Колин Джонс

Падение Робеспьера: 24 часа в Париже времен Великой французской революции

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Владислав Федюшин

Научный редактор: Дарья Зайцева, канд. ист. наук

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Художественное оформление и макет: Андрей Бондаренко

Корректоры: Зоя Скобелкина, Елена Рудницкая

Верстка: Максим Поташкин

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Colin Jones, 2021

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Посвящается Джо

Речь шла не о принципах,

а об уничтожении.

МАРК-АНТУАН БОДО,

О СВЕРЖЕНИИ РОБЕСПЬЕРА

Благодарности

Это книга о Париже, и в ходе работы над ней неиссякаемыми источниками вдохновения для меня были труды двух несравненных и абсолютно непохожих друг на друга специалистов по XVIII веку, знатоков истории этого города и населявших его людей: Даниэля Роша и покойного Ричарда Кобба, которым я хотел бы отдать здесь дань уважения. Также я получил безмерное наслаждение от того, что в период исследования и написания книги у меня под рукой были «Картины Парижа» (Tableau de Paris) и «Новые картины Парижа» (Le Nouveau Paris) Луи-Себастьяна Мерсье – а в голове «Сердце бури» (A Place of Greater Safety) Хилари Мантел.

Первоначально я решил рассказать историю 9 термидора в «стиле Мерсье», который я описал во введении, – дотошно, подробно и с учетом времени, пространства и последовательности – просто из любопытства и исследовательского задора. Как историки, мы всегда пишем в рамках ограничений, накладываемых нашими источниками, но я чувствовал, что было бы интересно вывести работу на новый уровень сложности, бросить самому себе вызов. Меня привлекали работы не столько других историков, сколько писателей-экспериментаторов, таких как Жорж Перек, чей роман 1969 года «Исчезание» (La Disparition) написан без использования буквы «е», и Раймон Кено, в чьей книге «Упражнения в стиле» (Exercices de style) 1947 года рассказывается об обыденном происшествии в парижском автобусе с 99 разных точек зрения и с использованием 99 разных стилей повествования. Эти двое авторов принадлежали к традиции «письма с ограничениями», которой прославилось сообщество УЛИПО. Чему я научился сам по себе – благодаря менее амбициозной, но все же поставленной задаче: условием было привязать главы к часам и утрамбовать все повествование в пределы одного дня, – так это тому, что подобные упражнения развивают и стимулируют воображение на удивление полезными и подходящими способами. В моем случае такого рода практика дала новый импульс моему пониманию важности места, времени, тайминга и ритма повествования – которые, как оказалось, лежат в основе ключевых тезисов этой книги. Я надеюсь, что результатом этого станет не просто стилистическое упражнение, а усовершенствование пути к пониманию ключевого исторического события.

Идея книги родилась из бесед с моим замечательным агентом, покойной Фелисити Брайан, чья смерть настигла меня, когда работа над рукописью была близка к завершению. Мне посчастливилось подпитываться ее бесподобной жизненной силой, энергией и бодрящим энтузиазмом на протяжении почти 30 лет. Я благодарю Кэтрин Кларк из Felicity Bryan Agency за ее помощь на завершающих этапах работы над книгой. Лусиана О’Флаэрти и ее команда из издательства OUP терпеливо помогали мне во всем.

За годы, потраченные на исследования и написание книги, я очень многое почерпнул у своих многочисленных друзей, терпеливо слушавших мои тематические выступления на конференциях, семинарах, в ходе разговоров за чашкой кофе или за иными напитками, а также за обеденными столами – и выражавших интерес, подкидывавших критические замечания и оказывавших моральную поддержку. Я не могу упомянуть их всех, но я надеюсь, что они узнают в этих строчках себя и что они почувствуют всю глубину моей благодарности. Отдельно я хотел бы назвать и поблагодарить тех, кто оказал разного рода неоценимую помощь мне и моему проекту: Стивена Клея, Лорана Кувелье, Венсана Дени, Роберта Дарнтона, Ариану Фихтл, Метте Хардер, Мартина Лайонса (давным-давно!), Джонатана Сакса, Стива Сойера, Пьера Серна, Анн Симонен и Чарльза Уолтона. Среди читателей первого варианта моей рукописи были Дэвид Белл, Алекс Фэйрфакс-Чолмли, Дэвид Джордан, Саймон Макдональд и Майкл Соненшер – мне исключительно повезло оказаться в самой лучшей компании из возможных. Salut et fraternité – за их время, их любезность и их дружбу. Саймон также оказывал мне неоценимую поддержку, и благодаря его посредничеству я смог ознакомиться с большим количеством архивных находок. Подчеркну, что все оставшиеся ошибки – это исключительно моя «заслуга». Я также благодарю Натали Смит за исследовательскую и библиографическую помощь и Майлза Ирвинга, нарисовавшего карты. Доминик Люссье блестящим образом справился с составлением указателя.

Мне в высшей степени повезло, что я получил стипендию для крупных исследований от фонда Leverhulme, и я принимаю ее с огромной благодарностью. Щедрость, которую демонстрирует Фонд при финансировании того, что он считает ценными и передовыми исследованиями, делает эту организацию настоящей жемчужиной британского научного сообщества. Мне удалось поработать над проектом в нескольких научных учреждениях, где я выступал с докладами по теме моей книги. К ним относятся Университет Ричмонда, штат Вирджиния, где я занимал должность приглашенного профессора по программе Фримена (2013 г.); Национальный гуманитарный центр, Северная Каролина (2014 г.), где я был стипендиатом фонда Карла и Лили Пфорцхаймер; и Чикагский университет, где с 2018 года я состою в должности приглашенного профессора. Я также выражаю благодарность сотрудникам кафедры «Современная Франция» в моем университете за их интерес и поддержку. Я курировал данное направление, будучи стипендиатом при Институте передовых исследований в Париже в 2020–2021 годах, – удовольствие, которое не смог испортить даже COVID-19 (несмотря на все его старания). Я также хотел бы, как всегда, поблагодарить моих коллег по Исторической школе Лондонского университета королевы Марии, особенно Джулиана Джексона, Мири Рубин и Квентина Скиннера, за их неоценимую дружбу и поддержку.

У меня нет возможности перечислить все те места, где я выступал как докладчик и спикер, но я хотел бы упомянуть те случаи, когда мне была оказана честь быть приглашенным прочесть пленарные лекции; это очень поспособствовало кристаллизации моих идей. К такого рода выступлениям относятся: лекция на историческом факультете Оксфордского университета, 2011 г.; лекция памяти Дугласа Саутхолла Фримена в Ричмондском университете, 2013 г.; пленарная лекция Общества социальной истории, 2014 г.; и лекция на Бестермановских чтениях, организованных Фондом Вольтера, 2015 г.

Книга готовилась на протяжении многих лет, и за это время был опубликован ряд работ, темы которых так или иначе пересекаются с заявленной, – в частности, ‘The Overthrow of Maximilien Robespierre and the “Indifference” of the People’, American Historical Review, 119 (2014), pp. 688–713; ‘9 Thermidor, Cinderella of French Revolutionary Journées’, French Historical Studies, 38 (2015), pp. 9–31; ‘Robespierre’s Fall’, History Today, 65 (August 2015), pp. 39–44; ‘Robespierre, the Duke of York and Pisistratus during the French Revolutionary Terror’, Historical Journal, 61 (2018), pp. 643–72 (при участии Саймона Макдональда); и ‘La vie parisienne des Conventionnels en 1793’, в P. Bastien & S. Macdonald, eds., Paris et ses peuples. Presses de l’Université de Quebec à Montréal (2019), pp. 75–88.

Наконец, важно то, что, вынашивая идеи для этой книги, я проводил время в компании моей жены, Жозефины МакДонах, которой, с любовью, я и посвящаю этот труд.

Предварительное примечание и сокращения

День падения Робеспьера – 27 июля 1794 года – широко известен как 9 термидора II года по революционному календарю. Однако в целом я использовал знакомую григорианскую систему датировки, за исключением случаев, когда определенные события или законы традиционно упоминаются в терминах революционного календаря (например, Закон 14 фримера). Все даты в новом календаре относятся ко II году (1793–1794), если не указано иное.

Все события дневных и ночных часов либо воспроизведены непосредственно на основании данных из источников, либо представляют собой оценочную реконструкцию, основанную на обширной существующей документации. Все диалоги взяты прямо из первоисточников: ни один не выдуман, редактирование – минимально.

В примечаниях я указал места в границах Парижа со ссылкой на 48 «революционных секций», учрежденных в 1790 году. См. карту 2 и легенду. В разделе сносок в конце книги я указал современный округ.

Многие главные улицы и общественные здания были официально переименованы в ходе реализации политики революционного террора. В именах святых часто опускался их церковный статус: например, улицу Сент-Оноре иногда называли улицей Оноре, предместье Сент-Антуан – предместьем Антуан. Однако многие из этих официальных переименований не получили широкого распространения среди парижан и не укоренились в языке. Следовательно, я использовал новые революционные названия только там, где они получили широкое распространение: таким образом, старую (и современную) площадь Отель-де-Виль обычно именовали площадью Коммуны, тогда как площадь Каррузель за пределами дворца Тюильри редко называли ее новым официальным названием – площадь Соединения. Я всегда старался выбирать наиболее уместное и наименее вводящее в заблуждение название.

Повсеместно используются следующие сокращения:

Гр. – гражданин

КОС – Комитет общественного спасения (Comité de salut public)

КОБ – Комитет общей безопасности (Comité de sûreté générale)

НГ – Национальная гвардия (Garde nationale)

Введение

Падение Робеспьера крупным планом

Когда смотришь на вещь с близкого расстояния, она может оказаться вовсе не такой, какой виделась издалека. …Революционные кризисы состоят из ничтожно малых явлений, которые и складываются в саму суть, составляют существенную основу всех событий. Если смотреть на них в совокупности, многое покажется поразительным. Почти все эти события мало того что были непредвиденными, так еще и относятся к категории вещей, в которые не способен поверить ни один разумный человек.

Французская революция, как заявил в конце XVIII века Луи-Себастьян Мерсье, писатель, журналист, политик и непревзойденный знаток своего родного Парижа, была «всецело связана с оптикой». Только подойдя «вплотную» и углубившись в «бесконечно мелкие» детали революционного процесса, можно было в должной мере понять часто невероятный и неизменно непредсказуемый ход великих революционных событий. Возникает ощущение, что время в 1789 году вдруг резко ускорилось[1]. Товарищ Мерсье по политической деятельности, Буасси д’Англа, выразил удивление тем, что с высоты 1795 года казалось, будто французы и француженки за те шесть лет прожили шесть столетий. Парижане стали остро чувствовать течение времени. У них больше не было колоколов, возвещавших о наступлении нового часа (после национализации церковной собственности и закрытия большинства церквей), но теперь в их карманах были часы, а также кошельки, носовые платки и табакерки. Они вежливо извинялись, если опаздывали куда-то по причине того, что забывали свои часы дома[2].

Никогда парижане не были столь бдительны относительно всего, что касается времени, как в дни народных выступлений в столице (так называемые journées), когда время, казалось, мчалось особенно неудержимо. Journées (в переводе с французского буквально – «день», «дневное время». – Прим. пер.) сопровождали политическую жизнь на протяжении десятилетия: с 14 июля 1789 года, даты, которая обычно считается началом революции, до 18 брюмера / 9 ноября 1799 года, когда приход Наполеона, согласно распространенному мнению, положил ей конец. Казалось, что они следовали своим собственным правилам и процедурам в стремительном темпе, который мог вывести из строя и полностью изменить общий ход событий таким образом, что, как выразился Мерсье, «ни один разумный человек не поверил бы, что это возможно». Чтобы понять логику и механику любого отдельно взятого парижского journée и проследить за всеми его перипетиями, Мерсье посоветовал взять микроскоп и рассмотреть события как можно ближе. Он задавался вопросом, как во время этих революционных journées, когда каждый момент, казалось, имел значение и был наполнен смыслом:

Можно писать историю эпохи, если вы теряете след последовательного повествования (enchaînement) каждого дня?[3] Ибо то или иное событие случилось настолько неожиданно, что кажется, что оно и не произошло вовсе, а было сотворено из ничего…

Такое впечатление, что каждый участник был частью невидимой, состоявшей из случайных звеньев цепи, тянущейся неизвестно куда. Предметом этой книги является один из тех наполненных событиями дней, что так очаровали Мерсье: 27 июля 1794 года, или 9 термидора II года по системе французского революционного календаря, введенного в 1793 году[4]. Сам Мерсье не оставил подробного отчета о происходившем, поскольку в тот момент он был политическим заключенным в тюрьме, расположенной в здании бывшего монастыря английских бенедиктинцев, на улице Сен-Жак на Левом берегу, и опасался за свою жизнь. Однако это не мешало ему наблюдать, размышлять и ощущать себя частью событий во всей их цветущей сложности. В этот день пал Максимилиан Робеспьер, один из самых харизматичных и выдающихся политиков революции, и это ознаменовало начало конца того типа правления посредством террора, в котором он играл ключевую роль годом ранее. Это день, исход которого историки неизменно рассматривают как своего рода парламентский переворот, совершенный противниками Робеспьера среди политических элит. Я надеюсь продемонстрировать, что его исход не только был предопределен махинациями политиков, но стал результатом глобального процесса коллективных действий жителей Парижа, которые с 1789 года играли все более значительную роль в национальной политике.

Чтобы понять, как парижане добились своего места в ряду наиболее значительных действующих лиц в те драматичные дни, нам необходимо в общих чертах понять роль города в истории революции, начиная с первого революционного journée. Как известно, 14 июля 1789 года парижане штурмом взяли Бастилию, печально известную государственную тюрьму на восточной окраине города, в здании которой также располагался оружейный склад. Они пошли на это, чтобы защитить себя от попытки короля Людовика XVI и его министров свести на нет успехи, на тот момент уже достигнутые революцией. Своими действиями в тот день парижане вынудили короля одобрить создание единого унитарного «национального собрания» и позволить установить в стране конституционную монархию, основанную на принципах, изложенных в историческом документе – «Декларации прав человека и гражданина», обнародованной 26 августа 1789 года. Конституционная монархия в конечном счете провалилась. К моменту другого ключевого дня парижских народных выступлений, 10 августа 1792 года, огромная популярность Людовика XVI, которой он обладал в 1789 году, практически сошла на нет, и государя, ранее провозглашенного «восстановителем французских свобод», принялись сравнивать с тиранами и деспотами античных времен. Начало войны против континентальной Европы в апреле 1792 года сыграло важную роль в этом повороте: неспособность короля солидаризироваться с собственными подданными даже в момент острейшего национального кризиса разрушила его политическую легитимность. Парижское восстание 10 августа вынудило короля отречься от престола. Впоследствии он предстал перед новым законодательным собранием, Национальным конвентом, избранным всеобщим голосованием мужского населения, после чего в январе 1793 года был казнен.

Конвент подчеркнул эпохальное значение свержения короля, постфактум, в октябре 1793 года, объявив, что день, когда депутаты проголосовали за республику, то есть 21 сентября 1792 года, ознаменовал начало эпохи, отсчет которой пойдет по-новому (ее провозглашение задним числом подразумевало, что ко времени введения нового календаря шел уже II год эры равенства). Новый календарь, основанный на десятичной системе, которую французские ученые сочли наиболее естественной для человеческого разума, делил год не на недели, а на décades, состоявшие из десяти дней. Многие из дней, отведенных в этих новых декадах под отдых, были отданы под разного рода празднования и памятные мероприятия. Деление года на двенадцать месяцев еще сохранялось, но, поскольку календарь исчислялся с 21 сентября 1792 года, каждый из них начинался примерно на третьей неделе старых календарных месяцев. Была введена новая терминология, заменившая прежнюю мешанину из римских богов, императоров и христианских святых системой имен, вызывающих ассоциации с состояниями природы и аграрной экономикой. В новых названиях месяцев отражался и климат (по крайней мере в умеренных зонах Северного полушария). Термидор был жарким месяцем (от греческого thermon – «летняя жара»); ему предшествовали мессидор (июнь-июль), месяц урожая (messis – «урожай на латыни», май-июнь); прериаль – месяц лугов (prairie, «луг» по-французски, апрель-май) и флореаль – месяц цветов (flos, «цветок» на латыни, март-апрель). Точно так же каждый день, прежде посвященный какому-либо святому, был удостоен своего имени, уходящего корнями в разные природные феномены. Например, дата 9 термидора стала Днем шелковицы.

События 10 августа, ставшие причиной этих изменений в обозначении дат, подтвердили, что жители Парижа являются полноправными участниками политических событий в новой республике. Социальные группы, до сих пор находившиеся вне общественной жизни или на ее периферии, теперь были признаны всеми в качестве ключевых элементов в рамках «народного движения», которое проявляло себя не только в вооруженных выступлениях, но и в политической и идеологической деятельности в условиях расширившегося демократического поля, включающего теперь газеты и брошюры, митинги и демонстрации, политические ассоциации и клубы, а также местные комитеты и собрания внутри 48 секций, на которые с 1790 года был разделен Париж[5]. В авангарде народного движения была группа, с 1791–1792 годов известная как «санкюлоты» – термин, который означал, что они были «без кюлотов», то есть предпочитали носить штаны рабочего вместо укороченных брюк, которые до 1789 года были общепринятым признаком принадлежности к аристократии. На II году революции санкюлоты стали самой заметной политической группой, выдвигали из своих рядов наиболее деятельных участников народного движения и оказывали сильное влияние на общественное мнение.

В рамках этого инклюзивного демократического поля народное движение Парижа стремилось представлять весь народ Франции[6]. Однако эти претензии были поставлены под вопрос летом и осенью 1793 года, когда большая часть остальной страны выступила с решительным протестом против того, что они посчитали необоснованным вмешательством парижан в политический процесс. В течение еще двух journées – 31 мая и 2 июня 1793 года – парижское народное движение объединилось с радикальными депутатами Конвента, известными как монтаньяры, чтобы исключить из собрания более двух десятков умеренных депутатов, или «жирондистов». Парижане оправдали этот удар по избранным всей страной делегатам, сославшись на бедственное положение вооруженных сил зарождающейся республики, и обвинили жирондистов в препятствовании национально-оборонительной войне. Даже когда союзные армии держав антифранцузской коалиции двинулись вглубь территории Франции, провинциальные протесты против journées создали опасные условия для вызревания гражданской войны, в результате чего «федералистский мятеж» затронул многие районы страны, особенно в таких крупных городах, как Лион, Марсель и Тулон, а также в их окрестностях[7]. Ситуацию с порядком внутри страны еще больше усугубили события на западе Франции в департаменте Вандея и вокруг него, где вспыхнувшие волнения приобрели характер роялистского восстания. Со всеми этими угрозами своему существованию – разложением армии, восстанием федералистов и крестьянским бунтом на западе Франции – Конвент справился посредством введения чрезвычайного положения, которое повлекло за собой приостановку действия обычных конституционных механизмов, включая большинство индивидуальных свобод, закрепленных в «Декларации прав человека». В частности, депутаты создали Комитет общественного спасения, в который должны были входить двенадцать из них, ставшие ядром того, что считалось «революционным правительством» (в данном контексте слово «революционный» означало, что государство формально не действовало в рамках конституции: радикальная конституция, принятая в 1793 году, так никогда и не была реализована на практике)[8]. Комитет был наделен чрезвычайными, едва ли не диктаторскими полномочиями для противодействия внешним и внутренним угрозам. В частности, эти меры принимали форму террора, запугивания и уголовного преследования инакомыслящих внутри страны посредством осуществления государственного насилия самыми разными способами.

Грозный железный кулак комитета время от времени облачался в бархатную перчатку. В частности, правительство поддерживало прогрессивную социальную и экономическую политику, которая могла вызвать одобрение и симпатию к делу Республики не только у парижских санкюлотов, но и у народных масс по всей стране. Это было ключевое звено стратегического союза, заключенного летом 1793 года между депутатами-монтаньярами из Конвента и санкюлотами из рядов парижского народного движения. Посредником в переговорах об этом союзе стал Максимилиан Робеспьер, с июля 1793 года – ключевой член Комитета общественного спасения[9]. Больше, чем любой другой политический деятель, Робеспьер понимал, что легитимация правления Революционного правительства посредством террора лучше всего достигается за счет декларируемой приверженности социальным реформам, которые мобилизовали нацию в целом и парижан в частности.

Идеологическое обоснование, обеспеченное Робеспьером, сыграло важную роль в захвате правительством политической и военной инициативы в течение 1793–1794 годов: был положен конец гражданской войне, а у французской армии появилось преимущество перед их европейскими противниками. Поэтому можно было бы ожидать, что Робеспьер присвоит себе львиную долю заслуг в грандиозной решающей победе, одержанной в битве при Флёрюсе 26 июня 1794 года, в результате которой удалось очистить северные границы Франции от неприятеля и открыть дорогу для наступления республиканских армий на Нидерланды. Однако ж, по причинам, которые мы рассмотрим в этой книге, на деле все происходило иначе. Отношения между различными силами и деятелями в Революционном правительстве заметно изменились. Робеспьер был на ножах со своими коллегами из Революционного правительства, частично отошел от общественной деятельности и, похоже, намеренно провоцировал в Париже недовольство тем самым правительством, в котором сам и состоял. Его товарищи какое-то время мирились с его поведением, но в конце концов их терпение лопнуло. 9 термидора оппоненты Робеспьера открыто выступили против него в Конвенте и арестовали его.

Чтобы уловить логику событий 9 термидора, нам нужно понять позицию и мотивы Робеспьера, а также тех людей в Конвенте, которые из его союзников превратились в его противников. А еще мы должны проникнуть в головы жителей Парижа – и понять, что их беспокоило в те дни. Потому что – в конечном итоге – именно действия парижан после многочисленных и внезапных потрясений, которые, по мнению Мерсье, были столь характерны для тех неспокойных journées, определили исход всего этого дня.

Хотя насущные вопросы 9 термидора по своей значимости были сопоставимы с общенациональными, они решались парижанами intra muros. Мерсье однажды пошутил, что «Париж настолько велик, что можно устроить битву на одном его конце, а на другом конце об этом ничего не узнают»[10]. Однако в день 9 термидора это было абсолютно не так: в каждой из 48 секций города можно было наблюдать народные выступления и мобилизацию. Кроме того, все события того дня нагрянули столь неожиданно и развивались столь стремительно, что у жителей окрестностей (не говоря уж об остальной Франции) не было никаких шансов вмешаться[11]. Большая часть Франции проснулась 10 термидора и обнаружила, что Робеспьер пал. Это был наиболее парижский из всех революционных journées.

Рассмотреть, как 9 термидора парижане – естественно, санкюлоты, но и многие другие – мобилизовались, чтобы действовать сообща, подразумевает необходимость не только докопаться до «бесконечно малых» подробностей, но еще и локализовать их во времени и пространстве – на часах и на карте города, так сказать. Исход всего journée зависел от решений, принятых в течение этих 24 часов множеством людей, застигнутых событиями в разных актах разворачивающейся на глазах драмы и в ключевые моменты дневной суеты. Мы можем лучше уловить течение дня, отслеживая новости и информацию, а также слухи, сплетни, эмоции, приказы и распоряжения, наблюдая за мужчинами и женщинами, лошадьми, выхватывая взглядом ружья, пики и пушки по мере того, как они перемещались по городу и вокруг него на протяжении этих 24 часов. Все горожане – начиная с самого высокопоставленного парижанина и заканчивая самым скромным из них, жители исторического центра и самой дальней периферии – стремились угадывать знаки и постигать значение тех или иных мелочей, чтобы определить наилучшее направление для своих усилий. Что им надлежит делать? И во имя кого? Мобилизоваться или нет? Сплотиться вокруг Робеспьера и Коммуны (муниципального правительства)? Или поддержать Национальный конвент? Исход дня зависел от миллиона микроскопических решений, принятых парижанами на просторах города в течение 24 часов того дня. Реконструкция столь микроскопической, многослойной и многоплановой истории Парижа и парижан, осуществленная в этой книге, стала возможной только благодаря исключительному богатству архивной документации, относящейся к этому дню; за счет этого мы имеем доступ буквально к сотням и сотням небольших отчетов, освещающих события дня с разных ракурсов[12]. Для более подробного обсуждения см. Список источников и Jones (2014): ‘The Overthrow’, pp. 696–7. Копия инструкций от Барраса доступна в W 500, d. 3. Не так уж просто найти другой день во всем XVIII веке, источники сведений о котором были бы столь же обильны и содержательны. Через несколько дней после указанных событий Баррас, депутат, на которого правительство возложило оборону города, инициировал тщательную и кропотливую проверку всего, что произошло в каждой из 48 секций 8, 9 и 10 термидора. «Соберите все детали», – поручил он властям секций:

Факт, который кажется незначительным, может развеять подозрения или привести к открытию полезной истины. Сообщите мне обо всех приказах, которые вы отдали, и обо всех, что вы получили; но прежде всего, будьте точны в датах и часах; вы еще оцените их важность[13].

Благодаря этому призыву появилось около 200 небольших отчетов, где описывались события по крайней мере части того дня с наиболее выгодных точек обзора по всему городу. Многие из этих отчетов были объединены по ключевым периодам дня в отдельные подборки, каждая из которых соответствовала четверти часа. Помимо этого капитального массива информации, полученного в результате расследования Барраса, Конвент также учредил официальную комиссию для подготовки отчета о событиях дня, и данный документ был представлен Конвенту ровно год спустя[14]. Кроме того, описания деталей того дня непременно попадали в газетные статьи и более поздние политические мемуары. И наконец, буквально сотни полицейских досье на конкретных людей, составленных в течение следующего года или около того, также содержат аналогичные краткие описания эпизодов и моментов дня 9 термидора.

Эта мозаика из тысяч фрагментов дистиллированного опыта и памятных мелочей послужила основой для драмы, которая, как представляется, стала даже больше, чем сама реальность, ставшая ее основой. Когда, по замечанию Мерсье, «события становятся одновременно ужасающими и необычайными»[15], как в тот раз, они создают ситуацию, в которой никакой «драматический вымысел не сможет соответствовать историческим фактам». 9 термидора оказался днем, когда факты выглядели если не более странными, чем любой вымысел, то уж точно не менее захватывающими и удивительными. Смещение фокуса, привычного для историков, – с тем, чтобы лучше разглядеть парижан, их город и их действия драматичным днем 9 термидора, – позволяет нам увидеть в новом и неожиданном свете не только Робеспьера, революцию, практику террора и самих парижан, но и то, как мы пишем историю эпохального события[16].

Карта 1. Центр Парижа в 1794 году

Карта 2. 48 секций Парижа

Прелюдия

Около полуночи

Апартаменты Русвиля, улица Сент-Оноре (секция Тюильри)

Пьер-Анри Русвиль снимает комнату над гостиницей на улице Сент-Оноре[17]. До недавнего времени улица была частью привлекавшего множество зевак маршрута, по которому ехали повозки (или двухколесные тележки), доставлявшие осужденных контрреволюционеров на гильотину, установленную на расположенной по соседству площади Революции. Люди и сейчас толкутся здесь в больших количествах. Это одна из самых оживленных и плотно застроенных улиц Парижа. До резиденции правительства в дворцовом комплексе Тюильри отсюда всего несколько минут ходьбы. Это отличное место, чтобы снять там апартаменты, и для политиков, и для правительственных шпионов. Русвиль относится ко второй категории: он официальный «правительственный наблюдатель» и работает на КОС, Комитет общественного спасения.

Сегодня Русвиль вносит последние штрихи в конфиденциальный отчет для своих хозяев. Его доклад, озаглавленный «Свобода, равенство, братство, неподкупность или смерть», адресован «ГР». Эти буквы обозначают «гражданских репрезентантов», избранных депутатов, «представителей народа», которые составляют КОС. Но Русвиль совершенно уверен, что его отчет попадет на глаза еще одному «ГР», а именно «гражданину Робеспьеру». Максимилиан Робеспьер, самый видный член этого комитета, – главное контактное лицо Русвиля в КОС. Его жилище на улице Сент-Оноре, 366, находится совсем недалеко от квартиры агента.

Как и у многих шпионов, у Русвиля бурное прошлое. До 1789 года он был обычным священником, однако затем, в первые годы революции, сблизился с роялистами и подрядился работать для них секретным агентом, а впоследствии радикализовался. Избранный приходским священником в Бельвиле на северо-восточной окраине Парижа, он посещал знаменитый Якобинский клуб, ведущую политическую ассоциацию Франции, и связался с группировками крайне левых, которые вели войну с христианством. Он опубликовал «дехристианизирующую» брошюру, призывающую священников вступать в браки, а потом и сам на практике осуществил то, что проповедовал, и связал себя брачными узами. Затем он работал правительственным комиссаром на Восточном фронте в Эльзасе, а также полицейским агентом Министерства внутренних дел и властей департамента Парижа, прежде чем в начале 1794 года устроился на работу в КОС.

Рисунок 1. Русвиль, отчет Комитету общественного спасения, около полуночи, 8–9 термидора (F7 4781)

КОС был учрежден декретом Конвента в апреле 1793 года и с этого момента делал все возможное, чтобы предотвратить военную катастрофу и внутренний кризис. В его полномочия входило разрешение на ведение военных действий, в которые Франция втянута с апреля 1792 года, всеми доступными средствами, вплоть до суровых авторитарных репрессий по отношению ко всем, кто выступает против линии правительства, то есть – посредством террора. Война поспособствовала свержению монархии и созданию республики в конце 1792 года. Но точно так же она грозила сокрушить и саму республику. В своей работе комитет тесно сотрудничает с КОБ (Комитетом общей безопасности), который контролирует полицию и отвечает за безопасность. Эти два так называемых «правительственных комитета», каждый из которых состоит из 12 депутатов, составляют ядро «революционного правительства», стоящего во главе Франции. Действуя сообща, 24 человека добились больших успехов, сокрушая одну за другой волны внутреннего восстания и изгоняя вторгшиеся иностранные армии. В ходе битвы при Флёрюсе, состоявшейся за месяц до этого, 26 июня 1794 года, французские войска нанесли крупное поражение своим австрийским противникам, открыв себе дорогу для наступления на Нидерланды.

Несмотря на заметные успехи в их совместной работе, между двумя правительственными комитетами существуют проблемы идеологического и личного характера. Трения, которые они вызывают, по мере развития событий усугубляются и уже начали угрожать стабильности правительства. Одна глубокая линия раскола пролегает в том, что касается вопросов поддержания правопорядка. Робеспьер, куратор Русвиля в КОС, очень критически относится к агентам КОБ. В этом комитете полагают: чтобы поймать вора, иногда нужно взять вора на службу. В нем работают люди, которые не кажутся столь безупречно добродетельными и беззаветно патриотичными, как того хотелось бы Робеспьеру. Глава разведки КОБ Жан-Батист Досонвиль – хороший тому пример. Расположенный в секции Бонн-Нувель на северо-западных бульварах бар, которым он заправлял в 1791–1792 годах, стал местом сбора роялистов. Затем он занялся подделкой ассигнатов, новой низкокачественной бумажной валюты революции. Увяз ли он по уши в контрреволюционной преступности и коррупции? Или ведет таким образом хитрую двойную игру? В КОБ предполагали второе, поэтому наделили его широкими полномочиями в сфере надзора за местными учреждениями. Робеспьер же не разделяет их уверенности. И действительно, завтра в ящик для входящих бумаг КОС ляжет подробный отчет от властей секции Друзей Отечества, датированный сегодняшним днем, 26 июля, и включающий в себя показания более чем дюжины свидетелей, обвиняющих Досонвиля во множестве неприглядных, коррупционных и попросту гнусных деяний[18].

Именно такие люди, как Досонвиль, заставили Робеспьера опасаться, что вся полиция КОБ может превратиться в тщательно продуманное прикрытие для врагов Республики. Вот уже почти год он убежден, что иностранные державы, координируемые премьер-министром Великобритании Уильямом Питтом, вынашивают «иностранный заговор», угрожающий республике изнутри, – и подкупают коррумпированных членов правительства. Беспокойство Робеспьера побудило его в апреле 1794 года параллельно создать еще одно агентство безопасности, полицейское бюро – или «Бюро административного надзора и общей полиции», если использовать его полное название[19]. Бюро находится под контролем КОС и управляется им лично и его ближайшими политическими союзниками Луи-Антуаном Сен-Жюстом и Жоржем Кутоном. Дублирование полицейских функций с КОБ осложняет отношения между комитетами и порождает взаимные подозрения.

Робеспьер не доверяет КОБ и людям вроде Досонвиля, но при этом доверяет Русвилю. По причинам, неизвестным кому-либо еще (не исключено, также и самому Русвилю), Робеспьер убежден, что тот является истинным патриотом[20]. Именно Робеспьер подписал декреты КОС о назначении его в полицейское управление и способствовал его продвижению по карьерной лестнице, выбил для него достойное жалованье и разрешил ему реквизировать лошадей из правительственных конюшен на улице Сент-Оноре для частных поездок. Когда Робеспьер хочет осуществить чей-либо арест и ему нужен агент, которому можно поручить эту работу, Русвиль становится первым из тех, на кого падает его выбор. Это работает и в другую сторону: Робеспьер отдает приказ об арестах по наводкам Русвиля. Бывший священник и enragé, «бешеный», стал одним из самых влиятельных и известных чиновников в полицейском бюро КОС. Он расхаживает по барам и кофейням в кричаще-красном жилете, прислушиваясь к тому, что говорят люди. Иногда роялисты, обнаружив его в дверях, предупреждают об этом особым свистом[21].

Уже некоторое время Русвиль объезжает сельские окрестности Парижа, чтобы написать рапорты о контрреволюционных правонарушениях[22]. С апреля дворянам «Старого порядка», или Ancien Régime, больше не разрешается проживать в Париже. Однако аристократы-беженцы – Русвиль оценивает их количество в пару тысяч человек и даже больше – образовали настоящие гнезда мятежа в Версале, Нейи, Пасси, Отёй и других коммунах за пределами городских стен. Булонский и Венсенский леса кишат аристократами, которые устраивают свои тайные сходки. Кое-где аристократы обращаются друг к другу по упраздненным титулам, священники, не признающие революцию, служат мессы, а частные дома полны религиозных безделушек (гравюр, распятий, молитвенников), которые большинство парижан сейчас стараются спрятать подальше. Существует также опасность, что эти контрреволюционеры сумеют внести свою идеологическую заразу в Марсову школу, военную академию, недавно основанную для подготовки патриотов на Саблонской равнине, на парижской стороне деревни Нейи.

Однако сегодня вечером опасения по поводу аристократов, взявших Париж в кольцо, отходят для Русвиля на второй план. Его доклад посвящен общественному мнению в самом Париже – «главном бульваре революции», как он его называет, – в критический момент короткой жизни Республики. Он знает, что Робеспьер обеспокоен слухами о подготовке «иностранного заговора». Робеспьер предупреждал, что теперь заговорщики не станут брезговать убийством – для них это легитимное средство политической борьбы. Он сам и другой член КОС, Жан-Мари Колло д’Эрбуа, в конце мая стали жертвами покушений: психически нездоровый человек по имени Анри Ладмираль стрелял в Колло, тогда как в квартире Робеспьера была задержана девушка по имени Сесиль Рено с двумя перочинными ножами в кармане, объяснившая свое присутствие там желанием «поглядеть, как выглядит тиран»[23]. Робеспьер уверен, что за этими нападениями стоит британское правительство. Он и его коллега из КОС по имени Бертран Барер сделали ответный ход, совместно поддержав закон, запрещающий французским войскам брать британских солдат в плен[24]. Смерть на поле боя – отныне это все, что британцы вправе ожидать от республиканских войск. Также Питт и ему подобные, считает Робеспьер, используют взяточничество и коррупцию, чтобы подорвать революцию изнутри. Он уверен, что эта коррупция проникла в самое сердце бюрократического аппарата: в Конвент, Революционное правительство и, не в последнюю очередь, полицию КОБ.

Русвиль уверяет своего хозяина, что подрывная деятельность мятежников не нашла особой поддержки в самом Париже: «народ, – пишет он, – преисполнен доверием к Конвенту». Однако он должен знать, что «тиранией» озабочена не только несостоявшаяся убийца Сесиль Рено. Похоже, подобные идеи циркулируют и в среде политической элиты. Русвиль знает, что совсем недавно произошла серия бессистемных, но вызывающих опасения инцидентов с участием таинственных групп вооруженных людей, в частности в парижском Арсенале и возле дома призрения и тюрьмы Бисетр, к югу от города. Контрреволюционные высказывания обычно доносятся из очередей за хлебом и открытых допоздна баров. Складывается впечатление, что город наполнен чужаками из провинции – и они замышляют недоброе. Пронырливые аристократы заправляют соседскими вечеринками – или «братскими банкетами», как их называют, – которые устраиваются в честь побед французских армий на фронте; они нарочно вводят в заблуждение верных уличных бойцов. Несколько дней назад сообщили, что на дверях квартир некоторых депутатов на улице Траверсьер, недалеко от зала заседаний, таинственным образом появились знаки, оставленные мелом[25]. Значило ли это, что теперь эти люди помечены?

Необходимо энергичнейшим образом действовать, заключает Русвиль, – причем немедленно. Сейчас отличный момент, чтобы начать, поскольку народ Парижа «полностью доверяет» Конвенту[26]. Настало время, когда все патриоты обязаны сплотиться. Нужно, заключает он, «обеспечить лояльных депутатов своим доверием, своей заботой и своей силовой поддержкой». «Правительственные комитеты, Конвент и народ должны объединиться в сплоченную массу из 25 миллионов человек, присягнувших на верность делу свободы». Решительные действия по разгрому заговорщиков и обеспечению единства позволят восторжествовать мечте Робеспьера об абсолютно чистой, целиком состоящей из добродетелей революции.

Скитания Верне: от площади Низвергнутого Трона (Монтрёй/Кенз-Вен) до улицы Бирага[27] (секция Арсенала)

Александр Верне возвращается домой на улицу Трусваш в секции Ломбардцев, на Правом берегу, рядом с торговыми рядами Ле-Аль[28]. Днем стояла хорошая погода, и после обеда Верне вышел прогуляться по площади Trône-Renversé («Низвергнутый Трон»), что на восточной окраине города. Начиная с 14 июня здесь казнили на гильотине всех лиц, осужденных Революционным трибуналом за контрреволюционные преступления. Верне своими глазами наблюдал сегодняшние казни.

Уроженец Парижа, Верне по профессии кюлотье, то есть мастер по пошиву брюк для аристократов. Революция разрушила благополучие его самого и его коллег. С момента, когда события приняли радикальный оборот, кюлоты превратились из обыденного признака галантной аристократии в повод для подозрений. Образцовым патриотом на улицах Парижа теперь является человек, который отвергает аристократический стиль и ходит «без кюлот», или «sans-culotte», благодаря этому прозванный «санкюлотом»[29]. Этот термин был впервые использован правыми аристократами для пренебрежительного обозначения парижан, которые жаждали играть политическую роль в революции, но не имели приличного костюма, чтобы выйти на подмостки. Теперь, однако, уличные радикалы гордятся этим прозвищем и одеваются соответственно, щеголяя в длинных штанах рабочего человека, а не в «аристократических» брюках до колен. А еще они носят красные колпаки – символ вновь обретенной свободы, украшая их патриотическими красно-бело-синими кокардами, и короткие куртки, так называемые карманьолы. Стиль этот перенимают даже некоторые депутаты Конвента, но не Максимилиан Робеспьер, сохранивший верность безупречному мужскому стилю: опрятно выглядящие кюлоты, шелковые чулки, волосы напудрены. Для Верне, ремеслом которого был пошив кюлотов, это не слишком утешительно. Он теперь вынужден зарабатывать гроши, которых едва хватает на жизнь, покупая и продавая подержанную одежду на Ле-Аль.

Мы не можем с уверенностью говорить о политических взглядах Александра Верне. Но мы знаем, что люди его круга – социальная база санкюлотства[30]. Очень многие из них, будучи ремесленниками, специализирующимися на предметах роскоши и различных услугах, после 1789 года разорились из-за потери клиентов. Следствием эмиграции большинства аристократов и членов их семей, а также отказа от показного потребления стало то, что работники модных промыслов (в первую очередь текстильщики и мебельщики, но также и ювелиры, галантерейщики, домашняя прислуга, цирюльники и т. п.) вынуждены жить впроголодь. А пустой желудок вполне естественно может подтолкнуть его обладателя на путь к политическому радикализму.

Парижское народное движение – это в основном рабочий люд со всех концов города: мастера и подмастерья-ремесленники, лавочники и продавцы, а также мелкие клерки. Впрочем, многие из числа самых ярых санкюлотов города обитают в густонаселенных восточных и юго-восточных предместьях Сент-Антуан и Сен-Марсель[31]. Площадь Низвергнутого Трона, относящаяся как раз к последнему, привлекает толпы санкюлотов. В этом плане она больше подходит для публичных казней, чем площадь Революции в дальней западной части города, с середины 1793 года и до недавнего времени служившая площадкой для гильотины[32]. Подобный выбор места вызвал некоторое недовольство. Проезд повозок с заключенными из тюрьмы Консьержери, что на острове Сите, по улице Сент-Оноре в сторону огромной общественной площади, выходящей на луга Елисейских Полей, стал одним из главных городских ритуалов. Но торговцы и владельцы магазинов жаловались, что повозки мешают их бизнесу. Врачи призывали принять во внимание, что наблюдение за процессией и самим гильотинированием пагубно сказывается на здоровье детей и беременных женщин. Тюки соломы не могли впитать в себя всю кровь, которая бурными ручьями струилась с эшафота, окрашивая землю и наполняя воздух тошнотворным смрадом. Прислушавшись к критике, 14 июня 1794 года правительство переместило инструмент для обезглавливания на юго-восток, на периферийную площадь Низвергнутого Трона, которая выходит на пустырь, поросший кустарником, и открытую сельскую местность за городскими воротами.

Почему толпы парижан стекаются на площадь, чтобы стать свидетелями смертной казни? Это не настолько драматичное зрелище, как принято о нем говорить. Толпы, собирающиеся у гильотины, так велики, что большинство присутствующих попросту ничего не видят. При этом им даже и моргнуть-то нельзя – ибо лезвие быстро, как молния. Это совсем не похоже на ужасающие калечащие пытки, с которыми ассоциировалось отправление правосудия при Старом порядке, когда наступление смерти оказывалось освобождением после нескольких часов мучительных физических истязаний. На самом деле казнь на гильотине – это не столько театр ужасов в духе «Гран Гиньоль», сколько разновидность аскетичного моралите[33]. Предполагается, что после того, как Революционный трибунал выполнил свою работу по выявлению контрреволюционеров, акт наказания становится рутинной, прозрачной и обескураживающе быстрой демонстрацией верховной власти народа.

Однако в последнее время по мере усиления судебного террора население начало выражать свои опасения по поводу гильотинирования. Беспокойство это частично связано с цифрами, частично – с жертвами и частично – с самим процессом. За тот год, пока гильотина находилась на площади Революции, на ней казнили около тысячи осужденных; всего за шесть недель, которые она провела на нынешнем месте, она переправила на тот свет гораздо больше людей[34]. Раньше повозки доставляли к месту казни дюжину или около того человек; теперь они возили уже по 40, 50 или больше. Причем теперь среди них были не только аристократы, но и люди скромного происхождения[35]. Сегодня, например, в компании с доброй порцией настоящих, крем-де-ля-крем, аристократов оказались бакалейщик, трактирщик, актриса и горничная. Получается, в этом и состоит торжество равенства? Интересно, у скольких парижан есть среди жертв друзья или родственники. В повозках беспорядочно перемешиваются представители социальных классов, как сторонники революции, так и ее противники: многие жертвы кричат с эшафота «Да здравствует республика!», вызывая недоумение публики, не понимающей, что же тут, собственно, происходит. Шпион Русвиль докладывал, что слышал разговоры женщин на улице: «В этом году черед патриотов отправиться на гильотину»[36]. Также ходят слухи о злоупотреблениях в Революционном трибунале и темных делах, творящихся в городских тюрьмах. Недавнее появление на повозке чересчур юно выглядящего подростка спровоцировало бурное негодование толпы: «Детей-то за что!» Казнь 16 компьенских монахинь-кармелиток 17 июля наполнила общественную атмосферу тревогой, родственной благоговейному страху: вопреки закону, запрещающему ношение религиозной одежды в общественных местах, они были в своем обычном монашеском облачении, совместно помолились у подножия эшафота и мужественно прошествовали к гильотине, одна за другой, распевая Veni Creator до последнего взмаха лезвия.

Разделяет ли Александр Верне опасения относительно использования гильотины? Или он явился сюда просто в поисках дневных развлечений? Неясно. В любом случае экзекуторы оказались мастерами своего дела, и уже около 19:00 гильотина выполнила свою дневную норму. Верне отправился домой через предместье Сент-Антуан, где, повстречавшись с товарищами по службе, пропустил стаканчик-другой, а может, и больше. Поскольку бары начинали закрываться примерно в 23:00, Верне знал, что рискует быть схваченным ночными патрулями вместе с уличными гуляками и бродягами. Утомившись, надо полагать по ходу прогулки, и воспользовавшись тем, что ночь была ясной и сухой, Верне устроился вздремнуть в тихом уголке квартала Марэ, почти в километре от своего дома. Место для отдыха он подобрал неудачное. Оно располагалось сразу за гауптвахтой Национальной гвардии (НГ) на улице Бирага[37], у площади Вогезов в секции Арсенала. Его вот-вот грубо разбудят и, невзирая на протесты, швырнут в камеру.

Тюрьма Ла Форс (секция Прав человека)

«Начальник полиции только что ушел. Он приходил объявить, что завтра я предстану перед Революционным трибуналом, а стало быть – отправлюсь на эшафот. Это совсем не похоже на сон, который мне приснился прошлой ночью. В нем Робеспьера более не существовало и тюрьмы стояли распахнутые настежь. Но благодаря вашей очевидной трусости во Франции скоро не останется никого, кто мог бы осуществить мою мечту»[38].

Тереза Кабаррюс написала это резкое письмо накануне своему любовнику, депутату Жан-Ламберу Тальену. День прошел, ее так и не вызвали в Революционный трибунал, но угроза эшафота остается достаточно реальной. Что же такое ее записка: пропитанное презрением прощание? Или призыв к действию?

Роман, вспыхнувший между Кабаррюс и Тальеном, протекал весьма бурно и развивался параллельно крутым поворотам революции. До 1789 года Тальен был лишь мелким парижским клерком. Журналистика радикального толка, членство в политических клубах и участие в уличных акциях позволили ему набрать достаточно авторитета, чтобы оказаться избранным в Конвент. В свои 27 лет он был вторым самым молодым депутатом в собрании. Наполненного кипучей энергией, в 1793 году его в качестве депутата отправили на юго-запад Франции, в провинцию, где ему предстояло выполнять работу разъездного комиссара с широкими полномочиями, касающимися проведения государственной политики. В октябре он прибыл в Бордо, где его миссия состояла в том, чтобы наказать город за участие в «федералистском мятеже» против Конвента тем летом[39]. И именно в Бордо он встретил Терезу Кабаррюс[40].

Пользовавшаяся славой одной из самых красивых женщин своего поколения, Кабаррюс вечно оказывалась в эпицентре разного рода сексуальных интриг и сплетен. Она происходит из аристократической семьи с юго-запада Франции, представители которой служили как испанским, так и французским королям. Сейчас ей 20 лет, в 15 она вышла замуж за парижского магистрата, показавшего себя совершенно никчемным человеком, в 16 лет стала матерью, а в 19 – развелась. Она была представлена ко двору в Версале в 1789 году, и этот факт ее биографии, а также ее связи с эмигрировавшей знатью побудили ее поселиться скрытно и подальше от Парижа. Едва познакомившись с Тальеном, она принялась защищать интересы местной знати, которой угрожало суровое правосудие – именно его и послан был вершить Тальен. Через несколько недель Франсуа Эрон, еще один правительственный шпион с бурным прошлым (прежде был капером), сообщил в Париж, что эти двое вступили в любовную связь и защищали аристократов от революционного правосудия. Ни то ни другое невозможно было расценить как достойное занятие для депутата в командировке[41].

В феврале 1794 года Тальена отозвали, и он оставил Кабаррюс одну без защиты в полном опасностей Бордо, где в то время находился не по годам развитый юноша по имени Марк-Антуан Жюльен, шпион, агент КОС по особым поручениям и личный протеже Робеспьера. Этот подросток постоянно изводил Кабаррюс, и, не выдержав, она бежала вслед за своим возлюбленным, укрывшись в местечке Фонтене-о-Роз, примерно в 5 милях от столицы, в апартаментах, принадлежавших семье ее бывшего мужа. Однако, на ее беду, в этом районе рыскал Русвиль, и 31 мая он сообщил, что гражданку Кабаррюс в течение нескольких ночей посещал в Фонтене депутат Тальен, причем теперь она, судя по всему, уже находится в Париже[42]. Действительно – в Париже: к тому времени уже в тюрьме, чему немало поспособствовал Робеспьер. Другой приближенный к нему агент, вспыльчивый Серве-Бодуан Буланже, один из высших офицеров парижской НГ, следил за ее передвижениями, пока она раскатывала между Фонтене-о-Роз и Парижем, часто – в компании Тальена[43]. В Париже она поселилась в здании, расположенном в секции Елисейских Полей, принадлежавшем не кому-нибудь, а домовладельцу Робеспьера, краснодеревщику Морису Дюпле. Было ли это ловушкой? Во всяком случае, Робеспьер не испытывал никаких сомнений относительно образа жизни Кабаррюс, поэтому 22 мая подписал ордер на ее арест и поручил это дело Буланже. Тот последовал за ней в Версаль, где арестовал ее и препроводил в парижскую тюрьму Ла Форс – в квартале Марэ, недалеко от улицы Сент-Антуан. Тюремщик внес ее имя в журнал приема – и конвертировал ее природную красоту в физиогномические параметры полицейской бюрократии: «рост четыре фута одиннадцать [дюймов], темные волосы и брови, нормальный лоб, темные глаза, средний нос, маленький рот, круглый подбородок…»[44]. Затем последовал обыск с раздеванием, после чего ее увели в одиночную камеру, где она провела три недели, успев за это время похудеть и заболеть. Рассказывают, что, узнав о ее муках в заточении, Робеспьер разрешил ей пользоваться зеркалом, но только, уточнил он, один раз в день[45].

Находясь в этом темном и враждебном месте, Кабаррюс добилась благосклонности своих тюремщиков, сделав наброски их портретов – в юности она обучалась ремеслу художника. Воспользовавшись письменными принадлежностями, которые ей удалось получить взамен, она сочиняет жалобные послания своему возлюбленному, а тем временем призрак Революционного трибунала все ближе и ближе.

Тальен не в тюрьме, но его жизнь и свобода висят на волоске. На нем черная метка – сделанная рукой самого Робеспьера. Против него свидетельствуют не только его любовные связи с аристократкой и его коррумпированное и беспринципное поведение в Бордо[46]. Робеспьер с подозрением относится к прежним связям Тальена с депутатом Жоржем Дантоном (которого Робеспьер помог отправить на эшафот в апреле 1794 года за коррупцию и контрреволюционные намерения). Еще до этого Робеспьер возражал против кандидатуры Тальена из-за его предполагаемой причастности к сентябрьским убийствам 1792 года (2–4 сентября). До убийств дело дошло из-за обуявшей город паники: военная обстановка резко ухудшилась. Известие о падении в конце августа 1792 года Вердена, последней оборонительной крепости, защищавшей Париж от вторжения прусской армии, привело, с одной стороны, к массовой мобилизации, чтобы укрепить фронт, а с другой – к слепой решимости уничтожить контрреволюционеров, содержавшихся в городских тюрьмах. Оправданием террора служили слухи о «тюремном заговоре» аристократов – именно они подстегнули парижских радикалов, которые группами обходили городские тюрьмы и убивали направо и налево.

Робеспьер публично защищал и оправдывал эти массовые убийства как проявление народной воли, заявляя даже (с бессердечной неточностью), что был убит лишь один подлинный патриот. В частном порядке, однако ж, он был возмущен шокирующими инцидентами такого рода и позже в том же месяце заблокировал избрание Тальена в качестве кандидата от Парижа на выборах в Конвент, вынудив его выдвигаться от департамента Сены и Уазы[47].

Давняя неприязнь Робеспьера к Тальену выкристаллизовалась в ненависть в июне 1794 года, когда Робеспьер и его ближайшие политические союзники Сен-Жюст и Кутон вынудили заметно нервничавший Конвент согласиться с так называемым Законом 22 прериаля (10 июня 1794 года), облегчающим и ускоряющим вынесение Революционным трибуналом обвинительных приговоров за контрреволюционные преступления. Как и многие его коллеги, Тальен опасался, что закон может быть использован против депутатов, поэтому бросил вызов Робеспьеру на заседании Конвента, но потерпел сокрушительное поражение в дебатах. «Тальен – одно из тех лиц, – высокомерно сообщал Робеспьер депутатам, – что беспрестанно говорят о гильотине как о чем-то, что их беспокоит, дабы оклеветать и взбаламутить Конвент»[48].

Робеспьер выглядит грозным и даже пугающим[49]. Депутат Бурдон из Уазы, также протестовавший против Закона 22 прериаля, претерпел от Робеспьера настолько обидное унижение, что месяц пролежал в постели. Его состояние лишь усугубляли разлетевшиеся вскоре по Парижу слухи о том, будто он и Тальен убиты. Тальен, более крепкий орешек, после стычки в Конвенте написал Робеспьеру письмо, в котором продемонстрировал патриотизм высшей пробы. Он утверждал, что вовсе не является распутником-сластолюбцем, каковым его считают, и живет тихой, скромной семейной жизнью в доме своей матери на улице Перль в Марэ. Вместо ответа Робеспьер использовал свой авторитет в парижском Якобинском клубе, чтобы в течение 48 часов аннулировать членство Тальена там. Наводить мосты явно не входит в его намерения.

Клод Герен, еще один шпион КОС, подчиняющийся полицейскому бюро Робеспьера, организовал наблюдение за всеми передвижениями Тальена по городу[50]. Его отчеты ложатся на стол Робеспьера. Тальен понимает, что за ним следят, сообщает Герен. Он с тревогой оглядывается по сторонам, направо и налево. Он бесцельно шатается по улицам, заглядывая в рестораны и букинистические лавки, прогуливается по саду Тюильри, болтает с коллегами-депутатами, после чего заглядывает в Конвент, чтобы послушать там дебаты. О посещении тюрьмы, где томится его возлюбленная, не может быть и речи: это верная смерть для них обоих. Однако Тальен тайно передал Кабаррюс ответ: «Будь так же благоразумна, как я буду храбр, и прежде всего сохраняй спокойствие». Обманывает ли он свою бывшую любовницу? Или что-то замышляет? За пару дней до того он уверенно заявил знакомому, что «к концу недели тиран будет повержен»[51].

Квартира Леграсьё, улица Данфер (секция Шалье)[52]

Станислас Леграсьё находится в своей квартире на Левом берегу – и пишет письмо товарищам-якобинцам из своего родного города Сен-Поль-Труа-Шато, что в бывшей провинции Дофине на юго-востоке Франции. А еще Сен-Поль – родина друга Леграсьё, Клод-Франсуа Пайяна, решительного сторонника Робеспьера, который в качестве национального агента стал ведущим должностным лицом в Коммуне Парижа – то есть муниципалитете; выше его только мэр – Жан-Батист Флёрио-Леско. Скорее всего, именно влиятельность Пайяна позволила Леграсьё занять хорошо оплачиваемое место в центральном правительственном аппарате – ради которого он и отправился в столицу.

Леграсьё вне себя от волнения. Сегодня он стал свидетелем поистине драматических событий, развернувшихся на заседании Национального конвента. Робеспьер без обиняков разоблачил и осудил «иностранный заговор», цель которого – раскол нации и поглощение революции. Он обещал (перефразируя Леграсьё) сорвать пелену, скрывающую коррумпированных предателей, прячущих свои тиранические лица за улыбкой надежды. Он стоял как скала напротив своих врагов в Конвенте, олицетворяя собой Добродетель и готовый дать отпор объединившимся силам преступности и коррупции[53].

Леграсьё возмущен тем, что, несмотря на ту бездну беззакония, которую Робеспьер раскрыл своим коллегам-депутатам, собрание решило не публиковать его речь – и не рассылать ее в провинции. Таким образом, людям отказывают в праве знать добродетели непорочных и пороки коварных. К возмущению Леграсьё, враги Робеспьера пошли еще дальше: они осмелились обращаться с этим стражем свободы как с диктатором! Робеспьеру пришлось положиться на силу своего характера, чтобы выдержать прием такого рода в Конвенте.

Однако один лучик надежды пробился сквозь мрачные тучи этого дня. В тот вечер, согласно свидетельству Леграсьё, Робеспьер посетил «святилище патриотизма», то есть знаменитый парижский Якобинский клуб[54]. Клуб получил свое название в честь места, где собирались его члены, – монастыря св. Якова, бывшего доминиканского здания на северной стороне улицы Сент-Оноре, всего в нескольких сотнях ярдов от квартиры Робеспьера. С самого момента своего основания осенью 1789 года – в качестве Общества друзей конституции – клуб оказался привлекательным местом для наиболее радикальных депутатов Национального собрания. Однако членство в нем открыто и для частных лиц, приверженных патриотическому делу. Разворачивающиеся здесь дебаты – и принимаемые здесь решения – сильно повлияли на Национальное собрание. К счастью для Робеспьера, его многочисленные друзья и поклонники в клубе горячо поддержали его намерение наказать предателей, где бы те ни находились. В течение дня шляпы неоднократно – и с отчаянным энтузиазмом – подбрасывались в воздух в знак поддержки и солидарности.

Итак, завтра, сообщает Леграсьё своим друзьям в провинции, 27 июля 1794 года, якобинцы будут обсуждать выявленный Робеспьером заговор. Вот тут-то и начнется настоящая война не на жизнь, а на смерть – против тиранов. В самые ближайшие дни мы станем свидетелями торжества Республики свободы и равенства, увидим всплеск ненависти к тиранам – и волну справедливой мести от рук народа, которая обрушится на предателей. Под мудрым руководством Робеспьера восторжествует единство. Удел же нечестивых – исчезнуть с лица земли…

Дом Гиттара де Флорибана, улица Канетт (секция Муция Сцеволы)

Приближается полночь, завершающая день 26 июля 1794 года. Солнце закатилось в 19:36. Новолуние можно было наблюдать с 4:51 дня – теоретически, потому как небо затянуто облаками. Для этого времени года такая погода не является чем-то из ряда вон выходящим – проливные дожди скорее норма. Завтра, 27 июля, солнце должно встать в 4:22 утра.

Селестен Гиттар де Флорибан, 69-летний вдовец, буржуа и рантье, ведет дневник[55]. Его повседневные записи кое-где снабжены россыпью звездочек и пометок на полях, обозначающих сексуальные контакты с его давней знакомой, с которой он привык вместе обедать, – некой мадам (точнее, теперь уже гражданкой) Селье. В течение нескольких месяцев у Флорибана выработался своего рода распорядок ежедневного досуга, включающий в себя два ключевых пункта: сначала он заносит в дневник суточную температуру, а затем составляет список казненных в течение дня на гильотине. 23 июля, как показывает его дневник, температура поднялась до 22 градусов и 55 человек были гильотинированы. 24 июля: 23 градуса, 36 казненных на гильотине. 25 и 26 июля выдались прекрасные деньки: столбик термометра держался на отметке 23 градуса, в первый день были казнены 38 человек, на следующий – еще 52.

Дом Флорибана, расположенный на Левом берегу, на углу улицы Канетт, примыкает к площади Сен-Сюльпис. На улице полно народу и духота, что, вероятно, объясняет, почему в обсерватории на южной окраине города на высоте 30 метров ученые в полдень 27 июля зафиксируют максимальную температуру всего 18 градусов, а в дневнике Флорибана будут указаны 23 градуса. День 27-го останется пасмурным и теплым. Флорибан отметит, что утром моросил легкий дождик; согласно записям обсерватории, это случилось в 9:15 утра. За этим единственным исключением 27 июля дождя больше не будет[56].

Флорибан записывает время в своем дневнике по старому григорианскому календарю, упорно игнорируя официальный революционный стиль. Возможно, он даже не знает, что в грядущий последний день декады, 10 термидора – или 28 июля, – планируется почтить память двух героев-подростков, Жозефа Бара и Агриколя-Жозефа Виала, павших на поле битвы во имя отечества. Робеспьер раздул вокруг них шумиху, и по его предложению их тела решили поместить – с большой помпой – в Пантеон, старую церковь Святой Женевьевы, ныне ставшую республиканской святыней национальных героев.

Планы меняются. На самом деле через 24 часа или около того, на исходе дня 28 июля, предварительно должным образом отчитавшись о своих метеорологических наблюдениях, автор этого скучного дневника провозгласит, для пущего драматизма используя заглавные буквы:

ВЕЛИКИЙ ЗАГОВОР. Сегодня могло случиться одно из величайших событий, которые когда-либо знала Франция, если бы заговор был доведен до конца.

Дата 27 июля 1794 года (9 термидора, II года) действительно окажется днем заговора и контрзаговора, предполагаемого заговора, раскрытого заговора, сорванного заговора. Сам Париж, судьба революции и всей Франции – все повиснет на волоске. И в центре событий в эти 24 часа месяца термидора окажется Максимилиан Робеспьер. В ближайшие недели Флорибану не раз еще придется корпеть над своим дневником. Однако к финалу рокового дня 9 термидора шпион Робеспьера Русвиль, его горячий поклонник Станислас Леграсьё и, конечно, измученный похмельем sans-culotte Александр Верне попадут в тюрьму. Тальен примет энергичные меры в защиту своей возлюбленной Терезы Кабаррюс. А что же сам Робеспьер? Через двадцать четыре часа Робеспьер окажется в бегах – и ему будет угрожать смертельная опасность…

ЧАСТЬ I

Элементы заговора

(с полуночи до 5 утра)

Париж спит. С тех пор как в июле 1789 года состоялся штурм Бастилии, город переживает один из самых бурных и страстных периодов своей истории. Молодая Французская Республика из последних сил, не на жизнь, а на смерть, сражается против объединенных армий «старорежимной» Европы, попутно пытаясь преодолеть общенациональные разногласия и гражданские конфликты. Несмотря на то что Национальный конвент был избран демократическим путем, он приостановил традиционные демократические процедуры и использует террор в качестве средства подавления оппозиции.

Война и террор преобразили город, наполнив его жителей новой политической энергией. Крупнейший город континентальной Европы, Париж некогда упивался своей репутацией гедонистического гнезда европейской галантности, просвещенного мышления и разборчивого потребления. Теперь парижане считают себя передовым отрядом эпохи, авангардом демократических преобразований мирового масштаба. После 1789 года вся политика представляет собой хронику повторяющихся кризисов и резких смен направления, и вот-вот разразится новый кризис. Все концы сходятся на одном из ведущих деятелей революции Максимилиане Робеспьере. Его репутация патриота и демократа незыблема. Наиболее красноречивый и неподкупный из всех защитников народа, он в настоящее время – ключевой член правительства, которое, похоже, успешно справляется со своими задачами. Но прямо сейчас, когда большинство парижан дремлет в своих постелях, Робеспьер размышляет, как ему лучше поступить. Он осознает, что его враги рисуют его диктатором, который вот-вот превратится в полноценного тирана. И прямо сейчас он опасается, что они всерьез замышляют против него заговор, полагая, что от его успеха зависят их жизни. В сущности, так оно и есть. Они замышляют – и замышляют именно заговор.

Полночь

КВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, ДОМ 366 ПО УЛИЦЕ СЕНТ-ОНОРЕ (СЕКЦИЯ ПИК)

– Я ничего не жду от Горы; они хотят покончить со мной как с тираном; но большая часть Конвента меня услышит[57].

Робеспьер разговаривает со своим домовладельцем, мастером-краснодеревщиком Морисом Дюпле, в своей квартире в доме 366 на улице Сент-Оноре. В последнее время он рано ложится спать. Сегодня так не получится.

Длинная эмоциональная речь, которую Робеспьер произнес в Конвенте ранее в тот же день, была его первым с середины июня публичным выступлением. Он, похоже, привел в восторг присутствовавшего там якобинца из провинции Станисласа Леграсьё – но одновременно вызвал яростное неприятие и направленный лично против него гнев со стороны многих депутатов, не в последнюю очередь – его постоянных и давних политических союзников, радикальных депутатов из объединения, известного как «Монтань», или «Гора» (в Манеже, который до мая 1793 года служил в качестве зала заседаний для Конвента, эта группа получила такое название, поскольку облюбовала самые верхние скамьи на круто уходящих вверх трибунах). Сегодня вечером Робеспьер повторил речь, с которой выступал в Конвенте, перед гораздо более дружелюбно настроенной аудиторией на собрании Якобинского клуба[58]. Клуб представляет собой главную политическую ассоциацию Республики, дискуссионную палату, формирующую политику, которую депутаты впоследствии утверждают в виде законодательства. Его галереи открыты для широкой публики, и представители общественности могут стать членами клуба, уплатив довольно внушительный взнос. Клуб, среди прочего, служит и центром обширной сети партнерских и вспомогательных клубов во всех концах страны, в общей сложности насчитывающей, вероятно, свыше 150 000 членов. Встречи в клубе редко затягивались позднее десяти часов, но этот вечер стал исключением. Хотя речь Робеспьера вызвала ожесточенное сопротивление оппозиции, в конце концов его требования провести политические чистки – для уничтожения заговорщиков, угрожающих Республике, – встретили, как с волнением отметил Леграсьё, бурную поддержку – после яростных дебатов, из-за которых, собственно, он и вернулся домой так поздно.

Своим ораторским искусством Робеспьер поднял политические ставки на новый уровень, однако он чувствует, что игра стоила свеч. Он так долго говорил об «иностранном заговоре» и прочих злокозненных умыслах, но его слова не вызывали никакого отклика. Сегодня Конвент предоставил ему убедительные доказательства, подтверждающие его точку зрения: существует явный заговор против него, и руководят им его старые союзники в Конвенте из числа монтаньяров – от слова «монтань», «гора», – обвиняющие его в стремлении к диктатуре. Они думают, что тиран затаился в ожидании своего часа. Теоретически общее число членов Конвента – 749 депутатов[59]. Примерно треть из них считаются монтаньярами. Остальные равномерно распределены между центром, который часто презрительно называют «равниной» или «болотом» (или Marais), и постоянно редеющими рядами правых. Несмотря на то что они в меньшинстве, энергичная и решительная группа монтаньяров в течение года или чуть большего срока смогла в значительной степени навязать остальным свою коллективную волю в вопросах государственной политики, определявшей курс революции. Людям с «равнины» не хватило координации, а также мужества и дальновидности, чтобы реализовать свое численное преимущество. Сотня или около того недавно избранных депутатов, которые заняли места подвергшихся чистке, ушедших в отставку или умерших на своем посту, вероятно, относятся к наиболее сдержанным в политическом плане. Однако, похоже, теперь Робеспьер – столкнувшись с вопиющим заговором, созревшим на скамьях монтаньяров, – полагает, что сейчас самое время мобилизовать именно таких умеренных, составляющих «основную часть Конвента» (как он сам отмечает), чтобы они стали той важнейшей силой, которая в состоянии спасти республику и его самого.

Уже за полночь, попрощавшись с Дюпле и направляясь в свою спальню, задумывается ли Робеспьер хоть немного о том, что сегодня исполняется ровно год с тех пор, как 27 июля 1793 года он был избран в КОС? Он с уважением относится к юбилеям: старается не пропускать празднования 14 июля[60]. Может быть, он также вспоминает, что 6 мая 1789 года, когда третье сословие выступило против Людовика XVI в начале революции, было его собственным днем рождения? Однако теперь его разум вынужден сосредоточиться на ближайшем будущем, а не на том, что наверняка должно казаться ему далеким прошлым. К счастью, его маленькая, обставленная по-спартански комната практически не отвлекает от размышлений. Уже больше месяца он не занимается почти ничем другим. Старательно избегая посещать заседания Конвента и КОС, он держался особняком здесь, в своей квартире, – разве что выгуливал свою собаку, мастифа по кличке Брунт[61], на окраине города и совершал вечерние визиты в Якобинский клуб, который удобно расположен недалеко от дома Дюпле. Последний – тоже якобинец, поэтому домовладелец и арендатор часто посещают клуб за компанию.

Робеспьер был малоизвестным провинциальным адвокатом в Аррасе, когда в 1789 году его избрали от провинции Артуа в Генеральные штаты. В новом Национальном (Учредительном) собрании, а затем в Якобинском клубе он завоевал себе прочную репутацию непоколебимого защитника народных классов и дела народного суверенитета. Его враги из числа правых презрительно называли его «депутатом-народником»[62] и «народным Дон Кихотом», но он никогда не отказывался выступить с тирадой против тех или иных видных деятелей нового режима, которые, по его оценке, обманывали народ: например, Мирабо, выдающегося, но коррумпированного лидера Учредительного собрания; Лафайета, командира парижской Национальной гвардии; Дюмурье, любимого жирондистами генерала-патриота, ставшего изменником и бежавшего к австрийцам; и беспокойного герцога Орлеанского, двоюродного брата Людовика XVI. «Неподкупный», как его стали называть, неизменно оказывался выше новой государственной элиты, зачастую исповедовавшей сомнительную политическую мораль. Он претендовал и до сих пор претендует не только на то, чтобы представлять народ, но в каком-то гордом смысле даже воплощать его: je suis peuple – «я – народ»[63]. Это отождествление основано на смутной, но непреклонной вере в вечную людскую добродетель, которой всегда угрожает коррумпированная рука сильных мира сего.

Приверженность Робеспьера одновременно народному делу и Якобинскому клубу не поколебалась даже в мрачные дни, последовавшие за попыткой короля Людовика XVI бежать из Парижа в момент так называемого «бегства в Варенн»[64] в июне 1791 года. Король никогда по-настоящему не понимал дела революции и уж точно не сочувствовал ему. Изгнанного из Версаля в октябре 1789 года, его вместе с семьей поместили во дворец Тюильри в центре Парижа. Формально свободные, они сразу почувствовали себя пленниками. Намерение Людовика попытаться бежать из города раскололо политический класс, вызвав серьезную размолвку среди якобинцев. Еще до того, как униженного короля вернули в столицу из Варенна, где его и его семью удалось перехватить, среди членов Якобинского клуба возникла идея поддержки республиканизма, однако среди ее сторонников не оказалось действующих депутатов. Все последние, за исключением Робеспьера и горстки других, покинули клуб, создав новый (хотя и недолго просуществовавший) «клуб фельянов».

В Собрании фельяны реализовали политику поддержки заблудшего монарха, в надежде заставить его таким образом узаконить новую конституцию. В этой деликатной ситуации парижская Национальная гвардия (далее – НГ) под командованием Лафайета жестоко подавила выступление горожан, требовавших свержения короля и 17 июля 1791 года устроивших демонстрацию на Марсовом поле на юго-западном конце города. За этим последовала кампания травли популярных радикалов и республиканцев по всему городу. До сих пор Робеспьер жил на улице Сентонж на восточной окраине Марэ. Но тревожная атмосфера, воцарившаяся после событий на Марсовом поле, больше не позволяет ему чувствовать себя в безопасности на старом месте, и поэтому к нему на помощь пришел Дюпле, предложив жилье, которое могло обеспечить лучшую защиту[65]. В доме 366 на улице Сент-Оноре находится столярная мастерская Дюпле, а также его жилище, а уличные ворота выходят во двор, где его мускулистые плотники-подмастерья и рабочие-поденщики помогают хозяину в его ремесле.

После учреждения, в сентябре 1791 года, Законодательного собрания[66], ознаменовавшего конец его пребывания в должности депутата, Робеспьер решил не возвращаться в Аррас, а остаться в Париже и далее развивать свою роль защитника народного суверенитета, отчасти посредством журналистики, отчасти – благодаря своему сохраняющемуся влиянию в Якобинском клубе. В этот период он установил длительные и прочные связи с зарождающимся санкюлотским движением уличных радикалов, особенно в дни, предшествовавшие событиям 10 августа 1792 года, в результате которых был свергнут король. Присоединившись к мятежной Коммуне Парижа, созданной в момент перехода к республике, он играл активную роль в радикализации столицы и избрании ее депутатов (в том числе и себя) в новое собрание – Конвент.

К этому времени война с Европой начала вносить коррективы в суть революции. Первоначально Робеспьер дистанцировался от призывов к войне, которые начали звучать в Законодательном собрании в конце 1791 и начале 1792 года из уст неформальной группы депутатов, известных как жирондисты или бриссотинцы[67] (некоторые из них были родом из департамента Жиронда и его центра – города Бордо, а депутат и журналист Жак-Пьер Бриссо, бывший друг и союзник Робеспьера, был их самым видным лидером). Тем не менее, хотя Робеспьер, естественно, поддержал патриотическое дело после того, как в апреле 1792 года была объявлена война австрийцам, антагонизм жирондистов по отношению к нему и его товарищам-монтаньярам неуклонно возрастал, поскольку масштаб международного конфликта расширился и теперь в него втянулось большинство других европейских держав, в том числе и Великобритания. Жирондисты яростно критиковали монтаньяров за то, что те отдавали предпочтение популистскому и авторитарному подходу к ведению войны. В частности, они громко нападали на парижских санкюлотов, особенно после кровавых событий – сентябрьских убийств 1792 года[68]. Когда санкюлоты стали группироваться для ответного удара, один из жирондистов, депутат Максимен Инар[69], председательствуя в Конвенте 28 мая 1793 года, предупредил делегацию Коммуны Парижа, что, если те решат напасть на национальное представительство, «Париж будет разрушен, и люди будут бродить по берегам Сены в поисках того, что останется от города». Робеспьер, напротив, защищал парижан от подобных жирондистских провокаций и работал вместе с ними над изгнанием Бриссо и его коллег из Конвента.

Взаимная ненависть между двумя сторонами достигла своего апогея в ходе событий 31 мая и 2 июня 1793 года. В те дни монтаньяры координировали свои действия с парижским движением санкюлотов, стремясь принудить Конвент арестовать и изгнать жирондистскую верхушку – первоначально 22 (а в конечном итоге 29) депутатов плюс двоих министров. Важную роль в операции сыграл Франсуа Анрио, скромный санкюлот, в условиях кризиса выдвинувшийся на роль де-факто командующего парижской НГ. Анрио отдал вдохновенный, хотя и несколько зловещий приказ собрать около 80 000 гвардейцев вокруг зала заседаний Конвента[70] и пригрозил депутатам, что отдаст распоряжение о штурме, если те сами не расправятся с жирондистами.

Последовавшая парламентская чистка спровоцировала вооруженное сопротивление парижским властям на огромных территориях французских провинций в ходе вспыхнувшего в середине 1793 года «федералистского мятежа». Вдобавок к этому армии Конвента в те дни потерпели ряд военных поражений на границах страны: иностранные войска вторгались во Францию повсеместно от Пиренеев до Рейна, на лояльность генералов нельзя было рассчитывать, восстание крестьян-роялистов спровоцировало гражданскую войну в департаменте Вандея на западе Франции, в полный рост встала угроза голода, а центральное правительство было парализовано борьбой фракций. Когда 27 июля 1793 года Робеспьер присоединился к КОС, судьба республики висела на волоске.

Но как все может перемениться всего за какой-нибудь год! За двенадцать месяцев республика поразительным образом сумела восстановиться. Этот момент всего двумя днями ранее, 25 июля 1794 года (7 термидора), отметил во время своей речи в Конвенте коллега Робеспьера из КОС Бертран Барер. Он подчеркнул, какой длинный путь прошла Франция с тех мрачных дней середины 1793 года[71]. Постепенно, в конце лета 1793 года, когда жирондисты ушли с дороги (22 из них казнят на гильотине в октябре), монтаньяры заново укомплектовали своими ставленниками и заставили вновь работать два правительственных комитета – КОС и КОБ, – чтобы обеспечить боеспособность страны на всех фронтах. Военным путем удалось восстановить контроль над Вандеей. «Федералистский мятеж» был подавлен, а основные города, поддержавшие его (Лион, Марсель, Тулон), отбиты у мятежников и жестоко наказаны. В частности, показательной расправе подвергся Лион. Город потерял даже свою идентичность[72]. Отныне он звался Ville-Affranchie («Освобожденный город»), его крепостные валы и многие частные дома были разрушены, а Военная комиссия применяла по отношению к жителям жестокие репрессии. Кроме того, все границы были очищены от иностранных войск. Действительно, после битвы при Флёрюсе в конце июня 1794 года французские войска крепко бьют своих врагов и продвигаются вглубь Нидерландов. На других фронтах также заметны подвижки к лучшему. Хотя продовольствия по-прежнему не хватает, призрак голода рассеялся благодаря специальным мерам, обеспечивающим поставки еды в Париж. Судебная система, организованная на базе Революционного трибунала в Париже, избавляет Францию от предателей, в то время как полиция препятствует заговорам, особенно в тюремной системе города.

Хотя в завершение своего выступления Барер отметил, что по всей стране разливается дух умиротворения, он все же обратил внимание и на облака на залитом солнцем горизонте: а именно – вокруг зала Конвента раздавались голоса людей из более бедных слоев населения, призывающих к «новому 31 мая»[73], новой чистке собрания под руководством санкюлотов. Хотя теперь депутаты полностью принимают результаты антижирондистских выступлений 31 мая и 2 июня 1793 года, никто не хочет повторения подобной ситуации. Барер подчеркивал в своей речи, что такого рода действия сейчас будут опасны не только для дела революции; они также представляются излишними, поскольку, хотя до полного триумфа республики еще далеко, правительство, по сути, не могло бы работать лучше. Угрозы из Парижа совершенно не соответствуют характеру текущего положения дел и могут привести Францию к контрреволюции.

Робеспьер не присутствовал на собрании во время выступления Барера. И его ощущение подлинного «положения дел» сильно отличается от того, что так блестяще представил его коллега из КОС. Защитник народа категорически отвергает озвученное последним косвенное обвинение в сторону парижан, будто те представляют собой угрозу республике. Проблема не в самом народе, а в его представителях, заседающих в Национальном конвенте. Для Робеспьера разговоры о повторении событий 31 мая – это попытка отвлечь внимание от того факта, что финансируемый из-за рубежа заговор[74] за последние месяцы проник в самое сердце политической системы. Иностранные державы тайно подкупают революционеров, внедряют свою пропаганду в прессу и стимулируют борьбу внутри политической элиты. Многие из наиболее вопиюще коррумпированных политиков, участвовавших в этом «иностранном заговоре», были казнены после судебных процессов, представ перед Революционным трибуналом в марте и апреле 1794 года: сначала на эшафот отправилась группировка радикалов-эбертистов из окружения муниципального политика Жак-Рене Эбера, а затем – более умеренная группа депутатов из свиты Жоржа Дантона и Камиля Демулена, которые намеревались замедлить темпы террора. К сожалению, считает Робеспьер, язва коррупции не искоренена полностью. В течение нескольких месяцев он настойчиво обращался к коллегам из КОС[75], чтобы те осознали реальность заговора и настояли на устранении предателей, финансируемых из-за рубежа. Именно из-за того, что они игнорировали его отчаянные обращения, они сами сделались частью проблемы. Тот, кто не в состоянии должным образом оценить факты, касающиеся деятельности врага, сам становится врагом.

Глубокий пессимизм Робеспьера в отношении правительства, часть которого – он cам, основан на убеждении, что оно нарушило договор, заключенный с народом в 1793 году. По его мнению, поразившая правительство коррупция не только запятнала эти отношения, но и оказала крайне пагубное воздействие на этих людей. В высшей степени унитарное представление о народе, которое он лелеял в начале революции, начало рушиться под влиянием опыта правительства. По его ощущениям, теперь есть не один, а два народа: первый образован «народной массой, чистой, простой, жаждущей справедливости, это – друзья свободы». Именно этот «добродетельный народ пролил свою кровь, чтобы основать республику». Другой, напротив, представляет собой «нечистую породу»[76], «выдумку честолюбивых интриганов, болтливых, лживых, притворных людей, вводящих в заблуждение общественное мнение»; он и есть источник всех бед нации. Коррумпированное правительство подпитывает «нечистую породу», а не «добродетельных людей».

Чувствуя, что правительство очищается, Робеспьер 27 июля 1793 года согласился вступить в КОС. Он утверждает, будто вовсе не стремился к возвышению подобного рода[77]. Конечно, членство в могущественном органе, управлявшем страной в кризисных условиях, было для него чем-то совершенно новым. Он был совестью революции и оводом, кусающим коррумпированных политиков. Вся его карьера строилась на том, что он был сторонним наблюдателем; теперь же в одночасье он вдруг утвердился в статусе человека внутри системы. Этот переход из браконьеров в егеря дался ему нелегко, поскольку Робеспьер привык приписывать классическому республиканскому взгляду мнение, согласно которому опасность коррупции всегда таится в самом сердце правительства. Не прошло и трех недель с момента его вступления в КОС, как он сообщил Конвенту, что буквально потрясен тем, до какой степени преступно ведут себя члены комитета. В последующие месяцы его жалобы на недобросовестность коллег поутихли, но в последние недели они вновь зазвучали с удвоенной силой.

Непрактичность Робеспьера стала притчей во языцех. Едкое замечание Дантона о том, что Робеспьер и яйцо-то не в состоянии сварить[78], даже если бы от этого зависела его жизнь, было довольно обидным. Но факт тот, что, заняв пост в КОС, он и в самом деле не продемонстрировал никаких особенных управленческих или практических навыков. Он был едва ли не единственным видным политиком Конвента, ни разу не заседавшим в комитете ассамблеи, и поэтому не развил навыков политического урегулирования, поиска компромисса и достижения консенсуса, которые требуются для управления комитетом или работы в качестве организатора отчетности. Он никогда в жизни ничем по-настоящему не руководил. Получив образование, он до 1789 года занимался частной юридической практикой в провинции, и его экспертные знания были весьма ограниченны[79]. Его познания, касающиеся культуры международных отношений, ничтожны. Он демонстрирует (и даже гордится этим) полное невежество в военном деле, за исключением горячей поддержки «патриотически настроенных», а не аристократических генералов. А еще он – полный профан в финансовых делах («деньги пугают Робеспьера», как однажды сказал Дантон). На самом деле он один из немногих коллег, оказавшихся слишком неорганизованными даже для того, чтобы лично получать свое депутатское жалованье.

Хотя Робеспьер, придя в КОС, проявлял свойственный всем новичкам энтузиазм[80] в вопросах реформирования комитетских процессов, вскоре он устал быть новой управленческой метлой и начал специализироваться на том, что у него получается лучше всего, – на разговорах. Его послужной список в качестве законодателя невелик. Именно его речи и характер, а не конкретные достижения или круг его практических компетенций проложили ему путь в КОС. Слова, которые однажды сказал о нем Жан-Поль Марат, кажутся вполне правдивыми:

Его главная амбиция состоит в том, чтобы выступать с трибуны… В нем так мало от политического лидера, что он бежит от любой группы, которая выглядит слишком шумной, и бледнеет при виде обнаженной сабли[81].

В список предложенного им с самого начала (как полагает его коллега из КОС Жак-Николя Бийо-Варенн) входили «самые строгие добродетели, самая полная самоотверженность и самые чистые принципы»[82]. Его коллеги ради всеобщего блага позволили ему воплотить эти достоинства в энергичном и харизматическом красноречии, которое придало Революционному правительству мощную ауру легитимности, повысило уровень популярности и степень республиканского согласия относительно того, что составляет их общую цель. В последнее время ситуация изменилась, но на протяжении всего прошлого года он верой и правдой служил Революционному правительству, сочетая умение заставить народ поддерживать политику государства с жесткостью, благодаря которой потенциально непокорный Конвент остается послушным и безропотным.

Достаточно хотя бы мельком взглянуть на речи Робеспьера, которые он произносил в Национальном собрании или Якобинском клубе с первых дней революции, чтобы уловить его мощный самобытный голос и свойственное ему вдохновляющее видение нового, возрожденного мира политической добродетели. В период между 1789 и 1791 годами он бесстрашно защищал народ в Учредительном собрании, боролся за права личности, а не за право собственности, приводил веские доводы в пользу свободы слова, отстаивал религиозную терпимость, требовал гуманных судебных реформ, включая отмену смертной казни, и поддержал дело борцов с колониализмом (кульминацией которого стала отмена рабства в феврале 1794 года). Он внес большой вклад в дебаты, развернувшиеся вокруг Конституции 1793 года, самой демократической хартии в мире (хотя ее вступление в силу было отложено). До революции Робеспьер также выступал за право женщин участвовать в интеллектуальных дебатах и общественной жизни. Если с недавних пор он несколько подостыл к этому вопросу, то скорее потому, что депутаты в большинстве своем считают, что женщинам принадлежит сфера частной жизни. Женщины, однако, видят в нем лицо сочувствующее, и он пользуется у них большой популярностью, давая своим врагам повод для насмешек над его «идолопоклонницами»[83] в публичных галереях. Находясь в хорошей форме, он в состоянии очаровывать слушателей обоих полов[84], позволяя им заглянуть в лучший, более справедливый мир. Когда Робеспьер самозабвенно вещает, его риторика обладает завораживающей, практически магической силой, с которой не может сравниться речь ни одного другого политика. Некоторые аспекты этой воодушевляющей картины мира, основанной на правах личности, пришлось задвинуть в долгий ящик в связи с военным положением. Тем не менее, несмотря на то что некоторые коллеги-депутаты до сих пор высмеивают его за утопические взгляды и предсказания, он сохранил представление о революции как о возможности для пережившего второе рождение человечества достичь своего благородного предназначения, которое он понимает как республику добродетели, представление о которой легло в основу его великих программных речей, произнесенных за последний год. Но поскольку Бийо-Варенн лучше вникал в детали[85], именно он, а не Робеспьер, составил для КОС Закон 14 фримера (4 декабря 1793 года), законодательный акт, определяющий механизмы работы Революционного правительства. Точно так же компетентность Барера в международных отношениях делает его оптимальным рупором, доносящим до публики новости с фронта, и именно он, а не Робеспьер, проводит крупную реформу помощи малоимущим. Однако именно Робеспьер взял на себя задачу представить последовательное и страстное моральное обоснование деятельности Революционного правительства, одновременно вдохновляя эту деятельность и оправдывая ее. Она включает в себя применение террора. В терроре нет ничего нового: он был воплощением власти на протяжении веков, особенно в моменты государственного кризиса. Революционное правительство, утверждает Робеспьер, придало террору новую и морально оправданную основу благодаря тому факту, что суверенитет в новой республике воплощен в народе, а не в личности правителя. Учитывая это обоснование, правительство теперь свободно применяет террор, осуществляя то, что он называет «деспотизмом свободы, направленным против тирании». Такая практика объединяет в себе добродетель и устрашение прежде невиданным в истории человечества способом:

Добродетель, без которой устрашение губительно; устрашение, без которого добродетель бессильна. Террор – это лишь мгновенное, суровое и непреклонное правосудие; таким образом, это эманация добродетели[86].

Глубокая эмоциональная вовлеченность Робеспьера в то, о чем он говорит, усиливает воздействие его речей. Он всегда предельно откровенен и открыт. Он до боли искренен во всех своих словах и поступках, являя собой образцовую модель благородного поведения в стиле своего великого кумира Жан-Жака Руссо[87], ярого апостола нравственной прозрачности. Кульминацией всей революции для Робеспьера, вероятно, было 8 июня 1794 года (20 прериаля), когда он руководил праздником Верховного существа, ставшим прямым следствием закона, который он разработал и провел через собрание, установив деистскую форму вероисповедания, стремившуюся оставить атеизм в прошлом. Восторженный отклик, который, по его мнению, вызвал праздник у парижан, укрепил его страстную убежденность в том, что революция ознаменовала собой новую эпоху в истории. Он не считает возвращение к демократической Конституции 1793 года приоритетом для правительства: на самом деле он расценивает тех, кто призывает к этому в нынешних обстоятельствах, как опасных наследников радикалов-эбертистов, разгромленных минувшей весной. Если уж на то пошло, он призывает правительство работать вместе с существующим Национальным собранием над возрождением общества через социальные институты, такие как публичные празднования, его проект «Верховное существо», реформы образования и проекты социального обеспечения. В сочетании с террором они будут направлять людей по пути добродетели.

В ораторском искусстве Максимилиана Робеспьера, да и в его мировоззрении, нет оттенков серого. В его речах мир делится исключительно на черное и белое, и в нем чистые, нравственно праведные и патриотически настроенные люди героически сражаются со всеми разновидностями испорченных мужчин и женщин ради благородной цели самосовершенствования человечества посредством добродетели. Такое чрезвычайное упрощение политического ландшафта, усиленное неизбежной поляризацией политики во время войны, сочетается с непоколебимой, самоотверженной приверженностью делу в духе Руссо. Мелодраматическая, сентиментальная система лейтмотивов, структурирующая его речи и часто служащая напоминанием о его собственной смерти за свободу, не нова: он использовал ее еще до того, как началась революция, и он опирался на нее на протяжении всей своей карьеры революционера. Это относится не только к Робеспьеру. Но для него это, несомненно, стало фирменным приемом[88], способным вызвать у слушателей дополнительный трепет.

Способность Робеспьера заводить и вдохновлять публику силой своего слова тем более поразительна, что он никоим образом не является прирожденным оратором. Он признается, что испытывает страх перед сценой, по крайней мере до того момента, как открывает рот[89]. У него тонкий голос с непрестижным провинциальным акцентом, зачастую звучащий слегка натужно. В огромном зале собраний все недостатки его голоса проявляются моментально. Он держится на трибуне скованно и даже неуклюже, и ему не хватает экспансивных жестов в стиле Дантона. У него также есть раздражающая некоторых (хотя и привлекающая к нему пристальное внимание) привычка говорить медленно и делать драматические паузы, время от времени поправляя очки с зелеными линзами, которые он нередко надевает. Его речи могут быть очень длинными, а тем, кто слышит их впервые, они кажутся еще длиннее.

Однако, возможно, главная ахиллесова пята Робеспьера-оратора – его чувствительность к насмешкам и юмору. Он известен своей тонкокожестью и тем, что всегда держится с таким подчеркнутым «достоинством», что, кажется, вот-вот лопнет. Еще во времена Учредительного собрания его оппоненты из числа аристократов изводили Робеспьера тем, что писали и произносили его имя как Робер-пьер[90], утверждая (абсолютно ложно), будто бы он имеет родственную связь с печально известным Робером Дамьеном, намеревавшимся убить Людовика XV в 1757 году. С другой стороны, несколькими неделями ранее член КОБ Марк-Гийом-Алексис Вадье поддел Робеспьера из-за его романа с малоизвестной и не внушающей доверия пророчицей по имени Катрин Тео[91], которая, как утверждал Вадье, называла себя «Матерью Божией» и считала Робеспьера Мессией, что вызвало настоящий вал плохо скрываемых насмешек в его адрес на заседании Собрания, где в последнее время царила довольно мрачная атмосфера. Робеспьер лично запретил передавать дело Тео в Революционный трибунал, что, по мнению людей, означает либо то, что ему есть что скрывать, либо – простое нежелание и дальше оставаться мишенью для насмешек.

Несмотря на наличие уязвимых мест такого рода, Робеспьер, благодаря своей риторике, так или иначе умел подчинять себе аудиторию. Он особенно хорошо разбирается в парламентских процедурах и знает, как привлечь внимание, вмешиваясь в дебаты и используя вопросы процедурного характера. Если одна из его апелляций оказывается отвергнутой, он может довольно жестко парировать, ссылаясь на самые возвышенные принципы и собственное эмоциональное замешательство: раз уж ему бросают вызов в столь резкой форме, значит, его вынуждают прибегнуть к самым крайним средствам. Хорошо известен случай, когда ему удалось захватить трибуну, всего лишь крикнув: «Дайте мне говорить – или убейте меня»[92]. С другой стороны, уже взойдя на трибуну, он являет себя непревзойденным мастером по части отклонения возражений и замечаний: например, симпатизирующий жирондистам депутат Карра на одном из заседаний в августе 1793 года попытался взять слово – когда Робеспьер обрушился на него с критикой; и тот буквально срезал его: «заговорщикам не подобает прерывать защитника свободы». А еще время от времени Робеспьер может, подобно василиску, бросать на оппонентов безмолвный взгляд, обретая сходство с Медузой Горгоной, – и сбивать взрослых мужчин с толку, вызывать у них оторопь и разрушительное чувство отчаяния. Наконец, он прибегает к тому, чтобы обратиться за помощью к своим сторонникам в публичных галереях, или же каким-либо образом увязывает этих людей со своей предполагаемой жертвой[93], чтобы заставить оппонентов молчать и запугать их.

Если в этот вечер у Робеспьера то и дело меняется настроение, он напряжен и задумчив, так это потому, что сегодня – или, вернее, вчера, 26 июля, или 8 термидора, – вышеописанного набора приемов риторического доминирования оказалось мало. Длинная двухчасовая речь, которую он произнес в Конвенте, была первой с 12 июня. Его выступление завершилось в обстановке громкой и явно выраженной враждебности, и такого опыта в качестве члена КОС у него пока не было.

Робеспьер представил свои замечания[94] таким образом, будто они исходят от простого депутата, простого гражданина, а не члена правительства, в котором, по его собственному признанию, он отсутствовал последние шесть недель. Он утверждал, что, не будучи обязанным нести ответственность перед правительством, он чувствовал себя более свободным, чтобы говорить правду властям, раскрывать заговоры и разоблачать интриги[95]. «Облегчая ношу своего сердца», он надеялся, что «полезные истины», которые он предлагает, смогут урегулировать разногласия в Конвенте и направить мышление людей в правильную сторону. Он провозглашал себя ярым борцом с обстоятельствами, страстной оппозиционной силой, которая отождествляет свою личность и судьбу с народной революцией, чьи интересы он неизменно отстаивал. Общественные свободы попраны, его доброе имя продолжают очернять день за днем. Его враги – это враги революции: нападки на него – это нападки на революцию и на народ. Его противники подбрасывают в британскую прессу россказни о его тиранических намерениях, они преувеличивают его случающееся лишь время от времени участие в правоохранительной деятельности и распространяют ложь о его предполагаемых планах отправить десятки своих коллег-депутатов на Революционный трибунал и на гильотину. Заговорщики нарочно пугают «системой террора»: якобы теперь опасающиеся за свою жизнь депутаты больше не могут сомкнуть глаз ночью в своих постелях. Они смехотворным образом утверждают, будто бы он желает быть диктатором. Но Робеспьер не диктатор: «Если бы я им был, – мрачно заметил он, – мои враги склонились бы у моих ног».

В начале своей речи Робеспьер заявил, что в интересах восстановления гармонии он не собирается выдвигать обвинения. Однако по мере того, как он произносил свою речь, становилось ясно, что на самом деле он подразумевает совершенно конкретные цели, а именно группы аморальных, часто безбожных, а иногда и безжалостных людей, которые, как он считает, прибегнув к иностранной помощи, вот уже несколько месяцев строят козни против него и против республики. Бывшие дворяне, эмигранты и мошенники – он, должно быть, имеет в виду Досонвиля – проникли в верхушку КОБ. Финансовая администрация является еще одной целью. КОС держался подальше от финансовых дел, но последние законодательные инициативы, ударившие по мелким вкладчикам, служат признаком того, что Финансовый комитет Конвента, возглавляемый коллегами-депутатами Камбоном, Малларме и Рамелем, угодил в лапы коррупционеров и аристократов[96], а их глава казначейства, Лермина, оказался лицемерным контрреволюционером.

Примечательно, что Робеспьер не пощадил в своих словесных нападках и правительственные комитеты. По его словам, не только верхушка КОБ, кишащая контрреволюционерами, но и весь комитет поддержал Вадье, использовавшего дело Катрин Тео, чтобы подорвать его авторитет и выставить его посмешищем. КОС немногим лучше, и, хотя Робеспьер обычно избегает называть имена, понять, кого он имеет в виду, труда не составляет[97]. Армии могут побеждать в битвах на фронте, но военная политика – за которую отвечает его коллега из КОС Лазар Карно – угрожает высвободить тиранию. Вызывает беспокойство тот факт, что Париж остается беззащитным из-за решения Карно перебросить всю артиллерию столичных секций на фронт. Робеспьер избрал в качестве мишени еще одного коллегу, Барера; он порицает «академическую легкость», которую тот демонстрирует, объявляя о военных успехах и, таким образом, рискуя скатиться в «военный деспотизм». Робеспьер припас немало горьких слов в адрес своих коллег Бийо-Варенна и Жан-Мари Колло д’Эрбуа – пусть даже не называя напрямую их имен, – которые лицемерно заявляют о дружбе с ним, даже замышляя против него недоброе и перешептываясь о том, что он якобы новый Катилина, римский заговорщик, возжелавший стать диктатором, или же Писистрат, афинский тиран.

Контрреволюционные действия, которые совершают эти члены правительства, создали препятствия для реализации политики, согласованной Конвентом. Они не только отсрочили наступление республики добродетели, но и угрожают разрушить все, чего добилась революция. КОС и КОБ не справляются со своей работой. Силы порядка должны действовать более жестко, чтобы не допустить открытого проявления заговора закоренелых контрреволюционеров в столице. Необходимо защищать Революционный трибунал и укреплять его влияние, чтобы тот мог эффективно выполнять свою работу. Закон, запрещающий брать в плен британских военных[98], соблюдается недостаточно строго; его надлежит внедрять в практику более энергично.

Как и всегда, речь Робеспьера, которую он произнес 8 термидора, была полна риторических пируэтов, которые должны были продемонстрировать его страстную приверженность революционному делу. Он стремился вызвать сочувствие, восхищение и желание последовать за собой. Он, по его собственным уверениям, никакой не диктатор, а скорее уж «раб свободы, живой мученик республики, скорее жертва, чем враг преступления»[99]. Он приправил свою речь анекдотами, иллюстрировавшими то, как он страдает от нападок своих одиозных противников: оскорбления, которые он терпел от товарищей-депутатов, когда председательствовал на славном празднике Верховного существа; клевета, распространяемая в его адрес герцогом Йоркским, командующим британскими вооруженными силами на континенте; насмешки над ним (со стороны Вадье); предательство (со стороны Камбона); недобросовестная конкуренция (в лице Карно); и так далее. Он закончил свои разглагольствования эффектным жестом, заявив, что всегда боролся с преступностью и больше не может входить в состав преступного правительства. Егерь публично вернулся к браконьерству.

Речь Робеспьера не звучала прямым обвинением, и все же в ней было кое-что тревожное. То был прямой отказ от хвалебных од в адрес правительства, которые еще днем ранее отчетливо звучали в речи Барера. Примечательно, что слово, указывающее на заговор[100] («заговорщик», «заговор», «интрига», «клика» и прочие), звучало из его уст почти каждую минуту из его двухчасовой речи. Несмотря на заявления о том, что он всего лишь стремится привести всех к согласию, его речь несет раздор и наполнена скрытыми угрозами. Несмотря на характерные для него отсылки к собственной смерти, Робеспьер в своей речи показался депутатам не столько человеком, который готов умереть, сколько человеком, который хочет убивать[101].

Не упомянув по имени почти никого, кроме приверженцев Финансового комитета, он выдвинул четкий список требований: необходимо избавиться от предателей, укоренившихся в Конвенте и даже в самом сердце правительства; КОС и КОБ также должны быть подвергнуты чистке; верхушку КОБ следует подчинить обновленному КОС, а из рядов его руководства устранить всех изменников; меры весьма подобного характера требуется применить и по отношению к Финансовому комитету и входящим в него должностным лицам.

Робеспьер был до такой степени ключевой фигурой в Революционном правительстве и руководил столь многими инициативами, связанными с террором и его легитимацией, что присутствовавшие депутаты выслушали его речь, перемежаемую редкими вспышками аплодисментов, с неослабным вниманием, постепенно сменившимся состоянием шока. Он словно показывал собранию, что угроза как ему самому, так и всему народу теперь исходит от монтаньяров, его бывших союзников. Таким образом, его обращение (как он указал в ту ночь домовладельцу Дюпле) было адресовано центристским депутатам «равнины». Добрые, честные люди – hommes de bien, – подчеркивает он, должны понять, что его намерения по отношению к ним теперь чисты и что у него и у них есть общий враг – кровожадные, извращенные, испорченные люди.

Неожиданная продолжительность речи и ее взрывное содержание поставили Конвент в затруднительное положение[102]. Неуверенность озадаченных услышанным депутатов относительно того, как им следует реагировать, стала очевидна в ходе первых двух последовавших выступлений монтаньяров, которые были закоренелыми врагами Робеспьера. Сначала Лоран Лекуантр вскочил с места, чтобы предложить немедленную публикацию текста: печать и распространение речей в виде памфлетов было привилегией, и ее удостаивались только наиболее значительные выступления. Однако этот жест мог быть вызван только страхом Лекуантра за собственную шкуру, поскольку на протяжении нескольких месяцев он открыто выражал свою ненависть к Неподкупному. Затем Бурдон из Уазы, в течение многих лет служивший Робеспьеру одним из «мальчиков для битья», предложил более хитрый и смелый ответ, призвав сначала передать текст в КОС и КОБ, чтобы услышать их оценку. Как сразу сообразил Робеспьер, это было равносильно отправке текста людям, которых он только что обвинил в предательстве.

Союзник Робеспьера Кутон бросился ему на помощь, потребовав, чтобы речь не только была опубликована, но и разослана во все коммуны страны. В какой-то момент показалось, что дебаты вот-вот сойдут на нет, однако они неожиданным образом приняли новый оборот – благодаря коммерсанту из Монпелье Жозефу Камбону, председателю Финансового комитета, одной из мишеней, выбранных Робеспьером. Он устремился на трибуну, чтобы начать решительную атаку. В своей яростной (но также, несомненно, и испуганной) тираде Камбон страстно защищал работу своего комитета, превозносил свой собственный патриотизм, столь же глубоко прочувствованный, как и патриотизм Робеспьера, и заключил:

– Пора сказать всю правду: один-единственный человек парализует волю Конвента, и этот человек только что выступал здесь: это Робеспьер![103]

Ярость Камбона и неожиданно громкие аплодисменты, которые она вызвала, выбили Робеспьера из колеи, и он вяло возразил, признав, что ничего не смыслит в финансах, и сознался, что основывал свою критику на слухах, – признание, вызвавшее со стороны Камбона пропитанный презрением ответ. Уже давно Робеспьер не встречал такого приема на публике. Восторженная реакция, которую тирада Камбона вызвала на депутатских скамьях, стала для него тревожным знаком.

Словно нарочно, чтобы заявить о новых антиробеспьеровских настроениях, вновь вмешался Бийо-Варенн: если бы Робеспьер удосужился присутствовать на заседаниях КОС в течение последних шести недель, он не сделал бы столько ложных заявлений. Он предложил, чтобы речь Робеспьера и в самом деле передали на рассмотрение правительственных комитетов. Депутаты встретили это предложение криками одобрения.

Хотя всем были достаточно понятны наиболее очевидные мишени, упомянутые Робеспьером в его речи, нарочитая неясность в отношении масштабов чисток, которые он предлагал, вызывала у собравшихся тревожное беспокойство. Депутат Этьен-Жан Панис, который когда-то был близок к Робеспьеру, теперь смело ринулся на него в атаку. Он всего лишь хотел знать: есть ли в списке потенциальных целей для чистки, составленном Робеспьером, его собственное имя? Недавно, на выходе из Якобинского клуба, ему сообщили, будто бы он там фигурирует. Это правда? И состоял ли в списке также знаменитый bête noire Робеспьера, депутат Жозеф Фуше[104]? К этому времени Робеспьер оказался практически загнан в угол. Когда ему снова предложили назвать имена, а депутаты, почти не стесняясь, набрасывались на него, он категорически воздержался и проигнорировал вопрос о том, действительно ли у него есть такого рода проскрипционный список.

Целый ряд депутатов-монтаньяров, в том числе еще один из заклятых врагов Робеспьера, Луи-Станислас Фрерон[105], поднялся, чтобы осудить идею широкого распространения его речи. Как отметил член КОБ Андре Амар, отправка речи в печать для незамедлительного распространения лишила бы тех, кого Робеспьер обличал в своей речи, их законного права на ответ. Наконец было решено, что речь действительно должна быть опубликована, но распространять ее пока что следует только среди членов Конвента.

Когда заседание закрывалось, один из писарей Конвента попросил у Робеспьера рукопись его речи. У него была привычка пересматривать свои речи перед их публикацией. Его записи, подготовленные для заседания, были в беспорядке, поэтому он лишь без особого энтузиазма ответил, что пришлет текст позже.

Умеренный депутат Жан-Батист Майль[106] так часто ссорился с Робеспьером в прошлом, что теперь пытается хоть как-то разогнать охватившее его отчаяние по поводу его судьбы посредством откровенно фетишистских попыток каждый раз усесться рядом с Робеспьером в зале заседаний. И вот Майль увидел, как униженный и подавленный Робеспьер вернулся на свое место, бормоча себе под нос: «Я погиб!» Монтаньяры его бросили, он провалил речь в Конвенте, вокруг все чаще звучало слово «диктатор». Сможет ли он, явившись тем же вечером в Якобинский клуб, рассчитывать хотя бы на толику гостеприимства? Защитят ли его соратники от серьезного обвинения в заговоре с прицелом стать диктатором?

1:00

ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

Должно быть, уши Робеспьера пылали. Громкие и гневные голоса, доносящиеся из зала совещаний КОС во дворце Тюильри[107], слышны из приемных вот уже целый час, и, похоже, там еще долго ничего не уляжется. В самом сердце Революционного правительства кипит скандал, и, несмотря на отсутствие Робеспьера, именно из-за него – его характера и намерений – вся эта каша и заварилась.

Комитет, руководивший страной на протяжении последнего года, довольно часто оказывался ареной для яростных споров даже в столь поздние часы. Среди его членов действительно то и дело возникают разногласия и вспыхивают споры – по правде говоря, чем дальше, тем больше. Разразившийся в минувшем мае конфликт, в ходе которого Робеспьер оказался оппонентом военного эксперта Лазара Карно, сопровождался такими криками, что снаружи в саду Тюильри собрались толпы зевак, вынудив клерков закрыть окна: прохожие не должны слышать детали конфиденциальных правительственных дел[108].

Самые крикливые участники сегодняшней ссоры – коллеги Робеспьера по КОС, Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенн, только что вернувшиеся из Якобинского клуба и набросившиеся на союзника Робеспьера, Сен-Жюста. Робеспьер выступил на собрании клуба – на самом деле не просто выступил, а произнес наполненную персональными обвинениями речь против Революционного правительства (частью которого он является) и этих двух мужчин в частности. Несмотря на то что Робеспьер в течение вот уже шести недель не показывался ни в КОС, ни в собрании, он оставался частым посетителем Якобинского клуба. После 12 июня, дня его последней речи в Конвенте, он чаще выступал в Якобинском клубе, чем просто молча присутствовал, а если считать с 9 июля, то выступил на девяти из десяти собраний клуба. Пропорционально частоте его посещений собраний якобинцев усиливались и его демонстративные нападки на правительство[109]. Но сегодняшний вечер вывел конфликт на другой уровень. Колло и Бийо в ярости. И они крайне напуганы. Вдвоем они обрушивают свою неконтролируемую ярость на своего коллегу Сен-Жюста, который, по их мнению, является частью заговора против них, возглавляемого Робеспьером и, вероятно, поддерживаемого Кутоном. Их возмущение особенно справедливо потому, что они полагают, что их оппоненты нарушили условия выработанного всего несколькими днями ранее, 22–23 июля (или 4–5 термидора), неформального соглашения, которое должно было разрядить конфликтную атмосферу, сложившуюся в правительственных комитетах. Колло и Бийо опасаются, что их сочтут дураками.

Несмотря на то что Робеспьер и Кутон в последние недели агрессивно критиковали правительство на заседаниях Якобинского клуба, между соперничающими лагерями еще сохранялись проявления доброй воли и ощущение необходимости нащупать точки соприкосновения, чтобы найти жизнеспособное решение конфликта. Соответственно, они договорились провести совместные заседания КОС и КОБ – ради достижения примирения[110]. В первый день, 22 июля, Робеспьер не пошел на заседание, хотя Сен-Жюст красноречиво отстаивал его позицию. Эта встреча прошла в достаточно дружелюбной атмосфере, чтобы Сен-Жюст поверил, что стремление его коллег к примирению было искренним, и использовал свое влияние на Робеспьера, убедив его посетить на следующий день еще одно совместное заседание двух комитетов.

Встреча 23 июля началась напряженно, коллеги молча разглядывали друг друга. Робеспьер вернулся после шестинедельного отсутствия в то место, которое считал логовом своих врагов. Пока он сам прятал ощущаемое, надо полагать, беспокойство за ледяным взглядом, полным пренебрежительного высокомерия, его союзник Сен-Жюст, стремясь преодолеть свое собственное и всеобщее смущение, нарушил молчание хвалебной тирадой в адрес Робеспьера, назвав того «мучеником свободы». Это побудило Робеспьера произнести длинную речь, в которой он горько сетовал на то, что многие из сидящих теперь за этим зеленым столом нападают на него посредством речей и действий. Все выглядело таким образом, как будто ситуация вот-вот выйдет из-под контроля; возможно, уже обсуждались и имена потенциальных жертв чистки. Однако Карно открыто выступил против и не проявлял никаких признаков готовности к компромиссу. В то же время Бийо и Колло в унисон завели сладкие речи, желая расположить к себе Робеспьера. «Мы ваши друзья, – заискивал Бийо. – Мы так далеко зашли вместе…»[111] Их лестные слова убедили Робеспьера вступить в диалог. И хотя это не было занесено в протокол, стороны подразумевали, что их личные нападки друг на друга прекратятся. Члены КОС и КОБ предполагали, что мораторий будет сопряжен с отказом Робеспьера от идеи чистки Конвента[112].

Также было достигнуто соглашение об изменениях в процедурах революционного правосудия, на которых в течение вот уже некоторого времени настаивал Сен-Жюст. В ходе заседаний, состоявшихся 26 февраля и 3 марта, он добился от Конвента принятия так называемых «вантозских декретов», которые, среди прочего, предусматривали создание в Париже четырех народных комиссий[113], которые должны были заниматься фильтрацией политических подозреваемых, освобождать одних, депортировать других и направлять в Революционный трибунал только самые вопиющие дела. На деле лишь две из этих комиссий когда-либо функционировали – они носят имя Комиссии Музея и находятся в одноименной секции. Теперь, в качестве большой уступки Сен-Жюсту и Робеспьеру, предполагалось учредить четыре такие комиссии. Также было решено создать четыре дополнительных выездных трибунала для рассмотрения дел подозреваемых на месте в департаментах. Идея состоит в том, чтобы уменьшить нагрузку на парижский Революционный трибунал, сохраняя при этом интенсивность судебного террора в городе и по всей стране. Эти меры также приведут к сокращению количества заключенных в Париже, которых в городе стало столько, что это превращается в проблему.

Еще одним знаком доброй воли по назревавшему вот уже некоторое время вопросу стала договоренность о том, что ряд парижских секций должны отправить артиллеристов из своих отрядов НГ для службы на фронте. В течение долгого времени это являлось обыденной практикой, военное обоснование которой удовлетворяло Карно, но Сен-Жюст, Робеспьер и их союзники в клубе недавно превратили ее в политическую проблему[114]. Хотя их опасения кажутся в значительной степени необоснованными, они утверждают, что из-за этого столица может остаться без защиты. Артиллеристы – одни из наиболее патриотичных санкюлотов, поэтому их отсутствие может снизить градус радикальных настроений в столичных вооруженных силах. В этом случае Сен-Жюст, проникшись витавшим в воздухе духом компромисса, согласился на предложение Карно отправить артиллеристов четырех секций на регулярную военную службу за линией фронта.

Наконец, было решено, что Барер выступит перед Конвентом с речью о внешнем положении, которую он произнес 7 термидора, а Сен-Жюсту будет поручено подготовить для Конвента отчет, чтобы представить объединенные силы КОС и КОБ, дабы пресечь слухи о разногласиях внутри Революционного правительства. Это большая уступка, хотя до полного единодушия еще далеко, поскольку Бийо и Колло настоятельно призывали Сен-Жюста не упоминать о религиозных делах. Культ Верховного существа, внедренный Робеспьером, остается яблоком раздора.

Тем временем декрет об учреждении народных комиссий был должным образом принят, и в армию были направлены артиллерийские отряды. И все же Робеспьер и Кутон не выказали абсолютно никакого желания придерживаться духа разрядки. Вечером 24 июля (6 термидора) оба посетили Якобинский клуб, где Кутон разразился резкой тирадой против КОБ и призвал к чистке тех депутатов, «чьи карманы набиты золотом и чьи руки смердят кровью невинных, которых они принесли в жертву»[115]. Хотя в составе правительственных комитетов можно найти добродетельных людей, заявил Кутон, вокруг того же КОБ, в частности, так и вьются негодяи, принимающие коррумпированные и произвольные решения. Даже в Конвенте, даже в Якобинском клубе, добавил он (встревожив присутствующих), можно найти агентов «иностранного заговора». Он еще раз подчеркнул, что его слова являются атакой не на Конвент в целом, а конкретно на горстку «нечистоплотных личностей, стремящихся развратить общественную мораль и воздвигнуть трон для злодеяний на могиле морали и добродетели». «Добрые люди, – заключил он, – должны теперь сплотиться и отмежеваться от этих пяти или шести несносных созданий»[116]. Робеспьер, со своей стороны, тоже подлил масла в огонь, заявив, что «пришел момент отсечь последние головы гидры; фракционеры не должны надеяться на помилование». Подобные разговоры только подливали масло в огонь конфликта: они свели на нет достигнутое перемирие.

Кутон еще более усугубил ситуацию, вернувшись к вопросу об отправке артиллеристов НГ из Парижа[117]. Он взвалил вину за это решение на Луи-Антуана Пиля, которого Карно назначил главой армейской комиссии (фактически армейским министром). Заместителем Пиля служит Проспер Сижа, якобинец и союзник Робеспьера, который вел против своего начальника личную вендетту, и, раз так, вся эта интрига есть, по сути, не что иное, как опосредованная атака на Карно. Сложившаяся ситуация нарушает условия перемирия между КОС и КОБ и игнорирует согласие Сен-Жюста на отправку артиллерии.

Затем в дискуссию вмешался Рене-Франсуа Дюма, председатель Революционного трибунала, еще один ярый сторонник Робеспьера в клубе: он вынес в повестку другой повод для разногласий, а именно – любопытный случай Жан-Франсуа Мажанди. Этот Мажанди некоторое время назад подавал петицию в Конвент, утверждая, что так и не полученные им суммы, причитающиеся ему от известного богача и бывшего придворного банкира Магона де Ла Балю, казненного на гильотине неделей ранее, должны быть выплачены за счет имущества покойного. Днем 6 термидора Мажанди стоял у дверей Якобинского клуба и раздавал копии своей петиции направо и налево. Самым приметным в брошюре было не ее содержание, а мимоходом сделанное предположение, будто использование фразы «ради бога» (sacré nom de Dieu) следует рассматривать как контрреволюционное преступление, караемое смертной казнью. Это, несомненно, было подхалимским жестом со стороны Мажанди, желавшего выслужиться перед Робеспьером. И все же данное предложение было настолько абсурдным и смехотворным, что, когда дело дошло до ушей Робеспьера, он сразу же понял, что бумажка нарочно написана на потеху его врагам. Он еще не отошел от насмешек, выпавших на его долю в связи с делом Катрин Тео, и в самом деле похоже, что вся история с Мажанди была лишь уловкой, чтобы опять поставить его в глупое положение[118].

Разобравшись с Мажанди, Робеспьер поддержал призывы Кутона развернуть чистку депутатов. Явно озадаченный депутат от Иль-де-Франс (остров Маврикий) Бенуа Гули выступил на передний план – чтобы потребовать внести ясность:

– На каждом нашем собрании в течение вот уже трех недель Робеспьер и Кутон заявляют, что им ведомы великие истины, которые они должны открыть людям. Прошу, чтобы завтра на особом совещании была раскрыта вся правда о заговорах, которые плетутся против отечества.

Вполне справедливый – и, казалось бы, весьма уместный вопрос. Разве не пора уже внести, наконец, ясность, назвать имена? Кто во всем виноват? И действительно ли злоумышленников всего пять или шесть, как сказал Кутон? Но сам Кутон и Робеспьер восприняли это иначе. Оба с яростью воззрились на Гули[119], после чего сам Робеспьер поднялся на трибуну, чтобы обрушиться с критикой на его предложение. Очевидно, что вопрос времени был очень деликатным.

Присутствующие в Якобинском клубе согласились с тем, что на следующий день делегация должна отправиться на заседание Конвента – представить петицию, где будут изложены их мнения относительно артиллеристов, претензии непосредственно в адрес Пиля по поводу его действий на посту руководителя военного ведомства, а также соображения по делу Мажанди. Сказано – сделано; кроме того, 7 термидора они еще и выразили свои опасения относительно существования «иностранного заговора» (одна из излюбленных тем Робеспьера). На том же заседании Барер произносил свою одобренную речь о ситуации в стране; по иронии судьбы, в ней было еще и тщательно подготовленное предложение о примирении для Робеспьера. Абсолютно очевидным образом намекая на компромисс, который, по его мнению, был достигнут 23 июля (но который, казалось, подвергся нападкам на том же самом заседании), Барер упомянул об угрозах новой чистки внутри собрания, подобных тем, что уже имели место 31 мая, недавно произнесенных в окрестностях дворца Тюильри, после чего заявил:

– Вчера… представитель народа, известный своей репутацией непримиримого патриота, которую он заслужил пятью годами работы и незыблемыми принципами независимости и свободы, с жаром опроверг эти контрреволюционные слова[120].

Комплимент оказался не ко времени и прозвучал вхолостую, не в последнюю очередь потому, что Робеспьер отсутствовал на заседании Конвента из-за речи Барера и якобинской петиции, хотя якобинская делегация, казалось, была готова заменить своего героя.

Робеспьер не только не воздержался от нападок, но, напротив, усилил их. Бийо и Колло, должно быть, задаются вопросом, были ли Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон хотя бы чуточку искренними, когда говорили о перемирии. Или они просто тянули время и готовились нанести удар? Может быть, Робеспьер действительно стремится стать диктатором…

Сегодняшняя ссора с участием Колло, Бийо и Сен-Жюста разворачивается в главном зале заседаний КОС, расположенном в самом центре апартаментов в старом дворце Тюильри, где в 1789–1792 годах жила королева Мария-Антуанетта. Комната сохранила часть своего былого великолепия: огромная люстра, гобелены, изысканные ковры и богато украшенный овальный стол, покрытый зеленым сукном, вокруг которого сидят члены комитета[121]. Зал – часть сложного комплекса коридоров и комнат, которые занимают большую часть южной половины дворца, вплоть до упирающегося в берег реки старого павильона Флоры, ныне переименованного в павильон Равенства.

Когда КОС занял это помещение в мае 1793 года, он делил это пространство с рядом других комитетов Конвента, но затем их перевели в другое место, что позволило КОС увеличить свой штат с менее чем 50 сотрудников, набранных в середине 1793 года, до более чем 500. Служебные помещения КОБ находятся в Hôtel de Brionne, бывшем аристократическом особняке, который связан с северным торцом Тюильри крытым переходом. Сегодня вечером группа членов этого комитета прибыла на совместное заседание с коллегами из КОС. Согласно закону членов КОС должно быть двенадцать, хотя в настоящее время их насчитывается одиннадцать. Теоретически Конвент должен обновлять список членов комитета ежемесячно, но на самом деле его состав не изменился с сентября прошлого года, за единственным исключением – в декабре 1793 года аристократа Эро де Сешеля изгнали за финансовые и политические проступки (и впоследствии казнили). Комитет нацелен на по-настоящему коллективную работу, и ключевые дела решаются сообща. Хотя Робеспьер и Барер в основном отчитываются перед Конвентом о политике КОС и принимаемых в нем решениях, должностного лица ex officio нет. Подробные протоколы заседаний не ведутся, и все члены дали негласный обет молчания о делах, касающихся комитета. Что происходит за зеленым столом, остается за зеленым столом. «Не дай бог, – воскликнул Робеспьер в ноябре 1793 года, на этот раз вторя своим коллегам, – чтобы я когда-либо раскрыл что-либо о том, что происходит в комитете»[122].

Некоторые члены КОС прибывают уже в 7:00, но официальные пленарные заседания проходят с 10:00 до полудня[123], после чего часть заседающих удаляется в зал Конвента, где начинается основная работа собрания. После окончания заседания Конвента члены КОС обедают, неизменно по отдельности, но затем, примерно с 20:00 или чуть позже, многие вновь собираются вместе. Завсегдатаи Якобинского клуба могут выйти оттуда около 10 часов вечера. Иногда дела затягиваются до 2 или 3 часов ночи. Сегодня им явно придется задержаться еще дольше. В промежутках между установленными протоколом коллективными собраниями (а иногда и во время них) члены команды работают в отдельных бюро над различными задачами, которые они взяли на себя.

Природа деятельности КОС такова, что одновременно за зеленым столом могут присутствовать далеко не все. Например, Андре-Жанбон Сент-Андре – изначально капитан дальнего плавания, затем, еще при Старом порядке, ставший протестантским пастором, – принял поручение, связанное с флотскими делами, и теперь проводит большую часть своего времени в ключевых портах Франции. Пьер-Луи Приёр (называемый Приёр из Марны по названию департамента, избравшего его) – еще один член комитета, которые подолгу отсутствует, поскольку почти постоянно находится в составе действующей армии на фронте. В целом за военные дела теперь отвечает военный инженер Лазар Карно[124], который практически постоянно находится в залах КОС, хотя часть дня проводит запершись со своими администраторами. Инженер и ученый родом из Бургундии, Клод-Антуан Приёр (из Кот-д’Ор) также специализируется на военных делах, в частности на вооружении и военных заводах. Его чаще можно увидеть в составе административной команды, вечно погруженного в папки с документами, чем среди его коллег за зеленым столом. Это относится и к ревностному нормандскому юристу Роберу Ленде, отвечающему за важное направление – инфраструктуру, экономическую политику и обеспечение соблюдения политики замораживания цен, известной как «максимум»; все это требует от него постоянных консультаций со своими чиновниками.

Молодой союзник Робеспьера, Сен-Жюст[125], хвастается своей осведомленностью в военных делах – чему способствует опыт, приобретенный им в ходе коротких, но эффективных депутатских командировок в действующую армию на Северном фронте. Однако после своего возвращения с фронта 29 июня больше всего он был занят деятельностью созданного в апреле полицейского бюро КОС. Он, Робеспьер и адвокат из Оверни Жорж Кутон – единственные три члена КОС, которые участвуют в управлении бюро. Летом 1793 года Кутону удалось ненадолго вырваться в провинции, где он помогал подавить «федералистский мятеж» в Лионе; но его мобильность все сильнее ограничивает паралич нижних конечностей. Он передвигается в инвалидной коляске, а помощники и коллеги, как правило, выносят его на руках, чтобы посадить на привычное место в Конвенте и Якобинском клубе. В настоящее время он не посещает вечерние заседания комитета и проводит много времени в плавучих оздоровительных банях на реке Сене.

Тремя столпами КОС – они наиболее регулярно присутствуют на собраниях и неизменно демонстрируют усердие в бумажной работе – являются Барер, Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа[126]. Гасконский юрист и писатель Бертран Барер – ключевое звено связи с Конвентом по вопросам политики. Переписка с депутатами в командировках – дело очень ответственное, поскольку десятки депутатов часто находятся вдали от департаментов, обеспечивающих соблюдение революционного законодательства, – задача Бийо-Варенна, еще одного бывшего юриста, и Колло д’Эрбуа, который до 1789 года сделал яркую карьеру драматурга и странствующего театрального режиссера. Эти двое вошли в состав «Двенадцати правящих» последними, в начале сентября 1793 года. На тот момент их отъявленный радикализм воспринимался как средство умиротворения движения санкюлотов. Они и остаются радикалами, но теперь они в первую очередь – члены КОС, от макушки до пяток.

Все одиннадцать человек, входящих в КОС, – очень разные, но у них есть и много общего. Все они находятся в расцвете сил: Сен-Жюст, которому 26, – самый молодой, Жанбон Сент-Андре и Колло – по 44 года: они здесь самые старшие. У всех за плечами солидное буржуазное и/или профессиональное прошлое[127]. Большинство из них начинали революцию как монархисты, но к 1792 году все стали убежденными республиканцами. Хотя некоторые из них изначально были близки к жирондистам, к началу 1793 года все они перешли в ряды монтаньяров, и большинство из них теперь члены Якобинского клуба – только Карно, Приёр из Кот-д’Ор и Ленде не входят туда. Несмотря на политические разногласия, возникшие между ними, все они твердо поддерживают ту роль сердца Революционного правительства, которую играет КОС. Никого не страшит политика террора. Все поддерживают Революционный трибунал.

Рабочие нагрузки – не для слабаков[128]. Ключевые члены комитета привыкли работать по 16 и даже по 18 часов в день. Некоторым из них доставили кровати, чтобы они могли немного поспать, а не идти домой (хотя во дворе для них в любое время дня и ночи готовы экипажи). Ежедневно из КОС отправляют от 800 до 900 писем, постановлений и распоряжений, и для того, чтобы они имели юридическую силу, требуется несколько подписей. Члены комитета подписывают бумаги на доверии, и тут тебя могут подловить – как повезет. Карно рассказывает историю о том, как он по незнанию поставил подпись на постановлении об аресте своего любимого ресторатора – причем, по его словам, Робеспьер назло подсунул ему этот ордер. Подобная ситуация предполагает, что политические вопросы по всем направлениям разрешаются посредством личностей, берущих на себя персональную ответственность. Это относится и к ведению войны, и к процедурам судебного террора, и к религии, и к общественной морали, и к щекотливому вопросу полицейской деятельности.

Подозрения Робеспьера в отношении чиновников КОБ известны всем, но члены КОС, со своей стороны, подозревают, что ревниво охраняемые Робеспьером, Сен-Жюстом и Кутоном полномочия, касающиеся управления полицейским бюро, позволяют им следить за своими политическими врагами и оперировать своим личным рычагом политического давления. Расширение полномочий КОС за счет включения в него полицейской деятельности отравило отношения с КОБ. Робеспьер наслаждается пылкой дружбой двух членов КОБ, великого художника Жак-Луи Давида и молодого Филиппа Леба[129], который женился на дочери арендодателя Робеспьера Мориса Дюпле. Другие члены КОБ ощущают, однако ж, что эти двое шпионят за ними, и недовольны Робеспьером из-за того, как он обращался с ними в прошлом. Он же сам относится к стойким приверженцам КОБ Амару и Вадье с нескрываемым презрением[130].

Споры между комитетами и внутри них начали накладываться друг на друга в сложной совокупности подходов в отношении политики, процедур и личностей[131]. Члены КОБ в целом чувствовали свое отчуждение от участия в политической работе, возникшее благодаря действиям КОС или, скорее, Робеспьера и его союзников внутри комитета. Многих особенно взбесили радикальные изменения в процедурах революционного правосудия, введенные Законом 22 прериаля в июне, – которые Робеспьер и Кутон представили им (как и большинству членов КОС) как свершившийся факт, посредством запугивания принудив принять их на собрании. Вообще говоря, этот закон позволяет привлечь больше людей к суду за минимальное количество времени и на основе гораздо менее веских доказательств. Но именно то, каким образом Робеспьер и Кутон порвали с коллективной ответственностью и сами протолкнули законопроект, вызвало раздражение у их коллег. Другое недавнее начинание Робеспьера – культ Верховного существа[132] – также привело в ярость многих членов КОС и КОБ. Деистская форма поклонения глубоко противна членам КОБ с протестантскими воззрениями (Филипп Рюль, Муаз Бейль и Жан-Анри Вуллан), а также откровенным атеистам (особенно Вадье, Амару и Жан-Антуану Луи из Нижнего Рейна). Все критики культа обеспокоены той ролью, которую может отвести себе в нем Робеспьер.

Сегодняшнее совместное заседание КОС и КОБ назначено для рассмотрения ситуации, сложившейся после выступления Робеспьера в Конвенте[133]. В ожидании прибытия Колло и Бийо все занимаются своими делами. Примерно с 8:00 Сен-Жюст сидит за боковым столом и готовит речь, которую он планирует произнести позже на сегодняшнем заседании Конвента (как было согласовано на заседаниях 22–23 июля). Когда Колло и Бийо, едва сдерживающие возмущение, вошли в комнату собраний КОС, Сен-Жюст оторвался от бумаг и беззаботно спросил: «Что нового у якобинцев?» Нарочито беспечный вид молодого человека спровоцировал вспышку ярости у обоих мужчин. Ибо в Якобинском клубе они чувствовали себя не у дел на фоне бурных оваций в адрес Робеспьера, которые так воодушевили провинциального якобинца Леграсьё[134]. Колло кажется немыслимым, что помощник Робеспьера не знает, чем занимается Робеспьер, а именно – замышляет их казнь.

Ах, что нового? А вы, значит, и в самом деле не знаете? Вы что же, не в чести более у главного виновника всех политических дрязг, который ждет не дождется втянуть нас в гражданскую войну? Трус и предатель, вот вы кто. Весь этот ваш лицемерный вид – сплошной обман. Вы просто набор штампов. Я видел сегодня, что к чему, и теперь у меня ни малейших сомнений: вы негодяи, вы трое, и все вы уже решили для себя, что готовы вести отечество к гибели. Но свободу так просто голыми руками не возьмешь – она выживает даже после вашего чудовищного заговора! Вы сидите прямо здесь, рядом с нами, – и плетете заговоры против правительственных комитетов. И у вас в карманах всегда найдется немного клеветы в наш адрес[135].

Член КОБ Эли Лакост на прошлой неделе был избранным председателем Якобинского клуба и воочию стал свидетелем той ужасной бури, которую нагнетают Робеспьер и Кутон. Теперь же он присоединяется к Колло, нападая на Сен-Жюста и двух его союзников и клеймя их «триумвиратом негодяев», в то время как обычно уравновешенный Барер также дает волю гневу:

– Вы наглые пигмеи. Калека, ребенок и негодяй! Тебе даже и скотный двор нельзя доверить в управление[136].

Полностью ошеломленный этой яростной словесной атакой, Сен-Жюст бледнеет и неубедительно заикается. Он вытряхивает карманы и перетасовывает бумаги на глазах у Колло, демонстрируя, что обвинения против него беспочвенны.

Бийо и Колло продолжают рассказывать о том, что им только что пришлось пережить в Якобинском клубе. Оба мужчины давно не посещали клуб, но до сих пор пользуются в якобинских кругах изрядным авторитетом[137]. И этим вечером многие в клубе твердо поддержали их – в том числе коллеги-депутаты от монтаньяров Жавог, Дюбарран и Бентаболь, хотя вскоре стало ясно, что сторонников Робеспьера все же больше.

В начале заседания и Колло, и Бийо попытались привлечь внимание якобинского председателя, магистрата Николя-Жозефа Вивье (замещавшего Эли Лакоста). Тем не менее, приняв во внимание реакцию собравшихся, он отдал приоритет на трибуне Робеспьеру, который сразу же перешел к делу:

– По тому, каким волнением охвачено это собрание, легко увидеть, что оно знает о том, что произошло сегодня утром в Конвенте. И легко видеть, что фракционеры боятся разоблачения в присутствии народа. И я благодарен им за то, что они столь ясно показали себя: это позволило мне увидеть, кто является моими врагами и врагами отечества[138].

Затем Колло и Бийо вновь пришлось выслушивать длинную, практически полностью посвященную заговорам речь Робеспьера, которую он уже произносил в Конвенте. Ее встретили с энтузиазмом, но со стороны тех, кто поддерживал Колло и Бийо, также раздались слова критики. «Нам тут в клубе самозваные вожди без надобности!»[139] – в какой-то момент крикнул Робеспьеру Жавог.

Скрывая свое негодование, двое мужчин терпеливо ждали, когда Робеспьер закончит говорить, чтобы нанести ответный удар, как они это уже сделали тем утром в Конвенте. Но у Робеспьера был в запасе один последний мелодраматический жест, чтобы сбить их с толку:

– Речь, которую вы услышали, – моя последняя воля и завещание. Сегодня я увидел, что союз злодеев слишком силен, чтобы я мог надеяться на спасение. Я сдаюсь без сожалений. Я оставляю вам память о себе. Она будет вам дорога, и вы будете защищать ее.

Зал бушевал от переизбытка эмоций, а Робеспьер продолжал:

– А если я сдамся, что ж, друзья мои, вы увидите, как я спокойно пью цикуту.

– Если ты выпьешь цикуту, я выпью ее с тобой![140]

Последний возглас принадлежит художнику Жак-Луи Давиду, который промчался через зал, чтобы воздать Робеспьеру братскую похвалу (от чего в высшей степени чувствительный Робеспьер инстинктивно отшатнулся).

Поскольку Колло все еще не получил разрешения говорить, председатель Революционного трибунала Дюма, который громогласно выступал в клубе двумя днями ранее, вмешался в дебаты. По его словам, факт заговора очевиден. Затем, глядя на Колло и Бийо, он продолжает:

– Странно, что люди, молчавшие несколько месяцев, теперь просят слова, несомненно, чтобы противостоять потоку громоподобных истин, которые только что излил Робеспьер. В них легко узнать наследников Дантона и Эбера; они также станут, вот вам мое пророчество, наследниками их судеб.

В то время как аудитория с энтузиазмом встретила чудовищный подтекст этой угрозы со стороны человека, председательствующего в Революционном трибунале, Колло наконец поймал глазами кивок от председателя Якобинского клуба, позволяющий ему говорить, – и тут же напоролся на неодобрительные смешки. «Я тоже едва не угодил под нож убийцы!»[141] – провозгласил он в качестве самооправдания, припомнив, как Ладмираль покушался на его жизнь несколькими месяцами ранее, но это заявление вызвало лишь издевательский смех. Чтобы перекричать неистовствующую аудиторию, Колло воспользовался своими актерскими техниками: да, действительно, сказал он, у него есть подозрения насчет Робеспьера. Если бы тот в течение последних шести недель соизволил явиться в КОС, в его речи оказалось бы поменьше ошибок. Бийо, взбешенный насмешками сторонников Робеспьера, также попытался снова вступить в дебаты, но шум был настолько громким, что его голос попросту утонул в нем, и единственное, что увидела публика, – его гневную жестикуляцию.

В этот критический момент, когда стали раздаваться крики «На гильотину их!», на трибуну вынесли разбитого параличом Кутона, чтобы он мог сказать свою речь. Комната затихла, ловя каждое его слово.

Граждане, я убежден в истинности фактов, изложенных Робеспьером. На данный момент мы являемся свидетелями самого изощренного из всех заговоров. Безусловно, в правительственных комитетах есть честные люди; но не менее ясно, что там есть и негодяи. Я тоже хотел бы кое-что сказать (указывает в сторону Колло и Бийо) – не о речи Робеспьера, а о заговоре. Мы увидим, как заговорщики появятся на этой трибуне. Мы расспросим их. Мы поймаем их. Мы зафиксируем их попытки отвертеться. Они побледнеют в присутствии людей. Они будут осуждены. И они ответят своей головой.

Уважительное молчание, сопровождавшее начало речи Кутона, сменилось многоголосым ревом одобрения.

Речь Кутона поставила Колло и Бийо в безвыходное положение. Они знали, что если и заговорят, то будут выглядеть заговорщиками, выступающими на показательном процессе. Казалось, что заполнившая зал до отказа возбужденная людская масса вот-вот линчует их. Присутствовавшие в зале сторонники двух мужчин были подавлены и направились к двери под аккомпанемент нарастающих криков «На гильотину!». Некоторые слышали, как Дюма угрожающе заявил им на прощание: «Через пару дней разговорчивости у вас поубавится!» И затем, уже обращаясь к присутствующим, он с насмешкой продолжил: «Мы пресечем их кудахтанье!»[142]…

Колло заканчивает свой рассказ об унизительном испытании, с которым он и Бийо столкнулись на сегодняшнем собрании Якобинского клуба. Его коллеги из КОС и КОБ в ужасе. Он снова обращает свою кипучую ярость на Сен-Жюста:

– Ты готовишь отчет, но, зная тебя, я убежден, что ты готовишь ордер на наш арест. Вы можете лишить нас жизни, убить нас, но неужели вы думаете, что люди будут простыми зрителями ваших преступлений? Ни одна узурпация не остается безнаказанной, когда на карту поставлены права народа[143].

Сен-Жюст вежливо признается, что он уже отправил секретарю первые 18 страниц своего доклада, который будет закончен к завтрашнему дню. Кажется, он уклоняется от ответа, что еще больше бесит Колло, и мужчины ввязываются в ссору, где все кричат друг на друга – кто во что горазд. Сен-Жюст утверждает, будто Колло вместе с радикальным депутатом Жозефом Фуше[144] замышлял заговор против Робеспьера и его самого в течение нескольких месяцев. И да, завтра могут быть названы некоторые депутаты, которые будут подвергнуты чистке. Но, чтобы успокоить Колло, он делает ему большую уступку: прежде чем завтра произнести свою речь, он представит ее на одобрение этому комитету. И Фуше может прийти посмотреть, как мужчины примиряются.

Уступка Сен-Жюста несколько снижает остроту дискуссии. Голоса становятся тише, и явный гнев начинает улетучиваться. Уровень адреналина у Колло приходит в норму. Первоначально сбитый с толку яростью Колло, Сен-Жюст вновь обретает невозмутимый вид. Он умиротворен. Если Робеспьер отверг соглашение, заключенное 22–23 июля, это не значит, что и он тоже его отверг. Он может понять их точку зрения. Он хочет быть частью команды. Их жизни ничего не угрожает. На горизонте нет признаков надвигающейся бури[145].

Несмотря на заверения Сен-Жюста об искренности и коллегиальном духе, несколько членов комитета по-прежнему испытывают сомнения на его счет. Немного посовещавшись между собой вполголоса, большинство присутствующих соглашается подождать, пока Сен-Жюст не покинет помещение. Некоторые их коллеги, однако, уже устремляются прочь из эпицентра страстей, чтобы поспать перед событиями, которые могут стать судьбоносными. Член КОБ Жан-Анри Вуллан добрался до своей квартиры на улице Круа-де-Пти-Шан, примерно в четверти мили от Тюильри. Ранее в тот же день он написал письмо группе товарищей-патриотов[146] в своем родном городе Юзес в департаменте Гар. Они слышали о разногласиях в правительственных комитетах и опасались, как и Вуллан, что любые слухи о внутренних склоках будут использованы врагами республики внутри страны и за границей. Но, все еще находясь под влиянием примирительных встреч 22–33 июля, Вуллан заверил их, что все подобные слухи беспочвенны. Граждане Юзеса должны спокойно спать в своих постелях, зная, что комитеты работают сообща.

Тем не менее после вчерашних и сегодняшних событий Вуллан задается вопросом, насколько правдив этот ответ. Он прекрасно знает, сколько Робеспьер сделал для революции. Но разного рода мелочи, уязвившие его amour propre, похоже, озлобили его, и сегодня он действительно бросил перчатку. Вуллан надеется, что ему еще удастся все исправить – ради блага революции. Хорошо бы, конечно, чтобы разбушевавшийся Робеспьер угомонился, – но правда ли у Вуллана есть хоть какие-то основания рассчитывать на такой исход?

2:00

ПОМЕЩЕНИЯ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

Депутат Лоран Лекуантр, устроившись в вестибюле перед канцелярией комитета, пишет срочное сообщение в КОС[147]. Его цель – послать предупреждение. Но политическая ситуация настолько серьезна, что комитет отдал приказ ночной страже не пускать никого из посетителей. Если члены комитетов его не увидят, то, возможно, они хотя бы прочтут его письмо.

Лекуантр предупреждает о том, что в Париже, возможно, вот-вот начнутся события и командующий городской НГ Франсуа Анрио попытается вывести горожан против Конвента. Анрио – твердый сторонник Робеспьера. Учитывая все произошедшее в тот же день в Конвенте, Лекуантр обеспокоен: действовать нужно немедленно. В последний раз Робеспьер так решительно призывал к чистке Конвента весной 1793 года. Это привело к journées 31 мая и 2 июня, когда Анрио сыграл ключевую роль в том, чтобы принудить Конвент к изгнанию депутатов-жирондистов. Пусть Барер и похвалил Робеспьера на собрании Конвента 25 июля за то, что тот в открытую не призвал к новому народному выступлению, но Лекуантр воспринял его намерения с гораздо большим подозрением. Он считает, что Робеспьер действительно намеревается устроить journée в стиле 31 мая.

Прошлым вечером около 21:00 Лекуантр рассказал о своем беспокойстве члену КОБ Луи-Станисласу Лавикомтери и депутату Дюбуа-Крансе, которых он случайно встретил на улице. Лавикомтери пообещал передать его сообщение в КОС и КОБ, которые, как он знал, совместно заседали в этот момент. Затем, в десять часов, Лекуантр узнал, что его собственный брат получил приказ явиться на сбор в НГ в своей секции рано утром следующего дня для выполнения специальной миссии. Лекуантр не знает, к чему это может привести, но он обеспокоен. Не просто обеспокоен – но до такой степени, чтобы явиться непосредственно в КОС около 1:30 ночи; там, однако, он обнаруживает, что два комитета находятся на секретном заседании. Колло все еще изливает злобу на Сен-Жюста и не хочет, чтобы его прерывали.

Лекуантр в высшей степени обеспокоен тем, что КОБ получает недостаточно информации о том, что происходит в городе. Если бы Робеспьер дал добро, Анрио, совместно с мэром Парижа Флёрио-Леско и национальным агентом Коммуны Пайяном (оба, общеизвестно, – ярые сторонники Робеспьера), превратились бы в страшную силу. По пути в канцелярию КОС и обратно Лекуантр встретил двух других депутатов, Станисласа Фрерона и Жозефа Камбона, которые также пытаются предупредить комитет о грозящих ему опасностях. По всей видимости, им и сквозь закрытые двери слышны громкие разглагольствования Колло – но внутрь, на заседание комитета, их тоже не допускают[148].

С точки зрения всех этих людей, потенциальная опасность для республики также является смертельной угрозой для них самих. После вчерашнего конфуза Робеспьера все боятся его мести. Подобно Карно и Ленде, Камбон относится к умеренным политическим деятелям, умеющим квалифицированно выполнять административную работу, – которых за последний год, в связи с желанием перенести войну на земли врага, прибило к монтаньярам. До революции зажиточный протестантский торговец в своем родном Монпелье, теперь он авторитетный член собрания. В 1793 году он некоторое время служил в КОС, а затем был избран председателем Финансового комитета Конвента. Финансы не входят в компетенцию КОС, и это означает, что Камбон фактически является министром финансов, и, находясь на своем посту, он заслужил похвалу за то, что справился с огромным государственным долгом Франции, который и стал спусковым крючком для революции. Хотя он и его семья в Монпелье получили прибыль от покупки «национальных земель» (то есть конфискованной собственности церкви и эмигрантов), Камбона обычно считают не коррумпированным, и поэтому он пользуется большим уважением как в умеренных кругах, так и в кругах монтаньяров. Однако его все больше раздражает то, как отсутствие Робеспьера влияет на твердо проводимую политику КОС и заботы конкретных его членов. Это означает, что нападки Робеспьера на него в Конвенте – его собственное имя и имена его сотрудников в КОС Рамеля и Малларме оказались едва ли не единственными, которые вслух произнес Робеспьер, – переполнили чашу его терпения. Тем не менее, выступая против Робеспьера в Конвенте, Камбон, по его собственному разумению, сжег все мосты. У него есть привычка каждый вечер посылать дневную газету своей семье в Монпелье. Этим вечером он оставляет на полосе вечерней газеты, содержащей парламентский отчет, приписку: «Завтра умрет либо Робеспьер, либо я»[149].

Для Станисласа Фрерона, который вчера также присоединился к хору критиков Робеспьера на дебатах в Конвенте, ставки столь же высоки. Сын известного писателя, Фрерон-младший в последние годы Старого порядка и в первые годы революции также зарабатывал себе на жизнь пером. Его радикальная журналистика в начале 1790-х годов соответствовала жесткому курсу «друга народа» Жан-Поля Марата и позволила ему избраться в Конвент в качестве депутата от Парижа. Он один из множества депутатов, отправленных в середине и конце 1793 и начале 1794 года в командировки с поручениями[150] – сокрушить гидру федерализма, роялизма и контрреволюции. Его – вместе с провансальским депутатом Полем Баррасом – местом назначения стал департамент Вар на итальянской границе, где «федералистский мятеж» обернулся откровенной изменой: повстанцы сдали французские военные корабли, стоявшие на якоре в гавани Тулона, британскому королевскому флоту. Фрерон и Баррас осадили город, а затем захватили его (при ощутимой помощи молодого корсиканского капитана артиллерии, горячего сторонника Робеспьера; а зовут его, странным образом, – Наполеоне Буонапарте[151]), после чего приступили к усмирению этого района.

Тем не менее к тому времени, когда Баррас и Фрерон в мае 1794 года вернулись в Париж, они уже были не столько овеяны славой, сколько вызывали, чем дальше, тем больше, подозрения в том, что их репрессии были за гранью разумного и что они использовали данную им власть для личного обогащения за счет охваченных войной земель. Чтобы попытаться прояснить ситуацию, двое мужчин наведались домой к Робеспьеру. С большим трудом миновав жену и дочерей Дюпле – арендодателя Робеспьера, также выступившего в роли охранника своего жильца, – они застали его в ванной. К моменту их появления тот только-только закончил припудривать волосы. Напрочь проигнорировав присутствие двух мужчин, он продолжил свой утренний туалет и, почистив зубы и выплюнув воду незваным гостям под ноги, уселся в бесстрастной и пренебрежительной позе, чтобы выслушать их заявление. Затем он выпроводил их[152].

У самого Робеспьера нет опыта работы депутатом, которого посылают с миссией в провинцию. Командированные сыграли жизненно важную роль в восстановлении порядка там, где федералисты подняли оружие против Конвента: эти депутаты подавляли восстания и принуждали провинции подчиниться Революционному правительству. Особенно энергично взялась за эти миссии фракция монтаньяров – и даже парализованному Кутону удалось ненадолго вырваться в Лион[153]. Однако Робеспьер (как, собственно, и Барер) – один из тех очень немногих в КОС, кто никогда не выезжал на задания. Его познания о том, как именно разворачивалось силовое противостояние революции за пределами Парижа, полностью основано на очных контактах и переписке с избранным числом информаторов.

Один из пользующихся наибольшим доверием Робеспьера источников – его младший брат Огюстен[154], которому он помог избраться в Конвент. Огюстен ездил в командировку на юго-восток. Он тоже присутствовал при захвате Тулона и, таким образом, может распространять сплетни о Баррасе и Фрероне. Но и другие тоже есть. Аналогичную информацию о том, чем занимаются в командировках на западе и юго-западе депутаты, предоставляет в КОС юный протеже Робеспьера, Марк-Антуан Жюльен[155]. Он, например, критиковал чрезмерную жестокость, проявленную депутатом Жан-Батистом Каррье при подавлении пророялистского крестьянского восстания в Вандее. Затем он перебрался в Бордо, откуда слал поток донесений о проступках откомандированного депутата Тальена: среди прочего в этих отчетах фигурировала любовница Тальена Тереза Кабаррюс. Ряд амбициозных радикалов из Лиона, ныне находящихся в Париже, тоже снабжают Робеспьера докладами о весьма кровавых репрессиях против федералистов Лиона в конце 1793 и 1794 годов – после того, как Кутон вернулся в столицу. В данном случае вина возлагается на его коллегу по КОС Колло д’Эрбуа и депутата от Внутренней Луары Жозефа Фуше[156].

Фуше уже давно не выходит из головы Робеспьера. Хотя Робеспьер знает его со времен своего пребывания в Аррасе – в какой-то момент этот человек, говорят, ухаживал за сестрой Максимилиана Шарлоттой, – он искренне его ненавидит[157]. Бывший учитель-ораторианин, ставший радикальным атеистом, он для Робеспьера nec plus ultra определенного рода опасного, аморального и политически безрассудного депутата в командировке. Фуше представляет собой комбинацию четырех элементов, вызывающих у Робеспьера неприязнь. Во-первых, склонность к чрезмерному применению насилия при подавлении «федералистского мятежа» и его последствий. Еще до первых месяцев 1794 года город Лион подвергся значительным разрушениям; там казнили, по некоторым источникам, около 1900 человек. Гильотину сочли слишком медленной, чтобы пропустить через себя такое количество людей, поэтому многих осужденных расстреливали группами – такой вид казни назывался mitraillades (в сущности, это был расстрел из пушек с использованием картечи – mitraille). Столь чрезмерный уровень замешанного на мести насилия, по мнению Робеспьера, подталкивает все новых людей в ряды контрреволюционеров.

Во-вторых, Фуше считается продажным и коррумпированным и подозревается в том, что во время своих поездок он набил карманы за счет республики. Он – первейший подозреваемый в участии в «иностранном заговоре», и виной тому его алчность. В-третьих, Фуше также является одним из самых наглых атеистов в Конвенте, который в период своей службы в Ньевре и прилегающих департаментах в конце 1793 года превратил активную дехристианизацию[158] (нападения на священников, грабежи церквей, религиозное иконоборчество и тому подобное) в центральный элемент своей стратегии. Его деятельность в этом регионе была связана с воинствующими атеистами Коммуны Парижа, которые к настоящему времени уже казнены. Такого рода антиклерикальная позиция делает его потенциальным критиком робеспьеровского культа Верховного существа. Робеспьер считает, что новая форма богослужения будет хорошо принята всеми христианами и поможет нивелировать популярный религиозный антагонизм по отношению к революции. Фуше и все те прочие, у кого есть собственный горький опыт столкновения с теми крайними формами насилия во имя веры, которое практиковали крестьяне на юге и на западе страны, знают, что это новое учение никак не способно восполнить свойственное жителям провинции глубокое религиозное чувство. Но Робеспьеру они об этом не скажут.

Четвертый и последний грех Фуше в глазах Робеспьера состоит в том, что тот выступил против него. Отозванный из своей командировки в конце марта, он не проявил раскаяния за свои действия в Ньевре или в Лионе, даже когда Робеспьер лично раскритиковал его по возвращении в Париж[159]. Тот факт, что он был избран председателем Якобинского клуба в начале июня (в отсутствие Робеспьера), свидетельствует о весьма высоком уровне его поддержки там. Но Робеспьер отомстил, исключив его из клуба несколько недель спустя. Конфликт между этими двумя в самом разгаре. Фуше понимает, что группа радикальных санкюлотов из Лиона[160], недовольных Колло и им самим, прислушивается к Робеспьеру и настраивает его против них обоих. По мнению Фуше, его имя уже наверняка внесено в список, который, как полагает он и другие, ведет Робеспьер, занося в него тех, кого следует изгнать в ходе грядущей чистки. Несмотря на почетное место в списке (который сам он называет «скрижалями смерти» Робеспьера[161]), у него, кажется, есть доступ к сведениям о том, что происходит за зеленым столом КОС, – вероятно, он черпает их от Колло д’Эрбуа, своего бывшего союзника по Лиону, и члена КОБ Вадье, еще одного радикального атеиста. Несколькими днями ранее в частной переписке Фуше уверенно предсказывал свержение Робеспьера[162], которое неминуемо произойдет в момент, когда усилятся разногласия внутри правительственных комитетов.

Никто не знает, действительно ли у Робеспьера есть список врагов для чистки. Однако, если такой перечень действительно существует, имя Фуше должно фигурировать там в первой же строке. Также список должен включать в себя Фрерона и целую когорту депутатов-монтаньяров, которые во время своих командировок действовали тем же образом, как Фуше и Фрерон. Уж Фрерон-то точно должен быть в этом числе. Да и Баррас, и Тальен тоже – несомненно. Сколько еще потенциальных кандидатов на включение в этот список? Однако чрезмерная жестокость, которую проявил свирепый Жозеф Лебон[163] в Аррасе и Камбре, похоже, не вызвала у Робеспьера особого осуждения – отчасти из-за того, что этого человека и братьев Робеспьеров связывали узы дружбы. Но недостатка в потенциально виновных нет. Каррье, бич Нанта и Вандеи, тоже в этой компании. В нее же попадают и радикальные дехристианизаторы, такие как Клод Жавог, поддержавший Колло сегодня вечером в якобинской медвежьей яме, – он оказался там за свою бурную деятельность в Лионе и Форе; Андре Дюмон угодил в список за свою деятельность в Сомме и в Па-де-Кале; Дидье Тирион – за свои злодеяния в Сарте; и Ровер, который, как утверждается, организовал бродячие банды, которые рыскали по Буш-дю-Рон, грабя национальные земли и отнимая собственность у тех, кто участвовал в «федералистском мятеже». А еще есть Леонар Бурдон, которого многие считают ответственным за чрезмерные репрессии, организованные им в Орлеане и Бургундии. Робеспьер ненавидит их всех[164]. Накануне в Конвенте Робеспьер выступил с очень резкими выпадами, но так и не назвал имен тех, кого он имел в виду в качестве кандидатов для чистки. Одно из следствий этого поступка состоит в том, что всякий, на кого он в недавнем прошлом косо смотрел, теперь считает себя потенциальной мишенью. Это один из способов, при помощи которого можно управлять страной посредством террора: даже те, кто сам принимал непосредственное участие в терроре, могут испытывать животный страх за собственную жизнь[165]. Так что о своем будущем беспокоятся не только самые отъявленные из числа левых. Правые и центристы также чувствуют себя неуютно. Пример тому – Дюбуа-Крансе. Солдат, который до 1789 года уже успел отличиться по службе, предположительно согрешил, когда во время командировки в Лион летом 1793 года не смог помешать войскам роялистов сбежать из города. Отозванный из Бретани, куда он был командирован, Дюбуа 25 июля отправился прямо в Конвент и красноречиво выступил в собственную защиту. Робеспьера ввели в заблуждение[166], заявил он прямо. Учитывая то настроение, в котором пребывал Робеспьер, он мог бы, вероятно, выбирать слова и потщательнее. Ибо Робеспьер давно питал к нему неприязнь. В предыдущем месяце он исключил Дюбуа из числа якобинцев.

Лоран Лекуантр, который в настоящее время скрипит пером в вестибюле КОС, – еще один человек из черного списка Робеспьера. Начиная с осени 1793 года этот закоренелый противник Робеспьера зашел дальше любого другого депутата в демонстрации нарочитого неподчинения. До сих пор он жил, чтобы рубить правду-матку, и действительно кажется, что это противостояние только укрепило его. Он сделал себе имя как ярый патриот и не по годам верный республике командир НГ в аристократическом змеином гнезде Версаля, своего родного города. После того, как Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст в одностороннем порядке продавили Закон 22 прериаля, члены КОБ Амар и Муаз Бейль должны были уговорить Лекуантра не делать опрометчиво того, о чем он и весь Конвент пожалеют. Он утверждает, что сверг одного тирана не для того, чтобы его место занял другой. Он также сделал все возможное, чтобы помешать Робеспьеру насладиться праздником Верховного существа днем или двумя ранее. В связи с событием, произошедшим за те две недели, что он был председателем Конвента, Робеспьер подвергся широкой критике за то, что на празднествах и шествиях ему отвели слишком особенное место. Монтаньяр Марк-Антуан Бодо был среди группы депутатов, которые в праздничном шествии следовали за Робеспьером на расстоянии 20 шагов, громко освистывая его и выкрикивая оскорбления так, чтобы он слышал. Бодо был свидетелем того, как Лекуантр подходил к Робеспьеру и кричал ему в лицо: «Я презираю вас так же сильно, как ненавижу»[167], – и называл его диктатором двадцать или более раз. Вчера Робеспьер с горечью упомянул об этой стычке в своей речи.

С середины июля Лекуантр вновь погружается в состояние глубокого беспокойства. День или около того назад он обсуждал с Робером Ленде и Вадье[168] из КОБ необходимость что-либо предпринять. Совет, который он получил, был все тот же: подождите, и сами все увидите. В этом нет ничего удивительного, так как в этот момент еще худо-бедно действовало перемирие, заключенное 22–23 июля. Уже несколько месяцев назад Лекуантр сколотил небольшую группу, которая, по его словам, готова устроить нападение на Робеспьера – вероятно, лучше осуществить это в Конвенте (при условии, что предполагаемый объект атаки удастся убедить перестать дуться и выйти из своей съемной квартиры chez Дюпле). Многие из его отряда входят в группу тех самых депутатов, что вернулись из командировок и теперь оказались в опасности, – в частности, это Тальен, Фрерон, Баррас, Ровер и Тирион, а также экс-член КОБ Гюффруа.

Интересы этой группы совпадают с целями кучки недовольных из числа бывших сторонников Дантона[169], которые так и не простили Робеспьеру того, что весной он сверг их кумира. Они образуют сеть дантонистов, куда входят двое депутатов из департамента Об, который также представлял Дантон, – Эдм-Бонавантюр Куртуа, бывший одноклассник Дантона, и Гарнье из Об, а также Жан-Франсуа-Бертран Дельмас и Луи Лежандр – на них обоих Робеспьер ведет досье, где содержатся доклады шпионов об их деятельности. Хотя эта мнимая фракция, несомненно, больше ворчит, чем строит заговоры, некоторые представители более широкой группировки дантонистов, особенно Панис, действительно перешли от слов к делу и начали готовить атаку на Робеспьера после его вчерашней речи в Конвенте.

Дантонист Бурдон из Уазы[170], который почти так же открыто выступал против Робеспьера, как и Лекуантр, тоже околачивается неподалеку от этой компании – притом что у него есть и свои собственные планы. Диктуя завещание нотариусу, он поклялся убить Робеспьера прямо в зале Конвента. Несомненно, он намеревается устроить из этого целое представление, поскольку планирует предварительно облачиться в забрызганную кровью одежду, в которой он брал штурмом Бастилию, и изрешеченную пулями шляпу с перьями, которую надевал, отправляясь в бой против повстанцев Вандеи. В качестве непосредственного орудия убийства он намерен использовать свою окровавленную саблю.

Насколько серьезным является подобный план? Заговор Лекуантра – секрет полишинеля в Конвенте, и Робеспьеру сообщили о его существовании более месяца назад. Возникает вопрос, действительно ли, несмотря на их браваду, Лекуантр или Бурдон справятся с этой задачей. Малодушное поведение Лекуантра[171] на вчерашнем заседании Конвента говорит о том, что он не является записным убийцей тиранов, каковым сам себя воображает. В самом деле, любопытно, что же он станет делать после того, как, расположившись в приемной, допишет предупредительную записку в КОС, – раз уж не смог пробиться внутрь, чтобы сказать обо всем лично. Будет ли он продолжать участвовать в заговоре? Или просто отправится домой, уляжется в постель и натянет простыню на голову?

2:30

ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Атмосфера за зеленым столом по-прежнему устрашающе напряженная. Сен-Жюст продолжает корпеть над своим докладом на сегодня, в то время как другие члены комитета занимаются рутинными делами. Клерки КОС имеют обыкновение около 2 часов ночи приносить в комнату комитета большую стопку документов на подпись[172]. Рутинная работа комитета должна продолжаться несмотря ни на что. Идет война, и ее нужно выиграть.

Рисунок 2. Приказ Комитета общественного спасения о вызове Лекуантра, нотариуса, 9 термидора (AFII 47 pl. 363, pi. 31)

Комитет, однако ж, получил наспех нацарапанное письмо Лекуантра о его брате – и отправил за автором гонца[173]. Обеспокоенность Лекуантра поведением Анрио побудила их издать еще один приказ и вызвать одного из двух командиров парижской жандармерии, Жана Эмара, – проверить, можно ли будет на него положиться грядущим днем, если события станут разворачиваться по худшему сценарию. Это подходящая кандидатура, не в последнюю очередь потому, что между Эмаром и командиром НГ Анрио довольно натянутые отношения. В самом деле, Эмар едва оправился после своего краткосрочного пребывания в тюрьме, куда недавно угодил из-за допущенных в бухгалтерских расчетах ошибок, за которые ухватился Анрио. Все еще стремясь снискать расположение коллег, Сен-Жюст ставит свою подпись под этим приказом, который ему подали. Эмоции, бушевавшие всего час или около того назад, утихают – это позволяет объединенным комитетам действовать более активно. Планы начинают приводиться в исполнение.

2:00–3:00

ПОИСКИ ТАЛЬЕНА: УЛИЦЫ ПАРИЖА

Весь город охвачен стихийным политическим движением. Пугающая расплывчатость вчерашних угроз Робеспьера расшевелила весь политический спектр общества. Та сила, которая окажется в состоянии удержать Робеспьера от реализации уже, похоже, окончательно принятого им плана, может задействовать изрядный накопленный потенциал. Дров много, но найдется ли спичка? Кажется, этой спичкой суждено стать Тальену. На кону стоит жизнь его возлюбленной Терезы Кабаррюс, а также его собственная.

Тальен – человек хладнокровный, и ранее вечером его видели в театре. Но теперь, вот уже в течение некоторого времени, он под покровом темноты курсирует по улицам Парижа – наведываясь в дома потенциальных союзников. Его задачу облегчает то, что апартаменты депутатов преимущественно сконцентрированы в одном районе[174]. Большинство расположены в окрестностях дворца Тюильри и Пале-Рояль, а также вдоль улицы Сент-Оноре.

Стучась то в одну дверь, то в другую, Тальен расширяет диапазон своих привычных контактов: помимо ключевых монтаньяров, он наносит визиты и представителям «равнины», и центристам, и даже правым депутатам, которые до недавних пор сопротивлялись любым попыткам завлечь их в лагеря жирондистов или монтаньяров. Он почуял, что Робеспьер видит в этих людях своих союзников: завтра они смогут помочь ему в борьбе против бывших коллег-монтаньяров. Тальен хочет добраться до них первым.

Тальен связался с тремя наиболее высокопоставленными и уважаемыми депутатами из этой части политического спектра, а именно с уроженцем департамента Ардеш Буасси д’Англа, прованским каноническим адвокатом Дюран-Майяном и бывшим бретонским парламентарием Паласн-Шампо. Все они могут похвастаться участием в национальной политике начиная с 1789 года – и все дорожат своей политической независимостью. За последние два года возникло столько готовых перегрызть друг другу глотку политических группировок, что кажется заведомо неправдоподобным, будто такие люди когда-либо могут оказаться на одной стороне с кем-то вроде Тальена. Они всегда ощущали себя ближе к Робеспьеру, чем к демагогам в стиле Тальена. После чистки жирондистов в июне 1793 года около 73 депутатов написали резкое письмо с выражением протеста. Революционное правительство немедленно заключило их в тюрьму, и «семьдесят три»[175], как их теперь называли, по-прежнему находятся там. Тем не менее Робеспьер категорически отверг призывы левых судить этих людей Революционным трибуналом (а затем, без сомнения, отправить их на гильотину[176]). Многие из томящихся в заточении депутатов чувствуют, что их жизнь в известной степени зависит от способности Робеспьера удерживать парижское народное движение под контролем, и пишут ему письма с выражением признательности[177], притворной или нет. Робеспьер подыгрывает этому: он словно затычка в дамбе, сдерживающей потоки анархии и народного насилия. Таким образом, понятно, что Буасси д’Англа и его друзья опасаются, что с уходом Робеспьера баланс сил сместится сильно влево – после чего в зоне риска окажутся не только «семьдесят три», но и они сами. Буасси д’Англа только-только едва не угодил в тюрьму за компанию с «семьюдесятью тремя» и чувствует себя беззащитным. В довольно бессвязной части своей вчерашней речи Робеспьер, похоже, дистанцировался[178] от какой-либо ответственности за судьбу «семидесяти трех». Это может быть связано с тем, что он знает, что члены КОБ Амар и Жаго недавно навестили многих заключенных и пообещали улучшить условия их содержания.

Таким образом, переход из одного лагеря в другой и предательство по отношению к Робеспьеру могут показаться опасным вариантом для таких депутатов, как Буасси д’Англа; и Тальен прекрасно понимает это. Но, по крайней мере, в их лояльности Робеспьеру отсутствуют хоть сколько-нибудь теплые чувства: любая поддержка, которую предлагают ему люди из «равнины» и правых, строго инструментальна и не сопряжена ни с какими личными симпатиями. Робеспьер нужен был им для того, чтобы оградить себя от чего-то куда худшего, чем он сам. Из этого следует, что они в состоянии совершенно беспристрастно отнестись к смене тактики, будучи уверенными, что положение Робеспьера меняется. Для них не впервой тщательно взвешивать свои силы и возможности. Фуше вот уже несколько недель ходит к депутатам и говорит им: «Вы в списке! Я тоже!»[179] Он и другие размахивают предполагаемыми списками депутатов, которые должны быть переданы Революционному трибуналу, и утверждают, будто списки эти были получены от источников, близких к Робеспьеру. В этих (вполне возможно, полностью сфабрикованных) перечнях фигурируют не только пять или шесть имен, упомянутых Кутоном, но и до 50 других. Возможно, Фуше прямо сейчас агитирует на улицах, ссылаясь в качестве аргумента на вчерашнее поведение Робеспьера.

Робеспьер, говорит Тальен своим собеседникам, становится все более опасным и непредсказуемым. Большинство депутатов, вероятно, не знают, насколько далеко он отстранился от участия в делах КОС, но они наверняка отметили его долгое отсутствие в Конвенте. Это беспокоит депутатов, поскольку он не выглядит больным[180]: газеты сообщают, что он постоянно посещает Якобинский клуб и выступает там, – на самом деле сейчас он выступает там больше, чем когда-либо прежде. Кроме того, на тамошних собраниях он и Кутон по неясным мотивам обрушиваются с критикой на Революционное правительство, частью которого они сами являются. Робеспьер, похоже, утрачивает доверие и авторитет, позволяющие ему представать спасителем правых и центристов. Его и так безудержная агрессия только возросла и получила дополнительный резонанс в речи, произнесенной 8 термидора: в ней ощущалась снисходительность – и намек на конкретных депутатов, которые вот-вот станут законной мишенью. Грядет чистка – вполне вероятно, такая же, как 31 мая 1793 года. Члены правительственных комитетов и неназванные депутаты будут смещены. Число казней превысит даже нынешний, весьма высокий, уровень, и уже близок момент, когда настанет очередь Дюран-Майяна и ему подобных. Если завтра исчезнет последняя преграда, защищающая Конвент от дальнейшей чистки, – могут ли они действительно полагать, будто находятся в безопасности?

Доводы Тальена подкрепляются тем фактом, что Робеспьер, похоже, взял на прицел как умеренных, так и радикалов. В обычное время центристы и правые, вероятно, приветствовали бы задуманную Робеспьером чистку радикальных депутатов с опытом боевых командировок – таких, как Фуше, Фрерон и даже сам Тальен. Но с какой стати Робеспьер придирается к уважаемому всеми Жозефу Камбону? Да, возможно, кое-какие действия Камбона, связанные с корректировкой финансового баланса государства, создали некоторые затруднения для держателей rentes, как предположил Робеспьер. Но когда Камбон, вскипев от ярости, вызвал его на разговор, чтобы объясниться, реакция Робеспьера была показательной. Он производил впечатление человека, который не понимал, на каком основании, кроме личной обиды, сложилось впечатление, будто он угрожал жизни Камбона и его союзников в Финансовом комитете – уважаемых людей[181] с хорошим послужным списком патриотической государственной службы.

С другой стороны, а что же, спрашивается, движет Робеспьером, когда он вносит имя Дюбуа-Крансе в свой список? Похоже, он сформировал негативное мнение в отношении последнего на основании доказательств, которыми не желает делиться (и которые, вероятно, уходят корнями в сплетни, собранные его осведомителями в Лионе). В 1793 году Дюбуа-Крансе рекомендовал внести изменения в процедуры продвижения по службе, которые позволили бы талантливым солдатам быстро подниматься по служебной лестнице, и ввел так называемый принцип амальгамы[182], посредством которой добровольцы и солдаты линейных частей объединялись в совместные полки[183]. Это были критически важные реформы, которые привели к созданию вооруженных сил, одержавших победу при Флёрюсе. Тогда к чему эти нападки на умеренного патриота с такими достижениями? Показательно, что, когда 25 июля Дюбуа явился на собрание, чтобы высказаться в свою защиту, он призвал любого присутствующего депутата опровергнуть его утверждения. Никто так и не сделал это[184]. Неужели попадание его имени в список – это личная прихоть Робеспьера? И не является ли он лишь одним из множества умеренных – которых теперь обрекают на эшафот?

По мере приближения утра Тальен чувствует, что постоянное повторение этих аргументов вызывает должный эффект. Сопротивление его собеседников становится все слабее. Возможно, еще чуть-чуть – и он обретет союзников, которые заставят пока еще спящего Робеспьера содрогнуться от изумления.

3:00

В ГОРОДЕ

Большинство парижан погрузилось в сон: ночь диктует свои ритмы. И лишь некоторые заговорщики в этот час все еще блуждают по улицам – за компанию с самыми стойкими грабителями, проститутками и запоздалыми гуляками[185]. И даже если где-то во тьме и назревают грандиозные события, пока что обычная повседневная жизнь продолжает идти своим чередом.

На Левом берегу, в доме на улице Конти, в секции Гренельского фонтана, только что умерла Мария-Антуанетта Лоран, уроженка Гиза в департаменте Арденны. И в это же самое время, в 3 часа ночи, в секции Вооруженного человека в Марэ, Мария-Тереза Гюа, жена клерка Амбруаза Герена, рожает мальчика, которого называют Жюлем Мессидором[186].

Приход Жюля Мессидора в этот мир и уход из него Марии-Антуанетты являются напоминанием о том, что, каким бы ни оказался исход грядущих политических событий, 27 июля 1794 года, 9 термидора II года, День шелковицы, останется обычным днем, когда будут рождаться одни и умирать другие, как и в любой другой день. В Париже проживает более полумиллиона жителей. В этом году появятся на свет примерно 24 000 новорожденных[187] и почти 30 000 отойдут в мир иной, а также будут заключены 9000 браков. Учитывая сезонные колебания, это означает, что сегодня можно ожидать, что в среднем родится около 65 человек, а умрет около 80 (на самом деле Революционный трибунал в своем нынешнем состоянии склонен увеличивать второй показатель).

Смерть и рождение воспринимают уже не так, как раньше. В новой республике они секуляризованы. Семьи могут заручиться благословением церкви в важные моменты своей жизни, если они того пожелают, но это – лишь возможность, а не юридическая необходимость. От священников больше не требуется совершать богослужение, благословлять и делать записи в приходской книге, как это повелось с XVI века. Начиная с 20 сентября 1792 года регистрация рождений, браков и смертей[188] перешла в ведение государства, и теперь это прерогатива муниципалитетов. Почитание воскресенья тоже исчезло, его заменили «декадными» праздниками, выпадавшими каждые десять дней. Помимо праздников, скрашивающих многие из этих дней, действует целая программа более крупных мероприятий, таких как великолепный праздник Бара и Виала, запланированный на следующий день, 10 термидора. В отношении, однако ж, церемоний, связанных с рождением, браком и смертью, парижский муниципалитет не назовешь слишком изобретательным. Новые правила, утвержденные Коммуной, требуют, например, чтобы «унылые» черные драпировки для гроба заменялись на трехцветную палитру: белая для молодых, красная для скончавшихся в зрелом возрасте и синяя для стариков. Драпировку следует украшать надписью: «Он рос (или «жил», или «прожил жизнь») для отечества». Гробы должны нести на уровне плеч четыре человека, подпоясанные трехцветными кушаками и ремнями и облаченные в специальные туники, доходящие до колен.

Церемония, сопровождающая 25 бракосочетаний[189], которые должны состояться сегодня, также не отличается особой пышностью. Жан-Батист-Гийом Виар, который производит торговые гирьки и меры, и Маргерит Мутар сейчас, надо полагать, крепко спят: завтра важный для них день. Их вызовут в Ратушу, где они заявят о своих намерениях, после чего уполномоченный муниципальный чиновник Пьер-Луи Пари, согласно процедуре, внятно и без религиозных излишеств подтвердит, что отныне «именем закона пара состоит в браке»[190].

Столь же четко прописаны формальности, касающиеся развода – практики, которую Республика ввела в сентябре 1792 года, вопреки церковным традициям. Новая практика была встречена в городе с одобрением, особенно женщинами, и получила распространение среди всех социальных слоев. Позже сегодня на улице Сен-Жак, в одном из главных парижских кварталов, где расположены типографии, Франсуаза-Николь Суази начнет судебный процесс, которым будет заниматься мировой судья, против своего мужа-печатника Шарля-Адриена Эно (тот уже покинул супружеский дом и оставил свою девятилетнюю дочь). И лишь тем, кто должен быть казнен сегодня на площади Низвергнутого Трона, после суда и осуждения Революционным трибуналом, будет отказано даже в самой элементарной церемонии. После того как гильотина делает свое дело, назначенный государством палач и его помощники складывают тела и отрубленные головы в огромные корзины[191]. Они садятся на их крышки, чтобы поплотнее утрамбовать содержимое, а затем запихивают их в тележки, выкрашенные в красный цвет и покрытые свинцом, чтобы предотвратить растекание телесных жидкостей. Повозки по распаханным полям направляются на юг, чтобы в какой-то момент добраться до кладбища старого монастыря Пикпюс. Это недавно национализированное имущество служило кладбищем для казненных с тех пор, как 14 июня гильотина переместилась в юго-восточный угол города. Здесь уже захоронено около 1300 человек и открыта уже третья могильная яма.

Бригада экзекуторов снимает с трупов одежду в бывшей часовне монастыря. Им не возбраняется покопаться в карманах жертв, но большая часть повседневных вещей казненных отправляется в парижские больницы для стирки и дальнейшего использования. Обнаженные туловища и головы сбрасывают в яму, накрывают деревянными досками и присыпают негашеной известью, огромные бочки с которой недавно доставили сюда, чтобы успокоить резко возросшее общественное недовольство и улучшить гигиену окружающей среды. Дело в том, что – как и в случае с площадью Революции – ямы для трупов в Пикпюс начали источать смрад гниения.

3:00

ТЮРЬМА КОНСЬЕРЖЕРИ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

Среди тех, кто сегодня готовится к своему последнему путешествию, есть и 27-летняя Мари-Тереза-Франсуаза де Шуазель, принцесса Монако[192], которая сейчас находится в камере тюрьмы Консьержери, примыкающей к судам (Дворец правосудия) на острове Сите. Муж принцессы вступил в ряды мятежников-роялистов, участвовавших в Вандейском восстании, так что ей есть за что ответить. Однако защитить себя ей возможности не предоставили. Приговоренная вчера Трибуналом к смертной казни, принцесса добилась отсрочки исполнения приговора, сославшись на беременность: она заявила, что три месяца назад у нее был половой акт с неназванным мужчиной. В случае обнаружения у осужденной женщины беременности она должна родить до приведения приговора в исполнение. Но сначала ее должна обследовать медицинская комиссия Трибунала, состоящая из врача, фармацевта и акушерки. Их сложно провести: они прекрасно знают, что этой привилегией злоупотребляют женщины, стремящиеся пожить подольше. Врач Тьери – назначенец Робеспьера[193], и он и его коллеги относятся к такого рода заявлениям со всей суровостью. Обычно считается, что беременность может быть подтверждена с медицинской точки зрения только через четыре-пять месяцев, но это не значит, что комиссия не имеет полномочий объявить, что беременность отсутствует, спустя три. У Трибунала так же мало времени на медицинскую диагностику[194], как и на юридические тонкости.

Рисунок 3. Принцесса Монако общественному обвинителю Фукье-Тенвилю, 8–9 термидора (W 431)

Прошлым вечером в своей камере в Консьержери принцесса написала письмо (с пометкой «очень срочное») Антуану-Кантену Фукье-Тенвилю, общественному обвинителю Трибунала:

Гражданин,

Я хочу сообщить вам, что я не беременна[195]. Я хотела рассказать вам об этом. Я замарала свои уста этой ложью не из страха перед смертью и не из желания избежать ее, а чтобы дать себе еще один день для того, чтобы самостоятельно подстричь свои волосы, а не доверять это дело палачу. Пряди моих волос – это единственное наследие, которое я могу оставить своим детям; по крайней мере они должны остаться нетронутыми.

Шуазель-Стенвиль-Жозеф-Гримальди-Монако, иностранная принцесса, умирающая из-за несправедливости французских судей.

Она разбила окно в камере и при помощи осколка стекла остригла свои заплетенные волосы. Теперь она хранит их вместе с письмами, которые написала своим детям и их гувернантке. Своим детям она пишет:

Я отсрочила свою смерть на один день не из страха, а потому, что хотела отсечь эти печальные останки себя, чтобы они оказались у вас… Я провела еще один день в этой агонии, но я не жалуюсь…

Она просит, чтобы они доставали отрезанные волосы три или четыре раза в год в память о своей матери.

Такого рода реликвии, которые должны придать смысл смерти, лишенной даже обычного церемониального сопровождения, были распространены среди жертв Революционного трибунала. Кто-то завещает прядь волос, кто-то – любимую драгоценность, носовой платок или последний портрет. Жан-Антуан Руше, двумя днями ранее казненный на гильотине вместе с другим поэтом Андре Шенье, отправил своей семье и друзьям свой последний прижизненный портретный набросок, сделанный сокамерником, вместе со стихотворением:

Да не расстроит вас тот скорбный взгляд,

Что мне придал несчастный мой собрат.

Едва закончил он портрет и пробил час,

На эшафот взошел я, думая о вас[196].

Сегодня стойкой принцессе Монако предстоит разделить судьбу Руше.

3:00

ТЮРЬМА В БЫВШЕМ ЗДАНИИ МОНАСТЫРЯ АНГЛИЙСКИХ БЕНЕДИКТИНЦЕВ, УЛИЦА СЕН-ЖАК (СЕКЦИЯ ОБСЕРВАТОРИИ)

Луи-Себастьян Мерсье крепко спит в тюрьме, расположенной в здании монастыря английских бенедиктинцев[197]. Условия в этой ставшей для Мерсье уже третьей по счету камере несравненно лучше, чем в первых двух. Его арестовали осенью 1793 года вместе с другими членами депутатской группы «семидесяти трех» – как сторонниками изгнанных жирондистов. Первую ночь он провел вместе с другими заговорщиками в тюрьме Ла Форс, лежа в тесноте переполненной камеры на грязной, кишащей паразитами соломе, буквально уткнувшись носом в помойное ведро. Всего несколько дней назад их перевели в Маделонет, бывший монастырь, откуда в 1793 году изгнали монахинь и который превратился в набитую до отказа тюрьму для политических заключенных (в число которых в настоящее время входит маркиз де Сад). Но тяжелейшие условия содержания, ненасытные паразиты и общая антисанитария были здесь настолько невыносимы, что «семьдесят три» обратились в КОБ с ходатайством о лучшем обращении. После визита[198] членов КОБ Амара и Вуллана в тюрьму группу перевели в другое место, причем Мерсье и еще около 40 человек доставили сюда в открытых повозках, чтобы по дороге они почувствовали на себе то презрение, которое вызывают у публики.

Это здание, ранее принадлежавшее английскому бенедиктинскому ордену, расположено на южном, уходящем за город конце улицы Сен-Жак, самой здоровой части Парижа, по мнению Мерсье. Из монастыря убрали большую часть мебели в стиле рококо: орган из капеллы[199] будет играть завтра в Пантеоне на церемониях Бара и Виала. Но помещение остается чистым, проветриваемым, и атмосфера в нем не слишком гнетущая. Кроме того, тюрьма находится очень близко к дому Мерсье – квартире на третьем этаже, недалеко от той же улицы, с видом на внутренний двор церкви Сент-Этьен-де-Грес. Именно здесь, сразу после полуночи в воскресенье, 6 октября 1793 года, вооруженная делегация санкюлотов из местной секции по приказу КОБ без церемоний вырвала его из объятий жены, Луизы Машар[200]. Та кормила грудью годовалого ребенка и находилась на пятом месяце беременности.

Мерсье хвастается, что даже в худшие из дней его подушка всегда мягка, и в эту ночь он спит самым крепким сном праведника. Как и принцесса Монако, он тоже боится умереть завтра, но не на гильотине. Он заметил, что брусчатка, закрывающая дренажные трубы во дворе тюрьмы, выковыряна – и это выглядит зловещим знаком. Официальная версия состоит в том, что это обычное мероприятие по очистке стоков. Но Мерсье одолевает парализующий страх, что черной дыре суждено сделаться могилой для заключенных, которые окажутся жертвами коллективного убийства, пав от рук кровожадной парижской толпы. Именно так выглядели события печально известных сентябрьских убийств 1792 года[201], когда вооруженная толпа перебила половину обитателей городской тюрьмы. Париж стал магнитом для народной ярости.

Безусловно, Мерсье с трудом отгоняет мысли о тех убийственных днях, когда пошлость, фарс и запредельное зло смешались в равных пропорциях, – и избавиться от этих ничуть не поблекших с течением времени кошмарных воспоминаний невозможно:

Это случилось на следующий день после сентябрьских убийств, и я медленно шел по улице Сен-Жак, в оцепенении от изумления и ужаса, пораженный тем, что небо, стихия, город и населявшие его люди – все онемело. Мимо меня проезжали две телеги, нагруженные трупами; возница, не таясь, вез их при свете дня в далекие каменоломни Монружа – полуприкрытых черной и окровавленной одеждой… А вот и третья тележка. Торчащая из груды трупов нога повисла в воздухе. Я испытываю благоговейный ужас. Хотя глаз палача не мог этого заметить, эта нога сияла бессмертием. Я узнаю эту ногу в Последний Судный День, когда громогласное Вечное Существо будет вершить суд над королями – и над сентябристами, виновниками резни[202].

Революционная политика, как выяснилось, не была сильной стороной Мерсье. Благодаря тому что до 1789 года он уже пользовался некоторой известностью в качестве писателя и драматурга, Мерсье занялся политической журналистикой, став соредактором газеты Annales patriotiques et littéraires, а затем принял участие в политической жизни страны, избравшись в Конвент от департамента Сены и Уазы в сентябре 1792 года. Он примкнул к жирондистам, а не к монтаньярам, но даже мадам Ролан, муза жирондистов, считала его «нулем в Конвенте»[203], а его несколько ворчливый тон, в котором проскальзывали интонации базарных кукольников, не привлекал внимания и уважения ему не снискал. Хотя в декабре 1790 года они с Робеспьером были свидетелями на свадьбе Камиля Демулена[204], теперь между ними не осталось ни малейших теплых чувств, особенно после того, как Робеспьер сыграл важную роль в отправке на гильотину как жениха и невесты, так и других свидетелей с той церемонии – жирондистов Бриссо, Петиона и графа де Силлери. Самым известным участием Мерсье в дебатах было его нелепое столкновение с Робеспьером по поводу предложенной в июне 1793 года новой конституции, в ходе которого он подвергся публичному унижению. Через несколько часов после своего фиаско он уже будет готовить петицию «семидесяти трех»[205], которая и приведет его туда, где он находится сегодня.

Тем не менее Мерсье не считает, что раз Робеспьер очевидным образом заступился за «семьдесят трех», то это свидетельствует о его гуманности: для него вся эта группа – заложники Робеспьера[206], которых тот намеренно держит в подвешенном состоянии, чтобы не дать правым депутатам Конвента выступить против него. Его также не обманывают крокодиловы слезы и показное уважение к «дорогим коллегам» Амару и Вуллану из КОБ во время их визита в Маделонет. Он знает, насколько уязвимыми будут он и его сокамерники, если накатят новые волны Septembriseurs.

Парадокс в том, что Мерсье вынужден теперь смертельно бояться парижан – после того, как он восхвалял их и особенно выделял их политическую проницательность на страницах своих монументальных 12 выпусков «Картин Парижа», благодаря которым он снискал славу еще до событий 1789 года. В них содержалось весьма трогательное описание родного города и его жителей – как бы с точки зрения улицы. Мерсье хвалит парижан в первую очередь за то, что те совершили революцию. Однако ж, как он теперь понимает, это именно они превратились в, как он их называет, «заблудшую толпу» – поскольку погубили революцию, создателями которой сами же и были. Сентябрьские убийства выявили у горожан такую степень жестокости, о которой он и не подозревал, поскольку прежде они производили впечатление самых цивилизованных людей во всей Европе. Монтаньярам должно быть стыдно за то, что они взяли в политические партнеры радикалов-санкюлотов, утверждающих, будто они говорят от имени народа. Все это привело к тому, что теперь стране приходится терпеть «правительство дураков»[207].

В настоящее время в Париже насчитывается около сотни тюрем[208], половина из которых представляет собой относящиеся к той или иной секции темницы, подобные той, что находится в Марэ, где в настоящее время коротает часы Александр Верне. Другая их разновидность – огромные учреждения, история которых восходит к Старому порядку: например, средневековая тюрьма Консьержери, где спит принцесса Монако, и богадельни XVII века в Бисетре, в трех милях к югу от города, и Сальпетриер в предместье Сен-Марсель на юго-востоке. Остальные только недавно обрели статус пенитенциарных заведений – это и Маделонет, и тюрьма в бывшем монастыре английских бенедиктинцев, и бывшее аббатство Пор-Рояль, теперь переименованное в Пор-Либр, и даже бывшие корпуса университетских колледжей. Есть еще тюрьмы в бывших домах аристократов. Самый великолепный из них – Люксембургский дворец на Левом берегу, бывшая резиденция графа Прованского, брата Людовика XVI. Существует также целый ряд менее крупных учреждений, таких как находящаяся на улице Ришельё тюрьма Таларю (среди заключенных которой был землевладелец-маркиз, собственно носитель этого имени).

Некоторые из учреждений в этом похожем на огромные соты тюремном мире претендуют на то, чтобы обеспечить своим узникам некоторую гарантию от эшафота. Тюрьма в пансионе Бельома, бывшая клиника для душевнобольных, которой руководил предприимчивый краснодеревщик Жак Бельом[209], является наиболее известным примером. Это и подобные получастные заведения служат санкционированными убежищами для тех, кто заручился благосклонностью какого-либо лица в национальных или местных системах власти и кто может хорошо заплатить за уединение. До последнего времени лишь двое из 160 заключенных, преимущественно аристократов, томящихся в так называемом Монастыре птиц на улице Севр, что на юго-западе города, были переданы в Революционный трибунал – за период в шесть месяцев.

Тем не менее, несмотря на свой статус лазеек в тюремной системе, все «казенные дома» города буквально пропитаны страхом. Во многих тюрьмах все еще свежа память о сентябрьских убийствах 1792 года, а их каменные полы и стены до сих пор не высохли от крови растерзанных там жертв[210]. Ареной печально известных злодеяний стала тюрьма Ла Форс – там, среди прочих, зарезали бывшую фаворитку королевы Марии-Антуанетты, принцессу де Ламбаль[211], а затем надругались над ее телом. Говорят, что ее убийцы отрезали ее гениталии и прилепили их ей на лицо, а затем нанизали ее изуродованную отрубленную голову на кончик пики и принялись размахивать ей перед окном помещения, где была заточена королева. Не менее жестокие сцены разворачивались и в расположенных на Левом берегу монастыре кармелитов и тюрьме Аббатства (ранее относящегося к аббатству Сен-Жермен-де-Пре), а также в Консьержери, в Бисетре и женской тюрьме Сальпетриер. Всего было убито около 1200 человек. Священники, отвергшие новый порядок, стали наиболее приметными мишенями для банд убийц, но жертвами зачастую оказывались и обычные уголовники, а также ожидающие суда подозреваемые (а в Сальпетриере – и проститутки). Большинство из этих людей были убиты без суда и следствия, но некоторым пришлось перед гибелью еще и предстать перед жалкой пародией на суд под председательством так называемых «народных комиссий». Количество жертв той резни принято завышать, а одержимость жаждой крови неизменно приписывают всем парижанам (хотя, вероятно, в массовых убийствах участвовали всего несколько сотен головорезов)[212].

Когда в начале 1793 года жажда крови, похоже, снова усилилась в народной среде, правительство решило сыграть на опережение – инициировав показательные судебные процессы, на которых разбирались контрреволюционные преступления. Именно эта идея и стояла за постановлением 10 марта 1793 года о создании Революционного трибунала: «Давайте сами устроим террор, – призывал Дантон депутатов Конвента, – иначе этим займется простой народ»[213]. Томящийся в тюрьме коллега Мерсье, Дени Бланки, полагает, что такого рода судебная система стала просто узаконенной формой тюремных расправ, «сентябризацией»[214], реализуемой посредством правовых норм. Заключенные ощущают направленную против них ненависть – и собственную уязвимость[215]. Они понимают – оголодавшая беднота завидует, что их якобы сытно кормят по расписанию. По мере того как растет число казненных на гильотине, начинают даже ходить слухи, будто бы мясо, подаваемое в тюрьмах, – это человечина.

Сентябрьские убийства разбудили среди горожан опасения по поводу контрреволюционных заговоров в тюрьмах, и в связи с недавними тревожными событиями многие лица, привлеченные к суду Революционного трибунала, считаются участниками «тюремных заговоров». Эта цепочка событий была запущена в середине июня после того, как против заключенных в Бисетре к югу от Парижа были выдвинуты обвинения: за гильотинированием около 76 заключенных Бисетра последовали показательные судебные процессы над узниками других городских тюрем. Казнь 315 заключенных из Люксембургской тюрьмы осуществили в четыре захода в период с начала и до середины июля, 23 июля были убиты еще 49 человек из монастыря кармелитов, а затем – еще 165 человек из Сен-Лазара, тремя партиями, с 24 по 26 июля. И конца этому не видно: даже сегодня Бенуа, бывший тюремщик из Люксембургской тюрьмы, а ныне – заключенный в монастыре кармелитов, пишет в КОБ, обещая предоставить новые списки тюремных заговорщиков[216].

Мерсье едва ли прозорливее всех остальных в вопросе о том, кто именно стоит за новой волной казней: количество смертных приговоров увеличивается в геометрической прогрессии. Конечно, дело не только в Робеспьере, поскольку казни не прекращались и в период его добровольного изгнания из правительства в течение последних шести недель. Но он сыграл в этих событиях ключевую роль, и на то есть две причины. Во-первых, именно он ответственен за грубое упрощение судебной процедуры – когда вступил в действие печально известный Закон 22 прериаля[217], который он и Кутон провели через КОС и Конвент. Во-вторых, в начале июня он лично утвердил меморандум, позволяющий Мартиалю Эрману, получившему министерские полномочия в Комиссии по гражданскому управлению, тюрьмам и трибуналам, разыскивать контрреволюционеров в тюрьмах и направлять их непосредственно в Революционный трибунал. Этот шаг вызвал дискуссии в КОС, в ходе которых было высказано сожаление относительно того, что простолюдины в основном отправляются на гильотину, в то время как аристократы, похоже, чувствуют себя в городских тюрьмах в полной безопасности. Эрман придумал, как «одним махом опустошить тюрьмы и расчистить землю свободы от этих подонков и отбросов человечества»[218].

Взяв на себя миссию сократить количество заключенных, лично санкционированную Робеспьером, Эрман создал сеть так называемых moutons, или тюремных осведомителей, шпионов и доносчиков, для раскрытия (точнее, фабрикации) заговоров. Он опирается на внесенный Сен-Жюстом еще весной Закон от 23 вантоза (13 марта), который был подтвержден Законом от 22 прериаля: согласно ему любая попытка или желание избежать правосудия квалифицируется как контрреволюционное преступление, караемое объявлением вне закона. Теоретически преступника даже не нужно передавать в Революционный трибунал: подобно врагам народа, предположительно поднявшим оружие против Республики (особенно в Вандее и других провинциях, охваченных гражданской войной), их можно было вывести в тюремный двор и расстрелять. В реальности дела о явном сопротивлении со стороны заключенных по-прежнему передаются в Трибунал; впрочем, там с ними долго не церемонятся.

Говорят, что Робеспьер и Эрман знали друг друга задолго до революции, когда оба занимались юридической практикой в своем родном Аррасе. История гласит, что именно Робеспьер в 1793 году призвал его оставить свои судебные и политические обязанности в Па-де-Кале ради того, чтобы стать председателем Революционного трибунала. В своей новой роли Эрман, безусловно, показал себя верным слугой КОС. Продемонстрировав, во время процесса над дантонистами, отточенные управленческие навыки, он был повышен до своей нынешней должности, на которой эффективно выполняет задачи, поставленные ему Министерством внутренних дел и Министерством юстиции. В своем письме Робеспьеру, написанном по поводу назначения судьи, Эрман одобрил предложенную кандидатуру, заметив, что человек, о котором идет речь, кажется «одним из нас»[219]. Это ощущение причастности к сурово-спартанской энергетике Робеспьера, буквально источающей добродетель, является важной составляющей той холодной преданности по отношению к Робеспьеру, которую Эрман привносит в свою работу. В частном порядке он критикует врагов Робеспьера в КОС за то, что те поднимают шум из-за уничтожения внутренних врагов, и высказывает пожелание «уничтожить их всех за раз, чтобы мы все могли наслаждаться счастьем, которое обещает нам Республика». Одержимость тюремными заговорами возникла практически одновременно с резким ухудшением общих условий содержания в тюрьмах. Отчасти все это связано с банальной переполненностью камер. В январе в тюрьмах находилось 5000 человек[220]; в июле, по самым скромным оценкам, их количество увеличилось до 8000. В конце весны КОС решил, что все подозреваемые в контрреволюционной деятельности по всей Франции должны быть отправлены в Париж для суда. Несмотря на то что подобная ситуация наблюдается далеко не повсеместно, из-за притока новых заключенных из провинций тюрьмы оказались набиты людьми до самого предела. Узников, доставленных из глубинки, зачастую подолгу, до изнеможения, возили по городу[221] в поисках надзирателя, который согласился бы их принять. Взрывной рост числа заключенных в тюрьмах также побудил правительство сократить стремительно растущие расходы на их содержание, введя новые меры жесткой экономии.

В 1793 году многие тюрьмы предоставляли состоятельным заключенным удивительную степень свободы. Тюремщики не только не мешали, но даже во многом потворствовали заключенным, когда те покупали себе житейские блага – в виде постельных принадлежностей, мебели и еды. Заключенные также зачастую могли пользоваться некоторыми привилегиями и без особого труда добивались свиданий, получения писем, книг и газет. Мерсье, например, ухитрялся поддерживать постоянную переписку со своей женой Луизой Машар, иногда в открытую, иногда тайно (например, кладя письма на дно корзины с фруктами). Супруга, в свою очередь, обеспечила его всеми мелочами, необходимыми для жизни[222]: увеличительным стеклом, свечами, бумагой, чистым бельем, носовыми платками, зубочисткой, тканью для занавески, а кроме того, обильным питанием. Мерсье не колебался в принятии решения: «Я не буду жаловаться. Я буду жить». И он действительно практически не жаловался на свое положение. Некоторое неудобство, однако ж, причиняли блохи и мыши, но главной проблемой была скука, которая время от времени сменялась волной отчаяния («Будь смелее меня, – умоляет он жену. – Целую тебя. Я плачу»). Но его представление о жизни больше похоже на жизнь для того, чтобы есть. Он дает супруге инструкции, что именно в состоянии поддерживать его «хорошее настроение»: салат, капуста, морковь, спаржа, артишоки, виноград, шоколад, кусочки сахара, скумбрия, сосиски, жареные певчие птицы, рис, свинина и баранина, бутылка вина в день…

Однако в последнее время жене Мерсье становится все труднее удовлетворять его просьбы. Ибо с мая 1794 года КОС и Коммуна Парижа ввели гораздо более строгий режим содержания, аргументируя это необходимостью пресечь тюремные заговоры, побеги и попытки самоубийства, а также установить, посредством уравнивания, более справедливые порядки. Жену Мерсье неожиданно обвиняют том, что она контрабандой доставляет письма, содержащие «загадочные и двусмысленные формулировки»[223]. Под серьезным подозрением находится не только чета Мерсье. В середине мая после обязательной переклички в тюремных корпусах всех заключенных обязали сдать острые и режущие предметы[224] (ножи, бритвы, булавки, иглы, циркули, штопоры и даже заколки для пледов и зубочистки), а также драгоценности, монеты, бумажные деньги и другие ценные вещи. В тюрьме Пор-Либр у заключенных конфисковали музыкальные инструменты, а также домашних животных: только из одной этой тюрьмы было изгнано около 200 собак, а одна из заключенных стала свидетельницей того, как надзиратели зажарили и съели ее кошку. Комиссар полиции, воинствующий санкюлот и уроженец Кёльна сапожник Вихтерих (над которым заключенные любят издеваться за его немецкий акцент) на следующий день после конфискации явился на службу в Люксембургскую тюрьму в розово-черном атласном костюме и с серебряными пряжками на ботинках, которые, по разделяемому всеми предположению, оказались его трофеями после репрессий. Хотя арестантам было разрешено время от времени приглашать цирюльника, в некоторых тюрьмах заключенные-мужчины отпускали нечесаные бороды и отращивали ногти. Основой нового режима приема пищи стал общий стол, который зачастую подразумевал обед из вредного для пищеварения соленого мяса с капустой или картофелем; затем, на ночь, узникам давали немного хлеба. Новый распорядок пришел на смену передаваемым с воли продуктам, которые съедались прямо в камерах. Теперь заключенные едят руками, так как ножи запрещены.

Многие заключенные стараются поддерживать привычку к совместному досугу и общению, но и здесь нововведения усложняют их жизнь. Свечи теперь зачастую под запретом, из-за чего заключенные вынуждены по вечерам оставаться в своих камерах. Надзиратели, в сопровождении огромных мастифов, которых они держат на поводках, обшаривают их личные вещи. В отношении книг действует более строгая цензура. Особенно огорчительна утрата легкого доступа к газетам – «нашей единственной точке соприкосновения с человечеством»[225], как с горечью выразился один заключенный, – за которыми арестанты внимательно следили, чтобы понимать, что происходит в Конвенте и в Революционном трибунале. Отныне им приходится полагаться на самые разнообразные слухи, которые распространяются по тюремной системе благодаря переведенным откуда-то еще заключенным, и выхватывать на слух, о чем пишут газеты, из криков газетных лоточников[226], доносящихся с улиц снаружи (хотя продавцы иногда не прочь позлорадствовать по поводу растущего числа казней на гильотине и подразнить обитателей тюрьмы характерными жестами пальцев у шеи). За сообщениями, передаваемыми лицам за пределами тюрьмы, а также за знаками, которыми те обмениваются с заключенными, следят теперь очень тщательно. В некоторых тюрьмах разрешено стрелять в заключенных без предупреждения[227], если те хотя бы выглянут из окон.

Тюремные надзиратели ведут себя все безжалостнее: Революционное правительство, похоже, поощряет эти изменения – надеясь обеспечить большую строгость и соблюдение правил. Раньше они практически в открытую брали взятки, теперь же сделались более осторожными. Гийар, новый надзиратель Люксембургской тюрьмы[228], – человек Кутона еще со времен его пребывания в Лионе; по слухам, он руководил там массовыми убийствами в тюрьмах. Другой недавно назначенный надзиратель, Гали из тюрьмы Пор-Либр, до 1789 года показывал на ярмарках и рынках диких животных из Африки, и за новую работу он взялся, оставшись верным своим старым привычкам: пьяным гостям за обедом он показывает запертых в камерах женщин-аристократок, как если бы те были животными в зоопарке. Чем дальше, тем демонстративнее жестокость. Тюремщик герцогини де Дюра проинформировал свою подопечную о том, что каждый аристократ будет казнен на гильотине. Другой тюремщик не скрывает от заключенных, что те всего лишь «мясо для гильотины». Некоторые требуют от женщин-заключенных оказывать им услуги сексуального характера – взамен обещая вычеркнуть их из списка смертников.

Однако, понимая, что Революционное правительство подослало в тюрьмы и своих соглядатаев, надзиратели стремятся обращаться с moutons как можно лучше. Некоторым из них даже удается сохранить какие-то атрибуты хорошей жизни. Ферьер-Совбёф[229], главный mouton в тюрьме Ла Форс (именно он, говорят, подвел принцессу Монако под суд Революционного трибунала), в прошлом был графом и вплоть до 1789 года путешествовал по Леванту, выполняя дипломатические миссии для короны, а затем заработал себе репутацию радикала – как в Якобинском клубе, так и среди кордельеров. Сознавая, что некоторое время ему придется провести в тюрьме, он украсил свою камеру на восточный манер, развесив там акварельные рисунки с изображением Босфора. Он также держит у себя соловьев в клетках, ему отдельно подают еду, а по вечерам его можно застать за курением кальяна.

Присутствие подобных ему людей глубоко тревожит заключенных. Все чувствуют, что за ними наблюдают, и изо всех сил стараются не выдавать своих эмоций. Зная, что неосторожная реакция на те или иные новости может оказаться роковой, заключенные-аристократы стараются не выражать чувств, выдающих злорадство, когда слышат сообщения о поражениях республиканцев. И все же им нелегко сдерживать скупые улыбки, нервные подергивания[230] и непроизвольное постукивание ногой, даже когда они знают, что за ними пристально следят. Еще одно испытание на стойкость наступает в тот очень тревожный миг, когда ворота тюрьмы открываются, пропуская пустую повозку, и надсмотрщики зачитывают имена из списка людей, которых следует доставить в тюрьму Консьержери, где им предстоит ожидать суда перед лицом Революционного трибунала. Ужасает скорость, с которой теперь избавляются от названных персон, – в течение 24 часов проходит суд, в течение 36 часов осуществляется казнь, и все это превращается в новую норму[231]. Более того, тем же частым гребнем гребут и те тюрьмы, в которых было относительно мало казней. Два дня назад в тюрьму, известную как «Монастырь птиц», внезапно увезли более дюжины заключенных знатного происхождения. Сегодня им предстоит встретиться с гильотиной. Та же история и с тюрьмой Таларю[232]: 23 июля маркиза, носящего это имя, вывезли оттуда, вполне возможно чтобы избежать путаницы в именах, и немедленно казнили. Трибунал теперь будет осуждать практически любого оказавшегося на скамье подсудимых – если он занимает хоть какое-то положение в церковной иерархии или если имя выдает его аристократическое происхождение.

4:00

РАЗЛИЧНЫЕ МЕСТА, КАБИНЕТЫ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Всего темнее – перед рассветом, и Сен-Жюст при свече работает над отчетом[233], который планирует сегодня представить Конвенту. Вот уже несколько часов он отстаивает позицию сотрудничества с другими членами комитета, присутствующими в зале, – даже несмотря на то, что они предельно ясно выразили ему свое недоверие. Он пытался их успокоить. Нет, на завтра не запланировано никакого восстания, похожего на события 31 мая. Никто не отдан на заклание. Нет, жизням членов КОС и КОБ ничего не угрожает. Комитетам нет абсолютно никакой необходимости, несмотря на утверждения коллег, арестовывать предполагаемых зачинщиков – мэра Флёрио-Леско, национального агента Пайяна и командующего НГ Франсуа Анрио. Осуществить это значило бы не более и не менее, как узурпировать власть, лишив народ Парижа их магистратов и их избранного генерала.

Чтобы успокоить членов комитета, Сен-Жюст согласился перед тем, как представить свою речь на Конвенте, сначала предъявить ее на суд коллег на собрании в 11 часов утра. Тем не менее, несмотря на это подобие корпоративной вежливости – которая, видимо, соответствует духу нарушенного перемирия от 22–23 июля, – произошедшее ночью изменило его отношение к содержанию собственного доклада. Вся суматоха минувшего дня, в том числе эпизод, когда на него выплеснулся гнев Колло и Бийо, заставляет его взглянуть на вещи по-другому. Это отразится и в самом отчете.

Одной из важнейших подвижек, достигнутых в ходе совместных примирительных заседаний КОС и КОБ[234], было осознание того, что доклад, который Сен-Жюст представит сегодня Конвенту, окажется шагом к устранению разногласий и к установлению более гармоничных отношений внутри комитетов. С тех пор Робеспьер, похоже, приложил максимум усилий, чтобы все испортить, но Сен-Жюст планирует свести его усилия на нет и использовать представившийся случай не только для того, чтобы заново сплотить правительственную команду и таким образом сделать КОС более адекватным для выполнения поставленных перед ним задач, но и проложить новый путь вперед для революции в целом. В отличие от своего друга и кумира, он не одержим ни заговорами, ни КОБ с его гнусными агентами. Он может мыслить более позитивно и конструктивно.

Победа при Флёрюсе предоставила Конвенту возможность выйти за рамки военной мобилизации и перейти к созданию такого общества, к которому всегда стремилась революция. 1789 год показал, что идея счастья как цели социальной организации была вполне осязаемой. Для Европы, да и для всего мира, это была новая идея[235]. По просьбе КОС[236] Сен-Жюст некоторое время размышлял о том, какие социальные институты необходимы для создания фундамента новой республики. И сейчас он уже в том состоянии, когда еще немного – и ему удастся представить Конвенту далекоидущую программу реформ. Сегодняшняя речь должна стать первым шагом долгого пути политической гармонизации и социальных преобразований. Как и Робеспьер, Сен-Жюст считает, что при формировании нового общественного порядка могут быть созданы инновационные республиканские институты, которые помогут гражданам постигнуть заветные ценности братства, основанного на межличностном доверии и дружбе. Он считает, что битва за отечество – за la patrie – это не то же самое, что битва за французскую землю. La patrie образует «сообщество привязанностей»[237] между патриотами, эмоциональное сообщество, которое и позволяет защитить отечество.

Введенные повсеместно законы об образовании и социальном обеспечении проложат путь к сознательному спартанскому идеальному обществу, в котором не останется места чрезмерному богатству; это окажет самое благоприятное воздействие на распространение чувства эгалитарного братства. Республиканское общество станет воплощением истинной социальной справедливости, которая является его (и Робеспьера) лозунгом. Вероятно, сам того не замечая, в последнее время он подписывается как Saint-Juste[238]. Он неосознанно добавляет к своей фамилии букву «е» как символ своей озабоченности идеалом более равноправного и справедливого общества. (С французского слово juste можно перевести как «праведный», «справедливый», при этом изначальное написание фамилии – Saint-Just.)

Сен-Жюст надеется, что 9 термидора станет важным моментом в его карьере. В 1790 году, еще до того, как они встретились, он написал Робеспьеру наполненное восхищением письмо, начинавшееся словами «Вы, кто удерживает колеблющуюся страну от падения в водоворот деспотических интриг, вы, кого я знаю исключительно как Бога, благодаря его чудесам» и заканчивавшееся лишенным сомнения утверждением «вы великий человек; вы говорите от имени не одной лишь провинции, но от всего человечества и республики»[239]. Когда в 1792 году он вошел в состав Конвента, ему было 25 лет, он был самым молодым его членом и у него за спиной не было никакой реальной карьеры, за исключением нескольких случайных, часто красящих его эпизодов, нескольких авантюрных в интеллектуальном плане сочинений да некоторого опыта участия в провинциальной политике. Он основательно расположился под крылом своего героя Робеспьера и моментально обзавелся так и не утраченной за всю свою политическую жизнь репутацией прихлебателя и лакея последнего.

Ключевой для дальнейшей судьбы Сен-Жюста стала его первая речь, произнесенная в 1792 году в Конвенте на суде над королем: он полностью поддержал непримиримую позицию Робеспьера по отношению к Людовику XVI. Вес своим словам он стремился придать за счет натянутых, придуманных на скорую руку афоризмов[240]: «Никто не правит безвинно», «этот человек должен либо править, либо умереть» и «революция начинается там, где кончается тиран». Все эти его резкие заявления существенно повлияли на исход дебатов и даже – на собственную позицию Робеспьера. И тем не менее, когда депутаты произносят фамилию Сен-Жюста, они думают о Робеспьере. Эти двое кажутся связанными неразрывными узами личной и идеологической близости. С момента своего избрания в КОС в июле 1793 года Сен-Жюст всегда проявлял готовность выполнять приказы своего хозяина, нападая на жирондистов и их сторонников, орудуя в качестве наемника, безжалостно расстреливающего фракцию дантонистов, разглагольствующего об «иностранном заговоре», верховодящего полицейским бюро и так далее. Все это не добавило ему популярности. Подобно Робеспьеру, он не питает ни капли снисхождения к дуракам, и его высокомерие раздражает многих депутатов, даже тех, кто находится с ним по одну сторону. Как и его наставник, он превратился в мишень для всякого рода грязных сплетен. Камиль Демулен сказал о нем, что при ходьбе он держал голову так, будто присутствовал на святом таинстве. Люди говорят, что он по-щегольски чересчур высоко повязывает галстук, чтобы скрыть ужасные шрамы на шее[241], оставшиеся после какой-то неустановленной, но страшной кожной болезни. И все же у него есть свои «идолопоклонники», некоторые из них не вполне в себе. Бывшая радикалка Теруань де Мерикур[242] – теперь бедная женщина, пребывающая в состоянии серьезного психического расстройства, – похоже, ожидает, что он вот-вот оправдает свое имя и обеспечит ей справедливость.

Однако, несмотря на то что его верность никогда не ставилась под сомнение, сейчас Сен-Жюст, хочешь не хочешь, вынужден задать себе вопрос: не наступил ли момент, когда он должен выйти из тени Робеспьера и стать полноценной фигурой на доске? Он, безусловно, благодарен своему старшему коллеге за то, что тот предложил ему свою дружбу и показал ему идеальную модель республиканского устройства и вдохновляющий образ будущего. Но даже и Сен-Жюсту все труднее иметь дело с Робеспьером. В своей вчерашней речи в Конвенте тот демонстративно попрал перемирие, которое Сен-Жюст не без труда заключил всего несколько дней назад. Да, у Робеспьера есть некоторые основания не доверять тем, кого он считает своими противниками в КОС и КОБ. Сен-Жюста, должно быть, передернуло, когда он услышал, в ходе переговоров, льстивые слова Бийо в адрес Робеспьера. «Мы твои друзья, мы проделали столь долгий путь вместе…» – и это говорит человек, который за глаза называл Робеспьера тираном[243], идущим по стопам Писистрата. Тем не менее внезапная атака Робеспьера еще больше усложнила работу Сен-Жюста. Заявив, что единственный путь для дальнейшего продолжения революционных преобразований – это масштабные чистки правительственных комитетов и Конвента, Робеспьер сам загнал себя в тупик. Сен-Жюст не горит желанием поддерживать его в этом. В своей вчерашней речи Робеспьер произнес слова, так или иначе связанные с темой заговора[244], буквально сотню раз; Сен-Жюст не намерен использовать слова «заговор» или «заговорщик» и употребит лишь несколько косвенным образом связанных с темой терминов. Что бы ни думал себе Робеспьер, главная проблема республики сейчас – вовсе не заговор.

Даже отодвинув в сторону личные амбиции – как, впрочем, и скромность, – Сен-Жюст чувствует, что он может оказаться тем единственным депутатом, которому под силу выйти из нынешнего политического тупика и триумфально повести революцию вперед. Тем не менее поведение Колло и Бийо в КОС этим вечером показало Сен-Жюсту, что он не сможет безоговорочно поддержать ни одного из них. Переходящие все границы оскорбления Колло глубоко расстроили его, и он планирует изменить свою речь таким образом, чтобы все увидели: он в ярости. Как и Робеспьер, Колло, перейдя на личности, нарушил условия перемирия, так что Сен-Жюст ощущает, что руки у него развязаны. Кроме того, он резко отрицательно относится к тому, что Колло и Бийо запугивают и КОБ, и КОС: это может привести к своего рода coup d’état, направленному против муниципального правительства Парижа. Мало того, эти двое, похоже, настроены критически и по отношению к Революционному трибуналу. Последствия всего этого вызывают у Сен-Жюста беспокойство. И хотя он пообещал Бийо и Колло, что на собрании будет говорить на языке примирения, не может же он просто проигнорировать[245] все, что произошло за последние несколько часов. Да, ему придется сообщить Конвенту о масштабе проступков Бийо и Колло, и все же он полагает, что самой большой проблемой КОС в последние месяцы является не раскол комитета (на что рассчитывают иностранные державы), а скорее неспособность сконцентрироваться на выполнении главной задачи. В основе всех проблем правительства лежит плохое функционирование институтов, а не злой умысел конкретных лиц. Он заявит, что на протяжении некоторого времени на состав КОС и его способность действовать согласованно влияла совокупность факторов, в частности длительные отсутствия по причине командировок в департаменты (Жанбон Сент-Андре, Приёр из Марны, Колло и он сам), болезни (Кутон) и склонности «технарей» в комитете (Ленде, Карно, Приёр из Кот-д’Ор) концентрироваться лишь на своей епархии, а не на совместном принятии решений. Кроме того, комитету удалось, по сути, выдавить Робеспьера. Как следствие – горстка людей сосредоточила в своих руках слишком много власти. Конечно, имена Колло и Бийо тут первыми приходят в голову Сен-Жюста, однако он вполне может иметь в виду и Барера. И уж наверняка он вспомнит в этой связи и про Карно. Между Сен-Жюстом и Карно[246] нет ни малейшей приязни. Карно был избран в КОС благодаря своему значительному военному опыту – а еще потому, что в том, что касается армейских дел, его авторитет непререкаем. Сен-Жюст же, напротив, вступил в КОС, совершенно не разбираясь в военных делах, однако внимательно изучал военные вопросы на протяжении 1793 года. Исполняя осенью обязанности выездного депутата в Рейнской армии вместе со своим закадычным другом и коллегой Филиппом Леба, он проявил на этом посту большую энергию и личную храбрость. Затем, весной 1794 года, снова оказавшись в компании Леба, он сыграл еще более заметную роль, пребывая в расположении Северной армии, и поэтому небезосновательно приписывает себе большую заслугу в том, что французы победили в битве при Флёрюсе.

Коллеги по КОС привыкли к тому, что Карно и Сен-Жюст яростно пикируются по разного рода военным вопросам, начиная от выбора генералов (Карно предпочитает наличие военного опыта, для Сен-Жюста главное – патриотический настрой) и заканчивая тактикой и стратегией (Сен-Жюст проявляет большую агрессивность). Карно выступает за стратегию глобальной территориальной экспансии, основанной на расширении французских границ, особенно в прибрежных районах Фландрии вдоль Ла-Манша, – подразумевая подготовку к нападению на Нидерланды. Некоторые коллеги искренне одобряют такую идею: Барер хорошо знает, как военные победы укрепляют поддержку Революционного правительства патриотически настроенным народом. С другой стороны, мысль о расширении налоговой базы и перспективе богатых трофеев, за счет которых война может окупиться, привлекает внимание Финансового комитета под председательством Камбона. Сен-Жюст, напротив, в целом испытывает больший оптимизм в том, что касается экспансионистской политики, и на Северном фронте предпочитает оборонительный подход, ориентированный на обеспечение безопасности границы. Как и Робеспьер, он опасается, что военный авантюризм приведет к появлению харизматичного лидера и сведет на нет реформы, проведенные революцией. Чтобы предотвратить малейший сдвиг в сторону военной деспотии, Сен-Жюст делает акцент на новых социальных институтах, а не на завоеваниях. Содержать их можно было бы за счет прогрессивного налогообложения и при помощи политики социального перераспределения, а также за счет террора против тех, кто не желает присоединиться к «сообществу привязанностей». Это общество нового типа должно прийти на смену старому, вызывающему ненависть, – представителей которого следует искоренить с помощью террора. Искренняя увлеченность Сен-Жюста своими идеями не подлежит сомнению – как и та безжалостность, с которой он в состоянии воплощать их в жизнь. «Он отдал бы свою голову, чтобы основать Республику, – сострил один из депутатов, – и еще 100 000 голов»[247].

Робеспьер, плохо разбирающийся в военных вопросах и изначально выступавший против вступления Франции в войну – на том основании, что, как известно, «никто не любит проповедников с оружием»[248], – склонен прислушиваться к советам своего молодого товарища в том, что касается военных дел. Тогда как Сен-Жюст держит руку на пульсе Северного фронта, брат Максимилиана – Огюстен – играет аналогичную роль на фронте юго-восточном, исполняя там обязанности выездного депутата. Под влиянием молодого командующего артиллерией по фамилии Буонапарте Огюстен выступает за мощный удар по Пьемонту, посредством которого может создать угрозу даже самой Вене, однако Карно высказывается против таких действий, опасаясь потенциальной уязвимости французских путей снабжения для британских десантов на побережье. Возвращение Огюстена в Париж с фронта в середине июля – с тем, чтобы обратиться к КОС, – не заставило Карно переменить своего мнения, что лишь еще сильнее рассердило Робеспьера.

Конфликт между Карно и Сен-Жюстом длится уже несколько месяцев[249]. В апреле их спор по поводу огнестрельного оружия и личного состава перерос в полномасштабную перебранку. Сен-Жюст гневно отреагировал на некоторые предложения Карно, пригрозив тому гильотиной, после чего Карно потерял самообладание и с ледяным пренебрежением заявил, что они с Робеспьером – «жалкие диктаторы».

Слухи вечно все преувеличивают, да, похоже, еще и искажают реальное положение вещей. Поговаривают, будто бы Сен-Жюст действительно утверждал, что Робеспьеру следует предоставить особые полномочия, которые можно рассматривать как диктаторские. Время от времени депутаты становятся свидетелями гневных перепалок на собраниях; порой создается впечатление, что члены КОС относятся к Робеспьеру с пренебрежением. Однако, поскольку члены КОС сообща договорились соблюдать конфиденциальность в отношении действий комитета, существует некоторая неопределенность по поводу того, насколько серьезны эти споры, насколько часто они вспыхивают и до какой степени препятствуют работе правительства. Известно, что разразился большой скандал из-за того, как Кутон и Робеспьер без надлежащего обращения в комитет продавили Закон 22 прериаля, касающийся реорганизации Революционного трибунала. Робеспьер якобы ближе к концу заседания не смог сдержать слезы гнева. После очередной очень жаркой ссоры в середине июня, когда военные вопросы спровоцировали новый приступ взаимной ненависти между Сен-Жюстом и Карно, Робеспьер перестал посещать собрания КОС.

Сегодня Сен-Жюст понимает, что у него есть прекрасная возможность обеспечить себе политическое преимущество перед Карно – именно в настоящий момент, когда условия перемирия 22–23 июля перестали соблюдаться. В целом все согласны с тем, что, настояв на выводе 18 000 человек из состава Северной армии для усиления французских сил на более широком фронте, Карно лишил ее шансов на развитие успеха после победы при Флёрюсе и не позволил ей нанести еще более сильный нокаутирующий удар по австрийцам. Этот просчет загнал Карно в угол, и его нынешнее положение по душе Сен-Жюсту.

Сен-Жюст понимает, что Карно точно так же не доверяет и Робеспьеру. Во время военной службы в Аррасе, еще до революции, Карно познакомился с Робеспьером – который был тогда начинающим молодым юристом. Однако если эти двое и дружили когда-то, то дружба эта осталась в далеком прошлом. Взгляды Робеспьера на общественное устройство выглядят слишком радикальными для степенного и умеренного Карно, который еще и испытывает все возрастающую неприязнь к очевидной неспособности Робеспьера служить Революционному правительству с должным почтением. Он также ненавидит то, как Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст распоряжаются находящимся в их ведении полицейским управлением будто своей частной лавочкой[250], посвящая остальную часть КОС в ее дела лишь тогда, когда им требуется собрать подписи. Кроме того, то и дело возникают споры вокруг вопроса о дополнительных полномочиях, которые Сен-Жюст, похоже, хотел предоставить Робеспьеру. Неясно, что именно имеет в виду Сен-Жюст: вероятно, он подразумевает практику, существовавшую в Римской республике, в рамках которой во время кризиса человеку могли быть временно переданы чрезвычайные полномочия диктатора. Но это ограниченное контекстом и довольно специфическое понятие со временем вошло в весьма широкое употребление и к настоящему времени, по сути, стало синонимом таких слов, как «деспот» и «тиран».

В отличие от Робеспьера, Карно не привык разглагольствовать о своих обидах на публике. Он ненавидит Якобинский клуб и не отличается красноречием в Конвенте. Однако он принял меры предосторожности и учредил новую газету, предназначенную для солдат на фронте. Первый номер Soirée du Camp[251] (буквально – «Вечерний лагерь») вышел 19 июля. Газета не поднимает каких-либо злободневных тем и не печатает политических новостей. Но благодаря ей у Карно есть запасной рупор – на тот случай, если Сен-Жюст и Робеспьер зайдут в своих «диктаторских» устремлениях так далеко, что захотят переманить на свою сторону военных.

Если у Сен-Жюста и в самом деле были идеи сделать Робеспьера диктатором, то, похоже, он отказался от них – ну или по крайней мере отложил их до того момента, когда произнесет свою нынешнюю речь. Его главным приоритетом в отношении Робеспьера будет возвращение последнего на политическую сцену в качестве действующего члена правительства. Он осознает, что ему придется заявить о том, что никогда ни секунды не сомневался в безупречности поведения Робеспьера[252] и что никогда ему не доводилось слышать, как тот высказывает какие-либо резкие суждения в адрес других членов Конвента (едва ли эта часть его речи будет звучать убедительно). Робеспьер просто рассказывает о том, что его терзает. Но дело не в нем, а в том, что два или три члена КОС сосредоточили в своих руках слишком много власти. Сен-Жюст хочет реорганизовать КОС так, чтобы в нем действительно была реализована коллективная форма управления. Он намерен внести предложение, чтобы все приказы КОС имели не менее шести подписей[253].

Сен-Жюст осознает, что его критика в адрес Карно, Колло и Бийо может выглядеть со стороны как донос и что в известной степени так оно и есть. Он хочет предать огласке поведение Колло и Бийо, чтобы принудить их объясниться. Будем надеяться, они осознают свою ошибку, перейдут на правильную позицию и, раскаявшись, вернутся к работе, и тогда Робеспьера можно будет снова примирить с ними: день 9 термидора отнюдь не обязан становиться прелюдией к кровавой чистке «заговорщиков» из робеспьеровского списка[254]. Есть и другой путь вперед, ступив на который КОС, пронизанный духом коллективизма, станет работать более эффективно. Застопорившийся механизм Революционного правительства можно починить и не проливая много крови. Новые jours de gloire[255] – дни славы – еще впереди, и возрожденный КОС встретит их, по-прежнему оставаясь у штурвала.

4:00

ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

О чем в это время думают другие, сотрудники КОС, до сих пор оставшиеся на рабочем месте? Их количество поредело. Член КОБ Вуллан отправился домой, но другие медлят, ожидая отъезда Сен-Жюста. Как бы он ни отнекивался, они ему не доверяют. Его связи с Робеспьером слишком прочны, а его былая дерзость по отношению к членам комитетов до сих пор не стерлась из их памяти.

Карно, Барер и до сих пор не остывшие Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенн составляют ядро группы тех, кто не торопится уйти домой. Они смирились с присутствием Сен-Жюста, но явно что-то замышляют – хотя и не говорят пока об этом вслух. Бийо наверняка осознает, что Сен-Жюст считает его лицемером после того, как на переговорах 23 июля он прикидывался преисполненным братских чувств товарищем Робеспьера. Но на самом деле эти двое плюс Колло с начала 1790-х годов действительно шагали плечом к плечу по пути республиканизма и демократии. Взгляды Бийо[256] сначала на революцию, а теперь – и на Революционное правительство, чрезвычайно близки к взглядам Робеспьера. Эти двое вместе решали судьбу короля, изгоняли жирондистов и (пусть с некоторыми разногласиями) сокрушили фракции дантонистов и эбертистов весной 1794 года. Бийо сформулировал Закон 14 фримера о Революционном правительстве, принятый 4 декабря 1793 года, где были изложены основы главенства КОС и КОБ в том, что касается вопросов ведения войны, управления экономикой и претворения в жизнь политики террора, и Робеспьер всегда был полностью согласен с положениями этого закона. Бийо так же привержен эгалитаризму, как Сен-Жюст и Робеспьер, и, несомненно, был одним из главных создателей «социальных институтов»[257] для добродетельной и основанной на идее братства республики.

Напряженность между Бийо и Робеспьером, по-видимому, возникла из-за тщеславного нежелания обоих соглашаться друг с другом по разного рода мелким вопросам. Дело в том, что, несмотря на сходство социальных и политических взглядов, сами личности их представляют собой полную противоположность. Робеспьер на публичных мероприятиях всем своим видом демонстрирует, что его непогрешимость не имеет каких-либо границ в принципе, – тогда как Бийо скорее интроверт и обладатель более сдержанного темперамента. С некоторых пор он склонен замолкать и вести себя отстраненно, когда оказывается в одном помещении с Робеспьером и Сен-Жюстом. Сен-Жюст упрекает его за это гнетущее молчание и манеру то и дело бормотать фразу «мы на краю вулкана»[258] (неясно, кто или что, по его мнению, вот-вот извергнется, но звучит это злободневно – по крайней мере в связи с извержением Везувия, о котором сообщалось в прессе всего несколькими днями ранее).

Колло – брат-близнец Бийо из КОС. Оба они вступили в комитет в сентябре 1793 года. Они исполняют свои обязанности, касающиеся корреспонденции с выездными депутатами; задача непростая, и то, как они с ней справляются, делает им честь. Их подписи, стоящие на постановлениях КОС рядом, оказываются на документах чаще, чем фамилия любого из их коллег. Колло прекрасно знает, что Робеспьер смотрит на него с подозрением в связи с его деятельностью при подавлении «федералистского мятежа» в Лионе, поскольку он находился там вместе с Фуше, подпевалой Робеспьера. Он также должен понимать, что его театральное прошлое и профессия актера по определению должны настораживать Робеспьера, который одержим «подлинностью». И наоборот, Колло может злорадно размышлять о том, до какой степени пресловутая неподкупность Робеспьера и его склонность выставлять себя мучеником сами превратились в подобие спектакля. Сколько раз еще Робеспьер сможет разыграть одну и ту же мелодраматическую сцену с предложением отдать свою жизнь за общее дело – не выглядя при этом в глазах депутатов как пастушок, что кричал «волки! волки!». Если бы вчерашняя смертельная угроза была упомянута Робеспьером впервые, она вызвала бы больше доверия[259]. Сен-Жюст ценит абсолютную искренность и прямоту Робеспьера, которые составляют основу его славы и вызываемого им восхищения; но его коллеги чуют лицемерие. К тому же, несмотря на все свои бесконечные тирады о свойственных фракции пороках, Робеспьер действует так, будто он ее единоличный лидер, – клеймя своих врагов и обхаживая своих сторонников. Как и Бийо, Колло уверен, что все эти Робеспьеровы «заговорщики» – попросту люди, которые ему не нравятся[260].

Колло, разумеется, не единственный депутат, возмущающийся нарциссическим и манихейским привкусом риторики Робеспьера. Не то чтобы он только болтал и совсем ничего не делал – но разговоров у него, безусловно, больше, нежели действий. Даже и до того, как Робеспьер совсем перестал появляться в КОС и на заседаниях Конвента, он не любил ночных собраний. Он обеспечил, так сказать, необходимый эмоциональный фон для многих важнейших и наиболее гуманных законодательных достижений Конвента: отмены рабства, принятия законодательства о социальной защите, благосостоянии солдат и их семей, замораживания цен на продукты питания, всеобщей мобилизации, принятия закона о культурном наследии, реструктуризации поддержки бедноты. Но его фактический вклад в разработку законодательства минимален. Он может быть человеком идеи, но действовать – это не по его части. Более того, те немногие указы, в которых Робеспьер сыграл ведущую роль, – в частности, о культе Верховного существа, Закон 22 прериаля и создание полицейского управления – вызвали серьезные разногласия. Люди отмечают, что он любит присваивать себе коллективные заслуги в достижениях КОС, при этом оставляя за собой право критиковать и даже осуждать своих коллег. Он с заметной неохотой присоединяется к хвалебным речам в честь военных побед, так что возникают подозрения, уж не надеется ли он про себя на поражения[261] – которые дали бы ему повод обрушить на коллег волну яростной критики.

После весенней чистки фракции дантонистов в Конвенте прочие члены КОС и КОБ выступили с протестом против новых изгнаний. Они с недоверием и сильным раздражением наблюдали, как Робеспьер отказался принять их мнение, развернул свою кампанию чисток и принялся произносить свои обличающие заговор тирады в Якобинском клубе, вместо того чтобы пытаться урегулировать вопросы в соответствии с принятыми протоколами коллективной ответственности КОС. Да, многое из этого могло показаться Робеспьеру несправедливым. Но сами действия Робеспьера уже не содержали в себе справедливости.

Поведение Робеспьера также подтолкнуло на сторону Бийо и Колло Бертрана Барера. Своим влиянием и политическим долголетием (ни один депутат не работал в КОС дольше) он во многом обязан присущей ему гибкости, а также своей способности идти в ногу с политической повесткой и умению заключать сделки и находить компромиссы. Самая комфортная для Барера ситуация – когда нужно, ради примирения, примкнуть к одной из противоборствующих сторон. Видит бог, на сессиях КОС он с достойной всяческого уважения преданностью подставлял плечо Робеспьеру[262], когда тот нуждался в поддержке: он пел ему дифирамбы после того, как Ладмираль попытался совершить на него покушение; он был соавтором закона, запрещающего брать английских солдат в плен; и он встал на его сторону в Конвенте в ходе дискуссии о Законе 22 прериаля. Он открыто признал все, чем правительство обязано этому человеку. Робеспьер же, в ответ на все это, то и дело позволял себе язвительные замечания в его адрес. Так что, несмотря на феноменальную гибкость, позволявшую ему приспосабливаться к непростому нраву коллеги, червячок сомнения внутри Барера наконец зашевелился. Похоже, жажду крови, охватившую Робеспьера, невозможно насытить в принципе[263]. Его нарочитое, демонстративное пренебрежение к переговорам 22–23 июля, как и его провокационная речь, произнесенная вчера вечером на заседании Якобинского клуба, производит впечатление абсолютно неприемлемого. Теперь, по мнению Барера, Робеспьер перешел все возможные границы – и из сложного коллеги превратился в невыносимого. Как же поступить с Робеспьером? Похоже, люди, сидящие за зеленым столом, вплотную подошли к точке невозврата. На протяжении последних месяцев они последовательно отвергали предложения таких заговорщиков, как Лекуантр и Бурдон из Уазы. Помимо страха, который Робеспьер вызывает у своих коллег, здесь играет роль чувство коллективной солидарности, а также надежда на то, что он, как однажды выразился Ленде, в любом случае «сам выроет себе могилу»[264]. Однако вчерашняя речь Робеспьера породила новое, зловещее ощущение неотвратимости происходящего. Коллективный разум не мешкая приходит к заключению, что, так или иначе, их коллега является скорее помехой, чем полезным соратником. Его нужно остановить. Но как?

Единственный способ сбросить Робеспьера с его насеста – исключить его из Конвента. Это можно сделать одним из трех способов, ни один из которых не является легким. Первый – посредством прямого народного действия, т. е. посредством организации массовых выступлений в Париже наподобие journée 31 мая, – чтобы у Конвента просто не оставалось выбора. Похоже, это как раз то, что и сам Робеспьер подумывает использовать против своих врагов, и именно поэтому те, ощущая его популярность в городе, не решаются открыто бросить ему вызов. Это ведь Робеспьер может расхаживать с гордо поднятой головой – подразумевая, что общественное мнение – за него. Это он знаменитость, которая возбуждает толпу, а не они.

Второй способ заставить Робеспьера замолчать может показаться весьма очевидным, но на самом деле он чрезвычайно рискованный. Конвент имеет право тасовать состав правительственных комитетов, поэтому теоретически КОС может попытаться убедить депутатов пойти на этот шаг. Однако, попытавшись провернуть это, они мгновенно создали бы раскол в самом сердце правительства, что снизило бы его эффективность и, вероятно, обернулось бы против них самих. С этим вариантом они запросто могут проиграть, поскольку Робеспьер умеет нагнать страху на депутатов.

Третий способ состоит в том, чтобы поступить так же, как КОС весной 1794 года – когда нужно было избавиться от Дантона[265]. Последний был фигурой с огромным революционным авторитетом – возможно, даже большим, чем у Робеспьера сейчас, – но правительственные комитеты рассматривали его кампанию по ослаблению террора как угрозу. Они в срочном порядке распорядились арестовать его и его предполагаемых сторонников (включая бывшего школьного друга Робеспьера Камиля Демулена) под покровом ночи. Когда на следующий день об этом было объявлено Конвенту как о свершившемся факте, друг Дантона Луи Лежандр заявил о том, что депутат должен иметь право защищать себя перед Конвентом. Робеспьер обрушился на него со всей своей мощью – и буквально вогнал оппонента в дрожь. Затем Робеспьер и Сен-Жюст совместно составили против Дантона обвинительное заключение[266], где правдоподобные сведения чередовались с бессовестной, почти смехотворной ложью. Дантону не позволили выступить в свою защиту в Конвенте, а затем заставили замолчать, когда он принялся в полный голос излагать свое мнение перед Революционным трибуналом во время судебного процесса. КОС отреагировал быстро и принял нужные меры: благодаря внесенным в правовые процедуры изменениям говорить ему больше не позволили.

Может ли КОС сделать с Робеспьером то, что он сделал с Дантоном? И если да, то как именно это должно произойти? Пока что ни один прогноз не сулит ничего хорошего. Декрет об аресте Дантона, Демулена и их сторонников был подписан всеми членами КОС и КОБ, и такого рода единодушие понадобилось для того, чтобы заставить Конвент включиться в дело уже на следующий день. Но в настоящее время правительственные комитеты разобщены: члены КОБ Леба и Давид – откровенные сторонники Робеспьера, как и Кутон и Сен-Жюст – в КОС. Таким образом, далеко не факт, что удастся реализовать подобное намерение в Конвенте. Что касается вынашиваемых Лекуантром и Бурдоном из Уазы заговоров с целью совершить убийство, то это крайние меры, которые едва ли найдут поддержку среди всех членов собрания, по крайней мере на текущий момент. Более того, комитет даже не уверен, что сможет найти кого-то, кто осмелится осуществить нападение на Робеспьера. У КОС нет собственных войск, которые могли бы привести приговор в исполнение, – как, если уж на то пошло, и у Конвента, за исключением небольшой церемониальной гвардии, которая подчиняется Анрио и в конечном итоге Коммуне. Эта неспособность контролировать положение силовым образом до сих пор вызывает раздражение у многих депутатов, особенно когда они вспоминают, как отряды НГ под началом Анрио принудили их к безропотному подчинению[267] в ходе событий 31 мая и 2 июня прошлого года.

Несмотря на реальную угрозу, которую теперь представляет собой Робеспьер, нападение на него прямо сейчас может показаться опасным и преждевременным. О перевороте в стиле 31 мая просто не может быть и речи, а рассчитывать на Конвент еще рано. Действительно, раскрыв свои карты, они бы не только создали угрозу национальной безопасности, но и подставили бы под удар собственные головы. Поспешные действия могут обернуться для них неприятными последствиями и возыметь противоположный эффект: Робеспьер получит полный контроль над ситуацией, а его коллеги окажутся обречены на неизбежную смерть. Поэтому их основная стратегия, по крайней мере на данный момент, состоит в том, чтобы выжидать и смотреть, что же приготовит Сен-Жюст для своей речи в Конвенте.

Однако они предпринимают и несколько робких шагов[268], стараясь не привлекать внимания Сен-Жюста, чтобы быть готовыми, если в ближайшем будущем дело дойдет до конфронтации. Во-первых, они решают свести к минимуму шансы Робеспьера организовать операцию по чистке Конвента и для этого нейтрализовать командующего НГ Анрио. Его уволят со службы и заменят командирами шести легионов, которые будут сменять друг друга по принципу ротации. Они уже установили контакт с командиром конной жандармерии Эмаром, чтобы убедиться, что завтра в случае необходимости на него можно будет положиться. Кроме того, они предусмотрительно вызвали к себе потенциальных союзников Робеспьера, мэра Флёрио-Леско и национального агента Пайяна, чтобы те пришли и без лишних движений сидели в вестибюле, ожидая приглашения выступить перед комитетом – которого они так и не дождутся. Это способ не дать им выкинуть какой-либо трюк.

Более того, теперь они решают взяться за работу над прокламацией, которую намереваются представить завтра и которая узаконит их предложение, касающееся Национальной гвардии, и привлечет внимание депутатов, а также широкой общественности к текущему состоянию политической неопределенности. Обратиться к парижанам с увещеванием – это то, в чем Барер может рассчитывать на успех. Он превосходно владеет искусством говорить обтекаемыми формулировками. А так как сегодня совершенно непонятно, как все сложится дальше, лучше не полагаться на благосклонность фортуны. А уж Барер найдет способ подчеркнуть необходимость сплотиться вокруг правительственных комитетов, несмотря ни на что.

Когда Барер берет перо в руку, мужчины за зеленым столом понимают, что находятся на острие ножа. В грядущем противостоянии с Робеспьером им потребуется больше поддержки со стороны Конвента и жителей Парижа, чем они могут рассчитывать в настоящее время. И, оказавшись втянуты в это противостояние, они вовсе не горят желанием моргнуть первыми. По крайней мере, они должны будут иметь более ясное представление о том, что происходит, когда вернется Сен-Жюст и сообщит им, чему будет посвящена его большая речь.

Около 5 утра

ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

Речи Сен-Жюста всегда тщательно подготовлены: наполнены афоризмами и безупречно отточенными фразами. Однако ему еще предстоит подшлифовать кое-какие шероховатости. Пожалуй, сейчас самое время ускользнуть. Перед уходом он повторяет свое обещание вернуться в 11 часов утра: успеть показать коллегам свой отчет до того, как он его обнародует. Ходят слухи, что придет Фуше[269], чтобы ответить на обвинения. Официальное рассмотрение текущих вопросов в Конвенте начинается в полдень, так что еще останется немного времени, чтобы внести поправки.

Искренен ли Сен-Жюст, когда обещает это? Или он уже прикидывает, что сможет добиться большего, если перешагнет через их головы и обратится напрямую к Конвенту? Поступить так означало бы разрушить ауру коллективной ответственности и обет молчания, которые всегда были важны для тех, кто занимался делами КОС. Однако ставки, пожалуй, слишком высоки, чтобы действовать согласно стандартному протоколу. И, в конце концов, именно Конвент избрал его в КОС в числе первых, так что он ответствен прежде всего перед представителями народа[270], а не перед кликой коллег по комитету. Он с самого начала даст понять, что говорит именно от своего имени: эти слова от сердца, а не от стоящей за ним фракции. Да, он положительно отзовется о якобинцах и их недовольстве, но его целевой аудиторией (как и у вчерашней речи Робеспьера) будут середняки – депутаты «равнины», gens de bien[271]. И он надеется, что это поможет вернуть Робеспьера в политическую игру. Сен-Жюст прощается со своими засидевшимися коллегами, буквально проносится мимо Флёрио-Леско и Пайяна, нетерпеливо ожидающих в вестибюле КОС; надо полагать, он прокручивает в голове мысль о том, что если сегодня ему удастся хорошо разыграть свои немногочисленные козыри, то он предотвратит крупный политический кризис, избежит вероятного кровопролития, защитит своего лучшего друга от нападок (и предложит великому человеку спасательный круг), а кроме того, укажет правительству, да и всей республике твердый курс на лучшее будущее. Конвенту будет предложено изучить поведение Бийо и Колло в свете высказанной им критики; восстановить перемирие, которое он помог заключить несколько дней назад; приступить к реорганизации КОС таким образом, чтобы он функционировал как в полной мере коллегиальный орган. Кроме того, хорошо бы они согласились дать ему еще несколько дней, чтобы довести до совершенства его второй доклад об общественных учреждениях. Если все пойдет так, как надеется Сен-Жюст, 9 термидора II года, День шелковицы, может стать днем славы, который потомки не забудут никогда.

ЧАСТЬ II

Декорации для драмы

(с 5 утра до полудня)

Восходит солнце. Те немногие, кто в течение нескольких последних часов лихорадочно, но безрезультатно пытался спланировать заговор, берут перерыв на отдых. Несмотря на то что все кому не лень то и дело ищут следы заговоров, в данный момент их на удивление мало. Робеспьер не видит повода всерьез готовиться к схватке. В течение всей ночи он и пальцем не пошевелил, чтобы наладить взаимодействие со своими основными сторонниками и товарищами. С противниками Робеспьера в правительственных комитетах то же самое. Они понимают, что кризис неизбежен и что им, возможно, придется попытаться отстранить Робеспьера от власти, прежде чем он сделает то же самое с ними. Но они с горечью осознают, что нынешний расклад сил внутри города в очень значительной степени благоприятствует ему, а не им. Полагая маловероятным, что он сделает свой ход сегодня, они решили поставить заговор на паузу, чтобы подождать и посмотреть, что именно скажет сегодня в Конвенте союзник Робеспьера Сен-Жюст. Не исключено, он сможет предложить им оливковую ветвь в духе переговоров о перемирии 22–23 июля.

После того, что Робеспьер устроил вчера, недостатка в депутатах, обеспокоенных его намерениями, не наблюдается. Но требующую крепких нервов выжидательную позицию, которой по большей части придерживаются в правительственных комитетах, разделяют и давно недовольные члены Конвента – такие, как Лекуантр, Бурдон из Уазы и Фуше. Эти люди уже несколько месяцев плетут интриги, но, похоже, они склонны скорее болтать, чем действовать. Тальен, по крайней мере, кажется более деятельным человеком, хотя еще неизвестно, сохранит ли сделка, которую он вроде бы заключил вчера поздно вечером с депутатами от «равнины» и правых, свою силу под давлением событий грядущего дня. Мало того, жители города пребывают в блаженном неведении о кризисе, который назревает внутри политической элиты. Они спят, уверенные в том, что утро 9 термидора не сулит им ничего необычного: просто очередной день в истории революционного Парижа.

5:00

УЛИЦЫ, ВЕДУЩИЕ К ЛЕ-АЛЬ (СЕКЦИЯ РЫНКА)

Сегодня солнце взошло в 4:22 утра, и на Ле-Аль, центральном рынке Парижа, уже светло. Вот уже пара часов, как телеги с продуктами, необходимыми для поддержания повседневной жизни города, катят во мраке сюда, к месту, где, как однажды выразился Мерсье, «Морфей никогда не сыплет свою маковую пыль»[272]. Несмотря на то что с недавних пор в центре города ведется интенсивное строительство, достаточно прошагать милю-другую в сторону от площади перед собором Нотр-Дам, которая считается центром Парижа, чтобы наткнуться на огороды, фруктовые деревья и рыночные сады, которые снабжают своими плодами Ле-Аль. Чем дальше, тем их больше – по обеим сторонам так называемой Стены генеральных откупщиков, построенной в 1780-х годах, чтобы обозначить границы города. Пшеничные поля тянутся к Гренелю и Монружу на юге, а на севере – к Бельвилю и Монмартру. Последние могут похвастаться виноградниками, а также более чем дюжиной ветряных мельниц. Кламар славится своим горохом, Аржантёй – спаржей, Монморанси – вишней, Монтрёй – клубникой.

Люди, катящие перед собой тележки с продуктами, соблюдают строгий запрет на шум[273]: городская полиция всегда стремилась обеспечить парижанам крепкий сон. Продукты прибывают в Ле-Альпо установленным маршрутам: улица Анфер на юге, улицы Сен-Мартен и Сен-Дени на севере, а также улица Пуассоньер, по которой из северных портов привозят свежую рыбу. Всё это широкие, хорошо освещенные улицы – впрочем, считается, что лошади и так знают дорогу наизусть, позволяя возницам дремать с хлыстом в руке. Столь же уверенно движутся повозки, которые везут по улице Сен-Жак трупы из большого городского госпиталя – Отель-Дьё на острове Сите – в сторону могильника в Кламаре на юго-восточной окраине города. Ехать совсем бесшумно у них не получается: виной тому цокот лошадиных копыт, скрипучие оси и ухабы на дороге. Луи-Себастьян Мерсье утверждает, что такого рода тайные утренние парады повозок беспокоят многих спящих в домах вдоль маршрута их движения супругов, чья миссия – активно вносить посильный вклад в демографическую жизнеспособность города.

Команды муниципальных дворников[274] тоже работают в тишине. Примерно в это же время домашняя прислуга выходит и подметает участки перед крыльцом. Уборщики, очищающие улицы, вывозят содержимое городских туалетов и водостоков, а также горы конского навоза за пределы жилой зоны, где это все превращается в удобрения. Свой вклад в формирование городского детрита вносят и легионы домашних животных – миллионы кошек, бесчисленное количество собак, целые стаи разной живности, кролики и птицы, содержащиеся в клетках. Все это в трудные времена может разнообразить рацион питания: самые увлеченные владельцы домашних животных в городе – бедняки.

Именно в этот ранний час безликая армия низкоквалифицированных трудяг движется в поисках работы от окраин к центру, где разворачивается большая часть экономической деятельности. Многие поденщики направляются на один из главных рынков труда города. Самый большой из них – старая Гревская площадь, ныне – площадь Коммуны, расположенная напротив бывшего Отель-де-Виль, здания, занятого основными муниципальными учреждениями. Есть и более специализированные рынки труда: грузчики и носильщики устремляются к причалам в центре и на востоке, тогда как мост Менял привлекает слесарей.

Главные магистрали, по которым практически беззвучно движется эта армия, густо усеяны кофейнями, барами и харчевнями[275]. Многие пешеходы останавливаются хлебнуть café au lait. Таков был основной завтрак парижского рабочего класса на протяжении нескольких десятилетий, а впрочем, рыночные грузчики на Ле-Аль по-прежнему предпочитают рюмку дешевого красного вина или чего покрепче. Как правило, в этот ранний час люди не особенно расположены к общению. Нужно как можно раньше попасть на одну из площадей, где происходит набор поденщиков. Вызванная выпивкой раскрепощенность никуда не денется, но ей лучше подождать своего часа – перерыва на обратном пути домой в конце дня.

Основная клиентура баров и кофеен в это время – мужчины. Что касается женщин, то их гораздо вероятнее повстречать на других площадках раннего утреннего общения и обмена: в очередях[276]. Выстраиваться в очереди у продовольственных магазинов до 6 утра запрещено, но люди нарушают правило и приходят раньше: кто рано встает – тому Бог подает. Здесь всегда, не выдавая себя, присутствуют полицейские шпики, замеряя температуру общественного мнения в этот ранний час, прежде чем отправиться дальше, чтобы заняться своим ремеслом в другом месте – в кафе, барах, на рынках, площадях, в скверах и других местах, где собираются толпы людей. Однако особенно внимательны они к очередям – как и любые проходящие мимо патрули Национальной гвардии: ибо гнев толпы по поводу еды может вызвать ропот в очереди, который может спровоцировать attroupement (столпотворение) или даже rassemblement (неуправляемую толпу) и привести к восстанию или émeute (бунту)[277]. Лексикон, описывающий степени народного недовольства, очень точно откалиброван.

«Очередь» – слово новое[278]. Раньше оно означало просто последовательность или вереницу; теперь оно описывает именно торжественно застывшие на одном месте ряды угрюмых, тихо бормочущих и жалующихся потребителей. Правые газеты ехидно утверждают, что это слово, queue, происходит от gueux, что означает «нищий» или «ни на что не годный». Такой вывод, возмущенно заявляют патриотически настроенные журналисты, оскорбляет достоинство всех нуждающихся граждан республики, чья конституция предусматривает поддержку более бедных членов его общества. Конституция 1793 года впервые включила право на существование в число основных прав человека (Декларация 1789 года в целом была скорее либеральной, чем социально-радикальной). Несмотря на то что Конституция 1793 года[279] в этот период революционного правления не действует, предваряющая ее Декларация прав все еще имеет силу. Гарантия того, что никто не будет испытывать чувство голода, является серьезным и насущным политическим требованием.

Конституционная приверженность праву на существование основана на негласной договоренности[280], заключенной летом и осенью 1793 года между парижским движением санкюлотов и группой монтаньяров внутри Конвента. Согласно ей, в обмен на народную поддержку рынки будут регулироваться в интересах городских потребителей. До этого монтаньяры в Конвенте были столь же привержены принципам свободной торговли, как и любой экономический либерал. Например, еще в феврале 1793 года даже Робеспьер высокомерно заявлял, что «народу cледует восставать не ради лишнего куска сахара, а чтобы низвергнуть тиранов», и клеймил одержимость народа «жалкими цацками торгашей». Его неприятие призывов к рыночному регулированию подпитывалось на тот момент еще и крайней враждебностью к уличным радикалам, особенно к так называемым enragés, «бешеным», возглавляемым радикально настроенным священником Жаком Ру[281], который выступал за контроль над ценами, а также за более далекоидущие схемы социального уравнения. Однако острая необходимость найти способы приобщить народные массы к делу революции, особенно в разгар войны, заставила Робеспьера и его коллег из числа монтаньяров изменить свою позицию. Они приняли программу «бешеных» (предварительно отправив в тюрьму большинство их лидеров), которая включает в себя регулирование рынков в пользу мелких потребителей.

Символом оформившегося в прошлом году социального контракта между правительством и народом является так называемый максимум цен[282], общенациональная система назначения цен, первоначально установленная в мае 1793 года и с тех пор претерпевшая множество поправок и дополнений. Смысл максимума состоит в том, чтобы привить торговле мораль и революционный дух: цены и прибыль фиксируются на основе принципов прозрачности и справедливости. Цена на все товары, считающиеся товарами первой необходимости, устанавливается на основе надбавки в размере 33 % к ценам 1790 года плюс надбавки, покрывающие транспортные расходы и обеспечивающие прибыль оптовых и розничных торговцев. Он должен помочь сдержать обещания, данные городскому потребителю, за счет сокращения социального неравенства и создания торговли, которая следует принципам моральной экономики: справедливость здесь важнее свободы.

Летом 1793 года, под сильным давлением санкюлотов, требовавших жестких действий[283] против не только родовой аристократии, но и влиятельных богачей, были приняты строгие меры, гарантирующие принудительное соблюдение норм максимума. Во-первых, закон от 26 июля 1793 года, который сумел протолкнуть Колло д’Эрбуа, предусматривал смертную казнь за накопление и сокрытие товаров; соответственно, были учреждены должности так называемых «комиссаров по накоплению» (commissaires aux accaparements). К каждому из 48 районов Парижа был приписан свой комиссар, занимавшийся организацией рейдов на богатых купцов, которые пытались нажиться на искусственно завышенных ценах. Во-вторых, в начале сентября было создано специальное 7-тысячное «народное ополчение» (armée révolutionnaire), состоявшее в основном из радикальных санкюлотов; в него же влилась и существенная часть городских артиллерийских рот. Ополченцы рыскали по окрестностям столицы, принуждая крестьян везти свою продукцию на рынок, и, именем революционного террора, либо реквизировали товары, либо заставляли продавать их по низким ценам.

Членом КОС, на которого была возложена особая ответственность за обеспечение функционирования максимума, а также за руководство экономической политикой в целом, был Робер Ленде[284], в высшей степени собранный и эффективный администратор. Полагая, что чрезвычайные обстоятельства оправдывают особые меры, он взялся реализовывать полномасштабную политику реквизиций. Одним из элементов этой политики является практика конфискации припрятанных товаров, обнаруженных дома у того или иного человека. Например, несколько недель назад были конфискованы припасы гражданина Дюси, оптового торговца, проживающего на улице Тур в секции Тампля, и буквально вчера принадлежавшие ему мешки с мукой были отправлены на Ле-Аль для продажи по максимальной цене, в то время как другие бакалейные товары (рис, вермишель, чечевица, бобы и т. д.) переданы в Отель-Дьё, чтобы накормить больных бедняков. Однако реквизиции подлежат не только товары. В распоряжение государства также попадает имущество, ранее принадлежавшее церкви (национализированной в 1790 году) и эмигрантам.

КОС имеет право реквизировать как рабочую силу, так и имущество. В основе такого рода практики лежит важнейший закон от 26 августа 1793 года, согласно которому вводится levée en masse, по сути подразумевающий насильственную мобилизацию трудящихся для нужд войны. Это касается не только набора в армию, но и поставок рабочей силы для отраслей, связанных с войной. При монархии парижские предприниматели обслуживали состоятельных горожан, и в их ассортименте преобладали модные вещи, предметы роскоши, а кроме того, они оказывали услуги, связанные со строительством и обеспечением продуктами питания, плюс другие, самого широкого спектра. С 1793 года правительство начало подталкивать квалифицированных специалистов из этих секторов к переходу в сферу оружейного производства. «Париж при Старом порядке торговал модным барахлом, побрякушками и безделушками, сверкающими бантами и мебелью», – провозгласил Барер. Теперь же, напротив, «республиканский Париж станет арсеналом Франции». «Хватит слесарям делать замки»[285], – провозгласил Бийо-Варенн, в унисон со своим коллегой. «Замки свободы – это штыки и мушкеты».

Под патронажем КОС было создано центральное учреждение, «Парижская мануфактура», которое должно было контролировать и направлять эти масштабные преобразования. Ради этой миссии было реквизировано немало собственности и привлечено множество рабочих, которым предстояло трудиться под общим руководством генерального контролера КОС по вопросам вооружений Приёра из Кот-д’Ор, который также мобилизовал виднейших ученых и инженеров для помощи в стандартизированном производстве, контроле качества и повышении эффективности. На площадях теперь обустроены сотни кузниц и литейных цехов. Кроме того, по всему городу открылись новые мастерские, а большая часть отделочных работ выполняется на лодках, пришвартованных у острова Сите. Перерабатывающие заводы в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре, в Люксембургских садах и на пороховой фабрике в Гренеле, сразу за Марсовым полем, снабжаются селитрой, которую целые отряды пылающих задором ополченцев соскабливают со стен подвалов во всех 48 парижских секциях. Производство пороха во Франции в шесть раз превысило уровень 1790 года. В первом порыве энтузиазма правительство поставило задачу производить тысячу ружей в день. Собирать удается только 500 в день, но в любом случае, особенно если учесть еще отлив пушек и пошив сапог и униформы, Париж – передовой центр военного производства в Европе[286].

Промышленная политика правительства в Париже направлена исключительно на организацию производства, а это означает, что другим вопросам часто не уделяется должного внимания. Развертывание тяжелой промышленности прямо посреди города усугубляет и так свойственные отдельным улицам и целым районам грязь, шум, зловоние и антисанитарию. Ухудшение городской среды особенно заметно в престижном предместье Сен-Жермен. Элегантные бывшие дома эмигрировавших дворян – находка для правительства, подыскивающего свободные площади под фабрики.

Революционное правительство гордится тем, что представляет собой воплощение народной власти, поэтому благополучие парижан – его ключевая забота. Во многих отношениях то, чего оно сумело добиться в городе с учетом крайне неблагоприятных политических и материальных обстоятельств посредством своего рода командно-административной экономики, по-настоящему замечательно. Огромные армии обеспечиваются снабжением на всех фронтах, при этом уровень занятости в Париже высок, а в магазинах есть хлеб. «Мы были бы настоящими гаденышами, – услышал полицейский шпион от одной из жительниц густонаселенного района Куртий на востоке города, – если бы мы не любили наш [sic] Конвент»[287].

Эти слова отражают в целом высокий уровень поддержки эгалитаристских целей Революционного правительства в городе. Комментарий шпиона КОС Русвиля о том, что жители Парижа сохраняют доверие к Конвенту, в целом соответствует действительности. Существует неявное, подспудное признание того, что материальные жертвы приемлемы, если они позволят выиграть войну против Европы. Отчасти это признание того, что французские армии борются за спасение социальных и политических завоеваний революции: отмену феодализма, личные и экономические свободы, демократические процедуры, представительное правление и все прочее. Также это объясняет и количество парижан в составе этих армий. Париж в 1792–1793 годах дал больше добровольцев, чем любой другой город, а затем в 1793–1794 годах, в ходе всеобщей мобилизации, выставил еще больше. Во многих парижских семьях под ружьем находится хотя бы один член семьи, а то и больше. Те, кто посещает публичные галереи Конвента, знают, что самые громкие аплодисменты дня всегда раздаются тогда, когда приходят известия о военных победах. Обычно эти новости озвучивает Барер, который умеет добавить им блеска и подрасцветить их в своих волнующих речах, которые он называет своими carmagnoles[288] (карманьола – франтоватый, броского вида жакет, популярный в годы Французской революции). Если вчерашняя речь Робеспьера стала событием, взволновавшим людей на депутатских скамейках, то произошедшее дальше заставило буквально завыть от восторга галереи: были продемонстрированы неприятельские штандарты, захваченные при осаде Ньюпора в Бельгии. Когда их развернули, Робеспьер, возможно, уже покинул зал – и пропустил начальную реплику Барера в его праздничной карманьоле: «Да будет проклят тот день, когда об успехах наших армий здесь будут слушать с равнодушием», – и такое ощущение, что эти слова он адресует именно своему коллеге. Какое бы впечатление все это ни производило на Робеспьера, народная жажда военных побед поистине неутолима[289].

Кровавые жертвы, которые парижане приносят на фронте, оправдывают необходимость затянуть пояса дома. Более того, все сильнее осознание того, что необходимость затянуть пояса должна быть требованием, касающимся всех. И когда само правительство, учредившее максимум, начинает дистанцироваться от имплицитных принципов социального равенства, – это становится проблемой. После ликвидации левого эбертистского движения весной 1794 года Революционное правительство склонялось к тому, чтобы последовать аксиоме Бертрана Барера: целью политики должно быть поощрение торговли, а не ее уничтожение[290]. Были внесены существенные изменения в максимум, чтобы обеспечить большую свободу и включить в него секторы розничной торговли и транспорта. Эти изменения связаны с уровнем инфляции и благоприятствуют аграрным производителям, а не городским потребителям, несмотря на максимум. Закон о накопителях остается в силе и по-прежнему оказывает сдерживающее воздействие на местном уровне: любой, кто осуществляет экономическую деятельность, которую активисты в секциях посчитают несправедливой, рискует угодить в местные списки политических подозреваемых и может оказаться в тюрьме. Но должность комиссара по накоплениям исчезла, и экономические преступники[291] – лишь крошечная группа на скамье подсудимых Революционного трибунала. Вдобавок в марте 1794 года была упразднена парижская armée révolutionnaire: было сочтено, что она не столько способствовала торговле, сколько препятствовала ей, поскольку ее деятельность часто сводилась к умыканию товаров и общипыванию несчастных крестьян-фермеров. Теперь правительство пытается уговорить фермеров вернуться на парижский рынок.

Опасения, будто правительство, пытаясь найти баланс между социальной справедливостью и экономической жизнеспособностью, склоняется в пользу последней, подтверждается еще и сменой курса государственной экономической политики в том, что касается регулирования заработной платы. Повсеместное попустительство в отношении земледельцев и купцов сопровождается растущей суровостью в отношении рабочих. Правительство и частные работодатели, стремясь соблюсти интересы производства, внимательно следили за расходами на заработную плату. Теоретически максимум устанавливает потолок для заработной платы точно так же, как и лимит для цен; предполагается, что она будет на 50 % выше уровня 1790 года. В действительности максимум для заработной платы просто не был внедрен Коммуной Парижа. Это означает, что кривая заработной платы в городе, и вовсе не только в сфере военных производств, поползла вверх, не в последнюю очередь из-за нехватки рабочей силы, вызванной массовой военной мобилизацией. Рабочие, однако ж, все еще ощущали на себе прижимку[292] – и добивались повышения заработной платы с помощью петиций, забастовок, намеренного замедления работы и так далее. В феврале и марте коллективные акции устроили работники портов и представители других профессий. Печатники в государственных типографиях, прилегающих к дворцу Тюильри, также поддержали протесты – как и работники табачной промышленности, которые занимают бывший Отель де Лонгвиль, расположенный на противоположном от Тюильри конце площади Каррузель. После небольшого затишья возникли проблемы и с другими группами рабочих, особенно с работниками оружейных фабрик. Может показаться, что санкюлоты должны были поддержать подобные шаги. Но на поверку в вопросах трудовой занятости согласия меньше, чем можно было предположить: лидеры и основные идеологи санкюлотов склонны отдавать предпочтение владельцам мелкой собственности, а не наемным работникам. Кроме того, находящийся в Коммуне национальный агент Клод-Франсуа Пайян крайне отрицательно относится к агитации среди рабочих. Он бросает в тюрьму забастовщиков[293] по обвинению в нарушении общественного порядка, передает их в Революционный трибунал и тесно сотрудничает с полицейским бюро КОС. Он воспринимает военную мобилизацию промышленности как патриотическую кампанию, так что любое сопротивление снизу рассматривается как нарушение военной дисциплины и патриотического альтруизма. С точки зрения Пайяна, забастовки контрреволюционны, а забастовщики – враги народа.

Кроме того, проводимая правительством денежно-кредитная политика ухудшает положение как потребителей, так и рабочих. Главным ответом революции на финансовый кризис, ставший в 1789 году ее непосредственной причиной, было введение бумажной валюты, ассигната[294], обеспеченного национализированными землями церкви. Но правительство перманентно пыталось сдерживать его обесценивание. Осознавая, что чрезмерная эмиссия валюты подпитывает инфляцию, оно взяло на себя обязательство изъять банкноты из обращения, да еще и организовало настоящие спектакли – публичные сожжения бумажных денег: в газетах объявили, что сегодня в 10 часов утра в бывшем монастыре капуцинок на ассигнационном костре будут сожжены банкноты общим номиналом 20 миллионов. С другой стороны, прессы для печати ассигнатов никогда не простаивают[295]. И вообще, та суровость, которую Коммуна проявила этой весной по отношению к непослушным печатникам, отчасти объяснялась тем фактом, что работа многих из них состоит в печатании ассигнатов, без которых вся экономика застопорится.

В конце 1793 и начале 1794 года правительство усердно работало над тем, чтобы поддерживать ассигнат на плаву и внушить обществу веру в экономику. Тем не менее стоимость валюты по отношению к металлу снижаться не перестала, а либерализация экономической политики с весны 1794 года лишь ускорила падение курса ассигната. Заработная плата выдается бумажными деньгами, а те, у кого есть монеты, получают скидки. Таким образом, проблемы с валютой еще больше разжигают народное недовольство.

Жалобы на то, что революция не в состоянии обеспечить равные права, особенно настойчиво слышны среди тех, кто стоит натощак в очередях за хлебом.

Стоит отметить, – пересказывал шпион одно из прозвучавших в толпе мнений, – что, если бы все испытывали нужду в равной степени, можно было б в два счета доказать, что нехватка товаров – никакая не выдумка; и народ болтает, будто у кое-каких личностей карманы буквально набиты добром, тогда как тем, кто действительно революцию сделал, бедным патриотам, не хватает самого необходимого[296].

Народ жалуется, что простые парижане вынуждены довольствоваться соленой селедкой и овощами, в то время как богатые воротят нос даже от лосося и щуки, а restaurateurs de luxe подают им цесарок, паштеты, ветчину и индейку. Пока бедняки терпеливо стоят в очередях, богатые находят на черном рынке частных поставщиков и не вылезают из ресторанов с высокими ценами, где, заплатив звонкой монетой, вы можете за один присест проесть весь недельный бюджет. Самые модные заведения находятся в окрестностях дворца Тюильри, где собирается Конвент, особенно в Пале-Рояль и вокруг него (ныне Дом Равенства). Здесь за одними столами сидят финансисты, аристократические прихвостни и, что особенно возмущает увидевших это людей, депутаты из Конвента. Такое ощущение, что до сих пор одни правила существуют для богатых и другие – для бедных.

Более того, политика правительства, по-видимому, основывается на ошибочном предположении, будто беднякам только и нужен что один хлеб. Конечно, многим парижанам приходится обходиться хлебом с добавлением нескольких овощей и кусочков сыра, и с социальной точки зрения политически благоразумно сфокусироваться на обеспечении большинства французов основными продуктами питания. Но на протяжении XVIII века вкусы простых парижан изменились, так же как изменилось их потребительское поведение в отношении жилья, мебели, одежды и моды[297]. Люди не хотят, чтобы от них отделывались лишь основными продуктами. Такие продукты, как сахар, кофе и шоколад, некогда считавшиеся экзотическими колониальными товарами, пополнили перечень основных продуктов питания. Симптоматично, что, едва вступив в КОС в июле 1793 года, Робеспьер[298] настоял на включении кофе в максимум – на том основании, что данный напиток стал скорее народной необходимостью, чем аристократической роскошью. Однако блокада французских портов британским Королевским флотом привела к тому, что многие из этих продуктов оказались в дефиците и подорожали. А люди, когда видят, что элита платит огромные, явно превышающие порог максимума суммы, недоступные для более бедных домохозяйств, меняют отношение к происходящему: то, что было всего лишь досадой, перерастает в гнев. Большинство голодных бунтов в Париже начиная с 1789 года фактически вспыхивали вовсе не из-за хлеба (например, из-за мыла и сахара, как это было во время продуктовых беспорядков в феврале 1793 года). Народное недовольство неравным распределением также влияет на отношение к заключенным в городских тюрьмах. Складывается неприятное ощущение, будто аристократы за решеткой могут позволить себе жить куда лучше, чем патриотические санкюлоты, которые их туда посадили. Такого быть просто не должно. В том, что касается потребления продуктов питания, равенство, проповедуемое Революционным правительством, похоже, недостижимо. Основанная на морали экономическая модель с ее очередями за хлебом и рабочими местами очевидным образом вступает в противоречие с деятельностью правительства, которое усиливает централизованный контроль над рабочими и потребителями, одновременно ослабляя правила торговли и предпринимательства в интересах независимых фермеров, торговцев и производителей.

Гнев порождает протест[299]. «Мы умираем с голоду, – зафиксировал жалобы одного из рабочих полицейский сыщик, – а они издеваются над нами, произнося красивые речи». Это преувеличение, ибо недостатка в хлебе не наблюдается; но мяса, молочных продуктов, масла и жира для свечей в настоящее время не хватает. Хотя откровенный роялизм встречается редко, ворчание по поводу экономических проблем часто приправлено ностальгией по лучшим дням. Время от времени раздается контрреволюционный голос: «Чертова республика, так ее растак, лишила нас всего». Радикалы утверждают, что лучший способ вернуть городу изобилие – поставить по гильотине на каждом перекрестке[300]. В марте кто-то испортил плакат КОС, вывешенный на оружейном заводе, – неизвестный вандал вывел под именами Приёра из Кот-д’Ор и Робера Ленде такие эпитеты, как «глупые скоты», «обманщики народа», «воры» и «убийцы», а под именем Робеспьера – ни много ни мало «каннибал». Революционное правительство и Коммуна продолжают наперебой выражать возмущение поступками, которые они приписывают «интриганам», «аристократам» и им подобным. Но виновные так до сих пор и не найдены.

Существует явная опасность того, что Революционное правительство утратит связь с парижанами, которые, в конце концов, и привели его к власти. Два недавних события подчеркивают эту вероятность. Первое связано с великой победой французов при Флёрюсе 26 июня. Разгорелся неподобающий спор относительно того, как следует отмечать этот республиканский триумф. Известие о победе вызвало спонтанные народные празднества по всему Парижу. Вечерами жители города покидали свои дома и устраивали импровизированные уличные вечеринки, продолжавшиеся почти до полуночи, и все участники приносили свою долю еды, вина и свечей. Эти «братские банкеты»[301], как их быстро прозвали, сыграли свою роль в распространении патриотического милитаризма, существовавшего и до 1789 года, но усиленного нынешним конфликтом с поддерживающими Старый порядок европейскими странами.

Поначалу власти приветствовали эти новые и довольно трогательные праздничные проявления народного патриотизма. Одна газета хорошо уловила настроение, назвав их «первым наброском того образа счастья, которое будет представлять республика, когда победит всех своих врагов»[302]. Тем не менее национальные и муниципальные власти без промедления вмешались в ситуацию. Национальный агент Пайян в Коммуне выступил с резкой критикой банкетов, интерпретируя их как свидетельство аристократического заговора, цель которого – подорвать доверие к Революционному правительству: санкюлотов таким образом якобы поощряют хорошо думать о тех самых людях, с которыми им следует расправиться. Вера в то, что война скоро закончится, вопит Пайян, есть контрреволюционный заговор: «Вы насладитесь сладостью мира только после того, как сбросите всех этих потенциальных друзей мира в их могилы». Возможно, на Робеспьера повлияло мнение шпиона КОС Русвиля: пиршества «сопряжены с большим потреблением и способствуют распространению безнравственности и распутству». Робеспьер заключает, что братские банкеты есть не что иное, как пример того, как «нечистая порода» обманывает «добродетельных людей». Он и Барер решительно поддержали Пайяна в Конвенте и Якобинском клубе.

Второй эпизод, который свидетельствует о растущих разногласиях между правительством и народом, – это решение впервые ввести в Париже максимальный потолок заработной платы[303]. В других местностях Франции введение максимума касалось как цен, так и заработной платы, но в Париже Коммуне удалось отсрочить введение законодательных ограничений в отношении жалованья. Именно Коммуна стоит в авангарде перемен. Не далее как 5 июля она признала необходимость этой меры в контексте продолжающихся протестов рабочих по всему городу и опасений КОС по поводу производственных затрат на военную продукцию. Новая сетка заработной платы была составлена и опубликована всего за несколько дней до этого, 23 июля (5 термидора). Коммуна приложила все усилия, чтобы как можно быстрее распространить ее по секциям. Ее появление моментально вызвало шок, поскольку новые потолки заработной платы вступают в противоречие с возможностью повышать ее в соответствии с растущими ценами, и, по сути, означает массовые сокращения заработной платы уже сейчас. Дневная заработная плата плотников сократится более чем вдвое, а у самых высокооплачиваемых кузнецов на оружейных заводах – почти на две трети (к счастью, работники не знают, что, тогда как их заработная плата регулируется подобным образом, жалованье национального агента Пайяна[304], а также офисных работников КОС вот-вот будет значительно увеличено).

Среди трудящегося населения, в связи с принятием нового закона, поднимается недовольство, которое кое-где уже перерастает во вспышки ярости и открытую демонстрацию недоверия. 24 июля плотник Франсуа Ла Флеш, который ведет дела в районе предместья Монмартр, сообщил сорока своим рабочим, что впредь он должен будет платить им в соответствии с новым потолком заработной платы, то есть – в два раза меньше действующей ставки. Сегодня утром он собирается пойти на собрание руководителей своей секции, чтобы сообщить им ответ своих рабочих. Он утверждает:

– Если продукты продаются по цене, установленной максимумом, они будут работать, но, пока продукты продаются выше цены максимума, ни о какой работе речи не идет[305].

И действительно, работники объявляют забастовку. Более того, это может оказаться лишь верхушкой айсберга. Ибо Коммуна получает сообщения о том, что сегодня, 9 термидора, запланирована крупная демонстрация против введения потолка заработной платы.

Ясно, что союз монтаньяров и санкюлотов, заключенный в середине 1793 года, ждет испытание на прочность. Победа при Флёрюсе поставила на повестку дня вопрос о том, сколь долго должен продолжаться режим чрезвычайного положения, введенный Революционным правительством. Общество действительно испытывает негодование по поводу потолка заработной платы, но именно Коммуна, а не правительственные комитеты или Конвент подвергается наибольшему количеству нападок в связи с этим – как, впрочем, и по поводу запрета на братские банкеты. И именно общенациональному, а не муниципальному правительству рукоплещет народ за успехи на полях сражений.

6:00

КВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, УЛИЦА СЕНТ-ОНОРЕ, 366

Робеспьер – жаворонок. Меблировка в его маленькой арендованной комнате наверху в доме Мориса Дюпле скудная[306], а обстановка строгая: стол, четыре стула, несколько плотно заставленных книжных полок и много стопок с документами. И разве что кровать, застеленная голубым, с белыми цветами, покрывалом, перешитым из одного из старых платьев мадам Дюпле, создает ощущение домашнего уюта. Днем дом оказывается в полном распоряжении Робеспьера. Члены семейства Дюпле оборудовали на первом этаже маленькую боковую комнату, которую он использует в качестве личного кабинета, и ему всегда рады в семейных покоях. Его привычка, еще со времен жизни в Аррасе, заключается в том, чтобы вставать рано и работать примерно до 8 часов утра; затем он приступает к утреннему туалету и облачается в повседневный костюм. В этом смысле в 27 июля 1794 года – Робеспьер склонен инстинктивно считать дни старым календарем – нет ничего особенного, обычная рутина.

Робеспьеру повезло начать День шелковицы, 9 термидора II года, в квартире, которая, по его мнению, была буквально создана для того, чтоб он в ней поселился, в доме человека, которого он считает родственной душой. Когда Робеспьер возвращается на Сент-Оноре, к Морису Дюпле, он оставляет большую часть своей публичной личности политика за дверью. В доме под номером 366 он каждый день сталкивается с материальным, ощутимым и достойным внимания образцом трудолюбивых, патриотичных «добродетельных людей», которых он восхваляет в своих речах. Хотя Дюпле гордится своим санкюлотством, он никакой не мошенник, а честный трудяга. Родившийся в горной деревушке в Оверни, в юности он перебрался в Париж, где со временем сколотил состояние. Он вложил прибыль от плотницкой мастерской в недвижимость, приумножив активы. Теперь он укрепляет свой политический и социальный статус, приютив у себя знаменитого Робеспьера. Несомненно, именно по распоряжению Робеспьера он с конца 1793 года был присяжным в Революционном трибунале. Политическая карьера Дюпле также способствует его успехам в делах. Якобинцы обычно относятся к предпринимателям с подозрением, но приверженность Дюпле республиканскому делу возводит его в ранг тех, с кем Революционное правительство может сотрудничать. Он получает заказы на проведение революционных праздников, которые теперь украшают календарь. Брус для строительства[307], вероятно, хранится во дворе, куда выходят окна спальни Робеспьера.

Морис Дюпле заботится о своем арендаторе как нельзя лучше. Он и его жена – обоим за пятьдесят – содержат комфортное и весьма уютное домохозяйство. С ними живут трое из их пятерых детей: Элеонора и Виктуар, а также их брат-подросток Жак-Морис, младший в семье. Муж дочери Софи, юрист из Оверни Антуан Оза[308], в настоящее время служит комиссаром армейского транспорта на Северном фронте, и в этот момент пара проживает неподалеку от места его службы. Сестра Элизабет замужем за лихим голубоглазым молодцом Филиппом Леба[309], другом и сторонником Робеспьера, земляком из его родного департамента Па-де-Кале, который он представляет в Конвенте. Дом пары на улице Аркады, буквально в двух шагах от Сент-Оноре, принадлежит Дюпле-старшему. Элизабет приходится часто бывать в доме своих родителей, поскольку с момента их свадьбы в августе 1793 года Леба, несмотря на то что в октябре он был избран в КОС, почти все время проводил вдали от Парижа, служа выездным депутатом в армейских командировках (впрочем, ему удалось вернуться домой к 16 июня, когда родился их сын). В своей последней миссии Леба служил вместе с Сен-Жюстом, который также входит в круг Дюпле. Сен-Жюст, чья крепкая политическая связь с Робеспьером очевидна, также ухаживал за сестрой Леба Генриеттой. Кроме того, в доме номер 366 уже около года проживает племянник Мориса Дюпле по имени Симон[310]. Получивший прозвище Жамб-де-Буа («Деревянная нога»), Симон потерял конечность, сражаясь с пруссаками в первом из самых славных триумфов молодой республики, битве при Вальми 20 сентября 1792 года. Эта битва, которую Гёте, лично наблюдавший за ней из расположения немецких войск, воспел как знамение «новой эры в мировой истории», отбросила союзную армию так далеко, что позволила новому Национальному конвенту утвердиться в качестве новой власти во Франции. Это была самая значительная победа французов в войне против Европы до Флёрюса. После возвращения молодого человека в Париж далекий от мирских дел Робеспьер привлек его для выполнения секретарских задач, в том числе для получения его месячной зарплаты в качестве депутата Конвента, а затем пристроил на работу в одну из канцелярий КОС, в полицейское управление, где он, кажется, нашел занятие по душе. Деревянная нога Симона демонстрирует, что семейство Дюпле принесло такую же жертву во имя отечества, как и многие другие семьи в Париже. Это еще один символ их патриотизма и верности делу санкюлотов.

Дюпле заботливо окутали Робеспьера своим семейным уютом[311], и их жизнь, откровенно говоря, производит впечатление скорее буржуазной, нежели санкюлотской, – во всяком случае, имеет мало общего с той конфликтной атмосферой, которая характерна для текущей политической ситуации в стране. Один из многих связанных с Робеспьером парадоксов заключается в том, что, хотя он придает большое значение аутентичности, искренности и прозрачности того «я», которое он представляет миру, в доме Дюпле он выглядит менее холодной и отстраненной фигурой. Более человечный, более симпатичный, он наслаждается здесь пребыванием в лоне семьи и раскрывает ту грань своей личности, которую большинство его коллег едва ли могут себе представить. Семейство Дюпле создает гармоничную домашнюю обстановку[312], которой Робеспьер был лишен в детстве. Его мать умерла, когда ему было пять лет, и вскоре после этого отец бросил своих детей, оставив его, его брата Огюстена и сестру Шарлотту на воспитание различным родственникам. В доме номер 366 на улице Сент-Оноре семья Дюпле называет Максимилиана – за добродушный нрав – Bon-Ami, «Добрый друг». Он любезно встает на защиту детей, когда мать бранит их. По вечерам он читает им всем стихи и отрывки из французских классиков – Вольтера, Руссо, Расина, Корнеля. Дюпле потакают его прихотям, поддерживают его белье в чистоте, подают ему кофе с молоком и апельсины, которые являются для Максимилиана маленькими предметами роскоши. Они заботятся о том, чтобы в доме всегда было свежее масло и молоко – несмотря на проблемы с поставками, вызванные максимумом. Они рады приветствовать в своем доме его избранных политических друзей и союзников, чтобы те имели возможность пообедать за семейным столом и разделить часы его досуга[313]. Дочери Дюпле гуляют с ним по Елисейским Полям в сопровождении его собаки Брунта, а он иногда устраивает с ними пикники в саду Марбёф к западу от города и в окрестных деревнях. Он такой милый, такой нормальный, такой обычный.

Хотя Дюпле стали для него кем-то вроде суррогатной семьи, Максимилиан остается чутким старшим братом для Огюстена[314], которому он помог избраться в Конвент от Парижа в сентябре 1792 года. Огюстену, которому сейчас 31 год, всегда было трудно выйти из тени своего брата. Стипендия Максимилиана в лицее Людовика Великого в Париже была специально увеличена, чтобы он мог содержать и Огюстена, который пошел по стопам своего брата, продолжив обучаться юриспруденции в городе, прежде чем тоже вернуться в Аррас. Там Огюстен принял активное участие в кампании Максимилиана по избранию в Генеральные штаты, а затем сам ступил на политическую стезю, выступив соучредителем филиала Якобинского клуба; в аррасской канцелярии он работал бок о бок с Филиппом Леба. Решение брата вырвать его из устоявшейся жизни в Аррасе и превратить в парижского депутата – притом что он бывал в столице всего несколько раз – подтверждает существование определенного рода зависимости, от которой Огюстену трудно избавиться. Он преданно следует политической линии Максимилиана в актуальных вопросах, но коллеги-депутаты быстро раскусили, до какой степени его таланты уступают дарованиям старшего брата. У него репутация не столько государственного деятеля, сколько крикливого, вспыльчивого человека, да еще и склонного к распутству. «Все ушло в легкие, мозгам ничего не досталось»[315] – таков не слишком любезный приговор, вынесенный ему Камилем Демуленом.

Переезд из дома номер 366 на улице Сент-Оноре, где он делил апартаменты с Максимилианом, в собственное жилье на соседней улице Сен-Флорантен, возможно, стал для него первым шагом на пути к самостоятельности. Еще более важной в этом отношении оказалась его служба в качестве выездного депутата в провинциях – роль, которую его не терпящий разъездов брат никогда не брал на себя. Окончательно вернувшись в Париж в конце июня, Огюстен установил связи с Конвентом и Якобинским клубом, чтобы улучшить свою репутацию, пусть даже без особого успеха. Он вынашивает планы военного наступления на Пьемонт[316], которые разработал, находясь на фронте вместе с Буонапарте, и которые в конечном итоге должны привести войска под Вену. Но в КОС (чьи заседания игнорирует его брат) не восприняли его планы всерьез.

Вероятно, в настоящее время мысли Огюстена заняты его отношениями с сестрой, в которых началась черная полоса. Шарлотта Робеспьер на три года моложе Максимилиана и на год старше Огюстена. Уже будучи взрослой женщиной, она сохраняет привычку называть своего младшего брата прозвищем Бон-Бон («Конфетка»): это, с одной стороны, отсылка к его второму имени («Бон»), с другой – нежное воспоминание о том добром нраве, который он демонстрировал будучи ребенком. В 1792 году брат предложил ей переехать в Париж из их родного Арраса, и она тоже поселилась в доме семьи Дюпле. Однако вскоре они с мадам Дюпле поссорились из-за того, кто лучше заботится о Максимилиане. Чувствуя, что их квартирная хозяйка имеет слишком сильное влияние на ее старшего брата, она переехала с обоими братьями в другую квартиру на соседней улице Сен-Флорантен. Мадам Дюпле не сдалась и принялась навещать Максимилиана, когда тот заболел, а затем оказала на него эмоциональное давление, чтобы он вернулся в дом ее семьи. Максимилиан был вынужден покориться ее напору, виновато промолвив: «Они так любят меня»[317].

Теперь Шарлотта поссорилась с Огюстеном. Бурная ссора началась, когда она сопровождала его в миссии на юго-востоке в конце 1793 года. Ситуация усугубилась, когда на вторую миссию он взял с собой свою нынешнюю любовницу, мадам Содрэ. Конфликт достиг апогея после его возвращения в Париж в июне 1794 года, когда Огюстен покинул квартиру на улице Сен-Флорантен, которую делил с Шарлоттой, и переехал к другому депутату, жившему недалеко от Ле-Аль. Максимилиану удалось увезти сестру в Аррас, но она быстро вернулась в Париж и поселилась у подруги. Братья отвернулись от нее. «В ней нет ни капли той крови, что течет в наших жилах»[318], – писал Огюстен своему брату несколько недель назад.

Кроме того, похоже, между бедной, непонятой Шарлоттой и ее возлюбленным Максимилианом теперь стоят две женщины. Враждебно настроенные свидетели утверждают, что материнская забота мадам Дюпле проистекает из ее желания женить Робеспьера на их старшей дочери Элеоноре, обладающей весьма суровым нравом[319]. Ходят слухи, будто эти двое уже обручены или даже что она уже стала его любовницей. Другие не столь уверены на этот счет. Сидя в своей камере в ожидании суда, Дантон утверждал, будто бы Робеспьер был девственником, у которого не было яиц. На самом деле сексуальная идентичность Робеспьера – это закрытая книга, хотя его враги возмущены тем, что он так непредсказуемо привлекателен для женщин. В публичных галереях Конвента и в Якобинском клубе сильные женщины с обожанием ловят каждое его слово и аплодируют каждому его заявлению. Робеспьер не обращает внимания – или делает вид, что не обращает, – на таких «идолопоклонниц». Они – цена славы. Робеспьер стал знаменитостью[320].

Некоторое время Робеспьеру нравилось пользоваться этим статусом. Дело не только в том, что его строящаяся на следовании принципам политика и упорная защита того, что он считает делом народа, снискали ему славу, восхищение и даже почитание среди широкого круга парижан. И дело не только в том, что его узнают на улице, как это нередко бывает (по крайней мере, в политическом пузыре вокруг комплекса Тюильри). Дело в том, что люди, которых он никогда не встречал, чувствуют, что находятся с ним в близких и нежных отношениях. Он знаменит – и любим за то, что знаменит. Так это работает. Огюстен с мрачным изумлением рассказывает своему брату, как во время миссии на юго-востоке Франции он встретил «тысячи интриганов, которые с упоением повторяют ваше имя и утверждают, что находятся с вами в близких отношениях»[321]. Максимилиан получает письма от поклонников целыми мешками. Предприимчивые художники продают гравюры и настольные бюсты великого человека и медальоны с его изображением[322]. Люди повсеместно и с поклонением восхваляют его добродетели. После покушений Рено и Ладмираля в Конвент хлынул не иссякающий до сих пор поток писем от провинциальных патриотов[323], восхваляющих его храбрость. Пылкие революционеры меняют свое имя на Робеспьер – как монмартрский санкюлот Шарль-Франсуа Ле Жантиль, который теперь представляется как Робеспьер Ле Жантиль. Младенцев называют Максимилиан или даже Максимилиана. Робеспьера просят стать крестным отцом. Женщины предлагают ему руку и сердце. А еще люди называют в его честь своих питомцев (по крайней мере, так поступают тюремные надзиратели: сторожевые собаки Робеспьеры следят за тем, чтобы ни один контрреволюционер не ускользнул из их пасти).

Дюпле тоже вносят свою лепту в прославление «Доброго друга» Максимилиана, и Элеонора – верховная жрица этого культа. Если спальня Робеспьера выглядит спартанской по своей обстановке, то его маленький кабинет на первом этаже и гостиные, где собирается семья, украшены рисунками, гравюрами, разноцветными бюстами, безделушками и разной околоробеспьеровской тематической сувенирной продукцией. Дюпле также стремятся защитить его от различных эксцессов и других опасностей, которые таит в себе слава. Ибо Робеспьер, как многие знаменитости, получает не только письма от поклонников, но и угрозы убийства.

Тигр, покрытый чистейшей французской кровью[324], палач своей страны. Эта рука, которая с ужасом сжимает твою, пронзит твое нечеловеческое сердце… Каждый день я с тобой; Я вижу тебя каждый день; в любой момент моя воздетая рука может найти твою грудь!

Угроз такого рода – не сосчитать, но женщины из дома Дюпле образуют собой барьер, защищающий Робеспьера от внешнего мира. Потенциальные убийцы могут явиться по его душу. Поэтому женщины патрулируют двор семейства Дюпле, пристально приглядываясь к посетителям, многих из которых они прогоняют. Именно они перехватили Сесиль Рено, когда та 23 мая явилась к Робеспьеру со спрятанными перочинными ножами. Женщины сразу почуяли неладное и подозвали находящихся поблизости мужчин, чтобы те отвезли ее в штаб-квартиру КОБ. Есть и другие, более свежие подозрительные случаи[325].

Действительно ли Робеспьер подвергается такому серьезному риску, как полагают столь яростно опекающие его дамы из семейства Дюпле? Не преувеличивает ли он угрозы своей персоне? После встреч с ним в конце 1793 года актриса и политический радикал Клэр Лакомб (в настоящее время она находится в тюрьме в статусе политического подозреваемого) заявила, что он выглядел трусом и «в его лице читался страх»[326]. Более того, после этой встречи Робеспьер искренне уверился в том, что премьер-министр Уильям Питт и британское правительство не чураются использовать убийства французских республиканских лидеров и, в рамках этой военной стратегии, он – номер один в их списке будущих жертв. «Робеспьеру снятся заговорщики», – говорит общественный обвинитель Фукье-Тенвиль одному из своих друзей. Ночные кошмары не оставляют его и днем и проникают в его повседневную жизнь. Да, ему в значительной степени удается справляться с напряжением и стрессом. Он больше не ощущает, как это было ранее в этом году, что его дух сломлен. И все же страхи так легко не выкорчуешь, поэтому он с радостью принимает опеку и защиту от внешнего мира, которую ему дают заботливые Дюпле.

Кроме того, с некоторых пор новые коллеги Дюпле и поклонники Робеспьера в Якобинском клубе выстраивают вокруг него дополнительную линию обороны[327], сопровождая его на улице, вооруженные деревянными дубинками. Трое мужчин, которые предложили основную помощь в доставке Сесиль Рено в КОБ в день покушения, были не праздными наблюдателями, а тремя видными членами этой группы защитников: Жан-Батист Дидье, Шарль-Луи Шатле (или Дюшатле) и Серве-Бодуан Буланже. Дидье – слесарь-подмастерье из Шуази под Парижем и друг семьи мадам Дюпле, которая родом из той же деревни. Когда Дидье перебрался в Париж в 1794 году, говорили, что он поселился в квартире Робеспьера, хотя затем он переехал в переоборудованные здания бывшего монастыря Консепсьон на улице Сент-Оноре, дом 355, прямо за углом от дома Дюпле. Шатле – как и Дидье с Дюпле, присяжный Революционного трибунала, до революции был довольно успешным художником-пейзажистом и работал над знаменитой «деревушкой» Марии-Антуанетты в Версале. Буланже изначально был учеником ювелира в районе Сент-Эсташ, но после 1789 года стал высокопоставленным деятелем в армии. Благодаря связям с санкюлотами и службе в Национальной гвардии своей секции Хлебного рынка, он выдвинулся на ключевую роль в armée révolutionnaire. По неясным причинам Робеспьер предложил ему свое покровительство, и весной 1794 года в генеральском звании его прикомандировали флигель-адъютантом к командующему парижской НГ Анрио. Это позволяет ему играть роль одного из главных приспешников Робеспьера.

Другие члены этой группы телохранителей[328] отлично проявили себя в парижском народном движении, многие из них – в секции Пик, где живет Робеспьер. Среди них Франсуа-Пьер Гарнье Делоне, профессиональный юрист и активный якобинец, ставший судьей Революционного трибунала; Леопольд Реноден, лютнист по профессии; и ювелир Пьер-Франсуа Жирар. Самый выдающийся из них – печатник Шарль-Леопольд Николя, который защищал Робеспьера еще во времена Учредительного собрания. Пылкий якобинец, Николя использовал свои политические связи, чтобы нажить приличное состояние. Он получил полномочия на публикацию внутренней газеты Клуба, Journal de la Montagne, а также актов Революционного трибунала (в котором он является присяжным) и других заказов на общую сумму более 100 000 ливров. Фактически именно его компания напечатала официальную программу зарплатного максимума от 5 термидора, которая так разозлила парижских рабочих. Это напоминание о том, что в лояльной группе парижан, составляющих окружение Робеспьера и наиболее близких к тому самому «народу», который он боготворит, больше разного рода начальников, чем настоящих рабочих.

Такие люди пользуются популярностью Робеспьера и могут извлекать из нее экономическую выгоду (как хорошо известно Дюпле и Николя)[329], а также набирать себе политические очки. Другим, вероятно, нравится та слава, пусть и за чужой счет, которую он им дает. Но встречается в их мотивах и альтруизм. Жирар, например, открыто признается, что не получает особого удовольствия от своей роли: Робеспьер относится ко многим из своего окружения высокомерно, как будто их и нет. Единственный раз, когда Робеспьер заговорил с ним, – это когда ему потребовалось узнать, который час. Неважно: Жирар рассматривает такую защиту как патриотический долг, возникший в связи с нынешней волной контрреволюционных покушений.

Очень трудно оценить, насколько в действительности реальны угрозы, которые получает Робеспьер. Есть некоторые подозрения, что по крайней мере отчасти в том, что Дюпле и их окружение так реагируют на неочевидные опасности, виноват сам их постоялец со своей риторикой самоотвержения и постоянными разговорами о грядущей смерти. Столкновение с его сестрой Шарлоттой стоило им всем немалого количества нервов. Атмосфера стресса буквально наполняет весь дом, и Филипп Леба – тоже не исключение. Его новая жена недавно не на шутку перепугалась, встретив на Марсовом поле группу депутатов, в том числе Бурдона, которые угрожали собственными руками убить «Доброго друга» Робеспьера. Несколько дней назад, когда они гуляли в саду Марбёф, муж вдруг повернулся к ней и выпалил:

– Если бы это не было преступлением, я бы разбил тебе голову[330] и покончил с собой. По крайней мере, мы бы умерли вместе. Но нет! На кого мы оставим нашего несчастного ребенка?

Далеко не факт, что сам Робеспьер осознает это, однако сопутствующее ему повсеместное напряжение в этот непростой политический момент оказывает угнетающее воздействие на семейство Дюпле и его ближайший круг.

Однако на данный момент Робеспьер жив и здоров и пребывает в своем маленьком уголке. Один из членов группы телохранителей прибудет позже утром, после того как Робеспьер позавтракает, – сопроводить его до Конвента в этот важный день. Он садится за работу до того, как вся семья проснется, и до того, как работники Дюпле войдут во двор, чтобы приступить к своим повседневным делам. Никто и вообразить его не мог сидящим сложа руки, погруженным в праздные мечтания или барабанящим по столу пальцами. Раз он встал, значит, уже с головой ушел в дела, а сегодня ему нужно подготовить речь для выступления в Конвенте.

Благодаря рутинным делам Робеспьер в состоянии справиться с тем давлением, которое постоянно испытывает. Несмотря на вчерашний мученический тон, он едва ли смог бы произнести пару двухчасовых речей за день, если бы обессилел от тоски, усталости или морального истощения. Он должен осознавать, что ему придется проявить достаточно сноровки, потому что вчерашняя речь насторожила его противников-монтаньяров. Первым в повестке дня запланирован плановый доклад Сен-Жюста, но Робеспьер выступит сразу за ним. Он не представляет, что именно скажет Сен-Жюст, поскольку молодой человек заканчивал готовить свою речь в канцелярии КОС. Но между ними нет разногласий: наверняка Сен-Жюст будет придерживаться линии, намеченной Робеспьером вчера в Конвенте. Оба, стремясь изолировать коррумпированных людей во власти, будут искать поддержки среди центристов.

Это неплохой момент, чтобы прислушаться к тому, о чем пишут газеты, и узнать мнение парижан. Вчерашние вечерние газеты не обошли молчанием выступление Робеспьера. Messager du soir («Вечерний вестник»)[331] сообщает:

Робеспьер выступил одним из первых и разоблачил заговор, о котором говорил на недавних собраниях якобинцев. Его речь настолько важна, что то немногое количество печатных полос, которым располагает наше издание, не может дать хотя бы приблизительное представление о ней или о последующем обсуждении.

Подобная лаконичность удручает. По крайней мере, может утешать себя Робеспьер, они не искажают его слова – манера многих журналистов в последнее время, и он знает, что известия о его вчерашнем триумфе в Якобинском клубе пришли слишком поздно, чтобы попасть в утренние газеты. Однако через день-другой пресса позаботится о том, чтобы его речь, на публикацию которой Конвент не дал добро, дошла до простого народа. Он мирится с такой задержкой во времени, поскольку не ждет сиюминутных результатов или быстрого решения. Он думает о том окне возможностей, которое, если повезет, откроется для него сегодня. Для того чтобы мобилизовать народ на какие-то действия, требуется время, и в этом процессе без печати и публичных выступлений никуда.

Чтение газет было для Робеспьера одним из способов оставаться в курсе политической повестки, пока он отсутствовал в КОС и в Конвенте. Он также c регулярностью педанта посещает Якобинский клуб и находит время, чтобы просмотреть правительственные бумаги, которые приносят к нему прямо домой. Сен-Жюст в установленное время является с документами из канцелярий КОС[332]. Похоже, больше всего за последние шесть недель пребывания в доме 366 на улице Сент-Оноре его занимали дела полицейского управления КОС. Симон Дюпле, или «Дюпле Жамб-де-Буа», теперь состоит в статусе должностного лица в этом органе, что также позволяет Робеспьеру оставаться в курсе всех дел.

Полицейское бюро КОС было создано в конце апреля Законом 27 жерминаля, который протолкнул в Конвенте именно Сен-Жюст. Оно находится в подчинении всего КОС, но в течение тех трех месяцев, что оно существует, им в действительности управляла – либо поодиночке, либо коллективно – лишь небольшая группа членов комитета, состоящая из Робеспьера, Сен-Жюста и Кутона. Робеспьер монополизировал контроль над бюро до начала июня, пока Сен-Жюст был в командировке на Северном фронте, и они с Кутоном продолжают исполнять свои функции после возвращения Сен-Жюста.

Устройство Бюро напоминает двустороннюю модель управления, которую Карно использует в КОС для надзора за армией, а Ленде – для снабжения продовольствием. Как и в этих случаях, других членов КОС обычно вызывают только тогда, когда требуется их подпись, и никогда – для обсуждения или консультации. Однако, в отличие от других сфер, требующих особой ответственности, полицейское бюро имеет полномочия, которые во многих аспектах дублируют задачи КОБ, ответственного за национальную полицию и безопасность. Первоначально перед бюро стояла задача наблюдать только за заблудшими государственными чиновниками, теперь же оно занимается всеми полицейскими делами. И, как следствие, оно разрастается в размерах. В настоящее время офисный персонал[333], работающий под руководством Огюстена Лежена, который гордится своей дружбой с Сен-Жюстом, насчитывает около 50 человек.

Большинство членов КОБ видят в бюро конкурирующую структуру, злятся и делятся своими негативными чувствами с единомышленниками из КОС. Склонность Робеспьера держать свои карты при себе лишь усугубляет проблему. В то время как Сен-Жюст не исключает сотрудничества с КОБ[334], Робеспьер систематически отказывается от совместной работы с ними. На самом деле он, похоже, стремится к расширению автономии, налаживая связи с другими более покладистыми органами. Одним из таких является так называемая Комиссия Музея, Народная комиссия вроде тех, в чью поддержку он и Сен-Жюст выступали в ходе переговоров о перемирии 22–23 июля. Другой – могущественная Комиссия гражданской администрации, тюрем и трибуналов, созданная в апреле после упразднения министерств. Возглавляет эту комиссию Мартиаль Эрман, горячий поклонник Робеспьера. Другой последователь Робеспьера, национальный агент Коммуны Пайян, также тесно координирует свои действия с полицейским управлением по вопросам безопасности. Бюро, по-видимому, обладает монополией на услуги полицейских шпионов, таких как Русвиль и Герен, формально подотчетных всему КОС, но подчиняющихся, насколько известно, главным образом Робеспьеру и Сен-Жюсту. Недавно Робеспьер поставил жандарма у входа в кабинеты бюро[335], которые расположены на втором этаже дворца Тюильри, прямо над главными канцеляриями КОС. Расшифровать это сообщение, адресованное всем, в том числе его коллегам из правительства, несложно: держитесь подальше.

Несмотря на внутренние разногласия, КОС всегда придерживался духа коллективной ответственности. А вот полицейское управление реагирует на вызовы быстро и не утруждает себя следованием этому подходу, Робеспьер же соблюдает свои собственные правила, порождая подозрения, непонимание и конфликты. Его критики опасаются, что он создает бюро как параллельный полицейский орган и свою частную вотчину, на которую можно опереться, когда он соберется в поход за единоличной властью. Робеспьер закрывает секционные комитеты в Париже[336], которые он подозревает в растрате (и где высказывается критика в его адрес), и в результате КОБ отменяет его решения. Институциональная неэффективность правительства идет рука об руку с междоусобной враждой. В своем вчерашнем выступлении в Конвенте Робеспьер изо всех сил старался подчеркнуть, что он практически не вмешивается в дела полицейского бюро. Тем не менее, заметно занижая степень своей вовлеченности в полицейские дела[337], он лишь усилил подозрения в свой адрес. Самым поразительным продуктом этих противоречий стало дело безумной пророчицы и почитательницы Робеспьера Катрин Тео[338]. Вместо того чтобы тихо перетерпеть возможные насмешки, которые обрушатся на него, если она предстанет перед судом, Робеспьер взялся действовать в одностороннем порядке, поручив общественному обвинителю Фукье-Тенвилю прекратить дело. Оскорбленный этой пощечиной, член КОБ Вадье, который был инициатором открытия данного дела, использует этот случай как оружие пропаганды против Робеспьера, рассказывая о нем в комитетах и в Конвенте. В том, что участие Робеспьера в работе полицейского бюро вызывает подозрения относительно его амбиций, есть своя ирония. Дело в том, что, хотя полномочия бюро достаточно широки, оно все же занимается не таким уж большим количеством по-настоящему серьезных случаев, которые выходят за рамки отупляющей и мелочной рутины. Враги Робеспьера могут сколько угодно фантазировать, будто он создал хорошо отлаженную и сверхэффективную бюрократическую машину, однако факт тот, что подавляющее большинство дел, которые ему попадают, совершенно банальны: набивающий свои карманы чиновник, пьяница, бранящий КОС, выборщик, превысивший свои полномочия, мелкие доносы, постоянный скулеж по поводу очередей за хлебом и тому подобное. Обычно он оставляет на полях краткие пометки[339], редко отличающиеся от простых лаконичных вердиктов: «Арест», «Нужно больше информации» и тому подобное. Таким образом, несмотря на опасения некоторых депутатов, полицейское бюро, пусть даже функционирующее под частичным руководством Робеспьера, никак не может служить отправной точкой для захвата власти.

Опыт Робеспьера по части хирургического обращения с разного рода моральными и политическими казусами, которыми в основном и занимается бюро, дает ему ощущение близости к реалиям революции на местах. Это дает ему стимул к размышлениям: сколь много еще предстоит сделать, чтобы поднять французский народ на соответствующий политический и моральный уровень, соответствующий этой эпохальной революции. «Добродетельные люди» все еще находятся под гнетом «нечистой породы», которую он так ненавидит. Большое значение будет иметь надлежащее гражданское образование, равно как и новые социальные институты, которые в настоящее время разрабатывает Сен-Жюст.

Подходящий момент для того, чтобы ослабить петлю террора, кажется, еще не наступил. Народ еще не готов. Вчерашние речи Робеспьера ясно показали: Революционное правительство должно остаться; Революционный трибунал должен получить всемерную поддержку; законы против врагов Республики на поле боя и в любом другом месте должны соблюдаться должным образом. Права подождут до завтра, сегодня – время террора. «Добродетельные люди» должны быть защищены от своих врагов при помощи продолжающегося террора и постоянной бдительности Робеспьера, действующего в интересах народа. Отсюда его горячее желание искоренить врагов народа, где бы те ни находились, – даже если они затаились среди его бывших коллег.

Вчерашнее заседание Конвента показало Робеспьеру, что его коллеги не упустят случая загнать его в угол. Но после хорошего сна к нему вернулось хорошее настроение. Да, стресс – но ничего, он выдержит. Его может утешить тот факт, что он уже бывал в подобных ситуациях раньше и жил не только для того, чтобы впоследствии жаловаться на трудности, но и для того, чтобы увидеть торжество своей политики и Республики. В прошлом реакционные аристократы, а затем разъяренные жирондисты угрожали ему физической расправой. В октябре и ноябре 1792 года жирондист Луве де Кувре при активной поддержке других оппонентов предпринял яростную атаку на него как на «объект идолопоклонства» и «диктатора» – обвинения, не слишком отличающиеся от тех, с которыми он теперь сталкивается в Конвенте. Робеспьер эффектно выставил за дверь Луве[340] и всех остальных. Почему бы ему не поступить точно так же со своими врагами-заговорщиками в День шелковицы? Его лучшей защитой всегда была его вера в людей – и их вера в него. Ответ, который он получил прошлой ночью в Якобинском клубе, убедил его в том, что он все еще может положиться на них. Чего, спрашивается, ему бояться, раз народ на его стороне?

7:00

МУНИЦИПАЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ, РАТУША (СЕКЦИЯ КОММУНЫ)

У Блеза Лафосса[341], одного из клерков, обслуживающих комитеты парижского муниципалитета, впереди напряженный день. Он уже сидит за своим столом в Ратуше – старинной ренессансной ратуше, или Hôtel de Ville, расположенной на Правом берегу в восточной части города. Ему предстоит завершить работу над протоколом состоявшегося три дня назад, 24 июля, заседания Муниципального совета, а затем внести последние штрихи в подготовку сегодняшнего заседания, которое должно начаться в 13:30. Муниципальный совет состоит из 48 человек и принимает решения по делам муниципалитета. Сегодня на повестке дня[342] такие вопросы, как вывоз уличного мусора, удаление фекалий, скапливающихся вокруг Лебединого острова на западе города, полив бульваров для борьбы с пылью в летние месяцы, новая форма для пожарной службы, медперсонал и поставки яиц крупной парижской больнице Отель-Дьё, кое-какие темы, связанные с финансами и эмигрантами, и так далее. Кроме того, член совета Жан-Батист Авриль[343] выступит с долгожданным докладом о городских кладбищах. А еще придется подумать над тем, чтобы провести празднество в честь Бара и Виала 10 термидора, поскольку планы отстают от графика. Сколь бы приземленными они ни были, однако без них муниципалитет не смог бы обеспечивать функционирование такого огромного и сложно устроенного города, как Париж. Можно лишь надеяться, что, рано начав и улучив дополнительное время, Лафосс сможет с ними справиться.

Он пораньше вышел из дома, расположенного в миле или около того к северу от Ле-Аль, на улице Жур в секции Общественного договора – одной из 48 секций, на которые разделен город. Эти базовые единицы городского управления также образуют низовой уровень демократического участия. С 1792 года все взрослые мужчины города имеют право голоса на национальных, муниципальных и секционных выборах. В секции Общественного договора общее собрание, на котором происходит голосование и решаются другие важные секционные дела, проводится в перешедшей в собственность государства церкви Сент-Эсташ.

Карта 3. Квартал Ратуши

Деление на секции[344] было осуществлено в 1790 году довольно бессистемно, и они сильно различаются друг от друга – как по площади и количеству населения, так и по социальному составу и политическому облику. Население западных районов города в целом более респектабельно, хотя эмиграция аристократии и сократила численность элиты в таких районах, как предместье Сен-Жермен. Секции внешнего кольца, как правило, крупнее и заселены не так плотно. Средняя численность населения секции составляет около 15 000 человек, при этом конкретные цифры по районам значительно разнятся: секция Революции на острове Сите и секция Братства на острове Сен-Луи – одни из самых маленьких, их население составляет около 5000 человек. Среди более густонаселенных секций – секции Гравилье на Правом берегу, Пантеона и Единства на Левом: в каждой из них живет более 20 000 человек. Изначально названия секций отсылали к местным достопримечательностям; впоследствии, хотя некоторые из них сохранились (Инвалидов, Тампля, Тюильри), другие подверглись переименованию на «патриотический» лад. Одни были названы в честь героев и мучеников революции: как современных (Марата, Лепелетье, Шалье), так и древних (Вильгельма Телля, Муция Сцеволы, Брута); другие – в честь революционных ценностей (Братства, Единства, Неделимости, Соединения), конституционных и политических ориентиров (Прав человека, Общественного договора, Горы, Друзей Отечества), а также санкюлотских объединений (Вооруженного человека, Пик, Красного колпака, Санкюлотов).

Если Конвент представляет нацию, то Коммуна Парижа[345] выполняет ту же функцию в отношении столицы. Муниципальным «парламентом» является Генеральный совет, в который каждая из 48 секций избирает трех членов. Совет, теоретически состоящий из 144 членов, собирается дважды в десять дней – пятого и десятого числа каждой декады – и представляет собой форум для выступлений и принятия политических решений. Его состав мало чем напоминает богатые муниципальные советы Старого порядка. И правда, в нынешнем совете примечательно почти полное отсутствие старых привилегированных порядков. Лишь немногие его члены имеют хоть каплю дворянской крови, да и – антиклерикализм в последнее время очень усилился – священнослужителей крайне мало.

Единственный священник, если быть точным – бывший священник, заседающий сейчас в Генеральном совете, – это Жан-Пьер Бернар, отказавшийся от служения, женившийся и собравший внушительный список оплачиваемых должностей: помимо церковной пенсии и вознаграждения, которое он получает как смотритель своего бывшего прихода, он занимает должность главы администрации в мэрии и только что получил синекуру в селитряной бюрократии. Такое совмещение должностей формально запрещено, но не является редкостью.

Ввиду тенденции нынешнего эгалитарного, санкюлотского времени к принижению своего социального положения, Генеральный совет в основном состоит из людей среднего и даже относительно скромного статуса[346]. Примерно треть его составляют ремесленники и служащие, еще треть – купцы и предприниматели. В основном это состоявшиеся люди среднего возраста: менее 10 % из них моложе 30 лет, а две трети – сорока-пятидесяти лет. Самый старый член совета – 68-летний архитектор Пьер-Жан Ренар, а самый молодой – плотник Жан-Батист Обер; оба происходят из секции Пуассоньер.

Писатели и профессионалы[347] (юристы, врачи и т. д.) представлены непропорционально широко и часто высказывают свое мнение на собраниях Генерального совета. Например, самопровозглашенный литератор Пьер-Луи Пари должен сегодня, позже, провести свадебную церемонию. Есть десяток живописцев. Вдохновлять других художников должен великий Жак-Луи Давид, который организует крупные празднества Республики, а также является депутатом и членом КОБ. Художник Лоран Сиетти заключил контракты на оформление больших республиканских торжеств и действительно готовится к предстоящим празднествам в честь Бара и Виала. Другие, такие как Жан-Леонар Фаро и Клод Биго, полностью посвятили себя одной только революционной политике. Им, как и значительному числу членов совета, прежде торговавших предметами роскоши (париками, парфюмерией, платьем и т. д.), должность в муниципалитете дает более надежный источник дохода.

В состав совета входили несколько состоятельных людей. Среди них – Жан-Жак Артюр[348] и Рене Гренар, до 1789 года деловые партнеры одной из лучших парижских компаний по производству обоев. Со своего предприятия на улице Людовика Великого с видом на фешенебельные западные бульвары фирма «Артюр и Гренар» поставляла обои для королевского двора. Переполненный революционным энтузиазмом Артюр, скорее всего, не упоминает своего бывшего клиента в кругах санкюлотов и, надо полагать, старается не привлекать внимания к тому, что скупает национальные земли (то есть участки, конфискованные у дворян и церкви в ходе революции) в Берси, где он обустроил себе небольшую загородную резиденцию. На другом конце спектра – совсем немного настоящих рабочих. Жан-Гийом Барель[349] из секции Северного предместья, зарабатывающий 20 су в день на стройке, является своего рода исключением. К тому же девятый день декады – это день зарплаты, поэтому он, возможно, предпочитает муниципальным делам более спокойное времяпрепровождение.

Заседания руководящего органа Коммуны и других ее комитетов проходят в здании Ратуши – бывшем Отель-де-Виль[350]. Вычурный ренессансный фасад здания выходит на площадь Коммуны, которую многие до сих пор продолжают по старинке называть Гревской площадью. В переводе с французского grève означает «берег», и южный край площади упирается в берег Сены, где находится множество доков, специализирующихся на приеме и складировании сырья, доставляемого по речной сети Сены из глубины Франции. До 1789 года местным церемониальным главой Парижа был прево купцов (Prévôt des marchands). Прево руководил органами почтенных граждан, которые выполняли многие, хотя и не все муниципальные задачи, поскольку делили власть с королевским назначенцем – генерал-лейтенантом полиции, обладавшим полномочиями министерского уровня и исполнявшим множество самых разных обязанностей. В 1789 году два эти органа Старого порядка были упразднены, и муниципалитет Парижа стал отвечать за весь спектр деятельности, прежде делившийся между ними. Тихое в этот ранний час, рабочее место Лафосса вскоре превратится в привычный гудящий улей: тут будут кишеть клерки, курьеры, швейцары, посыльные, носильщики, представители разного рода комитетов и чиновники.

Коммуна может похвастаться не только исключительно широкими полномочиями, но и достойным послужным списком радикальных политических действий с первых дней революции. Она возникла летом 1789 года, когда город защищался от попыток Людовика XVI усмирить силы революции. Обороной города и штурмом Бастилии руководили 407 парижских выборщиков в третье сословие Генеральных штатов; в процессе они превратили Париж в новый, независимый муниципалитет во главе с мэром. Именно в этот момент был создан национальный триколор, ставший символом революции и соединивший красный и синий цвета города Парижа с белым цветом монархии Бурбонов. Триколор не потерял своей привлекательности вместе с концом монархии и украшает теперь все флагштоки города, а также служит основным элементом кокарды, которую носят на красных колпаках все патриоты-республиканцы, в том числе и гр. Лафосс.

Свержение короля 10 августа 1792 года было инициировано радикально настроенными членами самопровозглашенной повстанческой Коммуны, которые принялись бить в набат с колокольни Ратуши. Так сложилась новая революционная традиция, получившая дальнейшее развитие в событиях 31 мая и 2 июня 1793 года: когда Коммуна звонит в этот колокол, сообщающий об опасности, парижане поднимаются на защиту суверенных прав народа и спасают свое отечество. Колоколам Ратуши вторит перезвон множества церквей по всему городу – несмотря на то, что военные нужды вынудили переплавить на пушки много церковных колоколов, следствием чего стало изменение городского звукового ландшафта. («Умолкнув, – с горечью замечает Мерсье, – они больше никогда не трезвонили так, как прежде»[351].) Наиболее почитаемые из тех, что все же уцелели, – старинные колокола собора Нотр-Дам, который называется теперь «Храмом Верховного существа». Дополнительный сигнал, извещающий, что страна находится в опасности, – выстрел тревожной пушки (canon d’alarme)[352], установленной на острове Сите там, где некогда стояла знаменитая конная статуя Генриха IV, – в середине Нового моста. Она стреляла 31 мая 1793 года – в день, который сейчас помнят многие. Роль иконы революционного авангарда, которую играет Коммуна, оформилась в связи с активной политической деятельностью парижан и их демократическими убеждениями. С 1789 года мэр и муниципальные чиновники избирались демократическим путем: сначала с учетом имущественного ценза, а после свержения монархии – на основе принципа всеобщего избирательного права для мужчин. Принцип выборности распространяется – по крайней мере в теории – на все звенья муниципального управления.

В состав Муниципального совета, заседание которого проходит сегодня, входит по одному из трех членов совета, избранных от каждой секции. Шестнадцать из этих 48 человек назначены на должности административных чиновников и образуют Муниципальное бюро. Оно управляет шестью основными муниципальными службами, или департаментами: натурального хозяйства и продовольствия, финансов и налогов, общественных работ, общественных учреждений, национальных земель и полиции. Некоторые из этих служб весьма громоздки – и поэтому располагаются за пределами собственно Ратуши: общественные здания и службы национальных земель разместились в постройках близ мэрии и разбросанных по району Марэ, а полиция, финансовые службы, службы жизнеобеспечения и продовольственного снабжения – в мэрии на острове Сите. Ратуша – это флагман во главе флотилии муниципальных служб, разбросанных по восточной части города.

Члены Муниципального бюро совместно со штатными чиновниками обеспечивают исполнение касающихся муниципалитетов декретов и в целом реализацию политики, одобренной Муниципальным или Генеральным советами. Заседания обоих органов проходят под председательством мэра в присутствии национального агента. Тогда как мэр выступает в качестве высокопоставленного представителя города, национальный агент является фактически главным исполнительным лицом Коммуны, осуществляющим контроль и управленческий надзор за всей ее деятельностью и административным персоналом.

За последний год демократические принципы[353], лежащие в основе Коммуны, оказались поколеблены. В соответствии с Законом 14 фримера (4 декабря 1793 года), закрепившим централизацию исполнительной власти за КОC, выборы стали проводиться реже. Две трети действующих членов совета[354] были назначены из КОС после отставки или смерти их предшественников, а также в результате чисток, которым подверглись политические противники и отступники. Мэр Жан-Батист Флёрио-Леско[355] также был назначен из КОС без выборов весной 1794 года. Примерно в то же время КОС выдвинул Клод-Франсуа Пайяна[356] на должность национального агента. Лица, занимающие в настоящий момент два этих ключевых поста, обладают значительной властью благодаря тому, что напрямую подчиняются КОС, – однако свободы действий и независимости у них меньше, чем у предшественников.

Своим выдающимся положением мэр Флёрио-Леско обязан революции. Он родился в 1751 году в Брюсселе в семье французов, получил образование скульптора и в 1789 году работал на скромной должности в архитектурной фирме. Быстро поднявшись по политической лестнице, в 1792 году он был избран в Коммуну от секции Музея. Не имея юридического образования, в начале 1794 года он добился назначения заместителем общественного обвинителя Фукье-Тенвиля в Революционном трибунале, а затем, когда в апреле 1794 года министерства заменили исполнительными комиссиями, в его распоряжении оказался портфель комиссии общественных работ. Не пробыв на этом посту и месяца, он стал мэром Парижа. Его долг перед КОС, и в частности перед Робеспьером, благословившим это назначение, – гарантия его верности. Говорят, что он отправил бы на гильотину и собственного отца, если бы это помогло ему снискать большее расположение Робеспьера.

Оппортунистическое спокойствие Флёрио являет собой противоположность холодной и контролируемой и в то же время неисчерпаемой энергичности, которую демонстрирует национальный агент Клод-Франсуа Пайян. Пайян – провинциал. В начале революции он вместе со своим старшим братом Жозефом-Франсуа занялся местной политикой в своем родном департаменте Дром. Приехав в Париж по делам, связанным с политикой, Клод-Франсуа привлек внимание Робеспьера, который сначала нашел для него должность в бюрократическом аппарате КОС, а затем – место присяжного заседателя в Революционном трибунале. Весной он председательствовал на Генеральном собрании в секции Робеспьера – Пик. Усидчивость и преданность делу способствовали его быстрому продвижению на пост национального агента, несмотря на то что ему на тот момент было всего 27 лет. Примерно в это же время его старший брат получил должность в национальной комиссии по образованию.

В том рвении, которое выказывает национальный агент делу революции, есть некая политическая чистота, которая должна была понравиться Робеспьеру (и дать понять Лафоссу, что ему достался непростой начальник). Он писал своему политическому союзнику на Юге: «Люди всегда говорят судьям: “Будьте осторожны, щадите невиновных”»[357].

Но я говорю: во имя Отечества, трепещите от страха спасти хоть одного виновного… индивидуальная гуманность и умеренность, выдаваемые за справедливость, есть преступление.

Холодная целеустремленность, особенно ярко проявившаяся в тот период, когда он работал в Революционном трибунале, отразилась на его мировоззрении в целом.

Пайян – один из «обожателей» Робеспьера, но, как и Эрман из комиссии по гражданскому управлению (и, возможно, Дюма, председатель Революционного трибунала), он представляет собой еще и своего рода интеллектуала, разделяющего спартанские и в то же время вдохновляющие взгляды Робеспьера и говорящего на том же наполненном яростью языке патриотической добродетели, противостоящей пороку. Иногда кажется, что эти люди больше похожи на Робеспьера, чем сам Робеспьер[358]. Его черно-белую риторику они воспринимают как призыв к действию. Например, о непоколебимой целеустремленности Пайяна говорит его категорический отказ видеть в популярном движении братских банкетов что-либо еще, кроме как коварный маневр аристократов. То же касается и его бескомпромиссной позиции в вопросах трудовых отношений. Эти люди разделяют общее мировоззрение – мировоззрение патриотов, борющихся с гнусными полчищами контрреволюционеров, аристократов и заговорщиков. С точки зрения патриотов, единственный способ достичь справедливости – массовая и кровавая расправа с врагами народа.

Месяц назад, когда выплыло, вызвав немало критики в адрес Робеспьера, дело Катрин Тео, Пайян написал Робеспьеру длинное письмо с призывом к действию – настолько дерзким и жестким, что посоветовал своему адресату сжечь бумагу сразу же после ознакомления. Робеспьеру предлагалось использовать историю с Тео в качестве трамплина для восстановления своей власти в Париже. Он должен был начать атаку по всем фронтам не только на Вадье и его приспешников в КОБ, но и на их бюрократический аппарата и еще на целую армию умеренных и сорвиголов в Конвенте – вроде Бурдона из Уазы, – от которых исходила разного рода клевета. Помимо всего прочего, он должен не только пресечь деятельность журналистов; ему следует попросту взять всю прессу под контроль, чтобы та не вводила публику в заблуждение и не оказывала пагубное влияние на общественное мнение. Это единственный способ вернуть парижан на сторону народа. А еще это способ вбить в голову Робеспьеру мысль о диктатуре.

Ответил ли Робеспьер? Обдумывал ли, стоит ли дать ход этим предложениям? По крайней мере, письмо должно убедить его, что Коммуна в надежных руках. В действительности к этому времени Робеспьер напрямую способствовал превращению Коммуны в один из своих опорных пунктов. С начала 1794 года стремление КОС урезать автономию Коммуны пользуется неизменной поддержкой членов КОС – в том числе Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенна, в которых часто видят проводников санкюлотской линии. Однако действия против Коммуны направлял именно Робеспьер, именно под его руководством увольнялись ключевые выборные лица и закрывались районные политические клубы, всегда составлявшие базу деятельности политического сообщества санкюлотов. И именно на нем лежит львиная доля ответственности за новые назначения в Коммуне начиная с Пайяна – наиболее эффективного организатора и, безусловно, наиболее грозного члена основной группы.

Сформированная в последнее время команда чиновников фактически набиралась по составленному Робеспьером весной 1794 года списку проверенных патриотов[359]. С этим списком постоянно сверялись, когда требовалась кандидатура на ту или иную должность. В Коммуну заместителями Пайяна Робеспьер рекомендовал Любена и Моэнна. 28-летний художник Жан-Жак Любен занимал пост вице-президента Генерального совета при мэре Паше, но впоследствии был в шаге от того, чтобы оказаться скомпрометированным своей дружбой с Пашем и Эбером, а также необдуманными заявлениями – например, о желании гильотинировать половину членов Конвента. Свой авторитет он восстановил, отправив в тюрьму в статусе подозреваемого гражданина собственной секции, Елисейских Полей, за то, что тот осмелился сказать, что «Робеспьер идет к диктатуре через анархию и угнетение»[360]. Брат Любена, все еще запятнанный связями с экс-мэром Пашем, сегодня должен предстать перед Революционным трибуналом – что, видимо, серьезно беспокоит Жан-Жака. Жак Моэнн, второй из заместителей Пайяна, – еще один типичный робеспьеровский «патриот», лионский бухгалтер, ставший активным парижским якобинцем и связанный с близкими к Робеспьеру санкюлотами из своего родного города. Его выдвижение освободило пост заместителя председателя Генерального совета, который перешел к 27-летнему Жан-Филиппу-Виктору Шарлеманю, школьному учителю и еще одному ярому патриоту-робеспьерианцу.

Многие люди, попавшие в список Робеспьера, демонстрируют скорее искреннюю приверженность ему, чем соответствующий той или иной должности опыт или даже техническую компетентность. Например, о гр. Бурбоне, выбранном в апреле заместителем секретаря Коммуны, известно немногое, за исключением того, что, принимая присягу, он решил в антимонархическом порыве сменить фамилию на Флери.

Блез Лафосс приехал в свою канцелярию слишком рано для утренних сплетен. Он, несомненно, не знает о бурных событиях, происходивших вчера вечером в Якобинском клубе. И Флёрио, и Пайян – якобинцы; возможно, они присутствовали там вчера вечером, хотя Пайян, скорее всего, явился поздно, до того он был в театре[361]. Также Лафосс еще не знает о том, что посреди ночи Флёрио и Пайяна вызвали в канцелярию КОС. Лафоссу предстоит не только многое сделать, но и многое наверстать. Но в данный момент его волнуют новый день и новый комитет.

7:00

ПЛОЩАДЬ ПАНТЕОНА (СЕКЦИЯ ПАНТЕОНА)

Рабочие столяра Мориса Дюпле, видимо, явятся сегодня пораньше, чтобы достроить зрительские трибуны[362] у входа в Пантеон – так теперь называется бывшая церковь Святой Женевьевы, возвышающаяся над Латинским кварталом. Работы идут с отставанием от графика, и задача на сегодня – закончить все к завтрашним торжествам, посвященным памяти юных мучеников: Агриколя-Жозефа Виала и маленького мальчишки-барабанщика Жозефа Бара, героически погибших в борьбе с врагами Республики.

В последние месяцы именно Робеспьер всерьез взялся за увековечивание этих двух подростков-мучеников и предложил перенести их останки в Пантеон (который с 1791 года стал святилищем национальных героев). Стать распорядителем в этот день было поручено последователю Робеспьера, мастеру празднеств Жак-Луи Давиду. Он задумал грандиозное мультимедийное представление, подразумевающее участие всего населения Парижа и включающее в себя шествие от садов Тюильри и зала Конвента до Левого берега с участием множества оркестров, певцов и танцоров. Этого события ждали с большим нетерпением. Его великая картина «Смерть юного Бара» еще не готова, но в театрах уже ставятся спектакли, связанные с Бара и Виала[363], поэты воспевают их достоинства, в ежедневных газетах появляются анонсы будущих мероприятий, а на мосту Менял можно приобрести гравюры с изображением торжеств (которые пока только намечаются).

Свои планы относительно проведения праздника Давид изложил несколько недель назад, но с тех пор вся организация[364] разладилась. Возникли разногласия относительно времени начала праздника и того, кто несет ответственность за какую часть дня. КОС понял, что Коммуна не справляется с планированием, и надавил на мэра, чтобы 25 июля тот разослал по всем секциям письма; в этих письмах предписывалось созвать общее собрание, чтобы представители секций могли встретиться и отрепетировать свои роли. Выдающийся композитор Франсуа-Жозеф Госсек, написавший для этого дня патриотический гимн, лично руководил вчера репетициями в секции Брута. Кроме того, для помощи в репетициях секциям придаются музыканты и хористы из Национального института музыки. Однако вечером 8 термидора мэр Флёрио-Леско все еще жаловался, что не все секции получили должный инструктаж. Остается неясным, кто на какой стадии подготовки находится.

Ключевую церемониальную роль в торжествах должен играть председатель Конвента[365], которого депутаты избирают раз в две недели. В настоящее время председателем является Колло д’Эрбуа, у которого есть дела и поважнее. Робеспьер тоже, похоже, потерял всякий интерес к этой затее. Несмотря на свою ключевую роль куратора фестиваля, он ни разу не упомянул о нем в своих вчерашних речах. Как будто всего этого недостаточно, выясняется, что мастер празднеств Давид[366] заболел. Не настолько серьезно, однако ж, чтобы отказаться от планов взять на праздник своих детей. И не настолько, чтобы накануне вечером в Якобинском клубе не поддержать яростно Робеспьера. Однако – достаточно, чтобы, вернувшись домой из клуба, принять лекарство, которое заставит его не вставать с постели 27 и 28 июля. Возникает вопрос: не дипломатическая ли это болезнь? Не жалеет ли Давид о том, что вчера вечером в Якобинском клубе пообещал выпить цикуту вместе с Робеспьером?

7:00

СЕКЦИЯ ЖАК-ЛУИ МЕНЕТРА (СЕКЦИЯ БОН-КОНСЕЙ)

В соответствии с постановлением о нормировании потребления свинины[367], принятым несколько месяцев назад, на станцию взвешивания при больнице Сальпетриер на юго-востоке города пригоняют примерно 300 свиней; там их регистрируют, нумеруют красной краской, а затем распределяют по мясным лавкам по всему городу. В каждую из 48 секций свиней привозят раз в два дня. Больше достается самым густонаселенным секциям: секции Гравилье на Правом берегу и Пантеона на левом, где проживает от 20 000 до 25 000 человек, получают по 11 свиней, а самые малонаселенные – по 5. В последние дни стало расти недоумение относительно того, как именно эта система работает на местах, и поэтому сегодня утром в ряд секций прибудут чиновники, чтобы разобраться в ситуации. Никому не нужны неуправляемые очереди.

Секционные чиновники и комитеты[368] играют важнейшую роль как в повседневной жизни города, так и в его демократических процессах. Даже выборы в муниципалитет, пожалуй, ценятся жителями конкретных районов меньше, чем проводящиеся на общих собраниях секций выборы в комитеты, занимающиеся внутрисекционными делами. Каждая секция избирает Гражданский комитет, появившийся сразу после летнего кризиса 1789 года. С тех пор форма и состав гражданских комитетов претерпели ряд изменений, но они по-прежнему остаются ключевыми политическими элементами в жизни секции, неся ответственность за обеспечение правопорядка, здоровья и благополучия населения, а также за то, чтобы передвижение граждан по своим делам было безопасным. Как правило, двенадцать членов комитета – солидные граждане, пользующиеся уважением местных жителей. Председатель каждого комитета (эта должность занимается по очереди) председательствует на общем собрании секции, устраиваемом два раза в декаду, и имеет право созывать внеочередные собрания в кризисные моменты. С мая 1794 года эта должность стала оплачиваемой. С нынешними ценами суточное жалованье в размере 3 ливров богачом никого не сделает, но поможет компенсировать убытки, вызванные революцией.

В настоящее время президент (или председатель) Гражданского комитета секции Бон-Консей, примыкающей к секции Общественного договора и находящейся к северу от Ле-Аль, – 50-летний стекольщик Жак-Луи Менетра[369]. До 1789 года он специализировался на изготовлении фонарей и уличных светильников. В его репертуаре и сейчас найдется множество рассказов о веселой юности, проведенной в странствиях по Франции, когда, будучи подмастерьем, он чередовал изучение новых технологий глазурирования с укладыванием в постель честных домохозяек, беззащитных девушек и разочарованных монахинь. Если верить ему, в ту пору его жизнь представляла собой хронику ночных эскапад и драк с городской стражей, бурных пьянок и гулянок. Каких только историй с ним не приключалось: он играл в теннис с принцем крови и в шахматы – с философом Жан-Жаком Руссо, общался с государственным палачом Сансоном, а еще маленький Дофин наблюдал за его фиглярством, пока он чинил разбитые окна в Версале, и т. д.

В какой-то момент Менетра остепенился и стал солидным гражданином[370]. Он опора Национальной гвардии своего района, избранный заместитель мирового судьи секции, а также председатель гражданской комиссии. Несколько дней назад ему не удалось избраться в Генеральный совет Коммуны – пришлось уступить своему другу Антуану Жантелю. Он утешает себя тем, что участвует в работе секционного Комитета благотворительности[371], оказывающего помощь нуждающимся жителям.

Несмотря на то что члены секционных комитетов благотворительности не получают зарплату и обычно назначаются, а не избираются, это одни из самых наиболее усердно работающих чиновников местного уровня. Именно на них держится организация помощи беднякам – гораздо более гибкая, чем основанная на добрых намерениях, но, по существу, формальная (и вечно страдающая от недофинансирования) схема центрального правительства. Муниципальный фонд, пополняемый за счет благотворительных поступлений, позволяет оказывать помощь не только больным беднякам, но и старым и немощным, беременным женщинам и кормящим матерям, семьям временно безработных и «защитников отечества» (то есть военнослужащих). Это продолжение традиции благотворительности времен Старого порядка, но теперь в более демократичной и секуляризованной форме; комитет стремится откликаться на потребности всех нуждающихся граждан (а не только благочестивых католиков). Эти органы играют свою роль в формировании у малоимущих слоев населения чувства гражданского права, связанного с эгалитарной миссией Республики. Всю свою жизнь Менетра был где-то поблизости от первых лиц. Но в зрелые годы он стал ценить то, чего добилась революция[372]: Республику, которая стремится заботиться о своих гражданах. Член Гражданского комитета, Менетра теоретически обладает всеми полномочиями для того, чтобы обеспечивать соблюдение прав граждан и защиту народа от его врагов. На практике же на эту роль имеется конкурент – Революционный комитет[373] секции. Декретом Конвента от 21 марта 1793 года в каждой коммуне Франции и в каждой секции Парижа были созданы так называемые «наблюдательные комитеты». Первоначально их деятельность заключалась в наблюдении за иностранцами и чужаками, но в ходе политического кризиса лета 1793 года их полномочия были значительно расширены. В частности, революционные комитеты составляют списки подозреваемых в политических преступлениях в соответствии с Законом о подозреваемых от 17 сентября 1793 года, а также по своему усмотрению могут арестовывать и заключать в тюрьму. Они выдают удостоверения личности (cartes de sûreté), а также «гражданские сертификаты» (certificats de civisme) тем, чей патриотизм нуждается в подтверждении. Многие комитеты используют свои полномочия, избегая эксцессов, – с тем, чтобы обеспечивать спокойствие и сдерживать действия контрреволюционеров. Но здесь есть место и для злоупотреблений. В некоторых секциях процветает откровенная коррупция. Революционный комитет в секции Красного Колпака[374] на Левом берегу устроил настоящую систему рэкета, требуя взяток от потенциальных подозреваемых. То, что ключевые фигуры в комитетах используют свой авторитет для того, чтобы создать или удержать при себе клиентелу посредством покровительства, – можно сказать, обычное дело.

Подобного рода практики были характерны для жизни кварталов при Старом порядке. Но теперь в них появился привкус смертельной опасности. Ведь полномочия революционных комитетов – арестовывать, заключать в тюрьму и выявлять подозреваемых – подразумевают и возможность открывать дорогу на гильотину. В последний год это становится все более актуальным, особенно в связи с тем, что, в силу обострения смертельных конфликтов внутри политических классов, не в последнюю очередь с участием дантонистов и эбертистов, в среде чиновников местного уровня установилась атмосфера взаимного недоверия. Жак-Луи Менетра почувствовал, как настроения меняются: повсюду царят страх и подозрительность. У него появилось ощущение, что за каждым, кто хоть немного участвует в общественной жизни, установлено наблюдение и даже поступки, совершенные в прошлом, задним числом измеряются мерилом республиканской добродетели. В этих условиях, угрюмо понимает Менетра, отойти от общественной жизни опаснее, чем остаться ее активным участником. Он старается не отказываться ни от каких должностей[375], которые ему предлагают.

В условиях, когда КОС (и в меньшей степени Коммуна) настаивает на все дальнейшей централизации и требует все большего конформизма, жизнь местных секций становится менее насыщенной, чем раньше. И движение в сторону государственной централизации рискует подорвать жизненные силы санкюлотского движения. Все эти тенденции заставляют задаться вопросом: неужели все народное движение, которое сыграло столь важную роль в развитии революции, пришло в упадок?

8:00

МАРСОВА ШКОЛА, САБЛОНСКАЯ РАВНИНА, НЁЙИ

Несколько недель назад 17-летний Гиацинт Ланглуа от своего департамента в Нормандии был направлен на учебу в новую военную академию Франции – Марсову школу (École de Mars)[376]. Она расположена на опушке Булонского леса к западу от города, на так называемой Саблонской равнине (Plaine des Sablons), неподалеку от деревни Нёйи. Образование – ключевой элемент в миссии Революционного правительства, касающейся преображения умов и сердец французов и француженок. Робеспьер долгое время выступал за реформы воображения (хотя в последнее время эта тема перестала быть для него приоритетной). Именно его товарищ по КОС, Бертран Барер, провел в начале июня через Конвент план создания Марсовой школы. Каждому департаменту предлагалось отобрать полдюжины наиболее патриотично настроенных молодых людей для обучения в новой школе по трем направлениям военного искусства (пехота, кавалерия, артиллерия), чтобы в будущем они могли стать героями-республиканцами на поле боя.

Из Парижа приедут около 80 учеников, найти рекрутов не составит труда. Оружие, пушки, форма повсюду; на бульварах кавалеристы, в скверах – строевые парады; на всяком, кто обряжен в мундир с парчовыми рукавами, буквально висят красотки; во всех общественных местах развеваются трехцветные флаги; к веселью подключились даже дети[377], которые вырезают из бумаги гренадерские шапки, изображают палками оружие и маршируют под импровизированный барабанный бой.

В школе веселья будет поменьше. Там, по словам Барера, сплошные «палатки, оружие и пушки»; по сути, это спартанский лагерь – или даже сама Спарта, переосмысленная в соответствии с теми представлениями о классической Античности, которые были распространены в среде просветителей. Начальник школы, Луи-Флорентен Бертеш[378], – персонаж, сошедший со строк античных анналов. Он прославился тем, что, спасая жизнь своего генерала в битве при Жемаппе в 1792 году, получил 42 раны от прусской сабли; его мрачное изуродованное лицо и руки должны внушать страх мальчикам не меньше, чем противнику. (Хотя он об этом и не подозревает, но время его подходит к концу: доносы на него уже дошли до КОС, где уже принимают меры к его увольнению.)

По прибытии новобранцам бесцеремонно обрезают волосы. Когда подросткам небрежно срезали косички и локоны, которые они считали истинно республиканскими знаками, у многих на глаза навернулись слезы. Разработать форму в новом стиле пригласили Жак-Луи Давида; он создал невероятно красочную, в духе opéra-comique[379], комбинацию римской туники и кирасы с шотландским килтом и прусским шако (плюс короткий колющий меч на древнеримский манер).

На данный момент в лагере находятся около 3500 юношей, разбитых не на полки и роты, а на цезарианские «центурии» и «тысячи». От внешнего мира лагерь отделяет высокий деревянный частокол, вынуждающий жителей Нёйи, направляющихся в Париж, огибать его по периметру; в знак протеста они периодически бросают через стену камни и гальку. Нёйи становится прибежищем аристократов[380], и есть опасения, что в деревне откроется публичный дом для обслуживания школы. По доносу шпиона КОС Русвиля в качестве политических подозреваемых под стражу взяли более сотни жителей деревни. Инструкторы школы – ветераны, по слухам, преданные эбертистским взглядам и бутылке (не обязательно в этом порядке), – призывают держаться настороже: в любой момент враги могут ворваться в лагерь и перебить всех, кто в нем находится. Эти не особо похожие на правду страшилки тревожат юношей. Однако пока что опасность для жизни исходит не снаружи, а изнутри самого лагеря: из-за некачественных пайков и нехватки воды здесь стали умирать от дизентерии. Дисциплина поддерживается жестко, поэтому неудивительно, что некоторые мальчики начинают задумываться о том, во что они ввязались: они скучают по своим семьям, и «ностальгия»[381] (так врачи именуют патологическую, угрожающую психике меланхолическую тоску по дому) приводит к тому, что некоторые из них начинают хандрить и погружаются в депрессию.

Сегодня ребята встали с рассветом[382]. Режим – подъем в 5 утра под оглушительные пушечные выстрелы, барабаны и трубы – не дает расслабляться. Позже начнутся занятия по теории, но большая часть утра посвящена учениям и тренировкам в лагере. Ланглуа очень радует, что его назначили в делегацию мальчиков, которые завтра, в декадный день отдыха 10 термидора, встанут на почетное место[383] и пройдут вслед за депутатами Конвента по городу в процессии по случаю внесения в Пантеон останков тех, кто стал их ролевыми моделями: юных мучеников Бара и Виала. В огромном зале, где проходят занятия, их изваяния стоят на видном месте рядом с массивной статуей Свободы.

Несмотря на гордость и энтузиазм, которые вызвало у него это назначение, Ланглуа разделяет и тоску по дому, которую испытывают многие его сверстники. Однажды делегация, которую вел монтаньяр Жан-Паскаль Пейссар, один из депутатов, назначенных Конвентом руководить школой, застала его в слезах. Один из участников делегации – худой, бледный[384], элегантно одетый и аккуратно причесанный человек в очках – спросил юношу, в чем дело. Узнав, что причина огорчения – плохо сидящий мундир, мужчина поручил Пейссару достать для него новую форму. Ланглуа, несомненно, чувствовал благодарность за этот добрый поступок. Тем, кто совершил его, был Максимилиан Робеспьер.

Считает ли Робеспьер школу чем-то вроде своей личной преторианской гвардии, как теперь поговаривают в Париже? Несомненно, немаловажен тот факт, что одного из фаворитов Робеспьера и зятя его арендодателя Мориса Дюпле, Филиппа Леба, назначили вместе с Пейссаром комендантом лагеря. А еще врач Робеспьера, соратник якобинцев и присяжный заседатель Революционного трибунала Жозеф Субербьель[385], отвечает за медицинское обслуживание школы. Но если у Робеспьера и есть такие планы, то осуществляет он их с неправдоподобной секретностью. На самом же деле в Якобинском клубе беспокоятся (о чем было заявлено в ходе прений 24 июля), что это как раз Карно замышляет использовать школу против города Парижа и, предположительно, против самого Робеспьера. Тревогу вызвали слухи о большом количестве осадных пушек[386], доставленных в школу якобы для артиллерийских занятий с юношами.

Ни одно из этих безумных предположений, в этом мы можем быть уверены, не дошло до Гиацинта Ланглуа и его друзей. Стоит отметить, что и Леба с Пейссаром не придают им особого значения. Во всяком случае, ребята, преисполненные нетерпения и гордости, ожидают парада 10 термидора в честь Бара и Виала. Если они заглянут в революционный календарь, то обнаружат, что за Днем шелковицы следует славный, пусть и мало напоминающий своим названием о Марсовых доблестях, День лейки.

8:00

ГОРОДСКИЕ УЛИЦЫ

Пока мальчишки из Марсовой школы взбудоражены грядущим праздником Бара и Виала в День лейки, по всему городу расходятся их парижские сверстники, торгующие газетами. Работники типографий, расположенных в основном на Левом берегу в секции Марата и вокруг Королевского дворца на Правом берегу, за ночь успели напечатать утренние газеты[387] и теперь сонно бредут домой – в противоход волне продавцов, клерков, чиновников, профессионалов и т. п., торопящихся в центр города к своим рабочим местам. Газетчики разносят свой товар по адресам подписчиков или продают его на улице. Они на ходу выкрикивают утренние заголовки таким образом, чтобы их не заглушали характерные крики других уличных торговцев, оповещающих жителей о своем появлении: молочницы – «À la crème!», водоноса – «À l’eau! À l’eau!», метельщика – «Balais, Balais!», зеленщика – «Ma belle salade!». От тишины раннего утра уже давно ничего не осталось.

Газетчики, а их сотни, конкурируют за клиентов: в столице сегодня выпускается 51 газета. И хотя некоторые из них относятся к специализированной прессе и не все выходят ежедневно, разнообразие и объем изданий, предлагаемых сегодня на улицах города, очень велики; это подтверждает, что свобода печати[388], одна из самых ценных свобод, провозглашенных Декларацией прав человека, по-прежнему существует, несмотря на скептические замечания некоторых критиков Революционного правительства.

Свобода слова, провозглашенная в 1789 году, дала французским гражданам доступ к более широкому, богатому и разнообразному текстовому, визуальному и звуковому рациону, чем когда-либо прежде. В 1789 году в Париже выходила всего одна ежедневная газета, публиковавшая политические репортажи. Стоило разразиться революционному кризису, как их количество резко возросло: в 1789 году появились 184 новых издания, в 1790 году – 305. Типографий стало в три-четыре раза больше. Бум новых изданий и огромный рост числа читателей значительно расширили параметры демократической дискуссии[389]. Ведь с 1789 года главные газетные новости были политическими.

Кроме того, печать служит ретранслятором других форм политической коммуникации. Речи и воззвания публикуются в виде памфлетов или перерабатываются в плакаты, которыми пестрят стены и памятники. Песни существуют и в печатном виде тоже. Революция положила начало активному развитию песенной культуры. В 1789 году было опубликовано чуть более сотни новых песен, в 1793 году – 590, и дело идет к тому, что в 1794 году будет перебит и этот рекорд. Динамичный ветер перемен ощутим и в театре: система жесткого государственного регулирования, существовавшая до 1789 года, ушла в прошлое, и количество театров в городе значительно увеличилось, достигнув почти 40. Кроме того, теперь на бумаге издается больше пьес, чем когда-либо прежде, а значит, авторы могут обращаться к широкой аудитории за стенами театральных залов.

С 1789 года печать продуктивно взаимодействует с другими видами общественной деятельности: политическими клубами, читальными залами, караулками и гауптвахтами Национальной гвардии, народными обществами и секционными собраниями, не говоря уже о тавернах и кофейнях, домашних семейных интерьерах, перекрестках, парках, скверах и т. п. Таким образом, число мест, где печатное слово, часто зачитываемое вслух, воспринимается и вызывает острые дискуссии, резко расширилось. Печать проникает повсюду и выступает в качестве смазки для разного рода участия в общественной жизни как дома, так и вне его. Париж обеспечивает непропорционально большую долю национального газетного производства, здесь выше всего уровень грамотности, больше всего театральных зрителей и подписчиков газет. Примечательно, что многие журналисты, сделавшие себе имя в Париже в первые годы революции, извлекли из своей известности политическую выгоду и были избраны в Конвент, иногда от департаментов, расположенных далеко от столицы[390].

С 1789 года свобода печати – как и ее агенты, журналисты, – пережила несколько тяжелых ударов. После свержения Людовика XVI в августе 1792 года были закрыты роялистские и аристократические журналы. Весной и летом 1793 года закрыли прожирондистские издания, а затем и те, которые были связаны с жертвами фракционных процессов марта и апреля 1794 года. Среди журналистов, отправившихся на эшафот за последний год[391], не только роялисты, но и жирондисты: Бриссо, Горса, Фоше, Карра; левые критики Революционного правительства – например, Жак-Рене Эбер; умеренные дантонисты, включая Камиля Демулена. Другие либо умерли в тюрьме (Жак Ру), либо томятся там до сих пор (Мерсье).

Гильотина и тюрьма в значительной степени препятствуют свободному выражению политических взглядов. С весны редакторы газет особенно тщательно следят за тем, чтобы придерживаться линии правительства. На смену редакционным комментариям и мнениям все чаще приходит простое изложение фактов: главные статьи большинства газет – новости о победах на фронте, протоколы заседаний Конвента и Якобинского клуба, списки казненных по приговору Революционного трибунала, а также расписание вечерних спектаклей в театре. Что касается ключевых материалов, их публикацию редакторы часто откладывают до тех пор, пока не сверятся с Bulletin des lois («Бюллетенем законов») или другими газетами, строго придерживающимися якобинской линии[392]. Так, например, маргинальная газета Correspondance politique de Paris et des départements, учитывая деликатность принятого по инициативе Барера и Робеспьера Закона 7 прериаля (26 мая 1793 года), который запрещал брать британских солдат в плен, поясняла читателям, что воспроизведет закон дословно и без дополнительных комментариев, поскольку «интересны его мельчайшие детали, и поэтому малейшая ошибка в изложении несет в себе опасность»[393]. Подобного рода осторожность редакции вполне объяснима.

Зона особенной чувствительности и опасности – все, что окружает Робеспьера, известного своей крайней обидчивостью в отношении недостоверных сообщений. В первые годы революции не было более ярого сторонника свободы слова и свободной прессы. Он превозносил роль газет (наряду со школами, народными обществами, гражданскими праздниками и военной службой) в просвещении общественного мнения и приведении народа к добродетели. В период между Учредительным собранием и Конвентом он даже сам пробовал себя в журналистике[394], подрядившись редактировать журнал Le Défenseur de la Constitution.

Со временем, однако, взгляды Робеспьера изменились на прямо противоположные. Открытая контрреволюция, внешняя и внутренняя война, по его мнению, оказывают на такие свободные институты слишком сильное давление; выживание государства превыше всего. «Свобода печати, – размышлял он в Конвенте после изгнания жирондистов в середине 1793 года, – требуется лишь в спокойные времена»[395]. И действительно, в своем личном блокноте он записал: «Писателей мы должны запретить как самых опасных врагов народа». Как раз нападки жирондистов и утвердили Робеспьера в мысли, что зачастую именно мнимые поборники революции являются ее злейшими и наиболее смертельными врагами: они намеренно распространяют клевету, вбрасывают дезинформацию, замалчивают истину и вводят народ в заблуждение. К январю 1794 года Робеспьер предложил публично сжечь все экземпляры газеты Vieux Cordelier своего школьного товарища Камиля Демулена. Язвительная реплика Демулена в адрес Робеспьера – «Сжечь – не значит ответить»[396] – сыграла свою роль в том, что несколько месяцев спустя Робеспьер отправил его на гильотину. Казнь Демулена не заставила Робеспьера умерить свою ненависть к журналистам. Предположение, будто осуществленные весной казни дантонистов и эбертистов позволят политике сделаться более прозрачной и подлинной, к сожалению, оказалось ошибочным. Проблема никуда не делась. «Как это вообще допускается[397], – спрашивает симпатизирующий якобинцам Journal des Hommes libres, – чтобы, даже несмотря на то, что террор теперь поставлен в порядок дня,

множество ложных новостей распространялось из центра Парижа… и вносило неясность в умы патриотов и спокойствие – в души аристократов?

На «ложные новости» жаловался и Робеспьер. Около месяца назад на дебатах он осуждал недобросовестность журналистов полуофициальной газеты Moniteur, ругая их за вопиющие передергивания. В одном из недавних выступлений он обратил внимание на появившееся в английских газетах утверждение, будто во время прогулок по Парижу его сопровождает вооруженная охрана. Он опроверг это обвинение, разведя руками и с сарказмом заявив: «Да уж, как видите, факт так факт»[398]. Однако, как он отметил с горечью, его речь была освещена совершенно неверно: газета Moniteur необъяснимым образом не обратила внимание на предельно ясную иронию в его словах, создав у читателей впечатление, будто этот его телохранитель действительно существует. (Эта тема для Робеспьера особенно актуальна, потому что на улице его и вправду нередко сопровождает группа вооруженных людей.) В свое оправдание Moniteur указала, что дословно привела статью из Journal de la Montagne, внутренней газеты якобинцев. Но такой ответ Робеспьера явно не удовлетворил[399]. Он по-прежнему опасается, что преимущество Республики на поле боя саботируется ее ложными друзьями, журналистами, и тайными врагами в печатных СМИ. Журналисты становятся врагами.

Тот, кто имеет представление о революции и ее врагах, должен понимать их тактику. Они придерживаются сразу нескольких, но одна из самых простых и мощных – вводить общественное мнение в заблуждение относительно принципов и людей[400].

«Ложные новости» фабрикуются в Лондоне и распространяются агентами британского правительства из числа журналистов в Париже – которые, по сути, участвуют в коррупции. Это ключевая часть «иностранного заговора»[401].

Робеспьер и его сторонники все более враждебно относятся к тому, как реализуется свобода печати в существующих условиях; подобный же скептицизм они проявляют и в отношении театральных свобод. С 1793 года ярые якобинцы пропагандировали идею о том, что сцена должна стать форумом для политической педагогики, которая поведет народ по пути республиканизма и добродетели. Декрет Конвента от 2 августа 1793 года[402] предписывал всем театрам каждые десять дней показывать одобренные государством пьесы, пропагандирующие гражданские добродетели. Также под угрозой закрытия находились театры, пропагандирующие антиреспубликанские ценности. Владельцы театров были вынуждены ставить пьесы, одобренные КОС, а также другие патриотические пьесы, в том числе республиканские нравоучения, рассказы о героических политических journées и военных победах, демонстрировать таких знаковых персонажей, как Брут, республиканские мученики Марат и Лепелетье, и как можно резче нападать на королей, дворян, не присягнувших на верность республике церковников и других злодеев. Перед началом, после, а часто и во время спектакля зрителям следует активно участвовать в исполнении республиканских гимнов.

Наряду с увещеваниями парижских театров правительство прибегает и к мерам негативного характера. Жозеф Пайян в своем докладе, подготовленном в соавторстве с Комитетом по образованию в последние несколько недель, отметил:

Газеты подобны театрам; они оказывают моральное воздействие. Поэтому они должны быть поставлены под определенный контроль… [Вопрос о форме такого контроля] касается самих принципов свободы и поэтому может быть решен только в контексте принципов Революционного правительства и верховенства безопасности народа[403].

Таким образом, плохих драматургов следует подвергнуть жестоким репрессиям как потенциальных врагов народа, вступивших в сговор с иностранными державами. Очевидно, что Жозеф солидаризируется со своим братом, доверенным лицом Робеспьера, Клод-Франсуа, национальным агентом Коммуны. Именно он в это время призывает Робеспьера взять под контроль прессу и репрессировать плохих журналистов наряду с плохими драматургами, на которых нападает его брат.

Однако утвердить политическую ортодоксию на сцене оказывается еще сложнее, чем на бумаге. Декрет 2 августа 1793 года систематически нарушается. В настоящее время лишь половину новых пьес можно отнести к «патриотическим». Сюжеты значительной части прочих – традиционные. Самая популярная пьеса революционного десятилетия[404] – «Два охотника и молочница» (Les deux chasseurs et la laitière) Ансома, легкая музыкальная вещь, сочиненная в 1763 году. В ней участвуют два актера, актриса и пантомим, изображающий медведя. Театр «Амбигю-Комик» на бульваре дю Тампль дает «Двух охотников» весь текущий месяц, демонстрируя, что даже в момент проявления наивысшего республиканского энтузиазма парижане нередко предпочитают развлечения пропаганде, а смех – суровым республиканским идеалам. С 1792 года было поставлено более 50 пьес, в названии которых фигурировало имя Арлекина, в то время как с Брутом – всего две. Арлекин в республиканском театре котируется выше Брута. Да и медведь в исполнении пантомима тоже.

Осознав проблему, в марте 1794 года правительство уволило за некомпетентность двух театральных цензоров[405]. Но их преемники, Фаро и Ле Льевр из полицейского управления Коммуны, сталкиваются с теми же проблемами. Ведь дело не только в плохих авторах и плохих актерах, как полагает Пайян, но и в «плохих» зрителях, которые выражают свое мнение таким образом, что бросают вызов цензору. У парижан давно известна склонность находить в пьесах скрытые политические смыслы, отражающие настроения времени. Посетив город в 1779 году, шотландский путешественник Джон Мур[406] отметил, что

аплодисментами, которыми они встречают отдельные фрагменты представленных в театре произведений, они передают монарху, как относится народ к мерам, принимаемым его правительством.

Эта практика продолжалась с первого дня революции и сохранилась до сих пор. Более того, иногда утверждается, что право на осмеяние закреплено в Декларации прав человека как одна из форм свободы слова[407].

Три примечательных случая периода правления Революционного правительства продемонстрировали его чувствительность к неуместным, по его же мнению, реакциям зрителей на воплощение идей террора. Первая из них касалась пьесы Мари-Жозефа Шенье «Гай Гракх» (Caius Gracchus), впервые показанной в 1792 году. Позже, в 1793 году, из-за неуместной реакции зрителей на фразу «законы, а не кровь» с ней обошлись жестко. Осенью 1793 года аналогичная участь постигла «Тимолеона» (Timoléon) Шенье. Здесь поводом для недовольства правительства послужили слова «нам нужны законы и мораль, а не жертвы», реакция на которые была отмечена еще в ходе репетиций. Также от внимания заинтересованных лиц не ускользнуло, что один из злодеев пьесы имеет возмутительное сходство с Робеспьером. Пьеса была снята с показа[408], а Шенье, по слухам, заставили сжечь оскорбительную рукопись в канцелярии КОБ. Пожалуй, самый громкий случай был связан с постановкой в августе 1793 года бывшим депутатом Франсуа де Нёфшато сценической версии романа Сэмюэла Ричардсона «Памела» (Pamela). По требованию КОС театр – это был ни много ни мало старый театр «Комеди-Франсез» – вынужден был заменить героев-аристократов на простолюдинов, однако и тут возникла проблема: фраза «Ах! Лишь гонители подлежат осуждению, / А лучше всех – те, кто проявляют терпимость» была встречена громом аплодисментов. Взбешенный столь «нецивилизованной» реакцией, КОС закрыл спектакль и отправил в тюрьму драматурга и актеров, на которых была возложена ответственность за реакцию публики. Дело «Памелы»[409] особенно оскорбило Робеспьера, который сравнил игравших в спектакле актрис с Марией-Антуанеттой и призвал поступить с ними не менее суровым образом (видимо, гильотинировать). В настоящее время они пребывают в тюрьме и ожидают передачи дела в Революционный трибунал. Но спектакли продолжаются – а с ними и смех, и бурные аплодисменты.

Робеспьер, судя по всему, воспринимает смех и аплодисменты в парижских театрах как упреки в адрес правительства. Иногда этот смех свидетельствует всего лишь о легкомыслии, неуместном в суровые республиканские времена. Но еще большая опасность заключается в том, что смех – знак оппозиции и критики: не просто язвительное признание неспособности республиканской педагогики покончить с незрелостью народа, но и тревожный знак – в столицу проникли враги народа и иностранные заговорщики, намеренные развратить публику.

Робеспьеровская критика газет и театров часто находит отклик у его коллег по Революционному правительству. Кутон, Колло, Барер, Амар – все они откровенно высказывались по этому вопросу. Однако сомнений нет: из всех занимающих важную позицию в самом центре правительства наиболее озабочен этой проблемой именно Робеспьер. Бывший поборник свободной прессы, он стал ее злейшим врагом и делится своими переживаниями по этому поводу с такими своими сторонниками, как Пайян. Его мнение о масштабе распространения «ложных новостей» связано с его верой в серьезность «иностранного заговора». По словам коллег, он навязчиво касался этого вопроса еще до того, как перестал приходить на заседания КОС. Все его выступления посвящены «арестам, газетам и Революционному трибуналу»[410], жалуются его коллеги. Его поведение вызывает у них все большее раздражение из-за того, что сам он, похоже, не горит желанием подставить плечо правительству, выполняющему чрезвычайно ответственную работу. И наоборот, то, что даже после нескольких попыток подряд убедить весной-летом коллег в своей правоте он так ничего и не добился, лишь укрепляет Робеспьера в его убеждении, что враги Франции тянутся к нему, словно щупальца. В условиях, когда на карту поставлена судьба всей революции, нежелание всерьез воспринимать «иностранный заговор» и его махинации становится, по мнению Робеспьера, контрреволюционным преступлением, допустить которое может только враг народа.

9:00

ЗДАНИЕ МУНИЦИПАЛЬНОГО ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, МЭРИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

Добродетель – в порядке вещей![411]

Вчерашнее распоряжение Клод-Франсуа Пайяна, национального агента Коммуны и ярого сторонника Робеспьера, преобразуется в сегодняшний четкий приказ, отданный городским полицейским. Распоряжение это – не упреждение некоего грядущего политического шага Робеспьера в сторону республики добродетели. Все гораздо банальнее: это призыв к усилению контроля над проституцией. Коммуна одержима идеей очистки города – но, фокусируясь на моральной грязи, игнорирует грязь уличную, материальную. Дорога к триумфу добродетели пролегает через преследование порока: это касается и секс-работы, и более возвышенных политических сфер. После свержения короля Коммуна намерена переломить установившееся в начале революции отношение к сексу как к общественной сфере, где применима политика laisser-faire. Пайян вслед за Шометтом, своим предшественником на этом посту, выступает за борьбу с публичной проституцией во всех ее проявлениях – от поиска клиентов на улице до сутенерства и содержания публичных домов, а также за решение проблем общественного здоровья и венерических инфекций.

Когда выясняется, что женщины начинают играть сколько-нибудь существенную роль в социальной жизни[412], терпение как муниципального, так и национального правительств быстро иссякает. Обещания свободы слова и расширения публичной сферы после 1789 года привели к тому, что в общественной жизни напрямую участвовало больше женщин, чем когда-либо прежде. Но с 1792–1793 годов это движение пошло на убыль. Нападки на проституцию и сексуальные отклонения – лишь острие гораздо более крупного копья: нетерпимости к присутствию женщин в любой форме общественной жизни. Самое известное политическое объединение женщин – Общество революционных республиканок – было запрещено в конце 1793 года, и многие из наиболее политически активных женщин подверглись жестоким преследованиям. Активистки общества – такие, как Клер Лакомб и Полин Леон, – оказались в тюрьме, а Олимпию де Гуж, авторку новаторской Декларации прав женщин (Declaration of the Rights of Women) (1791), отправили на эшафот, как и жирондистку, хозяйку салона мадам Ролан. От всего этого Теруань де Мерикур сошла с ума и преследует Сен-Жюста по почте. Политические деятели, чье сознание пропитано гипермаскулинной военной культурой, подчеркивают руссоистскую взаимодополняемость гендерных ролей, отводя женщине роль домашней хозяйки. Резким нападкам могут подвергнуться даже (а в каких-то случаях и особенно) женщины, посещающие публичные галереи Конвента и Якобинского клуба.

Однако вытеснить женщин из общественной жизни оказывается легче, чем с улиц, и Пайян должен понимать, что его концепция добродетели на повестке дня еще нескоро воплотится в жизнь. Неудивительно, что сегодня утром полицейские камеры не набиты только что подвергшимися эксплуатации секс-работницами. Достижению цели не способствует также неоднородность городских полицейских сил и подчиняющихся им структур. На местном уровне национальный агент может заниматься вопросами общественного порядка через посредничество полицейского комиссара[413] соответствующей секции, который представляет собой обновленную версию дореволюционных commissaires du Châtelet и теоретически избирается. Эти должностные лица работают вместе с Гражданским и Революционным комитетами секции, а также подчиняются приказам ряда других органов власти, включая КОБ и КОС. Кроме того, полицейские функции выполняет городская Национальная гвардия; в частности, она осуществляет ночное патрулирование города, в котором участвуют буквально тысячи человек. Гвардия подчиняется своему командиру Анрио, который получает приказы от коммуны. Кроме того, в каждой секции есть выборный мировой судья, который по должности входит в состав секционного Гражданского комитета.

Утренние дела[414] полицейских комиссаров города носят типично будничный характер. Например, в 7 утра комиссар секции Прав человека обнаружил, что доярка Маргерит Туен привезла в город из Венсена в седельных сумках своего мула не только стандартное, допустимое количество молока, яиц и масла, но и несколько отборных шматов мяса, предназначенных для частных клиентов на участке Тюильри. Полиция указывает на то, что это является нарушением декрета о максимуме. Ее заверения в том, что она ни в чем не виновата, полицейских не убеждают. В 8 утра обнаружено еще одно нарушение декрета о максимуме: незаконная погрузка товаров на острове Сен-Луи. Прочие утренние дела[415] полицейских комиссаров не менее будничны. В секции Французских гвардейцев кухарка Антуанетта Рок ходатайствует о том, чтобы ее 30-месячного ребенка взяли в больницу для подкидышей: она не справляется с воспитанием в одиночку. В секции Инвалидов произошел прискорбный случай: молодой парень, купаясь в Сене, не выплыл с глубины и утонул. В секции Бонн-Нувель, в помещении, откуда нужно было забрать селитру, возникло недоразумение с запертой дверью: ее пришлось взламывать силой. В одном из северо-западных районов города своя беда: там гниет расчлененная туша свиньи. Местные жители воруют куски мяса, полагая, что раз в нем еще не появились личинки, то его можно употреблять в пищу.

Однако, несмотря на видимость спокойствия, городские власти предупредили о высокой вероятности проведения сегодня демонстраций рабочих против максимума заработной платы, введенного Коммуной 23 июля (5 термидора). Анрио объявил тревогу по этому поводу 25 июля. Кроме того, существует опасение, что завтра протестующие могут выйти на улицы и испортить праздник в честь Бара и Виала. Несмотря на то что первоначально Анрио довольно легкомысленно отнесся к беспокойству мэра Флёрио-Леско на этот счет – и во всеуслышание заявил, что на общественных празднествах нужны разум и хорошее поведение, а не вооруженные люди, – сегодня утром Флёрио настаивает на усиленном присутствии НГ[416].

Над проблемой рабочей демонстрации приходится ломать голову еще и собственной полицейской администрации Коммуны. Конторы этой административной службы находятся в здании мэрии на острове Сите, в бывшей резиденции старшего магистрата (Premier Président) старого парижского парламента. Оно спряталось посреди клубка узких старинных улочек, соединяющих его с набережной Орфевр. В 1792 году число членов Муниципального совета, назначенных работать в полицейском управлении, составляло четыре человека, но в связи с огромным объемом работы их количество увеличилось. В настоящее время их уже 20 человек. Их первейшая задача – работа с подозреваемыми[417] (совместно с секционными революционными комитетами) и надзор за тюрьмами; сферы эти тесно взаимосвязаны. Лица, признанные подозреваемыми, могут быть заключены в одну из ста городских тюрем, которые в настоящее время скрипят по швам из-за большого количества заключенных. Три четверти из 8000 заключенных – парижане. Закон о подозреваемых от 17 сентября 1793 года определял политического подозреваемого очень широко, а формулировка, которую в октябре 1793 года дала Коммуна, – еще шире: «Лица, которые, не сделав ничего против свободы, не сделали ничего и для нее». В значительной степени определение политического подозреваемого – вопрос взгляда того, кто выносит приговор. И если последний является членом одного из секционных революционных комитетов, на которые возложена задача политического надзора, это может оказаться делом рискованным.

Увеличение числа полицейских чиновников сопровождается высокой текучестью кадров. Это объясняется как политическим соперничеством, так и доказанными обвинениями в коррупции. Весной произошла масштабная чистка, отчасти вызванная необходимостью избавиться от эбертистов, а отчасти – ростом полномочий КОС за счет урезания автономии Коммуны. Только один из 20 человек, занимающих в настоящее время свои посты, был назначен до 1794 года – а именно Этьен Мишель из секции Соединения, и даже он пережил кратковременное тюремное заключение. Почти все новички были назначены КОС, и, как правило, это лица, связанные с Робеспьером или симпатизирующие ему. Они представляют собой достаточно приличный срез парижского санкюлотства. Многие из них имеют опыт работы в торговле роскошью (здесь, среди прочих, три ювелира, два художника, два часовщика, двое портных, краснодеревщик, гравер и мастер по изготовлению зеркал), а Мишель – производитель румян, у которого работает полдюжины или более рабочих. Уровень грамотности некоторых из них невысок. Уроженец Кёльна сапожник Мартин Вихтерих[418] (так удививший обвинителей конфискацией пряжек для обуви у заключенных) – один из самых скромных и неразговорчивых. «Терпите, – сказал он однажды группе заключенных с дельфийской определенностью и на очень плохом французском, – справедливость справедлива, истина истинна, а эта длительность не может длиться бесконечно».

Полицейские чиновники – зная о новом походе Пайяна против порока и об угрозе масштабных демонстраций против максимума зарплаты – предвкушали напряженный день. Но пока ничто не выходило за рамки обыденного. Главным происшествием ночной смены[419] стал арест нескольких подозреваемых в политических преступлениях. В 3 часа ночи дежурные администраторы Фаро и Терло отправили наряд за слесарем и его женой на улице Лавандьер в секции Музея. У женщины была обнаружена монета с лицом покойного тирана (он же Людовик XVI), а также несколько ключей подозрительного вида; людей гильотинировали и за меньшее. В 4 утра те же офицеры послали эмиссара с еще одним ордером на арест по невыясненному обвинению. Часы сна – хорошее время для тихих арестов.

Сегодняшнее утро – сплошная рутина. Ночью из магазина в районе Сен-Рош похитили крупный тайник с драгоценностями[420]: часы, бриллиантовые браслеты, золотые цепочки, ожерелья и т. д., а также 30–40 красных колпаков. (Вор, видимо, патриот.) Подозреваемых нужно допросить, но лучше не давать им возможности «вариться в собственном соку», прежде чем приступать к допросу. Предстоит разобраться с теми, кого только что посадили, и с теми, кто подлежит переводу в другую тюрьму, провести инспекцию мест заключения. Выяснилось, что Александр Верне[421], которого сегодня рано утром НГ секции Арсенала обнаружила спящим у своего караульного помещения на улице Бирага, не только напился и нарушил порядок, но еще и прогулял дежурство в своей родной секции Ломбардцев. Его направят в тюрьму Ла Форс, и 9 термидора он запомнит надолго.

Администратор Терло заблаговременно посетил тюрьму Аббатства, чтобы проверить состояние канализации. Эта мера обеспечения городской гигиены, привычная для других тюрем, была воспринята многими заключенными как прелюдия к очередному витку сентябрьских убийств. Канализация станет могилой для заключенных: мельница слухов работает на полную мощность. В тюрьме монастыря английских бенедиктинцев Мерсье дрожит от страха. Однако ничто пока не указывает на то, что эти слухи имеют под собой какую-либо почву.

9:45

МАРШРУТ ЖИО: УЛИЦА ОТФЁЙ (СЕКЦИЯ МАРАТА), ПАНТЕОН (СЕКЦИЯ ПАНТЕОНА), ТЮРЬМА ТАМПЛЬ (СЕКЦИЯ ТАМПЛЯ)

Кристоф-Филипп Жио может похвастаться очень красивыми усами[422]. Такие носят старые солдаты, и они отлично смотрятся на ветеране, вступившем в армию в 1759 году и воевавшем в Семилетней войне. Кроме того, эти широкие, расходящиеся по лицу, соединяющиеся с густыми бакенбардами и оставляющие голым только подбородок усы близки к тому стилю, который предпочитают убежденные санкюлоты. В последнее время возникли подозрения, что аристократы носят такие усы, чтобы скрывать свои политические взгляды. Но Жио ни за кого себя не выдает, он – самый что ни на есть подлинный. За доблесть, проявленную 14 июля 1789 года, его официально признали «Победителем Бастилии» (Vainqueur de la Bastille), и с тех пор он принимал активное участие во всех крупных парижских передрягах. 5–6 октября 1789 года, 10 августа 1792 года, 31 мая 1793 года и 2 июня 1793 года он находился в самой гуще событий – помогая обеспечить успех. Наградой ему стало представление – по запросу его секции (Марата) – к званию адъютанта первого легиона Национальной гвардии.

Национальная гвардия[423] – один из важнейших институтов, возникших в результате революции 1789 года. С первых дней революции командующий парижской Национальной гвардией (эту должность первоначально занимал Лафайет, а в настоящее время – Франсуа Анрио) занимал в политических дискуссиях центральное место. Орган, которым он руководит, пронизан духом демократизма и патриотизма. Его история – отражение истории самой революции, и в то же время он и сам внес в эту историю значительный вклад. Возникнув как ополчение буржуазии, во время летнего кризиса 1789 года одновременно защищавшее город от роялистской угрозы и обеспечивавшее поддержание правопорядка, Национальная гвардия радикализировалась по мере радикализации революции. Летом 1792 года, когда до свержения монархии оставалось совсем недолго, казалось, что вопрос стоит о выживании революции. Одновременно с призывами к введению всеобщего мужского избирательного права было принято решение открыть ряды НГ для всех взрослых мужчин (а не только для тех, кто соответствовал требованиям имущественного ценза). События 31 мая и 2 июня 1793 года часто называют победами парижан, но в большей степени они были триумфом НГ: окружив для острастки Конвент, она вынудила депутатов согласиться на изгнание жирондистов. Право на восстание, закрепленное в Конституции 1793 года, превратилось в одно из неотъемлемых прав человека. Теперь у всех граждан есть не только право, но и оружие.

С конца 1792 года Национальная гвардия черпает силы во взрослом населении 600-тысячного города: это 150–160 тысяч мужчин. От службы освобождаются подростки, а также лица старше 60 лет. Так, регулярно оплачивает замену, когда наступает его черед, 70-летний Флорибан[424], буржуа-рантье из секции Муция Сцеволы, помешанный на метеорологии и гильотинировании. Кроме того, от несения службы освобождаются государственные чиновники и члены секционных комитетов, а также те, кто воюет на фронте. За вычетом этих категорий получается, что численность вооруженных сил составляет 116 тысяч человек – четверо из каждых пяти мужчин-парижан. Они расписаны по почти 1000 рот, каждая из которых насчитывает около 120 человек.

Структура гвардии повторяет административную структуру города, разделенную на секции. Роты объединены в 48 батальонов. (Для повышения управляемости войск существует иерархическая структура[425], объединяющая роты в шесть легионов, каждый из которых возглавляется начальником легиона и разделен на восемь секций. Например, первый легион, адъютантом которого является Жио, включает в себя предместье Сен-Марсель (секции Обсерватории, Санкюлотов, Шалье, Финистер), далее вдоль Левого берега до Нового моста (Шалье, Марата), а также островные секции Братства (Сен-Луи) и Сите (где находится Нотр-Дам).

Кроме того, в каждом отделении имеется одна артиллерийская рота численностью до 120 человек с двумя орудиями. У артиллеристов своя структура подчинения. Их возглавляет адъютант-майор артиллерии, в настоящее время – гр. Фонтен. Сами артиллеристы культивируют представление о том, что они – самая боеспособная элита санкюлотов. Отчасти это связано с тем, что ранее они были участниками парижской armée révolutionnaire и, в частности, сыграли важную роль в захвате мятежного Лиона во время «федералистского мятежа». Один из помощников Фонтена, инструктор (Instituteur) Косм Пионнье[426] из секции Гравилье, по некоторым данным, участвовал в расстрелах лионских повстанцев из пушек.

В своих секциях командиры батальонов наделены тем же статусом, что и председатели Гражданского и Революционного комитетов. Явка на выборах в НГ обычно даже выше, чем на выборах в гражданские органы. Размывание принципа выборности[427] секционных должностей при Революционном правительстве в меньшей степени затрагивает должности НГ. Секция Жио очень политизирована, что позволяет допустить, что он снискал особое уважение. Он живет на улице Отфёй[428] и сегодня в 8 часов утра, оставив дома жену и детей, пешком отправился в штаб первого легиона, расположенный неподалеку от Пантеона. Там он проверил ежедневные отчеты каждой из секций, находящихся в ведении его легиона, и подписал их, подтвердив, что все в порядке. Возможно, дождь, начавшийся вскоре после 9 часов, заставил его отложить отъезд, но теперь, когда время приближается к 10 часам, он направляется в общегородской штаб НГ, расположенный позади Ратуши на Правом берегу. Здесь он, согласно своему расписанию, должен получить приказы на день.

Командир Жио, начальник первого легиона Фоконье, уже находится в штабе, где проводит совещание с другими начальниками легионов. Увидев Жио, он сообщает ему, что перед ним на день поставлено три задачи. Во-первых, утром он должен по жребию отобрать в своем легионе 300 гвардейцев, которые на следующий день будут находиться на площади Пантеона и обеспечивать порядок во время празднеств Бара и Виала. (Значит, Анрио наконец услышал доводы Флёрио-Леско на эту тему и уступил ему.) Во-вторых, он проведет учения и репетиции с юным контингентом секционных рот НГ в рамках подготовки к этому празднику. Парад будет проведен на открытом пространстве перед прежним собором Нотр-Дам (ныне Храмом Верховного существа). В-третьих, Фоконье поручает Жио совершить сегодня поездку в тюрьму Тампль; ему придется совместить ее с парадом. Жио отправляется в Тампль, расположенный на северо-восточной окраине Марэ.

Тюрьма Тампль – зловещая готическая громада, которая в Средние века служила штаб-квартирой ордена тамплиеров, а затем была переоборудована под цели более светского характера. В 1789 году это был отчасти жилой комплекс для аристократии, отчасти производственная зона (на тамошних ремесленников не распространялись ограничения гильдий), отчасти – долговая тюрьма. Однако свое место в революционной мифологии она заняла потому, что именно в этой тюрьме содержался Людовик XVI вместе с семьей после его низложения в 1792 году. С тех пор гильотина способствовала неуклонному сокращению семейства Бурбонов: Людовик XVI был казнен в январе 1793 года, королева Мария-Антуанетта – в октябре 1793 года, а сестра Людовика, праведная мадам Елизавета, – в мае 1794 года. На сегодняшний день в живых остались только юный претендент на престол, девятилетний Луи-Шарль[429], и его старшая сестра, 15-летняя Мария-Тереза.

Оба ребенка влачат жизнь в тюремных стенах в меланхоличном одиночестве. Принцесса, предоставленная самой себе, встает с постели около полудня, а бывший дофин подвергается политическому перевоспитанию, которое, можно предположить, причиняет ребенку сильную боль и приводит его в замешательство – притом что он и так настрадался без меры. В июле 1793 года, через несколько месяцев после казни отца, его отобрали у матери и сестры и передали на попечение Антуану Симону[430], сапожнику-самоучке из секции Марата. Коммуна поручила Симону создать ребенку такие условия жизни, чтобы он утратил ощущение своего особенного статуса и забыл о связанных с ним привилегиях. Однако надзирателю и его жене уже за пятьдесят, своих детей у них нет, и, похоже, они не представляют себе, что такое нормальное воспитание, тем более в республиканском духе. Возможно, перед ним поставили такую задачу потому, что он занимался лечением грыжи, а Луи-Шарлю и в самом деле нужно было носить грыжевой бандаж. Тот факт, что в октябре 1793 года мальчик дал Революционному трибуналу показания о том, что мать будто бы принуждала его к кровосмесительной связи, свидетельствует о том, что он полностью утратил какие-либо ориентиры. Видимо, именно этот эпизод подтолкнул его к состоянию мутизма, лишь усугубляющему изоляцию. Не облегчает положения и то, что контракт с Симоном закончился: в начале 1794 года тот решил сосредоточиться на своих обязанностях перед секцией Марата в Генеральном совете Коммуны. С тех пор единственные компаньоны Луи-Шарля – его грубые охранники.

Коммуна и Конвент, похоже, отказались от цели сделать из мальчика-притворщика маленького санкюлота. Но они понимают, что мальчик и его сестра могут стать разменной монетой в любых будущих дипломатических соглашениях. Также они осознают, что, если ему удастся сбежать, он сделается мощным символом контрреволюции. Один из лозунгов вандейских повстанцев на западе Франции – «Да здравствует Людовик XVII!». Поэтому меры по его охране продуманы до мелочей. За режимом тюрьмы следит ее комендант, бывший гравер Франсуа Ле Льевр[431]. Его брат Жак-Матюрен, тоже бывший гравер, сейчас входит в Генеральный совет Коммуны от секции Ломбардцев. Оба они сохранили радикальные взгляды, проявившиеся еще в 1793 году, когда они выступали за погромы торговцев, не имеющих документов от революционных властей, и учили женщин грабить бакалейные лавки. (Возможно, это небылица.)

Каждый день посменно дежурят, присматривая за заключенными, три члена Генерального совета Коммуны[432], являющиеся одновременно членами полицейской администрации. Такая схема не пользуется популярностью. Например, бакалейщик Луи-Пьер Тессье, представляющий секцию Инвалидов, весь день 25 июля хлопотал по делам своей секции, а на следующий день занимался разными вопросами в расположенном на ее территории военном госпитале Гро-Кайю. 26 июля, однако, в 7 утра ему сообщили, что этой ночью он должен будет дежурить еще и в Тампле. Уйдя с работы вечером, он заехал к себе домой за ночным колпаком и экземпляром сегодняшнего Moniteur, попрощался с семьей и поехал через весь город; в Тампль он прибыл около 21:00. В полдень, когда Жио проверяет работу заведения, он все еще там. Один из двух других полицейских смены – Жозеф Сулье, бедный портной из секции Французской гвардии, который, как утверждают, неграмотен и очутился в Коммуне и полицейском управлении лишь пару месяцев назад по настоянию национального агента Пайяна.

Заступая на пост, чиновники первым делом идут смотреть на бывшего дофина и его сестру, чтобы самолично убедиться в их присутствии. Также они проверяют насчитывающий более 200 человек отряд НГ, которому поручено охранять тюрьму ночью. Тампль – один из наиболее важных нервных узлов города, наряду с Конвентом, Домом Коммуны, Казначейством и Арсеналом, – и здесь требуется ежедневное дежурство НГ[433]. Эти дополнительные обязанности, как правило, распределяются по жребию в дополнение к обычной службе, которую несут гвардейцы.

Именно командующий НГ Парижа Франсуа Анрио[434] отвечает за эти ключевые сферы городской и национальной безопасности. Наряду с мэром Парижа Флёрио-Леско (его непосредственным начальником) и национальным агентом Пайяном он – одна из трех наиболее значимых фигур в жизни города. В отличие от них он может похвастаться тем, что был избран, а не назначен КОС. В ходе ожесточенной борьбы в июле 1793 года он одержал победу над поддержанным большинством умеренных Николя Раффе из секции Горы.

Несмотря на наличие такого рода демократического мандата, мнения парижан разделились. Молниеносный взлет Анрио в 1793 году, казалось бы, утверждает его в качестве человека из народа – и действительно, он ловко умеет переходить на легко усваиваемый толпой язык, когда это необходимо. Сын крестьянина и служанки из Нантера, что на окраине Парижа, он служил мелким таможенным чиновником у въезда в город до 1789 года, когда, по слухам, играл не последнюю роль в частых на тот момент нападениях на таможенные посты, – после чего на короткое время оказался в тюрьме. Впоследствии он поселился в юго-восточной части города – в секции Санкюлотов, расположенной в предместье Сен-Марсель, одном из самых бедных и в то же время самых густонаселенных районов города; здесь он обзавелся репутацией и политической поддержкой в качестве радикала, а затем его избрали командиром батальона НГ своей секции. Организаторы journées 31 мая и 2 июня 1793 года предложили ему возглавить Национальную гвардию всего города, и впоследствии он выиграл выборы на эту должность.

К его чести, Анрио сыграл ключевую роль в поддержании порядка в последний неспокойный год. Его хорошо знают на парижских улицах: он посещает секции, проверяет гауптвахты (особенно тщательно он следит за тем, чтобы со стен стирали граффити, покушающиеся на благопристойность) и т. д. Его радостные ежедневные бюллетени[435], которые публикуют самые разные газеты, рассчитаны на более радикально настроенную часть рабочего населения. «В свободной стране, – наставляет он своих сторонников, – закон и порядок должны поддерживаться не пиками и штыками, а посредством разума и философии». Апелляции к лучшей натуре санкюлота порой, однако, доходят до нелепости и почти уже комичного уровня сентиментальности: «Братья по оружию, давайте всегда будем возвышенны и бдительны!» или «Нам, республиканцам, нужна только хижина, а вместо богатства – хорошая мораль, добродетель и любовь к родине». А еще у него неисправимо руссоистские взгляды на женщин: вместо того чтобы толкаться в очередях, им бы лучше сидеть дома, «готовить суп и штопать носки».

У Анрио есть как враги, так и поклонники. Умеренные удивляются, как в марте 1794 года ему удалось избежать обвинения в сотрудничестве с радикальными эбертистами, с которыми он всегда поддерживал тесные связи. (Свою роль здесь могла сыграть поддержка со стороны Робеспьера.) Когда его возвели в чин дивизионного генерала, это вызвало насмешки: этот приземистый, коренастый, с курносым носом человек не был настоящим солдатом и не участвовал ни в одной кампании. Но ему по душе пестрые мундиры[436], резвые лошади, на которых можно скакать по внешним бульварам, наплевав на жизнь и здоровье пешеходов, и он распускает хвост в компании беспутных адъютантов. Надо полагать, как раз для них и их любовниц он арендовал ложу в «Опера-Комик» стоимостью 2000 ливров в год (зарплата подсобного рабочего тем временем составляла несколько ливров в день).

Анрио любит щеголять своей влиятельностью. Командование Национальной гвардией подразумевает руководство 31-й дивизией, и это дает ему право командовать всеми вооруженными силами в городе, включая жандармерию, состоящую из разбросанных по Парижу конных и пеших подразделений численностью около 2 тысяч человек. Анрио считает начальника 29-го батальона жандармерии Жана Эмара[437] нелояльным; воспользовавшись ошибкой последнего в бухгалтерии, он на короткое время заключил его под стражу. Эмар вышел на свободу только 21 июля. Послужило ли это уроком для Эмара? Или его кровь все еще кипит? Возможно, мы узнаем об этом сегодня: вчера вечером Эмара вызвали в КОС, чтобы убедиться в том, что завтра, когда члены комитета планируют отстранить Анрио от командования, он их поддержит.

Похоже, что высокое положение вскружило Анрио голову. До него дошли сведения, что один из отделов (он пытается выяснить, какой именно) направил в КОС донос на его поведение. 21 июля один старый знакомый[438] написал ему письмо, в котором по-дружески, но твердо предупредил о том, к чему могут привести его действия:

Общественное мнение начинает подвергать тебя суровой оценке. Людям не нравятся твои адъютанты с их эполетами. Их наглость, твоя манера разговаривать с людьми и вести себя, когда вы компанией выходите на улицу, не по нраву даже тем сотрудникам КОС, которые, казалось бы, должны тебя защищать. Твое время подходит к концу, и ты должен спасать свою шкуру, если сможешь.

Гражданки-прачки[439] его родного Фобура более прямолинейны:

Ты чертов прихвостень Робеспьера. У тебя хватает наглости говорить нам, чтобы мы были хорошими республиканцами и привыкали обходиться без еды и белья – которое ты и эти чертовы депутаты носите, вы, у которых всего вдоволь и которые называют себя республиканцами и санкюлотами. Если будете донимать нас своими приказами, то катитесь на виселицу вместе со всеми своими Робеспьерами и их чертовой бандой, из-за которых наши дети гибнут и умирают от голода…

Рисунок 4. Петиция прачек Сен-Марселя к командиру Национальной гвардии Франсуа Анрио, без даты (AFII 47 pl. 368, pi. 37)

Однако даже если популярность Анрио и идет на спад, то уважение к возглавляемому им учреждению сохраняется. В целом парижане гордятся своей причастностью к силе, которая за такой короткий срок добилась таких достижений. Есть, правда, недовольство по поводу дежурств, на которые обычно приходится тратить один-два дня в месяц, не считая особых случаев, как, например, праздник Бара и Виала. «Караульную службу несут все, – отмечает Мерсье, – глупые и мудрые, глухие и чуткие»[440]. Да, действительно, в каждом батальоне есть небольшое число штатных подменщиков. Но даже и так парижская НГ остается одним из самых демократичных институтов Республики.

Жизнеспособность и демократический дух парижской НГ контрастируют с нынешним состоянием многих других муниципальных и секционных институтов. За последние месяцы КОС всерьез взялся за то, чтобы движение санкюлотов утратило значительную часть своей энергии и самостоятельности. Правительство, несомненно, оценило ту поддержку, которую секции оказали в момент перехода к Революционному правительству в 1793 году; но оно не хочет, чтобы секции вели себя, по выражению Колло д’Эрбуа, как «маленькая республика каждой секции»[441]. Политические клубы умерли или находятся под надзором Якобинского клуба. Секционные комитеты в результате чисток подверглись политической фильтрации, и многие из них погрязли во фракционности. Всеобщие собрания лишились былой значимости: собирать их разрешено только два раза в неделю, на них все реже проводятся выборы, так как повсеместной стала практика назначения через КОС, и, похоже, зачастую в них верховодят небольшие группы местных активистов, причем некоторые из них под красными колпаками и идеологическими заявлениями скрывают свои личные интересы и внимательно следят за тем, не скажет ли кто-нибудь что-то такое, что выбивается из общего фона. Коммуна оказалась фактически уничтожена как независимая сила и поставлена под жесткий контроль комитетов правительства.

Очевидно, что состоящее из санкюлотов ядро народного движения страдает от действий Революционного правительства, старающегося ограничить его возможности. Однако с общественным мнением города так просто не расправиться. Разговоры в очередях, барах, публичных местах продолжаются – и полицейские шпионы фиксируют их. Более того, несмотря на цензурный надзор, и в прессе, и в театре вспыхивают дерзкие искры живой жизни. И то, что на гауптвахтах НГ, в близлежащих барах и на плацу по-прежнему ведутся свободные разговоры и споры, – это очень важно. Причем компании собираются, как правило, по территориальному принципу, а значит, воспроизводят соседские дружеские и приятельские отношения[442]: это укрепляет солидарность. Закон о подозреваемых работает против открытой критики власти. Однако у платных шпионов нет доступа в гауптвахты НГ. Нет его и у секционных активистов, и у государственных чиновников, имеющих право на освобождение от караульной службы. Национальная гвардия в значительной степени сохранила свою роль площадки для дискуссий и дебатов в городе, который все больше страдает от дисциплинарного и контролирующего притеснения центрального правительства.

10:00

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

Общественный обвинитель Революционного трибунала Антуан-Кантен Фукье-Тенвиль[443] ожидал 9 термидора с нетерпением. Не в связи с некими официальными делами, которыми ему предстоит заниматься в этот день, а просто из-за даты. По новому революционному календарю 9-е число месяца (как и 19-е и 29-е) предшествует декадному празднику. Это означает, что сегодня вечером не будет никаких дел, связанных с подготовкой к завтрашнему дню. Правительственные комитеты будут заняты празднествами в честь Бара и Виала. Завтра Фукье будет свободен. Сегодня он сможет расслабиться. Он и собирается расслабиться. Три дня назад, празднуя повышение своего коллеги, Фукье познакомился с гр. Вернем[444], который живет на острове Сен-Луи (теперь он входит в секцию Братства). Вернь пригласил его сегодня на ужин к себе домой вместе с несколькими соседями, среди которых были коллеги Фукье – заместитель председателя Трибунала Пьер-Андре Коффиналь и присяжный заседатель (а также башмачник) Шарль-Юан Дебуассо. Коффиналь и Фукье уже поплатились за ту недобрую славу, которая идет о них в Париже: около месяца назад, гуляя поздно вечером в Пале-Рояль, они подверглись вопиющему нападению со стороны патруля НГ[445], который сделал вид, будто не узнал их. В караульном помещении один из солдат схватил Фукье за горло и принялся сильно трясти его, а в это время другие караульные смеялись над его страданиями. Таким образом, провести вечер за ужином в частной резиденции Верня будет, пожалуй, безопаснее. Встреча запланирована после полудня; Фукье может быть уверен, что к этому времени ответственно выполнит свой долг, отправив на гильотину несколько повозок с теми, кто сейчас дрожит на скамье подсудимых. Сейчас он с боем часов готовится войти в главный зал суда[446] Дворца правосудия на острове Сите.

Если Фукье предвкушает отдых после сегодняшних дел, то у председателя Трибунала Рене-Франсуа Дюма на уме кое-что другое. Вчера вечером в Якобинском клубе он громче всех поддерживал Робеспьера, осыпая обидными колкостями и угрозами его врагов, Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа, когда те, униженные и разгневанные[447], выходили из клуба. Дюма надеется, что сегодня утром в Конвенте Робеспьер предпримет атаку против этих и других врагов народа. Чистка правительственных комитетов и Конвента обеспечит Трибунал множеством новых жертв, и уж там за Дюма дело не станет.

Дюма всерьез рассчитывает на то, что сегодня Робеспьер проявит решительность, и для этого есть еще одна причина: магистрат опасается, что под угрозой может оказаться его собственная жизнь. Жестокая и садистская манера вести суд и выносить приговоры снискала ему, как и Фукье, дурную славу в Париже[448]. Он не может рассчитывать на безопасность на улице, если кто-то захочет причинить ему вред или отомстить за приговор, вынесенный другу или члену семьи. На столе в Трибунале у него лежат два заряженных пистолета. Дома, на улице Сены (секция Единства), он сначала оценивает посетителей через глазок – не замышляют ли те что-либо недоброе.

Кроме того, до Дюма дошли слухи, будто несколько дней назад политические противники из его родного департамента Юра[449] дали против него показания в КОБ. По их версии, Дюма потворствовал эмиграции своего брата. Братья погрязли в коррупции еще до революции. И Дюма в Трибунале брал взятки у обвиняемых в обмен на свободу. В Якобинском клубе Дюма ведет борьбу с врагами, внедрившимися в бюрократический аппарат КОБ. Но он серьезно рискует оказаться разоблаченным как подозреваемый в контрреволюционной деятельности. Он не уверен, что его отношения с Робеспьером дают ему политический иммунитет. Все висит на волоске, время поджимает. Если Робеспьер найдет в себе силы действовать против врагов Дюма в КОБ решительно, для него лично это будет настоящей благодатью.

Что до Фукье, то он не мог не радоваться всем этим рассказам о злоупотреблениях Дюма – ведь никакой любви между ними не было[450]. Они очень непохожи друг на друга даже чисто внешне. Огненно-рыжий, румяный Дюма разительно отличается от Фукье с его темными волосами, бледной кожей и бегающими глазками. Несколько месяцев назад Фукье пришлось отбиваться от Дюма, пытавшегося сместить его с поста прокурора, и его раздражает то, как нахально его соперник общается с Робеспьером[451], вероятно чересчур восприимчивым к его завистливым нашептываниям. Однако у Дюма и Фукье больше общего, чем сами они могут признать. Оба – властные, неуступчивые люди[452], привыкшие добиваться своего и не желающие мириться с неэффективностью и нерасторопностью подчиненных им чиновников. Фукье хвастается, что отправил одного из своих клерков на гильотину только pour encourager les autres – чтобы подбодрить остальных. Дюма криком затыкает глотки всем в зале суда и относится к другим судьям с презрением.

По иронии судьбы, кабинет Дюма[453] во Дворце правосудия выходит окнами на квартиру семейства Фукье. Чаще всего, когда поздно вечером Дюма после работы направляется домой, Фукье, вместо того чтобы возвращаться в квартиру к жене и детям, укладывается на матрас в своем кабинете – лишь бы не наткнуться на Дюма. Он часто обедает в «Кафе де Сюбзистанс»[454] – буфете, расположенном на территории судебного комплекса, где можно встретиться и пообщаться с коллегами по Трибуналу, а также посетовать на свои беды работникам бара. Здесь же он завтракает рано утром. К тому моменту, когда председатель Дюма только готовится войти в зал заседаний, чтобы приступить к делам, Фукье уже в полной боевой готовности.

Трибунал одновременно проводит два заседания; оба начинаются в 10:00. Для обоих Фукье составил обвинительное заключение. Его и Дюма заместители готовятся к началу заседания в зале Равенства, расположенном в бывшем уголовном суде Парижского парламента. Дюма и Фукье – в зале Свободы, расположенном в старом Grand Chambre – церемониальном здании бывшего Парламента. Теперь оно изменилось до неузнаваемости: вместо старинной символики и регалий повсюду плакаты с Декларацией прав человека 1793 года и гипсовые бюсты мучеников свободы: Марата, Лепелетье и Брута.

Входит Дюма. За ним следуют трое подчиненных ему судей – гр. Мэр, Дельеж и Феликс. Поверх черных судейских мантий они носят трехцветные кокарды и пояса, а их головные уборы венчают огромные черные плюмажи. Мэр и Дельеж обладают достаточным опытом, а вот Феликс – новичок[455]: хотя он и был назначен судьей Законом 22 прериаля, в Париж он вернулся лишь три дня назад, а до этого вершил республиканское правосудие над вандейскими повстанцами в Анжере, где, по слухам, приказал казнить тысячи людей. На новом месте он должен чувствовать себя в своей тарелке.

Судьи смотрят на зал сверху вниз – с трибуны в торце помещения. Внизу под ними в одиночестве восседает Фукье, обращенный лицом к скамьям, где сидят судебные секретари. До принятия Закона 22 прериаля эти ряды занимали еще и «неофициальные защитники» – частные лица, добровольно взявшие на себя предписанную законом роль адвоката. В настоящее время эти должности упразднены в соответствии с положениями законодательства, призванного способствовать вынесению обвинительных приговоров. Справа от судей – подсудимые, только что извлеченные из грязных камер Консьержери: они безропотно сидят на скамьях, которые существенно удлинили и укрепили, чтобы справиться с растущим числом обвиняемых на каждом заседании. Напротив них скамьи, где располагаются девятеро присяжных, отобранных из 60 кандидатов в присяжные заседатели, назначаемых КОС. Если судьи Трибунала имеют юридическое образование, а также опыт председательствования в нижестоящих судах, то единственное, что требуется от присяжных, – быть честными патриотами[456]. Сегодня среди них два плотника и два сапожника. У всех есть опыт участия в местной политической жизни и надежные основания числиться патриотами.

Хотя, согласно закону, Фукье обязан следить за отбором присяжных посредством жеребьевки, в случае громких и политизированных процессов он лично отбирает «надежных» заседателей[457], на которых можно рассчитывать при любом исходе дела. Многие из них связаны с Робеспьером: Морис Дюпле, например, дает ему кров, а присяжные Николя, Дидье, Реноден и судья Гарнье-Делоне входят в число его телохранителей. Они славятся тем, что способны заткнуть глотку и застращать обвинением в принадлежности к аристократии любого присяжного, способного взглянуть на дело с точки зрения подсудимого. Сегодня таких мер предосторожности не потребовалось, и, возможно, жребий и в самом деле бросался, так как подбор присяжных заседателей случаен и совершенно ничем не примечателен. Следует ожидать, что заседание будет рутинным.

В задней части зала, отгороженной перилами высотой по грудь, стоит публика, наблюдающая за тем, как развернется судебная драма. Надо сказать, что энтузиазма в зале гораздо меньше, чем в былые времена. Прежде возбужденные толпы толкались здесь круглый день, а уж на оглашение приговора и вовсе собиралось огромное количество людей. Настоящий театр, даже еще интереснее. Но теперь на поздних стадиях судебного процесса обвиняемые даже не присутствуют в зале, из-за чего почти весь драматизм улетучивается. Сохраняющееся напряжение связано не столько с самим процессом, сколько с уверенностью в том, что почти все обвиняемые взойдут на эшафот. Трибунал уже несколько месяцев является «трибуналом крови»[458] – машиной, предназначенной для вынесения смертных приговоров.

Закон от 22 прериаля (10 июня 1794 года), проведенный через встревоженный и напуганный Конвент Робеспьером и Кутоном, ускорил процедуру работы Трибунала, устранив излишний, по мнению авторов, формализм в его деятельности и обеспечив КОС более жесткий контроль над Трибуналом. «Время, необходимое для того, чтобы покарать врага народа, – заявил Кутон, – не должно превышать время, необходимое для его выявления». К числу нововведений, наиболее сильно изменивших атмосферу в зале суда, относятся лишение обвиняемых права на государственного защитника, отмена требования о вызове свидетелей и устных показаний в условиях, когда вина доказывается моральным убеждением присяжных (а не вещественными доказательствами), а также положение о том, что Трибунал может выносить только два приговора: свобода или смерть.

Закон 22 прериаля[459] позволил быстрее и проще выявлять и осуждать «врагов народа», однако число лиц, предстающих перед Трибуналом, выросло и по другим причинам. Этот закон – часть общего процесса централизации революционного правосудия в столице[460]: с апреля все контрреволюционные преступления, совершенные во Франции, должны рассматриваться в Париже. Теперь в Париж со всей страны прибывают караваны повозок с преступниками, что усугубляет ситуацию со столичными тюрьмами, и без того серьезно переполненными. Помимо этого, созданные весной, но до сих пор не заработавшие в полную силу народные комиссии получили задание фильтровать находящихся в тюрьмах подозреваемых и направлять в Трибунал только тех, кто представляется бесспорно виновным. Наконец, с начала июня Комиссии по делам гражданской администрации, трибуналов и тюрем разрешено отсылать подозреваемых непосредственно в Трибунал. Это было сделано по просьбе друга и обожателя Робеспьера, главы комиссии Мартиаля Эрмана[461], и с явного разрешения Робеспьера.

После того как Робеспьер провел в жизнь меры, наделившие Эрмана новыми полномочиями, количество заключенных, направляемых в Трибунал, пошло вверх. Эрман и его не менее ретивый заместитель Эмманюэль-Жозеф Ланн сознательно действуют в соответствии с положениями введенного Сен-Жюстом Закона 23 вантоза, предусматривавшего смертную казнь для заключенных, бежавших или пытавшихся скрыться от правосудия. Попыткой побега[462], похоже, считается составление плана (или даже мысль о нем). Одному богу известно, сколько в парижских тюрьмах лиц, настроенных по отношению к Революционному правительству неприязненно. Настоящие планы побега тоже существуют – и не далее как вчера вечером двоим заключенным удалось бежать из Люксембургской тюрьмы. Но Эрман и Ланн используют существующее законодательство против каждого, кто просто намеревается выйти на свободу, тем самым провоцируя доносы на заключенных изнутри тюремной сети – в промышленных масштабах[463]; свидетельство тому – растущее в геометрической прогрессии число казней.

В зале суда начинается судебное заседание: председатель Дюма зачитывает список обвиняемых, чтобы убедиться, что все на месте. На одно имя из списка никто не отзывается. Дюма быстро переходит к инструктажу присяжных, которые, подняв правую руку, приносят торжественную клятву исполнять свой долг. После этого он спрашивает у каждого из обвиняемых их имена, возраст, профессию, материальное положение до и после 1789 года. Затем встает прокурор Фукье и зачитывает обвинительное заключение. Информацию об обвиняемых он получил из разных источников: КОБ, Эрман, народные комиссии, судебные и полицейские органы всей Франции. Фукье – сторонник четкого исполнения судебного процесса и гордится своими произведениями. Однако он с горечью сетует на отсутствие полезной документации, особенно из народных комиссий. Бюрократические промахи – не редкость. Характерно, что человека, которого сегодня сочли отсутствующим[464], на самом деле судили и казнили несколько недель назад. Количество подсудимых растет быстрее, чем способность Фукье и его секретарей уследить за ними, и ключевые документы часто теряются в бумажных завалах. Некоторые обвиняемые знакомятся с обвинительным заключением только в тюрьме вечером накануне суда, а то и утром. Это оскорбляет профессиональные чувства Фукье: ему приходится составлять обвинительные заключения, не имея ни малейшего представления о тех преступлениях, совершение которых вменяется обвиняемому. Горы писем и прошений лежат на его столе без ответа. Но главная проблема с ролью прокурора – это хроническая нехватка документации[465], необходимой для выполнения поставленной задачи. Написанные для сегодняшнего заседания обвинительные заключения Фукье против 47 предполагаемых врагов народа представляют собой стандартную юридическую формулировку контрреволюционных преступлений во всей ее путаной расплывчатости. Они участвовали в заговоре против республики: подписывали губительные для свободы постановления, способствующие подъему «федерализма», участвовали в роялистских заговорах против народного блага, препятствовали снабжению населения продовольствием, вели переписку и разведку с внешними и внутренними врагами, эмигрировали, высказывали контрреволюционные мнения и т. д. и т. п. в этом духе. Спустя 40–45 минут, когда обвинительное заключение наконец оглашается, Фукье садится, и председатель Дюма начинает задавать вопросы сначала пяти свидетелям, дающим показания сразу по нескольким людям на скамье подсудимых, а затем – обвиняемым. Дюма на дух не переносит дураков. Да он и вообще никого не переносит, и сегодня у него есть дополнительные причины[466] личного характера, чтобы не ходить вокруг да около. Его формулировки на допросе всегда отточены и пугают обвиняемых. На тех, кто осмеливается оправдываться, он кричит с такой яростью, что даже Фукье – и тот порой вздрагивает[467].

Суд в нынешнем Революционном трибунале имеет мало общего с установлением истины. Он носит скорее ритуальный, чем имеющий отношение к выявлению истины характер. Присяжные имеют право задавать вопросы подсудимым, но делают это редко, поскольку склонны считать, что заключенные просто не оказались бы в суде, если бы их вина не была уже установлена нижестоящими инстанциями и трибуналами[468]. Дополнительным основанием для презумпции виновности является аристократическое происхождение или служба в церкви. Присяжные не испытывают особых сомнений относительно существующей практики fournée («партия» в том же значении, что и партия хлеба при выпечке), в рамках которой в одну группу объединяются люди из разных слоев общества, обвиняемые в самых различных преступлениях. Некоторые присяжные заседатели во время процесса выглядят рассеянными, не проявляя интереса к происходящему. Художники Жан-Луи Приёр и Клод-Луи Шатле, например, безучастно зарисовывают обвиняемых, сидящих напротив них в зале суда. При этом присяжные считают себя душой и сердцем всей судебной конструкции: то обстоятельство, что они являются, по словам присяжного Франсуа Треншара, «добрыми санкюлотами, чистыми людьми, людьми природы»[469], служит лучшей гарантией легитимности революционного правосудия. При рассмотрении контрреволюционных преступлений патриотизм ценится выше юридических формальностей.

После нескольких обязательных реплик Дюма должен возобновить допрос, по результатам которого должны принять решение присяжные. Затем они удаляются, чтобы обдумать свой вердикт. До появления Закона 22 прериаля судебные процессы были настолько сложными, что в 15:00 делался перерыв на еду, а возобновлялся суд только в 18:00. Несмотря на рост числа подсудимых, дела «партий», как правило, рассматривают гораздо быстрее, чем раньше. Тот факт, что Фукье уже договорился с палачами о том, чтобы после полудня во двор Консьержери подали шесть повозок для осужденных, свидетельствует о некоторой уверенности в результате. Вскоре после этого Фукье надеется отправиться на планируемый ужин, а Дюма сможет присоединиться к происходящему в Национальном конвенте: там он, скрестив пальцы, устремит свой взор (и свои надежды) на Робеспьера.

10:00

МАРШРУТ ТИБОДО: ОТ УЛИЦЫ ОТФЁЙ (СЕКЦИЯ МАРАТА) ДО ДВОРЦА ТЮИЛЬРИ

Через несколько часов после того, как отбыл на работу его сосед, адъютант первого легиона НГ Кристоф-Филипп Жио, из своей съемной комнаты, расположенной на улице Отфёй в секции Марата, выходит депутат от департамента Вьенна Антуан Тибодо[470]. Он направляется на сегодняшнюю сессию в зал Конвента, в Национальном дворце (бывшем дворце Тюильри), по ту сторону Сены. Идти 25–30 минут.

Вчера вечером, выслушав длинную тираду Робеспьера, Тибодо вышел из зала Конвента, ощущая подавленность и тревогу из-за тех политических невзгод, что переживает революция. Ночь была долгой и тяжелой. Он думает о том, что принесет сегодняшний день. Обычно он сидит на скамьях монтаньяров и участвует в работе Комитета по образованию, однако он всегда дорожил своей независимостью и теперь чувствует себя лишним в той фракционной борьбе, в которую вовлечены его коллеги-депутаты. Вероятно, он не знает о бурном заседании Якобинского клуба, состоявшемся накануне вечером.

К зданию заседаний Тибодо может пойти несколькими путями, пролегающими через исторический центр города. С точки зрения выбора направления проще всего пересечь реку по острову Сите, перейти через мост Сен-Мишель на остров и далее шагать по Правому берегу мимо судов, здания Революционного трибунала и тюрьмы Консьержери. Здесь, вечно в тоске и в слезах, толкутся толпы родственников и друзей тех, кого судят в Трибунале. Место мрачное, и его лучше избегать. Мало того, на той стороне реки вдоль Правого берега тянутся самые настоящие трущобы. Всем, кто собирался проходить по этому району, Мерсье советовал[471] обязательно задерживать дыхание. Поэтому Тибодо, скорее всего, предпочтет направиться на запад через Латинский квартал к Новому мосту[472]. Хотя старая статуя Генриха IV уже исчезла, мост знаменит живописными пирамидами апельсинов, которые воздвигают здесь торговцы, а также чистильщиками обуви, которые, как считается, лучше всех в Париже умеют избавлять ботинки клиентов от городской грязи, славящейся своей ядовитостью. Также депутат может пройти чуть дальше на запад и перейти реку по мосту Насьональ (бывшему мосту Руаяль), построенному в конце XVII века и соединяющему предместья Сент-Оноре на севере и Сен-Жермен на юге. Это более простой, неторопливый, менее оживленный и менее шумный маршрут – возможно, он лучше подходит для размышлений о том, что принесет грядущий день.

Как и большинство рядовых членов Конвента, Тибодо, надо полагать, надеется, что сегодняшний день скорее улучшит, нежели усугубит ситуацию после вчерашнего бурного заседания. Сам будучи вне фракционной борьбы, он, возможно, более оптимистично относится к поискам выхода из политического тупика, чем те, кто составляет костяк правительства. Уж наверняка члены комитетов, которые сейчас враждуют между собой, достаточно тесно повязаны общими интересами, идеологической общностью и личной солидарностью – и сподобятся найти способ[473] как-то разрешить этот кризис? Не могут ведь они не понимать, что национальные интересы требуют создания единого патриотического фронта, ради которого нужны отринуть личные противоречия?

Если сегодня речь в самом деле пойдет о том, чтобы изгнать ряд депутатов из Конвента, как, похоже, предлагал вчера Робеспьер, то кто же тогда, задается вопросом Тибодо, одержит верх? Между Тибодо и Робеспьером нет особой любви. По правде говоря, Робеспьер вызывает у него отвращение[474], и не только своим высокомерным поведением в Конвенте. Тибодо не может простить Робеспьеру отказ помочь его семье в Пуатье, которая в течение последнего года подвергалась нападкам со стороны слишком ретивых депутатов, отправленных в провинцию с миссией. Он признает, что Робеспьер в настоящее время является самой крупной политической фигурой в ассамблее и заменить его будет трудно. Но вчера Робеспьера активно критиковали, он слабо защищался и был заметно поколеблен. Его позиции выглядят очень шатко, хотя в голове его, похоже, роятся великие замыслы. Но чего же на самом деле хочет Робеспьер? – задается вопросом Тибодо. Куда он идет? Где остановится?

10:45

КВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, УЛИЦА СЕНТ-ОНОРЕ, 366

Слесарь Жан-Батист Дидье[475] встречается с Робеспьером и Дюпле в семейной столовой на улице Сент-Оноре, 366, перед отъездом Робеспьера в Конвент. Дидье здесь – знакомое лицо. Говорят, что до своего переезда в прежнее здание монастыря Консепсьон, расположенное буквально по соседству, он жил здесь и даже делил комнату с Робеспьером. Он стал членом неформальной группы телохранителей Робеспьера. Видимо, благодаря благосклонности Робеспьера Дидье был назначен присяжным заседателем в Революционном трибунале, где он старался соответствовать идеалам Робеспьера. Он относится к числу «твердых» присяжных, стремящихся к тому, чтобы враги народа не избежали встречи с клинком правосудия.

Поддержка Робеспьера обеспечила Дидье профессиональный рост и солидный авторитет в среде патриотов. Но его восхищение Робеспьером основывается не только на материальном интересе. Как и для многих других, считающих себя санкюлотами, речи Робеспьера и его поступки на протяжении революции открыли перед Дидье новые горизонты и укрепили его политические убеждения. Он чувствует, что, когда Робеспьер проникновенно и трогательно говорит о социальной справедливости и народном суверенитете, он обращается как раз к нему и таким же, как он, зовет их принять участие. Он испытывает глубокое чувство преданности и благодарности Робеспьеру за то, что тот открыл ему новые миры и изменил все его взгляды на жизнь; эти чувства еще сильнее укрепляет личное знакомство с «добрым другом» в гостеприимном доме Дюпле.

Сегодня утром Дидье уже побывал в Революционном трибунале – вероятно, чтобы справиться, потребуется ли его участие в сегодняшнем составе присяжных[476]. Его отпустили на службу, но из-за ливня, начавшегося около 9:15, ему приходится задержаться на острове Сите до 10:00–10:30; и лишь в это время он и отправляется к Дюпле. Он знает распорядок дня Робеспьера и семьи Дюпле. Пока они завтракают, он выпивает чашку кофе.

Обычно, поднявшись рано утром, чтобы поработать в своей комнате, Робеспьер перед тем, как приступить к делам и спуститься в покои Дюпле, одевается и пудрит волосы. Мадам Дюпле и дочь Элеонора потакают пристрастию Робеспьера к кофе и апельсинам. Возможно, это все, что он ест в это время суток, – он известен скромностью своих запросов. Затем он готовится к заседанию Конвента, собирает необходимые бумаги и, возможно, напоследок еще раз проглядывает конспект речи, которую намерен произнести после выступления Сен-Жюста, значащегося в официальной повестке дня под первым номером. Заходит его брат Огюстен, живущий всего в нескольких минутах ходьбы от дома Дюпле: он будет сопровождать Максимилиана в Конвенте, морально поддерживая его и давая братские советы, пока тот готовится к дебатам.

Дидь, конечно, знает, что друг Робеспьера Сен-Жюст собирается сегодня выступить с важной речью, но тут интересно, знает ли он еще что-нибудь. План Робеспьера состоит в том, чтобы перестать опираться главным образом на монтаньяров, с которыми он был связан до сих пор. Это серьезный и рискованный шаг. Но в то же время он старается создать впечатление, будто сегодняшний день ничем не отличается от других. В каком-то смысле сегодняшний день лучше вчерашнего. Вчерашние события внесли ясность в ситуацию. Заговорщики были выведены на чистую воду. Он видит масштаб стоящей перед ним проблемы. Поэтому, выходя из дома с Дидье[477], он, несомненно, вполне искренне пытается унять тревогу Дюпле относительно своей судьбы, еще раз успокаивая хозяина дома:

– Не беспокойтесь. Большинство Конвента чисто, мне нечего бояться.

Это не просто напускная бодрость. Во вчерашних столкновениях монтаньяры продемонстрировали всем свое нутро, и Робеспьер полагает, что это заметят и депутаты «болота», к которым он теперь обращается за поддержкой. После речи в Конвенте он пережил неприятный момент. Но овация, которой он удостоился в Якобинском клубе, утешила его и вдохновила на новые свершения. Он понимает, что находится в сильной позиции: его друг Анрио командует парижской НГ, его союзники Флёрио и Пайян руководят Коммуной, он пользуется существенной поддержкой в парижских секциях. А сегодня его близкий союзник Сен-Жюст откроет дебаты и задаст политический тон, соответствующий планам Робеспьера. Его положение лучше, чем тогда, когда он столкнулся с жирондистской угрозой в конце 1792 и 1793 году. Он победил тогда, победит и сейчас. Его дело – искоренение врагов народа в сердце правительства – самое правое.

Важнее всего, что его вчерашний триумф в Якобинском клубе свидетельствует: он нисколько не утратил своей популярности. Народ на его стороне. Он по-прежнему внимает его словам. Для Робеспьера это обстоятельство имеет решающее значение. Как и во время кризиса 31 мая – 2 июня 1793 года, его сегодняшние действия должны быть направлены на то, чтобы парижане добились перемен. Он будет пророком народа, указующим необходимый путь. Вряд ли урегулирования удастся добиться сегодня: народ нужно тщательно подготовить к выступлению. Еще только предстоит пройти определенный путь. Учитывая все это, почему же, спрашивает он себя, Дюпле сегодня так тревожится? Бояться нечего.

Карта 4. Комплекс Тюильри

11:00

ДВОРЕЦ И САДЫ ТЮИЛЬРИ

Все еще размышляя о том, что принесет этот день, депутат Тибодо приближается к старинному дворцу Тюильри[478], где заседает Конвент. Абсолютные монархи никогда не любили дворец Тюильри. С XVII в. симпатиями королей пользовался Версаль, а в Париже они предпочитали Лувр. С провозглашением же Республики здание пережило новый расцвет, поскольку Конвент решил переехать сюда из бывшей школы верховой езды (Манежа, расположенного в нескольких сотнях ярдов к западу), где с октября 1789 года проводились заседания. Переезд состоялся в мае 1793 года после проведения реставрационных работ.

На подходе к Тюильри с восточной стороны находится большая открытая площадь Каррузель, ныне переименованная в площадь Реюньон; она окружена плотной ветхой застройкой, а также несколькими национализированными особняками аристократов. До боев, которые развернулись здесь 10 августа 1792 года, в момент свержения Людовика XVI, вдоль восточной стороны дворца располагались три отдельных двора. В ходе боев стены оказались в значительной степени разрушены, и теперь дворы отделены друг от друга лишь оградами и руинами. Но Тибодо вполне мог подойти к дворцу с запада, через сады. Интересно, не встретил ли он по пути братьев Робеспьер с верным Дидье, также направляющихся в собрание этим путем через сады.

Сады Тюильри, заложенные в середине XVII в. садовником Людовика XIV Андре Ленотром, переживают не лучшие времена. Скрупулезно выверенные геометрические фигуры формального дизайна Ленотра пострадали от наплыва огромных толп как в дни антимонархических беспорядков 1792 года, так и во время менее кровавых праздничных церемоний – вроде массовых торжеств в честь культа Верховного существа в июне 1794 года. Видя все это, Ленотр наверняка вертится в гробу, тем более что санкюлоты, которых интересуют продукты первой необходимости, а не выращивание декоративных растений, выдрали из его фирменных партеров цветы и разбили там картофельные грядки[479] (довольно разумный выбор посадочной культуры, ведь ни один уважающий себя санкюлот не стал бы воровать оттуда ради еды: центральный элемент диеты парижского простонародья – хлеб, а никак не ворованная картошка).

Несмотря на свое «республиканское» преображение, сам Национальный дворец с колоннами из полихромного мрамора, огромными люстрами и прочей утварью не утратил следов былой королевской роскоши. Однако теперь его полностью занимает правительство, и работа здесь кипит. В большинстве покоев разместились правительственные комитеты и их сотрудники. В кабинетах КОС в старом павильоне Флоры (павильон Равенства) как раз и происходили вчерашние шумные споры за зеленым столом. К потолку главного помещения дворца, бывшего павильона Часов, а ныне павильона Единства, подвешен огромный красный колпак, с которого свисает серпантин длиной более 30 футов. В павильоне Единства есть вход для депутатов – вернее, входы, поскольку, по сути, это просторный коридор, соединяющий двор на востоке и сады на западе. Вход охраняется ротой жандармов и национальными гвардейцами из парижских частей, которые несут службу по расписанию. Смена караула происходит в полдень, и в настоящее время бойцы секции Пантеона готовятся сменить роту из секции Бонн-Нувель.

Войдя в коридор с запада, Тибодо повернет налево, в ту часть дворца, что смотрит на север. Поднявшись по богато украшенной лестнице, ведущей в зал Конвента, через одну из двух передних он попадет в большой вестибюль, известный как зал Свободы – он назван так в честь установленной в центре статуи Свободы высотой в десять футов. Это место неформального общения депутатов, свидетельством чему – множество мелких торговцев, открывших здесь торговлю. Здесь есть буфеты, кофейни, табачные лавки, продавцы книг и газет, киоск с трехцветными кокардами и прочей революционной атрибутикой. Здесь же орудуют и карманники. Депутатам и представителям общественности следует держаться за свои кошельки и часы. Сегодняшний день также не станет исключением: воры никуда не денутся[480].

Удивительно, но немногие из тех депутатов, что начинают сейчас стекаться во дворец, квартируют от Тюильри дальше, чем Тибодо. Некоторые из них жили в Париже до 1792 года и продолжают жить в своих домах по всему городу, но в основном они селятся в ограниченном числе кварталов. Подавляющее большинство из 749 депутатов[481] проводят большую часть своей жизни и обитают в двух из 48 секций Парижа – Тюильри и Горы – на участке, охватывающем Пале-Рояль, Тюильри и Якобинский клуб, а затем простирающемся на запад вдоль улицы Сент-Оноре. Около половины депутатов проживают в этих двух секциях, около 100 из них – на улице Сент-Оноре (это обстоятельство облегчило задачу Тальена, который накануне вечером готовил депутатов-центристов к сегодняшним событиям). При Старом порядке в этом политическом пузыре находилось одно из самых больших скоплений гостиниц, однако наличие свободных номеров – не единственный фактор такой концентрации, ведь более трех четвертей депутатов проживают в частных квартирах[482]. Большое значение при выборе депутатами жилья имеет быстрый и удобный доступ к залу заседаний в Тюильри. А также – близость к магазинам, кофейням, барам и ресторанам, расположенным по соседству. Большинство депутатов живут в Париже без семей, и вся инфраструктура холостяцкой жизни присутствует здесь в полной мере. В этом районе, несмотря на строгость взглядов более спартанских якобинцев, есть и злачные места, связанные с азартными играми и проституцией[483], не в последнюю очередь – Пале-Рояль. Кроме того, это оживленный информационный узел, куда со всей страны стекаются кареты и курьеры, доставляющие сообщения правительственной бюрократии. Новостей, сплетен, входящих и исходящих данных здесь предостаточно, а газеты есть на каждом углу. Здесь легко быть в курсе событий.

Многие депутаты проживают в одном доме со своими друзьями и политическими союзниками либо с депутатами из того же департамента. Но прямой закономерности нет. Многих угораздило поселиться по соседству с заклятыми врагами – и теперь приходится делить друг с другом как минимум лестничную клетку. Политический пузырь порождает неявную напряженность и неловкие ситуации, но также может стимулировать и неожиданные приступы общительности и дружелюбия.

За пределами этого популярного центра располагается участок полутени, включающий в себя секции вокруг Тюильри – Пик (секция Робеспьера), Лепелетье и Вильгельма Телля на северо-западе, Музея, Французских гвардейцев, Хлебного рынка и Ломбардцев – на востоке; там также проживает большое количество депутатов. Значительный контингент располагается на Левом берегу, особенно в районах бывшего предместья Сен-Жермен (секции Гренельского фонтана, Единства, Марата). Именно в этом районе до 1789 года многие представители старой аристократии имели свои hôtels particuliers, или частные особняки, но сейчас их осталось немного. Некоторые резиденции были превращены в правительственные учреждения, некоторые – в тюрьмы. Масштабное устранение аристократии[484] расчистило место, которым смогли воспользоваться депутаты, получающие достаточно высокую зарплату. Ткач Жан-Батист Армонвиль, вероятно, единственный член Конвента, действительно принадлежащий к рабочему классу, проживает в отеле «Таранн», который до 1789 года специализировался на приеме вельмож и иностранных принцев. На удивление мало депутатов проживает во внешних секциях или, что еще более примечательно, к востоку от улицы Сен-Дени. Говорят, что многие сейчас ночуют не дома, опасаясь ночного ареста. Тем не менее депутат, регулярно общающийся с жителями предместий, – птица редкая. Несмотря на то что в Конвенте бесконечно раздаются призывы к народу, депутаты крайне мало знают о жизни большинства парижан.

11:30

ВЕСТИБЮЛЬ ПЕРЕД ЗАЛОМ КОНВЕНТА И ОКРЕСТНОСТИ ДВОРЦА ТЮИЛЬРИ

Несмотря на то что сессия Конвента начинается каждый день примерно в 10:00 утра, к полноценной работе[485] он приступает только в полдень. До того оглашается и согласовывается протокол предыдущего заседания, могут делаться особые объявления, а затем собранию зачитываются послания со всей Франции. Некоторые из них будут встречены аплодисментами, многие удостоятся одобрительных упоминаний, немало попадет в протокол. Ни одно из них не вызывает дискуссии. Кворум – 200 депутатов из 749, и достичь его порой не так просто, как кажется. Более 60 депутатов, практически все – монтаньяры, находятся в командировках с миссиями по всей стране. Другие болеют, симулируют болезнь или просто намеренно не показываются на глаза. В настоящее время на заседаниях присутствует в среднем около 400 человек[486].

В первые минуты работы Конвента бывает скучно, и наблюдатели могли бы задаться вопросом: подсчитывает ли вообще кто-нибудь количество депутатов и кто, собственно, слушает патриотические письма? При этом публичные галереи заполняются рано. Дюпле уже там[487]. Возможно, чтобы занять свое место, он опередил Робеспьера. На входе посетителей подвергают проверке[488] на социальную респектабельность и политическую правоверность: пропуска, трехцветные кокарды, никаких нищих, пьяниц и так далее. Когда публика проходит в галерею, служители обрабатывают помещение уксусом (порой там пахнет весьма неприятно).

Тем временем в зале Свободы депутаты – в большем количестве, чем обычно[489], – с нетерпением ждут новостей и обмениваются ими до официального открытия сессии. Как и Тибодо, большинство из них недоумевает по поводу характера происходящего. Разговоры вертятся вокруг того, что случилось накануне вечером, после заседания Конвента, когда Робеспьер отправился в Якобинский клуб. Там он якобы не только заново прочитал свою речь в Конвенте, но и позволил себе новые пренебрежительные замечания в адрес других депутатов и своих коллег. Он сказал, что не надеется вырваться из лап множества злодеев, желающих его смерти. Он без сожаления уступит и спокойно выпьет цикуту, если зло одержит верх. (Художник-политик Жак-Луи Давид, который вчера заявил, что поступит так же, сегодня утром в самом деле проглотил рвотное[490] и лежит в постели в своей квартире в Квадратном дворе Лувра. Говорят, что от участия в сегодняшних событиях его предостерег Барер.) Сведущие депутаты рассказывают, что вчера вечером в Якобинском клубе Кутон предложил исключить из клуба[491] всех депутатов, голосовавших против публикации и распространения речи Робеспьера. Правда ли это? Если да, то это очень большая группа. Кутон угрожал всем им или только зачинщикам? Своих коллег, Колло и Бийо, он изгнал из Клуба, словно те были предателями. Кто-то говорит, будто на 31 мая было предложено назначить новое выступление – journée. Идут слухи о безобразном скандале, разразившемся вчера вечером в помещении КОС, когда Колло и Бийо набросились на Сен-Жюста. А явился ли уже Камбон[492], чтобы узнать, кто сегодня погибнет – Робеспьер или он сам?

Многие депутаты, как Тибодо, видели, что тучи сгущаются, но оставались в неведении относительно того, в какой форме будет происходить столкновение и чем оно закончится. Если бы Тибодо был азартен, он мог бы поставить на то, что сейчас Робеспьер изгонит своих соперников[493], как весной сделал это с дантонистами. Также ему интересно будет посмотреть, как справится с сегодняшним днем скользкий Барер: Тибодо готов поспорить, что в каждом кармане у него будет по речи, а какую он зачитает, будет зависеть от того, как пойдут дела.

Ни Тибодо, ни подавляющее большинство собравшихся не подозревают, что Тальен и близкие ему депутаты с вечера тайно согласовывают планы[494], подбадривая друг друга. Очень обеспокоенные, они пытаются укрепить узы своей недавно возникшей солидарности. Противник Робеспьера, ветеран Конвента Бурдон из Уазы, тепло жмет руку стороннику правых Дюран-Майяну со словами: «А! Славные парни справа!» Затем Дюран завязывает беседу с радикальным монтаньяром Ровером, который, вероятно, состоит в списке Робеспьера (если, конечно, таковой у него имеется). К разговору присоединяется Тальен. Депутаты, которых он видел прошлой ночью, похоже, настроены достаточно решительно, но Тальен, скорее всего, спрашивает себя, насколько надежным – когда наступит сложный момент – окажется заключенный ночью в отчаянии пакт с депутатами «болота» и правыми. Ни храбростью, ни стойкостью эти депутаты не славятся. Разговаривающие друг с другом депутаты знают, что в зале Конвента[495] продолжается рутинная работа. Вести заседание в этом зале сложно. Высота его – около 20 метров, акустика плохая: на нее жаловался даже Дантон[496] с его луженой глоткой. Зал спроектирован таким образом, что в нем неуютно ощущает себя и выступающий, и аудитория: это помещение длиной более 40 м и шириной около 15 м; места для сидения – очень длинные и довольно тонкие. Тибодо входит из зала Свободы; слева от него расположены десять длинных и слегка изогнутых линий скамей с зелеными сиденьями, которые тянутся почти во всю длину помещения. Таким образом, сады оказываются у депутатов за спиной. Широкий проход в середине зала делит ряды скамей на две части. Он ведет к внешнему коридору, из которого есть еще несколько входов в зал. Через эти входы люди попадают либо в публичные галереи, либо в пространство, где находится барьер зала заседаний.

Недепутатские делегации легко и удобно принимать за этим барьером. Два дня назад, например, сюда пожаловала делегация из парижского Якобинского клуба, которая сделала официальные представления депутатам. Барьер находится напротив напоминающей эстраду деревянной конструкции в центре зала; на ней восседает действующий председатель собрания – он занимает кресло с шелковой вышивкой, сделанной по рисунку Давида. По бокам от него стоят высокие столы, за которыми секретари Конвента ведут протокол. Председатель избирается депутатами на две недели; раз в две недели меняется и половина из шести секретарей[497], также являющихся депутатами. Охраняют это сооружение рассредоточенные по залу служители в униформе и в шляпах с плюмажами. На деревянной конструкции с креслом председателя находится и трибуна спикера, на которую депутаты поднимаются по одной из двух лестниц. Сзади кресла председателя находится небольшая комнатка. Члены правящих комитетов иногда собираются здесь, если не хотят, чтобы за их переговорами могли проследить. Над креслом председателя висят разноцветные вражеские знамена, захваченные на поле боя: они стали вывешиваться здесь недавно. Среди них – пять штандартов, взятых при осаде бельгийского города Ньюпора десять дней назад, 16 июля. Вчера после ожесточенных споров, вызванных длинной речью Робеспьера, их появление вызвало бурные аплодисменты.

При строительстве зал рассчитывался на 800 депутатов, так что сейчас он, пожалуй, напоминает полупустой амбар. Публичные галереи на втором этаже еще более вместительны – в них помещается до 1400 зрителей, – и вот они, судя по всему, уже заполнены. Публика глазеет на заседание со скамей на пяти широких галереях, разделенных греческими колоннами. На обоих концах зала имеется еще по публичной галерее с голубыми подушками. На уровне этих галерей установлены статуи деятелей, которые, по решению депутатов, тоже должны председательствовать на их собраниях. Это герои-республиканцы: со стороны сада – греки (Демосфен, Ликург, Солон, Платон), а со стороны двора – римляне (Камилл, Валерий Публикола, Цинциннат, Брут).

В этой римской галактике Брут – не кто иной, как Луций Юний Брут, свергнувший монархию и установивший Римскую республику (VI век до н. э.). Во Франции его репутация особенно высока благодаря знаменитой картине Давида «Ликторы приносят Бруту тела сыновей»[498], написанной в 1789 году. Во имя общественного блага Брут переступил через личные чувства и семейные узы и приказал казнить своих сыновей за совершенные ими преступления. Выдержат ли семейные узы сегодняшние события?

Однако в зале есть статуя и другого Брута, представляющего собой совсем другую форму преданности res publica. Еще более прославленный потомок первого Брута, Марк Юний Брут, также присутствует здесь в виде изваяния. Его статуя находится за креслом председателя рядом с двумя более поздними мучениками Свободы – бывшими депутатами Маратом и Лепелетье, которые были убиты контрреволюционерами в прошлом году. Марк Юний Брут возглавил заговор с целью убийства Юлия Цезаря в 44 году до н. э., когда тот вознамерился получить в римском сенате диктаторские полномочия. Не исключено, что эта ситуация напоминает не только мартовские иды, но и день 9 термидора…

Что ж, действительно, по крайней мере один депутат, занятый сейчас никчемной болтовней, тщательно подготовился к тому, чтобы войти в зал Конвента с кинжалом, – намереваясь, похоже, сыграть роль Марка Юния Брута в отношении Юлия Цезаря-Робеспьера. Это Жан-Ламбер Тальен.

11:45

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

По мере приближения к полудню – официального времени начала заседания – все больше депутатов заходят в зал Конвента. Среди рутинных вопросов[499], которые рассматриваются с 11:00, попадаются самые разные. Зачитано более 20 посланий. Помимо описаний курьезных случаев на местах и поучительных проповедей, они изобилуют похвалами принятым Конвентом законам о Верховном существе, о нищенстве, о помощи бедным, об отказе брать в плен на поле боя английских и ганноверских солдат, о военных победах. Большинство писем, подписанных примерно месяц назад, поступило от обществ, основанных в городах и деревнях разных регионов Франции. Они неизменно патриотичны и до краев наполнены похвалами и восторгами. Среди прочего, это финальная стадия огромной волны из полученных где-то за месяц более чем 200 писем[500], где выражается скорбь по поводу покушения 22 мая на Робеспьера и Колло д’Эрбуа и выражается пожелание им всего хорошего. Надо же, как все изменилось за какие-то пару месяцев!

Регулярная особенность этих заседаний – акты патриотической щедрости. Три примера – непосредственно из сегодняшнего дня. Коммуна Прешак в Жиронде направляет 75 фунтов бинтов и большое количество старого постельного белья во фронтовые военные госпитали. Народное общество города Сюси-ан-Бри (ныне переименован в Сюси-Лепелетье) передает в государственную казну металл, снятый с местных храмов фанатизма (они же церкви), а также много селитры, соскобленной со стен подвалов. А вот общество Буа-д’Уэн в департаменте Рона обещало снарядить в кавалеристы на фронт местного парня. Как положено, они приводят подробности патриотического приданого, подробно описывают добровольца (34 года, рост 5 футов 2 дюйма, каштановые волосы и глаза, курносый нос, круглое загорелое лицо и т. д.) и его лошадь (4 года, рост 4 фута 5,5 дюйма, белая звезда на лбу, коричневая шерсть, три копыта белые и т. д.). Как зачастую и бывает, все три сообщения происходят из населенных пунктов, где живет не более тысячи человек. Все это может показаться скучным. Но для парижан это показатель того, что Конвент пользуется известностью и авторитетом далеко за пределами города, и напоминает о том, насколько силен во французском обществе патриотический порыв – и сколь далеко простирается поддержка Конвента. Это настоящая, живая низовая демократия во всей ее обыденности. Впрочем, обыденного сегодня в зале будет не так уж много.

Со своего места на депутатской скамье Тибодо примечает некоторую нервозность зала[501], ощущение неотвратимости и напряженное ожидание. Лица депутатов выражают самые разные эмоции. Актер Колло д’Эрбуа занял свое место в кресле председателя. Барер, как всегда, невозмутим и приветлив. Явившиеся вместе Сен-Жюст и Робеспьер подошли вплотную к трибуне и, кажется, никак не реагируют на вчерашние события. Сейчас все депутаты вынуждены сохранять стоическое спокойствие, как бы ни клокотало у них все внутри.

Согласно повестке дня, первым выступит Сен-Жюст. Он должен представить отчет о работе правительства и состоянии общественного мнения – так было решено на внутриправительственных переговорах 22–23 июля. Предполагалось, что сегодня он решительно заявит о духе единства, царящем в правительственных комитетах. Депутатам действительно интересно посмотреть, как он сделает это после всего, что произошло за последние несколько дней и в особенности за последние несколько часов. Но когда депутаты ждут, что председатель Колло объявит заседание открытым и вызовет Сен-Жюста для доклада, тот пишет записку и передает ее одному из служителей, который покидает зал.

11:59

ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

В то время как Конвент приступает к рассмотрению формальной повестки дня, в другом конце здания, в помещении КОС, уже проходит совместное заседание КОС и КОБ[502]. Оно назначено на 10 часов утра. На нем присутствует большинство членов, находящихся в Париже, но нет ни Колло д’Эрбуа, который сейчас председательствует в Конвенте, ни Робеспьера, ни Сен-Жюста, которые уже заседают в собрании. Главный вопрос встречи – рассмотрение доклада Сен-Жюста о Республике, как и было решено вчера на вечернем заседании. Также, по всей видимости, с Фуше будут обсуждаться выдвинутые против него обвинения. Фуше изъявил желание присутствовать, Сен-Жюст же – нет[503]; он обещал прийти к 11 часам.

В момент, когда Кутон вкатился в зал заседаний комитета, обсуждался вопрос о том, следует ли арестовывать Анрио. На вчерашнем заседании КОС Кутон не присутствовал, поэтому для него это, видимо, стало новостью. Не обращая внимания на обсуждение, он сразу же бросился в атаку на депутата Дюбуа-Крансе, который 25 июля в Конвенте успешно защитился от нападок Робеспьера. Кутон представил стопку бумаг, в которых, по его мнению, содержались неопровержимые доказательства вины депутата, связанной с его действиями при осаде Лиона в 1793 году. Выбранная Кутоном линия наступления на Дюбуа-Крансе позволяет ему предъявить обвинения также и Фуше – еще одному ветерану Лиона.

Кутон угрожает другим членам комитета, что не примет отказа по этому делу. Но Карно, как опытный военный инженер и знаток осадного дела, прерывает его, и между ними вспыхивает ссора:

Кутон: «Я всегда знал, что ты самый дурной из людей!»[504]

Карно: «А ты – самый коварный».

Вмешательство Кутона увело дискуссию в сторону от вопроса об Анрио, затянуло заседание дольше предполагавшегося и усугубило раскол в рядах членов комитета. Кроме того, оно отвлекло их внимание от вопроса о том, где именно находится Сен-Жюст. Не успел Кутон закончить свою тираду, как посыльный принес ему записку, которую тот прочитал, а затем разорвал и выбросил. Однако ж член КОБ Филипп Рюль сумел подглядеть, что в ней было. Ее автор, Сен-Жюст, писал из зала заседаний: «Несправедливость затмила мое сердце; я собираюсь полностью раскрыть его перед Конвентом»[505].

Вчера вечером Сен-Жюст честно пообещал, что покажет свой доклад комитетам, прежде чем представлять его в Конвенте. Он отказался от своего слова. Рюль сразу же почуял неладное. Кутон, опасается он, нарочно устроил это представление, чтобы отвлечь правительственные комитеты от обсуждения вопроса об Анрио, от размышлений об отсутствии Сен-Жюста или его присутствии в Конвенте в этот решающий час. Таким образом, Робеспьер и его товарищи по заговору показали свою силу. Благодаря хитроумной уловке Кутона в Конвенте день открывается демонстративным актом коллегиального предательства. Рюль немедленно реагирует:

– Давайте, друзья. Пойдем разоблачим предателей или предложим Конвенту свои головы.

Оставив Кутона в его инвалидной коляске, члены комитета по коридорам устремляются к залу Конвента. Через пару минут они уже будут там. Занавес исторической драмы поднимается.

ЧАСТЬ III

Парламентский переворот

(с полудня до 17:00)

Парижане бодро вышагивают по своим делам. Меж тем политическая элита вступает на территорию неизвестности и находится на пороге кризиса, формы и размеры которого она еще не понимает. Главные действующие лица спешно занимают позиции в уже неотвратимой драме, которая будет разыграна в зале заседаний Национального конвента. События развиваются очень быстро. Депутаты не понимают, что Сен-Жюст начал речь, не посоветовавшись с другими членами правительства. Однако это меняет все.

Несмотря на то что планы заговора и противостояния ему вычерчивались на протяжении всей ночи, сценарий этой драмы пока еще только пишется. Ни у кого нет общего ее плана – только множество надежд, желаний, соображений и существующих в условном наклонении проектов, которые противоречат друг другу по самой своей сущности. Спонтанность и импровизация – вот что сейчас определяет события.

Однако среди врагов Робеспьера есть по крайней мере один человек, готовый форсировать события. Незаметно для друзей и врагов Робеспьера Жан-Ламбер Тальен понял, что судьба его самого и его любовницы зависит от того рискованного предприятия, которое он собирается затеять.

Полдень

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Это должно прекратиться![506]

Депутаты, собравшиеся в зале заседаний, чтобы выслушать речь Сен-Жюста о сбалансированной работе правительства, вытягивают шеи, чтобы увидеть, как из зала Свободы врывается орущий во весь голос Жан-Ламбер Тальен – он яростно протестует против нарушения повестки Сен-Жюстом.

Именно на примирительном совещании КОС/КОБ 22–23 июля (4–5 термидора) было принято решение о том, что Сен-Жюст выступит сегодня с речью в Конвенте. Предполагалось, что он подчеркнет дух единства, царящий среди правительственных комитетов. С тех пор утекло много воды. Сен-Жюст решил нарушить свое обещание и не стал заблаговременно знакомить с речью своих коллег по КОС. Он счел это бессмысленным: они просто откажут ему в праве выступить. Он уже отправил Кутону сообщение о своих намерениях, в котором отметил, что вчерашняя встреча с Бийо и Колло «поразила его в самое сердце» и вызвала у него неприязнь к ним. Сен-Жюсту приходится сдерживать свой гнев[507], но совсем скрыть его невозможно – он все равно ощущается и по неловкости жестов, и по сверканию глаз, и, собственно, по содержанию его речи. Он намерен защитить Робеспьера, с которым вошел в зал Конвента, и не станет скрывать, как плохо обошлись с ними обоими его коллеги по КОС. Он сохранит верность своим ценностям: его речь будет не компромиссным текстом, подготовленным в кулуарах правительства, а личным актом доброй воли в поддержку революционных институтов, и эта речь будет произнесена от чистого сердца, во имя patrie. Сен-Жюст верит, что, несмотря на внешние различия, все патриоты разделяют одно и то же чувство. И сердца чистых и патриотично настроенных депутатов непременно потянутся к нему. Для тех же, кто не чист и не патриотичен, у него найдутся соображения другого рода.

Он начинает свою речь:

– Я не принадлежу ни к какой фракции; я тот, кто борется с любыми расколами. Фракции отомрут только в результате работы институций, которые создадут гарантии, установят границы власти и заставят человеческую гордыню преклонить колено перед свободой общества. Ход вещей привел к тому, что эта трибуна может стать Тарпейской скалой для того, кто придет сообщить вам, что члены правительства сошли с пути мудрости…

Но прежде чем депутаты успевают понять, к чему клонит Сен-Жюст, в зал Конвента врывается Тальен и криком останавливает его. Он беседовал на улице с депутатом-монтаньяром Гупийо де Монтегю, когда увидел, что заседание началось. «Пришло время начать атаку на Робеспьера и его сообщников, – сказал он Гупийо. – Заходите в зал и станьте свидетелями триумфа друзей свободы. Робеспьера не будет к этому вечеру»[508].

Громкий, стремительный жест Тальена вызывает в зале всеобщее удивление. Колло, восседающий в своем кресле председателя, как и его коллеги из КОС и КОБ, не осведомлен о намерениях Тальена[509] – и удивлен не меньше прочих. Следуя протоколу собрания, он разрешает Тальену произнести реплику, касающуюся порядка ведения заседания: Сен-Жюст должен был говорить о единстве правительства, а на самом деле, заявляет Тальен, демонстрирует и усугубляет его раскол:

– Выступающий начал с заявления о том, что он не принадлежит ни к какой фракции. Я утверждаю то же самое. Я принадлежу только себе и свободе. И именно ради свободы я собираюсь донести до людей правду… Раскол повсюду. Вчера один член правительства отстранился от него и произнес речь от своего собственного имени. Сегодня другой член правительства делает то же самое. Они пришли сюда, чтобы напасть на отечество, усугубить его беды, низвергнуть его в пропасть. Я требую, чтобы завеса была полностью сорвана…

Тальен использовал возможность прокомментировать порядок ведения заседания не только для того, чтобы заставить Сен-Жюста замолчать, но и чтобы обвинить Робеспьера: тот ударил первым! Дерзость этой откровенной атаки поражает всех. Тибодо кажется, что сквозь собравшихся пропустили разряд электричества. Ощущение шока только усиливается, когда за этим вступлением следуют три организованные волны аплодисментов со стороны группы депутатов, которых Тальен явно подготовил к такому развитию событий. Усилия, потраченные вчера вечером на общение с Дюран-Майяном и ему подобными, дают свои первые плоды. Остальные присутствующие прекрасно знают о существовании напряженности в самом сердце правительства, но в силу секретности того, что именно происходит за зеленым столом КОС, у них в головах пока еще нет четкой картины. То, что вдруг произошло, поражает их.

Сен-Жюст планировал выступить сегодня независимо от Робеспьера. Но большинство депутатов ждут услышать «голос его хозяина», и вступительное слово Сен-Жюста подтверждает эти ожидания. Его всегда считали верным и не чурающимся жестокости приспешником Робеспьера[510]. Видя, что Сен-Жюст и Робеспьер входят в зал вместе, а Робеспьер явно рвется на трибуну вслед за своим союзником, депутаты ожидали их согласованного выступления. Высокопарная вступительная реплика Сен-Жюста о том, что его, как политического изгоя времен Римской республики, сбросят с Тарпейской скалы[511], похоже, подтверждает это, ибо подобная дань уважения к собственной предполагаемой гибели очень в стиле Робеспьера. Пусть даже они ненавидят Тальена (а многие действительно его ненавидят), многим депутатам нравится, что ему удалось щелкнуть Сен-Жюста по носу.

Именно в тот момент, когда Колло изо всех сил старается сохранить видимость порядка, в зал заседаний врываются члены сорванного совместного заседания КОС и КОБ во главе с Рюлем. Они взволнованы и раздосадованы тем, что Кутон, по их мнению, коварно и злонамеренно пытается не допустить их на заседание Конвента в этот роковой момент, когда Сен-Жюст, примкнувший к заговору, похоже, намерен обмануть их. Их негодование заразительно – и передается Колло, сидящему в кресле председателя. Он помнит, что Сен-Жюст обещал заранее сообщить о своем выступлении коллегам по КОС. В начале заседания он, видимо, полагал, что так тот и поступил. Но волна беспорядочных криков повергает собрание в полный беспорядок. Похоже, что тщательно спланированный этой троицей заговор раскрывается. Все трое как будто рассчитывали, что Робеспьер и Сен-Жюст устроят одновременную атаку на Конвент, тогда как Кутон придумает какую-то хитрость, чтобы не пустить на заседание их главных противников. Хитрость или совпадение[512]? Найдется более чем достаточно депутатов, готовых поверить как в самые худшие слухи об этих троих, так и в то, что их бесконечные разговоры о заговорах были всего лишь прикрытием – для того, чтобы самим организовать заговор.

Как и Бийо, Колло очень невысокого мнения о Тальене[513]: он держит его за человека низкого, подлого и коварного. Тем не менее в сложившихся обстоятельствах он с большим удовольствием предоставляет ему слово. И в суматохе после первых залпов, когда «электрический разряд»[514] Тибодо продолжает бить в зале всех без разбору, Тальен подмечает, что сторонников Робеспьера на месте, похоже, немного. Он продолжает:

– Мои требования состоят в том, чтобы завеса была сорвана. И я рад, что как раз именно это и произошло, что заговорщики разоблачены и что скоро они будут уничтожены, а свобода восторжествует.

Тальен утверждает, что в прошлом молчал из страха перед тираном и его проскрипционным списком. Однако состоявшаяся вчера вечером встреча в Якобинском клубе разбудила в нем опасение за страну, потому что этот новый Кромвель сплотил свою армию. У него кинжал – его мать видела, как он прятал его под пальто сегодня утром, отправляясь на собрание. Тальен потрясает им:

– Я вооружился кинжалом, чтобы пронзить ему грудь, если у Конвента не хватит смелости принять решение о его аресте[515].

Тальен вторит убийце Юлия Цезаря Марку Юнию Бруту, чей бюст взирает на него из зала. Впрочем, это скорее театральный жест, чем угроза. Он не совершает физического нападения на Робеспьера и видимым образом соблюдает республиканскую законность и парламентский протокол.

Тальен играет роль Брута, но в то же время он спасает свою арестованную любовницу Терезу Кабаррюс. Та преданность общественному благу, о которой он говорит, может быть вполне искренней, но в ней ощущается и личная неприязнь, подогреваемая открытой враждебностью к нему и его любовнице со стороны Робеспьера. Ходят даже слухи, что кинжал, который он сейчас держит в руке, ему передала сама Кабаррюс[516] – впрочем, этот сценарий неправдоподобно сентиментален (и логистически сложен).

Сен-Жюст глазам своим не верит. Он-то думал, что сегодняшний день станет днем его личной славы: он окончательно выйдет из тени Робеспьера. Как бы не так: Робеспьер по-прежнему остается центральным персонажем. Сам Робеспьер сейчас, очевидно, в ярости и напряженно пытается добиться возможности выступить с репликой, касающейся порядка ведения заседания. Однако аплодисменты в адрес Тальена нарастают: первоначальное удивление депутатов сменяется одобрением и восхищением. Громкие возгласы поддержки раздаются по всему залу, усиливая организованные овации сторонников Тальена. Конвент приходит к осознанию, до какой степени он ненавидит Робеспьера.

Тальен бросается в новую атаку. По его мнению, Робеспьер находится в центре заговора, направленного против общественного блага, и замышляет очередной journée, который приведет к осуждению всех его врагов. Чтобы предотвратить худшее, Тальен требует арестовать командира Национальной гвардии Франсуа Анрио. Это позволит Конвенту разобраться с Законом 22 прериаля и его единственным автором – Робеспьером. Необходимо также принять меры против председателя Революционного трибунала Дюма. Аплодисменты кружат Тальену голову. В эйфории от того, что его грандиозный риск оправдывается, он теряет осторожность.

Колло одобряет предложение Тальена об аресте Анрио – оно соответствует итогам вчерашних дискуссий в КОС. Для него, в принципе, приемлема и атака на Дюма – тот, как он знает, и так уже под прицелом[517] КОБ за свою контрреволюционную деятельность. Однако его беспокоит, что теперь Тальен может замахнуться и на сам Революционный трибунал. Все помнят, как он противился принятию Закона 22 прериаля[518]. Членам КОС негоже выступать с обвинениями против Революционного трибунала, и, по сути, Колло опасается, что если Тальен продолжит в том же духе, то вскоре он может перейти от нападок на революционное правосудие к конфронтации с КОС, который им руководит. Тальена необходимо нейтрализовать, покуда он не зашел слишком далеко, и поэтому Колло просит вмешаться своего только что пришедшего коллегу Бийо-Варенна. Согласно процедурным правилам Конвента[519], трибуну должен занять оратор, выступающий против предыдущей речи. Поскольку Сен-Жюст выглядит онемевшим от происходящего и явно не в состоянии продолжать, разъяренный Робеспьер требует предоставить право на ответ ему. Колло этого права ему не дает.

Когда Бийо поднимается на трибуну, один из депутатов слышит, как Барер sotto voce просит его бить в первую очередь по Робеспьеру[520], а не по Кутону или Сен-Жюсту. Именно Робеспьер (после Анрио) – главная мишень: оказавшийся в изоляции, он должен стать еще уязвимее. Тальен уже продемонстрировал, чем чревато расширение списка обвиняемых. Возможно, Барер также полагает, что, убрав Робеспьера с дороги, можно будет добраться до Кутона и даже Сен-Жюста. Разумнее всего сосредоточиться на Робеспьере. Он – единственный «тиран», о котором сейчас идет речь. Разъяренный тем, что Кутон и Сен-Жюст, как он полагает, сговорившись, обманули его сегодня утром, Бийо выходит на сцену и тут же разражается дикими криками. Чуть ли не сразу он вдруг заявляет, что на публичных галереях видит одного из тех, кто угрожал ему вчера вечером в Якобинском клубе, и требует выгнать его и арестовать.

Человека выводят, и только после этого Бийо продолжает. Он рассказывает депутатам о нападках на него и угрозах в адрес Конвента, звучавших накануне вечером в Якобинском клубе, а затем – в зале заседаний КОС. Это важный шаг с его стороны, поскольку благодаря ему рушится воздвигнутая членами комитета в Конвенте стена молчания о том, что происходит за зеленым столом КОС. Бийо заявляет, что он удивлен тем, что Сен-Жюст оказался на трибуне, – ведь вчера вечером тот внятно пообещал сначала представить свою речь обоим комитетам на рассмотрение – и отозвать ее, если они ее не одобрят. Если и этого недостаточно, то сегодняшние утренние маневры Кутона, имеющие своей целью напустить тумана, очевидным образом указывают на существование гнусного заговора. Да, Бийо и другим члена КОС удалось раскрыть подлые замыслы Кутона и Сен-Жюста. Однако эти трое представляют собой угрозу для Конвента.

Неужели у Сен-Жюста в парламенте нет сторонников, а у Робеспьера – защитников? Депутат Филипп Леба выдвигается на передний план и требует права говорить в защиту Сен-Жюста, которое согласно процедурным правилам Конвента у него действительно имеется. Леба, близкий друг Сен-Жюста и зять Дюпле, хозяина дома, где проживает Робеспьер, – член КОБ, но вчерашнее заседание он пропустил. Меж тем сегодня депутаты уже не желают его слушать, и под крики «Vive la République!» ему отвешивают несколько затрещин и грозят отправить в тюрьму Аббатства, чтобы не совался куда не следует. Ситуация очень быстро приобрела неприятный оборот. Бийо продолжает гнуть свою линию и усиливает атаку на Робеспьера. Конвенту грозит смертельная опасность. На него наставлены штыки Национальной гвардии, тогда как ее командующий Анрио – предатель. Бийо обвиняет уже не только Анрио, но и его штаб. Да, Робеспьер защищает членов штаба Анрио перед своими коллегами по КОС, но все они находятся под политическим подозрением. Более того, когда Робеспьеру предложили выдвинуть своих коллег для командировки в провинции, он заявил, что не может назвать 20 депутатов, достойных выполнять такую роль. Также по его приказу были арестованы патриотически настроенные санкюлоты[521] в парижских секциях. В течение шести месяцев все шло так, как он хотел, но, когда его коллеги выразили свое недовольство Законом 22 прериаля, он дистанцировался от них. Вчера вечером в Якобинском клубе он обрушился на Бийо и Колло с нападками, которые подхватил председатель Революционного трибунала Дюма.

Нестройная, рваная речь Бийо об опасностях, которым подвергает депутатов Робеспьер, вызывает взрывы негодования, перемежающиеся аплодисментами. Раздается возглас: «Смерть тиранам!» Однако Бийо, который не готовился произносить эту речь, начал терять ее нить. Он суетится, торопится выкрикнуть новые обвинения, начинает прилюдно полоскать грязное белье КОС: Робеспьер защищал секретаря КОС, укравшего 14 000 ливров; он долго выгораживал Эбера; он обрушил свой гнев на самого Бийо, еще когда только начинал критиковать Дантона; он организовал для себя лично целую систему, позволяющую ему шпионить за депутатами…

Упоминание Бийо о весенней чистке фракций эбертистов и дантонистов вызывает у Робеспьера приступ негодования – он рвется к трибуне, чтобы ответить, но собрание заходится в крике: «Долой тирана!» Оба пути к трибуне ему преграждают не только служители Конвента, но и сегодняшние секретари[522]. Среди них Жан-Этьен Бар и Андре Дюмон, которым помогают Луи Лежандр и Жак Бриваль. Дюмон – один из депутатов, которых Робеспьер взял на карандаш; причиной тому радикальная антиклерикальная политика, которую тот проводил в ходе своей поездки по северным департаментам. Также он безуспешно пытается добиться от Робеспьера помощи в деле своего брата, несправедливо заключенного в тюрьму. Преградить Робеспьеру дорогу для него – милое дело.

В завершение своей речи Бийо произносит фразу, выражающую общий настрой собрания:

– Ни один депутат не пожелает существовать при тиране!

Собрание встречает эти слова бурным одобрением. Отсылки Тальена к Юлию Цезарю и Оливеру Кромвелю помогают депутатам понять, что в лице Робеспьера они действительно имеют дело с тираном.

Депутат от монтаньяров Шарль Дюваль, по-прежнему глазам своим не верящий, осознает: чары разрушены[523]. Та магия, с помощью которой Робеспьер, используя свою харизму, красноречие и страх, добивался от Конвента повиновения и почтения, словно бы улетучивается – и перестает действовать на депутатов. Со скамьи монтаньяров бывший солдат Жан-Франсуа Дельмас[524] (интересно, знает ли он, что в досье Робеспьера на него содержатся злобные нападки) и адвокат Жан-Пьер Кутюрье, тоже монтаньяр, выступают за продолжение дебатов, требуя ареста Анрио и распространения ордера на членов его штаба. Дебаты продолжаются, и Конвент принимает декрет об аресте Анрио, Буланже и других его адъютантов; в список вносится также имя председателя Революционного трибунала Дюма[525].

Теперь на трибуну вызывают Бертрана Барера. Секретари Дюмон и Бар оттесняют разъяренного Робеспьера прямо у ступеней, чтобы пропустить Барера, которого встречают бурными аплодисментами. Пожалуй, предположение Тибодо о том, что у Барера в карманах заготовлены две разные речи[526], посвященные сегодняшним событиям, не позволяет воспринимать его слова слишком всерьез – ведь он может смотреть на большинство вопросов и так и эдак. Однако нападки Тальена на Робеспьера и горячий отклик, который они вызывают, слишком однозначны – и теперь многое выглядит иначе. Барер же любит управлять и регулировать, и, какими бы удачными ни были экспромты, он не может допустить, чтобы спонтанные эмоции увели собрание в неизвестном направлении. В соответствии с тональностью вчерашних дискуссий в КОС он набросал заявление о текущих опасностях, которое следует принять и опубликовать, чтобы склонить общественное мнение на свою сторону.

Барер – хороший политический акробат. Он категорически заявляет, что дальнейшее существование КОС жизненно необходимо для выживания Республики. Но при этом не скрывает, что раскол в правительстве помогает врагам Республики. Англичане и австрийцы, должно быть, потирают руки от удовольствия, глядя на нападки на Революционное правительство, предпринимаемые в последние несколько дней – в том числе и на этом заседании. Единство было решающим фактором в разгроме комитетом врагов Республики и сохранении свободы. Теперь же оно под угрозой.

– Комитеты правительства – это щит, убежище и святая святых централизованного правительства… Их существование гарантирует невозможность восстановления королевской власти, воскрешения аристократии, установления господства преступности, поражения Республики.

Однако, воспевая хвалу КОС, Барер одновременно хеджирует свои ставки. Он осознает опасность того, что атака на Робеспьера, возглавляемая Тальеном, может перерасти во всеобщее наступление на полномочия КОС. Его всесторонние похвалы в адрес комитета направлены на то, чтобы оградить его от возможных нападок.

Важно также, что Барер не говорит прямо о Робеспьере. Всего два дня назад, 25 июля, Барер расточал Робеспьеру похвалы за то, что тот, как ему представлялось, противостоял попыткам устроить в собрании, под давлением народа, чистки. Однако пусть даже последние 48 часов – точнее, последние 48 минут – изменили ситуацию, Барер все равно с осторожностью относится к опасностям, которыми чревата прямая атака на Робеспьера. И хотя он, надо полагать, и сам верит в свою шутку про то, что Робеспьер не в состоянии организовать даже работу скотного двора (не говоря уже о мятеже), он понимает, что у союзников Робеспьера дела с организационными навыками и опытом обстоят получше. Поэтому, туманно указывая на некие внутренние разногласия, он обращает внимание депутатов не столько на Робеспьера, сколько на угрозу, исходящую от НГ Парижа[527]. Недостаточно, по его мнению, просто отдать приказ об аресте командующего Анрио и его штаба. В интересах демократии необходимо пресечь практику единоличного руководства парижской НГ. Таким образом, прямой замены Анрио, судя по всему, не будет. Конвент составляет декрет об упразднении должности командующего НГ и введении более демократичной практики, в рамках которой его функции на основе еженедельной ротации выполняют шестеро командующих легионами. Но затем в суматохе депутаты, похоже, идут на попятную и принимают постановление, согласно которому временно исполняющим обязанности командующего НГ должен быть назначен командир жандармерии Жан Эмар[528], чью лояльность КОС засвидетельствовал предыдущей ночью.

В декрете, направленном против Анрио и его помощников, упоминается также о том, что свой долг должны исполнить мэр Парижа и национальный агент Коммуны. На их плечах лежит безопасность народных представителей в Конвенте, и им следует дать отпор любым волнениям, которые могут устроить в Париже аристократические партии. Эмару будет приказано лично передать это послание в штаб-квартиру НГ, которая находится рядом с Домом Коммуны.

Далее Барер предлагает опубликовать свою прокламацию и распространить ее по 48 секциям Парижа, а также разослать сразу во все коммуны и по всем армиям страны. В черновик текста он внес несколько незначительных изменений[529], так что теперь там провозглашается следующее:

Граждане! Несмотря на поразительные победы Республики, ей угрожает новая опасность, тем более тревожная, что она вот-вот проникнет в некоторые части общества… Личные страсти заняли место общественного блага… Революционное правительство подвергается нападкам… Аристократия явно торжествует, а роялисты вновь поднимают голову… Граждане, ужели вы хотите в один день потерять шесть лет революции, жертв и мужества? Хотите ли вы вернуться под иго, от которого избавились?

Барер пишет: люди должны понимать – угроза революционным завоеваниям народа исходит от военных (он имеет в виду НГ Анрио), и крайне важно, чтобы весь народ объединился, чтобы поддержать комитеты и обезвредить замыслы роялистов и аристократов.

Примечательно, что в тексте нет ни одного прямого упоминания Робеспьера. Возможно, аура Робеспьера уже подверглась необратимому разрушению, однако Барер предпочел не выходить из тумана – трюк, с которым он вполне справляется. Возможно, те, кто привык читать между строк, увидят косвенное указание на него там, где упоминается роль «личных страстей» в возможной узурпации власти. Страх, внушенный Робеспьером, рассеять нелегко. Что ж, в этом, надо полагать, как раз и заключается власть тиранов.

13:00

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

«Тиран».

Слово произнесено вслух, обвинения вот-вот последуют. Робеспьер – тиран. Термин, использовавшийся в отношении Людовика XVI, теперь применяется к депутату-цареубийце. По иронии судьбы, именно Робеспьер вместе с Сен-Жюстом наиболее четко сформулировали определение и параметры этого термина в ходе суда над королем[530]. «Ни один король не может царствовать безвинно», – провозгласил Сен-Жюст, из чего следовало, что сам институт монархии представляет собой нелегитимный и неприемлемый захват власти человеком, попирающим права своих сограждан. Робеспьер, отказавшись от своей прежней враждебности к любым формам смертной казни, решительно заявил, что Французская Республика обязана покончить с узурпатором коллективной свободы французского народа: «Король должен умереть, чтобы Республика могла жить».

Как и в случае с их предшественниками в 1789 году, политическое сознание депутатов сформировано трудами таких мыслителей, как Монтескье, Руссо и Мабли. Свойственная эпохе Просвещения идеализация греческих городов-государств и Римской республики[531] подразумевала ощущение хрупкости республиканского устройства и его уязвимости перед узурпацией власти тираном. Но в античной истории была представлена и другая версия диктатуры, воплощением которой стала эпическая история о Цинциннате[532] – римском патриции V века, который был призван из своего поместья, чтобы принять единоличную власть во время чрезвычайного государственного кризиса, а после того, как все разрешилось, вернулся к своему плугу. В условиях военного хаоса 1792–1793 годов, когда перспективы выживания Республики выглядели весьма неопределенными, Конвент пошел как раз по этому пути, передав власть не одному человеку, а коллективу – правительственным комитетам. Декрет Сен-Жюста от 10 октября 1793 года о том, что правительству следует быть «революционным до тех пор, пока не наступит мир», допускал ограничение прав личности и конституционных норм во имя выживания Республики – пока война не закончится. Закон 14 фримера кодифицировал это положение вещей, закрепив концентрацию исполнительной и законодательной власти в двух правительственных комитетах – КОС и КОБ. Немаловажно, однако ж, что закон в то же время гласил, что «Конвент является единственным центром управления»[533] и что это собрание пользуется правом изменять, по своему усмотрению, состав правительственных комитетов. Несмотря на то что с сентября 1793 года Конвент не принимал решения о ротации состава комитетов, такой порядок подразумевает представление о том, что расширение полномочий правительственных комитетов, которое в других обстоятельствах было бы названо диктаторским, является временной мерой. В дальнейшем КОС пытался оправдать широту своих полномочий, апеллируя к тому, что основание законодательной власти лежит в суверенитете народа. «Народ осуществляет диктатуру над собой, – сказал однажды Барер, – посредством Конвента»[534]. Робеспьер пошел еще дальше, провозгласив «деспотизм добродетели», который Революционное правительство проводит в жизнь от имени Конвента и в интересах народа. Поскольку преданность res publica, делу общества, выше личных амбиций и интересов, каждый член правительственных комитетов стремится к самоотречению и патриотическим добродетелям, неким образом связанным с тем, что понимается как «быть Цинциннатом» (статуя которого украшает зал Конвента). Образ Цинцинната почти наверняка возник в голове у Сен-Жюста несколькими месяцами ранее, когда на заседании КОС он выступил за выдвижение Робеспьера на смутно очерченную высокую должность в комитетах. Возможно, на него также повлияли мысли радикального журналиста Жан-Поля Марата, «Друга народа», который в первые годы революции неустанно призывал к созданию института диктатора, чтобы французское государство смогло пережить трудные времена. В Конвенте он уточнил, что понимает этот термин в значении «проводника, вождя, а не господина»[535].

Карно в ответ на предложение Сен-Жюста назвал его и Робеспьера «жалкими диктаторами»[536]. Эта гневная отповедь свидетельствовала об усилении проявившейся в политическом дискурсе тенденции к смешению понятий «диктатор» и «тиран». В качестве претендующих на диктаторскую власть[537] чаще всего упоминаются те, кого Тальен на сегодняшних прениях называет тиранами: Юлий Цезарь, который добился диктаторства, установив императорскую систему, и совсем недавно живший Оливер Кромвель, который свергнул английского короля, а затем и парламент, чтобы установить единоличную власть. Еще один участник списка исторических персонажей, притягивающих к себе ярлыки «диктатор» и «тиран», – Катилина, известный тем, что на него обрушился Цицерон, приписав ему участие в заговоре с целью свержения республики. И хотя в речи Тальена этот вопрос не затрагивался, существует еще один контекст тирании, о котором знают многие депутаты. Он связан с фигурой афинского тирана VI в. до н. э. Писистрата. Как известно в Конвенте всякому, кто читал Плутарха (то есть, по сути, всем депутатам), Писистрат захватил власть с помощью хитрости. Он вышел на агору, чтобы продемонстрировать раны, которые якобы нанесли ему политические противники, и, когда афиняне разрешили ему создать небольшой отряд телохранителей, он использовал его для совершения переворота и установления своего личного правления. В сегодняшней неоконченной речи Сен-Жюста звучит возмущение тем, как Бийо-Варенн пытался втереться к Робеспьеру в доверие, хотя еще недавно за глаза называл его Писистратом[538].

Бийо и в самом деле не сегодня начал прибегать в кулуарах к этому неоднозначному сравнению. Та демонстративно мученическая, жертвенная риторика, которой так часто пользуется сам Робеспьер, метафорически напоминает демонстрацию ран. Когда Марат был убит в своей ванне, Робеспьер выказал даже нечто сродни зависти[539], а после неудачного покушения на него со стороны Сесиль Рено сам некоторым образом демонстрировал свои несуществующие раны. Кроме того, это сравнение напоминает об обвинениях в патриотическом притворстве, которые в прошлом нередко выдвигались против Робеспьера: несмотря на его страстную приверженность прозрачности и подлинности, а также подчеркивание своей жертвенности, Робеспьера часто обвиняли в симуляциях, лицемерии и актерстве (а также в наличии личной охраны, вооруженной дубинками). Так что, помимо того что Робеспьер – Катилина, Цезарь и Кромвель, он еще и Писистрат.

Робеспьер – «тиран» и диктатор еще и в другом смысле, отчасти перекликающемся с Античностью: он стремится к увеличению своей популярности, подобно древним тиранам, которые выставляли себя hoi polloi[540], или плебеями. Противники Робеспьера давно уже возмущаются тем, как откровенно он играет на публику. В разгар полемики между монтаньярами и жирондистами в конце 1792 года Луве упрекал его в желании быть диктатором и осуществлять «деспотизм мнения»[541]. Эта ассоциация закрепилась в памяти – даже несмотря на то, что, когда в феврале 1794 года один из ораторов Якобинского клуба осмелился употребить это выражение в адрес Робеспьера, тот в мгновение ока лишил его членства.

Несмотря на то что такого рода народная поддержка в самом деле имеет аналоги в классической древности, Робеспьеру удается контролировать общественное мнение способами, в Античности неизвестными. Имеющиеся в его распоряжении средства воздействия на общественное мнение – совершенно иного характера по сравнению с распространенными в Древнем мире. Робеспьер может ругать журналистов за распространение «ложных новостей», но на самом деле он мастер игры в своих интересах во всех регистрах публичности, которые стали доступны благодаря развитию печатной культуры в XVIII в. и появлению общественного мнения как силы, с которой нужно считаться и к которой можно апеллировать.

Печать позволяет Робеспьеру рекламировать свою личность и распространять свои мнения среди самых широких слов населения – и как он, так и его коллеги прекрасно знают об этом. Он очень внимательно смотрит за тем, чтобы в печати появлялся полный и исправленный текст его выступлений. Он отслеживает публикации своих речей со рвением редактора и устраивает выволочки тем издателям, которые не соответствуют его стандартам. Он нападает на «ложные новости», распространяемые безнравственными журналистами. Он стремится, чтобы на всем, что он говорит, лежала печать индивидуальности, и в то же время затыкает рты критикам. Одна из причин, по которым ему понравился восторженный прием вчера вечером в Якобинском клубе, состоит в том, что он знал: если повторить здесь дословно речь, прочитанную в Конвенте, она распространится по всей стране и, таким образом, пойдет в народ. В виде брошюр и газетных репортажей текст распространится по многочисленным провинциальным филиалам[542] клуба – и, следовательно, будет прочитан огромным количеством политических активистов по всей Франции. Таким образом якобинская машина печати компенсирует ему отказ Конвента опубликовать речь для всеобщего ознакомления.

Исключительная популярность Робеспьера стала одним из главных факторов, которые вчера вечером на совместном заседании правительственных комитетов вынудили отложить принятие против него срочных мер. Материальные силы, которыми он располагает благодаря НГ Анрио, Пайяну и Коммуне Флёрио-Леско, уже весьма значительны. А «феноменальная слава» (по выражению Бийо) Робеспьера среди парижан и «пугающая популярность»[543] (по выражению Колло) просто чрезмерно велики. Однако сегодня Конвенту почти случайно[544], похоже, удалось нащупать наиболее эффективный способ помешать ему воспользоваться своей известностью. Конвент запрещает ему выступать.

– Означает ли это, что мне так и не дозволят говорить?!

Внезапное вмешательство Робеспьера возвращает внимание Конвента к его персоне. Барер в этот момент зачитывает составленную им вчера вечером прокламацию, призванную сплотить народ и оказать сопротивление вооруженному нападению на Конвент. Он ловко переключил внимание с Робеспьера на угрозу, исходящую от Анрио. Принимается декрет об отставке последнего и учреждении новой структуры командования НГ[545]. Но хотя Барер надеялся за здорово живешь пропустить угрозу, исходящую от Робеспьера, тот самолично возвращает себя в центр внимания: он требует слова!

Как Робеспьер воспринимает происходящее вокруг него и как ему лучше всего реагировать? Он явно поражен происходящим. Его вчерашняя полуугроза насчет своих полномочий – если бы он был диктатором[546], сказал он, то люди пресмыкались бы у его ног, – возвращается и ставит его в неловкое положение. Никто в ногах у него не валяется. Напротив, его жестоко затыкают, его законные просьбы быть услышанным игнорируются. Более того – соль на рану – какой-то депутат кричит ему:

– Ты же не хотел, чтобы мы слушали Дантона.

В происходящем явно чувствуется месть дантонистов. Весной арест Дантона и его предполагаемых союзников и последователей был произведен под покровом темноты; когда на следующий день КОС объявил об арестах в собрании, поднялся шум, а друг Дантона парижский мясник Луи Лежандр потребовал, чтобы Дантону и его союзнику Демулену разрешили выступить в свою защиту. Робеспьер парировал эту угрозу, холодно и непреклонно ответив, что теперь дело находится в руках Революционного трибунала, после чего Лежандру оставалось только молча трепыхаться. Сегодня Лежандр, пользуясь своей ролью секретаря, находится в гуще событий, и, твердо намеренный не допустить Робеспьера к трибуне, он кричит:

– Если бы мои глаза были пистолетами, я бы отправил тебя в ад[547].

В этот критический момент на трибуну поднимается еще один заклятый враг Робеспьера из правительственных комитетов. Это Вадье. С ним Робеспьер связан долгой и наполненной горечью историей взаимной подозрительности и вражды. И вот Вадье добавляет к уже прозвучавшим обвинениям красочные детали: Робеспьер ответствен за Закон 22 прериаля; он лично отвечал за заключение в тюрьму патриотически настроенных активистов из секции Неделимости; у него есть личная шпионская сеть, которую он применяет против своих врагов.

Депутаты в восторге от того, что им предоставили столько информации о том, что происходило за зеленым столом КОС, тем более что Вадье сказал еще больше, сосредоточившись на деле Катрин Тео[548], на котором они с Робеспьером сошлись в клинче еще в июне. В своей речи, направленной против «тирана» (ему аплодируют, когда он именует Робеспьера таким образом), он прибегает к юмору, сарказму и, преисполненный одновременно презрением и плохо сдерживаемым гневом, подчеркивает, что Робеспьер заставил Фукье-Тенвиля из Революционного трибунала прекратить дело на том лишь основании, что у мнимой пророчицы под матрасом было спрятано письмо к Робеспьеру, где говорилось, будто его миссию предсказал еще Иезекииль. (Эта довольно труднопроницаемая отсылка, видимо, подразумевала, что поддержка Робеспьером культа Верховного существа приравнивается к пророчеству Иезекииля о новом Иерусалиме.)

Это мощнейший удар, и Вадье повторяет его еще и еще. Рассказ о деле Тео позволяет разрядить атмосферу напряженности среди депутатов. Раздается оглушительный смех. Он продолжает:

– …С тех пор я получил еще одно письмо от некоего Шенона, женевского нотариуса и главы секты иллюминатов. Он предлагает Робеспьеру сверхъестественную конституцию.

Эта язвительная отсылка к покровительствуемому Робеспьером культу Верховного существа вызывает смех, и Вадье продолжает:

– Послушать Робеспьера, так можно подумать, будто он единственный защитник свободы; он впадает в отчаяние, он вот-вот откажется от всего; он отличается редкой скромностью (смех), а его вечный рефрен – «Меня угнетают, мне не дают говорить»… Он говорит: «Такой-то и такой-то замышляет против меня, а я – друг Республики по самой своей сути, и, следовательно, он замышляет против Республики!» Это новая форма логики…

Эти язвительные насмешки провоцируют Робеспьера, всегда столь тонко ощущающего оскорбления своего достоинства, на очередные яростные попытки добиться, чтобы его услышали. Но его снова заглушают:

– Мы не слушаем заговорщиков!

Вадье вернул Робеспьера в центр дискуссии, но даже и так сохраняется риск, что его грубоватый юмор заставит депутатов потерять концентрацию. Понимая, что происходит, Тальен возвращается на трибуну и призывает собрание вернуться к сути дела. Робеспьер восклицает:

– Уж я-то мог бы подсказать, как это сделать.

Комментарий звучит как скрытая угроза; он встречен ропотом.

Робеспьер:

– Мои враги злоупотребляют Национальным конвентом!

По всему собранию:

– Долой Робеспьера!

Не поддаваясь на упреки Робеспьера и осознавая хрупкость доказательств его «тирании», Тальен настаивает, что события предыдущего дня сами по себе достаточны для того, чтобы обвинить Робеспьера в заговоре. Выступления Робеспьера сначала в Конвенте, а затем в Якобинском клубе были связаны с его закулисными попытками подорвать единство комитетов и увеличить собственные полномочия за счет той роли, которую он играет в зловещем полицейском бюро.

Когда Тальен заканчивает свою речь, Робеспьер выходит вперед:

– Я требую казни.

Андре Дюмон, блестяще справившийся с задачей не дать Робеспьеру подняться по лестнице на трибуну, вступает в беседу:

– Ты заслуживаешь ее в тысячу раз больше…

Робеспьер:

– Избавьте меня от этого преступного спектакля[549].

Сидящий в кресле Колло пытается поддерживать порядок в возникшей суматохе, отовсюду раздаются вопли: «Арестуйте его!»

Робеспьер принимается сыпать оскорблениями в адрес сидящих на скамьях монтаньяров. Но затем он прибегает к новой тактике. Внезапность нападок, обрушившихся на него, заставила его совершенно забыть о стратегии, с которой он пришел в Конвент сегодня утром: он ведь собирался обратиться к умеренным депутатам собрания. Реплика, сказанная Дюпле на выходе из дома, показывает, что именно от него он ожидает поддержки в этот трудный момент. Его вчерашние речи подготовили почву для этого шага: он говорил об hommes de bien (честных людях). Повернувшись спиной к монтаньярам, чтобы обратиться к остальным участникам собрания, он произносит:

– Именно вам, чистым, добродетельным людям, а не этим бандитам, я адресую свои слова.

Его призыв встречают каменным молчанием и отведенными взглядами. Правые и центристские депутаты, которыми руководят ночные собеседники Тальена, отказываются прийти ему на помощь. Слишком хорошо их подготовили. Они сидят сложа руки. Только Дюран-Майян выходит вперед и замогильным голосом произносит:

– Злодей! Добродетель, на которую ты ссылаешься, велит человечеству отправить тебя на эшафот![550]

Это громогласное заявление в сочетании с загодя отрепетированной неслучайной пассивностью умеренных депутатов оказывается для Робеспьера сильнейшим ударом. В отчаянии, к которому, несомненно, теперь примешивается и страх, он вновь обращается к сидящему в кресле Колло:

– На каком основании, председатель, ты поддерживаешь убийц?

Тальен:

– Вы его слышали. Он относится к нам как к убийцам!

К ним снова присоединяется секретарь Дюмон:

– Мы не хотим вас убивать, это вы хотите убить общественное мнение.

Согласно принятой практике, когда заседание длится достаточно долго, председатель на некоторое время самоустраняется, а его место занимает другой депутат. В этот момент Колло на посту председателя сменяет Жак-Алексис Тюрио. Робеспьер едва не теряет дар речи. На его неистовые возгласы Тюрио отвечает: «Вам придется дождаться своей очереди», что провоцирует выкрики «Нет! Нет!» со стороны собрания. Дождаться очереди Робеспьеру не дадут. То, что поначалу выглядело как действия небольшой скоординировавшейся антиробеспьеровской группы, становится, судя по всему, единодушным желанием всех депутатов. Робеспьер в бешенстве вышагивает перед трибуной, а затем опускается на скамью[551].

Рисунок 5. Франсуа-Огюст де Парсеваль-Гранмезон. Портрет Робеспьера… на заседании 9 термидора

Депутат-дантонист Гарнье издевательским тоном бросает ему:

– Кровь Дантона душит тебя!

Робеспьер:

– А! Так это за Дантона вы мстите! Трусы, почему же вы его не защитили?[552]

Тюрио звонит в председательский колокольчик, призывая не отвлекаться от темы; отчаянные попытки Робеспьера выступить с речью срывает новый звон со стороны председателя. Возможно, кто-то из депутатов вспоминает историю, которую рассказывали о суде над Дантоном в Революционном трибунале: председательствующий судья – то был Мартиаль Эрман, соратник Робеспьера еще по Аррасу, – с такой же решимостью трезвонил в свой колокольчик, чтобы заглушить громогласные жалобы Дантона. «Дантон, ты не слышишь моего колокольчика?» – спрашивал Эрман, на что тот отвечал: «Голос человека, борющегося за свою жизнь, должен заглушать звон колокольчика»[553]. Робеспьер, конечно, борется за свою жизнь, но легкие у него не те, что у его старинного противника: голоса не хватает.

Робеспьеру остается только бессильно молчать. Однако председательский колокольчик по-прежнему оставляет открытым главный рассматриваемый вопрос, вопрос дня: что делать с тираном Робеспьером?

13:30

САДЫ ТЮИЛЬРИ

Телохранитель Робеспьера, слесарь Жан-Батист Дидье[554], приходит в сильное волнение. Проводив братьев Робеспьер в зал заседаний, он ненадолго задержался в вестибюле. Он мог видеть зал и наблюдал за тем, как на трибуне оказался Тальен. Однако духота помещения показалась ему невыносимой, и, не осознавая всей серьезности происходящего в зале Конвента, он покинул дворец, чтобы подышать воздухом в садах Тюильри.

Через некоторое время он заметил, что прохожих привлекает какой-то шум на заседании Конвента. Однако внутрь их, как и самого Дидье, уже не пускают, так как служители, регулирующие проход в галереи, запретили входить и выходить из зала, пока там разворачиваются столь драматические события.

Внезапно Дидье охватывает паника: он понимает, что происходит, – на его героя напали. И ему не дают призвать народ на помощь. Это уже парламентский переворот, направленный не только против Робеспьера, но и против дела народа, которое он олицетворяет. Народ Парижа отгораживают от посягательства на его суверенитет. Дидье вне себя от тревоги и недоумения. Что он может сделать, чтобы помочь Робеспьеру?

13:45

ОБЩЕСТВЕННЫЕ ГАЛЕРЕИ, ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Жан-Батист Ван Эк[555] не может поверить своим ушам и глазам. Ван Эк известен как один из самых энергичных и патриотичных членов секции Сите на острове Сите. Он принимал активное участие в санкюлотской политике, завоевав репутацию патриота задолго до journées 31 мая и 2 июня 1793 года, в которых он сыграл ведущую роль. В настоящее время он является выборным командиром батальона НГ от секции Сите.

Уже несколько недель Ван Эк замечает, что над патриотами, совершившими революцию, сгущаются темные тучи[556]. Сегодня он воочию наблюдал, как группа умеренных пытается низвергнуть самого знаменитого патриота, которого он глубоко уважает. То, что Тюрио все время звенит своим колокольчиком, он считает совершенно несправедливым. Это что же, получается, Робеспьера даже лишают права на ответ? Поскольку Ван Эк – завсегдатай общественных галерей (а таких habitués немало), он ощущает, что яростные нападки Конвента на Робеспьера являются нарушением регламента[557]. В собрании не принято называть друг друга тиранами – для депутатов это выглядит не по-товарищески. Правила запрещают переходить в речах на личности. Это как раз одна из причин (есть и другие), почему Робеспьер старался не называть имен тех, кого выбирал своей мишенью. А теперь депутаты переходят к злобным личным нападкам, и никто не призывает их к порядку, наоборот, стремление превзойти других в брани только поощряется. И, опять же, по правилам ораторы с обеих сторон дискуссии заслушиваются поочередно. Никакой оппозиции противникам Робеспьера не видно. Это улица с исключительно односторонним движением. Разоряющиеся кто во что горазд союзники Тальена, настойчивый звон колокольчика Колло и Тюрио с председательского кресла, сгрудившиеся вокруг трибуны оратора сегодняшние секретари: Дюмон, Лежандр и Бар – все это заставило Робеспьера, который несколько раз в ярости пытался увещевать Конвент, но понял, что от этого мало проку, замолчать. Вряд ли кто-либо из присутствующих в зале видел его в таком гневе, испуге и отчаянии, как сейчас. Более того, на фоне явного единодушия, царящего на депутатских скамьях, он начинает выглядеть виновным в предъявляемых ему обвинениях. Если бы дело дошло до голосования поднятием рук, Робеспьер однозначно был бы объявлен тираном. Но Ван Эк не уверен, где именно здесь тирания.

Ван Эк, конечно, испытывает сомнения[558], но не высказывает их. По правде говоря, едва ли не самое поразительное в том, что сейчас происходит на заседании Конвента, – отсутствие выражения поддержки Робеспьеру на публичных галереях. Известно, что у Робеспьера всегда находятся преданные сторонники. Однако теперь его враги их переиграли. Возможно, оттого что в последние шесть недель Робеспьер в Конвенте не бывал, количество его сторонников здесь поубавилось, поскольку они сосредоточились на Якобинском клубе, где он бывал постоянно. Но даже в этом случае молчание все равно – оглушительное. Удивительно, что всего-то одного заседания хватило, чтобы аура Робеспьера померкла – мгновенно и полностью. Это наводит его коллег по КОС на мысль о том, что, несмотря на их опасения относительно чрезвычайной популярности Робеспьера, его статус народного защитника был сильно переоценен. Похоже, поддержки просто нет – и Робеспьер находится в свободном падении.

13:45

В ГОРОДЕ

Пожалуй, чтобы оставаться на самой вершине славы, нужно подбрасывать в огонь побольше дров, чем Робеспьер в последнее время. Да, он ощущал прилив вдохновения, оказываясь перед публикой, взирающей на него с галерей, однако часто статус знаменитости доставлял ему неудобства и он избегал внимания к себе, всем своим видом демонстрируя, что не желает поддерживать репутацию теми способами, которые полагает неподобающими. Его сознательное самоустранение из сферы публичного внимания не сыграло ему на руку. Похоже, что длительное отсутствие в Конвенте стало причиной того, что его образ изгладился из сердец его сторонников. Даже те, кто относится к Робеспьеру с большой симпатией, задаются вопросом, что за игру он ведет. Ланн, его политический союзник[559] в Комиссии гражданской администрации, тюрем и трибуналов, считает, что Робеспьер поступил неправильно, не предоставив КОС фактов, подтверждающих те обвинения, которые он выдвинул. Вместе со своим начальником Эрманом они пришли к выводу, что отсутствие Робеспьера на заседаниях КОС оказалось его просчетом.

Пока Робеспьер сосредоточился на чистоте своих намерений, его противники делали все возможное, чтобы проникнуть в публичную сферу и посеять там семена сомнений относительно его характера и подозрения – относительно намерений. Журналисты и редакторы газет не обладают свободой маневра, необходимой, чтобы открыто высказывать мнения, которые можно услышать (и записать – полицейским шпионам) в очередях, барах и общественных местах. Но они стали особенно искусны в использовании тонких – так чтоб, если что, всегда можно было откреститься – способов критики Робеспьера (или «Робер-пьера»[560], как продолжают его называть некоторые, несмотря на ярость, которую у него это вызывает).

В ход идут различные уловки, некоторые из них – хитроумно-типографские. На последней странице одного из последних номеров газеты Trois décades было помещено опровержение: «Вместо слов “Робеспьер и Вадье будут переданы в Революционный трибунал” следует читать “клеветавшие на Робеспьера и Вадье будут переданы в Революционный трибунал”». И опять же, 3 термидора редактор Abréviateur universel извинился за опечатку, вкравшуюся в отчет об одной из речей Робеспьера, где тот нападал на своего заклятого врага Фуше: вместо глагола taire в тексте было написано faire. Таким образом, по мнению редактора, речь Робеспьера должна звучать так: «Это мы подвергли замалчиванию ложные доносы», – а не, подчеркивалось, «Это мы совершили ложные доносы». И в сегодняшнем номере, который в этот самый момент продается на улицах, журнал делает аналогичное псевдоопровержение касательно своего отчета о выступлении в Конвенте 25 июля делегации Якобинского клуба, поддерживающей Робеспьера. В выступлении подразумевалось, что цель делегатов – «замазать кровью (ensanglanter) страницы истории». Следовало же читать якобы «представить» (représenter).

Помимо этих ложных опровержений, последние публикации в газете Feuille de la République свидетельствуют об усилении замаскированных политических атак, целью которых было привить широким слоям населения идею перестать повиноваться Робеспьеру. До казни Дантона газета придерживалась дантонистской линии. Затем газета перестала в открытую публиковать критику политического характера, однако те, кто понимал стратегию ее типографского сопротивления правительству, могли понять, что приверженность Дантону она сохранила. 23 июля газета опубликовала рецензию на новую одноактную комедию драматурга Антуана-Жана Дюманьяна под названием «Лицемер в революции» (Hypocrite en révolution), которая только что была поставлена в Театре Сите-Варьете. В ней, как поясняла газета, речь идет

об одном из тех хитрецов, которые своими эффектными ораторскими приемами, прикрываясь патриотизмом, воздействуют на необразованных граждан и народные собрания, соблазняя, пока суть да дело, достойных санкюлотов, что неосмотрительно оказывают поддержку такого рода лжепатриотам. Не худо было бы подмечать таких людей, чтобы каждый из нас мог указать на коварных плутов, которые пользуются своей мнимой популярностью в секциях с целью использовать ее для свержения Республики.

Не требуется особой работы воображения, чтобы увидеть в этом портрет Неподкупного[561]. Опять же, совсем недавно газеты Moniteur, Feuille de la République и другие издания сообщили о появлении французского перевода c английского языка «Политического трактата» (A Political Treatise), якобы написанного в XVII в. Уильямом Алленом, «противником тирании Кромвеля»[562]. На самом деле то был нашумевший памфлет Эдварда Сексби «Убийство, но не преступление» (Killing No Murder), первоначально опубликованный в 1657 году и переизданный Алленом в 1685 году. Этот открытый призыв к тираноубийству теперь явно был направлен против Робеспьера, а не Оливера Кромвеля. Похоже, те, кто в состоянии расшифровывать скрытые послания, обнаружили, что у них появился новый тиран. Вероятно, чтобы уловить в прессе упоминания о Робеспьере как о тиране, нужно было иметь хорошее классическое образование и глаз детектива. Впрочем, классическое образование – для политической и социальной элиты далеко не редкость. Парижская театральная публика издавна демонстрирует повышенную восприимчивость к классическим и историческим аллюзиям, чуткость к злободневным темам и вкус к игре слов; все это широко распространено не только среди элиты. Это парижское оружие слабых[563] было отточено в аналогичной борьбе с абсолютной монархией еще до 1789 года. До какой степени эти завуалированные разговоры о тирании проникли в широкие слои парижского общественного мнения, насколько они подорвали авторитет и популярность Робеспьера и подготовили парижан к сегодняшним событиям?

14:00

ЗАЛ РАВЕНСТВА, РАТУША

Заседание Муниципального совета, о котором беспокоился сегодня в 7 часов утра клерк Блез Лафосс[564], уже около получаса как идет в здании Ратуши. Лафосс ведет протокол.

Как и в Революционном трибунале, в Ратуше есть свой зал Равенства. Здесь это зал заседаний, который по деревянной резьбе эпохи Возрождения, изображающей небесные знаки, раньше назывался залом Зодиака. К астрологическим символам Коммуна оказалась снисходительнее, чем к декоративным пережиткам королевской власти и аристократии. В конце 1793 – начале 1794 года она поручила одному из своих членов, члену совета Дожону[565], скульптору, обследовать здание, чтобы стереть или стесать все смущающие глаз гербы, короны и бурбоновские лилии – а их в этом здании, которое до 1789 года было одним из центров монархического лоялизма, имелось великое множество. Также были убраны все портреты судей в полном облачении. Вместо них помещение украсили трехцветными флагами и изваяниями мучеников свободы.

Из 48 членов Муниципального совета присутствуют только 22[566], но кворум есть, и можно приступать к работе. Восседающий в кресле мэр Флёрио еще не отошел от вызова его с национальным агентом Пайяном в КОС прошлой ночью – вызова, который так ничем и не кончился: им даже не дали аудиенции. Их беспокоят ожидающиеся сегодня демонстрации рабочих против максимума зарплат, и они разделяют опасения, что протесты могут продолжиться и завтра, когда планируется перенос праха Бара и Виала в Пантеон.

Ни Флёрио, ни Пайян еще не слышали новостей о том, что произошло сегодня утром в Конвенте. Поэтому они прилежно пытаются сконцентрироваться на первых пунктах повестки дня. Любопытно, что именно сейчас обсуждается – вывоз мусора или новая форма для пожарной службы? Или запланированный доклад советника Авриля о реформе кладбищ?[567]

14:00

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

В Революционном трибунале, в зале Равенства, полным ходом идут судебные процессы – в том числе весьма примечательные. Так, три дня назад некая мадам Мэйе (Maillé) должна была быть казнена вместе со своим 17-летним сыном за то, что тот швырнул в тюремщика протухшую рыбину. Когда стражники назвали имя матери, вперед по ошибке вышла ее однофамилица – другая мадам Мэйе (Mayet). Суд вскоре понял, что произошла ошибка, но все равно осудил и женщину, и юношу: обоих отправили на гильотину. Сегодня настала очередь судить первую мадам Мэйе (Maillé). Но, войдя утром в зал суда, она увидела скамьи, на которых сидел ее сын, и внезапно у нее началась истерика и с ней сделались конвульсии. Пришлось вынести ее из зала и оказать ей помощь в соседней комнате. К тому времени, когда она начала приходить в себя, стало ясно, что сегодня ее судить не получится[568]. Теперь ее дело будет рассматриваться уже завтра.

Тем временем в зале Свободы перешептываются по поводу психического и физического состояния 69-летнего бывшего финансиста Пюи де Верина[569], страдающего слепотой и глухотой; на скамью подсудимых он был доставлен обгадившимся и в состоянии очевидной умственной неполноценности и душевного расстройства. Но суд из-за таких пустяков не прекращается, и, пока идет процесс, председатель Дюма находит время подписать распоряжение о том, чтобы включить принцессу Монако[570] в список обвиняемых, отправляющихся на гильотину сегодня днем.

Однако неожиданно происходит еще более поразительный инцидент: в зал суда входит группа людей, представившихся сотрудниками КОС; они окружают трибуну и объявляют, что в соответствии с только что принятым постановлением правительствующего Конвента председатель Дюма арестован. Его поспешно выводят из здания. Роль председательствующего на процессе берет на себя пораженный происходящим подчиненный судья Мэр[571].

Когда Дюма уводят, слышно, как он бормочет: «Я пропал!»[572]

Что думают об этом необычном происшествии присутствующие? Весть об атаке на Робеспьера и его соратников еще не дошла до судебных инстанций. Фукье и прочие, вероятно, предполагают, что Дюма взят под стражу по другим причинам. Возможно, они знают о расследовании, которое КОБ уже несколько дней ведет относительно исполнения тем судейских обязанностей, а также предполагаемых связей с эмигрантами. Теперь, судя по всему, КОБ добился чего хотел.

14:00

ДОМ ПАНТЬЕВР, ПЛОЩАДЬ ПИК (СЕКЦИЯ ПИК)

Несмотря на запрет входить и выходить из публичных галерей Конвента – чтобы не мешать разворачивающимся внутри зала заседаний драматическим событиям, весть о том, что Робеспьер попал под удар, просачивается в город. В комплексе Тюильри о ней узнают люди, явившиеся с петициями в КОС и другие правительственные комитеты. Другой вектор передачи информации – отряды агентов и жандармов, которых КОС рассылает с поручениями. Колло д’Эрбуа уже отправил посыльных в Революционный комитет секции Тюильри с тем, чтобы они оставались на месте en permanence[573]; он поручил им опечатать имущество Робеспьера и Кутона.

В бывшем частном доме Пантьевр, расположенном на Вандомской площади в полумиле к северо-западу от Тюильри, разместилась правительственная Комиссия по делам гражданской администрации, тюрем и трибуналов. Будучи должным образом завизированы секретарями, ее декреты Конвента в рабочем порядке передаются в типографию, где глава комиссии Мартиаль Эрман подписывает их к печати и распространению.

Эрман пребывает в шоковом состоянии[574]. За последние несколько минут процедура подписания документов вдруг перестала быть абсолютно рутинной. Ведь он видел текст декретов об аресте Анрио с его генеральным штабом и Дюма, а затем – прокламацию Барера. Посыльный не мог не передать и новость о том, что Робеспьер подвергся нападению. За два дня до этого Эрман сообщил своему коллеге Ланну, что один известный патриот доверительно передал ему, будто через несколько дней Робеспьер собирается произнести «решительную речь в защиту свободы»[575], которая, как он надеется, продлит его власть. Что же пошло не так?

Теперь Эрман опасается за Робеспьера – и за себя. Ведь он полагает себя его другом и своей карьерой во многом обязан его покровительству. И в самом деле, у него есть все основания считать себя верным помощником Робеспьера в делах, касающихся уголовных преступлений, поскольку играет ключевую роль в раскрытии тюремных заговоров и, таким образом, снабжает Революционный трибунал «гильотинным мясом». А уж дальше за дело берется председатель Дюма. Если бы Робеспьер действительно замышлял устроить сегодня нечто такое, в чем его сейчас обвиняют враги в Конвенте, он, несомненно, поставил бы в известность и Эрмана, и других своих ключевых соратников – Пайяна и Флёрио в Коммуне и, конечно же, Дюма; разве нет? Эрман начинает сожалеть о своем письме Робеспьеру, где говорит о потенциальном судье как о «заслуживающем быть одним из нас»[576]. Фраза, которая так удачно вписалась в черно-белую оценку человечества, свойственную Робеспьеру, будет не очень-то хорошо смотреться в обвинительном заключении Эрмана – если близость к Робеспьеру обернется против него.

14:00

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Робеспьеру трудно нащупать путь к отступлению. Депутаты, похоже, готовятся к убийству, и публичные галереи, судя по всему, твердо стоят на стороне Конвента. Депутаты со своих скамеек заметили, как изменилось за последние часы лицо Робеспьера: от напряженной бледности – к беспросветному, озлобленному отчаянию. Он пытался просить, умолять, угрожать – лишь бы его выслушали, но безуспешно. Похоже, теперь он намерен оттолкнуть от себя всех, кроме самых близких друзей и сторонников. Только что он в лицо называл своих коллег убийцами. Тальен прав: вопрос о том, что делать с Робеспьером, должен быть решен немедленно.

До сих пор первоочередными делами были нейтрализация угрозы со стороны командующего НГ Анрио и обращение к жителям Парижа с прокламацией. Попутно там и сям идут разговоры об аресте Робеспьера, и эта идея выглядит очень соблазнительной. Но чтобы отважиться на такое, нужно, чтобы кто-то официально предложил поставить вопрос на голосование. Наконец, возможно, вспыхнув от робеспьеровских оскорблений, малоизвестный депутат из Аверона Луше выходит вперед и заявляет:

– Я требую ордера на арест Робеспьера!

Вначале призыв Луше к mise en arrestation – аресту – в отношении Робеспьера вызывает слабую реакцию – лишь в некоторых местах зала раздаются нервные хлопки, но постепенно поддержка растет и становится единодушной[577]. Похоже, Конвент наконец взял быка за рога и осознал, что он делает. Или нет? Другой малоизвестный депутат, Лозо из Нижней Шаранты, делает еще один шаг и требует mise en accusation – импичмента.

Вероятно, Лозо движет то, что затребованный Луше ордер на арест (mise en arrestation) не обязательно подразумевает тюремное заключение. В 1793 году нескольким депутатам-жирондистам было разрешено оставаться на время ареста в своих домах, и впоследствии они бежали. Впрочем, применительно к Робеспьеру различие между двумя ордерами[578] носит скорее теоретический характер: никто не может себе представить, чтобы ему позволили отбывать срок ареста у Дюпле. Он отправится в тюрьму с круглосуточной охраной. Однако, как ни странно, депутаты сами противоречат себе в этом вопросе. Ведь в ходе обсуждения Закона 22 прериаля Бурдон из Уазы, Тальен и другие добивались от Робеспьера гарантий того, что суровое законодательство не будет использовано для импичмента депутатов. Робеспьер грубо заткнул их на прениях. Его тогдашняя неуступчивость придает сегодняшним нападкам на него дополнительный блеск легитимности, и депутаты невольно испытывают нечто вроде удовлетворения или даже злорадства.

Скорее всего, большинство депутатов сейчас мало думают об улаживании юридических формальностей: они просто хотят, чтобы Робеспьер оказался полностью устранен из политической жизни. Они понимают, что это означает гильотину, санкционированную Революционным трибуналом. Однако если они вспоминают процесс над Дантоном – как быстро и безжалостно все решилось, то многие могут вспомнить и суд над Маратом, устроенный жирондистами в апреле 1793 года. Несмотря на убедительные улики против него, Марат был оправдан[579] и покинул Трибунал на плечах своих сторонников. Не может ли Робеспьер сделать то же самое? Может ли его популярность сказаться на приговоре? Членам КОС известно, что после реформы 22 прериаля судейская коллегия и состав присяжных заседателей пополнились кандидатами, назначенными Робеспьером из списка его протеже, включая тех, кто входил в его неформальную охрану[580]. Можно ли рассчитывать на то, что Трибунал вынесет обвинительный приговор? Те депутаты, которые стараются не поддаться лихорадке с вынесением приговора, считают, что отсрочка, которую дает простой ордер на арест, пойдет на пользу обвинению, поскольку позволит собрать больше доказательств виновности Робеспьера. Ведь на самом деле, несмотря на сегодняшние раздражение и крики, представленные против Робеспьера доказательства его «заговора» – весьма тонкого свойства, они косвенные и допускают различные толкования.

Пока депутаты размышляют, как лучше поступить в данной ситуации, брат Робеспьера Огюстен, видя, как развиваются события, и пришедший к выводу, что сопротивляться уже бесполезно, смело выходит вперед:

– Я виновен так же, как и мой брат. Я разделяю его достоинства, хочу разделить и его судьбу. Я требую ордера на арест и меня.

Робеспьер тронут преданностью брата. Его попытки добиться слова пока безуспешны, но он решительно обрушивается на других депутатов.

Желая прервать его, монтаньяр Шарль Дюваль спрашивает:

– Председатель, может ли один человек быть хозяином Конвента?

Вновь вступает неизвестный депутат:

– Он является таковым уже слишком долго!

Фрерон (вступает в дискуссию впервые):

– Ах! Как трудно свалить тирана!

Фрерон прав: несмотря на все крики и сложившийся консенсус по поводу того, что Робеспьер – тиран, депутаты все же проявляют удивительную робость в том, что касается его устранения. Споры о том, какой ордер следует применить, лишь отвлекают внимание от главного вопроса. После еще нескольких беспорядочных реплик Тюрио с трибуны наконец прекращает бесконечные прения по поводу ордера и выносит на рассмотрение собрания предложение об ордере на арест[581]. Предложение принимается единогласно.

В этот момент вперед выходит Филипп Леба. Его друзья, желая удержать его от выражения солидарности с Робеспьером (и, возможно, помня о том, что всего шесть недель назад у него родился сын), исподтишка дергают его за фалды[582], чтобы он вернулся на место, да так сильно, что рвут камзол. Но Леба настроен решительно:

– Я не хочу разделять бесчестье этого декрета. Я также желаю быть арестованным.

Неожиданно поднимается вопрос о целесообразности распространения ордера на арест на других лиц из окружения Робеспьера. В дискуссию вступает член КОБ Эли Лакост[583], который заявляет, будто слышал, как Огюстен Робеспьер заявлял якобинцам: «Они говорят, что комитеты не коррумпированы; но если коррумпированы их агенты, то должны быть коррумпированы и они сами!» Огюстен, несомненно, должен разделить судьбу своего брата.

Теперь делает шаг вперед и берет слово Фрерон:

– Граждане, коллеги: в этот день свобода и отечество восстанут из руин!

Робеспьер пытается иронизировать:

– Да, вот он – триумф бандитов!

Фрерон, воодушевленный мощным неодобрительным гулом, прокатившимся по залу вслед за репликой Робеспьера, подхватывает эстафету. Вероятно, под влиянием Тальена он пытается расширить обвинения, включив в них не только Огюстена Робеспьера и Леба, но также Кутона и Сен-Жюста. Эти трое, утверждает Фрерон, планировали

образовать триумвират, который напомнил бы о кровавых проскрипциях Суллы; он должен был быть воздвигнут на развалинах Республики… Кутон – тигр, обагренный кровью Конвента. В качестве своей королевской забавы он осмелился выступить в Якобинском клубе о пяти-шести головах из Конвента. Но это было только начало. Он хотел сделать из наших трупов ступени, по которым собирается взойти на трон.

Фрерон привносит в дискуссию новую ноту – отчасти зловещую, но также и несколько нелепую. Классические аллюзии кажутся несколько натянутыми, отсылки к королевской власти – тем более. Кутон улавливает момент, когда можно вклиниться. Показывая на свои парализованные ноги, он со всей иронией, на которую способен, восклицает:

– И это я стремился взойти на трон!..

Столь энергичный призыв к сочувствию может прийтись по душе многим депутатам, ведь, несмотря на его близость к Робеспьеру, у Кутона есть друзья на депутатских скамьях[584]. Но Эли Лакост торопится свести нити дискуссии воедино, чтобы продвинуть дело вперед и удержать внимание депутатов. Член Революционного правительства, он видел Робеспьера вблизи. Кроме того, в середине 1794 года, будучи в качестве депутата прикомандирован к Северной армии, он столкнулся с Сен-Жюстом. А совсем недавно, в качестве председателя Якобинского клуба, он воочию наблюдал за махинациями Робеспьера и Кутона. Там, где Тальен предлагал страсть, Бийо – гнев, Вадье – насмешку, а Фрерон – красочную риторику, Лакост ставит безжалостный диагноз. Его мнение состоит в том, что триумвират Робеспьера, Кутона и Сен-Жюста на протяжении нескольких месяцев мешал работе правительства, нарушал общественное спокойствие и стремился подорвать свободу. По-видимому, подразумевается также и сговор с иностранными державами, который грозит расколом правительства (впрочем, этот вопрос он формулирует нечетко).

Выступления Фрерона и Лакоста придали дискуссии новый импульс. А еще они произнесли новое слово: триумвират[585]. Подразумевается классическая отсылка к императорскому правлению трех человек – Юлия Цезаря, Помпея и Красса – в конце Римской республики. По предложению Фрерона Конвент официально голосует за арест обоих Робеспьеров, Кутона, Сен-Жюста и Леба.

14:00

ЗДАНИЕ ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, ОСТРОВ СИТЕ И ЗАСЕДАНИЯ СЕКЦИЙ

Полицейская администрация никогда не спит, но обеденные перерывы соблюдает. Оформление бумаг, связанных с ночными происшествиями, упреждающее наблюдение за ключевыми секциями – как там готовятся к протестам рабочих против максимума заработной платы? – все это вызывает здоровый аппетит. Перерыв у сотрудников мэрии – между 14 и 16 часами дня. И расходятся они как раз перед тем, как в здание проникают новости о случившемся утром в Конвенте.

Секционные комитеты, занимавшиеся с утра повседневными задачами, тоже отправляются обедать. Отряды сборщиков селитры выполняли свою работу, секционные комитеты социального обеспечения помогали нуждающимся. Революционные комитеты занимались привычными вопросами охраны порядка[586]. Комитет секции Единства на Левом берегу с 10 часов утра заседал в помещении старинного монастыря Сен-Жермен-де-Пре, продолжая начатое вчера обсуждение лиц, обвиняемых в контрреволюционных высказываниях относительно побед Республики в Нидерландах. Заседает – также на Левом берегу, только восточнее, в бывшем монастыре Матюрен, – и комитет секции Шалье. Здесь работа началась в 9:00 с рассмотрения дела монахинь из небольшой местной больницы, которых осудили за отказ принести присягу на верность Республике и другие правонарушения. В Марэ комитет секции Соединения отклонил просьбу гр. Барруа, барабанщика 6-го легиона НГ, о выдаче ему certificat de civisme (удостоверения гражданской благонадежности); тот возмущен, так как это может привести к его политическому обвинению из-за «негражданского» поведения. Революционный комитет секции Финистер в отдаленном предместье Сен-Марсель занимается разоблачением женщины, которая накануне в 3 часа ночи контрабандой пронесла в секцию фрукты.

Кроме того, сегодня утром ряд секций выполнял декрет КОС от 20 июля, обязывающий их сдать все имеющееся в их распоряжении оружие, которое было конфисковано у подозрительных лиц, мятежников и злоумышленников. Оружие должно быть помещено в центральный склад в бывшем особняке д’Эльбёф на площади Каррузель. В одной только секции Тюильри в списке значатся более 30 ружей, 40 с лишним пистолетов, 20 сабель, пять швейцарских алебард и многое другое. Секции разоружают? Или речь идет просто о передаче оружия в батальоны НГ?

14:00

В ГОРОДЕ

На заседании Конвента кипят страсти, но подавляющее большинство парижского люда занимается своими обычными делами. Собрания рабочих, протестующих против введения максимума заработной платы (в том числе и у Ратуши), нарушают нормальный ход жизни, однако нарушения эти незначительны. Декреты Конвента пока еще в типографиях; то же касается и плакатов[587], которые начнут расклеивать по центру города лишь через несколько часов. Интересно, как парижане воспримут известие о парламентском перевороте, когда эта новость получит широкое распространение?

Ответ на этот вопрос во многом зависит от того, каково сейчас общественное мнение Парижа относительно Революционного правительства и роли в нем Робеспьера. Вчера вечером правительственный шпион Русвиль убеждал Робеспьера, что парижане доверяют Конвенту, и при этом коллеги Робеспьера по КОС отложили принятие против него мер в связи с его большой популярностью. Поди знай, чему верить.

Это соображение наглядно демонстрирует недавний случай с Франсуа-Венсеном Легрэ и его другом Жан-Клодом Сент-Омером[588], членами секционного комитета Музея и убежденными революционерами. Несколько недель назад в саду Тюильри подслушали их разговор; вслед за этим их осудили за то, что они выразили сожаление относительно нехватки праздничных украшений и отсутствия ажиотажа вокруг торжеств 14 июля в годовщину взятия Бастилии, при этом вину они возложили на КОС. Cвободы, права человека и принципы конституции очевидным образом попираются. И у штурвала революции, стало быть, оказались не те люди. Патриотов отправляют на эшафот, Революционный трибунал сажает патриотов и аристократов в одну телегу. Весь суд погряз в коррупции. Лицемеры Барер и Сен-Жюст, отвечавшие за принудительное изгнание дворян[589] из города на протяжении последних нескольких месяцев, сами в прошлом были дворянами. В ходе своей беседы мужчины цитировали (возможно, всему виной выпивка) памфлеты и брошюры, направленные против Революционного правительства и напечатанные секциями.

Инцидент, произошедший у самых врат Конвента, больно задел правительство, которое решительно обрушилось на обоих. Легрэ и Сент-Омера немедленно арестовали и направили в Революционный трибунал. Правительство пришло к выводу, что этот случай является серьезным свидетельством того, что среди народных масс зреет организованное сопротивление[590] – и пора бить тревогу. Робеспьер использовал эту историю как доказательство того, что заговоры с участием конспираторов-контрреволюционеров, которые он разоблачал на протяжении многих месяцев, существуют на самом деле. Беспокойство усиливал тот факт, что в конце мая в секции Горы стали собирать подписи под петицией с требованием принять Конституцию 1793 года. Ее успели подписать 2 тыс. человек – прежде чем КОС вынудил прекратить сбор, строго раскритиковав идею как пережиток радикального эбертизма.

Правительство нервничает из-за того, что общественное мнение склоняется в пользу принятия очень демократической Конституции 1793 года, вступление в силу которой было отложено после декларации 10 октября 1793 года о том, что правительство будет оставаться «революционным до заключения мира». Такой шаг не стоит на повестке дня ключевых политиков, занимающих центральное место в правительстве: Робеспьер, Сен-Жюст, Барер, Бийо и другие отдают приоритет инновационным социальным институтам, создающим новую республику. Они преуменьшают значение идеи индивидуальных прав, закрепленных в конституции.

Беспокойство на самой верхушке подпитывается тем, что у правительства нет надежных способов оценить состояние парижского общественного мнения. Имеющийся в распоряжении аппарат репрессий – атмосфера террора, тюрьмы, телеги с осужденными на казнь, гильотина, полиция, шпионы, цензоры, закрытие политических клубов и т. д., – может быть, и дает правительству достаточную свободу действий для того, чтобы подавлять врагов Республики. Но весь этот арсенал террора потворствует лишь поверхностному проявлению политического конформизма. Это лицемерие, которое так сложно вывести на чистую воду, – сущий кошмар Робеспьера и Сен-Жюста: они обречены на то, чтобы до бесконечности выносить приговоры «интриганам в красных колпаках»[591], контрреволюционерам, скрывающим свои истинные взгляды под внешними проявлениями послушания и конформизма.

Усиление комитетов также стало причиной того, что доступ информации и мнений из секций к верхушке правительства оказывается перекрыт. После апрельского разгрома министерств качество информации, получаемой от шпионов, заметно ухудшилось. Кроме того, чреватый самыми неприятными последствиями раскол между полицейскими службами, относящимися к КОБ и к КОС, приводит к тому, что их донесения просто сваливают в одну кучу, и единой картины состояния общественного мнения не получается. Полицейские информаторы часто идут по легкому пути и просто говорят своим хозяевам[592] то, что, по их мнению, те хотят услышать. Например, в истории с Легрэ полно очевидных несостыковок – мужчины, скорее всего, были пьяны, а их хвастовство изданными в секциях памфлетами – плодом их подогретого алкоголем воображения. Но полиция умалчивает об этом перед начальством. Таким образом, приспособленчество усугубляет проблему и создает атмосферу страха и подозрительности, которая порождает чрезмерную реакцию на критику. Аналогичным образом, несмотря на то что нападения КОС на популярные клубы и свободу слова на уровне секций весной оказали гнетущее воздействие на многих санкюлотов, эти нападки не только не уничтожили инакомыслие, но помогли загнать его в подполье. Например, несколько месяцев назад полицейские шпионы зафиксировали следующий разговор о гильотине, который типограф-подмастерье и его друзья вели на площади Революции:

– Если гильотинировать людей только за то, что они думают [спросил подмастерье], сколько людей погибнет?

– Не говори так громко [ответил друг]. Они могут нас услышать и забрать[593].

Из этих произнесенных вполголоса реплик легко заключить, что репрессивные силы подавляли голос народа и превращали людей в конформистов, верящих всему, что им говорит власть. Но так ли это? Сколько еще парижан мыслили так же, как эти молодые люди, которые, проявляя должную осторожность, не отказывали себе в возможности высказаться – по крайней мере, там, где в городе еще остались площадки для выражения свободного мнения (пусть даже в данном случае их действительно подслушали)?

Легко упустить из виду, что почти все ведущие деятели центрального правительства – новички в политике, да и в Париже тоже. Большинство из них – провинциалы[594], их знакомство с политической культурой французской столицы произошло недавно – и в ряде случаев весьма поверхностно. Это важно, поскольку Париж имеет давнюю и весьма характерную традицию инакомыслия и противостояния, совершенно противоположную той покорности и конформизму, которые навязывают парижанам сегодня. «Жители Парижа по природе своей – фрондеры», – провозглашал Луи-Себастьян Мерсье в последние годы Старого порядка, вызывая в памяти вольнолюбивый и непокорный дух, противостоящий власти, который парижане усвоили во время гражданских войн Фронды (1648–1653 годы). Фрондерство, пожалуй, до сих пор является стандартной позицией, нормой для парижского общественного мнения.

Они смеются надо всем[595], – писал Мерсье о парижанах перед 1789 годом. – Против пушек они борются водевилями, королевскую власть сковывают выпадами-эпиграммами, карают своего монарха безмолвствием или оправдывают аплодисментами.

Само представление о том, что «правительство в состоянии укоротить язык парижанам», нелепо. Жители города, предупреждал он, в целом «любезные, воспитанные, гибкие, но не следует принимать присущую им легкость в обращении за слабость». Можно подумать, что в таком хорошо охраняемом городе не может произойти крупномасштабных беспорядков. На самом же деле, писал Мерсье, если бы они начались, то быстро вышли бы из-под контроля. Парижанин «достаточно уверен в себе, чтобы не бояться деспотического абсолютизма».

«То, что люди называют оппозиционным духом, – утверждает Мерсье, – парижане впитывают с молоком матери»[596]. Политика для них есть некое зрелище, критическими наблюдателями которого они являются. И наоборот – реакция опытной театральной аудитории показывает, что и спектакль она рассматривает, среди прочего, как политику. Это фрондерское отношение к жизни проявляется также и в «типографском сопротивлении», которое можно обнаружить в газетных колонках, и в своего рода моральной экономике – в очередях за хлебом, и в острословии завсегдатаев кофеен. Стремление правительства в целом и Робеспьера в частности осуждать все подобные реакции как «контрреволюционные» либо «аристократические» (или даже всего лишь «умеренные») в действительности основано на непонимании самой сути вещей. Открытое проявление промонархических взглядов в городе на протяжении какого-то времени практически отсутствовало. Доказательства, что враг вмешивается в городскую жизнь или что в Париже орудуют какие-то контрреволюционные организации, – ничтожны. Чрезмерная реакция Робеспьера на любую критику в свой адрес попросту контрпродуктивна. Она порождает ложные оценки – и именно что ложные новости.

Есть, впрочем, и немного исключений, свидетельствующих о том, что в Париже не все так спокойно и хорошо. В народе широко распространено разочарование правительством, которое с явной неохотой относится к тому, чтобы страна могла в полной мере пожать плоды военных успехов после битвы при Флёрюсе. Подавление Коммуной стихийного движения братских банкетов в честь победы французов выглядит абсолютно нелепой мерой. А еще сверху все время намекают, что сейчас самое время закрутить гайки и призвать к ответу всех врагов революции – в момент, когда необходимость в терроре, очевидным образом, отпадает. Кроме того, последние изменения в экономической политике правительства, связанные с отходом от принципов эгалитаризма, вызывают тревогу: изменение ценового максимума облегчает жизнь фермерам и торговцам, но не парижским потребителям, в то время как планируемый максимум заработной платы, несомненно, станет безжалостным ударом по способности населения сводить концы с концами.

Однако, несмотря на напряженность по всем этим вопросам, ситуация не дает оснований полагать, что правительство и парижане противостоят друг другу. Кипящего недовольства готовой взорваться массы нет. Более того, Париж в целом положительно относится к проводимой политике, и правительство напрасно недооценивает существующий запас доверия к себе. В конце концов, именно об этом говорил шпион Русвиль в своем вчерашнем докладе: народ «полон доверия к Конвенту»[597].

Революционному правительству в значительной степени удалось увлечь за собой парижское население. Парижане с неподдельным энтузиазмом относятся к военным действиям, о чем свидетельствует популярность карманьол Барера, и, исполненные патриотизма, готовы принимать как весь арсенал террора, так и множество тягот, связанных с мобилизацией страны. Повседневные, рутинные дела, которыми занимались сегодня утром власти секций, также напоминают о прочности договора между правительством и народом Парижа – договора, на который опиралось Революционное правительство: сбор селитры свидетельствует об искренней увлеченности патриотическим порывом, а работа комитетов социального обеспечения – о новом уровне социальной солидарности, установленном правительством. Фрондерские настроения и раздражение в связи с кое-какими мерами политического характера не свидетельствуют о том, что парижане стремятся разорвать узы, наложенные Революционным правительством под руководством Конвента. И все же они хотят высказаться и претендуют на право иметь свое мнение при Революционном правительстве – так же, как имели его и при «деспотическом абсолютизме», о котором вспоминал Мерсье.

Если парижане скорее поддерживают Революционное правительство, то что же остается Робеспьеру? Насколько далеко зашли перешептывания и разговоры о тиране среди политической элиты? Робеспьер явным и неявным образом упоминается как в хвалебных, так и в критических высказываниях в адрес Революционного правительства в целом. Народ замечает, что Робеспьер редко радуется победам на фронте: он слишком обеспокоен угрозой возникновения военного деспотизма, чтобы радоваться успехам на поле боя. Кроме того, его статус знаменитости вызывает немалое беспокойство. Сам феномен знаменитостей возник недавно – и в рядах поклонников Робеспьера оказалось множество почитателей его политического мастерства; однако прибыло также и его хулителей. Эмоциональные связи, на которых основывается феномен знаменитости, противоречат общепринятым представлениям о политической разумности. Считается, что адепты следуют эмоциональным импульсам, а не доводам разума. Самые горячие сторонники Робеспьера, по словам одного журналиста, обнаруживаются среди «женщин и слабоумных»[598].

Кроме того, недоверие к знаменитостям имеет под собой серьезную историческую основу, которая упирается в опыт революционной политики начиная с 1789 года. Первым политиком-знаменитостью революции стал Мирабо. Его героическая роль в начале революции привела к тому, что после смерти в 1791 году по результатам голосования он был похоронен в Пантеоне. Однако после того, как в 1792 году вскрылось его предательское, тайное сотрудничество с королем, народная любовь к нему сильно пошатнулась. С тех пор произошла целая череда подобных случаев, когда за восходом звезды политической знаменитости следовал ее крах. Лафайет, «герой двух миров», в 1792 году дезертировал из армии и вступил в ряды антифранцузской коалиции. Дюмурье, его преемник на посту командующего Северной армией, превозносился до небес как генерал-патриот, а затем последовал примеру Лафайета и в 1793 году оставил свой пост. Эти примеры умело использовались против политических противников и на внутреннем фронте. Так, Революционное правительство сумело обратить популярность критически настроенных Дантона и Эбера против них. Согласно логике правительства, эти люди стремились к известности, чтобы наилучшим образом организовать заговор против Республики.

«Революция, – заявил Робеспьер перед Конвентом в ходе процесса над Дантоном, – заключается в народе, а не в известности отдельных людей»[599]. Ни один человек, каковы бы ни были его заслуги в деле революции, не может быть выше закона и уважения к республиканским институтам, основанным на суверенитете народа. Республиканские институты всегда должны стоять выше личности. К политическим деятелям, добившимся известности, следует относиться с инстинктивным недоверием. Journal historique et politique сообщал, что парижане испытывают отвращение к самим себе, осознав, сколь наивны они были, следуя за Эбером и Дантоном. Что ж, по крайней мере, с некоторой печалью заключал журнал, этот эпизод «излечил народ от идолопоклонства перед личностями»[600].

Таким образом, опасность, связанная с политической славой, вошла в публичный дискурс до такой степени, что возникла реальная опасность того, что и Робеспьер, с такой суровостью отслеживавший уровень чьей-то еще известности, сам попадет в собственную ловушку. К тому же тот ореол славы, который окружал его самого, теперь, похоже, начинает меркнуть. Представление о том, что республиканские институты, носящие сакральный характер, заведомо превосходят любую эфемерную индивидуальную знаменитость, глубоко укоренилось в парижской политической культуре. Весной в одном полицейском отчете упоминался эпизод, когда несколько человек принялись расхваливать Робеспьера; при этом отмечалось, что один из этой группы лиц впоследствии заявил, что

несмотря на то, что Робеспьер сослужил службу революции, если бы он изменился, то долг республиканца состоял бы в том, чтобы забыть все его свершения, видеть только его преступления и требовать, чтобы закон его покарал[601].

Луи Мартине, член Революционного комитета секции Тюильри, был еще более откровенен: он говорил своим коллегам, что вследствие того, что он называл «гомоманией»[602], люди теряют представление о salus populi[603], и резко критиковал Робеспьера: за то, что тот «считает контрреволюционером всякого, кто не придерживается его мнения». Насколько широко распространены подобные взгляды? По-прежнему ли Робеспьер настолько популярен среди парижан, как опасались его коллеги по правительству? Встанут ли парижане на сторону Робеспьера-жертвы? Ответ на этот вопрос должен проясниться в ближайшие часы. Но уже в первом акте антиробеспьеровской драмы можно предположить, что популярность Робеспьера на публичных галереях зала Конвента, похоже, была переоценена.

15:00

ШТАБ-КВАРТИРА НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ, УЛИЦА МАРТРУА (СЕКЦИЯ КОММУНЫ)

– Никто не может исполнять ничьи приказы, кроме моих и Коммуны[604].

Гневный голос командующего парижской Национальной гвардией Франсуа Анрио раздается в штаб-квартире Национальной гвардии на улице Мартруа, примыкающей к южному фасаду Ратуши.

Новости о том, что случилось в начале заседания Конвента, наконец-то дошли до восточной половины города. Гр. Базанери, командир батальона НГ секции Коммуны (где расположена мэрия), был отправлен муниципальным чиновником своей секции выяснить, что происходит. Он видит, что Анрио в ярости выкрикивает приказы всем и каждому, а заодно ведет лихорадочные переговоры с мэром Парижа Жан-Батистом Флёрио-Леско и национальным агентом Клод-Франсуа Пайяном.

Узнав о том, что декретом Конвента он отстранен от должности, Анрио без долгих размышлений встает на путь вооруженного сопротивления. Базанери он отправляет в свою часть с приказом бить générale, в то время как его адъютанты уже суетятся и делают все возможное, чтобы распространить этот приказ шире. Générale – это барабанный бой, призывающий всех военнослужащих Национальной гвардии прибыть на пост в свою секцию. Также он оповещает население о том, что происходит нечто важное. В прошлом, услышав его, гражданские комитеты нередко созывали экстренные заседания общего собрания своих секций.

Анрио в ярости от того, что его застали врасплох[605]. Сегодня утром он столкнулся со старым другом, который приехал в город на один день, и на вопрос, сильно ли он занят, Анрио уверенно ответил: нет. Он и в самом деле не ожидал, что события повернутся таким образом. Его злость на себя и ярость на весь мир лишь усугубляются, когда прибывает гр. Курволь, один из служителей Конвента. Он вручает Анрио копию послания, требующего от мэра и национального агента явиться в зал заседаний, чтобы продемонстрировать, что они берут на себя ответственность за общественный порядок в городе в связи со сменой командования НГ. Курволь просит мэра расписаться о вручении послания, но разъяренный Анрио выхватывает перо из рук Флёрио и орет на Курволя:

– А ну пошел к черту отсюда. Еще и расписку ему, чего захотел. Не те времена! Иди и скажи негодяям, которые тебя прислали, что мы обсуждаем здесь чистку в Конвенте и скоро придем за ними[606].

Однако, когда Курволь пытается уйти, его арестовывают и швыряют в тюрьму. Та же участь постигает и другого посланца Конвента, шпиона КОС Франсуа Эрона, который с небольшой делегацией доставил в генеральный штаб НГ официальный указ Конвента об отставке Анрио. Командующий обрушивает на прибывших целый залп оскорблений[607] – одно краше другого, на это он горазд – и приказывает немедленно заключить их в тюрьму.

Подобного рода обращение с Курволем и Эроном свидетельствует о том, что Коммуна и Национальная гвардия уже приняли судьбоносное решение о неповиновении Конвенту. Более того, пребывающий в ярости Анрио заручился сочувствием Флёрио и Пайяна, еще когда те только узнали о новости. О сегодняшних событиях в Конвенте эти люди услышали посреди неспешного заседания Муниципального совета[608], шедшего в соседней Ратуше. Они тут же ушли с него и быстро поняли, что пора отложить в сторону вопросы реформы кладбищ и дренажа – и сфокусироваться на организации вооруженного сопротивления. Три руководителя Коммуны не могут не осознавать, что эти действия сопряжены со смертельным риском. Сознательно и недвусмысленно отвергая власть, они переходят Рубикон и оказываются вне закона – по крайней мере формально. Они исходят из понятной посылки – неотъемлемое право народа на восстание. Это одно из прав человека, за которое движение санкюлотов борется с первых дней революции. Оно закреплено в радикальной Декларации прав человека, предваряющей Конституцию 1793 года. Несмотря на то что в период революционного правления сама эта конституция не действует, подразумевается, что права, провозглашенные в ней, остаются в силе.

Ставки в надвигающемся кризисе очень высоки, и напряжение от этого только усиливается. Анрио, по крайней мере, знает, как вести себя во время восстания (хотя давление, похоже, действует и на него: почерк в его приказах становится размашистым и дрожащим[609]). Но для Флёрио и Пайяна организация восстания – дело незнакомое. Легкость, с которой они пошли на поводу у Анрио, может выдать их неопытность: в конце концов, это ему, а не им предъявлено обвинение в аресте. Возможно, они чересчур поспешили с решением откликнуться на зов судьбы. У обоих нет опыта в деле руководства парижским восстанием. Флёрио долгое время был активистом в секции Музея, так что, по крайней мере, наблюдал восстания воочию, пусть всего лишь со зрительских трибун. Пайян обладает определенным военным опытом и хладнокровием, полезным в подобных обстоятельствах. Но ему всего 27 лет, и в городе он находится меньше года – только завтра, 28 июля 1793 года, будет год, как он сюда прибыл. Он тоже своими глазами не видел классических парижских journées. День лейки станет для него боевым крещением.

Назревает восстание по типу 31 мая. Коммуна организует население Парижа и мобилизует Национальную гвардию, чтобы подвергнуть Конвент чистке и наказать врагов Робеспьера. Однако реализация этого плана осложняется тем, что люди в Ратуше до сих пор находятся в неведении относительно того, что именно произошло в Конвенте сегодня днем: кто, собственно, их противник? Кто нападает на Робеспьера – левые или правые? Они догадываются, что после вчерашнего конфликта в Якобинском клубе к атаке, вероятно, причастны Бийо и Колло. Но кто еще? Кроме того, Анрио сожалеет, что Коммуна все никак не выйдет на передний план. Действия Конвента застали ее врасплох. Очевидно, что в последнее время было много разговоров о возможности устроить journée в духе 31 мая[610]. Но разговоры так и остались разговорами. Более того, уже сегодня в Конвенте тот самый человек, которого они поддерживают, будет наотрез отрицать свое намерение организовать что-то подобное. Таким образом, лидеры Коммуны оказались не готовы к такому внезапному и неожиданному поступку Конвента (и неудивительно: депутаты сами не меньше удивлены своей впечатляющей дерзостью). Теперь им необходимо действовать быстро, чтобы наверстать упущенное.

Несмотря на то что в воздухе висят тревога и беспокойство, Флёрио, Пайян и Анрио могут утешиться тем, что если дело действительно дойдет до вооруженного столкновения, то шансов на победу у них больше. Конвент от своего имени абсолютно точно не может призвать местные вооруженные силы, находящиеся в черте города. КОС распоряжается республиканскими армиями, это правда; но они размещены на границах, и ни одна из них не находится к городу ближе чем в нескольких днях пути. Если Коммуна будет действовать решительно, участие солдат просто не понадобится. Охрана Конвента – это всего лишь несколько рот жандармерии плюс отряды батальонов НГ, насчитывающие несколько сотен человек. Батальоны несут службу по уставу, подчиняются своему начальнику легиона, а тот в конечном итоге – своему командиру, то есть Анрио. Сегодня в полдень на смену гвардейцам секции Пантеона под началом командира первого легиона Фоконье пришли бойцы батальона секции Бонн-Нувель, подчиняющегося командиру второго легиона Жюллио. Аналогичные графики дежурств и отряды[611] существуют для тюрьмы Тампль, Арсенала, Казначейства и судебных инстанций на острове Сите. Эти люди подчиняются командиру НГ и Коммуне, а не Конвенту.

Рисунок 6. Командир парижской Национальной гвардии Франсуа Анрио, книга приказов, 9 термидора (AFII 47 pl. 368, pi. 38)

Три руководителя Коммуны знают, что, выступая с призывом к вооруженному сопротивлению, они заходят с козырей. На их стороне и история. Ведь именно Коммуна была инициатором народных выступлений во все великие дни революции – и 31 мая, и 10 августа 1792 года, и, наконец, 14 июля 1789 года. Они понимают также, что в конечном итоге, как и в дни других восстаний, решающим фактором станет количество людей на улицах. Руководителям сегодняшнего восстания необходимо в первую очередь поднять народ, причем сделать это быстро. Первоочередная задача – оповестить весь Париж о критической ситуации, в которой оказалась Республика, организовать общие собрания секций, мобилизовать вооруженные силы города на борьбу за их дело. Вооруженные силы необходимы на тот случай, если арестованных депутатов придется защищать от декретов Конвента; еще более – для того, чтобы Коммуна могла вести борьбу с Конвентом.

Разработкой стратегии и ее воплощением в жизнь руководит Анрио. Его первый общий приказ адресован шести начальникам легионов: каждый из них должен немедленно отправить по 400 человек (то есть по 50 человек от каждой секции) на площадь Коммуны. Также им следует распорядиться, чтобы командиры батальонов их секций явились в Ратушу и получили задания. Кроме того, он посылает приказ о явке гр. Фонтену, командиру парижской артиллерии (у артиллеристов полуавтономная структура управления). Аналогичная записка направляется командирам двух конных эскадронов[612] жандармерии – Мартену и Эмару (Анрио не знает, что КОС уже перетянул последнего на свою сторону). Наконец, во внешнем кольце секций НГ приказано закрыть все проходы в город и из города (barrières). Это классическое распоряжение во всех парижских восстаниях. Благодаря ему парижские journées остаются парижскими.

Немедленная мобилизация вооруженных сил Парижа свидетельствует о серьезности намерений трех руководителей из Ратуши. Но они понимают также, что для активного участия всего города необходимо привлечь на свою сторону и гражданские власти секций. Задача эта сложнее, чем 31 мая 1793 года, тем более что теперь революционные комитеты подчиняются не Коммуне, а непосредственно комитетам правительства. Гражданские комитеты, однако, не так явно управляются из Ратуши, а их роль особенно важна, ведь председатель каждого гражданского комитета имеет право созывать внеочередное общее собрание секции, в котором могут участвовать все граждане. Это обстоятельство, возможно, и станет определяющим для масштабов сегодняшней мобилизации.

Флёрио уже отдал приказ тем членам Муниципального совета, что выходят с утреннего заседания, начать работу в своих секциях, а в соседних секциях Вооруженного человека и Прав человека уже бьют всеобщий сбор. Из 48 членов совета сегодня присутствовали только 22 человека, и то лишь часть из них продолжает заседание[613]. Поэтому необходимы другие средства мобилизации. Анрио через шестерых начальников легионов отдает распоряжение адъютанту каждого батальона секций – оповестить местного председателя революционного комитета о происходящем и, кроме того, вызвать его в Ратушу. Чтобы ускорить процесс, Анрио отдает приказы не в письменном виде, а выкрикивает их.

Координируя свои планы в военном отношении, Флёрио и Пайян стремятся придать легитимность своим действиям – не только побуждая гражданское население действовать, но и посредством созыва Генерального совета Коммуны. Когда этот состоящий из 144 человек орган будет созван, Коммуна сможет с полным основанием утверждать, что представляет интересы восставшего народа. Совет собирается только на пятый и десятый день каждой десятидневной недели, и логистика созыва экстренного заседания весьма сложна. Послания в секции нужно скопировать 48 раз, а затем доставить в самые отдаленные районы города. Анрио приказывает бить в барабаны в секциях, чтобы донести до людей суть сообщения.

Чтобы совет мог собраться, необходимо некоторое время, поэтому национальный агент Пайян, по-видимому, решает, что настал подходящий момент, чтобы улизнуть на обед. Он живет в нескольких сотнях метров, на улице Арси, в секции Ломбардцев. Возможно, именно в этот момент затишья Анрио решает отпустить незадачливого Курволя[614], чтобы дать ему возможность вернуться в Конвент, со словами:

– Не забудьте передать Робеспьеру, чтобы он держался твердо; скажите также всем добрым депутатам, чтобы они не беспокоились; мы поспешим избавить их от всех поганых изменников родины, которые свили себе гнездо среди них.

Кто же такие, по мнению Анрио, «хорошие» депутаты и, что не менее важно, кто – «поганые изменники»?

15:00

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Члены КОС поздравляют друг друга с тем, что им удалось установить контроль над Конвентом. Задачи, которые они наметили вчера вечером в атмосфере всеобщего отчаяния, успешно выполнены. Собрание отстранило от должности командующего НГ Анрио, а вместе с ним и его штаб, и узаконило более демократичный или, по крайней мере, менее опасный способ организации Национальной гвардии. Также депутаты опубликовали воззвание Барера к жителям Парижа – призыв сплотиться вокруг правительственных комитетов.

Бийо, Колло и Барер извлекли из неожиданного нападения Тальена на Робеспьера больше выгоды, чем могли ожидать. К финалу вчерашнего заседания, опасаясь, что им не хватит сил тягаться с популярностью Робеспьера, они даже готовы были рискнуть и искать новый консенсус в комитетах вместе с Сен-Жюстом. Вмешательство Тальена поставило Робеспьера под мощный удар и одновременно выявило отсутствие у того народной поддержки. Лидеры КОС сумели вовремя вмешаться в ситуацию – ровно в тот момент, когда Тальен, видимо, вот-вот собирался ринуться в атаку и призвать к сворачиванию террора. Тальен абсолютно неуправляемый – но на него все же удалось надеть узду. Арест председателя Революционного трибунала Дюма – вполне приемлемая уступка: он один из самых ярых сторонников Робеспьера; и, надо полагать, у него слюнки текли при одной мысли о том, что любовницу Тальена, Терезу Кабаррюс, могут приговорить к гильотине. В остальном же институты Революционного правительства остались совершенно непоколебленными. Под арестом окажется не только Робеспьер, но и – неожиданный бонус – два его главных союзника в Конвенте, Кутон и Сен-Жюст, а также их приспешники Леба и брат Робеспьера Огюстен. Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Вернувшись в кресло председателя, Колло настаивает на том, чтобы Сен-Жюст передал ему речь[615], которую собирается произнести. С первой реплики Тальена Сен-Жюст взирает на происходящее с задумчивой бесстрастностью, словно парит над потасовкой. Однако если остальные арестованные депутаты выглядят напуганными и покорными, то Робеспьер продолжает извергать пламя и испытывать терпение своих бывших коллег. Когда Колло обращается к своим коллегам:

– Граждане! Только что вы спасли Родину… Ваши враги хотели повторить восстание 31 мая…

Робеспьер произносит:

– Ложь!

Однако ложь ли это? Вчера Робеспьер, безусловно, недвусмысленно высказался за чистку правительства и целый ряд других мер. Его вечерняя речь в Якобинском клубе могла свидетельствовать о желании мобилизовать парижан в свою поддержку, однако прошло столько времени, а он не сделал ровно ничего, что помогло бы ему достигнуть цели. Он даже не удосужился уведомить своих конфидентов о том, в чем именно состоят его планы. Более того, волнение, с которым Анрио, Флёрио и Пайян встретили сегодня днем новости на заседании в Ратуше, показывает, что у них и в мыслях не было организовывать какую-либо народную мобилизацию. В настоящее время Ратуша импровизирует почти столь же неистово, как и Конвент.

И раз так, прав, кажется, Робеспьер, а не Колло: Робеспьер действительно не планировал journée на сегодняшний день. Возможно, он полагал, будто сможет достичь своих целей силой одних лишь слов[616]? Учитывая долгую историю вражды с депутатами-немонтаньярами, сама мысль о том, что Робеспьер мог бы заручиться поддержкой немонтаньярского большинства на длительный срок, кажется бредом. Медоточивые речи в адрес hommes de bien во вчерашней речи и те несколько замечаний, которые он произнес в присутствии домовладельца Дюпле, могут обеспечить его поддержкой, которой хватит, чтобы пережить нынешний кризис. Но это не долгосрочное решение.

В прошлом Колло, Бийо и другие видели Робеспьера за работой. Они понимают, что он не народный трибун и не уличный боец; бледнеет, как заметил Марат, при виде обнаженной сабли[617]. Они знают, что он всегда стремится занять позицию советника народа, но не его вождя. Он лишь хочет указать народу путь – куда идти и что делать. Робеспьер полагает, что народ имеет конституционное право осуществлять контроль за своими представителями. Поэтому если народ сочтет, что депутаты перегибают палку, то он имеет неотъемлемое право сопротивляться угнетению.

Особое отношение Робеспьера к народному надзору и праву на вмешательство проявилось в его поведении накануне journées 31 мая и 2 июня. На протяжении тех нескольких недель с начала апреля, пока они готовились, он вместе с Кутоном пропагандировал идею изгнания жирондистов, донося свои аргументы через Якобинский клуб и прессу, чтобы о них узнали активисты парижских секций и всей страны. Также они с Кутоном стремились удержать массы от преждевременных вооруженных выступлений, которые могли бы привести к обратному результату. Но затем, 26 мая 1793 года, в Якобинском клубе прозвучал призыв к народному восстанию, который был одновременно и образцом самоотречения:

– Я приглашаю восставший народ прийти в Конвент, чтобы низвергнуть всех продажных депутатов… Верные депутаты бессильны без народа[618].

Со своим характерным «мученическим» кивком он сказал, что «готов скорее умереть с республиканцами, чем жить с победителями». Он оставался верен этому принципу, неукоснительно отказываясь от какой-либо роли в организационном комитете восстания, где на всем его протяжении доминировали санкюлоты.

Поведение Робеспьера в ходе нынешнего кризиса, как представляется, в значительной степени соответствует его роли в предыдущих journées. Террор остается на повестке дня, а чистки в политической элите необходимы для того, чтобы социальные институты, свет от которых уже виден ему издалека, смогли поставить людей на путь добродетели. И именно народу придется действовать, если – а похоже, так оно и есть – Конвент будет создавать ему препятствия на пути к этим прекрасным вершинам. Народу придется оказать на депутатов давление, а если потребуется, то и вычистить несговорчивых, как это было 31 мая и 2 июня 1793 года.

Несмотря на то что эхо прошлых journée слышится уже весьма громко, события пока еще только развиваются и до финального пароксизма еще далеко. Например, Робеспьер и Кутон еще не дошли до стадии публичного произнесения имен. Более того, Робеспьер несколько раз за последние дни намеренно отказывался от такой возможности – и в Конвенте, и в Якобинском клубе. Парижан нужно еще как следует обработать, чтобы вывести на поверхность народных масс «добродетельных людей» и оставить в глубине «нечистую породу», которая так беспокоила Робеспьера в последнее время.

То, что сделал сегодня Тальен, ломает эту осторожную стратегию: он ребром поставил вопрос в тот момент, когда ни Робеспьер, ни его сторонники в городе к этому не были готовы. Время, как оказалось, работало против Робеспьера. Тальен застал КОС и весь Конвент врасплох.

Сегодняшние события настолько неожиданны и масштабны, что сами депутаты, кажется, еще не вполне психологически готовы к тому, что они делают. Ведь они так боялись встретиться с Робеспьером лицом к лицу. И вот теперь им нужно снова набраться храбрости, чтобы приказать служителям увести обвиняемых с их мест и усадить у ограды зала. Служители – и те, кажется, нервничают. Робеспьер так долго господствовал в этих стенах, что они не решаются выполнить прямой приказ, направленный против него. Кутона к барьеру везут[619], но остальные упрямо стоят на месте.

Председатель твердым голосом подзывает самого опытного из служителей – Жак-Огюста Роза, шотландца, родившегося в Северной Америке. Роз – человек с жестким характером, имеющий опыт работы в ассамблеях еще с 1789 года. Он проявил мужество во время восстания 10 августа 1792 года – и сумел провести Людовика XVI сквозь беснующуюся толпу, в самый разгар событий. Он, вместе с секретарями собрания, уже показал себя и сегодня – физически воспрепятствовав Робеспьеру, который много раз пытался добраться до трибуны. Роз с внушительным видом выходит вперед, предлагая депутатам пройти к барьеру, но те поначалу не изъявляют ни малейшего желания подчиниться. Пока собрание раздумывает, что делать дальше, депутат Лозо напоминает остальным, что Робеспьер и его коллеги отправили жирондистов к барьеру, когда изгоняли их 2 июня 1793 года, – поэтому поступить точно так же с пятью депутатами, обвиняемыми сейчас, будет совершенно правильно. Под громкие крики «К барьеру!» запуганных мужчин наконец-то заставляют собраться у барьера. Роз передаст их чиновнику КОБ Досонвилю; тот присутствует здесь, чтобы осуществить следующий этап операции: отвезти их в помещение КОБ в особняке де Брионн и ожидать решения вопроса об их помещении в тюрьму. Похоже, депутаты наконец-то увидели цель и осознали сам факт, как бы поразителен он ни был: они свергают Робеспьера.

15:30

ВНУТРЕННИЙ ДВОР, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Во двор тюрьмы Консьержери въехали шесть повозок[620], которые должны доставить на гильотину сегодняшних приговоренных к казни. Здесь распоряжается государственный палач Анри Сансон[621] со своими помощниками (в основном – родственниками: палаческим ремеслом занимаются семейные династии, Сансоны – с 1684 года). По пути сюда Сансон обратил внимание на большие скопления людей и общую неспокойную обстановку в столице, особенно в Сент-Антуанском предместье, через которое обычно проезжает процессия на пути к площади Трона. Палач подходит к Фукье, чтобы поделиться своими опасениями, но тот, осведомленный о возможных демонстрациях против максимума заработной платы, без лишних размышлений приходит к выводу: волноваться не из-за чего. Он обрывает своего собеседника:

– Делайте свое дело. Отправление правосудия задерживать нельзя[622].

Да, кстати, и ужин такое дело, на которое лучше не опаздывать. Фукье собирает вещи, чтобы покинуть Дворец правосудия и отправиться на остров Сен-Луи, где его ждет славная еда и приятная компания chez гр. Верня.

15:30

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Как раз в тот момент, когда арестованные депутаты под давлением вынуждены двигаться к барьеру зала заседаний, Тюрио, сидящий в кресле председателя, получает сообщение о том, что за распоряжениями прибыл Мюло, командир пятого легиона НГ[623]. Тюрио покидает свое кресло, чтобы переговорить с ним в маленькой комнате за трибуной председателя, – и передает ему ордер на арест Анрио.

Тюрио известно, что шестеро начальников легионов являются важнейшими звеньями в системе командования НГ и сегодня у них выдастся напряженный день. Они подчиняются командующему НГ, а КОС хочет как можно скорее донести известие об отстранении Анрио от должности до начальников легионов и до батальонов отдельных секций. Начальника второго легиона Жюллио, который сегодня командует силами, дежурящими у Конвента, уже ввели в курс дела, как и начальника четвертого легиона Шардена. Но ни исполняющего обязанности начальника шестого легиона Оливье, ни начальника первого легиона Фоконье найти никак не получается. Есть опасность, что они будут выполнять приказы Анрио, не осознавая, что тот уже отстранен от командования. Отсутствие Фоконье выглядит странным, поскольку он был дежурным командиром сил, размещенных в Конвенте, пока его не сменил на посту Жюллио, и предполагается, что он будет где-то неподалеку. Где же он? Ведь согласно только что принятой Конвентом системе ротации командиров НГ Фоконье должен занять пост начальника первого легиона. И поскольку его нет, то, видимо, придется назначить на эту должность Эмара.

Рисунок 7. Комитет общественного спасения – начальникам легионов, около 15:30 (AFII 47 pl. 363, pi. 2)

Прибывает начальник третьего легиона Мати. Вслед за Мюло он заходит в каморку Тюрио. Мати показывает Тюрио только что полученный им от Анрио приказ направить 400 человек в Ратушу. «Это как раз то, что нам хотелось бы предотвратить», – бормочет Тюрио, после чего отправляет копию приказа Анрио на срочное и безотлагательное рассмотрение в КОС. Внезапно выясняется, что все складывается для Конвента не так уж и гладко. Похоже, Анрио не собирается уходить по-тихому; возможно, назревает вооруженное сопротивление.

Тем временем по предложению Колло, вернувшегося в кресло председателя, съезд единогласно принимает постановление, что никто не должен покидать зал заседаний до тех пор, пока не будут подписаны все ордера на арест. Эта мера замедлит распространение новостей по городу – что было бы весьма кстати. С заполненных до отказа зрительских галерей и депутатских скамей раздаются долгие, громкие и продолжительные аплодисменты; они усиливаются вдвое, когда в зал входит один из секретарей КОБ, чтобы сообщить членам КОБ, что их незамедлительно ожидают на заседании. Те покидают зал под бурные овации, словно герои-победители.

Едва они успевают выйти из комнаты, как Тюрио вручают указ из КОС. Указ подтверждает[624], что в связи с незаконным характером своих приказов Анрио официально отстраняется от командования. Начальникам легионов запрещается посылать людей в Ратушу. В КОС быстро поняли, как важно не дать сформироваться каналу поставок вооруженных людей в Коммуну.

15:45

ПОЕЗДКА АНРИО: ВОСТОЧНЫЕ СЕКЦИИ

Терпение никогда не было сильной стороной Анрио. Бюрократическая пунктуальность эмиссара Конвента Курволя, попросившего выдать ему расписку о вручении послания, привела его в ярость, и он приказывает своему штабу и всем присутствующим брать ситуацию под контроль. Бьют générale, всеобщий сбор, и гвардейцы начинают стягиваться к постам своих секций. По этому же сигналу на площади Коммуны[625], перед Ратушей, собираются группы случайных прохожих, заинтересовавшись происходящим; они присоединяются к рабочим, протестующим против максимума.

В данный момент Анрио правильнее всего было бы остаться в штаб-квартире НГ, чтобы дождаться прибытия начальников легионов, которых он только что вызвал в Ратушу, и через них координировать призывы НГ к предстоящим действиям. Но сидеть сложа руки для Анрио непосильная задача. Возможно, он подозревает, что некоторые из командиров поддерживают Конвент. Кроме того, он хочет проверить, всюду ли выполняются его приказы. Поэтому, разослав сообщения по городу, Анрио решает, что его миссия – лично обратиться к народу с призывом к оружию.

Вскочив на коня, Анрио в сопровождении трех адъютантов галопом устремляется на восток по улице Мартруа – к задней части здания мэрии, в направлении площади Бастилии и Сент-Антуанского предместья. Его свита проезжает всего около ста ярдов, когда у старинного вяза, что растет близ церкви Сен-Жерве, они сталкиваются с гр. Бланшето, служащим жандармерии при суде на острове Сите. Анрио наскакивает на него, выхватывает пистолет и, приставив его к груди Бланшето, орет на него, как водится, не выбирая выражений:

– Ах ты гаденыш мелкий, черт бы тебя подрал! А ну живо марш назад в суд – и передай этому негодяю командиру, чтобы он собрал все свои войска![626]

Он вне себя – и с криками «К оружию, граждане!» (Aux armes, citoyens!) скачет дальше галопом; он приказывает бить всеобщий сбор по всему городу.

Потрясенный этой встречей, Бланшето торопится добраться до судов Дворца правосудия, чтобы сообщить о случившемся своему начальнику гр. Дежену: пусть тот уведомит КОС[627], что Анрио вне себя. Похоже, важно, чтобы они узнали, чем занимается Анрио.

15:45

В ГОРОДЕ: ЗАСЕДАНИЯ СЕКЦИОННЫХ КОМИТЕТОВ

Судя по всему, к настоящему времени только двое из шести начальников легионов НГ передали приказы Анрио о мобилизации в батальоны своих секций. Это значит, что их выполняют 16 из 48 секций. Начальник шестого легиона гр. Оливье разослал по своим частям приказ Анрио то ли по непониманию происходящего, то ли из симпатий к командующему. В первом легионе Фоконье царят растерянность и беспомощность. В момент, когда КОС запретил начальникам легионов посылать людей в Ратушу, Фоконье не было на месте; когда же эмиссар доставил приказ Анрио в его дом на острове Сен-Луи, в надежде, что Фоконье может оказаться там, его жена бесцеремонно взяла на себя роль мужа и распорядилась разослать сообщение в восемь секций легиона. Гражданке Фоконье предстоит многое объяснить своему мужу.

В более широком смысле, однако, поспешные действия Анрио и его коллег вызывают недоумение, тревогу и противодействие не только среди командиров НГ, но и среди других секционных властей. Те члены муниципальных советов, которые всерьез отнеслись к приказу Флёрио начать в 14:00 мобилизацию, столкнулись с тем, что активизировать скептически настроенные секционные власти[628] не так уж просто. Революционный комитет Гравилье, например, оказался сторонником юридической формальности: когда адъютант Анрио Ульрих доставил им сообщение командующего о необходимости направить людей к Ратуше и бить сбор, члены комитета прямо отказались, сославшись на необходимость письменного распоряжения. Только в 16:00, когда распоряжение было получено, они согласились послать к мэрии 40 жандармов. Однако от мобилизации всей секции воздержались. Они подозревают, что Анрио затеял что-то не то.

Подобная сдержанность проявляется и в других местах. На острове Сен-Луи Революционный комитет секции Братства с возмущением отвергает приказы Анрио на том основании, что закон «О революционном правительстве» от 14 фримера запрещает военным чиновникам отдавать приказы гражданским властям. В квартале Марэ командир батальона Прав человека[629] Лане приказывает барабанщику, бьющему générale для сбора гвардейцев, якобы по приказу проезжавшего мимо Анрио, прекратить это делать. Когда ему показывают письменный приказ Анрио, он лишь пожимает плечами:

– Я умываю руки.

На острове Сите Революционный комитет секции Революции более категоричен. После того как из Ратуши в него бегом возвращается муниципальный чиновник Александр Минье, увидевший, как Анрио, Флёрио и Пайян выступают против Конвента и рассылают свои приказы, комитет тут же принимает решение собрать постоянное заседание и заявить о своей однозначной поддержке Конвента[630]. Он грозно добавляет:

– Когда поднимают щиты таким образом – это может быть только прелюдией к злому умыслу.

Аналогичная ситуация наблюдается и в секциях Пантеона и Единства[631] на Левом берегу, где вернувшиеся депутаты пытаются настроить местные власти против Коммуны, но встречают прохладный прием. Исполнение мобилизационных планов Коммуны начинается не лучшим образом.

16:00

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Робеспьер и его сообщники у барьера зала заседаний ожидают, пока будут готовы официальные бумаги для их ареста. Депутаты прекрасно понимают, что обеденный перерыв уже не за горами, но Колло улучает момент, чтобы успеть подвести итоги заседания кратким резюме случившегося за день[632] – чтобы депутаты почувствовали, какое большое дело им удалось сделать.

Конвент сорвал крупный заговор. Одно событие – выступление Робеспьера – должно было спровоцировать восстание и гражданскую войну. По сути, сегодня коллеги Колло по депутатскому корпусу не только предотвратили государственный переворот. Они еще и сами восстали против зарождающейся тирании – этот акт войдет в анналы истории. Если бы Сен-Жюсту позволили выступить, завтрашний день стал бы днем траура по Республике. Действия Робеспьера 8 термидора были направлены на то, чтобы разрушить национальное единство и деморализовать Конвент. Когда вечером того же дня он, Колло, предупредил об этом якобинцев, те заставили его замолчать. Несомненно, заявляет он, со стороны клуба, всегда уважительно относившегося к Конвенту, это исключение. (Тем самым он протягивает якобинцам оливковую ветвь, подразумевая, что накануне вечером они были введены в заблуждение.) Он рассказывает, что им с Бийо пришлось пережить после того, как вчера вечером их выгнали из Якобинского клуба – и в ушах у них звучала угроза Кутона об исключении. Вернувшись в офис КОС, Сен-Жюст с каменным лицом и без малейшего сочувствия отнесся к судьбе своих коллег. Речь, которую он сочинял в этот момент, была полна лжи – среди прочего там содержались обвинения в заговоре с участием Фуше. Эта ложь основывалась на заведомо сфальсифицированных донесениях шпионов, которые Робеспьер собирал на протяжении предыдущих недель. Сен-Жюст указал, что в его докладе будут упомянуты некоторые коллеги по КОС, но не стал уточнять, кто именно. Двусмысленное поведение Сен-Жюста сегодня утром не может не вызывать доверия. Покидая зал заседаний КОС, он обещал дать комитетам ознакомиться с его докладом до того, как представит его в Конвенте. Он согласился с тем, что на обсуждение доклада следует позвать Фуше, чтобы тот мог объяснить свое поведение. Однако, когда комитеты собрались и ждали Сен-Жюста, тот направился прямиком в Конвент, чтобы начать свою атаку. Он сговорился с Кутоном о том, что тот осуществит в кабинете КОС отвлекающий маневр, который упростит выступление. Похоже, что, помимо этого, он планировал прочитать ту же речь сегодня вечером в Якобинском клубе – чтобы усугубить неприятие правительственных комитетов. Можно предположить, что эти трое планировали совершить свое ужасное нападение завтра, в декадный день 10 термидора, во время праздника в честь Бара и Виала. День празднеств превратился бы в день траура. Вместо этого, продолжает Колло гнуть свою линию, 10 термидора станет днем триумфа над тиранией. Комитеты соберутся для рассмотрения заговора, который вынашивали Робеспьер и его сообщники, и затем представят доклад Конвенту.

Момент вполне подходит для того, чтобы покончить с этой занимательной смесью фактов и выдумок под крики «Vive la République!» и «Vive l’égalité!», там и сям раздающиеся по всему залу. Но Колло не может удержаться от возможности напоследок сделать несколько мелких выпадов в адрес своих оппонентов. Они утверждают, что уважают закон, но на деле постоянно его нарушают. Огюстену Робеспьеру было приказано отправиться как депутату с миссией на фронт, но он так и не поехал. Робеспьер дважды отзывал Сен-Жюста с фронта вопреки настояниям остальных членов КОС, чтобы продолжить плести свои заговоры. Что касается самого Робеспьера, то он просто интриган и лицемер. Он всегда с почтением отзывается о Марате, которого, по словам Колло, хорошо знал, но на его похоронах умудрился произнести речь, в которой ни разу не упомянул его имени. Народ способен распознать такое лицемерие: он знает, что общественные добродетели узнаются по добродетелям, проявляемым в частной жизни…

Заседание подходит к концу. На часах 16:30[633]. Барер вспоминает, что кардинал де Рец[634] (чьи мемуары о гражданских войнах Фронды XVII в. образуют своеобразный бревиарий парижского бунта, хорошо известный многим депутатам) однажды заметил язвительно, что парижане воспротивятся любым политическим действиям, сколь бы те ни были важны, если ради этого придется нарушить режим питания. А ведь депутаты и так уже пожертвовали привычным распорядком дня ради неотложных дел. Однако чрезмерная продолжительность экстренного утреннего заседания, не говоря уже о сопутствующих треволнениях, вызвала приступ здорового аппетита. Депутаты голодны и опьянены своей победой[635]. Они начинают потихоньку покидать зал.

Масштаб обсуждаемых вопросов мельчает. Один из депутатов выступает с призывом ускорить принятие мер по помещению праха Марата в Пантеон и выбросить оттуда прах предателя Мирабо. Монтаньяр Файо сообщает о разговорах о том, чтобы вооружить винтовками молодых людей, которые завтра будут участвовать в празднике Бара и Виала. В текущих обстоятельствах это запрещено. И вообще, празднества будут отложены. Но депутаты уже почти не слушают. Заседание решено – пусть с запозданием – продолжить позже: состоится вечерняя сессия. Разговоры о вооружении и праздниках, по крайней мере на данный момент, могут подождать. Завершается памятный для революции день. Пора на обед.

16:15

ДОМ ВЕРНЯ, ОСТРОВ СЕН-ЛУИ (СЕКЦИЯ БРАТСТВА)

Званый обед у Верня в самом разгаре. Хозяин, Коффиналь, Дебуассо и несколько жен помогают Фукье-Тенвилю расслабиться после девяти дней непрерывных заседаний. Развеселить его явно нелегко. Ведь за эти дни он отправил на гильотину почти 350 человек. Судя по его мрачным и нетрезвым замечаниям, которые подслушали недавно поздно вечером сотрудники «Кафе де Сюбзистанс»[636], ему тяжело дается напряженная работа. Официантке он рассказывал, что прокуратура требует от него выносить по 50 и более обвинительных приговоров в день. Люди считают его приспешником Робеспьера – и при этом у него с ним бесконечные конфликты. Вся система уже трещит по швам. «Долго еще все это будет продолжаться?» – хнычет он, уставившись в свое пиво. На самом деле он хотел бы быть простым пахарем. Но он привязан к мачте, и если он сейчас попытается покинуть свой пост, то его объявят защищающим интересы аристократии контрреволюционером.

Дом Верня находится на западной оконечности острова Сен-Луи, в спокойном месте, относительно отдаленном от въездов и выездов[637] на Левый или Правый берега. Чтобы добраться до дома, Фукье решил не переходить на Правый берег, где, по его словам, собираются протестующие против максимума заработной платы, а проложить маршрут через окрестности Нотр-Дама, перейти через мост Дубль на Левый берег, а затем вернуться на остров Сен-Луи через мост Турнель. Поэтому, когда через некоторое время до гостей доносятся отдаленные звуки барабанов, отбивающих générale, они не могут взять в толк, что там такое приключилось. Вернь посылает одного из своих слуг узнать, в чем дело. Вернувшись, тот сообщает, что, по всей видимости, это рабочие Правого берега протестуют против максимума заработной платы. Вернь возвращается к обеденному столу.

16:15

ТЮРЬМА ЛА ФОРС

Бешеная скачка кавалькады Анрио по восточным секциям не увенчалась успехом. Да, он, конечно, доволен тем, что в ряде секций бьют всеобщий сбор, но его настойчивые призывы вооружаться, похоже, вызывают у парижан скорее тревогу, чем готовность сомкнуть штыки. Его появление на бульваре дю Тампль, в Сент-Антуанском предместье, навело панику на владельцев тамошних многочисленных театров[638], которые уже подумывают об отмене вечерних спектаклей, запланированных на 17:00 или 17:30.

Вероятно, Пайян, отправившись из Ратуши на перерыв, так и не добрался до своего дома в секции Ломбардцев. Агенты КОБ засекли его по пути, арестовали и под конвоем жандармов доставили в тюрьму Ла Форс, расположенную в секции Неделимости в квартале Марэ, к востоку от Ратуши. Повозку с арестованным как раз разгружали у ворот тюрьмы, когда на нее случайно наткнулся Анрио со своей свитой. Приставив пистолет к горлу начальника жандармов, сопровождавших Пайяна, он приказал им освободить его:

– Если ты его не отпустишь, я тебе мозги вышибу![639]

Угроза возымела действие. Освободив Пайяна, Анрио арестовал сопровождавшего его жандарма. Восстановив душевное равновесие в ближайшей бакалейной лавке, национальный агент вместе с Анрио возвращается в Ратушу.

16:15

ВНУТРЕННИЙ ДВОР КОНСЬЕРЖЕРИ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Сегодняшних обвиняемых готовят к отправке на площадь Низвергнутого трона для казни. Они обязаны покинуть зал суда в тот же момент, когда из него удаляются присяжные, и остаются на улице до конца своего процесса. Когда присяжные возвращаются, председательствующий судья Мэр, сменивший Дюма, по очереди спрашивает вердикт у каждого из них. Затем он переходит к вынесению приговора. Подсудимые, толпящиеся во дворе Консьержери, слышат аплодисменты в зале суда, но не знают, чей именно смертный приговор объявляют в этот момент. Только после окончания процесса к подсудимым выходят стражники Консьержери, которые сообщают, кого казнят. Кажется, на каждом из двух процессов оправдано по одному человеку. Таким образом, сегодня будут казнены 44 осужденных плюс принцесса Монако, оставшаяся с предыдущего дня. Фукье считает, что по соображениям гуманности в каждой повозке, едущей на эшафот, должно быть только семь человек. Во дворе ждут шесть телег: это небольшое несоответствие, возможно, объясняется тем, что он рассчитывал на еще несколько оправдательных приговоров. А может быть, дело в том, что после недавнего декрета КОС о реквизиции парижских лошадей и повозок[640] для военных нужд транспорт оказался в дефиците.

Теперь осужденных врагов народа необходимо подготовить к эшафоту. Стражники Консьержери по одному вводят мужчин и женщин в небольшую комнату, называемую salle de la toilette («гардеробная» – так можно было бы перевести это название при других обстоятельствах). Охранники забирают себе все украшения и личные вещи, которые они не успели тайно передать своим товарищам, снимают с них верхнюю одежду вплоть до рубашек, затем распарывают рубашки и обрезают мужчинам и женщинам волосы до затылка. Голая шея лезвию гильотины не помеха. Затем им связывают руки за спиной и через маленькую дверь грубо выталкивают в соседний двор – Кур-де-Мэ, где Сансон и его люди уже готовы погрузить их на телеги.

Осужденные, как и можно было предположить, выглядят разношерстной толпой[641], состоящей по большей части из людей, не знакомых друг с другом. Женщин меньше, чем обычно, но представлены все социальные слои. Значительная часть доказательств, которые Фукье приводил в своем обвинительном заключении в зале Свободы, касалась троих мужчин, присланных из департамента Алье, где по ним уже было проведено тщательное расследование в связи с преступлениями экономического характера. Скамью подсудимых они делили с шестью дворянами, чьи связи и симпатии распространялись на роялистские и аристократические круги. Загадочным образом Фукье присвоил дворянский статус и супругам Луазон[642] – предпринимателям, управлявшим кукольным театром на Елисейских Полях. Они, как выяснилось, отпускали возмутительные комментарии в адрес Марата. (Версия о том, что они разыграли убийство Марата Шарлоттой Корде в комедии марионеток, в качестве доказательства приведена не была.) Valet de chambre тетушек короля (обе сейчас благополучно эмигрировали в Рим), два армейских офицера, один из которых бежал из тюрьмы, и несколько представителей финансовой и административной элиты составляют контингент «привилегированных классов», как их стали называть с 1789 года. Еще здесь присутствуют двое рабочих: один из них работал на национальном стекольном заводе на улице Рёйи, а другой – жестянщик с неопределенным статусом. Далее – школьный учитель, профессор астрономии, шпионивший в интересах немецких князей, и еще несколько человек.

В зале Равенства – тоже очень разношерстная компания, но пропорции другие. Более половины – дворяне, в том числе несколько представителей высшей придворной элиты, а один из них, де Рувьер[643], явился в дом некоего депутата со спрятанным оружием и вел себя подозрительно. (Странным образом не указано, что этим депутатом был Максимилиан Робеспьер.) Есть несколько священников, а прежнее третье сословие представлено смешанной группой, включающей связанного с файетистами цветочника, шляпника из Марселя, фермера из Дампьера, протестовавшего против закрытия церквей, краснодеревщика, разбогатевшего на коррупционных сделках с национализированной собственностью, и трактирщика, пытавшегося помешать набору добровольцев для участия в войне в Вандее. Каких только не бывает врагов народа.

Теперь осужденных объединяет уравнительная сила закона. Однако некоторые по-прежнему стремятся продемонстрировать свое отличие. Принцесса Монако позаботилась о том, чтобы, отправляясь в последний путь, нанести на себя немного румян[644]. Она не намерена выдавать свои чувства глумливой уличной толпе, которая уже вытягивает шеи, заглядывая во двор через ограду. Она не хочет, чтобы по ее бледности можно было подумать, будто она боится. Опытный палач, Сансон видал и не такое. Диапазон реакций на неотвратимую смерть варьируется от беспримесного ужаса до отрепетированного бесстрастия. Последняя любовница Людовика XV, мадам Дюбарри, устроила впечатляющий спектакль с криками и рыданиями – а вот другие шли на эшафот со смехом и шутками, словно на свадебный пир. Но даже Сансон признается, что восхищается[645] тем, как стоическое хладнокровие стало стандартным поведением в эти моменты. С ужасом и тревогой он обнаруживает, что многие из его подопечных пытаются совладать со своими чувствами и улыбаются, когда он делает свою работу. Вопреки примеру мадам Дюбарри, в особенности это характерно для женщин. Мягкая доброжелательная женская улыбка свидетельствует одновременно об аристократической сдержанности и опыте чувственности, усвоенной в ходе чтения «Новой Элоизы» Руссо или за сеансами созерцания портретов мадам Виже-Лебрен. Сложилось нечто вроде канона «подражания славной смерти»[646] – и многие стремятся этому канону соответствовать. На пути к гильотине улыбка стала безмолвным оружием символического сопротивления.

16:15

ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Пока Колло в Конвенте продолжает подводить итоги этого дня, в зале заседаний КОС на совместную встречу за зеленым столом собрались правительственные комитеты – КОС и КОБ. Агенты КОБ готовятся к арестам ключевых лиц[647], связанных с Робеспьером или входивших в его окружение. Должна быть арестована вся семья Дюпле, равно как и слуга Сен-Жюста. А также: конюх Анрио, несколько членов народных комиссий, Русвиль, любимый шпион Робеспьера, Николя и Реноден – из числа его телохранителей – и другие. Начинаются поиски сестры Робеспьера, которая по понятным причинам испугалась и спряталась у подруги под девичьей фамилией матери – Карро[648].

Арест Дюма в Революционном трибунале прошел без проблем, а вот Анрио – орешек покрепче: он засел в штаб-квартире НГ рядом с Домом Коммуны. Вчера вечером комитеты склонили на свою сторону Жана Эмара, одного из командиров городской жандармерии, и возложили на него эту миссию: ему вручен приказ отправиться с конным эскадроном к штаб-квартире НГ и произвести арест.

Кроме того, комитеты рассылают распоряжения, предписывающие революционным комитетам секций Арси и Неделимости разгонять толпы, которые, по их сведениям, собираются в окрестностях площади Коммуны. Неясно, это протестующие против максимума заработной платы – или сторонники Робеспьера. У комитета складывается впечатление, что известие о сегодняшнем аресте не было встречено в Париже с единодушной радостью. В некоторых секциях бьют всеобщий сбор, и поэтому немедленно высылается распоряжение секциям воздержаться от него. Благодаря перехвату приказов комитеты получают информацию о замыслах Коммуны. Шести начальникам легионов разосланы приказы, отменяющие распоряжение Анрио об отправке 400 человек на площадь Коммуны и о закрытии городских ворот. Они надеются, что этот комплекс стремительно принятых мер позволит пресечь восстание в зародыше.

16:30

ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ (ИЛИ ГРЕВСКАЯ ПЛОЩАДЬ) (СЕКЦИЯ АРСИ)

Возвращаясь к Ратуше, Анрио заметил, что к прилегающей площади, где толпится народ, подтягивают пушки. Несмотря на то что КОС, не теряя времени, принялся склонять командиров отдельных легионов против Анрио и переманивать на свою сторону начальников жандармерии, он упустил из виду параллельную военную структуру – артиллеристов. А меж тем Фонтен, командующий артиллерией города, с готовностью выполнил приказ Анрио о мобилизации. Он связался с артиллеристами далеко не только 16 секций Первого и Шестого легионов НГ. Полдюжины секций уже выведены на площадь и готовы к бою[649].

Вернувшись на площадь, Анрио видит что к нему подъезжает отряд жандармов 29-й конной дивизии во главе с Эмаром[650]. Анрио уже вызвал Эмара, не понимая, на чьей стороне тот сейчас. Поэтому он удивлен тем, что Эмар зачитывает ордер на арест в знаках отличия коменданта парижской НГ, которые раньше принадлежали Анрио.

Слушая Эмара, Анрио быстро соображает, что нужно делать, и без лишней суеты предлагает ему вместе пройти в штаб НГ. Там, вне поля зрения остальных жандармов, он приказывает своим людям схватить Эмара, забрать у него шпагу, снять с него мундир, связать и поместить под вооруженную охрану.

Пленение назначенного Конвентом командующего НГ – это настоящий мятеж. Но Анрио чувствует, что не может позволить себе почивать на лаврах: инцидент с Эмаром показывает, что, вероятно, не все вооруженные силы города будут ему верны. Анрио обдумывает свои дальнейшие действия. Его воззвания к восточным секциям Парижа не возымели должного эффекта. Нужно предпринять что-то еще, чтобы вернуть инициативу в свои руки. Вдруг его осеняет: он возглавит конную спасательную операцию, чтобы вывезти арестованных депутатов прямо из-под носа Конвента. Вскочив на коня, он обращается к толпе на площади Коммуны:

– Граждане! Сорок убийц хотят убить Робеспьера… На добродетельных патриотов Робеспьера, Кутона, Сен-Жюста и Анрио выписаны ордера на арест – патриотов преследуют, предатели торжествуют, они хотят моей смерти… Те, кто отдал приказ об аресте, – мошенники на службе у Питта и Кобурга. Давайте же пойдем и освободим наших друзей. Не бойтесь, Анрио пойдет впереди. Мы не станем проливать крови, но предатели должны быть арестованы[651].

Он призывает своих адъютантов следовать за ним, и они галопом мчатся по набережной в направлении Лувра и Тюильри; за ними следуют около 40–50 конных жандармов Эмара, которые в большинстве своем не подозревают, что Анрио обманул их командира. Разработанный Анрио план спасения способен кардинально изменить ход событий в пользу Коммуны.

16:30

ШТАБ-КВАРТИРА АДМИНИСТРАЦИИ МЭРИИ И ПОЛИЦИИ, ОСТРОВ СИТЕ

Хотя секции реагируют на известие об аресте Робеспьера без особого энтузиазма, есть один оазис поддержки Ратуши, который активно работает на его благо: это администрация полиции, расположенная в здании мэрии на острове Сите. Весть о том, что в соседнем Революционном трибунале Дюма буквально выкорчевали из председательского кресла, пришла недавно, когда большинство сотрудников администрации расходились на обеденный перерыв. Сытые полицейские служащие, вернувшись к своим столам, обнаружили, что их начальство решилось на смелый шаг. Клеркам дано срочное указание немедленно скопировать и разослать надзирателям всех 100 тюрем города приказ, запрещающий им впускать или выпускать кого-либо[652] без официального разрешения полиции. Важно, чтобы это было сделано быстро: арестованные депутаты еще не отправлены в тюрьмы, а значит, инициативы Конвента еще можно сорвать. Похоже, что все готовятся к долгой ночи.

16:45

ПОЕЗДКА АНРИО: ОТ РАТУШИ ДО ДВОРЦА ТЮИЛЬРИ

Дерзкая вылазка Анрио, цель которой – спасти Робеспьера, имеет неплохие шансы на успех. Он знает привычки депутатов: после обеда те не любят долго задерживаться и предпочитают пораньше отправляться ужинать. Молниеносный удар может застать их врасплох, пока Эмар, которого они назначили командующим НГ, томится в застенках Ратуши. Однако в секциях, куда отряд Анрио заезжает по пути, его встречают с непониманием, безразличием и даже враждебностью; он уже сталкивался с этим по ходу своего следования.

Новости, просочившиеся из Конвенции, уже заставили некоторых граждан опасаться Ханриота. На крики с призывом «Aux armes, citoyens!» реакция скорее настороженная – причем явно не случайно: похоже, здесь уже побывали агитаторы из Конвента. Недалеко от Нового моста адъютант Анрио Дешан замечает гр. Савена[653], одного из секретарей КОБ, и тут же его арестовывает – и тащит за волосы, чтобы передать в Революционный комитет секции Музея. Но как только Дешан возвращается к своему руководителю, комитет обращается к Савену:

– Вас арестовал Анрио? Гражданин, вы свободны!

На подъезде к дворцу Тюильри конный отряд Анрио уходит с набережной на улицу Сент-Оноре, где сталкивается с группой ремонтирующих дорогу рабочих. Анрио призывает их к оружию и кричит: «Ваш отец в опасности!»[654] Рабочие откладывают инструменты, чтобы его выслушать, кричат «Vive la République!» – и Анрио галопом уносится прочь. Затем они как ни в чем не бывало продолжают работу.

К югу от Пале-Рояля улица Сент-Оноре вливается в площадь Пале-Рояль, расположенную всего в нескольких сотнях ярдов от дворца Тюильри. Здесь Анрио замечает депутата Мерлена из Тионвиля: тот появляется с улицы Сен-Тома-дю-Лувр (где расположено его жилище). 8 термидора Мерлен находился в Версале, где вместе с депутатом-монтаньяром Леонаром Бурдоном и одним из членов Коммуны, отвечавшим за вооружения, наблюдал за артиллерийскими учениями. Поэтому он, вероятно, отсутствовал на выступлении Робеспьера. Но это неважно: Анрио принимает его за врага и яростно набрасывается на него, размахивая пистолетом; он приказывает схватить его и доставить в местную арестантскую НГ. Анрио кричит, что прямо сейчас убивают депутатов-патриотов, но из толпы доносится чей-то голос:

– Не слушайте его. Он негодяй и обманщик. На него выписан ордер на арест. Мы должны его арестовать.

Члены отряда Анрио пытаются поймать того, кто произнес это, но тот укрывается за кучей дров и начинает швыряться во всадников поленьями – а те никак не могут подобраться к нему. Драматический подвиг Анрио грозит превратиться в фарс[655].

Тем не менее Анрио все же удается доставить Мерлена на гауптвахту НГ секции Горы (где его отпускают почти сразу же, как только Анрио скрывается в дверном проеме). Уже с некоторым трудом Анрио удается вырваться из толпы, которая все больше негодует по поводу его действий. Одного из его адъютантов, Буланже[656], прибывшего с некоторым опозданием и попытавшегося присоединиться к своему командиру, толпа останавливает, насильно снимает с лошади и утаскивает прочь.

Рядом со зданием КОБ, где содержатся арестованные, Анрио и члены его отряда замечают двоих обедающих[657] депутатов – Эдма-Бонавантюра Куртуа и Луи-Антуана Робена. Они представляют департамент Об, в прошлом – департамент Дантона, и, вероятно, поднимают тост не только за Дантона, но и за свержение его врага. Они узнают Анрио и прекрасно понимают, что тот может замышлять. Дело явно добром не кончится[658]. Они расплачиваются, и, пока Куртуа направляется в Пале-Рояль, чтобы заручиться поддержкой батальона НГ секции Горы, Робен мчится в здание КОБ в особняке де Брионн.

16:45

КАБИНЕТЫ КОБ, ОСОБНЯК ДЕ БРИОНН (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

Отряд Анрио сворачивает с улицы Сент-Оноре на узкую улицу Эшель. Она выходит на небольшую площадь перед элегантным особняком де Брионн, в котором размещаются кабинеты КОБ. Его люди спешиваются, врываются в здание с саблями в руках и с криками прочесывают помещения, пытаясь обнаружить арестованных депутатов. Они выбивают дверь в комнату, где обычно заседает КОБ, и возвращаются с добычей: одного из членов комитета, должно быть Андре Амара, схватили за воротник и, поливая его последними словами, требуют сказать, где находятся Робеспьер и остальные. На шум из караульного помещения выбегают солдаты во главе с бригадиром Жаннолем. В завязавшейся перестрелке Амару удается ускользнуть[659], и он убегает, оставив позади себя депутата Робена.

Несомненно встревоженный доносящимся снизу шумом, появляется член КОБ Рюль. Вскочив на стол[660], он приказывает верным гвардейцам Жанноля обнажить клинки против незваных гостей. В схватке нападающие, похоже, одерживают верх, пока не прибывает вызванное Куртуа подкрепление на лошадях во главе с начальником второго легиона Жюллио. Многие из явившегося вместе с Анрио небольшого конного отряда жандармов 29-й дивизии, удрученные инцидентом с Мерленом де Тионвилем, теряют охоту драться и, недолго думая, переходят на сторону противника. Бой вскоре стихает, и Жюллио, подбадриваемый депутатами Куртуа и Робеном, отправляет кавалериста Жанноля купить веревку, чтобы связать пленных.

КОБ переживал, что ему не удается разыскать и арестовать Анрио. Теперь же Анрио сам явился ему в руки. Это значит, что командиры НГ, поставленные и Коммуной, и Конвентом, угодили в тюрьму. Любопытно, как это повлияет на то, чем кончится все это столкновение?

ЧАСТЬ IV

Journе́e в Париже

(с 17:00 до полуночи)

Судьбоносное заседание подходит к концу, депутаты Национального конвента, уверенные в том, что их работа выполнена, разбредаются на обед. Робеспьер и его союзники выведены на чистую воду, арестованы и ожидают своей участи. Кризис миновал. Блеф Робеспьера раскрыт. Он просто бумажный тигр.

Однако, пока депутаты расходятся кто по своим квартирам, кто по соседним ресторанам, муниципальные власти Парижа – то есть Коммуна – объявляют, что они поднимают восстание – из-за ареста Робеспьера. Пока Конвент дискутировал, Коммуна рассылала приказы. И чтобы требования Ратуши были услышаны в зале заседаний Конвента, она начала собирать вооруженные отряды. До этого момента разного рода отклонения от рутинного распорядка Дня шелковицы имели отношение к политической элите. Теперь все изменилось. К мобилизации парижан призывают соперничающие центры власти – Конвент и Коммуна, – и каждый из них претендует на легитимность. 9 термидора начнется journée, в котором примет участие все население города. Жребий в очередной раз брошен – и простым гражданам придется сделать принципиальный выбор, касающийся не только судьбы Робеспьера, но и самого будущего характера всей революции.

17:00

ТЕАТР РЕСПУБЛИКИ, ОКРЕСТНОСТИ ПАЛЕ-РОЯЛЬ (СЕКЦИЯ ГОРЫ)

Большинство театральных представлений начинается в 17:00 или 17:30, и зрители уже занимают свои места. Несмотря на испуг, который вызвал у владельцев театров Анрио, еще час назад ураганом пронесшийся по восточной части города, театры все же открылись[661]. По афишам этого вечера можно составить весьма полное представление о репертуаре эпохи. Театр «Эгалите» сыграет патриотическую, одобренную правительством постановку «Вильгельма Телля» Лемьера. На другом конце стилистического спектра – Амфитеатр Эстли[662] в предместье Тампля, специализирующийся на цирковых представлениях; там будут репетировать зрелищную ипподраму. Представлена и классика: на сцене Национальной оперы будет показана «Армида» Глюка (1777) – на либретто Филиппа Кино 1686 года. Легкая комедия, востребованный во все времена жанр, – тоже в ассортименте. Театр «Водевиль», расположенный напротив Пале-Рояль на улице Шартр, где живут многие депутаты, получил от правительства предупреждение за легкомыслие, но продолжает свои фривольные эксперименты; на сегодняшний вечер там запланированы три короткие пьесы.

В Театре Республики у Пале-Рояль будет представлена жизнеутверждающая классическая басня Легуве «Эпихарида и Нерон, или Заговор ради свободы» (Epicharis et Néron, ou Conspiration pour la liberté)[663], впервые показанная в начале февраля. Пьеса повествует о заговоре с целью свержения императора Нерона – тирана, разумеется. Она прошла цензуру, поскольку ее легко представить как критику абсолютистской «тирании» Бурбонов. Интересно вот только, насколько зрители в курсе событий нашего дня? Будет ли по сегодняшней реакции видно, что императора Нерона теперь сравнивают с другим, более современным «тираном»?

– Tremble, tremble, Néron, ton empire est passé! – Трепещи, трепещи, Нерон, закончилась твоя империя![664]

17:00

ГОРОДСКИЕ УЛИЦЫ

Члены состоящего из 144 человек Генерального совета Коммуны начинают стягиваться на собрание, созванное мэром Флёрио-Леско и национальным агентом Пайяном. Число их пока невелико. Пару часов назад мэр отправил присутствовавших членов Муниципального совета заручиться поддержкой в своих секциях, а затем вернуться со всеми остальными коллегами, чтобы провести полное заседание Генерального совета. Одновременно с этим Анрио пытался добиться от начальников легионов НГ, чтобы те вывели войска к зданию Ратуши. Таким образом, по городу циркулирует множество устных и письменных сообщений. До многих внешних секций[665] они пока не дошли. Задача организовать собрание оказывается еще сложнее из-за того, что многие желающие принять участие в Генеральном совете находятся на своих рабочих местах, а не по домашним адресам. Потребовать от них бросить все свои дела и явиться в Ратушу – задача не из легких, даже если предположить, что их удастся найти.

Делегация из соседней секции Неделимости уже направляется в Ратушу, объятая энтузиазмом – ведь секции уже созваны,

чтобы все дружно направились вместе с ними в Национальный конвент – поздравить его с декретами сегодняшнего заседания и арестовать тиранов, угрожающих нашей свободе[666].

Однако большинство членов совета, собравшихся в Ратуше, еще не слышали об арестах. Никто ничего не знает или по крайней мере плохо понимает, что именно происходит. Небольшая, но значительная группа – примерно 20 человек – из нынешнего состава совета была членами восставшей Коммуны августа 1792 года, а около половины его депутатов работало во время journées 31 мая и 2 июня 1793 года. Они достаточно опытны, чтобы знать, что, согласно правительственному регламенту, Генеральный совет собирается только пятого и десятого числа каждой десятидневной недели. Поэтому созыв такого заседания – событие не только необычное, но и, вполне возможно, незаконное. Но ведь в ходе революций возникают чрезвычайные ситуации, когда невозможно обеспечить salus populi, если не преступить формальный закон. Такие люди знают, что, по выражению члена совета Жан-Жака Кретьена[667], Коммуна – это то место, куда «в бурные времена долг зовет любого народного магистрата». Надо ли говорить в связи с этим, что некоторые члены совета предпочли залечь на дно[668] или сказаться больными.

17:00

ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, МЭРИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Гравер гр. Дегуи, член Революционного комитета секции Пантеона, зашел в штаб-квартиру полиции к своему другу – администратору, художнику Клоду Биго. Он слышал, что Коммуна призывает депутатов от секций явиться в Ратушу, а командир НГ Анрио проводит мобилизацию. Конечно же, говорит он, эти действия явно нарушают Закон 14 фримера о Революционном правительстве? Следует ответ:

– Речь сейчас не о революционном законе. Мы поднимаемся, чтобы защитить интересы народа, который сегодня возвращает себе власть. Если вы и ваш комитет – добрые патриоты и добрые революционеры, вы вернетесь и заставите подняться и их.

На этой торжественной ноте Биго приобнимает Дегуи и, в завершение своей речи, одаряет его братским поцелуем[669].

Большая часть сотрудников полицейского управления, как и Биго, решительно выступила за Коммуну против Конвента. Однако, несмотря на охвативший Биго энтузиазм, есть и оговорки, и разногласия. Среди сомневающихся[670] особенно выделяется самый долгоживущий член полицейского управления Этьен Мишель. Известный своей радикальной позицией по многим вопросам (к примеру, он выразил желание повесить последнего адвоката на земле на кишках последнего священника), он входит в штаб-квартиру полиции, чтобы сообщить своим коллегам радостную (с его точки зрения) новость об аресте Робеспьера, свидетелем чего он был лично в зале заседаний. Внутри он застает 8–10 одетых человек, на каждом пояс с триколором, – которые с угрюмым видом объявляют о своем коллективном решении поддержать Коммуну. Никаких братских объятий. Он гневно осуждает их выбор как незаконный, но его коллеги отвечают ему тем же. Он —

…контрреволюционер. Он предает честь своего мундира, он трус, позволяющий угнетать истинных представителей народа, он бросает Неподкупного.

Его грубо хватают – и после ожесточенной борьбы бросают в камеру, где к нему вскоре присоединяется портной Жан Бенуа из секции Хлебного рынка, также оказавший сопротивление. С другим арестантом, учителем Жан-Гийомом Гийо, по прибытии в участок обходятся помягче. Художник Жан-Леопольд Фаро, заделавшийся в этот вечер одним из самых энергичных полицейских администраторов, говорит ему, что он «не годится» для предстоящих ночных мероприятий, и приказывает пойти посмотреть, что происходит в Ратуше, с которой сотрудники управления пытаются установить связь. У Коммуны на острове Сите есть союзник и свой бастион. «Мы твердо стоим на своем посту, – пишут Фаро и его коллега по управлению Жак-Матюрен ле Льевр мэру, – Республика восторжествует».

17:30

ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ

Толпа, которая начала собираться на площади Коммуны с 14:00, к настоящему времени значительно увеличилась. Несмотря на то что шестеро начальников легионов НГ быстро получили декрет Конвента об отстранении Анрио от должности и запрете для гвардии выполнять его приказы, они все же добрались до достаточного количества секций – и у них получилось стянуть на площадь значительные отряды войск, которые расположились рядом со множеством глазеющих зевак и протестующих против максимума заработной платы. Этому поспособствовал и тот факт, что приказы, которые рассылал Анрио, были истолкованы неверным образом. Тот попросил начальников легионов направить в Коммуну всего 400 человек, то есть по 50 человек от каждой секции. Однако некоторые секции прочли этот приказ так, будто по 400 человек, если есть такая возможность, следует отрядить каждой. Особенно сильный мобилизующий эффект[671] произвели звуки générale в секциях, расположенных вблизи Ратуши; теперь там собрались значительные контингенты из секций Арси, Ломбардцев и Соединения. На другом берегу Сены мобилизацию проводит секция Пантеона: там общая численность сил приближается к 1200 бойцам.

Только что прибыл отряд из 200 человек с двумя пушками из секции Вооруженного человека под руководством председателя ее Революционного комитета Клода Шаландона[672]. Эта секция была приведена в боевую готовность где-то после 14:00, когда послышался бой générale в соседней секции Прав человека. Художник Пьер-Александр Луве[673], представляющий эту секцию, присутствовал на предыдущем заседании Муниципального совета. Он прислушался к призыву Анрио и Флёрио пойти и мобилизовать секции, выкрикивая на улицах: «Добродетель попрана! Нам нужно еще одно 31 мая!» Его попытки убедить председателя Гражданского комитета гр. Гужона принять меры не увенчались успехом, так как письменных распоряжений у него не было. Луве был в ярости и ушел со слезами на глазах. Но в Шаландоне, сапожнике, предпринимателе и революционере, он нашел человека более решительного. Услышав, что Анрио взывает о помощи в Ратуше, Шаландон с 15:00 до 16:00 обходил секцию с барабаном, отбивая всеобщий сбор. Под руководством Луве он собрал людей, откликнувшихся на призыв, в переднем дворе особняка де Субиз на улице Франк-Буржуа. Артиллерийская рота секции Вооруженного человека сейчас выполняет военные задания за пределами Парижа, но ее пушки все еще на месте, и Шаландон, как бывший артиллерист, знает, как подготовить их к бою. Правда, эта задача требует определенных усилий[674]: хоть пушки и считаются легкими, каждая весит 2840 кг, и для того, чтобы протащить их по улицам, нужны восемь крепких гвардейцев.

Когда около 16:00 Гужон прибыл на место событий, чтобы выяснить, что же происходит, мобилизованные еще не понимали сути явного чрезвычайного положения. Одни говорили, что речь идет об аресте Робеспьера, другие утверждали, что – о подавлении рабочих протестов против максимума заработной платы 23 июля. (В Гражданский комитет только что доставили новые экземпляры[675] этого декрета, что, возможно, и послужило поводом для слухов.) Поговаривают, будто рабочие начали штурмовать общественные здания. Сильные проробеспьеровские настроения Шаландона в секции хорошо известны, и он уже арестовал одного из коллег, когда тот заявил ему, что Робеспьер – контрреволюционер. На вопрос о законности своих действий он отвечает: «10 августа 1792 года нам не нужны были приказы!» Он узнал, что Анрио требует привести половину секционной гвардии с обеими пушками к Ратуше. Поэтому в 17:00 он с зажженным фитилем в руке выкатывает обе пушки из особняка де Субиз. Когда ему опять возражают – как же можно действовать без письменного приказа, он кричит:

– Когда нет приказов и вождя, мы остаемся без вождя. Сегодня командую я. Вперед! Кто хочет, тем остается только следовать за мной! Под мою личную ответственность!

17:30

ПОМЕЩЕНИЯ КОБ И КОС, ДВОРЦОВЫЙ КОМПЛЕКС ТЮИЛЬРИ

Начальник второго легиона Жюллио, сегодня выполняющий роль старшего офицера дежурного караула Конвента, отправил Ливена, адъютанта батальона секции Бон-Консей, с сообщением в КОС[676]: он только что захватил Анрио и поместил его под арест. Конфликт в особняке де Брионн, приведший к аресту Анрио, привлек внимание большой толпы, которая, как оказалось, горячо поддерживает Конвент. Жюллио обращается к ней с речью, призывая мужчин и женщин вернуться в свои секции и готовиться к защите собрания.

Участвовавший в захвате Анрио депутат Робен[677] все еще не успокоился и силком тащит генерала, со связанными за спиной руками, в отделение КОС, где его встречают Бийо-Варенн, Барер и другие. Он объясняет, что произошло, и предлагает немедленно принять меры в отношении пленника. Бийо спрашивает, что конкретно он имеет в виду, на что Робен отвечает:

– Если не наказать предателя немедленно, то вполне возможно, что к ночи негодяй и его союзники перережут вам глотки на собрании.

Барер, как ни странно, не обращает внимания на столь радикальное предложение. «Вы хотите, чтобы мы создали Военную комиссию, которая могла бы казнить его по приговору военного трибунала?» – апатично спрашивает он. «Это, – вклинивается Бийо, также странным образом отрешенный, – было бы весьма энергично». В конце концов мужчины решают, что Робен должен привести Анрио обратно в КОБ. Решение по нему надо принять, тщательно все взвесив.

Робен не может поверить в то, насколько легкомысленно относятся к ситуации члены КОС. Они ведут себя так, будто являются сообщниками Анрио или, по крайней мере, отказываются применять силу в целях самообороны. Безусловно, в данный момент правительство должно действовать против своих врагов максимально энергично. Если они этого не сделают, то потом им придется пожалеть.

17:30

ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ

Разгоряченный Шаландон и его отряд с пушками из секции Вооруженного человека добираются до площади Коммуны. Но по дороге его лихость несколько повыветривается. Подчиненные снова принялись допытываться у него, почему на такой решительный шаг нет письменного приказа; все это наполняет его сомнениями – а правда ли стоит действовать таким образом? На площади царят полный хаос и неразбериха. Оставив там своих людей, он заходит в Ратушу, чтобы получить приказания, и сталкивается с высокопоставленным служащим генерального штаба НГ Пьер-Франсуа Венсеном. Венсен в прошлом часто спорил с Анрио и невысоко оценивает его таланты.

– Начинается буря [говорит он Шаландону]. Генерал – сущий jean-foutre, безнадежный идиот, и вам лучше всего отправиться в здание Национального казначейства[678].

Шаландон внимает предупреждению и с готовностью ему следует. Уже через четверть часа после прибытия на площадь он со своим отрядом направляется в казначейство, чтобы обеспечить его безопасность – которой угрожают не то мятежные рабочие, не то депутаты-заговорщики; он и сам не понимает.

17:30

ЗАЛ СОВЕТА, РАТУША

Нетерпеливость Флёрио и Пайяна – они все никак не могут объявить заседание Генерального совета[679] открытым – видна невооруженным глазом. В 17:30 они решают, что присутствующие 25–30 членов Совета (из 144 возможных) составляют кворум, и начинается официальная работа. Зал заседаний Совета расположен в северной половине длинной секции первого этажа, которая тянется вдоль всего западного фасада здания, выходящего на площадь. На южной половине этого помещения есть место для зрителей, но можно обойти его и по внешнему проходу: оттуда[680] публика тоже может наблюдать за тем, что творится внутри. Большого скопления людей, однако, не наблюдается.

Флёрио начинает с торжественного заявления: именно здесь было спасено отечество 10 августа 1792 года и 31 мая 1793 года и именно здесь оно будет спасено сегодня. Вписав сегодняшние события в череду народных восстаний, он зачитывает декреты Конвента, касающиеся Пайяна, Анрио и самого Флёрио, – декреты, которые, как он поясняет, эти люди с гневом отвергли.

– Отечество в опасности! И кроме нас, спасать его некому!

Сняв со стены экземпляр Декларации прав человека, Флёрио произносит:

– Когда правительство нарушает права народа, восстание является его самым священным и неотъемлемым долгом[681].

Затем Флёрио призывает всех присутствующих встать и принести клятву верности[682] Коммуне в этот чрезвычайный для нации момент.

Пайяну и Франсуа-Луи Пари, молодому писателю, представляющему секцию Пантеона (утро он провел в Ратуше, торжественно регистрируя браки[683]), поручено написать воззвание к жителям Парижа. Оно гласит:

ГРАЖДАНЕ! Отечество в опасности как никогда прежде. Негодяи ставят нам свои условия и пытаются прибрать Конвент к рукам. Они преследуют РОБЕСПЬЕРА, человека, утвердившего принцип Верховного существа и дающую утешение доктрину бессмертия души; СЕН-ЖЮСТА, этого апостола добродетели, покончившего с изменой в Рейнской и Северной армиях и вместе с ЛЕБА направившего армии Республики на путь к победе, КУТОНА, этого добродетельного гражданина, чьи сохранившие жизнеспособность части, голова и туловище, горят патриотизмом, и РОБЕСПЬЕРА-МЛАДШЕГО, руководившего победами Итальянской армии. А кто их противники? АМАР, дворянин, живущий на 50 000 ливров ренты, и виконт ДЮБАРРАН вместе с другими им подобными: КОЛЛО Д’ЭРБУА, сторонник печально известного Дантона, который в бытность свою актером воровал доходы у своей труппы; БУРДОН ИЗ УАЗЫ, бесконечно поносящий Коммуну; БАРЕР, принадлежавший поочередно ко всем фракциям и установивший зарплату рабочих на таком уровне, при котором они умирают от голода. Этих негодяев Совет Коммуны обличает перед вами. ВСТАВАЙ, НАРОД. Мы не должны утратить то, чего добились 10 августа и 31 мая. Мы должны низвергнуть всех этих предателей в могилу[684].

В качестве манифеста восстания все это – сущая ахинея. Да, авторы верно указали личности арестованных, но явно не имеют представления о том, кто стал зачинщиком атаки на Робеспьера. Не упомянуть Тальена? И Бийо? Амар, безусловно, причастен к происходящему, но Дюбарран – не особенно. Бурдон из Уазы[685] – вечная заноза Коммуны, но ведущей роли в сегодняшних событиях он не играет. Есть и еще несколько сомнительных моментов. Действительно ли поддержка Робеспьером тезиса о бессмертии души является аргументом для парижан? Возлагать на Барера ответственность за максимум заработной платы от 23 июля попросту неверно. Это бессовестная попытка привлечь на свою сторону протестующих рабочих и отвести внимание от того факта, что именно Коммуна, а не КОС упорно добивается выполнения декрета. Насколько убедительно все это выглядит? Протестующие против максимума собираются у Ратуши, а не у Конвента, показывая, на кого они возлагают ответственность. Чтобы привлечь жителей Парижа на свою сторону, Коммуне придется постараться.

17:30

ПОМЕЩЕНИЯ КОБ, ОСОБНЯК ДЕ БРИОНН

Оскорбленный и униженный, со связанными за спиной руками, Анрио входит в комнату, где содержатся арестованные депутаты, пока готовится их отправка из здания КОБ в разные тюрьмы столицы. Депутаты обедают. КОБ не пожалел средств на организацию питания, заказав для заключенных, которые, в конце концов, являются представителями народа, настоящий пир[686]. За супом следуют жареная баранина и вареный каплун, хлеб и две бутылки бургундского. Вдруг охранники замечают, что Анрио мимикой подает депутатам подозрительные сигналы, пытаясь незаметно о чем-то договориться. Решено развести их по разным помещениям.

17:30

ДОМ ВЕРНЯ, ОСТРОВ СЕН-ЛУИ

Гости, явившиеся к Фукье-Тенвилю на званый ужин, слышат, что барабанная дробь générale становится все громче, ближе и настойчивее. Несмотря на послеобеденную расслабленность, Фукье-Тенвиль не утратил бдительности – и понимает, что в городе творится что-то неладное. Наконец приходят новости: Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст арестованы в Конвенте[687]. И речь идет вовсе не о рабочих протестах против максимума заработной платы. Так а… о чем же? Никто точно не знает.

Вернь и некоторые другие гости решают, что прямо сейчас надо отправиться в штаб-квартиру своей секции: Вернь – секретарь общего собрания секции Братства[688]. Коффиналь надевает свою трехцветную ленту и отправляется в Ратушу, чтобы узнать, что там происходит, прихватив с собой гостя, депутата Муниципального совета Дебуассо. Фукье срывается домой и на работу – в Революционный трибунал во Дворце правосудия. Мчась по набережной Орм на Правом берегу и еще не доехав до моста на острове Сите, он встречает другого магистрата, также осведомленного о ситуации и спешащего на свой пост в связи с разворачивающимся – и, судя по всему, серьезным – кризисом.

18:00

ЗАЛ СОВЕТА, РАТУША

Ратуша превратилась в кипящий котел: мятеж бурлит. Страстная вступительная речь Флёрио-Леско наэлектризовала зал. Пока еще собралось не так много людей, но они все время прибывают. Только что явившихся заставляют дать клятву[689] «спасать отечество, уничтожать всех тиранов, добиваться уважения и даже уничтожать всех, кто будет противиться распоряжениям Коммуны». Но в суете и шуме клятва упрощается и кажется банальной и бессмысленной: спасение отечества и истребление тиранов – в этом и состоит повседневная жизнь патриотов. Многие не понимают, к чему вся эта шумиха.

Появление в совете Жан-Жака Любена[690], одного из двух заместителей национального агента Пайяна, придает событиям, разворачивающимся в зале, новый импульс. Любен присутствовал в Конвенте на протяжении всего утреннего заседания и рассказывает собравшимся о том, как происходили аресты. В недавнем прошлом он и сам проявлял себя как радикал, но в апреле 1794 года его назначили в КОС – и с тех пор он остается твердым сторонником Робеспьера. (Возможно, близость к центру власти для него – способ защитить семью: ведь его младший брат работал на Фаржона, любимого парфюмера Марии-Антуанетты, а другой брат Жан-Батист только вчера был предан Революционному трибуналу. Опасно иметь подобных родственников в такие времена.) Любен готовится к тому, что спокойной ночи ему не видать.

Вполне возможно, что именно Любен сейчас скажет, что драгоценное время тратится на слова[691] – в момент, когда нужно действовать. Тут есть своя правда, ведь многое нужно спланировать и организовать. Ранее Робеспьер категорически отрицал, что затевает journée в стиле 31 мая, однако под давлением обстоятельств его сторонники по всему городу готовятся именно к такому развитию событий. Лидеры Коммуны, возможно, не совсем четко представляют себе имена своих противников в Конвенте, но они прекрасно понимают, на какой путь встали. Они без труда вписались в сценарий народного восстания, которое, как гласит их манифест, восходит не только к 31 мая 1793 года, но и к 10 августа 1792 года. Сценарий подразумевает закрытие городских ворот (о чем уже распорядился Анрио), созыв представителей всех секций в Ратуше, приведение в боевую готовность батальонов НГ, организацию общих сборов в каждой секции «для обсуждения опасностей, грозящих отечеству» (обычный в таких случаях троп). Восставший парижский народ претендует на политическую легитимность. В рамках этого сценария они передают под защиту народа всех лиц, арестованных Конвентом, официально отрицают юридический статус декретов «так называемого Конвента»[692] (выражение Флёрио) и приказывают арестовывать его агентов и эмиссаров непосредственно на месте преступления.

Эти сообщения должны быть переданы быстро, с использованием всех имеющихся в распоряжении Коммуны средств. Отдан приказ подняться на колокольню Ратуши и звонить в набат. Следует задействовать тяжелую сигнальную пушку на Новом мосту, выстрел которой 31 мая возвестил парижанам о том, что отечество в опасности. Кроме того, Пайян диктует Революционному комитету приказ о занятии секции Сите, на территории которой находится Храм Верховного существа (бывший собор Нотр-Дам). Большой колокол Нотр-Дама, бурдон, использовался для оповещения о важнейших событиях, добром или худом вошедших в историю города – начиная с рождения и смерти королей и заканчивая Варфоломеевской ночью в 1572 году. Пайян требует, чтобы он зазвучал и сегодня:

– Патриоты! 31 мая вы созвали патриотов звоном набата – и спасли Отечество. Сегодня Отечество снова в опасности, и вы без колебаний вновь задействуете бурдон, чтобы подать сигнал тревоги. Это верное средство, чтобы поднять весь народ и спасти нашу свободу.

Братский привет![693]

Также двоих делегатов направляют в Якобинский клуб, который является важнейшим союзником в реализации намеченного курса действий. Обычно клуб собирается около 19:00[694], но Коммуна надеется, что после вчерашнего бурного заседания его члены придут на свои места пораньше. Необходимо также установить контакт с полицейским управлением в мэрии. Ближе к делу будут выбраны два делегата, которые выйдут на площадь и постараются убедить растущую толпу.

Секретарь Коммуны Блез Лафосс находится в здании с 7 часов утра. Ему и его коллегам удалось сделать перерыв на еду перед заседанием совета, но они уже вернулись и, словно галерные рабы, прикованные к своим веслам[695], яростно строчат приказы и декреты для всех секций Парижа. Приоритет отдается сообщениям, предписывающим властям 48 секций созвать общее собрание всех своих граждан, а затем направить председателей революционных и гражданских комитетов, а также командиров батальонов каждой секции в Ратушу, где они должны будут принести присягу на верность. Все силы брошены на выполнение одной задачи: спасти жизнь Максимилиана Робеспьера.

18:00

АПАРТАМЕНТЫ ФУКЬЕ-ТЕНВИЛЯ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Явившись на свое рабочее место, Фукье обнаруживает, что его подчиненные страстно обсуждают новости. Вскоре после 16:00 они узнали, что командир жандармерии при суде Дюмениль[696] арестован Коммуной. Через полчаса пришло известие об аресте депутатов Конвента. В течение часа циркулировали самые разнообразные слухи. В довершение всего мэр Флёрио-Леско, который, видимо, оставил в Ратуше национального агента Пайяна, внезапно самолично явился к Фукье. До назначения мэром в апреле 1794 года Флёрио служил под началом Фукье в Революционном трибунале. Их до сих пор связывает близкая дружба (злые языки говорили, что они были друг другу как муж и жена[697]). Но Флёрио спешит, и ему так и не удается увидеться с Фукье. Он оставляет послание, в котором просит своего друга немедленно явиться в Ратушу. Коммуне нужно как-то подтвердить свою легитимность. Говорит ли приглашение, которое Флёрио оставил Фукье, о том, что Коммуна стремится задействовать Революционный трибунал, чтобы вынести смертный приговор противникам Робеспьера?

Фукье поспешно прикидывает, как лучше поступить. Теперь он понимает, что арест Дюма, свидетелем которого он стал на заседании Трибунала днем, должен быть связан с арестом Робеспьера, а не с какими-то еще предполагаемыми правонарушениями. Эти двое по-прежнему очень близки друг к другу. Независимо от того, как Фукье относится к Флёрио, зачем ему связывать свою судьбу с таким амбициозным коллегой, как Дюма, работать с которым невозможно? Или с таким политиком, как Робеспьер, который не доверяет ему и подыскивает ему замену? Помимо личной неприязни к этим двум людям, им движут и более серьезные, личные соображения. Всем своим жизненным успехом 47-летний общественный обвинитель обязан революции. Она дала ему второй шанс. В 1789 году его юридическая карьера находилась в абсолютно плачевном состоянии, теперь же он – фигура национального масштаба[698]. Кроме того, он всегда был приверженцем законности. Принять решение ему легко. Он посылает одного из своих секретарей в КОС с простым сообщением: Фукье на своем посту и ожидает дальнейших распоряжений.

18:15

ПЛОЩАДЬ КАРРУЗЕЛЬ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

У особняка де Брионн, где содержатся Робеспьер и его арестованные соратники, собирается целая вереница карет. Они должны развезти арестантов по тюрьмам – каждого в свою. Огюстен Робеспьер отправится в тюрьму Сен-Лазар на севере, Леба – в Ла Форс в квартале Марэ, а остальных доставят в отдаленные места к югу от реки. Кутону назначена тюрьма Пор-Либр (бывший монастырь Пор-Рояль на южной окраине города), а Сен-Жюсту – бывший шотландский монастырь в районе предместья Сен-Марсель. Для Робеспьера выбрали Люксембургскую тюрьму, расположенную в миле от Тюильри по направлению к югу. Здесь в прошлом содержались многие представители элиты Старого порядка – и с некоторых пор это место славится своими тюремными заговорами. Может быть, замысел состоит в том, чтобы подтолкнуть Робеспьера к необдуманным действиям? Или запятнать его репутацию, поместив его в гнездо аристократов? А еще именно сюда отправили Дантона, Демулена и остальных арестованных четырьмя месяцами ранее. Так что, возможно, решение отправить сюда и заклятого врага Дантона – это маленький акт мести: блюдо, которое, как известно, лучше всего подавать холодным.

Арестанты забираются в назначенные им кареты. Каждого из них сопровождают сотрудник КОБ с ордером на арест[699] и пара жандармов. Когда они покидают территорию гостиницы, группы зевак решают последовать за каретами – интересно, кого куда повезут.

Передача заключенных проходит без эксцессов. Но в КОС не теряют бдительности, опасаясь непредвиденного развития ситуации. Подготовлен приказ революционным комитетам всех секций: их члены должны оставаться на своих постах и ежечасно направлять в КОС сводки о происходящем в подведомственном им районе. Также им предписывается следить, как реагируют на текущие события парижане.

18:15

ПЛОЩАДЬ НИЗВЕРГНУТОГО ТРОНА

Возглавлявший колонну всадник, жандармский офицер гр. Дебюр, наконец доехал до места казни. Дебюр благоразумно решил не следовать по обычному маршруту по улице Сент-Антуанского предместья, так как там, судя по сообщениям, продолжались рабочие беспорядки, и предпочел двигаться по набережной[700]. На огромном пустыре – именно здесь казнят – на фоне вечернего неба возвышается гильотина. Несмотря на то что в последние недели посещаемость снизилась, зрителей много, ведь сейчас последний вечер декады, и многие рабочие (или, по крайней мере, те, кто решил не выходить на демонстрацию против максимума заработной платы) получили жалованье, а значит, у них есть деньги, которые можно потратить, и немного свободного времени в конце недели.

Возможно, кто-то из заключенных получил духовное утешение от одного из непослушных священников, которые небольшой группой тайно следуют за процессией, стараясь поймать взгляд заключенных и незаметно дать им знак отпущения грехов. Тем более что сегодня воскресенье; впрочем, они и так все время здесь. Священникам приходится быть осторожными, поскольку клириков, отказавшихся присягнуть на верность революции, настолько тесно ассоциируют с аристократической контрреволюцией, что любое открытое проявление религиозных чувств чревато судом и тюремным заключением в качестве политического подозреваемого. Теоретически Конституция 1793 года и культ Верховного существа предусматривают свободу вероисповедания. Однако почти все парижские церкви закрыты[701]. Помимо того что Нотр-Дам превращен в Храм Верховного существа, многие культовые здания перепрофилированы под государственные учреждения или оружейные мануфактуры. Так, например, Сент-Шапель стала мучным лабазом, часовня Оратории – арсеналом, а в церкви аббатства Сен-Жермен-де-Пре располагаются кузницы и склад селитры.

На высоком помосте с гильотиной государственный палач Шарль-Анри Сансон ожидает сегодняшнюю партию жертв. Одет он элегантно, как petit maître Старого порядка. Рассказывают, что Мария-Антуанетта, когда поднималась на помост в день своей казни, случайно наступила ему на ногу и воскликнула: «Pardon, monsieur»[702], словно это было не более чем пустяковым происшествием в Зеркальной галерее Версаля. Сансону, однако, приходится нелегко: он горько жалуется КОС на то, что теряет деньги. Доля от имущества казненных, которое теперь переходит государству, ему не полагается[703], а аренда лошадей и карет обходится все дороже. Тем не менее он старается изо всех сил. Он ведь профессионал. Его отец казнил для короля, а потом – и самого короля. Теперь он казнит для комитетов правительства…

Стоицизм некоторых заключенных подвергается серьезному испытанию, когда они приближаются к месту казни. Сансон и его команда действуют с отработанной сноровкой: быстро стаскивают заключенных с телег, женщин поддерживают под руки – и выстраивают всех в линию. Как правило, чтобы удержать интерес толпы, самого выдающегося или ненавистного казнят последним. Кто окажется таковым сегодня? И вот уже люди Сансона окружают всю группу и загоняют их на эшафот. Гильотина готова. Лезвие поднято. Каждую жертву укладывают животом вниз, головой в выемку на нижней доске. Верхняя половина доски придерживает шею сверху. Не проходит и минуты, как лезвие опускается и очередная голова падает в корзину. Раздаются крики «Да здравствует республика!». Обезглавленный труп быстро убирают и вперед подталкивают новую жертву. Лезвие падает снова и снова… В октябре прошлого года Сансон и его команда расправились с 22 депутатами-жирондистами ровно за 37 минут[704], с 15 дантонистами – за 17 минут. Сегодняшнее представление с 45 жертвами едва ли продлится более часа.

18:30

ЗАЛ СОВЕТА, РАТУША

Начальник первого легиона гр. Фоконье входит на заседание Общего совета Коммуны, чтобы сообщить о своем назначении командующим парижской НГ. Своей должностью он обязан декрету Конвента о введении ротационной системы командования. И раз он начальник первого легиона, значит, по логике вещей, становится первым, кто занимает эту должность. Однако, поскольку в один из ключевых моментов его не оказалось в гуще событий, КОС назначил на позицию командующего командира жандармерии Эмара. Но впоследствии Эмар был арестован Анрио, который вел себя так, будто все еще оставался легитимным командующим НГ (пока не был арестован в комплексе Тюильри сам). Фоконье угодил между львом и крокодилом – и не продержался и минуты: его немедленно арестовывают[705]. Его появление здесь было крайне самонадеянным – и столь же наивным, как и в случае Эмара.

Отвлекшись ненадолго на Фоконье, Пайян пытается навести порядок и определить цели Коммуны. Впрочем, в силу того что предыдущую ночь ему не давали спать сотрудники КОС, а сегодня днем он пережил арест и угрозу тюремного заключения, он охрип. Воспользовавшись затишьем в заседании, он обедает[706], раз уж ему столь предусмотрительно принесли еду и вино. За обедом к нему подходит командир батальона секции Соединения Жан Ришар, который нетерпеливо говорит, что получил от КОС указание не подчиняться Анрио, однако в тюрьме сейчас не только Анрио, но и оба его преемника – Эмар и Фоконье. Кому же, спрашивается, он должен подчиняться? Пайян в задумчивости обводит комнату глазами – и тут его осеняет:

– Граждане! Среди нас ветеран армии, истинный санкюлот и добропорядочный гражданин. Я предлагаю его в качестве нашего временного главнокомандующего![707]

Предложение без проволочек ставится на голосование и тут же утверждается. Временно исполняющим обязанности Анрио становится и в мыслях не имевший ничего подобного адъютант первого легиона Кристоф-Филипп Жио.

Жио совершенно изумлен – не сказать потрясен. У него был обычный рабочий день, он вернулся в свою секцию около 16:00, чтобы заняться подготовкой к фестивалю Бара и Виала. О том, что произошло нечто чрезвычайное, он узнал, услышав générale, бой всеобщего сбора. Но, не будучи полностью осведомленным о декрете Конвента против Анрио, он обратился за разъяснениями к неуловимому Фоконье, начальнику своего легиона, и сопроводил его сюда, в Ратушу.

Теперь толпа кричит Ришару:

– Больше не о чем беспокоиться. Вот ваш генерал!

Первая реплика Пайяна в адрес только что назначенного командира НГ: «Mon brave, как вас зовут?» Возможно, мельком ему доводилось видеть Жио в Якобинском клубе. Но один из свидетелей считает, что Пайян выбрал этого «усача» из-за великолепной, свирепого вида, растительности на лице[708]. Впрочем, пусть даже он и выглядит подобающим образом, при повторном взгляде на него Пайян понимает, что, возможно, поторопился с выбором: он быстро назначает помощником Жио своего родного брата Эспри[709], кадрового военного, который случайным образом в данный момент оказался в Париже и в этом зале.

Жио, может быть, и выглядит стойким, но, конечно, не чувствует, что в состоянии адекватно ответить на те вызовы, которые потребует от него свершившаяся метаморфоза. Вскоре после повышения, во время дежурства на площади Коммуны, его поздравляет друг. Сделав небольшой пируэт, Жио насмешливо восклицает:

– Ну и попал же я! Да мне ведь разве что мешком с картошкой командовать![710]

Неожиданным образом, после закончившегося для него провалом явления Фоконье, в зал Совета прибывает еще один начальник легиона – в теории лояльный Конвенту. Это Оливье[711], исполняющий обязанности главы шестого легиона; он также самостоятельно взял на себя задачу проинформировать Коммуну о приказе Конвента арестовать Анрио и его помощников.

К этому моменту Флёрио и Пайян уже осознали драматический потенциал, реализующийся в момент, когда Конвенту публично отказывается в легитимности: депутаты мгновенно преисполняются энтузиазмом. Флёрио издевательским тоном зачитывает декрет. Пайян выражается без обиняков: по его словам, документ есть свидетельство заговора, направленного на уничтожение патриотов. «Мы можем предотвратить его, приняв жесткие меры». Далее он говорит о «безграничном ужасе Национального конвента» в противовес Коммуне, которая теперь является «единственным и не имеющим аналогов представителем народа». Выхватив декрет из рук Оливье, он топчет его ногами, ругая его авторов последними словами: «негодяи и ничтожества, которые отказались служить народу, чтобы потакать бандитам». То, что делает Конвент, кричит он, равносильно деятельности «отвратительной “Комиссии двенадцати”». Он имеет в виду комиссию, созданную жирондистами в апреле-мае 1793 года для изучения потенциала Коммуны к восстанию. Этот орган вызывал в народном движении сильнейшее раздражение – и гнев вылился в journée 31 мая.

Пайян приказывает арестовать Оливье и его свиту. Вскоре к этой компании присоединяется жандармский офицер Дежен, который осмеливается донести до Коммуны приказ Конвента явиться в зал заседаний; за эту инициативу он объявляется предателем. Однако в начавшейся суматохе Оливье удается ускользнуть и вместе со своими приверженцами вернуться в секцию Ломбардцев, где он немедленно отдает приказ всем секциям шестого легиона перестать исполнять приказы Анрио. Решение выглядит несколько запоздалым.

18:30

МЭРИЯ И ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Руководство полиции знает, что муниципалитет делает все возможное, дабы собрать национальных гвардейцев на площади Коммуны. Но их беспокоит и то, что в защите нуждается и их собственный штаб. На набережной Нового рынка, расположенной сразу за набережной Орфевр, собираются толпы людей, и, хотя это могут быть всего лишь протестующие против максимума заработной платы, ситуация остается нестабильной. Полицейские знают также, что Революционный комитет секции Революции, в которой находится их штаб-квартира, уже заявил о своей поддержке Конвента[712].

Полицейский чиновник Понс Таншон, гравер по профессии, сегодня вечером пропустил дежурство в тюрьме Тампль – ему хотелось остаться в гуще событий. Он лично знаком с Жан-Батистом Ван Эком[713], командиром батальона НГ соседней секции Сите. Таншон направляет Ван Эку официальное сообщение с просьбой привести в мэрию вооруженные силы.

Ван Эк присутствовал в Конвенте на утренних дебатах, и, несмотря на то что другие реагировали на происходящее ликующими криками, лично он покинул зал в серьезных сомнениях. Явно происходило нечто в высшей степени неправильное; его особенно потрясло, что Робеспьеру было отказано в праве выступить в свою защиту, как того требуют процедура и элементарная справедливость. Ему трудно отказаться от глубокого уважения к Робеспьеру, поэтому он все еще сомневается. Ранее днем он получил от Анрио приказ привести 50 своих людей на площадь Коммуны. Он отреагировал положительно – несмотря на то что декрет Конвента об аресте Анрио приняли в его присутствии. Но затем приходит приказ Таншона – который заставляет его задуматься, не слишком ли глубоко он влезает в то, что не в состоянии контролировать.

Посоветовавшись со старшими офицерами, Ван Эк решает привести артиллерию секции в полную боевую готовность, а отряд войск под командованием ротного командира Берже направить к мэрии. На вопрос Берже, что тот должен делать, когда окажется там, Ван Эк отвечает: «Вы будете вести переговоры с Таншоном». Ротный и его подчиненные уже собираются уходить, когда Ван Эк – видимо, импульсивно – решает их сопровождать. Они заходят во двор мэрии. Оттуда появляется крайне довольный Таншон, который берет Ван Эка под руку и ведет его в полицейский участок[714]. Ему очень хочется привлечь его к сотрудничеству.

18:30

ТЮРЬМА ТАЛАРЮ (СЕКЦИЯ ГОРЫ) И ДРУГИЕ ПАРИЖСКИЕ ТЮРЬМЫ

– Великий арест Робеспьера-Катилины и его сообщников![715]

Тюрьма Таларю расположена к северу от Пале-Рояля, и до ушей заключенных доносятся с улицы крики: что-то случилось. Надзиратели спешат заткнуть газетного торговца – им ни к чему волнения среди заключенных.

– А пошел ты к чертовой матери! [Слышат заключенные ответ торговца.] Бедняги сидят там и ничего не знают – а должны бы!

Весь день по парижским тюрьмам медленно расползается чувство леденящего ужаса. В тюрьме монастыря английских бенедиктинцев, где содержатся многие из «семидесяти трех» – сторонников жирондистов, – Луи-Себастьен Мерсье и другой депутат, бретонец Оноре-Мари Флёри, уже в полдень поняли, что в городе творится что-то неладное[716]. Тюремщики, похоже, тоже начеку. Они заперли заключенных в камерах и то и дело устраивали проверки, запрещая им общаться друг с другом.

Известие об аресте Робеспьера вызывает восторг. Но что будет дальше? Не выльется ли это в триумф радикалов, потворствовавших расправе над заключенными? Ведь все эти Колло, Бийо, Бареры и Вадье относятся к террору с тем же энтузиазмом, что и Робеспьер. И действительно, в некоторых тюрьмах заключенные из числа аристократов, равно как и многие прожирондистские депутаты из группы семидесяти трех, не то что даже полагали Робеспьера своим защитником – но чуть ли не как Господа Бога почитали, было и такое[717]. Что же будет после Робеспьера?

Имеющий под собой вполне реальные основания страх обитателей тюрем перед надвигающимся кровопролитием усиливается, потому что весь вечер им слышен бой générale – и так во многих кварталах. Сестра милосердия Теотиста[718] (в прошлой жизни – графиня де Валомбре) наблюдает из своей камеры в Люксембургском дворце, как то в одном, то в другом направлении скачут всадники; до нее доносятся обрывки разговоров, смысл которых уловить трудно, но, судя по всему, люди выражают гнев, страх и другие сильные эмоции. Что происходит, пока неясно. Что бы это ни было, заключенные опасаются за свои жизни.

18:45

УЛИЦА СЕН-ГИЙОМ (СЕКЦИЯ ГРЕНЕЛЬСКОГО ФОНТАНА)

Умеренный депутат Франсуа-Жером Риффар Сен-Мартен[719] ужинает в ресторане на улице Сен-Гийом в своем предместье Сен-Жермен. Он крайне доволен тем, как прошло заседание Конвента. Ему кажется, что все кончено: миссия оказалась выполнена, как только Робеспьера и его союзников вывели из зала заседаний. Многие депутаты, проголодавшись, покинули заседание в этот момент и отправились ужинать. Они не слышали, как в конце дебатов было принято решение о проведении еще одного, вечернего заседания, которое начнется в 19:00.

Вдруг через открытое окно (оно распахнуто, потому как вечер теплый) Риффар слышит, что мимо проходит эмиссар Коммуны, призывающий народ вооружаться и вставать на защиту Ратуши,

…чтобы защитить Робеспьера, нашего отца, которого арестовали эти негодяи из Конвента и которому грозит смерть.

Новость для депутата неожиданная. И очень плохая. Не теряя времени, он уходит из ресторана и едет на другую сторону реки, чтобы выяснить у других членов Конвента, что происходит.

19:00

ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ

В распоряжении Коммуны достаточно вооруженных сил[720]. В настоящее время на площади находится более 3000 готовых к бою национальных гвардейцев. На верность присягнули довольно много конных жандармов; порядочно и артиллерии. Командующий артиллерией города адъютант-майор Фонтен еще днем оперативно разослал приказы всем 48 артиллерийским ротам. Помимо того что артиллерия имеет полуавтономную структуру управления, артиллеристы известны своей хваткостью и напористостью: их хлебом не корми – дай проявить свой патриотизм. Многие из них, откликнувшись на призыв, даже не обратили внимания на то, что другие секционные власти сомневаются, как им поступить; в некоторых случаях они даже не удосужились сообщить им о своем решении. Несмотря на то что в результате переброски артиллерии НГ на фронт Карно сократил число рот в городе[721], пушки в нем остались. В настоящее время на площади находится от 20 до 30 орудий, представляющих в руках Коммуны мощную силу.

Первыми сегодня еще днем подтянулись пехотные роты секций, расположенных ближе всего к Ратуше, где разворачивались наиболее активные действия, но с 17 часов стали появляться и роты из дальних секций – как с Левого, так и с Правого берега[722]. Хотя только двое из шести начальников легионов передали приказ Анрио батальонам своих секций, это значит, что получили его 16 из 48 секций. 16 секций, о которых идет речь, охватывают большую часть густонаселенных рабочих предместий Сент-Антуан и Сен-Марсель. В целом они составляют более 40 % населения Парижа[723]. Поскольку количество рот в батальонах прямо зависит от численности населения секций, в поддержку Робеспьера может быть поднята почти половина Национальной гвардии города. Эти войска представляют огромную угрозу для Конвента, чьи силы обороны выглядят по сравнению с этой армадой просто жалко.

19:00

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Депутат Риффар Сен-Мартен сломя голову врывается в Конвент – поскорее узнать, как там готовятся к очевидным образом назревающим событиям[724]. В зале присутствуют лишь человек 40–50 его коллег и всего несколько служителей. Все они, похоже, не осознают грозящей им опасности; вообще, такое впечатление, будто они еле-еле продрали глаза после глубокой послеобеденной дремоты.

Симптомом царящего в Конвенте и вокруг него самоуспокоения является то, что дежурный комендант Тюильри, начальник легиона Жюллио, только что отпустил большой отряд гвардейцев[725] из батальона Ратуши, прибывших с намерением защитить депутатов от сил, которые, по их словам, собрались на площади Коммуны. Жюллио говорит им, что все в порядке и они должны вернуться в свою секцию, вести патрулирование и ждать приказов, которые печатаются сейчас в связи с дневными арестами. Жюллио почти ничего не знает о том, что происходит в миле к востоку. Депутаты и их защитники не осознают, насколько слабы их позиции. Арест Анрио не помешал Коммуне мобилизовать войска. У здания Конвента дежурят артиллерийские и пехотные подразделения, но их численность – всего несколько сот человек – ничтожно мала по сравнению с силами, собравшимися у Ратуши.

Присутствующие депутаты уже начали обмениваться байками, новостями и слухами о том, что происходит в районе. Любую угрозу, исходящую со стороны Робеспьера, они отвергают. В Конвенте днем он выглядел совершенно раздавленным, по сути конченым человеком. Некоторые депутаты сообщают также о бесславном исходе донкихотского налета Анрио на КОБ. А вот что происходит дальше в городе, понять сложнее. Народные массы, подстрекаемые Коммуной и Якобинским клубом, похоже, готовы на все что угодно – и это крайне опасно.

На вечерних заседаниях не занимаются вопросами бюрократического характера и корреспонденции не зачитывают, поэтому сразу после того, как в зале устанавливается порядок, собрание переходит к рассмотрению конкретного вопроса; одновременно подтягиваются все новые и новые депутаты. Колло д’Эрбуа нет на месте: коллеги не знают, что прямо сейчас он в КОС пытается затушить пожар на фоне приходящих со всего Парижа новостей о том, что сопротивление Конвенту ширится.

В отсутствие Колло председательствует уроженец Квебека Жан-Жак Бреар, который гордится тем, что он единственный канадец, голосовавший за смерть короля. Он вызывает Бурдона из Уазы, чтобы тот выступил перед депутатами. Коммуна сегодня днем выбрала Бурдона в качестве одной из своих главных мишеней, и тот от души отвечает ей той же ненавистью:

– Граждане! Сегодня утром Конвент принял меры безопасности, которых требовали обстоятельства; все добропорядочные граждане приветствовали их. Однако за его стенами распространился слух, будто Коммуна в союзе с Якобинским клубом подстрекает к восстанию. (Возмущение в зале.) Возможно, где-то еще такая ситуация выглядела бы опасной – но не когда речь идет о парижанах; с ними никаких причин беспокоиться нет. Я напоминаю Конвенту, что в подобных случаях он братается с народом и своим присутствием успокаивает народное волнение. Хотя я и не считаю, что такая мера необходима, однако проверить ее полезно. Поэтому я требую, чтобы Коммуна была немедленно вызвана к барьеру зала заседаний и могла получить распоряжения от Конвента.

Немедленно решено вызвать в Конвент членов Коммуны и власти департамента Сена[726].

Поддержав предложение Бурдона, Мерлен из Тионвиля, пользуясь случаем, рассказывает с трибуны о своих дневных впечатлениях: о встрече с Анрио и сорока его подчиненными, о приставленном к его груди пистолете, об угрозе зарубить его саблей, о заключении в караульном помещении Пале-Рояля и об освобождении добрыми патриотами из секции Горы. Мерлену существование заговора представляется несомненным: под угрозой сама свобода. Хитрый заговорщик (Робеспьер), который полгода прикрывался маской добродетели, чтобы расправляться с согражданами, теперь, как (ошибочно) полагает Мерлен, может находиться в Коммуне.

Тальен (не знающий об арестах Эмара и Фоконье) только что вернулся из Якобинского клуба. Благодаря ему страсти накаляются еще сильнее: он подтверждает просочившиеся сведения о том, что клуб действительно наряду с Коммуной координирует сопротивление Конвенту. Коммуна, заключает он, вне закона. Она должна быть подвергнута чистке.

Несмотря на все эти, одно тревожнее другого, сообщения, в зале не чувствуется решительного настроя. Растерянные депутаты, похоже, не желают признавать реальность грозящей им опасности. Тюрио объявляет, что приказ привести 400 человек на площадь Коммуны, отправленный Анрио начальникам легионов, был перехвачен, а член КОБ Амар подтверждает, что Анрио заключен под стражу, и отвергает реальность угрозы со стороны парижских народных масс. НГ сейчас находится в полной боевой готовности, говорит он депутатам, и народ с энтузиазмом ее поддерживает. «В общем, – самодовольно заключает он, – в Париже царят закон и порядок». Другие депутаты вслед за ним стремятся унять тревожность. В запасе у Пультье есть обнадеживающая история: когда он высказал свое мнение о Робеспьере разгневанному стороннику Коммуны на улице, толпа вокруг закричала:

Да здравствует Конвент! Долой Робеспьера и заговорщиков!» Дантонист Лежандр говорит депутатам, что они могут безоговорочно рассчитывать на народ, даже если Коммуна объявит восстание: – К счастью, нелегко заставить народ бунтовать, если он хорошо осведомлен. В будущем народ никого боготворить не будет.

Как Конвент, заявляет Лежандр, народ един с монтаньярами, и он не поддастся влиянию одного человека и будет твердо придерживаться своих принципов. Столь же успокаивающие слова произносит Лекинио. А когда Ровер поднимается, чтобы сказать, что он видел манифест, выпущенный национальным агентом Пайяном от имени Коммуны, Мерлен прерывает его и заявляет, что Пайян арестован[727]; его слова подтверждает Барер.

Чего Мерлен, однако ж, не знает, так это что Пайян уже освобожден и снова руководит событиями в Коммуне. Самоуспокоение, которому предается Конвент, разительно контрастирует с энергией, которая бьет из Ратуши.

19:00

РАТУША

Число явившихся на службу членов Генерального совета[728] резко выросло: их уже около ста, это хорошая явка. Они даже чувствуют себя настолько уверенно, что отказывают полицейскому администратору Жану Гийо: коллеги в мэрии отвергли его со словами, чтобы он приходил только тогда, когда нацепит официальную трехцветную ленту муниципалитета. Пока толпа на улице все увеличивается, Генеральный совет принимает важное решение. Во главе с Луве и Жан-Батистом Коффиналем ко дворцу Тюильри направляется экспедиция, сформированная из сил, находившихся на площади Коммуны. Заместитель председателя Революционного трибунала Коффиналь обладает внушительным телосложением и громогласным голосом: такому и не захочешь – подчинишься. Их цель – освободить Робеспьера[729], Кутона, Анрио и других.

Коффиналь вместе с мэром Флёрио выходит на площадь, чтобы воодушевить гвардейцев и гражданских на выполнение этой важнейшей миссии. Коффиналь обращается к толпе:

– Отечество в опасности, лучшие патриоты, а также Генеральный штаб парижской НГ посажены в тюрьму. Члены КОС и КОБ оказались предателями. Мы должны наказать их. Мы должны подчиняться только Анрио и никому другому![730]

Флёрио, при всех своих муниципальных регалиях, направляется к артиллерийским ротам знаменитого своей радикальностью Сент-Антуанского предместья и беседует с артиллеристами секции Попенкур:

– Неужели участники 14 июля, 10 августа и 31 мая могут не замечать, что 9 термидора необходимо для спасения их страны и Республики? Что необходимо массовое восстание народа? Права народа попраны… Чего вы хотите: свободы или тирании?

Флёрио не получает ожидаемого ответа. Люди кричат: «Да здравствует Республика!» Но затем: «Да здравствует Конвент!»[731] Послание Коммуны не дошло до них полностью.

Такая же неопределенность царит и в зале заседаний Коммуны. Члены Муниципального совета несут караул у входа в здание[732], поджидая представителей своих секций – делегатов от Революционного и Гражданского комитетов или командиров батальонов НГ. Их они сразу же заставляют дать присягу, а их фамилии вносят в список присутствующих. Так можно заручиться поддержкой всех, кто явился. Однако, торопясь сделать свое дело, они не всегда заботятся о том, чтобы люди поняли, под чем они подписываются. Многие из них оказались на заседании Генерального совета впервые и полагают, что это обычная процедура регистрации. Среди всеобщего шума и суматохи не все из них до конца понимают, что происходит. Не все они осознают, что само их присутствие здесь подразумевает изъявление враждебности по отношению к Конвенту.

Однако тревожным знаком для дела Коммуны является то, что некоторые из них, узнав-таки о намерениях руководителей Коммуны, делают все возможное, чтобы скрыться и поскорее доставить новости в свои секции. Другие более осмотрительны. Так, например, акушер-хирург Жан-Антуан-Гаспар Форестье[733] с готовностью соглашается пойти к роженицам, чтобы принять пару родов, – а уж затем посмотреть, что будет происходить снаружи. Кроме того, около 19 часов выяснилось, что пропал список присутствующих. Означает ли это, что делегаты осознали суть того, что затеяла Коммуна? Может быть, дело в холодном расчете? Как бы то ни было, перечень участников составляется заново[734]. Жан-Николя Ардон, который только что привел группу НГ из секции Финистер в предместье Сен-Марсель, первым подпишет новый список явки (он делает это на выходе из здания – красуясь перед своими людьми на улице).

Коммуна опасается, что правительственные шпионы держат КОС и КОБ в курсе происходящего, но в то же время ее беспокоит потеря поддержки со стороны делегаций некоторых секций. Поэтому, чтобы предотвратить бегство делегатов и воспрепятствовать сбору сведений шпионами Конвента, они вводят consigne (запрет на выход)[735].

19:00

ЯКОБИНСКИЙ КЛУБ (СЕКЦИЯ ГОРЫ)

Возле Якобинского клуба в преддверии вечернего заседания толпится народ[736]. Весть об арестах в Конвенте встречена с гневом и возмущением. Ходят слухи, будто бы Леба зарезали в зале Конвента, когда он пытался защищаться. Заговор, о котором Робеспьер предупреждал вчера вечером – атмосфера перед сегодняшним заседанием была очень гнетущая! – наконец показал голову.

Однако неопределенность в отношении событий дня вызывает разногласия даже на публичных галереях, среди женщин, у которых репутация сторонниц Робеспьера. Большинство из них возмущены происходящим. Но некоторые – нет. К последним относится бывший секретарь Общества революционных республиканок Мари Дюбрёй, которая хочет заставить Коммуну остановиться на пороге гражданской войны. Сообщается, что еще одна регулярная посетительница Якобинского клуба, Жюли Купри, приветствовала арест Робеспьера аплодисментами. Некоторые якобинцы считают, что она заслуживает убийства[737]. В суматохе у клуба кто-то – опять же, вероятно, женщина – говорит: «Мы должны выступить против Конвента и спасти Робеспьера»[738]. Незамедлительно следует реакция:

– Народ не свободен. Публичные галереи клуба разжигают контрреволюцию. Женщины там – куча bougresses. Они рабыни этого человека, как были рабынями Лафайета и Орлеана.

Докладчик – Жан-Батист Луа[739] из секции Бон-Консей. Радикал, обладающий опытом террористической деятельности как в родном Арле, так и в Париже, он не друг Робеспьеру. Более того, он был в числе тех, кто вчера в клубе пытался перекричать Робеспьера и робеспьеристов лозунгами «Долой рабов Робеспьера! Долой тирана!». Равным образом он настроен против председателя Революционного трибунала Дюма (на Дюма он в свое время донес в КОБ: тот в его присутствии сказал, что всех людей с интеллектом надо гильотинировать).

Теперь Луа продолжает:

– Все добропорядочные граждане должны поддержать Конвент, который принял меры, буквально спасшие страну. На протяжении долгого времени народ пытались ввести в заблуждение. Галереи клуба – невольные инструменты деспота. Нам больше не нужны идолы. Робеспьеру слишком много льстили в прошлом. Он обязан подчиняться законам Конвента, как и любой другой человек.

Тут же раздается глухой ропот против слишком категоричных мнений Луа и его нападок на «идолопоклонников». Муниципальный чиновник Жозеф Фено, сапожник из секции Бонди, направлявшийся на собрание, хватает Луа и, пока тот успевает произнести что-то еще, арестовывает его и отправляет к властям секции.

Но почему Фено здесь? Муниципальный советник, он должен быть в Коммуне. На самом деле, несмотря на браваду, пыл Фено остывает. Он давно уже жалеет, что его не избрали в Коммуну и не назначили присяжным заседателем в Революционном трибунале, но понимает, что уходить с должности слишком опасно. Однако сегодня он будет держаться от Ратуши подальше.

В клубе в отсутствие действующего председателя, члена КОБ Эли Лакоста, который по понятным причинам находится в другом месте, председательствует заместитель председателя Николя-Жозеф Вивье[740]. Судебный чиновник, человек без особых заслуг и опыта, Вивье едва ли может вдохновить клуб в качестве председателя в такой день, когда главные спикеры отсутствуют по причине ареста.

Первый же вопрос, рассматриваемый на заседании, способствует тому, чтобы все насторожились. Это письмо из КОБ с требованием немедленно прислать речь Робеспьера, произнесенную накануне вечером и восторженно принятую клубом к печати. Вивье отказывает в просьбе: у них нет текста, который можно было бы передать. Страсти накаляются, когда два посланника из числа членов Совета Коммуны – бывший священник Жак-Клод Бернар и адвокат Эдм-Маргерит Ловен – сообщают собравшимся якобинцам, что Генеральный совет Коммуны объявил о начале восстания. Эти два человека официально предлагают якобинцам вступить в переписку с восставшей Коммуной. Под бурные аплодисменты предложение о сотрудничестве принимается, клуб объявляет бессрочную сессию, и все присутствующие приносят клятву, обещая скорее умереть, чем жить под властью Конвента. Злодеяние стремится попрать добродетель[741], провозглашает оратор, повторяя вчерашнюю речь Робеспьера. Члены клуба не разойдутся, пока планы предателей не будут сорваны.

Некоторые депутаты Конвента из числа якобинцев, возможно не зная о вечернем заседании Конвента или желая вернуть клуб на путь политической праведности после эксцессов предыдущего вечера, явились, чтобы продемонстрировать: они никуда не делись. Их ждал прохладный прием. Тальен предпочел[742] сразу же вернуться в Конвент, чтобы рассказать депутатам о решениях, принятых в клубе. Вивье спрашивает у другого депутата, Жака Бриваля[743], как тот голосовал в Конвенте днем ранее. Бриваль не может отрицать, что голосовал против Робеспьера, поскольку под некоторыми декретами стоит его подпись как одного из секретарей собрания. Воздух сотрясают крики. Бриваля немедленно вычеркивают из списка якобинцев и заставляют сдать членский билет. Проспер Сижа[744], заклятый враг Пийя, высокопоставленного ставленника Карно в армейской бюрократии, начинает длинную тираду против Карно.

Досталось и коллеге Бриваля Пьер-Жаку Шале. Шале хоть и не Фуше, но один из тех депутатов, которых обвиняли в превышении полномочий во время командировок в департаменты. По возвращении он защищался, явившись на заседание Конвента на костылях из-за ран, полученных в боях на Северном фронте в конце 1793 года. Оказавшись перед толпой во дворе зала заседаний, он говорит, что Робеспьер считает предателями всех генералов и всех членов правительства. Его слышит другой якобинец, Жан-Франсуа Лагард, который защищал Робеспьера и нападал на Колло д’Эрбуа в клубе. Воспользовавшись перерывом между заседаниями, Лагард вышел купить себе табаку. Он вступает в спор с Шале, а когда тот пытается давить на него авторитетом и поправлять его, Лагард наносит Шале оскорбление, назвав его никчемным попом (до революции Шале был каноником Шартрского собора). Шале в ярости срывает с лацкана Лагарда членский значок Якобинского клуба и угрожает ему арестом, а затем, кипя от злости, обнажается, демонстрируя багровые раны[745], полученные в боях за Республику.

Их ссора продолжается в зале Якобинского клуба, но здесь Шале не встречает сочувствия, особенно когда депутат сообщает им, что голосование против Робеспьера[746] в Конвенте было единогласным. Жан-Шарль Рикёр, один из исполняющих обязанности секретаря собрания, человек, которого благодаря репутации «идолопоклонника» Робеспьера стали называть «Робеспьером секции Вильгельма Телля», кричит, что Шале – «тартюф и подлец». Попытки участников заседания клуба выявить тех, кто выказал враждебность по отношению к Робеспьеру в Конвенте, в значительной степени подрываются известием о том, что в оппозиции к нему в Конвенте оказалось подавляющее большинство депутатов. В результате journées 31 мая и 2 июня 1793 года были исключены 22 депутата-жирондиста. Но известие о том, что у Робеспьера не 22 врага, а столько же, сколько самих депутатов, производит на собравшихся якобинцев удручающее впечатление.

Несмотря на то что контакты с Коммуной установлены, якобинцы медлят[747]. Собрание протекает бестолково и вяло. Вивье в своем кресле, похоже, не тот человек, который в состоянии разжечь страсти, придать происходящему динамику или проявить стратегическое мышление. Симптоматично, что Бриваля собрание исключать передумало. Предложение исключить из клуба[748] не только Бриваля, но и всех депутатов, голосовавших против Робеспьера, в итоге не проходит. Тогда они решают восстановить Бриваля[749] и отправляют к нему в Конвент посыльного с членским значком. Никакой инициативы или претензии возглавить движение якобинцы не проявляют, так что гр. Портьер[750], вероятно, был не единственным членом клуба, который вышел и публично разорвал свою членскую карточку, разочарованный беспомощностью собравшихся на заседание.

19:15

ЛЮКСЕМБУРГСКАЯ ТЮРЬМА (СЕКЦИЯ МУЦИЯ СЦЕВОЛЫ)

Смотритель Люксембургской тюрьмы Жан Гийяр – mouton и «списочник», то есть осведомитель, который составляет в своей тюрьме списки предполагаемых контрреволюционеров-заговорщиков, предназначенных для отправки в Революционный трибунал, а затем – на гильотину. По мере того как вместе с боем générale на Левом берегу в тюрьму поступали новости о происходящем в городе, перешептываний о том, сколько человек пострадало из-за его наветов, становилось все больше и больше. Гийяр только что получил приказ, согласно которому смотрители не должны ни принимать, ни отпускать заключенных без разрешения полиции. Приказ был доставлен полицейским чиновником Вихтерихом и одним из его коллег. Они еще не ушли и вместе с Гийяром слышат шум парижской толпы, поднимающейся по улице Турнон[751] прямо ко входу в тюрьму. А ведь сентябрьские убийства 1792 года именно так и начинались…

Толпа – Гийяр оценивает ее размер в две-три тысячи человек – сопровождает карету с Максимилианом Робеспьером. Они так раскричались, потому что поддерживают Неподкупного? О настроениях судить трудно. С таким же успехом они могут выкрикивать и оскорбления. Фийёль, агент КОБ, отвечающий за перевозку, предъявляет приказ о тюремном заключении, и тут Гийяр слышит в толпе голоса, требующие открыть ворота тюрьмы. Это самое неприятное для него: если дойдет до этого, в тюрьме может начаться резня. Также он знает о приказе Коммуны, воспрещающем доступ в тюрьму тем, кто не имеет на это разрешения, и не хочет его нарушать – ведь это Коммуна платит ему зарплату[752]. Он робко предлагает конвою попробовать найти другую тюрьму.

До сих пор не ушедший полицейский чиновник Вихтерих узнает человека в карете и властным голосом требует, чтобы карету направили в штаб-квартиру полицейского управления в здании мэрии на острове Сите. Он лично будет ее сопровождать. Жандармов, охранявших Робеспьера, он арестовывает и берет с собой. Когда карета вместе с прилипшей к ней толпой отправляется в путь, Гийяр с облегчением вздыхает. Он спас свою шкуру, а возможно, и жизни своих подопечных.

19:45

ПОЕЗДКА КОФФИНАЛЯ: УЛИЦА СЕНТ-ОНОРЕ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

На город ложатся сумерки, но Коффиналю это не помеха: выполняя миссию по спасению, он ведет к дворцу Тюильри внушительную армию из нескольких тысяч вооруженных людей. Его импровизированные помощники – Дебуассо, сегодняшний сотрапезник Фукье, и член совета Луве. Помимо жандармов-кавалеристов, особенно широко представлена секция Друзей Отечества, выставившая 400 пехотинцев; от 15 до 20 орудий[753] тащат роты артиллеристов со всего города: из секций Бон-Консей и Рынка в центре на Правом берегу, из Попенкура и Кенз-Вена в Сент-Антуанском предместье и из секции Гренельского фонтана на Левом берегу. У моста Нотр-Дам они пересеклись с толпой в 1200 человек[754], направляющейся из секции Пантеона к площади Коммуны по приказу Анрио, отданному днем. Они пристраиваются за Коффиналем. Конвент и не подозревает, что его ждет.

19:45

ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, МЭРИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Полицейский администратор Вихтерих заводит карету с Максимилианом Робеспьером во двор полицейского управления, расположенного в здании мэрии. Толпа, сопровождавшая карету, не может протиснуться через тесный проход во двор и остается на набережной Орфевр.

Робеспьер далеко не в лучшем состоянии. У него, должно быть, в ушах звенит – и от тех оскорблений, и от возгласов поддержки, которых он наслушался за час езды по городу. Неожиданное погружение непосредственно в жизнь парижских народных масс для него – дело необычное. Похоже, его еще и несколько укачало – и от тряски, и от всех драматических событий сегодняшнего дня.

Трое полицейских чиновников с трехцветными лентами выбегают из своих кабинетов. Один из них открывает дверцу кареты и видит Робеспьера, локтями отодвигающего спутников, чтобы выйти первым. Вид у него при этом отсутствующий, он прижимает ко рту платок и неуверенно спрыгивает на землю, а затем поворачивается лицом к карете и спиной к встречающим. Он бледен и подавлен.

Полицейские немедленно арестовывают жандармов, сопровождавших арестантов, и предупреждают: тому, кто осмелился поднять руку на отца народа, придется дорого заплатить. Самому Робеспьеру все они ободряюще улыбаются. Один полицейский берет его под руку. Другой обнимает его за плечи и прижимает к себе; так они заводят его в помещение.

– Не волнуйтесь. Вы ведь среди друзей, не так ли?

Но лица эти Робеспьеру не знакомы[755]. Знает ли он, кто это? Можно ли доверять этим людям?

19:45

В ГОРОДЕ

В городе по-прежнему широко распространено мнение, будто сегодняшние общественные беспорядки связаны с акциями протеста против максимума заработной платы 23 июля[756]. В некоторых случаях так оно и есть. На Гренельском пороховом заводе, расположенном на юго-западной окраине Парижа, активно протестовали против этой меры и требовали, чтобы этот пункт убрали из их контрактов, рабочие-строители. В обеденный перерыв некоторые из них отправились к Ратуше и встретили там толпу, намеренную протестовать против максимума заработной платы[757].

В Попенкуре, на восточной окраине города, циркулируют два толкования приказа о мобилизации: это связано либо с максимумом заработной платы, либо с инцидентом в Конвенте, где, уверяют люди знающие, некоторые депутаты замышляют убить Робеспьера. «Негодяи задумали убить патриотов и совершить контрреволюцию»[758], – рассказывает адъютант-майор артиллерии Фонтен артиллеристам Попенкура.

Ситуация запутанная. Только сейчас власти некоторых внешних секций – Елисейских Полей и Республики на северо-западе, Обсерватории на юге, Северного предместья на севере, Монтрёй на востоке – получают первые сообщения из Коммуны. Нередко первый доходящий письменный приказ – это распоряжение закрыть городские ворота. Что означает: речь идет о некой чрезвычайной ситуации[759]. Но какой именно – неясно. Приняв тревожный сигнал о кризисной ситуации, эти внешние секции ждут развития событий, а пока занимаются обычными делами. С десяток секций бьются над вопросом, как распределить по мясным лавкам свинину, полученную из муниципального отдела снабжения. Обнаруженный в предместье Сен-Мартен бесхозный ящик свинины[760] взбудоражил гражданские комитеты секций Пуассоньер и Северного предместья. По сообщениям властей, уже около часа по району снуют женщины, заявляющие о своих правах на свинину и создающие всяческие неудобства. Суматоха не утихает, даже когда около 7:30 приходит сообщение об арестах в Конвенте. Вечерние газеты разносят новости об арестах, а газетные торговцы во весь голос выкрикивают заголовки. Куда менее ясно, что именно это означает для революции. Ни Коммуне, ни Конвенту пока не удалось представить правдоподобную версию, которая полностью объясняла и оправдывала бы их действия.

20:00

ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Не успел Робеспьер выйти из кареты, а полицейские чиновники уже пишут в Коммуну сообщение о его благополучном прибытии. Передать депешу поручено одному из них – Жаку-Матюрену Ле Льевру. В послании утверждается, будто Робеспьер уже согласен с ними в том, что журналистов необходимо сажать в тюрьму[761]. Газеты не должны превратиться в рупор ложных новостей, распространяемых Конвентом. Робеспьер, безусловно, неплохо разбирается в этом вопросе – но действительно ли это его предложение, неясно. Ведь в записке ничего не говорится о том, что в новой обстановке, куда он попал, Робеспьер выглядит совершенно дезориентированным.

Маловероятно, чтобы Робеспьер когда-либо ступал на порог мэрии. Каким бы великим он ни представлялся полицейским, сами они, лично, скорее всего, ему незнакомы – хотя, возможно, одного или двух он и видел мельком в Якобинском клубе[762]. В течение последних нескольких лет сферой его обитания была высокая политика, которая составляла весь смысл его существования. Его вылазки за пределы золотого треугольника – зала Конвента, офиса КОС и Якобинского клуба, – а также за пределы защитного кокона, который сплела женская часть семейства Дюпле, оставались немногочисленными, и совершались они чаще не в сторону центра города, а к зеленым, умиротворяющим паркам и лугам, что лежат к западу от города. В целом все устроено так, что те, кто желает увидеть Робеспьера, приходят к нему – а не наоборот. В новом мире муниципальной и санкюлотской политики, куда его угораздило попасть, он совершенно не в своей тарелке. Что это за такие «друзья», спрашивается?

Полицейские чиновники во главе с Таншоном и Фаро делают все возможное, чтобы успокоить его и вернуть ему бодрость духа. Его защиту они поручили лично командиру НГ Сите Жан-Батисту Ван Эку; внизу, во дворе штаб-квартиры полиции, его ожидает отряд НГ этой секции[763]. Выбор кажется весьма подходящим, учитывая репутацию Ван Эка как патриота и человека действия, а также те сомнения, которые он испытывает относительно законности утреннего замалчивания Робеспьера Конвентом.

Таншон с гордостью вводит Ван Эка в комнату, куда поместили Робеспьера, и, обращаясь к Ван Эку, указывает на депутата:

– Вы знаете, кто это? Ваш патриотизм проверен в деле, а энергичность широко известна. Поэтому мы выбрали вас командиром Национальной гвардии, которая будет обеспечивать его безопасность… Мой друг, мы должны быть едины, ибо Конвент намерен уничтожить свободу. Внутри него образовалось новое Болото, от которого исходят такие же смертоносные испарения, как и от его предыдущего воплощения. Вы видите, что перед вами – Робеспьер? Мы спасли его от рук тех, кто хочет его уничтожить. Вы – тот человек, который будет его охранять.

Ван Эк отвечает на это приглашение поразительно прямолинейно:

– Мне известно, что в отношении него выдан ордер на арест и он до сих пор не ответил на выдвинутые против него обвинения. Я не хочу и не могу принять этот пост… Более того, вооруженные силы я привел в мэрию, чтобы защищать интересы общества, а не отдельного человека.

Это впечатляющее преклонение перед беспристрастностью и верховенством закона над волей знаменитости вызывает у Робеспьера возмущение:

– Господь всемогущий! В чьи же руки вы собирались меня отдать? Да ведь этот человек – аристократ и контрреволюционер!

Ван Эка быстро выводят из комнаты, в ушах его звучат обвинения. Его помещают под стражу, но примерно через час ему удается вырваться на свободу, тогда как полицейские чиновники с удвоенной энергией принимаются успокаивать Робеспьера, который все никак не может оправиться от встречи с человеком «нечистой породы».

20:15

КАБИНЕТ ФУКЬЕ-ТЕНВИЛЯ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Жандармский офицер Дебюр входит в кабинет[764] общественного обвинителя Фукье-Тенвиля, чтобы доложить, что вечернее гильотинирование прошло в полном порядке. Фукье меж тем увлеченно беседует с несколькими старшими коллегами по Трибуналу. Дебюру не остается ничего другого, кроме как сесть и ждать. Фукье, должно быть, размышляет, правильно ли он поступил, бросив вызов КОС. Робеспьер, если одержит верх, не помилует никого. Но хотя бы Дебюр дает некоторое утешение: казни проходили в атмосфере полного спокойствия. Возможно, весть об аресте Робеспьера еще не добралась до самых отдаленных районов Сент-Антуанского предместья. Фукье чует, что, скорее всего, поступил правильно, приняв сторону Конвента. Он останется на своем месте во Дворце правосудия. Сегодня не та ночь, чтобы выходить на улицу. Другу Флёрио придется постоять за себя самому.

20:15

РАТУША

Путь к Ратуше – чтобы сообщить о прибытии Робеспьера в мэрию – не занял у полицейского эмиссара Ле Льевра много времени. Он входит в зал заседаний Совета как раз в тот момент, когда Флёрио и Пайян ругают посланника Конвента, который приказал Генеральному совету явиться к барьеру зала Конвента[765]. Совет и правда направится в Конвент, угрожает Пайян, «но то же сделают и все вооруженные люди», – и тут он разражается площадной бранью в адрес Колло д’Эрбуа и КОС. Однако в этот момент Ле Льевр выходит на сцену и делает эффектное заявление – и дальше следует короткая немая сцена:

– Робеспьер свободен![766]

Оглушительные аплодисменты. Впрочем, и теперь не вполне ясно, как именно это произошло. Робеспьер был освобожден экспедицией Коффиналя? Но, судя по всему, сейчас Робеспьер находится в мэрии. Тогда что же происходит с экспедицией, направленной в Тюильри?

С этими вопросами придется повременить. А пока необходимо обеспечить безопасность Робеспьера. Немедленно отдается приказ направить в мэрию временного командующего НГ, усача Жио, задача которого – укрепить оборону. Прибыв на место, Жио говорит своим подчиненным: «Граждане, здесь находится Робеспьер. Вы будете защищать человека, единственное стремление которого – творить добро для народа».

Однако Пайян и Флёрио не намерены позволять Робеспьеру долго оставаться в мэрии. Они понимают, что его физическое присутствие на Генеральном совете вызовет всплеск энтузиазма и придаст мощный импульс делу Коммуны. Кроме того, привлечь Робеспьера на свою сторону – наилучшая из тех, что можно себе представить, гарантия физической безопасности Флёрио и Пайяна.

Снаружи уже вовсю разрабатывают планы, как лучще доставить Робеспьера в Ратушу. Ле Льевр спустился на площадь и энергично сколачивает отряд, который он поведет сначала к мэрии, а затем обратно в Коммуну – уже с Робеспьером. О своем желании поучаствовать заявляют гвардейцы из секций Санкюлотов и Северного предместья, и он уже собирается усилить их людьми из своей секции Ломбардцев, но тут прибывает второй командир батальона Ломбардцев Кеврё; у него с собой приказ начальника шестого легиона Оливье – вернуть всех гвардейцев в их секцию. Кеврё говорит Ле Льевру, что просто выполняет приказ начальника легиона, – но тот впадает в ярость:

– Сегодня командует народ, а не начальники легионов.

Затем он со своим созданным в порядке импровизации отрядом уносится в направлении мэрии[767].

20:15

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Настроение в Конвенте уже не то, что прежде. Несмотря на все заверения в верности и преданности парижского народа, поступающие новости, слухи и истории показывают, что все не так радужно, как представлялось депутатам. И они наверняка слышат, как за окнами шумят люди, собирающиеся на площади Каррузель. Некоторые депутаты даже могут различить поскрипывание множества пушечных лафетов. Безмятежность сменяется тревожностью.

Депутат-монтаньяр Гупийо де Монтегю только что вернулся в Конвент из офиса КОБ. Депутатам он рассказал, что встретил там толпы граждан с триколорами. Один из них спросил его, кто он такой, а когда Монтегю ответил, что он представитель народа, тот с усмешкой сказал: «Да ты просто жалок». Он полагает, что тем гражданином был заместитель Дюма в Революционном трибунале – рассказывают, он грозился, что сегодня вечером по Конвенту будут нанесены сильные удары и что самые отъявленные подлецы на свете – это как раз члены Конвента.

В воздухе ощутимо витает угроза. Один из депутатов кричит, что человек, с которым столкнулся Гупийо, – это Луве, которого необходимо немедленно арестовать. (На самом деле это был Коффиналь.) Поскольку муниципальные власти не ответили на призыв депутатов явиться и дать отчет о своих действиях в зале Конвента, их следует признать виновными в неуважении к собранию. А еще надо немедленно арестовать мэра Флёрио. По имеющимся сведениям, он просто порвал приказы Конвента[768].

Курволь[769], временно арестованный Коммуной в середине дня, вернулся в Конвент и подошел к креслу председателя, чтобы сообщить плохие новости: группа, с которой столкнулся Гупийо, увеличилась и пытается освободить Анрио из помещения КОБ. Пушки сторонников Коммуны направлены на зал Конвента и, в частности, на кресло председателя. Бреар сохраняет спокойствие и тихо, не теряя хладнокровия – депутатам лучше не знать эту новость, – отвечает Курволю:

– Мы не должны провоцировать тревогу. Если нам суждено погибнуть, я пойду впереди. Давайте посмотрим, что будет дальше. Постоянно держите меня в курсе происходящего[770].

Несмотря на столь стоическое отношение Бреара к делу, члены Конвента начинают понимать, что им грозит.

Член КОС Бийо-Варенн вновь присоединяется к собранию и выступает с успокоительной речью. Хорошие новости: Пайян арестован[771], скоро будет арестован и мэр (разумеется, это неправда), а мятежная Коммуна будет осаждена правительственными войсками через 20 минут (тоже ложь). Эти ложные – хотя сам выступающий не знает об этом – сообщения вызывают громкие аплодисменты, но настроение в зале меняется, когда Бийо переходит к более неприятным – зато более адекватным подлинному положению дел – новостям:

– Сообщники Анрио бегают по улицам с саблями наперевес… Сижа сейчас находится в Якобинском клубе и разжигает смуту.

Дальше – хуже:

– Я не могу утаить от вас один факт. Рота артиллеристов, введенная в заблуждение Анрио, попыталась направить свои пушки против Конвента. (Звуки возмущения.) Национальная гвардия выступила против них. (Громкие аплодисменты.) Необходимы решительные меры, и мы должны быть готовы умереть на посту. («Да, да! – хором кричат депутаты, – мы все готовы»; с галерей раздаются аплодисменты.) Время стоять и бороться. Правительственные комитеты представят вам меры, которые необходимо принять для спасения родины.

20:30

ПЛОЩАДЬ КАРРУЗЕЛЬ

Прибыв на площадь Каррузель к востоку от дворца Тюильри, гр. Пельерен[772], адъютант артиллерии секции Попенкур, обнаружил, что внутри железной ограды дворца выстроено множество пушек. Когда отряд Коффиналя покинул площадь Коммуны, Пельерен остался на месте. Что его взволновало, так это что Коффиналь двинулся на Конвент с очевидно агрессивными намерениями: его отряд, в сопровождении конных жандармов и артиллерийских обозов, ощетинился пиками и ружьями. Поэтому он решил, что бок о бок с товарищами сможет лучше выполнить свой долг, – и побежал за ними.

Вначале он с радостью видит, что пушки Коффиналя на площади Каррузель направлены наружу – в противоположную сторону от самого дворца. Может быть, они и не позволяют пропустить внутрь тех, кто явится на помощь, но, по крайней мере, не угрожают непосредственно депутатам. Также пушки прикрывают улицу Эшель с севера, блокируя тем самым теоретически возможный подход поддержки с улицы Сент-Оноре. Однако затем он замечает еще одну группу пушек, в том числе из батальона секции Муция Сцеволы, которая расположилась у здания КОБ в особняке де Брионн на северном краю площади; и вот их-то орудия направлены на здание. Таким образом, они, по-видимому, нацелены как на особняк де Брионн, так и на расположенный по соседству зал Конвента, где находятся депутаты. Более того, городские артиллерийские инструкторы Пионнье и Бризар (стоящие выше командиров секций) приказали зарядить орудия картечью, смертоносным средством борьбы с толпой. Артиллеристы явно намерены действовать.

В данный момент Коффиналь и его спутники громят особняк де Брионн – пытаясь обнаружить заключенных. Охрану Конвента они прошли, назвав сегодняшний пароль (КОБ не догадался его изменить). С саблей в руке, выкрикивая имя Робеспьера, Коффиналь еще и оскорбил мимоходом депутата Гупийо[773] – впрочем, к этому времени он уже пришел к выводу, что Робеспьер и его сообщники уже разосланы каждый в свою тюрьму. Поскольку члены КОБ присоединились к своим коллегам в зале Конвента, помещение КОБ временно пустует. В конце концов Коффиналь натыкается на комнату, где содержится Анрио. Он и его люди без особых затруднений одолевают жандармскую охрану. Веревки, которыми связан Анрио[774], перерезают; один из присутствующих, Жан-Франсуа Дамур, мировой судья из секции Арси, забирает обрывки веревок и потрясает ими как трофеем.

Галопом прискакал Жюллио[775], сегодняшний командир дежурного караула Конвента. Под горячую руку его с помощниками тоже берут в плен и связывают. Анрио вскакивает на стол и провозглашает, что отныне повиноваться следует Коммуне Парижа. Победители выходят из особняка де Брионн. Один из секретарей КОБ слышит, как Дебуассо при отъезде кричит, кивая в сторону Анрио: «Отлично! У нас есть еще и он»[776].

Артиллеристы секции Муция Сцеволы стоят в толпе у заряженных пушек, когда со стороны особняка де Брионн появляется Анрио в сопровождении освобожденных вместе с ним адъютантов и десятков жандармов. Инструктор артиллерии Пионнье приказывает артиллеристам готовить пушки к стрельбе по любому противнику, как только тот объявится.

Облаченного в плащ Анрио встречают аплодисментами, которые в этом замкнутом пространстве звучат достаточно громко, чтобы их могли услышать у входа со стороны двора на площади Каррузель. Собравшиеся там думают, что слышат овации Конвента и расположенных там публичных галерей в связи с освобождением генерала. Раздается клич: «Vive la République! Анрио оправдан декретом Конвента! Наш храбрый генерал оправдан!»

Однако Косм Пионнье по-прежнему держит вход в зал Конвента под прицелом своих орудий.

20:30

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Колло вбегает внутрь и, поспешно приняв на себя роль председателя, выкрикивает:

– Граждане, настал момент, когда мы должны умереть на посту. Вооруженные негодяи окружили КОБ и захватили его.

Депутаты в ужасе отшатываются от надвигающейся угрозы. Фрерон наверняка не единственный из тех, кому пришло в голову сходство этого момента с историческим столкновением римских сенаторов с варварами[777]. (Они хорошо знают Ливия: им вспоминается разграбление Рима галлами Бренна в IV веке до н. э.) Однако идея умереть на своем месте вскоре теряет свою привлекательность. Лучше уж тогда выйти наружу и сражаться. Голос Гупийо перекрывает шум:

– Мы должны принять меры, необходимые для спасения свободы! Если мы хотим низвергнуть заговорщиков, мы должны быть быстрее их.

Публичные галереи поддались духу момента, и многие граждане решительно бросаются к выходу под общие аплодисменты оставшихся.

Когда Колло возвращается в помещение КОС, Тюрио становится председателем вместо него[778]. Теперь стало ясно, заявляет он, что сегодня к 9 часам утра был подготовлен заговор с целью мобилизации НГ против Конвента. Если им удастся реализовать этот план, то через сутки в живых не останется ни одного добродетельного гражданина. Но как раз в то время, когда Тюрио воодушевляет депутатов, Гупийо врывается в зал с новыми известиями:

– Анрио сбежал, и его с триумфом выводят на улицу!

Какой-то депутат требует объяснить, почему назначенные сегодня командиры НГ не проявляют большей активности. Кто-то указывает на то, что командир местной гвардии Жюллио только что взят в плен силами Коффиналя, а Эмар и Фоконье томятся в темнице Коммуны. Доменваль[779], ротный капитан секции Тюильри, подтверждает плачевное состояние обороны, и Тюрио поручает ему срочно отправиться к командиру батальона: нужны люди и оружие. Он немедленно выполняет приказ, а вот командир батальона отказывается действовать, ссылаясь на то, что приказ ему нужен письменный, а не устный. Конвент беззащитен.

20:45

ПЛОЩАДЬ КАРРУЗЕЛЬ

– Они объявили меня вне закона, но с пушкой мы еще посмотрим, как все обернется!

Разъяренный Анрио, освободившись от пут, вышел из особняка де Брионн; по-видимому, его сердце пылает желанием отомстить. Мгновенный ответ артиллеристов секции Друзей Отечества заставляет его задуматься:

– Может быть, вы и вне закона, но наша пушка – нет!

Начало не очень хорошее. Недоумение Анрио усиливается, когда он видит жандармов из 29-й дивизии, которые несколько часов назад сопровождали его в предыдущем рейде, а затем перешли на другую сторону и арестовали его в особняке де Брионн. Одни уверяют его, что теперь они снова на его стороне, а вот другие отказываются присягнуть на верность. В гневе он приказывает развернуть заряженные пушки против отказников. Дело идет к прямому столкновению. Но Анрио моргает первым:

– КОБ признал мою невиновность. Я по-прежнему ваш генерал! Не пролито ни капли крови. Свобода снова восторжествует[780].

Он лжет ради дела, пытаясь разобраться в ситуации, которая сильно изменилась с момента его ареста.

Анрио не осознает, что практически беззащитный Конвент находится в его власти. На самом деле ему очень трудно оценить баланс сил в том хаосе, который представляет собой площадь Каррузель и окрестности, особенно при том, что с публичных галерей Конвента вываливается толпа – и от этого неразбериха становится еще больше. Наступает ночь (солнце зашло в 19:37), и в тесных закоулках вокруг особняка де Брионн становится словно бы еще темнее, чем на самом деле. С освещением здесь все настолько плохо, что исход любых боевых действий будет полностью зависеть от произвола богов. И они вполне могут привести к беспорядочному кровопролитию и даже переломить ход дня в пользу Конвента. Высказанное Анрио желание избежать кровопролития – также не пустышка. Победы 31 мая и 2 июня обошлись без жертв с обеих сторон; почему бы не обойтись без них и 9 термидора?

Анрио пробыл под замком более трех часов. По расположению пушек на площади Каррузель он заметил, что освободившие его люди ожидают сопротивления со стороны верных Конвенту парижан. Он слабо представляет себе, как обстоят дела в Ратуше и вообще во всем Париже. Войска Коффиналя пришли сюда, чтобы освободить Робеспьера, но Робеспьер, судя по всему, находится в какой-то другой тюрьме. Все усложнилось, и Анрио трудно ухватить все нити. Он не может понять, кто за, а кто против него. И действительно, похоже, что многие из собравшихся вокруг, как и он, запутались в своих симпатиях. Возможно, будет лучше, если он окажется подальше от площади Каррузель, прежде чем кто-либо сможет проверить его заявление о том, будто он освобожден по указу Конвента или КОБ. Непродуманное действие на этом этапе может поломать всю стратегию, которую Анрио разрабатывал днем вместе с Пайяном и Флёрио.

Внезапно он импульсивно вскрикивает:

– Vive la République! Друзья мои, за мной! К Коммуне!

Решение Анрио вернуться на площадь Коммуны, должно быть, озадачивает таких людей, как артиллерийский офицер Пионнье, готовый к кровавому штурму Конвента. Но штурм не входит в планы Анрио. Выходя со двора, он проходит мимо гвардейцев секции Друзей Отечества, которым говорит примирительным тоном: «Друзья, если вы последуете за своими магистратами, кровь не прольется»[781]. Барабаны дают сигнал к отступлению, и собравшиеся, прихватив с собой пушки, начинают отходить с площади Каррузель. Анрио ведет большую часть сил вниз, к набережной; толпа тепло его приветствует. Остальные войска уходят по улице Сент-Оноре.

Желание избежать кровопролития похвально. Оно показывает, что Анрио смотрит на сегодняшнее восстание сквозь призму мобилизаций 31 мая и 2 июня. Но не исключено и то, что под его храбрым обликом скрывается трусливое сердце. Анрио – единственный, пожалуй, дивизионный генерал Республики, никогда не видевший поля боя и тем более не участвовавший в вооруженных конфликтах. Сегодняшний день вызвал в нем серьезные потрясения. Поэтому путь благоразумия кажется ему весьма привлекательным: вернуться в Ратушу, поразмыслить, перегруппироваться, возможно, наметить какие-то новые цели – и собраться с духом[782].

20:45

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

В Конвент, где депутаты еще не знают о решении Анрио, продолжают поступать дурные вести. Член КОБ Эли Лакост вошел в зал и сообщил, что несколько арестованных депутатов, отправленных днем по разным тюрьмам, освобождены. В частности, Робеспьера отказались заточать в Люксембургскую тюрьму, и он был доставлен в Коммуну, где муниципальные служащие встретили его объятиями, нагло поправ таким образом декрет Конвента. Фактологически это не вполне точно (ведь Робеспьер находится в мэрии), но слух вызывает немедленную реакцию:

– Я требую [заключает Лакост], чтобы эти чиновники были объявлены вне закона.

Предложение встречено всеобщим одобрением, особую пикантность которому придает сообщение о том, что Анрио все еще находится на площади перед залом собраний, распоряжается своей конницей и раздает приказы. Не похоже, что это будут приказы об отступлении.

В едином порыве собравшиеся кричат: «Вне закона! Вне закона!»

Чтобы сообщить дополнительные сведения и одновременно упрочить свой патриотический авторитет, в дело вступает Амар. Анрио подстрекал артиллеристов секций против Конвента, но тут явился Амар, чтобы обратиться к ним с речью. Воззвав к их чувству патриотизма, он потребовал поддержать собрание.

– Один из адъютантов Анрио угрожал мне саблей, но артиллеристы защитили меня. Если мы сумеем просветить народ, то никакие опасности нам не страшны.

В зал вбегает запыхавшийся Феро, который подтверждает, что артиллеристы не подчиняются приказам Анрио. Кажется, что на улице царит такое же смятение, как и в зале Конвента.

Теперь инициативу перехватывает Тюрио. С председательского кресла он заявляет:

– Все заговорщики теперь вне закона. Долг всех республиканцев – убить их. Пантеон ждет того, кто принесет нам голову Анрио!

Этот безумный декрет, поспешно принятый в момент надвигающейся катастрофы, имеет большие последствия. Декрет об объявлении вне закона – это уже гораздо более высокий и категоричный уровень, чем просто ордер на арест или mise en accusation, обвинительный акт. Лица, объявленные вне закона, формально приравниваются к врагам народа. Будучи схваченными, они лишаются права на суд. Одного опознания достаточно, чтобы их можно было увести на казнь. Такого рода мера восходит к закону от 19 марта 1793 года, который был направлен против вандейских повстанцев, захваченных с оружием в руках. Введенный не кем иным, как Сен-Жюстом, Закон 23 вантоза[783] (13 марта 1794 года) расширил сферу ее применения: теперь она применяется и к лицам, скрывающимся от правосудия. Накал эмоций только что устранил препятствия на пути к казни предполагаемых заговорщиков против Конвента. Ведь в эту категорию попадают лица, скрывающиеся от правосудия или сопротивляющиеся приговору о заключении в тюрьму. Не относится ли к ним Максимилиан Робеспьер?

20:45

ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Члены КОС усердно работают за зеленым столом в зале заседаний комитета в южной части дворца Тюильри. Да и когда они не работали? Это депутаты могут наслаждаться ужином, у членов же КОС перерывы на еду короткие: некогда, работа ждать не станет.

Поскольку двое членов КОС находятся в командировке за пределами Парижа, а трое – в тюрьме, административные задачи[784] перешли к шести оставшимся. Но КОБ протягивает руку помощи. Леба в тюрьме, Давид – на больничной койке, Жаго сказался больным, а Лавикомтери странным образом залег на дно. Но остальные члены КОБ активно участвуют в сегодняшней деятельности. Некоторые из них находятся в своих кабинетах в особняке де Брионн, хотя в момент налета Анрио в 17:00[785] там присутствовали, по-видимому, только Амар и Рюль. Вадье, который сошел с авансцены после своей яростной атаки на Робеспьера в Конвенте, плотно окопался за своим зеленым столом. Вместе с Вулланом они опустили головы и засучили рукава: кризис, дел по горло.

Принимая решения, члены комитета не диктуют приказы своим подчиненным. Вместо этого они пишут их от руки и передают по кругу, чтобы их подписали присутствующие; затем уже скопища клерков делают копии и получают новые подписи. Лихорадочная работа идет в темпе, соответствующем циклу поступления отчетов. Временами документы оказываются оформлены не вполне аккуратно. Чтобы изобразить в некоторых декретах видимость единства и силы правительства, само собой разумеющимся полагается, что они подписаны всеми его членами. Один или два указа даже вышли с подписями прикованного к постели Давида. Большую часть полицейской работы выполняет КОБ, но и КОС вносит посильный вклад в некоторые, нередко случайные, распоряжения. 9 термидора – не самый подходящий день, чтобы пунктуально соблюдать принцип разделения полномочий внутри правительства. На счету каждый человек.

Между комитетским залом, кабинетами КОБ и (с 19:00) залом Конвента, депутаты которого должны быть в курсе событий и иметь достаточную силу духа, постоянно снуют люди. В то время как Колло с перерывами исполняет обязанности председателя ассамблеи, Барер и Бийо продолжают играть привычную для них роль рабочих лошадок комитета. «Специалисты» КОС выкраивают время, чтобы отвлечься от принятия коллективных решений и заниматься непосредственно своими департаментами. Ленде, например, как обычно с полной самоотдачей, решает вопросы продовольственного обеспечения[786] – находя время для распоряжений об оплате найма мулов на альпийском фронте, обеспечении мясом парижских мясных лавок, производстве эспадрилий для армии и использовании бретонских водорослей для производства соды в промышленности.

Однако уже несколько часов правительственным комитетам ясно, что успех сегодня не был ни полным, ни таким уж явным, как это казалось в 16:30, когда сессия Конвента разошлась на перерыв. Первоначально они полагали, что после того, как арестованных депутатов развезут по тюрьмам, потребуется лишь обеспечить печать и быструю рассылку по городу ключевых декретов Конвента. Плюс обычная полицейская работа – разобраться со сторонниками и лицами, близко контактировавшими с арестованными.

Правительство оказалось наивным во многих отношениях. Во-первых, оно отправило домой отряд НГ секции Коммуны как раз в тот момент, когда тот предложил защитить Конвент от надвигавшейся со стороны Коммуны угрозы – угрозы, которую члены отряда видели своими глазами у здания Коммуны. Во-вторых, правительство ожидало, что, когда Анрио арестуют, он безропотно с этим смирится. В-третьих, предположение, будто Коммуна примет арест Робеспьера без протеста, было слишком самонадеянным. Возможно, комитеты правительства думали, что сама полнота их победы в зале Конвента (за арест Робеспьера и его коллег голосовали единогласно) обяжет Коммуну отнестись к его решению с должным уважением и повиноваться ему. Они не предвидели, что Флёрио, Пайян и Анрио примутся действовать импульсивно – и проявят бешеный темперамент. Как будто нарочно, чтобы усугубить свое положение, они направляют в мэрию новый отряд полицейских[787] – рассчитывая, что те, кто сейчас там находится, ему сдадутся, – на деле же арестуют как раз тех, кого отправило правительство.

Словно и этого всего недостаточно, правительственные комитеты, купавшиеся в самодовольстве, не уделили должного внимания печати и распространению прокламации, которую Барер утвердил на собрании в начале утреннего заседания. Возможно, сторонник Робеспьера Мартиаль Эрман[788] намеренно тормозил процесс ее печати в типографиях Конвента, чтобы дать Коммуне больше времени на то, чтобы донести свои идеи. А возможно, казалось, что теперь, когда все арестованы, газетные публикации не так уж и важны. Рейд Анрио и внезапное пришедшее после 7 часов вечера осознание, что в городе далеко не все благополучно, побудили КОС отдать приказ о немедленном распространении документа. Но даже и так – на то, чтобы развезти его в гражданские комитеты по всему городу и развесить на стенах и деревьях, нужно время. Сейчас уже почти 9 часов вечера, и лишь немногие гражданские комитеты[789] получили документ, не говоря уже о том, чтобы огласить его. КОС наконец-то взял на себя задачу, только что предложенную на Конвенте Амаром: «просветить народ» – объяснить, что происходит. Распространение информации будет иметь решающее значение. Многое предстоит сделать.

Кроме того, опыт произошедшего примерно за последний час со всей очевидностью показал правительственным комитетам, что у них нет достойной стратегии защиты. Их действительно застали врасплох. То, что они считали рутинным административным делом, теперь превратилось в серьезную военную дилемму, от которой зависит будущее Республики, не говоря уже об их собственных жизнях. Импульсивный налет Анрио на кабинеты КОБ с целью освобождения Робеспьера, а затем внезапное появление Коффиналя, за которым последовали тысячи разъяренных национальных гвардейцев и большая часть парижской артиллерии, – все это сильно встряхнуло их: пора просыпаться. Разведка КОС и КОБ в городе не подавала сигналов тревоги. Сегодняшний кризис обнажил жалкую ничтожность сил, сгруппировавшихся вокруг Тюильри, перед лицом мятежников. По крайней мере, у правительственных комитетов хватило здравого смысла разослать пару часов назад революционным комитетам приказы оставаться на своих местах и ежечасно докладывать о состоянии своих секций. Но приказы эти в большинстве своем еще не дошли до адресатов, не говоря уже о том, что никаких ответных мер так и не было принято. Осознав ошибочность своих действий, оба комитета в отчаянии призывают на помощь НГ близлежащих секций Вильгельма Телля и Красного колпака, которые, как они полагают, сохраняют верность правительству. Но эта мера может быть лишь паллиативной. Комитеты работают на пределе своих возможностей и, похоже, не в состоянии самостоятельно решить стоящую перед ними задачу. Им нужно подкрепление, но откуда его взять – непонятно. Из тех сообщений, которые они получают о ситуации на площади Коммуны, следует, что Коммуну поддерживает почти вся парижская НГ. Поставленный еще в начале дня и вызвавший у Конвента затруднения вопрос о том, кому быть новым командующим вооруженными силами Парижа – кандидату КОС Эмару или Фоконье, в пользу которого говорила система ротации, – обрел дополнительную сложность из-за того, что оба они арестованы и находятся под стражей. Вот уже на протяжении нескольких часов парижская НГ остается без командира. Потерю одного командира можно списать на неудачное стечение обстоятельств. Утрата двух уже похожа на халатность. Временным решением[790] может быть назначение Жюллио, сегодняшнего командира дежурного отряда Конвента, который уже успел сослужить отличную службу. Но Жюллио тоже заключили под стражу силами Коффиналя (хотя на самом деле сейчас он на свободе[791]). Другой возможный вариант – Карно, член КОС: он обладает подлинным военным опытом и пользуется большим уважением в военных кругах. Однако в последние месяцы неприязнь к нему со стороны Робеспьера и Сен-Жюста была так сильна, что гарантировать ему хороший прием в секциях, где правительство сейчас нуждается в поддержке, невозможно. И вообще, может ли КОС обойтись без него за зеленым столом?

Серьезность ситуации заставляет задуматься о радикальных мерах. Правительство теряет позиции за считаные часы, и темп этих утрат – головокружительный. Теперь оно вместе с Конвентом борется за свои жизни. Исключительность момента требует умения мыслить нестандартно. Возникает вопрос: может быть, стоит назначить полевого командира из числа депутатов Конвента – такого, чтобы он сплотил верные батальоны НГ, защитил зал Конвента или даже вышел в город и вступил в бой против Коммуны?

Это решение имело бы огромные последствия и создало бы совершенно новые политические реалии. С самого начала революции муниципалитет Парижа обладал законной монополией на обеспечение безопасности города[792]. Командующий НГ всегда отчитывался перед мэром, а не перед законодательной или исполнительной властью страны. В прошлом о правах и недостатках Национального собрания, стремящегося привлечь на свою сторону военных, велись бурные споры. Всякий раз они упирались в глубоко укоренившееся представление о том, что законодательный орган не должен обладать полицейскими и военными полномочиями. Сразу после событий 31 мая и 2 июня 1793 года именно Робеспьер блокировал любые посягательства на то, чтобы дать Конвенту возможность реквизировать вооруженные силы от своего имени. Отчасти это объясняет, почему его так злит, когда его обвиняют в создании личного отряда телохранителей[793], как будто он не мог доверять НГ – достойной эманации народного суверенитета. Робеспьер, конечно, уже не в собрании, но даже в этом случае идея сделать депутата генералиссимусом парижских вооруженных сил подразумевает скандально-дерзкий разрыв с конституционной традицией. Но, откровенно говоря, в нынешних обстоятельствах это необходимо.

Если правительственные комитеты примут это решение, кого они должны выдвинуть на эту роль? Может быть, тут нужен кто-то не из правительства – и обладающий военными знаниями? Кого же им выбрать?

20:55

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Вуллан и несколько его коллег по КОБ и КОС прячутся в маленькой комнатке за креслом председателя Конвента. К ним присоединяется Фрерон.

Вуллан – Фрерону:

– Как мы можем спасти Конвент?

Фрерон:

– Есть только один способ сделать это. Конвент должен назначить кого-то из депутатов командовать вооруженными силами Парижа[794].

Вуллан, который только что отошел от зеленого стола КОС, где такой вариант обсуждался, весь превратился в слух. У Фрерона есть предложение: его бывший коллега по военной миссии на юг Франции, Поль Баррас.

Вуллан тут же выходит из каморки, встает за трибуну и заявляет:

– Граждане, нам нужен глава Национальной гвардии. Но этот человек должен быть одним из вас, выбранным из ваших рядов. Два комитета предлагают Барраса. У него достанет смелости согласиться.

21:00

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Под бурные аплодисменты депутатов Баррас[795] провозглашается главнокомандующим парижскими вооруженными силами. Поль Баррас, или виконт де Баррас, как он именовался до 1789 года, – кадровый военный, морской офицер родом из Прованса. Показав себя влиятельным политиком местного масштаба, в 1792 году он добился избрания в Конвент от департамента Вар – и зарекомендовал себя как стойкий монтаньяр. Также он может похвастаться славным опытом участия в сражениях и осадах начиная с 1778 года, когда он воевал в Индии, защищая Пондишери от англичан; однако депутаты, скорее всего, подразумевают его поразительный успех в совместной с Фрероном миссии по осаде Тулона в 1793 году. Опыт этот актуален, поскольку сейчас ему отводится роль, по существу, депутата в миссии, место назначения – Париж.

Баррас эту роль принимает, но признается перед коллегами:

– Я глубоко ценю ту честь, которую оказал мне Конвент. Я оправдаю это доверие. Однако, поскольку я не знаю географии Парижа, прошу предоставить мне помощников[796].

Неудачное начало. Бывший морской офицер тонет в революционном Париже, как в море. Из-за длительной службы в провинциях он прожил здесь всего несколько месяцев, и то пребывая в пузыре улицы Сент-Оноре[797]. Интересно, осознавали ли члены комитетов слабые стороны Барраса, когда предлагали его имя? Проблем с командирами у них сегодня и так более чем достаточно.

Конвент охотно исполняет его желание: решено предоставить ему адъюнктов из числа членов ассамблеи: сначала шесть, а затем, когда быстро стал ясен масштаб предстоящего дела, и все двенадцать депутатов. Чтобы подчеркнуть роль депутатов как представителей в миссии, их облачают в утвержденную форму, разработанную Давидом в 1793 году и состоящую из трехцветной ленты, плюмажа, кокарды, сабли и пистолетов.

Адъюнкты Барраса образуют пеструю группу[798]; их объединяет враждебность к Робеспьеру, но их политические взгляды разнятся, что, по сути, очень напоминает межпартийную коалицию, которая сегодня днем изгнала Робеспьера из Конвента. Здесь хорошо представлены монтаньяры (Фрерон, Леонар Бурдон, Ровер, Мерлен из Тионвиля, Гупийо де Фонтене), есть дантонисты (Лежандр, Бурдон из Уазы), а также депутаты от «равнины» и даже правые (Оги, Бойе, Бопре, Камбулас, Феро). Несомненно, фактором, влияющим на решение депутатов предложить свои услуги в качестве адъюнкта, является опыт службы в армии (Оги, Дельмас, Ровер), но играет большую роль и опыт службы депутатом в миссии, особенно в армии, независимо от того, слева или справа сидит депутат. Например, умеренный Феро[799], выходец из купеческого сословия Центрального массива, проявил изрядную храбрость в качестве депутата в миссии на пиренейской границе: там он лично водил войска в бой (и, как следствие, лежал в военных госпиталях). Наличие физической храбрости – пожалуй, самое очевидное, что объединяет добровольцев. Удивительно (учитывая причины, по которым Баррас обратился за помощью), но парижане составляют менее половины адъюнктов; впрочем, многие из них живут в городе уже по нескольку лет. Мудрый ли выбор сделал Конвент?

21:00

ОКРЕСТНОСТИ ДВОРЦА ТЮИЛЬРИ

Немногочисленные роты НГ, оставшиеся рядом с Конвентом, похоже, обеспокоены тем, что только что произошло. Приказ артиллерийского инструктора Косма Пионнье зарядить пушки секции Муция Сцеволы картечью и приготовиться к бою вызвал у бойцов шок. Капрал Левассёр имеет репутацию радикала, но даже для него это уже чересчур[800]. В момент, когда Пионнье на что-то отвлекается, Левассёр носовым платком гасит фитиль – и теперь выражает товарищам свое недовольство таким поворотом событий.

Когда пришел приказ покинуть площадь Каррузель, Левассёр и его отряд все еще изъявляли свое недоумение. Генерал-адъютант артиллерии Фонтен приблизился к ним – пора готовиться к отходу, на что Левассёр ответил, что он всецело готов служить общественному благу. «Когда Коммуна приказывает идти, – заявил Фонтен, – мы немедленно выполняем». Левассёр возразил: «Мы собрались вокруг Конвента и двинемся только по его приказу». В крайнем раздражении Фонтен, который, как отмечали прохожие, был пьян, уходит – попытать счастья с другими артиллерийскими ротами. Гвардейцы секции Муция Сцеволы остаются, чтобы погрузиться в невеселые размышления о том, что же происходит; они жалуются друг другу на то, что офицеры ввязались во что-то глубоко неправильное.

Артиллеристы секции Муция Сцеволы не одиноки в своих опасениях. В другом месте площади гвардейцы секции Пантеона, которые прошествовали от Коммуны до Конвента, тоже яростно спорят. Они слышали об ордере на арест Анрио, только что подписанном в Тюильри; также до них дошла весть о том, что один из начальников легиона арестован и находится в Коммуне. Они решают отправить эмиссара в КОС[801] с просьбой разъяснить ситуацию и прислать командира. Национальные гвардейцы начинают подумывать о том, что им бы не помешала более достоверная информация о происходящем – по сравнению с той, которую предоставляет их руководство.

21:00

ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ

На площади Коммуны царят скука и непонимание; постепенно сердца людей наполняются гневом. Многие гвардейцы торчат здесь уже четвертый или пятый час. Им даже не удосужились объяснить, что здесь творится. Они приходят, офицеры их оставляют, чтобы доложить о прибытии в зале заседаний Совета Ратуши, – и не возвращаются. Введенный советом запрет покидать здание – consigne – не позволяет офицерам вернуться к своим подчиненным и сообщить им новости. Бойцы обнаруживают, что и гвардейцы других батальонов тоже находятся в неведении. Все прислушиваются к новостям.

21:00

ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ СОВЕТА, РАТУША

Жозеф Бодсон – младший из трех братьев; все они – убежденные активисты в своей секции Революции (бывшая секция Нового моста) на острове Сите. Художник и гравер по профессии, Жозеф, как и его брат-ювелир Луи-Алексис, – член Революционного комитета секции. На самом деле он лишь недавно вернулся в строй после тюремного заключения, куда попал в качестве подозреваемого в симпатиях Эберу. Его освободили десять дней назад, и он договорился встретиться сегодня днем в Париже с друзьями из соседней деревни Вильтанёз: вместе отпраздновать это событие, пропустить по стаканчику и попыхтеть трубками в хорошей компании.

Однако планам Бодсона не суждено сбыться. Когда около 15 часов он и его товарищи по Революционному комитету услышали, что Флёрио и Пайян в Коммуне поносят Конвент, им сразу же пришла в голову одна и та же мысль: как бы это все не обернулось бедой. Секция отправила Бодсона[802] и других наблюдать за Коммуной (а не выразить ей поддержку) – и разобраться, что там происходит.

В суматошном зале Совета Бодсон и его друзья своими глазами видели, как присягу приносили многочисленные делегации гвардейцев, жандармов и артиллеристов. Они наблюдали за тем, как Коммуна нарочито театрально игнорирует приказы КОС и декреты Конвента, арестовывая их посланников. Они стали свидетелями того, как Пайян, Флёрио и другие взывали к народной мести в отношении определенных членов Конвента (похоже, особым bête noire был Колло). И тут, к изумлению Бодсона и его друзей, в зал Совета неожиданно прибывает младший Робеспьер, Огюстен, которого вводит муниципальный советник и начальник полиции Жозеф Ланье.

Двумя часами ранее конвой доставил Огюстена в тюрьму Сен-Лазар. Но из-за переполненности тюрьмы в ней не оказалось свободной одиночной камеры, предписанной приказом, поэтому его перевезли в тюрьму Ла Форс, где смотритель продемонстрировал большую сговорчивость. Весть о его прибытии достигла Ратуши, расположенной в какой-то четверти мили, и в мгновение ока туда прискакал отряд из 60 всадников под командованием двух муниципальных чиновников, Ланье и Пьер-Жака Леграна; они настоятельно потребовали отдать им заключенного, заявив, что выступают «от имени народа». Вместе с помощником-гвардейцем они одолели попытавшегося перечить им смотрителя, и конвоиры[803] потащили Огюстена к карете, чтобы отвезти его к Ратуше. Именно «потащили» – Огюстен не хотел, чтобы его забрали из тюрьмы незнакомцы, ссылающиеся на Коммуну, действия которой были для него, надо полагать, неприемлемыми. До этого момента он сидел в своей камере и готовился к смерти. Он не питает иллюзий относительно того, что его ждет: наверняка завтра его гильотинируют вместе с братом. Оба проявят стойкость в своих убеждениях и гордо умрут свободными людьми, не виновными ни в каких преступлениях.

Когда Огюстена приводят в зал Совета, многие его не узнают: он вообще не особо известен парижским улицам[804]. Некоторые путают его с братом, что иногда оказывается ему на руку. Собравшаяся толпа начинает шумно выражать одобрение. Огюстена просят выступить, и он взывает к добродетели и патриотизму, благодаря присутствующих за свое освобождение. Он говорит, что рад находиться среди людей, стремящихся к свободе и блюдущих общественную безопасность. Самая важная и неотложная задача Коммуны сейчас, продолжает он, – «соединиться с моим братом»[805]. Максимилиан знает, что делать. Что касается самого Огюстена, то он не определился, как лучше поступить[806]. Несмотря на окружающую обстановку, у него странное чувство, будто он должен защищать тот самый Конвент, который сегодня днем посадил его в тюрьму. Для него КОС – нечто вроде Комиссии двенадцати, жирондистского комитета, который был создан для выявления заговорщиков в народном движении и стал одним из факторов, спровоцировавших journée 31 мая. Тем не менее, настаивает он, к Национальному конвенту необходимо отнестись с уважением и почтением[807]. В противном случае все будет потеряно. Конвент оказался введен в заблуждение бандой заговорщиков, но в целом он по-прежнему предан задаче спасения отечества. Разрушать его нельзя.

Не совсем ясно, как это примирительное послание воспринимается собравшимися. Стремление сохранить Конвент плохо сочетается с утверждением Пайяна о том, что именно Коммуна теперь является «единственным и не имеющим аналогов представителем народа»[808]. Но Огюстен вновь возвращается к понятной в этом здании риторике, когда начинает выплескивать свой гнев на членов правительственных комитетов. Эти предатели постоянно вводили его в заблуждение. Пора поставить их на место. Коммуна должна идти на Конвент[809].

Но внимание к Огюстену уже ослабевает. Сейчас около 9:30 вечера, и пришло известие, что экспедиционные силы Коффиналя смогли освободить Анрио и теперь везут его в Ратушу. Воодушевление усиливается, и еще больше его подогревает нежданное прибытие гр. Лербура, занимающего высокий пост в бюрократическом аппарате национального хозяйства. Он протягивает, а затем целует портфель: внутри, заявляет он, находятся ключевые элементы «паутины, сплетенной против патриотов 10 августа и 31 мая». Неужто настал момент, когда правительственная бюрократия переходит на сторону Коммуны? Надежды велики[810].

Радующий толпу жест Лербура приводит к тому, что собрание избирает его в только что сформированный Исполнительный комитет (Comité d’exécution): по примеру предыдущих journées, в которых роль авангарда исполняла Коммуна, он займется координацией усилий. В него избраны и прочие из тех, кто сыграл роль в этот вечер: помимо Пайяна, это три ключевые фигуры успешной экспедиции по спасению Анрио – Коффиналь и его лейтенанты Луве и Дебуассо. Трое других – художник Шатле, один из тех присяжных в Революционном трибунале, на которых можно положиться, а также занимающиеся производством обоев промышленники Артюр и Гренар – оба из секции Пик, как и Робеспьер. К ним присоединяется полицейский чиновник Пьер-Жак Легран, который контролировал освобождение Огюстена Робеспьера. Всего девять человек[811], столько же – наверняка не случайное совпадение – было во время journée 31 мая.

Новый комитет сразу же постановляет назначить еще 24 члена совета, которым поручено будет исполнять его приказы по всему городу. На самом деле многие, не стесняясь, отказываются работать; набрать добровольцев среди тех, кто еще сидит на скамьях, оказывается на удивление сложно. Приходится довольствоваться лишь двенадцатью адъюнктами[812]. То, что реакция такая вялая, – не очень хороший знак.

К этому времени Жозеф Бодсон увидел и понял все, что хотел. Буквально распираемый сенсационными новостями, он выходит из зала и, пройдя мимо привратника, торопится обратно в свою секцию[813], чтобы доложить: дела обстоят из рук вон плохо. Вполне возможно, что на выходе он разминулся с тюремщиком из Ла Форс, которого вели на допрос с пристрастием – почему он обращался с Огюстеном Робеспьером таким образом.

21:00

В ГОРОДЕ

Несмотря на хаос, царящий в Ратуше и вокруг нее, в целом очков пока больше у Коммуны. Она вернула себе инициативу, которую Конвент захватил в начале дня. Усилия, приложенные после полудня и ранним вечером, а также сарафанное радио, звон набата и бой générale вошли в резонанс друг с другом и в сочетании обеспечили Коммуне весомое преимущество. На площади Коммуны собрались внушительные военные силы. В настоящее время их, пожалуй, даже больше тех 3000 человек, что находились там в 7 часов вечера. С экспедицией Коффиналя с площади ушла тысяча человек или более того; не все из них еще вернулись, но на их место пришли новые. Силы были бы еще значительнее, если бы четверо из шести командиров легионов НГ не узнали о том, что Анрио удерживает власть незаконно, – и не отказались бы распространять его мобилизационные приказы.

Несмотря на это, скоординировать действия, необходимые для укрепления позиций Коммуны, вовсе не так уж легко. Просто найти достаточное количество курьеров и организовать для них конный транспорт – уже проблема. Часто гонцы отправляются сразу в несколько секций – и это замедляет передачу сообщений, особенно с наступлением темноты. В Доме Коммуны Флёрио вынужден отказать секретарям совета (включая Блеза Лафосса) в перерыве: они должны разобраться с горами бумаг, в которых протоколируется стратегия восстания. Им говорят, что при попытке оставить рабочее место их насадят на штык[814]. Проблемы Коммуны усугубляются тем, что у нее под рукой нет своей типографии. Для печати закона о максимуме заработной платы несколькими днями ранее она воспользовалась типографией телохранителя Робеспьера Шарля-Леопольда Николя, но она находится рядом с домом Робеспьера, и сейчас это место вряд ли можно назвать безопасным (к тому же Николя был арестован и сейчас находится в тюрьме Сент-Пелажи). Между тем большая часть материалов Конвента печатается буквально в двух шагах – в мастерской на площади Каррузель.

За несколько часов до этого полицейское управление Коммуны, скорее всего по наущению Робеспьера, призвало арестовать ключевых журналистов, чтобы контролировать ход событий. Полицейские планируют завтра в 5 часов утра явиться в редакции газет[815], произвести аресты и опечатать станки. Сегодня вечером около Ратуши они схватили и взяли под стражу нескольких продавцов газет за то, что те распространяли информацию о действиях Конвента. Однако все это – слишком мало и слишком поздно. В то время как Лафосс и его друзья неистово скрипят перьями, пытаясь управиться с ворохом документов, в центральных районах наконец-то начинают появляться, в огромных количествах, напечатанные плакаты с декретом об аресте Анрио и прокламацией Барера. Кроме того, все шире распространяются сегодняшние вечерние газеты – и за счет этого именно нарратив Конвента попадает в новостные сводки и именно его версия происходящего претендует на легитимность. Есть опасность, что сегодня вечером печатные издания одержат верх над слухами и циркулирующими рукописными документами, а это практически все, на что способна Коммуна.

Власти многих секций, не понимая, что именно происходит и в чем суть проблемы, ориентируются по сообщениям вечерних газет об арестах в Конвенте. Кроме того, они все решительнее желают придерживаться буквы закона. Прежде чем хотя бы пошевелить пальцем, они требуют предъявить подписанные и скрепленные печатью приказы, а не просто устные распоряжения. Но даже при надлежащем соблюдении формальных протоколов проблемы никуда не деваются. Например, когда Гражданский комитет секции Ломбардцев вызывают, чтобы дать присягу Коммуне, курьеру отвечают, что, в свете статьи 2 раздела 2, а также раздела 3 статьи 16 Закона от 14 фримера о Революционном правительстве, приказ представляется незаконным. Таким же образом мотивированные отказы поступают и из некоторых других секций[816]. Всем должностным лицам секций еще с давних пор было приказано носить с собой крошечную печатную версию Закона 14 фримера, с которой можно свериться в любое время и без лишних хлопот. Верховенство закона – у них в кармане.

Комитеты выражают свою озабоченность, просто пересылая приказы, полученные от Коммуны, непосредственно Комитету общественной безопасности для их срочного рассмотрения, поскольку они делают вывод, что Коммуна выходит за рамки дозволенного[817]. Это обстоятельство и беспечное отношение Коммуны к юридическим формальностям тормозят мобилизацию. Трудно убедить парижан в том, что легитимность на стороне Коммуны.

В прошлый раз, 31 мая, повстанцы дали городу понять, что отечеству угрожает опасность, двумя способами[818]: звоном колокола Нотр-Дама и выстрелом из сигнальной пушки на Новом мосту. Однако страстное воззвание Пайяна – письмо в секцию Сите, в котором он просил звонить в старинный бурдон Нотр-Дама, – не сумело разбудить чувства его адресатов: Гражданский комитет наотрез отказался от этой идеи и во избежание неприятных инцидентов конфисковал ключи от колоколен. Секция Революции при помощи отряда жандармерии во главе с гр. Дюменилем (он сумел освободиться из-под ареста) тоже, похоже, успешно пресекла попытки гвардейцев Коммуны выстрелить из сигнальной пушки на Новом мосту.

Несмотря на царящие в зале заседаний Совета Коммуны духоподъемные и оптимистичные настроения, муниципалитету трудно навязывать свою волю даже тем секциям, до которых рукой подать. Секция Прав человека, примыкающая к зданию с севера, одной из первых в Париже стала бить всеобщий сбор и приступила к мобилизации гвардейцев. Однако командир батальона Этьен Лан[819] с самого начала был крайне не расположен к действиям Коммуны, да и начальник пятого легиона Мюло предостерег его от участия в восстании. С тех пор между секцией и Коммуной идет оживленная перепалка по поводу отправки людей и пушек на площадь Коммуны. Артиллеристы секции полностью мобилизованы и готовы вывести свои пушки на стороне Коммуны, но национальные гвардейцы и гражданские власти секции попросту блокируют выходы из своих кварталов. Коммуна и Лан вступили в неприятные письменные пререкания, которые продолжаются весь вечер. В ответ на очередной отказ признавать приказы Коммуны и заявление о том, что он подчиняется Конвенту, эмиссар муниципалитета покидает Лана, бормоча, что если тот не признает Коммуну в ближайшее время, то не сносить ему голову на плечах.

21:15

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Баррас и дюжина его адъюнктов, то есть депутатов, которым предстоит выйти в город, чтобы распространить послания Конвента, готовятся к выполнению этой миссии. Пока они еще не в зале, командующий Баррас принимает решение разослать всем командирам секционных батальонов НГ приказ, подписанный им самим и двумя его самыми смелыми помощниками, Гупийо де Фонтене и Феро. В нем говорится, что командиры батальонов должны собрать своих подчиненных: половина из них должна патрулировать улицы и обеспечивать оборону всех общественных зданий, а другая половина – выступить на защиту Конвента; дежурный командир Жюллио, освободившийся из плена, вернулся на место и по-прежнему обеспечивает руководство[820].

Тут в зал входят адъюнкты – и не то чтобы это событие проходит незамеченным. Идея в том, чтобы они были облачены в костюмы – со всеми официальными регалиями – депутатов, направляемых с миссиями в департаменты или в армию. Но в мае 1794 года Давид показал Конвенту разработанный им комплект униформы для граждан и законодателей. Адъюнкты, похоже, заглянули в гардероб и обнаружили там образцы, предназначенные для депутатов. Леонару Бурдону – а может быть, и другим – приглянулось новое платье в классическом стиле. Рейтузы и сапоги, закрывающие голень, весьма хороши – а вот от экзотической Давидовой шляпы с перьями Бурдон отказывается, предпочитая ей более привычный головной убор с плюмажем депутата в миссии. Обувшись и нацепив шпоры, адъюнкты намерены устроить нечто вроде представления своей миссии: воплощать собой идею народного суверенитета в любом из мест, где им доведется оказаться. С саблями в руках они клянутся спасти Родину, а затем под всеобщие аплодисменты выходят из зала. На улице они берут лошадей у жандармов, охраняющих зал Конвента. Часть конных жандармов присоединится к их миссии, прочие же останутся на страже[821].

Поскольку вокруг дворца еще можно наткнуться на участников экспедиции Коффиналя, Баррас идет в обход в сопровождении нескольких гвардейцев из секции Гренельского фонтана. Выйдя в город, все глубже погружающийся во тьму, депутаты обнаруживают в окрестностях Тюильри зловещую пустоту. Многие гвардейцы из сегодняшней дежурной охраны[822] Конвента отправились в Коммуну вместе с ликующими Анрио и Коффиналем. Собрание полностью беззащитно – и понятно, что поставленная перед Баррасом задача – крайне сложная.

21:30

РАТУША

Генеральный совет Коммуны работает над составом и полномочиями нового Исполнительного комитета. Энтузиазм бьет через край, когда в зал заседаний внезапно приводят еще одного из арестованных депутатов – на этот раз Филиппа Леба. Его удалось освободить почти случайно. Получив от мэра взбучку за плохое обращение с Огюстеном Робеспьером, тюремщик из Ла Форс признался, что оставил ключи от тюрьмы на рабочем месте. За ними отправили трех муниципальных чиновников, в том числе Леграна, который добился освобождения Огюстена Робеспьера. К своему удивлению, они обнаружили, что в той же тюрьме находится и Леба[823].

Легран во второй раз приехал в тюрьму как раз в тот момент, когда там оказалась молодая жена Леба в сопровождении своей золовки Анриетты Дюпле; в карете они привезли походную кровать, матрас и одеяло, о которых просил ее муж. Леба предвидел, что может оказаться в тюрьме на какое-то время, пока против него готовятся выдвинуть обвинения. После того как подчиненные Леграна отделались от сопровождавшего Леба правительственного шпиона Досонвиля, молодой депутат вышел из камеры и в сопровождении обеих женщин направился к Ратуше. Леба не питает иллюзий относительно того, что ждет его в результате сегодняшних событий. Свобода, на которую он выходит из тюрьмы, искусственна по своей природе – ведь он сам шагнул в ту сферу, где формально он – вне закона. Он осознает возможные последствия. Его былой пессимизм[824] по поводу сложившейся ситуации получил подтверждения. Хеппи-энда не будет. Он просит жену вернуться домой и воспитать их маленького сына так, чтобы тот не ненавидел убийц его отца.

– Прижми его к своей груди; внуши ему любовь к родине; скажи, что его отец умер за нее; прощай, Элизабет, прощай!

И напоследок добавляет:

– Живи ради нашего дорогого сына, внушай ему благородные чувства, ты этого достойна! Прощай! Прощай![825]

21:45

НАБЕРЕЖНАЯ ЖЕВР (СЕКЦИЯ АРСИ)

Жозеф Ланье, муниципальный чиновник из секции Муция Сцеволы, спасший Робеспьера-младшего и доставивший его в зал заседаний Совета Коммуны, получает новое задание. Он возглавляет делегацию из шести человек, которым приказано сопроводить Робеспьера-старшего из мэрии в Ратушу. В послании говорится только:

Исполнительный комитет, уполномоченный Генеральным советом Коммуны, нуждается в ваших советах. Приходите как можно скорее[826].

Посыльному велено дать понять Робеспьеру, что «он больше не принадлежит одному себе и что он целиком и полностью в распоряжении patrie, народа». Перечисляются имена членов комитета; присутствие трех человек из его собственной секции Пик (Артюра, Гренара и Шатле) должно успокоить Робеспьера и уверить его, что он не угодил к совершенно незнакомым людям, как это было в мэрии.

Удастся ли доводами, изложенными в депеше Ланье, извлечь Робеспьера из мэрии, неясно. Делегация Ратуши, которую Ле Льевр возглавил более часа назад, не смогла убедить его сдвинуться с места. Силы, которые временный командующий НГ Жио направил к мэрии через некоторое время после этого, тоже не помогли, и Жио осталось довольствоваться малым: направить их на защиту помещений.

В мэрии Робеспьер может чувствовать себя в безопасности: все входы в нее перекрыты восемью пушками НГ[827]. Однако дело не только в вооруженной обороне: Робеспьер понимает, что балансирует между законом и преступлением, и ему необходимо собраться с мыслями. Он не уверен, стоит ли верить полицейским (которых он не знает), которые утверждают, будто позиции Коммуны сильны. Не преувеличивают ли они? Если он останется здесь и Конвент одержит победу, депутаты, вероятно, все равно отправят его в Революционный трибунал. При нынешнем положении дел он мог бы представить свое перемещение из Люксембургской тюрьмы в мэрию как совершенное полицией похищение, и он действительно мало что может сказать об этом эпизоде. Он вполне может думать, что у него есть шансы избежать суда (хотя, знай он о декрете Конвента, объявившем его вне закона, он оценил бы эти шансы по-другому). В Революционном трибунале полно патриотов. Ему это хорошо известно: он сам помог им туда попасть. Но если он примет приглашение и перейдет в Ратушу, то тем самым нарушит закон, и тогда уж назад дороги нет. В этом случае он поставит все на военное решение: насильственное подавление воли Конвента Коммуной. Двигаясь по набережной Жевр на Правом берегу, делегация Ланье[828] натыкается на Анрио, возглавляющего триумфальное отступление кавалеристов и войск НГ с площади Каррузель. После короткой беседы с Ланье Анрио соглашается обеспечить защиту делегации, направляющейся к мэрии, и, возможно, подкрепить мольбы Коммуны авторитетом командующего. Это будет его первый значимый поступок в качестве восстановленного в должности командира НГ после некомпетентного Жио.

Дабы заручиться поддержкой всего Парижа, Коммуне необходимо, чтобы во главе ее стал Робеспьер. Ему даже не нужно участвовать в организации сопротивления: сама его личность – символ и воплощение сопротивления. Он больше не сам по себе; как выразился Генеральный совет, Робеспьер теперь «принадлежит народу». Понимает ли это сам Робеспьер?

22:00

ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, МЭРИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Анрио, Коффиналь и Ланье заводят своих подчиненных во двор здания мэрии на острове Сите, где собралась большая толпа.

– Все улажено (кричат они собравшимся). Робеспьер освобожден, Анрио тоже свободен, и он по-прежнему наш командир[829].

Они не хотят усложнять ситуацию и возбуждать подозрения относительно официального статуса Анрио как преступника. Разгоряченный Анрио, только что освободившийся из Тюильри и, похоже, убежденный в том, что Жио по своей воле узурпировал его полномочия, набрасывается на самозванца с яростным презрением. Схватившись за эфес шпаги противника, чтобы тот лишился своего оружия, он кричит, что Жио – умеренный, который предаст всякого в руки врага:

– Пошел прочь, негодяй. Не пытайся скрыть свое недостоинство. Тебя ждет гильотина. Вот они (указывая на свой военный эскорт) – твои судьи.

Жио сохраняет достаточно достоинства, чтобы передать Анрио свой меч и жезл, а также отвесить ему поклон.

Затем Анрио присоединяется к остальным и поднимается наверх, чтобы встретиться с Робеспьером и полицейскими администраторами. Проходит сколько-то времени, и вот Ланье спускается и уезжает один. Проходит еще несколько минут. Внезапно начинается суматоха: прогрохотав по лестнице, целая группа людей вскакивает на лошадей и уезжает. Анрио, уже подостывший, останавливается – и без долгих разговоров возвращает Жио его командование:

– Все вы здесь правы. Выполняйте полученные приказы и любите свою страну!

А затем Анрио вместе со своей кавалькадой скачет к Коммуне – и что есть мочи кричит:

– Граждане! Осторожно! С нами представитель народа!

На что толпа отвечает:

– Да здравствует Анрио! Да здравствует наш храбрый генерал!

22:00

РАТУША

После того как пришло известие о прибытии Огюстена Робеспьера и Леба, настроение в зале Совета остается приподнятым. Брат Максимилиана должен вот-вот явиться, Сен-Жюст и Кутон тоже уже на подходе. Коммуна настолько уверена в своих позициях, что принимает решение об отмене consigne – запрета на выход, который действовал почти весь вечер. Опасения были связаны с тем, что утечка информации может помешать делу Коммуны. Теперь совет полагает, что запрет себя исчерпал: люди, ставшие свидетелями бурных дебатов в Ратуше, разойдутся по городу, и это скорее поспособствует дальнейшей мобилизации граждан. Кроме того, Исполнительный комитет выбрал 12 своих адъюнктов, которые должны будут направиться в город и подбодрить генеральные ассамблеи, созванные Генеральным советом ранее вечером, – чтобы укрепить позиции Коммуны среди жителей Парижа.

Надо сказать, что, несмотря на всеобщее ликование, многие граждане, находящиеся в зале Совета, очень рады появившейся возможности выйти. Некоторые пытаются выбраться уже давно. Многие голодны, хотят пить и радуются свежему воздуху. Ночь тепла. Кое-кто из тех, кто покинул зал, сразу же отправляется в свои секции, но другие, прежде чем принять решение о дальнейших действиях, спускаются вниз – пообщаться с друзьями и коллегами на площади. Немаленькая компания отправляется на улицу Мутон в северо-западном углу площади, выпить в баре Бельомма – тот делает неплохой бизнес.

Там они слышат потрясающую новость. По площади начинает распространяться слух о том, что Анрио объявлен вне закона. То же, как говорят, касается и членов Коммуны. То же самое, по слухам, произойдет и с Робеспьером и другими арестованными депутатами. Ситуация усложняется, и в вечернем воздухе повисает новая угроза.

Также ушедшие узнают, что некоторые секции давят на свои отряды, присутствующие на площади, и даже (насколько удается поддерживать контакт) на своих представителей в зале Совета – чтобы те вернулись обратно. Командир батальона секции Соединения Жан Ришар[830], который ранее вечером скрестил шпаги с Пайяном, получил от секций указание увести своих 200 человек; он выполняет приказ, разбив гвардейцев на взводы, чтобы не вызывать лишних подозрений. 1200 бойцов из секции Пантеона также получили приказ вернуться домой и сейчас столкнулись с отрядами сторонников Коммуны, которые пытаются помешать им пройти через мост Нотр-Дам без разрешения Анрио. В связи с тем что на защиту мэрии была выделена значительная часть войск, а часть сил Коффиналя рассеялась по городу, площадь Коммуны выглядит гораздо менее многолюдной, чем раньше[831].

Площадь полнится слухами, и у оставшихся рождаются сомнения, стоит ли и дальше здесь находиться. Гвардейцы из секции Друзей Отечества[832] составляли основную часть сил экспедиции Коффиналя. Многие из них удивились, узнав, что их послали освободить Анрио. Более того, вернувшись после успешного выполнения задания на площадь Коммуны, они стали порицать своего батальонного командира Тьери за незаконность его действий. «Все мы видим, что это не наше место», – говорит ему один из бойцов. Тьери советует пока просто выполнять приказы, но сам отправляет в свою часть сообщение, требуя дать совет, как ему поступить. Энтузиазм организаторов сегодняшнего восстания пока еще не улетучился, однако появляются тревожные признаки того, что сами его основания подвергаются разрушению.

22:15

В ГОРОДЕ

Эмиссары Коммуны покидают ее здание и расходятся по городу, чтобы укрепить лояльность генеральных ассамблей секций, созвать которые приказано ранее вечером. Большинство секций[833] уже проводят или созвали ассамблеи. Это обнадеживает, поскольку означает, что они подчиняются приказу Коммуны. Только девять из 48 секций, в основном расположенных в центральных районах[834], рядом с Конвентом, прямо отказались от исполнения указаний Коммуны и решительно выступили в поддержку Конвента.

Флёрио, Пайян и Анрио изначально понимали, что исход игры – и претензии Коммуны на легитимность – будет зависеть от конкретных цифр: насколько массовым окажется участие парижан в ее действиях. На первый взгляд, тот факт, что посещаемость ассамблей большинства секций значительно выше, чем была в последнее время, реально способствует делу Коммуны. Чем больше, тем лучше. На самом же деле рост посещаемости генеральных ассамблей ведет к изменению их политического настроя[835] – причем совсем не в том направлении, на которое рассчитывали лидеры Коммуны. На протяжении последних нескольких месяцев революционные комитеты тщательно контролировали ситуацию во многих секциях, принижая роль ассамблей в принятии решений. Ассамблеи близки к тому, чтобы превратиться в органы, функция которых – штамповка готовых проектов, спускаемых сверху радикальными кликами, контролирующими революционные комитеты; именно поэтому их посещаемость снизилась. Многих граждан отвращал от участия в ассамблеях неприятно-персональный характер разворачивающихся там дискуссий – которые порой превращались в обмен угрозами. Однако сегодня вечером бешеная суматоха на улицах пробудила огромную часть населения. Парижане хотят участвовать в политике. Вдруг обнаруживается, что есть смысл прийти на Генеральную ассамблею.

Таким образом, сейчас ассамблеи в гораздо более значительной степени отражают мнение парижан – а не взгляды готовых на все радикальных местных клик, чем это было на протяжении долгого времени. Некоторые из этих клик, надо полагать, обеспокоены наплывом тех, кого они считают умеренными, но в данный момент более насущная проблема – принять правильное политическое решение, которое позволит вывести свою секцию из этого кризиса.

В секции Бон-Консей Жак-Луи Менетра возвращает ассамблею на путь праведный: следует выполнять распоряжения Конвента[836]. За некоторое время до того, будучи на дежурстве в НГ, он столкнулся со своим другом Огюстом Жантелем, который всего несколько недель назад победил на выборах в Коммуну. Член совета Жантель приглашает его выпить в ближайшем кафе и признается, сколь горько он сожалеет теперь о своем успехе. Он знает о намерениях Коммуны и бессилен помешать артиллерии своей секции присоединиться к толпе у Ратуши. Оставив мрачного Жантеля допивать свой стакан, Менетра возвращается на ассамблею секции, где заявляет:

– Граждане, в 5 часов вечера наша пушка была доставлена к Ратуше. Однако мы как граждане должны оставаться верны Конвенту. Давайте немедленно назначим комиссаров, чтобы вернуть ее и выяснить, поддерживают ли наши артиллеристы, как должны, Конвент.

Его слова встречены яростными аплодисментами, и часть батальона отправляется к Ратуше, чтобы вернуть артиллеристов.

В других местах принятию того или иного решения препятствует то обстоятельство, что по городу по-прежнему разлетаются слишком противоречивые сведения и обрывки сведений о происходящем. Сделанное сегодня вечером в Конвенте замечание Лежандра – «нелегко заставить народ бунтовать, если он хорошо осведомлен»[837] – очень верное и точное. Но в данный момент нет никого, кто был бы «хорошо осведомлен». Информация от ассамблеи расходится по городу черепашьими темпами. Ассамблеи секций, в свою очередь, прекрасно понимают, что им не хватает достоверных сведений о том, что происходит в городе. Многим из них наилучшим вариантом представляется хеджирование рисков. Немало секций направляет делегатов[838], а в некоторых случаях и просто наблюдателей, как в Коммуну, так и в Конвент. Секции Неделимости и Пуассоньер отправили наблюдателей и в Якобинский клуб[839]. Такова ситуация в городе, и Коммуне остается только надеяться, что разосланные ею адъюнкты изменят ее и привлекут ассамблеи на свою сторону.

В воздухе и так разлита тревога, а с наступлением темноты многие собрания, на которых люди пытаются решить, что делать дальше, нервничают еще сильнее – да и доступ к достоверной информации оказывается совсем ограниченным. Особенно это касается отдаленных секций, куда новости поступают реже, а уличное освещение практически отсутствует. Люди скорее слышат, чем видят признаки восстания. Очевидно, что речь идет о серьезном кризисе, но в момент, когда друзья и близкие могут оказаться на другой стороне, люди боятся действовать решительным образом. В этих условиях преимущество будет у той стороны, которая сможет наиболее широко распространить свои идеи и внушить доверие к своим заявлениям.

22:15

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Барер поднимается на трибуну Конвента[840]. Отступление Анрио, Коффиналя и вооруженной экспедиции в направлении Коммуны дало депутатам передышку. Им повезло, очень повезло. Теперь они должны терпеливо сидеть и ждать, смогут ли Баррас и его люди повлиять на жителей Парижа. А пока они слушают Барера.

Барер идеально подходит для подобной ситуации. Он лучше других знает, как управлять Конвентом. Его специализация – произносить умиротворяющие речи, разглаживать нахмуренные брови, стабилизировать обстановку, поддерживать корабль на плаву, отмечать успехи, заполнять время. Сейчас он говорит депутатам, что события нескольких последних часов указывают на существование давно вынашивавшегося заговора против res publica.

– Все приготовления к этой контрреволюции были произведены, все диспозиции подготовлены… Пока вы принимали полезные законы, Анрио распространял по улицам Парижа слух, будто Робеспьера убили. На вас нарочно наговаривали, пытаясь представить вас в самом постыдном виде. Жандармам были розданы картуши с приказом стрелять в депутатов…

Его речь основывается на слухах[841], которые ходили в ближайших к Тюильри секциях. Да и насчет якобы имевших место приготовлений заговорщиков он несколько фантазирует.

Рисунок 8. Комитет общественного спасения, ордер на арест мэра Парижа Флёрио-Леско, после 22:00 (AFII 47 pl. 363, pi. 10

Анрио продолжает действовать так, будто он все еще командует НГ. Он отменил ордера КОБ на арест Буланже и других адъютантов, арестовал посланников Конвента, вызвал национальных гвардейцев в Ратушу и дал приказ бить в набат, а также закрыл входы и выходы из города. Перед тем как его арестовали, он скакал по улицам с криками: «Они убивают патриотов! Вооружайтесь против Конвента!» Коммуна открыто провозгласила, что восстает против Конвента, и один из муниципальных чиновников, в ответ на призыв посланника Конвента явиться к барьеру зала Конвента, прокричал: «Да, мы пойдем туда, но вместе с народом!»

– Как видите, это подразумевающий самые лютые меры заговор, военный заговор, заговор, составленный с такими широтой, искусством и хладнокровием, каким позавидовали бы и Катилина, и Писистрат!

Многие секции провозгласили себя сторонниками Конвента, однако некоторые по-прежнему, замечает Барер, ошибочным образом стоят в стороне. Задача Конвента – вернуть все секции на правильную сторону. Благодаря мужеству и добродетели Конвент одержит верх. А пока (Барер работает над этим) Конвенту необходимо сделать следующее:

– Объявить вне закона всех, кто берет в руки оружие против собрания или отдает приказы, направленные на противодействие Конвенту! И объявить вне закона всех, кто отказывается признать ордер на арест или задержание!.. Отечество наблюдает за Парижем, и Конвент знает, по каким поступкам судить о добропорядочности граждан.

В поддержку Барера выступает Вуллан. Первоначально декреты о запрете были направлены против Анрио и заговорщиков в Коммуне. Это предложение – значительный шаг вперед по сравнению с утренними дебатами о разнице между арестом и обвинением, mise en arrestation и mise en accusation. Оно вызывает бурные аплодисменты. В нем совершенно ясно говорится, что мишенью является Робеспьер, ведь он действительно отказался подчиниться ордеру на арест и бежал из Люксембургской тюрьмы. Закон 23 вантоза означает, что главным вопросом повестки дня внезапно становится смерть Робеспьера.

22:15

ЯКОБИНСКИЙ КЛУБ

У Пьера Бюргюбюрю[842], служащего парижской военной мануфактуры, расположенной в секции Французских гвардейцев, медовый месяц проходит совсем не так, как ему хотелось бы его провести. Вчера он женился, а сегодня вечером привел свою новую жену в Якобинский клуб, где, как поговаривали, Робеспьер должен раскрыть грандиозный заговор. К своему ужасу, он узнает не только о том, что Робеспьер подвергся нападению в Конвенте, но и о том, что выданы ордера на арест других якобинцев[843], которыми он восхищается, – депутаты обвинили их в создании идолопоклоннического культа Робеспьера. Среди них – его свежеиспеченный шурин, не кто иной, как сам Проспер Сижа, который сегодня вечером использовал трибуну Якобинского клуба, чтобы выступить с речами против Карно и его приспешника Пиля. Опасаясь, что этот кризис приведет к расколу в клубе, Бюргюбюрю считает, что именно Коммуна должна быть компасом для парижских секций и вообще для якобинцев.

Якобинцы сыграли ключевую роль во многих парижских journées. Но сегодня они скорее потребляют, чем генерируют новости. Под не вызывающим особого воодушевления председательством Вивье клуб оказался крайне медлительным и дожидается отчетов извне. Бюргюбюрю допускает, что у него нет достаточной ясности относительно характера происходящего, – и таких, как он, много. Несколько делегаций, укомплектованных не слишком высокопоставленными членами клуба, уже прибыли в Коммуну, чтобы выразить солидарность и прояснить ситуацию. Во время одного из визитов делегаты риторически поинтересовались, где именно находятся «истинные представители народа»; это позволило мэру величественно ответить, что «завтра к этому времени отступники будут уничтожены»[844]. В настоящий момент в клубе встречают депутацию от муниципалитета, которая дает понять, что темп событий ускоряется. Делегаты сообщают своим братьям по оружию, что КОС больше нет и законная власть принадлежит теперь Исполнительному комитету, только что сформированному из членов Совета Коммуны. Отныне он будет именоваться Генеральным советом 10 августа[845]. Народ на своем посту, заявляют делегаты. Звенит Колокол свободы – набат Ратуши.

Набат в Ратуше действительно функционирует сверхурочно – но как насчет людей на рабочих местах? Судя по сообщениям, уже поступившим в Коммуну, картина рисуется не особо радужная. Да и в Якобинском клубе публичные галереи не то чтоб забиты под завязку. Многие якобинцы восприняли бой générale и трезвон набата в своих секциях как сигнал к действию: теперь они облачаются в мундиры и являются на службу в штабы НГ своих секций. Другие испугались и разбежались по домам.

Все вокруг кипит, но сам клуб оказался будто в стороне от главных событий. Похоже, вся стратегия Робеспьера строилась на том, что якобинцы смогут донести до жителей Парижа необходимость действовать в интересах нации. Но сегодняшняя вялость их действий свидетельствует о том, что они – слабое звено.

Чтобы хоть как-то продемонстрировать свою решительность, оставшиеся якобинцы собирают делегацию из двенадцати человек, которая должна будет посетить Коммуну и побрататься с ней. В группу входят Морис Дюпле, в доме которого живет Робеспьер, а также друг и телохранитель последнего, Жан-Батист Дидье. Оба они крайне обеспокоены тем, что будет с Робеспьером. Утром Дидье бросил его на произвол судьбы в Конвенте, и с тех пор он весь извелся, размышляя, как же ему поступить[846]. По крайней мере, теперь у него есть миссия. Но нет никаких оснований полагать, что пар выйдет во что-нибудь, кроме свистка, – притом что свиста сегодня и так хватало у обеих сторон. Делегация отправляется в путь всей группой – но сколько из них доберется до пункта назначения? Уловив настроение улиц, Дидье решает, что в его интересах вообще отказаться от какого-либо действия, и отправляется домой, оставив-таки своего героя на произвол судьбы.

22:30

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Член КОБ Эли Лакост обращает внимание депутатов на новую опасность. Необходимо срочно обеспечить лояльность кадетов, проходящих службу в Марсовой школе на Саблонской равнине близ Нёйи. Риск того, что они могут склониться на сторону заговорщиков, усиливается тем фактом, что за лагерь отвечают Леба и другой монтаньяр, Жан-Паскаль Пейсар. Да, это всего лишь школьники, но у них в руках настоящий арсенал.

Сегодня днем Леба сумел передать директору заведения, покрытому шрамами ветерану Бертешу, сообщение:

Только что разразился страшный заговор, и я среди тех верных депутатов, которых заговорщики арестовали. Мои подозрения о намерениях использовать лагерь подтвердились. От вас зависит, встать ли на путь сопротивления – или маршировать под знаменами предателей. Народ все видит. Сохраняйте верность[847].

На самом деле Леба весьма сильно ошибается, полагая, что противники Робеспьера планируют задействовать военную мощь школы, которая должна была сыграть главную роль в празднике Бара и Виала, намеченным на 10 термидора. В действительности они полностью сбросили ее со счетов.

В дискуссию вмешивается Бийо-Варенн, замечающий, что комендант школы Бертеш вот уже на протяжении четырех часов находится под арестом (на самом деле по совершенно другим причинам)[848]. Но он признает реальность угрозы, которую кадеты могут представлять, если последуют призыву Леба. Собрание на неопределенное время откладывает запланированные на завтра празднества Бара и Виала. По предложению Тальена трем депутатам – Бривалю и Бентаболю, а также Пейсару – поручается отправиться в школу и обеспечить контроль над ней.

Пока депутаты вынуждены ждать и смотреть, удастся ли Баррасу отвести от Парижа политическую угрозу, в воздухе появляются первые нотки надежды. Жан Девез[849], член Генерального совета Коммуны, приходит к барьеру зала Конвента, чтобы заявить о полном несогласии с Коммуной и твердой поддержке Конвента. Это серьезный шаг для в прошлом убежденного робеспьериста и радикала-санкюлота из секции Республики, который сам себя называл «плотником, которому доставляет удовольствие, что головы скатываются вниз». За Девезом следует оружейник из Сент-Антуанского предместья, который несколько туманно сообщает, что предместье «на ногах, но не в тревожном смысле». Можно надеяться, что не в тревожном для Конвента. Затем делегат Гражданского комитета секции Единства также сообщает, что они отклонили предложения Коммуны. Это хорошие знаки. Похоже, что многие из тех, кто менее 24 часов назад, казалось бы, полностью перешел на сторону Робеспьера, передумали.

22:30

РАТУША

Обязанности председателя в зале Совета взял на себя молодой школьный учитель Жан-Филипп Шарлемань из секции Брута. После того как был назначен Исполнительный комитет, суета, прежде царившая в зале, по большей части улеглась. Отмена consigne, запрета покидать заседание, означает, что делегаты теперь могут передвигаться по городу и рассказывать о том, что происходит в Коммуне. Там меж тем больше всего времени отнимает процедура принятия клятвы, которой подвергаются новоприбывшие. Что ж, по крайней мере, они есть, эти новоприбывшие, – хотя и не так много, как хотелось бы. Как в Конвенте депутаты с нетерпением надеются услышать новости о замирении Парижа Баррасом, так и в Коммуне ожидают информации о том, что двенадцать адъюнктов Исполнительного комитета, которых отрядили в секции с миссией заручиться поддержкой парижан, сумели овладеть городом.

В целом собравшиеся настроены довольно сдержанно, разговоры ведутся без лишней патетичности. Разочарованный Ланье объявляет, что его миссия убедить Робеспьера прийти в Ратушу провалилась и что Робеспьер решил остаться в мэрии. Однако Ланье не успевает договорить, как вдруг в зал входит сам Робеспьер[850] в сопровождении Анрио и Коффиналя.

– Да здравствует Робеспьер!

Непонятно, как Анрио удалось выковырять Робеспьера из раковины, где тот укрылся, оказавшись в мэрии; так или иначе, у него получилось.

Толпа видит, как великий революционер говорит и жестикулирует, но возбуждение и гомон настолько сильны, что слов его не слышно. Наверно, что-то о необходимости поддержать свободу[851]? Трудно не заметить, что Робеспьер глубоко потрясен переживаниями этого дня. Есть ощущение, что он подстегивает настроения толпы гораздо менее энергично, чем его брат.

Пока собрание восторженно празднует такое пополнение своих рядов, Пайян вновь заявляет об отказе Коммуны признать легитимность Конвента. Однако внезапно из зала раздается голос:

– Так думают одни негодяи. Патриоты должны сплотиться вокруг Конвента.

Это произнес Франсуа-Луи Жюно. Торговец подержанной одеждой, он явился сюда с ополчением секции Друзей Отечества; в зал Совета он зашел, чтобы посмотреть, что происходит. Его коллеги по батальону[852], оставшиеся на улице, разделяют его нежелание поддерживать Коммуну, и многие из них дезертировали обратно в свою секцию.

Члены совета реагируют немедленно; гвардейцы и жандармы набрасываются на Жюно, принимаются избивать, срывают с него шляпу и пальто (Жюно, верный своему ремеслу, подсчитывает в уме: они обошлись мне в 150 ливров). Робеспьер оживает, наблюдая за схваткой, и кричит: «А ну вали его на пол! На пол!» Связанного Жюно бросают дожидаться своей участи в камеру здания мэрии.

После того как малозначительный инцидент исчерпан, Анрио и Коффиналь удостаиваются аплодисментов. Коффиналь ликует: ведь в Коммуну не только прибыл Робеспьер, но еще и вернулся преданный ей командующий Национальной гвардией. Коффиналь вызволил Анрио – который уже вновь распустил перья – из лап «злодеев, бывших полицейских шпионов, врагов народа и тиранов-заговорщиков»[853] (он имеет в виду КОБ и КОС). Звучит призыв спасти всех жертв разбушевавшегося Конвента и доставить их в Ратушу – в дополнение к трем присутствующим депутатам. В приоритете – Кутон и Сен-Жюст, а также Дюма из Революционного трибунала; возвращение Анрио напоминает о том, что надо бы вернуть в строй и членов его штаба.

Показательно, пожалуй, что речь Коффиналя посвящена освобождению Анрио, а не Робеспьера. Может быть, последний действительно выглядел разбитым, когда вошел в зал. И, похоже, он быстро удалился из зала Совета – по направлению к залу Равенства, где бурлит деятельность Пайяна и Флёрио. Пайян подготовил новую прокламацию, выпустить которую следует немедленно. Она содержит в себе пересмотренный список имен врагов народа в Конвенте:

– Революционная Коммуна 9 термидора, созданная народом и для народа, дабы спасти отечество и Национальный конвент от нападок недостойных заговорщиков, постановляет, что Колло д’Эрбуа, Амар, Леонар Бурдон, Фрерон, Тальен, Панис, Карно, Дюбуа-Крансе, Вадье, Жавог, Дюбарран, Фуше, Гране и Муаз Бейль должны быть арестованы, чтобы избавить Конвент от ярма, которое они надели на него…[854]

Любой гражданин, который произведет арест, получит гражданскую корону.

Список врагов любопытный. Он не внушает уверенности ни в том, что Исполнительный комитет хорошо осведомлен о происходившем в зале Конвента, ни даже в том, что к своему мятежному делу он подходит с должной методичностью. Упоминаются только два члена КОС (и нет ни Бийо, ни Барера[855]! Не по вине ли Робеспьера, спрашивается?), четыре члена КОБ плюс набор из радикалов и умеренных, поучаствовавших в утреннем coup de théâtre. Все это похоже на клубок из отрепьев, которые склеены не столько идеологическими соображениями, сколько личной неприязнью составителей списка. Некоторые из предполагаемых врагов, на которых нападали Робеспьер и Кутон, там присутствуют, но тот факт, что имя Фуше написано с ошибкой (Fouchet вместо Fouché), говорит о том, что Робеспьер в составлении списка поучаствовал в незначительной степени.

Тем не менее лидеры Коммуны, вновь обретшие Робеспьера и Анрио, уверены, что сумели поймать в паруса попутный ветер. Они засучивают рукава[856] и принимаются за дело: командующему НГ Анрио отдается приказ «направить народ против заговорщиков, угнетающих патриотов, и освободить Национальный конвент от ярма контрреволюционеров». В этой формулировке несложно расслышать отголоски прокламации Пайяна. Также можно заметить, что стремление заткнуть средства массовой информации, о котором Робеспьер говорил в Ратуше этим вечером, отошло в повестке дня на второй план.

Анрио, вернувшись в седло, действует не мешкая. Он приказывает артиллеристу батальона секции Попенкур гр. Пельерену подготовиться к тому, чтобы повести на площадь Каррузель 600 человек и десять пушек. Затем он пишет адъютантам шести командующих легионами (похоже, от идеи обратиться к самим командующим легионами он отказался): держать по 100 человек в резерве и быть готовыми выступить в любой момент. Национальным гвардейцам, защищающим Конвент, он также приказывает перейти на сторону Коммуны[857]. Все лица, уличенные в агитации за передачу власти Конвенту, должны быть немедленно арестованы. Наконец, Анрио формулирует еще одно распоряжение:

– Секциям приказывается спасать отечество, звонить в набат, бить всеобщий сбор по всему Парижу и объединить силы у Ратуши, где они получат приказы от генерала Анрио, которого суверенный народ только освободил из тюрьмы вместе с другими депутатами-патриотами.

Похоже, вот-вот начнется новое journée. И у Анрио появится шанс смыть с себя пятно, напоминающее о публичном унижении, которому он подвергся в начале дня.

22:45

СЕКЦИЯ ВИЛЬГЕЛЬМА ТЕЛЛЯ И В ГОРОДЕ

Мастер по изготовлению париков Пьер-Луи Моссар[858] председательствует на Генеральной ассамблее секции Вильгельма Телля, начавшейся в 10 часов утра. В настоящее время он исправляет последствия неверного хода, сделанного им прошлым вечером. Около 17 часов он стал свидетелем ареста Анрио возле офиса КОБ, и, пока прочие очевидцы кричали: «Он негодяй! Под арест его!» – Моссар подошел пожать руку Анрио и сказать: «Ничего, Анрио, мужайтесь. Мы вас поддержим». Вскоре после этого Моссар с ужасом обнаружил, что арест Анрио был санкционирован Конвентом, так что, выходит, он крупно ошибся. Теперь, решив заявить о своих симпатиях к Конвенту во весь голос, он призывает собравшихся сплотиться вокруг него:

– Отдельные личности хотят захватить верховную власть в тот момент, когда наши армии одерживают победы на всех фронтах.

Прозрачно намекая на Робеспьера, он заканчивает на том, что всегда лучше «привязываться к вещам, а не к людям». Фрери, один из представителей секции в Генеральном совете Коммуны, только что пришедший из Ратуши, пытается убедить собравшихся в том, что нужно с ней объединяться. Но ассамблее это не нравится, и, когда кто-то кричит, что его следует арестовать как персону вне закона, Фрери ловким образом исчезает. Устояв перед искушением сжечь послания, полученные от Коммуны, ассамблея решает отправить их в правительственные комитеты.

Секцию Кенз-Вен в Сент-Антуанском предместье тоже раздирает междоусобная рознь. Ранним вечером власти этого района оказались настолько сбиты с толку противоречащими друг другу приказами, что написали в Конвент письмо[859], в котором просили совета относительно того, что они квалифицировали как разного рода увертки и ловушки, создаваемые Коммуной. В этот момент симпатизирующие Коммуне члены Революционного комитета во главе с Этьеном Пельека, муниципальным чиновником, делают все возможное, чтобы склонить мнение активистов на местах на сторону Коммуны. В ответ на просьбы новых коллег поддержать Конвент, а не Коммуну Пельека отвечает:

– Вы еще новички в революции и не понимаете, что такое Коммуна, когда она звонит в набат и бьет всеобщий сбор. Поскольку наши представители (в Конвенте) не выполняли своих обязанностей, Коммуна имеет право их уволить и изгнать[860].

Его поддерживает Франсуа-Луи Фурнеро, карлик-горбун, за плечами которого карьера выдающегося радикала, в том числе активное участие в революционных journées начиная с 1789 года, а также бюрократическая служба, апогеем которой стала должность в одной из народных комиссий, где он почти не проявлял милости к врагам Республики. Он обращается к своей секции:

– Граждане, Коммуна спасена и теперь одерживает верх; Робеспьер и Анрио вырвались из лап негодяев, а завтра мы разоружим жандармерию. Генеральный совет только что назначил Исполнительный комитет.

Возможно, на предыдущих заседаниях Генеральной ассамблеи подобная речь была бы принята на ура. Сегодня же все наоборот: сограждане Фурнеро скептически относятся к законности действий Коммуны. Выступления Пельека и Фурнеро действительно лишь раздражают слушателей. Вскоре консенсус зала укрепляется еще больше – когда командир батальона Кенз-Вен Франсуа Бурбо, который ранее вечером помогал руководить гильотинированием на площади Низвергнутого Трона, возвращается со своего наблюдательного поста у Ратуши, чтобы сообщить согражданам, что Коммуна принимает, на его взгляд, откровенно «либертицидные» законы. Коммуна хочет убить свободу народа. Похоже, что двенадцати адъюнктам, которых Исполнительный комитет Коммуны отправил переубеждать жителей Парижа, предстоит нелегкая работа.

До 23:00

ПАРИЖСКИЕ ТЮРЬМЫ

– Робеспьер, молчать! На место![861]

Нервное напряжение, разлитое по всей тюремной системе, распространилось и на тюремщиков, и на их сторожевых собак. Начальник тюрьмы Сент-Пелажи, что на Левом берегу, с трудом сдерживает Робеспьера, своего любимого мастифа. Из-за его громкого лая сложнее слышать шум города.

С наступлением вечера в ближайших к центру города тюрьмах заметно усиление уличной активности; то и дело слышны крики, бряцанье оружия, цокот копыт, скрип артиллерийских лафетов и топот марширующих рот Национальной гвардии. Многие заключенные Люксембургской тюрьмы стали свидетелями странной истории с тем, как туда не допустили Робеспьера, а также того, как им удалось избежать расправы (по крайней мере, так им показалось). Сестра Теотиста узнает об этом, когда на пол ее камеры падает брошенный с улицы камень. Вокруг него обернуто послание:

Конвент только что объявил Робеспьера вне закона. Он и его приспешники скрываются в мэрии, но здание окружено множеством батальонов.

Теотиста и ее подруги бегут рассказать об этом своим сокамерницам. Может ли все это быть правдой[862]? Или желаемое всего лишь выдается за действительное?

Люксембургская тюрьма осведомлена о событиях во внешнем мире лучше большинства остальных. В других тюрьмах по-прежнему ничего не знают, и в воздухе витает страх – не повторятся ли сентябрьские убийства. В тюрьме Пор-Либр тюремщик Али отреагировал на известие об арестах тревожно и эмоционально: ударив себя по лбу, он простонал, что Робеспьер – кормчий, и если он погибнет, то будет потеряна и Республика. Выместит ли он свои дурные предчувствия[863] на заключенных? В тюрьме Ла Форс в квартале Марэ, где содержится Тереза Кабаррюс, заключенные кто как может готовятся к обороне на случай вторжения толпы: двери камер они баррикадируют кроватями, а сами вооружаются ножками стульев и ножами, которые удалось спрятать от тюремных обысков на острые предметы. Известие о том, что в их тюрьму был помещен сам Робеспьер (на самом деле то был Огюстен, а не Максимилиан), переполняет их эмоциями; вторая, еще более сильная, волна чувств охватывает их, когда они узнают, что его освободили и он направляется в Ратушу. Такого рода мероприятия по организации самообороны устраиваются и в других тюрьмах. В Плесси детей заставляют собирать пепел и золу[864], чтобы бросать их в глаза нападающим. В тюрьме монастыря английских бенедиктинцев охранники постоянно заходят в камеры и щелкают затворами своих ружей. Коллега Мерсье Флери и другие депутаты подслушивают разговоры своих тюремщиков, которые наводят их на мысль, что в полночь произойдет массовое убийство. «Никто, – слышат они, – сбежать не должен». Депутат Лорансо воспринимает эту новость с усталой покорностью, просто ложится на кровать лицом к стене и засыпает. Флери вне себя от страха и трясет своего коллегу, пытаясь разбудить его. Лорансо сохраняет спокойствие:

– Если они начнут убивать на первом этаже, скажите мне, и я покончу с собой, выпрыгнув из окна[865].

Горячечное возбуждение Флери более типично для тюремных настроений, чем спокойствие Лорансо. У обитателей тюрем – да и у всего города – нервы на пределе.

23:00

ЗАЛ РАВЕНСТВА, РАТУША

Исполнительный комитет Коммуны получил копии прокламации Конвента, которую подготовил сегодня Барер. К ней члены комитета отнеслись спокойно. Однако теперь они получили копии декрета об объявлении противников Конвента вне закона. И вот тут они по-настоящему содрогнулись. По этому декрету ясно, что борьба ведется не на жизнь, а на смерть.

Комитет решает выпустить контрпрокламацию – акт неповиновения, который сплотит его сторонников, привлечет на его сторону колеблющихся и напугает тех, кто связал свою участь с Конвентом. Это было уже третье подобное послание за час, говорит о том, что они в самом деле обеспокоены тем, что их слова не оказывают желаемого эффекта и не поспевают за скоростью развития событий.

Революционная Коммуна во имя безопасности народа приказывает всем своим гражданам не признавать никакой другой власти, кроме нашей, арестовывать всех, кто злоупотребляет званием представителя народа и изготавливает вероломные прокламации, ставящие его защитников вне закона, а также объявляет, что с теми, кто не подчинится этому верховному приказу, будут обращаться как с врагами народа[866].

В версии, адресованной жителям деревни Шуази, добавляется:

Друзья свободы двинулись против заговорщиков. Коммуна – место встречи всех патриотов. Идите вперед с пушками, оружием и своими преданными Республике женами и дочерьми.

Коммуна сильнее большинства других органов противилась участию женщин в политической и общественной жизни. Желание присовокупить к своим силам «жен и дочерей» выглядит шагом отчаяния.

Пайян догадывается, что весть о декрете, объявляющем противников Конвента вне закона, уже проникла в зал Совета, и возвращается туда, чтобы подбодрить собрание – нечего жалеть о своем неповиновении. Он радуется налепленному на него ярлыку человека вне закона:

– Да, мы вне закона у заговорщиков, контрреволюционеров, роялистов и в законе – у Свободы и Равенства![867]

Однако сразу после этого Пайян сам сводит на нет эффект от своего смелого заявления. Он совершает серьезный промах, сообщив собравшимся, что любой, кто в этот час поддержит Коммуну, может рассчитывать на включение в список лиц, объявленных Конвентом вне закона, – ведь положения декрета сформулированы таким образом, чтобы опасность ощутили пособники и подстрекатели. Пайян полагает, что это грозное заявление должно удвоить решимость собравшихся. Однако, хотя сначала его реплику встречают привычными возгласами поддержки, вскоре до зала доходит смысл сказанного. Если Конвент победит, любого из присутствующих могут схватить и расстрелять. Публичные галереи, и без того немноголюдные после отмены запрета на выход, быстро и заметно редеют. Люди хотят спасти свою шкуру. Дело Коммуны, похоже, не стоит таких рисков.

На внезапную угрозу для жизни точно так же реагирует не только публика. Члена совета Шарля Бальена, которому трудно было разобраться в событиях этого вечера, откровение Пайяна поражает словно гром среди ясного неба. Убежденный, что смерть гонится за ним по пятам, он спешит домой, в секцию Кенз-Вен, ища утешения у жены. Примерно с этого же момента на декретах Коммуны перестает появляться подпись гр. Флери – секретаря Коммуны, ранее известного как Бурбон. Флери-Бурбон пустился наутек[868]. Это тревожная тенденция. В Ратуше начинается паника.

23:00

«КАФЕ ДЕ СЮБЗИСТАНС», ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

Дюменилю, командиру жандармов, обеспечивающих безопасность судейских зданий, удалось сбежать из Коммуны после нескольких часов, проведенных под арестом. Вернувшись в суд, он застает Фукье-Тенвиля не в своем кабинете, а в буфете, известном под названием «Кафе де Сюбзистанс». Фукье – любитель выпить. В таких обстоятельствах, как сейчас, он, вероятно, чувствует, что выпить ему не помешает. В этой импровизированной штаб-квартире[869] он получает новости, отсюда отсылает сотрудников оценить настроения на улицах и время от времени направляет послания в КОС, заверяя его в своей неизменной верности. Посланники Ратуши приходят в буфет в надежде уломать его присягнуть Коммуне, а не Конвенту. Но Фукье ни в какую не соглашается, хотя и абсолютно не в состоянии уразуметь, почему весь этот день творится нечто непонятное. «Я не знаю, что происходит и что это значит»[870], – говорит он своим гостям в буфете. Возможно, до него дошли новости о том, что Коммуна окончательно отказалась от попыток склонить его на свою сторону: по слухам, завтрашний день она решила начать с расстрела Жана Эмара, которого Конвент назначил преемником Анрио, предположительно на площади Коммуны. Что именно будет делать Фукье завтра, пока неясно, но Коммуна, очевидно, хочет начать день 10 термидора с какого-то громкого события.

23:00

В ГОРОДЕ

Коммуна очень рассчитывает на то, что адъюнктам Исполнительного комитета удастся ускорить радикализацию секций. Неясно, понимают ли это ее члены, но задача эта очень сложна. То, что 24 добровольцев на эти должности так и не нашлось, свидетельствует о том, что даже в наполненной на тот момент энтузиазмом атмосфере зала заседаний Совета дело выглядело непростым. Кроме того, им предстоит выдвинуться в путь очень поздно вечером. Многие секции созывают генеральные ассамблеи, но Коммуна не предоставляет им достаточно информации. Consigne, запрет покидать здание, – еще одна ошибка Пайяна и Флёрио-Леско: в стенах зала заседаний Совета искусственно удерживаются сторонники Коммуны, которые могли бы вернуться в свои секции и выступить в ее защиту. В их отсутствие Конвент заваливал ассамблеи секций информацией и требованиями изъявить свою лояльность. Задержка в связи с запретом на выход приводит к тому, что адъюнкты то и дело попадают на ассамблеи, которые уже приняли решение поддержать Конвент.

Двенадцать выбранных адъюнктов представляют лишь девять из сорока восьми секций города, причем достаточно случайных. Степень их компетентности и энтузиазма относительно нового назначения также неодинаковы. Обер[871], плотник, получивший плохое образование, но этим вечером еще хуже, чем обычно, понимающий, что вокруг творится, просто возвращается в свою секцию Пуассоньер и рассказывает властям о том, что замышляет Коммуна, и отдается им на милость. Мише и Лелё, похоже, просто растворились в ночи; в свои секции они так и не рискнули вернуться. Жоль и Дазар, зная, что их секции – Бонн-Нувель и Французских гвардейцев соответственно – открыли свои генеральные ассамблеи довольно поздно вечером и без особых колебаний выступают за Конвент, выбирают другую цель. Вместе с Мерсье из Финистера они собираются посетить стратегически важную секцию Арси, в которой расположена площадь Коммуны. Кошуа попытал счастья в Бонн-Нувель, но его призывы действия не возымели. Похожая история произошла и с Симоном, бывшим гувернером юного «Людовика XVII» в тюрьме Тампль, для которого секция Марата оказалась слишком лояльной Конвенту. После того как он выразил свои симпатии Коммуне, Симон и его коллеги по совету Варме и Лоран оказались за решеткой. У Жибера и Бареля было мало шансов одержать верх в секции Северного предместья[872]: к тому времени, как они туда добрались, секция уже объявила о поддержке Конвента и отзывала свои отряды Национальной гвардии с площади Коммуны. Чуть больше смелости проявили члены совета Жанси и Делакур в секциях Финистер и Брута соответственно. Жанси[873], бондарь из предместья Сен-Марсель, даже арестовал членов Революционного комитета секции за их симпатии к Конвенту. Но когда он явился в Генеральную ассамблею, чтобы объяснить свои действия, да еще и попытался произвести там новые аресты, его освистали, не позволили говорить, и ночь он провел в тюрьме. В секции Брута нотариус Пьер-Луи Делакур вместе с группой сторонников Коммуны работал в Революционном комитете с раннего вечера, пытаясь поколебать секцию, которая все больше склонялась в сторону Конвента. В частности, они пытались повлиять на Шарля Шардена[874], начальника четвертого легиона. Хотя ранее Шарден беспрекословно подчинялся Конвенту и отверг приказ Анрио отправить 400 человек на площадь Коммуны, впоследствии он получил сообщение, что Коммуна хочет назначить его одним из адъютантов Анрио. Шарден колеблется. Убежденный член клуба кордельеров, подвергшийся суду Революционного трибунала за свои предполагаемые эбертистские симпатии (оправдан), он видит, что многие из его близких союзников-санкюлотов теперь переходят на сторону Коммуны. Несмотря на то что на ассамблее он выступает в поддержку Конвента, после 10 вечера, на выходе с заседания, он заявляет, что полностью готов к своему аресту той или иной стороной. И все же Делакур продолжает пытаться перетянуть его на свою сторону – и шепчет одному из помощников Шардена в НГ:

– Если вы любите Шардена, если вы с ним дружны, пойдите уговорите его отказаться от Конвента – и вдвоем ведите войска к Коммуне. У нас есть Робеспьер, Кутон, Сен-Жюст, Дюма и Леба, и Конвент нам больше не указ.

Несмотря на эти медоточивые речи, все более стремительный дрейф секции в сторону Конвента ставит Делакура в затруднительное положение. Вскоре он возвращается в Ратушу с поджатым хвостом[875]. По мере поступления новостей становится ясно, что идея Исполнительного комитета использовать адъюнктов для мобилизации парижан ради Коммуны полностью провалилась. Секции склоняются в сторону Конвента – и ничего с этим не поделаешь.

Все это, конечно, уже слишком для Шардена. Несмотря на свой высокий ранг в НГ, он бросает все дела и свой пост, чтобы провести ночь в обществе подруги и бутылки вина. Утро вечера мудренее – чему быть, того не миновать.

23:00

ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

Под громкие аплодисменты Баррас и несколько его помощников возвращаются в Конвент. Баррас представляет свой доклад о положении дел в городе:

– В сопровождении артиллеристов секции Гренельского фонтана я обошел большую часть города и повсюду видел людей, стремящихся к свободе и кричащих нам: «Vive la République! Vive la Convention nationale!» Были отданы военные приказы, и огромный отряд республиканцев расположился вокруг Конвента, чтобы обеспечить его оборону. Только что я арестовал жандарма, которого Коммуна послала к Бертешу в Марсову школу.

Затем Баррас в сопровождении Фрерона покидает зал, чтобы отчитаться перед правительственными комитетами. Докладывать хорошие новости остается его помощник Феро:

– Я посетил все посты в этой части Парижа. Везде я встречал истинных республиканцев, готовых умереть за Конвент. [Граждане кричат с публичных галерей: «Мы тоже готовы умереть!»] Я арестовал эмиссара Коммуны, который пытался принудить Национальную гвардию, окружающую Конвент, к отступлению.

Довольные проделанной вечером работой и поразительной успешностью адъюнктов, Баррас и Фрерон тем временем входят в комитетский зал КОС и обнаруживают там растянувшегося на матрасе Бийо-Варенна. Его измотанность вполне понятна; чтобы придать себе бодрости, он нюхает табак. Как ему обычно и свойственно, он не слишком впечатлен достигнутыми успехами. Ходят слухи, будто Робеспьер заявил, что пойдет в поход на депутатов в течение двух часов. Бийо резко заявляет:

– Вы должны пойти на Коммуну и окружить ее. Вы оставляете Анрио и Робеспьеру время – они явятся сюда и просто перережут нам глотки[876].

Фрерон оставляет Барраса, чтобы обсудить этот вопрос с Бийо, и возвращается в зал Конвента, где направляет обсуждение в нужную сторону, перечисляя достижения правительства. Заговор с использованием Марсовой школы, который замышляли предатель Анрио и Катилина Робеспьер, сорван. Пятеро отважных стрелков отправились на площадь Коммуны, чтобы попытаться вернуть своих братьев по оружию на сторону народа. Как только люди осознают подлинное положение дел, они тут же становятся на сторону Конвента. Новый мост[877] окончательно переходит в руки Конвента, и депутаты ставят на его охрану 1500 солдат.

Фрерон надеется, что парижане справятся с этой задачей:

– Время работает на нас, и, пока Баррас согласовывает действия с правительственными комитетами, остальные наши сторонники готовы выступить против мятежников.

Этим «остальным» есть чем заняться:

– Заблуждающихся союзников Робеспьера в Коммуне мы призовем выдать предателей. Если они откажутся, мы сотрем Ратушу в пыль! [ «Да! Да!» – и бурные аплодисменты.]

Тальен занимает кресло председателя – похоже, это результат спонтанного всеобщего одобрения его сегодняшних действий – и на свой манер подчеркивает, что мешкать нельзя:

– Я предлагаю своим коллегам немедленно покинуть помещение, чтобы солнце взошло не раньше, чем заговорщики будут выкурены из своего логова и наказаны.

Конвент постепенно переходит от оборонительной к активно-агрессивной позиции. Если уж необходимо защищать Конвент военным путем, то лучшей формой защиты будет нападение.

– Мы должны победить Робеспьера. И мы уснем только тогда, когда изменники будут уничтожены.

Раздаются крики: «К оружию! К оружию!» Эффект, произведенный ими, на публичных галереях ощущается немедленно: мужчины толпами выходят из зала, внутри остаются только женщины. Но присутствующих депутатов Тальен призывает оставаться на своих местах: врага сейчас атакуют их коллеги, выполняющие свою задачу под командованием Барраса.

Дела у Конвента идут хорошо. Кроме членов делегаций от лояльных секций, которых уже заслушали, депутаты выстраиваются у входа в зал собрания, ожидая возможности подойти к барьеру. Лежандр, еще один из группы Барраса, сообщает, что он был в родной для Анрио секции Санкюлотов в предместье Сен-Марсель. Даже там все заняли сторону Конвента.

23:00

СЕКЦИЯ ЛОМБАРДЦЕВ И В ГОРОДЕ

В секции Ломбардцев продавщица газет Жанна Жуанн, в девичестве Дешан, во весь голос выкрикивает новость об аресте Анрио – и тут какой-то человек набрасывается на нее и принимается рвать в клочья ее пачку Messager du Soir. За женщину вступаются случайные прохожие – они скручивают человека, который оказывается Шарлем Жоли, рабочим обойной фабрики. Он находился в здании Коммуны – где и увидел, как торговцев новостными выпусками приводили в зал и поносили за торговлю пропагандой. По его мнению, предотвращая распространение «фейков»[878] правительства, он совершал общественно важное дело.

Сегодня вечером Коммуна, безусловно, проиграла битву новостей. Пайян не смог разработать стратегию борьбы с тем информационным потоком, который вырабатывал Конвент, и ни его агенты, ни полицейское управление не проявили особой энергичности в борьбе с распространением печатных материалов Конвента по всему городу. Полицейские планируют устроить облаву на прессу, редакторов и журналистов завтра в 5 часов утра. Однако ситуация теперь меняется с такой быстротой, что это будет уже слишком поздно.

Пресса играет сегодня важнейшую роль – именно благодаря ей стремление парижских секций поддержать Конвент вылилось в настоящее массовое движение. Вечером слухи и отсутствие надежной информации не только о политических последствиях, но даже и о том, что вообще вокруг происходит, усиливали неразбериху, и так царящую на улицах. Но теперь появляется более достоверная информация, или, по крайней мере, та версия достоверной информации, которую предложил Конвент. Вечерние газеты публикуют заголовки и немало деталей, касающихся того, как проходила первая сессия Конвента. Газетные сообщения зачитываются вслух в секционных комитетах и на ассамблеях. Они побуждают людей приходить на собрания своей секции. Примечательно, что большинство секций, ассамблеи которых назначаются на время после 22:00, сразу же заявляют о своей лояльности Конвенту[879]. Чем больше достоверной информации, тем менее убедительны доводы Коммуны.

Смене настроений в пользу Конвента способствуют два важнейших печатных документа, которые попадают в руки секционных комитетов и ассамблей: прокламация Барера и декрет Конвента, объявляющий вне закона тех, кто сопротивляется Конвенту и верховенству закона. Произошедшая в середине дня заминка в распространении прокламации Барера была вызвана то ли случайностью, то ли намеренной небрежностью союзников Робеспьера, Эрмана и Ланна[880], но теперь все препятствия устранены. Прокламация распространяется не только на листках, но и в виде плакатов[881], которые расклеивают по всему городу. Копии прокламации зачитываются вслух на генеральных ассамблеях; их чтение неизменно вызывает громкие и восторженные возгласы, а затем принимаются решения зачитать документ vive voce на главных улицах и перекрестках секции. Центром противодействия оказывается – предсказуемо – Якобинский клуб. «Нам наплевать на вашу прокламацию»[882], – кричат женщины-якобинки, когда мимо клуба проходят представители секции Тюильри. Однако это исключение. Подлинным переломным моментом становится именно указ об объявлении противников Конвента вне закона. Тот факт, что, когда Пайян зачитал его в зале Совета, многие в ужасе бросились по домам, красноречиво говорит о том, какой эффект он оказал. Дело не только в том, что это средство устрашения, призванное заставить людей повиноваться. Существеннее, что он воспринимается как ключевой юридический документ, ставящий противников Конвента в один ряд с врагами народа, против которых Революционное правительство проводило политику террора на протяжении последнего года.

23:30

СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ

Прокламация Конвента добралась до секции Революции на западной стороне острова Сите около 23:30. Секционные власти признали ее обязывающей к действию и назначили комиссаров (в том числе двух братьев Бодсон[883]) ответственными за ее распространение. На протяжении последнего часа их группа с факелами зачитывала воззвание в более чем дюжине мест по всей секции, в том числе на стратегически важном Новом мосту.

Остров Сите по-прежнему расколот в связи с сегодняшними событиями. В то время как секция Революции недвусмысленно выступает за Конвент, полицейская администрация в квартале мэрии все еще остается одним из самых горячих сторонников Коммуны[884]. Когда прокламацию Барера только начинали распространять, ее читали на расстоянии слышимости от здания мэрии, расположенного на границе с секцией Сите. Из мэрии к толпе прибежала большая группа полицейских во главе с чиновником Биго; полицейские арестовали несколько человек, заявив, что прокламация ложная. Революционеры сообщили об этом в правительственные комитеты и назначили замену арестованным, чтобы те продолжали распространять прокламации – подальше от границы с Сите. Вскоре после того, как они попытались попасть во двор Сент-Шапель (опять же недалеко от границы Сите), путь им преградила большая группа национальных гвардейцев, которых бывший командующий Жио вывел из мэрии. Когда они принялись зачитывать прокламацию вслух, член Совета Коммуны Жак-Клод Бернар, вооруженный до зубов и с трехцветной лентой, вышел из рядов войск вперед и торжественно провозгласил:

– От имени народа, собравшегося в Ратуше, и Исполнительного комитета я арестовываю вас. Если вы окажете сопротивление – за моей спиной стоят двести человек, готовых выполнить мой приказ.

В этот момент один из чиновников секции Революции, не обращая внимания на угрозы, схватил Бернара за горло и ответил:

– А я арестовываю вас от имени Национального конвента.

Отряд НГ не вмешивается и позволяет увести Бернара в тюрьму секции, где с него бесцеремонно срывают ленту[885], отбирают пистолет, патроны и штык.

Однако Конвенту все еще не удалось отвоевать весь остров Сите. Новый мост, обеспечивающий доступ с Левого берега тем, кто захочет наступать на Тюильри с севера, является для восставшего города одновременно и стратегически важным узлом, и главным бутылочным горлышком. Фрерон в Конвенте утверждал, что контроль над мостом теперь находится в руках правительства[886], но на деле это далеко не так, поскольку вокруг него разминаются остатки различных батальонов. Сразу после инцидента с Бернаром начальник третьего легиона Мати, который в течение дня в очень энергичной манере обеспечивал преданность батальонов своей секции Конвенту, пересек мост, чтобы посетить батальоны[887], расположенные на Левом берегу. На острове Сите он наткнулся на группы бойцов из секций Марата и Санкюлотов, верных Коммуне. Когда люди поняли, что Мати не поддерживает Коммуну, они набросились на него с саблями и пиками, ранив его и его лошадь. Он попытался было спастись по набережной Орфевр, но тут раздались несколько выстрелов, и он упал. Гвардейцы отнесли раненого, истекающего кровью, в камеру полицейского управления[888] в мэрии.

23:30

ПЛОЩАДЬ СЕН-СЮЛЬПИС (СЕКЦИЯ МУЦИЯ СЦЕВОЛЫ) И ГОРОДСКИЕ УЛИЦЫ

В доме на углу улицы Канетт[889], где проживает мемуарист Гиттар де Флорибан, должно быть, приоткрыты ставни. Громкая барабанная дробь сообщила жителям квартала, что на соседней площади Сен-Сюльпис два депутата на конях, демонстрируя, кто здесь власть, присматривают за публичным чтением прокламации Конвента. За происходящим торжественно наблюдают представители секций и жандармы в форме.

Присутствие депутатов[890] сразу бросается в глаза: свет факелов выхватывает яркие триколоры их лент, плюмажей и кокард. Кроме того, сейчас они получают возможность скорректировать документ, который Барер составил прошлой ночью – в весьма специфических обстоятельствах, в силу которых он оказался весьма расплывчатым в деталях. Теперь же в нем появилась конкретика. Депутаты могут прибавить к представлению декрет об объявлении противников Конвента вне закона. Они выступают с короткими импровизированными речами: Коммуна подняла мятеж, но подчиняться ей не нужно. Анрио объявлен вне закона. Того, кто убьет предателя, ждет хорошее вознаграждение.

Эти стихийные торжественные чтения, проходящие по всему городу, способствуют широкой циркуляции нарратива Конвента о сегодняшнем дне. Режиссура акций впечатляет; они выглядят намного более легитимными, чем поток новостей и указов, который генерирует Коммуна. Полицейская администрация решает направить агентов для борьбы с чтениями, но им не хватает людей, чтобы эти запреты возымели какой-либо эффект. Что касается разного рода заявлений от Коммуны, то куда больше их вышвыривается как заведомый мусор[891] или перенаправляется прямиком в комитеты правительства, чем зачитывается публично.

Дюжина адъюнктов Барраса планирует работать всю ночь – так, чтобы охватить весь город целиком. Их замечают на западе, на Елисейских Полях и в районе Нёйи, а также в Арсенале и Попенкуре на востоке. На Левом берегу они выступают в секциях Марата и Муция Сцеволы, на Правом – в Гравилье и Монмартрском предместье. Благодаря тому что депутаты передвигаются верхом, они преодолевают большие расстояния, в том числе во внешних районах, за более короткое время, чем пешие гонцы, отправляемые Коммуной. В целом они оказывают успокоительный эффект, способствуя усилиям секционных властей, старающихся обеспечить спокойствие и решимость населения. Город захлестывает волна тревоги и страха, как бы не произошло худшее. Похоже, люди оценили твердую позицию Конвента по достоинству. Она дает уверенность и ясность, а также вдохновляет на решимость. В секции Единства, когда чтец дочитал прокламацию Барера к Конвенту до момента, где автор задает риторический вопрос: «Хотите ли вы в один миг потерять плоды своего шестилетнего труда?»[892] – собравшаяся толпа в унисон закричала: «Нет! Нет!» Верховные депутаты следят еще и за тем, чтобы власти секций получили и претворили в жизнь приказы о мобилизации своих сил НГ. Отправляясь в экспедицию сразу после 9 часов вечера, Баррас скомандовал командирам батальонов НГ созвать людей и, предложив половине из них патрулировать улицы и обеспечивать оборону всех тюрем и общественных зданий своей секции, другую половину откомандировал на площадь Каррузель для защиты Конвента. Недавнее решение Конвента направить крупные силы НГ против Ратуши придало этому приказу новую актуальность[893]. Париж – на марше.

C 23:00 до полуночи

ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ И ПЛОЩАДЬ КАРРУЗЕЛЬ

История этой ночи превращается в «Повесть о двух площадях»: площади Коммуны, которая все пустеет и пустеет, и площади Каррузель, которая становится все более многолюдной. Эти перемены и определят исход всего journée.

Каррузель – открытое пространство, достаточно обширное, чтобы вместить очень большое количество людей, что и происходило этим вечером – в особенно тревожные моменты, причем несколько раз. Но в настоящее время площадь буквально переполняется – сюда вливаются многочисленные потоки национальных гвардейцев, многие со своими пушками, – так что обычные прохожие и зеваки вынуждены, не мешкая, убираться с их дороги. Вновь прибывшие докладывают начальнику второго легиона Жюллио, который после своих предыдущих приключений продолжает исполнять обязанности командира. Сегодня ему приходится работать сверхурочно – ведь он не только формирует новые отряды, но еще и принимает информацию, поступающую от секций: на протяжении всей ночи те отправляют донесения раз в час, как того требует КОС.

Жюллио обнаруживает, что новоприбывших некуда размещать: место на Каррузель закончилось. Меж тем они начинают заполнять уже улицы, ведущие к площади: Эшель, Сен-Никез, частично Сент-Оноре и так далее. Нескольким батальонам он приказывает расположиться по другую сторону дворца, в саду Тюильри, еще нескольким – встать в резерве на площади Революции. Некоторые ждут на набережной; чтобы избежать слишком сильного противотока к Новому мосту, батальоны дислоцированы и на востоке – на набережной Лувра, в направлении набережной Эколь.

Если площадь Каррузель буквально трещит по швам, то с площади Коммуны постепенно уходят и люди, и жизненная сила. Находящиеся там отряды стали получать приказы вернуться в свои секции примерно с 10 часов вечера. Отряд из Бон-Консей[894], вывести который призывал Жак-Луи Менетра еще ранее, примерно тогда же и прислушался к требованию секции. К этому времени оставалось уже меньше батальонов, чем ушло. Капитан Вуайенн, командир роты НГ секции Музея, 60 бойцов которой охраняют главную лестницу Ратуши, до сих пор сопротивлялся давлению со стороны своих подчиненных, требующих вернуться. На площади остаются значительные силы из секций Ломбардцев, Финистер, Кенз-Вен и Попенкур, а также несколько отрядов из других секций. Бойцы из секции Муция Сцеволы только что ушли с площади; среди них был и Ланье, который примерно за час до этого возглавлял делегацию, доставившую Робеспьера из мэрии в Ратушу. Возможно, причиной его «переобувания» стала непримиримая позиция Исполнительного комитета[895].

Коммуна не может рассчитывать даже на те секции, которые прилегают к Ратуше и площади. Артиллерия секции Прав человека по приказу командира батальона Лана большую часть вечера оставалась в казармах. После 10 часов вечера вся секция объявила о переходе на сторону Конвента, но огромные силы Коммуны в конце концов оттеснили верных Конвенту гвардейцев и дали артиллеристам покинуть свои помещения и пройти на площадь Коммуны. Но пробыли они там совсем недолго: буквально сразу же их командир совершил мгновенный разворот на 180 градусов – и увел войска на площадь Каррузель, чтобы поддержать Конвент.

Секция Арси, в границах которой расположена площадь Коммуны, пришла в себя не сразу. Ее члены уже собирались вслух объявить о поддержке Конвента, но, вскоре после 10 часов вечера, туда явился (уже порядочно выпивший) председатель секции Жан-Франсуа Дамур, который весь день наблюдал за демонстрациями рабочих против пресловутого максимума заработной платы, а теперь объявил, что вернулся из экспедиции, которая спасла Анрио. Он гордо поднял над головой веревки, которыми тот был связан. Однако ж на ассамблею это не произвело особого впечатления, и Дамур был подвергнут резкой критике за поддержку Коммуны (и Робеспьера в частности). Один из присутствовавших провозгласил:

– Марат предстал перед Революционным трибуналом и вышел из него невиновным, не подстрекавшим к восстанию. Если Робеспьер невиновен, народ будет с ним, чтобы справедливость восторжествовала…

Дамур тут же полез с кулаками на этого легалиста: в качестве ударного инструмента он использовал свою служебную атрибутику. Ни к чему хорошему это не привело. Его арестовали и лишили как знаков отличия, так и оружия[896].

Через некоторое время после 11 часов вечера члены совета в Ратуше заметили, что два человека, оба из секции Арси, читают вслух прокламацию Конвента прохожим и гвардейцам. Их задача облегчалась благодаря ранее принятому решению зажечь факелы на фасаде Ратуши. Мужчин тут же арестовали – выяснилось, что это были гр. Тюго и Деюро, которые действительно находились в зале заседаний Совета в начале вечера и даже расписались в списке присутствующих. Им заявили, что они «мерзавцы, роялисты, контрреволюционеры и негодяи», – и отправили в камеры. Изучив копию прокламации, комитет обнаружил, что, среди прочего, под ней стоит и подпись Давида: они торжественно объявили ее поддельной. Комитет поручает трем назначенным им адъюнктам: Жо, Дазару и Мерсье – немедленно отправиться в секцию Арси, «чтобы просветить ее относительно истинных интересов народа и опасностей, грозящих отечеству». По прибытии всех троих арестовывают[897]: отступаться секция не намерена.

Секция Вооруженного человека, также расположенная в Марэ, не поддалась на уговоры члена Генерального совета Жан-Этьена Форестье[898] поддержать Коммуну, как якобы поступили все остальные секции, и осталась в лагере твердых сторонников Конвента. Вскоре после 10 часов вечера «граждане с трехцветным пламенем и респектабельным сопровождением» зачитали прокламацию Конвента. В то же время ассамблея секции решила не только направить делегацию с посланием в поддержку Конвента, но и послать 24 делегации, состоящие из двух участников, в каждую из 47 других секций, чтобы уверить их в своей верности. В послании они заявили,

что они не желают признавать никакой власти, кроме Национального конвента, что они никогда не отступят от этого принципа и что жители, образующие эту секцию, своими телами образуют тот вал, что остановит удары, направленные против Национального конвента.

До полуночи по всему Парижу образуются два новых направления движения. Во-первых, к барьеру Конвента стекается поток делегаций, изъявляющих свою нерушимую верность собранию. Во-вторых, межсекционный обмен сообщениями, придуманный в секции Вооруженного человека, подхватывается – и с поразительной быстротой превращается в массовое явление. Еще до полуночи становится очевидным, что в процесс братания вовлекается уже весь город – и все его участники солидарны в своей искренней поддержке Конвента. Первыми жест секции Вооруженного человека скопировали секции Вильгельма Телля, Бонн-Нувель и Прав человека[899], но вскоре эта практика распространяется повсеместно. Есть и те, кто поначалу от нее отмахивается. Например, секция Братства обнаружила, что посещать Якобинский клуб[900] – плохая идея. Но за редким исключением братские делегации принимают тепло и с восторгом.

Эти братские послания в массовом порядке поступают на генеральные ассамблеи, где их зачитывают под восторженные возгласы и аплодисменты. Явное преобладание сторонников Конвента оказывает эффект на колеблющихся и способствует тому, что противники принимают решение перейти на сторону Конвента. За ночь каждая секция в среднем принимает более 20 делегаций от других секций – довольно много, притом что по городу, особенно за пределами Ратуши, не очень-то и походишь – из-за постоянных перемещений сил НГ.

Поддерживая прокламацию, делегации, по сути, способствуют распространению нарратива Конвента. Необычное выражение из послания секции Вооруженного человека – люди «своими телами образуют вал» – находит отражение в многочисленных предложениях и обращениях секций к Конвенту. Кроме того, делегации впитывают достоверную информацию в тех секциях, о позиции которых мало что было слышно. Братание оказывается лучшим способом сделать людей, по выражению депутата Лежандра, «хорошо осведомленными» о событиях этой ночи.

Практика братания[901], инициированная секцией Вооруженного человека, не нова. Она очень активно использовалась поздней весной и летом 1793 года как средство подавления жирондистского большинства в некоторых секциях. Между прочим, она официально квалифицируется как незаконная. Революционное правительство жестко пресекло подобное межсекционное политическое общение: оно прямо запрещается Законом 14 фримера[902], с которым многие секции сегодня сверяются, как с библией. Кажется также, что она связана с экуменическим духом, который во многих секциях выражался в движении «братских банкетов» в мессидоре. Тогда Робеспьер и Пайян подвергли его яростным нападкам. Но сегодня дух братства ни у кого не вызывает приступов агрессии. Разумеется, Конвенту жаловаться не на что. Ведь этот дух выигрывает для него ночную битву за общественное мнение.

Рисунок 9. Жозеф, исполняющий обязанности командира батальона Национальной гвардии предместья Монмартр, – исполняющему обязанности коменданта площади Каррузель, 12 часов ночи (AFII 47 pl. 364, pi. 10)

23:30

РАТУША

Николя-Поль Юго[903] и его земляк из деревни Берси, расположенной на берегу Сены недалеко от юго-восточной окраины Парижа, пришли в Парижскую коммуну с письмом от своей коммуны; в письме содержится вопрос, когда вновь откроются городские ворота на этой стороне города. Завтра утром жителям деревни надо попасть в город, чтобы продать там фрукты и овощи или просто добраться до работы.

Вход в Ратушу ограничивается уже не так сильно, как в начале вечера, и мужчины без труда попадают в зал Совета, где с удивлением узнают о постановлении Исполнительного комитета Коммуны, предписывающем публично расстрелять на рассвете командующего легиона Жана Эмара, который с вечера томится в темнице. Они предъявляют свои бумаги председательствующему Флёрио, и тот разрешает им пройти в Исполнительный комитет, заседающий в зале Равенства. Там член комитета Артюр выходит вперед, чтобы тепло их поприветствовать:

– А вот и мы! Отечество вновь спасено!

Артюр берет письмо и пишет:

Патриоты Берси! Немедленно и с оружием в руках вступайте в ряды Коммуны Парижа, чтобы поддержать права свободы и дело патриотов, попираемые заговорщиками! Да здравствует Республика!

Юго в недоумении, поэтому Артюр продолжает:

– Разве вы не понимаете, что Робеспьера, Сен-Жюста и других депутатов-патриотов арестовала фракция заговорщиков? Народ освободил их, и вот они здесь, в этом комитете.

Артюр открыл дверь пошире, чтобы мужчины могли посмотреть на работу комитета, а затем попросил их поскорее удалиться.

Внизу посланники обязаны дать присягу. Когда они просят разъяснить, кому они должны подчиняться, советник Любен, заместитель Пайяна, с готовностью и категорически заявляет:

– Коммуне. Конвент сейчас – это всего лишь кучка заговорщиков. Народ взял бразды правления в свои руки. Конвент издает свои прокламации, а мы – свои.

Затем их проводят в расположенный по соседству штаб НГ, где Анрио тепло встречает их и приказывает подчиненным наделить их неограниченными полномочиями. Пока посланники изучают свои новые документы, Анрио продолжает:

– Если вы получите что-то от Конвента, возьмите и никому не показывайте. А если вы увидите депутатов, возглавляющих патрули и читающих прокламации, хватайте их с их прокламациями. Твердость и решительность – и дело народа восторжествует!

Они только-только собираются распрощаться, как к ним подходит молодой человек, в котором они с удивлением узнают Сен-Жюста. Силы Коммуны освободили его из тюрьмы Экосс. Иронически улыбнувшись, он заявляет:

– Это я, предполагаемый властелин всей Франции, новый Кромвель[904].

Он повторяет обвинение, выдвинутое против него Тальеном сегодня утром. Затем, уже менее саркастически, он говорит:

– Все это – последний удар «иностранного заговора». Но завеса скоро будет сорвана – да она уже сорвана!

Интересно, думал ли он при этом о собственной роли в принятии законодательства об объявлении людей вне закона, объектом которого в настоящее время оказался он сам. Закон 23 вантоза[905], который был к нему применен, недвусмысленно гласит, что те, кто сопротивляется судебному процессу, должны считаться врагами народа и объявляться вне закона. Чтобы превратить Сен-Жюста, Робеспьера, Кутона и их союзников во врагов народа, хватило одного дня – 9 термидора II года.

Посланники из Берси возвращаются домой и оставляют Сен-Жюста в его собственном мире. Площадь Коммуны полупуста, но, по мере удаления от нее, они обнаруживают, что темные улицы города удивительно многолюдны и оживлены для этого времени суток. Горожане направляются на генеральные ассамблеи; по городу разъезжают, каждый по своим делам, депутаты и сопровождающие их жандармы; внутри секций территорию патрулируют многочисленные отряды НГ; другие возвращаются с площади Коммуны или маршируют к площади Каррузель. Остается, кроме того, еще и какое-то количество протестующих против максимума заработной платы[906] – и от этого неразбериха только усиливается. А еще – по секциям снуют многочисленные делегации. Город мобилизован для действий – действий в защиту Конвента и верховенства закона, против Коммуны и других преступников.

ЧАСТЬ V

Полночь, около полуночи, после полуночи

Полночь

Зал Равенства, Ратуша

На смену Дню шелковицы, 9-му термидора, пришел День лейки – 10-е. Робеспьер заседает в Исполнительном комитете Коммуны. Он пробыл в Ратуше чуть больше часа – и в конце концов согласился присоединиться к мятежу, который в середине дня подняли Анрио, Флёрио и Пайян. Чтобы выманить его из кабинета полицейского управления, Анрио пришлось скормить Робеспьеру историю, которую эмиссары Коммуны пытаются распространить по городу: Коммуну-де поддерживают десятки секций, площадь Коммуны полна войск, дух ее сторонников высок. Однако чем больше времени он проводит в Ратуше, тем большим преувеличением все это кажется. Исполнительный комитет Коммуны также колеблется, какой именно стратегии лучше придерживаться.

Какой вклад вносит Робеспьер в дискуссии? Стратегическая и логистическая работа – что, куда, когда и как – определенно не его конек. Депутаты знают – а членам Коммуны вот-вот предстоит узнать об этом, – что он не человек действия и не уличный боец. Замечание Марата[907] о том, что он съеживается при первых признаках сильного волнения и бледнеет при виде обнаженной сабли, вполне может быть близким к истине. Человек, которого никогда не звали управлять, вряд ли сможет руководить восстанием. В прошлом, в такие великие дни решительных схваток, как 10 августа 1792 года, 31 мая и 2 июня 1793 года, он обращал на себя внимание скорее своим отсутствием, чем присутствием, – о чем постоянно напоминали его враги. Он, безусловно, мужественен, но в негативном плане: скорее в том, что касается силы духа и непреклонного упорства, чем энергичности действий или способности переносить физические нагрузки.

Трудно не задаться вопросом, в каких эмпиреях витает разум Робеспьера, пока Исполнительный комитет пытается определить детали организации восстания. Сегодняшний день, безусловно, стал для него уроком и принес утешение, хотя утешение и не слишком радостное. Ведь события сегодняшнего дня неопровержимо доказали, что он был прав все это время. Существует масштабный контрреволюционный заговор с целью избавиться от него и вывести Республику на неизведанную почву контрреволюции. Всех доказательств еще нет, но этот заговор, конечно же, связан с иностранным, управляемым из Лондона и Вестминстера. И его щупальца явно протянулись к самому сердцу Революционного правительства, в которое входит и Робеспьер. Участие в сегодняшнем преступлении авантюриста Тальена куда менее показательно, чем тот факт, что ближайшие коллеги Робеспьера по правительству приняли в зале сторону предателей, ополчившись против него. В конечном счете сегодняшнее унижение Робеспьера стало, с его точки зрения, полным оправданием и подтверждением правильности его взглядов на все сущее.

Робеспьер, несомненно, должен думать также и о том, сколь далеко он зашел со вчерашнего вечера. За крепким сном последовала напряженная утренняя подготовка к тяжелому дню в Конвенте. Он понимал, с какими трудностями придется столкнуться, чтобы вместо монтаньяров своими союзниками сделать депутатов «равнины». Он был уверен, что сможет осуществить этот маневр и выстоять перед ожидаемым натиском монтаньяров. Но неожиданный инцидент, произошедший в Конвенте, полностью разрушил его планы. Если бы он был военным стратегом, то мог бы вспомнить афоризм о том, что ни один план не переживет первой встречи с врагом[908]. Однако никто не мог предположить, что Тальен сконцентрирует свою вражду к Робеспьеру до такой степени, что та превратится в снаряд смертоносной силы. Более того, в полное замешательство, даже большее, чем coup de théâtre Тальена, его привела огромная восторженная поддержка, которую тот, подбадриваемый правительственными комитетами, мгновенно получил в Конвенте. Вот на это Робеспьер совершенно не рассчитывал. Его уже давно беспокоили заговоры, которые, как ему казалось, вынашивал политический класс. Как хорошо известно его коллегам по КОС, конспирации, аресты, вероломные журналисты и Революционный трибунал были его idée fixe на протяжении многих месяцев[909] – в ущерб делу управления страной. Но он по-прежнему был уверен, что сможет встать над схваткой и манипулировать фракциями в ассамблее таким образом, чтобы обеспечить свое выживание. Робеспьера ошеломили дерзость Конвента, его непримиримое единодушие и не имеющая, похоже, конца и края ненависть к нему, а значит, к делу народа, которое он олицетворяет.

Робеспьер понимает, что заседание 8 термидора прошло крайне неудачно; оно стало не просто провалом, но и чем-то вроде личного унижения. Единодушие и напор других депутатов оказались совершенно сокрушительными, особенно для человека с такой тонкой скорлупой amour-propre, как у него. И как же грубо ему отказали даже в том, чтобы произнести хотя бы слово в свою защиту. Кроме того, как он прекрасно понимает, его заткнули незаконным, непарламентским образом, это было нарушением его естественных прав. Конвент пошел на отказ от соблюдения процедуры – чтобы лишить народ возможности воспользоваться теми «полезными истинами»[910], которые содержала речь, прочитанная Робеспьером 8 термидора.

Это обернувшееся пыткой заседание оказалось лишь первым звеном в цепи испытаний и лишений, которым подвергся Робеспьер. Сначала ему пришлось пережить явное отсутствие сочувствия со стороны публики на галереях в зале Конвента. Затем его взяли под арест, словно обычного заключенного, а за его каретой по улицам следовал всякий сброд, поносивший его имя. Уже и этого было бы вполне достаточно. Однако дальше все пошло еще хуже: отвратительный опыт пребывания в мерзкой Люксембургской тюрьме; перевод в мэрию, где полицейские, которых он прежде знать не знал, видеть не видел, обращались с ним запанибрата; а затем его увезли в Ратушу, и таким образом он не только вступил на территорию формальной нелегальности, но и стал лидером восстания – не та перспектива, которая ему грезилась. Мало того, все эти прекрасные слова о том, будто восстание вот-вот охватит весь город, которыми потчевали его Анрио и другие, оказались пустышкой: Коммуна вовсе не является для народа сияющим маяком – а ведь именно в этом его пытались убедить.

Затруднительное положение, в котором оказался Робеспьер, стало очевидным вскоре после того, как он прибыл в Ратушу и явился в Исполнительный комитет. Там ему предложили составить особый призыв к секции Пик. Ведь именно там живет Робеспьер, а также трое членов комитета – художник Шатле и обойные магнаты Артюр и Гренар. Все они хорошо известны в кругах секции. Было составлено письмо:

Мужайтесь, патриоты секции Пик! Свобода торжествует. Те, чья стойкость наводит ужас на предателей, уже свободны. Повсюду народ проявляет свой истинный характер. Место встречи – Коммуна. Отважный Анрио выполнит приказы Исполнительного комитета, созданного для проведения в жизнь распоряжений Коммуны.

Письмо передают по кругу и ставят в нем подписи. Оно попадает к Робеспьеру. Он берет перо. «Ро…» Нет: он его не подписывает. Он не может его подписать. Подпись означала бы, что он является полноправным членом восставшей Коммуны. Это означало бы, что он отказался от формального статуса представителя народа, избранного в Национальное собрание. Это сделало бы его агентом восстания, а не пострадавшей жертвой контрреволюционного обмана[911]. Но письмо отправляют и так, с его незаконченной подписью. Окажет ли оно какое-либо влияние?

Масштабы сегодняшнего поражения в Конвенте еще больше отвратили его от всего Национального собрания. В своей речи, произнесенной 8 термидора, он предвидел чистку своих (и народных) врагов среди депутатов. Но само единодушие, проявленное собранием в вопросе о его исключении, заставляет, надо полагать, его задуматься о том, не кроется ли проблема в законодательном органе как таковом, а не в ограниченном круге депутатов. Подобные идеи выдвигались и в Коммуне. Вместо того чтобы производить чистку вроде тех, что совершались в ходе восстаний 31 мая и 2 июня, возможно, более уместным окажется подход, принятый в ходе journée 10 августа 1792 года. В тот день свержение Людовика XVI сопровождалось тщательной дискредитацией Законодательного собрания – так, что ситуация потребовала избрания нового законодательного органа (Конвента). Риторика лидеров Коммуны, которая в Исполнительном комитете лишь усилилась, достаточно напитана гневом, чтобы предположить: они начали считать себя контр-Конвентом, чья легитимность зиждется на том факте, что они воплощают собой народный суверенитет. Они даже взяли название «Коммуна 10 августа» (хотя, похоже, никто им не пользуется).

Если взгляды Робеспьера относительно целей этой ночи и сходятся с мнением Коммуны, то насчет времени проведения акции у него должны быть сомнения. Исполнительный комитет всерьез хочет начать действовать посреди ночи? Адреналин зашкаливает, но люди за столом выглядят усталыми, они явно нуждаются в отдыхе. Учитывая поздний час, решение отложить всеобщую мобилизацию на завтра, когда умы и тела будут посвежее, кажется разумным. Тогда у Коммуны будет больше времени, чтобы донести свои соображения до жителей Парижа.

Кроме того, Робеспьеру достаточно было просто выглянуть из окна, чтобы понять, что в настоящее время жители Парижа гораздо слабее сочувствуют делу Коммуны, чем утверждал Исполнительный комитет. Даже за то короткое время, что прошло с момента его прибытия, национальных гвардейцев на площади Коммуны сильно поубавилось. Коммуна все больше похожа на генерала, от которого разбегаются солдаты. Все меньше секций Парижа поддерживают контакты с Исполнительным комитетом. Тот факт, что Исполнительный комитет поручил Анрио снабдить его ружьями, пистолетами и боеприпасами, тоже не кажется признаком уверенности в себе.

Кроме того, чем больше Робеспьер узнает о смелости и решимости, обретенных Конвентом, тем меньше ему это нравится. И, конечно, тут появляется мощный аргумент против политики промедления: если силы Коммуны не нанесут удар первыми, то его может нанести Конвент, причем удар этот будет смертельным. Вероятно, к этому времени уже поступают сообщения о том, что верные Конвенту силы НГ начали наступление на Ратушу. Депутаты показывают себя в новом свете – как готовая к прямому столкновению сила.

Оглядывая зал Равенства, Робеспьер задается вопросом, действительно ли эта горстка разношерстных людей обладает той мощью, которая необходима для победы, не говоря уже о том, чтобы увидеть в них новое будущее Республики. Он прекрасно понимает, что является самой значительной фигурой в комнате, но, хотя его политический вес и поддерживает моральный дух сил Коммуны, он осознает, что в деле мобилизации народа ничтожен. Да, у его брата Огюстена, Леба и Сен-Жюста похвальные послужные списки в качестве депутатов в миссии; но действительно ли кто-то из них годится для уличных боев? Сен-Жюст к тому же, похоже, так и не оправился с того момента, как в полдень Тальен бросил ему вызов. Пайян и Флёрио выглядят достаточно компетентными, но в них нет ни искры, ни видения, а неясность их стратегии не внушает доверия. Коллеги из секции Пик по-своему тверды, но они не похожи на обычных санкюлотов: им явно более по душе управлять обойной фабрикой, чем организовывать восстание. Только что появившийся председатель Революционного трибунала Дюма, который был доставлен из своей тюрьмы где-то после 11 часов вечера, – тоже не человек улиц (более того, на улицах его люто ненавидят[912]). Коффиналь и Анрио – наиболее энергичные члены комитета, но, кажется, они не в ладу друг с другом: Коффиналь считает Анрио бестолочью и пьяницей. Даже если командующий опьянен исключительно волнением, его поведение, безусловно, становится все более и более беспорядочным. Раньше говорили, что кровь не прольется. Теперь же к угрозам устроить расстрел на рассвете и целой горе ругательств Анрио прибавил перспективу повесить кого-нибудь на тех самых веревках[913], которыми ранее был связан Робеспьер.

Робеспьеру приходится задуматься о реальной возможности победы своих врагов – и, конечно, врагов народа. Кроме того, мрачные переживания этого дня подтвердили мысль, которая вынашивалась в его сознании на протяжении последних нескольких месяцев: иногда самым страшным врагом народа может быть сам народ. Вообще, народ интересует Робеспьера как риторическая абстракция, а не как конкретная реальность и уж тем более не как совокупность людей, к которым ему нужно обратиться, чтобы пережить этот день. Ему не нравится его вынужденное погружение в народ, столь сильно отличающееся от той жизни в пузыре, которой он наслаждался в последнее время – курсируя между Тюильри, Якобинским клубом и домом Дюпле. Слово peuple никуда не делось с его уст, но такие близкие физические столкновения, как сегодня, разрушают лелеемый им образ народа, который возник скорее благодаря расстоянию, нежели близости. Народные массы, сплотившиеся перед Конвентом, – это не его «добродетельный народ», но скорее «поганая порода», существование которой становится для него все заметнее. И теперь он сталкивается с реальной перспективой гибели при столкновении с этой породой.

Интересно, не остановился ли взгляд Робеспьера, разглядывающего убранство этого бывшего зала Зодиака, на изображении Тельца – его собственного знака, холодного и сухого. Но нет, Робеспьер находит подобные суеверные детерминизмы нелепыми. Гораздо больше его занимает мысль о том, что в этот роковой для него момент он может реализовать сценарий, который столько раз описывал в своих речах в течение последних нескольких лет и который, по сути, уже присутствовал в головах его брата и Филиппа Леба этим вечером. Смерть от собственной руки. Слова Робеспьера о собственной смерти в последние годы были не просто риторическим тропом, знаком неискренности, как утверждают его самые ярые враги. Эта мысль неотступно преследует его.

Если уж Робеспьеру суждено все потерять, то лишить себя жизни самому будет предпочтительнее гильотинирования, в процессе которого он станет предметом унизительной мести (и, что еще хуже, издевок) своих врагов. Самоубийство не будет знаком тщеты всего, к чему он стремился; скорее наоборот, благодаря ему потомки отнеслись бы к нему всерьез. К так называемым урокам древней истории Робеспьер относился менее почтительно, чем большинство депутатов. Его взгляд более устремлен в будущее. Революция и приход республики ознаменовали действительно эпохальные перемены в истории человечества. Он по-прежнему верит в те идеи, которые отстаивал в первые дни революции: социальную справедливость, демократические ценности, свободу личности, религиозную терпимость, гуманные институты, конец рабства, права женщин. Утверждение многих из них пришлось отложить на время гражданской и внешних войн, но борьба, которую ведет Республика, как раз и направлена на то, чтобы сохранить возможность этих завоеваний для будущих поколений. И если эта битва в более крупной войне за справедливость окончится поражением, то, в конце концов, останется хотя бы повод умереть мученической смертью. Он погибнет, как он выразился в Конвенте два дня назад, «рабом свободы, живым мучеником Республики, больше даже жертвой, чем врагом преступного замысла». Так он приобретет куда более значительную славу, чем та мимолетная и зависящая от конъюнктуры известность, которой он пользовался при жизни. Его смерть будет значить, что Робеспьер останется жить как имя и источник вдохновения в золотых анналах будущих поколений.

Около полуночи

Частные квартиры, набережная Эколь (секция Музея)

Маргерит Барруа думала, что 9 термидора будет обычным днем[914]. Пару дней назад она приехала в Париж дилижансом из своей деревни на востоке Франции – рассчитывая найти работу, скорее всего в качестве домашней прислуги. Она надеялась воспользоваться сетью взаимопомощи мигрантов из своей деревни. Приютить ее согласился двоюродный брат, торговец подержанной одеждой с набережной Эколь, что недалеко от Лувра. Но сегодня, совершенно не зная города, она заблудилась. Так и не сумев найти дом брата, она приняла предложение заночевать у торговца из лавки в том же районе. Но ночью ее навестил приказчик из лавки торговца, Шарль Мике, парнишка из ее региона, который спал в коридоре. Возможно, он сделал это, чтобы успокоить ее, поскольку национальные гвардейцы, выстроившиеся на набережной после полуночи, наверняка буянили. Бояться нечего, шептал юноша, опасности нет, и в любом случае они всегда смогут вернуться домой и пожениться. В ту ночь он дважды приходил к ней в постель, и она не могла его остановить. К концу ночи она забеременеет. Жизни суждено продолжаться. Так что девять месяцев спустя Маргерит Барруа будет что вспомнить про 9 термидора.

Зал Конвента, дворец Тюильри

Обеспечив надежную оборону окрестностей Тюильри, Баррас во главе большой колонны национальных гвардейцев направился к Дому Коммуны. С ним идут Бурдон из Уазы и еще два адъюнкта[915]. Их маршрут пролегает вдоль реки: по набережной Лувра, набережной Эколь, затем по набережной Межиссери и набережной Жевр, с юга примыкающей к площади Коммуны. Колонна изрядно укомплектована артиллерией, в том числе пушками секции Прав человека[916], которая еще минувшим вечером была источником треволнений, громко выступая за Коммуну.

Баррас решил сформировать еще и вторую колонну – та пойдет к площади с севера. Командиром ее у него хватило ума назначить своего адъюнкта Леонара Бурдона[917]. Бурдон – интересный и непростой человек, увлеченный педагогикой; под влиянием этого увлечения он открыл патриотическую школу «Молодые французы» в квартале Гравилье. А еще у него репутация человека крутого нрава, и этим вечером – когда он посещал секции к востоку от Тюильри, чтобы предупредить их о кризисе, – у него все спорилось. В секции Соединения он заставил командира батальона НГ Жана Ришара прислать на помощь Конвенту 2500 человек и две пушки[918]; то же самое он проделал и в соседних секциях Бон-Консей и Хлебного рынка. С точки зрения Барраса, Бурдон обладает еще одним неоспоримым преимуществом – бесценным практическим знанием местности, ведь он живет в этом северо-восточном районе Парижа, вдали от политического пузыря улицы Сент-Оноре, где обитает большинство депутатов. Уже несколько лет он квартирует в бывшем приорате Сен-Мартен-де-Шан, и он пользуется большой популярностью в секции Гравилье, где это здание находится.

Бурдон – облаченный в спроектированный Давидом прототип костюма для законодателей и выглядящий в нем импозантно и элегантно – ведет с площади Каррузель свой отряд. Поначалу, надо полагать, совсем небольшой – но он намеревается повести его на восток по улице Сент-Оноре, а затем свернуть на улицу Веррери, а по пути привлекать новых солдат из тех секций, через которые они проходят. Затем он сделает привал на перекрестке улиц Веррери и Сен-Мартен и двинется на север, чтобы посетить ассамблею секции Гравилье, которая собирается в бывшем приорате, где живет Бурдон. Обе колонны готовятся выдвинуться из окрестностей Тюильри около полуночи. В самом зале Конвента заседание к этому времени превращается в парад победы еще до провозглашения победы и даже до того, как боевые силы полностью сформировались и вступили в бой. Делается пока мало, но разговоров много, и все, что ни произносится, вызывает бурные аплодисменты. Один депутат за другим прибегают к триумфальной риторике, которая сама по себе воспринимается как хороший результат этой ночи.

Высокий боевой дух депутатов поддерживается большой толпой граждан[919], которые выстраиваются у барьера зала заседаний, чтобы заявить о своей несокрушимой любви к Конвенту и желании предать проклятию Коммуну и все, что она натворила. Иногда делегации состоят всего из двух-трех человек, но чаще всего включают в себя от восьми до двенадцати, а в некоторых секциях – и свыше двадцати делегатов. Они приезжают издалека: с запада (секции Елисейских Полей, Республики), из центральных районов, через которые планирует продвинуться Бурдон (Хлебного рынка, Французских гвардейцев, Общественного договора, Ломбардцев, Соединения), с островов (Сите, Братства и т. д.), с Левого берега (Единства, Марата, Гренельского фонтана). Есть тут секции и с севера и востока от Ратуши (Арсенала, Вооруженного человека, Неделимости, Северного предместья и др.). Не представлены[920] пока только юго-восточные и восточные части предместий Сент-Антуан и Сен-Марсель.

Делегации секций сообщают депутатам бесценные сведения о том, как обстоят дела в городе: о требованиях Коммуны, арестах, реакции местных жителей, патрулях, резонансных поступках отдельных лиц и так далее. Кроме того, они приходят изъявить свою верность Конвенту – единственному центру притяжения Республики, за который они готовы пролить кровь и «своими телами образовать вал» (фраза из петиции секции Вооруженного человека превратилась в крылатые слова этого вечера и беспрестанно цитируется), чтобы отразить заговоры, замышляемые врагами свободы. Подобного рода выражения используются неоднократно. Заявления делегатов секций созвучны также настроениям, уловленным в прокламации Барера. Действительно, к чему подвергать риску достижения народа за шесть лет революции[921]? Заявления разных делегаций звучат как эхо друг друга – и от этого производят впечатление несколько заезженных, стереотипных, а зачастую еще и чересчур высокопарных[922]. Но чувства, которые в них выплеснуты, похоже, совершенно искренние.

Площадь Коммуны

Национальные гвардейцы, защищающие Ратушу, выглядят все более угрюмыми и все более открыто проявляют свое недовольство. Многие из них находятся здесь уже несколько часов, не имея провизии и, что неприятнее, не понимая, что происходит. Многие из них прибыли сюда, не отдавая себе отчет в том, что само их присутствие у Ратуши подразумевает противостояние с Конвентом. Разве не мэру поручено поддерживать правопорядок в городе? Разве не было проблем с протестующими против максимума заработной платы? Гвардейцы были предоставлены сами себе, в то время как их старшие офицеры совещались в зале заседаний Совета Коммуны и не могли выйти наружу. Запрет на выход уже снят, но на заседании Коммуны творился такой бардак, что далеко не все покидающие заседание в состоянии с уверенностью сказать, к какому же именно решению пришли. Или же, по крайней мере, если и знают, то не говорят. Освобождение Анрио вносит еще большую путаницу: широко распространилось мнение, будто он был отпущен по приказанию правительства, и он сам это мнение поддерживает. А как же тогда понимать декрет Конвента об объявлении вне закона Анрио, а затем – и Коммуны в целом? Этот декрет, а также прокламацию Конвента многие услышали на площади – их читали вслух. Теперь ясности стало побольше. Но только вот ясность эта вызывает тревогу и страх. Приходит осознание того, что теперь существуют две стороны. И что цена, которую придется заплатить за неправильный выбор, будет очень высока.

Ротный командир Вуайенн[923] и его отряд из секции Музея, разместившийся на лестнице Ратуши, до самого вечера сопротивлялись попыткам принудить их вернуться в секцию. Но, услышав декрет об объявлении вне закона, Вуайенн понимает, что отход – лишь вопрос времени. После дальнейших контактов со своей секцией примерно в 1:30 ночи он приступит к эвакуации своих людей.

Национальная гвардия – не армия, а гражданское ополчение. Хотя гвардейцы соблюдают дисциплину, они далеко не пешки, автоматически выполняющие приказы, как при Старом порядке. Они абсолютно сознательно участвуют в защите Республики и общества. Офицеры беспрекословно выполняют приказы, отданные командованием, но бойцы знают, что это они избрали офицеров и что те – их сограждане. Они разговаривают, обсуждают, спорят.

Гвардейцы из батальона Финистера[924] сегодня вечером были очень активны на площади. Некоторые из них поспособствовали освобождению Огюстена Робеспьера, а затем и Леба из тюрьмы Ла Форс. Но вот уже несколько часов они оживленно переговариваются между собой и передают свои жалобы старшим офицерам. «Что мы здесь делаем?» – спрашивает печатник гр. Уи. Вопрос не риторический. В самом деле, одна группа военных, решив, что с них хватит, уже покинула свой пост; это решение было принято после того, как один из офицеров рассказал, что сам слышал, как Генеральный совет приветствовал идею расстрелять человека, арестованного как шпион Конвента, а также предложение начать расправу над заключенными[925]. Но большинство остается – при этом в подавленном настроении и ощущая обиду. Где-то после часа ночи им удается убедить своего командира, капитана Виана, увести их домой. Но тот посчитал, что сначала должен поставить в известность мэра. В зале Совета он объясняет, что гвардейцы из секции Ломбардцев, а за ними и большинство жандармов уже уходят. Флёрио не слишком-то и пытается уговорить его остаться: «Если финистерцы не хотят присягать ради спасения родины, то отряд может уйти»[926].

Артиллерийская рота ломбардцев также испытывает разочарование в происходящем. Она находится здесь, на площади, примерно с 16 часов. Два ее участника пожали руку и обняли Анрио, когда тот объявился после пленения, но настроение всей роты изменилось, когда выяснилось, что Анрио – вне закона. Они приходят к твердому убеждению, что всем им следует вернуться в секцию. Они видели, как это делают другие отряды. Они даже поставили уже пушку на лафет и запрягли лошадей. Однако ротный капитан Жиг уйти не решается: он хочет узнать, что происходит в секции. Он спорит об этом с Комом Пионнье, который, будучи артиллерийским инструктором города, выше его по званию. Пионнье уговаривает его остаться. Но после некоторого раздумья Жиг склоняется к мнению большинства и отдает приказ об отходе. Пионнье по-прежнему недоволен и заявляет, что о решении нужно сообщить мэру. «Хорошо, сделайте это сами!»[927] – говорит Жиг на прощанье. Пионнье наконец принимает решение большинства и нехотя присоединяется к уходящему отряду.

После того как финистерцы ушли, за ними бросился штабной офицер; догнал он их в Порт-о-Бле, к востоку от площади Коммуны. Бойцы заметили, что его трясет. Неудивительно: на площади не осталось ни одного регулярного отряда НГ, только разрозненные кучки наиболее упертых сторонников Коммуны, а также случайные зеваки и прохожие. Капитан роты Легран объясняет офицеру: «Этот отряд целиком состоит из рабочих людей; им нужно поесть». Они отправляются домой. Другой посланец Исполнительного комитета пытается остановить их, обещая, что генерал Анрио даст им деньги на еду и питье. Но эти рабочие люди выше такого рода меркантильных соображений, возражает Легран:

– Эти люди не признают ни Коммуну, ни генерала, который находится вне закона. И они не наемные солдаты[928].

Мэрия, остров Сите

Начиная с 8 утра, с того самого момента, как Жио вышел за дверь, весь его день был историей человека, оказавшегося не в то время не в том месте[929]. Назначенный по прихоти национального агента Пайяна командовать вооруженными силами Коммуны после ареста Анрио, он на протяжении всего дня демонстрировал неприлично высокий уровень некомпетентности.

Начиная с 21 часа Жио номинально руководил силами полицейского управления в здании мэрии, отвечая за защиту Робеспьера. Обстоятельства заставляют его чувствовать себя все более подавленным. Он оказывается свидетелем произошедшей у мэрии перестрелки между гвардейцами, в которой участвовал член Муниципального совета Бернар. Позже он видел, как в камеру швырнули истекающего кровью командира третьего легиона Мати. Он подвергся разносу Анрио – совершенно необоснованному. Теперь ему приходится бороться с нарастающим недовольством подчиненных, в частности бойцов его собственной секции Марата под командованием второго по старшинству командира батальона Венсана Тифена. Как и их сослуживцы на площади Коммуны, они все более недовольны своим положением. Выясняется, что их командиры либо отсутствуют, либо находятся в тюрьме, либо некомпетентны, либо являются предателями; теперь они сообща обдумывают, как им быть дальше. Когда после полуночи Тифен пришел сообщить Жио, что он подчиняется желанию своих людей и отступает, того хватило лишь на угрюмый ответ:

– Можете делать все, что пожелаете. Мне не хватает времени на это. Я не понимаю, что все это значит.

Командир, который не понимает, что все это значит, остается на посту, а национальные гвардейцы из секции Марата возвращаются в свою секцию, чтобы присоединиться к противникам Коммуны под командованием своего командира Тифена, который уже планирует донос на своего сослуживца в КОБ.

Тюрьма Тампль

В городских тюрьмах у заключенных возникает отчетливое ощущение, что за один день они состарились на 80 лет[930]. Во время смены полицейского караула в тюрьме Тампль в 9:30 вечера они уже слышали вдалеке непрекращающийся звон набата Ратуши. Один из троих полицейских-сменщиков не явился: это Понс Таншон, который на самом деле был занят в мэрии, помогая Робеспьеру. Тесье из секции Инвалидов не повезло, и ему пришлось провести на дежурстве еще одну ночь. Что творится в городе, он совершенно не понимал, а направленная мэру просьба предоставить информацию осталась без ответа. С учетом того, что в тюрьме находится более двухсот гвардейцев, на Тампль вряд ли нападут, чтобы учинить здесь расправу над заключенными. Подопечные тюремщиков, двое последних выживших членов королевской семьи в Париже, представляют собой особую ценность. Они пребывают в блаженном неведении, не подозревая о том, что как Коммуна, так и Конвент распространяют слухи, будто бы другая сторона планирует захватить молодого «Капета»[931] («Людовика XVII»).

В полночь сотрудники тюрьмы легли спать, но около 3 часов утра их разбудил громкий стук во внешние ворота. Это были около 300 человек из батальона НГ секции Тампль, которые потребовали впустить их, чтобы усилить защиту. В качестве разрешения они предъявили приказ Барраса. Но полицейские его не приняли: они признавали приказы только непосредственно от Конвента. Только в 6 часов утра, когда на место происшествия прибыл разъяренный Баррас, они открыли ворота подкреплению. К тому времени опасность уже давно миновала, и заключенные могли вздохнуть с облегчением – как здесь, так и в других тюрьмах города.

Ратуша

В зале Совета один из его членов, Пьер-Луи Пари (сегодня утром он проводил церемонии бракосочетания, а днем готовил первую прокламацию Коммуны), в перерыве между заседаниями пишет письмо в Революционный комитет[932] секции Пантеона – где, собственно, и проживает:

Братья мои, я рад был видеть делегацию от секции Пантеона. Я хотел бы сказать ей, что здесь всегда должен быть кто-то, кто будет держать секцию в курсе событий. Большинство секций склонилось к поддержке мер, которые мы сегодня приняли. Робеспьер-младший и Леба здесь, Кутон свободен, как и Робеспьер-старший и Анрио. Различные поручения и удаленность секции от Ратуши не позволили мне приехать к вам самолично.

Доброго дня и спокойной ночи.

10 термидора, половина первого ночи

Должно быть, вскоре после этого гр. Пари оживляется, когда слышит аплодисменты – и присоединяется к ним – в адрес Кутона, которого один из дежурных жандармов вносит в зал Совета. Как и другие арестованные депутаты, Кутон не желал покидать тюрьму: все арестованные сегодня понимают, что любая попытка сопротивляться или уклониться от законного тюремного заключения, согласно положениям Закона 23 вантоза, позволит приравнять их к врагам народа. Кутон утверждал, что попал в тюрьму по декрету Конвента, и для того, чтобы он мог выйти наружу, требуется новый декрет. Но в конце концов он уступает уговорам своих друзей:

– Кутон, все патриоты в проскрипционных списках, весь народ восстал. Было бы предательством по отношению к ним не прийти в Ратушу, где мы находимся[933].

Обращаясь с этой просьбой к своему коллеге, Робеспьер и Сен-Жюст разыграли карту народа и выиграли. Кутон же оказался в проигрыше, как, впрочем, в итоге и они сами. Несмотря на всю энергию, которую растрачивает Анрио, из города в Исполнительный комитет поступают сигналы, что они терпят поражение на всех фронтах[934]. Народ, да, безусловно, поднимается – вот только не за Коммуну и не за Робеспьера. Призыв Анрио бить набат во всех секциях почти полностью проигнорирован; колокола молчат. Призыв к силам, расположившимся вокруг Конвента, прибыть в распоряжение Коммуны перехвачен еще до поступления; приказы адъютантам легиона игнорируются; весь поток прокламаций Коммуны, похоже, канул в Лету; ее зал Совета пустеет, а настроение в нем становится все более безрадостным. Анрио выходит на площадь и говорит с артиллеристами и гвардейцами, количество которых быстро сокращается: он пытается поднять их боевой дух. Это не мешает войскам расходиться по своим секциям.

Возможно, Исполнительный комитет это отрицает, но всем остальным ясно, что верх одержал Конвент. Именно прокламацию Барера, а не Коммуны, читают по всему городу – даже активисты из Арси на пороге Ратуши. Парижане переходят на сторону Конвента, и только что комитет узнал, что Конвент двинул против него войска. Все новости, которые доходят до Коммуны, вызывают тревогу и чувство безнадежности. Неудивительно, что Артюр так рад был видеть сторонников из Берси сегодня вечером. Учитывая, что парижане так упорно сопротивляются призывам Коммуны, возможно, дополнительные силы удастся привлечь из отдаленных деревень. Однако, откровенно говоря, сегодня речь идет о Париже, и все будет решаться в Париже и парижанами.

За прибытием Кутона в Коммуну в этот переломный момент наблюдает шпион КОС Пьер-Оноре-Габриэль Дюлак[935]. У Дюлака выдался напряженный день. В последние недели его главным занятием было составлять списки тюремных заговоров, чтобы отослать на гильотину как можно больше заключенных парижских тюрем. Сегодня он следил и докладывал своим начальникам о событиях в городе. Около полуночи он и его сослуживец, шпион Досонвиль, попытались повторить выходку отважных активистов из секции Арси, устроив публичное чтение прокламации Конвента на площади Коммуны, у самого его порога. Они торопились, так как Анрио мог появиться в любую секунду, поэтому, чтобы сэкономить время, Досонвиль сразу перешел к делу – и заорал во весь голос:

– Вы французы! Национальное собрание призывает вас прийти и защищать его. Конвент постановил, что человек, которому вы подчиняетесь, – преступник. Те из вас, кто будет защищать Собрание, будут вознаграждены; заговорщиков же и их сообщников ждет смерть. Я приказываю вам от имени депутатов идти к Конвенту.

Закончив чтение, мужчины скрылись, чтобы избежать ареста. В начале вечера в здании был установлен строгий контроль, но теперь, после снятия consigne, войти в здание и выйти из него стало проще. Дюлаку удалось пробраться в Ратушу, а затем, вслед за Кутоном и свитой из жандармов, – и в зал заседаний Совета, где он обнаружил обоих Робеспьеров и Леба. Взяв Кутона под руки, они направились обратно в зал Равенства. Дюлак с группой зевак, которые, похоже, умудрились просочиться внутрь без проверки, последовал за ними.

Кутон обнимает своих товарищей. Один из людей в свите Кутона обращается к Робеспьеру:

– Рад вас видеть. Вы не столь взволнованны, как тогда, когда выходили из кареты во дворе мэрии[936].

(Робеспьер, кажется, вернул себе спокойствие здесь, рядом с людьми, которых он знает и уважает.)

Времени терять нельзя, и Кутон сразу же обращается к комитету:

– Мы должны немедленно написать армиям.

Робеспьер не отвергает это предложение, но задает вопрос:

– От чьего имени?

Кутон:

– От имени Конвента. Разве не на этом мы остановились? А все это охвостье – всего лишь горстка заговорщиков, которых наши вооруженные силы рассеют и воздадут им по заслугам.

Таким образом, Кутон заявляет, что Конвент больше не имеет права на существование и его следует заменить чем-то еще (а не просто подвергнуть чистке). Это предложение заставляет Робеспьера задуматься. Вызвать армию – шаг, представляющий собой полную противоположность тому, что он отстаивал в ходе всех политических кризисов начиная с 1789 года. Он всегда рассчитывал, что главным действующим лицом в защите Республики будет народ Парижа. Теперь, похоже, на народ Парижа рассчитывать не приходится и требуется вооруженная поддержка. Робеспьер подходит к брату и шепчет ему на ухо, а затем говорит:

– Я считаю, что мы должны писать от имени народа.

Даже когда народ – или, во всяком случае, народ Парижа – явно настроен против него, для Робеспьера все по-прежнему крутится вокруг народа. Это фиговый листок, который, надеется он, придаст респектабельность призыву о военной помощи.

Однако Робеспьер не отказался еще полностью от помощи присутствующих и обращается к верному жандарму Кутона:

– Храбрый жандарм, я всегда ценил и уважал твою физическую помощь. Оставайся преданным нам. Выходи на улицу и делай все, что в твоих силах, чтобы настроить народ против заговорщиков[937].

Жандарм и его спутники заявляют, что им приказано оставаться, но заверяют его, что полицейское начальство в курсе всего происходящего и опасаться насчет безопасности не стоит.

Кутон тем временем берет перо и начинает писать:

Предатели погибнут! Франция пока еще не оскудела людьми, и добродетель восторжествует!

Разговор, однако ж, прерывается шумом потасовки, доносящимся из зала Совета. Оказывается, там схватили двоих правительственных шпионов – Лонгвиль-Клементьера и Мореля[938]. Около часа назад эти двое дерзко бились об заклад, что отправятся в Коммуну, найдут Анрио и застрелят его. Ведь за его голову назначена награда. Они проникли в зал заседаний Совета (что лишний раз подчеркивает вопиюще низкое качество охраны), но вскоре были обнаружены. Их задерживают и ведут на заседание Исполнительного комитета. Помимо девяти членов комитета, там присутствуют еще несколько человек, в том числе Робеспьер и Леба. Почувствовав, что это его шанс, Морель тянется за пистолетом, но его тут же хватают и обезоруживают. В дело вступает Коффиналь:

– Зачем вы это сделали?

Морель:

– Чтобы использовать его против врагов народа.

Коффиналь:

– Это еще один агент КОБ, который, несомненно, пришел шпионить за нами. Держите этого ублюдка крепче. Мы его расстреляем. Но сначала давайте обыщем его и заберем документы.

В карманах мужчин лежат удостоверения личности, ключи от дома, пара экземпляров Journal du Soir с сообщением об аресте Робеспьера, но не более того. Коффиналь с усмешкой смотрит на их попытки сопротивляться:

– Пойдемте, вам не понадобятся ваши документы. Через два часа вас расстреляют.

Коффиналь заключает, что этих двоих, по-видимому, подослал с целью убийства КОБ. Робеспьер отпускает презрительный комментарий:

– Это меня не удивляет: меньшего я от них и не ожидал.

Все это соответствует аналитическим выкладкам Робеспьера. Использование заговорщиками убийства в качестве политического средства полностью укладывается в его представления об «иностранном заговоре». Леба в гневе соглашается: агентов следует расстрелять. Но дело терпит: ведь сначала от них нужно получить информацию. Поэтому их отправляют в камеры Ратуши, где они смогут найти утешение в компании бывшего командира жандармерии Эмара и дюжины других, нервно ожидающих расстрела на рассвете[939].

Секция Гравилье

Чуть за полночь депутаты Леонар Бурдон и Симон Камбула[940], оба на лошадях, въезжают на территорию монастыря Сен-Мартен-де-Шан, где проходит генеральная ассамблея секции Гравилье. Около 6000 граждан этой секции, одной из наиболее густонаселенных и наиболее рабочих по социальному составу секций Парижа, готовы к бою, ждут и вооружены. Камбула, депутат от департамента Аверон, – новое для них лицо, но Бурдон был хорошо известен в секции задолго до своего избрания в Конвент.

Депутаты оставили основную часть своей колонны на улице Веррери, но Бурдон решил сделать крюк в четверть мили: он знает, что может рассчитывать на поддержку своей секции. Без каких-либо предисловий он сразу же бросает в толпу:

– Граждане, Ратуша – это логово заговорщиков. Мы должны пойти на него. Да не светит солнце этим тиранам!

Он и его помощники выстраивают людей в походную колонну, а в повозке размещают роту молодых парней из школы Бурдона «Молодые французы».

Не слишком ли опрометчиво позволять этим юношам вести в бой отряд? Бурдон, должно быть, слышал, что около часа ночи у Ратуши произошла небольшая потасовка[941]: активисты НГ из секции Арси, выстроившись на набережной Жевр, по совету депутата Жан-Огюстена Пеньера (который, похоже, оказался поблизости случайно) попытались пробраться к площади Коммуны со стороны реки. Они, однако ж, получили отпор – то есть у сторонников Коммуны пока еще достаточно сил. Впрочем, как установила разведка, с тех пор народу на площади Коммуны еще больше поубавилось. У Бурдона есть еще один, и весьма значительный, козырь. Он узнал пароль[942], который Анрио установил сегодня днем для подчиняющихся его приказам батальонов НГ. Кодовое слово ему сообщил Ульрих – один из адъютантов Анрио. Ульрих сопровождал Анрио в его дневном рейде на КОБ, однако впоследствии убедился в ошибочности своего выбора. Он передал код своему другу Жан-Полю Мартену из секции Гравилье, который также пытается восстановить свою репутацию после того, как ранее поддержал в секции Коммуну. Бурдон узнает, что пароль Анрио – «Справедливость», а ответ на него – «Невинность»: довольно точное краткое описание того, в чем состоит дело Коммуны. Пароль, придуманный Баррасом, имеет аналогичную структуру, но в нем зашифрована ценная информация: это «Национальный конвент» и «Народ»[943].

В городе

После полуночи события в городе разворачиваются по еще более худшему сценарию для Коммуны, чем опасается Исполнительный комитет: мало того что вооруженные силы мобилизованы в большом количестве – и они наступают на Коммуну, но еще сами парижане – на улицах, по всему городу – приняли версию событий дня, предложенную им Конвентом.

Во многих районах города в промежуток между одиннадцатью вечера и двумя-тремя часами ночи сторонники Коммуны предпринимают последние, отчаянные попытки убедить своих сограждан в том, что те выбрали неправильный курс. В редких случаях – Жанси в секции Финистер[944] и Делакур в секции Брута – инициаторами становились члены Исполнительного комитета, назначенные после 9 часов. Еще одна группа членов совета взяла на себя труд вернуться в свои секции, чтобы заручиться поддержкой Коммуны. Иногда к ним присоединялись простые граждане, продолжавшие поддерживать дело Коммуны, – например, недавно женившийся Пьер Бюргюбюрю, который около 11 часов ушел из Якобинского клуба, чтобы попытаться повлиять на дебаты в своей собственной секции Французских гвардейцев.

Некоторые из этих эмиссаров по-прежнему настаивают лишь на необходимости подвергнуть Конвент чистке, но другие высказываются более категорично, отражая изменение позиции Исполнительного комитета. Член Совета Коммуны, слесарь Жан-Николя Ланглуа шокирует своих сограждан по секции Монблан заявлением о том, что «восстала не Коммуна, но часть Национального конвента ведет себя контрреволюционно, притесняя патриотов»[945]. В секции Общественного договора молодой учитель математики Николя Ле Повр, сыгравший значительную роль в том, чтобы в начале вечера секция приняла решение направить делегатов в Коммуну, вернулся около полуночи и говорил, как передавали, «не с хладнокровием, но с явно контрреволюционной (если не безумной) яростью». В Лепелетье не менее пылким выглядел вернувшийся из Коммуны Бертран Арно. Он сказал, что секция должна поторопиться, если не хочет оказаться на стороне проигравших. По его словам, на площади уже находилось от 39 до 40 секций, верных Коммуне[946], и более 6000 человек, а также 1200 кавалеристов. Полностью вымышленная цифра в 40 секций, поддержавших Коммуну, приводилась и другими, в том числе и в Якобинском клубе.

Эти арьергардные бои сторонников Коммуны в секциях лишь отсрочили, но не отменили коллективные решения о поддержке Конвента. Отсутствие достоверной информации на протяжении большей части вечера усиливало слухи и неопределенность и удерживало людей от прямого участия в бунте, а также вынудило повременить с принятием каких-либо твердых решений. Секция Прав человека утверждала на пороге Коммуны, что с 4 до 8 часов вечера получила не менее семи различных приказов от семи различных лиц или организаций, прежде чем они получили хоть одно послание от Конвента. Но и потом ситуация не прояснялась. Расположенная неподалеку секция Неделимости подтверждала: «Каких только сообщений мы не получали, и все они противоречили друг другу»[947].

Хотя сеть коммуникаций Конвента была далека от совершенства, она, безусловно, оказалась намного лучше и эффективнее, чем все, что смогла разработать или сымпровизировать Коммуна. У правительственных комитетов есть опыт рутинного общения с секциями и их координации между собой, тогда как Коммуна потеряла большую часть полномочий такого рода после Закона 14 фримера. В восточной части города проблемы со связью встречаются чаще, чем в западной, а на Левом берегу сказывается фактор реки: из-за того что ключевые мосты хорошо охраняются, связь нарушается. Неслучайно, что последние четыре секции, заявившие о своей поддержке Конвента, находятся на Левом берегу. К часу ночи, когда ассамблеи Пантеона и Красного колпака наконец высказались за Конвент, все еще держатся лишь секции Шалье и Обсерватории.

Основной причиной того, почему эти секции так неспешно высказывались в пользу Конвента, по-видимому, стала их удаленность от зала Конвента, а не какие-то особые идеологические предпочтения. По-видимому, решающими оказались промедления и паузы в передаче информации[948]. Объясняя, почему Революционный комитет секции Обсерватории так мешкал в течение ночи, член НГ Жан-Батист Гулар заметил, что

комитет, оказавшийся под тяжестью и количеством разных сообщений, одно тревожнее другого, полагал, что видит некий заговор, плетущийся против народа, но не смог обнаружить ни его нити, ни цели.

Его коллега по комитету, краснодеревщик Жан-Луи Лефевр, который впоследствии утверждал, будто получил декрет об объявлении противников Конвента вне закона только в 7 часов утра, высказывал сходные соображения: «В ту ночь мы оказались предоставлены сами себе и пребывали в неведении, поскольку поступавшие к нам сообщения выглядели противоречивыми». Это было похоже на вход в «лабиринт неопределенности», заметил Шарль Бальен из столь же периферийной секции Кенз-Вен.

Неопределенность порождала страх перед последствиями. Лефевр в секции Обсерватории выступал от имени других членов секции, когда описывал, в каком трудном положении оказался:

– Я сказал себе, что на основании услышанного не могу принять решение, что я должен сохранять спокойствие и ждать, что нам пришлют приказы и что малейшая неосторожность с моей стороны может привести к гражданской войне[949].

Если бы верх взяла Коммуна, национальное правительство могло бы осадить Париж, как оно сделало с Лионом во время «федералистского мятежа» в 1793 году. Тогда город стал жертвой страшной мести Конвента, и Лефевр опасался, что то же самое может произойти и с Парижем. В разгар борьбы жирондистов и монтаньяров в 1793 году депутат-жирондист Инар пригрозил Парижу такой расправой, что в будущем «люди будут искать следы города на берегах Сены»[950]. Если Коммуна победит, заключил Лефевр, «ужасное предсказание Инара исполнится…». Судьба Парижа и революции будет зависеть от поражения его муниципалитета.

Лагерь Марсовой школы, Саблонская равнина

Гиацинт Ланглуа несет караульную службу[951] на периметре лагеря Марсовой школы. Его товарищи-курсанты крепко спят в своих палатках, а вот Ланглуа слышит слабый звон церковных колоколов и бой générale – признаки того, что примерно в миле от центра Парижа происходит нечто непривычное для этого времени суток.

Вдруг раздается стук копыт, и через главные ворота въезжают депутаты Пейссар, Бриваль и Бентаболь. Барабаны и трубы играют тревогу, и молодежь выстраивается слушать депутатов. Те рассказывают о заговоре Робеспьера и других. Командир курсантов Бертеш уже арестован в Париже[952]. (По-видимому, это было сделано без лишнего шума, несмотря на то что Бертеш, по его словам, поддерживал Конвент.) Администратор их школы Леба, который надзирает за школой наравне с Пейссаром, также находится под арестом. Кадеты должны вооружиться и быть готовыми в случае необходимости защищать Конвент.

Курсанты очень взволнованы этим полуночным приключением. Они понимают, что главные роли в отмененных церемониях Бара и Виала им уже не сыграть. Но если Конвент одержит верх, им позволят получить свою минуту славы. А пока, в перерывах между криками «Да здравствует Конвент!» и «Долой Леба!», они ждут, когда их позовут в бой. Им невдомек, что за последнюю неделю, вплоть до сегодняшних дебатов в Конвенте, их учреждению приписывают разного рода намерения насильственного характера оба политических лагеря – как сторонники, так и противники Робеспьера. Они невиновны ни в чем из того, в чем их обвиняют. Никто, кажется, сейчас об этом не знает, но на складах лагеря почти полностью отсутствуют боеприпасы[953].

Скитания Гийо: от Ратуши до секции Санкюлотов

Этот день оказался для Жан-Гийома Гийо совсем не таким, как он ожидал[954]. Заступая, ближе к вечеру, на свой пост в полицейском управлении, он не думал, что его коллеги выступят в поддержку Коммуны. Когда они изгнали его и предложили отправляться в Ратушу, он был потрясен, однако так и поступил. По мере того как время шло, его симпатии все сильнее смещались от Коммуны к Конвенту. В зале Совета была такая давка, что происходящее он больше слышал, чем видел. Он слышал, как один из братьев Робеспьер – он не был уверен, кто именно, – рассказывал восторженной толпе о фракции, которая хочет поработить народ, убить патриотов и вытащить из тюрьмы юного Капета. Он стал свидетелем того, как Флёрио презрительно обошелся с эмиссарами Конвента, принесшими декрет собрания об объявлении вне закона. Правильно, с иронией заявил он, все мы вне закона, все мы заговорщики, контрреволюционеры и роялисты. Другой оратор заявил, что горстка предателей – Гийо запомнил имена Колло-д’Эрбуа, Бурдона из Уазы, Амара, Дюбаррана и Рюля – воспользовалась именем Конвента, чтобы скрыть собственные намерения арестовать патриотов и провозгласить «либертицидные» декреты, цель которых – уничтожить свободу народа. Как он понял из слов оратора, подвергнуть чистке следует именно их, а не сам Конвент (который некоторые ораторы хвалили). Дебаты становятся все более бурными, и наконец Гийо решает ускользнуть. Оказавшись на улице, он с удивлением обнаруживает, что площадь Коммуны[955], в момент его прихода заполненная людьми и оживленная, почти полностью опустела.

Голова у Гийо идет кругом: он понимает, что на нем теперь клеймо. Он, как член Генерального совета, объявлен вне закона. Он приходит к выводу, что у него нет другого выхода, кроме как сдаться властям. Но сначала он должен увидеться со своей любимой женой, беременной четвертым ребенком. Путь до дома в секции Санкюлотов в предместье Сен-Марсель довольно долгий, и, чтобы избежать многочисленных полицейских постов, Гийо выбирает маршрут поизвилистее. Нескольким патрулям ему приходится предъявлять свою carte de sûreté — и отнекиваться, мол, я знать не знал ничего о ночных событиях. Наконец он добирается домой к жене, после чего они вдвоем отправляются в штаб-квартиру секции Коммуны, где он, в надежде на чудо, сдается. Если раньше Гийо дивился, до чего ж быстро опустела площадь Коммуны, пока он сидел в здании совета и пытался следить за дебатами, то теперь он замечает, что, несмотря на столь поздний час, улицы города гудят. Вот ведь как, качает он головой, весь Париж вооружился, вооружился для защиты Республики…

Движение Бурдона: от секции Гравилье до площади Коммуны

Леонар Бурдон и его базирующийся в Гравилье отряд достигли улицы Веррери. На пересечении с улицей Сен-Мартен у них назначена встреча с остальными бойцами Бурдона – и здесь же они сталкиваются с артиллерией секции Ломбардцев, возвращающейся домой с площади Коммуны. Бурдон спрашивает артиллеристов, кто их командир, и за отсутствием такового назначает старшим артиллерийского инструктора Кома Пионнье. Возможно, на это решение повлиял тот факт, что Пионнье родом из Гравилье и эти двое, вероятно, уже знакомы друг с другом. «Хотите ли вы сражаться за тирана?» – спрашивает Бурдон у солдат. Солдаты отвечают: нет, они желают сражаться против тирана. Имена не требуются: все и так знают, что тиран – это Робеспьер. Бурдон привел людей туда, куда хотел. Он мгновенно выставляет две пушки секции Ломбардцев впереди отряда и начинает продвижение к площади Коммуны. Они стараются не шуметь, чтобы воспользоваться эффектом неожиданности, оказавшись на площади, которая и впрямь пуста. Солдаты, словно призраки, тихо перекрывают все точки доступа на площадь, а затем полукругом выстраиваются в боевом порядке напротив фасада Ратуши. То, что они знают пароль Анрио, играет им на руку: несколько бойцов, охраняющих главный вход, сразу же переходят на их сторону. По сигналу войска на площади прорывают тишину громогласным «Vive la Convention!». Два депутата, Бурдон и Камбула, во главе отборной группы из 50 стрелков беспрепятственно минуют стражников главного входа Ратуши. На тот случай, если дело примет скверный оборот, Пионнье держит наготове свою артиллерию. Они ждут, готовые к любому исходу.

Так уж вышло, что Ком Пионнье, артиллерийский инструктор Парижа, известный участник лионских mitraillades, всего за несколько часов до того наводивший свои пушки на зал Конвента и канцелярию КОБ на площади Каррузель, еще буквально несколько минут назад проявлявший уважение к восставшей Коммуне, теперь здесь, на площади Коммуны, в полной боевой готовности командует артиллерией Конвента, осуществляющей низвержение Коммуны; вот так завершается день множества курьезов и предательств, день, когда свершилось падение Робеспьера.

После полуночи

Вскоре после 2 часов ночи 10 термидора депутат Леонар Бурдон быстро, но бесшумно провел свой экспедиционный отряд по главной лестнице Ратуши. Основные силы его колонны, и так многочисленные, стоят наготове снаружи – получившие подкрепление за счет бойцов Барраса, вошедших на площадь Коммуны со стороны набережной. Конная жандармерия присутствует на тот случай, если понадобится кавалерия, а орудиями умело управляет артиллерийский инструктор Ком Пионнье. После нескольких волн мобилизаций за ночь это наиболее впечатляющая демонстрация сил.

Конфликт закончился, едва начавшись, – дело ограничилось криками. Даже если бы в здании находились члены восставшей Коммуны, у них бы не хватило вооруженных сил, чтобы оказать сопротивление. Ни одного выстрела не потребовалось.

Как только послышался лязг пушек, затаскиваемых на площадь, настроение собравшихся в зале Совета стало полностью единодушным – sauve-qui-peut. Видя, что основные силы Конвента наступают с северо-западного направления, члены совета и немногие оставшиеся зрители с публичных галерей побежали в другую сторону – к аркаде Сен-Жан и улице Мартруа. Как только на лестнице послышался топот сапог Бурдона и его людей, началась паника, и все заседавшие в Генеральном совете и Исполнительном комитете бросились врассыпную. Если бы членам Исполнительного комитета удалось выйти из Ратуши и избавиться от слишком заметных трехцветных лент, возможно, они и смогли бы скрыться. К спасающимся бегством в последний момент присоединились четверо из девяти членов Исполнительного комитета: Гренар, Лербур, Дебуассо и Коффиналь. Напоследок Коффиналь в ярости выбрасывает пьяного Анрио из окна во внутренний двор – разгневанный из-за того, до чего же ужасным командующим тот оказался. Большинство из тех, кто остался, знали, что их ждет скорая смерть[956].

В зале заседаний проснулся – чтобы внезапно обнаружить себя в кошмарной яви – член совета акушер Жан-Антуан-Гаспар Форестье. Он задремал после долгой ночи, в течение которой принял роды у двух женщин. Когда бойцы Бурдона принялись ломать двери в зал, Форестье бросился бежать. Пройдя через кабинеты секретариата (клерк Блез Лафосс[957] уже успел скрыться), он взбежал вверх по крошечной лестнице в задней части здания, надеясь затаиться в укромном месте. Но все двери оказались заперты. Он попробовал было заглянуть в уборную, но там ему не нашлось места: в кабинке и без него уже дрожали от страха четверо коллег. В панике он продолжал метаться в поисках укрытия – и услышал, как верные Конвенту гвардейцы за спиной у него извлекают тех, кто спрятался в уборной. Как раз в тот момент, когда у него уже не оставалось надежды, он наткнулся на другого беглеца, лучше знавшего планировку Ратуши. Тот провел его по лестнице на мансарду. Там им и еще нескольким счастливцам предстояло прятаться несколько дней. Все это время основой их рациона будут свечные огарки и застоявшаяся вода из брошенного кем-то деревянного башмака[958].

Когда Бурдон со своими людьми ворвался в главный зал Совета, где оставалось тридцать с чем-то человек, рядом с ним был шпион КОС Дюлак. Он сграбастал сидевшего в кресле Шарлеманя[959]; тот от ужаса выронил колокольчик. Остальные встали вокруг, ошеломленные и подавленные: не такого конца они ожидали. Пока их арестовывали, Бурдон, Дюлак и их подчиненные выяснили, где собирается Исполнительный комитет.

Рисунок 10. Жан-Луи Приёр, Леонар Бурдон в Ратуше, 9–10 термидора

Спустя два часа Леонар Бурдон будет рассказывать неистовствующему от восторга Конвенту, как он и Баррас привели народ Парижа к славной победе над заговором Робеспьера и Коммуны. Также он похвалит молодого жандарма Шарля-Андре Мерда, который, по его словам, обнаружив Робеспьера в помещении Исполнительного комитета в Ратуше, выстрелил в него из пистолета и пробил ему щеку[960]. Чтобы заставить Робеспьера замолчать, Конвенту потребовалось 24 часа; выстрел из пистолета стал финальной точкой в этом задании и завершил эту задачу. Робеспьер не произнес больше ни слова. Стрелял ли Мерда? Улицы Парижа в ту ночь полнились слухами о том, что будто Робеспьер пытался покончить с жизнью самостоятельно, тогда как о героическом или каком-либо другом жандарме не упоминалось ни разу. От Исполнительного комитета мало что осталось; уцелевшие его члены были полностью деморализованы[961]. Робеспьер был еще жив, но сильно страдал из-за раны на лице, а Леба застрелился и лежал на полу мертвый. Схвачены были Флёрио, Пайян и Дюма, причем последний якобы спрятался под столом. Кутона обнаружили внизу лестницы, из его головы текла кровь. Он упал, его толкнули или он пытался сбежать с сопровождавшим его жандармом? Анрио найти не могли – на самом деле, потерявший сознание и никем не замеченный, он лежал в навозной куче во внутреннем дворе, куда его сбросил Коффиналь. В наличии был и Сен-Жюст – все такой же стоический и пассивный. От окружающих его отличало то, что одежда его оставалась аккуратной, опрятной и не была забрызгана кровью. Огюстен Робеспьер выбрался на внешний карниз одного из верхних этажей, выходящий в сторону площади; наблюдатели гадали, пытается он сбежать или совершить самоубийство. Ботинки он снял и держал их в одной руке. Через несколько тревожных мгновений он потерял равновесие и головой вниз полетел в толпу; при падении он тяжело ранил национального гвардейца Клода Шабрю и сам серьезно пострадал: переломы, порезы и ушибы. Люди Бурдона тотчас приступили к арестам всех обнаруженных в опечатанном здании. Их связывали парами, чтобы доставить затем в помещение КОБ. Жак-Луи Менетра из Бон-Консей находился снаружи здания и с содроганием увидел, как мэра Флёрио, с которым он выпивал всего неделю назад, связывают с муниципальным советником от его собственной секции и его личным другом Антуаном Жентелем. Жентелю Менетра недавно проиграл выборы[962] в Коммуну – с перевесом всего в несколько голосов. Что это, как не милость Божья…

Тем временем на острове Сите происходило взятие мэрии – другого оплота Коммуны. Как и на площади Коммуны, в окрестностях мэрии дезертировало много батальонов: совсем недавно с позиций ушел батальон секции Марата, а его командир Жио никак не демонстрировал своих намерений отдавать приказы. К этому моменту большинство остававшихся гвардейцев были настроены скорее в пользу Конвента, чем Коммуны. Они не оказали никакого сопротивления, когда в 2 часа ночи на усиление гвардейцев из секции Революции прибыл адъюнкт Барраса Мерлен де Тионвиль с 60 конными жандармами. Силы Мерлена де Тионвиля окружили и захватили здание мэрии и полицейское управление[963], арестовав десять (из 20) присутствовавших там полицейских – их бросили в камеры, из которых только что были выведены те, кого они сами недавно туда загоняли. Среди освобожденных оказались полицейские чиновники Мишель и Бенуа, а также раненый начальник легиона Мати. Кроме того, в камере находились четверо человек, назначенных КОС на смену текущей полицейской администрации, но они приехали слишком рано и угодили под арест.

Вскоре после двух часов ночи в руки правительства перешел и Якобинский клуб[964]. Это был последний центр сопротивления сторонников Коммуны, хотя слово «сопротивление» здесь вряд ли уместно, учитывая, в каком оцепенении они пребывали всю ночь. С наступлением ночи связь клуба с Коммуной делалась все слабее и слабее. Всю ночь между двумя учреждениями курсировали делегации, но ни к каким конкретным действиям это не привело. Депутат Луи Лежандр взял на себя смелость силой закрыть клуб – и покинул зал Конвента с небольшой группой решительно настроенных патриотов. Они явились в клуб в разгар заседания, началась суматоха, благодаря которой и смог ускользнуть Вивье, председательствовавший всю ночь. Лежандр выгнал присутствующих из зала и запер все двери; в Конвент он триумфально вернулся со связкой ключей. Конвент отреагировал на его поступок овациями и объявил Вивье вне закона. Победить напуганных якобинцев оказалось проще простого.

Странным образом в эту ночь, когда над Францией нависла угроза гражданской войны, пролилось необычайно мало крови. По всему городу адъюнктов Барраса встречали восторженные толпы, а сопротивление свелось к отдельным случаям; каждый раз оно легко подавлялись, чему немало способствовало братание секций – постоянное передвижение секционных делегаций, выступавших за дело Конвента. На протяжении всей ночи бои между сторонами редко перерастали во что-то большее, чем простые потасовки. Не особенно кровавым оказалось и физическое нападение на начальника третьего легиона Мати[965]. Днем Анрио и его экспедиционный отряд были взяты в плен без особого физического ущерба, если не считать ссадин от веревок. Лобовая атака Коффиналя на Конвент, во время которой Пионнье готов был стрелять картечью, была отменена, как только Анрио решил отступить. Коммуна пригрозила расстрелять своих пленников на рассвете, но рассвет этот так и не наступил. С другой стороны, Леонар Бурдон только что взял Ратушу без единого выстрела. То же произошло и в мэрии, и в Якобинском клубе. Насилие удалось сдержать, по крайней мере на данный момент, однако Конвент готовился устроить показательную казнь Робеспьера, его коллег и членов Коммуны – массовое кровопускание. В следующие несколько дней прольется много крови, но одна смерть будет выделяться особенно – это смерть Максимилиана Робеспьера. После нападения Бурдона его, раненого и пребывающего в состоянии шока, уложили в Ратуше. Затем его доставили в помещение КОС, где положили на стол. Присутствовавшие жестоко издевались над ним – «Не правда ли, отличный король!», «Сир, ваше величество страдает?»[966], – а затем на носилках его транспортировали в здание КОБ. Конвенту предложили внести его в зал заседаний, но Тюрио от имени всех депутатов заявил, что такой акт скорее омрачит, чем украсит этот день:

– Труп тирана несет с собой только чуму. Надлежащее ему место – площадь Революции![967]

На площади Революции был казнен тиран Людовик XVI, и она была бы подходящим местом для смерти тирана Робеспьера.

Вскоре к испытывающему мучения Робеспьеру в правительственных кабинетах присоединились Пайян, Сен-Жюст и Дюма. Депутат Тибодо мельком взглянул на Сен-Жюста, который сохранял надменный вид, ухитряясь выглядеть как карманник[968], пойманный на месте преступления. Ирония ситуации – он стал жертвой той самой суровой практики революционного правосудия, которую помогал создать, – не ускользнула от него. Заметив копию конституционного акта, приколотую к стене в зале ожидания, он сказал одному из своих стражников: «Это была моя работа… И Революционного правительства…» Когда прибыл член КОБ Эли Лакост, ему пришлось спуститься с небес на землю. Лакост приказал отправить всех арестованных в Консьержери, чтобы они предстали перед Революционным трибуналом.

Лакоста волновало то, что раненый Робеспьер нуждался скорее в медицинском осмотре, чем в юридической экспертизе. Он и в самом деле пребывал в ужасном состоянии: его рубашка пропиталась кровью, штаны наполовину расстегнуты, а шелковые чулки висели на лодыжках. В момент, когда он протягивал руку за пером и бумагой – в чем ему было отказано, – из его чудовищно изуродованного рта вырывались лишь хрипы. Чтобы состояние Робеспьера[969] не помешало провести полноценную публичную казнь, Лакост вызвал хирургов, дабы те осмотрели и почистили раздробленную челюсть. Хирурги обмотали голову Робеспьера бинтом – чтобы по крайней мере ничего не вываливалось.

Конвент завершил свою грандиозную сессию 9 термидора в 6 часов утра, но всего через несколько часов, в 9 утра 10 термидора, или 28 июля 1794 года, открылась уже новая сессия. У барьера ожидали общественного обвинителя Фукье-Тенвиля. Ставка, которую Фукье сделал накануне вечером, оправдалась. Сидеть тихо, оставаться лояльным, не выходить за рамки законности и бросить своего старого друга Флёрио-Леско в трудную для того минуту – все это позволило ему выжить. Он понял, что о десятидневном отпуске теперь не может быть и речи: работы сегодня будет невпроворот. Однако перед ним встает проблема, о которой может задуматься только истый приверженец буквы закона: он не сможет совершить предписанную процедуру опознания преступников, поскольку для этого необходимо присутствие двух муниципальных служащих, а в нынешней ситуации, когда вся Коммуна целиком оказалась вне закона, найти таковых не представляется возможным. Конвент милостиво (хотя и с недоумением) разрешил ему действовать без соблюдения формальностей, указав, что казнь должна состояться до конца дня.

– Почва Республики [заявил Тюрио, не вставая с кресла] должна быть очищена от чудовища, которое готовилось уже сделать себя королем[970].

Самоубийство избавило Леба от сегодняшних унижений. (Уже на следующий день его похоронили на кладбище Сен-Поль в Марэ. Его любимец пес три дня скулил на могиле[971].) К остальным депутатам – двум Робеспьерам, Кутону и Сен-Жюсту – во Дворце правосудия присоединили других схваченных, в частности Пайяна и Дюма, а также вышвырнутого из окна и обнаруженного в навозе Анрио. Последний пребывал в плачевном состоянии: то ли при падении, то ли по пути в особняк де Брионн его глаз выпал и висел, вывалившись из глазницы. Его сопровождал адъютант Лавалет, который около полуночи был вместе с Дюма освобожден из тюрьмы Сент-Пелажи и прибыл в Ратушу. Председатель Якобинского клуба Вивье скрылся от Лежандра в момент, когда клуб закрывали, но его схватили дома в секции Музея. Был здесь и мэр Флёрио. Перевозка была организована плохо, благодаря чему он сумел сбежать, но конвоиры подняли шум и крики, и у Нового моста его задержали.

В соответствии с нынешней практикой Революционного трибунала в партию, предназначенную для гильотинирования 10 термидора, вошли совершенно не знакомые друг с другом люди. Группа Робеспьера была знакома с Вивье через Якобинский клуб, но не с дюжиной или около того активистов из секций, которых усадили в те же телеги. В «заговор» Робеспьера было вовлечено множество людей, не знакомых друг с другом[972]. Когда люди Бурдона ворвались в Ратушу, член совета секции Красного колпака Адриан-Николя Гобо попытался покончить жизнь самоубийством с помощью перочинного ножа; для лечения его доставили в Отель-Дьё. Подлатанного на скорую руку, его вместе с Кутоном отправили в Консьержери. Огюстена Робеспьера, также тяжело раненного, привезли позже. Кроме Гобо в Ратуше арестовали еще одного члена Генерального совета – Кристофа Кошефера. Примечательно, что в кармане у него лежало небольшое издание Закона 14 фримера о Революционном правительстве, положения которого он ревностно нарушал всю ночь. Остальных – в том числе нескольких злополучных адъюнктов[973] Исполнительного комитета – арестовали и выдали правительству лояльные секционные власти.

Процедура опознания[974], предусмотренная Законом 23 вантоза, началась поздно утром. Чтобы обеспечить опознание, для каждого из 22 лиц вне закона, которыми занимались в течение дня, привлекалось несколько частных лиц – по два на каждого. Большинство из них были сотрудниками Трибунала или просто людьми, жившими по соседству с судами. Председательствовал заместитель председателя Трибунала Селье, а подчиненными судьями были Мэр и Дельеж (накануне он сидел рядом с осужденным Дюма). Фукье присутствовал, но вышел из зала, когда настала очередь Флёрио – в прошлом его закадычного друга[975].

Вечером 22 опознанных прошли через salle de toilette и были помещены в три приготовленные для них повозки. Около 18 часов их повезли на площадь Революции[976], к государственному палачу Сансону и его команде. Сансон казнил для Людовика XVI, а затем казнил и его самого. Он казнил для Робеспьера. Теперь он казнит и его самого.

На пути к месту казни, вдоль старинного маршрута, пролегающего вдоль улицы Сент-Оноре, собралась огромная восторженная толпа. Позднее рассказывали, что повозки остановились у дома Дюпле и вокруг кареты Робеспьера принялись радостно танцевать женщины. Раздался возглас: «Чертов максимум!»[977] – скорее всего, он был обращен не к Робеспьеру, а к Пайяну и Флёрио. В любом случае 9 термидора было куда важнее, чем вопрос о зарплатных максимумах. Повозка Робеспьера медленно продвигалась сквозь толпу, выкрикивающую оскорбления, угрозы, язвительные замечания и грубые ругательства. На площадь она прибыла чуть раньше семи часов вечера. Сансон сразу же приступил к работе, начав с инвалида Кутона и раненого Огюстена Робеспьера. Падение всех голов встречали одобрительными возгласами. Флёрио отложили до самого конца: в конце концов, этот journée пришелся на его рабочее время в должности мэра. Перед ним шел Максимилиан Робеспьер. Когда его потащили к лезвию, один из членов команды Сансона сорвал с его головы повязку, и Робеспьер издал пронзительный звериный крик.

Сопротивление Робеспьеру исходило из необходимости предотвратить чистку Конвента[978] или еще более тяжелые меры. День закончился тем, что на эшафоте эффектным образом оказался сам потенциальный чистильщик. Более того, за 22 казнями 28 июля последовали еще 71–29-го и 12–30-го. С учетом нескольких поздних казней в общей сложности в соответствии с декретами об объявлении вне закона было вынесено около 108 смертных приговоров. Среди них были 87 из 91 члена городского совета, подписавшего протокол явки. Большинство тех, кто сумел сбежать при нападении Бурдона, например обойный фабрикант Гренар, были схвачены; далеко им уйти не удалось. Дебуассо в компании Коффиналя слонялся, не зная, куда ему податься, по юго-востоку Парижа, а затем вернулся на остров Сен-Луи к жене и был арестован в одном из баров. Коффиналь, которого сразу же узнали бы у городских ворот из-за его роста, двинулся на запад и в одиночестве и голоде пару дней провел среди фекалий на Лебедином острове к западу от Марсова поля, а затем был схвачен. Спастись удалось немногим[979]: среди тех, кто сумел это сделать, были секретарь Бурбон-Флери, государственный бюрократ Лербур и старший брат Пайяна Жозеф. Перед тем как выбраться из города, ему даже удалось забрать немного столового серебра из жилища брата.

Изрядное число членов Коммуны сумели избежать казни другими способами. Три члена совета сдались на милость Конвента[980] во время его сессии 9–10 термидора, другие же обратились за заступничеством к властям своих секций. В глазах последних приверженность делу Конвента[981] и особенно служение ему в эту ночь выглядели смягчающим обстоятельством. Пьер Лестаж лишь на короткое время оказался в Ратуше и вернулся в секцию Горы, чтобы бороться за Конвент: возглавив после полуночи делегацию в Конвент, он даже получил братскую похвалу от председателя собрания. Пьер-Николя Вернь из Лепелетье по болезни не присутствовал на Генеральном совете в течение более двух недель, но поднялся с одра, чтобы председательствовать на Генеральной ассамблее секции, где призвал поддержать Конвент и противостоял эмиссару Коммуны Арно. Члены совета, которые в эту ночь дежурили в Тампле, вряд ли могли нести ответственность за то, что творилось в Ратуше. Не могли нести ответственность и полицейские чиновники Бенуа и Мишель, которые всю ночь провели в полицейских камерах мэрии. С другой стороны, секция Ломбардцев приняла апелляцию Пьер-Анри Бландена, заявившего, что из-за тяжелого заболевания мочевого пузыря он не мог спокойно сидеть и внимательно следить за происходящим в Коммуне на протяжении вечера. 68-летний Пьер-Жан Ренар некоторое время пробыл на собрании Коммуны, но затем покинул его и большую часть ночи пробродил в полном унынии по улицам, пока наконец не сдался властям своей секции; те приняли его под свою защиту. Пожалуй, самыми яркими примерами проявления милосердия стали Ком Пионнье, которого Леонар Бурдон назначил начальником артиллерии на площади Коммуны – притом что всего за несколько часов до того он направлял свои орудия на КОБ и Конвент; и Клод Шаландон[982] из секции Вооруженного человека. Последний привел пушки своей секции на площадь Коммуны во второй половине дня, но к концу ночи вместе с другими членами своего Революционного комитета принялся арестовывать сторонников Коммуны.

Рисунок 11. Венсно, командир батальона Национальной гвардии секции Арсенала, исполняющему обязанности коменданта, площадь Каррузель, 9–10 термидора (AFII 47 pl. 367, pi. 3)

Рисунок 12. Губер, командир батальона Национальной гвардии секции Рынка, исполняющему обязанности коменданта, площадь Каррузель, 12:30, 9–10 термидора (AFII 47 pl. 367, pi. 53)

Рисунок 13. Конту, командир батальона Национальной гвардии секции Гренельского фонтана, исполняющему обязанности коменданта, площадь Каррузель, 9–10 термидора (AFII 47 pl. 365, pi. 2)

В сентябре перед Революционным трибуналом предстала – и была оправдана – партия из примерно 40 человек[983] (представляющих около дюжины секций) из тех, кто расписался в списке присутствующих на заседании Коммуны. Тем самым Трибунал признал, что многие из тех, кто поддерживал Коммуну, виновны лишь в том, что были введены в заблуждение. Например, Тюго и Дебюро из секции Арси отметились в списке присутствующих в заседании Коммуны, но затем вернулись в свои секции и, рискуя жизнями, вышли на площадь Коммуны в ранние часы 10 термидора, чтобы зачитать прокламацию Конвента.

В целом парижане не оказали никакого сопротивления и не продемонстрировали недовольства массовыми казнями своих избранников, состоявшимися сразу после journée 9 термидора. Даже последний крик Робеспьера не помешал огромной толпе, собравшейся 28 июля посмотреть на его гильотинирование, уйти домой счастливыми. Во всем городе царило легкое и благостное настроение. На протяжении всего дня и вечера 10 термидора Революционный комитет секции Музея отмечал

совершеннейшее спокойствие, установившееся в секции… В тот момент, когда тиран Робеспьер со своими агентами, заговорщиками и негодяями, которым предстояло расплатиться за свои преступления, проезжал мимо, раздавались крики «Vive la République!» и «Vive la Convention!». У всех патриотов смерть предателей, которые втихую ковали для них цепи, вызвала ликование. Им было радостно получить возможность сдержать свою клятву и сплотиться вокруг Конвента[984].

В конце ночи с 9 на 10 термидора депутат от монтаньяров Франсуа-Омер Гране вынес – а Конвент единогласно его одобрил – предложение о том, что «Конвент подтверждает свое искреннее мнение: парижские секции никогда не переставали иметь большие заслуги перед родиной». Это предложение отражало охватившее весь город сильное чувство: journée 9 термидора оказался, по сути, гармоничным совместным выступлением очищенного от Робеспьера Конвента и парижского народа. Ярким подтверждением такого рода настроений стал тот факт, что на заключительном, победоносном этапе 9 термидора пароль и ответ НГ[985] сменились на пару «Национальный конвент – Народ».

Луи-Себастьян Мерсье все еще находился в тюрьме, поэтому сам не был свидетелем этого дня и последующих ликований, хотя их отголоски, несомненно, доносились до него. Вспоминая огромную волну народного торжества, прокатившуюся по Парижу после казни Робеспьера, он остался тверд в своих суждениях об этом journée и его значении:

14 июля 1789 года и 9 термидора II года: в эти два дня французы проявили полное единодушие по отношению к своей революции. В оба этих дня народ выступил как один человек. Установленный им суверенитет стал высшей ценностью – ради которой он готов на все… 14 июля французский народ сказал: «Я хочу свободы». 9 термидора он сказал: «Я хочу справедливости»[986].

Избиение Коммуны 28–30 июля подразумевало, что справедливость, какой бы именно она ни была, окажется весьма суровой. Кроме того, оставалось неясным, как еще, в долгосрочной перспективе, Конвент наградит тех, кому пришлось таскать каштаны из огня.

Послесловие

9 термидора издалека

Написать историю революции в первые полвека после нее – задача почти невыполнимая. Причина состоит в том, что ее участники еще более подвижны, чем их эмоции, и часто ускользают от следящего за ними глаза – даже самого цепкого; кроме того, можно заметить, что сегодня все происходившее подчинялось одному принципу, а завтра или вчера – совсем другому[987].

В 1798 году Луи-Себастьян Мерсье признался, что был скорее наблюдателем революции, чем ее историком: роль последнего он не мог исполнять в силу самой своей смертности. Его подход – показать революцию «крупным планом» – был необходим, утверждал он, чтобы хоть как-то понять ее стремительный и непредсказуемый ход. Но лишь в будущем историки смогут уменьшить резкость исторической линзы – «оптики», по его выражению, – чтобы обозреть широкую перспективу, необходимую, чтобы понять смысл столь сложного явления.

Вызов, брошенный Мерсье историкам, демонстрирующим события «издали», а не «крупным планом», тем более актуален, что от 9 термидора II года, или 27 июля 1794 года, нас отделяют не 50, а более 200 лет. Значение этого дня признавалось всегда. С самого начала он рассматривался как один из величайших символических и поворотных моментов Французской революции, и этот статус роднил его с 14 июля 1789 года и 10 августа 1792 года. В честь всех трех событий были учреждены ежегодные национальные празднества: на протяжении оставшейся части 1790-х годов 14 июля отмечалось наступление свободы, 10 августа – рождение равенства, а 9 термидора – триумф над тиранией. Все три дня представляли собой journées – исторические моменты, когда решительные прямые действия на улицах Парижа позволили революции победить и закрепить свои завоевания. Каждое из трех часто называли революцией само по себе. Они стали тремя вехами, и с тех пор именно вокруг них историки выстраивают свои нарративы о 1790-х годах.

Однако если важность 9 термидора была достаточно очевидна, то его полное значение прояснилось не так быстро, как в случае с двумя другими знаменательными днями. В 1789 году Генеральные штаты учредили Национальное собрание и принцип конституционной монархии – за несколько недель до 14 июля. Затем из-за военного кризиса, охватившего режим весной и летом 1792 года, король оказался отброшен на обочину политического процесса за несколько месяцев до собственно его свержения 10 августа. Что же касается 9 термидора, то, как я уже показал, оно стало неожиданностью, даже шоком – и это обстоятельство отсрочило понимание всех его последствий. Изначально было совершенно неясно, как свержение Робеспьера и тех, кто, по общему мнению, поддержал его сопротивление Конвенту, отразится на режиме и политическом векторе. В отличие от других великих символических journées, значение 9 термидора стало проясняться только со временем[988]. Этот процесс разворачивался в течение так называемого термидорианского периода, который длился с момента падения Робеспьера до установления нового режима Директории в ноябре 1795 года. За это время политическая атмосфера существенно изменилась, оказав сильное влияние на отношение людей к тому, что происходило раньше.

Два основных впечатления от этого journée, как я описал их, заключаются в том, что, во-первых, это был день действий по устранению отдельного лица, а не режима целиком; и, во-вторых, это была общая победа избранных депутатов и парижан[989]. Барер, который всегда был мастером подобрать верные слова, в качестве ключевых факторов, способствовавших свержению «тирана»-Робеспьера, назвал «силу народа, энергию Конвента и патриотизм парижских секций». Тема партнерства и взаимного доверия, идеально воплотившаяся в пароле «Конвент – Народ», принятом НГ ночью 9 термидора, раз за разом, помпезно и напыщенно, звучала в устах десятков делегаций, представлявших свои поздравления собранию[990] на заседаниях 10, 11, 12 термидора и позже. Также она на все лады восхвалялась в речах и статьях депутатов.

Однако эта точка зрения оставалась доминирующей недолго. Уже через год история полностью изменится, а на значение этого дня будут смотреть совсем по-другому. Так, 8 термидора III года (26 июля 1795 года) депутат-дантонист Эдм-Бонавантюр Куртуа, которому Конвент поручил составить отчет о событиях 9 термидора, представил коллегам свои выводы. Поразительно, но в своем Rapport sur les événements du 9 thermidor an II («Докладе о событиях 9 термидора II года»)[991] Куртуа зашел гораздо шире, настаивая, что победа была одержана не над тираном, но над тиранией – формой правления, смертельно опасной для свободы: Робеспьер же стоял во главе группы потенциальных «узурпаторов верховной власти». Кроме того, он полностью отказался от модели совместной борьбы, акцент на которой делался годом ранее. Для Куртуа в этот день был только один герой – Конвент, свергнувший тирана и его соратников по заговору. Жители Парижа находились под властью Коммуны, поэтому поражение Коммуны имплицитно подразумевало поражение парижан и народной политики.

По Докладу Куртуа стало ясно, что ветер теперь дует в другую сторону. Такая интерпретация, получившая широкое распространение, позволила создать модель понимания 9 термидора, которая продержится сильно дольше собственно 1790-х годов. Революционное правительство II года в дальнейшем стало называться «Террором» – в таком, определяющем суть режима, виде это слово (с заглавной буквы) появилось после 9 термидора. Если раньше Революционное правительство применяло устрашающее насилие и террор наряду с другими видами политики, такими как военная мобилизация и социальные реформы, то теперь «Террор» стал именно сущностным признаком, а другие черты политики Революционного правительства поблекли. Робеспьер стал рассматриваться как амбициозный без пяти минут тиран, замышлявший захватить 9 термидора диктаторские полномочия; ему помогали и потворствовали «террористы» и «робеспьеристы» (частота употребления этих терминов теперь также резко возросла). 9 термидора Конвент остановил Робеспьера и «Террор».

В этой книге я намеренно задался целью исследовать поворотный день 9 термидора, не прибегая к аналитическому словарю и интерпретационным схемам, которые были разработаны в термидорианский период после падения Робеспьера, затем – одобрены Куртуа и с этого момента стали общепринятыми для целых поколений историков. Приведу лишь один пример. Я избегаю использования термина «Террор», поскольку это бесполезный анахронизм. Исследование и научное описание 9 термидора, показанного «крупным планом» – на котором настаивал Мерсье, позволяет нам анализировать событие в терминах, которые были современны этому событию.

В этом послесловии я сначала представлю краткий обзор перемен в политической атмосфере Парижа в термидорианский период, а затем покажу, как интерпретация journée как совместной борьбы была стерта, а его значение подверглось искусственному расширению – и вместо устранения тирана Робеспьера стало подразумевать устранение системы тирании – Террора. Далее я изложу свою интерпретацию этого дня, которая возникла на основе принятого мной подхода и тех исследований, которые легли в его основу. Большая часть моей аргументации имплицитно присутствует в моем рассказе о событиях, но выведение ее на поверхность и раскрытие ее ключевых линий позволит читателям поместить обнаруженные факты в более широкий контекст революции, а также самому судить о том, какие преимущества возникают у историка, описывающего свой предмет «издалека», благодаря тому, что он показывает 9 термидора «крупным планом».

Против народа[992]

Распространившееся в последующие месяцы вытеснение представления о 9 термидора как об общем деле парижан и Конвента стало следствием краха отношений между двумя главными героями термидорианского периода. Все это было тесно связано с намерением расширить атаку на Робеспьера, с тем чтобы сделать ее объектами другие группы и других членов Революционного правительства II года.

Сразу после рокового дня 9 термидора зачинщики низвержения Робеспьера в Конвенте, в первую очередь Барер, Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа, грелись в лучах собственной отраженной славы. Но очень скоро им пришлось перейти в оборону – обнаружив, что многие из тех, кто той ночью выступил в парламенте их союзниками, стремятся избавить режим не только от Робеспьера, но и от политики террора, которую проводили и они. Были и такие, кто хотел избавиться от всего режима. Три лидера КОС хотели, чтобы после устранения их проблемного коллеги Революционное правительство стало действовать более эффективно, а вовсе не намеревались подрезать ему крылья. Они полагали, что разногласия внутри руководства Революционного правительства будут устранены, но сама политика, в том числе и террор, будет продолжена. Другие депутаты, однако, почувствовали шанс осуществить гораздо более серьезные изменения. События 9 термидора совсем не остановили «Террор» – даже близко. Это еще только предстояло сделать, но вот сама перспектива добиться более существенных перемен уже стояла на повестке дня.

Главным среди ранних оппортунистов был Тальен, чье поведение 9 термидора наделило его большим политическим капиталом. «Поднявшись на руинах Робеспьера»[993], как писал Тибодо, он сделался одной из важнейших фигур термидорианского периода: Тальен яростно нападал на предшествовавшую Термидору «систему Террора», призывал к ослаблению репрессивной политики, которую считал квинтэссенцией «робеспьеризма», и боролся за свободу прессы и освобождение несправедливо осужденных политических узников. Это сильно осложнило его отношения с Бийо-Варенном, Колло д’Эрбуа и Барером, чьи позиции значительно ослабели после вмешательства в этот спор депутата-дантониста Лорана Лекуантра[994]. Несмотря на то что Лекуантр на каждом углу кричал о том, как он всю жизнь смертельно ненавидел Робеспьера, в событиях 9 термидора он не сыграл никакой роли. Однако осенью 1794 года он вновь вступил в борьбу, обвинив в «Терроре» не только Робеспьера, но и других своих коллег по Революционному правительству. Поначалу это заявление подверглось всяческому осмеянию, а само здравомыслие Лекуантра оказалось под сомнением: считать сообщниками Робеспьера таких членов КОС, как руководившие его свержением Бийо-Варенн, Колло д’Эрбуа и Барер, казалось попросту нелепым.

Однако Лекуантр не сдавался, и по мере изменения общественных настроений к его аргументам стали прислушиваться все внимательнее. Прошедший осенью 1794 года суд над Жан-Батистом Каррье, в ходе своей депутатской миссии в Нанте творившим немыслимые злодеяния, вызвал всплеск общественного возмущения: преступления совершались с ведома Революционного правительства. Благодаря расширению свободы прессы публика получила шанс познакомиться с подобного рода отчетами. Особый резонанс вызвала волна тюремных мемуаров, в которых темницы эпохи Террора изображались как места, где узникам пришлось столкнуться с леденящими душу проявлениями бессердечной жестокости[995]. Отмена Закона 22 прериаля означала полный отказ от практики революционного правосудия – позже за ней последует и полное упразднение Революционного трибунала. К весне 1795 года общественный обвинитель Фукье-Тенвиль[996] отправился на эшафот, а Колло, Бийо и Барер, а также давний член КОБ Вадье предстали перед судом за преступления, совершенные в период, который теперь повсеместно именовался «Террором». Они были приговорены к изгнанию.

К тому времени значительные изменения претерпел и сам Конвент. В декабре 1794 года было решено, что 73 подвергнутых тюремному заключению сторонника жирондистов (в том числе Мерсье) должны быть приняты в ряды собрания. В марте 1795 года настала очередь тех, кто пережил жирондистскую чистку 1793 года. Символическим событием стало возвращение Максимена Инара[997], чьи нелестные высказывания о парижанах так разгневали санкюлотов в мае 1793 года. Свержение Робеспьера было организовано монтаньярами, но они превратились в небольшую фракцию, насчитывающую около 70 депутатов. В Конвенте образовалось многочисленное правое большинство, которое решительно выступало за отказ от политики и институтов террора. Полномочия КОС были урезаны, Революционный трибунал упразднен, Якобинский клуб – закрыт, а социальная и экономическая политика эпохи террора – ликвидирована. Вызвавший столько недовольства максимум заработной платы от 23 июля (5 термидора) был отменен еще 30–31 июля (12–13 термидора), а в декабре 1794 года последовала отмена максимума цен – яркого символа пакта II года между монтаньярами и санкюлотами.

Мерсье заметил, что главной характеристикой journée 9 термидора было стремление к справедливости. На деле же итог этих событий с самого первого дня наводил на мысль не столько о справедливости, сколько о мести. Формальная провозглашаемая на ассамблеях и в печати политика все чаще сопровождалась уличным насилием со стороны молодежных банд мстителей правого толка – jeunesse dorée[998] или muscadins под началом «террористов-перебежчиков» Тальена и Фрерона. Они жестоко преследовали «людей II года» – так они называли всех, кто занимал позиции во власти во времена «Террора». Еще сильнее это внепарламентское давление было в провинциях, где «красному террору» противостоял террор «белый».

Конвент, по выражению одного журналиста, уже двигался по пути «депопуляризации» революции[999]. Особым объектом своей мести депутаты сделали жителей Парижа. Да, парижане, может быть, и поспособствовали низложению Робеспьера, но ведь это они же, в конце концов, и наделили его властью, и, раз так, их и следует наказать за это – чтобы подобное не повторилось. За жестокой чисткой Коммуны в дни после 9 термидора последовали отнюдь не реформа муниципалитета и смена состава членов совета, но его полное упразднение. Муниципальный совет и должность мэра[1000] были попросту ликвидированы. Муниципальные службы, которые до сих пор находились в ведении Коммуны, были переданы в распоряжение центрального правительства. Подвергнутая чистке полицейская администрация стала назначаться Конвентом и оказалась подотчетной КОБ. Секционные полицейские комиссары отныне назначались, а не избирались. Командование Национальной гвардии в соответствии с направленным против Анрио декретом 9 термидора и дальше подвергалось постоянной ротации, а «люди II года» были исключены из ее батальонов. 48 секционных революционных комитетов были сведены в двенадцать окружных комитетов, которые, опять же, подчинялись непосредственно правительству. Избирательная система, с 1789 года лежавшая в основе всего муниципального управления во Франции, действовала повсюду, кроме Парижа. Как термидорианский Конвент III года уже не был Конвентом II года, так и парижане III года не были парижанами II года. Народное единство, достигшее своего апогея ночью с 9 на 10 термидора, начало разрушаться очень скоро. Ослабление террора и предоставление прессе большей свободы способствовали большему разнообразию мнений, а вместе с освобожденными заключенными на волю вырвался и дух мести – как на местном, так и на национальном уровне. Кроме того, стабилизация военной ситуации после Флёрюса, а затем заметное улучшение международного положения Франции, казалось, уменьшили потребность режима в необходимости утихомиривать народное движение.

На протяжении большей части II года в парижском общественном мнении преобладали радикальные взгляды движения санкюлотов. За несколько месяцев до 9 термидора такого рода идеология стала терять популярность, а 9 термидора волна критической энергии, копившаяся уже на протяжении какого-то времени, выплеснулась наружу. В последующие месяцы баланс общественного мнения парижан изменился. Эгалитарные устремления, лежавшие в основе социальной и экономической политики Революционного правительства II года, подверглись жесточайшей встряске. Термидорианская элита выступала за социальную дифференциацию и поощряла неравенство. В результате парижское общественное мнение оказалось безнадежно расколото, а между имущими и неимущими разверзлась растущая пропасть.

Эта напряженность обрела еще более трагические очертания исключительно суровой зимой 1794–1795 годов. Сена замерзла более чем на месяц, так что снабжение провизией оказалось подорвано. Страшный Nonante-cinq («девяносто пятый»)[1001] вспоминали еще несколько десятилетий. С отменой максимума возвращение к свободному рынку, бешеная инфляция и обесценивание ассигнатов крайне осложнили условия жизни городских потребителей. Более того, в силу разгрома Конвентом системы парижского самоуправления в городе уже не было ни достойной политики социального обеспечения, которая позволила бы смягчить этот удар, ни Коммуны, ни Якобинского клуба, ни сильной депутации монтаньяров в Конвенте, которые могли бы поддержать народные требования, выстроить на них свою политическую программу или придать им новый импульс. Хлебные очереди росли, голод косил людей в небывалых масштабах, а режим, казалось, оставался равнодушным к страданиям народа. К началу 1795 года на парижских улицах имя Робеспьера стали вспоминать с ностальгией.

– При Робеспьере [поговаривали, судя по отчетам] кровь лилась, но не было недостатка в хлебе; сегодня кровь больше не льется, но зато нет хлеба. Чтобы хлеба было вдоволь, должна пролиться кровь…[1002] Также уцелевшие секционные активисты теперь с теплом отзывались о весьма демократичной, пусть так и не введенной в действие Конституции 1793 года.

Нарастающий социальный кризис вылился в два всплеска народного отчаяния: в journées[1003] 12 жерминаля, а затем – 1–4 прериаля III года (1 апреля и 20–23 мая 1795 года). Состоялись массовые демонстрации против Конвента под лозунгом «Хлеб и Конституция 1793 года». 1 прериаля толпа, осаждавшая Конвент (снова по образцу 31 мая / 2 июня 1793 года), до такой степени разбушевалась, что сбила с ног и обезглавила депутата Феро, одного из самых известных товарищей Барраса по событиям ночи на 9 термидора. Возмущение собрания этим беспрецедентным актом привело к новым репрессиям против парижан[1004], в ходе которых свыше 2000 человек были арестованы, а несколько – казнены. Кроме того, члены Конвента проявили поразительную суровость по отношению к шести депутатам-монтаньярам, которые поддержали социальные требования восставших в прериале после убийства Феро. Их передали Военной комиссии, созданной для вынесения приговоров бунтовщикам, и 17 июня 1795 года, после попытки совершить коллективное самоубийство, они были казнены.

Прериальские journées обеспечили контекст для того образа парижского народа, который был представлен в докладе Куртуа о 9 термидора. А еще эти события сформировали почву для создания новой конституции, в которой закрепилась «депопуляризация» власти. Насилие в ходе прериальского выступления привело к тому, что Конвент отказался от идеи дать ход демократической Конституции 1793 года – а мятежники требовали как раз этого. Принятая вместо нее Конституция III года (1795)[1005], которая с ноября 1795 года установила режим Директории, была скорее либеральной, чем радикальной. Симптоматично, что на смену всеобщему мужскому избирательному праву, гарантированному Конституцией 1793 года, пришел имущественный ценз.

События 9 термидора запустили занявший некоторое время процесс, в ходе которого народ был лишен гражданских прав, а парижским радикалам пришлось замолчать. Мысль о том, что народ Парижа сыграл ключевую роль в падении Робеспьера, в такого рода обстоятельствах казалась неприемлемой, непривлекательной и попросту неправдоподобной. Дрейф общества вправо изменил смысл journée – не в пользу народа. Двойной парадокс состоит в том, что как ведущие монтаньяры, организовавшие падение Робеспьера в Конвенте, так и жители Парижа, практически реализовавшие его свержение на улицах города, стали рассматриваться как пособники политика, образ которого подвергался все большему очернению.

В ходе первых словесных атак на Робеспьера в Конвенте, последовавших сразу после journée, его сравнивали с тиранами древности (Писистратом, Катилиной, Юлием Цезарем, Нероном) или более близких времен (Кромвелем). Подхватив обидные выражения, услышанные в ходе дебатов, и случайно обнаружив при обыске в канцелярии Коммуны печать с изображением геральдической лилии, Барер придумал еще один образ: Робеспьер стремился стать королем[1006]. Все эти сравнения и псевдообъяснения выглядели весьма сомнительно – но их можно было попробовать скормить широким слоям населения, которые, по мнению депутатов, в недавней истории разбирались лучше, чем в уроках древности.

Через месяц-другой появился новый взгляд на Робеспьера: его враги сместили тезисы своей критики с древней и современной истории на естествознание. Сосредоточившись на приписываемых Робеспьеру внешних чертах[1007], журналисты и памфлетисты сравнивали его с вампиром, чудовищем, сфинксом, хамелеоном, волком и в особенности тигром – животным, известным своей иррациональной кровожадностью. Товарищ Барраса Мерлен де Тионвиль написал разошедшийся большим тиражом и завоевавший популярность памфлет «Портрет Робеспьера» (Portrait de Robespierre), где подчеркивалась кошачья, тигриная внешность Робеспьера, которую вскоре принялись акцентировать в карикатурах и шаржах. Образ тигра постоянно повторялся, подкрепляя и как бы оправдывая репутацию Робеспьера как buveur de sang («кровопийцы»). Популяризации этого «объяснения» способствовал и субжанр памфлетов, нацеленных на искоренение из общественной жизни сторонников Робеспьера и основанных на зооморфной метафоре «отсечь хвост тирану» (la queue de Robespierre). Сравнение Робеспьера с тиранами прошлого наводило на мысль о трагическом измерении его личности и по-человечески понятном стремлении к власти. Напротив, изображение его в качестве чудовищной, звериной, демонической твари выводит его за пределы человечности и рациональности.

«Черная легенда» о политическом чудовище[1008] Робеспьере оказалась удивительно живучей и долговечной. Она до сих пор встречается в книгах исторического и биографического содержания. Начиная с термидорианских дебатов «черная легенда» о Робеспьере была связана с аналогичным и не менее клеветническим очернением народного движения Парижа. Не только Робеспьер был buveur de sang, чей рассудок оказался фатально ослаблен кипящими внутри страстями; это выражение стало широко использоваться по отношению ко всем представителям народных классов, которые активно участвовали в политической жизни во II году. Именно благодаря их страстной поддержке Робеспьер обрел популярность и чудовищную власть – так те, кто ночью 9 термидора был врагом Робеспьера, превратились в его сторонников. Образ buveur de sang и «черная легенда», связывавшие Робеспьера с парижским народом, начали подвергаться сомнению только со становлением демократического движения в 1830-е годы[1009].

Заговор против Робеспьера: миф?

С самого дня 9 термидора не прекращались разговоры о заговоре. Сам Робеспьер считал себя жертвой заговора, но и его противники, оправдывая свои действия, ссылались на угрозу заговора, организованного как раз им – с целью захватить власть. Попытка показать ситуацию «крупным планом» бросает вызов этим нарративам на всех уровнях. Очень спорным является вопрос о том, существовал ли на самом деле какой-либо из этих мнимых «заговоров». На момент Термидора Робеспьер, безусловно, вызывал к себе сильную враждебность со стороны политической элиты. Многие депутаты, несомненно, горячо желали его смещения и смерти. Но воображать – не то же самое, что действовать, а доказательства серьезного организованного заговора против него весьма скудны и в большинстве своем не могут считаться достоверными.

Да, конечно, наиболее важных «заговорщиков» внутри ассамблеи, сгруппировавшихся вокруг Лорана Лекуантра и Бурдона из Уазы, было хорошо слышно (а еще лучше – после восстания). Но эта компания не сделала ничего конкретного, и вся ее оппозиционность не вылилась ни во что хотя бы отдаленно напоминавшее планирование логистики. Иногда к этой группе относят Фуше, и он сам в своих мемуарах изображает себя одним из главных заговорщиков в преддверии решающего дня. Однако те немногие свидетельства, которыми мы располагаем, говорят о том, что он занимался лишь антиробеспьеровской пропагандой среди своих коллег. В группу Лекуантра входил Тальен, это правда. Но факты говорят о том, что он действовал как одиночка, обращаясь за поддержкой не к соратникам Лекуантра, а к своим недавно обретенным союзникам из числа правых – с которыми он стакнулся за несколько часов до основных событий того дня.

Лекуантр говорил о группе заговорщиков, насчитывавшей 40 или 50 депутатов. Такое небольшое их число – при общей численности собрания в 749 человек – очень четко указывает на то, насколько неоднозначно многие депутаты относились к Робеспьеру. Подлинную ненависть нередко сдерживал страх: ужасная судьба, постигшая жирондистов и дантонистов, побуждала многих прятать голову в песок. Кроме того, некоторые депутаты «болота», да даже и правые, считали, что смещение Робеспьера ознаменует собой сдвиг влево, который может еще больше ухудшить их положение. Робеспьер поощрял представления такого рода, демонстративно защищая «семьдесят трех» – посаженных в тюрьму умеренных депутатов-жирондистов.

По большей части депутаты просто терпели, кто как мог, статус-кво, каким бы неприятным он им ни казался. И только когда 8 термидора в речи Робеспьера прозвучал намек на желание без лишних проволочек и долгих раздумий усилить Террор, они забеспокоились за свои жизни. Как раз на этом опасении Тальен прекрасно сыграл в своих полуночных призывах с 8 на 9 термидора: он утверждал, что Робеспьер сорвался с цепи и ни один депутат, левый или правый, не находится в безопасности. Число депутатов, которых Тальен привлек на свою сторону, было, вероятно, весьма незначительно: большинство представителей были поражены происходившим в Конвенте 9 термидора не меньше буквально оглушенного Тибодо.

В той игре в обвинения, которую Тальен и особенно Лекуантр начали после 9 термидора, бывшие коллеги Робеспьера по КОС и КОБ пытались снять с себя ответственность за «Террор», кивая на колоссальный авторитет Робеспьера, а также претендуя на признание их полноценного участия в заговоре против него. Но и здесь не обошлось без грубых преувеличений. За несколько месяцев до Термидора за зеленым столом КОС царили недовольство Робеспьером и даже ненависть к нему, а Карно и Вадье, в частности, плели против него тайные интриги и замышляли провокации. Это неудивительно, ведь он стал абсолютно невыносим в качестве коллеги. Однако, притом что, вполне возможно, некоторые члены комитетов, подобно группе Лекуантра, обсуждали друг с другом, с глазу на глаз, вопрос смещения Робеспьера, они практически ничего конкретного для этого так и не сделали. Они не только не организовали заговор, но и, более того, активно отговаривали других[1010], тех, кто не входил в комитет (в частности, группу Лекуантра), предпринимать что-либо против Робеспьера: слишком преждевременно. Отчасти их сдержанность объяснялась опасениями, что Робеспьер попросту слишком влиятелен и сместить его при такой популярности невозможно, по крайней мере на данный момент. Некоторые, возможно, лелеяли при этом смутную надежду, которую выразил Робер Ленде: если дать Робеспьеру достаточно веревки[1011], то он сможет повеситься и сам.

Кроме того, трудно удержаться от ощущения, что коллеги Робеспьера сохраняли преданность единому Революционному правительству и не одобряли идею раскола, который мог бы повредить военным действиям. Когда во время переговоров 4–5 термидора (22–23 июля) Бийо пытался склонить Робеспьера на свою сторону, говоря: «Мы проделали вместе такой далекий путь…»[1012], он не просто льстил. Так оно и было на самом деле. В том, что касается интересов страны, долгосрочные цели всех, кто сидел за зеленым столом КОС, различались не так уж сильно. На протяжении всего периода революции основные члены комитета по всем главным вопросам занимали одну сторону. Все признавали необходимость продолжения террора, и многие считали приоритетным наладить работу социальных институтов, а не возвращение к Конституции 1793 года. Это относится как к Колло, Бийо и Бареру, так и к Робеспьеру и Сен-Жюсту. Многие проблемы, из-за которых появлялась линия раскола, сводились скорее к личным вопросам, чем к идеологическим разногласиям. Имелись расхождения относительно того, как именно должны работать некоторые институции: соратников Робеспьера особенно беспокоила роль, которую он, складывалось впечатление, отводил самому себе в культе Верховного существа. Однако серьезные противоречия между ними возникли лишь в последнее время. Тот факт, что они были готовы работать с ним почти до полудня 9 термидора, говорит о том, что он вовсе не соответствовал тому образу диктатора-монстра, который они создали задним числом. Да и сами они не были беззаветными драконоборцами, какими впоследствии себя воображали.

В атмосфере термидорианского периода, когда переговоры с Робеспьером выглядели примерно так же, как попытки договориться с дьяволом, члены КОС преуменьшали эту прежнюю общность и затушевывали свою готовность сотрудничать с ним. Но если приблизить камеру вплотную, вся эта ситуация выглядит иначе. Переговоры с Робеспьером и Сен-Жюстом представляются искренними попытками найти точки соприкосновения и преодолеть разногласия. Однако, даже когда крайне зыбкое перемирие уже явно трещало по швам, коллеги Робеспьера все еще лелеяли надежду, что его можно перетянуть на свою сторону. Несмотря на его откровенно вызывающее поведение после 5 термидора (23 июля), изначально они планировали 9 термидора не нападать на него, а вместо этого отстранить Анрио от командования Национальной гвардией – посчитав, что таким образом они лишат Робеспьера возможности причинить им вред. Примечательно, что в прокламации, составленной Барером в ту ночь, Робеспьер вообще не упоминался. Кроме того, они договорились воздержаться от дальнейших действий до следующего утра, когда к дискуссии перед заседанием Конвента должен был подключиться Сен-Жюст. И лишь после того, как последний не явился на назначенную встречу, – вот тут они отказались от попыток наладить контакт с Робеспьером и Сен-Жюстом.

Если заговор с целью свержения Робеспьера и существовал, то начало ему было положено в полночь или около того – когда Тальен устроил свой ночной обход правых и центристских депутатов. Следует подчеркнуть, что Тальен не наносил подобного рода визиты в правительственные комитеты. Даже в этот поздний час не существовало единого заговора с целью свержения Робеспьера. То, как отреагировал зал Конвента в полдень, показывает, что Тальен застал врасплох не только Робеспьера – он застал врасплох и правительство.

Успех КОС в этот день был во многом обусловлен тем, что Бийо, Колло и Барер воспользовались преимуществами, созданными для них Тальеном: они развернули свои силы и сымпровизировали так удачно, что объединили вокруг себя весь Конвент. Этот их маневр был направлен не только против Робеспьера, но и – чего никто не ожидал – против двух его союзников, Сен-Жюста и Кутона, а также его брата и Леба. 9 термидора КОС показал мастер-класс политического экспромта.

Импровизационный аспект со стороны Конвента и КОС в падении Робеспьера проявился и позже – в том, как правительство управилось с опасным военным давлением со стороны Коммуны в 9 часов вечера того же дня. Перед Конвентом маячила реальная перспектива потерять все достижения дня, войска Коммуны во главе с Анрио и Коффиналем толпились у его дверей, а артиллерист Ком Пионнье наводил на собрание заряженные пушки. Именно в этот момент Конвент сделал судьбоносный шаг, назначив командующим вооруженными силами города одного из своих членов – Барраса. Этот декрет, сыгравший решающую роль в исходе дня, объединил законодательную, исполнительную и военную власть: был создан своего рода законодатель на коне[1013]. С 1789 года Национальная гвардия Парижа подчинялась командиру, назначаемому Коммуной. С 1790 года, согласно законодательству, вся ответственность за правопорядок[1014] была возложена на муниципалитеты. Таким образом, декрет Конвента стал не только жизненно важным шагом в обеспечении успешного исхода дня. Помимо всего прочего, он стал сигналом к разрыву с прошлым, причем совершенно незапланированным; предпосылкой его появления стали лихорадочность момента и отсутствие у Конвента пространства для маневра.

Более того, из этого акта вызванной внешними обстоятельствами непредвиденной импровизации родилась политическая традиция. На протяжении термидорианского периода парижские journées будут подавляться таким же образом: Конвент будет назначать одного из своих членов генералиссимусом. В случае с выступлениями прериаля этот пост достанется Дельмасу, одному из адъюнктов Барраса 9 термидора. Та же линия защиты была предложена в октябре, когда собрание столкнулось с последним актом парижского сопротивления новой конституции в ходе Вандемьерского мятежа (5 октября 1795 года). Депутаты прибегли к помощи Барраса, успеху которого в немалой степени поспособствовал его молодой протеже Наполеон Бонапарт – как раз таки будущий законодатель на коне, идеальный исполнитель этой роли, если уж она в принципе существует.

Робеспьер-заговорщик?

Согласно нашему предположению, представление о том, будто перед 9 термидора заговорщики сплели некие сложные интриги против Робеспьера, в значительной степени является мифом, сфабрикованным уже в посттермидорианский период, в атмосфере обвинений и оправданий. Можно ли сказать то же самое о «заговоре» Робеспьера, обеспечившем предпосылки для падения главного героя? С самого дня 9 термидора постоянно велись разговоры о том, что он организовал заговор. Однако далеко не сразу можно определить цели и намерения Робеспьера в тот день. Он не только никому не показывал свои карты, но и молчал в Конвенте, да и вообще за весь день произнес лишь несколько слов. После полуночи он потерял возможность говорить из-за травмы лица, а перо и бумагу, о которых он просил, ему так и не предоставили.

Вопрос о намерениях Робеспьера часто муссируется в связи с утверждениями о том, что его поведение в конце жизни свидетельствовало о некой психической или физической болезни. Однако этот сценарий выглядит неправдоподобным, если навести на него камеру «крупным планом». Робеспьер, безусловно, находился в состоянии стресса, но, откровенно говоря, кто из правительственных кругов не находился в нем в первую décade Термидора? Когда в начале года он заболел, о его здоровье много писали и, более того, он сам комментировал свое состояние. Ничего подобного не было перед 9 термидора. Он пропускал заседания Конвента и КОС, но был постоянным посетителем Якобинского клуба. Утверждают также, что дискурс мученичества и жертвенности, который отчетливо заметен в его речи 8 термидора, свидетельствует о каком-то психическом кризисе. Но такого рода язык не был ни исключительным, ни симптоматичным. Если уж на то пошло, это был фирменный троп Робеспьера. Он использовал его в таком виде буквально десятки раз. Его не следует воспринимать буквально и всерьез как желание умереть или намеченную цель – скорее это знак его стоической готовности умереть за дело.

На основании этих речей трудно утверждать, что Робеспьер хотел начать отход от террора, да и в целом изложенные им цели полностью соответствовали его прежним позициям. Они сводились к масштабным чисткам – в КОБ, КОС и Финансовом комитете Камбона, в правительственной бюрократии, особенно среди шпионов КОБ, – и устранению по крайней мере некоторых его противников в Конвенте. Помимо необходимости этих чисток, он в своей речи категорически отстаивал ключевые институты и практику террора – правительственные комитеты, Революционный трибунал, полицейское бюро КОБ, подавление прессы, отказ в пощаде англичанам на поле боя, отсрочка введения в действие Конституции 1793 года и так далее. Да, действительно, в последние месяцы жизни Робеспьера его речи позволяли слушателям заглянуть в прекрасный мир будущего, где уже не будет острой нужды в терроре и который управляется при помощи пока еще не определенных социальных институций. Тем не менее не приходится сомневаться: он понимал, что для достижения этой цели потребуется насилие – в общем, скорее усиление, чем ослабление террора. Он, конечно, предполагал, что к патриотам своего отечества следует подходить снисходительнее и милосерднее; но в его манихейском видении мира этот процесс должен был сопровождаться беспощадной кампанией борьбы против всех контрреволюционеров – где бы они ни были обнаружены. Учитывая круг целей, обозначенных в речи 8 термидора, число потенциальных жертв было гораздо больше, чем «пять или шесть», анонсированных Кутоном. По замечанию историка Альфонса Олара, слушателям его речи 8 термидора показалось, что он говорил не столько как человек, решивший умереть за дело, сколько как человек, собравшийся убивать. И, судя по всему, человек, собравшийся убивать с известным размахом. 8 термидора коллеги Робеспьера подверглись его нападкам личного характера. Он явно намеревался расправиться с ними – но не потому, что они хотели продолжать Террор. Он тоже хотел этого – может быть, даже больше, чем некоторые из них. Его атака была предпринята против тех, кто, на его взгляд, был коррумпирован. Террор следовало продолжать, чтобы искоренить коррупцию. Его речь 8 термидора, в которой все это было ясно произнесено, была в некотором смысле атавизмом. Он всю жизнь был критиком власти и разоблачителем любых коррупционных тенденций в самом сердце правительства. Если навести камеру «крупным планом», то станет очевидно, что он преследовал именно эти цели до самой своей смерти – даже несмотря на то, что он и сам лично разделял со своими товарищами ответственность, потому что на протяжении года находился у власти.

Если мы признаем, что целью Робеспьера была чистка всех звеньев Революционного правительства, то как он собирался ее добиться? Можно предположить, что он думал, будто для этого хватит одной только мощи его речи 9 термидора. Однако, учитывая то, как его приняли 8 термидора, это кажется неправдоподобным. Также трудно представить, чтобы он мог создать прочный стратегический союз с умеренными hommes de bien, чья благосклонность помогла бы ему отбиться 9 термидора от своих врагов-монтаньяров. Такой альянс мог бы дать ему некоторую передышку в краткосрочной перспективе, но он должен был осознавать, что большинство правых и центристов его люто ненавидят, а тот факт, что 8 термидора в список своих врагов он включил также и депутатов-центристов вроде Камбона и Дюбуа-Крансе, едва ли мог внушить им доверие к внезапно проявившейся у него склонности к умеренности.

Вероятно, Робеспьер рассчитывал на реализацию сценария, при котором народ окажет давление на Конвент, как было во время journées 31 мая и 2 июня 1793 года. Когда Бийо обвинил его в планировании подобного переворота 9 термидора, Робеспьер все отрицал. Скорее всего, однако, как я предположил выше, такая реакция объясняется тем, что на самом деле он планировал такой шаг не в этот день, а позже. Как мы уже убедились, нет никаких доказательств того, что он сговаривался с кем-то, чтобы осуществить свои планы 9 термидора. У нас нет доказательств того, что братья Пайян, Дюма, Эрман, Анрио и другие, впоследствии считавшиеся его товарищами по заговору и, вероятно, собиравшиеся сыграть главные роли в подобном перевороте, занимались какими-либо приготовлениями. Более того, так и не произнесенная в этот день речь Сен-Жюста свидетельствует еще и о том, что из-под его непосредственного влияния и контроля выходил даже его ближайший политический союзник. И ночью 8 термидора после важнейшего своего выступления в Якобинском клубе Робеспьер не отправился с ночными визитами, чтобы наладить контакты с потенциальными товарищами по заговору. Он пошел домой, уверил хозяина дома, что все в порядке, и проспал всю ночь.

Более того, полная дезориентация Робеспьера 9 термидора и вся та бестолковая неразбериха, с которой пытались справиться восставшие Анрио, Пайян и Флёрио-Леско, также свидетельствуют об отсутствии какого-либо планирования или предварительной координации со стороны Робеспьера или его основных сторонников. Удивление, растерянность и недоумение, которые вызвали их действия среди секций и в Якобинском клубе, подтверждают, что ни Робеспьер, ни его сторонники не проводили среди парижского населения работу по подготовке к перевороту 9 термидора. Весь этот день для «заговорщиков» был сплошной импровизацией.

Все указывает на то, что Робеспьер рассчитывал на вмешательство народа, которое позволило бы подвергнуть Конвент чистке. Мы предположили, что его поведение в недели, предшествовавшие 9 термидора, убедительно свидетельствует о том, что в качестве сценария, которому необходимо следовать для достижения своих целей, он рассматривал journées 31 мая и 2 июня 1793 года. Это объяснялось не только успешностью названных выступлений, но и тем, что они соответствовали представлениям Робеспьера о его взаимоотношениях с народом. Народ для Робеспьера был основным источником суверенитета, альфой и омегой легитимной власти. Последние его известные слова[1015], произнесенные в Ратуше после полуночи 10 термидора, были о том, что его судьба связана с судьбой народа. Несмотря на то что народ делегировал власть избранным представителям, Робеспьер сохранил за собой право надзора и контроля[1016] над Национальным собранием. Если народ теряет доверие к своим представителям, он может и должен сопротивляться угнетению – таково его конституционное право.

Робеспьер считал, что его роль – это не роль потенциального народного вождя (он был кем угодно, но только не уличным активистом), но роль патриота, который может использовать свое ораторское искусство, чтобы донести до народа «полезные истины» (цитируя речь 8 термидора) о текущей политической ситуации. Это был его способ говорить правду власти – легитимной власти народа. Таким образом, его задача состояла в том, чтобы сдерживать высвобождение народной мощи до того момента, когда народ осознает свою роль исторического актора и будет готов действовать. Выбор правильного момента был жизненно важным фактором успеха. За несколько дней до 9 термидора он предупредил, что этот момент еще не наступил. Он в точности повторял свое поведение в апреле и начале мая 1793 года. Народу все еще требовались время, терпение и старания Робеспьера. Таким образом, дата 9 термидора не должна была знаменовать собой развязку глубоко сокрытого заговора. Скорее, это был еще один этап процесса, до конца которого было еще очень далеко. Он прошел лишь через первый отрезок сценария, которому собирался следовать. Этот день стал для него полной неожиданностью, он застал Робеспьера врасплох – потому что взгляд его по-прежнему был устремлен вдаль, к горизонту.

Если бы Робеспьер выбрал подходящий момент, если бы санкционированная народом чистка Революционного правительства осуществилась в ближайшее время, что тогда? Нам не следует принимать за чистую монету утверждение Барера, сделанное сразу после 9 термидора, будто бы Робеспьер стремился заполучить королевскую власть. Также Робеспьер решительно отвергал домыслы о том, что он хотел стать диктатором. «Если бы я был диктатором, – утверждал Робеспьер 8 термидора, пытаясь возразить своим врагам, – они бы пресмыкались у моих ног». Его ужасно раздражали обвинения в чрезмерных амбициях, которые преследовали его с осени 1792 года. Похоже, он считал, что ни один потенциальный диктатор не станет отступать от намеченных действий и призывать народ стать главным действующим лицом в момент, когда судьба революции находится на волоске. Сама его искренняя преданность делу народа доказывала – по крайней мере, в его собственных глазах, – что он не может претендовать на диктаторство. Другие, как он сам понимал, смотрели на это иначе. Он возлагал вину за подобные обвинения на английскую пропаганду, нападки которой на его персону представлялись ему частью того «иностранного заговора», в существовании которого он был так убежден. То, что Карно за зеленым столом бросил в лицо ему и Сен-Жюсту колкость «жалкие диктаторы», лишь подтвердило его опасения: щупальца «иностранного заговора» уже пронизывают собой и развращают то правительство, частью которого он является.

Нетрудно понять, что коллеги Робеспьера по правительству опасались его амбиций. В последние месяцы жизни он без конца заводил разговоры об «арестах, газетах и Революционном трибунале»[1017], а его нестабильное поведение привлекало к себе внимание товарищей и заставляло их все больше сомневаться: а так уж ли он благоразумен? Они беспокоились о том, что он, Кутон и Сен-Жюст наращивали свою власть посредством бюро полиции – хотя на самом деле такая оценка этого весьма посредственного органа была весьма ошибочна. Однако, если бы чистка его врагов в правительстве, законодательных органах и бюрократии, к которой он призывал 8 термидора, была проведена, он достиг бы такого уровня власти (возможно, посредством обновленного КОБ, очищенного от его врагов Конвента и посаженной на короткий поводок прессы), каким с 1789 года не пользовался ни один человек. И не похоже, чтобы он смотрел на подобную власть как на временное управление в духе Цинцинната[1018] – впрочем, имя это он, кажется, никогда не называл. Казалось, как только он добьется подобной личной власти, никакой стратегии выхода из ситуации уже не будет. Его коллегам казалось, что все это выглядело как сценарий, позволяющий посредством чисток проложить путь к некоторой форме личной власти – которую они, недолго думая, окрестили тиранией.

Коммуна и народ

Коммуна Парижа была ведущей силой парижского народного движения со времен июльского кризиса 1789 года и свержения монархии в 1792 году. Ночь 9 термидора раз и навсегда покончила с этой ее ролью в революции. Когда дело дошло до драки, народ Парижа отказался следовать приказам Коммуны. Огромная контрмобилизация, которую Конвент сумел организовать поздно вечером, показала, что народ признавал приоритет национальной власти над муниципальной. В мобилизации приняли участие все 48 секций, а численность ее участников превзошла силы, ранее собравшиеся у Ратуши. Достижение это было тем значительнее, что оно было осуществлено ночью под покровом темноты. Радость следующего дня по поводу гильотинирования Робеспьера также продемонстрировала, что его низвержение поддержали широкие народные массы.

Это историческое ослабление Коммуны в политической жизни Парижа во многом было обусловлено превосходным стратегическим чутьем Конвента. Кроме того, следует отметить и неудачные действия Коммуны 9 термидора. Руководство восстанием со стороны Коммуны было крайне неудовлетворительным. После слишком долгой раскачки вначале Коммуна к вечеру собрала мощную силу, представлявшую почти половину населения города. Но некомпетентное руководство свело ее преимущества на нет. Командующий НГ Анрио действовал крайне беспорядочно, из-за своей излишней беспечности подвергся аресту и упустил шанс захватить Конвент, когда тот был в его досягаемости. Мэр Флёрио и национальный агент Пайян, не имевшие опыта в управлении восстанием, тоже оказались не на высоте. Их неудачные тактические решения и организационные промахи слишком многочисленны, чтобы их перечислять. Среди основных ошибок – согласие на масштабный поход экспедиционных сил Коффиналя поздно вечером (единственным результатом которого стало освобождение мало на что пригодного Анрио), безответственная политика consigne – запрета на выход – и непродуманная реакция на декрет об объявлении повстанцев вне закона.

Коммуна так и не определилась со своей стратегией. Собиралась ли она начать восстание тут же или на следующий день? Примется ли она вычищать из Конвента главарей по образцу journées 31 мая / 2 июня – или полностью отстранит его от власти в духе 10 августа 1792 года? Какой именно уровень насилия оценивался как приемлемый: целью был бескровный переворот и захват власти или кровавая бойня, которая должна была начаться со стрельбы на рассвете? Ответы на эти вопросы так же неясны для историков, как и для самих участников этого journée. При такой неразберихе в рядах Коммуны неудивительно, что она не смогла найти всего 24 члена совета, задачей которых было выйти в полночь в город и донести до населения свою правду. Результаты работы двенадцати адъюнктов, которых им все же удалось наскрести, оказались ничтожны по сравнению с работой двенадцати адъюнктов Барраса.

Оглядываясь назад, можно сказать, что самой вопиющей ошибкой Коммуны ночью 9 термидора было решение созвать генеральные ассамблеи секций. В последние месяцы эти собрания превратились в скучные говорильни. Однако, будучи созванными по набату и бою всеобщего сбора, они мгновенно обрели статус открытых форумов, где жители секций могли высказывать свое мнение. Коммуна поплатилась за то, что дала голос пребывавшему в полудреме парижскому люду, поскольку голос этот в подавляющем большинстве случаев звучал в пользу Конвента.

По окончании journée радикалы утверждали, что ассамблеи секций заполонили «умеренные». Несомненно, доля правды в этом есть, однако следует отметить, что активисты-санкюлоты без разбора называли «умеренными» всех, кто не разделял их взгляды. При этом упускается из виду тот факт, что среди тех, кто оказался на ассамблеях в первый раз или вернулся на них после перерыва, оказалось много как левых, так и правых. Чистки в секциях, произведенные в предыдущие месяцы, были направлены против тех, кто придерживался неортодоксальных мнений – с обоих краев политического спектра. В ассамблеях присутствовали как радикалы, так и умеренные, и действительно, на каждом этапе развития событий той ночи мы обнаруживаем принципиальных людей с безупречной репутацией санкюлотов, которые вносили в дело Конвента свой важный вклад, – от Ван Эка из секции Сите (которого Робеспьер в лицо назвал аристократом-контрреволюционером) до братьев Бодсон из секции Революции, Этьена Мишеля из секции Соединения, Жан-Батиста Луа из секции Горы и многих других. Свергнувшая Робеспьера в Конвенте коалиция представляла собой межпартийную группу под руководством монтаньяров. Так же и со стороны народа в его падение внесли свой вклад люди, представлявшие весь политический спектр.

Возрождение общественного мнения

Journée 9 термидора показал, что слухи о смерти и погребении общественного мнения при власти Революционного правительства сильно преувеличены. Правительственные комитеты заставили замолчать силы монархистов и контрреволюционеров в городе, однако, приглушив голоса справа, оказались совершенно не способны покончить с дебатами в публичной сфере в принципе. Анализ «крупным планом» показывает, что, несмотря на правительственные репрессии против санкюлотских институтов, парижане свободно использовали доступное им оружие слабых, разработанное до 1789 года. Они по-прежнему упрямо сопротивлялись мерам, ограничивающим свободу слова, и оставались верны своему фрондерскому наследию[1019], которое прославлял Мерсье. Многие публичные дебаты и инакомыслие ушли в подполье, но они сохранялись – надо было только знать, как и где их искать: в очередях, барах, на собраниях в общественных местах, а также (для тех, кто умел расшифровывать иносказания) в газетах, памфлетах и театрах – средоточиях парижского фрондерского остроумия и боевого духа. Кроме того, в Париже все еще существовали места, где можно было открыто выражать свое мнение. Помимо домашних кухонь, наиболее заметными среди них были роты и караулы Национальной гвардии. Именно это гражданское ополчение образовало авангард народной поддержки Конвента и противостояния Робеспьеру и Коммуне в ночь 9 термидора.

Национальные гвардейцы оказались более репрезентативными выразителями мнения парижан, чем секционные институты, автономия которых под давлением правительства ослабла. Возможно, однако, историки восприняли претензии санкюлотов на «представительство» жителей Парижа слишком буквально. На самом деле, несмотря на их статус полугегемонов в отдельные периоды 1793 года, «мнение санкюлотов» никогда не было чем-то большим, чем просто частью широкого спектра мнения парижан. Политически активные санкюлоты никогда не составляли в городе большинства. Кроме того, проводившаяся при поддержке правительства в течение предыдущего года политика чистки секционных органов, политических клубов и ассоциаций привела к тому, что те все больше подстраивались под взгляды правительства и в какой-то момент утратили способность отражать мнение широких масс.

Как показывает общегородская политическая мобилизация 9 термидора, парижане, возможно, устали от Робеспьера, но они не устали от политической жизни. Парижане оставались, как подмечено в одном памфлете, где описывался этот день, «самоотверженными и бесстрашными защитниками свободы»[1020], готовыми напрячь все свои силы для защиты Республики. Тенденция многих историков считать, что ночью 9 термидора парижане проявили политическое безразличие, совершенно неверна. Явившись в таком большом количестве, чтобы поддержать Национальное собрание, голосовавшее на основе всеобщего мужского избирательного права, против муниципального правительства, все больше терявшего связь с народом, который оно должно было представлять, они послали очень мощный политический сигнал. Кроме того – притом что мы не должны недооценивать роль Барраса и его адъюнктов по всему городу в обеспечении успеха Конвента, – не следует упускать из виду и движение межсекционного братания, которое спонтанно выросло в ту ночь из оживших секционных ассамблей и сделало победу народа и Конвента столь всеобъемлющей. Это движение сыграло решающую роль в ознакомлении секций с происходящим в городе и в присоединении их к Конвенту.

За те несколько часов, что длился journée 9 термидора, сменилось множество эмоций, а отсутствие достоверной информации в крайне напряженной ситуации еще более разжигало страсти. Незапланированный и непредсказуемый, этот день был насыщен сплетнями и слухами, порождавшими тревогу и страх. Страх перед нападением на людей, которых многие считали образцовыми патриотами. Страх перед тем, что действия народа могут выйти из-под контроля и закончиться убийствами на улицах и расправами в тюрьмах. Страх перед усилением судебного террора. Страх перед возможным началом гражданской войны. Страх перед тем, что к Парижу может быть применено ужасное насилие, которым в мае 1793 года грозил Инар и которое Революционное правительство применило к «федералистскому» Лиону. Страх, особенно после наступления ночи, перед тем, что, окажись на стороне проигравших, ты подвергнешься суровому наказанию. Несомненно, самым распространенным из тех страхов, что наполнили собой улицы города, был страх перед тем, что где-то затаилась контрреволюция, угрожающая завоеваниям революции 1789 года. Более того, Бареру удалось блестяще превратить эту тревогу в массовый фактор мобилизации в интересах Конвента. «Граждане, – гласила его прокламация, которую читали по всему городу на протяжении всей ночи, – хотите ли вы потерять за один день шесть лет революции, жертв и мужества? Хотите ли вы вернуться под иго, от которого вы избавились?» Барер играл на сильной привязанности парижского населения к Конвенту, который обеспечивал сохранение завоеваний революции. В письме, направленном Робеспьеру и КОС накануне 9 термидора, шпион Русвиль не ошибся: «Народ сохраняет доверие к Конвенту»[1021]. Конечно, имелись спорные моменты, но люди помнили, каким был Париж до 1789 года. Революция улучшила многие аспекты их повседневной жизни: были упразднены феодализм и Старый порядок, появились личные и экономические свободы, демократические практики, представительное правительство и многое другое. На уровне секций новые административные формы – гражданские комитеты, мировые судьи, благотворительные комитеты – не только занимались политическими маневрами, но и выполняли существенную работу на местах. Возможно, при Революционном правительстве завоевания революции значительно ослабли, и парижане чувствовали, что имеют полное право его критиковать. Но они также признавали, что правительство защищало революцию и обороняло Францию от союзных сил, угрожавших возвращением к Старому порядку. Эту войну нужно было выиграть, и Революционное правительство ее выигрывало. На тот момент парижане по-прежнему были готовы прощать Революционному правительству его ошибки.

Рисунок 14. «Триумф парижан», приветствующий «великодушных и бесстрашных поборников свободы» (Британская библиотека, брошюры о Французской революции)

Выбор народа: институты вместо личностей

Хотя 9 термидора парижане подтвердили свое давнее доверие к Конвенту, в то же время они продемонстрировали свое неприятие личности Робеспьера. Отчасти это было обусловлено способностью КОС к импровизации. Представив Робеспьера лицемерным заговорщиком и противником революции, КОС сознательно использовал образ, весьма распространенный в популярной политической культуре: по отношению к самым различным деятелям от Мирабо, Лафайета и Дюмурье до Эбера и Дантона озвучивалась мысль, что иногда как раз самые патриотичные политики на самом деле вызывают наибольшие подозрения. По иронии судьбы, для популяризации такого рода критики поклонения политическим героям и превращения ее в урок республиканской педагогики Робеспьер сделал больше, чем многие другие. Его публичные разоблачения звезд политики в самом начале революции, а также его роль в объяснении мнимого предательства дантонистов и эбертистов весной 1794 года напоминали о необходимости сохранять бдительность в отношении патриотов, скрывающих свои козни и коррупцию под словами о патриотизме. Этот нарратив был устроен таким образом, что под него запросто можно было подогнать и самого Робеспьера, так что обвинения его в заговоре выглядели как нельзя более правдоподобными. В выступлениях секционных делегаций в Конвенте в ночь 9 термидора хорошо прослеживается мысль о том, что приоритет следует отдавать республиканским институтам, а не личностям. Один и тот же дискурс повторялся в ходе дискуссий и дебатов на протяжении всей ночи. «Гомомания» – культ личности – в Республике была неприемлема, и поэтому известность Робеспьера сама по себе придавала его заговору правдоподобия.

Проявления враждебности и оппозиционности Робеспьеру отмечались в публичной сфере еще до Термидора, пусть и непременно в зашифрованном виде. Тема «тирана» буквально витала в воздухе. Его дистанцирование от правительства вызывало недоумение и провоцировало нелестные толкования. Даже некоторым из его самых горячих поклонников, таким как Эрман и Ланн, трудно было понять, что за игру ведет Робеспьер. Кроме того, существовало инерционное недоверие к недавнему феномену политической знаменитости: «идолопоклонство», по общему мнению, было уделом «женщин и слабоумных»[1022]. К тому же сам Робеспьер понимал еще только зарождающиеся правила поведения знаменитости лишь отчасти. Знаменитости не могут хандрить дома по шесть недель, не утрачивая при этом части своей ауры. Жизнь и общественное мнение не стояли на месте. К 9 термидора они некоторым образом опережали Робеспьера. Парижане проявили осторожность, отказавшись следовать за одним человеком, который мог повести их неизвестно куда, и доверившись республиканским институтам. Собственно, это же говорил и сам Робеспьер: полагаться на знаменитостей опасно. В каком-то смысле падение Робеспьера было одновременно его самопожертвованием и величайшим вкладом в развитие демократии.

Как показали события 9 термидора, народ согласился с мнением Конвента о том, что спасение Республики зависит от падения Робеспьера. Таким образом, происходившее той ночью не было атакой на существующую систему правления – или «Террор», как ее стали называть впоследствии. Конечно, среди правых – как в Конвенте, так и на улицах города – было немало тех, кто рад был низвергнуть систему в целом (хотя некоторые опасались, что за Робеспьером может прийти кто-то пострашнее). Однако общим знаменателем, основанием для вооруженной мобилизации и красной нитью, проходившей через все взлеты и падения этой ночи, было стремление защитить Республику, спасти, а не заменить находящийся под угрозой Конвент. Journée 9 термидора не стал кульминацией народного недовольства «Террором» (используем здесь этот еще не существовавший тогда термин). Безусловно, враждебность по отношению к некоторым направлениям политики Революционного правительства имела место. Одним из источников разногласий был максимум заработной платы, хотя ответственность за него несла Коммуна, а не Конвент, и Пайян и Флёрио, а не Робеспьер. Пагубным образом повлияло на ход развития событий и то, что приверженность правительства эгалитаризму в социальной политике ослабевала, а также растущее недовольство общества некоторыми аспектами деятельности Революционного трибунала. Любопытно, что, возможно, самым показательным симптомом раздора стала явная чрезмерная реакция Робеспьера, Барера, якобинцев и Коммуны на движение братских банкетов, вызванное победой при Флёрюсе. Движение возникло и распространилось спонтанно и совершенно независимо от структур центральной или местной власти. Такого рода независимость мышления парижан показалась тем, кто был наделен властью, огромной угрозой. Она напоминала о том, что правительство не в состоянии контролировать мнение парижан. Парижанам не нужны были подсказки правительства, чтобы проявить братский патриотизм в связи с победами на фронте, как не нуждались они и в разрешении, чтобы начать движение братания секций 9 термидора.

9 термидора парижане мобилизовались, чтобы защитить Конвент и Республику от заговора, хотя, как я уже предположил, «заговор» Робеспьера был в значительной степени воображаемым. Ни Робеспьер, ни его противники практически не занимались материально-техническим планированием событий этого дня. Ничего не было спланировано заранее. События просто произошли. Потом казалось, что так и должно было случиться, – но такого рода суждение было выработано «задним умом», ретроспективно, как ответ на моментально сформировавшуюся идеологическую повестку термидорианского периода, которую я описал выше. 9 термидора произошло не ниспровержение системы правления, но акт защиты ее от предполагаемых заговорщиков. И лишь впоследствии сценарий оказался переписан таким образом, что этот день стал считаться атакой на конкретного человека и одновременно – на систему, во главе которой он стоял.

Государственная система так и не оправилась от последствий 9 термидора. В этом смысле именно этот journée заслуживает своего центрального места в истории революции. Но в конечном итоге «Террор» был повержен только термидорианским режимом, который и отчеканил сам этот термин. Подавив то, что они назвали «Террором», термидорианцы расправились также и с большинством демократических обещаний и прогрессивных социальных и экономических мер, которые характеризовали Революционное правительство до 9 термидора. Ирония судьбы заключается в том, что человеком, наиболее пылко выражавшим веру в эти ценности – до такой степени, что его образ по-прежнему не утратил своей актуальности, – был Максимилиан Робеспьер, великий неудачник 9 термидора.

Сокращения

AAG – Archives administratives de la Guerre

ADP – Archives départementales de Paris

AHRF – Annales historiques de la Révolution française

AP – Archives parlementaires de 1787 à 1860, recueil complet des débats législatifs et politiques des Chambres françaises. Multiple editors, 102 volumes at present, Paris, 1867-present (Volume 93 unless otherwise stated)

APP – Archives de la préfecture de police, Paris

Atlas – Atlas de la Révolution française, 11: Paris, Émile Ducoudray, R. Monnier, & D. Roche, eds. Paris: ÉHESS, 2000

BHVP – Bibliothèque historique de la ville de Paris

BNF – Bibliothèque nationale de France

B&R – Histoire parlementaire de la Révolution française, P. J. B. Buchez & P. C Roux, eds. 40 vols. Paris: Paulin, 1834–8

Caron – Paris pendant la terreur. Rapports des agents secrets du ministre de l’Intérieur, publiés pour la Société d’histoire contemporaine, P. Caron, ed. 7 vols. Paris: Picard, 1914

Courtois I – E. B. Courtois, Rapport fait au nom de la commission chargée de l’examen des papiers trouvés chez Robespierre et ses complices. Paris, Imprimerie nationale des lois, 1795

Courtois II – E. B. Courtois, Rapport sur les événements du 9 thermidor, précédé d’une préface en réponse aux détracteurs de cette mémorable journée. Paris, Imprimerie nationale, 1795

CPS – Recueil des actes du Comité de salut public avec la correspondance officielle des représentants en mission et le registre du Conseil exécutif provisoire, A. Aulard ed. 28 vols. Paris: Imprimerie nationale, 1889–1951 (Volume xv unless otherwise stated)

d. – досье

DHRF – Dictionnaire historique de la Révolution française, A. Soboul, ed. Paris: Presses universitaires de France, 1989

FHS – French Historical Studies

Hamel – E. Hamel, Histoire de Robespierre: d’après des papiers de famille, les sources originales et des documents entièrement inédits. 3 vols. Paris, A. Lacroix, Verboeckhoven, & Cie, 1865

Jacobins – La Société des Jacobins. Recueil des documents pour l’histoire du Club des Jacobins de Paris, A. Aulard, ed., 6 vols. Paris: Jouaust, Noblet, and Quantin, 1889–97. (Volume vi unless otherwise stated)

NG – Национальная гвардия

NP – L. S. Mercier, Le nouveau Paris, ed. J.-C. Bonnet. Paris, Mercure de France, 1984

OCR – Maximilien Robespierre, Œuvres complètes, E. Hamel, ed. 11 vols. Paris: Société des Etudes Robespierristes, 1910–67

Papiers – Papier inédits trouvés chez Robespierre, Saint-Just, Payan, etc supprimés ou omis par Courtois. 3 vols. Paris, Baudouin frères, 1828

pi. – номер документа

pl. – plaque (bound set of documents)

pr. – настоящее время

S&M – A. Soboul & R. Monnier, Répertoire du personnel sectionnaire parisien en l’an II. Paris, Publications de la Sorbonne, 1985

SCD – P. Sainte-Claire Deville, La Commune de l’an II: vie et mort d’une assemblée révolutionnaire. Paris, Plon, 1946

TP – L. S. Mercier, Le Tableau de Paris. 2 vols. ed. J.-C. Bonnet. Paris, Mercure de France, 1994

Для сокращения объема я не указываю местонахождение рукописей в Национальном архиве Франции. Таким образом, все шифры рукописей относятся к Национальному архиву, если не указано иное.

Список действующих лиц

* – гильотинирован за действия или в связи с 9 термидора

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЕ КОМИТЕТЫ

КОС

Барер, Бертран

Ленде, Робер

Бийо-Варенн, Жак-Николя

Приёр из Кот-д’Ор, Клод-Антуан

Карно, Лазар

*Робеспьер, Максимилиан

Колло д’Эрбуа, Жан-Мари

*Сен-Жюст, Луи-Антуан

*Кутон, Жорж

[Андре-Жанбон Сент-Андре и Пьер-Луи Приёр из Марны отсутствовали в Париже до и во время Термидора]

КОБ

Амар, Андре

Лавикомтери, Луи-Шарль

Дюбарран, Жозеф-Николя-Барбо

Леба, Филипп (покончил с собой в ночь с 9 на 10 термидора)

Бейль, Муаз

Луи из Нижнего Рейна, Жан-Антуан

Давид, Жак-Луи

Рюль, Филипп

Жаго, Грегуар

Вадье, Марк-Гийом-Алексис

Лакост, Эли

Вуллан, Жан-Анри

КОНВЕНТ

Адъюнкты Барраса

Баррас, Поль: командующий вооруженными силами Парижа

Оги, Пьер-Жан-Батист

Феро, Жан-Бертран

Болле, Филипп-Альберт

Фрерон, Луи-Станислас

Бурдон, Леонар

Гупийо де Фонтене, Жан-Франсуа

Бурдон из Уазы, Франсуа-Луи

Лежандр, Луи

Камбула, Симон

Мерлен из Тионвиля, Антуан-Кристоф

Дельмас, Жан-Франсуа-Бертран

Ровер, Станислас-Жозеф

Плет де Бопре, Пьер-Франсуа

ДРУГИЕ

Бодо, Марк-Антуан: монтаньяр, автор мемуаров

Бентаболь, Пьер-Луи: монтаньяр

Буасси-д’Англа, Франсуа-Антуан: умеренный

Бреар, Жан-Жак: монтаньяр

Бриваль, Жак: монтаньяр, секретарь Конвента

Камбон, Жозеф: председатель Финансового комитета

Каррье, Жан-Батист: радикал, депутат в миссии в Вандее

Шаль, Пьер-Жак-Мишель: монтаньяр

Куртуа, Эдм-Бонавантюр: дантонист

Дантон, Жорж: монтаньяр, казнен вместе с дантонистами, 5 апреля 1794 г.

Демулен, Камиль: монтаньяр, казнен вместе с Дантоном, 5 апреля 1794 г.

Дюбуа-Крансе, Эдмон-Луи-Алексис: военный реформатор, умеренный

Дюмон, Андре: радикал, депутат в миссии, секретарь Конвента

Дюран-Майян, Пьер-Туссен: умеренный

Дюваль, Шарль: монтаньяр, автор отчета о 9 термидора в Конвенте

Фуше, Жозеф: радикал, депутат в миссии, враг Робеспьера

Гупийо де Монтэгю, Филипп-Шарль-Эме: монтаньяр

Инар, Максимен: жирондист, известный своими антипарижскими взглядами; скрывается

Жавог, Клод: монтаньяр, радикал, депутат в миссии

Лебон, Жозеф: монтаньяр, радикал, депутат в миссии, друг Робеспьера

Лекуантр, Лоран: дантонист, враг Робеспьера

Палан-Шампо, Жюльен-Франсуа: умеренный

Пейсар, Жан-Паскаль: содиректор (вместе с Леба) Марсовой школы

Риффар Сен-Мартен, Франсуа-Жером: умеренный

Робен, Луи-Антуан: дантонист

Тальен, Жан-Ламбер: радикал, депутат в миссии, враг Робеспьера

Тибодо, Антуан: умеренный монтаньяр

Тюрио, Жак-Алексис: монтаньяр

ГОСУДАРСТВЕННАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ

*Эрман, Мартиаль: председатель Комиссии гражданской администрации, трибуналов и тюрем, сторонник Робеспьера

Лербур: председатель Комиссии по вспомоществованию бедным, член Исполнительного комитета Коммуны

*Ланн, Эммануэль-Жозеф: адъюнкт Эрмана в Комиссии гражданской администрации, трибуналов и тюрем, сторонник Робеспьера

Лежен, Огюстен: секретарь полицейского управления КОС

Пайян, Жозеф: член Образовательной комиссии; брат Клода-Франсуа

Пиль, Луи-Антуан: председатель Военной комиссии, протеже Карно

*Сижа, Проспер: некоторое время был помощником Пиля в Военной комиссии, сторонник Робеспьера

КОММУНА

Управление

*Флёрио-Леско, Жан-Батист-Эдмон: мэр

*Пайян, Клод-Франсуа: национальный агент

*Любен, Жан-Жак: заместитель национального агента Пайяна

*Менн, Жак: заместитель национального агента Пайяна

*Шарлемань, Жан-Филипп-Виктор: председатель Муниципального совета

Лафосс, Блез: клерк

Венсан, Пьер-Франсуа: чиновник Коммуны, Военная комиссия

ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

*Артюр, Жан-Жак (секция Пик)

*Легран, Пьер-Жак (секция Сите)

*Шатель, Клод-Луи (секция Пик)

Лербур (правительственная бюрократия)

*Коффиналь, Пьер-Андре (секция Братства)

*Луве, Пьер-Александр (секция Вооруженного человека)

*Дебуассо, Шарль (секция Братства)

*Пайян, Клод-Франсуа (национальный агент)

*Гренар, Рене (секция Пик)

ЧЛЕНЫ МУНИЦИПАЛЬНОГО СОВЕТА

*Арно, Бертран (секция Лепелетье)

Обер, Жан-Батист (секция Пуассоньер)

Авриль, Жан-Батист (секция Республики)

*Бернар, Жак-Клод (секция Монтрёй)

*Делакур, Пьер-Николя (секция Брута)

Девез, Жан (секция Республики)

*Дазар, Жан-Батист-Матье (секция Французских гвардейцев)

Фено, Жозеф (секция Бонди)

Форестье, Жан-Антуан-Гаспар (секция Французских гвардейцев)

*Фрери, Антуан (секция Вильгельма Телля)

*Жанси, Антуан (секция Финистер)

*Жентель, Антуан (секция Бон-Консей)

*Ланье, Жак (секция Муция Сцеволы)

*Ле Льевр, Жак-Матюрен (секция Ломбардцев)

Мартине, Луи (секция Тюильри)

*Пари, Пьер-Луи (секция Пантеона)

Ренар, Пьер-Жан (секция Пуассоньер)

*Симон, Антуан (секция Марата)

Сулье, Жозеф (секция Французских гвардейцев)

Тесье, Луи-Пьер (секция Инвалидов)

*Варме, Жак-Луи-Фредерик (секция Марата)

ПЕРСОНАЛ СЕКЦИЙ И САНКЮЛОТЫ

Бодсон, Жозеф (секция Революции)

Бюргюбюрю, Пьер (секция Французских гвардейцев)

Шаландон, Клод (секция Вооруженного человека)

Деюро, Жан (секция Арси)

Ле Жантиль, «Робеспьер», бывший Шарль-Франсуа (секция Монмартра)

Лефевр, Жан-Луи (секция Обсерватории)

Легрэ, Франсуа-Венсан (секция Музея)

Луа, Жан-Батист (секция Горы)

Мессар, Пьер-Луи (секция Вильгельма Телля)

Сент-Омер, Жан-Клод (секция Музея)

Менетра, Жак-Луи (секция Бон-Консей)

Туго, Луи (секция Арси)

Верне, Александр (секция Ломбардцев)

ПОЛИЦЕЙСКИЕ И ШПИОНЫ

Бенуа, Жан (секция Хлебного рынка)

Досонвиль, Жан-Батист: шпион КОБ

Дюлак, Пьер-Оноре-Габриэль: шпион КОБ

*Фаро, Жан-Леонар (секция Пуассоньер): полицейский чиновник

Герен, Клод: шпион КОБ

Гийо, Жан-Гийом (секция Санкюлотов): полицейский чиновник

Эрон, Франсуа: шпион КОБ

Жюльен, Марк-Антуан: личный шпион Робеспьера в провинциях

*Ле Льевр, Жак-Матюрен (секция Ломбардцев): полицейский чиновник

Лонгвиль-Клементьер, Тома: шпион КОБ

Мишель, Этьен (секция Соединения): полицейский чиновник

Морель: шпион КОБ

Русвиль, Пьер-Анри: шпион КОС

*Таншон, Понс (секция Сите): полицейский чиновник

*Тёрло, Клод-Франсуа (секция Монтрёй): полицейский чиновник

* Вихтерих, Мартен (секция Попенкур): полицейский чиновник

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ

*Дюма, Рене-Франсуа: председатель

*Коффиналь, Пьер-Андре: вице-председатель

*Фукье-Тенвиль, Антуан-Кантен: общественный обвинитель

Мэр, Антуан-Мари (секция Арси): судья

Дельеж, Габриэль: судья

Феликс, Жан-Батист-Анри-Антуан (секция Санкюлотов): судья

Сансон, Шарль-Анри: общественный палач

ТЮРЬМЫ ПАРИЖА

Бенуа: надзиратель, тюрьма в монастыре кармелитов

Кабаррюс, Тереза: заключенная, тюрьма Ла Форс

Феррьер-Совбеф, Луи-Франсуа: тюремный информатор

Гийяр, Жан: привратник, Люксембургская тюрьма

Али: надзиратель, тюрьма Пор-Либр

Ле Льевр, Франсуа: надзиратель, тюрьма Тампль

Принцесса Монако: заключенная

Мерсье, Луи-Себастьян: депутат, один из «семидесяти трех», заключенный

Теотиста, сестра: заключенная, Люксембургская тюрьма

СИЛЫ ПРАВОПОРЯДКА (ВКЛЮЧАЯ НАЦИОНАЛЬНУЮ ГВАРДИЮ)

Командиры

*Анрио, Франсуа: командир НГ

Шарден, Шарль (секция Брута): начальник 5-го легиона НГ

Дебюр: жандарм

Дежен: жандарм, прикрепленный к судебным инстанциям

Дюмениль: командир жандармского корпуса

Фоконье: начальник 1-го легиона НГ

Фонтен (секция Муция Сцеволы): командующий артиллерией

Жио, Кристоф-Филипп (секция Марата): адъютант 1-го легиона, 9 термидора назначен командиром НГ

Эмар, Жан: командир конной жандармерии

Жюллио: начальник 2-го легиона НГ

Лан, Этьен (секция Вооруженного человека): командир батальона НГ

Левассер (или Вассер): артиллерист, секция Муция Сцеволы

Мартен: начальник жандармерии

Мати: начальник 3-го легиона НГ

Мюло: начальник 5-го легиона НГ

Оливье: начальник 6-го легиона НГ

Пельерен (секция Попенкур): артиллерист

Пионнье, Ком (секция Гравилье): артиллерийский инструктор

Ришар, Жан (секция Соединения): командир батальона

Тифен, Венсан (секция Марата): второй командир батальона

Ульрих, Жозеф-Гийом (секция Гравилье): адъютант Анрио

Ван Эк, Жан-Батист (секция Сите): командир батальона

Вуайян, Клод-Франсуа (секция Музея): ротный командир

КРУГ РОБЕСПЬЕРА

*Буланже, Серве-Бодуэн: адъютант Анрио

*Шатле, Шарль-Луи (секция Пик): присяжный заседатель Революционного трибунала; телохранитель Робеспьера

*Дешан: адъютант Анрио, телохранитель Робеспьера

Дидье, Жан-Батист (секция Республики): присяжный заседатель Революционного трибунала; телохранитель Робеспьера

Дюфресс, Симон: адъютант Анрио

Дюпле, Морис: хозяин дома Робеспьера, якобинец, член Революционного трибунала

Дюпле, Элеонора: дочь Мориса, в близких отношениях с Робеспьером

Дюпле, Элизабет: дочь Мориса, жена Филиппа Леба

Дюпле, Жак-Морис: младший сын Мориса

Дюпле, Софи: дочь Мориса, жена Антуана Оза

Дюпле, Симон («Деревянная Нога»): военный инвалид, племянник Мориса Дюпле, близкий друг Робеспьера

*Гарнье-Делоне, Франсуа-Пьер (секция Пик): телохранитель Робеспьера

Жирар, Пьер-Франсуа (секция Пик): телохранитель Робеспьера

*Лавалетт, Луи-Жан-Батист: адъютант Анрио, телохранитель Робеспьера

Леба, Генриетта: сестра Филиппа Леба

*Николя, Шарль-Леопольд (секция Пик): печатник и телохранитель Робеспьера

*Реноден, Леопольд (секция Французских гвардейцев): присяжный заседатель Революционного трибунала, телохранитель Робеспьера

Субербьель, Жозеф: врач Робеспьера

ДРУГИЕ

Бертеш, Луи-Флорентен: командир Марсовой школы

Леграсьё, Станислас: провинциальный якобинец и сторонник Робеспьера

Гиттар де Флорибан, Селестен: парижский рантье и мемуарист

Ланглуа, Гиацинт: ученик Марсовой школы

Курволь: служитель Конвента

Роз (Rose или Roze), Жак-Огюстен: служитель Конвента

Тео, Катрин: провидица и пророчица, предполагаемая сторонница Робеспьера

Информация об источниках

Подробнее о печатных работах см. Библиографию.

ПЕРВИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Робеспьер

Работы Робеспьера были собраны в научном издании «Oeuvres complètes», под редакцией нескольких авторов, в 11 томах. (Paris, 1910–2007). После его смерти для изучения его бумаг Конвент учредил комиссию под председательством депутата Эдм-Бонавантюра Куртуа. Принято считать, что комиссия работала крайне пристрастно и была политически мотивирована. Однако «Rapport fait au nom de la Commission chargée de l’examen des papiers trouvés chez Robespierre et ses complices» (Paris, III) остается бесценным источником. Более полный набор документов был опубликован в период Реставрации под названием «Papiers inédits trouvés chez Robespierre, Saint-Just, Payan, etc, et supprimés ou omis par Courtois», 3 vols. (Paris, 1828). Однако в этих сборниках отсутствуют документы КОС, написанные Робеспьером и хранящиеся в архивах КОС. Альфонс Олар (Alphonse Aulard), «Recueil des actes du Comité de salut public», 26 vols. (Paris, 1889–1923: том 15 охватывает 9 термидора) указывает авторство Робеспьера и его подписи под декретами КОС, но не под другими документами; следует отметить, что описания Олара не являются на 100 % точными, а список декретов не является исчерпывающим. Наконец, в 2011 году Национальный архив приобрел бумаги Робеспьера, перешедшие в руки семей Дюпле и Леба. Они были классифицированы как 683AP/1 (Papiers Robespierre). См. также соответствующие документы в AP 35AP/1 (Papiers Le Bas). Описание см. в Geffroy (2013).

Правительство и политика

Важнейшим подспорьем для исследований являются «Archives parlementaires de 1787 à 1860», изданные несколькими редакторами и насчитывающие на сегодняшний день 102 тома (Париж, 1867 – настоящее время, 2012). Тома серии, охватывающие 1789–1793 годы, доступны онлайн в Стэнфордском цифровом архиве Французской революции: https://sul-philologic.stanford.edu. Том 93 серии охватывает период со 2 мессидора по 12 термидора, а том 94 – с 13 по 25 термидора. Редактором обоих томов выступила Франсуаза Брюнель, которая также высоко оценивает отчет о дебатах во время Термидора, составленный Шарлем Дювалем: Charles Duval, Projet de procès-verbal des séances des 9, 10 et 11 thermidor (Paris, 1795). Протоколы заседаний Конвента содержит газета «Moniteur». Она доступна в цифровом виде через портал Gallica Национальной библиотеки Франции, но также можно обратиться к изданию «Réimpression de l’ancien Moniteur (1789–99)», 32 тома (1858–70: том 21 охватывает период восстания). Отличающиеся репортажи стоит искать в других газетах. Moniteur также содержит протоколы и/или отчеты о заседаниях Коммуны Парижа и Якобинского клуба. Особую ценность представляют отчеты Коммуны, поскольку огромная часть муниципального архива была уничтожена во время пожара в период Коммуны 1871 года. О Якобинском клубе см. также Alphonse Aulard, La Société des Jacobins: Recueil de documents pour l’histoire du Club des Jacobins de Paris, 6 vols. (Paris, 1889–97). Том 6 посвящен Термидору. Дебаты 1795 года в Конвенте об ответственности за Террор еще не освещены в Archives parlementaires. Для их изучения полезны газеты, кроме того, многие из важнейших речей участников дебатов публиковались отдельно в виде памфлетов. Об атаках на бывших членов КОС и КОБ на дебатах см. особенно Laurent LeCointre, Les crimes de sept membres des anciens comités de salut public et de Sûreté générale (Paris, Year III) и Saladin, Rapport au nom de la Commission des Vingt-Un (Paris, Year III).

Мемуары и другие печатные первичные источники

Весьма полный список мемуаров революционного периода, в котором много информации о депутатах и лицах, содержавшихся в парижских тюрьмах: Alfred Fierro, Bibliographie des mémoires sur la Révolution écrits oru traduits en français (Paris, 1988). Для восстановления фактических событий дня в Конвенте особенно полезны мемуары Тибодо: Thibaudeau (1827, 2007). P. J. B. Buchez and P. C. Roux, Histoire parlementaire de la Révolution française, 40 vols. (Paris, 1834–8) – это попурри из перепечатанных материалов, дополненных, однако, некоторыми устными свидетельствами и рассказами очевидцев. Наиболее актуальны тома 33 (до 9 термидора), 34 (в основном 9 термидора) и 35 (последствия Термидора и некоторые документы Леба и Сен-Жюста).

Секционные отчеты 8–10 термидора

Отчеты от секционных властей начали поступать в КОС непосредственно после событий 9–10 термидора. Требование Барраса, исполнявшего 14 термидора обязанности командующего парижскими вооруженными силами (см. выше), привело к появлению более 150 отчетов, составленных в основном в течение следующих дней. Большинство из них были просмотрены комиссией Куртуа, а также «Комитетом двадцати одного» Саладена в III году. Некоторые отчеты пропали, но большинство находится в двух местах: AFII 47 и F7 4432. Стандартный для каждой секции набор включает отчеты Гражданского комитета, Революционного комитета, а также командира и, в некоторых случаях, второго командира батальона НГ. Имеется также большое количество других важных материалов. В этих двух источниках представлены все 48 секций, кроме Шалье. Большинство секционных органов вели протоколы заседаний, но в результате гибели парижских архивов во время пожара в период Коммуны в 1871 году большинство из них исчезло. Некоторые (особенно касающиеся революционных комитетов) сохранились с пометками F7 или F7*. Сюда входят две заметные подсерии документов: F7* 2471–2522 и BNF NAF, 2638–2720. Подробные выдержки из этих последних отчетов приведены в Walter (1989), pp. 171–287. Они, а также некоторые другие исключения тоже содержатся в приведенных здесь местах хранения документов секций:

1. Тюильри: F7 4332/3; AFII 47/364; F7* 2472

2. Елисейских Полей: F7 4332/3; AFII 47/365; F7 4777; F7* 2474

3. Республики: AFII 47/365

4. Горы: F7 4332/3; AFII 47/367; BNF NAF 2675

5. Пик: AFII 47/364; F7 4778; F7 4778; F7* 2475; W 501

6. Лепелетье: AFII 47/366; F7* 2479

7. Монблан: F7 4332/3; AFII 47/367; BNF NAF 2651

8. Музея: F7 4332/8; AFII 47/367

9. Французских гвардейцев: AFII 47/367

10. Хлебного рынка: AFII 47/364; F7* 2484

11. Общественного договора: AFII 47/365; W 79

12. Вильгельма Телля: F7 4332/4; AFII 47/364

13. Брута: F7 4432/4; AFII 47/364

14. Бонн-Нувель: AFII 47/364

15. Друзей Отечества: AFII 47/367; F7* 2490

16. Бон-Консей: AFII 47/365

17. Рынка: F7 4432/5; AFII 47/366

18. Ломбардцев: F7 4432/6; AFII 47/364; F7* 2485

19. Арси: AFII 47/364; AFII 47/366

20. Монмартрского предместья: AFII 47/364; F7* 2482–3

21. Пуассоньер: F7 4432/4; AFII 47/367

22. Бонди: F7 4432/5; AFII 47/364; AFII 47/367

23. Тампля: F7 4432/6; AFII 47/367; F7* 2487

24. Попенкур: AFII 47/366; W 79; APP AA266

25. Монтрёй: AFII 47/367

26. Кенз-Вен: AFII 47/364

27. Гравилье: F7 4432/6; AFII 47/366; F7* 2486

28. Северного предместья: F7 4432/5; AFII 47/365: F7 4637 d. Chaguignée

29. Соединения: F7 4432/4; AFII 47/367; F7* 2494

30. Вооруженного человека: AFII 47/366; F7* 2496l; W 79

31. Прав человека: AFII 47/367; F7* 2497; W 79

32. Коммуны: AFII 47/365

33. Неделимости: F7 4432/7; AFII 47/365; W 79

34. Арсенала: АФИИ 47/367

35. Братства: F7 4432/7; AFII 47/365

36. Сите: F7 4432/7; AFII 47/367

37. Революции: F7 4432/9; AFII 47/365; BNF NAF 2712

38. Инвалидов: F7 4432/8; AFII 47/366; F7* 2510

39. Гренельского фонтана: AFII 47/365

40. Единства: AFII 47/364; F7* 2507; F7 4779; APP AA266

41. Марата: AFII 47/365; F7* 2512

42. Красного колпака: F7 4432/8; AFII 47/365

43. Муция Сцеволы: F7 4432/9; AFII 47/366

44. Шалье: F7* 2511

45. Пантеона: F7 4432/10; AFII 47/366; F7* 2521; W 79

46. Обсерватории: AFII 47/366; F7* 2516

47. Санкюлотов: AFII 47/366

48. Финистер: F7 4432/10; AFII 47/365; F7* 2519

Индивидуальные полицейские досье

В серии F7 ‘Police générale’, хранящейся в Национальном архиве Франции, есть так называемая «алфавитная серия», охватывающая единицы F7 4577–4775/93. В этих 350 коробках, содержащих десятки тысяч отдельных досье, хранятся огромные богатства, многие из которых еще не использованы. Для поиска досье, касающихся участников 9 термидора, превосходным указателем является Albert Soboul and Raymonde Monnier. Répertoire du personnel sectionnaire parisien en l’an II (Paris, 1985): по сути, это биографический словарь санкюлотов).

Другие основные архивы

В рамках AN особенно полезными были следующие: T (документы казненных государством лиц) и W (Революционный трибунал). В W 79 и W 80 находятся важные единицы хранения о репрессивных мерах, принятых в связи с journée. В Парижском архиве (ADP) можно найти архивы рождений, браков и смертей, архивы мировых судей и другие документы. В Архиве префектуры полиции (APP) хранятся архивы полицейских комиссариатов и некоторые тюремные документы. В Национальной библиотеке Франции (BNF) хранятся важные рукописи, как и в Исторической библиотеке города Парижа (BHVP).

ВТОРИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

A. Робеспьер

Биографий Робеспьера существует бесчисленное множество. Среди последних качественных работ (на французском языке) – Leuwers (2014), Martin (2016) и Gauchet (2018). Belissa and Bosc (2013) написали что-то вроде книги «Робеспьер: pro et contra» (‘Robespierre for and against’). Книга Амеля (Hamel, 1865) сохраняет полезность, потому что опирается на очень хорошую источниковую базу; агиографический подход к предмету исследования делает ее ненадежной во многих областях. На английском языке выделяются Jordan (1985), Scurr (2006) и McPhee (2012), а из старых биографий по-прежнему стоит обратиться к J. M. Thompson (несколько изданий) и Hampson (1974).

B. 9 термидора

Лучшее и наиболее информативное исследование – краткий том Brunel (1989). И Walter (1974), и Bienvenu (1968) не хватает анализа, но они сильны тем, что включают в себя много первичного материала. Что касается Коммуны, то Paul Saint-Claire Deville, La Commune de l’an II. Vie et mort d’une assemblée révolutionnaire (Paris, 1946) представляет собой великолепное подробное исследование, опирающееся на множество секционных и полицейских архивов, которые использовались и при подготовке данного тома; однако его внимание сосредоточено на Коммуне, а не на секциях или Конвенте. Деятельность секций хорошо освещена, по крайней мере до полуночи 9–10 термидора, в прекрасной диссертации Альбера Собуля (Soboul, 1958). Burstin (2005b) подробно описывает события в секциях предместья Сен-Марсель в течение ночи. Франкоязычный сайт «9-Thermidor» (http://9-thermidor.com) все еще находится в процессе создания. Он содержит очень полезные сводки по многим аспектам этого дня.

C. Революционное правительство и Террор

Литература слишком обширна, чтобы ее приводить. Недавно вышедшая книга Biard and Linton (2020) представляет собой полезный обзор и знакомит с большинством ключевых дискуссий. См. также Baker (1994), Edelstein (2009), Linton (2013), Martin (2018), Schechter (2018), Steinberg (2019), Tackett (2015) и Wahnich (2003).

Библиография и опубликованные источники

ГАЗЕТЫ

Abréviateur universel, ou Journal sommaire des opinions, productions et nouvelles publiques

Annales de la République française

Bulletin républicain, ou Papier-nouvelles de tous les pays et de tous les jours

Conservateur décadaire

Correspondance politique de Paris et des départements

Correspondance politique, ou Tableau de l’Europe

Courrier de l’égalité

Courrier républicain

Feuille du salut public (from Germinal, Feuille de la République)

Journal de Perlet

Journal historique et politique

Messager du soir

Moniteur, ou Gazette nationale

Nouvelles politiques, nationales et étrangères

Le Patriote républicain, ou Journal des sans-culottes: bulletin du soir

Le Républicain, ou Journal des Hommes libres de tous les pays

Soirée du camp

Vieux Cordelier

ИСТОЧНИКИ

Примечание: в работах, опубликованных во Франции после 1793 г., год печати обыкновенно указывался по французскому революционному календарю. Там, где это возможно, он конвертирован в общепринятый.

Almanach national. 1793, Year II.

Aperçus sur la conduite en politique de Rousseville, inspecteur général de la police. No place, no date.

Audouin, X. (1795): L’intérieur des maisons d’arrêt. Paris, Pougin.

Aulard, F.-A. (1889): La Société des Jacobins: recueil de documents pour l’histoire du club des Jacobins de Paris. Paris, Jouaust.

Aulard, F.-A. (1889–1964): Recueil des actes du Comité de salut public: avec la correspondance officielle des représentants en mission et le registre du Conseil exécutif provisoire. Paris, Imprimerie.

Auzat, A. (1795): Pétition à la Convention nationale. Paris, Imprimerie Delafolie.

Barère, B. (1795): Observations de Barère, sur le rapport fait le 12 ventôse, par Saladin à la Convention nationale (25 Ventôse, III). Paris, Imprimerie républicaine.

Barère, B. (1842): Mémoires, ed. H. Carnot & D. d’Angers 4 vols. Paris, J. Labitte.

Barras, P. (1895–6): Mémoires de Barras, membre du Directoire. 4 vols. Paris, Hachette.

Baudot, M.-A. (1893): Notes historiques sur la Convention nationale, le Directoire, l’Empire et l’exil des votants. Paris, Imprimerie D. Jouaust.

Berryer, P.-N. (1839): Souvenirs de M. Berryer, doyen des avocats de Paris de 1774 à 1838. 2 vols. Paris, Ambroise Dupont.

Beugnot, J.-C. (1866): Mémoires du Comte Beugnot l’ancien ministre. Paris, E. Dentu.

Billaud-Varenne, J. N. (1794): Réponse de J. N. Billaud, représentant du peuple, à Laurent Lecointre, représentant du peuple. Paris, Imprimerie de R. Vatar.

Billaud-Varenne, J. N. (1795a): Billaud-Varenne jugé par lui-même ou Réponse à la Réponse de Billaud-Varenne. Paris, Hachete.

Billaud-Varenne, J. N. (1795b): Réponse de J. N. Billaud, représentant du peuple, aux inculpations qui lui sont personnelles (Ventôse III). Paris, Imprimerie nationale.

Billaud-Varenne, J. N. (1893): Curiosités révolutionnaires. Mémoires inédits et correspondance de Billaud-Varenne et Collot d’Herbois. Paris, Librairie de la Nouvelle Revue.

Billaud-Varenne, J. N. (1992): Principes régénérateurs du système social, ed. F. Brunel. Paris, Publications de la Sorbonne.

Billecocq, J. B. (1981): En prison sous la Terreur. Souvenirs de J. B. Billecocq (1765–1829) suivis de quatre autres textes inédits, ed. N. Felkay & H. Favier. Paris, Société des Études Robespierristes.

Bitaubé, P.-J. (1826): Joseph, précédé d’une notice historique sur la vie et les oeuvres de l’auteur et d’un relation de sa captivité au Luxembourg par Mme Bitaubé. Paris, Deschamps.

Blanqui, L. A. (1794): L’Agonie de dix mois ou les souffrances des 73 députés pendant leur incarcération. Paris, F. Porte.

Bohm, S. de (2001): Prisonnière sous la Terreur. Mémoires d’une captive en 1793, ed. J.-C. Martin. Paris, Cosmopole.

Carnot, H. (1907): Mémoires de Lazare Carnot (1753–1823). Nouvelle édition des mémoires de Carnot par son fils. 2 vols. Paris, Hachette.

Carnot, L. (1795): Opinion de Carnot, représentant du peuple, sur l’accusation contre Billaud-Varenne, Collot d’Herbois, Barère et Vadier par la Commission des vingt et un. Paris, Imprimerie nationale.

Caron, P. ed. (1914): Paris sous la Terreur. Rapports des agents secrets du ministre de l’Intérieur, publiés pour la Société d’histoire contemporaine. 7 vols. Paris, Picard.

Chambon (1793): Rapport sur l’état actuel de Paris. Paris. Convention nationale.

Chamfort, S.-R.-N. D. (1802): Chamfortiana, ou recueil choisi d’anecdotes piquantes et de traits d’esprit de Chamfort…Notice sur sa vie et ses ouvrages. Paris, Delance et Lesueur.

Coittant, P. E. (1794): Almanach des prisons, ou anecdotes sur le régime intérieur de la Conciergerie, du Luxembourg, etc. Paris, Michel.

Coittant, P. E. (1795a): Tableau des prisons de Paris. Paris, Michel.

Coittant, P. E. (1795b): Second Tableau des prisons sous le règne de Robespierre. Paris, Michel.

Coittant, P. E. (1797): Troisième Tableau des prisons sous le règne de Robespierre. Paris, Michel.

Collot d’Herbois, J. M. (1795): Défense de J. M. Collot. Paris, Imprimerie nationale.

Collot d’Herbois, J. M. (1795): Discours fait à la Convention nationale, par J.-M. Collot,…prononcé le 4 germinal an III…à l’ouverture des débats sur le rapport de la commission des vingt-un dans l’affaire des représentants Billaud, Collot, Barère et Vadier. Paris, Imprimerie nationale.

Collot d’Herbois, J. M. (1795): Collot représentant du peuple, à ses collègues: réflexions rapides sur l’imprimé publié par Lecointre contre sept membres des anciens Comités de salut public et de sûreté générale. Paris, Imprimerie de Guerin.

Courtois, E. B. (1795): Rapport fait au nom de la commission chargée de l’examen des papiers trouvés chez Robespierre et ses complices…dans la séance du 16 Nivôse, an IIIe de la République Française, etc. Paris, L’Imprimerie nationale des lois.

Courtois, E. B. (1795): Rapport sur les événements du 9 thermidor, précédé d’une préface en réponse aux détracteurs de cette mémorable journée. Paris, Imprimerie nationale.

[Courtois, E. B.] (1887): ‘Notes et souvenirs de Courtois de l’Aube’, La Révolution française, pp. 806–20, 922–42, 998–1020.

David, J.-L. (1794): Rapport sur la fête héroïque pour les honneurs du Panthéon à décerner aux jeunes Bara & Viala. Paris, Imprimerie nationale.

Dulaure, J. A. (1825–6): Esquisses historiques des principaux événemens de la Révolution française, depuis la convocation des États-Généraux jusqu’au rétablissement de la maison de Bourbon. 6 vols. Paris, Delongchamps.

Dumaniant & Le Brun, P. (1794): La Nuit du 9 au 10 thermidor, ou La chute du tyran, comédie en deux actes et en vers. Théâtre de la Cité, 4 septembre.

Durand-Maillane, P.-T. (1825): Histoire de la Convention nationale. Paris, Baudouin Frères.

[Duras, L. H. C. P.] (1889): Journal des prisons de mon père, de ma mère et des miennes, par la duchesse de Duras, née Noailles. Paris, E. Plon, Nourrit et cie.

Dussault, J. J. (1794): Véritable portrait de Catilina Robespierre, tiré d’après nature. Paris, chez le citoyen Hannaud.

Duval, C. (1794): Projet de procès-verbal des séances des 9, 10 et 11 thermidor. Imprimerie nationale.

Duval, G.-L.-J. (1844): Souvenirs thermidoriens. Paris, Magen.

Faits recueillis aux derniers instants de Robespierre et de sa faction, du 9 au 10 thermidor (1794). Paris, Impr. de Paix.

[Faure, P.-J.-D.-G.] (1795): P. J. D. G. Faure, député de la Seine-Inférieure, à la Convention nationale sur le procès des quatre députés prévenus par acte d’accusation rédigé par la commission des vingt-un. Paris, Imprimerie nationale.

Foignet, E.-J.-J. (no date): Encore une victime, ou mémoires d’un prisonnier de la maison d’arrêt dite des Anglaises Rue de l’Ourcine. Paris, Maret.

Fouché, J. (1946): Les mémoires de Fouché, ed. L. Madelin. Paris, Flammarion.

Gouly, B. (1794): À ses collègues. Paris, Imprimerie du Guffroy.

Guillaume, J. (1891–1907): Procès-verbaux du Comité d’instruction publique de la Convention Nationale. 8 vols. Paris, Imprimerie nationale.

[Guittard de Floriban, N. C.] (1974): Journal de Célestin Guittard de Floriban, bourgeois de Paris sous la Révolution, ed. R. Aubert. Paris, Éditions France-Empire.

Héron, L.-J.-S. (no date, 1794?): Mémoire du citoyen Héron, au peuple français et à ses représentants (no place, no publisher).

Jullian, P. L. P. D. (1815): Souvenirs de ma vie depuis 1774 jusqu’en 1814. Paris, Boissange et Masson.

[Jullien, R.] (2016): ‘Les affaires d’état sont mes affaires de coeur’: Lettres de Rosalie Jullien, une femme dans la Révolution, 1775–1810, ed. A. Duprat. Paris, Belin.

La Chabeaussière (1795): Les huit mois d’un détenu aux Madelonnettes. Paris, Imprimerie de Pain.

Lacroix de Lavalette, M.-J. D. (1992): Une Parisienne sous la Terreur: Marie-Angélique Bergeron (1756–1804) d’après les archives. Paris, Téqui.

Laffitte, J. (1932): Mémoires de Laffitte: 1767–1844, ed. P. Duchon. Paris, Firmin-Didot.

Langlois, E.-H. (1836): Souvenirs de l’École de Mars. Rouen, F. Baudry.

Lecointre, L. (1794): Robespierre peint par lui-même, et condamné par ses propres principes, ou, Dénonciation des crimes de Maximilien-Marie-Isidore Robespierre. Paris, Imprimerie de Rougyff.

Lecointre, L. (1795): Les crimes de sept membres des anciens comités de salut public et de Sûreté générale, ou dénonciation formelle à la Convention nationale, contre Billaud-Varenne, Barère, Collot-d’Herbois, Vadier, Vouland, Amar et David. Paris, Maret.

Legouvé, G.-M. (1794): Épicharis et Neron, ou Conspiration pour la Liberté: Tragédie en cinq actes et en vers. Paris, Maradan.

Levasseur, R. (1829–31): Mémoires de R. Levasseur. 4 vols. Paris, Rapilly.

Lombard de Langres, V. (1819): Les Souvenirs, ou Recueil de faits particuliers et d’anecdotes secrètes, pour servir à l’histoire de la Révolution. Paris, Gide fils.

Louvet de Couvray, J. B. (1792): Accusation contre Maximilien Robespierre. Paris, Imprimerie nationale.

Maussion, A. (1975): Rescapés de Thermidor. Paris, Nouvelles Éditions latines.

Ménétra, J. L. (1982): Journal de ma vie, ed. D. Roche. Paris, Montalba.

Mercier, L.-S. (1994): Le nouveau Paris, ed. J.-C. Bonnet. Paris, Mercure de France.

Mercier, L.-S. (1994): Le Tableau de Paris. 2 vols., ed. J.-C. Bonnet. Paris, Mercure de France.

Merda, C. A. (as J. J. B.) (1825): Précis historique des événements qui se sont passés dans la soirée du neuf thermidor, adressé au Ministre de la guerre, le 30 fructidor an X. Paris, Baudouin frères.

Merlin de Thionville, A.-C. (1794): Capet et Robespierre. Paris, Rue de la Loi.

Merlin de Thionville, A.-C. (1794): Portrait de Robespierre. Paris, Rue de la Loi.

Michel, É. (1794): Pétition à la Convention nationale. Paris, Imprimerie de Gueffier.

Noms et domiciles des individus convaincus ou prévenus d’avoir pris part à la conjuration de Robespierre. (1794): Paris, Imprimerie nationale.

Nougaret, P. J. B. (1797): Histoire des prisons de Paris et des départements. 4 vols. Paris, Chez l’Éditeur.

Pille, L.-A. (1794): Réponse de L.-A. Pille, commissaire de l’organisation et du mouvement des armées de terre. Paris.

Prieur, C. A. (1795): Discours de C. A. Prieur de la Côte d’Or. Paris, Imprimerie nationale.

Proussainville (1815): Histoire secrète du Tribunal Révolutionnaire. 2 vols. Paris, Lerouge.

Réponse des membres de l’ancien Comité de salut public dénoncés aux pièces communiquées par la Commission des Vingt et un. Paris, Imprimerie nationale.

Riffard de Saint-Martin, F.-J. (2013): Journal de François-Jérôme Riffard Saint-Martin, 1744–1814, ed. J. O. Boudon. Paris, Éditions SPM.

Riouffe, H. (1795): Mémoires d’un détenu pour servir à l’histoire de la tyrannie de Robespierre. Paris, De Boffe.

Robespierre, C. (1835): Mémoires de Charlotte Robespierre sur ses deux frères; précédés d’une introduction par Laponneraye, et suivis de pièces justificatives. Paris, Dépôt central.

Robespierre, M. (1910–67): Œuvres complètes. Paris: Société des Études Robespierristes.

Roland, M. J. (1905): Mémoires de Madame Roland, ed. C. Perroud. Paris, Plon.

Rouy l’ainé (no date): Assassinats commis sur 81 prisonniers de la prison dite St Lazare, le 7, 8 et 9 thermidor par le Tribunal Révolutionnaire. Paris, Imprimerie de Guffroy.

Ruault, N. (1976): Gazette d’un parisien sous la revolution: lettres à son frère 1783–1796. Paris, Librairie Academique Perrin.

Saint-Just, L. A. (1908): Œuvres complètes de Saint-Just. 2 vols. ed. C. Vellay. Paris, Eugène Fasquelle.

Saladin, J. B. M. (1795): Rapport de la commission des vingt-un. Paris, Rondonneau.

[Sanson, C.-H.] (2007): La Révolution française vue par son bourreau: Journal de Charles-Henri Sanson, ed. M. Le Bailly. Paris, Cherche-Midi.

Serieys, A. (1801): La mort de Robespierre: tragédie en trois actes et en vers. Paris, Monroy.

Tallien, J. L. (1795): Collot mitraillé par Tallien. Eclaircissemens véridiques de Tallien, représentant du peuple envoyé en mission à Bordeaux en réponse aux Eclaircissemens nécessaires de Collot, ancien membre du Comité de salut public. Paris.

Taschereau, P. A. (1795): A Maximilien Robespierre aux enfers. Paris, les marchands de nouveautés.

[Théotiste, Soeur, or Valombray, C. de S.-V.] (1875): Les mémoires d’une soeur de charité, ed. E. Gagne. Paris, Didier et cie.

Thibaudeau, A.-C. (1827): Mémoires sur la Convention et le Directoire. 2 vols. 2nd edn. Paris, Ponthieu.

Thibaudeau, A.-C. (2007): Mémoires sur la Convention et le Directoire, ed. F. Pascal. Paris, SPM.

Welvert, E. (1891): La saisie des papiers du conventionnel Courtois (1816): testament de Marie-Antoinette, papiers de Robespierre, lettres du comte de Provence. Paris, Bourloton.

НАУЧНЫЕ РАБОТЫ

Abad, R. (2002): Le grand marché. L’approvisionnement alimentaire de Paris sous l’Ancien Régime. Paris, Fayard.

Aberdam, S. (2013): ‘L’heure des repas de rue (juillet 1794)’, in P. Bourdin, ed., Les nuits de la Révolution française. Clermont-Ferrand, Presses Universitaires Blaise Pascal, pp. 237–50.

Adams, C. (2014): ‘“Venus of the Capitol”: Madame Tallien and the Politics of Beauty under the Directory’, FHS, 37, pp. 599–629.

Alpaugh, M. (2014): Non-Violence and the French Revolution: Political Demonstrations in Paris, 1787–1795. Cambridge, Cambridge University Press.

Alder, K. (1997): Engineering the Revolution: Arms and Enlightenment in France, 1763–1815. Chicago, IL, University of Chicago Press.

Andress, D. (2000): Massacre at the Champ de Mars: Popular Dissent and Political Culture in the French Revolution. Woodbridge, The Boydell Press.

Andress, D. (2005): The Terror: The Merciless War for Freedom in Revolutionary France. New York, Farrar, Straus, & Giroux.

Andress, D. (2011): ‘Living the Revolutionary Melodrama: Robespierre’s Sensibility and the Construction of Political Commitment in the French Revolution’, Représentations, 114, pp. 103–28.

Andress, D. ed. (2013): Experiencing the French Revolution. Oxford, Voltaire Foundation.

Andrews, R. M. (1969): ‘Political Elites and Social Conflicts in the Sections of Revolutionary Paris, 1792-an III’, DPhil dissertation, Oxford.

Andrews, R. M. (1971): ‘The Justices of the Peace of Revolutionary Paris, September 1792–November 1794 (Frimaire Year III)’, Past and Present, 52, pp. 56–105.

Arasse, D. (1989): The Guillotine and the Terror. London, Allen Lane.

Backouche, I. (2000): La trace du fleuve: La Seine et Paris (1750–1850). Paris, ÉEHESS.

Baczko, B. (1989): Ending the Terror: The French Revolution after Robespierre, tr. M. Petheram Cambridge, Cambridge University Press. (Бачко Б. Как выйти из террора? Термидор и революция. – М.: БАЛТРУС, 2006.)

Baczko, B. (2008): Politiques de la Révolution française. Paris, Gallimard.

Baecque, A. de (1994): ‘The Trajectory of a Wound: From Corruption to Regeneration. The Brave Locksmith Geffroy, Herald of the Great Terror’, in K. M. Baker, ed., The Terror. Oxford, Pergamon, pp. 157–76.

Baker, K. M. ed. (1994): The Terror, Oxford, Pergamon.

Beauchesne, A. H. D. B. de (1852): Louis XVII: sa vie, son agonie, sa mort. 2 vols. Paris, Plon.

Béclard, L. (1903): Sébastien Mercier: sa vie, son oeuvre, son temps, d’après des documents inedits. Paris, Champion.

Bégis, A. (1896): Curiosités révolutionnaires. Saint-Just et les bureaux de la police générale au Comité de salut public en 1794. Paris, Amis des livres.

Belissa, M. & Bosc, Y. (2013): Robespierre: La fabrication d’un mythe. Paris, Ellipses.

Bell, D. A. (2020): Men on Horseback: Charisma and Power in the Age of Revolutions. New York, Farrar, Straus, & Giroux.

Bell, D. A. & Mintzker, Y. eds. (2018): Rethinking the Age of Revolutions: France and the Birth of the Modern World. New York, Oxford University Press.

Benabou, E.-M. (1987): La Prostitution et la police des moeurs au XVIIIe siècle. Paris, Librairie Académique Perrin.

Bernet, J. (2008): ‘Terreur et religion en l’an II: l’affaire des Carmélites de Compiégne’, in M. Biard, ed., Les politiques de la Terreur, 1793–1794. Rennes, Presses universitaires de Rennes, Société des études robespierristes.

Bertaud, J.-P. (1979): La Révolution armée: les soldats-citoyens et la Révolution française. Paris, Éditions Robert Laffont.

Bertaud, J.-P. (1990): ‘Carnot et le 9 thermidor’, in J. P. Charmay, ed., Lazare Carnot ou le savant-citoyen. Paris, Presses de l’Université de Paris-Sorbonne, pp. 74–82.

Bertaud, J.-P. (1994): ‘An Open File: The Press under the Terror’, in K. M. Baker, ed., The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture, Vol. IV. Oxford, Pergamon, pp. 297–308.

Bertaud, J.-P. (2000): La presse et le pouvoir de Louis XIII à Napoléon Ier. Paris, Le Grand Livre du Mois.

Berthiaud, E. (2014): ‘Les femmes enceintes devant la justice révolutionnaire à Paris (1793–1810): l’état des enjeux et des représentations de la grossesse’, in L. Faggion & C. Regina, La culture judiciaire: Discours, représentations et usages de la justice du Moyen Age à nos jours. Dijon, Éditions universitaires de Dijon, pp. 1–16.

Bianchi, S. & Dupuy, R. eds. (2006): La Garde nationale entre nation et peuple en armes. Mythes et réalités, 1789–1871. Rennes, Presses Universitaires de Rennes.

Biard, M. (1995): Collot d’Herbois: Légendes noires et Révolution. Lyon, Presses Universitaires de Lyon.

Biard, M. (1997): ‘Après la tête, la queue! La rhétorique anti-jacobine en fructidor an Il— vendémiaire an III’, in M. Vovelle, ed., Le tournant de l’an III: Réaction et Terreur blanche dans la France révolutionnaire. Paris, éditions du CTHS.

Biard, M. (2002): Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Paris, Éditions du CTHS.

Biard, M. ed. (2008): Les politiques de la Terreur, 1793–1794. Rennes, Presses universitaires de Rennes, Société des études robespierristes.

Biard, M. (2013): 1793, le siège de Lyon entre mythes et réalités. Clermont-Ferrand, Lemme.

Biard, M. (2015): La liberté ou la mort. Mourir en député, 1792–1795. Paris, Tallandier.

Biard, M. & Ducange, J.-N. (2019): L’Exception politique en révolution: pensées et pratiques (1789–1917). Mont-Saint-Aignan: Presses universitaires de Rouen et du Havre.

Biard, M. & Leuwers, H. eds. (2014): Visages de la Terreur: l’exception politique de l’an II. Paris, Armand Colin.

Biard, M. & Linton, M. (2020): Terreur! La Révolution française face à ses demons. Paris, Armand Colin.

Bienvenu, R. (1968): The Ninth of Thermidor: The Fall of Robespierre. New York, Oxford University Press.

Bijaoui, R. (1996): Prisonniers et prisons de la Terreur. Paris, Imago.

Billard, M. (1911): Les Femmes enceintes devant le Tribunal Révolutionnaire. Paris, Perrin.

Birembault, A. (1959): ‘Hesmart et son rôle au 9 thermidor’, AHRF, 31, pp. 306–27.

Blanc, L. (1861): Histoire de la Révolution française, t. xi. Paris, Pagnerre, Furne et Cie. (Блан Л. История Французской революции: в 12 т. – СПб.: [б. и.], 1907–1909 гг.)

Blanc, O. (1984): La dernière letter. Prisons et condamnés de la Révolution. Paris, Robert Laffont.

Blanc, O. (1989): Les Hommes de Londres: histoire secrète de la Terreur. Paris, A. Michel.

Blanc, O. (1992): La Corruption sous la Terreur: 1792–1794. Paris, R. Laffont.

Blanc, O. (1995): Les Espions de la Révolution et de l’Empire. Paris, Perrin.

Bluche, F. (1986): Septembre 1792: logiques d’un massacre. Paris, Éditions Robert Laffont.

Bosc, Y. (2019): Le Peuple souverain et la démocratie: Politique de Robespierre. Paris, Editions critiques.

Bouchard, G. (1946): Un Organisateur de la victoire, Prieur de la Côte-d’Or, membre du Comité de salut public. Paris, Clavreuil.

Bouineau, J. (1986): Les Toges du pouvoir ou la révolution de droit antique (1789–1799). Toulouse, Eché.

Boulant, A. (1990): ‘Le suspect parisien en l’an II’, AHRF, no. 280, pp. 187–97.

Boulant, A. (2016): Les Tuileries: château des rois, palais des révolutions. Paris, Tallandier.

Boulant, A. (2018): Le tribunal révolutionnaire: punir les ennemis du peuple. Paris, Perrin.

Bouloiseau, M. (1983): The Jacobin Republic 1792–1794. Cambridge, Cambridge University Press.

Bourquin, M.-H. (1987): Monsieur et Madame Tallien. Paris, Perrin.

Bouscayrol, R. (2002): Georges Couthon: ange ou démon. Clermont-Ferrand, Société des amis des universités de Clermont-Ferrand.

Boutier, J. & Boutry, P. (1986): ‘Les Sociétés populaires: un chantier ouvert’, AHRF, 266, pp. 393–5.

Boutier, J., Boutry, P., & Bonin, S. (1992): Atlas de la Révolution française. Vol. 6: Les Sociétés politiques. Paris, Éditions ÉHESS.

Braesch, F. (1911): La Commune du 10 août 1792. Étude sur l’histoire de Paris, du 20 juin au 2 décembre 1792. Paris, Hachette.

Brinton, C. C. (1930): The Jacobins: An Essay in the New History. New York, Macmillan.

Broc, M. H. de (1892): ‘Un Témoin de la Révolution française à Paris: Jean-Gabriel-Philippe Morice’, Revue des questions historiques, 8, pp. 453–98.

Brionne, C. (1971): ‘Le journal inédit d’un témoin de la Terreur’. Revue Générale: Perspectives européennes des sciences humaines, 1, pp. 29–55.

Brown, H. G. (1995): War, Revolution, and the Bureaucratic State: Politics and Army Administration in France, 1791–1799. Oxford, Oxford University Press.

Brown, H. G. (2008): Ending the French Revolution: Violence, Justice and Repression from the Terror to Napoleon. Charlottesville, VA, University of Virginia Press.

Brown, H. G. (2010): ‘Robespierre’s Tail: The Possibilities of Justice after the Terror’, Canadian Journal of History, 45, pp. 503–35.

Brown, H. G. (2018): Mass Violence and the Self. From the French Wars of Religion to the Paris Commune. Ithaca, NY, Cornell University Press.

Brunel, F. (1989): Thermidor: la chute de Robespierre. Bruxelles, Complexe.

Brunel, F. & Goujon, S. (1992): Les Martyrs de Prairial: textes et documents inédits. Genève, Georg.

Burstin, H. (1983): Le Faubourg Saint-Marcel à l’époque révolutionnaire: structure économique et composition sociale. Paris, Société des études robespierristes.

Burstin, H. (2005): L’Invention du sans-culotte. Regard sur le Paris révolutionnaire. Paris, Odile Jacob.

Burstin, H. (2005): Une Révolution à l’oeuvre: le faubourg Saint-Marcel, 1789–1794. Seyssel, Champ Vallon.

Burstin, H. (2013): Révolutionnaires. Pour une anthropologie politique de la Révolution française. Paris, Vendémiaire.

Cadio, É. (2012): ‘Le Comité de sûreté générale (1792–1795)’, La Révolution française 3. https://doi.org/10.4000/lrf.676.

Calvet, H. (1933): L’Accaparement à Paris sous la Terreur. Essai sur l’application de la loi du 26 juillet 1793. Paris, Imprimerie nationale.

Calvet, H. (1941): Un instrument de la Terreur à Paris. Le Comité de salut public ou de surveillance du département de Paris, 8 juin 1793-messidor an II. Paris, Librairie Nizet et Bastard.

Campardon, E. (1862): Histoire du Tribunal révolutionnaire de Paris, d’après les document originaux conservés aux Archives de l’Empire. 2 vols. Paris, Librairie de Poulet-Malassis.

Carbonnières, P. D. (2006): Prieur: les tableaux historiques de la révolution: catalogue raisonné des dessins originaux. Paris, Paris Musées Éditions.

Carbonnières, P. de (2009): ‘Le sans-culotte Prieur’, AHRF, 358, pp. 3–17.

Carmona, M. (2004): Le Louvre et les Tuileries. Huit siècles d’histoire. Paris, Éditions de la Martinière.

Caron, P. (1910): ‘Les publications officieuses du ministère de l’Intérieur en 1793 et 1794’, Revue d’histoire moderne et contemporaine, 14, no. 1, pp. 5–43.

Caron, P. (1935): Les Massacres de septembre. Paris, Maison du Livre Français.

Chagniot, J. (1985): Paris et l’armée au XVIIIe siécle: étude politique et sociale. Paris, Economica.

Chagniot, J. (1988): Paris au XVIIIe siècle. Paris, BHVP.

Charnay, J. P. ed. (1990): Lazare Carnot, ou, Le savant citoyen: actes du colloque tenu en Sorbonne les 25, 26, 27, 28 et 29 janvier 1988. Paris, Presses de l’université de Paris-Sorbonne.

Chuquet, A. (1899): L’École de Mars, 1794. E. Plon, Nourrit & Cie.

Cobb, R. (1955): ‘Le témoignage de Rühl sur les divisions au sein des Comités à la veille du 9 thermidor’, AHRF, 27, no. 139, pp. 110–14.

Cobb, R. (1961, 1963): Les armées révolutionnaires: instrument de la Terreur dans les départements. 2 vols. Paris, Mouton.

Cobb, R. (1965): Terreur et subsistances, 1793–1795. Paris, Librairie Clavreuil.

Cobb, R. (1970): The Police and the People. French Popular Protest, 1789–1820. Oxford, Oxford University Press.

Cobb, R. (1975): Paris and its Provinces, 1792–1802. Oxford: Oxford University Press.

Cobb, R. (1981): ‘Thermidor or the Retreat from Fantasy’, in H. Lloyd-Jones, V. Pearl, & B. Worden, eds., History and Imagination. Essays in Honour of H. R. Trevor-Roper, London, Duckworth, pp. 272–5.

Cobb, R. (1987): The People’s Armies: The Armées Révolutionnaires: Instrument of the Terror in the Departments April 1793 to Floréal Year II, tr. M. Elliott. New Haven, CT: Yale University Press.

Cohen, A. (2011): Le Comité des Inspecteurs de la salle. Une institution originale au service de la Convention nationale (1792–1795). Paris, L’Harmattan.

Conac, G. & Machelon, J. P. (1999): La Constitution de l’an III: Boissy d’Anglas et la naissance du libéralisme constitutionnel. Paris, Presses universitaires de France.

Conner, S. (1995): ‘Public Virtue and Public Women: Prostitution in Revolutionary Paris, 1793–4’, Eighteenth-Century Studies, 28, pp. 221–40.

Coquéry, N. (2011): Tenir boutique à Paris au XVIIIe siècle: luxe et demi-luxe. Paris, Éditions du Comité des travaux historiques et scientifiques.

Cottret, M. & Galland, C. eds. (2017): Peurs, rumeurs et calomnies. Paris: Éditions Kimé.

Cousin, A. (2010): Philippe Lebas et Augustin Robespierre. Deux météores dans la Révolution française. Paris, Bérénice.

Couty, M. (1988): La vie aux Tuileries pendant la Révolution, 1789–1799. Paris, Tallandier.

Crook, M. (1992): Toulon in War and Revolution: From the Ancien Régime to the Restoration, 1750–1820. Manchester, Manchester University Press.

Daline, V. (1964): ‘Marc-Antoine Jullien après le 9 thermidor’, AHRF, 176, pp. 159–73. (Далин В. М. М. А. Жюльен после 9 термидора // Французский ежегодник 1959. – М., 1961. С. 184–225)

Darlow, M. (2012): Staging the French Revolution: Cultural Politics and the Paris Opera, 1789–1794. Oxford, Oxford University Press.

Darnton, R. & Roche, D. eds. (1989): Revolution in Print: The Press in France, 1775–1800. Berkeley, CA, University of California Press.

Dauban, C.-A. (1869): Paris en 1794 et en 1795: histoire de la rue, du club, de la famine, composée d’après des documents inédits, particulièrement les rapports de police et les registres du Comité de salut public. Paris, Plon.

Delahante, A. (1881): Une Famille de finance au XVIIIe siècle. 2 vols. Paris, Hetzel.

Delattre, S. (2004): Les Douze heures noires. La nuit à Paris au XIXe siècle. Paris, Albin Michel.

Denis, V. (2017): ‘Policiers de Paris. Les commissaires de police en Révolution, 1789–99’, University of Paris.

Dodman, T. (2018): What Nostalgia Was: War, Empire, and the Time of Deadly Emotion. Chicago, IL, University of Chicago Press.

Dowd, D. L. (1948): Pageant-master of the Republic: Jacques-Louis David and the French Revolution. Lincoln, NE, University of Nebraska.

Ducoudray, E., Monnier, R., & Roche, D. eds. (2000): Atlas de la Révolution française. 13. Paris. Paris, Éditions EHESS.

Dunoyer, A. (1913): Fouquier-Tinville, accusateur public du Tribunal Révolutionnaire, 1746–1795. Paris, Perrin.

Dupuy, R. (2010): La Garde nationale 1789–1872. Paris, Gallimard.

Duval-Jouve, J. (1879): Montpellier pendant la Révolution. 2 vols. Montpellier, Coulet.

Edelstein, D. (2009): The Terror of Natural Right: Republicanism, the Cult of Nature, and the French Revolution. Chicago, IL, University of Chicago Press.

Edelstein, D. (2018): On the Spirit of Rights. Chicago, IL, University of Chicago Press.

Edmonds, B. (1990): Jacobinism and the Revolt of Lyon, 1789–93. Oxford, Clarendon.

Ehrard, J. (1996): Images de Robespierre. Actes du colloque international de Naples (1993). Naples, Biblioteca europea.

d’Estrée, P. (1913): Le théâtre sous la Terreur (Théâtre de la peur), 1793–1794. Paris, Émile-Paul frères.

Eude, M. (1933): ‘La Commune robespierriste’, AHRF, 59, pp. 412–25.

Eude, M. (1934): ‘La Commune robespierriste (suite)’, AHRF, 64, pp. 323–47.

Eude, M. (1934): ‘La Commune robespierriste: Chapitre II (suite)’, AHRF, 66, pp. 528–56.

Eude, M. (1935): ‘La Commune robespierriste: L’arrestation de Pache et la nomination de l’agent national Claude Payan’, AHRF, 68, pp. 132–61.

Eude, M. (1935): ‘La Politique économique et sociale de la Commune Robespierriste’, AHRF, 72, pp. 495–518.

Eude, M. (1936): ‘La Politique sociale de la Commune Robespierriste le neuf thermidor’, AHRF, 76, pp. 289–316.

Eude, M. (1969): ‘Points de vue sur l’affaire Catherine Théot’, AHRF, 198, pp. 606–29.

Eude, M. (1983): ‘La loi de Prairial’. AHRF, 254, pp. 544–59.

Eude, M. (1985): ‘Le Comité de Sûreté Générale en 1793–1794’, AHRF, 261, pp. 295–306.

Fairfax-Cholmeley, A. (forthcoming): ‘Resisting the Terror: Suspects, Victims and Revolutionary Justice in France, 1793–4’.

Fleischmann, H. (1908): Les Prisons de la Révolution, d’après les mémoires du temps et les lettres des guillotinés. Paris, Publications modernes.

Fleischman, H. (1909): Robespierre et les femmes. Paris, A. Michel.

Fleischmann, H. (1911): Réquisitoires de Fouquier-Tinville. Paris, Charpentier & Fasquelle.

Fontaine, J.-P. (2013): ‘Chardin, l’agent bibliophile de Beckford: le “Fou de Fonthill”’, Histoire de la bibliophile, viewed 22 January 2020, http://histoire-bibliophilie.blogspot.com/2013/07/chardin-lagent-bibliophile-de-beckford.html.

Forrest, A. (1975): Society and Politics in Revolutionary Bordeaux. Oxford, Oxford University Press.

Foucault, M. (1975): Surveiller et punir: Naissance de la prison. Paris, Éditions Gallimard. (Фуко M. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. – M.: Ad Marginem, 1999).

Freund, A. (2014): Portraiture and Politics in Revolutionary France. University Park, PA, Penn State University Press.

Friedland, P. (2012): Seeing Justice Done: The Age of Spectacular Punishment in France. Oxford, Oxford University Press.

Furet, F. (1981): Interpreting the French Revolution. Cambridge, Cambridge University Press. (Фюре Ф. Постижение Французской Революции. – СПб.: ИНАПРЕСС, 1998.)

Furet, F. & Ozouf, M. (1988): A Critical Dictionary of the French Revolution, tr. A. Goldhammer. Cambridge, MA, Harvard University Press.

Gainot, B. (1990): Dictionnaire des membres du Comité de salut public. Paris, Tallandier.

Garmy, R. (1962–3): ‘Robespierre et l’indemnité parlementaire (I)’, AHRF, 169 (1962), pp. 257–87; and (II), AHRF, 171, pp. 25–43.

Gauchet, M. (2018): Robespierre: L’homme qui nous divise le plus. Paris, Gallimard.

Geffroy, A. (2013): ‘Les manuscrits de Robespierre’, AHRF, 371, pp. 39–54.

Gendron, F. (1979): Le jeunesse dorée: épisodes de la Révolution française. Quebec, Presses de l’Université du Québec.

Gershoy, L. (1962): Bertrand Barère, a Reluctant Terrorist. Princeton, NJ, Princeton University Press.

Ghobrial, J. P. ed. (2019): ‘Global History and Micro-History’, Past and Present Supplement. Oxford, Oxford University Press.

Gillispie, C. C. (2004): Science and Polity in France: The Revolutionary and Napoleonic Years. Princeton, NJ, Princeton University Press.

Godechot, J. (1965): La prise de la Bastille: 14 juillet 1789. Paris, Gallimard.

Godfrey, J. L. (1951): Revolutionary Justice: A Study of the Organization, Personnel, and Procedure of the Paris Tribunal, 1793–1795. Chapel Hill, NC, University of North Carolina Press.

Godineau, D. (1988): Citoyennes tricoteuses: Les femmes du peuple à Paris pendant la révolution française. Paris, Perrin.

Gottschalk, L. R. (1967): Jean Paul Marat: A Study in Radicalism. New edn, first published 1927. Chicago, IL, University of Chicago Press.

Gough, H. (1988): The Newspaper Press in the French Revolution. London, Routledge.

Gough, H. (1998): The Terror in the French Revolution. New York, St. Martin’s Press.

Grasilier, L. (1913): Un secrétaire de Robespierre. Simon Duplay (1774–1827) et son Mémoire sur les sociétés secretes et les conspirations sous la Restauration. Nevers, L. Cloix.

Greer, D. (1935): The Incidence of the Terror during the French Revolution: A Statistical Interpretation. Cambridge, MA, Harvard University Press.

Gross, J.-P. (1976): Saint-Just: sa politique et ses missions. Paris, Bibliothèque nationale.

Gueniffey, P. (2000): La politique de la Terreur. Essai sur la violence révolutionnaire (1789–1794). Paris, Fayard. (Генифе П. Политика революционного террора, 1789–1794. – М.: УРСС, 2003.)

Gueniffey, P. (2015): Bonaparte (1769–1802). London, Harvard University Press.

Gueniffey, P. (2018): Le dix-huit Brumaire: l’épilogue de la Révolution française, 9–10 novembre 1799. Paris, Gallimard.

Guillois, A. (1890): Pendant la Terreur: le poète Roucher, 1745–1794. Paris, C. Lévy.

Hamel, E. (1865): Histoire de Robespierre: d’après des papiers de famille, les sources originales et des documents entièrement inédits. Paris, A. Lacroix, Verboeckhoven & cie.

Hamel, E. (1897): Thermidor: d’après les sources originales et les documents authentiques. Paris, Flammarion.

Hampson, N. (1974): The Life and Opinions of Maximilien Robespierre. London, Gerald Duckworth and Company.

Hampson, N. (1976): ‘François Chabot and his Plot’, Transactions of the Royal Historical Society, 26, pp. 1–14.

Hampson, N. (1991): Saint-Just. Oxford, Blackwell.

Hanson, P. R. (2003): The Jacobin Republic Under Fire: The Federalist Revolt in the French Revolution. University Park, PA, Pennsylvania State University Press.

Harder, M. (2013): ‘Reacting to Revolution: The Political Career(s) of J.-L. Tallien’, in D. Andress, ed., Experiencing the French Revolution. Oxford, Voltaire Foundation.

Hardman, J. (2000): Robespierre. London, Longman.

Hauterive, E. d’ (1928): Figaro-policier: un agent secret sous la Terreur. Paris, Perrin.

Haydon, C. & Doyle, W. eds. (1999): Robespierre. Cambridge, Cambridge University Press.

Hazareesingh, S. (2009): ‘Une profonde haine de la tyrannie: Albert Laponneraye et les paradoxes de la mémoire républicaine’, in M. Deleplace, ed., Les discours de la haine: Récits et figures de la passion dans la Cité, Villeneuve-d’Ascq, Presses universitaires du Septentrion.

Hemmings, F. W. J. (1994): Theatre and State in France, 1760–1905. Cambridge, Cambridge University Press.

Herlaut, A. P. (1951): ‘Carnot et les compagnies de canonniers des sections de Paris au 9 thermidor’, AHRF, 23, pp. 9–16.

Hesse, C. (1989): ‘Economic Upheavals in Publishing’, in R. Darnton & D. Roche, eds., Revolution in Print: The Press in France, 1775–1800. Berkeley, Los Angeles, CA, University of California Press.

Higonnet, P. L. R. (1998): Goodness Beyond Virtue: Jacobins during the French Revolution. Cambridge, MA, Harvard University Press.

Higonnet, P. L. R. (2011): La Gloire et l’échafaud: vie et destin de l’architecte de Marie-Antoinette. Paris, Vendémiaire.

Hillairet, J. (1997 edn): Dictionnaire historique des rues de Paris. Paris, Éditions de Minuit.

Hincker, F. (1994): ‘L’affrontement Cambon-Robespierre le huit thermidor’, in J. P. Jessenne, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsch, & H. Leuwers, eds., Robespierre. De la Nation artésienne à la République et aux Nations. Lille, Publications de l’Institut de recherches historiques du Septentrion.

Hunt, L. A. ed. (1991): Eroticism and the Body Politic. Baltimore, MD, Johns Hopkins Press.

Hunt, L. A. (2008): Measuring Time, Making History. Budapest, Central Europe University Press.

Jacob, L. (1938): Robespierre vu par ses contemporains. Paris, A. Colin.

Jacquin, E. (2000): Les Tuileries, du Louvre à la Concorde. Paris, Editions du Patrimoine, Centres des Monuments Nationaux.

Jarvis, K. (2019): Politics in the Marketplace: Work, Gender, and Citizenship in Revolutionary France. New York, Oxford University Press.

Jones, C. (1988): The Longman Companion to the French Revolution. London, Longman.

Jones, C. (2002): The Great Nation: France from Louis XV to Napoleon. London, Penguin.

Jones, C. (2004): Paris: Biography of a City. London, Penguin.

Jones, C. (2012): Presidential Lecture. ‘French Crossings III: The Smile of the Tiger’, Transactions of the Royal Historical Society, 22, pp. 3–35.

Jones, C. (2014): ‘The Overthrow of Maximilien Robespierre and the “Indifference” of the People’, The American Historical Review, 119, no. 3, pp. 689–713.

Jones, C. (2014): The Smile Revolution in Eighteenth-Century Paris. Oxford, Oxford University Press.

Jones, C. (2015): ‘9 Thermidor, Cinderella of French Revolutionary Journées’, French Historical Studies, 38, pp. 9–31.

Jones, C. (2020): ‘La vie parisienne des Conventionnels en 1793’, in P. Bastien & S. Macdonald, eds., Paris et ses peoples. Paris, Presses de la Sorbonne, pp. 75–88.

Jones, C. & Macdonald, S. (2018): ‘Robespierre, the Duke of York, and Pisistratus during the French Revolutionary Terror’, The Historical Journal, 61, pp. 643–72.

Jones, C. & Spang, R. (1999): ‘Sans-culottes, sans café, sans tabac: Shifting Realms of Necessity and Luxury in Eighteenth-Century France’, in M. Berg & H. Clifford eds. Consumers and Luxury: Consumer Culture in Europe, 1650–1850. Manchester: Manchester University Press.

Jordan, D. P. (1979): The King’s Trial: The French Revolution vs. Louis XVI. Berkeley, CA, University of California Press.

Jordan, D. P. (1985): The Revolutionary Career of Maximilien Robespierre. Chicago, IL, University of Chicago Press.

Jourdan, A. (2016): ‘Les journées de prairial an II: le tournant de la Révolution?’, La Révolution française, https://journals.openedition.org/lrf/1591, 10.

Jourdan, A. (2018): Nouvelle Histoire de la Révolution. Paris, Flammarion.

Kates, G. (1985): The Cercle Social, the Girondins, and the French Revolution. Princeton, NJ, Princeton University Press.

Kennedy, M. L. (1982, 1988, 1999): The Jacobin Clubs in the French Revolution. 3 vols. Princeton, NJ, Princeton University Press; New York, Berghahn Books.

Klemperer, D. (2018): ‘The Political Thought of Jacques-Nicolas Billaud-Varenne’, MPhil thesis, University of Cambridge.

Koselleck, R. (1985): Futures Past: On the Semantics of Historical Time. Cambridge, MA., MIT Press.

Kuscinski, A. (1916): Dictionnaire des Conventionnels. Paris, Société de l’Histoire de la Révolution Française.

Labracherie, P. (1961): Fouquier-Tinville, accusateur public. Paris, A. Fayard.

Labracherie, P. & Pioro, G. (1961): ‘Charlotte Robespierre et ses amis’, AHRF, 166, pp. 469–92.

Lacombe, P. (1886): Les noms des rues de Paris sous la Révolution. Nantes, Imprimerie Vincent Forest et Emile Grimaud.

Lacroix, C. (1872): Bertèche (Louis-Florentin), colonel, chevalier de la Légion d’honneur. Lille, Imprimerie. de C. Robbe.

La Laurencie, J. de (1905): Une Maison de détention sous la Terreur. L’hôtel des Bénédictins anglais. Paris, Schola.

Landes, J. B. (1988): Women and the Public Sphere in the Age of the French Revolution. Ithaca, NY, Cornell University Press.

Laurent, G. (1924): ‘Jean-Baptiste Armonville, ouvrier conventionnel’, AHRF, 1, pp. 217–315.

Lemay, E. H. ed. (2007): Dictionnaire des législateurs, 1791–1792. Ferney-Voltaire, Centre international d’étude du XVIIIe siècle.

Lemay, E. H. & Favre-Lejeune, C. eds. (1991): Dictionnaire des Constituants: 1789–1791. 2 vols. Paris, Universitas.

Lenormand, F. (2002): La Pension Belhomme: une prison de luxe sous la Terreur. Paris, Fayard.

Lenôtre, G. (1895): Paris révolutionnaire. Paris, Firmin-Didot et Cie. (Ленотр Ж. Повседневная жизнь Парижа во времена Великой революции. М.: Молодая гвардия, 2006.)

Lenôtre, G. (1908): Le Tribunal révolutionnaire (1793–5). Paris, Perrin.

Le Roux, T. (2011): Le laboratoire des pollutions industrielles, Paris, 1770–1830. Paris, A. Michel.

Lestapis, A. de (1956): L’Envers d’un conspirateur: le baron de Batz. Dax, Imprimerie de P. Pradeu.

Lestapis, A. de (1959): ‘Admiral [Admirat] et l’attentat manqué (4 prairial an II)’, AHRF, 157, pp. 209–26.

Leuwers, H. (2014): Robespierre. Paris, Fayard.

Leuwers, H. (2018): Camille et Lucile Desmoulins. Paris, Fayard.

Levy, D. G., Applewhite, H. B., & Johnson, M. D. (1979): Women in Revolutionary Paris, 1789–95. Chicago. IL, University of Illinois Press.

Lévy-Schneider, L. (1900): ‘Les démêlés dans le Comité de salut public avant le 9 thermidor’, La Révolution française, 7, pp. 97–112.

Lilti, A. (2005): The World of the Salons: Sociability and Worldliness in Eighteenth-Century Paris. Oxford, Oxford University Press.

Lilti, A. (2014): Figures publiques: l’invention de la célébrité, 1750–1850. Paris, Fayard.

Linton, M. (2013): Choosing Terror: Virtue, Friendship, and Authenticity in the French Revolution. Oxford, Oxford University Press.

Lucas, C. (1975): The Structure of the Terror. The Example of Javogues and the Loire. Oxford, Oxford University Press.

Lutaud, O. (1973): Des Révolutions d’Angleterre à la Révolution française: Le tyrannicide & Killing No Murder (Cromwell, Athalie, Bonaparte). La Haye, Nijhoff.

Luzzatto, S. (1991): Mémoire de la Terreur: vieux montagnards et jeunes républicains au XIXe siècle. Lyon, Presses Universitaires de Lyon.

Luzzatto, S. (2001): L’Automne de la Révolution: luttes et cultures politiques dans la France thermidorienne. Paris, Champion.

Luzzatto, S. (2010): Bonbon Robespierre: la terreur à visage humain, tr. trans. S. Carpentari-Messina. Paris, Arléa.

Lyons, M. (1975a): France under the Directory. Cambridge, Cambridge University Press.

Lyons, M. (1975b): ‘The 9 Thermidor: Motives and Effects’, European History Quarterly, 5, pp. 123–46.

Manin, B. (1988): ‘Rousseau’, in F. Furet & M. Ozouf, eds., Dictionnaire critique de la Révolution française. Paris, Flammarion.

Mansell, P. (2005): Louis XVIII. London, John Murray.

Mantel, H. (2000): ‘What a man is this, with his crowd of women round him’, London Review of Book, 22/7, 30 March.

Margairaz, D. (1991): ‘Le Maximum: une grande illusion libérale, ou de la vanité des politiques économiques’, in État, finances et économie pendant la Révolution française. Paris, Librairie de Imprimerie nationale, pp. 399–428.

Margairaz, D. (1993): ‘Les institutions de la République jacobine ou la révolution utopique’, in Révolution et République: l’exception française. Paris, Kimé, pp. 237–51.

Margairaz, D. (1994): ‘Le maximum, politique économique ou politique sociale?’ in J. P. Jessenne, G. Deregnaucourt, J.-P. Hirsch, & H. Leuwers, eds., Robespierre. De la Nation artésienne à la République et aux Nations. Villeneuve-d’Ascq, IRHIS, pp. 263–78.

Margairaz, D. & Minard, P. (2008): ‘Marché des subsistances et économie morale: ce que “taxer” veut dire’, AHRF, 352, pp. 53–99.

Martin, J.-C. (2016): Robespierre: la fabrication d’un monstre. Paris, Perrin.

Martin, J.-C. (2018): Les échos de la Terreur: vérités d’un mensonge d’Etat, 1794–2001. Paris, Belin.

Martin, J.-C. (2019): Nouvelle histoire de la Révolution française. Paris, Perrin.

Maslan, S. (2005): Revolutionary Acts: Theater, Democracy, and the French Revolution. Baltimore, MD, Johns Hopkins University Press.

Mason, L. (1996): Singing the French Revolution: Popular Culture and Politics, 1787–1799. Ithaca, NY, Cornell University Press.

Mason, L. (2008): ‘Après la conjuration: le Directoire, la presse, et l’affaire des Égaux’, AHRF, 354, pp. 77–103.

Mason, L. ed. (2015–17): ‘Forum: Thermidor and the French Revolution’, FHS, 38 (2015), no. 1 & FHS, 39 (2017), no. 3.

Matharan, J.-L. (1986): ‘Les arrestations de suspects en 1793 et en l’an II’, AHRF, no. 263, January–March, pp. 74–83.

Mathiez, A. (1917): ‘La politique de Robespierre et le 9 thermidor expliqués par Buonarroti’, in Études Robespierristes: La Corruption parlementaire sous la Terreur. Paris, A. Colin.

Mathiez, A. (1918): La Conspiration de l’étranger. Paris, A. Colin.

Mathiez, A. (1925): Autour de Robespierre. Paris, Payot.

Mathiez, A. (1927): La Corruption parlementaire sous la Terreur. 2nd edn. Paris, Armand Colin.

Mathiez, A. (1927): ‘Les Séances des 4 et 5 Thermidor an II aux deux Comités de salut public et de Sûreté générale’, AHRF, 21, pp. 193–222.

Mathiez, A. (1927): ‘Trois lettres inédites de Voulland sur la crise de Thermidor’, AHRF, 19, pp. 67–77.

Mathiez, A. (1925): ‘La vie de Héron racontée par lui-même’, AHRF, 11, pp. 480–3.

Mathiez, A. (1927): La vie chère et le mouvement social sous la Terreur. Paris, Payot. (Матьез А. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. – М.-Л.: Гос. изд-во, 1928).

Mathiez, A. (1930): Girondins et Montagnards. Paris, Firmin Didot.

Matta-Duvigneau, R. (2012): ‘Le Comité de salut publique (6 Avril 1793–4 Brumaire An IV)’, La Révolution française: Cahiers de l’Institut d’Histoire de la Révolution Française, 3.

Matta-Duvigneau, R. (2013): Gouverner, administrer révolutionnairement: le comité de salut public (6 avril 1793–4 brumaire an IV). Paris, L’Harmattan.

McPhee, P. (2012): Robespierre: A Revolutionary Life. New Haven, CT, Yale University Press.

McPhee, P. ed. (2013): A Companion to the French Revolution. Chichester, Wiley-Blackwell.

Mellié, E. (1898): Les sections de Paris pendant la Révolution française (21 mai 1790–19 vendémiaire an IV): organisation, fonctionnement. Paris, Société de l’histoire de la Révolution française.

Milliot, V. (1995): Les Cris de Paris ou le peuple travesti. Les représentations des petits métiers parisiens (XVIe–XVIIIe siècles). Paris, Éditions de la Sorbonne.

Milliot, V. (2011): Un policier des Lumières: Suivi de Mémoires de J.C.P. Lenoir, ancien lieutenant general de police de Paris écrits en pays étrangers dans les années 1790 et suivantes. Seyssel, Champ Vallon.

Monnier, R. (1981): Le Faubourg Saint-Antoine (1789–1815). Paris, Société des Études Robespierristes.

Monnier, R. (1989): ‘La garde citoyenne: eléments de démocratie parisienne’, in M. Vovelle, ed., Paris et la Révolution. Paris, Publications de la Sorbonne, pp. 147–59.

Monnier, R. (1994): L’Espace public démocratique. Essai sur l’opinion politique à Paris de la Révolution au Directoire. Paris, Éditions Kimé.

Montier, A. (1899): Robert Lindet, député à l’assemblée législative et à la Convention, membre du Comité de salut publique, ministre des finances. Paris, Ancienne librairie Germer Ballière.

Moreau, J. (2010): Enfant de Nanterre: François Hanriot, général-citoyen. Nanterre, Société d’histoire de Nanterre.

Nicolas, J. (2002): La rébellion française: mouvements populaires et conscience sociale (1661–1789). Paris, Seuil.

Ording, A. (1930): Le Bureau de police du comité de salut public. Étude sur la Terreur. Oslo, Jacob Dybwad.

Palmer, R. R. (1941): Twelve Who Ruled: The Year of Terror in the French Revolution. Princeton, NJ, Princeton University Press.

Palmer, R. R. (1985): The Improvement of Humanity: Education and the French Revolution. Princeton, NJ, Princeton University Press.

Palou, J. (1958): ‘Documents inédits sur le 9 thermidor’, AHRF, 153, pp. 44–50.

Parker, H. T. (1937): The Cult of Antiquity and the French Revolutionaries. Chicago, IL, University of Chicago Press.

Périer de Féral, G. (1955): La Maison d’arrêt des Oiseaux d’après les souvenirs de captivité du Président Dompierre d’Hornoy. Paris, Imprimerie de Daupeley-Gouverneur.

Perovic, S. (2015): The Calendar in Revolutionary France: Perceptions of Time in Literature, Culture, Politics. Cambridge, Cambridge University Press.

Phillips, R. (1980): Family Breakdown in Late Eighteenth-century France: Divorces in Rouen, 1792–1803. Oxford, Clarendon Press.

Plumauzille, C. (2016): Prostitution et Révolution: les femmes publiques dans la cité républicaine (1789–1804). Paris, Champ Vallon.

Poirson, M. ed. (2007): ‘Paméla, ou La Vertu récompensée’. Oxford, Voltaire Foundation & Liverpool University Press.

Poirson, M. (2008): Le théâtre sous la Révolution: politique du répertoire, 1789–99. Paris, Desjonquières.

Popkin, J. D. (1979): ‘The Royalist Press in the Reign of Terror’, The Journal of Modern History, 51, pp. 685–700.

Popkin, J. D. (1990): Revolutionary News: The Press in France, 1789–1799. Durham, NC, Duke University Press.

Réau, L. (1994): Histoire du vandalisme. Les monuments détruits de l’art français. Paris, Laffont.

Reddy, W. M. (2001): The Navigation of Feeling: A Framework for the History of Emotions. Cambridge, Cambridge University Press.

Reinhard, M. (1950, 1952): Le grand Carnot. 2 vols. Paris, Hachette.

Reinhard, M. (1969): La Chute de la royauté: le 10 août 1792. Paris, Gallimard.

Reinhard, M. (1971): Nouvelle histoire de Paris, 1789–1799. Paris, Hachette.

Revel, J. (1996): Jeux d’échelles: la micro-analyse à l’expérience. Paris, Gallimard.

Ribeiro, A. (1988): Fashion in the French Revolution. London, Batsford.

Richard, C. (1922): Le Comité de salut public et les fabrications de guerre sous la Terreur. Paris, F. Rieder.

Roberts, W. (2000): Jacques-Louis David and Jean-Louis Prieur, Revolutionary Artists. The Public, the Populace, and Images of French Revolution. Albany, NY, State University of New York Press.

Roche, D. (1984): ‘Le Cabaret parisien et les manières de vivre du peuple’, in M. Garden & Y. Lequin, eds., Habiter la ville XVe–XXe siècles. Lyon, Presse universitaires de Lyon, pp. 233–51.

Roche, D. (1985): ‘Le cabaret parisien et le manière de vivre du peuple’, in M. Garden, & Y. Lequin, eds., Habiter la ville, XVe–XXe siècles. Lyon, Presses universitaires de Lyon, pp. 233–51.

Roche, D. (1986): Journal of My Life by Jacques-Louis Ménétra. ed. D. Roche. New York, Columbia University Press.

Roche, D. (1987): The People of Paris: An Essay in Popular Culture in the 18th Century. Berkeley, CA, University of California Press.

Roche, D. (2000): La Ville promise: mobilité et accueil à Paris (fin XVIIe – début XIXe siècle). Paris, Fayard.

Roche, D. (2001): Almanach parisien en faveur des étrangers et des personnes curieuses. Saint-Etienne, Publications de l’université de Saint-Etienne.

Rose, R. B. (1968): The Enragés: Socialists of the French Revolution’ Sydney, Sydney University Press for Australian Humanities Research Council.

Rose, R. B. (1978): Gracchus Babeuf: The First Revolutionary Communist. Stanford, CA, Stanford University Press.

Rosenwein, B. (2006): Emotional Communities in the Early Middle Ages. Ithaca, NY, Cornell University Press.

Rudé, G. (1959): The Crowd in the French Revolution. Oxford, Oxford University Press.

Rudé, G. & Soboul, A. (1954): ‘Le Maximum des salaires parisiens et le 9 thermidor’, AHRF, 26, pp. 1–22.

Sabatié, A. C. (1914): Le Tribunal révolutionnaire de Paris. Paris, Lethielleux.

Sachs, J. (2019): The Poetics of Decline in British Romanticism. Cambridge, Cambridge University Press.

Saddy, P. (1977): ‘Le cycle des immondices’, Dix-huitième siècle, 9, pp. 203–14.

Sainte-Claire Deville, P. (1946): La Commune de l’an II: vie et mort d’une assemblée révolutionnaire. Paris, Plon.

Sainte-Fare Garnot, P.-N. (1988): Le Château des Tuileries. Paris, Herscher.

Saumade, G. (1939): ‘Cambon et sa famille acquéreurs de biens nationaux (1791 et 1793)’, AHRF, 93 & 94, pp. 228–44 & 313–38.

Schechter, R. (2018): A Genealogy of Terror in Eighteenth-Century France. Chicago, IL, University of Chicago Press.

Scott, J. C. (2004): Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. New Haven, CT, Yale University Press.

Scott, J. C. (2009): Domination and the Arts of Resistance: Hidden Transcripts. New Haven, CT, Yale University Press.

Scurr, R. (2006): Fatal Purity: Robespierre and the French Revolution. New York, Metropolitan Books.

Sepinwall, A. G. (2010): ‘Robespierre, Old Regime Feminist’ Gender, the Late Eighteenth Century, and the French Revolution Revisited’, Journal of Modern History, 82, pp. 1–29.

Serna, P. (1997): Antonelle: aristocrate révolutionnaire, 1747–1817. Paris, Éditions du Félin.

Serna, P. (2005): La République des girouettes: Une anomalie politique: la France de l’extrême centre (1789–1815…et au-delà). Paris, Champ Vallon.

Serna, P. (2017): Comme des bêtes: histoire politique de l’animal en Révolution (1750–1840). Paris, Fayard.

Shaw, M. (2011): Time and the French Revolution: The Republican Calendar, 1789–Year XIV. Woodbridge, Boydell.

Shusterman, N. C. (2014): ‘All of His Power Lies in the Distaff: Robespierre, Women and the French Revolution’, Past & Present, 223, pp. 129–60.

Simonin, A. (2008): Le déshonneur dans la République. Une histoire de l’indignité, 1791–1958. Paris, Grasset.

Slavin, M. (1984): The French Revolution in Miniature. Section Droits-de-L’Homme, 1789–1795. Princeton, NJ, Princeton University Press.

Slavin, M. (1986): The Making of an Insurrection: Parisian Sections and the Gironde. Cambridge, MA, Harvard University Press.

Slavin, M. (1994): The Hébertistes to the Guillotine: Anatomy of a ‘Conspiracy’ in Revolutionary France. Baton Rouge, LA; London, Louisiana State University Press.

Smyth, J. (2016): Robespierre and the Cult of the Supreme Being: The Search for a Republican Morality. Manchester, Manchester University Press.

Soboul, A. (1958): Les Sans-culottes parisiens en l’an II: Mouvement populaire et gouvernement révolutionnaire (2 juin 1793–9 thermidor an II). Paris, Librairie Clavreuil. (Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры: народное движение и революционное правительство. 2 июня 1723 г. – 9 термидора II года. – М.: Прогресс, 1966.)

Soboul, A. (1973): Le Procès de Louis XVI. Paris, Julliard.

Soboul, A. ed. (1980): Girondins et Montagnards: actes du colloque, Sorbonne, 14 décembre 1975. Paris, Société des études Robespierristes.

Soboul, A. (1983): ‘Georges Couthon’, AHRF, 55, pp. 510–43.

Soboul, A. & Monnier, R. (1985): Répertoire du personnel sectionnaire parisien en l’an II. Paris, Publications de la Sorbonne.

Sonenscher, M. (2008): Sans-culottes: An Eighteenth-Century Emblem in the French Revolution. Princeton, NJ, Princeton University Press.

Spang, R. (2000): The Invention of the Restaurant. Paris and Modern Gastronomic Culture. Cambridge, MA, Harvard University Press.

Spang, R. (2015): Stuff and Money in the Time of the French Revolution. Cambridge, MA, Harvard University Press.

Spary, E. C. (2014): Feeding France: New Sciences of Food, 1760–1815. Cambridge, Cambridge University Press.

Stéfane-Pol (1900): Autour de Robespierre: le conventionnel Le Bas d’après des documents inédits et les mémoires de sa veuve. Paris, Ernest Flammarion.

Steinberg, R. (2019): The Afterlives of the Terror: Facing the Legacies of Mass Violence in Postrevolutionary France. Ithaca, NY, Cornell University Press.

Sutherland, D. M. G. (2009): Murder in Aubagne. Lynching, Law, and Justice during the French Revolution. Cambridge, Cambridge University Press.

Sydenham, M. J. (1961): The Girondins. London, Athlone Press.

Sydenham, M. J. (1999): Léonard Bourdon: The Career of a Revolutionary (1754–1807). Waterloo, Wilfred Laurier Press.

Tackett, T. (2003): When the King Took Flight. Cambridge, MA, Harvard University Press.

Tackett, T. (2015): The Coming of the Terror in the French Revolution. Cambridge, MA, Harvard University Press.

Thompson, J. M. (1968 edn): Robespierre. New York, H. Fertig.

Tiesset, L. (2008): ‘Une réécriture de la tragédie du complot: Gabriel Legouvé, épicharis et Néron’, in M. Poirson, ed., Le Théâtre sous la Révolution. Politique du répertoire. Paris, Desjonquères, pp. 381–93.

Tissier, A. (1992, 2002): Les spectacles à Paris pendant le Révolution. Répertoire analytique, chronologique et bibliographique (de la proclamation de la République à la fin de la Convention nationale). Paris & Geneva, Droz.

Tonnesson, K. D. (1959): La défaite des sans-culottes. Mouvement populaire et réaction bourgeoise en l’an III. Paris, Clavreuil.

Tulard, J. (1989): Nouvelle histoire de Paris: la Révolution. Paris, Hachette.

Tulard, J. (1997): Fouché. Paris, Fayard.

Van Kley, D. K. (1984): The Damiens Affair and the Unraveling of the Ancien Régime, 1750–1770. Princeton, NJ, Princeton University Press.

Velut, C. (2005): Décors de papier: production, commerce et usages des papiers peints à Paris, 1750–1820. Paris, Éditions du patrimoine.

Vetter, C., Marin, M., & Gon, E. (2015): Dictionnaire Robespierre: lexicométrie et usages langagiers: outils pour une histoire du lexique de l’Incorruptible. Tome 1. Trieste EUT, Edizioni Università di Trieste.

Vinot, B. (1985): Saint-Just. Paris, Fayard.

Vovelle, M. (1991): The Revolution Against the Church: From Reason to the Supreme Being. Cambridge, Polity Press.

Vovelle, M. ed. (1997): Le tournant de l’an III: Réaction et Terreur blanche dans la France révolutionnaire. Paris, Éditions du CTHS.

Wahnich, S. (2003): La Liberté ou la mort – Essai sur la Terreur et le terrorisme. La Fabrique, Paris.

Wallon, H. (1880–2): Histoire du tribunal révolutionnaire de Paris. 6 vols. Paris, Hachette.

Wallon, H. (1886): La Révolution du 31 mai et le fédéralisme en 1793. 2 vols. Paris, Hachette.

Walter, G. (1946): Histoire des Jacobins. Paris, A. Somogy.

Walter, G. (1974): La Conjuration du Neuf Thermidor. Paris, Gallimard.

Walter, G. (1989): Maximilien de Robespierre. Paris, Gallimard.

Walton, C. (2009): Policing Public Opinion in the French Revolution: The Culture of Calumny and the Problem of Free Speech. Oxford, Oxford University Press.

Walzer, M. ed. (1974): Regicide and Revolution: Speeches at the Trial of Louis XVI. Cambridge, Cambridge University Press.

Weiner, D. B. (2002): The Citizen-Patient in Revolutionary and Imperial Paris. Baltimore, MD, Johns Hopkins University Press.

Williams, A. (1979): The Police of Paris 1718–1789. Baton Rouge, LA, Louisiana State University Press.

Woloch, I. (1986): ‘From Charity to Welfare in Revolutionary Paris’, Journal of Modern History, 58, pp. 779–812.

Woloch, I. (1994): The New Regime: Transformations of the French Civic Order, 1789–1820s. New York, W. W. Norton.

Woloch, I. (1994): ‘The Contraction and Expansion of Democratic Space during the Period of the Terror’, in K. M. Baker, ed., The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture, vol. 4, The Terror. Oxford, Pergamon.

Woronoff, D. (2004): La République bourgeoise: de Thermidor à Brumaire, 1794–1799. Paris, Éditions du Seuil.

Wrigley, R. (2002): The Politics of Appearance: Representations of Dress in Revolutionary France. Oxford, Berg.

Zobkiw, J. C. (2015): ‘Political Strategies of Laughter in the National Convention, 1792–4’, PhD thesis, University of Hull.

Notes

1

Речь Буасси д’Англа в Конвенте 23 июня 1795 года цитируется в Perovic (2015), p. 180. Это ощущение ускорения времени в конце XVIII века исследуют Козеллек (Koselleck, 1985) и Хант (Hunt, 2008). За обсуждение этого вопроса я также благодарю Джонатана Сакса (и см. Сакс [2019]).

2

В качестве примера см. свидетельство гр. Гуэна, второго командира батальона НГ секции Братства, в его отчете: AFII 47 pl. 365, pi. 8.

3

NP, p. 881. Слова Мерсье в последней части цитаты: «Car tel événement a été produit d’une manière si inattendue [qu’]il semble avoir été créé et non engendré…».

4

Shaw (2011) и Perovic (2015).

5

Классические работы о народном движении и санкюлотах: Soboul (1958), Cobb (1987), Rudé (1959). Из более поздних см. Burstin (2005, 2013) и Sonenscher (2008).

6

Woloch (1994).

7

См. Hanson (2003); о том, как это привело к Революционному правительству, см. Biard & Linton (2020).

8

Лучшим введением остается классический труд Палмера (1941).

9

О Робеспьере см. в Информации об источниках.

10

NP, p. 644.

11

Жители некоторых поселков, тогда расположенных на окраине города (а сейчас входящих в городскую черту Парижа), действительно слышали о происходящем в течение дня (в частности, Берси, Монмартр и Бельвиль). Но они оставались в стороне от происходящего. О быстроте развязки см. в Baczko (1989).

12

Источники для исследования кратко рассмотрены в Jones (2014); и в Информации об источниках.

13

Баррас командовал вооруженными силами в городе начиная с ночи 9 термидора. Пример приказа см. в W 501 d. 3.

14

Это E. B. Courtois, Rapport fait au nom de la commission chargée de l’examen des papiers trouvés chez Robespierre et ses complices (Париж, 1795).

15

NP, p. 446.

16

Об этом подходе через микроисторию и jeu d’échelles (изменение масштаба, изменение фокуса) см., в частности, Revel (1996) и Ghobrial (2019).

17

Хотя к 1794 г. большинство парижских домов имели номера, система выстраивалась произвольно и расшифровать ее было невозможно. Однако мы знаем, что жилище Робеспьера по адресу 366 соответствует современному дому 398 по улице Сент-Оноре, в то время как жилище Русвиля находилось примерно в четверти мили на восток, на месте современного дома 297. Оба места располагаются в 1-м округе Парижа, по соседству с площадью Революции (совр. площадь Согласия). О местоположении дома и маршруте повозок с приговоренными к казни см. Hillairet (1997), ii, p. 439, а также указание жилья в ADP A20 (arrestations). Краткие биографии Русвиля см. в Caron (1914), i, pp. XLII–XLVI; и Calvet (1941), pp. 62–5. Полезную биографическую информацию содержит написанный в конце 1790-х гг. анонимный пасквиль «Aperçus sur la conduite en politique de Rousseville, inspecteur général de la police» (копия в ADP, 1AZ74). Тома Карона содержат отчеты Русвиля министру внутренних дел в 1793–1794 гг. О его работе за пределами Парижа см. Cobb (1975), особенно pp. 98–138. Большинство отчетов, на которые опирался Кобб, находятся в F7 4781–4 и F7 3688. Отчет, о котором идет речь, можно найти в F7 4781 d. Auteuil & Passy. См. также его личное досье в F7 4775/2. Здесь он отрицает, что работал лично на Робеспьера; однако его письма в КОС направлялись через полицейское бюро, членом которого был Робеспьер. В архивах Бюро хранятся краткие отчеты Русвиля: см. F7 3822.

18

F7 4680 d. Dossonville (хотя обратите внимание, что содержимое папки разбросано по всему ящику). См. также папки F7 6318B и F7 4774/75 d. Pigasse или Pigace. Хорошая биография – D’Hauterive (1928). Имя Досонвиля часто встречается в алфавитном списке полицейских дел, F7 4557–4775 (как и имена Русвиля и Эрона). Его полномочия описываются в письме КОБ в секцию Бонн-Нувель, датированном 18 плювиоза II года, см. в F7 4680, где также содержится донос в секции Друзей Отечества.

19

Ording (1930), стандартный источник. См. также ниже. О Кутоне и Сен-Жюсте см. ниже.

20

Воспользовавшись индексом и дополнительными индексами к КОС (заметим при этом, что Олар иногда ошибается в имени Русвиля), можно обнаружить много касающихся Русвиля актов, которые либо написаны рукой Робеспьера, либо подписаны им, нередко и только им.

21

Caron (1914), i, p. 3.

22

Этот отрывок основан на F7 4781–4; F7 4775/2 d. Rousseville; и Cobb (1975), pp. 98–138. Закон 27 жерминаля II года (16 апреля 1794 г.), введенный союзником Робеспьера Сен-Жюстом, запрещал аристократам покидать Париж.

23

AP 91, pp. 32–3.

24

Более широкий контекст этого в целом не применявшегося закона см. в Jones & Macdonald (2018).

25

См. письмо, направленное в Коммуну 29 мессидора: BHVP, ms. 741, pi. 157. Спасибо Саймону Макдональду за эту ссылку. По данным Национального альманаха, на улице Траверсьер проживало более 20 депутатов. В XIX в. эта улица была включена в состав проспекта Оперы (в наст. вр. 1-й и 2-й округа Парижа). Другие инциденты были отмечены в Конвенте с начала термидора: см. AP, pp. 368–70 (2 термидора), 450–3 (5 термидора) и 514–15 (7 термидора). Также эта новость была опубликована в «Moniteur» и других газетах. Об очередях за хлебом см. ниже, а о «братских банкетах» – здесь.

26

F7 4781: «l’esprit public de Paris: le peuple est plein de confiance en la Convention».

27

Современная улица Бирага, названная в честь кардинала Рене де Бирага, получила свое нынешнее название в 1864 г., в эпоху Революции она именовалась Национальной улицей (rue Nationale). Подробнее см.: Мильчина В. А. Имена парижских улиц. Путеводитель по названиям. – М.: Новое литературное обозрение, 2016. – Прим. науч. ред.

28

Досье Верне хранится в полицейском архиве в APP А70 (Arsenal). Улица, переименованная в 1817 г., – совр. улица де Ла Рени (1-й и 4-й округа Парижа), площадь Низвергнутого Трона – совр. площадь Нации (11-й и 12-й округа).

29

См. Wrigley (2002), pp. 183–227. Об истории термина см. Sonenscher (2008), pp. 57–63. О корректности наряда Робеспьера см. Thompson (1968 edn), pp. 273–4; и Ribeiro (1988), p. 70. Среди депутатов, которые часто одевались как санкюлоты, были Шабо, Гране и Тибодо: Baudot (1893), p. 108.

30

См. все еще классическую работу Soboul (1958); и Burstin (2005b). О распространенности торговли предметами роскоши среди наиболее активных санкюлотов см. в S&M, pp. 11–12 & 15.

31

Предместье Сен-Марсель (охватывающее примерно внешние части совр. 5-го и 13-го округов Парижа) было хорошо изучено Бурстеном в двух больших работах (1983, 2005b). О предместье Сент-Антуан (примерно 11-й и 12-й округа) см. в Monnier (1981).

32

С момента изобретения гильотины в 1792 г. и до мая 1793 г. казни проводились на площади Каррузель перед дворцом Тюильри. Гильотина была перенесена, когда Конвент переехал в Зал Машин дворца. Короткое время с 9 по 13 июня 1793 г. гильотина работала на площади Бастилии.

33

Arasse (1989) подробно описывает критику площади Революции: esp. pp. 107–11. О театральном аспекте казней см. также Friedland (2012), esp. pp. 239ff. О смертной казни до 1789 г. см. знаменитую работу Foucault (1975), pp. 3–5.

34

Godfrey (1951), p. 137. Ср. Jones (1988), p. 121. С 6 апреля 1793 г. по 10 июня 1794 г. на гильотине был казнен 1231 человек, а с 10 июня по 9 термидора – 1376.

35

Список с указанием профессий см. в W 433 d. 972. Газеты дают списки имен, но не всегда указывают профессии.

36

См. F7 4708 d. Florian («В этом году на гильотину отправляются патриоты»); [Sanson], Journal de Charles-Henri Sanson (2007), p. 249 («А детей-то за что»). Возможно, эти воспоминания – апокрифические, но они принадлежат достаточно хорошо осведомленному человеку и могут быть полезны. О кармелитах см. Bernet (2008).

37

Улица Бирага, совр. 4-й округ Парижа.

38

Bourquin (1987), p. 217 (письмо датировано 7 термидора). Эта подкрепленная хорошим исследованием двойная биография Кабаррюс и Тальена, к сожалению, практически не имеет сносок. О Тальене см. также Harder в Andress (2013). Тюрьма Ла Форс располагалась на совр. улице Паве (4-й округ Парижа).

39

См. выше.

40

О Тальене в Бордо см. Forrest (1975), pp. 229–37.

41

См. Mathiez (1925), опирающуюся на Mémoire du Citoyen Héron au peuple français (без даты), редкий экземпляр которой можно найти в F7 4403 d. Héron.

42

См. отчеты Жюльена в Courtois I, docs. LXXIII и CVII (a-m), с. 244–5, 333–64. OCR, iii содержит многие из тех же писем. О Русвиле см. F7 4782 d. Chatenay.

43

См., в частности, Cobb (1987), pp. 65–6 и passim; и Calvet (1941), pp. 57–8. Робеспьер публично защищал его от обвинений в радикализме и коррупции. Об Анрио см. 159–62.

44

См. Bourquin (1987), p. 211. По французским меркам ее рост составляет около пяти футов трех дюймов. Это изображение можно сравнить с льстивой портретной реконструкцией Ланвиля, изображающей ее в тюрьме (1796), о которой см. Freund (2014), esp. 127–59.

45

Bourquin (1987), p. 214. Возможно, эта поразительная история – апокриф.

46

Новейшие исследования опровергают распространенный в историографии миф о коррумпированности Тальена. Подробнее см.: Зайцева Д. В. Жан-Ламбер Тальен: нелюбимый сын Французской революции. – СПб.: Наука, 2024. – Прим. науч. ред.

47

OCR, ix, p. 93 (этот отрывок достоин прочтения). Свидетельства личного отвращения Робеспьера см. в McPhee (2012), p. 130.

48

AP, p. 549; & OCR, x, p. 496. Подробнее о законе см. ниже.

49

О Бурдоне из Уазы см. Lecointre, Les crimes (1795), pp. 90n., 97n. Об этой встрече см. AP, pp. 546–8 и OCR, x, pp. 493–5. Слухи об убийстве см. в F7 4587 d. Baroy. О Тальене см. Papiers I, pp. 115–17, а об изгнании – Moniteur, 1 Messidor, p. 2. В «Якобинце» об этом не упоминается. Улица Перль находится в совр. 3-м округе.

50

Куртуа I, док. XVIII, pp. 130, 132–3, 135. Как и доклады Русвиля, они адресованы всему КОС, но с расчетом на то, что Робеспьер их прочтет. Они попали в личные бумаги Робеспьера.

51

Bourquin (1987), p. 229 («Будь так же благоразумна»); кроме того, см. мемуары банкира Лаффита: Laffitte (1932), p. 42 («К концу недели»).

52

W 79 d. Legracieux. См. также его полицейские дела в F7 4774/13 (досье с пометкой Le Granois) и F7 4558 d. Gracieux. О его месте в Бюро нравов см. список в AFII 23B. Улица Данфер была южным продолжением улицы Арфы (5-й округ Парижа), позднее на ее месте пролег совр. бульвар Сен-Мишель.

53

W 79. Более полные отрывки есть в SCD, pp. 195–6. Сен-Поль-ле-Труа-Шато находится в департаменте Дром. См. ниже о Флёрио и Пайяне.

54

Исследования, посвященные якобинцам, как правило, сосредоточены на национальной сети клубов или на якобинском дискурсе в целом, тогда как Парижскому клубу внимания уделяется мало: разве что в качестве площадки, где разного рода политики выступают с речами (Робеспьер в том числе). Исследование, в котором фокус делается именно на самом клубе, – Walter (1946). См. также Brinton (1930); Kennedy (3 vols, 1982, 1988, 1999); и Higonnet (1998). Основополагающим печатным первоисточником является «Якобинец». Клуб располагался на совр. площади Марше Сент-Оноре (1-й округ Парижа). Речь Робеспьера см. в AP, pp. 530–6 (включает речи противников); и OCR, x, pp. 542–87. Подробнее о них см. ниже.

55

[Guittard de Floriban], Journal (1974). Раздел, посвященный 9 термидора, находится на с. 433–6. Ежедневная информация о восходе солнца и т. д. публикуется во многих газетах и в национальном альманахе. Улица Канетт находится в совр. 6-м округе Парижа. Также я обратился к метеорологическим записям Парижской обсерватории.

56

Архивы Обсерватории, AF 1–14. Это стоит отметить в свете мифа о сильной буре в конце дня.

57

B&R, 34, p. 3. Цитата, предположительно, принадлежит семейству Дюпле. Показания о том, как Робеспьер ложился спать, даны Дюпле-сыном на полицейском допросе 3 вантоза III года: W 79 d. Duplay.

58

О Леграсьё см. выше. Речь в Якобинском клубе см. в Jacobins, pp. 246–81, и ниже, pp. 44–5. Поздний час подтверждается словами коллеги Робеспьера по КОС Бийо-Варенна, Réponse de J. N. Billaud-Varenne (1795b), p. 36 (в клубе почти до полуночи). О клубе в целом см. примечание «знаменитый Якобинский клуб»; о филиалах см. Boutier, Boutry, & Bonin (1992), esp. p. 15.

59

Эта оценка содержится в Brunel (1989), p. 11. Многие из депутатов присутствовали далеко не на всех заседаниях.

60

О том, как он отмечал годовщины 14 июля, см. в Scurr (2006), p. 212. 14 июля 1794 г. он провел совсем иначе: в Якобинском клубе, предлагая изгнать Фуше. См. OCR, x, pp. 526–9. Речь короля 5 мая 1789 г. открыла заседание Генеральных штатов, а 6 мая стало первым полноценным днем сопротивления.

61

О Брунте и прогулках см. Hamel (1865), iii, pp. 295–6.

62

OCR, viii, p.

63

OCR, viii, p. 89. Эту фразу трудно перевести. Возможные варианты – «я из народа» или «я воплощаю народ».

64

Об этом эпизоде см. в Tackett (2003). О последовавшей за этим резне на Марсовом поле см. в Andress (2000).

65

Существует несколько рассказов о том, как Робеспьер оказался у Дюпле. См., например, Hamel (1865), iii, pp. 284–5. Улица Сентонж (совр. 3-й округ Парижа) находится почти в двух милях от Манежа в комплексе Тюильри, где в то время проходили заседания Конвента.

66

Робеспьер фактически предложил так называемый декрет о самоотречении, который запрещал депутатам Учредительного собрания заседать в Законодательном собрании. Собрание просуществовало с октября 1791-го по сентябрь 1792 г., после чего его сменил Национальный конвент. Вся публицистика Робеспьера доступна в OCR, тома iv и v. Об этом периоде в целом см. Leuwers (2014), ch. 15, pp. 215ff.; а о заседании 10 августа см. Reinhard (1969).

67

О жирондистах/бриссотинцах см. Sydenham (1961); Kates (1985); Soboul ed. (1980); и Tackett (2015).

68

О сентябрьских убийствах см. ниже.

69

AP 65, p. 302.

70

Slavin (1986).

71

AP, pp. 510–15.

72

Edmonds (1990) и Biard (2013).

73

AP, pp. 510–11.

74

Что касается «иностранного заговора», то хорошим исходным пунктом остается работа Матьеза (Mathiez, 1918). См. также Hampson (1976).

75

См. Réponse des membres des anciens comités (1795), pp. 101–2.

76

OCR, x, pp. 476–7.

77

OCR, x, p. 65 (11 августа 1793 г.). В той же речи (p. 75) он сообщает о шоке от коллег. Ср. с аналогичной речью 13 мессидора в OCR, x, p. 515.

78

Мишле принимает эту цитату, которую, однако, оспаривает его агиограф Эрнест Гамель: Hamel (1865), iii, p. 84. Комментарий, отпущенный в начале 1793 г. подругой Робеспьера Розали Жюльен, имеет тот же смысл: «il est propre à être chef de parti comme à prendre la lune avec les dents». [Jullien] (2016), p. 23.

79

Макфи (McPhee, 2012) хорошо отзывается об управленческой неопытности Робеспьера. О его экспертизе в международных делах см. забавный анекдот, приведенный в OCR, vi, p. 231 (11 февраля 1790 г.); в военных делах – см. комментарий Симона Дюпле на его допросе, W 79; а о чеках на жалованье см. C 2443/2. Похоже, что Симон Дюпле выписывал Робеспьеру жалованье в течение большей части II года. См. также Garmy (1962–3: две части); и Baudot (1893), p. 264.

80

Его идеи в области управления см. в «Organisation du comité», написанном его рукой (AFII 23A).

81

Цитируется в Gauchet (2018), p. 88n.

82

F7 4599 d. Billaud-Varenne. Многочисленное содержимое этого ящика находится в беспорядке, поэтому более точно указать местонахождение невозможно.

83

О женщинах см. Fleischman (1908); McPhee (2012), pp. 137–40; Sepinwall (2010); и Shusterman (2014). О культе знаменитостей см. Lilti (2014).

84

Среди основных политических речей Робеспьера – выступления 17 ноября (27 брюмера) 1793 г. о состоянии Республики; 5 декабря 1793 г. (15 фримера); 25 декабря (5 нивоза) о принципах Революционного правительства; и 5 февраля (17 плювиоза) 1794 г. о принципах политической морали. В частности, в последней речи возникло выражение «республика добродетели». См. также речь от 7 мая (18 флореаля), утверждающую культ Верховного существа.

85

О Законе 14 фримера см. AP 80, pp. 624–35. Для удобства использования текст также был опубликован в виде брошюры: см. ниже. О сочиненных Барером шовинистических «карманьолах», возвещающих о победах, см. ниже. Барер, в частности, представил Закон 22 флореаля/11 мая об общественном благосостоянии, а также спонсировал создание Марсовой школы.

86

OCR, x, p. 357. Историю употребления слова «terror» («страх, ужас») до 1793–1794 гг. см. в Schechter (2018), более широкий взгляд – в Edelstein (2009) и Biard & Linton (2020), esp. pp. 31–49.

87

См., в частности, Manin (1988), pp. 872–87.

88

О сентиментальном нарративе см. Reddy (2001) и Andress (2011). Перечислить все случаи, когда Робеспьер упоминает собственную смерть или нависшую над ним смертельную опасность, было бы непросто. Начиная с 1791 г. сюда относятся: OCR, vii, p. 590; vii, p. 310, 523; p. 375; viii, p. 157, ix, p. 150, p. 523; x, p. 514. Ранний пример тропа мученика см. в брошюре Dupaty в OCR, iii, p. 166 (хотя авторство этого произведения оспаривается).

89

Об этом см. в Jordan (1985), esp. pp. 64–79, и Leuwers (2014), pp. 152–3. О страхе сцены см. в статье Этьена Дюмона, цитируемой в Jacob (1938), p. 88.

90

См. ниже. О Дамьене см. Van Kley (1984).

91

О случае с Тео см. Eude (1969). См. превосходную неопубликованную докторскую диссертацию Zobkiw (2015): о прежнем отсутствии смеха, с. 252.

92

OCR, ix, p. 174 («дайте мне говорить»); там же, p. 48 («защитник свободы»). О пристальном взгляде см. ibid., p. 73. Ссылка на Медузана в Jacobins, p. 344. См. также его выступления по поводу Закона 22 прериаля, направленные против Бурдона из Уазы и Тальена, о которых говорилось выше, p. 21. Примеры игры с галереей слишком многочисленны, чтобы их перечислять.

93

Об этой тактике см. Zobkiw (2015), p. 85.

94

Полностью с речью можно ознакомиться в AP, pp. 530–2; более полная версия приведена в OCR, x, 542–76. Рукопись речи с поправками и вычеркиваниями Робеспьера недавно поступила в Национальный архив, и с ней можно ознакомиться в Collection Robespierre 683 AP 1 d. 12. См. Geffroy (2013). Изложить кратко эту речь очень трудно. Первая работа, в которой полностью учтена ее рукописная версия, – превосходный доклад Leuwers (2014), pp. 356–61. Шестинедельное отсутствие упоминается на p. 565.

95

OCR, x, p. 546 («облегчая ношу своего сердца»); p. 543 («полезные истины»); p. 546–8 («система террора»); p. 548 (спит); там же, p. 531 («склонились бы у моих ног»).

96

Ibid., p. 546 (начало обвинений); pp. 557, 560–1 (праздник Верховного существа, «эмигранты и мошенники»); pp. 558–9, 563–5, 570–1 (обвинения против комитетов).

97

Ibid., p. 568 («академическая легкость»); p. 572–3 («военный деспотизм»); p. 562 (Вадье и Тео: см. также нападки на Амара и Жаго в удаленной части речи на p. 552n.); p. 552n., 568, 572–3 (празднование успехов, военный деспотизм); p. 570 (артиллерийские части); p. 567 (Катилина). О том, как Робеспьер возмущался смехом из-за побед, см. Zobkiw (2015), passim.

98

Ibid., pp. 547, 548 (Революционный трибунал); p. 568 (военнопленные). По последнему вопросу см. выше.

99

Ibid., p. 554 («диктатор»); p. 556 («раб свободы»); p. 576 (преступное правительство).

100

Робеспьер 15 раз вставил в речь слово «conspiration», 16 – «conspirateurs», 18 – «conjurés», 1 – «conjuration», 5 – «complots», 5 – «trames» и 40 – «factions», что в сумме дает 100 указаний на заговор за 120 минут. Из возможно стертых разделов я посчитал только несколько случаев.

101

Мне не удалось найти этот блестящий афоризм в опубликованных текстах Альфонса Олара. Его можно найти в конспектах его лекций в Houghton Library, Harvard University, Aulard Collection, Cours 1899–1900.

102

Нижеследующий рассказ о реакции в Конвенте взят из AP, pp. 532–5; и OCR, x, pp. 583–6.

103

Ibid., p. 533. О конфликте Камбона и Робеспьера см. в Hincker (1994).

104

Ibid., p. 554. О Фуше см. ниже.

105

О Фрероне см. ниже. Среди прочих ораторов здесь упоминались Бентаболь, Шарлье и Тирион.

106

Baudot (1893), p. 123.

107

О помещениях КОС см. Lenôtre (1895), pp. 117ff. Ленотр многое почерпнул из свидетельства служащего КОС Жан-Габриэля-Филиппа Мориса, который лично слышал один из споров: de Broc (1892), pp. 453–98. О Тюильри см. ниже. Лучшим путеводителем по событиям этой ночи в КОС являются рассказы различных членов КОС и КОБ, написанные после событий, особенно когда в III году Барер, Бийо-Варенн, Колло д’Эрбуа и Вадье подвергались нападкам за их ведущую роль в Терроре. Да, между отчетом и самими событиями прошло много времени; да, лежащие в основе этих важнейших источников попытки самооправдания, – очевидны. И все же, несмотря на то, что многие обстоятельства заставляют относиться к этим рассказам с осторожностью, они содержат гораздо больше полезных подробностей, чем большинство наличествующих вторичных работ. Лоран Лекуантр, депутат, инициировавший травлю Робеспьера, также оставил несколько рассказов о той ночи. Так и не произнесенная 9 термидора речь Сен-Жюста также позволяет многое понять.

108

Réponse des membres des anciens comités (1795), p. 109. Заседание было посвящено Закону 22 прериаля.

109

Хотя после 11 мессидора Робеспьер оставил под декретами КОС несколько подписей, вероятно, именно к этому времени относится его политика личного отсутствия. См. Leuwers (2014), p. 345.

110

Мой рассказ о прошедших на высшем уровне переговорах 4–5 термидора позволяет предположить, что они привели к широкому согласию и уступкам с обеих сторон. Возможно, эти переговоры недооцениваются историками, поскольку в ходе событий 9 термидора и после них противникам Робеспьера было политически нецелесообразно (даже вредно) намекать на то, что они были близки к соглашению с ним несколькими днями ранее. Лучшим анализом остается глава Матьеза в его книге «Жирондисты и монтаньяры» (Mathiez 1930). См. также важный отчет о встрече 5 термидора, составленный членом КОБ Рюлем в F7 4775/5 d. Ruhl. Отчет воспроизведен Коббом (Cobb 1955): см. p. 111. Рюль утверждает, что Робеспьер нападал на конкретных людей, но подтверждает, что к концу встречи было достигнуто некое соглашение.

111

Цитата взята из описания этой встречи, которое Сен-Жюст оставил в своей речи 9 термидора: AP, p. 561.

112

Хотя в других отчетах этот последний пункт не упоминается, Барер специально отметил его в своей речи 7 термидора.

113

Недавнюю оценку деятельности народных комиссий см. в Jourdan (2016). Решение о комиссиях было принято на заседании 4 термидора, декрет о трибуналах – 5 термидора. Последний документ был очень краток в деталях, что позволяет предположить, что он считался временным или, возможно, даже чем-то вроде подачки. См. CPS, p. 375.

114

Herlaut (1951). Его данные рассмотрены и дополнены в Cobb (1987), pp. 610–13, что говорит об отсутствии злого умысла со стороны Карно. Порядок см. в CPS, p. 375. Речь идет о секциях Шалье, Елисейских Полей, Гравилье и улицы Монтрёй.

115

Jacobins, p. 238.

116

Ibid., p. 239 о Кутоне; о Робеспьере, OCR, x, p. 539. Редакторы, отмечая отсутствие этого отрывка в VI томе «Якобинцев» Олара, предполагают, что это заявление указывает на готовность Робеспьера действовать.

117

Jacobins, p. 236. Полное название комиссии Пиля – «Организации и движения сухопутных войск». Сижа совершил более ранние нападения 28 мессидора и 3 термидора: Jacobins, pp. 223, 236. Пилле изложил свою версию событий в «Ответе Л. А. Пилю» (1794). См. также Brown (1995), pp. 136–8.

118

О деле Мажанди см. Jacobins, pp. 240, 243. Некоторый контекст представлен в его полицейском досье в F7 4774/28 d. Magenthies (sic), а также в W 135 и W 153. О вмешательстве Робеспьера в дело Мажанди не упоминается ни в OCR, ни в Aulard, но см. упоминание о нем в Journal de Perlet от 9 термидора (напечатанном и распространенном перед сессией Конвента в тот день).

119

Gouly, A ses collègues [1794], p. 4. Гули утверждал, что отсутствие этого эпизода в протоколах и газетах объясняется властью Робеспьера над прессой.

120

AP, p. 504. Позже Барер неубедительно утверждал, что говорил это с иронией. Barère, Observations sur le rapport du 12 ventôse (1795), pp. 8–9. См. также AP, pp. 510–15 (речь) и pp. 504–5 (делегация).

121

Помимо рассказа Мориса (de Broc, 1892), мы можем понять, как выглядела эта комната, из мемуаров различных депутатов. По всем организационным вопросам см. Matta-Duvigneau (2013), а о других комитетах и их работе – id. (2012). О персонале см. Gainot (1990) и Palmer (1941). О расширении офиса КОС см. в разделе AFII 23B: в этом разделе также содержится подробная информация о численности и зарплате сотрудников КОС. Ориентировочный (но несколько устаревший) перечень мест расположения комитетов см. в национальном альманахе «Год II», с. 105.

122

OCR, x, p. 203.

123

Личный рассказ члена КОС Приёра из Кот-д’Ор о процедурах см. в Bouchard (1946).

124

О Карно см. H. Carnot (1907) и Reinhard (1950–2); о Приёре – Bouchard (1946); о Ленде – Montier (1899).

125

О Сен-Жюсте написаны три совершенно разные биографии: Gross (1976), Vinot (1985) и Hampson (1991). О Кутоне в целом см. Soboul (1983); Bouscayrol (2002); полицейское досье Кутона в F7 4656 (включая информацию о банях); и W 501 (Фукье-Тенвиль о вечерних отлучках Кутона).

126

О Барере см. в Gershoy (1962), а о Колло – в Biard (1995). Современной научной биографии Бийо не существует, хотя см. его мемуары (издание 1893 г.). Огромное досье, касающееся суда над ним в 1795 г., хранящееся в W 499, также заслуживает внимания, как и его полицейское досье в F7 4599. См. также Billaud-Varenne (1992) и Klemperer (2018).

127

В некоторых из них текла и дворянская кровь: Сен-Жюст был сыном облагодетельствованного военного; отец Приёра занимал знатный финансовый пост; мать Барера была дворянкой.

128

Matta-Duvigneau (2013), p. 257. См. также [Billaud], Réponse de J. N. Billaud (1795), p. 57 (утверждает, что он лично ставил по 300 подписей в день). См. Lenôtre (1895), p. 120 (кровати). Анекдоты о Карно см. в [Carnot], Opinion (1795), pp. 3–4 (трест) и Faure, Sur le procès, p. 4n (ресторатор).

129

О Леба и Огюстене Робеспьере см. в Cousin (2010).

130

О докладе Амара о скандале с Ост-Индской компанией в вантозе см. OCR, x, pp. 379–85; а о репортаже Вадье о деле Катрин Тео см. выше, pp. 37–9. О КОБ в целом см. статьи Мишеля Эуда в AHRF (1933–8). Заметки, которые Эуд собрал для своей запланированной, но так и не завершенной диссертации, хранятся в библиотеке Института Французской революции в Сорбонне. Я ознакомился с ними с любезного разрешения Пьера Серна. См. также Cadio (2012).

131

Члены КОБ Амар, Вуллан и Грегуар Жаго также участвовали в выборе подозреваемых в тюремных заговорах, что вызывало раздражение Робеспьера.

132

О культе см. Smyth (2016). Две группы в какой-то момент пересеклись: протестант Рюль стал атеистом и разбил в Реймсе флакон со священным елеем, которым короновались многие поколения королей Франции.

133

Члены КОС, присутствовавшие на этой ночной сессии: Барер, Колло, Бийо, Карно, Приёр из Кот-д’Ор, Ленде. Члены КОБ: Лакост, Дюбарран, Вадье, Амар, Луи из Нижнего Рейна, Байль, Вадье и Вуллан. См. также Montier (1899), p. 249 (о показаниях Ленде в отношении Сен-Жюста). Существует несколько рассказов об эпизодах собраний в Якобинском клубе, но общего описания нет. В Jacobins, pp. 282–9 приводится полезная подборка ключевых свидетельств (в частности, Бийо, Куртуа, депутата Тулонжона, Бюшеза и Ру).

134

См. выше.

135

Réponse des membres des anciens comités (1795), p. 106. Если не указано иное, цитаты из этого собрания в данной главе взяты из этого отчета (особенно p. 103–9). Также полезен [Billaud-Varenne]. Réponse de J. N. Billaud (1795), перепечатанный в Jacobins, pp. 282–7. В тексте речи Сен-Жюста, произнесенной 9 термидора, говорится о беспокойстве Бийо и остальных по поводу следующего дня. О присутствии в клубе Жавога, Дюбаррана и Бентаболя см. Thibaudeau (2007), p. 112. Радикал Луа также позже заявил, что нападал на Робеспьера: см. F7 4774/26 d. Loys (заявление от 3 брюмера III года).

136

См. выше и примечание «сварить яйцо».

137

Отчасти этот авторитет был пережитком той поддержки, которую он получил после покушения Ладмираля. См. выше.

138

Réponse, in Jacobins, p. 282. Обратите внимание на характерное для Робеспьера приравнивание своих личных врагов к врагам Республики.

139

Leuwers (2014), p. 361, опираясь на Conservateur décadaire, 20 Fructidor.

140

Традиции, отмеченные Бюшезом и Ру, 34, и процитированные в Jacobins, p. 287. Во время дебатов в Конвенте о поведении Давида 13 термидора тот заявил, что Робеспьер находит физический контакт отталкивающим и что никаких объятий не было. AP 94, pp. 22–3.

141

F7 4764 d. Lanne. Ланн присутствовал на заседании.

142

AP, p. 557. Реконструкция этой части заседания основана на выступлении Колло в Конвенте вечером 9–10 термидора.

143

Réponse des membres des anciens comités, p. 106.

144

AP, p. 557.

145

Ibid. Читая между строк его речь 9 термидора, составленную в гневе, можно почувствовать, как Сен-Жюст старается умиротворить собрание.

146

Mathiez (1927c), pp. 175–9. Одно письмо датировано 8 термидора, второе – 9 термидора и написано либо поздно вечером 8 термидора, либо рано утром следующего дня.

147

Lecointre, Robespierre peint par lui-même (1794), p. 5. Как уже отмечалось, для описания событий в КОС и вокруг него в этот вечер я в значительной степени опираюсь на памфлеты Лорана Лекуантра, опубликованные после Термидора (которые часто повторяются), и на ответы тех членов КОС, на которых он нападал.

148

Lecointre, Robespierre peint par lui-même, pp. 4–6. О Флёрио-Леско и Пайяне см. ниже.

149

Duval-Jouve (1879), p. 188n. О выступлении Камбона против Робеспьера см. выше. О его богатстве см. в Saumade (1939).

150

Биар (Biard, 2002) дает прекрасный обзор этого явления. Отец Фрерона, Эли-Катрин, был литературным критиком и известным антифилософом.

151

Gueniffey (2015), pp. 137–45. О Тулоне см. Crook (1992).

152

Рассказ Фрерона (очень неполный и, возможно, недостоверный, но, однако, отражающий обычное высокомерие Робеспьера) цитируется в Jacob (1938), pp. 157–60.

153

Кутон служил в экспедиции в Лион в августе – октябре 1793 г. В начале июля 1794 г. он должен был отправиться в другую миссию, но она сорвалась, предположительно из-за прогрессирующего паралича. Biard (2002), p. 484.

154

Cousin (2010) и (подробнее о его миссиях) Biard (2002), p. 576. Переписку между Огюстеном и Максимилианом см. в Courtois I, docs. XLII и LXXXIX, с. 177–9, 293–4, и OCR, iii.

155

О переписке между ними см. выше.

156

Tulard (1997) – вероятно, лучшая из последних биографий.

157

По словам Шарлотты Робеспьер (Robespierre 1835), p. 106–10.

158

См. Vovelle (1991), pp. 126–9; и Cobb (1987), ch. 6, pp. 442–79.

159

По словам сестры Робеспьера Шарлотты: Robespierre (1835), p. 108.

160

К так называемым «друзьям Шалье» относились такие люди, как Реноден, Гравье, Филлион и Ашар, которые вкрались в доверие к Робеспьеру и подпитывали его ненависть к Фуше. О размолвке между Фуше и Робеспьером можно прочитать в Jacobins.

161

«Скрижалями смерти Робеспьера»: Фуше использует эту фразу в своих Mémoires (1946), p. 45; и см. выше, pp. 41–2. В ходе дебатов после речи Робеспьера 8 термидора его называли человеком, который мог оказаться в списке Робеспьера. OCR, x, p. 583.

162

AFII 47, pi. 1–8. Письма были перехвачены депутатом в миссии Бо. Они попали в Париж только после 9 термидора.

163

Неясно, насколько Робеспьер поддерживал Лебона. Последний был отозван со своей миссии 10 термидора, что позволяет предположить: прежде Робеспьер мог этому мешать. CPS, p. 484.

164

О Леонаре Бурдоне см. Sydenham (1999), pp. 150–66. Биар (Biard, 2002) убедительно доказывает, что за многими обвинениями в адрес депутатов в миссии стояли слухи и клевета. Но в тот момент важны были именно слухи. О миссиях упомянутых депутатов см. ibid., p. 474, 496, 533, 579, 588; и в целом ch. 4 и 5. Лучший рассказ о работе депутата в миссии посвящен Жавогу: Lucas (1975).

165

Идея «террора политиков» является ключевым аргументом в работе Linton (2013).

166

AP, pp. 505–6. См. частные заметки Робеспьера о Дюбуа-Крансе в Куртуа I, док. LI, pp. 189–90.

167

Lecointre, Robespierre peint par lui-même, pp. 3n., 16 («свергнуть одного тирана»); ibid., p. 3 (Amar & Bayle). Он утверждал, что на собрании у него было до 50 сторонников: id., Les crimes des sept membres du comité de salut public et de sûreté générale (1795), p. 72. См. также Baudot (1893), p. 5; и OCR, x, p. 560.

168

По-видимому, это произошло 24–25 июля. Lecointre, Robespierre peint par lui-même, pp. 3–4. Ранее он также обращался к Карно и получил аналогичный ответ. Reinhard (1950–2), p. 471.

169

Это тот самый Куртуа, который редактировал бумаги Робеспьера и написал официальный отчет о 9 термидора для Конвента. Лекуантр, судя по всему, уже подготовил текст или манифест переворота под названием «Робеспьер против меня», который должен был опубликовать Гюффруа. Гюффруа, депутат от Арраса, как и Робеспьер, также издавал газету «Rougyff» (анаграмма его имени). Заметки Робеспьера о Дельмасе и других опубликованы в Courtois I, doc. LI, pp. 190–2.

170

Бурдон консультировался с адвокатом Беррье: [Berryer] (1839), esp. 228–9.

171

OCR, p. 532. Более позднее заявление Лекуантра о том, что мишенью его атаки должен был стать весь КОС, а не только Робеспьер, выглядит крайне неубедительно. Lecointre, Les crimes des sept membres, p. 73.

172

Opinion de Carnot (1795), p. 4.

173

О вызове брата Лекуантра см. CPS, pp. 461–2. Здесь в качестве времени указано 1:00, но позже Лекуантр записал, что это было в 4:00. О вызове Эмара см. ibid., p. 462; и Birembault (1959), p. 305.

174

Jones (2020), esp. pp. 264–5. Собеседники Тальена располагались следующим образом: Буасси – на улице Булуа (1-й округ Парижа), Дюран – на Новой улице Равенства (часть совр. улицы Абукир, 2-й округ), а Паласн – на улице Сент-Оноре (1-й округ). См. рассказ об этих дискуссиях в Durand-Maillane (1825), p. 199. О Тальене в театре см. F7 4710 d. Fourcade. Пайян также должен был присутствовать.

175

По некоторым оценкам, на самом деле в тюрьму были заключены 75 депутатов. Но ярлык «73» в целом прижился.

176

См. в особенности OCR, x, pp. 133–6, 376–9.

177

В переписке Робеспьера содержится около дюжины таких писем, а также коллективное письмо 31 депутата, датированное 3 мессидора: OCR, iii, pp. 299 и passim. Ср. Hamel (1865), iii, pp. 157–8.

178

OCR, x, p. 550. Интересно, что Рюль фиксирует впечатление, будто Робеспьер изменил отношение к 73-м. Cobb (1955), p. 112.

179

Fouché (1946), p. 46. В своих бахвальных мемуарах Фуше преувеличивает собственную роль в подготовке journée. У нас нет никаких – кроме его собственных более поздних слов – доказательств, что он помогал Тальену в течение ночи. См. предполагаемый список 47 помощников, приведенный в Walter (1974), pp. 91–2.

180

Когда он болел в феврале и марте, общественность была очень обеспокоена. См., например, W 112 d. 1 и Courtois I, docs V–VIII, pp. 104–6. Нет никаких признаков того, что кто-либо объяснял его отсутствие в преддверии 9 Термидора болезнью. В этом вопросе я расхожусь с мнением Макфи (McPhee, 2012).

181

См. выше.

182

Эти военные реформы обсуждаются в Bertaud (1979), pp. 96–9 & 158–60.

183

«Амальгама» – термин, который в эпоху Французской революции употреблялся в двух значениях, второе – рассмотрение в одном судебном процессе людей, привлеченных по разным делам. – Прим. науч. ред.

184

См. выше.

185

Знаменитый писатель и любитель ночных прогулок Ретиф де ла Бретонн утверждал, что в это время ночью гуляли реже.

186

Большая часть парижских актов гражданского состояния была уничтожена при Коммуне, в пожаре 1871 г. Те немногие восстановленные остатки, которые сохранились, находятся в Парижском архиве, где с ними можно ознакомиться на микрофильме. В обоих приведенных здесь случаях указано время 3:00 утра. В этот день родился Пьер-Франсуа-Термидор Лефевр, получивший крайне подходящее имя. Другие демографические примеры взяты из того же источника.

187

Эти и другие демографические данные взяты из Atlas, pp. 94–5. Цифры, приводимые в газетах, дают для мессидора цифру в 74 умерших и 65 родившихся, что близко к этим средним значениям.

188

BNF NAF 2690 («унылые»); ADP VD*7 724 (триколор); Journal historique et politique, 23 Nivôse/12 January 1794 (туники). Было бы интересно узнать, насколько широко они были распространены.

189

Газета «Messager du soir» сообщает о 22 браках и девяти разводах в этот день.

190

ADP D3U1 30. Разбирательство началось в секции Вильгельма Телля на Правом берегу, куда переехал муж. Еще одно дело о разводе, возбужденное в этот день, см. в ADP D3U1 42 (Пуассоньер). Похоже, что 75 % разводов во Франции в революционный и наполеоновский периоды были инициированы женщинами: Phillips (1980), p. 96.

191

De Bohm (2001), p. 79; Bijaoui (1996), p. 160. См. APP AA220 (негашеную известь доставляют на кладбище через секцию Кенз-Вен).

192

Blanc (1984), pp. 92–3. О ее аресте см. APP AA148, а о суде над ней – W 434 d.972. Что касается заявления о беременности, то новым вкладом в литературу по этому вопросу является Berthiaud (2014), а также полезный анекдотический материал имеется в Billard (1911).

193

OCR, iii, p. 168 (май 1793 г.), письмо Фукье-Тенвилю. Тьери не входил в коллегию Монако.

194

Berthiaud (2014), pp. 10–11, n. 51.

195

W 431, pi. 968. Также Blanc (1984), pp. 92–3. Я благодарю Стефани Браун за беседы об этом любопытном случае.

196

Цитируется в Guillois (1890), p. 312 (перевод мой).

197

Тюрьма находится в совр. 5-м округе Парижа. Что касается Мерсье, то я опираюсь на его письма к жене, полностью приведенные во Введении к NP, p. XXXV–CLVI. О его утверждении, что он крепко спал в эту ночь, см. NP, p. 198. О монастыре английских бенедиктинцев в целом см. de La Laurencie (1905). Существует очень богатая литература о парижских тюрьмах времен Террора. Особый расцвет пришелся на III/1794–5 гг., когда тюремная литература буквально стала новым литературным жанром. См. Brown (2018), pp. 132–3. Эти свидетельства необходимо использовать с осторожностью, некоторые из них содержат преувеличения. Пионером в этой области был П. Э. Куаттан, составивший в 1795 г. четыре тома различных рассказов, в значительной степени полученных от самих жертв. См. [Coittant], Almanach des prisons; [id.] Tableau des prisons de Paris; [id.] Second Tableau des prisons; и [id.], Troisième Tableau des prisons. Среди других сборников – Nougaret (1797), Riouffe (1795) и Proussainville [= Пьер Руссель] (1815). Кроме них я использовал, в частности, Delahante (1881), La Chabeaussière (1795) и Soeur Théotiste [Christine de Saint-Vincent comtesse Valombray] (1875), а также более поздние издания тюремных рассказов, включая Billecocq (1981), de Bohm (2001), Lacroix de Lavalette (1992) и Maussion (1975). Удобный обзор дает Bijaoui (1996). О Саде в монастыре Маделонет см. F7 4436 d. 3, pi. 61.

198

Документация об этом в Courtois I, docs. XXXIII (a-e), pp. 146–54; и F7 4435 d. 6). О ведре для помоев см. Blanqui (1794), pp. 72–3. Подтверждение условий здесь в F7 4659 d. Dabray. См. также TP, i, p. 35 (улица Сен-Жак).

199

См. AFII 22A.

200

F7 4774/42 d. Мерсье подробно рассказывает об аресте. См. также запись об аресте в BB 30 (досье на арестованных сторонников жирондистов).

201

Главные работы о сентябрьских убийствах – Caron (1935) и Bluche (1986). Кошмарная идея о резне в тюрьмах получила дальнейшее развитие после 9 термидора, но некоторые свидетельства позволяют предположить, что в это время в тюрьмах царила своего рода паника по поводу подобных ям. См. F7 4768 d. Lannay (полицейский администратор Тёрло осматривает такую яму в тюрьме Аббатства 9 термидора); Audouin (1795), p. 36 (вырыли fossées d'aisance); F7 4594 d. Berryeter (покупка муниципалитетом земли для огромных могильных ям).

202

NP, pp. 785–8.

203

Roland (1905), i, p. 189; NP, i, p. XVI (цитирует Флери).

204

Leuwers (2018), pp. 173–4. Дантон также присутствовал среди звездного списка гостей. Ср. NP, p. LVII.

205

За ходом дискуссии можно следить в OCR, ix, pp. 580–1.

206

Мерсье был среди тех тридцати одного, кто подписал письмо заключенных от 3 мессидора, и, что характерно, подчеркивал принцип справедливости, а не благодарности: OCR, iii, p. 299. О посещении монастыря Маделонет см. NP, p. 198. Ср. F7 4336 d. 6; и Courtois I, docs. XXXIII (a-e), pp. 146–54.

207

NP, p. 36; и F7 4774/42 d. Mercier: см. письмо от 3 жерминаля («заблуждающаяся толпа», «правительство дураков» и т. д.); и NP, passim.

208

О тюремной сети см. Atlas, pp. 70, 112–13.

209

Об институте Бельома см., в частности, Lenormand (2002). После скандала в январе 1794 г. он был закрыт, но к Термидору возобновил работу.

210

NP, pp. 26–7. См. также Coittant, Tableau des prisons, p. 54.

211

NP, pp. 98–9. Правдивость этого рассказа оспаривается. Однако жестокость не вызывает сомнений.

212

NP, p. 88 (Мерсье утверждал, что в резне участвовало 300 человек).

213

«‘Soyons terribles, pour dispenser le peuple de l’être»: AP 60, p. 63.

214

Blanqui (1794), p. 27.

215

Caron (1914), v, p. 332 (недовольство тюремным питанием); Audouin (1795), p. 23 (каннибализм).

216

F7 4594 d. Pierre-Guillaume Benoist. Цифры взяты из Wallon (1880–2), iv и v. Поучительны личные досье конкретных moutons из F7 4557–4775/53: см. под именами Armand, Beausire, Benoit, Leymarie, Manini, Rohan и т. д.

217

См. ниже.

218

F7 4436 pl. 1, pi. 10. На полях Робеспьер написал: «Approuvé». Обратите внимание, что в транскрипции Олара Робеспьер вообще не упоминается: CPS, p. 518.

219

Papiers, i, pp. 279–80. Частная беседа была записана коллегой Эрмана Ланном: F7 4764.

220

Atlas, p. 70. Имена и количество заключенных публиковались в «Moniteur» и всех основных газетах. Ухудшение условий содержания в тюрьмах – общее место в тюремных отчетах.

221

См., например, de Bohm (2001), pp. 62–3; и Riouffe (1795), p. 25. Закон о централизации был принят 16 апреля / 27 жерминаля, но фактически некоторые трибуналы продолжали действовать – в частности, в Оранже, Аррасе и Камбрэ.

222

См. NP, ‘Lettres de prison’, passim; и особенно NP, pp. CLIII (‘I will live’) и XC (‘I am crying’).

223

F7 4436; Courtois I, doc. XXXIII (d), p. 152.

224

В некоторых местах режим менялся более жестко, чем в других. О зубочистках см. Coittant, Tableau, p. 175; о булавках – Audouin (1795), p. 21. См. Nougaret (1797), ii, pp. 329, 336 (pets); Proussainville (1815), p. 313 и Coittant, Tableau, p. 96 (Wichterich). См. также Coittant, Troisième Tableau, p. 30 (еда) и Périer de Féral (1955), p. 188 (бороды и т. д.).

225

De Bohm (2001), p. 134.

226

Nougaret (1797), iii, p. 3.

227

Foignet, Encore une victime (без даты), p. 25.

228

Bitaubé (1826), p. 13. О надзирателях см. Nougaret (1797), iii, p. 200 и de Bohm (2001), p. 106 («une véritable ménagerie»); [Duras], Journal (1889), p. 150; Coittant, Troisième Tableau, p. 36; F7 4597 d. Bertranon («мясо/корм для гильотины» или gibier de guillotine); F7 4738 d. Haly (сексуальные услуги).

229

Beugnot (1866), pp. 211–13; Coittant, Troisième Tableau, p. 73. См. также Blanc (1987), pp. 19–21. После Термидора Ферьер предстал перед Революционным трибуналом, но был оправдан: W 494.

230

Coittant, Tableau, p. 73.

231

Beugnot (1866), p. 226; Rouy, Assassinats commis (без даты), passim (около 6 термидора); [Duras] Journal, p. 115; Périer de Féral (1955), pp. 150–7. О «Монастыре птиц» см. Coittant, Tableau, p. 5ff.

232

Coittant, Troisième Tableau, p. 65.

233

При помощи так и не произнесенной речи Сен-Жюста 9 термидора можно собрать воедино события, случившиеся в КОС после первого конфликта между Колло и Сен-Жюстом. Я опираюсь на расшифровку, приведенную в AP, pp. 558–62. Я предполагаю, что на его мысли повлияли последние часы: на самом деле он прямо заявил об этом в своем вступительном слове («quelqu'un cette nuit a flétri mon coeur»): AP, p. 558. Обычно считается, что это Колло.

234

AP, p. 559 (краткий и неполный отчет о встречах 4–5 термидора и вопросе Мажанди).

235

«Le bonheur est une idée neuve en Europe» – один из самых известных афоризмов Сен-Жюста (1793).

236

Gross (1976), p. 331 (предложение Кутона).

237

Я довольно точно цитирую комментарий Сен-Жюста о la communauté des affections. См. Gross (1976), p. 544. Идея «эмоционального сообщества» развивается в работе Барбары Розенвейн (Rosenwein 2006).

238

Это особенно заметно по его подписям на декретах КОС, в частности касающихся полицейских вопросов, в F7 4436. Идеи реформ Сен-Жюста содержатся в нескольких не связанных между собой отрывках, известных как «Фрагменты республиканцев». См. публикацию «Фрагментов» в 1831 г. в Oeuvres (1908), ii, pp. 492–530.

239

OCR, iii, pp. 87–8. Нелицеприятную историю вопроса см. в F7 4701 d. d’Evry.

240

Уолцер (Walzer, 1974) обсуждает эти речи на с. 91–99.

241

Duval (1844), p. 191 (также цитирует Камиля Демулена).

242

Согласно Courtois II, pp. 131–132, безумное послание ждет Сен-Жюста у него дома. См. также Roudinesco (2010), pp. 201–205.

243

AP, pp. 559, 561. Утверждение о тиране см. в Jones & Macdonald (2018). См. также ниже.

244

См. выше. Фракционность осуждается во всей речи Сен-Жюста, которая начинается словами: «Я не принадлежу ни к какой фракции». Но я насчитал только одного conjuré и около полудюжины faction или factieux. О разброде он собирался говорить гораздо больше, чем о заговоре.

245

AP, pp. 559–62.

246

См. замечательную биографию Карно, Reinhard (1950–2), а также Gross (1976), Bertaud (1990) и H. Carnot (1907).

247

Levasseur (1829–31), i, p. 324.

248

OCR, ii, p. 81.

249

Рассказы об этой серии инцидентов фрагментарны и составлены постфактум, что затрудняет точное определение их хронологии и содержания. Основные свидетельства о спорах исходят от членов КОС после 9 термидора, в частности: Réponse, p. 106 («жалкие диктаторы») и p. 108 (прериаль); Discours de C. A. Prieur de la Côte-d'Or, 3 Germinal III (без даты, III год?), p. 4; и от Карно, H. Carnot (1907), i, pp. 536–7. См. также Baudot (1893), p. 206; Reinhard (1950–2), ii, pp. 463–4; и свидетельство Дешана в F7 4333, pi. 56.

250

Робеспьер шел прямо в Бюро полиции, а в конце дня заходил в зал заседаний главного комитета, чтобы поставить несколько подписей: см. Réponse des membres des anciens comités, p. 61.

251

Первые публикации газеты на удивление безобидны.

252

AP, p. 559; но затем снова на p. 562, где Сен-Жюст так характеризует речь Робеспьера 8 термидора: «il ne s'est plaint non plus des comités», – и это явная ложь. В речи нет никаких намеков на диктатуру, и Сен-Жюст довольно снисходителен к своему союзнику.

253

AP, p. 562.

254

Его речь завершается до смешного напыщенно: «‘je désire qu’ils se justifient et que nous devenions plus sages». AP, p. 562.

255

Ср. «Ils ne sont point passés, les jours de gloire»: AP, p. 558.

256

Billaud-Varenne (1992) и Klemperer (2018) подчеркивают сходства в их мысли. См. также Gauchet (2018), p. 189.

257

О Сен-Жюсте см. Oeuvres (1908), pp. 492–508.

258

Фразу Бийо см. в непроизнесенной речи Сен-Жюста, AP, p. 599. Сообщение о Везувии см. в Courrier républicain, 1 Thermidor.

259

Робеспьер широко использует троп смерти: см. выше, и примечание про его фирменный троп.

260

Réponse de Billaud-Varenne (1795), p. 26.

261

Ibid., p. 24.

262

См. его речь 24 Prairial, AP 91, pp. 5451. Совсем недавно он поддержал его и в вопросе о братских банкетах. См. ниже.

263

Lyons (1975b), p. 140 (цитирует Вилата).

264

Ленде цитируется в Walter (1974), p. 95n.

265

Об аресте и его последствиях см., в частности, Hampson (1991), pp. 155–74.

266

OCR, xi, pp. 429–49 (меморандум Робеспьера, который лег в основу обвинительного листа против Дантона). То, что Робер Ленде на самом деле отказался подписать ордер на арест, не вызвало никакого шума.

267

См. выше.

268

Об этих шагах см., в частности: Réponse des anciens membres des comités, p. 107.

269

В большинстве свидетельств Фуше не упоминается, и возможно, что его присутствия не заметили.

270

Как отмечалось в начале его речи: AP, p. 558.

271

О проякобинских настроениях см. в AP, p. 561. В начале своей речи он ссылается на «gens de bien». Сноска позволяет предположить, что он, возможно, думал «meilleurs gens de bien»: p. 558.

272

TP, i, p. 877. TP и NP Мерсье – важнейшие источники о распорядке парижского дня: см. особенно ТП, с. 873 и далее, «Les heures du jour». Также полезен Delattre (2004). К концу XVIII века Ле-Аль был не единственным крупным рынком города: см. Atlas, p. 46. Стена генеральных откупщиков строилась как таможенный барьер. Она была выстроена в основном из дерева и имела 15 футов в высоту и 15 миль в длину. О подробностях питания см. Abad (2002), esp. pp. 660–6.

273

Мерсье бодрствует, TP, i, p. 876. Кламар находится в совр. 12-м округе Парижа. См. также Delattre (2004), pp. 216–17 («кнут в руке»).

274

Ibid., pp. 240–1; о животных в городе см. Serna (2017), esp 32–5. О кошках см. TP, i, p. 914, и в целом там же, pp. 240–1.

275

Mercier, TP, i, p. 878 & ii, p. 206. См. также Roche (1985). О рынках труда см. Delattre (2004), pp. 255–6. Мост Менял (пр. Ie. и IVe.) соединяет Правый берег с островом Сите.

276

Начать можно с APP AA (Montblanc). Мэр Флёрио-Леско пытался запретить очереди, но безуспешно. Пьер Карон (Caron 1914) приводит обширные доклады шпионов Министерства внутренних дел об очередях с конца 1793 по весну 1794 года. Для периода после упразднения министерств в апреле 1794 года имеются менее обширные донесения шпионов КОС и КОБ (например, см. выше о Русвиле). Однако в серии F7 их много, а многие газеты собирают уличные разговоры и слухи.

277

О словарном диапазоне см. Nicolas (2002), pp. 19–25.

278

Обсуждение этого слова см. в газете «Courrier de l’égalité», 4 Prairial II. Оно находит отклик в «Courrier républicain», 2–4 Prairial, и в «Nouvelles politiques, nationales et étrangères», 7 Prairial.

279

Согласно сен-жюстовскому декрету от 10 октября 1793 года, правительство будет «революционным до заключения мира». Конституция 1793 года была принята, но не имплементирована.

280

Это один из центральных пунктов классического тезиса Альберта Собуля (Soboul 1958). О «жалких цацках» см. OCR, ix, pp. 275–6.

281

О Ру и «бешеных», помимо Soboul (1958), см. Rose (1968).

282

Помимо старых работ Mathiez (1927d) и Calvet (1933), см. ряд недавних эссе Доминика Маргайраса, в частности Margairaz (1991), (1993: совместно с Philippe Minard), (1994) и (2008).

283

Calvet (1933) – о комиссарах; Cobb (1987) – о революционных армиях.

284

Montier (1899) упоминает и цитирует мемуары Ленде, местонахождение которых неизвестно. См. также выше.

285

AP 74, p. 535, и ibid., 72, pp. 678. О военной промышленности см. Alder (1997), особенно p. 253–91 (здесь актуализируется все еще ценная работа Richard [1922]), и Le Roux (2011), особенно ch. 4, p. 167–213.

286

Помимо Alder, Le Roux и Richard, см. Gillispie (2004), p. 424; а о географии военного производства – Atlas, p. 73. Об уличной грязи в целом см. Mercier, NP, p. 645 и Saddy (1977). Это постоянный лейтмотив в шпионских донесениях в Caron (1914), passim. Всеобщее осуждение вызвало и ухудшение уличного освещения.

287

Caron (1914), iii, p. 279. Куртий находился на окраине города, в районе, который сейчас занимает Бельвиль (совр. 19-й и 20-й округа Парижа).

288

Карманьолы-речи следует отличать от карманьол-жакетов, которые носили санкюлоты.

289

См. комментарии Барера по этому поводу в Observations de Barère (25 ventôse III), pp. 8–10. Об этом случае см. AP, p. 536. О карманьолах см. Gershoy (1962), pp. 217–21.

290

AP 86, p. 80 (4 March/14 Ventôse).

291

Calvet (1933), p. 36; и Greer (1935), который показывает, что менее одного процента обвинительных заключений были составлены по экономическим преступлениям. См. также Jones (1988), p. 120.

292

Об этих волнениях и их контексте см. Soboul (1958), pp. 932–51 и Eude (1936). О рабочих-печатниках см. также Cohen (2011), pp. 143–9.

293

Ording (1930), pp. 78–9.

294

Об ассигнатах см. Spang (2015). О денежной стоимости ассигнатов со временем см. Jones (1988), p. 237. О костре см. Moniteur, 10 Thermidor (издан 9 термидора). Монастырь капуцинок находился на улице Сент-Оноре.

295

Союзник Робеспьера Мартиаль Эрман бросил всех бастующих работников типографии в тюрьму, где они томились к 9 термидора. Ording (1930), p. 79; F7 4708 d. veuve Fontenas; и SCD, pp. 176–7. О попытке ограбления в 1793 г. с целью похищения огромных стопок ассигнатов см. Cohen (2011), p. 100.

296

Caron (1914), v, p. 29. См. также ibid., iii, p. 82; v, p. 4; v, p. 21 (черный рынок) и v, p. 158 (рестораны).

297

См. классическую работу Даниэля Роша (Roche 1987); также Jones & Spang (1999).

298

OCR, x, pp. 9–10. О продовольственных бунтах см. Rudé (1959), pp. 115–19.

299

О культуре очередей см., в частности, Caron (1914), passim; Alder (1997), p. 272 («красивые речи»); Caron, iv, p. 317 («грёбаная республика»).

300

F7 4594 d. Beryetter. Комментарий был сделан активистом из секции Единства.

301

Важный обзор см. в Aberdam (2013). Он исправляет Soboul (1958), pp. 980–5. Пространная атака Пайяна на банкеты как на аристократический заговор в речи в Ратуше 28 мессидора широко цитировалась в газетах: см., н апример, Messager du soir, 30 Messidor. О Робеспьере см. OCR, x, pp. 533–5. Ср. Soboul (1958), pp. 983n. и 984. Примеры репрессий на местном уровне см. в APP AA49 (Amis-de-la-Patrie) и AA70 (Arsenal).

302

Correspondance politique de Paris, 22 Messidor. О «нечистой породе» см. выше.

303

Сам документ довольно редок: я ознакомился с копией в F12 1544/30. См. также BNF NAF 2663 (документы секции Лепелетье). Обсуждение с Коммуной начали Карно и Приёр из Кот-д’Ор – два военных эксперта КОС. Было отмечено, что такая мера повлечет за собой значительное сокращение заработной платы, что требует осторожного подхода. DXLII/11 d. Commune de Paris.

304

Жалованье Пайяна было увеличено с 4000 до 5000 ливров: AFII 65. См. AFII 23A для КОС.

305

F7* 2482 (Faubourg-Montmartre), запись от 9 термидора.

306

Описание домашней жизни Робеспьера основано, в частности, на свидетельствах Элизабет Леба, урожденной Дюпле, дочери Мориса, из книги «Стефан-Поль» (Le Bas 1900). О комнате см. ibid., p. 149–50. См. также Шарлотту Робеспьер (Robespierre 1835), особенно p. 84–5; Hamel (1865), i, pp. 518–21 & iii, pp. 281–99; и Lenôtre (1895), pp. 15–64 (содержит иллюстрации и описания дома и двора). О том, что Робеспьер предпочитал старый календарь, говорит то, как он сам обозначил время своего отсутствия в КОС – шесть недель, а не четыре декады: OCR, x, p. 565.

307

F1c 84 d. ‘Fêtes messidor et thermidor’. В счете имеется статья на 7515 ливров для «плотника Дюпле» за понесенные расходы с указанием, что его люди работали до ночи с 9 на 10 термидора на празднике Бара и Виала.

308

F7 4583 d. Auzat. См. также Auzat, Pétition (1795).

309

О Леба см. в Cousin (2010). Голубые глаза упоминаются в Langlois (1836), p. 17, где описывается встреча в Марсовой школе. Улица Аркады находится в совр. 8-м округе Парижа.

310

На членов семьи Дюпле заведено полицейское досье в F7 4694. Досье на Симона очень длинное. См. также допросы членов семьи в W 79 d. Duplay. Симон отрицал, что был секретарем Робеспьера. Тем не менее в папках, содержащих сведения о получении депутатских чеков, указано, что «сын Дюпле» каждый месяц между плювиозом и прериалем забирал жалованье Робеспьера. Я предполагаю, что, поскольку Жак-Морис Дюпле был слишком молод для этой задачи, ее должен был выполнять Симон. C 2443/2. См. также Garmy (1962–3). Симон вошел в бюрократический аппарат КОС в конце флореаля: AFII 24 pl. 192.

311

Хотя, судя по всему, некоторые депутаты посещали светские приемы в доме Дюпле, в последние месяцы эти визиты сошли на нет. Постоянными посетителями по-прежнему оставались Сен-Жюст и Леба.

312

О детстве Робеспьера существуют весьма противоречивые сведения, см. McPhee (2012), pp. 1–12; и Leuwers (2014), pp. 17–32. О «Bon-Ami» см. Stéfane-Pol (1901), pp. xxii, 120, 131 и далее.

313

Шуази, откуда родом мадам Дюпле, был излюбленным местом отдыха Робеспьера. См. досье о связях Робеспьера там в W 79.

314

Биографические сведения об Огюстене приводятся в Luzzatto (2010), а об Огюстене и Леба – в Cousin (2010).

315

Courtois (1887), p. 940

316

Отличное недавнее исследование этого эпизода см. в Barrier (2019).

317

Шарлотта Робеспьер (Robespierre 1835), p. 87.

318

OCR, ii, p. 293. Рикор жил на Новой улице Сент-Эсташ (совр. улица Абукир, 2-й округ Парижа). Огюстен переехал туда с улицы Сен-Флорантен (совр. 1-й округ).

319

Амель, основываясь на свидетельстве семьи Леба, утверждает, что между ней и Робеспьером была любовная связь: Hamel, iii, p. 293. В Шуази говорили, что эти двое жили «в браке»: F7 4769 d. Lauveaux. О Дантоне («яйца») см. Riouffe (1795), p. 75. Отмечу, что этот непристойный комментарий присутствует не во всех копиях Riouffe. Я пользовался версией, хранящейся в Библиотеке Хоутона Гарвардского университета (она принадлежала Артуру Янгу). См. также Mantel (2000) – очень впечатляющий анализ.

320

О Робеспьере, женщинах и знаменитости см. в работах Fleischmann (1909) и Shusterman (2014). Предложение руки и сердца см. в OCR, iii, p. 292. Фундаментальное исследование феномена знаменитостей в этот период – Lilti (2014). Он не прикрепляет этот ярлык к Робеспьеру, но мне кажется, что в заданные им аналитические рамки Робеспьер вписывается достаточно хорошо.

321

OCR, ii, p. 262.

322

Упоминания об этом встречаются в описаниях визитов к Дюпле депутатов Ларевельер-Лепо, Фрерона и Барбару. См. Leuwers (2014), pp. 245–7. О торговле репродукциями изображений депутатов см. Freund (2014). О письмах см. de Baecque (1994), pp. 166–8.

323

Об именовании см. F7 4774 13 d. Le Gentil (дело Ле Жантиля); F7 4775/48 d. Vincent and Courtois I, doc. XIV, p. 111 (Дешан, крестный отец); там же, p. 111–12; F7 4336 pl. 6 (сыновья по имени Максимилиан); F7 4774/40 d. Mauvage (дочь Максимилиана); OCR, iii, p. 292 (предложение о браке).

324

Куртуа I, док. LX, p. 224. См. также обсуждение в Bell & Mintzker (2018), pp. 124–8.

325

Об инциденте с Рено см. AP 91, pp. 32–3. Рувьер, которого подозревали в покушении на убийство, был гильотинирован 9 термидора: F7 4775/3 d. Rouvière и W 433. Другой пример подозрительного преследования см. в F7 4775/8 d. veuve Ruvet. Был инцидент и с Сен-Жюстом: см. CPS, xii, p. 399; xiii, pp. 311–12, 339, 388; а также о Колло – в [Saladin], Rapport au nom de la Commission des 21 (III), p. 8.

326

F7 4755 d. Lacombe. W 501 – цитата из Фукье.

327

Эдм-Бонавантюр Куртуа, редактор газет Робеспьера, упоминает в качестве членов его «эскорта» Николя, Гарнье Делоне, Дидье, Жирара и Шатле: Courtois I, LIX, p. 223. О Дидье, из трех замешанных в деле Рено, см. F7 4676 и W 501. Сестра Робеспьера Шарлотта утверждала, что Дидье служил секретарем ее брата: F7 4774/94 (допрос 13 термидора). По одной из версий, Дидье спал с Робеспьером в одной постели: F7 4676 d. Didier. См. также допросы Дидье в W 500 и W 501. О Шатле см. Higonnet (2011), esp. pp. 251–4. А о Буланже см., в частности: Cobb (1987), pp. 65–6; Calvet (1941), pp. 57–8. Его армейский послужной список находится в AAG 8YD201.

328

Франсуа-Пьера Гарнье Делоне см. в F7 4716 d. Garnier Delaunay; Шарль-Леопольда Ренодена см. в F7 4774/90 d. Renaudin; и Пьер-Франсуа Жирара см. в его допросе в W 501. См. также S&M, pp. 83, 87, 123; и Calvet (1941), pp. 65, 75.

329

О случае с Николя см. S&M, p. 83; Calvet (1941), p. 74. См. также F7 4774/57, W 434 и T 1684. О его карьере издателя во времена террора см. F7 4774/80 d. Potier; AFII 66; и OCR, x, pp. 465, n. 1 и 587, n. 4. См. также W 500 (допрос Жирара); OCR, iii, p. 262 (7 Ventôse II); и ниже.

330

Stéfane-Pol (1900), p. 136.

331

Газета цитируется в OCR, p. 576, n 3.

332

Лучше всего работа управления по-прежнему освещается в Ording, 1930. См. также Walter (1989), pp. 581–91. То, что осталось от архива, можно найти в F7 3821–2 и F7 4437. О роли Симона Дюпле см. ibid., p. 42. См. также выше о шпионе КОС Русвиле. Ording, pp. 47, 101, предполагает, что управление занималось примерно 4000 отдельных пунктов в рамках 474 дел. Секретарь Лежен, несомненно, преувеличивал, когда говорил о 20 000 дел: Bégis (1896), p. 18.

333

AFII 23B pl. 191; см. также Ording (1930), pp. 36–9.

334

Ording (1930), esp. chs. V, VI, pp. 87ff.

335

CPS, xiv, pp. 519–20.

336

На самом деле против отдельных лиц выдвигались обвинения в казнокрадстве и коррупции, но Робеспьер счел их менее важными, чем личные оскорбления. Попытки Робеспьера очистить ряд секционных комитетов (и ответные действия КОС) можно проследить в AFII 57. См. также Soboul (1958), pp. 966–74.

337

В известном отрывке речи (OCR, x. p. 565) он говорит о своем «сиюминутном» участии и «коротком периоде руководства», охватывающем около 30 дел «слабо организованного органа». Это явная ложь. Ср. показания Лежена в Bégis (1896), p. 15.

338

См. выше.

339

См., в частности, Walter (1989), pp. 581–91.

340

См. Louvet (1792), а также переписку в OCR, IX, pp. 63–7 (29 октября) и 77–101 (15 ноября 1792 г.). В карьере Робеспьера было много других напряженных моментов.

341

F7 4758 d. Lafosse. См. также W 79 (список муниципальных служащих, арестованных после 10 термидора).

342

Документы о муниципальном управлении за этот период исчезли во время пожара при Коммуне 1871 г. Но после ареста Пайяна в его портфеле были найдены отчеты по перечисленным темам, предположительно подготовленные для рассмотрения в этот день. См. AFII 48 d. 369.

343

F7 4583 d. Avril. См. также W 79 d. Avril и F7 4430. F7 4332 pl. 2, pi. 19 показывает, что празднество обсуждалось.

344

Mellié (1898) сохраняет ценность в качестве подробного описания организации секций. См. также Atlas (2000), pp. 14–15 и 132 (с последующей картой, на которой отмечено, как менялись названия).

345

Обзор коммуны см. в статье Emilie Ducoudray ‘Commune de Paris/Département de Paris’ в DHRF, pp. 265–71. Об образовании Коммуны в 1789 г. см. в Godechot (1965). О периоде правления Конвента см. SCD, passim; Braesch (1911); и Eude (1933–1936). О составе Генерального совета см. SCD, с. 98–102 и с. 361–79. О Бернаре: Ibid., p. 100; и F7 4595 d. J. P. Bernard.

346

SCD, pp. 361–79, passim; F7 4774/89 d. Renard; и F7 4582 d. Aubert. Известен возраст более 90 % членов совета. Распределение по возрасту выглядит следующим образом: 20–29 лет – 7 %; 30–39 лет – 33 %; 40–49 лет – 35 %; 50–59 лет – 18 %; 60–69 лет – 6 %.

347

Обзор профессий с дополнительными деталями из отдельных полицейских досье см. в SCD, pp. 361–78. О художниках см., в частности, Dowd (1948) о Давиде и его полицейском досье в F7 4663. О Шатле см. Calvet (1933), p. 75. См. также W 80 d. Cietty и F7 4702 d. Faro.

348

Артюр был сыном английского часовщика, приехавшего в Париж в 1750 г. и с 1770-х гг. ставшего партнером Гренара в обойном бизнесе. Артюр-сын проявлял к этому ремеслу все больший интерес и примерно с 1791 г. начал работать в партнерстве с Франсуа Робером, поскольку прежнее партнерство распалось. См. Velut (2005), passim, и F7 4581 d. Arthur. Гренар, по-видимому, отошел от дел в 1789 г. Улица Людовика Великого находится в совр. 2-м округе Парижа.

349

F7 4586 d. Barelle. Позже он объяснил свое отсутствие тем, что это был день его зарплаты.

350

О муниципальном управлении до 1789 г. см. Chagniot (1988), pp. 93–151; Williams (1979) и Milliot (2011). Площадь Коммуны сейчас называется площадью Отель-де-Виль (4-й округ Парижа). О связи с рекой см. в Backouche (2000), в частности p. 112–21.

351

NP, p. 916. В Bulletin républicain 25 Floréal сообщается, что собор был переименован (с 1793 г. он назывался Храмом Разума).

352

Тревожная пушка стреляла во время восстания 31 мая 1793 г., а также на празднествах в честь Верховного существа в июне. Все статуи правителей были снесены, большинство их было переплавлено на пушки.

353

Общий обзор см. в классическом изложении в части 3 книги Soboul (1958), pp. 681ff. Ср. SCD, pp. 146ff.; и Eude (1934a и b).

354

SCD, pp. 98–117.

355

SCD, pp. 160–1; и “Lescot-Fleuriot” в DHRF, p. 669. По какой-то причине такое изменение порядка фамилий было довольно частым явлением. Комментарий об отце см. в F7 4774/9 d. Leclerc (Muséum).

356

F7 4774/65 d. Payan. См. также W 79 (досье, касающееся департамента Дром); его личные бумаги в T 528; письма и другие документы в Papiers inédits, ii, pp. 347–405. О «робеспьеризации» Коммуны см. Eude (1935a).

357

Papiers, ii, p. 371.

358

Термин «робеспьерист» вошел в обиход только после 9 термидора. Эти люди были робеспьеристами еще до появления самого такого понятия. Сообщение Пайяна см. в F7 4437 pl. 6, pi. 49, скопировано в Courtois I, doc. LVI, pp. 212–17.

359

О группе в целом см. SCD, pp. 153–4; Courtois I, doc. XXIX, pp. 139–42. Оригиналы можно увидеть в F7 4335, pl. 5. Единственный историк, который много внимания уделил этому важному документу, – Hardman (2000), хотя мы расходимся в его интерпретации.

360

F7 4436 d. 1, pi. 21. См. также Ibid., pi. 17 (особенно свидетельство Ламаньера); SCD, p. 112 (брат Любена). О Шарлемане см. F7 4639 d. Charlemagne. Бурбон упоминался в списке патриотов Робеспьера: Courtois I, doc. XXIX, p. 140. См. также DXLII 11 d. ‘Commune de Paris’.

361

F7 4710 d. Fourcade. Фуркад утверждает, что в тот вечер видел Пайяна в театре.

362

F1c 84 d. ‘Fêtes messidor et thermidor’. См. выше, и примечание «брус».

363

Картина Давида так и не была закончена. См. также Guillaume (1891), iv, p. 850 (стихи); APP AA60, 7 Thermidor (гравюры).

364

8 термидора время начала было перенесено с 15:00 на 9:00: Guillaume (1891), iv, p. 856. Распоряжение Флёрио в AFII 48 d. 374 часто воспроизводится в секционных протоколах 8 термидора. Примеры подготовки к 8 термидора включают AFII 47 pl. 364 (секция Брута: с помощью Госсека); и F7 4432 pl. 7, pi. 32 (Сите).

365

В качестве председателя он должен был играть ту же ведущую роль, что и Робеспьер – на празднике Верховного существа.

366

В полицейском досье Давида в F7 4663 имеется письмо учителю его детей, где он извиняется, что не сможет присутствовать на празднике 10 термидора, а также рецепт на рвотное средство. О том, как Барер предупреждал Давида, см. Kuscinski (1916), p. 180.

367

Система нормирования изложена в BNF NAF 2703 (Mutius-Scévole). Она фигурирует в качестве статьи во многих секционных счетах в AFII 47 и F7 4332. Больница Сальпетриер расположена в 13-м округе Парижа.

368

О секциях и секционной жизни см., в частности, Soboul (1958), pp. 581ff. См. также ‘Comités civils’, DHRF, pp. 256–7. Более глубокое исследование секций см. в Slavin (1984), pp. 214–43. О Мулене см. F7 4774/54 d. Moulin. См. также дамского портного Адриена Бинона, который заявлял, что стал безработным, потому что все его бывшие клиентки-аристократки были гильотинированы. F7 4601 d. Binon.

369

Roche (1986): см., в частности, pp. 124–5 (Dauphin); 127, 180, 194 (Sanson); 181–6 (Rousseau); 192–4 (Condé). Принято считать, что Менетра чрезмерно бахвалился. К этому документу Менетра имеется дополнение в BHVP ms. 768. В нем революционный период рассматривается более подробно.

370

Roche (1986), pp. 217–38 о революционном периоде.

371

Углубленное исследование Комитета благотворительности секции Прав человека см. в Slavin (1984), pp. 278–311. О филантропических аспектах жизни секций см. также Woloch (1986); и Weiner (2002).

372

Хотя в рассказе Менетра подчеркиваются плохие стороны Террора, он приветствует 1789 г. и «почти сверхъестественный эффект, который он произвел, оживил всех нас» (p. 217).

373

Обзор см. в ‘Comités de surveillance’, DHRF, p. 258. См. также Slavin (1984), pp. 244–77.

374

См. F7 4774/75 d. Pigeau (большое досье о коррупции в секциях). Мелкая коррупция – настолько частый лейтмотив тюремных мемуаров, что едва ли это чистая выдумка. Давняя борьба за власть на местах – важная тема в работе Кобба (Cobb, 1970).

375

Roche (1986), p. 225 (именно эту фразу использовал Менетра). О внутреннем соперничестве см. p. 225–9. Тема страха среди французских политиков рассматривается в Linton (2013).

376

О школе см. архив учреждения в AFII 199; и Langlois (1836). Chuquet (1899) в значительной степени опирается на последний источник, но он не всегда достоверен. Об участии школы в событиях 9 термидора прекрасно рассказывает Guillaume (1891), iv, p. 857–9. См. отчеты Робеспьера об образовании в июле 1793 г., основанные на докладе убитого депутата Лепелетье де Сен-Фаржо: OCR, x, pp. 10–41. См. также Palmer (1985), pp. 137–42.

377

NP, pp. 545–9.

378

Bertèche. Часто ошибочно пишут la Breteche или Bretache. См. Chuquet (1899), pp. 34–7 и 41–2; F7 4596 d. Bertèche. О его уязвимом положении см. Guillaume (1891), iv, p. 859.

379

О форме см. Langlois (1836), pp. 12–13 и Chuquet (1899), pp. 76–8. О прическах см. Langlois (1836), pp. 6–7.

380

F7 4783 (отчет Русвиля, датированный 2 термидора). См. также более позднюю петицию в КОБ от «горожан» из Нейи, которые были в числе 114 человек, арестованных в деревне 16 мессидора: F7 4774/57. Они упоминаются в de Bohm (2001), pp. 115–24 (их пребывание в тюрьме Сен-Лазар).

381

Dodman (2018). О вредности см. Langlois (1836), pp. 22–3. О дисциплине и других особенностях см. проведенное во фрюктидоре интервью с персоналом в F7 4774/72 d. Peyssard.

382

См. Chuquet (1899), p. 90; Langlois (1836), pp. 18–19. О распорядке дня см. также AFII 199; CPS, pp. 80–1.

383

Guillaume (1891), iv, p. 854.

384

Langlois (1836), pp. 16–17. (Chuquet [1899] скептически относится к такому описанию.)

385

О Субербьеле см. Chuquet (1899), p. 86.

386

Jacobins, pp. 239–40. Леба защищал школу от этих обвинений.

387

Расположение типографий см. в Atlas (2000), p. 80. О прессе в целом см. Popkin (1990); Gough (1988); Darnton & Roche (1989). О периоде Террора см. Bertaud (1994). О парижском кризисе см. Milliot (1995), esp. pp. 181–91, и Mercier, TP, i, pp. 1050–1.

388

Количество изданий взято из Bertaud (2000), p. 302. В сентябре 1789 г. общее число продавцов газет было установлено на уровне 300, но оно не соблюдалось. См. Gough (1988), pp. 51, 203–4, 224–5. Поупкин в книге Darnton & Roche (1989), p. 147, предполагает, что распространением одой лишь популярной газеты «Journal du Soir» занимались 200 продавцов.

389

О вкладе прессы в политическую культуру революции см., в частности, Popkin (1990). О печатной индустрии см. Hesse (1989), p. 92. До 1789 г. ежедневно выпускалась газета «Journal de Paris», основанная в 1777 году. О демократическом пространстве см. Woloch в Baker (1994). О песнях см. Jones (1988), p. 261 и Mason (1996). На второй год пришелся расцвет песенного творчества – самый ощутимый за все десятилетие. Atlas (2000) перечисляет 38 театров: p. 81, 115–16. Точные подсчеты затруднены, поскольку театры случайным образом меняли названия, уходили в тень или переезжали в другие места. Судя по газетным объявлениям, на 9 термидора открытыми оставались более дюжины театров. О театре в целом см. Tissier (1992, 2002); d’Estrée (1913); Maslan (2005); Hemmings (1994).

390

Например, Бриссо был избран от Эр и Луар, Карра – от Соны и Луары, а Фоше – от Кальвадоса. В целом см. Popkin (1990); и Kennedy (1988), p. 322.

391

См., в частности, Gough (1988), pp. 103–4 и Bertaud (2000). С 1789 г. Мерсье был редактором популярного издания «Annales patriotiques et littéraires».

392

Стоит отметить, что в настоящее время доступ в галерею журналистов в зале Конвента разрешен только журналистам, одобренным Якобинским клубом.

393

Correspondance politique de Paris et des départements, 8 Prairial II. В выпуске за следующий день была приведена стенограмма речи Робеспьера и обещана стенограмма речи Барера, как только она будет доступна. Подобного рода осторожность в газетах, с которыми проводятся консультации, встречается повсеместно. Субсидирование прессы началось при жирондистском министерстве Ролана в 1793 г. С течением времени список изданий, получавших субсидии, менялся. К термидору редакторам следовало состоять в хороших отношениях с Якобинским клубом.

394

Он публиковался в собственном издании под заглавием «Письма к его собеседникам» (Lettres à ses commettants) с конца 1792 г. Содержание обоих журналов см. в OCR, iv и v.

395

Эта формулировка приводится в сообщениях «Feuille de Paris» и некоторых других журналов. Формулировка в «Moniteur» была менее категоричной, хотя и призывала к аресту «неблагонадежных журналистов» как «злейших врагов свободы». OCR, ix, pp. 370–1 и n. 14. См. также Courtois I, doc. XLIII, p. 180 (записная книжка).

396

Этот знаменитый обмен репликами см. в OCR, x, p. 309.

397

Цитируется по Bertaud (1994), p. 301. Датируется декабрем 1793 г.

398

OCR, x, p. 503. О столкновении в Якобинском клубе см. OCR, x, pp. 310–11; а о контексте – Leuwers (2018), pp. 302–3.

399

OCR, x, p. 502.

400

Ibid., pp. 502–3.

401

По словам его союзника Кутона, «у Питта в Париже такой же кабинет, как и в Лондоне», Réimpression de l'ancien Moniteur, xxi, p. 66.

402

Darlow (2012), pp. 152–4; и d’Estrée (1913), pp. 6–7.

403

Gough (1988), p. 109.

404

Tissier (2002), p. 488. О популярности отдельных пьес см. Ibid., p. 488–9 (обо всем десятилетии).

405

Darlow (2012), p. 173.

406

Hemmings (1994), p. 123.

407

Maslan (2005), pp. 23–4; о пристальном внимании со стороны шпионов см. Caron (1914), esp. iii, p. 80; v, pp. 31, 130, 380 и т. д.

408

Courtois I, doc. LVI, p. 212 и F7 4435 d. 4, pi. 53. См. также d’Estrée (1913), pp. 133–6, 214–6, 393.

409

Нёфшато был членом Законодательного собрания, но отказался избираться в Конвент. Об инциденте с «Памелой» см. в Poirson (2007). О резких нападках Робеспьера на актрис см. OCR, x, p. 101.

410

Réponse des membres des anciens comités, p. 104.

411

APP AA95 (Montagne). О проституции в целом см. Plumauzille (2016: приказ воспроизведен на p. 247–8) и Conner (1995).

412

Из обширной литературы по этому вопросу см., в частности, Levy, Applewhite, & Johnson (1979); Godineau (1988); Landes (1988); и Jarvis (2019).

413

Ключевым источником по комиссарам является неопубликованная диссертация Венсана Дени (Denis 2017). Я благодарен ему за разрешение с ней ознакомиться. О Национальной гвардии см. ниже; о мировых судьях – Andrews (1971); о гражданских и революционных комитетах – см. выше.

414

APP AA136 (Droits-de-l’Homme); AA254 (Fraternité). Об аналогичных преступлениях, связанных с контрабандой, см. AA163 (Lombards) и AA173 (Montreuil).

415

По этим вопросам см. APP AA153 (Gardes-Françaises); AA159 (Invalides); AA77 (Bonne-Nouvelle), AA228 (République).

416

AFII 47 d. 367, pi. 14 (Montagne); AFII 48 d. 374, pi. 10; и BNF Fonds français 8607 (Homme-Armé).

417

Обзор ее дают Boulant (1990) и Matharan (1986). См. также ‘Suspects’, DHRF, pp. 1004–8 (автор – Матаран) и SCD, passim. Полицейское досье Мишеля находится в F7 4774/45 d. Michel. Цифра в 100 тюрем включает полицейские камеры 48 секций.

418

Его цитату см. в SCD, p. 157. Стоит иметь в виду, что некоторые из назначенных полицейских чиновников уже были членами Муниципального совета, что исключало необходимость дополнительных выборов.

419

APP AA201 (Panthéon), AA140 (Maison-Commune).

420

F7 3774/67 d. Perinat.

421

APP AB3 26. См. выше.

422

В полицейских досье есть прекрасные рассказы о Жио и его времени: F7 4725 d. Giot и W 79 d. Giot. О том, как аристократы носили санкюлотские усы, см. в F7 4627 d. Bunou.

423

Парижская Национальная гвардия, к сожалению, обделена вниманием историков, и отчасти причина этого – то обстоятельство, что сохранившиеся архивы очень скудны. Лучшее описание с точки зрения этой секции – Monnier (1989). См. также посвященные революционному периоду главы в Dupuy (2010) и Bianchi & Dupuy (2006).

424

См. выше.

425

См. Almanach national for Year II, pp. 416–20.

426

F7 4774/76 d. Pionnier (плюс F7 4774/72 под фамилией «Piaunier»).

427

Monnier (1989), pp. 149–50.

428

Совр. 6-й округ Парижа. О погоде см. Archives de l’Observatoire, AF1/14.1. См. выше.

429

Описать жизнь бывшего дофина с какой-либо степенью точности крайне затруднительно. Нарративы реакционеров конца 1790-х гг. рисуют садистскую жестокость со стороны Симона и других тюремщиков. Однако веских доказательств того, что это не просто контрреволюционные домыслы, мало. Скорее всего, он страдал не столько от явной жестокости, сколько от полного безразличия. Болезнь, от которой он умер в середине 1795 г., вероятно, не была заметна в середине 1794 г. О часах бодрствования Марии-Терезы см. AP 94, p. 68 (речь Барраса, 27 термидора).

430

О бандаже см. Beauchesne (1852), ii, p. 493. См. также необычное упоминание в дневнике Катрин-Инносант де Руже, герцогини д’Эльбеф, F7 4775/1 (запись от 5 июля 1793 г.) о навыках Симона в грыжесечении. Утверждения об инцесте см. в Hunt (1991).

431

F7 4774/4 d. Le Lièvre.

432

F7 4775/26 d. Tessier; F7 4775/21 d. Soulié. См. также важные материалы о нем в F7 4774/90 d. Renaudin.

433

F7 4391 (240 человек). В сборнике приказов F7 4779 указана стандартная численность дежурных караулов: тюрьма Тампль – 200 человек и артиллеристы; Конвент – 240 человек; Арсенал – 50; площадь Коммуны – 120; Дворец правосудия – 40. Также отряды НГ и какое-то число жандармов находились в крупных тюрьмах.

434

F7 4738 d. Hanriot. Достойной биографии не существует: Анрио столь сильно пострадал от рук посттермидорианских биографов, что понять, что он был за человек, трудно. См., однако, Moreau (2010).

435

Moreau (2010) изобилует цитатами из бюллетеней Анрио, которые я здесь использую. О других приказах см. AFII 47 pl. 368, pi. 33; и Moreau (2010), p. 40 («штопать носки»).

436

AFII 47 pl. 368, pi. 30–9. См. также Caron (1914): i, p. 72 (шпионы наблюдают за помощниками Анрио в опере); и iv, p. 225 (верховая езда Анрио).

437

Об Эмаре пишет Birembault (1959) (см., в частности, p. 315). О силах жандармерии в Париже см. в Chambon (1793).

438

AFII 47 pl. 368, pi. 38. О его попытках выяснить, какая секция подала жалобу, см. Ibid.

439

Ibid., pi. 37.

440

TP, p. 144. Заседание военного совета батальона секции Бон-Консей показывает, что всего в батальоне было 44 замены. Библиотека Сорбонны, ms. 117 fol. 16. Других свидетельств у нас нет.

441

Jacobins, p. 129 (15 мая / 26 флореаля).

442

См. Burstin (2005b), p. 480.

443

Адекватной биографии Фукье не существует. См., однако, работу Dunoyer (1913), содержащую пространные стенограммы из судебного процесса над Фукье; Labracherie (1961); и Т 28 (его наследство).

444

Если не указано иное, подробности об ужине у Верня взяты из судебных документов Фукье, W 500 и W 501. Меморандумы, которые он написал в свою защиту, были опубликованы в Fleischmann (1911). О Коффинале см. его бумаги в T 1611 (в основном до 1789 г.) и его полицейское досье в F7 4650. Обратите внимание, что в каноническом изложении Куртуа этот Вернь смешивается с совершенно другим Вернем из секции Лепелетье: Courtois II, p. 131. О Дебуассо, другом жителе острова Сен-Луи, см. F7 4671 d. Desboisseaux.

445

F7 4710, d. Fouquier-Tinville; F7 4662, d. Daubenton; F7 4774/13 d. Legrand; W 116; и APP AB353. Инцидент произошел в секции Горы. По всей видимости, мужчины были пьяны, а полиция в это время пыталась справиться с толпами проституток из Пале-Рояля.

446

О Революционном трибунале см. Boulant (2018), где пересмотрена работа Lenôtre (1908), которая, хотя и сильна архивными материалами, нередко вводит в заблуждение относительно историографии и интерпретаций. Ibid., p. 125 – о колорите Дюма. Обзор работы Трибунала см. в Godfrey (1951). См. также Wallon (1880–2) и Fairfax-Cholmeley (готовится к публикации).

447

См. выше.

448

Lenôtre (1908), pp. 275–6. Были и другие доносы на Дюма, в частности от Луа (F7 4774/26 d. Loys) и F7 4768 d. Lauchet (высокопоставленный секретарь КОБ).

449

W 79 d. Dumas; F7 4687; F7 4768 d. Lauchet; и разрозненные материалы в W 500, W 501. См. также его имущество в T 715. См. весьма мотивированные контратаки Дюма на сотрудников КОБ в Якобинском клубе 6 термидора. Jacobins, pp. 232–3.

450

Об антипатии Фукье к Дюма, которого он считал своим «смертельным врагом», см. Fleischmann (1911), p. 241 и passim. О физических различиях – NP, p. 587.

451

Lenôtre (1908), pp. 272–3.

452

Эти характеристики ярко проявляются в показаниях свидетелей на суде над Фукье: W 500, W 501. Историю клерка (Легри) см. в Wallon (1880–2), v, p. 59.

453

Lenôtre (1908), pp. 120–1 (карта судебных участков), p. 2 (матрас).

454

W 500, 501. О роли персонала кафе см. показания его владельца Моризана, его жены и дочери. Судебная документация по делу 9 термидора находится в W 433 d. 975.

455

F7 4704 d. Félix; SCD, pp. 150–2.

456

О судьях и присяжных см. Godfrey (1951), p. 42–52. Сегодняшние присяжные перечислены в протоколе судебного заседания (W 433).

457

Фраза «“надежные” заседатели» принадлежит присяжному Треншару, который цитируется в Wallon (1880–2), iv, p. 113. Дебуассо, приглашенный вместе с Фукье на остров Сен-Луи, также был «надежным» присяжным. Непрерывность состава присяжных, продемонстрированная на процессах эбертистов, дантонистов, пестрой группы их последователей, а также на процессе мадам Елизаветы, сестры короля Людовика XVI, категорически исключает возможность жеребьевки.

458

«Трибунал крови» – фраза, которую Робеспьер использовал применительно к точке зрения на суд, с которой он не соглашался. См. OCR, x, p. 558. Это заголовок раздела в Campardon (1862), i, p. 328. О количестве казненных см. классический труд Greer (1935), обобщенный в Jones (1988), pp. 120–1.

459

Закон 22 прериаля см. в AP 92, pp. 482–7. Цитату из Кутона см. в AP 91, p. 546.

460

Однако были и исключения, в частности трибуналы, созданные в Оранже и Аррасе.

461

Об Эрмане см. F7 4743 d. Herman, F7 4764 d. Lanne и W 501 (досье на Эрмана и Ланна). О полицейском управлении КОС см. выше. О его роли в отношении заключенных см. Jourdan (2018), pp. 265–8.

462

F7 4598 d. Biancourt.

463

Историография тюремных заговоров неясна. О том, какие игры велись, можно судить по судебным показаниям в F7 4437. Полезный, хотя и устаревший материал содержится в Wallon (1880–2), v, pp. 53–177. См. более позднюю статью Jourdan (2018), pp. 271–7.

464

Wallon (1880–2), v, p. 171.

465

Эта тема постоянно звучит в показаниях на процессе Фукье, W 500, W 501. См. также F7 4335 d. 6.

466

См. выше.

467

Несколько упоминаний об этом в W 500 и W 501.

468

См. эксплицитный комментарий на этот счет присяжного Треншара в W 500. Партии подсудимых стали более многочисленными после 22 прериаля, особенно в связи с тюремными заговорами.

469

B&R, 35, p. 102. См. также Roberts (2000), pp. 61–2 (зарисовка).

470

См… Мемуары Тибодо были опубликованы в 1825 г., а затем – в 1827 г. Однако впоследствии он значительно переработал их, и Франсуа Паскаль опубликовал пересмотренную версию в 2007 г. Тибодо дает очень подробный отчет об этом дне, в целом считающийся справедливым и точным.

471

TP, p. 1075.

472

Ibid., p. 932 (апельсины), 1256 (чистильщики обуви).

473

Thibaudeau (2007), pp. 111–12.

474

Ibid., p. 77–86 (о семейных делах); и p. 67–70, 111–13 (мысли в начале дня).

475

См. выше.

476

Я опираюсь, в частности, на два допроса Дидье в W 501. См. также W 79 d. “Notes et renseignements relatifs à differens prévenus”; и F7 4676 d. Didier.

477

B&R, 34, p. 3. Иногда утверждается, что Сен-Жюст посетил Робеспьера после того, как покинул офис КОС после полуночи. Никаких свидетельств на этот счет нет. Возможно, они приехали одновременно.

478

О дворце см. Boulant (2016), Carmona (2004) и Sainte-Fare & Jacquin (1989). Они обновляют Lenôtre (1895), pp. 67–138. См. также выше.

479

Коммуна приняла решение о таком использовании партеров после народных демонстраций 4–5 сентября 1793 г. См. Spary (2014), p. 167.

480

В этот день сообщалось о пропаже кошельков: APP AA250 (Tuileries), AA127 (Mont-Blanc) и F7 4764 d. Lanoy.

481

Анализ адресов депутатов см. в Jones (2020).

482

Ibid.; о районе в целом см. Roche (2000), pp. 120–41 (особенно карту III.3 на p. 131, где показаны отели); Coquéry (2011); и Spang (2000) (магазины и питание).

483

Plumauzille (2016), esp. pp. 94–114. Это говорит о преемственности по отношению к ситуации, сложившейся при Старом порядке, которая описана в Benabou (1987). См. F7 4335 d. 1 (случай Вироля, который лечил депутатов Конвента от венерической инфекции).

484

Roche (2001), p. 147. Об Армонвиле см. Laurent (1924).

485

Правила проведения собраний содержатся в «Регламенте Национального конвента» (Règlement de la Convention nationale), принятом 28 сентября 1792 г. См. AP 52, 205–9.

486

Оценка в 400 человек взята из Brunel (1989), p. 81. Подробные сведения о миссиях, содержащиеся в Biard (2002), позволяют предположить, что около 60 депутатов находились в этот день в командировках в департаменты или армии. Для долгосрочного отсутствия требовалось специальное разрешение. Записи свидетельствуют о менее чем шести таких отлучках в это время: C 312–13. В это число не входит Шаль, который присутствовал, но 1 термидора получил разрешение на лечение на курорте: F7 4637 d. Chales. Кроме Давида о болезни в этот день заявил член КОБ Жаго. AP 94, pp. 29–30.

487

Thibaudeau (2007), pp. 112–13.

488

За соблюдением правил приема следила специальная комиссия инспекторов зала, укомплектованная депутатами. См. Cohen (2011), особенно pp. 98–9.

489

См. безымянный (и в значительной степени неизвестный) отчет об этом дне секретаря Конвента Жак-Огюста Роза (Rose, часто пишут Roze) в бумагах Мерлена де Тионвиля в BNF NAF 244. Он утверждает, что с 10:00 депутатов было больше, чем обычно. В документе C 2458 сообщается о крупной закупке уксуса для очистки.

490

В полицейском досье Давида в AN F7 4663 содержатся рецепт на прием лекарств и другие сопутствующие материалы.

491

Об этом, конечно, говорили, но из имеющегося у нас фрагментарного отчета о заседании неясно, принадлежали ли эти слова Кутону.

492

См. выше.

493

Thibaudeau (2007), pp. 111–12; id. (1827), p. 88.

494

Durand-Maillanne (1834), p. 199.

495

Планировку помещения см. здесь. Рассказ Ленотра особенно полезен тем, что опирается на современные описания.

496

Boulant (2016), p. 150.

497

Нынешние секретари были избраны на собрании 1 термидора. AP, p. 323.

498

В настоящее время картина находится в Лувре.

499

Помимо отчета в AP, pp. 541–50, я опирался на оригиналы в C 314. Порядок мелких дел дня изложен в C 311. В нем нет упоминания о Сен-Жюсте, но, как правило, основным политическим речам отдавался приоритет. См. Simonin (2008), pp. 285–8.

500

Статистику см. в De Baecque (1994), pp. 165–6.

501

Thibaudeau (2007), 112–13.

502

Я опираюсь здесь, в частности, на отчет члена КОБ Рюля, в F7 4775/5. Стенограмму и краткий комментарий см. в Cobb (1955).

503

Присутствовал ли Фуше, неясно, несмотря на свидетельства того, что на встречу его звали. См. Réponse des ancien membres des comités, p. 8.

504

Ibid., p. 108.

505

Рассказ Барера 13 фрюктидора об эпизоде в Конвенте см. в AP 96, p. 121.

506

В рассказе о двух заседаниях Конвента 9 термидора я следую реконструированной записи в AP, pp. 541–58. По политическим причинам официальный отчет был согласован лишь много позже, в IV году (конец 1795 г.). AP опирается не только на него, но и на другие текущие записи, в частности протоколы заседаний и ранние газетные репортажи. См. также соответствующий раздел в OCR, x, pp. 588–613. Как и Франсуаза Брюнель (Brunel 1989), я опираюсь также на очень ранний рассказ Шарля Дюваля (Duval III). Между различными отчетами существуют откровенно неразрешимые разногласия, особенно в отношении порядка некоторых речей. Кроме того, некоторые мемуары депутатов, в частности Тибодо, также полезны для изучения заседаний. Восклицание Тальена см. в Thibaudeau (2007), p. 113.

507

О поведении Сен-Жюста см. в Duval (III), p. 3. С его непрочитанной речью можно ознакомиться в AP, pp. 558–62.

508

Анекдот приводится в Courtois II, p. 39n.

509

В отличие от большинства историков, я не рассматриваю события этого заседания как развитие единого заговора. Нет никаких доказательств наличия предварительных договоренностей, и гораздо более вероятно, что планы Тальена не были известны КОС, а возможно, не в полной мере были осознаны даже и группой Лекуантра (лишь немногие участники которой присоединились к событиям этого дня).

510

См. выше.

511

Речь выглядит двусмысленно в отношении того, кто на самом деле будет сброшен с Тарпейской скалы.

512

Невозможно понять, действительно ли имел место сговор между Робеспьером, Сен-Жюстом и Кутоном относительно процедур этого дня. Он выглядит неправдоподобно, но нет доказательств ни за, ни против. Стоит учитывать, насколько нескоординированно эти трое вели себя в течение дня. Но то, как развивались события, убедило многих депутатов: заговор и в самом деле существует.

513

См. высказывания Бийо о Тальене во время дебатов по поводу Закона 22 прериаля: AP 91, p. 549. О Колло и Тальене см. [Tallien], Collot mitraillé par Tallien (1795).

514

Thibaudeau (1827), i, p. 82. Фраза взята из ранней версии мемуаров.

515

AP, p. 551. О кинжале см. Ruault (1976), pp. 359–60.

516

См. Bourquin (1987), pp. 236–7. Нет никаких свидетельств того, что Тальен посещал Кабаррюс в тюрьме, а возможность раздобыть кинжал в тюрьме Ла Форс и затем переслать его дальше не выглядит правдоподобной. Мемуары Ruault (1976) в этом плане не внушают особого доверия.

517

См. выше.

518

См. выше.

519

См. “Règlement de la Convention nationale” (28 сентября 1792 г.): AP 52, pp. 205–9. Основные положения: кворум – 200 человек (206); порядок дня – с полудня (206), речи обычно произносятся с трибуны (207), чередование выступающих и их противников (207), никаких переходов на личности (207).

520

Согласно Courtois II, p. 39, это был Эспер (Ареж). Речь Бийо см. в AP, pp. 551–3. (По-видимому, речь помещена не в том порядке, в котором она была произнесена.)

521

Речь о Революционном комитете секции Неделимости. См. Soboul (1958), pp. 973–4. Также Робеспьер занимался политическими спорами с секционными властями Финистера, Единства и Марата: ibid., pp. 968–70, 971 и 977–8. Материалы, относящиеся к этим делам, находятся в AFII 57.

522

Ни в одном из опубликованных отчетов имена секретарей не указываются. Согласно AP, p. 323, ими были Бар, Левассер из Мёрта и Портьез. В декретах, приведенных в C 312, главную роль играет Бар, а ему помогают, в частности, Дюмон и Лежандр, которые закончили службу в конце мессидора. Среди других подписавших декреты – Бриваль, сменивший прежнего секретаря в конце мессидора, и Тюрио, который в этот день председательствовал вместе с Колло. О враждебном отношении Робеспьера к депутатам, подобным Дюмону, см. выше. См. также F7 4687 d. Dumont. Хотя подпись Портьеза отсутствует, он также был назначенным секретарем, а в коллекции Portiez de l’Oise в Archives de l’Assemblée Лежандр указан в числе тех, кто подписал плакат с прокламацией Барера.

523

Duval (III), p. 7.

524

Courtois I, doc. LI, p. 190.

525

Кроме этих имен в указе фигурируют также имена Добинье и Проспера Сижа, хотя помощники и адъютанты Анрио упоминаются коллективно.

526

См. выше. Thibaudeau (1827), p. 88.

527

В AP, p. 556, он вскользь упоминает речь Робеспьера 8 термидора.

528

См. выше. В C 311–12 нет никаких признаков декрета Эмара, о котором сообщают несколько отчетов. Это отражает ситуацию на заседании, которая, по-видимому, была очень запутанной.

529

В тексте в C 311 имеются рукописные правки. Окончательный текст см. в AP, p. 543.

530

О ключевых речах во время дебатов рассказывает Walzer (1974). Также о суде см.: Jordan (1985) и Soboul (1973).

531

Этот трюизм воспроизводится весьма часто, хотя глубокие исследования, которые изучили бы феномен идеализации античных полисов и Римской республики систематически, на удивление редки. См. Parker (1937) и Bouineau (1986). В этом вопросе мне помогли беседы с доктором Арианой Фихтле.

532

Цинциннату (ок. 519–430) приписывают два периода диктатуры – в 448 и 439 гг. до н. э. Об идее «Цинцинната» см. в Linton (2013), pp. 185–200 (глава 5: «Быть Цинциннатом: якобинцы у власти»).

533

О Законе 14 фримера см. AP 80, pp. 629–35.

534

Эти слова Барер произнес в своей речи 5 апреля 1793 г.: см. AP 61, p. 343. См. OCR, x, p. 357 («деспотизм добродетели»).

535

Речь Марата, 3 июня 1793 г., в Jacobins: Jacobins, v, p. 226. См. также Gottschalk (1967).

536

См. выше.

537

Заговор Луция Сергия Катилины (63 г. до н. э.) наиболее известен благодаря знаменитым обличениям Цицерона. Роли Цезаря в Римской республике и Кромвеля в Англии эпохи гражданских войн и Протектората были во Франции хорошо известны. См. рассуждения Парана и Лёверса о диктатуре в Biard & Ducange (2019); и Лёверса в Cottret & Grillard (2017).

538

См. Jones & Macdonald (2018).

539

Ср. OCR, ix, p. 623 (претендует на «честь кинжала» наряду с Маратом); и Ibid., x, pp. 649–53 (ставит покушение на себя на один уровень с покушением на Колло).

540

Hoi polloi (οἱ πολλοί) – др.-греч. «многие», в расширительном значении – «народ». – Прим. пер.

541

AP 53, p. 174, Deuxième Annexe (речь Луве); Aulard, Jacobins, v, p. 346.

542

Boutier & Boutry (1986); Biard & Linton (2020), p. 172.

543

Réponse de J. N. Billaud, p. 93; Collot, Réflexions rapides, p. 8.

544

Хотя свидетельства деятельности организованной группировки, стоящей за Тальеном, есть, на встрече КОС и КОБ, насколько мы можем судить, такая тактика замалчивания не обсуждалась.

545

AP, pp. 542–3.

546

OCR, x, p. 554.

547

BNF NAF 244 (свидетельство Роза в бумагах Мерлена из Тионвиля).

548

См. выше. Робеспьер упомянул об этом деле в своей речи накануне: OCR, x, p. 562.

549

Обмен репликами с Дюмоном не встречается ни в AP, ни в Duval; он приводится в издании Journal des hommes libres от 10 термидора. Это кажется правдоподобным.

550

Этот обмен репликами отметил Baudot (1893), p. 206 (включая фразу «люди добродетели» в реплике Робеспьера). На самом деле Бодо при нем не присутствовал.

551

Duval (III), pp. 18–19 хорошо описывает эту сцену.

552

Этот обмен репликами, который не упоминается в AP, см. в B&R, 34, p. 32. Levasseur (1829–31), iii, p. 147 утверждает, что ораторами были Тальен и Лежандр. Но самого Левассера в тот день на месте не было.

553

Этот анекдот см. в Nougaret (1797), ii, p. 285.

554

Этот отрезок жизни Дидье описан по его ответам на допросах в W 50.

555

Похоже, что его настоящее имя было Гратен (Gratin), хотя в большинстве документов он упоминается как Ван Эк (или Гратен Ван Эк). См. S&M, p. 408. В его полицейском досье (F7 4775/39 d. Van Heck) есть впечатляющая автобиография.

556

Эту формулировку он использовал на выступлении в своей секции позже вечером.

557

О регламенте см. выше, и примечание «Процедурные правила».

558

Процедурный регламент Конвента критиковали и другие: см., например, F7 4667 d. Delepine d'Andilly; и F7 4682 d. veuve Duboi.

559

F7 4764 d. Lanne. Первый разговор якобы состоялся сегодня утром.

560

См. выше; и Leuwers (2014), p. 182. Это обвинение повторялось вплоть до 1793 г.: см. McPhee (2012), p. 144. Более поздний вариант использования слова «Робер-пьер» см. в «Trois décades», выпуск 17 фримера. Другие якобинцы также получили обидные прозвища в печати (например, «Баррер» (Barrère), «Кутон» (Couton), «Жавок» (Javoc вместо Javogues) и «Жамбон» (Jambon, он же Жанбон – Jean-Bon) Сент-Андре). Преднамеренный характер «опечатки» выдает та быстрота, с которой большинство газет сразу и почти единодушно вернулись к использованию искаженного имени после 9 термидора.

561

Feuille de la République, 5 Thermidor II. О пьесе см. Tissier (2002), p. 436. Несколько месяцев спустя Дюманьян стал автором еще более открытой антиробеспьеристской пьесы с нарративом о «тиране» – «Восстание 9–10 термидора, или Смерть тирана» (La Journée du 9 au 10 thermidor ou la Mort du tyran. Paris, III). См. Tissier (2002), p. 441.

562

Moniteur, 9 Thermidor; Feuille de la République, 29 Messidor II. Оливье Люто посвятил изданиям этого текста книгу (Lutaud, 1973), но утверждает, что версия, опубликованная в эпоху революции, относится к 1793 г. и касается Людовика XVI. Это свидетельство усложняет историю (если предположить, что речь идет о новом издании, а не об издании 1793 г.).

563

В этом разделе я опираюсь на понятия «оружие слабых» и «частные копии», разработанные в работах Джеймса К. Скотта (Scott, 2000, 2004). Приведенные примеры таковы: Trois décades, 21 Pluviôse II (газета, известная своими криптороялистскими симпатиями, закрыта в конце весны. См. Popkin [1979]); Abréviateur universel, ou Journal sommaire des opinions, productions et nouvelles publiques, 3 Thermidor II; ibid., 9 Thermidor II.

564

См. выше.

565

F7 4662 d. Daujon. Ср. SCD, pp. 106–7.

566

Список присутствующих можно посмотреть в F7 4430, fol. 15. Полицейское управление представлено не было.

567

См. выше.

568

Восстание спасло мадам де Мэйе: ее так и не судили, и она дала показания на процессе Фукье. См. ее показания в W 501.

569

Wallon (1880–2), v, p. 169; Lenôtre (1908), p. 278, и W 501.

570

См. выше.

571

Так указано в протоколе суда в W 434. Насчет того, когда это произошло, имеются противоречивые свидетельства. В своих показаниях на процессе по делу Фукье судебный чиновник Вольф отнес это событие к полудню, что не согласуется с хронологией событий в Конвенте. Вольф и другие также сомневаются в том, что Фукье настолько не знал ничего о происходящем, как утверждал. Показания Вольфа см. в W 501. По моим ощущениям, показания Фукье в целом выглядят обоснованными. SCD (p. 199) утверждает, что об аресте Дюма в Конвенте было объявлено около 12:45, что хорошо согласуется с указанным временем.

572

Lenôtre (1908), p. 281. См. также SCD, p. 199.

573

AFII 47 pl. 364, pi. 30; F7* 2472 (Революционный комитет, секция Тюильри, протоколы).

574

SCD, p. 200, n. 1. См. AN F7 4775/43 d. Véret (указание на время – 14:00).

575

F7 4743 d. Herman (заявление Ланна).

576

Papiers I, pp. 279–80.

577

Об этой детали см. в B&R, 34, p. 34.

578

Чтобы внести ясность в этот темный вопрос, см. Biard (2015), esp. pp. 84–8. Также спасибо Метт Хардер за подсказки по этому вопросу.

579

Gottschalk (1967), pp. 157–62.

580

См. выше.

581

Воздержание от обвинительной речи можно толковать по-разному.

582

Louis Blanc (1861), xi, p. 230 и Hamel (1865), iii, p. 760. Обе истории, судя по всему, происходят из семьи Леба.

583

Лакост был избран председателем клуба на первые две недели термидора и занимал эту должность 3 термидора. Мне не удалось найти подобного выражения в отчетах о дебатах, в составлении которых участвовал Огюстен.

584

Несмотря на тесную связь с Робеспьером, Кутон был близок к жирондистам и с первых своих дней в Конвенте пользовался поддержкой многих друзей и поклонников.

585

Имеются в виду события 60–53 гг. до н. э. После смерти Цезаря, между 43 и 33 гг. до н. э., образовался «второй триумвират», в котором участвовали Октавиан (впоследствии император Август), Марк Антоний и Лепид. Их объединяло то, что они знаменовали собой конец Республики и приход Империи.

586

О коллекции оружия см. F7* 2472; и F7* 2480 (Лепелетье). О работе других секционных комитетов см. F7* 2783 (сбор селитры, секция Ломбардцев); F7* 2507 (Единства); F7* 2511 (Шалье); F7 4587 d. Barrois (Соединения); F7* 2519 (Финистер). Место собраний секции Шалье находилось рядом с совр. музеем Клюни в 5-м округе Париж.

587

О плакатах F7 4432 pl. 3, pi. 15 говорит, что они вывешивались примерно с 17:00.

588

Полицейские дела этих двух людей – F7 4774/14 и F7 4775/11 d. Saint-Omer – содержат почти все соответствующие доказательства, большая часть которых воспроизведена в Mathiez (1930).

589

Сен-Жюстов Закон 27 жерминаля обязывал всех дворян покинуть город.

590

Об этом упоминается в речах Барера 7 термидора и Робеспьера 8 термидора. Сен-Жюст планирует упомянуть об этом и сегодня. О петиции Горы см. Soboul (1958), pp. 979–80.

591

Saint-Just (1831), p. 46.

592

Ричард Кобб (Cobb, 1970, ch. I) энергично отстаивает эту теорию. Она преувеличена, что подтверждает активное использование таких отчетов самим Коббом.

593

Caron (1914), v, p. 13.

594

Оба Робеспьера, Сен-Жюст и Карно были родом из Артуа-Пикардии, Кутон – из Оверни, Барер – с Пиренеев, Бийо – из Ла-Рошели, Ленде – из Нормандии и т. д. и т. п. Колло и Мерсье, родившиеся и выросшие в Париже, были относительно редкой породой среди заметных членов Конвента.

595

Об этих взглядах см. в первую очередь три дискуссии в TP: i, pp. 75–6 («политический характер истинных парижан»); i, pp. 1273–6 («бунты») и ii, pp. 419–28 («правительство»). См. также TP, ii, p. 215 («укоротить язык»).

596

NP, p. 506.

597

См. выше.

598

Chronique de Paris, 5 ноября 1792 г., согласно Leuwers, в Cottret & Galland (2017), p. 140.

599

OCR, x, p. 418.

600

Journal historique et politique, 15 Germinal/4 April 1794.

601

Caron (1914), vi, p. 221.

602

F7 4774/37 d. Martinet.

603

Salus populi – с лат. «благо народа». – Прим. пер.

604

Базанери в AFII 47 pl. 367, pi. 38. О гневе Анрио см. также заявление, сделанное в 16:00 муниципальным чиновником Александром Минье из секции Революции: F7 4432 pl. 9, pi. 30.

605

См. показания Жана Массе из Вильтанёза (недалеко от родной деревни Анрио в Нантере), в F7 4774/38.

606

Courtois II, doc. XXXV, p. 199.

607

F7 4743 d. Héron; SCD, pp. 203–4; AFII 47 pl. 366, pi. 29 (не 368, как утверждает SCD).

608

Отчет о расписании, составленный консьержем Ратуши Мишелем Бошаром: Courtois II, doc. XXXVI, p. 200. Заседание все же продолжилось: см. F7 4578 d. Lafosse (где говорится о закрытии в 4:30) и Lasnier в F7 4432 pl. 9, pi. 1.

609

Подписанные приказы можно увидеть в AFII 47 pl. 368. Ср. SCD, p. 203 и n.

610

См. выше.

611

F7 4779.

612

Приказы собраны в AFII 47 pl. 368, pi. 30–9.

613

Муниципальный служащий Лафосс указывает, что оно продолжалось по крайней мере до 4:30. F7 4758 d. Lafosse.

614

Courtois II, doc. XXXV, p. 199. Курволь утверждает, что это произошло через два с половиной часа после его ареста, что не согласуется с передвижениями Анрио во второй половине дня. Адрес Пайяна см. в T 528 d. Payan.

615

Эта речь полностью цитируется в AP, pp. 558–62.

616

Эту точку зрения защищает Gauchet (2018), см., в частности p. 229: речь 9 термидора как «un 31 mai par la seule puissance de la parole» <31 мая единственной силой слова>. Но Гоше не учитывает фактор времени и апелляцию в более широком смысле, о которой идет речь здесь.

617

См. выше.

618

OCR, ix, pp. 526–7.

619

Отчет о заседании в газете Messager du soir.

620

Свидетельства о времени отправки узников противоречивы. Валлон настаивает на более раннем времени, чтобы учесть действия Анрио, чему нет подтверждения: Wallon (1880–2), v, pp. 438–9. Обычно повозки уходили между 5 и 6 часами вечера. Очевидец, видевший отъезд повозок, утверждал, что это было около 6:30: см. Courtois II, doc. VI, p. 91–2 (Фуро, секция Муция Сцеволы). Но, вероятно, это слишком поздно для того, чтобы командир конвоя успел вернуться во Дворец правосудия к 8 часам. Одно из возможных соображений заключается в том, что суд над Фукье закончился раньше, чем другой процесс, проходивший в это же время, и, действительно, свидетельские показания говорят о том, что он продолжался до 4:30 или даже позже. Таким образом, между отбытием Фукье, которое тот сам поместил между 2 и 3 часами дня (хотя, вероятно, это произошло позже), и отъездом повозок должен был быть значительный промежуток. [Scellier], Précis de la vie (без даты) – судья на другом процессе (4:30) и W 501, Girard deposition, присяжный заседатель (5:30).

621

См. показания членов семейства Сансонов в W 501.

622

W 501: Показания Вольфа, Симоне и Конта. Ср. Lenôtre (1908), pp. 281–2.

623

Мюло был предупрежден о ситуации у себя дома на улице Платр (секция Соединения). См. его показания AFII 47 pl. 367, pi. 42. О сложных маневрах с участием начальников легионов рассказывается в SCD, pp. 204–12.

624

Aulard, CPS, p. 457.

625

Речь идет о секциях Арси и Ломбардцев (в которой Пайян, возможно, играл определенную роль), а также о секции Вооруженного человека: AFII 47, pl. 366.

626

Доклад Бланшето – doc. XXVIII в Courtois II, pp. 128–9.

627

Ibid. В документе указано, что письмо Дежена было написано в 16:00.

628

Похоже, что лишь менее полудюжины членов совета пытались мобилизовать власти своих секций в пользу Коммуны в середине дня. Удачные примеры – Тальбо в секции Тампля, Луве в секции Вооруженного человека (см. ниже), Воканю в секции Коммуны и Делакур в секции Брута. Другие члены совета, которые, возможно, покинули заседание до получения новостей из Конвента, выступали за Коммуну на секционных форумах позже вечером. См. также AFII 47 pl. 365, pi. 4 (секция Братства); а также показания Госсе в W 501, где приводится аналогичный случай в секции Марата. Похоже, что, узнав о своем повышении до командира, Фоконье отправился навестить многочисленные батальоны секций, оставив Конвент без присмотра. О выступлении мадам Фоконье см. в F7 4774/11 d. Lefebvre.

629

AFII 47 pl. 366, pi. 42. Это было около 15:30 или позже.

630

F7 4432 pl. 9, pi. 30.

631

Членом совета от секции Единства был Пакот, и его доклад привел к тому, что власти секций сразу же выступили в поддержку Конвента. См. SCD, p. 274; Soboul (1958), pp. 970–1; и F7* 2507 (Революционный комитет Единства).

632

Здесь, как и ранее, при описании всего происходящего в Конвенте я следую отчету в AP.

633

Дюваль (III) помещает окончание сессии на 17:30, а другие источники – примерно на 17:00. Однако я вслед за SCD считаю, что указано гораздо более раннее время. SCD, p. 205, n. 3.

634

См. Barère (1842), ii, p. 225. Ср. Джонс (1981).

635

Эту фразу использует Thibaudeau (1827), i, p. 83.

636

Многочисленные свидетели на процессе Фукье рассказывали, что он был завзятым посетителем буфета и жаловался на количество жертв, которые, как ему казалось, он должен был поставлять: показания Вольфа, Тавернье, Лоше и др. см. в W 501. Жена владельца буфета вспоминает, что Фукье пил пиво. (Его семейство происходило из местности неподалеку от бельгийской границы.) О конфликтах с Робеспьером, помимо W 501, см. Eude (1985).

637

Мост, соединявший остров Сите с островом Сен-Луи, в начале 1790-х гг. был поврежден ураганом; в итоге прямого сообщения между островами не было. В своих показаниях перед судом Фукье не преминул заявить, что по пути в дом Верня он проходил мимо клуатра Нотр-Дам: W 501, что позволяет предположить, что он следовал описанным здесь маршрутом.

638

SCD, p. 215n., ссылаясь на полицейский отчет от 13 термидора, F7 4432 pl. 1, pi. 48.

639

Об аресте Пайяна сохранилось мало документов. См. данные об этом эпизоде в SCD, 216n., где перечислены свидетели, упоминающие об инциденте. Зачастую они называют разное время. Командир жандармерии Дюмениль утверждал, что Анрио арестовывал жандармов у тюрем с 11:00, но подтверждений этому нет, и более вероятно, что он имеет в виду арест и заключение в тюрьму жандармского эскорта Пайяна. По-видимому, именно этот инцидент упоминается в Aulard, CPS, p. 460, point 15.

640

Об оптимальном количестве человек в повозке см. в W 501 (показания Фукье). Время, которое я отвел этим событиям, – это расчет, основанный на весьма смутных и противоречивых сведениях. См. стандартные работы о Революционном трибунале: в частности, Lenôtre (1908) и Boulant (2018).

641

W 433. Список обвиняемых также можно найти в Fleischmann (1911), pp. 27ff. Согласно исследованиям Грира, в целом женщины составляли около 10 % казненных. См. Jones (1988), p. 120.

642

См. их полицейские досье в F7 4774/26 d. Loison. История с куклой может быть термидорианской выдумкой.

643

См. досье Рувьера в F7 4775/3 d. Rouvière.

644

Coittant, Troisième Tableau, p. 157.

645

[Sanson], La Révolution française vue par son bourreau, p. 188. О противоположном примере мадам Дюбарри см. Ibid., p. 106–9.

646

Jullian (1815), p. 174, и в более широком смысле Jones (2014), pp. 147–9.

647

Об аресте Русвиля (наряду с другими) см. AFII* 255. Большинство арестов, как и этот, были организованы КОБ. Приказы КОС приведены в Aulard, CPS, pp. 457–61.

648

F7 4592 d. femme Béguin; F7 4594 d. Charlotte Robespierre.

649

AFII 47 pl. 364, pi. 47 (секция Ломбардцев); AFII 47 366, pi. 20 (Арси). Последние следовали письменным приказам, полученным в 14:30 от адъютанта Анрио.

650

Описание этого инцидента словами самого Эмара приводится в Birembault (1959): см. особенно p. 317. Этот рассказ не был известен SCD. В этом отрывке говорится об указе Конвента о назначении его командиром НГ, от которого не сохранилось никаких следов (p. 317). AFII 47 pl. 368, pi. 29 включает приказ о его помещении в тюрьму на улице Булуа, чего на самом деле не было.

651

В том виде, в каком приведена эта речь, она представляет собой компиляцию свидетельств, в частности Гражданского комитета секции Марата, AFII 47 pl. 365, pi. 39; и гр. Бассе из секции Ломбардцев, F7 4332 pl. 6, pi. 27–9. См. также SCD, p. 216 и n. 2.

652

Копию приказа см. в F7 4333, pi. 11. См. также отчеты штабных служащих Минье – F7 4774/46 d. Minier; и Биссона – F7 4332 pl. 7, pi. 4 (секция Соединения). Биссон содержит пункт о типографиях. Ср. SCD, pp. 237–41.

653

Показания Савена в F7 4432 pl. 5, pi. 1–16.

654

Записано в секции Муция Сцеволы: F7 4432 pl. 9, pi. 1.

655

F7 4775/89 d. Renard. Следующие эпизоды освещены в превосходном отчете из секции Горы, AFII 47 pl. 367, pi. 11.

656

Об инциденте с Буланже см. F7 4794 d. Benoit Perlin (помощник Буланже); AFII 47 pl. 367 (секционные комитеты «Горы»); также Мерлен в AP, pp. 587–8. Ср. показания Витона в Courtois II, doc. XXXI(4), pp. 186–7. См. SCD, pp. 217–18.

657

О ресторанах см. Jones (2020), pp. 82–4; и Spang (2000).

658

Куртуа выступает здесь своим собственным источником: Courtois II, pp. 65–6n.

659

Ibid., 66n. Хотя имя не называется, по описанию очень похоже на Амара.

660

В отношении всего этого эпизода ценность представляет рассказ Жанноля: F7 4432 pl. 2, pi. 24. См. также AFII 47 pl. 365 (Бон-Консей: рассказ Ливена) и F7 4406 (о веревке); также приведенный выше рассказ Бенуа (он был одним из жандармов, перешедших на другую сторону). Некий Трамбле, парикмахер по профессии и капрал Гард-Франсэ НГ, оказавшийся там с поручением, сыграл важную роль в защите Рюля, когда на него напал Анрио: Courtois II, doc. XLII, с. 217–18.

661

Полный список можно найти на последней странице ежедневной газеты «Moniteur», а также в некоторых других газетах.

662

Эстли принято считать родоначальником современного цирка; к этому моменту он уже уехал в Англию, оставив бизнес в руках Франкони. См. полицейское досье Франкони в F7 4712. О панике, вызванной Анрио, в связи с закрытием цирка см. выше.

663

Tiesset, в Poirson (2008). Театр располагался в совр. 1-м округе Парижа.

664

Tissier (2002), p. 45n. действительно высказывает это предположение, как и (более подробно) Tiesset, в Poirson (2008).

665

Во многие более отдаленные секции новости поступили только около 7 часов вечера. См., например, секцию Санкюлотов в предместье Сен-Марсель (F7 4585 d. Ballin); секцию Северного предместья (F7 4586 d. Barelle). О малочисленности членов совета около 17:00 см. в F7 4735 d. Guilbert.

666

W 80 d. Indivisibilité.

667

F7 4648 d. Chrétien.

668

Помимо случая с Давидом (см. выше), см. F7 4750 d. Joigny (о Годфруа) и F7 4775/43 d. Vergne. В случае с Муре (секция Вильгельма Телля) болезнь жены не позволяла ему участвовать в собраниях в течение трех недель: F7 4774/54 d. Mourer.

669

F7 4432 pl. 10, pi. 24 (Финистер). См. также F7* 2521.

670

О Мишеле см. F7 4774/46 d. Michel; F7 4774/45 d. Minier; и F7 4432 pl. 7, pi. 4. О Бенуа см. F7 4594 d. Benoit. О деятельности Мишеля до его ареста см. F7 4735 d. Guilbert. Об аресте см. F7 4333, pi. 59–60, и Michel, Pétition (без даты). См. также SCD, pp. 239–41. Цитата про адвоката – адаптация пожелания мыслителя-материалиста Жана Мелье (1664–1729) о том, что сильные мира сего должны быть задушены кишками последнего священника. О деле Гийо см. F7 4757 d. Guyot, а также его напечатанные мемуары в F7 4432 pl. 1, pi. 88. Минье, о котором говорилось выше, и Верде (Бонн-Нувель) были одними из первых, кому было поручено присутствовать в Коммуне и докладывать о ее деятельности. См. допрос Верде в W 80. О Фаро см. Courtois II, doc. XI, p. 101.

671

Общий сбор рано начали бить в секциях Арси, Ломбардцев и Вооруженного человека. См. AFII 47 pl. 364, pi. 22 и там же, pl. 366, pi. 24 (Арси); там же, pl. 366, pi. 20 и ibid., pl. 364, pi. 46 (Ломбардцев). О численности войск см. Ibid.: pl. 366, pi. 18 (Арси); и pl. 367, pi. 18 (Соединения). См. также Ibid., pl. 365, pi. 5 (Братства: 100 человек после 5:30); и pl. 367, pi. 5 (Друзей Отечества: 400 человек после 6:30).

672

F7 4637 d. Chalandon, см. об этом эпизоде также AFII 47 pl. 366, pi. 1–7. Очень полный набор свидетельств, датированных 15 термидора, есть на pi. 6. Улица Франк-Буржуа находится в совр. 3-м округе Парижа.

673

F7 4774/26 d. Louvet; и AP 95, p. 385 («31 мая»). Ср. S&M, p. 350. См. F7 4430 о его присутствии на предыдущей встрече.

674

SCD, p. 211n. Сент-Клер Девиль отмечает, что, хотя сами пушки весили всего 290 кг каждая, упряжь с обозом весили уже 1050 кг, а обоз с боеприпасами – еще 1050 кг. Лошади были в большом дефиците из-за недавней реквизиции.

675

Об этом говорится в отчете Луве в AFII 47 pl. 366, pi. 6.

676

AFII 47 pl. 365, pi. 33.

677

Об этом эпизоде см. Courtois II, p. 66n.

678

Возможно, речь идет о Жан-Батисте Венсене, члене Муниципального совета. Однако враждебность, с которой Венсен говорил о своих отношениях с Анрио, позволяет предположить, что это был чиновник Пьер-Луи Венсен. См. AFII 47 pl. 366, pi. 6; также полицейское досье последнего F7 4775/48 d. Vincent. Я перевел выражение Венсена «coup de chien» как «буря». В казначействе люди Шаландона объединились с людьми из секции Арси: AFII 47 pl. 364, pi. 22.

679

Основной отчет о заседании совета содержится в протоколах секретарей Коммуны, хранящихся в AFII 47 pl. 368, pi. 28. Они были воспроизведены в Journal de Perlet, 24 Thermidor II, а сокращенный вариант приведен в B&R, 34, pp. 46–57. Никаких указаний относительно времени принятия различных указов и действий не дается. В документе указано, что заседание началось в 6:00 вечера, но Минье в своем тщательном и правдоподобном отчете указывает 5:30, отмечая также, что первоначально присутствовало 25–30 человек: F7 4432 pl. 9, pi. 30. SCD, p. 222 соглашается с этим. См. также Courtois II, p. 47n.

680

См. описание в SCD, p. 4. Существует гравюра этого помещения, выполненная в 1790 г. Приёром, которую можно увидеть в BNF document numérique, IFN-8411026.

681

Journal de Perlet, 24 Thermidor, p. 85. Декреты, подписанные Эрманом и Ланном, см. в F7 4433 pl.1.

682

Journal de Perlet, 24 Thermidor, p. 85. Канонир Пьер Пэй из секции Ломбардцев утверждал, что видел, как его старший офицер приносил эту клятву около 17:00: F7 4432 pl. 6, pi. 29. Но это должно было произойти после начала заседания в 17:30.

683

О Париже см. S&M, p. 498. См. также выше (браки).

684

AFII 47 pl. 368, pi. 28.

685

Интересно здесь то, что в более позднем списке заговорщиков указывались Колло, Барер и Амар, а за ними – Леонар Бурдон, а не Бурдон из Уазы. SCD, p. 225n.

686

О полном обеде – F7 4406B. О знаках см. рассказ Шеврийона в Courtois II, p. 66.n

687

Рассказ Фукье в Fleischmann (1911) и W 501 предполагает, что это было до 18:00, что позволяет Фукье вернуться во Дворец правосудия сразу после визита Флёрио-Леско

688

F7 4432 pl. 7, pi. 51. См. выше, и примечание «Фукье встретил гр. Верня», где Куртуа неверно идентифицирует Верня. Коффиналь не значится в SCD в качестве члена совета. Однако он был назначен таковым 9 прериаля, по-видимому, впрочем, не от своей секции. См. BNF NAF 2663. При назначении в КОС наблюдалась тенденция не учитывать секционную принадлежность советников.

689

Эта формулировка клятвы была записана делегацией Бон-Консей: AFII 47 pl. 365, pi. 30. Более сокращенные формулировки см., напр., AFII 47 pl. 365, pi. 4 (секция Братства); F7 4332 pl. 7, pi. 7 (Неделимости): ibid., pl. 10, pi. 3 (Финистер); и там же, pl. 9, pi. 15 (Марата).

690

О Любене см. выше; и Soboul (1958), esp. p. 869. Брат Любена, парфюмер, впоследствии основал один из великих парфюмерных домов: см. https://www.lubin.eu/en/history.

691

Из протокола не ясно, кто именно это сказал; но только что говорил Любен.

692

B&R, 34, pp. 46–8.

693

AFII 47, pl. 365, pi. 27. Неизвестно, стреляла ли сигнальная пушка на самом деле. Будучи ключевой артерией, связывающей Левый берег с Правым, Новый мост стал объектом споров.

694

SCD утверждает, что делегаты были в Якобинском клубе в 7 часов вечера, и предполагает, что делегаты избирались в 18:30. SCD, p. 226n.

695

SCD, p. 224n.; и AFII 47 pl. 367, pi. 27 (Сите). SCD считает, что это произошло около 18:30, хотя чиновник Ратуши Бошар (Courtois II, doc. XXXVI, p. 200) утверждает, что в 19:00. О Лафоссе см. F7 4758 d. Lafosse, и выше, p. 126.

696

Courtois II, doc. XXXI (2), pp. 182–4. Дополнительные сведения дают показания Дюмениля в W 500.

697

Согласно показаниям бывшего секретаря Революционного трибунала Фабрисиуса, “Nottes sur Gribeauval”, W 500.

698

О дореволюционной карьере Фукье см. Lenôtre (1908), pp. 33–66.

699

Courtois II, doc. XIX (3), p. 113. Приставом Робеспьера был Фийёль, а жандармами – Шанлер и Лемуан.

700

Свидетельство Фуро в Courtois II, doc. XVI (1), p. 92.

701

Réau (1994), pp. 382–91. О священниках, дающих отпущение грехов, см. Sabatié (1912), p. 260.

702

NP, p. 443.

703

Wallon (1880–2), iii, p. 365.

704

Bronne (1971), pp. 45–6 (время записал аббат Жеэн де Тё).

705

SCD, pp. 206–8. О системе ротации см. выше: здесь и здесь.

706

О поведении Пайяна см. в F7 4637 d. Chaguignée и F7 4636 d. Chevassu. См. также отчет Моважа, секция Северного предместья: F7 4432 pl. 5, pi. 49.

707

Этот эпизод пересказывается в F7 4774/92 d. Richard, где относится примерно к 7 часам вечера. Я также опираюсь на собственный рассказ Жио «Détail des évenements arrivés dans la journée du 9 Thermidor… au citoyen Giost» [sic], в W 79 d. Giot. Обратите внимание, что SCD неоднозначно оценивает время назначения Жио: на p. 245 он, кажется, помещает его после 8 вечера; но рассказ на p. 248 помещает его между 6 и 7 часами. Последнее совпадает с рассказом Моважа в F7 4432 (см. выше в примечании) и кажется более правдоподобным.

708

Нет уверенности в том, что Жио сопровождал Фоконье. Но зачем бы ему еще быть в Коммуне? Это подтверждает версию о том, что его назначение состоялось между 6 и 7 часами, а не между 8 и 9.

709

Во многих источниках говорится, что это был Жозеф Пайян. Но Guillaume (1891), iv, p. 876, приводит убедительные доказательства того, что Жозеф большую часть дня оставался в здании Комиссии по образованию и что выбор пал на младшего брата, находившегося в столице в отпуске.

710

Пересказ в W 79.

711

См., в частности, собственный рассказ Оливье об этом эпизоде в AFII 47 pl. 364, pi. 46. См. также рассказ Дежена в Courtois II, doc. XIX (9), pp. 119–20, где эта беседа привязывается ко времени около 18:30. Его подтверждает свидетельство Мавьеза, второго командира НГ Бонди: AFII 47 pl. 367, pi. 31.

712

В частности, в результате того, что член Совета Коммуны от их секции Минье сообщил в середине дня о том, что происходило в Ратуше: F7 4432 pl. 9, pi. 30.

713

О Ван Эке см. выше.

714

Этот эпизод хорошо освещен в F7 4432 pl. 365, в частности в отчетах Гражданского комитета (pi. 32), Генеральной ассамблеи (pi. 33) и командующего НГ Берже (pi. 35). Донос Леблана на Ван Эка на pi. 34 также представляет интерес. См. также рассказ самого Ван Эка (AFII 47 pl. 365, pi. 29) и его полицейское досье в F7 4775/9. Ван Эк был очень активным радикалом: см. S&M, p. 408 и ссылки там. Собуль прав, утверждая, что поздний рассказ Ван Эка смягчает более жесткие взгляды, высказанные им ранее: Soboul (1958), p. 1016n.

715

Coittant, Troisième Tableau (1797), pp. 80–1.

716

De La Laurencie (1905), pp. 27–8.

717

Заметки из тюрьмы знаменитого предпринимателя Паллуа в письме к жене: ADP 4AZ 15. См. также выше.

718

Théotiste (1875), p. 160.

719

Riffard Saint-Martin (2013), pp. 104–6.

720

Полезна карта участия секций в Atlas (1989), p. 66. В то время как северо-западный квадрант города к западу от улицы Пуассоньер артиллерию Коммуне не прислал, все остальные районы были задействованы, в частности Левый берег (например, секции Муция Сцеволы, Красного колпака, Инвалидов), острова (секция Братства), центральные и восточные внутренние районы (например, секции Музея, Ломбардцев, Арси, Вооруженного человека, Рынка) и восточные предместья (например, Кенз-Вен, Попенкур). За действиями жандармов этим вечером проследить очень трудно, так как многие из них хотя бы раз переходили на другую сторону, а впоследствии старались замести следы. Рассказ Дюмениля в Courtois II, doc. XXXI, pp. 182–4 совершенно не согласуется со свидетельствами сотрудничества жандармов с Коммуной в F7 4437 (показания Ори) или F7 3822 (отчет Парижского департамента, 11 термидора).

721

Soboul (1958), pp. 1003, 1005, немного корректирует SCD, p. 213 насчет количества пушек. Но оба автора не учитывают, что артиллерийские роты не всегда (а возможно, и никогда) не брали с собой пушки. См. приведенный ниже пример Шаландона из секции Вооруженного человека. Таким образом, если говорить об орудиях, то их было полное количество, а не то, которое, как утверждает SCD, было на площади. Однако не все роты могли взять с собой обе свои пушки. Кроме того, три роты несли службу в Конвенте, тюрьме Тампль и Арсенале.

722

Кроме вышеупомянутых, примерно к 19:00 появились люди из Финистера в предместье Сен-Марсель, а также из левобережных секций Марата и Обсерватории.

723

Этот демографический показатель не упоминается в исторических отчетах того времени, однако он очень важен. Если не принимать во внимание неутешительное количество мобилизованных секций, количество населения впечатляет. Статистику населения см. в Soboul (1958), pp. 1093–4 и pp. 435–8.

724

Насчет вечернего заседания я снова свободно опираюсь на AP, pp. 583–95, с поправками Duval (1794), pp. 25–47. Что касается 40–50 членов, см. Riffard Saint-Martin (2013), p. 106.

725

AFII 47 pl. 365, pi. 19: отчет Бушфонтена, который встретил войска, возвращавшиеся в свою секцию. На самом деле в этой секции находится здание Ратуши, и она простирается на восток.

726

Duval (1795), p. 27. Ср. Courtois II, pp. 68–9.

727

Может быть, то был просто слух, а может быть, подразумевался предыдущий арест Пайяна, о котором говорилось выше.

728

На максимуме присутствовал 91 член совета (перечислены в B&R, 34, pp. 43–4). О деле Гийо см. ‘Mémoire du Citoyen Guyot, membre de la Commune et administrateur de police’, in F7 4332 pl. 2, pi. 88.

729

Courtois II, pp. 55–6.

730

AFII 47 pl. 366, pi. 37.

731

Ibid., pi. 38.

732

В этой роли выступали, например, Эуд и Делакур от секции Прав человека (AFII 47 pl. 367, pi. 44); Кошфер от Соединения (F7 4735 d. Guilbert); Ардон (Hardon или Ardon) от Финистера (F7 4332 pl. 10, pi. 4, содержит показания Виана). Один из многих случаев, когда люди не поняли, чьи интересы представляло собрание против Конвента: см. F7 4774/79 d. Ponsard (Финистер). О быстром уходе см. также, например, дело Минье (Арси) F7 4774/46 d. Minier.

733

F7 4609 d. Forestier.

734

F7 4432 pl. 10, pi. 4 (особенно свидетельства Леграна и Менуи). Список участников, вверху которого стоит фамилия Ардона, можно найти в W 80.

735

F7 4332 pl. 5, pi. 43 и F7 4774/40 (оба Mauvage); и F7 4631 d. Cazenave.

736

Протоколы вечернего заседания (ныне утраченные) видел Куртуа, который приводит некоторые выдержки. Эти и другие фрагменты собраны в Jacobins, pp. 290–4. Отчет о начале вечера был дан в Conservateur décadaire, 20 Fructidor II. Некоторые отдельные рассказы также содержат подробности: например, Courtois II, p. 60 (слух о Леба).

737

См. Godineau (1988), pp. 193–6 (со ссылкой на F7 4683).

738

Кроме Годино, см. F7 4627 d. femme Butikère (для Couprye); F7 4669 d. Dembreville; и F7 4683 d. Dubreuil.

739

Эпизод с Луа можно реконструировать по F7 4774/26 d. Loys; F7 4704 d. Faineaux; и AFII 47 pl. 367, pi. 13 (Гора: свидетельство Делассо).

740

F7 4775/29 d. Vivier.

741

Courtois II, p. 60. См. выше (доклад Леграсьё).

742

Кроме его речи в Конвенте см. доказательство присутствия Тальена в рядах якобинцев в F7 4774 d. Le Gentil (свидетельство Дефосса).

743

На копиях декретов об объявлении двух Робеспьеров вне закона, с которыми я ознакомился в библиотеке Ньюберри, Чикаго, стоят подписи Бриваля.

744

См. выше. О Сижа см. отчеты в Duval (III), p. 29; и AFII 47 pl. 366, pi. 39.

745

F7 4758 d. Lagarde. Обратите особое внимание на длинное и весьма пристрастное письмо отца Лагарда, в котором он защищает поведение своего сына.

746

См. показания в F7 4631 d. Calvet (мужчина обвинялся в том, что в прошлом приветствовал Робеспьера сжатым кулаком). О Рикёре см. F7 4774/93 d. Riqueur.

747

Свидетельство Филиппа Дюрана в деле F7 4774/93 д. Рикёр предложил назначить обсуждение вопроса об исключении депутатов примерно на 20:00.

748

F7 4631 d. Calvet.

749

AP, p. 589. Комментарий к ключевым моментам см. в SCD, pp. 234–4.

750

W 500 (показания на процессе Фукье-Тенвиля).

751

О тюремных заговорах и сентябрьских убийствах 1792 г. см. выше. Я опираюсь, в частности, на рассказ самого Гийяра, написанный им из тюрьмы после той ночи, когда он добился своего освобождения. Хотя мы можем отбросить некоторые детали как показания заинтересованного свидетеля (например, его утверждение, будто он не узнал Робеспьера), рассказ в целом заслуживает доверия. См. также досье на него в W 79 (а не в W 80, как утверждает SCD); и отчет одного из сопровождавших его жандармов в Courtois, doc. XIX, pp. 113–14. Ср. SCD, с. 242–3.

752

Данный вопрос поднимался в эту ночь несколькими тюремщиками и чиновниками: например, APP AA95 (секция Горы).

753

Член Гражданского комитета секции Тюильри утверждал, что в 21:00 на площади Каррузель находилось 15–20 орудий: AFII 47 pl. 364, pi. 33. Карлье, артиллерист из секции Муция Сцеволы, говорил об одиннадцати орудиях у тех войск, что разместились у зала Конвента (W 80 d. Mutius-Scévole). См. также SCD, pp. 232–3.

754

Отчет Биго, второго командира НГ Пантеона, AFII 47 pl. 366, pi. 24 (а не pl. 36, как утверждает SCD).

755

Вслед за SCD в этом эпизоде я опираюсь на рассказ, который появился в сопроводительных текстах к опубликованной пьесе Серие «Смерть Робеспьера» (La Mort de Robespierre). Похоже, он был основан на рассказах очевидцев (SCD, p. 243n). См. также отчет жандармов Шанлера и Лемуана в Courtois II, doc. XIX (3), с. 113–14.

756

О других предположениях насчет максимума заработной платы см., например, F7 4432 pl. 7, pi. 32 (Cité); AFII 47 pl. 366, pi. 50 (секция Рынка).

757

Об этом говорится в отчетах артиллерийской роты секции Коммуны, расквартированной на фабрике: AFII 47 pl. 365, pi. 21. Позднее в тот же день слухи о протесте распространились в секции Единства: AFII 47 pl. 364, pi. 13.

758

AFII 47 pl. 366, pi. 38 (отчет Пельерена). См. также о Попенкуре AFII 47 pl. 366, pi. 29.

759

Приказ, полученный от Анрио в начале дня, к 18:00 дошел лишь до нескольких секций. Около половины секций получили приказ к 19:30, Пуассоньер и Бонди – между 21 и 22 часами, а Монтрёй – только в 22:30. Тем не менее в целом он был передан быстрее, чем любой другой приказ (информация взята, в частности, из AFII 47 и F7 4432).

760

О Пуассоньер см. AFII 47 pl. 367 и F7 4332 pl. 4. См. также AFII 47 pl. 364 (секция Пик); pl. 365 (Общественного договора); pl. 366 (Лепелетье); pl. 367 (Бонди); плюс F7 4332 pl. 3 (Горы); pl. 5 (Северного предместья); pl. 6 (Гравилье); и pl. 7 (Соединения).

761

Courtois II, doc. XIII, p. 102. Что касается Ле Льевра, см. полицейские дела на него и на его брата в F7 4774/14.

762

Из дюжины членов администрации, активных в тот вечер, только Фаро и Ле Льевр, по-видимому, были членами клуба. См. Jacobins, Index.

763

Об этом эпизоде существует три основных и в целом совпадающих рассказа: AFII 47 pl. 365, pi. 29; F7 4432 pl. 7, pi. 33; и F7 4775/39 d. Van Heck. Приведенная ниже цитата Робеспьера взята из первого. См. также доносы на Ван Эка со стороны Леблана и Берже в F7 4332 pl. 7, d. 38 (Сите). Среди заслуг Ван Эка также можно отметить запрет теткам короля покидать Париж без разрешения в апреле 1791 г. и остановку разграбления казны после 10 августа 1792 г.

764

Присутствуют заместитель председателя Трибунала Селье и его собственный заместитель Гребоваль. См. W 501 (показания Дебюра).

765

Об этом эпизоде см. AFII 47 pl. 365, pi. 30 (превосходный рассказ из секции Бон-Консей, датированный 15 термидора).

766

F7 4774/81 d. Poupart.

767

F7 4432 pl. 6, pi. 24; AFII 47 pl. 364, pi. 48. Ср. SCD, pp. 245–.6.

768

Этот последний инцидент описан в Duval (1795), pp. 28–9.

769

См. выше.

770

Этот анекдот приводит Куртуа: Courtois II, pp. 68–9n.

771

В рассказе Дюваля говорится, что Пайян был арестован за четыре часа до этого. Предположительно речь идет об инциденте, произошедшем около 16:00. См. выше.

772

AFII 47 pl. 366, pi. 38, где приводится рассказ Пельерена, адъютанта артиллерии секции Попенкур. Он отлично подходит для всего этого эпизода. SCD правдоподобно полагает (p. 233), что войска прибыли на площадь Каррузель около 20:15.

773

См. об этом эпизоде, в частности, SCD, pp. 233–5 (с опорой на рассказ Пельерена). См. также очень подробные показания артиллеристов секции Муция Сцеволы в W 80 d. Mutius-Scévole. О силах у особняка де Брионн см. SCD, p. 234. О Пионнье см. выше.

774

W 79, ‘Dossier 13’. См. также W 80, Damour file и F7 4660 d. Damour. Позже в перерезании веревок был обвинен Шез из секции Гренельского фонтана: F7 4637 d. Chaise.

775

См. отчет Ливена в AFII 47 pl. 365, pi. 33 (секция Бон-Консей); там же, pl. 364, pi. 5 (Ламбер, секция Брута).

776

Свидетельство секретаря КОБ Роллана, W 434 d. 975. См. также заявление Жанноля в F7 4432 pl. 2, pi. 24.

777

AP, p. 590; ср. Courtois, p. 69. Ссылка на «Римскую историю» Ливия, кн. 5, 41. Спасибо Ариане Фихтль за эту мысль.

778

В это время на месте находилась делегация властей департамента Париж. Она держалась в стороне от событий той ночи. AP, p. 590.

779

См. красочный рассказ Доменваля в AFII 47 pl. 364, pi. 41.

780

Помимо процитированного источника Пельерена, см. также свидетельство Тьери, командира НГ секции Друзей отечества: AFII 47, pl. 367, pi. 5. О противостоянии с артиллеристами см. Courtois II, p. 132, а о жандармерии – AP 94, p. 103. Сообщалось, что, как и в случае с Пионнье, кто-то погасил фитиль пушки.

781

F7 4695 d. Dupré.

782

Я следую за SCD, который утверждает, что часто повторяемая история, будто Анрио было приказано вернуться в Коммуну, является ложной. Однако я менее, чем он, уверен в мужестве Анрио. SCD, p. 236, n. 3. Рассказы о его пьянстве распространились уже после описываемых событий, и отчасти они были связаны с комментариями, которые Коффиналь делал в тюрьме.

783

AP 96, p. 491.

784

Жан-Бон Сент-Андре и Приёр из Марны отсутствовали, находясь в миссии. Записей о заседаниях КОС и КОБ нет. В CPS, pp. 457–68 приводится список большинства декретов, с которым также можно ознакомиться в AFII 47, pl. 363. Aulard не отметил некоторые декреты КОС, и нет полного списка декретов КОБ, многие из которых, однако, оставили следы в архивах. О Давиде см. выше; о Жаго см. AP 94, с. 30, а о Лавикомтери – Ibid., p. 29–30 (двое последних – 13 термидора).

785

Количество подписей в Aulard дает приблизительное представление об активности конкретных людей. Среди членов КОС лидирует Бийо с 15 подписями (документов, написанных его рукой, нет), за ним следует Ленде с 13 подписями, в основном по вопросам снабжения продовольствием. Далее идут Колло – 9 подписей (5 документов написаны его почерком), Барер – 8 (5), Карно – 7 (4) и Приёр – 6. Подписи Вадье и Вуллана встречаются на 11 декретах, Дюбаррана – на 8 (4) и Лакоста – на 7 (1). Лавикомтери не подписал ни одного (см. перепалку по поводу его нерегулярного присутствия, приведенную в предыдущем примечании).

786

CPS, pp. 463–7.

787

Ibid., p. 458–9.

788

Об Эрмане см. выше. Это обвинение было выдвинуто против него: см. его допрос 24 термидора в F7 4743 d. Herman.

789

Секционные отчеты в F7 4332 и AFII 47 показывают, что прокламация достигла большинства секций в промежуток с половины десятого до начала одиннадцатого часа.

790

CPS, p. 460.

791

О побеге Жюллио см. AFII 47 pl. 365, pi. 33.

792

См. SCD, pp. 353–4. В целом по вопросу об исполнительной власти законодательного органа см. Simonin (2008), pp. 303–7.

793

См. Jones & Macdonald (2018).

794

Courtois II, p. 70n.

795

Мемуары Барраса (Barras, 1895–6) важны, но знамениты своей лживостью и по большинству аспектов 9 термидора могут быть отклонены (как также отмечает SCD, pp. 324–6). О пузыре см. выше.

796

AP, p. 591.

797

Доступные нам адреса показывают, что он включал улицу Сент-Оноре и близлежащую улицу Траверсьер.

798

Краткие биографии см. в Kuscinski (1916), а информацию о депутатах миссии – в Biard (2002).

799

См. Moniteur, 76, p. 688.

800

Бывший член парижской Революционной армии, Пионнье участвовал в народном обществе своей секции. Он включен в словарь активистов S&M, p. 316. См. также выше. Нижеследующий рассказ основан, в частности, на свидетельских показаниях артиллеристов из секции Муция Сцеволы в W 80. Пионнье и другие офицеры оспаривали эту версию, но свидетельства бойцов их перевешивают. См. также Courtois II, doc. XLIII, pp. 218–9, где Левассёр (Levasseur) именован как Вассёр (Vasseur).

801

Заявление Биго, второго лица НГ секции Пантеона: AFII 47 pl. 366, pi. 24.

802

См. об этом эпизоде F7 4432 pl. 9, pi. 30. См. также полицейское досье Бодсона в F7 4604. Бодсон заявил, что покинул Коммуну, когда прибыл Робеспьер, а это, по его словам, было около 9:45 вечера. Его слова, по-видимому, не согласуются с другими свидетельствами. Для определения времени этого момента важным источником остается SCD: esp. pp. 260–1.

803

Один из них ускользнул и сообщил о случившемся в КОБ. См. показания Леграна в F7 4432 pl. 10, pi. 4; и Рене-Франсуа Камю, муниципального чиновника из секции Вильгельма Телля, в W 79 d. “Complicité de Robespierre»”. См. также F7 4632 d. Camus и F7 4702 d. Jacques Fabre. Двое мужчин держали Огюстена под руки, согласно B&R, 34, pp. 87–9. О его убеждениях см. его высказывания в адрес похитителей в конце ночи в Courtois II, doc. XXXVIII, pp. 203–6.

804

О том, что его не сразу узнали, см. свидетельства Goupy, AFII 47 pl. 365, pi. 56 (секция Северного предместья) и AFII 47 pl. 366, pi. 7 (Революционный комитет секции Санкюлотов).

805

Согласно F7 4637 d. Chaguignée.

806

Существует множество свидетельств о вмешательстве Огюстена, включая ссылки в предыдущем примечании; AFII 47 pl. 368, pi. 28; и AFII 47 pl. 365, pi. 57. По большей части они расплывчаты и путаны, но позволяют реконструировать его мышление в указанных аспектах, принимая во внимание его более поздние замечания (см. ниже, примечание «пистолетный выстрел»).

807

AFII 47 pl. 365, pi. 57 (Гражданский комитет, секция Северного предместья). См. W 79 d. “Complicité de Robespierre” (показания Фрери и Камю, секция Вильгельма Телля). См. также F7 4632 d. Camus.

808

Отчет Оливье (секция Ломбардцев), AFII 47 pl. 364, pi. 46.

809

См. отчет эмиссаров Попенкура – Куртуа и Франсуа: AFII 47 pl. 366, pi. 37.

810

F7 4432 pl. 5, pi. 49 (секция Северного предместья); и протоколы Коммуны в AFII 47 pl. 368, pi. 28. Впоследствии случай Лербура обсуждался в Конвенте: AP, p. 635, где было высказано предположение, что он пользовался только портфелем, так как у него не было пропуска в Коммуну. Лербур оказался единственным руководителем правительственной исполнительной комиссии, присоединившимся к Коммуне.

811

Указ см. в Courtois II, doc. XVII, p. 110. Комиссия девяти 1793 г. была более известна как Комиссия епископства (Commission de l’Évêché) – по месту ее заседания.

812

См. об этом свидетельство члена совета от Пуассоньер Ренара в F7 4774/89 d. Renard. Об отказе от службы см. F7 4636 d. Cazenave. Список приводится в Courtois II, doc. XVIII (2), p. 111.

813

F7 4432 pl. 5, pi. 43 (секция Северного предместья); AFII 47 p. 366, pi. 37 (отчет секционного Революционного комитета: Робеспьер атакует Конвент).

814

F7 4669 d. Duval.

815

Отчет Биссона, секретаря полицейского управления: F7 4432 pl. 7, pi. 4. Об арестах продавцов газет см. Courtois II, p. 149.

816

AFII 47 pl. 364, pi. 43 (секция Ломбардцев). Похожая история была и в других местах, в частности в Сите: AFII 47 pl. 365, pi. 4. Ср. секцию Братства: F7 4432 pl. 4, pi. 32 (отказ действовать по приказу военных, а не гражданских властей). О законе см. AP 80, pp. 629–35. В статье 2 раздела 2 подчеркивается роль КОС и КОБ в организации правительства; статья 16 раздела 3 запрещает должностным лицам и органам власти превышать свои конкретные полномочия (статья 16 распространяется на созыв собраний и т. п.). AP 80, pp. 631, 633.

817

Примеров слишком много, чтобы можно было их перечислить. Копию печатной версии Закона 14 фримера можно найти в F7 4764 d. Langlois.

818

AFII 47, pl. 365, pi. 27 (секция Нотр-Дама); см. рассказ о жандармерии при суде: свидетельство в AP 94, p. 77 (15 термидора: пушка).

819

Рассказ Лана см. в AFII 47 pl. 367, pi. 42. Досье включает и другие показания свидетелей. См. также F7 4592 d. Becq; а о Мюло см. выше.

820

SCD (p. 257) предполагает, что сообщение выходило дважды в течение ночи. Нет никаких доказательств того, что это было именно так. О Жюллио см. выше.

821

Похоже, что историки этой ночи не обратили внимания на вопрос о форме. О том, что Леонар Бурдон принял предложенную Давидом униформу законодателей, можно судить, сравнив эскизы Давида с изображением захвата Ратуши, сделанным Приёром (см. ниже). На картине Приёра сапоги выглядят очень эффектно, но головные уборы Давида отсутствуют. Что касается униформы в целом, см. Guillaume Nicoud, ‘David habille la Révolution’, Histoire par l’image, consulted 07 April 2020: http://www.histoire-image.org/fr/etudes/david-habille-revolution. Что касается жандармерии, см. меморандум, предоставленный эскадроном жандармерии 14 июля, в AP 94, p. 102 (13 термидора); и AFII 224, doc. 1932.

822

Об этом откровенно намекает рассказ активиста из секции Тюильри Доменваля: AFII 47 pl. 364, pi. 41.

823

Приведенный выше рассказ Леграна очень запутан. Ср. SCD, p. 261 и n.

824

См. выше.

825

Stéfane-Pol (1900), pp. 137–8. Ранее агент КОБ Досонвиль доставил Леба к нему домой, предположительно для того, чтобы опечатать его имущество (согласно показаниям Досонвиля): F7 6318B.

826

B&R, 34, p. 52.

827

Согласно донесению секции Революции, прочитанному в Конвенте 10 термидора: AP, p. 605.

828

Отчет Ланье: F7 4432 pl. 9, pi. 1.

829

Об этом эпизоде см. F7 4432 pl. 9, pi. 30 (отчет Революционного комитета секции Революции). Некоторые подробности имеются также у бойцов НГ секции Марата: AFII 47 pl. 365, pi. 41–4.

830

AFII 47 pl. 367, pi. 18; F7 4774/92 d. Richard. Об инциденте с Пайяном см. выше.

831

AFII 47 pl. 366, pi. 24.

832

В досье Тьери в F7 4775/28 содержится более 20 анонимных заявлений гвардейцев секции Друзей отечества об этом этапе ночи.

833

За вечер собрания проведут около 33 из оставшихся 39 секций. SCD, p. 278n.

834

В центральных районах находились секции Тюильри, Ломбардцев, Музея и (на острове Сите) Революции, а на Левом берегу – Гренельского фонтана. На востоке находились секции Соединения и Арсенала, а на западе – Республики. SCD, p. 272n. Soboul (1958), p. 1013, отмечает, что секция Елисейских Полей провела собрание гораздо позже и была враждебна Коммуне.

835

Хотя Soboul (1958) убежден в этом не так явно (p. 1021), SCD утверждает это решительно (p. 272–3).

836

BHVP ms. 678: продолжение дневника Жак-Луи Менетра.

837

См. выше.

838

О секции Неделимости см. AFII 47 pl. 365 pi. 38; о Пуассоньер, см. F7 4432 pl. 4, pi. 30. См. также последний раздел AFII 47 pl. 367, pi. 52–3; F7 4639 d. Chandellier; F7 4774/10 d. Lecomte; и F7 4774/80 d. Potier.

839

Thibaudeau (1827), pp. 82–4 особенно хорошо освещает этот аспект.

840

AP, pp. 591–2.

841

Это мнение SCD (p. 254).

842

Два отличных досье на Бюргюбюрю см. в W 79 и F7 4627.

843

Помимо Сижа, Бюргюбюрю в числе других арестованных или подлежащих аресту назвал Ренодена, Николя и Шатлена.

844

AFII 47 pl. 366, pi. 4 (свидетельство Мартельера).

845

Возможно, делегат перепутал Исполнительный комитет из девяти человек с двенадцатью назначенными адъюнктами. (Или это могли быть первоначальные девять человек с двумя Робеспьерами и Леба. Название «Генеральный совет 10 августа» не было распространено.) Тем, кто участвовал в восстании Коммуны 1792 г., в эту ночь было предоставлено почетное членство, хотя желающих было немного.

846

Подробности о том, как Дидье пережил этот день, содержатся в его допросе в W 500. Он утверждает, что ушел из Якобинского клуба к себе домой после 22:00. Несмотря на это, в последующие годы он оставался верен принципам робеспьеризма: S&M, p. 62. Насчет Дюпле у нас ничего нет.

847

Courtois II, p. 68.

848

См. выше. На самом деле он, похоже, был арестован ранее в тот же день за преступление, связанное с фальшивомонетничеством: см. его рассказ в F7 4596. Он утверждает, что сопротивлялся призывам мятежников в 9 часов вечера: F7 3822.

849

F7 4765 d. Devèze. Об этих событиях см. AP, p. 591.

850

О том, что он оборвал предложение на середине, см. SCD, p. 263n.

851

F7 4432 pl. 10, pi. 4: свидетельство Ардона (Финистер). Цитату о свободе см. в F7 4431 d. Camus.

852

Этот инцидент зафиксирован в Courtois II, doc. XXXIV (2), pp. 196–7. Робеспьер сказал: «Assommez-le!» Документ включает требование Жюно о возврате утраченного имущества с указанием стоимости.

853

AFII 47 pl. 366, pi. 37.

854

F7 4333 pl. 1, pi. 18.

855

Матьез предположил, что отсутствие Барера – дело рук Робеспьера: Mathiez, “Robespierre à la Commune le 9 thermidor”, in id. (1925), p. 223n.

856

Примеры следующих указов можно увидеть в AFII 47 pl. 368, pi. 1–16; F7 4333 pl. 1; и Courtois II, docs. XXI–XXVII, pp. 123–8.

857

AFII 47 pl. 368, pi. 14 (приказ Анрио); AFII 47 pl. 366, pi. 38 (Пельерен); AFII 47, pl. 368, pi. 12 (приказ секции); там же, pi. 11 (пистолеты); AP, p. 592 (приказ Конвента о поимке Анрио). См. также SCD, с. 283–5.

858

См. очень полный отчет в F7 4432 pl. 4, pi. 16–18; а о самом Моссаре – F7 4774/47 d. Moessard. После этого дня он попал под следствие за свою поддержку Анрио. О Фрери см. также F7 4632 d. Camus.

859

AFII 47 pl. 365, pi. 25. Письмо было отправлено в 7:15 вечера. Чувствовали себя обманутыми и офицеры секции Северного предместья, которые направили свои орудия к Коммуне, поддавшись впечатлению, будто те будут использованы для охраны общественного порядка. См. AFII 47 pl. 365, pi. 55–7; и F7 4432 pl. 5, passim; плюс F7 4637 d. Chaguignée и F7 4774/40 d. Mauvage. См. также аналогичный случай в AFII 47 pl. 366, pi. 47–8 (секция Рынка).

860

F7 4774/66 d. Pellecat. См. также AFII 47 pl. 364, pi. 23–4 (секция Кенз-Вен: свидетельства Бурбо и его командира Трувиля). См. также F7 4710 d. Fournerot. Рост Фурнеро составлял 4 фута 6 дюймов. См. также SCD, pp. 270–1.

861

Coittant, Almanach des prisons, p. 157.

862

Théotiste (1875), p. 160. Это был слух: в это время правительственных войск в Ратуше не было.

863

F7 4738 d. Haly.

864

Beugnot (1866). p. 228; Fleischmann (1908), p. 395, ссылаясь на Beaulieu.

865

De La Laurencie (1905), p. 29.

866

F7 4333 pl. 1, pi. 23.

867

F7 4432 pl. 2, pi. 88 (мемуары Гийо: см. ниже).

868

F7 4585 d. Ballin. См. SCD, pp. 280–1. Указы см. в F7 4433, pl. 1.

869

Показания Фукье на суде см. в W 500 и W 501. Ср. Lenôtre (1908), p. 288.

870

Dunoyer (1913), p. 290 (свидетельство Моризан, работницы кафе, в W 500).

871

См. выше, и F7 4582 d. Aubert.

872

F7 4437 (Gibert), F7 4586 (Barelle) и AFII 47 pl. 365, pi. 35 (секция Северного предместья). См. также F7 4650 d. Cochois и AFII 47 pl. 364, pi. 42 (Cochois). О Симоне см. выше, и AFII 47 pl. 365, pi. 39–42 и F7 4432 pl. 9, pi. 15 (секция Марата). В секции Инвалидов Мише не поддержал сторонников Коммуны Русселя и Витри: F7 4432 pl. 8, pi. 34–5.

873

AFII 47 pl. 365, pi. 12.

874

F7 4432 pl. 4, pi. 6 (показания Ламбера). См. также показания второго командира батальона, Стенвиля, и протоколы заседаний Гражданского комитета.

875

Кроме этих источников см. также B&R, 34, p. 47 о приказе Коммуны.

876

Courtois II, p. 72n.

877

См. ниже.

878

W 80 d. Joly. О полицейском управлении см. выше.

879

Согласно SCD (p. 274 & n.), десять таких собраний присоединились к девяти секциям, которые вовсе отказались от проведения собраний в знак преданности Конвенту.

880

См. здесь и здесь.

881

Формат плакатов см. в Assemblée Nationale; Collection Portiez de l’Oise. (Эти плакаты были любезно предоставлены мне Лораном Кювелье.) Среди получивших прокламацию до 10:00 вечера – секции Общественного договора, Рынка, Бонди, Тампля, Пуассоньер, Арсенала и Коммуны. В последней находится и сама Ратуша. В секциях, где в документах указано время после 22:00 (это примерно половина из 48 секций), почти везде прокламация зачитывалась между 10:00 и 11:30, хотя в некоторых местах и после полуночи.

882

AFII 47 pl. 364, pi. 33 (секция Тюильри).

883

См. выше.

884

CPS, pp. 459–60. См. также F7 4774/8 d. Le Camus.

885

Об этом эпизоде см. F7 4432 pl. 9 и AFII 47 pl. 365, а также BNF NAF F7* 2712. См. также досье братьев Бодсон в F7 4604.

886

См. выше.

887

Восемь секционных батальонов третьего легиона располагались на Правом берегу (Тюильри, Елисейские Поля), на острове Сите (секция Революции) и на Левом берегу (Гренельского фонтана, Красного колпака, Единства, Муция Сцеволы и Инвалидов).

888

AFII 47 pl. 364, pi. 1 & 14–17 (Unité). Эти материалы включают рассказ Мати об инциденте.

889

См. выше. Дом Флорибана в конце улицы Канетт выходил на площадь.

890

F7 4432 pl. 9, pi. 1. См. также Библиотеку Сорбонны (Париж), ms. 117 (только фрагмент). Личности двух депутатов неизвестны.

891

Многие секции старались вести архив ночных сообщений, но в целом количество сохранившихся материалов очень невелико.

892

AFII 47 pl. 365, pi. 14; F7* 2507.

893

Возможно, однако, что декрет был разослан двумя партиями. В некоторые секции он определенно прибыл с сильным запозданием (в 2 часа ночи – в секцию Неделимости, в 2:30 – в Бонн-Нувель, в 3:00 – в Санкюлотов, в 5:00 – в секцию Арсенала).

894

См. выше; и AFII 47 pl. 365, pi. 30.

895

F7 4432 d. 9, pi. 1 и AFII 47 pl. 366 pi. 14. Об экспедиции Ланье см. выше.

896

W 79, “Dossiers Canonniers des Droits-de-l’Homme”; ibid., “Dossier 13” (в связи с Арси), а также AFII 47 pl. 366, pi. 20; F7 4660 d. Damour. См. также рассказ об этом инциденте в F7 4774/49 d. Monoyer. Примерно в то же время собрание решило отозвать свой отряд НГ с площади Коммуны.

897

О Тюго и Деюро см. W 80 d. Arcis. О секции Вооруженного человека см. AFII 47 pl. 366, pi. 4; и F7 4609 d. Forestier; B&R, 34, p. 55. Время этих арестов неясно.

898

См. исп. F7 4609 d. Forestier; плюс F7 4737 d. Guyard и AFII 47 pl. 366, pi. 20. Делегаты зарегистрировались в собрании Попенкура в 10:45 вечера: AFII 47 pl. 366, pi. 33. См. также APP AA266 Popincourt; и Courtois II, p. 167, где приводится формулировка текста секции Вооруженного человека.

899

См. AFII 47 pl. 367, pi. 43 (секция Прав человека). Их очень часто перечисляют среди первых делегаций, принятых в отдельных секциях. В фонде BNF Fonds française 8607 хранятся протоколы секции Вооруженного человека, свидетельствующие о ее исключительных усилиях по работе с населением. См. также W 79.

900

О секции Братства и Якобинском клубе см. F7 4432 pl. 7, pi. 44.

901

См. Soboul (1958), pp. 31–5. SCD отмечает, что 33 из 39 секций, в которых проводились общие собрания, практиковали эту форму межсекционного братства.

902

См. выше. О «братских банкетах» см. выше.

903

AFII 47 pl. 368, pi. 17. См. также SCD pp. 285–7 и, в связи с декретом Коммуны, Courtois II, doc. XXX, pp. 164–6.

904

См. выше.

905

См. выше.

906

См. аресты, отмеченные в F7* 2472 (Montagne).

907

См. выше.

908

Эту фразу обычно приписывают прусскому фельдмаршалу XIX в. фон Мольтке. Совсем недавно боксер Майк Тайсон сформулировал ее таким образом: «У каждого есть план, пока ему не дадут в морду».

909

См. выше.

910

См. выше.

911

Ученые поймут, что мне не удалось сохранить нейтралитет в этом классическом споре. Многие считают, что это письмо было последним актом Робеспьера и что клякса рядом с его полуподписью – это кровь, пролитая в момент, когда в него выстрелил приверженец Конвента. Я во многом следую аргументам Альбера Матьеза, который указал на ошибочность и неправдоподобность этого утверждения. На самом деле письмо было разослано и поступило в секцию Пик до смертного часа Робеспьера. Однако общая интерпретация здесь в конечном счете моя. Документ находится в музее Карнавале.

912

О его непопулярности см. выше. Он был освобожден из тюрьмы Сент-Пелажи вместе с союзником Робеспьера Николя: F7 4677 d. Digeon; и F7 4662 d. Dauphinot.

913

F7 4432 pl. 7, pi. 2. О его выходящем за рамки поведении в это время см. также F7 4775/48 d. Vincent. Угроза была странной, поскольку Робеспьера днем, похоже, не связывали. В тюрьме, уже после Термидора, Фукье слышал, как Коффиналь ругал Анрио за то, что в тот день он был пьян: W 501.

914

APP AA188 Muséum (déclaration de grossesse, 20 Pluviôse III). На это дело меня навели Cobb (1971), p. 225 и id. (1972), p. 142.

915

Упоминание о других депутатах, служивших вместе с Баррасом, в F7 4774/92 d. Richard.

916

См. здесь и здесь.

917

Нет никаких свидетельств того, что решения принимал Баррас. Энергичность Бурдона в ту ночь и его знание местности должны были стать ключевыми факторами, по которым Баррас решил выбрать его для этой миссии. См. биографию Бурдона в Sydenham (1999), p. 236–41.

918

О секции Соединения см. F7 4774/92 d. Richard. (Это тот же Ришар, который ранее вечером участвовал в инциденте с Пайяном: см. здесь.) О Бон-Консей – F7* 2490; о секции Хлебного рынка – AFII 47 pl. 364, pi. 50.

919

Акты, относящиеся к этим визитам, содержатся в основном в C 314. Они также перечислены в AP, esp. pp. 565–73.

920

В AFII 47 и F7 4432 нет отчетов по Шалье; единственная официальная документация, которой мы располагаем, – это счет Революционного комитета в F7* 2511.

921

Этот троп за ночь появляется почти в дюжине высказываний и часто повторяется в последующие дни.

922

Таково мнение Бачко в его влиятельной работе о посттермидорианском периоде (Baczko, 1989). Я возражаю против этого в Jones (2014).

923

F7 4775/49 d. Voyenne and W 80.

924

См. очень полное досье о группе Финистера в F7 4432 pl. 10, pi. 4.

925

Ibid., особенно свидетельства Уи, Бреи и Тибо.

926

Ibid., показания Виана.

927

F7 4432 pl. 6, pi. 24–9.

928

“Ils n’étaient pas soldats d’argent”: Ibid., свидетельство Леграна (Финистер). См. также свидетельства Манана, Бонтана, Виана, Прена, а также в F7 4432 pl. 10.

929

Нижеследующее повествование опирается на полицейские досье Жио: W 79 d. Marat; и F7 4725 d. Giot. См. также AFII 47 pl. 365, pi. 41 (показания Дамура); pi. 44 (показания Тифена); и F7 4432 pl. 9, pi. 16.

930

Vilate, Causes secrètes (III), p. 212 (о тюрьме Ла Форс). Общие сведения о Тампле см. в F7 4391. См. полицейские досье на администраторов: F7 4775/26 d. Tessier; F7 4775/31 d. Tombe; F7 4775/21 d. Soulié; и F7 4774/90 d. Renaudin (о Сулье). См. также F7 4432 pl. 6, pi. 39–41; и AFII 47 pl. 367, pi. 23–4.

931

См. ниже.

932

F7 4432 pl. 10, pi. 37.

933

См. Куртуа II, док. XXXV (1), p. 198, об обстоятельствах его освобождения.

934

О единственной попытке мобилизации, предпринятой в секции Дома Коммуны, см. AFII 47 pl. 365, pi. 18–20 и F7 4774/97 d. Roger.

935

Рассказ Дюлака в Courtois II, doc. XXXIX, pp. 207–12 – это переписанная версия его печатных мемуаров, которые можно найти в F7 4432 pl. 2, pi. 90. Я также опираюсь на рассказ двух жандармов, сопровождавших Кутона, Жавуа и Мюрона. См. Ibid., pl. 2, pi. 13.

936

Кто говорит, неясно. Я предполагаю, что это полицейский чиновник, который был на месте ранее вечером, когда Робеспьер вошел в мэрию (см. выше.) Возможно, это полицейский администратор Легран, который был членом Исполнительного комитета.

937

Эта формулировка взята из рассказа Дюлака. В отчете Жавуа и Мюрона есть слова: «Жандармы, немедленно отправляйтесь на площадь, настройте людей должным образом и вселите в их сердца жажду действовать» плюс помещенный мною ответ.

938

Ср. показания Мореля в F7 4774/72 и Клементьера – в W 79 d. Clémentières-Longueville. Рассказы этих двоих в некоторых деталях различаются.

939

Угроза расстрела на следующее утро, похоже, была вполне реальна. См. также, например, Courtois II, doc. XIX (9), pp. 120–1.

940

Описывая этот инцидент, я опираюсь на рассказ в «Récit de ce qui s'est passé dans la Maison Commune de Paris la nuit du 9 au 10 thermidor» из «Messager du soir», выпуск от 18 термидора и затем в Конвенте от 16 термидора: AP 94, pp. 95ff. В отчетах говорится, что это произошло в 11:00, но кажется, что это слишком рано, учитывая, что нападение на Ратушу состоялось в 2:00 или 2:30 ночи. Однако в секционном отчете в AFII 47 pl. 366, pi. 27 также указано именно это время. Хотя Бурдон жил здесь, Камбула – на улице Сент-Оноре. Шесть тысяч человек – это большая сила, но секция Гравилье была одной из самых крупных, ее население составляло около 25 000 человек. Возможно, некоторые были из других секций.

941

Об этом инциденте см. F7 4774/66 d. Penières и F7 4774/81 d. Poupart. В последнем случае предполагается, что она привела к захвату территории вокруг штаба НГ, что не подтверждается никакими другими источниками.

942

F7 4774/37 d. Martin; F7 4775/36 d. Ulrich; и W 80 d. Gravilliers. Чиновник Коммуны Пьер-Луи Венсан утверждал, что выдал его Ульриху и сделал все возможное, чтобы пароль действовал весь день: F7 4775/48. См. также заявление Ульриха в Courtois II, doc. XXXVI, pp. 126–7. Всю ночь происходила путаница с паролями: см., например, F7 4748 d. Janson.

943

AFII 47 pl. 365, pi. 44 (свидетельство Тифена).

944

Несмотря на энергичные выступления, ни Делакур в секции Брута, ни Жанси не добились успеха. О Бюргюбюрю см. выше. См. также F7 4677 d. De l’Épine об аналогичном случае в Гравилье.

945

Свидетельство Бугона в F7 4764 d. Langlois. См. также F7 4432 pl. 7, pi. 2. О Ле Повре см. W 79 d. “Complicité de Robespierre”, а о поведении Арно см. рассказ Ташро: F7 4775/25 (39 или 40 секций, 6000 гвардейцев, 1200 кавалеристов).

946

Ibid. См. также AFII 47 pl. 366, pi. 25–6. Цифру 40 приводит также Перро в секции Коммуны: F7 4774/69. В секции Марата в 11:00 вечера эта цифра составляла 20, в секции Инвалидов – 30: AFII 47 pl. 365, pi. 39 (Марат) и F7 4432 pl. 8, pi. 35. Утверждение Якобинского клуба см. в F7 4774/92 d. Roch.

947

F7 4432 pl. 7, pi. 2 & pi. 6; AF II 47 pl. 367, pi. 42.

948

F7 4730 d. Goulart; F7 4774/11 f. Lefebvre; F7 4585 d. Ballin.

949

Лефевр F7 4774/11 d. Lefevbre. См. также секционные отчеты в AFII 47 pl. 366. Ср. другое упоминание Лиона в словах Венсно, заместителя командующего НГ секции Арсенала: AFII 47 pl. 367, pi. 2; и F7* 2510 (секция Инвалидов: гражданская война).

950

См. выше.

951

О Ланглуа см. выше. Его рассказ об этом дне (Langlois [1836], pp. 26–33) не отличается точностью и содержит ряд фактических ошибок. В полицейском досье Пейсара есть несколько незначительных деталей: F7 4774/72.

952

F7 4596 d. Bertèche. См. выше.

953

Пейсар на заседании 11 термидора: AP, pp. 584, 593.

954

См. его опубликованный рассказ о своей жизни и 9 термидора в F7 4332 pl. 2, pi. 88: “Mémoire du Citoyen Guyot, membre de la Commune et administrateur de police”. См. также F7 4737 d. Guyot.

955

См. рассказы участников об этом эпизоде в F7 4432 pl. 6, pi. 29.

956

Этот рассказ опирается, в частности, на полицейское досье Форестье в F7 4609, а также на рассказ Дюлака в Courtois II, doc. XXXIX, pp. 207–14.

957

Лафосс был задержан на обратном пути в секцию Общественного договора: см. F7 4578; W 79; и W 80.

958

Вместе с ними спрятался член совета Бовалле: см. F7 4432 pl. 5, pi. 34 (Бонди); и Courtois. Они вышли после гильотинирования 10–12 термидора и выжили.

959

Согласно рассказу Дюлака в W 79 “Notes et renseignements relatifs à différents prévenus”, а также его сообщению в Courtois II, doc. XXXIX, pp. 213–14.

960

AP, p. 594. Здесь не место вступать в длящиеся уже более двух столетий споры историков об обстоятельствах выстрела в Робеспьера. Самый свежий вклад в изучение этого вопроса – Biard (2015). Ряд сторонников гипотезы Мерда утверждают, что в ее пользу свидетельствует кровь, которую можно обнаружить на подписи Робеспьера на его предполагаемом последнем письме. Однако, существует достаточно доказательств, позволяющих отвергнуть предположение о том, что оно действительно было написано в это время. Стоит отметить, что Огюстен Робеспьер признался, что прыгнул из окна Дома Коммуны с намерением совершить самоубийство. Сент-Клер Девиль, первостатейный знаток, чье знание первоисточников о событиях 9–10 термидора не имеет равных, также безоговорочно отвергает рассказ Мерда (Deville, p. 299 & n).

961

Об избиении см. рассказ Дюлака в Courtois II, doc. XXXIX, pp. 213–14. Большинство историков утверждают, что Кутона столкнули с лестницы, но правдоподобный рассказ очевидца, артиллериста Лароша из секции Арси, говорит о том, что его туда отнесли, когда он пытался бежать: Cobb (1952). Состояние одежды Сен-Жюста описано в “Faits recueillis aux derniers instants de Robespierre et de sa faction du 9 au 10 thermidor” (без даты = 1794). О младшем Робеспьере см. отчеты в Courtois II, doc. XVIIII, pp. 203–6. Имя гвардейца указано в «Journal de Perlet», 18 термидора. Согласно SCD (p. 298), падение произошло как раз в тот момент, когда Бурдон входил в здание, хотя другие отчеты не подтверждают это.

962

BHVP, ms. 678, и выше, p. 138.

963

В этом рассказе использована информация из AFII 47 pl. 365, pi. 53, 54 и F7 4332 pl. 9, pi. 30 (секция Революции); AFII 47 pl. 367, pi. 47 (доклад начальника 5-го легиона Мюло); а также доклад, представленный Конвенту 12 термидора 31-м конным жандармским дивизионом: AP, pp. 653–5. Декреты КОС об управлении полицией см. в CPS, ix, pp. 458–9; и F7 4774/8 d. Lecamus.

964

Основной рассказ о закрытии Якобинского клуба – это доклад Лежандра Конвенту: AP, p. 594, затем – Якобинский клуб 11 термидора: Jacobins, pp. 297–8.

965

Мати написал Конвенту письмо с больничной койки и получил благодарность депутатов: AFII 47 pl. 364, pi. 4 и AP 94, p. 13.

966

Faits recueillis (1794), pp. 3–4. Помимо свидетельств из этого источника, см. также Courtois II, doc. XLI, pp. 215–17, в частности о перемещении Робеспьера и Сен-Жюста.

967

AP, p. 593.

968

Как утверждает депутат Тибодо (Thibaudeau, 2007), p. 119. Об их состоянии в это время см., в частности, Faits recueillis.

969

См. отчет хирургов о его ранении в Courtois II, doc. XXXVII, pp. 202–3.

970

О заседании 10 термидора см. AP, pp. 597–618; и Duval (1795), p. 47ff.

971

Смерть Леба была записана в ADP Etat civil. См. также ADP AA70 Arsenal; а о собаке – Stefan-Pol (1900), p. 146. Лавалет был арестован рано днем 9 термидора Революционным комитетом секции Французских гвардейцев и отправлен в тюрьму Сент-Пелажи. См. F7 4769 d. Lavalette; F7 4774/11 d. Lefaure и F7 4774/67 d. Percin (часть полицейского досье Лавалета оформлена неправильно). Об инциденте в Сент-Пелажи см. F7 4662 d. Dauphinot. Что касается Вивье, то F7 4775/49 d. Vivier; и AFII 47 pl. 364, pi. 8. О попытке побега Флёрио см. F7 4432 pl. 7, pi. 6.

972

О Кутоне см. Courtois II, doc. XXXV, p. 198; и AFII pl. 363, pi. 51, 52. О Гобо см. F7 4727 d. Gobeau, а о его ранней яростной поддержке Коммуны в своей секции – F7 4432 pl. 8, pi. 30. См. также F7 4650 d. Cochefer. Что касается приказов КОС, AFII 47 pl. 363, pi. 51–2. Большинство членов совета, арестованных в Ратуше, в это время еще находились на процессе.

973

Среди них были Дазар (см. AFII 47 pl. 363, pi. 46); Жанси (F7 4432 pl. 10, pi. 3); Симон, а также Варме и Лоран (F7 4432 pl. 9, pi. 14, 16 и CPS, ix, p. 483). Вместе с ними на казнь повезли Бернара (см. выше); Жан-Этьена Форестье (F7 4609 d. Forestier: обратите внимание, что это не Жан-Антуан-Гаспар Форестье, упомянутый выше); Жан-Мари Кене (секция Коммуны: полицейский администратор, арестованный в мэрии); Бугона (см. F7 4764 d. Langlois) и Герена (оба из Монблана).

974

Полные списки в W 434 d. 975. О последующих днях см. там же, досье 976–8.

975

Как отметили несколько свидетелей на последующем суде над Фукье: W 501.

976

Journal de Perlet, 12 Thermidor, утверждает, что на 22 человека приходилось три повозки. О радостных танцах см. Michelet (1979), ii, pp. 895–6. О крике Робеспьера см. Ibid., p. 895. О порядке казни можно прочитать в “Feuille de la République”, 12 термидора и “Journal de Perlet”, 18 термидора.

977

Rudé (1959), p. 140.

978

Анализ Harder (2013) напоминает, что казнь пяти депутатов была меньше предыдущих волн чисток: жирондистов и «семидесяти трех» в июне – октябре 1793 г. Что касается статистики казней, я использую данные SCD (с. 340–1). Он отмечает, что среди казненных, не являвшихся членами совета, было четыре депутата, шесть муниципальных чиновников и одиннадцать прочих лиц. SCD прекрасно освещает репрессии в целом: см. ch. 5, p. 315–47. О Гренаре см. W 79 liasse 26; AFII 47 pl. 365, pi. 20. О Дебуассо см. W 434 d. 975, а о Коффинале – Courtois II, doc. XXX, p. 178. Об обоих см. SCD, pp. 338–41.

979

Флери, похоже, исчез навсегда; о Лербуре см. Hamel, iii (1865), p. 787n.; а о Пайяне – SCD, p. 302 и (о серебряных изделиях) F7 4437 (полицейский отчет, 14 термидора).

980

Трое явившихся с повинной в Конвент – Девез (секция Республики), Кретьен и Ренуар (оба – из секции Друзей отечества). См. выше. Пример другой судьбы беглеца являет Жан-Жак Боре, который в ту ночь нес службу в полицейском управлении, но ушел раньше, чтобы сдаться в тюрьме Плесси, ошибочным образом полагая, что ее комендантом все еще является его друг: Foignet (без даты), p. 29. Революционный комитет Кенз-Вена направил его в КОС, и, несмотря ни на что, он был казнен 11 термидора. F7 4432 pl. 1, pi. 21. Другие примеры см. в F7 4774/63 d. Parizot (Гравилье); F7 4775/31 d. Tonnelier, а также в AFII 47 pl. 364, pi. 12 (Монмартрского предместья); F7 4582 d. Aubert плюс F7 4432 pl. 4, pi. 31, 32 (Пуассоньер).

981

F7 4774/20 d. Lestage, плюс AFII 47 pl. 367, pi. 11 и 13 и F7 4432 pl. 3, pi. 31, а о встрече в Конвенте – AP p. 574; F7 4775/43 d. Vergne и AFII 47 pl. 366, pi. 25. В Тампле несли службу Лорине (секция Пантеона), Сеги (секция Горы), Сулье (секция Французских гвардейцев), Тесье (секция Инвалидов) и Томб (секция Друзей отечества); о Бенуа и Мишеле см. выше. Аналогичным образом Феликс исполнял обязанности судьи Революционного трибунала и не вмешивался в ночные события. См. выше. См. также F7 4602 d. Blandin и F7 4432 pl. 6, pi. 24; F7 4774/89 d. Renard; а о Гийо см. выше, p. 417; аналогичные случаи см. в SCD, p. 371 (Легри) и F7 4774/54 d. Mouret. Существует множество подобных примеров.

982

См. выше; F7 4637 d. Chalandon; и AFII 47 pl. 366, pi. 1. Однако по мере развития движения против деятелей эпохи Террора и Пионнье, и Шаландон подверглись тюремному заключению.

983

Досье – W 444. Ардон также был в числе оправданных: о его действиях см. выше. Артиллеристы секции Прав человека, которые до конца ночи сохраняли верность Баррасу, оставались в тюрьме до самого 1795 года.

984

AFII 47 pl. 367, pi. 47. О Гране см. AP, p. 611. См. Jones (2015), pp. 22 и далее («Термидор как совместная работа»).

985

AFII 47 pl. 365, pi. 44.

986

NP, p. 69.

987

NP, p. 882.

988

Ср. Baczko (1989), который делает акцент на определении конца Террора.

989

Речь Барера от 11 термидора: AP, p. 634.

990

Brunel (1989), pp. 120–4; и Baczko (1989), p. 40. Бачко относится к этим заявлениям сурово; в своей работе Jones (2015) я предлагаю более сочувственное прочтение (p. 23–6).

991

Courtois II (цитата на p. 28).

992

Об этой теме в истории термидорианского периода см., в частности, Mason (2015–17), а также материалы Mason и Jones. См. также Baczko (1989), Luzzatto (2001) и Woronoff (2004).

993

О Тальенах на этом этапе их жизни см. Bourquin (1987), pp. 254–67; Harder (2013), pp. 98–103 (цитата из Thibaudeau, p. 101); Adams (2014).

994

Этот очень необычный персонаж заслуживает отдельной биографии. Об этом этапе его карьеры см. в Jones (2015), а о заявлении о невменяемости – на p. 17.

995

Brown (2018), pp. 132–3; Baczko (2008). См. также выше, и примечание «Тюрьма в монастыре английских бенедиктинцев».

996

После долгого судебного разбирательства Фукье был гильотинирован 7 мая 1795 г.

997

См. выше.

998

Gendron (1979). О реакции в провинциях см. Vovelle (1997), Sutherland (2009) и Cobb (1970), pp. 131–50.

999

См. Monnier в Vovelle (1997): фраза принадлежит Одуэну. Тоннессон говорит о «десанкюлотизации» (Tonnesson, 1959, p. 111–16), но это явление было шире. Об административных изменениях см. SCD, pp. 348–52; Tulard (1989), pp. 357–405; и Tonnesson (1959), pp. 46–51.

1000

В 1795 г. мэры были учреждены в двенадцати новых округах. За исключением периода Коммуны 1871 г., до 1977 г. должности мэра всего Парижа не существовало.

1001

См. Lyons (1975a), глава 1, “Nonante-Cinq”: esp. pp. 15–16; Tonnesson (1959); и Cobb (1970), p. 160ff.

1002

Tonnesson (1959), p. 240. В то же время в некоторых кругах существовала ностальгия по монархии.

1003

Tonnesson (1959), pp. 253–323.

1004

Кроме Тоннессона см. также Brunel & Goujon (1992); и S&M, “Introduction”, p. 19. На этих страницах прекрасно освещается развитие народного радикализма после 1794 г.

1005

О дебатах и контексте, в котором принималась новая конституция, см. в Conac & Machelon (1999); и Vovelle (1997). Что касается Директории в целом, то прекрасным введением является Lyons (1975a).

1006

Позже Вадье назвал это утверждение циничной уловкой, направленной на завоевание поддержки населения: см. Baczko (1989), p. 16 & n. На мой взгляд, основанный на письменных источниках, Бачко преувеличивает значение слухов о монархии в это время.

1007

См. Jones (2012), pp. 1–26 & 34–5; и Baczko, “Comment est fait un tyran…”, in id. (2008). Отрывки из «Portrait de Robespierre», включая его сравнение с тигром, публиковались в большом количестве газет всю неделю после 9 термидора. О литературе, посвященной «охвостью Робеспьера», см., в частности, Brown (2010); Biard in Vovelle (1997); и de Baecque (2001), pp. 161–5. В широко распространившемся труде Véritable portrait de Catilina Robespierre (Year III) эти чудовищные сравнения доведены до крайности.

1008

Об этой «черной легенде» в целом и о появлении контр- («золотой») легенды см. в статьях Belissa & Bosc (2013) и Jones (2012).

1009

См. Luzzatto (1991) и Belissa & Bosc (2013), pp. 138–56 и passim. Ключевой фигурой в переоценке Робеспьера слева был Альбер Лапоннере, о котором см. Hazareesinghe, in Deleplace (2009). Он был связан с сестрой Робеспьера Шарлоттой: см. C. Robespierre (1835); и Labracherie & Pioro (1961: 2).

1010

См. выше.

1011

См. выше.

1012

См. выше.

1013

Ср. Bell (2020); Gueniffey (2015, 2018).

1014

SCD, pp. 353–5; и Simonin (2008), esp. pp. 303–7. О Вандемьерском восстании см. Rudé (1959), pp. 160–77.

1015

См. выше.

1016

См. Bosc (2019). Эта работа появилась слишком поздно, чтобы повлиять на мою аргументацию.

1017

См. выше.

1018

См. выше.

1019

Об этом оружии слабых см. выше.

1020

См. памфлет Triomphe des Parisiens, (1794). См. здесь.

1021

См. выше.

1022

См. выше.

Content

Колин Джонс
Падение Робеспьера: 24 часа в Париже времен Великой французской революции

Благодарности

Предварительное примечание и сокращения

Введение Падение Робеспьера крупным планом

Прелюдия Около полуночи

ЧАСТЬ I Элементы заговора (с полуночи до 5 утра)

Полночь КВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, ДОМ 366 ПО УЛИЦЕ СЕНТ-ОНОРЕ (СЕКЦИЯ ПИК)

1:00 ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

2:00 ПОМЕЩЕНИЯ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

2:30 ЗАЛ СОВЕЩАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

2:00–3:00 ПОИСКИ ТАЛЬЕНА: УЛИЦЫ ПАРИЖА

3:00 В ГОРОДЕ

3:00 ТЮРЬМА КОНСЬЕРЖЕРИ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

3:00 ТЮРЬМА В БЫВШЕМ ЗДАНИИ МОНАСТЫРЯ АНГЛИЙСКИХ БЕНЕДИКТИНЦЕВ, УЛИЦА СЕН-ЖАК (СЕКЦИЯ ОБСЕРВАТОРИИ)

4:00 РАЗЛИЧНЫЕ МЕСТА, КАБИНЕТЫ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

4:00 ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

Около 5 утра ТАМ ЖЕ, ЧУТЬ ПООДАЛЬ

ЧАСТЬ II Декорации для драмы (с 5 утра до полудня)

5:00 УЛИЦЫ, ВЕДУЩИЕ К ЛЕ-АЛЬ (СЕКЦИЯ РЫНКА)

6:00 КВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, УЛИЦА СЕНТ-ОНОРЕ, 366

7:00 МУНИЦИПАЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ, РАТУША (СЕКЦИЯ КОММУНЫ)

7:00 ПЛОЩАДЬ ПАНТЕОНА (СЕКЦИЯ ПАНТЕОНА)

7:00 СЕКЦИЯ ЖАК-ЛУИ МЕНЕТРА (СЕКЦИЯ БОН-КОНСЕЙ)

8:00 МАРСОВА ШКОЛА, САБЛОНСКАЯ РАВНИНА, НЁЙИ

8:00 ГОРОДСКИЕ УЛИЦЫ

9:00 ЗДАНИЕ МУНИЦИПАЛЬНОГО ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, МЭРИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

9:45 МАРШРУТ ЖИО: УЛИЦА ОТФЁЙ (СЕКЦИЯ МАРАТА), ПАНТЕОН (СЕКЦИЯ ПАНТЕОНА), ТЮРЬМА ТАМПЛЬ (СЕКЦИЯ ТАМПЛЯ)

10:00 РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ (СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ)

10:00 МАРШРУТ ТИБОДО: ОТ УЛИЦЫ ОТФЁЙ (СЕКЦИЯ МАРАТА) ДО ДВОРЦА ТЮИЛЬРИ

10:45 КВАРТИРА РОБЕСПЬЕРА, УЛИЦА СЕНТ-ОНОРЕ, 366

11:00 ДВОРЕЦ И САДЫ ТЮИЛЬРИ

11:30 ВЕСТИБЮЛЬ ПЕРЕД ЗАЛОМ КОНВЕНТА И ОКРЕСТНОСТИ ДВОРЦА ТЮИЛЬРИ

11:45 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

11:59 ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

ЧАСТЬ III Парламентский переворот (с полудня до 17:00)

Полдень ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

13:00 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

13:30 САДЫ ТЮИЛЬРИ

13:45 ОБЩЕСТВЕННЫЕ ГАЛЕРЕИ, ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

13:45 В ГОРОДЕ

14:00 ЗАЛ РАВЕНСТВА, РАТУША

14:00 РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

14:00 ДОМ ПАНТЬЕВР, ПЛОЩАДЬ ПИК (СЕКЦИЯ ПИК)

14:00 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

14:00 ЗДАНИЕ ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, ОСТРОВ СИТЕ И ЗАСЕДАНИЯ СЕКЦИЙ

14:00 В ГОРОДЕ

15:00 ШТАБ-КВАРТИРА НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ, УЛИЦА МАРТРУА (СЕКЦИЯ КОММУНЫ)

15:00 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

15:30 ВНУТРЕННИЙ ДВОР, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

15:30 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

15:45 ПОЕЗДКА АНРИО: ВОСТОЧНЫЕ СЕКЦИИ

15:45 В ГОРОДЕ: ЗАСЕДАНИЯ СЕКЦИОННЫХ КОМИТЕТОВ

16:00 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

16:15 ДОМ ВЕРНЯ, ОСТРОВ СЕН-ЛУИ (СЕКЦИЯ БРАТСТВА)

16:15 ТЮРЬМА ЛА ФОРС

16:15 ВНУТРЕННИЙ ДВОР КОНСЬЕРЖЕРИ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

16:15 ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

16:30 ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ (ИЛИ ГРЕВСКАЯ ПЛОЩАДЬ) (СЕКЦИЯ АРСИ)

16:30 ШТАБ-КВАРТИРА АДМИНИСТРАЦИИ МЭРИИ И ПОЛИЦИИ, ОСТРОВ СИТЕ

16:45 ПОЕЗДКА АНРИО: ОТ РАТУШИ ДО ДВОРЦА ТЮИЛЬРИ

16:45 КАБИНЕТЫ КОБ, ОСОБНЯК ДЕ БРИОНН (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

ЧАСТЬ IV Journе́e в Париже (с 17:00 до полуночи)

17:00 ТЕАТР РЕСПУБЛИКИ, ОКРЕСТНОСТИ ПАЛЕ-РОЯЛЬ (СЕКЦИЯ ГОРЫ)

17:00 ГОРОДСКИЕ УЛИЦЫ

17:00 ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, МЭРИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

17:30 ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ

17:30 ПОМЕЩЕНИЯ КОБ И КОС, ДВОРЦОВЫЙ КОМПЛЕКС ТЮИЛЬРИ

17:30 ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ

17:30 ЗАЛ СОВЕТА, РАТУША

17:30 ПОМЕЩЕНИЯ КОБ, ОСОБНЯК ДЕ БРИОНН

17:30 ДОМ ВЕРНЯ, ОСТРОВ СЕН-ЛУИ

18:00 ЗАЛ СОВЕТА, РАТУША

18:00 АПАРТАМЕНТЫ ФУКЬЕ-ТЕНВИЛЯ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

18:15 ПЛОЩАДЬ КАРРУЗЕЛЬ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

18:15 ПЛОЩАДЬ НИЗВЕРГНУТОГО ТРОНА

18:30 ЗАЛ СОВЕТА, РАТУША

18:30 МЭРИЯ И ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

18:30 ТЮРЬМА ТАЛАРЮ (СЕКЦИЯ ГОРЫ) И ДРУГИЕ ПАРИЖСКИЕ ТЮРЬМЫ

18:45 УЛИЦА СЕН-ГИЙОМ (СЕКЦИЯ ГРЕНЕЛЬСКОГО ФОНТАНА)

19:00 ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ

19:00 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

19:00 РАТУША

19:00 ЯКОБИНСКИЙ КЛУБ (СЕКЦИЯ ГОРЫ)

19:15 ЛЮКСЕМБУРГСКАЯ ТЮРЬМА (СЕКЦИЯ МУЦИЯ СЦЕВОЛЫ)

19:45 ПОЕЗДКА КОФФИНАЛЯ: УЛИЦА СЕНТ-ОНОРЕ (СЕКЦИЯ ТЮИЛЬРИ)

19:45 ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, МЭРИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

19:45 В ГОРОДЕ

20:00 ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

20:15 КАБИНЕТ ФУКЬЕ-ТЕНВИЛЯ, ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

20:15 РАТУША

20:15 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

20:30 ПЛОЩАДЬ КАРРУЗЕЛЬ

20:30 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

20:45 ПЛОЩАДЬ КАРРУЗЕЛЬ

20:45 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

20:45 ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ КОС, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

20:55 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

21:00 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

21:00 ОКРЕСТНОСТИ ДВОРЦА ТЮИЛЬРИ

21:00 ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ

21:00 ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ СОВЕТА, РАТУША

21:00 В ГОРОДЕ

21:15 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

21:30 РАТУША

21:45 НАБЕРЕЖНАЯ ЖЕВР (СЕКЦИЯ АРСИ)

22:00 ШТАБ-КВАРТИРА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ, МЭРИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

22:00 РАТУША

22:15 В ГОРОДЕ

22:15 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

22:15 ЯКОБИНСКИЙ КЛУБ

22:30 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

22:30 РАТУША

22:45 СЕКЦИЯ ВИЛЬГЕЛЬМА ТЕЛЛЯ И В ГОРОДЕ

До 23:00 ПАРИЖСКИЕ ТЮРЬМЫ

23:00 ЗАЛ РАВЕНСТВА, РАТУША

23:00 «КАФЕ ДЕ СЮБЗИСТАНС», ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ, ОСТРОВ СИТЕ

23:00 В ГОРОДЕ

23:00 ЗАЛ КОНВЕНТА, ДВОРЕЦ ТЮИЛЬРИ

23:00 СЕКЦИЯ ЛОМБАРДЦЕВ И В ГОРОДЕ

23:30 СЕКЦИЯ РЕВОЛЮЦИИ

23:30 ПЛОЩАДЬ СЕН-СЮЛЬПИС (СЕКЦИЯ МУЦИЯ СЦЕВОЛЫ) И ГОРОДСКИЕ УЛИЦЫ

C 23:00 до полуночи ПЛОЩАДЬ КОММУНЫ И ПЛОЩАДЬ КАРРУЗЕЛЬ

23:30 РАТУША

ЧАСТЬ V Полночь, около полуночи, после полуночи

Полночь

Около полуночи

После полуночи

Послесловие 9 термидора издалека

Сокращения

Список действующих лиц

Информация об источниках

Библиография и опубликованные источники

Notes