Мэри очень близкое к любви чувство, и в тоже время его задела ее холодность. Он сказал себе с былым, отчасти детским своенравием: «Что ж, раз она хочет, чтобы я пришел к ее матери, я приду к ее матери!» – и в пику Мэри стал планировать свой визит так, чтобы целиком посвятить его миссис Уилсон.

Так он и сделал; когда они стояли с миссис Уилсон у цветка, любуясь его белизной, к ним подошла, надевая перчатки, Мэри, и Юань лишь безмолвно кивнул ей в знак приветствия. Но Мэри не стала мириться с его холодностью. Хотя она подошла обсудить с матерью какие-то мелочи по хозяйству, все же она одарила Юаня своим открытым взглядом, спокойным, дружеским и свободным от каких-либо намеков, и Юань тотчас забыл все обиды. Она ушла, а он вдруг заметил, как необыкновенно хорош белый цветок, и с новым интересом слушал пожилую женщину, хотя прежде она казалась ему слишком говорливой, слишком легко расточающей похвалы и лесть всем подряд, без разбора. Но теперь, в саду, он увидел, что она простая, очень добрая женщина и с нежностью относится ко всему юному; молодой сеянец, только-только пробившийся из земли, она гладила так бережно, как гладят младенца, и едва не ударялась в слезы, когда случайно обламывала молодой побег розы или кто-то ненароком наступал на растение. Ей доставляло радость копаться в земле, корнях и семенах.

Сегодня Юань смог понять и разделить ее чувства; он провел в ее росистом саду несколько часов – помогал пропалывать клумбы и показал, как правильно пересадить сеянец в грунт, чтобы тот не завял, а уверенно пустил корешки в новую землю. Юань даже пообещал миссис Уилсон раздобыть семена некоторых культур из своей страны и отыскать один сорт капусты с сочными и нежными бело-зелеными листьями, которая наверняка придется ей по вкусу. Все это помогло ему вновь почувствовать себя частью семьи и дома Уилсонов, и он уже не понимал, как эта женщина могла казаться ему болтушкой и пустомелей, а не доброй и заботливой матерью семейства.

Впрочем, даже в тот день он не знал, о чем, помимо цветов и овощей, можно с ней поговорить. Он скоро понял, что ее ум во многом устроен так же незамысловато, как ум его деревенской матери: спокойные добрые мысли этой женщины сводились к тому, что приготовить на ужин, что делать сегодня в саду и какие цветы поставить на обеденный стол. Любила она Господа, мужа и дочь, и любовью к этой троице жила так преданно и просто, что Юаня порой озадачивала ее простота. Он обнаружил, что миссис Уилсон, умевшая читать и понимать написанное, была полна суеверий, как самые простые крестьяне его страны. Он понял это из ее рассказа об одном весеннем празднике. «Мы называем его Пасхой, Юань, – сказала она. – В этот день наш дорогой Господь воскрес и вознесся на небеса».

Юань не посмел улыбнуться ее словам, ибо хорошо знал, что подобные предания есть почти у всех народов мира, и в детстве он о них читал, хотя с трудом мог представить, чтобы эта образованная женщина искренне в них верила. Однако он услышал такой трепет в ее добром голосе и увидел такое благоговение в ее голубых и безмятежных, как у ребенка, глазах, что сразу понял: да, она верит.

Эти часы работы в саду завершили то, что начал тихий и глубокий взгляд Мэри, и когда она вернулась, Юань отбросил все обиды и встретил ее так, словно последних трех дней разлуки не было вовсе. Они остались вдвоем, и она с улыбкой спросила:

– Неужели ты все два часа трудился с мамой в саду? О, она поистине беспощадна, когда ей удается кого-нибудь туда заманить!

Юань почувствовал, как ее улыбка освободила его, улыбнулся в ответ и сказал:

– Она в самом деле верит в сказки про воскресших мертвецов? У нас тоже есть такие предания, но в них почти никто не верит, а ученые женщины и подавно.

На это Мэри ответила:

– Да, она в самом деле верит, Юань. Сможешь ли ты понять, если я скажу, что готова биться за твою свободу от подобных верований, потому что для тебя они будут ложью, и в то же время готова отстаивать право матери верить, потому что для нее это истинная правда и необходимость? Без них она собьется с пути и погибнет, потому что жила по этим законам с детства и по тем же законам должна умереть. Но и мы… Мы с тобой тоже имеем право жить и умирать так, как сочтем нужным!

Миссис Уилсон в то утро прониклась к Юаню еще большим теплом. Теперь она часто забывала о его национальности и нередко сетовала, когда он заговаривал о родине:

– Ах, Юань, я совершенно забыла, что ты не американец! Ты так хорошо здесь освоился.

На что Мэри тотчас отвечала:

– Он никогда не станет американцем, мама. – А однажды она добавила тихим голосом: – И я очень этому рада. Он нравится таким, как есть.

Это Юань хорошо запомнил, потому что мать, почувствовав скрытый посыл в словах дочери, впервые ничего ей не ответила, а обратила на нее встревоженный взгляд, и с тех пор словно бы охладела к Юаню. Впрочем, это быстро прошло, когда он еще пару раз помог ей в саду, поскольку той весной на розарий напал опасный вредитель, и Юань, забыв о холодности миссис Уилсон, бросил все силы на борьбу с насекомыми. И даже в такой мелочи, как эта борьба, он испытывал противоречивые чувства; с одной стороны, он ненавидел этих крошечных созданий, губивших красоту цветов и листьев, и хотел раздавить всех до единого. С другой стороны, он брезговал собирать их с кустов и давить, и потом долго не мог отмыть руки. Миссис Уилсон таких противоречивых чувств не испытывала. Она лишь радовалась каждому пойманному жуку и с удовольствием уничтожала эту напасть.

Так Юань подружился с миссис Уилсон и сблизился со своим старым учителем настолько, насколько это было возможно. Но правда заключалась в том, что никто не мог полностью сблизиться с учителем, в котором так причудливо сочетались глубина и простота, вера и интеллект. Юань мог обсуждать с ним книги и высказанные в этих книгах мысли, но посреди ученой беседы его разум вдруг воспарял к таким горним высям, куда Юань последовать не мог, и он вдруг говорил вслух:

– Быть может, сын мой, все эти законы – лишь ключи от садовых врат. Нам следует выбросить ключи, не жалея, и смело войти в сад, используя силу своего воображения – или называй это верой, Юань, ибо сад этот – райский сад Господа нашего, Господа бесконечного и неизменного, в самом существе которого заключены мудрость, справедливость, доброта и истина, то есть все идеалы, к которым человечество тщетно пытается прийти, создавая все новые и новые законы.

Так он рассуждал до тех пор, покуда Юань, слушавший внимательно и ничего не понимавший, не сказал ему однажды:

– Сэр, оставьте меня у врат и идите в сад без меня. Я не могу выбросить ключи.

На это старик с печальной улыбкой ответил:

– Ты такой же, как Мэри. Вы, молодые, подобны неоперившимся птенцам. Вам еще страшно расправить крылья и вылететь из привычного и знакомого маленького мирка. О, пока вы будете хвататься за один лишь разум и не начнете доверять своим мечтам и воображению, среди вас не появится новых великих ученых. Ни великих ученых… ни великих поэтов… До этого нужно дорасти.

Из всех слов, сказанных тогда учителем, Юаню запомнились лишь эти: «Ты такой же, как Мэри».

В самом деле, они с Мэри были очень похожи. У двух молодых людей совершенно разных кровей, родившихся в тысячах миль друг от друга, имелось сходство, притом двоякое. С одной стороны их объединяло то, что объединяет молодых бунтарей любой страны и любой эпохи, а с другой – то, что возникает между мужчиной и женщиной независимо от их возраста и крови.

Ибо теперь, когда близился разгар весны, деревья вновь зазеленели, а в рощице возле дома из-под мертвой листвы пробились первоцветы, Юань ощутил новую свободу крови. Здесь, в этом доме, ничто не заставляло его, робея, сжиматься в комок. Здесь он забывал, что живет на чужой земле. Он мог спокойно глядеть на этих людей и не думать, что они другие, и голубые глаза стариков уже не вызывали у него отторжения, а темные глаза Мэри казались прекрасными в своей изменчивости и ничуть не странными.

Сама она тоже похорошела в его представлении. Почти всегда она теперь была в умиротворенном расположении духа, голос ее смягчился, и она почти не позволяла себе резких слов. Лицо Мэри стало чуть полнее, щеки румянее, а губы мягче. Она больше не поджимала их, а в ее движениях появилась томность и изящество, каких Юань прежде за ней не замечал.

Раньше, когда Юань приходил, Мэри часто принималась хлопотать по хозяйству и почти не подходила к нему. Однако в разгар весны все изменилось; сами того не сознавая, они оба стали планировать свой день так, чтобы с утра пораньше встретиться в саду. Мэри встречала Юаня, свежая, как весенний день, с зачесанными назад темными гладкими волосами. Краше всего она была в синем, и однажды он сказал ей с улыбкой: «Такой синий носят у нас в деревне. Он тебе к лицу». Она улыбнулась в ответ: «Я рада».

Один случай особенно запомнился Юаню. Он пришел рано, чтобы принять утреннюю трапезу с Уилсонами, и, пока ждал, склонился над клумбой с сеянцами анютиных глазок и принялся осторожно выщипывать оттуда сорняки. Мэри вышла на крыльцо и молча наблюдала за ним со странным, теплым и светлым выражением лица. Когда он поднял на нее взгляд, она протянула руку и сняла не то листок, не то соринку, запутавшуюся в его волосах, и задела кончиками пальцев его щеку. Он знал, что это было сделано ненароком, потому что Мэри всегда остерегалась подобных прикосновений и по этой причине иногда даже отказывалась от его помощи. В отличие от многих сверстниц, она не искала поводов прикоснуться к мужчине, да и вообще Юань чуть ли не впервые ощутил на себе ее руку, если не считать прохладных рукопожатий при встрече.

Однако Мэри не извинилась и не ушла. По тусклому румянцу, заигравшему на ее щеках, и по ее прямому взгляду Юань понял, что она заметила это прикосновение и знает, что он тоже его почувствовал. Они быстро переглянулись, опустили глаза, и она непринужденно сказала:

– Идем завтракать?

Юань ответил так же непринужденно:

– Только помою руки.

И миг остался в прошлом.

Позднее Юань мысленно возвращался к нему и невольно вспоминал другое прикосновение – когда его взяла за руку другая девушка, которой больше не было в живых. Удивительное дело: в сравнении с тем открытым пылким жестом это касание показалось ему не таким уж пустяком и обрело особый страстный посыл. Юань пробормотал себе под нос: «Да что я за дурак, конечно, она сделала это случайно!» – и решил выбросить из головы этот случай и впредь остерегаться подобных мыслей, потому что они в самом деле были ему неприятны.

Итак, ту последнюю весну Юань провел в странных двойственных чувствах. В душе у него по-прежнему оставалось потаенное место, куда этой девушке путь был заказан. Ни мягкость новой весны, ни безмятежность лунных вечеров, когда они с Мэри гуляли по безлюдным проселочным дорогам под кронами деревьев, одевшимися свежей листвой, ни тишина гостиной, в которой они сидели вдвоем, прислушиваясь к мелодичному струению весенних дождей по окнам, – даже такие минуты наедине с Мэри не могли сломить преград, каковые он возвел вокруг того тайника в своей душе. Юань дивился сам себе и не понимал, отчего так волнуется в эти мгновения, но все же отказывался давать волю чувствам.

Ибо эта белокожая девушка умела и взволновать его, и отвадить; одни и те же ее проявления вызывали в нем и любовь, и неприязнь. Поскольку Юань любил красоту и всегда подмечал ее вокруг себя, он часто видел и красоту Мэри, поразительную белизну ее лба и шеи в обрамлении темных волос. Однако сама эта белизна была ему неприятна. Из ее ясных серых глаз порой лился удивительный свет, и Юань невольно восхищался умом, наделявшим эти глаза таким сиянием, но вообще-то серых глаз он не любил. То же самое он испытывал, глядя на ее руки – быстрые, подвижные и красноречивые, чуть угловатые и очень сильные. Нет, такие руки у девушек ему не нравились.

И все же его вновь и вновь тянуло к Мэри. Той весной, влекомый внутренней силой ее души, он вдруг останавливался посреди поля, или у себя в комнате, или в зале с книгами, и с удивлением ловил себя на мыслях о ней. В такие мгновения он спрашивал себя: «Буду ли я тосковать по ней, когда уеду? Неужели из-за девушки я теперь привязан к этой стране?» Он даже подумывал остаться на несколько лет и поучиться еще, но тут же осекался: «Зачем я на самом деле хочу остаться? Если из-за девушки, то ради чего, ведь я не хочу жениться на чужеземке?» Однако при мысли «Нет, я поеду домой» он ощущал болезненный укол и опять задумывался о том, что никогда больше не увидит Мэри, потому что никто не отпустит его сюда еще раз. И тогда он пугался, и опять начинал раздумывать над продолжением учебы.

Такие метания могли бы в конце концов привести к тому, что он продолжил бы учебу, однако из-за моря пришла новость, которую Юань воспринял как властный зов родины.

Все эти годы, пока его не было дома, он почти ничего не знал о происходящем в его стране. Порой до него доходили вести о мелких междоусобных войнах, но Юань не обращал на них внимания, потому что такие мелкие войны были всегда.

За шесть лет Ван Тигр раз или два сообщал ему об очередной предпринятой им ничтожной войне; однажды отец напал на нового вожака разбойничьей шайки, а в другой раз – на военачальника, проходившего без разрешения через его земли. Такие письма Юань прочитывал быстро, потому что ему, жившему в чужой мирной стране, военные походы отца стали казаться чем-то далеким и ненастоящим, и когда кто-нибудь из однокурсников спрашивал его: «Слушай, Ван, что это за новая война разгорелась у вас в Китае? В газетах писали про какого-то Чана, или Тана, или Вана…» – он пристыженно отвечал: «Ерунда… Все с бандитами воюют».

Иногда мачеха Юаня, исправно писавшая ему раз в несколько месяцев, сообщала: «Революция идет полным ходом, но я не знаю, что именно происходит. Мэн был единственным революционером в нашей семье. Я только слышала, что на юге случился новый переворот. Но Мэн еще не может вернуться домой. Из его писем мы знаем, что он с ними, но пока боится возвращаться, потому что правители нашего города очень напуганы и по-прежнему не щадят таких, как он».

И все же Юань не совсем выбросил из головы мысли о родной стране; читая газеты, он выискивал в них новости о революции в Китае и жадно набрасывался на любые заметки о каких-нибудь переменах, например: «Лунный календарь отменен, принят григорианский», или: «Бинтовать стопы девочкам отныне запрещено», или: «Новый закон не позволяет мужчинам иметь больше одной жены». Каждая такая новость приносила Юаню радость, и он верил, что его страна меняется к лучшему, и как-то раз даже написал Шэну: «Когда летом мы вернемся домой, то не узнаем свою родину! Кажется невозможным, что за какие-то шесть лет с ней произошли столь разительные перемены».

На это Шэн спустя много дней ответил: «Ты возвращаешься уже летом? Я пока не готов. Мне надо пожить здесь еще год или два, если отец согласится прислать денег».

Прочитав эти строки, Юань с отвращением вспомнил женщину, сочинившую тяжелую томную музыку к стишкам Шэна, и тотчас выбросил ее из головы. И все же ему хотелось, чтобы Шэн вернулся домой вместе с ним. Да, он пока не получил диплом, хотя посвятил ему куда больше времени, чем следовало… Тут Юань с тревогой вспомнил, что Шэн ни разу ни словом не обмолвился о переменах, происходящих на родине. Он тут же простил это брату, ведь нелегко, в самом деле, живя в этой богатой мирной стране, думать о революциях и борьбе за правое дело. Юань и сам нередко забывал об этом, поглощенный мирной жизнью.

Однако, как он узнал позже, уже тогда революция достигла своего апогея. Пока Юань корпел над учебниками и гадал, любит или не любит белокожую дочь учителя, серая революционная армия, в рядах которой был и Мэн, прошла с юга через сердце страны и вышла к берегам великой реки. Там произошло сражение, но Юань, уехавший за десять тысяч миль от родных берегов, наслаждался тишиной и миром.

В такой тишине он мог бы прожить всю жизнь. Ибо в один прекрасный день теплые чувства между ним и белокожей девушкой стали глубже. За то время, пока ни один из них не делал шага навстречу другому и они оставались чуть больше, чем друзьями, и чуть меньше, чем влюбленными, Юань успел привыкнуть, что каждый вечер после отхода ее родителей ко сну они с Мэри недолго прогуливаются вдвоем и разговаривают. Старики ничего не знали. И на любые вопросы Юаня об этом Мэри неизменно отвечала: «А о чем тут знать? Разве между нами есть что-то кроме дружбы?» И действительно, ни разу за все это время они не беседовали о чем-то сокровенном и не предназначенном для родительских ушей.

Однако каждый вечер они оба чувствовали, что день не будет завершен, пока они не встретятся и не побудут немного вместе, пусть и болтали они о всяких пустяках и повседневных хлопотах. За эту часовую прогулку они узнавали друг друга глубже и ближе, чем за целые дни, посвященные иным делам.

Однажды весенним вечером они гуляли вместе среди роз по извилистой тропинке, что упиралась в рощицу из шести вязов, некогда посаженных кругом. Вязы давно выросли, состарились, и под ними лежала глубокая тень. В этой тени старый учитель поставил деревянную скамейку, так как любил днем сидеть в теньке и предаваться размышлениям. В тот вечер тень казалась особенно черной, потому что светила полная луна, и весь сад был залит ее светом. Когда двое остановились под сенью вязов, Мэри будто невзначай заметила:

– Посмотри, какая здесь тень! Кажется, мы совсем в ней затерялись…

Они стояли в тишине, и Юань со странным, тревожным наслаждением отметил, как ясен лунный свет.

– Луна горит так ярко, что в ее свете почти можно различить оттенки молодой листвы.

Они еще немного побродили по саду, и на сей раз Юань остановился первым, и спросил:

– Ты озябла, Мэри?

Он теперь без всякого стеснения произносил ее имя.

Она ответила было: «Нет», но запнулась, а в следующий миг они незаметно оказались в тени вязов, и Мэри быстро шагнула к нему, взяла его за руки, и Юань стиснул девушку в своих объятьях, привлек к себе и прижался щекой к ее волосам. Он чувствовал, как она дрожит, и знал, что сам дрожит тоже. Так, обнявшись, они вместе опустились на скамью, и Мэри подняла голову, заглянула в глаза Юаню, обхватила его лицо ладонями и прошептала:

– Поцелуй меня!

Юань, не раз видевший картины с подобными сценами в увеселительных домах, но сам никогда ничего подобного не делавший, почувствовал, как опустилась его голова, и ощутил жар ее губ и всю ее на своих губах.

В этот миг он отпрянул. Он не смог бы объяснить, почему отпрянул, ведь и в себе самом он ощущал это желание прижаться губами крепче, дольше и глубже, но еще сильнее в нем оказалась неприязнь, понять которую он не мог. Ясно было лишь то, что его плоть не приемлет ее чужеродной плоти. Он отшатнулся, быстро встал, обливаясь холодным потом и сгорая от стыда одновременно. Девушка же осталась сидеть, недоумевая. Даже в глубокой тени под вязами Юань видел на ее белом лице недоумение и вопрос, почему он прервал поцелуй. Но он ничего, ничего не смог бы ей ответить, пусть бы от этого зависела сама его жизнь! Он знал лишь, что должен отпрянуть. Наконец он сбивчиво, чужим голосом произнес:

– Холодно… Тебе лучше вернуться в тепло… Мне тоже пора.

Она не пошевелилась, а через несколько мгновений ответила:

– Иди, если нужно. Я хочу еще немного побыть в саду.

И Юань, сознавая собственную несостоятельность и в то же время понимая, что поступил правильно, с подчеркнутой учтивостью сказал:

– Тебе лучше пойти в дом, не то замерзнешь.

Она упрямо отвечала, не двигаясь с места:

– Я уже промерзла насквозь. Что толку?

И Юань, услышав, каким ледяным и мертвым голосом она произнесла эти слова, быстро развернулся и пошел прочь.

Дома он много часов пролежал без сна, думая только о Мэри и гадая, сидит ли она до сих пор в тени вязов или ушла наконец домой, волнуясь за нее и в то же время уверяя себя, что поступил как должно. Подобно малому ребенку, он бормотал себе под нос оправдания: «Мне это не понравилось. Нисколько не понравилось».

Как все могло бы сложиться между ними потом, Юань не узнал. Ибо родина, словно догадавшись о его затруднениях, позвала его домой.

Наутро он проснулся и понял, что должен идти к Мэри, но мешкал, отчасти боясь объясняться с нею, потому что утром ему стало совершенно ясно и то, что он каким-то образом подвел ее, и то, что иначе поступить было нельзя.

Когда он наконец заставил себя прийти к Уилсонам, то обнаружил все семейство за газетой. Они были очень озабочены и угрюмы, и старый учитель спросил его:

– Юань, может ли это быть правдой?

Тогда он вместе с ними стал читать статью в газете, где говорилось, что в одном китайском городе новые революционеры напали на дома белых людей и выгнали их, а некоторых даже убили – священника, старого учителя, врача и еще несколько человек. Сердце Юаня остановилось, и он вскричал:

– Нет, это ошибка!..

А жена учителя, словно только и ждала этих слов, подхватила:

– Конечно, Юань! Я знала, что это неправда!

Мэри хранила молчание. Хотя Юань не взглянул на нее, когда вошел, и теперь тоже не осмеливался взглянуть, все же краем глаза он видел, как неподвижно она сидит, сложив руки под подбородком, и молча смотрит на него. Однако посмотреть на нее он не решался. Вновь и вновь пробегая глазами по статье, он восклицал:

– Это неправда! Такого не может быть… Подобное не могло произойти в моей стране. А если и произошло, на то была какая-то ужасная причина…

Он все искал в статье эту причину. И тут заговорила Мэри. Теперь он знал ее очень хорошо и сразу почувствовал ее настрой – по тому, как она говорила, по ее четким рубленым фразам, по прохладце в голосе:

– Я тоже искала эту причину, Юань. Но ее нет… Похоже, все это были невинные и добрые люди, с детьми, и их застали среди ночи, дома…

Тут Юань наконец взглянул на нее, и она тоже взглянула, и ее серые глаза были ясны и холодны, как лед. В них читался явный укор, и Юань мысленно воскликнул: «Я ведь не мог иначе!» Однако взгляд Мэри не смягчился и продолжал его укорять.

Тогда Юань, пытаясь сохранять самообладание, сел и заговорил с большим, чем обычно, жаром:

– Я позвоню своему кузену Шэну… Он живет в большом городе и должен знать, что там случилось на самом деле… Я знаю свой народ… Они не способны на такое… Мы цивилизованные люди… не дикари… Мы любим и ценим мир… Ненавидим кровопролитие. Здесь точно какая-то ошибка, я знаю!

И мать Мэри повторила с прежним воодушевлением:

– Конечно, тут ошибка, Юань! Господь не позволил бы, чтобы такая беда постигла наших добрых миссионеров.

Вдруг от этих простых слов у Юаня перехватило горло, и он чуть было не воскликнул: «Если это те самые священники…» – но тут он вновь встретился взглядом с Мэри и осекся. Ибо теперь в ее спокойном взгляде читалась великая безмолвная скорбь, и он не сумел вымолвить ни слова. Сердце его искало прощения и в то же время ожесточалось, чтобы ненароком не поддаться тому, чему плоть поддаваться не желала.

Больше он ничего не сказал, и остальные тоже молчали. Когда он договорил, лишь старый учитель, поднимаясь, сказал:

– Юань, ты ведь сообщишь мне, если тебе удастся что-то разузнать?

Тогда Юань тоже вскочил, вдруг испугавшись, что старики уйдут и оставят их с Мэри вдвоем, и покинул дом Уилсонов. На сердце у него было тяжело: он боялся, что новость подтвердится. Он не смог бы вынести такого позора, особенно потому, что девушка втайне винила его за другое, и это утвердило бы ее в мысли, что он слаб. Оттого Юаню еще сильнее хотелось доказать ей, что его народ ни в чем не повинен.

Больше Юань и Мэри ни разу не виделись наедине. День ото дня Юаня все сильней охватывало страстное желание оправдать свой народ, и он пришел к выводу, что, сделав это, он сможет оправдать и самого себя. Все последние недели учебного года он посвятил этому делу и усердно учился, шаг за шагом пытаясь доказать, что его страна ни в чем не повинна. Все именно так, в первый же день спокойно сказал ему Шэн по телефону, газеты не врали. Тогда Юань в ужасе воскликнул:

– Но зачем? Почему?!

И голос Шэна ответил столь непринужденно, что Юань почти воочию увидел, как тот пожимает плечами:

– Как знать? Сборище коммунистов… Фанатики… Выдумали себе повод… Откуда нам знать, что у них в голове?

Но это не уняло страданий Юаня.

– Невозможно поверить… Должен быть повод… Какая-нибудь угроза или… Хоть что-то!

Шэн тихо ответил:

– Правды мы никогда не узнаем.

И попытался сменить тему:

– Когда мы с тобой встретимся, Юань? Мы так давно не виделись… Когда ты возвращаешься домой?

Юань смог выдавить лишь:

– Скоро!

Он знал, что должен вернуться; если очистить имя своего народа нельзя, он должен вернуться как можно скорее, сразу после сдачи всех экзаменов.

Поэтому он не стал тратить время на походы в дом и сад Уилсонов и больше не встречался с Мэри наедине. Оба делали вид, что по-прежнему дружны, однако ни о чем не говорили друг с другом, и Юань планировал свое время так, чтобы с ней не видеться. Не в силах оправдать свою страну, он испытывал все большую неприязнь к своим единственным здешним друзьям.

Старики тоже это почувствовали и, хотя по-прежнему были очень ласковы и добры с ним, едва заметно отдалились – нет, они ни в чем его не винили, наоборот, сочувствовали его горю, хотя и не понимали его.

Юань же думал, что они его винят. На своих плечах он нес бремя вины всего своего народа. Ежедневно читая газеты и видя новости о том, что делает любая армия, шествуя с победой по стране, он испытывал ужасные страдания. Порой он думал и об отце, потому как армия революционеров уверенно продвигалась к северным равнинам, одержав победу на всех остальных территориях.

И все же отец по-прежнему был где-то далеко. А здесь, прямо рядом с Юанем, оставались эти ласковые безмолвные чужаки, чей дом он по-прежнему был вынужден посещать, потому что они этого хотели. Больше ни единым словом не обмолвились они о новостях, стараясь избавить его от любых упоминаний того, что заставляло его сгорать от стыда и боли. И все же сама их сердобольность уязвляла, само их молчание служило Юаню укором, как и их серьезные печальные лица и молитвы перед вечерней трапезой, которую он вынужден был с ними разделять, когда старик после обычных благодарностей добавлял с тихой тревогой: «И убереги, Господи, твоих верных слуг в далеких краях, коим грозит такая великая опасность». Его жена тогда добавляла со всей истовостью: «Аминь!»

Юаня больно ранили и молитвы, и старухино «Аминь», и особенно невыносимо все это было из-за Мэри, которая предупреждала его о вере своих родителей, а теперь почтительно склоняла голову в молитве, и вовсе не потому, что уверовала. Просто опасность, послужившая причиной отцовых молитв, стала для Мэри ближе, и она объединилась с родителями против него – или так он думал.

Вновь он остался один, и в полном одиночестве заканчивал учебу, и в одиночестве сдавал экзамены. В одиночестве он вышел на сцену – единственный представитель своего народа, – и получил диплом. В одиночестве услышал свое имя среди тех, кого отметили за особые успехи в учении. Поздравить его подошли несколько человек, но Юань решил, что ему все равно, подойдет кто-нибудь или нет.

В одиночестве он собирал вещи и складывал книги. Прощаясь с Уилсонами, он решил, что старик со старухой даже рады его отъезду, хотя те по-прежнему были добры к нему. Он запальчиво говорил себе: «Вот они радуются, что я не женюсь на их дочке!»

Он вымученно улыбался и верил, что так оно и есть. А потом, думая о Мэри, вновь говорил себе: «Хотя бы за это я ей признателен – она спасла меня от обращения в христианство! Да, один раз она меня спасла, а в другой раз я спасся сам!»

III

Как в детстве Юань любил и ненавидел отца, так теперь, покидая эту чужую страну, он любил и ненавидел ее. Любил, пусть и против собственной воли, как любят все молодое, красивое и сильное. Любя всякую красоту, он не мог не любить поросшие лесом горы, свободные от могил луга, где пасся здоровый, сытый и довольный скот, и опрятные городские улицы, не залитые человеческими нечистотами. Однако полюбить их безраздельно Юань не мог, ведь, если все это красиво, то могут ли быть красивы голые бесплодные холмы его родины? И нехорошо, когда мертвые лежат в доброй земле живых, прямо посреди возделанных полей, а он помнил, что у него дома так и было. Глядя на тучные пашни и густые леса, проплывающие за окнами поезда, он думал: «Если бы эта красота была моей, я любил бы ее всей душой. Но она не моя». Отчего-то он не мог в полной мере любить красивое и благое, если оно ему не принадлежало. И полюбить людей, обладавших этими благами, он тоже не мог.

Вновь сев на корабль и отправившись в родные края, Юань посвятил много времени размышлениям о том, что ему дали шесть лет учебы, что он приобрел? Несомненно, он очень многое узнал. Его мозг был набит полезными сведениями, и он вез с собой целый сундук тетрадей и учебников, среди которых покоилась его объемная дипломная работа на тему наследования и изменчивости признаков у различных сортов пшеницы. Кроме того, Юань взял с собой несколько мешочков с тщательно отобранными зернами той пшеницы, которую в ходе экспериментов вырастил сам, и он собирался посеять их на родной земле, получить больше зерна, затем посеять его вновь и получить еще больше, чтобы раздавать крестьянам и постепенно увеличивать урожаи. Все это, несомненно, были его приобретения.

Однако он приобрел гораздо больше. У него появились твердые убеждения. Теперь он точно знал, что жениться должен на девушке из своих. Он не такой, как Шэн. Его не пленяют ни белая кожа, ни светлые глаза, ни кудрявые спутанные волосы. Где бы ни жила его будущая избранница, она похожа на него: у нее такие же черные глаза, темные и прямые гладкие волосы и кожа того же оттенка. Словом, это девушка его крови.

Ибо с того вечера под вязами Мэри, которую он успел узнать очень близко, стала ему чужой. Она ничуть не изменилась и каждый день была ровно такой, как прежде, уверенной, всегда вежливой, понимающей и сопереживающей – но чужой. Если они и успели сойтись душами, жили эти души в двух совершенно разных обиталищах. Лишь однажды Мэри попыталась вновь приблизиться к Юаню. Вместе с родителями она отправилась провожать его на поезд, и, когда он на прощанье протянул ей руку, она вдруг крепко стиснула ее, серые глаза ее потеплели и потемнели, и она тихо, с чувством воскликнула:

– Неужели мы и писать друг другу не будем?!

Тогда Юань, который никому не причинял боли без веского на то повода, опешивший от явственной боли в ее глазах, пробормотал с запинкой:

– Почему… Конечно, мы можем друг другу писать, почему нет?

Однако Мэри, пытливо вглядевшись в его лицо, уронила руку и больше не сказала ни слова, даже когда ее мать поспешно вставила:

– Разумеется, Юань будет нам писать!

И Юань заверил их, что действительно будет им писать и рассказывать обо всем. Но он знал – и Мэри знала, он увидел это по ее лицу, когда поезд отъезжал от перрона, – что никому писать он не будет. Он возвращается домой, а они чужаки, и рассказывать им ничего не нужно.

Как выбрасывают изношенное платье, Юань выбросил из своей жизни последние шесть лет, оставив лишь полученные в университете знания да сундук с учебниками… Однако теперь, на борту корабля, вспоминая прожитые в чужой стране годы, он против собственной воли обнаруживал в сердце любовь к этой стране, потому что там было столько хорошего, чего не было у него дома, и потому что ненавидеть Уилсонов, которые оказались по-настоящему добрыми людьми, он не мог. И все же то была любовь против воли, ибо по дороге домой он начал вспоминать то, о чем успел забыть. Юань вспомнил отца, узкие людные улицы, грязные и неприглядные, и еще он с ужасом вспомнил три дня, проведенные в тюрьме.

Однако, стоило ему вспомнить это, как он успокаивал себя, что за шесть лет, прошедших с начала революции, все, несомненно, изменилось к лучшему. Конечно, изменилось! Когда они с Шэном бежали на корабле, Мэн был в бегах, а теперь, говорят, стал большим начальником в революционной армии и волен делать что вздумается и бывать где угодно. Были и другие перемены, о которых Юань узнал от своих соотечественников. На борту того корабля таких молодых мужчин и женщин набралось десятка два. Они тоже отучились в чужой стране и теперь возвращались домой. Собираясь за одним столом, они вместе ели и обсуждали все произошедшее, и от них Юань узнал, что в городах снесли старые узкие улочки, а вместо них проложили широкие и просторные, как везде в мире, и что в деревнях теперь ездят на автомобилях, причем даже те крестьяне, что раньше таскались пешком или в лучшем случае на спинах ослов, и что новая революционная армия располагает множеством пушек, самолетов-бомбардировщиков и вооруженных солдат, и что мужчины и женщины теперь равноправны, и что продавать и курить опиум запрещено законом, и обо всех старых бедах можно забыть.

Они рассказывали о таких неслыханных вещах, что Юань решил выбросить из головы прежние воспоминания и стал с еще большим нетерпением ждать встречи с родиной. Он был рад, что застал эти времена молодым, и сердце его трепетало в груди, когда он сказал за общим столом:

– Как здорово, что мы родились именно в это время, что мы можем быть свободны и жить так, как нам хочется!

И все они, эти молодые мужчины и женщины, восторженно переглянулись, а одна девушка топнула хорошенькой крепкой ножкой и воскликнула:

– Взгляните на меня! Если бы я родилась во времена своей матери, думаете, у меня были бы такие же здоровые крепкие ноги?

И все они засмеялись, как смеются дети над какой-нибудь понятной только им шуткой. Однако смех девушки имел глубокий смысл, и кто-то сказал:

– Впервые в истории нашего народа мы совершенно свободны – впервые со времен Конфуция!

Тут другой веселый юноша крикнул:

– Долой Конфуция!

И все подхватили:

– Долой Конфуция! Пусть катится к чертям со своими ненавистными древними мудростями и почитанием родителей!

Порой разговоры за столом становились серьезнее, и молодые люди с волнением рассуждали о том, что каждый из них может сделать для родины, ибо среди спутников Юаня не было ни одного, кто не мечтал бы служить своей стране. Почти в каждом предложении звучали слова «родина» и «любовь к родине», и молодые люди всерьез обсуждали свои недостатки, достоинства и таланты и сравнивали себя с другими. Они говорили:

– Западные люди превзошли нас в изобретательности, энергичности и целеустремленности.

И кто-то спросил:

– А мы в чем превосходим их?

Тогда все переглянулись и сказали:

– Мы терпеливее, выносливее и вдумчивее.

А девушка, топнувшая ножкой, нетерпеливо воскликнула:

– Наше долготерпение – это наша слабость! Лично я ничего терпеть не собираюсь! И всех своих соотечественниц я тоже научу ничего не терпеть. Я никогда не видела, чтобы чужеземки терпели неудобства и унижения, вот почему они добились таких успехов!

А один остряк прокричал в ответ:

– Да-да, у них все терпят мужчины, и нам, пожалуй, стоит у них поучиться, братья!

Все покатились со смеху, как умеют смеяться лишь молодые, а остряк украдкой залюбовался отважной и своевольной девушкой, не собиравшейся никому уступать.

Так проходили дни Юаня и остальных молодых людей на корабле: в величайшем веселье и радостнейшем нетерпении. Они ни на кого не обращали внимания, кроме самих себя, ибо были полны молодой уверенности, самодостаточны и хотели поскорей оказаться дома, зная, что особые таланты каждого из них важны и нужны родине. Впрочем, как бы они ни любовались собой, Юань невольно замечал, что изъясняются они по большей части на чужом языке, а если и заговаривают на своем, то непременно пересыпают речь чужими словами, потому что в их родных языках нет подходящих слов для выражения той или иной идеи. Половина девушек и все парни без исключения были в заграничном платье, и сзади по ним невозможно было определить, какой они национальности. Каждый вечер они танцевали, причем парни плясали с девушками, как это было принято у чужеземцев, и порой они позволяли себе непотребные танцы – щека к щеке и рука в руке. Не танцевал только Юань. В этих мелочах он оставался верен себе и держался в стороне даже от соотечественников, когда те вели себя на чужеземный манер. Он говорил себе, забыв, что и сам раньше так танцевал: «Эти заграничные забавы мне чужды». Но отчасти он сторонился молодежи потому, что не хотел прикасаться к девушкам с новыми взглядами. Он боялся их, потому что они легко протягивали руки мужчинам, а Юань не терпел подобных прикосновений.

Так шло время, и Юань все чаще и чаще задавался вопросами о том, какой ему покажется родина спустя столько лет. В день прибытия он вышел один на нос корабля и оттуда смотрел, как приближается земля. Она бросала длинную тень на океан, которую стало видно задолго до того, как суша показалась на горизонте. Юань опустил взгляд на прозрачные и холодные сине-зеленые океанские воды и увидел в них желтую глиняную полосу – то была почва, которую большая река собирала, бурливо несла через всю страну и с силой выбрасывала в море. Четкая, словно проведенная чьей-то рукой полоса сдерживала любые волны. Юань увидел собственную тень на океанской сини, а потом корабль в одно мгновение перескочил барьер, и вот уже за бортом бурлили желтые волны, и Юань понял, что наконец-то вернулся домой.

Когда позже он решил помыться, поскольку было лето и дни стояли жаркие, из крана потекла желтая вода, и Юань засомневался, стоит ли в ней мыться. Поначалу вода показалась ему нечистой, но потом он сказал себе: «Почему бы и не помыться? Эту воду мутит добрая земля моих предков». И он вымылся, и ощутил свежесть и чистоту.

Затем корабль вошел в устье реки, и по обеим ее берегам потянулась земля, бесстрастная, желтая, невысокая и неприглядная, и на ней стояли невысокие домики того же цвета, и зрелище это никак нельзя было назвать прекрасным, а земле, казалось, было все равно, находят ее люди красивой или нет. Она была такая, как всегда: низкие желтые берега, проложенные реками затем, чтобы подальше отодвинуть море и побольше забрать себе.

Даже Юань видел, что его земля некрасива. Он стоял на палубе среди других людей всякого рода и цвета кожи, и все они глядели на эти новые берега, и Юань услышал чей-то крик:

– Не очень-то здесь красиво, а?

И кто-то ответил:

– Да, в других странах есть горы, на них смотреть приятнее.

Сам он ничего не говорил. Гордый и одинокий, он думал: «Моя страна прячет свою красоту. Она подобна благонравной женщине, которая выходит к чужим людям в строгом одеянии и лишь в стенах родного дома носит яркие платья и украшает руки и уши драгоценными камнями».

Впервые за много лет его мысль сама собой сложилась в небольшое стихотворение, он ощутил потребность записать эти четыре строки, достал из кармана небольшой блокнот – и вот уже стих был готов, и мимолетная радость творчества добавила блеска этому чудесному, полному восторга дню.

Вдруг прямо на плоской равнине впереди выросли высокие башни. Башен этих Юань не видел, когда шесть лет назад покидал страну и очнулся рядом с Шэном на борту корабля. Теперь он смотрел на них с любопытством, как и остальные его попутчики: башни стояли на ровной плоской земле, высокие и сверкающие на жарком солнце, и Юань услышал слова одного белокожего: «Надо же, какой большой и современный город, я и представить не мог, что тут есть такие!» – и с тайной гордостью отметил почтение в его голосе, но сам не сказал ни слова и даже бровью не повел – лишь облокотился на перила и продолжал изучать свою страну.

Не успел он исполниться гордостью, как корабль пришвартовали, и тут же на борт хлынула орда портовых рабочих и носильщиков, желавших подзаработать на пассажирах: взвалить на плечи и снести на берег сундук или саквояж или выполнить еще какую-нибудь нехитрую работу. Со стороны берега к кораблю уже подбирались по палящему солнцу ветхие лодчонки с нищими. Эти нищие причитали, выли и тянули к борту корабля корзины на длинных шестах, и многие из них были больны. Работяги и носильщики сновали по палубам полуголые, потные и грязные, и в своем стремлении заработать грубо расталкивали нежных белокожих женщин в изящных нарядах.

Тут Юань увидел, что эти белокожие женщины шарахаются от мужчин, от грязи, пота и заразы, и устыдился, ибо нищие и носильщики все же были из его народа. Странное дело: хотя ему были неприятны эти брезгливые белокожие женщины, нищие и голые работяги тоже вызывали в нем отвращение, и он мысленно возмутился: «Власти не должны позволять таким людям встречать корабли! Нехорошо выставлять их напоказ. Весь мир первым делом видит именно их, а иные и вовсе не увидят никаких других людей…»

Он решил, что должен исправить это досадное недоразумение, поскольку оно задело его за живое; кому-то это показалось бы сущей ерундой, но только не Юаню.

И вдруг сердце его успокоилось. Он сошел на берег и увидел свою мачеху, а с ней – Ай Лан. Они стояли среди других встречающих, но Юань с великим удовольствием отметил, что ни одна из женщин в толпе встречающих в подметки не годится Ай Лан. Даже здороваясь с матерью и наслаждаясь ее крепким рукопожатием и искренней радостью в ее глазах и улыбке, он все же не мог не видеть, как Ай Лан притягивает взгляды пассажиров, и он радовался, что они видят именно ее, женщину его крови и национальности. Такое зрелище, несомненно, легко затмит дурные воспоминания о нищих и носильщиках.

Ай Лан в самом деле была прекрасна. Когда Юань видел ее в последний раз, он был еще мальчишкой и не мог по достоинству оценить ее красоту. Теперь же, на причале, он убедился, что Ай Лан могла бы стоять в одном ряду с первыми красавицами мира и ни в чем им не уступать.

Она утратила девичье кокетство, придававшее ей сходство с котенком, но стала только краше. Взор ее по-прежнему был ярок и быстр, голос – легок и певуч, однако во всех ее движениях и повадках появилась мягкая, благородная сдержанность, которую изредка нарушал искристый смех. Дивное теплое лицо Ай Лан обрамляли гладкие черные волосы, не завитые, как у некоторых, а прямые и блестящие, словно отполированное эбеновое дерево. В тот день она надела длинное серебристое платье, сшитое по последней моде, с высоким воротничком и короткими рукавами, открывавшими хорошенькие локти. Оно было скроено по фигуре, так что взгляд непрерывно и плавно скользил по безупречным мягким изгибам плеча, талии, бедра и лодыжек.

Юань любовался сестрой с гордостью, и ее безупречный внешний вид утешил его. Вот какие женщины живут в его стране!

Чуть позади матери стояла высокая девица, уже не дитя, но еще и не вполне девушка. Она была не так красива, как Ай Лан, но смотрела на Юаня чистым и полным достоинства взглядом, и, если бы рядом не было Ай Лан, ее вполне можно было назвать красавицей. Высокая и тонкая, она двигалась грациозно и ладно, а черные глаза на бледном овальном лице были глубоки и расположены ровно под бровями, густыми и прямыми. В радостной суете приветствий и объятий никому не пришло в голову представить эту девушку Юаню, но тот сам догадался, кто она: та самая Мэй Лин, что окликнула его в переулке у тюремных врат, увидев его первой. Он молча поклонился ей, и та тоже поклонилась, и Юань отметил, что такое лицо, как у этой девушки, непросто забыть.

Был с ними еще один человек, тот самый писатель по имени У, от которого Юань стерег сестру по просьбе ее матери. Теперь он как ни в чем ни бывало стоял рядом с ними, галантный и светский в своем заграничном платье, с маленькими усиками под носом и блестящими уложенными волосами, которые казались отполированными до блеска. Всем своим видом он давал понять, что имеет полное право здесь находиться. Юань вскоре понял, что это в самом деле так. Когда первые приветствия, восклицания и поклоны остались позади, госпожа взяла Юаня и этого молодого человека за руки и сказала:

– Юань, перед тобой тот, за кого наша Ай Лан выходит замуж. Мы отложили свадьбу до твоего возвращения, ибо таково было желание Ай Лан.

Юань вспомнил, как мачеха относилась к этому мужчине, и удивился, почему она никогда не писала о нем, однако сейчас ему не оставалось ничего, кроме как поздороваться и сказать несколько добрых слов, поэтому он взял гладкую руку писателя, пожал ее по-новому, как принято было на Западе, улыбнулся и произнес:

– Я рад, что смогу присутствовать на свадьбе сестры. Мне очень повезло.

Писатель непринужденно и чуть томно засмеялся, слегка опустил веки и ответил по-английски, с модным тягучим выговором:

– О, что вы, везунчик здесь я!

И он провел по волосам свободной рукой, странную красоту которой Юань так хорошо запомнил, а теперь увидел вновь.

Юань, не привыкший изъясняться подобным образом, уронил руку писателя У, в замешательстве отвернулся и только тогда вспомнил, что этот мужчина уже женат, и смутился еще больше, и решил потом тайком расспросить обо всем мать, потому что сейчас подобные расспросы были бы неуместны. Однако, когда несколько минут спустя все они вышли на улицу, где их ждали машины, Юань невольно восхитился, какая они красивая пара и как подходят друг другу. По обоим было видно, откуда они родом, и в то же время нет. Казалось, что на узловатом и бугристом стволе древнего дерева с могучими корнями вдруг распустились изысканные цветы.

Затем госпожа вновь взяла Юаня за руку и сказала:

– Нам пора домой, здесь очень жарко, потому что солнце отражается от воды.

И он позволил увести себя на ту улицу, где их дожидались машины. У госпожи был свой автомобиль, к которому она повела Юаня, все еще держа его за руку, а по другую сторону от нее шла Мэй Лин.

Ай Лан же села в маленький красный автомобильчик на двоих, а за руль сел ее возлюбленный. Они были так ослепительно красивы, что в своем сияющем авто казались богом и богиней. Верх автомобиля был откинут, поэтому солнце сияло на черных блестящих волосах и безупречной золотистой коже; алый цвет автомобиля ничуть не затмевал их красоты, а, наоборот, подчеркивал безупречные и совершенные формы и грациозность их тел.

Юань невольно восхитился красотой сестры и ее избранника и вновь ощутил, как к сердцу прилила гордость. Ни разу за шесть лет в чужой стране он не видел там людей такой удивительной, чистой красоты! Напрасно он боялся возвращаться домой.

Тут же у него на глазах из толпы зевак, остановившихся поглазеть на богачей, вырвался нищий и кинулся к великолепному алому авто. Он облапил руками край дверцы, вцепился в него изо всех сил и заорал привычное:

– Подайте немножко серебра, господин, хоть одну монетку!

На что молодой господин ответил очень грубым окриком:

– А ну убрал свои грязные лапы!

Но нищий заскулил и заклянчил пуще прежнего и не отпустил дверцу, покуда молодой писатель не стянул с ноги туфлю – заграничную туфлю, кожаную и с твердой подошвой, – и не обрушил каблук этой туфли на цепкие пальцы нищего. Тогда тот с криком «Мама!» рухнул обратно в толпу, прижимая к губам ушибленные пальцы.

Писатель махнул Юаню на прощанье красивой бледной рукой, его алая машина с ревом сорвалась с места и, сверкая на солнце, умчалась прочь.

В первые дни после возвращения на родину Юань щадил свое сердце и не делал выводов, покуда не увидел своими глазами, как все обстоит на самом деле. Поначалу он с облегчением думал: «Не такое уж все здесь и другое – моя страна ничем не отличается от прочих современных стран, и чего я только боялся?»

И ему в самом деле так казалось. Юань, втайне опасавшийся, что дома, улицы и люди покажутся ему убогими и грязными, с удовольствием отмечал, что это вовсе не так. Тем более его мачеха переехала из маленького дома, где жила прежде, в большой, выстроенный по западному образцу. В первый же день, когда Юань только ступил на его порог, она сказала:

– Я сделала это ради Ай Лан. Ей казалось, что наш прежний дом был слишком мал и беден, чтобы приглашать туда друзей. Кроме того, здесь я сумела исполнить задуманное: взять к себе Мэй Лин… Юань, она мне как родная дочь. Я тебе рассказывала, что она собирается стать врачом, как мой отец? Я научила ее всему, чему научилась от него, и теперь она учится в иностранной медицинской школе. Учиться осталось два года, а потом еще несколько лет нужно проработать в больнице. Я ей говорю: в том, что касается внутренних жидкостей, именно мы лучше всего знаем свой народ, свои особенности и ограничения. Но нельзя отрицать, что по части разрезания и сшивания живых тканей иностранным врачам нет равных. Мэй Лин научится и тому и другому. Кроме того, она помогает мне с малышками, которых мы по-прежнему находим брошенными на улицах, а после революции их стало еще больше, Юань, ведь парни и девушки нынче так свободолюбивы!

– Я думал, Мэй Лин еще ребенок, – удивленно сказал Юань. – Я помню ее совсем ребенком…

– Ей уже двадцать лет, – тихо ответила госпожа, – и она давно не дитя. Умом она и того старше, а по сравнению с Ай Лан, которой на три года больше двадцати, она совершенно взрослый человек. Мэй Лин – тихая и отважная девушка. Однажды я видела, как она помогала врачу вырезать огромную шишку из горла больной женщины, и рука ее была так же тверда, как его, и врач похвалил ее за то, что она не дрожала и не испугалась фонтана крови. Ничто ее не пугает; она тихая и отважная девушка. При этом они с Ай Лан хорошо ладят, хотя она и не ходит с Ай Лан развлекаться, а та не интересуется ее делами.

К тому времени они с госпожой сидели в гостиной одни, потому что Мэй Лин сразу ушла, и лишь служанка изредка приносила им чай и засахаренные фрукты. Юань с любопытством спросил госпожу:

– Матушка, а я ведь думал, что у этого писателя У есть другая жена…

Тут госпожа вздохнула.

– Я знала, что ты об этом спросишь. Ох, как я намучилась с Ай Лан! Она сказала, что будет с ним, а он будет с нею, и все тут. Переубедить ее невозможно. Отчасти поэтому я решила переехать в большой дом… Подумала, раз уж они должны встречаться, пусть встречаются здесь, а я буду за ними присматривать, покуда он не разведется с прежней женой и не будет свободен. Первая его жена очень старомодна, Юань. Ее выбрали для него родители, и в шестнадцать лет он уже был женат. Ох, не знаю, кого мне больше жалко, его или эту несчастную! Кажется, я страдаю за них обоих. Меня ведь тоже выдали замуж родители, и муж не любил меня, и я очень хорошо понимаю ее чувства. Но в то же время я поклялась себе, что моя дочь выйдет замуж по любви, потому что я сама знаю, каково это – быть нелюбимой женой. Вот почему мое сердце болит за обоих. Но все давно улажено, Юань, теперь такие дела легко уладить… Боюсь, что даже слишком легко. Он свободен, а она, бедняжка, возвращается в свой родной город внутри страны. Я успела повидаться с нею перед отъездом. Здесь, в нашем городе, она жила с ним… И в то же время не с ним. Она и две ее служанки складывали вещи в красные кожаные сундуки, которые были частью ее приданого. Она сказала мне всего несколько слов: «Я так и знала, что этим кончится… Я знала, что этим кончится». Она не красавица и старше его на пять лет, иностранных языков не знает, а в наши дни всем положено знать языки, и даже ноги ей когда-то бинтовали, хотя она и пытается прятать это под заграничной обувью. Для нее это действительно конец… Какая участь ждет ее теперь? Что ей остается? Я не стала расспрашивать. Мне нужно позаботиться об Ай Лан. Мы, старики, в наше время ничего не можем поделать, только полагаться на волю молодых… Да и кто сейчас может что-то поделать? В стране неразбериха, и никто никому не указ – нет больше ни законов, ни правил, ни наказаний…

Юань лишь смиренно улыбнулся ее словам. Она сидела тихо, старая и немного печальная, с белыми волосами, и говорила то, что всегда говорят старики.

Ибо в себе Юань чувствовал лишь смелость и надежду. Буквально в один день, даже в считаные часы, этот город, такой оживленный и богатый, успел придать ему смелости. По дороге сюда Юань увидел новые роскошные магазины, где продавали автомобили, технику и товары со всех уголков света. От узких улиц с приземистыми лавчонками, торговавшими простой домашней утварью и едой, почти ничего не осталось. Город стал центром мира, и кругом росли друг на дружке новые здания, одно другого выше. За шесть лет, пока Юаня не было, на улицах воздвигли десятка два высотных домов до самого неба.

В первый вечер после своего приезда Юань стоял у окна спальни, разглядывал городские улицы и думал: «Город стал похож на тот большой заграничный, где обосновался Шэн». Вокруг, на сколько хватало глаз, горели яркие огни и ревели двигатели, и раздавался низкий гул миллионов людей и пульс беспокойной, растущей, неукротимой жизни. Вот какой стала его страна. Буквы, пылавшие на фоне черных облаков, были начертаны на его родном языке, и буквы эти восхваляли товары, произведенные его соотечественниками. То был его город, и он ни в чем не уступал другим великим городам мира. На миг Юань задумался о той несчастной женщине, которую пришлось вышвырнуть, чтобы освободить место для Ай Лан, однако он взял себя в руки и рассудил: «Так следует поступать со всеми, кто не может приспособиться к новому дню. Это справедливо. Ай Лан и ее жених правы. Новому надо давать дорогу».

И в такой суровой и чистой радости он лег спать и заснул.

Куда бы Юань ни направлялся в те первые дни после возвращения домой, всюду он испытывал этот душевный подъем. Он поражался благосклонности своей судьбы, ведь шесть лет назад ему пришлось покидать страну тайком, бежав из тюрьмы, а теперь он по-настоящему оказался дома. Казалось, что все тюремные врата распахнуты, и нет больше ни его тюрьмы, ни каких-либо оков и цепей. Воспоминания о том, как отец вынуждал его жениться, теперь казались дурным сном, и таким же дурным сном стали ужасные события шестилетней давности, когда парней и девушек бросали в тюрьмы и расстреливали за стремление к свободе. И все же их жертва была не напрасна, вот она, эта свобода! По улицам города гуляла молодежь, и лица у них – у мужчин и женщин в равной мере – были свободные, смелые и целеустремленные. Видно было, что эти люди не ведают никаких оков. Через пару дней пришло письмо от Мэна: «Я приехал бы с тобой повидаться, да не могу, слишком много дел в новой столице. Мы отстраиваем старый город заново, дорогой мой двоюродный брат, сносим старые ветхие дома и прокладываем широкую улицу, которая пронижет весь город подобно свежему очистительному ветру, а потом от нее пойдут новые улицы, и мы уничтожим старые храмы и устроим в них школы, ибо в наши времена храмы никому более не нужны. Мы будем учить людей наукам!.. Что же до меня, то я теперь военачальник и состою в добрых отношениях с генералом, который когда-то учился с тобой в военной школе. Он просил передать тебе, чтобы ты приезжал, для тебя здесь найдется достойная работа. Это действительно так, потому что он разговаривал с вышестоящим чиновником, а тот побеседовал с очень влиятельными людьми, и в здешнем университете для тебя есть место, ты можешь жить здесь, преподавать то, что тебе интересно, и помогать нам отстраивать город».

Прочтя эти гордые смелые строки, Юань мысленно воскликнул с восторгом: «А ведь это письмо от Мэна, который был в бегах – и вот где он теперь!» Мысль, что для него уже есть место, согрела ему сердце. Он немного покрутил ее в голове. Хочет ли он учить молодежь? Возможно, это самый быстрый способ принести пользу своему народу. Он решил отложить эту мысль и вернуться ней позже, когда его долг перед родными будет исполнен.

Сперва он должен был навестить дядю и его дом, затем, через три дня, побывать на свадьбе Ай Лан и, наконец, съездить к отцу. Два письма от отца ждали Юаня в приморском городе. Увидев дрожащие крупные буквы, начертанные стариковской рукой на одной-двух страницах, он испытал знакомую нежность к отцу и забыл, что когда-то боялся и ненавидел его, ибо сейчас, в это новое время, Тигр казался ему беспомощным, как старый актер на забытой сцене. Да, нужно поехать и навестить отца.

Если за шесть лет Ай Лан стала только краше, а Мэй Лин из девочки превратилась в женщину, то на Ване Помещике и его жене это время оставило тяжелую печать старости. Если мачеха Юаня за все эти годы почти не постарела – лишь чуть белее стали ее белые волосы, а мудрое лицо стало еще чуть мудрее и терпимее, – то эти двое превратились в настоящих стариков. Они теперь жили не отдельно, а в доме их старшего сына, где Юань их и нашел. Дом был построен сыном по западному образцу и окружен приятным садом.

В этом саду дядя сидел под банановой пальмой, умиротворенный и счастливый, как умудренный жизнью старец. Он давно избавился от сластолюбия и изредка позволял себе лишь одну слабость – купить очередную картинку с изображением красивой девушки. Таких картинок у него накопилось около сотни, и, когда на него находил такой стих, он звал служанку, та приносила ему альбом, и старик листал картинки, подолгу разглядывая каждую. За этим занятием и застал его Юань. Стоявшая рядом служанка отгоняла веером мух и листала картинки, как листают перед ребенком страницы книги.

Юань с трудом признал в старике дядю. До последнего момента похоть в нем благополучно отражала атаки возраста, но теперь – возможно, отчасти потому, что он теперь иногда покуривал опиум, что водилось за многими пожилыми людьми, а может была и другая причина, – старость обрушилась на него внезапно и беспощадно, как ураган, иссушая плоть и сгоняя жир, и кожа болталась на нем свободно, как снятое с чужого плеча платье. Там, где раньше была твердая жирная плоть, теперь висели складки желтой кожи. Халат, сшитый по прежней мерке, тоже висел на нем мешком, пусть и мешком из дорогого узорчатого атласа. Полы халата лежали у ног, рукава спадали с плеч, а в распахнувшемся вороте виднелось тощее морщинистое горло.

Когда Юань подошел, старик рассеянно поздоровался и сказал:

– Я сижу здесь один и разглядываю картинки, потому что жена моя считает их злом.

Он усмехнулся на прежний похотливый манер, но усмешка эта жутковато смотрелась на истерзанном старостью лице; смеясь, он поглядел на служанку, и та ответила ему громким неискренним хохотом, не сводя при этом глаз с Юаня. Дядины голос и смех показались Юаню тонкими и жалкими, как никогда.

Через некоторое время старик, не отрываясь от картинок, спросил Юаня: «Давно ли ты уехал?» – и тот ответил. Тогда дядя задал второй вопрос: «Как дела у моего второго сына?» – и Юань ответил. Старик забормотал слова, которые, по-видимому, всегда приходили ему на ум при мысли о Шэне: «Он тратит слишком много денег в этой чужой стране… Да, мой старший говорит, что Шэн транжирит деньги…» И он погрузился в скорбное молчание. Тогда Юань решил его подбодрить:

– Зато он вернется уже следующим летом!

И старик пробормотал в ответ, разглядывая изображение девицы под молодым бамбуком:

– Да, да, он говорил… – Тут ему пришло что-то в голову, и он с большой гордостью произнес: – А слыхал ли ты, что мой младший сынок Мэн теперь офицер?

Юань с улыбкой кивнул, и старик гордо продолжал:

– Да, он теперь большой начальник в армии, очень хорошо зарабатывает. Я рад, что в такие смутные времена у нас в семье есть настоящий воин… Мой сын Мэн – военачальник, подумать только! Он как-то приезжал. В красивой военной форме – такую, говорят, носят солдаты за рубежом, – с пистолетом за поясом, а на сапогах шпоры, я сам видел!

Юань сохранял невозмутимость, но все же не смог сдержать улыбки при мысли о том, как за несколько лет Мэн из беглого революционера, судьбу которого отец оплакивал вслух, превратился в военачальника – гордость семьи.

Пока они с дядей беседовали, тот словно испытывал неловкость перед Юанем – сперва он то и дело отвешивал любезности и кланялся, как чужому человеку, а не родному племяннику, затем начал возиться со стоявшим на подносе чайником, пока Юань не остановил его, и долго искал на груди трубку, чтобы дать гостю покурить. Наконец до Юаня дошло, что он в самом деле принимает его за гостя. Беспокойно оглядев его, старик дрожащим голосом произнес:

– Ты отчего-то похож на чужеземца… И одет, и ходишь, и говоришь как настоящий чужеземец.

Хотя Юань и посмеялся над дядиными словами, они не слишком его обрадовали. На него нашло странное стеснение, и ответить он не смог. Очень скоро Юань понял, что ему нечего больше сказать дяде, хоть он и не видел его шесть лет, и собрался уходить. На пороге дома он обернулся и хотел помахать на прощанье, но дядя уже забыл о нем. Он задремал, жуя губами, потом челюсть у него отвисла, а глаза окончательно закрылись. На глазах у Юаня старик погрузился в глубокий сон и даже не замечал, как по его щекам и отвисшим губам ползает муха (служанка так загляделась на чужеземца Юаня, что перестала обмахивать хозяина веером).

Юань отправился на поиски тети, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение. В ожидании тети он сел в гостиной и начал осматриваться по сторонам. Сам того не замечая, он теперь все оценивал по тем меркам, к которым привык в чужой стране. Комната ему очень понравилась: такой красоты и роскоши он еще нигде не встречал. На полу лежал большой ковер с богатым путаным узором из зверей и цветов, красных, желтых и голубых, а на стенах висели заграничные картины с изображениями солнечных гор и голубых вод, все в золоченых рамах; окна были обрамлены тяжелыми портьерами красного бархата, и всюду стояли одинаковые красные кресла, очень глубокие, мягкие и удобные, и крошечные столики резного черного дерева, а на них – плевательницы, и даже те были не простые, а изукрашенные голубыми птицами и золотыми цветами. На дальней стене гостиной, между двумя окнами висели четыре свитка с временами года: сливовые ветви с красными цветами символизировали весну, белые лилии – лето, золотые хризантемы – осень, а припорошенные снегом алые ягоды нандины – зиму.

Юаню эта гостиная показалась самой роскошной и красивой комнатой из всех, что ему доводилось видеть. В ней было столько диковинок, что гость мог разглядывать их часами, ибо на каждом столике помещались маленькие резные статуэтки и игрушки из серебра и слоновой кости. Здесь оказалось гораздо больше интересного, чем в той далекой потрепанной комнате, когда-то казавшейся Юаню теплой и гостеприимной. Он стал расхаживать туда-сюда в ожидании служанки, которая должна была пригласить его в комнату госпожи, и в эту минуту у ворот раздался визг тормозов, и в дом вошли двоюродный брат Юаня с женой.

Оба производили впечатление несказанно богатых людей. Юань не припоминал, чтобы когда-нибудь встречал таких. Брат был теперь мужчиной средних лет, такой же толстый, как когда-то его отец, и даже толще, потому что заграничный костюм плотно облегал его формы. Над строгим черным пиджаком, обтянувшим громадное брюхо, сверкала круглая, обритая наголо и оттого похожая на спелую желтую дыню голова. Брат вошел, отирая с нее пот, и повернулся отдать шляпу служанке. В этот момент Юань увидел под его бритым затылком три огромных жировых валика.

Зато жена брата была очень хороша собой. Она родила уже пятерых детей, но никто об этом не догадался бы, поскольку сразу после родов она отдавала младенца какой-нибудь кормилице из бедных – такой обычай бытовал у богатых светских горожанок, – а грудь перевязывала, так что тело ее очень быстро обретало былую стройность. Юаню она показалась стройной, как девушка, и даже в сорок лет лицо ее было свежо и румяно, а волосы черны и блестящи, и красоту ее не омрачали ни годы, ни заботы. Даже жара, казалась, была ей нипочем. Она изящно приблизилась к Юаню и ласково поздоровалась с ним; лишь по мимолетному недовольному взгляду, который она бросила на взмокшего от жары мужа-толстяка, можно было догадаться о ее некогда сварливом нраве. С Юанем она вела себя учтиво, ибо перестала видеть в нем лишь неотесанного юнца из захолустья и очередного малолетнего племянника. Он вырос и побывал за рубежом, даже получил диплом заграничного университета, и ей стало небезразлично, что он о ней подумает.

Все сели и стали ждать, пока слуги принесут чай. Юань решил скоротать время за беседой и спросил:

– Чем теперь занимается мой старший двоюродный брат? Вижу, что состояние ваше изрядно увеличилось!

Брат разразился очень довольным смехом и, теребя толстую золотую цепь на брюхе, ответил:

– Я теперь вице-президент банка, Юань. Банки в этом заграничном городе позволяют очень хорошо заработать, потому что войны нас не касаются, а отделения банков открылись по всей стране. Раньше люди вкладывали серебро в землю. Помню, как наш дед не мог успокоиться, покуда не купит землю на все вырученные за урожай деньги. Но теперь на землю положиться нельзя. Есть даже такие деревни, где крестьяне-арендаторы восстали и отняли все земли у своих господ.

– Разве их нельзя остановить? – удивился Юань.

– Переубивать их надо, вот что! – резко вставила жена брата.

Но брат лишь едва заметно пожал плечами – ему мешал тесный заграничный костюм, – всплеснул пухлыми руками и сказал:

– А кто их остановит? Где теперь найти на них управу?

Юань робко пробормотал что-то о правительстве.

– Правительство?! – воскликнул двоюродный брат. – Правительство! Сборище студентов, воров и солдатни, вот что мы теперь называем правительством! Кого они могут остановить? Нет, в наши времена каждый сам за себя, поэтому деньги текут в банки рекой. Здесь мы под надежной защитой заграничной армии и их законов. Да, благодаря друзьям и связям мне удалось отхватить очень неплохое местечко.

– Благодаря моим друзьям, – быстро вставила его жена. – Если бы не я и не моя дружба с женой важного банкира, которого я упросила взять тебя…

– Да, да, – поспешно оборвал ее муж. – Знаю, знаю.

Тут он погрузился в тревожное молчание, словно не хотел обсуждать эту тему – словно ему пришлось заплатить за все, что у него теперь было, тайную и очень высокую цену. Тогда его жена изящно и церемонно повернулась к Юаню, ибо всем ее движениям и словам было присуще особое изящество, будто каждое из них она долго оттачивала перед зеркалом, и сказала:

– Что ж, Юань, ты вернулся домой взрослым и ученым мужем!

Когда Юань улыбнулся, скромничая и отрицая свою ученость, она издала короткий церемонный смешок, приложила к губам шелковый платочек и сказала:

– О, я уверена, ты теперь знаешь куда больше, чем говоришь, ведь нельзя столько лет учиться и остаться таким же неучем!

Юань не нашелся с ответом и пришел в замешательство, потому что жена брата показалась ему ненастоящей и странной, и вся она словно была окружена колпаком из фальши, так что разглядеть ее настоящую не представлялось возможным. Тут наконец в дверях появилась служанка, а за ней старая госпожа, и Юань поднялся им навстречу.

Старая госпожа, опираясь на руку служанки, вошла в свою гостиную с роскошным заграничным убранством. Худая и иссохшая, она держалась очень прямо, волосы ее были еще черны, лицо покрывали глубокие морщины, но взгляд остался прежним, испытующим и укоризненным. На сына и невестку она не обратила никакого внимания, а поклон Юаня приняла и сразу села, крикнув служанке:

– Подай плевательницу!

Когда служанка исполнила приказ, госпожа откашлялась и, чинно сплюнув, обратилась к Юаню:

– Хвала богам, здоровье меня не подводит, вот только мучит иногда этот кашель с мокротой, особенно по утрам.

Невестка посмотрела на нее с отвращением, а сын примирительно произнес:

– У пожилых такое часто бывает, матушка.

Госпожа словно и не услышала его. Она осмотрела Юаня с головы до ног и спросила:

– Как поживает в далеких краях мой второй сын?

Услышав, что у него все хорошо, она с уверенностью заявила:

– Как только вернется, я его сразу женю.

Тут ее невестка засмеялась и, не подумав, сказала:

– Не представляю, чтобы Шэн женился против своей воли, мама… У молодых так теперь не принято!

Госпожа бросила на невестку многозначительный взгляд – мол, сколько раз я тебя ставила на место, все без толку, не стану теперь и пытаться, – и сказала Юаню:

– Мой третий сын теперь офицер. Несомненно, ты об этом уже слышал. Да, Мэн командует множеством солдат новой армии.

Юань уже не раз это слышал и вновь улыбнулся, вспомнив, как шесть лет назад госпожа осыпала Мэна бранью. Его двоюродный брат заметил эту улыбку, отставил чашку, из которой до этого громко прихлебывал чай, и сказал:

– Это верно. Непобедимая армия моего брата пришла с юга и захватила страну, теперь он занимает очень высокий пост в новой столице, под его командой служит множество солдат, и до нас то и дело доходят истории о его храбрости и беспощадности. Он может приезжать и уезжать когда ему вздумается, потому что старых правителей города давно разогнали, и те попрятались по разным странам. Мэну здесь ничего не грозит, но он всегда занят и не может выкроить для нас ни дня.

Тут вмешалась старая госпожа, не желавшая слушать чужую болтовню. Она откашлялась, громко сплюнула и спросила:

– Какую должность ты теперь займешь, побывав за рубежом, Юань? Думаю, очень высокую и хорошо оплачиваемую!

На это Юань ответил скромно:

– Первым делом, как вы знаете, я должен присутствовать на свадьбе Ай Лан, которая состоится через три дня, а потом навестить отца. Вот тогда я и посмотрю, какие передо мной открываются пути.

– Ох уж мне эта Ай Лан! – вдруг воскликнула старуха, услышав знакомое имя. – Я никогда не позволила бы своей дочери выйти за такого человека! Сперва отправила бы ее в монастырь!

– Ай Лан – в монастырь?! – охнула ее невестка и фальшиво, язвительно засмеялась.

– Будь она моей дочерью – да! – твердо ответила старая госпожа, уставившись на невестку, а потом вдруг поперхнулась и кашляла до тех пор, покуда слуга не растер ей плечи и не похлопал ее по спине, чтобы она снова могла дышать.

Наконец Юань ушел и направился домой, решив в этот солнечный день пройтись пешком. По дороге он думал о том, что эти старики вот-вот помрут. Да все старики одной ногой стоят в могиле, радостно подумал Юань, зато он молод и впереди вся жизнь. В тот сияющий летний день ему казалось, что город населен одной лишь молодежью – смеющимися девушками в пестрых платьях нового заграничного фасона, с короткими рукавами, и их молодыми спутниками, тоже веселыми и свободными. Все жители города были молоды, свободны и богаты, и Юань чувствовал себя таким же молодым и богатым, таким же везунчиком.

Впрочем, вскоре все занялись подготовкой к свадьбе Ай Лан, и ни о чем другом никто думать уже не мог. Ибо Ай Лан и ее избранник пользовались известностью среди богатой городской молодежи, причем их хорошо знали не только соотечественники, но и иностранцы. На саму церемонию было приглашено более тысячи гостей и почти столько же на пир после церемонии. Юаню не удавалось остаться с Ай Лан наедине – только в первый день после его приезда они провели вместе один час, но и за тот час не успели поговорить по душам. Прежняя, озорная и смешливая Ай Лан исчезла, и Юань никак не мог разглядеть за внешним лоском и отточенными манерами ее подлинные чувства. Вот Ай Лан спросила его: «Ты рад, что вернулся домой, Юань?» и, казалось, обратила на него прежний искренний взгляд. Однако, стоило ему ответить, как взгляд ее стал рассеянным, словно Ай Лан не слушала его и думала о чем-то своем, и прекрасные глаза ее лучились жидким темным светом. Весь тот час Юань гадал, как подобраться к сестре, и лишь время от времени выпаливал невпопад:

– Ты так изменилась… И будто сама не рада свадьбе… Ты вообще хочешь замуж?

Ай Лан была недосягаема. Она широко распахивала красивые глаза и прохладным серебристым голосом спрашивала:

– Разве я подурнела, Юань? Стала бледной безобразной старухой?

Тогда Юань поспешно отвечал:

– Нет, нет, наоборот, ты похорошела, но…

И она перебивала его, спрашивая с насмешкой, почти как в юности:

– Ты, верно, ждешь, что я наберусь храбрости и отвечу, что хочу выйти замуж за этого человека и выйду только за него? Разве я когда-нибудь делала то, чего не хочу, брат? Разве не была я всегда своевольной и непослушной девицей? По крайней мере, от тети я это слышала постоянно, а мама просто слишком добра для таких слов, но я знаю, что она тоже так думает…

Однако, сколько бы Ай Лан ни насмешничала, ни прищуривалась, ни поводила хорошенькими бровками, Юань видел, что глаза ее пусты, и решил больше не допытываться. Больше поговорить с ней наедине ему не удалось, поскольку каждый вечер она выходила из дома в новом платье, в шелках всех цветов радуги, и хотя Юаня, как дорогого гостя, всегда приглашали пойти с ней, он видел ее лишь издали, как прекрасное сияющее виденье, непостижимое и недосягаемое, целиком погруженное в самое себя. Ай Лан смотрела на всех, как во сне, стала молчаливее, чем прежде, смех сменила на рассеянную улыбку, искристый взгляд ее стал приглушенно-рассеянным, а все тело будто округлилось и смягчилось; ее движения, прежде бойкие, резкие и веселые, стали медленными и исполненными прохладной грации. Она избавилась от очарования веселой юности и обрела новое, тихое и безмолвное.

Днем она без сил спала. Юань с матерью и Мэй Лин завтракали и обедали одни, стараясь не шуметь, и в доме стояла полная тишина. Вечером Ай Лан спускалась к своему возлюбленному, и они вдвоем отправлялись в гости к очередным друзьям. Если она и поднималась раньше, то лишь для примерки платьев из шелка и атласа, которые ей приносили портные, и в их числе было свадебное – светло-персиковое, атласное, с длинной серебристой фатой заграничного фасона.

Юань обратил внимание, как молчалива и угрюма была мачеха в эти предсвадебные дни. Она почти ни с кем не разговаривала, кроме Мэй Лин, на которую полагалась во многих вопросах. Она говорила: «Ты отнесла бульон Ай Лан?» Или: «Когда Ай Лан ночью вернется, ей надо дать бульон или то растворимое заграничное молоко, которое она любит. Что-то она сегодня бледновата». Или: «Ай Лан хочет, чтобы фата держалась на двух жемчужинах. Пусть ювелир пришлет нам образцы того, что у него есть».

Ее голова полнилась множеством мелких забот о дочери; Юань понимал, что это естественно для матери, и радовался, что у нее есть такая расторопная молодая помощница. Однажды госпожа куда-то ушла, и они с Мэй Лин вдвоем дожидались обеда в столовой. Юань, понимая, что должен что-то сказать, обратился к ней с такими словами:

– Вы очень помогаете моей матери.

Девушка подняла на него честный взгляд.

– Она спасла меня, когда я была еще младенцем.

Юань ответил:

– Да, я знаю.

Он очень удивился, что в ее глазах нет ни тени стыдливости, какую могла бы испытывать на ее месте девушка, знавшая, что ее подобрали в детстве на улице, и никогда не видевшая своих родителей. Тогда Юань, увидев, какие чувства она испытывает к его мачехе, принял ее за члена семьи и сказал:

– Мне горько видеть, что она не рада предстоящей свадьбе Ай Лан. Обычно матери радуются, выдавая дочерей замуж.

На это Мэй Лин ничего не ответила. Она отвернулась, в этот миг слуга внес в столовую мясные кушанья, и она стала помогать ему расставлять их на столе. Юань наблюдал за ней: Мэй Лин все делала спокойно и без замешательства, не чураясь труда. Он наблюдал очень внимательно, не отдавая себе в том отчета, и дивился легкости, силе и гибкости ее тела, скорости крепких рук, выверенности движений, и еще ему невольно вспомнилось, что если госпожа спрашивала ее, сделано ли то или иное дело, Мэй Лин еще ни разу не ответила отрицательно.

Время до свадьбы Ай Лан пролетело незаметно. Праздник обещал быть великолепным и проходил в самой большой и роскошной гостинице города, куда гостям надлежало прибыть за час до полудня. Поскольку отца Ай Лан не было, а старый дядя не мог отстоять долгую церемонию, его место занял старший двоюродный брат, а рядом с невестой стояла, не отлучаясь ни на секунду, ее мать.

Молодые сочетались браком по новому обычаю, совсем не похожему на простые брачные церемонии деда Ван Луна и торжественные свадебные обряды его сыновей, проводимые по заведенному издревле обычаю. Теперь горожане могли женить своих сыновей и дочерей множеством разных способов, как старых, так и новых, но Ай Лан и ее возлюбленный, конечно, настояли на самом современном. Поэтому всюду звучала заграничная живая музыка, стояли цветы, и на одно это ушли сотни и сотни серебряных монет. Гости приходили в самых разных заграничных нарядах, поскольку Ай Лан и жених считали иностранцев своими друзьями. Все они собрались в просторном зале гостиницы. Улицы снаружи были забиты автомобилями, зеваками и попрошайками, которые норовили пролезть к гостинице и выклянчить у гостей пару монет, а то и обчистить чьи-нибудь карманы, хотя всюду стояли охранники, нанятые, чтобы никого не подпускать к дверям и гостям.

Сквозь эту толчею ехали Юань, Ай Лан и ее мать; водитель без конца гудел в клаксон, чтобы ни на кого не наехать. Как только охранники увидели машину с невестой, они тут же ринулись навстречу с криками: «Разойдись! Дорогу!»

Ай Лан сидела в гордом молчании, чуть склонив голову под фатой, закрепленной на голове двумя жемчужинами и тонким обручем, усыпанным благоухающими оранжевыми цветочками. В руках она держала большой пучок белых лилий и мелких белых роз, очень душистых.

Свет еще не видел столь прекрасного создания. Даже Юаня охватил трепет при виде такой красоты. На губах невесты замерла, не в силах вырваться на волю, легкая прохладная улыбка, а под слегка опущенными веками сверкали черным и белым глаза, ибо Ай Лан все знала о своей красоте, и каждое свое достоинство, каждую мелочь она умело подчеркнула и довела до абсолютного совершенства. Толпа мгновенно стихла перед Ай Лан, и, когда та вышла из автомобиля, тысячи глаз жадно вцепились в нее и упивались ее красотой, сперва молча, затем под непрестанное бормотание: «Ах, как хороша!», «Что за диво!», «Никогда не видел такой невесты!» И, разумеется, Ай Лан все прекрасно слышала, но виду не подавала.

Когда она под торжественную музыку вошла в зал, все толпившиеся там гости тоже посмотрели на нее и обмерли от восхищения. Юань прошел первым, встал рядом с женихом и смотрел, как она медленно шествует по проходу, а два ребенка в белых одеждах рассыпают перед ней лепестки роз. Потом ее окружили девушки в разноцветных шелках, и Юань не мог не восхититься вместе со всеми удивительной красотой невесты. Но даже тогда, даже в тот миг Юань, сам того не замечая, постоянно обращал внимание на Мэй Лин, всюду сопровождавшую невесту.

Да, когда свадьба закончилась, когда клятвы были прочитаны и молодые поклонились своим родным и всем гостям, которым полагались поклоны, когда отгремел пир и веселье, а новобрачные уехали в свадебное путешествие, Юань вернулся домой, лег в постель и с удивлением поймал себя на том, что вспоминает Мэй Лин: как та шагала по проходу перед Ай Лан и ничуть не терялась на фоне ослепительной красоты невесты. Юань прекрасно запомнил ее платье – светлое, яблочно-зеленое, с очень короткими рукавами и высоким воротничком; цвет материи подчеркивал точеную бледность решительного лица Мэй Лин, разительно непохожего на лицо Ай Лан и потому приметного. Ее лицо отличали не яркость, не изменчивость, не искристость глаз или улыбки. Нет, благородство его происходило от безупречно высоких скул, одетых упругой чистой кожей, – благодаря такой основе, подумалось Юаню, черты ее не утратят с годами своей силы и чистоты. Сейчас Мэй Лин выглядела старше своего возраста, но со временем прямой нос, высокие скулы и подбородок, резко очерченные губы и прямые, аккуратно приглаженные черные волосы, наоборот, вернут ей молодость. Годы не смогут взять над ней верх. Хотя сейчас она, быть может, излишне серьезна, в зрелости она будет молода.

Юаню запала в душу ее серьезность. Из всех гостей на свадьбе только Мэй Лин и госпожа были серьезны. Да, даже на пиру, когда вина всех сортов лились рекой, а гости за столами сыпали остротами, каких сами от себя не ожидали, когда звенели бокалы и жених с невестой заливались смехом, пробираясь через толпу гостей, даже тогда от внимания Юаня не ускользнула хмурость матери и Мэй Лин. Они приглушенно переговаривались, то и дело отдавали распоряжения слугам, совещались о чем-то с хозяином гостиницы, и Юань, решив, что дело в множестве хлопот и усталости, не придал этому значения и с интересом разглядывал великолепный зал.

Однако вечером, когда праздник закончился и в доме вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шагами слуг, приводивших все в порядок, госпожа сидела в своем кресле в таком угрюмом молчании, что Юаню захотелось как-нибудь поднять ей настроение, и он ласково произнес:

– Ай Лан сегодня была так хороша… Никогда не видел ее такой красивой… Прекраснейшая из женщин!

– Да, она была прекрасна, – бесстрастно ответила госпожа. – Последние три года она слывет первой красавицей среди богатой молодежи этого города… Ай Лан теперь знаменитость. – Помолчав немного, она сокрушенно добавила: – Да, и меня это печалит. Красота стала тяжелым бременем и проклятием для меня и моей бедной дочери. Ей ничего не приходилось делать. Не нужно было работать головой или руками, трудиться. Стоит людям взглянуть на нее, как она тотчас получает все похвалы и блага, которые иным даются тяжелым трудом. Испытание подобной красотой может выдержать лишь очень сильный духом человек, а у моей Ай Лан нет такого духа!

Тут Мэй Лин оторвалась от шитья и тихо, умоляюще воскликнула:

– Мама!

Однако госпожа продолжала, словно не в силах больше выносить горечь и скорбь:

– Я лишь говорю правду, дитя. С ее красотой я сражалась всю жизнь, но проиграла… Юань, ты мой сын. Тебе я могу излить душу. Ты гадаешь, почему я разрешила Ай Лан выйти за этого человека, ведь у меня нет к нему ни любви, ни доверия. Но мне пришлось… Потому что Ай Лан ждет от него ребенка.

Так просто дались ей эти ужасные слова, что у Юаня сердце замерло в груди. Он был еще молод, и его глубоко потряс ужас того, что его собственная сестра… Он стыдливо покосился на Мэй Лин. Та сидела, склонив голову над отрезом материи, который держала в руках, и молчала. Ее лицо не изменилось, лишь стало еще серьезней и неподвижней.

Однако госпожа заметила взгляд Юаня и поняла его. Она сказала:

– Не волнуйся, Мэй Лин все знает. Если бы не она, я не вынесла бы своей жизни. Именно она помогала мне придумать и спланировать все, что нужно было сделать. У меня ведь никого нет, Юань. А она стала настоящей сестрой моей бедной красивой дурочке, и та тоже во всем полагается на нее. Мэй Лин не позволила мне послать за тобой. Как-то раз я подумала, что мне не обойтись без помощи сына, ибо я ничего не смыслю в новых порядках и в том, как надо устраивать развод. Я даже твоему старшему двоюродному брату не призналась, так мне было стыдно. Но Мэй Лин сказала, что надо дать тебе доучиться за границей.

Юань по-прежнему не мог вымолвить ни слова. Кровь прилила к его щекам, и он сидел молча, пристыженный, растерянный – и рассерженный. Госпожа, прекрасно понимая его чувства, печально улыбнулась и сказала:

– Я не посмела сообщить твоему отцу, Юань, который только и умеет, что убивать. Да и будь он другим человеком, я все равно не осмелилась бы ему рассказать. Я столько заботилась об Ай Лан, перевезла ее сюда, дала образование, воспитывала в свободе – и вот к чему это привело! Неужели таковы новые времена? В моей юности за подобный грех карали смертью, причем обоих! А им никакой кары не будет. Они вернутся и будут жить припеваючи, и Ай Лан родит раньше положенного срока, но никто не осудит ее вслух и прилюдно, разве что за глаза, ибо теперь дети часто рождаются раньше срока. Такие настали времена.

Госпожа невесело улыбнулась, и в ее глазах стояли слезы. Тогда Мэй Лин сложила отрез шелка, который шила, воткнула в него иголку и принялась увещевать госпожу:

– Матушка, вы так устали и сами не понимаете, что говорите. Вы все сделали для своей дочери, и ей это хорошо известно, как и всем нам. Идемте отдыхать, я принесу вам бульон.

Госпожа послушалась, словно это было для нее в порядке вещей: встала и вышла из комнаты, с благодарностью опираясь на руку Мэй Лин. Юань провожал их взглядом, по-прежнему не в силах проронить ни слова, так он был потрясен услышанным.

Что же натворила Ай Лан, его собственная сестра?! Так-то она распорядилась своей свободой? Через сестру в его жизнь вновь ворвалось жаркое безумие, от которого он дважды чудом спасался. Юань медленно пошел к себе, растревоженный и вновь обуреваемый противоречивыми чувствами. Казалось, ничто и никогда не давалось ему ясно и просто, ни любовь, ни страдания. Ибо теперь ему было наполовину стыдно за безрассудство Ай Лан, и он считал, что подобное не могло случиться с его сестрой, которой он хотел лишь гордиться, и в то же время Юаня странно влекло к этому сладкому безумию, и хотелось познать его самому. Такой душевный разлад был ему не внове, но в родной стране он столкнулся с ним впервые.

Свадьба закончилась, и Юань понял, что приличия более не позволяют ему откладывать визит к отцу. К тому же теперь ему хотелось уехать, потому что обстановка в доме стала тяготить его. Госпожа вела себя еще тише, чем прежде, а Мэй Лин посвящала все время учебе. За два дня подготовки к отъезду Юань почти не видел девушку. Один раз ему показалось, что она его избегает, и он сказал себе: «Это все из-за того, что мать сказала про Ай Лан. Естественно, такая скромная девушка не могла не принять подобные слова близко к сердцу». И ему понравилась ее скромность. Однако, когда пришло время уезжать на вокзал, чтобы отправиться на север, Юань почувствовал желание попрощаться с Мэй Лин и хотя бы раз увидеть ее перед долгой разлукой, ведь он уезжал на месяц или два. Он даже решил уехать вечером, а не днем, чтобы Мэй Лин успела вернуться из школы и они могли немного поговорить с ней и госпожой за обедом.

Пока они говорили, он поймал себя на том, что очень внимательно слушает девушку, которая всегда говорила мягким, ясным и спокойным голосом, не стеснялась и не хихикала без конца, как это водилось за многими девушками ее возраста. Она всегда была занята каким-нибудь рукоделием, и раз или два, когда служанка заходила задать вопрос по хозяйству или стряпне на завтра, Юань заметил, что она обращается к Мэй Лин, а не к госпоже, и девушка привычно отдает распоряжения, словно делала это множество раз. Говорила она свободно и без стеснения. Поскольку госпожа и Юань почти все время молчали, Мэй Лин взяла разговор на себя и принялась рассказывать о своей учебе и давней мечте стать врачом.

– Впервые меня навела на эту мысль именно мама, – сказала она, обратив на госпожу сияющий взгляд. – И теперь мне очень нравится это дело. Правда, учиться придется долго, и стоит такое образование дорого, но мама все взяла на себя, и в благодарность я всегда буду заботиться о ней, всегда буду рядом. Когда-нибудь я надеюсь открыть в городе свою больницу для женщин и детей, чтобы в центральном дворе был сад, а вокруг корпусы с палатами для больных. Больница будет не очень большой, но чистой и красивой.

Девушка так увлеклась рассказом о своей мечте, что на минутку отложила шитье, и Юань, наблюдавший за ней с сигаретой в руке, удивленно подумал: «А ведь эта девушка очень хороша собой!» – и так залюбовался ею, что перестал слушать. Тут он заметил в себе некое недовольство и, заглянув в себя, чтобы понять его причины, обнаружил: ему не по душе, что эта девушка собирается жить сама по себе и никто ей не нужен, настолько она самодостаточна. Ему казалось, что женщинам все же следует задумываться о замужестве. И тут он заметил лицо госпожи. Впервые со дня свадьбы Ай Лан в ее глазах вспыхнул интерес, и она внимательно слушала рассказ Мэй Лин. Дослушав, она сказала:

– Не будь я так стара, сама бы пошла работать в твою больницу. Все-таки нынешние времена лучше прежних. Как хорошо, что женщин теперь не заставляют выходить замуж!

Юань услышал эти слова и, хотя готов был признать их справедливость, все же они странным образом его задели. Отчего-то он считал самим собой разумеющимся, что женщине положено хотеть замуж, пусть мужчине и не пристало говорить о таком с двумя женщинами. Их пылкие речи о свободе оставили в его душе холодный след, и, когда он прощался с ними, он не чувствовал того тепла, на которое рассчитывал, и дивился самому себе, ибо внутри у него что-то саднило, только он не понимал, что это саднит и почему.

Позже, лежа на узкой койке в вагоне поезда, Юань стал думать об этом и о женщинах нового времени, о том, как Ай Лан опозорила мать, но та по-прежнему радуется великим планам Мэй Лин на будущее. И Юань с легкой досадой подумал: «Вряд ли она сможет быть такой уж свободной. Ей не удастся все сделать в одиночку. И когда-нибудь, несомненно, она тоже захочет семью и детей, как все женщины».

Он вспоминал знакомых женщин – все они, в любой стране, стремились понравиться мужчине, пусть не всегда открыто. Однако, вспоминая лицо, голос и речи Мэй Лин, он не видел ни единого намека на такое стремление. Юань принялся гадать, влюблена ли она в кого-нибудь, и вспомнил, что в медицинской школе она учится вместе с юношами. Внезапно, словно налетевший тихим летним вечером ураган, его охватила ревность ко всем этим незнакомым юношам, да такая жгучая, что он даже не смог посмеяться над собой и спросить себя, какое ему дело до мечтаний Мэй Лин. Юань стал раздумывать над разговором с госпожой: нужно мягко намекнуть ей, чтобы теперь она была настороже и внимательней присматривала за девушкой. Отчего-то судьба Мэй Лин волновала его как ничья другая, и ему даже в голову не приходило спросить себя, отчего это так.

В таких раздумьях, под стук, покачивание и скрип поезда он наконец погрузился в беспокойный сон.

Вскоре на Юаня столько всего навалилось, что ему стало не до подобных раздумий. Со дня своего возвращения из чужой страны он жил только в большом приморском городе и не видел ничего кроме его просторных улиц, днем и ночью запруженных автомобилями, трамваями и пешеходами в ярких нарядах, спешащих по своим делам. Если ему и встречались бедные люди – обливающиеся потом рикши и лоточники, – то летом вид у них был не такой жалкий, как у зимних нищих, бежавших из родных деревень от голода и наводнений. Такой веселой и благополучной жизни, как здесь, Юаню прежде видеть не доводилось, и очень большое впечатление на него произвели новый дом двоюродного брата, великолепная свадьба и роскошные подарки. Перед тем, как он сел в поезд, мачеха вложила ему в ладонь толстую стопку бумаг – он сразу понял, что это деньги, и принял их без малейших колебаний, рассудив, что их прислал отец. К тому времени Юань почти забыл, что в мире вообще существуют бедные, в такой сытости и богатстве он привык жить.

Однако, проснувшись утром в поезде и выглянув в окно, он увидел совсем не ту страну, которую привык считать своей. Поезд остановился у могучей бурной реки. Здесь пассажирам нужно было выйти и, переплыв реку, сесть в другой поезд. Юань так и сделал, втиснувшись вместе с остальными на широкий открытый паром, который, впрочем, оказался недостаточно вместительным, и Юаню, подоспевшему последним, пришлось встать у края, над самой водой.

Он прекрасно помнил, что и по дороге на юг пересекал эту же реку, однако в тот раз он не видел того, что увидел теперь. Его глаза, давно привыкшие к иным зрелищам, восприняли все совершенно по-новому. Он увидел на реке целый город из крошечных лодок, жавшихся друг к другу, и от лодок этих поднималась тошнотворная вонь. То был восьмой месяц года, и, несмотря на ранний рассветный час, все вокруг окутал густой зной. Солнце едва пробивалось сквозь темные тучи, лежавшие, казалось, прямо на воде и земле, и в воздухе не было ни единого дуновения ветра. В тусклом вязком свете лодочники спешно уступали путь парому, и из маленьких люков выбирались, зевая, полуголые мужчины с одрябшими и клеклыми от бессонной жаркой ночи лицами, и женщины кричали на плачущих детей, расчесывая их спутанные волосы, и выли от голода немытые и раздетые младенцы. На каждом из утлых суденышек ютились люди, и от воды, на которой они жили и которую пили, поднималась вонь нечистот и грязи.

Тем утром у Юаня наконец открылись глаза. То было лишь мимолетное зрелище, ибо паром очень быстро вырвался из прибрежной полосы, кишевшей лодками, на середину реки, и спустя несколько минут Юань уже смотрел не на дряблые лица нищих, а на бурный желтый поток. Не успел он осознать перемену, как паром наполовину развернулся против течения и пополз мимо огромного, выкрашенного белой краской корабля, белой снежной горой вырисовывавшегося на сером небе, и Юань, задрав нос, как и остальные пассажиры, глядел на нос заграничного корабля и на сине-красный чужеземный флаг. Но вот паром прополз дальше, и им открылся другой борт корабля, из которого торчали черные пушки – чужеземные пушки.

Тут Юань и думать забыл о вони и жалких лодчонках. Паром шел дальше, и Юань, покрутив головой, насчитал на желтой речной груди целых семь таких военных судов – здесь, в самом сердце его родной страны! Считая заграничные суда, Юань забыл обо всем на свете. В нем вскипел гнев на эти корабли. Ступив на берег, он, не в силах ничего с собой поделать, обернулся и воззрился на корабли полным ненависти взглядом, гадая, зачем они здесь. Нет, они ему не померещились, вот они: белые, безупречные, неуязвимые. Множество раз из таких вот черных пушек, уставившихся бесстрашно на берега его родной страны, лились огонь и смерть. Юань прекрасно это помнил. Глядя на военные корабли, он забыл обо всем, кроме этого смертоносного огня, что мог в любой миг обрушиться на его народ, и забормотал возмущенно: «Им нельзя здесь находиться! Мы обязаны прогнать их из наших вод!» – и в том же великом гневе он сел на другой поезд и поехал к отцу.

И вот что странно: пока Юань поддерживал в себе этот гнев на белые корабли и помнил, как те поливали огнем его народ, помнил все зло, что творили здесь чужеземцы, угнетавшие и мучившие его соотечественников, – а такого зла было немало, ибо в чужеземном университете он узнал о коварных соглашениях, к которым чужеземцы принуждали императоров прошлого, чтобы грабить и разорять его родину, и даже в его время происходило немало подобного зла, ведь Юань хорошо запомнил, как белокожие солдаты расстреливали молодых бунтовщиков его страны, – пока все это было живо в его памяти, он чувствовал внутри приятный жар, даже огонь, и, завтракая или глядя в окно на проносящиеся мимо поля и села, думал: «Я должен сделать что-то для своей родины. Мэн прав, он лучше меня! Он может истовей служить стране, потому что он всегда один. А я слишком слаб. Мне все чужеземцы кажутся хорошими из-за одного-единственного добряка-учителя… и умной девушки, умеющей красно говорить. Я должен брать пример с Мэна и ненавидеть их всем сердцем, и этой ненавистью помогать своему народу! Одна лишь ненависть может нам помочь…» Так он думал, вспоминая чужеземные корабли.

Однако, как бы Юань ни старался поддерживать в себе этот пыл, он мало-помалу остывал. Холод проникал в сердце Юаня исподволь, почти незаметно. В поезде напротив него уселся огромный толстяк. Он сидел так близко, что Юань при всем желании не мог отвести глаз от его могучей туши. Время шло, солнце все сильнее жгло воздух сквозь неподвижные тучи и накаляло крышу поезда; толстяк понемногу раздевался и в конце концов остался в одном исподнем. Он сидел, выкатив на всеобщее обозрение свою обнаженную плоть, груди, желтые складки жира на брюхе и потные брыли, свисавшие до самых плеч. Вдобавок ко всему он без конца кашлял, хотя на дворе стояло лето, и громко бранился из-за этого кашля, и часто сплевывал мокроту прямо на пол, так что скоро Юаню уже некуда было ступить. К его праведному гневу за родину начало примешиваться недовольство этим толстяком, его соотечественником, а потом пришло уныние. В трясущемся поезде стояла почти невыносимая жара, и Юань начал подмечать то, чего прежде не желал видеть. От жары и усталости пассажирам все стало безразлично – они думали только о том, как дожить до конца поездки. Дети вопили и хватали матерей за грудь; мухи, залетавшие на каждой станции в открытые окна вагонов, садились то на потные тела, то на плевки на полу, то на еду, то на лица детей. Юань, в юности не замечавший мух, – те были всюду, что толку обращать на них внимание? – побывал в других краях и узнал там, что мухи несут смерть, и теперь с ужасной брезгливостью смотрел, как те садятся на его стакан с чаем или ломоть хлеба, купленного на станции у торговца, и на тарелку риса с яйцом, которую ему принес в полдень прислужник. При этом он не мог не задаваться вопросом, к чему эта его ненависть к мухам, если он прекрасно видит черноту рук слуги и липкую грязь на тряпке, которой тот отер тарелку, прежде чем насыпать в нее рис. В конце концов Юань не выдержал и заорал в гневе:

– Не надо! Лучше оставьте тарелку пыльной, чем вытирать ее этой грязной тряпкой!

Слуга лишь добродушно улыбнулся и именно в этот миг решил отереть пот со лба той же самой тряпкой, после чего повесил ее обратно себе на шею. Юаню так поплохело, что он не смог притронуться к еде. Отложив ложку, он принялся осыпать бранью слугу, и мух, и плевки на полу. Слуга оскорбился, призвал на помощь небеса и закричал:

– Я ведь только разношу еду, какое мне дело до мух и грязных полов?! Это не моя работа! Да и кто в своем уме будет летом убивать мух и тратить на это свое время? Даже если все люди этой страны решат всю жизнь только и делать, что бить мух, им и тогда не одержать победы! Мухи – это природа!

Излив таким образом свое возмущение, слуга весело расхохотался, потому что даже в гневе человек он был благодушный, и, усмехаясь, пошел дальше по вагону.

Зато остальные пассажиры поезда, уставшие от жары и потому готовые смотреть на что угодно и слушать кого угодно, внимательно выслушали эту перебранку и заняли сторону слуги. Некоторые из них закричали Юаню:

– Правду он говорит, мухам нет конца! Никто не знает, откуда они берутся, но им тоже хочется пожить!

Одна старушка подхватила:

– Вот именно, и они имеют право на жизнь! Лично я никогда не посмела бы отнять жизнь даже у мухи!

А другая презрительно добавила:

– Да он, небось, из тех студентов, что учатся за рубежом, а потом возвращаются домой и хотят навязать нам свои заграничные порядки!

Тогда толстяк напротив, который успел слопать весь рис с яйцом и теперь угрюмо хлебал чай, то и дело громко рыгая, вдруг заявил:

– Ах вот он кто! А я-то целый день сижу, гляжу на него да все не разберу, кто он такой!

Толстяк, прихлебывая чай и отрыгивая газы, продолжал с довольным видом разглядывать Юаня, который был ему теперь понятен. Юань не выдержал и уставился в окно на ровные зеленые поля.

Гордость не позволила ему ответить толстяку и остальным пассажирам. Есть он тоже не мог. Шли часы, а он все сидел и смотрел в окно. Под хмурым жарким небом местность вокруг становилось все более бедной, унылой и плоской, и все чаще поезд проезжал мимо затопленных полей. С каждой станцией люди за окном выглядели все более нищими и убогими: покрытая волдырями и коростой кожа, воспаленные глаза. Хотя кругом стояла вода, никто здесь не мылся, а женщинам по-прежнему бинтовали ноги – по тому самому варварскому древнему обычаю, который, по мнению Юаня, давно канул в прошлое. Юань смотрел на этих людей и страдал. «И это мой народ!» – с горечью подумал он наконец и выбросил из головы мысли о чужеземных военных кораблях.

Однако впереди его ждал еще один горький удар. В дальнем конце вагона сидел белокожий, которого Юань сначала не увидел. Теперь он двинулся мимо по проходу, собираясь сойти с поезда на станции некоего обнесенного глинобитной стеной городка, и вдруг заметил печальное молодое лицо Юаня. Вспомнив, как тот сетовал на мух и желая поддержать его, он сказал на своем родном языке:

– Не унывайте, дружище! Я тоже бьюсь с мухами – и сдаваться не собираюсь!

При звуке чужеземной речи Юань вскинул голову и увидел щуплого белокожего человечка в невзрачном сером костюме и белом шлеме от солнца, с простым небритым лицом и вполне добрыми голубыми глазами. Юань сразу понял, что это священник. Ответить ему он не смог. К горлу подкатила неизъяснимая горечь, потому что этот белый человек видел и знал все, что теперь узнал он. Юань молча отвернулся. В окно ему было видно, как священник сошел с поезда, побрел сквозь толпу и поднял взгляд на обнесенный стеной город. Сами собой вспомнились слова другого священника: «Если бы вы только повидали все, что повидал я…»

И Юань с укором спросил себя: «Почему же я раньше всего этого не видел? Какой я был слепец!»

Однако испытания для Юаня только начались. Когда он наконец пришел к отцу, Вану Тигру, то увидел его таким, каким никогда прежде не видел. Тигр стоял в дверях своего большого зала, вцепившись в дверную стойку, и ни следа не осталось ни от его былой силы, ни от взрывного нрава. Теперь это был жалкий седовласый старик с длинными жидкими усами, свисавшими до подбородка, красными глазами, которые от старости и пристрастия к спиртному затянула белая пелена, так что он даже не видел Юаня, пока тот не подошел к нему вплотную, и внимательно прислушивался к тишине в надежде услышать его шаги и голос.

Юань недоуменно смотрел на заросли сорной травой во дворах, на остатки отцовской армии – считаных лентяев в лохмотьях, – и на безоружного часового у ворот, без вопросов впустившего Юаня в дом и не удосужившегося даже поприветствовать его так, как подобает встречать генеральского сына. Однако самым большим потрясением для Юаня стал вид иссохшего и исхудавшего родного отца. Старик стоял в дверях в своем старом халате из серой материи с заплатами на локтях – в тех местах, где его кости протерли рукава до дыр о подлокотники кресла, – а на ногах у него были матерчатые тапочки со стоптанными задниками, и в руке его больше не было меча.

Когда Юань воскликнул: «Отец мой!» – старик, задрожав, отозвался: «Ты ли, сынок?» Они обнялись, и Юань почувствовал, как слезы выступают на его глазах при виде отцовых морщин, носа, рта и тусклых глаз, которые отчего-то казались больше, чем раньше, и были теперь слишком велики для его сморщенного лица. Юань не мог отделаться от мысли, что этот дряхлый старик не может быть его отцом, не может быть Тигром, которого все боялись, чьи хмурые черные брови некогда вселяли в него такой страх, чья рука всегда, даже во сне сжимала любимый меч. Однако это был тот самый Тигр, и, увидав Юаня, он тут же закричал: «Вина мне!» Послышался медленный шорох, и к ним приблизился слуга с заячьей губой, тоже глубокий старик, по-прежнему верно служивший своему генералу. Безобразное лицо его озарила улыбка, и он принялся разливать вино, а отец взял сына за руку и повел его в зал.

Тут появились еще двое, которых Юань прежде не видел – или не замечал, – два маленьких благообразных человека, пожилой и молодой. Старичок был в опрятном старомодном халате из темно-серого шелка с мелким узором и темной шелковой куртке. Голову его венчала круглая шелковая шапочка с белой пуговицей, символизировавшей траур по близкому родственнику. Над черными бархатными башмаками тоже белели две белые хлопчатобумажные ленты. Из этого скорбного одеяния выглядывало лицо без бороды и даже без щетины, но испещренное глубокими морщинами, с блестящими и проницательными, как у куницы, черными глазками. Юноша был очень похож на старика, однако его взгляд нельзя было назвать проницательным. Скорее, он был задумчив, как у обезьяны, взирающей на человека, своего ближайшего родственника, с которым, однако, у нее нет и не может быть понимания. Юноша был сыном старика.

Когда Юань нерешительно взглянул на них, старик произнес сухим высоким голосом:

– Здравствуй, племянник! Я твой средний дядя. Мы не виделись с тех пор, как ты был еще мальчиком. Это мой старший сын, твой двоюродный брат.

Юань удивленно поздоровался – впрочем, без особого радушия, поскольку он совсем не знал этих людей со старомодными манерами и в старомодном платье, но все же он был с ними вежлив. Куда вежливее Тигра, который вовсе не обращал на них никакого внимания и лишь восторженно глядел на Юаня. Детская радость отца растрогала его. Старый Тигр не мог отвести глаз от сына. Налюбовавшись, он зашелся в безмолвном смехе, а затем встал, подошел к Юаню, пощупал его руки и крепкие плечи, вновь засмеялся и пробормотал:

– Так же силен, как я в молодости! Да, помню, у меня были такие руки, что я мог без труда метнуть железное восьмифутовое копье и таскать тяжелые камни. На юге, служа под командой старого генерала, я тешил такими представлениями своих соратников. Встань, дай посмотреть на твои ноги!

Юань послушно встал, терпеливо и ласково улыбаясь, а Тигр повернулся к своему брату и не без былой живости воскликнул:

– Видал, какой у меня сын? Клянусь, ни один из твоих четырех сыновей ему и в подметки не годится!

Ван Купец ничего не ответил на это, а лишь улыбнулся скупой снисходительной улыбкой. Зато юноша терпеливо и осторожно сказал:

– Кажется, мои младшие братья получились такими же рослыми и крепкими, как он, да и средний немал. Один я не вышел ростом, даром что старший.

Он скорбно поморгал. Юань, выслушав его, полюбопытствовал:

– И как теперь поживают мои двоюродные братья, чем занимаются?

Сын вопросительно посмотрел на отца, но тот сидел молча, с прежней улыбочкой на лице, и тогда юноша осмелился ответить Юаню:

– Со сбором аренды и торговлей зерном отцу помогаю я. Раньше мы все этим занимались, но времена в нашем краю пошли дурные. Арендаторы так обнаглели, что отказываются платить, да и урожаи стали беднее. Моего старшего брата отец еще мальчиком отослал служить Тигру. Один из младших уехал повидать мир и живет теперь на юге, работает счетоводом в лавке, потому что очень хорошо умеет обращаться со счетами. Он богат, так как все серебро проходит через его руки. Второй сидит дома с семьей, а младший учится, потому что в нашем городе теперь есть новая школа, и мы надеемся женить его, как только позволит возраст, поскольку моя мать скончалась несколько месяцев тому назад.

Тут Юань вспомнил бойкую и голосистую деревенскую женщину, которую однажды видел в дядином доме, когда они с отцом туда приезжали. Она всегда была весела, и не верилось, что теперь она неподвижно и тихо лежит в могиле, а этот жалкий старичок, его дядя, живет себе и живет, почти не меняясь. Юань спросил:

– Как это случилось?

Тогда сын взглянул на отца, и оба притихли. Тигр, услышав вопрос сына, решил ответить сам, хотя его не спрашивали:

– Как это случилось? Есть у нашей семьи один враг – главарь мелкой шайки бандитов, что разбойничают в горах над нашей старой деревней. Однажды я отобрал у него город: долго держал его под осадой, а потом хитростью пробрался за стены. С тех пор он не может мне этого простить. Клянусь, он нарочно разбил становище неподалеку от наших земель, чтобы следить оттуда за моими родными. Один из моих братьев прознал, что этот разбойник нас ненавидит, и испугался сам ехать за данью и арендной платой, а послал вместо себя жену. Она ведь только женщина, ее не тронут, решил он. А бандиты поймали ее по дороге домой, ограбили, отрезали ей голову и бросили в канаву. Я сказал брату: «Подожди пару месяцев, пока я соберу людей. Клянусь, я разыщу этого бандита… Клянусь… Клянусь…»

Голос Тигра сорвался, гнев его утих, и он принялся незряче шарить рукой в воздухе. Стоявший рядом слуга тут же подставил ему чашу с вином и рассеянно забормотал, словно эти слова давно вошли у него в привычку:

– Тише, мой генерал, тише. Не гневайтесь так, не то захвораете.

Он устало переминался с одной дрожащей ноги на другую, потом зевнул и в радостном восхищении уставился на Юаня. Ван Купец на протяжении всего этого рассказа молчал, однако, когда Юань повернулся к нему и хотел сказать несколько вежливых слов в утешение, он с удивлением увидел слезы на глазах старика. Тот молча ухватился за край одного рукава, потом второго, промокнул ими глаза и украдкой провел сухонькой рукой под носом. Юань обомлел, увидев, как этот бездушный старик проливает слезы по убитой жене.

Сын дяди тоже это увидел, и, задумчиво взглянув маленькими глазками на отца, скорбно обратился к Юаню:

– Служанка, которая ее сопровождала, рассказывала потом, что если б госпожа помалкивала и делала, что велено, они не стали бы так торопиться ее убивать. Но та всегда была остра на язык и не умела держать его за зубами, а еще у нее был горячий и вздорный нрав, потому она тут же заорала: «Думаете, я вам отдам свое доброе серебро, сукины дети?!» Да, служанка поняла, к чему все идет, и кинулась бежать, а когда оглянулась, госпожу уже обезглавили. Еще мы потеряли казну, которую они тогда собрали с крестьян, потому что разбойники отобрали у них все до последней монеты.

Так говорил двоюродный брат Юаня, и тихий голос его лился ровно, и слова были одинаково округлые и ладные, словно тело он унаследовал от отца, а язык без костей – от матери. Но все же он был хорошим сыном и любил свою мать: голос его сорвался, и он вышел во двор и покашлял, чтобы облегчить душу, отереть глаза и немного поскорбеть.

Что же до Юаня, то он, не зная, чем себя занять, встал и налил дяде чаю. Он двигался словно во сне и чувствовал себя чужим человеком в этом доме, среди своей родни. Да, он вел недоступную их пониманию жизнь, а их жизнь казалась ему до смерти ничтожной и пустой. Вдруг, сам не зная отчего, он вспомнил Мэри, о которой не думал уже очень давно… Почему именно сейчас она предстала перед его глазами так ясно, словно кто-то открыл дверь, а за нею стояла она – белокожая, голубоглазая, и весенний ветер трепал ее темные волосы? Причем здесь она? Мэри никогда не бывала здесь, и картинки, которые она нарисовала у себя в голове и которыми описывала его родную страну, были всего лишь картинками, не более. Как же хорошо, пылко подумал Юань, глядя на своего отца и родственников, погрузившихся теперь, когда первые радостные минуты встречи остались позади, в свои мысли, – как же хорошо, что он не полюбил ее! Юань окинул взглядом зал. Всюду лежала пыль, которую давно не убирали старые обленившиеся слуги. В швах между плитами на полу росла зеленая плесень, а сами плиты были перепачканы вином, плевками, пеплом и мясным жиром. Сломанные оконные переплеты с раковинами моллюсков заменили бумагой, и та свисала длинными лохмотьями, а по потолочным балкам даже средь бела дня шныряли туда-сюда крысы. Старый Тигр, допив теплое вино, сидел и рассеянно кивал, и его некогда могучее тело стало дряблым и беспомощным. На гвозде у него над головой висел меч в ножнах. Хотя Юань с первого же взгляда приметил отсутствие знакомого металлического блеска на бедре или в руке отца, сам меч он увидел только сейчас. Меч по-прежнему был прекрасен, хоть и прятался в ножнах, и ножны с тонкой резьбой тоже были хороши, несмотря на пыль и выцветшие, обглоданные крысами алые кисти.

О, как он был рад, что не полюбил ту иностранку! Пусть она и дальше тешит себя фантазиями о его стране, пусть никогда не узнает правды!

К горлу Юаня подступили горькие слезы. Неужели все былое и старое навсегда утрачено? Он думал о старом Тигре и о маленьком сморщенном старичке с подлым лицом – дяде, и о его сыне. Эти люди – по-прежнему его родные, и он повязан с ними кровью, которой ему не излить при всем желании. Сколько бы ни мечтал он о свободе, их кровь всегда, до самого последнего дня, будет течь в его жилах.

Очень хорошо, что Юань тогда распрощался с юностью и понял, что отныне должен быть мужчиной и рассчитывать только на самого себя, ибо той же ночью, когда он лежал один в своей прежней комнате, где спал младенцем и мальчиком под охраной солдат, и где сидел в одиночестве, проливая слезы, когда шесть лет тому назад сбежал из военной школы, той же ночью в его комнату прокрался старый верный слуга с заячьей губой. Юань только что улегся спать – отец вечером устроил в его честь небольшой пир и пригласил на него двух своих приближенных, и они допоздна ели и пили вместе. Потом Юань взял отца под руку и отвел в спальню, а после лег сам.

Некоторое время он лежал и прислушивался к непривычным звукам за дверью – ночным звукам маленького городка, где давным-давно сперва разбил становище, а потом и навсегда поселился его отец. Юань думал: «Если бы меня спросили, я сказал бы, что по ночам в этом городке стоит полная тишина». Однако он слышал и лай соседских собак, и плач ребенка, и бормотание голосов за стеной, и одинокие удары храмового колокола, а над всем этим – раздававшийся где-то далеко истошный, то и дело угасающий крик неизвестной женщины, которая искала и все не могла найти заблудшую душу своего умирающего ребенка. Звуки были негромкими, ибо комнату Юаня окружала тишина дворов, но все же отчетливыми, потому что все здесь было ему внове, и он чувствовал себя чужаком в этих некогда родных местах.

Вдруг скрипнула дверь, и показалось пламя свечи. На пороге возник старик с заячьей губой. Он наклонился, осторожно поставил свечу на пол и встал, кряхтя, потому что спина у него давно не гнулась, после чего запер дверь на засов. Юань молча ждал, гадая, зачем тот явился.

Старик, еле волоча по полу свои дряхлые ноги, медленно подошел к Юаню и, увидев, что тот не задернул полог кровати, спросил:

– Вы не спите, молодой господин? Я должен вам кое-что сказать.

Увидев, что у старика подгибаются колени, Юань ласково предложил ему сесть. Однако слуга знал свое место и некоторое время упрямился, прежде чем внять уговорам Юаня и опуститься на табурет рядом с кроватью. Затем он принялся говорить, шипя и свистя рассеченной губой, и хотя глаза у него были добрые и честные, вид его вселял Юаню такое отвращение, что он не мог на него смотреть.

Впрочем, очень скоро Юань забыл о безобразном облике слуги, так его поразило услышанное. Из длинного, путаного и без конца прерывающегося рассказа старика все яснее и яснее проступала суть. Наконец тот положил ладони на свои иссохшие старые колени и громко прошептал:

– С каждым годом, господин, ваш отец брал все больше и больше денег в долг у вашего дяди. Сперва он взял у него очень крупную сумму, чтобы вызволить вас из тюрьмы, юный генерал, а после каждый год брал еще, чтобы вы могли жить в безопасности за границей. Потом он начал распускать солдат и делал это до тех пор, покуда у него не осталось и ста человек. С такой армией воевать он не мог; его бойцы ушли к другим генералам. Одни наемники остались, но разве наемники задержатся там, где не платят? Те несколько человек, что здесь есть, – не солдаты, а бродяги и воры, которые живут у Тигра за еду. Жители города ненавидят их, потому что они ходят по домам и требуют денег. У них есть оружие, поэтому их боятся. Но на самом деле они лишь вооруженные попрошайки. Однажды я рассказал генералу, что они творят, ведь он всегда был порядочным человеком, не позволял своим солдатам брать у людей больше положенного и в мирное время обирать народ. И что же? Он пошел к ним, и рычал, и ревел, и хмурил брови, и дергал себя за бороду, да что им с того, юный господин? Они увидели, какой он старый, как у него трясутся поджилки, и только сделали вид, что испугались, а потом захохотали и снова пошли попрошайничать. Что толку рассказывать генералу об их выходках? Пусть живет себе спокойно. Я подозреваю, он каждый месяц берет деньги у вашего дяди, уж больно часто тот сюда ходит – ясное дело, из-за денег, иначе не ходил бы. Да, дядя ему дает взаймы, потому что деньги у него водятся, а я знаю, что арендаторы ему давно не платят и солдаты тоже не делятся с ним награбленным. Выходит, деньги от дяди.

Юань не мог поверить своим ушам и ответил в великом смятении:

– Но если отец действительно распустил всю армию, а оставшимся солдатам дает только еду, много денег ему и не нужно. К тому же, насколько я знаю, он унаследовал от деда землю.

Тогда старик наклонился к нему поближе и пронзительно зашептал:

– Вся эта земля теперь дядина, ну, или почти дядина – под какой залог Ван Купец стал бы давать ему деньги? И потом, юный генерал, неужели вы думали, что учились за морем бесплатно? Да, он почти ничего не давал вашей родной матери, а сестер выдал замуж за местных купцов, но каждый месяц он исправно посылал деньги второй жене, живущей в приморском городе!

До Юаня вдруг дошло, каким наивным ребенком он был все эти годы. Ему даже в голову не приходило, что отец просто не способен оплачивать все его прихоти. Да, Юань не транжирил деньги, не играл в азартные игры, не тратился на дорогие наряды и не делал ничего из того, что порой позволяют себе дети состоятельных родителей. Однако даже на его скромные нужды у отца ежегодно уходили сотни серебряных монет. Тут он вспомнил шелковые платья Ай Лан и ее свадьбу, да и новый дом мачехи, и ее найденышей. Юань знал, что какие-то деньги ей достались от собственного отца, у которого она была единственным ребенком – стало быть, наследством ее не обделили, – но едва ли этого могло хватить на все.

Тут к сердцу Юаня прихлынула любовь к родному отцу, который за все эти годы ни разу даже не пожаловался на нехватку денег, а исправно брал их взаймы у брата, лишь бы его сын ни в чем не нуждался. И Юань, в одночасье повзрослев, произнес:

– Я очень признателен, что ты мне об этом рассказал. Завтра я увижусь с дядей и двоюродным братом, узнаю у них, что тут творилось, и сколько должен отец… – Тут, словно ему в голову пришла новая неожиданная мысль, он добавил: – Нет, мы с отцом!

Всю ночь Юань не мог отделаться от этой мысли. Вновь и вновь он просыпался и утешал себя рассуждениями о том, что они все родные по крови, а значит, долг на самом деле – не долг, однако мысль об отце и дяде тяготила его сердце. Да, они его плоть и кровь, но при этом кажутся почти такими же чужими, как иностранцы. Пока он думал об этом в одиноком ночном мраке, ему пришло в голову, что здесь, в отчем доме, на своей детской кровати, он чувствует себя так же, как в чужом заморском краю. Тягостная мысль посетила его: «Как же вышло, что у меня больше нигде нет дома?» И все дни, проведенные в поезде, и все увиденное в пути вдруг подкатило к его горлу и стиснуло ему грудь, и он вдруг громко прошептал:

– Я бездомный!

Стоило ему так подумать, как он спешно закрыл свое сердце от этого осознания, настолько оно было ужасно и невыносимо.

На следующий день он вновь и вновь напоминал себе, что они с Ваном Купцом родные по крови, а родной человек никогда не причинит ему вреда. Своего отца Юань ни в чем не винил. Он отлично понимал, как старость и любовь к сыну заставили его влезть в долги, и у кого же ему было брать деньги, как не у родного брата? Утром Юань смог утешиться. Он радовался погожему деньку – очень ясному и прохладному, полному ветров подступающей осени. Утешиться куда легче, когда солнце озаряет дворы, а свежий ветер выдувает из комнат затхлый воздух.

После завтрака Тигр отправился проведать своих солдат и с самого утра он всячески демонстрировал Юаню свою занятость: снял с гвоздя меч и велел слуге натереть его, потом долго бранился и недоумевал, когда тот успел покрыться пылью. Юань, с грустью сознававший, что на самом деле Тигр давным-давно никуда не выходил, не мог сдержать улыбки.

Однако, как только отец ушел, Юань решил, что сейчас самое время для откровенного разговора с дядей и двоюродным братом. Поздоровавшись с ними и произнеся все положенные учтивые слова, он без обиняков сказал:

– Дядя, я знаю, что отец тебе должен. Поскольку он сильно постарел, я хочу узнать, сколько за ним долга, и выплатить хотя бы часть.

Юань готовился услышать очень внушительное число, но к таким обязательствам оказался не готов. Два дельца живо переглянулись, после чего младший сбегал за счетной книгой, какие обыкновенно ведут купцы для учета расходов и прибыли – большой мягкой книгой в бумажной обложке, – и, держа ее обеими руками, протянул отцу, а тот уже взял ее, раскрыл и сухим голосом зачитал год, месяц и день, когда впервые ссудил Тигру деньги. Началось все в тот год, когда Юань уехал на Юг в военную школу, и продолжалось по сей день; цифры с каждым разом росли и вместе с процентами составили сумму, которую Ван Купец громко зачитал вслух:

– Одиннадцать тысяч пятьсот семнадцать серебряных монет!

Юань, услышав эти слова, дернулся, словно в него бросили камнем. Купец закрыл книгу, отдал ее сыну, сын положил ее на стол, и оба в ожидании уставились на Юаня. Тот ответил чужим тихим голосом, хотя изо всех сил пытался говорить своим:

– Под какое обеспечение отец брал деньги?

Ван Купец, как всегда, отвечал сухо и обстоятельно, почти не шевеля губами:

– Разумеется, у родного брата я не стал требовать такого залога, какой потребовал бы у чужого человека. Более того, раньше армия твоего отца меня охраняла, однако те времена давно в прошлом. Когда бандиты убили мать моего сына, я понял, что больше не могу без страха выходить из дому и объезжать деревни. Никто меня больше не боится, все знают, что твой отец состарился и утратил свое могущество. Да и военачальники помоложе больше не имеют никакой власти, ведь на юге бушует революция, которая вот-вот доберется и до севера. Страшные времена! Всюду мятежи, и арендаторы совсем потеряли страх. И все же я помню, что твой отец – брат мне, поэтому даже не стал отбирать у него земли, хотя и все его земли вместе взятые не стоят столько серебра, сколько я дал ему для тебя.

Последние слова – «для тебя» – заставили Юаня вскинуть глаза на дядю, но сказать он ничего не сказал. Тогда дядя продолжал:

– Именно ты и стал обеспечением займа. Ты еще можешь сослужить мне добрую службу, Юань, – и моим сыновьям, твоим кровным родственникам.

Так говорил старик, причем говорил ласково, очень разумным и степенным тоном, как и подобает старшему члену семьи беседовать с младшим. Однако, когда Юань услышал эти слова и сухой голосок дяди и увидел его сморщенное лицо, он пришел в смятение и вопросил:

– Что же я могу для вас сделать, дядя, учитывая, что у меня даже работы еще нет?

– Ты должен найти работу, – ответил дядя. – Сейчас всем известно, что молодые люди, выучившиеся за рубежом, очень хорошо зарабатывают. Они могут рассчитывать на жалованье, какое в прежние времена получали правители городов. Прежде чем ссудить твоему отцу деньги под такой залог, я все разузнал у второго сына, счетовода на юге, и он мне говорит, что учеба за рубежом в наше время на вес золота. И лучше всего тебе наняться на работу в какое-нибудь денежное место, потому что сын говорит, что нынче в стране будет много новшеств, а расценки и налоги теперь велики, как никогда. У новых правителей большие планы на строительство дорог, огромных памятников для героев, заграничных высотных домов и прочего. Если тебе удастся занять высокую должность в конторе, через которую проходит много серебра, ты без труда сможешь помогать семье.

Так говорил старик, а Юань молчал. В тот миг ему открылось будущее, которое прочил ему родной дядя. Однако он ничего не говорил, только глядел широко распахнутыми глазами на дядю и не видел дяди, а видел подлого старика, все эти годы вынашивавшего коварные планы. Юань знал, что по старым законам его дядя в самом деле мог рассчитывать на все это, и, когда он про это вспомнил, душа его с новой силой восстала против старых времен, что сковывали молодых по рукам и ногам подобно тяжелым кандалам, чтобы те не могли свободно ходить и бегать. Однако Юань не стал возмущаться. Подумав так, он вспомнил о старом отце. Конечно, Тигр поступил так не со зла или своенравия. Просто он не нашел иного способа обеспечить сына всем желаемым. И теперь Юаню оставалось лишь сидеть и молча презирать дядю.

Старик не заметил его презрительного взгляда. Тем же ровным сухим голоском он продолжал:

– Есть и другие способы нам помочь. Времена нынче такие скверные, что у моих младших сыновей нет никаких доходов. Мое дело больше не приносит столько, сколько приносило раньше. Я много слышал о том, сколько зарабатывает в банке мой старший сын, и подумал, почему бы и младшим столько не зарабатывать? Когда ты устроишься на хорошую работу, возьми к себе моих младших работать под твоим начальством, и их ежемесячное жалованье тоже пойдет в уплату долга.

Тут Юань не выдержал и с досадой воскликнул, не в силах больше сдерживать чувства:

– Выходит, меня продали, дядя! Годы моей жизни теперь принадлежат тебе!

Старик широко раскрыл глаза и ответил очень миролюбиво:

– Не понимаю, что ты имеешь в виду. Разве это не долг младших – по мере сил и возможностей помогать семье? Я очень многое сделал для двух своих братьев, один из которых – твой отец. Все эти годы я собирал с арендаторов деньги и вел им счет, а еще содержал большой дом, который достался нам от отца, платил налоги и делал все необходимое, чтобы сберечь земли, завещанные нам отцом. Однако то был мой долг, и я не отказывался его выполнять, а после моей смерти он перейдет к моему сыну. Однако и земля теперь не та, что прежде. Отец оставил нам достаточно земель и арендаторов, чтобы мы могли считаться богачами. Но наши дети – не богачи. Мы живем в трудное время. Налоги высоки, арендаторы платят мало и никого не боятся. Поэтому моим младшим сыновьям приходится искать себе работу, как у второго сына, и это твой долг – помочь двоюродным братьям. Так заведено у нас издревле: самый способный член семьи помогает остальным.

Так на Юаня вновь легли древние узы кровного родства. Он ничего не ответил дяде. Ему было прекрасно известно, что на его месте кто-нибудь другой наверняка отказался бы взваливать на себя этот долг, а просто сбежал бы и жил, где захочется, начисто забыв о семье, ибо таковы были новые порядки. Юань страстно мечтал о свободе. Даже тогда, сидя в темной пыльной комнате и глядя на своих родных, он мечтал о том, чтобы вскочить на ноги и крикнуть: «Я не брал на себя этого долга! Я в долгу только перед самим собой!»

Однако он сознавал, что не способен на это. Мэн мог бы заявить так ради дела революции; Шэн посмеялся бы и сделал вид, что согласен выплатить долг, а потом просто выкинул бы его из головы и жил бы, как вздумается. Но Юань был воспитан иначе. Он не мог отказаться от обязательств, которыми родной отец сковал его от большой глупости и любви. Винить отца он по-прежнему не мог, и даже после долгих размышлений не сумел придумать, какой у него был выбор.

Юань сидел, уставясь на квадрат солнечного света под дверью, и молча прислушивался к ссорам и щебету маленьких птиц в бамбуковых зарослях во дворе. Наконец он угрюмо произнес:

– Получается, я для вас – выгодный вклад, дядя. Способ обеспечить себе и своим сыновьям безбедную старость.

Старик выслушал эти слова, обдумал, налил себе чаю в пиалу и отпил. Затем провел иссохшей рукой по губам и молвил:

– Таков долг каждого нового поколения. Ты тоже поступишь так со своим сыном, когда придет время.

– Никогда! – выпалил Юань.

Прежде он ни разу не задумывался о сыновьях, однако дядины слова будто открыли ему окно в будущее. Да, однажды у него будут сыновья. Для него найдется женщина, и у них родятся сыновья. Но его дети будут свободны, да, свободны от воли отца, он не станет лепить их по своему замыслу – солдатами или кем бы то ни было, – и насильно связывать их семейными узами.

Внезапно он воспылал ненавистью к родным, к дядьям, двоюродным братьям и даже к отцу – ибо в тот миг в комнату вошел Тигр, уставший после встречи со своими солдатами. Ему не терпелось сесть за стол, выпить вина и послушать Юаня. Но Юаню стало невмоготу. Он быстро встал и без слов вышел вон из комнаты.

У себя в комнате он бросился на кровать и лежал, трясясь от рыданий, как в детстве, но недолго, потому что старый Тигр вскоре узнал у остальных, что произошло, побежал за Юанем – со всей быстротой, на какую был способен, – распахнул дверь и влетел в его комнату. Но Юань не повернулся к отцу. Он лежал, спрятав лицо в ладонях, а старый Тигр сидел рядом, гладил и похлопывал его по плечу, рассыпаясь в извинениях и клятвенных обещаниях. Наконец он сказал:

– Сынок, ты не обязан ничего делать. Хоронить меня еще рано. Я просто разленился, но теперь я снова соберу армию и пойду войной на тех бандитов, подчиню себе все деревни в округе и отниму у разбойничьего главаря свои деньги. Однажды я одержал над ним верх и одержу снова. А ты живи здесь со мной и не тужи. Да, и можешь жениться на ком хочешь! Я был неправ. От старомодных предрассудков я давно избавился, Юань, и понимаю, что молодежь теперь пошла другая…

Старый Тигр сумел подобрать слова, которые в самом деле заставили Юаня опомниться, отереть слезы и перестать жалеть себя. Он повернулся к отцу и вскричал:

– Я больше не позволю тебе воевать, отец, и я…

Юань хотел сказать «не собираюсь жениться» – он так давно говорил это отцу, что слова едва не сорвались с языка сами собой. Однако теперь, несмотря на отчаяние, он замер на полуслове и спросил себя: а в самом ли деле он не хочет жениться? Меньше часа назад он заявлял, что его сыновья будут свободны. Конечно, однажды он женится. Осекшись, он медленно произнес:

– Да, когда-нибудь я женюсь на той, кого выберу сам.

На радостях, что Юань наконец повернулся к нему и унял слезы, старый Тигр подхватил:

– Женишься, женишься, сынок! Только назови мне ее имя, и я сообщу твоей матери, чтобы та нашла городскую сваху и послала ее к родителям невесты… Не на деревенской же девке ты собрался жениться?

Тут перед мысленным взором Юаня, уставившегося на отца, начало возникать то, чего он прежде не видел.

– Сваха мне не нужна, – медленно произнес он, однако мысли его были о другом: перед глазами вырисовывалось лицо девушки. – Я буду сам говорить за себя и сам все устрою. Теперь мы устраиваем такие дела сами – мы, молодые…

Тут пришел черед Тигра уставиться на сына, и он сурово произнес:

– Сын, разве есть на свете достойная женщина, с которой тебе незазорно говорить? Разве я не предостерегал тебя насчет таких свободных женщин? Достойную ли женщину ты выбрал, сынок?

Юань улыбнулся. Он забыл о долгах, войнах и всех бедах последних дней. Перед его смятенным умом внезапно и отчетливо возник новый путь, которого он прежде не замечал. Здесь ему было некому рассказать о том, что его волнует, и не с кем посоветоваться. Эти старики никогда не понимали ни его, ни его нужды, и не видели, что ему больше нет места среди них, что они для него все равно что чужеземцы. Но ведь он знаком с одной девушкой, которая не успела так прочно укорениться в прошлом, как он, и которую не обуревали вечные сомнения, в отличие от него – вечно сомневающегося от страха и невозможности вырвать себя с корнем из старого времени и пересадить в новое, нынешнее, где им и предстояло жить. Теперь лицо той девушки стояло у него перед глазами отчетливей и ярче, чем когда-либо, а все остальные лица померкли перед его яркостью, и даже лицо родного отца померкло, хотя тот сидел рядом. Только она сможет освободить его от себя самого, только Мэй Лин сможет его освободить и сказать ему, что надо делать! На душе у него стало легко, как никогда, и сердце воспарило. Он должен вернуться к ней. Юань резко сел и скинул ноги на пол. Потом вспомнил, что отец задал ему вопрос, и ответил, превозмогая головокружительную радость:

– Достойную женщину? Да, я выбрал достойную женщину, отец!

Юанем овладело такое нетерпение, какого он не испытывал ни разу в жизни. Никаких сомнений и колебаний здесь быть не могло. Он должен немедля отправиться к Мэй Лин.

Однако, несмотря на внезапно охватившее его нетерпение, Юань вынужден был провести этот месяц с отцом. Стоило ему придумать какой-нибудь повод для отъезда, Тигр так расстраивался и обижался, что Юаню становилось искренне жаль его, и он прекращал намекать отцу на дела, которые якобы ждали его в большом приморском городе. Кроме того, он понимал, что нельзя уехать, не повидавшись с матерью, а та перед его возвращением отправилась погостить в родную деревню. Когда шесть лет тому назад матери пришлось поехать за Юанем в глинобитный дом Ван Луна, в ней проснулась прежняя любовь к сельской жизни, и теперь, выдав замуж обеих дочерей, она стала часто ездить в деревню к старшему брату. Тот не возражал, поскольку она платила серебром и любила покичиться своим богатством и положением, а жена брата была и рада, потому что богатая родня возвышала ее над другими деревенскими. Хотя слуга с заячьей губой и послал гонца сообщить госпоже о возвращении Юаня, та не спешила возвращаться.

Потому Юаню еще больше не терпелось увидеть мать и рассказать ей, что жену он выберет себе сам, что он уже ее выбрал, и ему осталось лишь сказать об этом избраннице. В ожидании матери он продолжал жить у отца, и это больше не тяготило его так, как сначала, потому что дядя с сыном вскоре уехали обратно в свой большой старый дом, и Юань с отцом жили теперь вдвоем.

Впрочем, радостные мысли о Мэй Лин позволили ему быть учтивее с дядей и двоюродным братом. Разговаривая с ними, он тайком и с великим облегчением думал: «Она поможет мне найти способ уладить эти долги. Я не буду с ними ссориться, пока не поговорю с ней». И, думая так, он сумел уверенно сказать дяде при прощании: «Знайте, я не забуду про долг. Но больше не давайте нам взаймы, дядя. Как только закончится месяц, я первым же делом займусь поиском хорошего места. Что же до ваших сыновей, я сделаю для них все, что смогу».

Услышав такие речи сына, Тигр упрямо подхватил:

– Да уж, брат, не сомневайся, ты все получишь сполна. То, чего я не смог добыть войной, мой сын добудет государственной службой. Вот увидишь, он станет каким-нибудь важным чиновником, с его-то знаниями!

– Конечно, станет, если постарается, – ответил купец, а перед самым отъездом шепнул сыну: – Дай-ка ему ту бумагу, что ты составил.

Сын вытащил из рукава сложенный пополам листок, вручил его Юаню и произнес в своей вкрадчивой многословной манере:

– Это всего лишь подробный список всех ваших долгов и общая их сумма, дорогой брат. Мы с отцом подумали, что тебе захочется знать все досконально.

Даже тогда Юань не смог рассердиться на этих подлецов. Он с суровым лицом взял бумагу, в душе улыбаясь, и с большой учтивостью с ними распрощался. Да, у него в голове наступила ясность. Он мог позволить себе быть учтивым с родственниками и терпеливым со старым отцом, который по вечерам любил предаваться долгим пространным разглагольствованиям о войнах прошлого и своих ратных подвигах. Для сына Тигр заново проживал свою жизнь, с большим чувством рассказывая о сражениях, дергая себя за редкие усы и сверкая глазами. Беседуя так с сыном, он уверялся, что у него была славная жизнь, полная великих побед. Однако Юань, безмятежно сидевший рядом с отцом, слушая его крики и глядя, как тот грозно сводит брови и рассекает воздух в воображаемом поединке с Леопардом, только внутренне улыбался и недоумевал, как он мог так бояться отца.

Дни тянулись не очень медленно. Мысль о Мэй Лин пришла Юаню столь внезапно, что ему нужно было какое-то время просто с ней пожить, и порой он даже радовался вынужденной задержке и мог часами сидеть без дела, притворяясь, что слушает отца. В мыслях Юань дивился собственной глупости: как он не догадался о своих чувствах, ведь даже в день свадьбы, любуясь красотой невесты и пышностью церемонии, видел он одну лишь Мэй Лин и считал, что она даже краше невесты! Уже тогда он должен был все понять! Да и потом у него было множество возможностей это сделать, когда он видел, как она хлопочет по дому и умело распоряжается слугами. Но нет, он понял все лишь недавно, рыдая в одиночестве у себя в комнате.

Сквозь эти мечтательные рассуждения Юаня то и дело пробивался счастливый скрипучий голос Тигра, и Юань мог слушать его гораздо благосклонней, чем раньше, когда внутри у него еще не росла любовь. Он слушал его болтовню точно во сне, не разбирая, когда отец говорил о войнах прошлого, а когда замышлял новые:

– Я все еще получаю небольшой доход от того первенца, которого мне отдал старший брат. Но он не военачальник, не настоящий воин. Я боюсь ему доверять, потому что он лентяй и без конца зубоскалит – родился шутом и помрет шутом, клянусь! Он мнит себя моей правой рукой, но денег посылает очень мало, а я не бывал в тех краях уже шесть лет. Весной поеду – да, весной отправлюсь в военный поход. Полагаться в таком деле на племянника нельзя, он мигом переметнется на сторону любого врага, даже моего…

Юань слушал вполуха, и ему не было никакого дела до этого двоюродного брата, о котором он почти ничего не помнил, кроме слов пожилой тетушки: «Тот мой сын, что стал генералом на севере». Да, очень приятно было сидеть вот так, время от времени поддакивая отцу, а думать лишь о возлюбленной. Эти мысли приносили ему утешение. Он говорил себе, что ей не стыдно будет показать отчий дом и дворы, потому что она поймет его чувства и не осудит. Они оба местные, оба знают свою страну со всеми ее изъянами. Он даже может сказать ей: «Отец – глупый вояка, и в голове у него одни солдатские байки, половину которых он выдумал и забыл об этом. Он до сих пор мнит себя могучим воином». Да, он может так сказать, и она его поймет. Когда он думал о ее простом нраве, с его души словно спадали все покровы. О, скорей бы поехать к Мэй Лин и вновь стать самим собой, не терзаться больше противоречивыми чувствами, а быть цельным человеком, как в те дни на земле, когда он приехал в глинобитный дом деда и жил там, одинокий и свободный! С ней он обретет свободу, и все станет проще. Не придется больше ничего скрывать, можно будет излить ей душу. Юань был настолько уверен в Мэй Лин, что даже мать свою встретил спокойно. Он мог смотреть на нее, не сетуя про себя, что вот перед ним его мать, а ему и сказать ей нечего. Ведь та, хоть и имела цветущий вид, за последние годы превратилась в самую обыкновенную крестьянку. Она глядела на него, опираясь на очищенную от коры палку, что служила ей тростью, и в ее глазах читался немой вопрос: «Что мой сын такое?»

А Юань, рослый и статный в заграничном платье, глядел на старушку в простой черной юбке из бумажной материи и спрашивал себя: «Неужели я мог выйти из тела этой старухи? Почему же я не чувствую никакого родства плоти?»

Однако он больше не страдал от стыда за нее. Той белокожей девушке, если бы он полюбил ее, он сказал бы смущенно: «Это моя мать». Но Мэй Лин можно сказать без всякого стеснения: «Это моя мать», и та все поймет, ведь она знает, что тысячи мужчин ее страны родились от таких матерей, и не удивится, как не удивляется здесь ничему. Она просто знает, что это так, и ей этого довольно. Даже перед Ай Лан ему было бы стыдно за мать, а перед Мэй Лин нет. Он может открыть ей свое сердце, не ведая стыда. От этого осознания в душе воцарилась безмятежность, которой не нарушало даже его нетерпение, и в один прекрасный день он сообщил матери:

– Я теперь помолвлен или считай, что помолвлен. У меня есть избранница.

И старуха спокойно ответила:

– Да, твой отец говорил. Что ж, я и сама побеседовала с парой знакомых девушек, но отец ни к чему тебя не принуждал, ты всегда все делал по-своему. Папенькин сынок, не мой… А характер у отца такой, что и слова поперек ему не скажешь. Да, ученой-то повезло, она сумела уехать, а я сидела тут и позволяла ему изливать на меня свой гнев. Ладно, надеюсь, девушку ты выбрал приличную и покладистую, которая и халат раскроить может, и рыбу переворачивать умеет. Хотелось бы мне, конечно, на нее взглянуть. Но я знаю, какая нынче пошла молодежь и какие у вас теперь нравы. Невестка может вовсе не приехать к свекрови, хотя должна!

Юаню показалось, что мать даже рада, что ее избавили от лишних хлопот. Она села и по своему обыкновению уставилась в пустоту, моргая и едва заметно двигая челюстями. Забыв про Юаня, она начала клевать носом. Они были из разных миров, эти двое, и их кровная связь утратила для Юаня всякое значение. По правде говоря, ничто больше не имело для него значения – кроме желания поскорей увидеться с возлюбленной.

Попрощавшись с родителями – Юань сделал это с соблюдением всех приличий и делая вид, что ему горько с ними расставаться, – он сел на поезд и отправился обратно на юг. Удивительное дело: теперь он практически не замечал других пассажиров. Ему было безразлично, вели они себя подобающе или нет. Мысли его целиком и без остатка занимала Мэй Лин. Он вспоминал все, что знал о ней. Например, что у нее узкие ладони – и при этом очень сильные, – и изящные пальчики. Тут Юаню пришло в голову, что для отсечения больной плоти требуется как раз такая сила и сноровка. Все тело Мэй Лин обладало этой упругой силой, силой крепкого и ладного остова под тонкой светлой кожей. Юань вновь и вновь вспоминал ее расторопность, как хорошо у нее спорились любые дела, как равнялись на нее слуги, как Ай Лан заявляла, что лишь Мэй Лин способна оценить, правильно ли подшит подол халата, и лишь Мэй Лин может сделать все так, как того хочет госпожа. Юань мысленно приговаривал: «В двадцать лет она умелей многих тридцатилетних хозяек».

Еще ему запомнилось ее разностороннее обаяние: она обладала серьезностью и спокойствием женщин в возрасте, которых он уважал, – его мачехи и тети, воспитанных по всем канонам и заветам прошлого, – но при этом в ней нашлось место и новому. Она не стеснялась мужчин и не замолкала в их присутствии, говорила прямо и открыто в любом обществе, как Ай Лан, но на свой особый лад.

За этими воспоминаниями Юань совсем не замечал ни грохота колес, ни тряски, ни полей и городов за окнами несущегося на юг поезда. Он сидел и предавался мечтам о Мэй Лин, припоминая каждый ее взгляд и каждое слово, а после собирая из этих мелких осколков единое прекрасное целое. Вспомнив все, что можно было вспомнить, Юань позволил мыслям устремиться в будущее, к мигу их новой встречи – как он с ней заговорит, как признается в любви. Он видел воочию, словно это происходило с ним прямо сейчас, с каким приятным спокойствием она его выслушает. А потом – о, нельзя забывать, что она еще совсем юна и целомудренна, не чета нынешним развязным, готовым на все девицам!.. – но все же потом он возьмет ее прохладную, тонкую, добрую ладонь в свою…

Однако способен ли кто-нибудь претворить задуманное в жизнь точно так, как оно было задумано? Разве влюбленный юноша знает наверняка, как на самом деле поступит в заветный час? Слова, что в поезде так легко складывались у Юаня в голове, в нужный миг отказались слетать с языка. В доме стояла полная тишина, и встречала Юаня одна только служанка. Безмолвие дома заставило его содрогнуться, как от внезапного мороза.

– Где она? – крикнул он служанке, а потом, осекшись, добавил: – Где госпожа, моя мать?

Служанка ответила:

– Они ушли в приют, там новая малышка тяжело заболела. Сказали, что могут вернуться поздно.

Юаню оставалось охладить пыл своего сердца и терпеливо ждать. Он ждал, пытаясь направлять мысли то туда, то сюда, однако разум его не слушался и своевольно возвращался к одной и той же мечте. Пришел вечер, а мать и Мэй Лин все не возвращались. Когда служанка пригласила Юаня ужинать, он вынужден был сесть за стол и есть в одиночестве, но еда показалась ему сухой и пресной. Он готов был возненавидеть младенца, по чьей вине все не наступал заветный час, о котором он мечтал столько недель.

И вот, когда Юань уже хотел встать, потому что есть не мог, дверь отворилась, и вошла госпожа, изнуренная и печальная, а следом за ней Мэй Лин, тоже молчаливая и грустная, как никогда. Она взглянула на Юаня отрешенно, словно и не видела его, а потом сдавленно прокричала, как если бы Юань никуда не уезжал:

– Малышка умерла! Мы сделали все, что могли, но она умерла!

Госпожа вздохнула и так же сдавленно произнесла:

– Ты вернулся, сын мой?.. Ах, Юань, я в жизни не видела малютки краше… Ее три дня назад подбросили нам на порог… И ведь она была не из бедной семьи, в шелковой распашонке… Поначалу она показалась нам здоровенькой, но сегодня утром начались судороги… Эта древняя младенческая хворь забирает новорожденных еще до десятого дня. Самые крепкие, самые хорошенькие младенцы вмиг гибнут от нее, словно их души забирает злой ветер. И ничего нельзя предпринять…

Девушка слушала речь госпожи молча, не притрагиваясь к еде. Стиснув тонкие кисти в кулаки, она ударила ими по столу и гневно воскликнула:

– Я знаю эту хворь! Так не должно быть!

Юань еще никогда не видел ее в таких расстроенных чувствах. Слезы в ее горящих глазах вмиг остудили его сердце, точно лед, ибо он понял, что Мэй Лин сейчас не до него. Да, сам он думал о ней и только о ней, но ее мысли в тот миг были не с ним, и она как будто вовсе не заметила нескольких недель разлуки. Поэтому Юань сидел, слушал и тихо отвечал на вопросы госпожи о делах отца, невольно замечая, что Мэй Лин не слышит ни вопросов, ни ответов. Она сидела в странном онемении, сложив руки на коленях и переводя взгляд с лица госпожи на лицо Юаня, однако не произносила ни слова. Лишь один раз глаза ее вновь наполнились слезами. Убедившись, что в мыслях она очень далеко от него, Юань решил не заговаривать с ней тем вечером.

Но как он мог спать, не признавшись ей в своих чувствах? Всю ночь он то засыпал, видя смутные, обрывочные сны о любви, то вновь просыпался.

Утром он встал измученный этими снами. День за окном тоже был сер и угрюм, как бывает, когда лето окончательно сменяется осенью. Поднявшись с постели и увидев за окном сплошную серость – плоский серый небосвод над плоским серым городом и серыми улицами, по которым вяло брели люди, ничтожные и серые, как сама земля, – пыл его сердца вновь угас, и Юань уже не представлял, как могло его сердце так томиться по Мэй Лин.

В таком настроении он спустился к завтраку, и пока он молча ел, с трудом глотая пресную, лишенную вкуса и соли пищу, в столовую вошла госпожа. Она не ела и сначала лишь сдержанно поздоровалась с Юанем, но потом заметила его уныние и стала мягко расспрашивать его, в чем дело. Понимая, что нельзя рассказывать ей о своих чувствах к Мэй Лин, Юань вместо этого рассказал о том, что отец задолжал дяде очень много серебра. Госпожа ошарашенно воскликнула:

– Что же он не говорил мне о своей нужде? Я могла бы затянуть пояс! Хорошо хоть на Мэй Лин я трачу только свое серебро. Да, гордость не позволила мне брать у мужа деньги на ее воспитание, к тому же отец оставил мне немало, ведь сына у него не было, а еще ему хватило ума положить деньги в надежный банк, где они все эти годы пролежали в целости и сохранности. Отец меня очень любил, даже распродал большую часть земель ради меня и все перевел в серебро… Если б я только знала о бедственном положении мужа, я могла бы…

Юань перебил ее:

– Зачем? Нет, я найду себе хорошее место, где мои знания оценят по достоинству, буду откладывать жалованье и расплачусь со всеми долгами.

Тут ему пришло в голову, что если он в самом деле поступит так, где ему взять денег на свадьбу, новый дом и все остальное, что нужно молодой семье? В прежние времена сын, женясь, оставался жить с отцом, и его жена с детьми ели из общего котла. Но теперь Юань не мог даже помыслить о таком. Вспоминая пыльные дворы дома, где жил Тигр, и старую мать, которая придется Мэй Лин свекровью, он клялся, что никогда не приведет туда жену. Нет, у них будет свой дом, который Юань научится любить, чистый, с картинами на стенах и мягкими креслами, и принадлежать он будет только им двоим. Когда он подумал об этом, сердце его охватила такая тоска, что госпожа не могла ее не заметить. Она спросила очень ласково:

– Ты еще не все мне рассказал, верно?

Тут сердце Юаня не выдержало, и он, покраснев и чувствуя, как слезы жгут веки, закричал:

– Да, не все! Не все! Я, сам того не заметив, полюбил ее! Если она не будет моей, я умру!

– Она? – озадаченно переспросила госпожа. – И кто же это?

– Кто, как не Мэй Лин?! – воскликнул Юань.

Тут госпожа окончательно растерялась, потому что она и представить такого не могла, ибо для нее Мэй Лин была еще ребенком – малюткой, которую она подобрала на улице холодным зимним днем и приютила в своем доме. Глядя на Юаня, госпожа какое-то время помолчала, а потом задумчиво произнесла:

– Она еще юна и полна планов. – Помолчав еще немного, она добавила: – Нам ничего не известно о ее родителях. Не представляю, что скажет твой отец, когда узнает, что я подобрала ее на улице.

Юань с жаром произнес:

– Неважно, что он скажет! Я не стану его спрашивать и отказываюсь связывать себя обычаями предков. Я сам выбираю себе жену.

Госпожа выслушала его слова спокойно, поскольку давно привыкла к подобным речам: Ай Лан нередко приводила те же доводы, да и из разговоров с другими родителями госпожа знала, что сейчас все парни и девушки толковали об одном и том же, а старшие вынуждены были это терпеть. Она лишь спросила:

– С ней ты уже поговорил?

Тут Юаня как подменили: он приуныл и забормотал стыдливо, как влюбленный юнец из прошлого:

– Нет, и я не знаю, с чего начать. – Помолчав, он добавил: – Мне всегда кажется, что ее мысли заняты чем-то другим, более важным. Говорят, девушки иногда сами намекают парням о своих чувствах – взглядом или даже прикосновением… Но только не Мэй Лин.

– В самом деле, – гордо ответила госпожа, – Мэй Лин не из таких.

Тут Юань, несмотря на охватившее его уныние, придумал выход. Пусть госпожа замолвит за него словечко перед Мэй Лин. В конце концов, поспешно заверил он сам себя, так действительно будет лучше. Мэй Лин любит и почитает приемную мать, во всем к ней прислушивается.

Так, несмотря на новые времена и порядки, Юань вдруг принял решение не разговаривать с Мэй Лин сам. Получится, что он отдаст дань традициям и в то же время поступит на современный лад, что наверняка придется по душе его молодой избраннице. Рассудив так, Юань взмолился:

– Вы ведь поговорите с ней обо мне, матушка? Она в самом деле еще юна. Я могу ненароком ее напугать…

Услышав эти слова, госпожа улыбнулась, с нежностью посмотрела на Юаня и ответила:

– Если она захочет выйти за тебя, сын мой, и если твой отец не станет возражать, я буду только рада. Но принуждать ее я не стану. Это единственное, что я отказываюсь делать: принуждать девушку к замужеству. Пожалуй, это единственное подлинное благо, которое новые времена принесли женщинам: теперь их не заставляют вступать в брак.

– Конечно, конечно…

Ему и в голову не приходило, что Мэй Лин придется заставлять. Ведь для девушек совершенно естественно хотеть замуж.

Пока они доедали завтрак и беседовали, в столовую вошла Мэй Лин, свежая и опрятная, в темно-синем шелковом платье, которая она носила на учебу, с аккуратно зачесанными за уши короткими волосами и без всяких серег или колец (Ай Лан без украшений чувствовала себя раздетой и не выходила из дома). Взгляд у нее был спокойный и уверенный, губы нежно очерченные и светло-розовые, а не красные, как у Ай Лан, щеки бледные и гладкие. Хотя у Мэй Лин никогда не бывало румянца, ее золотистая кожа светилась здоровьем, такая она была чистая и светлая. Услышав учтивое приветствие девушки, Юань обратил внимание, что сон помог ей справиться со вчерашним горем, и теперь она с прежним спокойствием и собранностью готовилась к новому дню.

Не успела Мэй Лин сесть и взять себе чашу с едой, как госпожа обратилась к ней с мягкой улыбкой во взгляде и на губах. Юаню вдруг захотелось остановить ее или попросить перенести разговор, любой ценой отложить неизбежное, но сделать это было нельзя, и он сидел молча, потупившись и сгорая от стыда. Его смущение не ускользнуло от внимания госпожи, и в ее глазах вспыхнул тайный огонек.

– Дитя, – обратилась она к девушке. – У меня есть к тебе вопрос. Этот молодой человек, Юань, несмотря на его современные взгляды и желание самостоятельно выбрать себе жену, в последний миг ослаб духом и решил обратиться к традициям, согласно которым юноше для такого дела требуется сваха. Эта сваха – я, а невеста – ты, согласна ли ты выйти за него замуж?

Все это она отчеканила таким дерзким и сухим голосом, что Юань едва не возненавидел ее: хуже способа попросить руки девушки нельзя было и придумать. Любая на месте Мэй Лин испугалась бы.

И Мэй Лин испугалась. Она осторожно поставила чашу на стол, отложила палочки и в панике взглянула на госпожу. Затем очень тихим и глухим голосом она проронила:

– Обязана ли я выходить замуж?

– Нет, дитя мое, – ответила госпожа, и тон ее смягчился. – Не обязана, если сама того не желаешь.

– Тогда я не пойду за него, – с облегчением произнесла Мэй Лин, и лицо ее просияло. Затем она добавила: – У нас есть несколько студенток, которых родители заставляют выйти замуж. Они так плачут, места себе не находят от горя, потому что теперь им придется бросить учебу. Поэтому я так испугалась. Как я вам благодарна, матушка!

И тут Мэй Лин, всегда такая спокойная и сдержанная, вскочила из-за стола, подбежала к госпоже, упала к ее ногам в знак благодарности и послушания и поклонилась ей до земли. Тогда госпожа подняла ее с пола, взяв за руки, и перевела взгляд на Юаня, у которого горячая кровь отлила от лица, и оно сделалось белым. Ему пришлось закусить дрожащие белые губы, чтобы не разрыдаться. Тогда госпожа смилостивилась и спросила Мэй Лин:

– Но ведь тебе нравится наш Юань?

– Да, матушка, он мне как брат, – поспешно ответила та. – Я люблю его как брата. Но замуж я не хочу. Моя мечта – выучиться на врача и работать. Мне еще многому нужно научиться! Все женщины выходят замуж. Я не хочу все свои силы отдавать мужу и детям. Я задумала стать врачом!

Когда Мэй Лин произнесла эти слова, госпожа торжествующе взглянула на Юаня. А тот, переводя взгляд с одной женщины на другую, почувствовал, что они сговорились против него, две женщины сговорились против мужчины, и вынести этого он не мог. Все же было что-то хорошее в обычаях древности, ведь это так естественно для молодой женщины – выйти замуж и рожать детей, и Мэй Лин тоже должна этого хотеть, а раз она не хочет, значит, с ней что-то не так, есть в ней какая-то испорченность, червоточина… Мужское начало восстало в нем, и он в сердцах воскликнул про себя: «Какие же странные пошли нынче девушки! Где это слыхано, чтобы девушка не желала выходить замуж, когда пришло ее время? Очень странно, что девушки этого не хотят… Большая беда для всего народа и следующих поколений!» Ему подумалось, что даже мудрейшие из женщин очень глупы, и, когда он посмотрел в спокойные глаза Мэй Лин, они показались ему не просто спокойными, а холодными и надменными, и он гневно воззрился на обеих женщин. Тогда госпожа очень уверенно ответила за Мэй Лин:

– Она не станет выходить замуж, пока сама того не захочет. Она будет сама распоряжаться своей жизнью, и тебе нужно с этим смириться, Юань.

Обе женщины в своей новообретенной свободе смотрели на него как будто даже враждебно, и старшая держала младшую под руку… Да, ему придется смириться!

Тем же хмурым днем, но позже, Юань покинул свою комнату, где в отчаянии и растерянности пролежал на кровати несколько часов, и отправился бродить по городским улицам. В мыслях его вновь царило смятение. Он рыдал и рыдал, сердце сжималось от настоящей боли, словно его, разгоряченное, окатили ледяной водой и теперь оно не могло биться как следует.

Что же теперь делать? Вновь и вновь спрашивал себя Юань, падая духом. Он брел по улицам, не разбирая дороги, никого не видя, толкаясь и терпя тычки. В конце концов, если его лишили радости, то обязанности никуда не делись. Он по-прежнему обязан выплатить долги отца. Раз невесты у него нет, он сможет целиком посвятить себя труду. Нужно позаботиться о престарелом отце, найти себе работу и жилье и откладывать жалованье. Он исполнит свой долг, говорил себе Юань, чувствуя, что родственники им пользуются, причем самым бессовестным образом.

День клонился к вечеру; обойдя почти весь город, Юань неожиданно проникся к нему ненавистью. Он возненавидел эти чужеземные улицы, чужеземцев вокруг, заграничные наряды, какие носила теперь вся молодежь, и свое собственное заграничное платье. В те минуты он был совершенно уверен, что старые порядки лучше новых, и кричал про себя в ярости, леденея сердцем: «Именно эти проклятые заграничные порядки заставляют наших женщин упрямиться и толковать о свободе, противиться природе и жить, как монахини или куртизанки!» Он с особой злобой вспомнил распущенную дочь хозяйки того дома в чужой стране, где он снимал комнату, и Мэри, охотно подставившую ему губы. С ненавистью глядя на встречных иностранок, он думал, что они тоже во всем виноваты, и бормотал себе под нос: «Я должен уехать из этого города. Я уеду и больше никогда не позарюсь ни на что заграничное и новое, буду жить по-старому у себя на родине! Зачем я вообще уезжал учиться! Лучше бы я остался в дедовом глинобитном доме!»

Вдруг он вспомнил того старого крестьянина, с которым когда-то был дружен и который научил его мотыжить землю. Надо поехать к нему и вновь оказаться среди своих, среди простых людей, не испорченных чужеземцами и чужеземными нравами.

Он тут же сел на автобус и поехал прочь из города, а на конечной вышел и побрел пешком. Он прошел очень много в поисках того клочка земли, который некогда возделывал, и полей того крестьянина. Уже под вечер он добрался до тех мест, ибо деревенские улицы сильно изменились за шесть лет: все они были теперь застроены и полнились людьми. Возделанные поля исчезли. Там, где совсем недавно с земли снимали такой богатый урожай, теперь стояла шелкопрядильная фабрика – огромный, размером с деревню, новый завод из новенького красного кирпича. Окна завода светились электрическим светом, а из труб валил дым. Когда Юань подошел, раздался пронзительный свист, железные ворота распахнулись, и из их огромной пасти повалил на улицу медленный поток мужчин, женщин и малых детей, изнуренных тяжелым трудом и сознающих, что завтра их опять ждет та же мука, и послезавтра, и впереди еще очень много таких же дней, как этот. Одежды их были насквозь пропитаны потом; над толпой висела вонь мертвых личинок, из коконов которых прядут шелк.

Юань глядел на рабочих и, сам до конца не веря в происходящее, искал среди них знакомое лицо крестьянина. Наверное, и его самого, как и его земли, поглотило это новое чудовище. Но нет, крестьянина среди людей не оказалось. То были бледные горожане, что рано утром выползали из своих каморок, а вечером в них возвращались. Крестьянин, должно быть, уехал из этих мест. Он, его жена и их старый бык теперь живут на другой земле. Конечно, так и есть, уверял себя Юань. Они живут своей прежней жизнью, как ни в чем не бывало. При мысли об этом Юань улыбнулся, на миг забыв о своем горе, и в задумчивости отправился домой. Когда-нибудь и он обязательно найдет свое призвание и заживет собственной жизнью.

IV

На следующий день случилось два события, определивших дальнейшую жизнь Юаня. Госпожа с утра пораньше сказала ему:

– Сын мой, не стоит тебе сейчас жить с нами под одной крышей. Подумай, как тяжело будет Мэй Лин видеть тебя изо дня в день, ведь она знает, как ты к ней относишься.

На это Юань ответил в гневе, еще не остывшем со вчерашнего дня:

– Я прекрасно это понимаю, и мне самому тоже неловко, поверьте! Лучше мне уехать туда, где мы с Мэй Лин не будем видеться каждый день и где мне не придется постоянно слышать ее голос и вспоминать, что она меня отвергла.

Речь эту он начинал запальчиво, но на последних словах его голос дрогнул, и сколько бы ни старался он сдерживать свой гнев и сколько бы ни уверял себя, что не желает больше видеть Мэй Лин, все же при мысли о ней он с прискорбием понимал, что вопреки всему хочет быть там, где он сможет видеть ее и слышать ее голос. Однако сегодня утром госпоже не надо было защищать Мэй Лин и отстаивать женские права, поэтому она стала прежней собой, ласковой и понимающей. Она сразу заметила дрожь в голосе Юаня, как быстро тот умолк и уткнулся в тарелку с едой (на сей раз Мэй Лин к завтраку не спустилась), и поспешила его утешить:

– Первая любовь всегда дается тяжело, сын мой. Я знаю, какова твоя природа, ты во многом похож на отца, а тот, говорят, пошел в мать, которая была тихой угрюмой женщиной и крепко привязывалась к людям. А моя Ай Лан пошла в вашего деда – твой дядя говорил, что у нее такой же веселый взгляд. Что ж, сынок, ты еще слишком молод, чтобы крепко привязываться к кому бы то ни было. Поезжай куда-нибудь, найди жилье себе по нраву и хорошую работу, выплачивай потихоньку долг, знакомься с молодежью, а через годик-другой… – Госпожа умолкла и взглянула на Юаня; тот ничего не сказал и терпеливо ждал продолжения. – А через годик-другой, глядишь, Мэй Лин и передумает. Как знать?

Однако Юань не желал тешить себя пустыми надеждами. Он сокрушенно произнес:

– Нет, она не из тех, что легко меняют свое мнение. Я же вижу, она меня на дух не выносит. А я как-то в один миг осознал, что мне нужна только она. На иностранок я и не смотрю, они мне не нравятся. А она замечательная, она тоже стремится к новому и при этом чтит традиции…

Тут Юань осекся, набил рот едой и долго жевал ее, не в силах проглотить: его душили слезы, которые он стыдился проливать, потому что только юнцы плачут от любви, а ему хотелось верить, что он ничего не принимает близко к сердцу.

Госпожа прекрасно это поняла, не стала давить и в конце концов миролюбиво произнесла:

– Что ж, давай пока оставим все как есть, подождем. Ты еще молод, время есть, и тебе в самом деле нужно рассчитаться с дядей. Всегда нужно помнить о сыновьем долге. Как бы там ни было, долг есть долг.

Она сказала это нарочно, чтобы вывести Юаня из уныния, и у нее это получилось: проглотив ком в горле, он, не в силах больше сдерживаться, закричал:

– Да, все так говорят, но, клянусь, мне опротивели эти речи о долге! Я всегда исполнял свой сыновний долг – и что получил в награду?! Отец хотел навязать мне брак с неграмотной крестьянкой и забыть обо мне! Теперь же он опять приковал меня долгами к дяде, и я поступлю так, как уже поступал: уеду к Мэну и посвящу жизнь борьбе с тем, что у стариков зовется долгом… Да, так и сделаю… Даже если отец поступил так не со зла – это не оправдание! Нельзя быть настолько недальновидным, зная, какой вред причиняешь сыну…

Юань и сам понимал, что говорит неразумно – хоть Тигр и пытался силой его женить, все-таки он вызволил его из тюрьмы, потратив на это все серебро, какое только смог найти. Поэтому он распалял свой гнев, готовясь дать отпор госпоже, однако та, вопреки ожиданиям, мягко произнесла:

– Думаю, это очень хорошее решение – поехать к Мэну и пожить в новой столице.

Юань, готовившийся к спору, от удивления проглотил язык, и больше в то утро они ничего не обсуждали.

А днем Юаню как раз пришло письмо от Мэна. Вскрыв конверт, он первым делом наткнулся на упреки от двоюродного брата, который сетовал, что не получил от Юаня никакого ответа: «Я с таким трудом выхлопотал тебе эту должность, ведь в наши дни на подобные места конкурс по сто человек! Приезжай немедленно, бросив все дела, потому что через три дня везде начинается учеба, и времени на переписку просто нет». Свое письмо Мэн закончил такими пылкими словами: «Не каждому человеку выпадает шанс поработать в новой столице. Тысячи людей ждут и надеются получить здесь место. Город рождается заново на наших глазах! Теперь здесь будет все, что есть в величайших городах мира. Старые узкие улочки сносят, а вместо них строят широкие проспекты. Приезжай и внеси свой вклад!»

Прочитав эти смелые слова, Юань воспрял духом, швырнул письмо на стол и вскричал:

– Стало быть, еду!

Тотчас он принялся собирать свои вещи, книги, записи и готовиться к новому этапу своей жизни.

В полдень он рассказал госпоже о письме Мэна и сказал:

– Лучше всего мне сейчас уехать, раз уж все так сложилось.

Та кивнула, и опять они больше не заговаривали об этом, и госпожа была по-прежнему добра и ласкова, разве что казалась чуть задумчивей обычного.

Вечером, когда Юань спустился к ужину, она принялась говорить о своих повседневных заботах: что Ай Лан вернется только через две недели, а сейчас они с мужем в старой северной столице, куда уехали отдыхать на месяц, и что в сиротском приюте ходит заразный кашель, которым заболели уже восемь детей. Затем она спокойно добавила:

– Мэй Лин пробыла там весь день, испытывает жидкое заграничное лекарство от кашля, которое нужно вводить больному прямо в кровь с помощью иглы. Но я ей сказала, что ты вынужден срочно уехать, и велела сегодня прийти к ужину, чтобы провести вместе последний вечер и попрощаться.

За всеми мыслями и планами того дня Юань не раз и не два вспоминал о Мэй Лин и гадал, сможет ли еще увидеться с ней перед отъездом. Тогда он говорил себе, что лучше им больше не встречаться, и тут же его наполняла тоска по ней, желание хотя бы разок, хотя бы издали увидеть Мэй Лин, запомнить ее облик и движения, даже если не удастся услышать ее голос. Но просить о встрече он не смел. Если он все же увидит ее, то будет рад, а если Мэй Лин предпочтет остаться в приюте, что ж, он вынужден будет с этим смириться.

Юань заметил, что отвергнутая любовь запустила у него внутри странное брожение. У себя в комнате он множество раз бросался на кровать и впадал в меланхолию, думая об отказе Мэй Лин. Тогда он принимался плакать, поскольку никто его не видел, или подходил к окну и подолгу смотрел на город, беспечный и равнодушный к нему, как веселая девица, сверкающий на жарком солнце, и тогда его брала обида, что он любит, но не любим, и чувство, что им воспользовались. В очередной такой раз он вдруг вспомнил то, о чем успел забыть: уже дважды женщины любили его, а он не отвечал им взаимностью. При этой мысли его охватил страх, и он воскликнул про себя: «Неужели она не способна любить меня, как я не был способен полюбить их? Неужели ей отвратительна моя плоть, как мне была отвратительна их плоть, и она ничего не может с этим поделать?» Однако страх этот был слишком невыносим, и Юань тотчас напомнил себе: «Нет, здесь другое… Они любили меня не по-настоящему, не так, как люблю я. Никто никогда не любил так, как я…» И вновь он исполнился гордости: «Моя любовь самая высокая и чистая. Я не смел ни дотронуться до ее руки, ни даже подумать об этом… Ладно, я думал, но совсем чуть-чуть, и лишь при условии, что любовь окажется взаимной…» Юаню казалось, что Мэй Лин должна – должна! – увидеть, как прекрасна и чиста его любовь, и потому им надо увидеться еще хотя бы раз, чтобы она убедилась в незыблемости его чувств.

Услышав теперь слова госпожи, он почувствовал, как кровь прихлынула к его лицу, и в горячке понадеялся, что Мэй Лин все же не придет. Лучше уехать, не увидевшись с нею.

Однако продумать путь к отступлению Юань не успел, ибо в этот миг в столовую тихо и как ни в чем не бывало вошла Мэй Лин. Поначалу он не смел даже взглянуть на нее и встал, дожидаясь, пока она сядет, лишь краем глаза заметив темно-зеленый шелк ее платья и красивые тонкие руки цвета слоновой кости, того же оттенка, что и палочки для еды. Юань не мог вымолвить ни слова, и госпожа, заметив это, непринужденно спросила Мэй Лин:

– Ты все закончила?

Мэй Лин так же спокойно ответила:

– Да, всем девочкам сделала уколы. Но с некоторыми, кажется, опоздала, они уже кашляют. Зато теперь им должно стать лучше. – Тут она тихо рассмеялась и добавила: – А помните шестилетку, которую все зовут Гусенком? Увидев меня со шприцем, она заплакала и запричитала: «Ой, мамочка, я лучше буду кашлять, только не колите – я уже кашляю, слышите?» И тут же изо всех сил закашляла.

Обе женщины засмеялись, и Юань, тоже улыбнувшись, ненароком взглянул на Мэй Лин. Увидев ее, он, к своему стыду, не смог отвести глаз. Он залюбовался ею и, не в силах молвить ни слова, резко втянул воздух, взглядом умоляя ее сказать хоть что-нибудь. Потом он увидел румянец на ее бледных щеках, однако Мэй Лин уже посмотрела на него своим прямым ясным взглядом и заговорила быстро, с придыханием, как не говорила никогда прежде, словно отвечая на заданный Юанем вопрос, хотя он сам не знал, о чем мог бы ее спросить:

– По крайней мере я буду писать тебе, Юань, и ты можешь писать мне!

Словно не в силах больше выносить его взгляд, она потупилась и посмотрела на госпожу, а затем, хотя щеки ее пылали, гордо вскинула голову и спросила ее:

– Вы ведь не против, матушка?

Та ответила тихим голосом, каким говорила о самых обыденных вещах:

– Почему бы и нет, дитя? Это всего лишь переписка между братом и сестрой, а даже если нет, кому в наше время какое дело?

– Верно, – радостно ответила девушка и обратила на Юаня сияющий взгляд.

Юань в ответ улыбнулся, и его сердце, весь день бившееся в клети горя, вдруг нашло дверцу, распахнуло ее и вырвалось на свободу. Он подумал: «Я могу поделиться с ней чем угодно!» И он пришел в восторг, потому что никогда в жизни у него не было такого человека, с которым можно поделиться чем угодно, любыми мыслями, и его любовь к Мэй Лин вспыхнула с новой силой.

Ночью, в поезде, Юань лежал на узкой койке и думал: «Пожалуй, я могу всю жизнь обходиться без любви, если у меня будет такой друг, как она». Он чувствовал, как наполняется высокими помыслами и отвагой, как любовь очищает его сердце. И если вчера слова Мэй Лин сокрушили его, то теперь, наоборот, они помогли ему воспрять духом.

Рано утром поезд пронесся сквозь россыпь низких холмов, зеленеющих в утреннем солнце, затем милю или две под рокочущее эхо колес мчал вдоль длинной городской стены и резко остановился у нового здания вокзала из серого цемента, построенного на заграничный лад. На сером фоне Юань увидел мужчину, в котором сразу признал Мэна. Солнце играло на его мече, на пистолете, заткнутом за пояс, на медных пуговицах его куртки, на белоснежных перчатках и тонком скуластом лице. Сзади стояли навытяжку его солдаты, и каждый держал руку на кобуре.

До сих пор Юань был обыкновенным пассажиром, но теперь, когда он сошел с поезда и все увидели, что его приветствует такой важный офицер, толпа вмиг расступилась, и нищие, которые только что приставали к другим пассажирам, предлагая донести их сумки и корзины, побросали остальных и ринулись к Юаню. Однако Мэн, увидев, как они обступают его брата, рявкнул на них грозно: «Сгиньте, собаки!» – затем повернулся к своим людям и крикнул: «Возьмите багаж!» Не говоря больше ни слова, он схватил Юаня за руку и повел его сквозь толпу, бурча по своему обыкновению:

– Я уж думал, ты никогда не приедешь. Почему не ответил на письмо? Ладно, неважно. Я весь в делах, а то встретил бы тебя с корабля… Юань, ты вернулся как раз вовремя, нам сейчас очень нужны такие люди. По всей стране нужны, не только здесь. Народ у нас дремучий…

Тут он замер перед каким-то мелким чиновником и взревел:

– Когда мои солдаты несут вещи моего брата, их следует пропустить!

Чиновник обмер, поскольку работал здесь недавно, и пролепетал:

– Господин, нам велено досматривать весь багаж на предмет опиума, оружия и антиреволюционных книг!

Тут Мэн страшно насупил черные брови и свирепо заорал:

– Известно ли тебе, кто я такой?! Я правая рука самого высокого генерала, а это – мой двоюродный брат! Как смеешь ты оскорблять нас своими ничтожными правилами, придуманными для простых смертных?!

Тут он положил руку в белоснежной перчатке на рукоять пистолета, и чиновник испуганно затараторил:

– Простите меня, господин! Я и впрямь не сразу понял, кто вы!

Солдаты подошли, он спешно поставил на сундук и сумку Юаня метки о пройденном досмотре и попятился. Зеваки, разинув рот, благоговейно разошлись в стороны, и даже нищие притихли в присутствии Мэна. Стоило тому пройти мимо, как они вновь принялись попрошайничать.

Так Мэн и Юань стремительно прошли сквозь толпу к автомобилю; один из солдат распахнул перед ними заднюю дверцу, они сели, и дверца тотчас захлопнулась. Солдаты вскочили на подножки по бокам, и машина помчала прочь.

Поскольку было раннее утро, на улицах толпился народ. Крестьяне с корзинами овощей и фруктов за плечами, караваны навьюченных ослов, водовозы с тачками воды из реки, которую они продавали в городе, спешащие на работу и по делам мужчины и женщины, гуляки, бредущие к чайным домам, – кого здесь только не было! Однако солдат за рулем вел автомобиль очень умело и быстро, непрерывно сигналил и силой продирался сквозь толчею, так что люди разбегались по тротуарам, словно их сдувало могучим ветром, погонщики спешно уводили с дороги ослов, а матери испуганно прижимали к себе детей. Юаню тоже было не по себе, и он то и дело поглядывал на Мэна: не велит ли тот сбавить скорость, пожалеть простой народ?

Однако Мэн привык к скорости. Он сидел прямо, глядел вперед и с каким-то ожесточенным восторгом показывал Юаню все, на что стоило посмотреть.

– Видишь эту дорогу, Юань? Всего год назад она была шириной от силы четыре фута, и на автомобилях по ней было не проехать. Только рикши да носильщики здесь бегали! Да и по другим, самым широким улицам можно было проехать разве что на маленькой повозке, запряженной одной лошадью. А теперь полюбуйся, какой простор!

– Да, вижу, – ответил Юань, глядя из-за солдатских спин на широкую мощеную улицу. По обеим сторонам от нее лежали развалины домов и лавок, снесенных для расширения дороги. Однако из-за развалин уже выглядывали новые лавки и новые дома, непрочные, потому что строили их очень быстро, зато современные и гордые, точь-в-точь как заграничные, с большими стеклянными окнами и яркими фасадами. На противоположной стороне широкой новой улицы Юань вдруг заметил глубокую тень и, присмотревшись, увидел старые ворота и старую городскую стену, у подножия которой в небольшом закутке теснились маленькие хижины из циновок. Там жили нищие. С наступлением утра они начали просыпаться, выползать из своих хижин, и женщины разводили огонь под котлами, стоявшими на четырех кирпичах, перебирали найденные на помойках капустные листья и готовили еду. Дети бегали голые и чумазые, изможденные тяжелым трудом мужчины шли к своим повозкам и корзинам. Увидев, куда смотрит Юань, Мэн досадливо пробормотал:

– В следующем году их здесь не будет, этих хижин. Скоро мы их запретим. Нехорошо, что в новой столице живет такой сброд. Мы приглашаем сюда заграничных послов – даже принцы к нам приезжают! – и такое зрелище не делают нам чести.

Юань прекрасно это понимал и соглашался с Мэном, что убогих хижин здесь быть не должно. Нищие производят очень отталкивающее впечатление, и нужно их куда-то убрать. Он немного подумал об этом и сказал:

– Наверное, им можно дать работу.

– Конечно, мы отправим их на работы! – с жаром подхватил Мэн. – Или на работы, или в родные деревни, на поля, обязательно!

Тут лицо Мэна, казалось, исказила давняя боль, и он страстно воскликнул:

– Именно эти люди и мешают стране развиваться! Вот бы очистить ее от этой скверны, от замшелых стариков, чтобы заново строила ее одна молодежь! Будь моя воля, я камня на камне не оставил бы от этого города… От этой дурацкой старой стены, которая никому не нужна – ведь на войне теперь вместо стрел используют пушки и бомбы! Разве стена защитит нас от самолетов-бомбардировщиков?! Долой ее! А кирпичи можно использовать для строительства новых фабрик, школ и других мест, где молодые люди могут работать и учиться! Но эти люди, они ничего не понимают… Они не позволяют нам снести стену… Грозятся…

Тут Юань, услышав от Мэна такие речи, перебил его:

– Погоди, Мэн, ведь ты всегда защищал бедных! Я помню, как ты гневался, видя, что их притесняют… Когда какой-нибудь иностранец или полицейский поднимал руку на нищего.

– И это по-прежнему так! – быстро ответил Мэн, уставившись на Юаня, и тот увидел черное пламя гнева в его глазах. – Если я замечу, что чужеземец поднял руку даже на последнего попрошайку, я разозлюсь так же, как прежде, потому что я не боюсь чужеземцев и готов применить оружие, если понадобится. Но теперь я знаю больше, чем раньше. Я понял, что эти самые бедные, ради которых все затевалось, – главная помеха нашему делу! Их слишком много… Чему их можно научить? У них нет будущего. Поэтому я говорю: пусть они умрут от голода, наводнений и войн, а мы заберем их детей и воспитаем в революционном духе!

Так громко и назидательно вещал Мэн, и Юань, слушая его и неспешно размышляя, видел правду в его словах. Неожиданно вспомнился тот священник в чужой стране, что показывал любопытной публике ужасные картины здешней жизни. Да, даже здесь, в этом прекрасном новом городе, на этой широкой улице, среди новых гордых домов и магазинов, Юань увидел то, что показывал священник: слепого нищего, у которого глаза были изъедены страшной болезнью, жалкие хибары из циновок и лужи нечистот, уже оскверняющих нестерпимой вонью свежесть нового утра. Но тут в Юане с новой силой вспыхнул гнев на того священника, гнев, пронизанный стыдом и болью, и он в сердцах воскликнул, подхватывая слова Мэна:

– Да, нужно избавить страну от этого сброда!

В душе он полностью согласился с Мэном. Какую пользу могут принести обновленной стране эти безнадежные, невежественные нищие? Раньше он был слишком мягкосердечен. Надо научиться быть таким же суровым и решительным, как Мэн, и не тратить душевные силы на сочувствие к нищим.

Наконец они подъехали к дому, где были расквартированы солдаты Мэна. Юань не был военным и жить там не мог, но Мэн снял ему номер в гостинице неподалеку, извинившись, что жилье, увы, не самое просторное, светлое и чистое.

– В городе сейчас столько народу, что ни за какие деньги не сыщешь приличного жилья. Дома строят медленно… Город растет, и никакая сила не может за ним угнаться! – Это Мэн произнес с гордостью, после чего добавил: – Ради благого дела стоит потерпеть, брат мой. Мы ведь строим новую столицу!

Юань воспрял духом и заверил Мэна, что охотно потерпит, да и номер вполне хорош. Той же ночью, сев за маленький письменный стол у единственного окна комнаты, где ему теперь предстояло жить, Юань начал первое письмо к Мэй Лин. Он долго размышлял, с чего лучше начать, и подумывал использовать традиционный зачин с учтивыми приветствиями, однако в тот вечер его охватила странная бесшабашность. Насмотревшись на руины старых домов, на новые гордые дома, на широкую недостроенную улицу, беспощадно пробивающую себе путь сквозь старый город, и наслушавшись пылких, злых и бесстрашных речей Мэна, он ощутил в себе ту же неуемную силу. Подумав еще немного, он начал письмо резко, на заграничный манер: «Дорогая Мэй Лин…» Когда слова эти, гордые и резкие, легли на белую страницу, он поглядел на них со стороны, поразмыслил и мысленно наполнил их нежностью. «Дорогая» – разве это не значит «возлюбленная»?.. А Мэй Лин – это она сама, он обращается к ней, и она внимательно его слушает… Юань вновь взялся за перо и короткими стремительными предложениями обрисовал все, что сегодня видел: новый город, выросший из руин, город молодежи.

Этот новый город вскоре закрутил Юаня в водоворот своей жизни. Никогда он еще не был так занят и так счастлив. Везде и всюду его ждала работа, и он находил в ней радость: каждый час его был наполнен осмысленным трудом на благо нынешнего и будущих поколений. В людях, к которым Мэн привел Юаня, он видел то же могучее, не терпящее отлагательств биение новой жизни. В этом городе, в новом пульсирующем сердце страны, Юань всюду встречал людей примерно своего возраста, строящих планы и продумывающих будущую жизнь не для себя, а для народа. Среди них были градостроители, во главе которых стоял маленький неистовый южанин со сбивчивой речью, стремительной поступью и быстрыми, маленькими, детскими руками. Он тоже был давним другом Мэна, и когда Мэн представил ему Юаня, пояснив, что это его двоюродный брат, тот мгновенно разложил перед ним чертежи и показал, как снесет никчемную старую стену и снова пустит в ход древние кирпичи – потому что они все еще красивы и прочны, как камни, и теперь таких не делают. Кирпичи, говорил он, сверкая глазами-звездами, пойдут на стены для новой резиденции правительства – великолепного современного здания. Однажды он привел Юаня в свое бюро, располагавшееся в старом покосившемся доме, полном пыли и паутины. Он сказал: «Сейчас нет смысла восстанавливать эту развалюху. Поживем так, пока возводят новое здание, а это снесем, и на его месте выстроим новые дома».

В пыльных залах за столами сидели молодые люди: одни чертили, другие что-то вымеряли линейками на бумаге, третьи ярко раскрашивали нарисованные крыши и карнизы, и хотя стены вокруг были ветхие и осыпающиеся, эти молодые люди и проекты наполняли бюро жизнью.

Начальник подозвал одного из молодых архитекторов и царственно распорядился:

– Неси сюда проект новой резиденции правительства!

Когда чертежи принесли, начальник гордо развернул их перед Юанем, и тот восхитился благородными высокими строениями из старого кирпича с чистыми современными формами, прямыми линиями и новыми революционными флагами над каждой крышей. Во все стороны от здания правительства расходились улицы, засаженные зелеными деревьями, по тротуарам прогуливались мужчины и женщины в богатых одеждах, а на дорогах не было ослов, тачек, рикш и прочего устаревшего транспорта, а были только яркие автомобили – красные, зеленые, голубые, – и в автомобилях сидели богачи. Ни одного попрошайки на улицах Юань не увидел. Он нашел эти проекты великолепными и завороженно спросил начальника бюро:

– Когда все будет готово?

– За пять лет управимся! – уверенно ответил молодой начальник. – Сейчас все делается быстро.

Пять лет? Это же так скоро, размышлял Юань в своей убогой каморке, глядя в окно на улицы, на которых не было пока ни одного здания из спроектированных. Не было ни деревьев, ни богатых прохожих, и попрошайки по-прежнему выли и бранились под окнами. Но Юань думал про себя, что пять лет – это не срок. Считай, все уже готово. Тем же вечером он написал Мэй Лин об этих планах, и чем подробней он описывал каждое новшество, каждую достопримечательность нового города, тем ближе становилось это будущее. Такими яркими были увиденные им чертежи с голубыми крышами, зелеными улицами и даже с фонтаном у памятника герою-революционеру, что Юаню казалось, будущее уже наступило, и он, сам того не замечая, так и писал об этом: «Вот здесь величественный дом… здесь огромные ворота… здесь, у начала широкой улицы, высокие деревья». Так было и со всем остальным. Одни молодые люди, будущие врачи, учились вырезать болезни из человеческих тел, высмеивали медицину предков и проектировали великолепные больницы; другие рисовали новые школы, где смогут учиться даже деревенские дети, так что во всей стране не останется ни одного неграмотного человека; третьи составляли новые подробнейшие законы для управления людьми и проектировали тюрьмы для тех, кто их нарушит. А еще были те, кто придумывали, какие книги следует писать – в современном свободном духе, про свободную любовь мужчин и женщин. Среди этих планировщиков нашелся и новый генерал, разрабатывавший новые военные хитрости, новые военные корабли и новые войска. Он замышлял великую войну, которая однажды покажет миру, что его народ ничем не хуже других. Этим человеком оказался бывший воспитатель Юаня, ставший потом военачальником и генералом, под командой которого служил Мэн. Шесть лет назад, когда Юаня предали и бросили в тюрьму, Мэн тайком сбежал под его знамя. Узнав, что Мэн подчиняется именно ему, Юань встревожился: вдруг воспитатель еще помнит его побег и держит на него зло? Однако он не посмел отказаться, когда генерал велел Мэну привести двоюродного брата.

Они с Мэном отправились к генералу, и, хотя Юань напустил на себя спокойный и невозмутимый вид, сердце его одолевали сомнения. Однако, когда он вошел в ворота, охраняемые часовыми в чистых благородных мундирах, с блестящими ружьями в руках, и зашагал по чистым опрятным дворам, а после вошел в зал и увидел за столом генерала, он понял, что бояться ему нечего. Воспитатель не держал на него зла и не стал бы припоминать ему былые обиды. Он заметно постарел с тех пор, как Юань видел его в последний раз, прославился и стал великим полководцем, и хотя во взгляде его не было благожелательной улыбки или радушия, зла в нем тоже не было. Когда Юань вошел, генерал не встал, а кивком велел ему сесть, и Юань присел на краешек стула, помня, что когда-то этот человек был его учителем, и увидел знакомые испытующие глаза за стеклами заграничных очков, и услышал тот же хриплый, резкий и все же не лишенный доброты голос:

– Стало быть, ты примкнул к нашим рядам?

Юань кивнул и просто, без затей, как в детстве, ответил:

– Отец меня вынудил.

Он поведал свою историю, и генерал, выслушав его рассказ, посмотрел на него очень пристально и спросил вновь:

– Однако военное дело ты по-прежнему не любишь? Знания, что я тебе дал, не сделали тебя солдатом?

Юань поддался было прежнему смятению, но потом велел себе ничего не бояться и ответил решительно:

– Войны все еще претят мне, но я могу послужить родине иначе.

– Как? – спросил генерал.

– Сейчас я готов преподавать в здешнем новом университете, поскольку мне нужно заработать денег, а дальше жизнь покажет.

Узнав, что к военному делу Юань не расположен, генерал как будто потерял к нему интерес и взглянул на новые заграничные часы, стоявшие у него на столе. Юань поднялся. Генерал обратился к Мэну:

– Проект нового военного лагеря готов? Согласно последнему военному указу, мы должны увеличить численность армии и мобилизовать солдат со всех провинций. Они прибудут сюда уже через месяц.

Мэн щелкнул каблуками – в присутствии генерала сидеть ему не полагалось, – вытянулся, отдал честь и гордо отчеканил:

– Проект готов, мой генерал, и ждет вашей печати! После вашего одобрения лагерь немедленно начнут возводить.

Так закончилась их короткая встреча с генералом, и Юань, при всей его неприязни к солдатам, все же не мог не видеть, что эти юноши, отрабатывавшие на плацу строевые приемы, заметно отличались от веселых лодырей отца. Люди Тигра постоянно сквернословили и подшучивали друг над другом. Возвращаясь с учений, они толкались, гоготали и грубо шутили, так что все дворы оглашались их грубым весельем. С раннего детства Юань привык, что в обеденный час даже их внутренний двор, где он жил с отцом, наполнялся воплями, бранью и громким смехом. Эти же юноши – все они были молоды, половине не исполнилось и двадцати – расходились в полной тишине, печатая шаг, так что их поступь казалась поступью одного великана. Никто не смеялся. Юань проходил мимо солдат и разглядывал их молодые, простые, серьезные лица. Вот она – новая армия его страны. Вечером он написал Мэй Лин: «Все они показались мне слишком юными для военного дела, и у всех были деревенские лица». Он задумался, вспомнив выражения их лиц, и добавил: «Но все же смотрели они по-солдатски. Ты таких лиц не видела, потому что никогда не жила среди них. Понимаешь, лица у них очень простые – настолько простые, что, глядя на них, понимаешь: убивать для них так же естественно, как есть или дышать, – и простота эта внушает такой же ужас, как смерть».

Так в этом новом городе Юань обрел новую жизнь и дело. Он наконец достал из сундука свои книги и расставил их по купленным полкам. Там же, в сундуке, лежали заграничные семена, которые он собрал с растений, выращенных им в чужой стране. Он глядел на эти пакетики с большим сомнением, не зная, прорастут ли они в здешней тяжелой и темной почве. Потом он разорвал один пакет и высыпал несколько зерен себе на ладонь. Они лежали у него в руке – крупные, тяжелые, золотистые, – и ждали своего часа. Нужно поскорей найти землю, чтобы посеять их.

Однако вскоре Юаня затянула круговерть стремительно сменяющих друг друга дней, недель и месяцев. Дни он проводил в университете. Утром он отправлялся на работу в корпуса – одни были новые, другие старые. Новые представляли собой серые коробки, выстроенные наспех по заграничному образцу из цемента и тонких железных прутьев и уже рассыпающиеся, но аудитория Юаня находилась в старом корпусе. Из-за того, что он был старый, руководство решило не тратить силы даже на замену разбитых окон. Осень в том году выдалась теплая, солнечно-золотистая, и поначалу Юань не стал ничего говорить, когда увидел, что дверь в кабинет растрескалась и не закрывается. Но вот осень сменилась морозной зимой, и одиннадцатый месяц года прилетел на крыльях могучего промозглого ветра с северо-западных пустынь: из всех трещин и щелей теперь сочился мелкий желтый песок. Вытряхивая этот песок из волос и кутаясь в шерстяное пальто, Юань стоял перед дрожащими от холода студентами, правил их неумело написанные эссе и строчил на доске правила сочинения стихов. Но это не имело смысла, потому что студенты могли думать только о том, как получше закутаться в одежду, которая у многих прохудилась и совсем не грела, сколько в нее ни кутайся.

Сначала Юань решил обратиться с письмом к своему непосредственному начальнику – чиновнику, пять недель из семи проводившему на морском побережье. Тот не обращал на подобные письма никакого внимания, ибо работал сразу в нескольких учебных заведениях и занят был по большей части тем, что собирал жалованье с разных мест. Тогда Юань разозлился и лично отправился к самому большому начальнику, стоявшему в университете над всеми другими, и поведал тому о тяжелом положении студентов, разбитых окнах, потрескавшихся половицах, по которым гулял лютый сквозняк, и незакрывающихся дверях. Однако начальник, к которому приходило много жалобщиков, лишь раздраженно буркнул:

– Потерпите… Надо терпеть! Деньги, что нам выделяют, должны идти на строительство нового, а не на починку старого!

Такие отговорки звучали по всему городу.

Юань находил их вполне справедливыми и утешался мечтами о новом здании и теплых аудиториях с плотно закрывающимися дверями, не пускающими внутрь холод, однако морозы крепчали с каждым днем. Юань подумал, что мог бы на собственные деньги нанять плотника и защитить от зимних морозов хотя бы свой класс. Работа начинала ему нравиться, и он успел полюбить юношей, которых учил писать стихи. Многие из них были небогаты, потому что богатые семьи отправляли детей в частные учебные заведения с преподавателями-иностранцами, очагами в каждом кабинете и хорошим питанием. В этом же новом бесплатном государственном университете учились сыновья мелких купцов, бедных школьных учителей и несколько талантливых деревенских парней, которые не хотели возделывать землю, как их отцы, а надеялись выбиться в люди. Все это были юные, плохо одетые, голодные ребята, и Юань полюбил их, потому что они хотели учиться и стремились понять все, чему он их учил, пусть многого понять были не в состоянии, ибо даже самые грамотные из них знали слишком мало. Да, глядя в их бледные лица и горящие глаза, Юань мечтал заработать побольше денег и утеплить свой кабинет.

Однако заработать не удавалось. Жалованье часто задерживали, потому что сперва деньги получали его начальники, и если в тот или иной месяц денег выделялось недостаточно или их нужно было потратить на нужды армии или строительство дома для какого-нибудь важного чиновника, то Юань и остальные преподаватели вынуждены были молчать и терпеть. А терпеть он не мог, потому что хотел как можно скорее вернуть дяде долг, вернее, избавиться хотя бы от его части. Он написал Вану Купцу такое письмо: «Что же до ваших сыновей, то я им помочь не могу. Здесь я бессилен. Мне остается лишь держаться за свое место. Но я буду посылать вам половину своего жалованья, пока не выплачу весь отцовский долг. А за ваших сыновей отвечать, увы, не могу». Так он освободился по крайней мере от одних оков: кровного родства.

Стало быть, тратить деньги на своих студентов он не смел. Он написал Мэй Лин, как ему хотелось бы отремонтировать комнату, какая холодная стоит зима и непонятно, что ему теперь делать. Ответ в тот раз пришел очень быстро: «Почему бы тебе не выходить с учениками из этого старого бесполезного дома на какой-нибудь теплый двор? Когда нет дождя и снега, можно заниматься на солнце».

Юань, сжимая в руке ее письмо, удивился, что сам до этого не додумался: зима стояла сухая, солнечных дней было много, и он действительно стал выводить студентов в солнечный уголок между стенами двух домов. Если кто-то из прохожих и смеялся над ними, Юань не обращал внимания на смех, ведь здесь было тепло. Он невольно полюбил Мэй Лин еще крепче, ведь ей удалось так быстро найти выход из непростого положения. Кроме того, быстрота ее ответа навела его на одну мысль. Мэй Лин куда охотней отвечала на его письма, когда в них содержался какой-нибудь неразрешимый для него вопрос. Юань стал хитрить и рассказывать в письмах обо всех своих трудностях и заботах. Когда он писал о любви, Мэй Лин не отвечала, зато на помощь всегда приходила охотно, и вот уже они переписывались почти непрерывно, и письма между ними полетели сплошной завесой листьев, гонимых осенним ветром.

У Юаня был и другой способ согреть кровь в те промозглые дни надвигающейся зимы: он выходил работать на поле и сажал привезенные из-за границы семена. В университете он преподавал сразу несколько предметов, ибо учителей не хватало на всех желающих учиться. По всему городу открывались новые заведения, в которых студентов обучали неслыханным заграничным новшествам, и молодежь хлынула учиться. Однако учителей было недостаточно, они не успевали научить молодых всему, что те желали знать. Поскольку Юань побывал за границей, ему оказали честь и в виде исключения позволили преподавать все, что он знал, в том числе как сеять и выращивать пшеницу на новый лад. Ему выделили поле у городской стены, рядом с маленькой деревушкой, и туда он выводил студентов, строя их, как маленькую армию, в шеренги по четыре человека, с мотыгами вместо ружей за плечами. Прохожие глазели им вслед, и многие, побросав дела, изумленно восклицали: «Это еще что за новости?!» Однажды Юань услышал, как один рикша – честный, небольшого ума работяга, – с удивлением прокричал:

– Каких только новшеств не увидишь в этом городе! Я теперь каждый день встречаю новое, но такого дива еще не видал – чтоб армия шла на войну с мотыгами!

Тогда Юань широко улыбнулся и ответил:

– Это новейшая армия! Армия революции!

Ему понравилась эта мысль, и он с удовольствием крутил ее в голове, пока мотыжил землю под зимним солнцем. А ведь и правда: это единственная армия, которую он готов возглавить, армия молодых людей, идущих на посевную. Теперь, шагая по улицам впереди своего войска, он, сам того не замечая, печатал шаг, как его научил в детстве отец, и поступь его звенела так громко и четко, что студенты невольно принимались идти с ним в ногу. Вскоре ритм их марша уже задавал ритм его сердцу, и, когда они проходили сквозь старые и мрачные городские ворота, где эхо дружных шагов отдавалось в замшелых кирпичах, из этого ритма в голове Юаня начали рождаться короткие, отрывистые слова. Уже очень давно с ним такого не случалось. Он решил, что его душевное смятение позади: труд вновь сделал безмятежной его душу, очистил ее до прозрачности и сгустил в стихотворные строки. Затаив дух, он поджидал эти слова и ловил их со знакомым восторгом, который испытал однажды в глинобитном доме деда. Так появились на свет три живые строчки, но четвертая все не шла. Юань заторопился и попробовал выдавить ее силой, потому что дорога подходила к концу и впереди уже маячила земля, но строчка отказалась выходить вовсе.

Тогда он выбросил ее из головы, потому что сзади послышались жалобы и ропот недовольных студентов: они задыхались, кричали, что он шагает слишком быстро, а они так не могут, потому что не привыкли к такой ходьбе и мотыги уж больно тяжелы.

Поэтому Юаню пришлось забыть про стихотворение, и он жизнерадостно воскликнул, чтобы подбодрить их:

– Мы уже пришли, вот наша земля! Отдохните немного, и начнем мотыжить.

Молодые люди улеглись на насыпь у края поля, и действительно по их бледным лицам струился пот, а сами они тяжело дышали. Только двое или трое деревенских парней сидели как ни в чем не бывало.

Пока студенты отдыхали, Юань открыл мешочек с заморскими зернами, попросил ребят протянуть ему ладони и насыпал каждому горсть спелой золотистой пшеницы. Эти зерна теперь казались ему драгоценными. Он вспомнил, как выращивал их за тысячи миль отсюда на чужой земле, и вспомнил старого учителя с белыми волосами. Не мог он не вспомнить и белокожей девушки, что прижалась губами к его губам. Продолжая раздавать зерна, он ясно представил тот миг. Лучше бы она этого не делала! А все же благодаря тому поцелую Юань жил затворником, покуда не встретил Мэй Лин. Теперь он быстро взял в руки мотыгу, замахнулся и вонзил ее в землю.

– Видите? – крикнул он наблюдающим за ним ученикам. – Вот так нужно работать мотыгой! Если делать иначе, рискуете быстро выбиться из сил…

И мотыга заходила в воздухе вверх-вниз, как учил его старый крестьянин, и ее острие засверкало на солнце. Один за другим студенты поднимались и пытались повторять за Юанем. Последними встали деревенские парни, хотя они отлично умели орудовать мотыгой. Они работали медленно и неохотно. Увидев это, Юань прикрикнул на них:

– Вы почему не работаете?

Поначалу парни молчали, а потом один угрюмо пробормотал:

– Я сюда пришел не затем, чтоб землю мотыжить – это я и так умею. Я хочу научиться другому заработку!

Услышав эти слова, Юань рассердился и запальчиво ответил:

– Что ж, если ты научишься делать это лучше, может, тебе и не придется покидать дом в поисках другого заработка! Лучшие семена, лучшие способы возделывания почвы и лучшие урожаи помогут и крестьянам жить лучше!

К тому времени вокруг Юаня и его учеников столпились несколько крестьян из соседней деревни. Они в большом удивлении наблюдали за этими парнями, пришедшими сюда с мотыгами и семенами. Поначалу они испуганно помалкивали, но вскоре начали смеяться, видя, как неумело студенты загоняют свои мотыги в землю. Когда Юань произнес эти слова, они совсем осмелели, и один из них прокричал:

– Ты ошибаешься, учитель! Сколько ни работай и какие семена ни сей, урожай все равно зависит от прихоти небес!

Юаню не понравилось, что ему перечат в присутствии учеников, и он решил не отвечать невеже-крестьянину. Пропустив его глупую речь мимо ушей, он показал студентам, как заделывать зерна в почву и как ставить таблички в конце каждого ряда с названием сорта пшеницы и указанием, кто и когда ее посеял.

За всем этим крестьяне наблюдали, разинув рты и насмехаясь над лишней возней. Громко гогоча, они кричали: «А ты все зернышки пересчитал, брат?» Или: «Надо каждому зернышку дать свое имя, брат, и подписать цвет шкурки!» Или: «Мамочка! Если мы с каждым зернышком будем так носиться, то и за десять лет все не посеем!»

Однако молодые ученики Юаня лишь надменно поглядывали на этих неразумных шутов, а больше всего ярились деревенские парни:

– Это заграничные зерна, а не те отбросы, которыми вы засеиваете свои поля!

Издевки крестьян заставили их работать охотнее и лучше, чем наставления учителя. Через некоторое время насмешники приуныли и умолкли. Один за другим они стали разворачиваться и уходить.

Юань был очень рад. Приятно было вновь взяться за дело и набрать в горсть земли. Она была жирная и плодородная, и рядом с заграничным зерном казалась совершенно черной.

Наконец работа подошла к концу. Юань чувствовал свежесть и приятную усталость во всем теле, да и у студентов, даже самых бледных, был здоровый вид. Все они согрелись несмотря на пронизывающий западный ветер.

– Лучший способ согреться, – с улыбкой произнес Юань. – Работа греет лучше любого огня!

Юноши посмеялись, чтобы сделать приятно Юаню – учитель им нравился. Однако деревенские парни по-прежнему хмурились, хотя щеки их и порозовели.

Вечером Юань написал про все это Мэй Лин, ибо потребность рассказывать ей о своем дне стала для него такой же естественной, как потребность в воде и пище. Закончив письмо, он подошел к окну и окинул взглядом город. Тут и там темнели скопления ветхих домов с черепичными крышами, черными в лунном свете. Но из этих скоплений всюду взмывали к небу высокие дома с красными крышами, угловатые, чужеземные, сиявшие сотнями окон. Весь город пронзали насквозь, затмевая луну, широкие улицы, переливающиеся ярким светом.

Когда Юань смотрел на этот меняющийся у него на глазах город, смотрел и в то же время почти не видел его – ибо ярче всего остального перед глазами сияло лицо Мэй Лин, юное и чистое, а город служил ему лишь фоном, – в голове вдруг возникла долгожданная четвертая строчка, отточенная и доведенная до совершенства, словно уже напечатанная на странице книги. Юань кинулся к столу, разорвал заклеенный конверт и добавил к письму несколько строк:

«Сегодня мне пришло в голову это четверостишие: первые три строчки родились, когда я работал на земле, а последняя – уже в городе, когда я вернулся домой и подумал о тебе. Днем она отказывалась выходить, а теперь зазвучала в голове сама собой, столь ясно и отчетливо, словно это ты со мной заговорила».

Так проходила жизнь Юаня в новой столице: днями он работал, а вечерами писал Мэй Лин. Она писала гораздо реже. Ее письма были не сухими, но сдержанными и немногословными, отчего каждое слово приобретало глубокий смысл. Однажды Мэй Лин сообщила, что Ай Лан наконец вернулась домой – молодожены несколько раз продлевали свой медовый месяц и приехали только недавно. «Ай Лан стала еще краше, чем была, но утратила часть тепла, которое излучала. Быть может, после рождения ребенка она станет прежней. Он должен появиться на свет меньше чем через месяц. Она часто приезжает домой, объясняя это тем, что ей лучше спится в своей старой кровати». В другой раз Мэй Лин написала: «Сегодня я провела первую в своей жизни операцию: отрезала ногу женщине, которой с детства нещадно бинтовали стопы, и одну из них поразила гангрена. Страшно не было». Еще она признавалась: «Очень люблю ходить в приют и играть с сиротами, ведь я одна из них. Они – мои сестры». Нередко она рассказывала Юаню смешные случаи из жизни девочек или их забавные высказывания.

Как-то раз он получил от нее такое известие: «Твой дядя и его старший сын отправили Шэну письмо с приказанием вернуться домой. Он тратит слишком много серебра, говорят они, им больше не под силу собирать деньги с арендаторов, а те старые земли были главным источником их доходов. Жена старшего сына не желает посылать Шэну серебро. Следовательно, Шэн должен вернуться домой, потому что содержать его они не могут».

Юань читал это письмо в задумчивости, вспоминая, каким видел Шэна в последний раз: одетый с иголочки, он шел по солнечной улице большого заграничного города и помахивал блестящей тростью. В самом деле, он тратил немало денег на то, чтобы холить свою красоту. Несомненно, теперь он должен вернуться домой, и, конечно, только так и можно вынудить его вернуться. Тут Юань вспомнил женщину, что так заискивала перед Шэном и ластилась к нему, и подумал: «Да, ему лучше вернуться. Лучше наконец уехать от нее».

Мэй Лин всегда старалась ответить на все вопросы Юаня. По мере того, как морозы крепчали, она напоминала ему одеваться потеплей и хорошо есть, не перетруждаться и подольше спать. Вновь и вновь она просила его беречься от сквозняков в старом кабинете. И лишь одну строку в его письмах она неизменно оставляла без внимания. Каждое письмо он заканчивал такими словами: «Чувства мои неизменны: я люблю тебя и жду». Их она не удостаивала ответом.

Тем не менее письма Мэй Лин казались Юаню безупречными. Он знал наверняка, как знал, что новый день непременно наступит: четыре раза в месяц, вернувшись вечером домой, он различит на письменном столе длинный белый прямоугольник конверта, подписанный ее понятным мелковатым почерком. Эти четыре дня стали для него праздничными, и он даже купил себе календарик, в котором заранее пометил все дни, когда будут приходить письма от Мэй Лин. Он пометил их красным, и их оказалось ровно двенадцать до Нового года, когда у него начнутся каникулы и можно будет поехать домой и увидеть ее вживую. Дальше он помечать дни не стал, потому что затаил в сердце одну робкую надежду.

Так Юань жил от одного седьмого дня недели до следующего седьмого дня, нигде не бывая кроме работы и не нуждаясь в друзьях, поскольку душа его была сыта.

Впрочем, иногда к нему приходил Мэн. Он заставлял Юаня выбираться из дома, и они шли вместе в какой-нибудь чайный дом, где Юань весь вечер слушал гневные речи двоюродного брата и его приятелей. Ибо Мэн давно перестал радоваться происходящему. Юань слушал и слышал, что тот по-прежнему зол и по-прежнему сетует на времена, даром что новые. В один такой вечер Юань отправился ужинать с Мэном и еще четырьмя молодыми офицерами в недавно открывшийся на новой улице чайный дом. Офицеры только и делали, что ворчали, все им было не так: то свет над столом слишком ярок, то слишком темен, еды не дождешься, а нужного белого вина и вовсе нет в меню… Стремясь угодить Мэну и молодым господам с блестящими мечами на поясах, прислужник сбился с ног, вспотел и то и дело отирал мокрую лысину. Даже когда на сцену вышли певицы и принялись петь и плясать на новый заграничный лад, высоко закидывая ноги, молодые люди не успокоились, а стали громко обсуждать, что у одной девицы глаза маленькие, как у свиньи, у другой нос толстый, как лук-порей, а третья слишком жирна и стара. Певицы, плача и бранясь, убежали. Юань невольно пожалел их, хотя они тоже не показались ему красивыми, и сказал так:

– Ладно вам, они просто пытаются заработать себе на рис.

Тогда один из молодых офицеров ответил:

– Лучше б с голоду передохли!

С громким и злобным смехом офицеры наконец встали и, звеня мечами, покинули чайный дом.

В тот вечер Мэн пошел провожать Юаня до дома, и, пока они шли вместе по улицам, разоткровенничался:

– Правду сказать, мы все недовольны, потому что начальство обращается с нами несправедливо. Главный принцип революции заключается в том, что мы все должны быть равны и иметь равные возможности. Но даже сегодня начальство нас притесняет. Взять хоть моего генерала – ты его знаешь, Юань! Ты его видел! Он знай целыми днями сидит у себя, как самый обыкновенный воевода из прошлого, получает огромное жалованье – ему ведь подчиняются все войска региона, – а нам, молодым, расти не дает. Я быстро дослужился до офицера и готов был делать что угодно ради правого дела, рассчитывая на новое повышение. Но, сколько бы я ни служил и что бы ни делал, он меня не повышает. Никто из нас не может получить более высокого звания. А знаешь почему? Потому что генерал нас боится. Он боится, что однажды мы его превзойдем. Мы моложе и талантливей, поэтому он не дает нам продвинуться. Какой же это революционный дух?

Мэн остановился под фонарем и стал в сердцах засыпать Юаня вопросами. Тот увидел, что лицо у Мэна пылает от гнева, совсем как в юности. Прохожие стали с любопытством коситься на них, и Мэн, понизив голос, угрюмо зашептал:

– Юань, это не настоящая революция. Нужно устроить еще одну. Это не настоящие предводители, они такие же корыстные и подлые, как военачальники прошлого. Юань, мы, молодые, должны начать заново… Простой народ угнетен, как и прежде… Ради них мы должны нанести новый удар… Свергнуть нынешних начальников… Они совершенно забыли, что простой народ…

Тут Мэн замолчал и уставился вперед, где у ворот одного знаменитого чайного дома затевалась драка. Из окон дома лился красный свет – алый, как кровь, – и в этом свете Юаню и Мэну предстало отвратительное зрелище. Матрос с чужеземного военного корабля – видимо, из тех судов, что Юань видел на большой реке, несшей свои воды мимо этого города, – побивал своими кулачищами несчастного рикшу, который привез его к этому чайному дому на своей повозке. Матрос злобно орал и еле держался на ногах, так он был пьян. Мэн, увидев, что белокожий бьет рикшу, опрометью кинулся к ним, и Юань побежал следом. Вблизи они услышали, как матрос поливает рикшу грязной бранью за то, что несчастный осмелился попросить у него больше монет, чем тот собирался дать, и рикша корчился под его ударами, прикрывая голову руками, потому что белокожий был огромным верзилой, и его пьяные удары нещадно сыпались на щуплое тело возчика.

Подбежав к ним, Мэн заорал на чужеземца-матроса:

– Как ты смеешь… Как смеешь?!.

Он накинулся на матроса и заломил ему руки за спину, но тот не растерялся и дал отпор, потому что ему было плевать, кто Мэн такой. Для него все местные были одинаковы, все заслуживали только презрения, и он принялся осыпать Мэна такой же непотребной руганью. Двое сцепились бы намертво, если бы не Юань и рикша. Те встали между ними, отражая удары, и Юань принялся увещевать двоюродного брата:

– Он же пьян в стельку… Посмотри на него… Обычный матрос, простой парень… Ты не в себе…

Продолжая успокаивать Мэна, он поспешно втолкнул матроса обратно в ворота чайного дома, где тот мигом забыл о драке и, махнув рукой, пошел прочь.

Тогда Юань сунул руку в карман, достал несколько медяков и дал их рикше. Рикша – щуплый старичок, никогда в жизни не евший досыта, – обрадовался, что все так закончилось, весело хохотнул и обратился к Юаню:

– Вы правильно понимаете ученье, господин! Верно сказано, что нельзя злиться на детей, женщин и пьяных!

Мэн стоял, тяжело дыша и сгорая от ярости, поскольку не успел излить на матроса свой гнев, и он еще бушевал в нем. Теперь же, увидев, как легко рикша забыл свои обиды за пару медяков, да еще смеется и припоминает древние мудрости, Мэн не выдержал. Каким-то чудом его чистый праведный гнев переметнулся с чужеземца на соотечественника, и Мэн, не вымолвив ни слова, сначала свирепо воззрился на рикшу, а потом наотмашь ударил его кулаком в зубы. Юань увидел это и закричал:

– Мэн, что ты творишь?!

Тогда он опять сунул руку в карман и протянул рикше еще несколько медяков.

Но тот не взял денег. Он потрясенно смотрел на Мэна. Удар стал для него такой неожиданностью, что он, разинув рот, замер на месте, и тонкая струйка крови потекла у него изо рта. Вдруг он нагнулся, подобрал с земли оглобли и сказал Юаню просто:

– Так сильно меня не бил ни один чужеземец!

И с этими словами ушел.

Мэн, не медля ни минуты, тоже зашагал прочь, и Юань побежал за ним следом. Когда он нагнал его и хотел спросить, зачем он ударил рикшу, то сперва взглянул на его лицо и потрясенно осекся, ибо в ярком свете уличных фонарей увидел, что по щекам Мэна бегут слезы. Сквозь эти слезы Мэн молча смотрел перед собой. Наконец он в ярости пробормотал:

– Что толку сражаться ради таких вот людей, не готовых даже ненавидеть своих угнетателей… Дай такому пару монет – и он все забудет!

Сказав так, он в тот же миг покинул Юаня и свернул в безлюдный темный переулок.

Юань несколько мгновений медлил, подумывая пойти за Мэном и проследить, чтобы тот не натворил сгоряча еще каких-нибудь глупостей. Однако то был вечер седьмого дня недели, Юань вспомнил про белый конверт на столе и поспешил домой, вновь предоставив Мэна самому себе.

И вот впереди замаячил конец года, и до встречи Юаня с Мэй Лин оставались уже считаные дни. В эти дни все, что он делал, было для него лишь способом скоротать время до каникул. Он по-прежнему трудился изо всех сил, но теперь даже любимые ученики в его глазах стали безжизненными и вялыми, и ему почти не было дела до того, чем они заняты и хорошо ли учатся. Вечером он рано ложился в постель, чтобы ночь прошла побыстрее, и рано вставал, чтобы начать и закончить день, но, несмотря на все его усилия, время тянулось медленно, словно кто-то остановил часы.

Как-то раз он отправился к Мэну, решив поехать домой вместе с ним, потому что на этот Новый год брата тоже наконец-то отпустили к родным. Хоть Мэн и мнил себя гордым революционером, которому нет дела до дома и родни, все же он в последнее время был беспокоен, мечтал о переменах, которые оказались ему не под силу, и оттого хотел повидать дом, поскольку ничем иным заняться все равно не мог. С того вечера, когда он ударил рикшу, они с Юанем не разговаривали. Казалось, он и вовсе забыл о том случае, ибо теперь у него нашелся иной повод для ярости: простой народ так обнаглел, что не желал праздновать Новый год в даты, назначенные новым правительством. Люди привыкли к лунному календарю, а новые молодые правители вздумали перенять у чужеземцев солнечный. На улицах стали вешать плакаты с приказанием веселиться и пировать в назначенные даты. Неграмотный народ собирался вокруг этих плакатов, слушал приказы, которые зачитывал вслух какой-нибудь ученый человек, и роптал: «Да разве можно закончить год в это время? Если мы отправим Кухонного бога наверх на целый месяц раньше срока, что подумают на небесах? Небеса ведь не знают заграничного солнца!» Так народ упрямился, и женщины не стряпали угощения, а мужчины не покупали листки красной бумаги с пожеланиями счастья, чтобы наклеивать их на двери своих домов.

Такая наглость со стороны народа страшно разозлила новых правителей, и они стали придумывать собственные пожелания – не старые глупые слова богов, а новые слова о величии революции. Они нанимали особых людей, чтобы те без спросу клеили красные квадраты на двери жилых домов.

Вот о чем думал Мэн в тот день, когда Юань приехал его навестить, и свою речь он окончил такими торжественными словами:

– Хотят они того или нет, мы отучим людей от старых предрассудков!

Юань молчал, не зная, что можно сказать, поскольку он мог взглянуть на происходящее с двух сторон.

Оставшиеся два дня Юань глядел по сторонам и действительно увидел, что на двери домов клеят новые пожелания. Никто не возражал. Люди наблюдали, как им на двери прилепляют красные бумажки, и ничего не говорили. Изредка кто-то позволял себе тихо фыркнуть, посмеяться или сплюнуть на землю, а после с демонстративным видом уходил, словно держа свои мысли при себе. Однако по всей стране народ упрямо продолжал работать, будто и слыхом не слыхивал ни о каких праздниках. Хотя все двери алели от бумажек с пожеланиями, простые люди их не замечали, продолжая каждое утро выходить на работу. И Юань невольно радовался этому и тайком улыбался, хотя знал, что Мэн борется за правое дело, и если бы Юаня спросили, он согласился бы, что народ должен подчиниться.

Однако даже незначительные мелочи теперь вызывали у Юаня улыбку, потому что он чувствовал: Мэй Лин на сей раз будет добрее и благосклоннее к нему. Хотя она не отвечала на его слова любви, все же она читала их и вряд ли тут же забывала – по крайней мере, он верил, что это не так. За всю жизнь Юань ни разу не начинал год в таком радостном и веселом расположении духа, потому что он возлагал на него большие надежды.

Даже Мэну с его обидами и недовольством не удалось омрачить его радость. В день отъезда двоюродные братья едва не рассорились, однако Юань не позволил этому случиться. На самом деле внутри у Мэна царил жестокий разлад, и оттого ему невозможно было угодить, все вокруг его раздражало. В поезде он моментально рассвирепел, увидев, как богач в толстой шубе занял вдвое больше места на сиденье, чем положено, и оттого его соседу, человеку потоньше, пришлось встать. Почти сразу Мэн ополчился и на тонкого соседа – за то, что тот молча все терпит. Юань уже не мог молча улыбаться происходящему и позволил себе ласковую шпильку в адрес брата:

– Ничем тебе не угодишь, Мэн! И богатые плохи тем, что они богаты, и бедные плохи тем, что они бедны!

Однако внутри у Мэна все так саднило, что он не выдержал даже этой ласковой шутки. В ярости повернувшись к Юаню, он свирепо зашептал:

– Да, и ты такой же! Готов стерпеть что угодно… Душа в тебе не горит, а еле теплится. В жизни не встречал таких слюнтяев. Тебе никогда не стать истинным революционером!

Злость Мэна не могла не задеть Юаня. Он ничего не ответил, потому что теперь все взгляды пассажиров были прикованы к Мэну: хоть тот и говорил очень тихо, чтобы его не услышали, лицо у него было такое злое и глаза так пылали под сведенными черными бровями, что люди невольно испугались Мэна, тем более из-за пояса у него торчал пистолет. Юань промолчал, однако не мог не признать, что в словах Мэна есть доля правды, и оттого они его задели, хотя он понимал, что Мэна что-то гложет изнутри и злится он вовсе не на брата.

Итак, Юань некоторое время сидел молча, глядя на проносящиеся за окном долины, холмы и поля, и сам не заметил, как погрузился в размышления о себе, своих желаниях и целях. Мэн прав, он не прирожденный революционер и никогда им не станет, потому что не умеет долго держать в себе зло и обиду. Да, он может вспылить и какое-то время гореть ненавистью, но потом быстро остывает. На самом деле он хочет тишины, чтобы спокойно делать свою работу. А лучшая работа для него – та, которую он делает сейчас. Лучшие часы его жизни были те, что он посвятил преподаванию и студентам… Пожалуй, если не считать тех часов, когда он писал своей возлюбленной…

Из таких мечтаний Юаня выдернул резкий и насмешливый голос Мэна:

– О чем думаешь, Юань? У тебя лицо растянулось в глупой улыбке, как у мальчишки, которому незаметно сунули в рот леденец!

Тут Юань не смог сдержать конфузливого смеха и мысленно выругал себя, почувствовав, как прихлынула к щекам кровь. Мэн был не из тех, с кем он мог бы поделиться подобными мыслями.

Всегда ли встречи, о которых мы мечтаем, оправдывают наши ожидания? Когда Юань тем вечером подъехал к дому и взбежал по ступеням крыльца, на пороге его встретила лишь угрюмая тишина. Через некоторое время к нему вышла служанка, поздоровалась и сказала:

– Госпожа велела вам сразу же ехать домой к вашему старшему двоюродному брату, где сегодня пируют по случаю возвращения молодого господина из чужой страны. Она ждет вас там.

Хотя Юаня заинтересовала весть о возвращении Шэна, все же больше всего ему сейчас хотелось узнать, где Мэй Лин – с госпожой или дома. Однако спросить об этом у служанки он не решился, ведь та сразу смекнет, что господин неспроста задает такие вопросы о девушке. Стало быть, он должен взять себя в руки, поехать к дяде и уже там узнать, где Мэй Лин.

Все эти дни Юань мечтал о том миге, когда он впервые ее увидит, и в его мечтах они волшебным образом всегда встречались наедине: он входил в дом, а она ждала его на пороге. Но нет, дома ее не оказалось, а у двоюродного брата им уж точно не удастся побыть вдвоем. Перед родными придется соблюдать все приличия и вести себя сдержанно и учтиво.

Так и получилось. Он приехал к дому двоюродного брата и вошел в просторный зал с богатым заграничным убранством, где собралась вся его родня. Мэн приехал первым, и все только-только закончили приветствовать его, когда вошел Юань, и приветствия посыпались с новой силой. Сперва он должен был поклониться старому дядюшке, который на сей раз был бодр и веселился в окружении всех своих сыновей кроме горбуна, священника и того, которого он отдал Тигру, но тех троих ни он сам, ни его жена давно не считали сыновьями. Старики в лучших праздничных нарядах сидели на самых почетных местах, и старая госпожа с большим достоинством курила кальян, держала в руках четки, непрестанно перебирая пальцами коричневые бусины, и при этом у нее находились силы то и дело назидательно упрекать мужа за шуточки, которыми тот пересыпал свою речь. Поздоровавшись с Юанем, он расплылся в улыбке, от которой его дряблое лицо покрылось тысячей морщин, и прокричал:

– Что ж, Юань, погляди, мой средний сын вернулся домой, хорошенький, как молодица, и все наши страхи насчет жены-чужеземки не оправдались! Он все еще холост!

На это престарелая госпожа безмятежно ответила:

– Господин мой, наш Шэн слишком мудр, чтобы думать о таких глупостях. Молю богов, чтобы и ты в столь преклонных летах не болтал ерунды!

На сей раз старик не испугался острого языка жены. Сегодня он чувствовал себя хозяином дома и главой семьи, состоявшей из множества благонравных мужчин и женщин. Все они собрались в его богатом доме, и в их присутствии на него нашел озорной стих, он осмелел и воскликнул:

– Что же такого неподобающего в разговорах о женитьбе моего сына?! Шэна ведь надо женить?

И госпожа царственно ответила:

– Я прекрасно знаю, каковы теперь порядки, и моему сыну не придется жаловаться, что мать навязала ему брак.

Тут Юань, с улыбкой слушавший пререкания стариков, увидел странную вещь. Шэн выдавил холодную печальную улыбку и произнес:

– Нет, матушка, не такой уж я современный человек. Жени меня, на ком хочешь… Мне все равно… Женщины всюду одинаковы.

Тут Ай Лан засмеялась и сказала:

– Просто ты еще слишком молод, Шэн!..

К ее смеху присоединились остальные, и момент миновал, однако Юань запомнил взгляд Шэна – его взгляд, когда все вокруг смеялись, а он уверенно улыбался. То был взгляд человека, которому все безразлично, даже его будущая жена.

Впрочем, разве мог Юань в тот вечер искренне озаботиться делами Шэна? Еще до того, как он поклонился старикам, его глаза отыскали среди родни Мэй Лин. Он увидел ее первой: она неподвижно и тихо стояла подле своей приемной матери, и на один короткий миг их с Юанем взгляды встретились. Нет, они не улыбнулись друг другу, однако даже это не могло сильно расстроить Юаня, хотя все случилось не так, как мечталось. Ему было довольно и того, что она здесь, в этой самой комнате, пусть они и не могут обменяться ни единым словом. Тут Юань подумал, что в эдакой толпе все равно не смог бы ничего ей сказать. Их настоящая встреча должна произойти позже, не здесь. Весь вечер Юань то и дело украдкой взглядывал на Мэй Лин, но она больше ни разу на него не посмотрела. Зато мачеха приветствовала его очень тепло, и, когда он подошел к ней, поймала его за руку и погладила ее, прежде чем отпустить. Юань здоровался с матерью дольше, чем с остальными родственниками, хотя Мэй Лин в эту минуту отошла под предлогом, что ей нужно принести какую-то вещь. Тем не менее, хоть Юань и вынужден был весь вечер уделять внимание родственникам, все же его грела мысль, что Мэй Лин рядом, и он позволял своему взгляду вновь и вновь отыскивать ее среди остальных, когда она вставала налить кому-нибудь чаю или угостить конфетой ребенка.

В тот вечер все разговоры за столом были о Шэне, а Мэна с Юанем почти ни о чем не спрашивали, считая их «своими». Шэн был хорош собой, как никогда, и так он был красив, так осведомлен и искушен, так непринужденно говорил и двигался, что Юань опять почувствовал себя неотесанным юнцом рядом с этим зрелым мужчиной, и ему стало неловко. Шэн заметил это и попытался исправить положение. Он, как прежде, с дружеским теплом взял Юаня за руку, и Юань почувствовал прикосновение его изящных нежных пальцев, так похожих на женские, и оно было одновременно приятным и отталкивающим, как и выражение лица Шэна. Оно казалось открытым и благодушным, но в глазах угадывалось что-то порочное, почти злое, как бывает с полностью раскрывшимся цветком, в тяжелом аромате которого уже наметилась неприятная нотка порчи. Почему это было так, Юань не знал. Он даже подумал, что ему это привиделось, но нет: пусть Шэн всегда смеялся и говорил дружелюбно и учтиво, и голос его, не высокий и не низкий, звенел ровно, как колокол, и он с большим удовольствием сплетничал, все же Юань чувствовал, что самого Шэна с ними нет, он где-то очень далеко. По своей ли воле брат вернулся домой? Однажды, воспользовавшись удобным случаем, Юань тихо спросил его:

– Шэн, тебе было жаль покидать тот большой чужеземный город?

В поисках ответа он вгляделся в лицо Шэна, однако оно оставалось гладким, золотистым и невозмутимым, как прежде, а глаза мягко сияли подобно темному нефриту. Шэн с готовностью улыбнулся и ответил:

– О нет, я и сам уже хотел возвращаться. Мне все равно, где жить.

Тогда Юань задал еще один вопрос:

– Ты писал стихи?

Шэн беспечно отозвался:

– Да, сборник моих стихов даже издали – некоторые из них ты видел, но остальные новые, я их сочинил уже после твоего отъезда… Если хочешь, подарю тебе экземпляр – напомни мне, когда соберешься домой.

Юань сказал, что был бы очень рад, на что Шэн лишь молча улыбнулся. Чуть позже Юань вновь обратился к нему с вопросом:

– Ты останешься здесь или поселишься в новой столице?

На сей раз Шэн отозвался быстро и живо, словно одно лишь это имело для него значение:

– Останусь, конечно! Я много лет прожил за границей и привык к современным удобствам. В таком неустроенном городе я жить бы не смог. Мэн успел мне кое-что рассказать о новой столице. Он-то очень гордится всеми этими новыми домами и проспектами, но на мой прямой вопрос честно ответил, что там по-прежнему нельзя мыться, как я привык, некуда пойти развлечься, нет хороших театров – словом, нет ничего, что нужно культурному человеку. Я ему сказал: «Дорогой Мэн, что же там вообще есть, в этом твоем хваленом городе?!» В ответ он чуть не испепелил меня взглядом, но ничего не сказал. Ох уж этот Мэн! Совсем не меняется.

Все это Шэн сказал на чужом языке, который он освоил в таком совершенстве, что теперь слова этого языка быстрее шли ему на ум, чем родные.

Однако жене старшего брата Шэн показался самим совершенством, как и Ай Лан с мужем. Эти трое не могли на него налюбоваться, и Ай Лан, несмотря на большой живот, смеялась в тот вечер так же весело и заливисто, как в былые времена, радостно щебетала с Шэном и искренне восторгалась им. Шэн отвечал на все ее остроумные замечания и расточал комплименты в ее адрес, а та охотно их принимала. В самом деле, она была хороша, как и прежде, несмотря на беременность. Да, если другие женщины, нося под сердцем ребенка, становились толще, темнее лицом и неповоротливей, то Ай Лан была подобна дивному цветку – полностью раскрывшемуся цветку розы, подставившему солнцу все свои лепестки. Юаня она приветствовала живо и радостно, как брата, но все свои улыбки и шуточки она дарила Шэну, и ее красивый муж наблюдал за ними с безмятежной улыбкой на устах, ничуть не ревнуя, ведь он считал, что, как бы красив ни был Шэн, равных ему по красоте мужчин просто не существует, тем более в глазах его избранницы. Он слишком любил себя, чтобы ревновать.

Так в разговорах и смехе начался пир, и вся семья теперь сидела за одним столом, а не за разными, как в давние времена, когда молодые должны были сидеть отдельно от старших. Нет, теперь такого разделения не было. Хотя старый господин и госпожа занимали самые высокие места, их голосов не было слышно за смехом и шутками Ай Лан, Шэна и время от времени – остальных родственников, которым удавалось вставить словечко. То был веселый час, и Юань не мог не гордиться своей семьей, этими нарядными женщинами в ярких атласных платьях, сшитых по последней моде, и мужчинами в дорогих заграничных костюмах, Мэном в великолепной офицерской форме и детьми в пестрых шелковых одеждах, с заграничными лентами в волосах. Стол ломился от всевозможных чужеземных кушаний, чужеземных сладостей и чужеземных вин.

Вдруг Юаню пришла в голову неожиданная мысль: ведь это не вся его семья. Нет, за много миль от морского побережья живет Тигр, его родной отец, – живет на старый лад, как и Ван Купец со всеми своими сыновьями и дочерями. Они не знают иностранных языков. Они не едят ничего чужеземного и живут так, как жили их предки. Если бы они оказались в этой комнате, с тревогой подумал Юань, им стало бы очень неловко. Старик Тигр скоро начал бы брюзжать, потому что не смог бы по своему обыкновению плевать на пол, ведь здесь все полы были застелены шелковыми цветочными коврами. А Купец страдал бы, видя, сколько денег ушло на все эти картины, затянутые шелком стулья и заграничные статуэтки, а еще на заграничные платья и безделушки женщин. Эта половина семьи Ван Луна тоже не вынесла бы той жизни, какую вел Тигр, и даже в доме Вана Купца – том большом доме, что Ван Лун оставил своим сыновьям в старом городе, – им было бы плохо. Эти внуки и правнуки не захотели бы жить без привычных удобств, в голых холодных стенах, прогреваемых лишь в тех местах, куда попадало южное солнце. Что же до глинобитного дома, то он в их глазах был жалкой лачугой, и многие из них вовсе забыли о его существовании.

Однако Юань не забыл. Ему, сидящему за богатым столом, накрытым по новому чужеземному обычаю белой скатертью, неожиданно вспомнился старый глинобитный дом, и, вспомнив его во всех подробностях, он отчего-то затосковал по нему. Юань рассеянно подумал, что здесь, рядом с Ай Лан и Шэном, он все-таки не на своем месте. Глядя на их заграничные наряды и манеры, он захотел, чтобы в нем самом стало меньше заграничного. Однако и в глинобитном доме он жить не смог бы – хотя тот был ему по душе, все же он не смог бы жить на земле так, как жил его дед, и быть всем довольным. Юань понял, что застрял где-то посередине, между этим заграничным домом и старым глинобитным, и здесь ему очень одиноко. Своего дома у него не было, и сердце его маялось от одиночества, не находя себе пристанища ни там, ни здесь.

В какой-то миг его взгляд остановился на Шэне. Если бы не золотистая кожа и не темные раскосые глаза, Шэна можно было принять за чужеземца. Сами движения его тела стали чужеземными, и говорил он так, как говорят люди с Запада. Да, и Ай Лан это нравилось, как и жене его старшего двоюродного брата. Да и сам старший брат находил Шэна очень современным, искушенным и модным, отчего он сконфуженно молчал и набивал брюхо, заедая зависть.

Тогда Юань украдкой покосился на Мэй Лин – не без ревности, потому что от его внимания не ускользнуло восхищение, с каким Ай Лан смотрела на Шэна. Может, и Мэй Лин смотрела на него так же восторженно, как остальные молодые женщины за столом, и смеялась над каждой его шуткой, и не могла налюбоваться? Однако Юань увидел, что она смотрит на Шэна спокойно и без труда отводит взгляд. Сердце его унялось. Значит, она, как и он, застряла где-то посередине между новым и старым! Юань еще раз взглянул на нее с тоской и страстью, не обращая внимания на волны болтовни и смеха, что разбивались вокруг него, и позволил себе хорошенько рассмотреть Мэй Лин. Сидя рядом с приемной матерью, она наклонилась над столом, изящно взяла палочками с блюда ломтик белого мяса и, улыбнувшись, положила его госпоже. Она так же непохожа на Ай Лан и всех ей подобных, с жаром подумал Юань, как дикая лилия, выросшая в зарослях бамбука, непохожа на прихотливую камелию. Да, она тоже не может выбрать между новым и старым, – а значит, он все-таки не одинок!

Сердце Юаня наполнилось таким пылом и любовью, что он просто не мог поверить, что Мэй Лин не ответит ему взаимностью. Одну лишь эту любовь теперь источало его сердце, и все его многочисленные чувства слились в один-единственный горячий поток.

Ночью он лежал без сна, раздумывая, как ему завтра поговорить с Мэй Лин наедине и узнать о ее чувствах к нему, ведь после стольких его писем они должны были измениться и хотя бы немного потеплеть. Юань представлял, как они с Мэй Лин будут сидеть и разговаривать, или, быть может, он даже уговорит ее прогуляться, поскольку современные девушки не считали зазорным гулять с хорошо знакомыми юношами, которым доверяли. «Если она вновь будет мешкать, – думал он, – можно сказать, что, как бы то ни было, я остаюсь любящим братом. – И тут же отмел эту мысль: – Ну нет, что ни говори, а я ей не брат!» Только под утро ему удалось задремать, и он видел смятенные сны, ни один из которых ничем не закончился.

Кто мог подумать, что именно в ту ночь появится на свет ребенок Ай Лан? А все же так и вышло. Наутро Юань проснулся от шума и суетливой беготни слуг по коридору. Встав, умывшись и одевшись, он отправился в столовую и увидел, что завтрак еще не подан, а служанка вяло бродит по комнате туда-сюда и за столом сидит только муж Ай Лан, одетый так же, как вчера вечером. Когда Юань вошел, он весело заявил:

– Никогда не становись отцом, Юань, если твоя жена – современная женщина! Ночь я провел в таких муках, будто сам рожал – ни разу не сомкнул глаз! Ай Лан металась и кричала так, словно была при смерти, но врач и Мэй Лин заверяли меня, что у нее все прекрасно. Нынешним женщинам роды даются очень тяжело. Хорошо еще, что родился мальчик! А то утром Ай Лан подозвала меня к кровати и поклялась, что больше рожать мне детей не будет!

Он снова засмеялся и провел своей красивой нежной рукой по смеющемуся, но все же скорбному и усталому лицу, а потом с большим аппетитом принялся за еду, принесенную служанкой. Прежде он уже не раз становился отцом, и все это было ему не впервой.

Так в этом доме появился на свет сын Ай Лан, и все обитатели и слуги дома были полностью поглощены заботами о матери и ребенке. Юань видел Мэй Лин лишь мельком, когда она пробегала мимо. Трижды за день приходил врач, притом не какой-нибудь, а чужеземец, на котором настояла Ай Лан, – и вот он явился, высокий рыжеволосый англичанин. Осмотрев роженицу, он поговорил с госпожой и Мэй Лин, подробно рассказав им, как ей следует питаться и сколько дней отдыхать. Позаботиться следовало и о ребенке: Ай Лан решила, что им должна заниматься только Мэй Лин, и та взяла на себя все хлопоты. Дитя много плакало, потому что молоко нанятой ими сперва кормилицы не отвечало его нуждам, и пришлось искать другую, а потом и третью.

Ай Лан, как и многие современные женщины, отказалась кормить ребенка собственной грудью, испугавшись, что грудь станет слишком большой и испортит ее тонкую фигурку. Это послужило поводом для большой размолвки с Мэй Лин, их единственной ссоры за все годы. Мэй Лин в сердцах закричала на Ай Лан:

– Ты недостойна такого чудесного сына! Посмотри, какой он сильный и голодный, а ты отказываешься его кормить, хотя у тебя молоко течет из груди! Стыдно, стыдно, Ай Лан!

Та зарыдала от злости и, жалея себя, прокричала в ответ:

– Ты ничего не понимаешь! Откуда тебе, девушке, знать, как тяжело вынашивать ребенка столько месяцев? Я страдала, одежда сидела на мне безобразно, а теперь, в награду за все муки, я и сама должна через год-два стать безобразиной? Нет уж, пусть такую грубую работу выполняют служанки, а я отказываюсь! Отказываюсь!

Но, сколько она ни плакала, сколько ни кривила свое раскрасневшееся от слез личико, Мэй Лин не сдавалась. Тогда-то Юань и узнал об их ссоре, потому что Мэй Лин пожаловалась на Ай Лан ее мужу, а тот сидел в гостиной с Юанем. Пока она увещевала отца, Юань завороженно ловил каждое ее слово, ибо до сих пор он, казалось, не замечал ее подлинной красоты. Она вошла стремительно, не заметив Юаня, и в гневе обратилась к отцу ребенка:

– Неужели вы ей это позволите? Неужели вы согласны, чтобы ваша жена жалела молока для собственного сына?! Ребенок голоден, а она его не кормит!

Муж Ай Лан только засмеялся и, пожав плечами, ответил:

– Разве кому-нибудь удавалось навязать Ай Лан свою волю? Лично я даже не пытался, а сейчас тем более не посмею. Ай Лан, как известно, – женщина современных взглядов.

Он со смехом посмотрел на Юаня. Но тот глядел только на Мэй Лин. Ее серьезные глаза распахнулись, когда она увидела улыбку молодого отца, а ее чистое бледное лицо побледнело еще сильней, и она, задыхаясь, прошипела:

– Так нельзя… Нельзя, нельзя!

С этими словами она развернулась и вылетела из комнаты. Когда она ушла, муж Ай Лан дружески подмигнул Юаню и произнес таким тоном, каким говорят мужчины, когда рядом нет женщин:

– В конце концов, я понимаю Ай Лан. Кормить сосунка – дело хлопотное и обязывающее. Из дома не выйти, знай себе каждый час или два прикладывай младенца к груди. А как я могу просить ее отказаться от привычных развлечений? Да и мне, правду сказать, тоже хочется, чтобы она сохранила свою красоту. В конце концов, не все ли равно ребенку, чье молоко он пьет!

Услышав это, Юань мгновенно и всем сердцем занял сторону Мэй Лин. Она права, права во всех своих словах и поступках! Юань вскочил и решил уйти от этого человека, который теперь стал ему неприятен.

– Если хочешь знать мое мнение, – холодно произнес он, – то нынешние женщины бывают слишком уж современны. Ай Лан неправа.

И он медленно побрел в свою комнату, надеясь по дороге встретить Мэй Лин, но та не вышла.

А меж тем каникулы подходили к концу, и ни разу Юаню не посчастливилось побыть рядом с Мэй Лин дольше десяти минут, а наедине они не оставались вовсе, потому что та не отходила от госпожи и новорожденного. Госпожа ликовала: вот, наконец, сын, о котором ей так мечталось! Хотя она и привыкла к новым порядкам, все же она с тайным, отчасти постыдным удовольствием следовала старым традициям: выкрасила в красный цвет несколько яиц, купила несколько безделушек из серебра и стала готовиться к пиру, который следовало устроить для родных, когда малышу исполнится один месяц. Хотя до пира было еще далеко, каждую мелочь она подробно обсуждала с Мэй Лин. Госпожа настолько полагалась во всем на свою приемную дочь, что почти забыла, кто здесь настоящая мать ребенка.

Увы, Юаню нужно было вернуться на работу задолго до этого пира. Дни шли и казались теперь Юаню совершенно пустыми. Вскоре он совсем приуныл и стал в сердцах говорить себе, что Мэй Лин не должна все время посвящать ребенку. Если бы ей этого хотелось, она могла бы уделить немного времени и ему. Чем ближе был день его отъезда, тем тверже Юань убеждался, что Мэй Лин поступает так нарочно, не желая оставаться с ним наедине. А госпожа так увлеклась заботой о малыше и так радовалась ему, что совсем забыла о Юане и о его чувствах к Мэй Лин.

Так все и тянулось до самого его отъезда. Накануне утром пришел Шэн и весело объявил Юаню и мужу Ай Лан:

– Меня сегодня пригласили на большую пирушку, которую устраивают в одном доме. Там не хватает пары молодых людей… Можете вы двое забыть на пару часов про свой возраст, помолодеть и составить компанию двум хорошеньким девушкам?

Муж Ай Лан со смехом ответил, что охотно это сделает, и что все эти две недели он сидел рядом с Ай Лан, как привязанный, и совсем забыл, каково это – развлекаться. Но Юаня предложение покоробило, ведь он уже много лет не ходил на такие сборища, с тех самых пор, когда сопровождал на них Ай Лан. Его одолела прежняя стыдливость, когда он подумал о незнакомых девушках. Но Шэн не унимался, и в конце концов они с мужем Ай Лан его уговорили. Если сперва Юань не хотел идти, теперь он подумал запальчиво: «А почему бы мне и не пойти? Глупо целыми днями сидеть в четырех стенах и ждать часа, который никогда не наступит. Какое Мэй Лин дело, как я веселюсь?» Подбодренный этой мыслью, он ответил вслух:

– Ладно, я пойду!

Все эти дни Мэй Лин как будто не замечала Юаня, так она была занята, но в тот вечер, когда он вышел из своей комнаты в черном выходном костюме, Мэй Лин как раз проходила мимо со спящим младенцем на руках. Она удивленно спросила:

– Куда ты, Юань?

– На вечеринку с Шэном и мужем Ай Лан, – ответил он.

Тут лицо Мэй Лин как будто переменилось. Но Юань не знал, показалось ему это или нет, потому что она только покрепче прижала к себе младенца и, уходя, сказала:

– Тогда хорошо тебе повеселиться.

Юань еще больше рассердился и сказал себе:

– Что ж, вот и повеселюсь! Это мой последний вечер, и я сделаю все, чтобы мне было очень весело!

Так он и сделал. Тем вечером Юань делал то, чего прежде себе не позволял: вино лилось рекой, и он пил всякий раз, когда кто-нибудь предлагал тост, пил до тех пор, пока не перестал различать лица девушек, с которыми танцевал, и знал лишь, что в его объятьях всегда есть какая-нибудь девушка. Он выпил столько заграничных вин, к которым был не приучен, что огромный цветочный зал увеселительного дома поплыл у него перед глазами, превращаясь в сверкающий множеством огней лабиринт. Однако Юань очень хорошо держался, и никто кроме него не знал, как он пьян. Даже Шэн похвалил его:

– Юань, да ты везунчик! Напиваясь, ты бледнеешь, а не краснеешь, как мы, простые смертные! Клянусь, только взгляд выдает тебя – в нем горит настоящий огонь!

На той пирушке он повстречал женщину, которую когда-то знал. Ее подвел к нему Шэн со словами:

– А вот моя новая подруга, Юань! Если хочешь, я одолжу ее тебе на один танец, а потом ты мне скажешь, нашел ли ты здесь хоть одну, которая с нею сравнится!

Так в объятьях Юаня оказалась эта женщина – странное миниатюрное создание в длинном заграничном платье из переливающейся белой материи. Когда он опустил взгляд на ее лицо, оно показалось ему знакомым – такое лицо сложно забыть, очень круглое и смуглое, с пухлыми страстными губами, не сказать, что красивое, но странное и притягивающее взгляд. И тут она сама удивленно сказала:

– О, так мы ведь знакомы! Мы вместе возвращались сюда на корабле, помните?

Тут Юань, порывшись в разгоряченном мозгу, действительно вспомнил:

– Ах да, вы еще кричали, что всегда будете свободны!

От этих слов ее большие черные глаза помрачнели, а пухлые губы, намазанные толстым слоем красной помады, надулись, и она сказала:

– Здесь нелегко быть свободной. Нет, я, конечно, свободна!.. Но ужасно одинока. – Вдруг она остановилась, схватила Юаня за рукав и воскликнула: – Идемте где-нибудь сядем, поговорим! Вы тоже все это время были несчастны, как и я?.. Слушайте, я младшая дочь в семье, мать недавно умерла, а отец – второй человек после правителя этого города!.. У него четыре наложницы… Все – обыкновенные певички… Представляете, какая у меня жизнь?! Я знаю вашу сестру. Она хорошенькая, но такая же, как остальные. Знаете, как они живут? Весь день напролет играют в азартные игры, сплетничают и пляшут! Я никогда бы не смогла так жить… Хочу чем-то заниматься… А вы чем занимаетесь?

Эти пылкие слова настолько не вязались с ее накрашенными губами, что Юань не мог не отнестись к ним серьезно. Она беспокойно выслушала его рассказ о жизни в новой столице: о том, как он получил небольшое место в университете и какую-никакую работу. Когда Шэн подошел и хотел увести девушку танцевать, она сварливо оттолкнула его, надула свои и так чересчур пухлые губки и гневно прокричала:

– Оставь меня в покое! У нас тут серьезный разговор…

Шэн засмеялся и сказал дразнящим тоном:

– Юань, я взревновал бы, если б думал, что она умеет относиться к чему-то серьезно!

Девушка, не дослушав, повернулась к Юаню и продолжала страстно изливать ему душу, и все ее тело тоже говорило: круглые голые плечики вздрагивали, нежные пухлые ручки летали по воздуху.

– О, как мне все здесь опротивело! Вам тоже? Уехать за границу я не могу, отец больше не дает денег… Говорит, что и так потратил на меня очень много… А эти его наложницы с утра до ночи проигрывают деньги! Ненавижу! Они говорят про меня гадости, потому что я встречаюсь с мужчинами…

Юаню совсем не понравилась эта девушка: ее полуобнаженная грудь, заграничное платье и чересчур алые губы были ему неприятны. Но все же он почувствовал, что она говорит от чистого сердца, и искренне пожалел ее.

– Почему бы вам не найти себе работу? – спросил он участливо.

– А что я могу делать? – ответила она вопросом на вопрос. – Знаете, какую специальность я получила за рубежом? Художник-оформитель интерьера! Интерьера для западных домов, понимаете? Я оформила свою комнату и еще одну сделала для подруги – бесплатно. Кому здесь нужны мои знания? Я хочу жить здесь, это моя страна, но я слишком долго жила за рубежом. У меня больше нет родины… Нет дома…

К этому времени Юань окончательно забыл, что пришел сюда веселиться, так глубоко его тронула беда этой девушки. Она сидела рядом, а он сочувственно глядел на нее, несчастную, в глупом блестящем платье и с накрашенными глазами, полными слез.

Однако утешить ее он не успел: опять подошел Шэн. На сей раз отказа он не принял. Не замечая ее слез, он обхватил девушку за талию и, смеясь, закружил в танце. Юань остался один.

Танцевать почему-то расхотелось. Из шумного зала словно высосали все веселье. Когда в очередной раз в объятьях Юаня оказалась та девушка, лицо ее опять было счастливым и пустым, словно она и не рассказывала ему о своих горестях. Юань погрузился в задумчивость и долго сидел один, пока прислужник вновь и вновь наполнял ему стакан.

Когда веселье закончилось, и они с мужем Ай Лан отправились домой, Юань шел твердой поступью, хотя внутри у него все горело огнем от вина. И все же он держался лучше мужа Ай Лан, которому пришлось опереться на него, потому что на ногах не стоял. Лицо у него побагровело от выпитого, и он не говорил, а лепетал, как неразумное дитя.

Когда Юань ударил кулаком в дверь, чтобы их впустили, дверь резко распахнулась, и рядом со служанкой на пороге стояла Мэй Лин. Увидев ее, пьяный в стельку муж Ай Лан как будто о чем-то вспомнил и, еле ворочая языком, закричал:

– Тебе… надо было пойти с ним… Там была… одна красотка… соперница… Ни на шаг не отходила от Юаня… Берегись!.. – И он глупо захихикал.

Мэй Лин ничего не сказала. Увидев эту парочку, она холодно скомандовала служанке:

– Проводи господина моей сестры в спальню, раз он так напился!

Стоило им уйти, как она пылающим от ярости взглядом пригвоздила Юаня к месту. Так они наконец-то остались вдвоем, и разъяренный взгляд Мэй Лин тотчас протрезвил Юаня – словно ледяной северный ветер выдул из него весь пьяный дурман. Жар внутри мгновенно погас, и Юань даже испугался: такая Мэй Лин была высокая, прямая и злая. От потрясения он потерял дар речи.

Зато Мэй Лин не потеряла. Если за минувшие две недели она едва перемолвилась с ним словечком, то теперь слова хлынули из нее бурным потоком:

– Ты такой же, как остальные, Юань! Как все остальные праздные дураки из семейства Ванов! А я, дура, поверила… Я говорила себе: «Юань не такой, как они, он – не разряженный хлыщ в заграничном платье, который тратит свои лучшие годы на выпивку и танцы!» Но нет, ты именно такой! Взгляни на себя! Взгляни на свое дурацкое заграничное платье… От тебя несет вином… Ты тоже пьян!

Юань оскорбился, надул губы, как обиженный мальчишка, и пробормотал:

– Ты на меня даже не смотрела… Я так ждал встречи, а что получил?.. Ты лишь придумывала отговорки, снова и снова…

– Неправда! – вскричала Мэй Лин и, выйдя из себя, топнула ногой, а потом подскочила к Юаню и отвесила ему оплеуху, как расшалившемуся ребенку. – Ты видел, сколько у меня дел… С кем ты связался, о ком он говорил?!.. А ведь это твой последний вечер дома… Я надеялась… Ох, как я тебя ненавижу!

Тут она разрыдалась и в слезах убежала прочь, а Юань, раздавленный, остался стоять на улице, ничего не понимая кроме того, что Мэй Лин теперь его ненавидит.

На следующий день Юань вернулся на работу, и в поезде он был один, потому что Мэну пришлось уехать раньше. Зарядили дожди поздней зимы; поезд мчал сквозь серую хмарь, и по окнам струилась вода, так что Юань почти не видел мокрых полей. В каждом городе на улицах стояла жидкая грязь, и перроны были почти пусты, если не считать нескольких дрожащих от холода людей, которым пришлось куда-то ехать по рабочим делам. Юань, вспомнив, что опять не смог повидаться с Мэй Лин перед отъездом, потому что вышел из дома чуть свет, когда она еще спала, говорил себе, что это самый унылый час в его жизни…

Наконец ему надоело смотреть на дождь и унывать, и он достал из сумки книгу стихов, подаренную Шэном еще в первый вечер, открыть которую Юань удосужился только сейчас. Переворачивая плотные листы цвета слоновой кости, он сперва просто бегал глазами по строчкам, почти не вчитываясь, и любовался чистыми черными словами на светлой бумаге. На каждой странице было всего несколько слов или строк, на первый взгляд показавшихся Юаню изящными и безупречными. В конце концов чтение его затянуло, и он, забыв о всех печалях, прочел каждый стих внимательнее, и тогда понял, что все стихи Шэна – лишь пустые оболочки. Хорошенькие, очень красивые, но пустые внутри, все как один изящные и полые, несмотря на внешнюю отточенность и звучность. Сперва Юань восхищался их формой, не замечая внутренней пустоты, но потом осознал, что в них нет никакого смысла.

Он закрыл маленькую книжицу с серебристом обрезом, надел на нее обложку и отложил в сторону… За окнами мелькали деревни, темные скопления хижин под дождем. Стоявшие в дверях люди угрюмо вглядывались в дождевые струи, насквозь пробивавшие соломенные кровли их жилищ. В солнечные дни эти люди могли жить под открытым небом, как звери, и даже не особенно тужить, но дожди загоняли их в лачуги, а во время затяжных дождей они сходили с ума от бесконечных ссор и холода и с ненавистью вглядывались в жестокие небеса, посылавшие им столько дождя.

…Стихи были о красивых мгновениях, о лунном свете на золотистых локонах покойницы, о замерзшем парковом фонтане, об острове фей в безбурном зеленом море, среди бледных песков…

Юань же видел угрюмые звериные лица и с тревогой думал: «А я ничего не могу написать. Если бы я принялся сочинять безделицы, как у Шэна, в самом деле очень изящные и красивые, то мне постоянно вспоминались бы эти смурные лица, жалкие хибары и тяжелая жизнь людей, о которой Шэн ничего не знает и никогда не узнает. Однако и об этой жизни я писать не могу. Отчего же я такой бессловесный и неприкаянный?»

Таким думам он предавался в поезде, и еще ему пришло в голову, что не способен творить тот человек, у которого нет своего места и дома. Он вспомнил, как на семейном празднике подумал, что застрял между старым и новым. А потом грустно улыбнулся пришедшей тогда же глупой мысли, будто на самом деле он не одинок. Одинок, конечно!

…Дождь так и лил до самого конца его пути, и из поезда он тоже выходил под дождем, в сумерках, и за пеленой дождя возвышалась старая городская стена, черная и мрачная. Юань подозвал рикшу, забрался в повозку и сидел там в одиночестве, продрогший, а рикша тащил его по скользким, залитым водой улицам. Один раз он споткнулся, упал, и, пока он поправлял оглобли, переводил дух и отирал капли дождя с лица, Юань выглянул наружу и вновь увидел теснившиеся под городской стеной лачуги. Дождь затопил их, и несчастные люди сидели в лужах воды, молча дожидаясь перемены погоды.

Так начинался для Юаня новый год, который должен был стать лучшим и счастливейшим годом его жизни. Однако начало его ознаменовалось лишь разного рода несчастьями. Дожди сделали ту весну невыносимой, и сколько ни молились в храмах священники, их молитвы и жертвы ничего не приносили кроме новых бед: своими суевериями они навлекли на себя горячий гнев новых правителей, которые поклонялись не богам, а героям нового времени, и правители распорядились закрыть все храмы в тех местах, и расквартировали там солдат, а священникам пришлось ютиться в самых маленьких и плохих кельях. Это в свою очередь разозлило крестьян, которые иной раз и сами осыпали священников бранью, когда те ходили по домам и клянчили деньги, но теперь испугались гнева богов и кричали, что этими дождями небо наказывает новых правителей, и в кои-то веки они объединились со священниками против власти.

Целый месяц шли дожди, и великая река набухла, поднялась, хлынула в малые речки и каналы, и всюду начались знакомые людям с древности наводнения, а за наводнениями пришел голод. Народ успел поверить, что новое время каким-то образом принесло им новые небеса и новую землю, а теперь увидел, что это не так, и что небеса так же жестоки и беспечны, как всегда, и что земля под водой и в засуху родит не больше, чем прежде. Тогда люди закричали, что новые правители ничем не лучше старых, и в стране опять начали подниматься былые недовольства, ненадолго приглушенные новыми обещаниями и новыми временами.

Юаня тоже вновь душили сомнения: Мэн целыми днями просиживал в конторе и, не имея иной отдушины для молодецкой силы, которую он прежде тратил на муштрование солдат, часто приходил к Юаню, подолгу спорил со всем, что тот говорил, проклинал дожди и проклинал своего генерала, а самыми последними словами клял новых правителей, зарвавшихся, своекорыстных и равнодушных к бедам простого народа. Подчас Мэн бывал настолько несправедлив, что однажды Юань не выдержал и очень мягко сказал ему:

– И все же мы едва ли можем винить их в том, что выпало столько дождей. Даже если будет наводнение, едва ли можно их в этом винить.

Тогда Мэн свирепо заорал:

– А я все равно буду, потому что они предали революционные идеи! – Тут он резко понизил голос и с тревогой проговорил: – Юань, я тебе расскажу кое-что, чего никто больше не знает. Рассказываю только потому, что ты такой бесхребетный и ничему не можешь отдаться всей душой, но все же человек ты порядочный, верный и постоянный. Послушай… Если однажды я исчезну, не удивляйся! Родителям скажи, чтобы ничего не боялись. Видишь ли, внутри этой революции уже назревает другая – новая, настоящая, Юань! Я и еще четыре моих товарища хотим к ней присоединиться. Заберем своих верных людей и уйдем на запад, где сейчас тайно собираются новые силы. К ним примкнули уже тысячи молодых людей! Мой генерал ни во что меня не ставит, но я ему еще покажу! – Несколько мгновений Мэн молча сверкал глазами, а потом вдруг все лицо его просияло – или, по крайней мере, осветилось, ибо до сих пор он был мрачнее тучи, – и он проговорил тихо и мечтательно: – На сей раз мы устроим настоящую революцию, Юань! Во имя и на благо простых людей. Мы захватим власть и никому ее не отдадим. Страной будет править народ, Юань, и не будет больше ни богатых, ни бедных…

Так говорил Мэн, а Юань слушал его с печалью и тяжестью на сердце. Всю свою жизнь он то тут, то там слушал подобные речи, а бедные люди все не исчезали. Они были даже в той богатой чужой стране. Да, бедные были всегда и везде. Юань позволил Мэну выговориться, а когда тот ушел, он долго стоял у окна и смотрел на редких людей, что понуро брели по улицам сквозь дождь и мглу. Мэн стремительно шагал среди них с гордо поднятой головой, но только он один и шел гордо. Кроме него по скользким камням пробирались лишь промокшие насквозь рикши… Юань опять вспомнил то, о чем не забывал почти ни на минуту: от Мэй Лин до сих пор не пришло ни единой весточки. Он тоже ей не писал, говоря себе: «Что толку писать, если она так меня ненавидит?» И эта мысль окончательно повергла его в уныние.

Юаню оставалось лишь работать, и он с радостью вложил бы в работу все силы, однако и тут время подложило ему подлянку. Протестные настроения распространились на студентов: те бунтовали против новых законов и, почуяв свободу, считали себя вправе перечить правителям и учителям, отказывались работать и посещать занятия, и нередко, когда Юань приходил в свой продуваемый всеми ветрами кабинет, тот оказывался пуст. Раз учить было некого, Юань возвращался домой и перечитывал старые книги, не смея тратить деньги на новые, поскольку он исправно посылал дяде половину жалованья в уплату долга. Теми длинными темными вечерами надежда на то, что когда-нибудь он выплатит долг полностью, казалась такой же несбыточной, как его мечты о Мэй Лин.

Как-то раз, измаявшись от безделья, так как в университете его семь дней кряду встречал пустой кабинет, он побрел сквозь грязь и проливной дождь к тому полю, где когда-то посеял со студентами заграничную пшеницу. Но и здесь его ждала неудача: то ли заграничная пшеница не привыкла к таким затяжным дождям, то ли тяжелая глинистая почва привела к застою влаги у нежных корней, то ли случилось еще что-то, но все колосья, не успев налиться, легли в грязь. Всходы были быстрыми, дружными и высокими, но под чужими небесами, в чужой земле растения не смогли хорошенько нарастить корни и загнили.

Пока Юань стоял и в отчаянии смотрел на гибель очередной своей надежды, его приметил один из местных крестьян. Он выбежал к нему и злорадно закричал:

– Не уродилась ваша заграничная пшеница! Сперва пошла высокая да красивая, а как дожди зарядили, так и полегла вся! Силенок ей не хватило. Я еще тогда говорил, не дело это, когда зерна такие крупные и светлые. Гляньте на мою пшеницу: подмокла, конечно, но помирать не собирается.

Юань молча взглянул на его поле. Действительно, там росла пшеница – тощая, коротенькая, но живучая… Ответить крестьянину он не смог. Его простое лицо и глупый довольный смех показались ему отвратительными. В тот миг он почти понял, почему Мэн ударил рикшу. Но Юань не посмел бы никого ударить. Он молча развернулся и пошел прочь.

Что могло развеять тоску и уныние Юаня той злополучной весной, он не представлял. Ночью он лежал в постели и плакал, такое его брало отчаяние, и причиной его слез была не какая-то одна причина, а все сразу. Казалось, ему так горько потому, что сами времена безнадежны: бедные остаются бедными, новый город никак не достроят, всюду грязь, серость и дождь, пшеница сгнила, революция задохнулась, новые войны грядут и недовольные студенты мешают работать. Ничего правильного, ничего достойного не осталось в жизни Юаня, думал он той ночью, а самым неправильным и ужасным было то, что за сорок дней он не получил ни единого письма от Мэй Лин, ни разу ее больше не видел, а ее последние слова до сих пор звенели у него в ушах: «Ох, как я тебя ненавижу!»

Однажды, правда, ему написала мачеха. Увидев на столе конверт, Юань нетерпеливо его схватил, надеясь увидеть на нем имя Мэй Лин, но нет, писала госпожа. Рассказывала она только о маленьком сыне Ай Лан и о своей большой радости: Ай Лан переехала обратно к мужу, а ребенка оставила ей на попечение, потому что с ним слишком много хлопот и возни. Госпожа была несказанно этому рада и писала: «Да, я по малодушию почти радуюсь, что Ай Лан так ценит свободу и развлечения и оставляет ребенка мне. Я знаю, что она не права и поступает плохо… Но я сижу с ним и целыми днями держу его на ручках». Теперь, когда Юань лежал в темноте, эти строки стали для него еще одним маленьким поводом для грусти. Новый маленький сын, казалось, занимал все мысли госпожи, а Юань теперь был ей не нужен. В приступе жалости к самому себе он думал: «Кажется, я никому и нигде больше не нужен!» Так, жалея себя и проливая слезы, он наконец заснул.

Вскоре протестные настроения охватили почти всю страну, но Юаню это было невдомек, поскольку в новой столице он вел очень одинокий образ жизни. Да, он прилежно писал раз в месяц отцу и получал от Тигра ответы. Но домой он больше ни разу не ездил, отчасти потому, что был предан своему делу, но в большей степени потому, что преданных делу людей в эти непостоянные времена осталось очень мало, а кроме того, в новогодние каникулы ему больше всего хотелось повидать Мэй Лин. Из писем Тигра он тоже не мог получить представления о происходящем в стране, потому что старик, сам того не замечая, каждый раз писал об одном и том же: как весной он соберет верных людей и уничтожит главаря шайки, разбойничавшей в тех местах, ибо разбойники эти совсем уж распоясались, но он, Тигр, клянется раз и навсегда положить конец их безобразиям.

Подобные письма Юань просматривал мимоходом, не вчитываясь. Его больше не злило бахвальство старика, и, если он и отвечал отцу, то делал это с печальной улыбкой, потому что когда-то подобные угрозы по-настоящему его страшили, а теперь он знал, что это лишь пустые слова. Порой он думал: «Мой отец и впрямь уже стар. Летом надо поехать домой и навестить его». Однажды он подумал с сожалением: «Лучше бы я поехал к нему на Новый год, а я только зря потратил время». Юань вздыхал и принимался считать, какую часть долга сумеет выплатить к лету, если будет зарабатывать столько же, и надеялся, что его работе больше не станут мешать, как это нередко происходило по нынешним беспокойным временам – не вполне старым, но и не вполне новым, полным сомнений и неизвестности.

Итак, в письмах Тигра не было ничего, что могло бы подготовить его сына к случившемуся. Однажды утром Юань проснулся и сел умываться к небольшой плите, в которой он каждое утро разводил огонь, чтобы хоть немного обогреть свое сырое и стылое жилище. Вдруг раздался стук в дверь, робкий, но все же настойчивый. Юань крикнул: «Войдите!» Дверь отворилась, и на пороге стоял последний человек, которого Юань ожидал увидеть у себя дома: старший сын его дяди Вана Купца.

Юань сразу понял, что с этим маленьким изможденным человечком приключилось несчастье: на его щуплой желтой шее чернели синяки, лицо было иссечено глубокими окровавленными царапинами, на правой руке недоставало одного пальца, а обрубок был замотан грязной, пропитанной кровью тряпкой. Увидев все эти страшные приметы, Юань от потрясения потерял дар речи. Человечек, завидев Юаня, ударился в слезы, но проливал их беззвучно, и Юань понял, что с ним случилась ужасная беда. Он быстро оделся, усадил двоюродного брата на стул, бросил в чайник горсть чайных листьев, залил их кипятком с плиты и сказал:

– Говори, когда сможешь, и расскажи, что с тобой произошло. Я вижу, что случилось страшное.

И он умолк в ожидании.

Тогда его двоюродный брат перевел дух и начал тихим тонким голоском, поминутно с опаской оглядываясь на дверь – не откроется ли:

– Девять дней и одну ночь тому назад в наш город пришла разбойничья шайка. В том был виноват твой отец. Он приехал погостить к моему отцу, чтобы дождаться, когда минует старая луна, и не желал вести себя тихо, как положено старику. Снова и снова мы просили его помалкивать, но нет, он повсюду бахвалился, как весной соберет людей, нападает на логово той шайки и разобьет их, как разбивал прежде. А у нас и без того врагов в округе немало, ведь арендаторы всегда ненавидят помещиков – уж конечно, те все доложили бандитам, чтобы их разозлить. В конце концов главарь шайки не выдержал и послал людей, чтоб те ходили по деревням и всюду кричали, что он не боится старого беззубого Тигра и не станет ждать весны, а прямо сейчас пойдет войной на Тигра и весь его дом… Но даже тогда мы еще могли бы его задобрить. Услыхав такие речи, мы поспешили послать ему и его людям много серебра, двадцать быков и пятьдесят овец, чтобы они их забили и съели, и передали ему наши глубочайшие извинения за болтовню твоего отца, сославшись на его старость и слабоумие. Думается мне, главарь шайки мог бы на этом успокоиться, если б не беспорядки в нашем собственном городе.

Тут двоюродный брат Юаня умолк, и его забила дрожь. Юань поспешил успокоить его и сказал:

– Не спеши. Выпей горячего чаю. Здесь тебе нечего бояться. Я сделаю все, что могу. Рассказывай дальше, когда сможешь.

Наконец тот сумел немного одолеть дрожь и прежним надсадным полушепотом продолжал:

– Я никак не возьму в толк, что это такое творится нынче в стране! У нас в городе открылась какая-то новая революционная школа, и все молодые люди ходят туда распевать песни и кланяться новому богу, портрет которого у них висит на стене, а старых богов они ненавидят. Да и это было бы еще полбеды, если б они не заманили к себе нашего двоюродного брата, горбуна, который ушел в монахи. Ты, верно, никогда его не видел.

Тут он помедлил, и Юань сурово ответил:

– Один раз видел, очень давно.

Он вспомнил горбатого мальчишку, про которого отец однажды сказал, что у него сердце солдата, потому что однажды, когда Тигр наведался в глинобитный дом, горбун взял в руки его заграничное ружье и так им любовался, словно оно было его собственное, и Тигр потом не раз вспоминал о нем: «Если б не горб, я попросил бы брата отдать парня мне». Да, Юань хорошо запомнил горбуна и сейчас сказал:

– Продолжай, продолжай!

Тогда человечек воскликнул:

– Этого нашего брата священника тоже взяло безумие, и до нас дошел слух, что в последние два года он сам не свой – с тех пор, как умерла от затяжного кашля его приемная мать, которая жила в монастыре неподалеку. Покуда она была жива, она шила ему одежду и приносила сладости без животного жира, и он вел тихую жизнь. Но стоило ей умереть, как он принялся буянить, а потом и вовсе сбежал из храма и прибился к какой-то новой шайке, о которой я не знаю ничего кроме того, что они заманивают крестьян и подговаривают их отбирать земли у помещиков. Так вот, эта шайка примкнула к прежним разбойникам, и такие по всей округе начались беспорядки и смятение, каких мы прежде никогда не видели. Эти люди вели ужасные злые речи, и повторять я их не смею, но скажу, что они ненавидят своих родителей и братьев и первым делом убивают свою родню. И тут как назло зарядили дожди, каких не бывало, и все поняли, что грядут наводнения и голод. Новое время сделало народ еще бесстрашнее и безрассуднее, они отбросили всякие приличия…

Двоюродный брат так тянул с рассказом и так дрожал, что Юаню опять стало невмоготу, и он опять стал его подгонять:

– Да, да, я знаю… У нас такие же дожди… Но что случилось?

И наконец брат понуро ответил:

– Этот… эти разбойники, старые и новые, сговорились с крестьянами и напали на город, вынесли все дочиста, а мой отец, братья и наши жены с детьми бежали, в чем были, в дом моего старшего брата, который теперь вроде правителя в городе твоего отца. Но твой отец не сбежал, нет! Он продолжал хвастаться и согласился только уйти в глинобитный дом на земле нашего деда… – Тут он умолк, содрогнулся всем телом и, задыхаясь, продолжил: – Но они его быстро настигли… главарь и его люди… Они схватили Тигра, привязали его за большие пальцы рук к потолочной балке в том большом зале, где он сидел, ограбили дом и, главное, забрали его любимый меч. Ни одного солдата не оставили в живых, только верный слуга с заячьей губой чудом спасся, схоронившись в колодце. Услышав это, я тайно поспешил им на помощь, а они вернулись и поймали меня, отрубили мне палец, но я не сказал, кто я такой, иначе они точно убили бы меня, а так они приняли меня за слугу и сказали: «Езжай и передай его сыну, что он тут висит». И я поехал.

Двоюродный брат горько зарыдал, а потом спешно стянул окровавленную тряпку с пальца и показал Юаню обрубок с раздробленной костью, из которого на глазах Юаня опять полилась кровь.

Тут Юань в смятении сел, обхватил голову руками и стал лихорадочно думать, что же теперь делать. Конечно, первым делом нужно поехать к отцу. Но если отец уже умер… Нет, все-таки надежда есть, раз верный слуга остался при нем.

– Разбойники ушли? – резко вскинув голову, спросил Юань.

– Да, ушли, как только обчистили весь дом, – ответил ему двоюродный брат, а потом снова ударился в слезы и воскликнул: – А дом-то! Большой дом стоит теперь пустой и обгорелый! Жильцы это сделали, они помогали разбойникам, эти жильцы, хотя должны были помогать нам… Они все вынесли… Бедный славный дедов дом… Они грозятся и землю отобрать, отобрать и поделить, я сам слышал эти слова, но разве поймешь, правда это или нет?

Последнее известие стало для Юаня почти таким же ударом, как весть о случившемся с отцом. Если у его семьи отберут землю, тогда они в самом деле останутся ни с чем. Юань тяжело поднялся с места, ошарашенный и раздавленный всем происходящим.

– Я сейчас же поеду к отцу, – наконец произнес он и, подумав, добавил: – А ты поезжай в большой приморский город, по адресу, который я тебе напишу, там живет другая жена моего отца. Объясни ей, что случилось, скажи, что я уже поехал, и пусть она тоже приезжает, если захочет, к своему господину.

Так решил поступить Юань и, накормив двоюродного брата, проводил его на поезд и сам в тот же день отправился к отцу. Все два дня и две ночи пути случившееся казалось ему страшной историей из какой-нибудь древней книги. Он вспоминал большой мирный приморский город, где Шэн жил, не зная хлопот, и где жила припеваючи красавица и хохотушка Ай Лан, никогда не слыхавшая таких историй – да, она знала о них не больше, чем та белокожая за десять тысяч миль отсюда… Юань вздыхал и глядел в окно. Перед отъездом из новой столицы он нашел Мэна, отвел его в тихий угол чайного дома и рассказал о том, что случилось. Он думал, Мэн разозлится не на шутку, закричит, что тоже поедет с Юанем и поможет ему. Но Мэн ничего подобного не сделал. Он выслушал брата, вскинул черные брови и заявил:

– Что ж, думаю, мои дяди в самом деле угнетали народ. Пускай поплатятся за это! Я не собираюсь страдать за их грехи. – Затем он добавил: – А ты, по-моему, поступаешь глупо. С какой стати тебе ехать туда и рисковать своей жизнью, если твой отец уже наверняка мертв? Что тебе до этого старика? Разве ты видел от него хоть что-то хорошее? Мне плевать, что с ними будет.

Потом Мэн взглянул на Юаня, который сидел молча, раздавленный и беспомощный перед лицом новой беды, и, поскольку в душе он все же не был жесток, подался к брату, накрыл ладонью его лежащую на столе руку, и, понизив голос, проговорил:

– Поехали со мной, Юань! Однажды ты уже пошел за мной, но тогда ты не смог посвятить правому делу всю душу… А теперь ты поверишь, всем сердцем и душой поверишь в новое правое дело! Это настоящая революция!

Юань, хоть и не отдернул руки, все же помотал головой. Тогда Мэн сам отдернул руку, резко вскочил из-за стола и воскликнул:

– Прощай же! Когда ты вернешься, меня здесь не будет. Возможно, это наша с тобой последняя встреча…

Сидя в поезде, Юань вспоминал, какой Мэн был высокий, смелый и горделивый в военной форме, и как стремительно он ушел, едва успев договорить свою речь.

Поезд, покачиваясь, ехал дальше. Юань вздохнул, осмотрелся и подумал, что в поездах всегда можно встретить одних и тех же людей – толстых купцов в шелках и мехах, солдат, студентов, матерей с плачущими детьми. Тут Юань приметил на сиденье по другую сторону прохода двух молодых людей, братьев, явно только что вернувшихся из чужих стран. Платье на них было новое и скроенное по последней заграничной моде: внизу короткие широкие брюки, яркие чулки и желтые кожаные туфли, а сверху – толстые вязаные свитера с иностранными буквами, вышитыми на груди. В руках они держали новенькие кожаные портфели. Оба громко смеялись и свободно общались на иностранном языке, а у одного в руках был заграничный струнный инструмент. Он то и дело принимался бренчать на нем, и иногда они оба запевали какую-нибудь заграничную песню, и тогда пассажиры удивленно оборачивались на странный шум. Юань прекрасно понимал, о чем они говорят, но не подавал виду, что понимает, потому что был слишком изможден и сокрушен. Когда поезд остановился, один из братьев сказал другому:

– Чем раньше откроем фабрики, тем быстрее эти несчастные твари начнут работать на нас!

В другой раз он услышал, как второй брат накинулся на прислужника и ругал его на чем свет стоит за грязную тряпку для протирки чайных пиал, и оба брата то и дело бросали негодующие взгляды на купца, сидевшего рядом с Юанем, который без конца кашлял и сплевывал прямо на пол.

Негодование братьев было хорошо понятно Юаню, ведь он и сам недавно испытывал те же чувства. Но сейчас он глядел на толстяка – тот все кашлял, кашлял и харкал на пол, – и ему было все равно. Да, он по-прежнему все видел, однако не испытывал ни стыда, ни горечи, – только смирение. Пусть сам он не волен поступать как хочется, остальные имеют на это полное право, так он теперь думал. Засаленная тряпка прислужника больше не вызывала в Юане желания возмутиться, как и грязные лотки торговцев на станциях. Внутри у него все онемело, и он сам не знал почему, просто ему стало казаться, что изменить такое количество людей все равно нельзя. При этом Юань понимал, что не сможет жить, как Шэн, одними развлечениями, или как Мэн, забыв ради правого дела о сыновнем долге. Каждый из них был по-своему беспечен, и ему тоже хотелось так: не видеть и не слышать вокруг себя ничего неприятного, не связывать себя никакими досадными условностями. Однако он был устроен иначе, и отец оставался для него отцом. Юань не мог пренебречь долгом, который все же был частью его прошлого, а значит, частью его самого. Поэтому он сидел и терпеливо ждал, когда поезд наконец прибудет к месту назначения.

И вот поезд остановился в городке неподалеку от дедова глинобитного дома. Юань сошел и быстро зашагал через город в направлении деревни; хоть он ни разу не останавливался поглядеть по сторонам, все же от его внимания не ускользнуло, что этот город недавно разорили разбойники. Люди были напуганы и молчаливы, тут и там попадались сгоревшие дома – хозяева только сейчас осмелились вернуться к ним и горестно осматривали пепелища. Юань прошагал по главной улице, даже не взглянув на выжженный большой дом его семьи, вышел через другие ворота и направился через поля прямиком к деревушке, где стоял глинобитный дом.

Вновь он пригнул голову, чтобы войти в среднюю комнату, на беленых стенах которой все еще были начертаны его юношеские стихи. Но Юань не помедлил и не стал их читать; на его оклик вышли двое – дряхлый и беззубый старик-арендатор, недавно овдовевший и сам одной ногой стоявший в могиле, и верный человек с заячьей губой. Увидев Юаня, они подняли крик, старый слуга тотчас схватил Юаня за руку, не тратя время на поклоны, какими полагалось встречать молодого господина, и в спешке повел его в дальнюю комнату, где раньше спал Юань, а теперь лежал Тигр.

Он лежал неподвижно, вытянувшись во весь рост, но был еще жив, ибо глаза его были открыты и он что-то без конца бормотал себе под нос. Увидев Юаня, он не выказал никакого удивления. Вместо этого он жалобно, точно дитя, поднял руки, и сказал:

– Взгляни-как на мои пальцы!

Юань посмотрел на его сухие изувеченные пальцы и в ужасе закричал:

– Ах, бедный отец!

Тогда старик, казалось, впервые почувствовал боль: мутные слезы выступили на его глазах, и он всхлипнул:

– Они меня мучали!

Юань принялся утешать его и, осторожно гладя распухшие большие пальцы, все приговаривал:

– Да, знаю… Вижу… Вижу…

И он молча заплакал, и они стали плакать вместе, отец и сын.

Но что оставалось Юаню кроме этого плача? Он видел, что Тигр уже на пороге смерти. Пугающая бледная желтизна разлилась по его лицу, и даже от плача дыхание у него сбивалось. Увидев это, Юань испугался, проглотил слезы и стал упрашивать старика успокоиться. Но Тигр вспомнил о другом своем горе и воскликнул:

– Они забрали мой славный меч!..

Тут его губы вновь задрожали, и он хотел было по старой привычке закрыть их рукой, но любые движения причиняли ему боль, и он не стал поднимать руки, а просто посмотрел на сына.

Никогда в жизни Юань не чувствовал такой нежности к родному отцу. Он забыл обо всех обидах, и теперь ему казалось, что отец всегда был таким же по-детски беззащитным, как сейчас. Он снова и снова успокаивал его, приговаривая:

– Ничего, ничего… Я верну твоей меч, отец… Пошлю им серебра и выкуплю его…

Юань понимал, что не сможет это сделать, но у него были большие сомнения, что старик доживет до завтра и вспомнит о своем мече, поэтому он готов был пообещать что угодно, лишь бы его успокоить.

Наконец старик успокоился и заснул, но что же делать теперь? Юань сидел подле отца, и верный слуга принес ему немного еды, входя и выходя на цыпочках, чтобы не потревожить чуткого болезненного сна своего господина. Юань сидел молча и стерег сон отца, а через некоторое время опустил голову на стол и тоже ненадолго заснул.

С наступлением ночи Юань очнулся; все кости так ныли, что ему пришлось встать. Он вышел в соседнюю комнату, где сидел старый слуга с заячьей губой, и тот со слезами принялся рассказывать ему историю, которую Юань уже слышал.

В конце старик добавил:

– Нам нужно как-то уйти из этого дома, потому что крестьяне в округе полны злобы; они знают, как беспомощен мой старый господин, и наверняка уже напали бы на нас, юный генерал, если бы вы не приехали. Вы молоды и сильны, и пока что они остерегаются нападать…

Тут, с сомнением оглядев Юаня, вставил свое слово старый арендатор:

– Только вам бы сменить платье на другое, не заграничное, молодой господин, а то крестьяне нынче терпеть не могут новую молодежь. Несмотря на все их обещания, дожди идут и скоро везде будет вода, и коли местные увидят вас в таких же заграничных одеждах, как у остальных…

Он умолк, вышел и принес свой лучший халат из синей бумажной материи, на котором было всего пару заплат, и запричитал:

– Вы уж наденьте этот халат, молодой господин, и башмаки я вам тоже дам. Тогда, коли вас увидят…

Юань послушно переоделся, надеясь, что так в самом деле будет безопаснее, ибо он знал, что искалеченного Тигра нельзя переносить, и он должен умереть там, где пал, хотя вслух так не говорил, понимая, что старый верный слуга не вынесет слова «смерть».

Два дня Юань не отходил от отца и ждал, а старый Тигр все не умирал. Юань гадал, приедет ли мачеха. Может, и нет, ей ведь теперь нужно заботиться о любимом внуке.

И все-таки она приехала. В конце второго дня Юань сидел подле отца, который теперь почти все время спал, когда его не заставляли есть или двигаться. Бледное его лицо стало темнее; комнату наполняло исходившее от его умирающей плоти едва ощутимое зловоние. На улице была ранняя весна, но Юань ни разу не выходил из дома подышать воздухом, взглянуть на небо или землю. Он помнил, что сказал старый жилец о крестьянах, полных злобы и ненависти, и решил ради Тигра не подливать масла в огонь, чтобы тот мог спокойно умереть в этом старом доме.

Так он сидел, размышляя о многом, а больше всего о том, какая странная у него жизнь, какая путаная и непонятная, и не осталось в ней больше ни единой надежды или опоры. Старшему поколению в молодости не приходилось так терзаться, жизнь их была проста и понятна. Деньги, войны, развлечения – этим простым вещам можно было с чистой совестью посвятить себя целиком. Иные посвящали себя богам, как его старая тетушка или как та семья старого учителя за морем. Всюду старики были одинаковы и ничего не понимали, подобно малым детям. Но как же нелегко приходилось нынешней молодежи, его сверстникам, как мало для них значили боги и устремления прошлого! Юань вспомнил девушку Мэри и стал гадать, как ей сейчас живется. Возможно, она тоже мечется, не видя перед собой никакой великой цели… Из всех его знакомых одна только Мэй Лин ясно знала, к чему стремится и что хочет делать. Если бы он мог жениться на ней…

Тут его пустые размышления прервал женский голос, и это был голос его мачехи. Приехала все же! Юань быстро поднялся и, воодушевленный звуком ее голоса, вышел ее встречать. Оказалось, он куда сильнее надеялся на ее приезд, чем думал. Вот же она… А рядом, подле нее – Мэй Лин!

Юань и не чаял, что она может приехать. Он был так ошарашен, что, глядя на Мэй Лин, смог лишь с запинкой проговорить:

– Я думал… Погодите, а кто с ребенком?

Мэй Лин ответила по своему обыкновению спокойно и уверенно:

– Я сказала Ай Лан, что пора ей наконец самой позаботиться о сыне, и судьба распорядилась так, что она как раз поссорилась со своим мужем из-за какой-то женщины, на которую тот якобы заглядывался, поэтому она сама изъявила желание пожить у нас несколько дней. Где твой отец?

– Идемте сразу к нему, – сказала госпожа. – Юань, я привезла с собой Мэй Лин, потому что она учится на врача и, возможно, сумеет понять, в каком он состоянии.

Юань, не мешкая, повел их в комнату Тигра, и они втроем обступили его кровать.

То ли его разбудили разговоры, то ли женские голоса, к которым он не привык, но старый Тигр на миг вышел из забытья. Увидев, что его тяжелые веки приоткрылись, госпожа мягко обратилась к нему:

– Господин, помнишь ли ты меня?

– Да, помню, – ответил Тигр и вновь погрузился в сон, так что им не удалось понять, правду он говорит или нет.

Вскоре он опять приоткрыл глаза и, уставившись на Мэй Лин, сонно произнес:

– Дочь моя…

Юань хотел было поправить его и сказать, кто она, но Мэй Лин его остановила:

– Пусть думает, что я его дочь. Он скоро испустит дух. Не тревожь его…

И когда старик снова ошибся, Юань промолчал, потому что ему было приятно слышать, как отец называет Мэй Лин этим словом, пусть тот сам не знал, что говорит.

Так они втроем замерли в ожидании у ложа Тигра, а тот с каждой минутой все глубже погружался в сон.

Ночью Юань посовещался с госпожой и Мэй Лин, и вместе они решили, как следует поступить дальше. Мэй Лин угрюмо произнесла:

– Если мои оценки верны, он не доживет до утра. Чудо, что он продержался эти три дня. У него крепкое сердце, но и такому сердцу не выдержать столько горя. К тому же яд от его израненных рук уже попал в кровь, и его лихорадит. Я это заметила, когда промывала и перевязывала раны.

Да, пока Тигр спал своим полумертвым сном, Мэй Лин не теряла времени и умело промыла и умастила истерзанную плоть старика, облегчив его боль. Юань стоял рядом и смиренно наблюдал, гадая, неужели это ласковое и нежное создание – та же свирепая женщина, что кричала ему о ненависти. По старому глинобитному дому она передвигалась так уверенно, словно прожила здесь всю жизнь, и среди нехитрого домашнего скарба нашла все необходимое для процедур. Юань и не представлял, что можно так использовать самые простые вещи: солому она увязала в тюфяк и подложила под старика, чтобы ему было удобнее лежать на досках, а кирпич, найденный на берегу маленького высохшего пруда, нагрела в печи и прижала к его ледяным ногам. Затем, приготовив жидкую пшенную кашицу, Мэй Лин покормила больного, и тот, хотя и не мог говорить, все-таки уже не стонал так громко, как прежде. Юань мысленно ругал себя, что сам не удосужился все это сделать, но тут же смиренно признавал, что это выше его сил. Тонкие сильные руки Мэй Лин порхали вокруг большого и дряхлого тела его отца так легко и незаметно, словно вовсе ничего не делали, однако больному становилось легче.

Теперь, когда Мэй Лин говорила, Юань молчал, доверяя каждому ее слову, и они вместе придумали, что делать дальше. Госпожа внимательно выслушала старого верного слугу с заячьей губой, когда тот в очередной раз сказал, что нужно уходить сразу после того, как со смертью будет покончено, ибо вокруг них сгущается зло. А старый жилец, понизив голос до шепота, произнес:

– Это правда, сегодня я ходил по деревне и слушал, о чем говорит народ… Все шепчутся, что вернулся молодой господин и хочет вернуть себе земли. Вам лучше поскорей уехать и вернуться, когда смутные времена минуют. Мы с Заячьей Губой останемся и будем делать вид, что мы с ними заодно, но на самом деле мы за вас, молодой господин. Негоже нарушать земельные законы. Боги не простят, если мы станем творить такое беззаконие – уж богам земли хорошо известно, кто тут настоящий хозяин…

Так они все придумали, и старый жилец отправился в город, купил простой гроб и ночью, пока народ спал, снес его в глинобитный дом. Когда верный человек с заячьей губой увидел его – самый простой гроб, в каких хоронили простолюдинов, – он поплакал немного, что его господин должен лежать в таком гробу, схватил Юаня за руку и взмолился:

– Пообещайте, что однажды вернетесь сюда, выкопаете его кости и похороните в самом лучшем гробу с двойными стенками – ведь он был самый храбрый человек из всех, кого я знал, и никогда меня не обижал!

Юань пообещал, хотя и тут не был уверен, что получится это устроить. Разве можно сейчас сказать, что будет завтра? По нынешним временам уверенности не могло быть ни в чем. Надеяться не приходилось даже на землю, в которую должен был вот-вот лечь Тигр.

В этот миг они услышали крик – кричал Тигр, – и Юань кинулся в его комнату, а следом за ним Мэй Лин. Старик взглянул на них широко открытыми, осмысленными глазами и отчетливо произнес:

– Где мой меч?!

Но ответа он не дождался. Прежде чем Юань успел повторить свое обещание, Тигр закрыл глаза, уснул и больше не промолвил ни слова.

Ночью Юань поднялся со стула, на котором сидел и караулил отца, ощутив странную тревогу. Он сразу подошел к Тигру и положил ладонь ему на горло, как привык делать время от времени. Тигр по-прежнему дышал, неглубоко и слабо. В самом деле, у старика было крепкое сердце. Жизненные силы его покинули, но сердце продолжало биться, и оно могло биться еще много часов.

Юаню было так беспокойно, что он решил выйти ненадолго на улицу – все-таки он три дня просидел в четырех стенах глинобитного дома. Надо выйти во двор, посидеть на току и подышать немного чистым прохладным воздухом, рассудил он.

Несмотря на все мучившие его опасения, воздух показался ему чудесным. Он окинул взглядом поля. Ближние участки принадлежали ему по праву, и дом после смерти отца тоже должен отойти ему – это было оговорено еще много лет тому назад, когда умер дед. Тут Юань вспомнил слова старого арендатора о рассвирепевших крестьянах, живших на этой земле, и еще он вспомнил, что даже в те несколько дней, что он здесь прожил, они были настроены к нему враждебно и считали его чужаком, пусть тогда это и не ощущалось столь остро. Да, времена пошли такие, что ни в чем нет уверенности. Юаню стало страшно. Кто в эти новые времена мог сказать наверняка, что у него есть? У него так точно ничего нет за душой, кроме собственных рук, головы и любящего сердца – но и та, кого он любит, ему не принадлежит.

Пока он предавался таким думам, сзади его окликнул тихий женский голос. Юань обернулся и увидел на пороге дома Мэй Лин. Он быстро подошел к ней, и она спросила:

– Ему не хуже?

– Пульс на шее слабеет с каждым часом. С ужасом жду рассвета, – ответил Юань.

– Тогда я не лягу спать. Будем ждать вместе.

Когда Юань услышал эти слова, сердце его на миг забилось вдвое быстрее; слово «вместе» никогда еще не вызывало в нем таких чувств. Но ответить было нечего. Вместо ответа Юань прислонился к глинобитной стене, а Мэй Лин так и стояла на пороге. Они оба с тревогой посмотрели на залитые лунным светом поля. Была почти середина месяца, и луна в небе казалась очень яркой и круглой. Пока они смотрели на землю и небо, повисшая между ними тишина становилась все тягостнее. Наконец Юань не выдержал, сердце его так горело и тянулось к этой девушке, что он должен был сказать ей хоть что-то, пусть самые обыденные слова, услышать собственный голос и ее ответ, иначе он боялся совершить глупость – протянуть руку и дотронуться до той, что его ненавидела. Поэтому он, запинаясь, выговорил:

– Я рад, что ты пришла… Ты так помогаешь отцу.

На это она спокойно ответила:

– Я рада помочь. К тому же я хотела приехать.

Сказав так, она вновь погрузилась в долгое молчание.

И опять Юань обратился к ней первым, стараясь говорить вполголоса, потому что вокруг стояла тишина:

– Как думаешь… страшно ли жить в таком одиноком месте? Ты испугалась бы? Я раньше думал, что здесь очень хорошо… В детстве, то есть… А теперь вот не знаю…

Мэй Лин окинула взглядом сияющие поля, серебристые соломенные крыши деревушки и задумчиво ответила:

– Мне кажется, я могу жить где угодно, но таким людям, как мы, лучше жить в новой столице. Я все думаю о ней. Хочу там побывать. Хочу там работать… открыть больницу, может быть… Добавить свою жизнь к ее новой жизни. Это хорошее место для нас… Для новой молодежи…

Она помедлила, запутавшись в своих мыслях, а потом вдруг тихо засмеялась. Юань, услышав ее смех, посмотрел на нее, их взгляды встретились, и в тот миг они забыли об умирающем старике, о земле, на которую больше нельзя было надеяться, забыли обо всем – лишь этот взгляд имел значение. И Юань прошептал, все еще неотрывно глядя в глаза Мэй Лин:

– Ты сказала, что ненавидишь меня!

Она ответила, затаив дыхание:

– Я действительно тебя ненавидела, Юань… Но только тогда, в тот миг…

Ее рот чуть приоткрылся, пока она смотрела на Юаня, и они все глубже заглядывали друг другу в глаза. Юань не мог оторваться от ее глаз, пока не заметил случайно кончик ее языка, которым она коснулась губ, и тогда его взгляд опустился на ее губы. Внезапно он ощутил жжение в собственных губах. Однажды их уже целовала женщина, и тогда ему стало нехорошо… Но эти губы так его манили! Неожиданно он со всей ясностью осознал, что никогда и ничего не хотел так сильно, как этого поцелуя. Только одна мысль билась у него в голове, только одно желание. И тогда Юань быстро склонился к Мэй Лин и прижался губами к ее губам.

Она стояла прямо и спокойно, не сопротивляясь, давая ему попробовать свои губы. Эта плоть казалась ему не чужеродной, а своей, родной… Наконец Юань отпрянул и взглянул на Мэй Лин. Она тоже посмотрела на него, улыбаясь, и даже в лунном свете он увидел, что щеки у нее порозовели, а глаза сияют.

Тогда она сказала, стараясь подавить в голосе волнение:

– Ты выглядишь иначе. Непривычно видеть тебя в длинном халате.

Минуту он не находил ответа, удивляясь, как она может спокойно говорить после такого прикосновения, как может быть настолько невозмутима – Мэй Лин по-прежнему стояла, сцепив руки за спиной. Наконец он выдавил:

– Тебе не нравится? Я похож на крестьянина…

– Нравится, – просто ответила она и, помедлив, добавила: – Тебе идет… Смотрится естественней, чем заграничное платье.

– Если хочешь, – с жаром отозвался Юань, – я всегда буду носить только халаты!

Она покачала головой и, вновь улыбнувшись, сказала:

– Не надо… Лучше то одно, то другое, согласно случаю… Незачем всегда быть одинаковым…

И вновь они молча посмотрели друг другу в глаза. О смерти они начисто забыли; смерти для них больше не существовало. Но надо же что-то сказать, думал Юань, иначе как еще вынести этот открытый, выразительный взгляд?

– То… то, что я сейчас сделал… Это заграничный обычай… Если тебе не понравилось…

Юань готов был молить ее о прощении, если поцелуй ей не понравился, а потом он вдруг задался вопросом, поняла ли она, что означал его поцелуй. Но ему не удалось вымолвить ни слова, и он молчал, по-прежнему глядя на Мэй Лин.

Тогда она тихо произнесла:

– Не все заграничное плохо!

И вдруг низко склонила голову, благопристойно потупив очи долу, будто скромница из прошлого. Юань увидел, что ресницы ее дрогнули, и испугался, что сейчас она отвернется и уйдет, вновь бросив его одного.

Нет, Мэй Лин не ушла. Она храбро расправила плечи, вскинула голову и вновь прямо, открыто и с улыбкой посмотрела ему в глаза.

Тогда сердце Юаня стало шириться и расти в груди, и росло до тех пор, пока не заполнило все тело. Он рассмеялся в ночную тьму. Чего же он раньше так боялся?

– Нам двоим… – сказал он, – …вместе нам ничего не страшно!

Content

Перл Бак
Дом разделенный

I

II

III

IV