Кристен Мей Чейз

Долгая дорога до Грейсленда

Кristen Mei Chase

THOUSAND MILES TO GRACELAND

Copyright © 2023 by Кristen Mei Chase

This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, a division of Hachette Book Group, Inc., USA.

All rights reserved.

© Пономарева С., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается моей матери Одри.

Ты даже не догадываешься, как часто я о тебе думаю!

Глава 1

– Как тебе удается так красиво подводить глаза? – В дверь моего кабинета, которую я вроде бы плотно закрыла, заглянула наша практикантка Джейн Чой. Коснувшись века, она добавила: – Мои всегда выглядят дерьмово.

Последнее слово она произнесла шепотом, как бы застыдившись в присутствии взрослого, и сделала это намеренно, чтобы подчеркнуть нашу разницу в возрасте.

– Вот здесь всегда размазывается, – она ткнула во внутренний уголок глаза, – а у тебя…

– Все дело в эпикантусе, – отрезала я, демонстративно продолжая печатать. Джейн – любительница задать какой-нибудь нейтральный вопрос типа: «Каким бальзамом для волос пользуешься» или «Где купила этот свитер», чтобы быстренько свести все к сплетням о том, кто с кем занимается «сама знаешь чем». На этот раз прием под названием «дел невпроворот» сработал.

– Боже мой, и все-то ты знаешь, Грейс! – Практикантка одарила меня улыбкой, дернула плечиком и умчалась в свою комнатку.

Я вернулась к квартальному отчету одного из клиентов. Вокруг моего ноутбука выстроились дипломы в рамочках и фотография, сделанная перед выпускным в школе двадцать пять лет назад. Этот снимок всегда вызывал во мне чувство неловкости, хотя на нем мама выглядела вполне прилично: никаких дешевых париков, украшенных стразами брюк и вызывающих босоножек на платформе, в которые она обычно наряжалась. Вместо привычного стиля «а-ля артистка варьете из Вегаса» она выбрала вариант «Присцилла Пресли в трауре», облачившись во все черное, будто собралась на похороны, а не на выпускной. И это был самый изысканный наряд, в котором я когда-либо видела свою мать. Снимок заслуживал первого места на сайте «Забавные семейные фотографии»[1]. На нем мы застыли в неестественных позах на фоне маминой коллекции статуэток Элвиса. К слову, фигурок у нее было великое множество, и каждая связана с каким-либо значимым событием в жизни Короля рок-н-ролла. В ответ на комплимент или вопрос по поводу любой из них мама пускалась в бесконечное повествование о том, где, при каких обстоятельствах и за сколько приобрела сувенир.

Я так давно перестала обращать внимание на эту фотографию, что забыла, как мы выглядим: на моем лице – вымученная улыбка, как под дулом пистолета; а у мамы – трагическая мина, как при прощании навеки с лучшим другом.

В бухгалтерской фирме аврал конца сентября подобен горячке в апреле, плюс ощущение загнанности в угол – потому что сроки поджимают. В последних числах апреля большинство сотрудников «Уит, Уорнер и Ходжес» исчезали из компании на лето, разбросав налоговые бланки по всему офису. Помещение выглядело как подвергшийся нападению космический корабль, чей экипаж был вынужден бежать на спасательных капсулах. Отход команды оставались прикрывать несколько героев (или идиотов?) вроде меня, которые добровольно отказались от личной жизни и летнего отдыха ради пресловутого «задела на будущее». Когда-то я выбрала бухгалтерию, потому что название этой специальности первым попалось мне на глаза в списке факультетов колледжа. Моя мать прекрасно знала, что я просто хотела сбежать из дома, но продолжала хвастаться своим знакомым, что ее дочь станет дипломированным бухгалтером-ревизором.

Поначалу нагромождение цифр приводило в ужас: даже антропология и археология выглядели привлекательнее вселенной математических задач, в которую я угодила. Но постепенно четкая логика и предсказуемость цифр покорили меня, и на старших курсах я уже не могла представить, что буду заниматься чем-то другим.

Для матери же слово «бухгалтерия» обладало каким-то удивительным очарованием, она всегда говорила про мою работу с восторженным придыханием:

– И вот моя дочь берет все эти бланки и квитанции, проводит расчеты и… вуаля! – И выглядела мама при этом так, как если бы показывала фокусы на шоу «Алло, мы ищем таланты».

– Мама, все далеко не так романтично, – пыталась вмешаться я, но она лишь досадливо отмахивалась и продолжала свое маленькое представление.

Чтобы не разочаровывать маму, я ни с кем не делилась своей маленькой тайной: в бухгалтерии не нужны математические способности, требуются только усидчивость и самодисциплина.

Однако рано или поздно предсказуемость и обыденность работы все-таки начали заедать. И если раньше чувство обреченности при мысли, что на следующий день придется вернуться к работе, накатывало только по выходным, то теперь – каждый будний вечер, прямо перед сном, как по часам. Обычно зарядиться энергией помогал кофе из «Старбакс» по дороге на работу, а в особо трудные дни – и по пути домой.

Чувство опустошенности не проходило, и со временем мне стало требоваться нечто большее, чем чашка хорошего кофе. Все чаще, глядя на цифры, я пыталась представить увлекательную жизнь моих клиентов: авиаперелеты, отели, новые города… Уж кто-кто, а я-то знала, что статья расходов «на офисную мебель» означала покупку сногсшибательного дивана на веранду собственного дома у моря… А пределом моих мечтаний стало своевременное завершение проверки чужих деклараций. Поймав себя на размышлениях о том, что в своей жизни сделала неправильно, я поняла, что нахожусь в глубокой депрессии, которую можно считать профессиональным заболеванием бухгалтеров.

Телефон оповестил о новом сообщении: «До встречи на сеансе терапии!!! Джефф». Он всегда подписывал свои сообщения. Видимо, чтобы я не забыла, с кем хожу к психологу по семейным вопросам; а три восклицательных знака очень точно передавали восторг моего мужа по этому поводу.

Сама я посещала психолога уже много лет, но парная терапия была мне в новинку. Идея родилась у Джеффа, когда даже он – со всем своим неубиваемым оптимизмом – понял, что нужно как-то преодолеть ту огромную пропасть, что возникла между нами. Я согласилась, хотя в глубине души понимала, что невозможно починить то, что сломано изначально.

Мы с Джеффом познакомились, когда он работал в ресторане «Чилиз»[2] рядом с нашим офисом. Однажды после составления налоговой отчетности мы с подругой заглянули туда с единственной целью – просто и честно напиться, без сальных шуточек и приставаний со стороны «разогретых» мужиков в хороших костюмах. Через некоторое время нам стали приносить напитки, которые мы не заказывали, после чего официантка призналась, что это угощение от менеджера, и кивнула в сторону молодого человека лет тридцати, стоявшего у барной стойки. Он нам понравился: темные волосы зачесаны назад; на лице чуть отросшая щетина; одет в идеально отглаженные брюки и рубашку поло, которая, правда, не скрывала едва наметившийся «пивной животик». Помню, что выглядывающие из воротника рубашки волосы навели на мысль: «Если у него такая волосатая грудь, то каким должно быть тело?» От непристойных мыслей меня отвлекла широкая белозубая улыбка, с которой Джефф подошел к нашему столику, неся огромную порцию сливочного мороженого.

– Спасибо, но… у меня аллергия на лактозу, – сказала я, внезапно смутившись.

– Примите мои соболезнования, – прозвучало в ответ. Да еще с такой печальной миной, что мы с подругой покатились со смеху. А он убежал на кухню и принес все десерты из меню, в которых не было молочных ингредиентов. Потом Джефф несколько раз возвращался к нашему столику, чтобы вежливо поинтересоваться, чем я зарабатываю себе на хлеб и почему пью джин-тоник в «Чилиз». При этом он не забывал про свои обязанности – встречать и рассаживать гостей – и делал это с величественным и важным видом, непривычным для небольшого сетевого заведения в студенческом городке. Он походил на менеджера ресторана, отмеченного звездами «Мишлен», и заставлял всех посетителей чувствовать себя соответственно. Все это весьма очаровывало.

Поэтому, когда он попросил мой номер телефона, я подумала: «Почему бы и нет» – и не возражала, когда Джефф позвал меня на свидание.

Он выбрал малюсенькую итальянскую забегаловку, при виде которой я стала переживать за свой желудок. В ответ на мои опасения он заверил, что там готовят лучшую в Бостоне пасту. И это была чистая правда. Сначала удивили поцелуи во все щеки и объятия, которыми нас встретили при входе в ресторан, а потом – изобилие и великолепие блюд. Завершил нашу трапезу вкуснейший сорбет, приготовленный специально для меня. Внимание окружающих приятно удивило. Парень, с которым я встречалась до этого, «баловал» только походами в спортбар, где мы проводили время в компании его друзей под истошно орущий телевизор.

Новый знакомый окончательно покорил мое сердце, когда, подойдя к машине и обнаружив внушительную вмятину на крыле, просто сказал: «Чертовы бостонские водители!» – и пожал плечами. Ни криков, ни чертыханий сквозь зубы. Я почувствовала себя расслабленно и комфортно. Недостатки внешности и телосложения он компенсировал заботливым отношением и спокойным характером. Поначалу мне это нравилось.

Со временем забота стала утомлять, а неизменно приподнятое настроение заставляло чувствовать себя ущербной: «Что со мной не так? Почему я так не могу?» Например, выслушав мой рассказ о провале делового обеда в честь запуска нового проекта, он заводил бодягу: «Не стоит переживать, бывает и хуже». Вскоре в ход пошли «голодающие дети», которыми он меня упрекнул, как в свое время мать, когда заставляла глотать несъедобное нечто, которое она называла ужином. Все, что требовалось от мужа, – это выслушать мои стенания по поводу недожаренной курицы и длинного волоса в салате моего босса и пожалеть, а не исполнять бравурный марш.

Последние несколько лет мы перестали быть не только любовниками, но и друзьями; скорее соседями, вежливо кивающими друг другу, когда наши жизни случайно пересекались. После работы каждый спешил заняться тем, что ему нравилось: мой муж удалялся в спортзал, а я – в спальню, чтобы насладиться просмотром какого-нибудь телешоу или бесконечных сериалов, прерываясь только на то, чтобы перекусить и покормить кота. Если возникала потребность в чем-то романтическом, то лучше было самой все организовать, иначе можно было провести вечер за метанием топориков. (Муж и такое предлагал!) А мои идеи были предельно банальны – совместный ужин с выпивкой. Правда, вскоре Джефф перешел к усиленным тренировкам и начал оценивать калорийность каждого кусочка еды. Да, чуть не забыла: такие романтические вечера обычно заканчивались на диване – за просмотром концептуального инди-фильма[3], рекомендованного каким-нибудь миллениалом, работающим в ресторане мужа. При этом Джефф бестрепетно и ритмично поглаживал мою ногу – как будто выполнял заученную программу. Мы спали в одной кровати, но были далеки, будто нас разделяли километры. Соприкосновение рук или ног воспринималось не как прелюдия к интимным ласкам, а как посягательство на чужое пространство.

Я начала писать мужу ответное сообщение, но потом передумала и, отправив подходящий смайлик, выключила телефон. Решила хотя бы немного поработать, но вместо этого продолжила сидеть, разглядывая мамино лицо на фотографии.

Глава 2

– Грейс? Грейс. Если ты меня слышишь, возьми трубку… – В наступившей затем тишине шум от проезжавших мимо машин и урчание моего двигателя звучали особенно громко. Пока я раздумывала над тем, что мама так и не смогла понять разницу между голосовой почтой и автоответчиком, вновь раздался ее голос:

– Ну хорошо. Хотела с тобой кое-что обсудить, но у тебя, как всегда, дела…

Я сразу почувствовала себя последней дрянью. В последнее время, чтобы ее не обижать, я все время ссылалась на свою занятость.

– Перезвони мне, как только сможешь. Дело важное. – Она снова сделала паузу и уже другим, немного обиженным тоном добавила: – Это мама.

В последнем слове она сделала упор на букве «м», как всегда, когда хотела упрекнуть за редкие звонки. Сама она, правда, никогда в этом не признавалась и называла меня мнительной. А еще удивлялась, почему я придерживаюсь строгого графика звонков – один раз в месяц. Оставшиеся двадцать девять дней я собиралась с силами.

Я пыталась убедить ее в удобстве обмена текстовыми сообщениями, но она наотрез отказалась обновить свой допотопный раскладной телефон, на котором набор текста – задача посложнее, чем решение квадратного уравнения.

– Вот приедешь ко мне в гости, и мы с тобой сходим и купим мне новый телефон, на котором я смогу писать тебе послания. У всех моих друзей есть такие маленькие улыбающиеся мордочки, и я хочу такие.

– Смайлики, мама. Они называются смайлики.

Тот факт, что у «мордочек» есть название, ее страшно поразил. Потом каждый раз, произнося это слово, она страшно гордилась собой.

Подъехав к светофору, я решила набрать матери. Она редко звонила не по расписанию, и, наверное, стоит узнать, в чем дело, – все равно ближайшие двадцать минут мне предстояло провести в пробке.

– Алло?! – Голос в трубке аж звенел от волнения, будто она не ожидала услышать меня вне графика.

– Мам, это Грейс. Получила твою голосовую почту. Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что в тот момент тебя никто не слышит?

– Грейс, тебе прекрасно известно, что я в этом ничего не понимаю, – произнесла она с узнаваемым акцентом, от которого меня передергивает. После многих лет, прожитых на севере, его звучание пробирало, как разряд статического электричества. Сколько сил и времени я потратила в свои студенческие годы, чтобы избавиться от южного говора, и добилась своего только благодаря преподавателю вокала, с которым мы занимались по бартеру – за консультации по налогам.

Когда мама приехала в Бостон на мой выпускной, стоило ей заговорить, как люди начинали с интересом следить за нашим разговором, словно наблюдали за игрой в теннис: с нее на меня и снова на нее. Не часто услышишь китаянку, говорящую с южным акцентом, да еще и выглядящую так, будто только что сошла со сцены «Гранд Оул Опри»[4].

– Ладно, проехали. Как у тебя дела? Ничего не случилось?

– Все великолепно, дорогая, но грядет мой день рождения, и в этом году я задумала нечто фантастическое – чтобы надолго запомнилось.

Не сомневаясь в том, что за этим последует, я решила нанести упреждающий удар.

– Мама, я помню, что обещала приехать, но в этом году бизнес наших клиентов существенно вырос, и я могу не успеть… – Я замялась, обнаружив тем самым полную несостоятельность отмазки. До середины октября времени оставалось предостаточно.

– Помолчи секунду. Речь вообще не об этом. Мне исполняется СЕМЬ-ДЕ-СЯТ. И я хочу чего-то грандиозного, Грейс.

Я растерялась: что может быть важнее моего приезда? Нет, я вовсе не считаю себя какой-то особенной, просто мама годами ничего такого не предпринимала. Самолеты она на дух не переносила, а катаракта, затянувшая левый глаз, серьезно ограничивала ее активность в пасмурную погоду и темное время суток.

– Я решила отправиться в путешествие… в Грейс ленд! Ю-ху![5] – После этого победного возгласа наступила тишина, как будто мама читала по сценарию и теперь настал мой черед произносить текст. Как же я пожалела о том, что поспешила с ответным звонком! Насколько легче было бы вести этот разговор за бокальчиком вина, устроившись на диване.

– Одной поездки в Грейсленд тебе недостаточно?

Помнится, несколько лет назад мама уже предприняла поездку на автобусе с друзьями из комплекса для престарелых. Я была поражена, что она отважилась на такое путешествие, но, учитывая мамин страх перед всем, что летает – будь то птица или самолет, – автобус оставался единственным средством передвижения. Даже машина отпадала: мама с трудом могла преодолеть расстояние до продуктового магазина в пасмурный день, не говоря уже о тысяче миль до Мемфиса.

– Разве я не рассказывала, что мы так никуда и не ездили? Незадолго до этого умерла Салли Роджерс, и… я решила, что это плохой знак.

– Да, да, ты говорила про плохой джу-джу[6].

Слава богу, я вспомнила, а то уже испугалась, что начался склероз!

Мама мне все уши прожужжала с той поездкой, и для меня она как будто состоялась. Да что греха таить, разговаривая с матерью по телефону, я частенько думала о своем, воспринимая ее болтовню как фоновый шум. Может, были и другие вещи, которых она не делала? Заметив, что почти добралась до офиса психотерапевта, я благоразумно одернула себя, прежде чем нырнуть с головой в привычную выгребную яму воспоминаний и угрызений совести.

– Мам, послушай, поездка одной в такую даль – это не вариант. Сейчас я больше не могу говорить: у меня деловая встреча… – самозабвенно соврала я, но мать перебила меня на полуслове:

– Я еду не одна…

Простой перебор в уме маминых знакомых мгновенно свелся к выбору «либо умер, либо не в себе».

– Меня повезешь ты! Только подумай, как будет здорово! Ты и я, волосы развеваются на ветру, солнце бьет в лицо… – Похоже, она описывала недавно увиденный фильм. Ну точно. – Как Тельма и Луиза!

– Мама, Тельма и Луиза – преступницы, которые плохо кончили.

– Не драматизируй, Грейс. Ты же понимаешь, о чем я.

Этот упрек я всегда слышу в свой адрес, как только пытаюсь обуздать буйную фантазию своей матери. Так было и в тот раз, когда она решила, что добиться приглашения на свадьбу Лизы Мари и Майкла Джексона – плевое дело.

– Нет, не понимаю. К тому же при всем моем желании я не смогу… – опять так же бессовестно соврала я. – Моя дурацкая работа. И Джефф. И…

– Грейси! Я все продумала до мелочей. Все, что от тебя требуется, это взять несколько дней отпуска и сесть за руль. Уверена, Джефф отнесется с пониманием.

Она права – не было никаких проблем ни с работой, ни с мужем, но я не собиралась так быстро сдаваться.

Мне удалось встать прямо перед входом – вот ведь везение!

– Все, мам, мне правда некогда. Обещаю подумать.

На этот раз я не обманывала – мне серьезно придется подумать над тем, как избежать поездки с мамой в одной машине, да еще в течение нескольких дней! Каждая наша встреча превращалась в мастер-класс по нагнетанию чувства вины с мамой в роли великого гуру и заканчивалась одинаково: я должна была оправдываться за принятые мной решения перед человеком, который славился своими ошибками. Вряд ли мама хотела, чтобы я чувствовала себя неудачницей, но в ее отношении ко мне всегда сквозило неодобрение. Именно поэтому я всеми силами избегала наших встреч и общения. Но, видимо, на этот раз лобовое столкновение было неизбежно – подобно слону, трубящему хоботом, мама неслась в мою сторону. А мне оставалось лишь маневрировать.

– Обещай подумать, Грейс. Нас с тобой ждет незабываемое приключение!

Нажав отбой, я заглушила машину и застыла в оцепенении. Ощущение было такое, будто мне крепко врезали под дых. Небольшая пульсация в висках грозила перерасти в серьезную головную боль. Я приехала чуть раньше намеченного времени, поэтому решила закрыть глаза и спокойно посидеть – авось боль отпустит, и не придется доставать ибупрофен.

– Грейс! Привет! – Рядом с машиной материализовался Джефф. Как всегда, улыбчив и весел! Как будто мы собирались на сеанс совместного массажа или на выступление любимой группы. Именно это делало его таким легким в общении, на что я поначалу и купилась. И, надо сказать, он умел при необходимости пользоваться своим обаянием, как, например, в тот раз, когда договорился для меня о скидке «для членов семьи» на новый «Субару-Аутбэк». Небывалый случай для дилеров «Субару».

– Ну что, готова?! – Он жестом пригласил меня следовать за ним; пришлось вылезать из машины.

– Вроде бы, – буркнула я, захлопывая дверцу.

– Все в порядке?

– Лучше не бывает, – зачем-то соврала я и взяла его протянутую руку, которая оказалась на удивление холодной и потной.

По первому же зову секретарши Джефф вскочил с энтузиазмом чертика из табакерки. Мы пошли по длинному коридору, сплошь увешанному дипломами и сертификатами, которых я раньше не замечала.

В кабинете нас ждал шикарный кожаный диван, затягивающий любого, подобно трясине. Я присела на одном краю, а Джефф вместо того, чтобы сесть рядом по центру, занял противоположный угол и начал петь дифирамбы довольно невзрачному синему галстуку доктора Уэйкфилда. Вскоре разговор коснулся такой животрепещущей темы, как правильное хранение этого аксессуара мужской одежды. Когда я начала заплетать косички из бахромы диванной подушки, доктор Уэйкфилд наконец прервал рассказ Джеффа о посетителе ресторана, который однажды предложил купить у него галстук.

– Джефф, кажется, вы сегодня собирались кое о чем поговорить с Грейс? – многозначительно произнес он. Муж в ответ улыбнулся – как же иначе, – а потом запыхтел, как допотопный драндулет, готовый вот-вот заглохнуть.

– Ну, в общем, Грейс… Тут такое дело…

Чтобы облегчить его страдания, я изобразила на лице внимание.

– Я… я… кое-кого встретил, – последние слова он пробормотал чуть слышно. – И мы полюбили друг друга, – добавил он.

Вот так: ударил ножом, а потом еще и провернул. Раз уж убивать, то наверняка.

– Что за черт?! – На глаза мгновенно набежали слезы, я словно смотрела на комнату через аквариум. Я протянула руку в сторону доктора Уэйкфилда и помахала ею, исполнив таким образом универсальный жест «дайте мне эту чертову коробку с салфетками», хотя в тот момент мне больше пригодились бы боксерские перчатки.

– Грейс, я понимаю, как вы расстроены. Джефф посчитал, что будет лучше рассказать вам обо всем в безопасной, нейтральной обстановке моего офиса. Для него было важно проявить к вам уважение. – Доктор запнулся на слове «уважение», из чего можно было понять, что даже он считает, что такие признания лучше делать без свидетелей.

– Он решил, что так будет лучше?! – От злости у меня перехватило дыхание, и голос звучал сдавленно и хрипло. Дома я хотя бы могла воспользоваться собственными салфетками. Придурок! Я вытерла глаза, высморкалась и посмотрела на Джеффа. Тот сидел, глядя в пол, и грыз ногти. Весь из себя такой уважительный.

– Уважать кого-то – значит заботиться о чувствах другого человека, а не повторять то, что делают во всяких дерьмовых телесериалах. Вы обо мне подумали, когда разрабатывали свой грандиозный план? – С этими словами я повернулась к доктору Уэйкфилду, который выглядел так, как если бы у него с помощью дрели брали кровь на анализ. – Вы же мой психотерапевт.

– Технически я психотерапевт вашего брака… – начал оправдываться доктор, видимо надеясь хоть как-то утихомирить мой гнев. При этом в его голосе было столько печали, что захотелось чем-нибудь запустить ему в голову – солидная порция помета от пролетающей птички тоже бы сгодилась.

– Мой муж только что признался, что изменяет мне, а вы что-то лепечете про психотерапию брака. Уверена, вы, доктор, прекрасно меня понимаете.

Доктор Уэйкфилд вытер лоб, а я представила, что это не бисеринки пота, а вонючая птичья отметина.

Затем настал черед Джеффа.

– Давай-ка разберемся. Получается, что, пока мы развлекались брачными консультациями, причем платили столько, что хватило бы на обучение ребенка в колледже, ты вовсю трахался на стороне?

Этих слов оказалось недостаточно для того, чтобы вывести Джеффа из себя; он продолжал смотреть в стену за спиной доктора Уэйкфилда.

– Я просто не знал, как сказать тебе, Грейс. – Его глаза не двигались, голос звучал спокойно – как, впрочем, всегда.

– Сумел же ты без помощи доктора сделать мне предложение. А теперь вот так – легко – отказываешься от того, чем очень дорожил?

Выражение лица Джеффа не изменилось, но по щекам покатились слезы. Психотерапевт протянул ему коробку с салфетками, но тот лишь отмахнулся.

– А может быть, все изначально было неправдой?

На этих словах Джефф так резко повернул голову в мою сторону, что чуть не вывихнул шею. Я впервые видела такое бурное проявление эмоций с его стороны. Он наклонился ко мне и, тяжело дыша, процедил сквозь стиснутые зубы:

– Ты лучше себя спроси!

Прав он был или нет, обсуждать наши отношения совсем не хотелось. Место и время были явно неподходящие. Джефф встал и сделал шаг к двери, но я опередила его.

– Можешь оставаться.

– Грейс, как-то неловко отпускать вас вот так, – вмешался доктор Уэйкфилд.

Я обернулась.

– Неужели кому-то из вас двоих есть дело до того, каково мне сейчас?

Ответил только доктор Уэйкфилд, Джефф плюхнулся обратно на диван и опустил голову.

– Вы правы, Грейс. Самое важное сейчас – ваши чувства.

– А ты действительно что-то чувствуешь, Грейс? Значит, вот что тебе было нужно? – снова дернулся в мою сторону Джефф.

– Ты лучше себя спроси! – бросив Джеффу в лицо его же слова, я выскочила за дверь.

К своему немалому удивлению, я действительно разволновалась не на шутку: после шока от предательства Джеффа пришло чувство… облегчения – при мысли, что мне больше не придется участвовать в этом идиотском фарсе.

Глава 3

Мы с Джеффом редко ссорились, и если такое случалось, то буквально через несколько минут после размолвки он начинал просить прощения. На этот раз все было по-другому: он не пришел домой ни в тот вечер, ни на следующий день – и я поняла, что дело серьезное. Это был самый долгий срок, когда мы не разговаривали, но я не собиралась делать первый шаг.

Наверное, я должна была переживать, что муж променял меня на другую женщину; злиться на то, каким образом он признался в измене. Вместо этого я мысленно ходила по кругу, вспоминая последние десять лет, и гадала, как и когда между нами все пошло наперекосяк.

Хотя Джефф физически отсутствовал, все в доме напоминало о нем: в холодильнике стояли разложенные по контейнерам диетические блюда из курицы и брокколи, которые я могла спокойно вышвырнуть; но вот разобраться с безвкусными безделушками, встречающимися повсюду в квартире, было не так-то просто…

Открыв шкаф, я заметила, что не хватает нескольких рубашек, хотя остальные его вещи были, как всегда, аккуратно разложены и развешаны по цветам, как в магазине «Блумиз»[7]. В отличие от моих, которые валялись кучами, как после бомбежки. Стоит отметить, что недавно Джефф отказался от старомодных черных мокасин и широких брюк цвета хаки в пользу модных кроссовок и джинсов. По правде говоря, я сразу заподозрила неладное, когда он стал задерживаться на работе, ссылаясь на преобразования столетней давности. Но татуировка в виде знака бесконечности на его лодыжке сбила меня с толку: я отказалась от мысли об интрижке на стороне в пользу кризиса среднего возраста. Скорее всего, случилось и то и другое, но я ничего не предприняла. Так кого сейчас следовало винить?!

Порывшись в ворохе старых туфель и скомканных вещей на своей половине шкафа, я откопала старый черный чемодан, украшенный багажными бирками, которые не удосужилась оторвать после последней поездки в Техас.

Пока я раскладывала чемодан на кровати, зажужжал телефон и одновременно с ним внизу хлопнула входная дверь. Кто-то позвал меня по имени, но я не узнала голоса. Успокоив себя тем, что ни один убийца не станет таким образом привлекать к себе внимание, я выглянула на лестницу.

– Грейс! Ты здесь? Надеюсь, не испугала тебя.

– Совсем чуть-чуть.

Это была Аша, единственная подруга, оставшаяся у меня после колледжа; нашей дружбе не помешало ни ее превращение в супермаму с кучей детей, ни моя приверженность идее брака без детей.

Аша протопала по ступенькам, сердито бубня:

– Сначала пишешь, чтобы я приехала, а потом не берешь трубку.

В ее голосе, как обычно, звучали гневные нотки. Раньше я все время думала, что чем-то ее рассердила, пока Аша не спросила, почему я все время извиняюсь. Как-то, еще на первом курсе, она написала: «У меня синдром стервозного голоса». Дело было на одном из семинаров, которые администрация придумывает для свежеиспеченных студентов, чтобы те привыкали к дисциплине и не портили статистики.

– Извини, нырнула в шкаф Декстера.

Последовав за мной в комнату, Аша заглянула в шкаф и рассмеялась.

– Декстерррра! – передразнила подруга. – После стольких лет в Бостоне? Я умываю руки.

Аша была индианкой и коренной бостонкой – она взялась приобщать меня к стилю жизни Новой Англии[8], начав с высмеивания моего раскатистого «р», свойственного южанам.

В ответ я сделала страшные глаза и… чуть не потеряла левую контактную линзу. Аша хихикнула.

– Теперь это уже не твоя проблема.

– Джефф должен будет вывезти свое барахло до моего возвращения, иначе я отдам все в благотворительный фонд.

– Даже бездомные погнушаются таким дерьмом, – с этими словами Аша швырнула в меня одним из мокасинов.

– И то правда.

– Кстати, можешь не волноваться, в твое отсутствие обещаю взять на себя заботу о Пуддлзе. Хотя он мог бы пригодиться Лоралинн в дороге – в качестве парика.

– Не смейся над святым, – вяло откликнулась я.

Аша впервые встретила маму на выпускном вечере и к тому времени была наслышана о ее выходках. В отличие от меня, буквально сходившей с ума от раздражения, подругу они забавляли.

– Она напоминает мне киношных мамочек. К ее чести, она никогда не пыталась выдать тебя замуж за сына друга семьи.

«Есть вещи и похуже», – подумала я.

– Ты уверена, что сможешь позаботиться о коте? Хотя, зная тебя, кота я, скорее всего, больше не увижу.

– Я его как минимум переименую.

А вот на это я бы с радостью согласилась. Кличка Пуддлз была, на мой взгляд, просто дебильной. Ее придумал Джефф: он любил присваивать нашим домашним питомцам нелепые, но звучные имена.

– А кому отойдет кот после того, как вы, ребята…

– Не бойся произнести это слово – «разведемся».

Вот я и назвала вещи своими именами. И задумалась: не имея детей, с равными доходами, мы могли бы разделить совместно нажитое имущество довольно легко, но владение котом создавало проблему. Хотя вряд ли нам потребуется обращаться к мудрости царя Соломона, тем более что я не кошатница. Как, впрочем, и не собачница.

Я взяла Пуддлза на руки и начала почесывать ему за ушком, на что кот ответил довольным мурлыканьем. Бедный! Он понятия не имел, что его ждет. Вся его жизнь проходила в компании телеканала Animal Planet, роботизированной кормушки, дозатора воды и туалета. А теперь ему предстоит бороться за жизнь в окружении кучи детей.

– Спасибо, что пришла. И за то, что готова взять нашего старичка. – Я перестала вести счет жизням кота, когда перевалило за девять.

– Ты уже сообщила матери о своем грандиозном решении или просто собираешься появиться у нее на пороге с набитым чемоданом? – Аша кивнула в сторону кучи одежды, которая валялась на кровати.

– Нет пока. Жду, когда решение полностью созреет.

– Чтобы не передумать?

– Похоже на то.

– Ну, если будет нужна помощь, ты знаешь, где меня найти. Буду ждать твоего возвращения.

Я погладила Пуддлза, а затем бросила несколько пар обуви в открытый чемодан.

– Что собираешься делать дальше? – спросила Аша, аккуратно складывая мою одежду.

– Наслаждаться отдыхом? Параллельно переваривать случившееся, стараясь не сойти с ума.

– Да, глобальный план для первого отпуска за много лет. Мы же называем это «отпуском»?

– Лучше «семейной командировкой».

Подруга не хуже меня знала, что после колледжа мы с мамой редко виделись. Созванивались в последнее воскресенье месяца, я приезжала к ней на Рождество и День благодарения, в основном чтобы удрать от холодной бостонской зимы. И каждый раз, получив порцию странных историй из жизни Элвиса и наслушавшись его песен, я возвращалась со словами, что делаю это в последний раз.

– Я поняла, почему ты решилась на это путешествие. Потому что ты хорошая дочь.

Аша всегда умела сказать нужное слово в нужное время, успокаивая мою совесть.

– Не уверена, что хорошая. Просто дочь.

– Не всякий мог бы так поступить. Так что вспоминай об этом, когда придется в тысячный раз прослушивать подборку великих творений Элвиса.

– Не думаю, что поможет.

Схватив бокал с вином, я плюхаюсь на кровать. Я изо всех сил старалась не показать, насколько взвинчена. Аша села рядом.

– Выпей, сестренка. Тебе пойдет на пользу.

– Все, у меня дел по горло! – Я залпом допила вино. – Нужно сложить вещи и прикончить эту бутылку!

Аша поцеловала меня в макушку, взяла на руки Пуддлза и, напевая You Are Always on My Mind[9], направилась к лестнице.

– На что я себя обрекла?

Она повернулась.

– На доброе дело.

Боже! Как было бы хорошо.

В трубке продолжали звучать гудки, и я репетировала речь, которую наговорю на автоответчик после того, как дослушаю Are You Lonesome Tonight?[10] в мамином исполнении. И в этот момент раздалось:

– ГРЕЙС?! – Было слышно, что мама сильно запыхалась. – Сегодня же не наше воскресенье. У тебя все в порядке?

Как я ненавидела себя в этот момент за то, что телефонные звонки не по расписанию заставляют ее тревожиться.

– У меня все хорошо. А как ты? Ты только что марафон пробежала?

– О боже, нет. Ты же знаешь, я побегу только при виде разъяренного медведя. Просто воспитываю характер – оставляю телефон в розетке. Говорят, эти телефоны как наркотики, к ним можно пристраститься. – Слово «наркотики» она прошептала, будто сидела на собрании анонимных наркоманов.

– Мама, ты точно так же относилась к банковским картам. А теперь заказываешь свои парики через интернет, как обычная миллениалка. – Тут же сознаю, что мама понятия не имеет, кто такие миллениалы, и придется потратить следующие пятнадцать минут на объяснения, поэтому быстро продолжаю: – Звоню тебе по поводу твоего дня рождения.

– Ах да. Семь-ноль, СЕМЬ-ДЕ-СЯТ. Представляешь? Джейн Пардью сказала, что я выгляжу не старше шестидесяти. Все потому, что она никогда не видела пожилых азиаток. Мы не скукоживаемся! – И мама покатывается со смеху. Одному Богу известно, откуда она черпает все эти благоглупости. Это азиатки-то не скукоживаются?! Все сплошь покрываются морщинками. Вот почему я всегда прячусь в тени.

Мама заговорила об уходе за кожей и необходимости зонтиков. Раньше все это меня страшно раздражало, но теперь я и сама стала придерживаться простых правил: пить теплую воду с лимоном, находиться на солнце только под зонтом…

– По поводу поездки в Грейсленд. Ты не передумала?

– Конечно же нет. Я думаю о ней уже несколько лет. У меня все заранее спланировано. Ронни Альбертсон сказала, что поедет со мной, если ее муж отпустит, но, видит бог, я не смогу находиться в машине с этой женщиной в течение двух недель – даже ради Элвиса.

– Ты все еще хочешь, чтобы я тебя отвезла?

Телефон замолчал.

– Мечтаю об этом, – сказала она удивительно спокойно и просто, в непривычной для себя манере. Я даже опешила.

– Тогда так мы и сделаем. Я… прилечу в Эль-Пасо, и мы отправимся в путь.

В трубке наступило гробовое молчание.

– Мама? Мам!

– Ю-ху! – раздалось наконец так громко, что мне пришлось отодвинуть трубку. А потом, продолжая радоваться, мама начала составлять перечень необходимых дел.

– Я же говорила, что Джефф тебя отпустит.

– Мама. Он… – Я хотела было рассказать матери о том, что мы расстаемся, но потом решила не портить ей настроение. – Да, ты была абсолютно права.

– О, дорогая моя, как же здорово. Наконец-то! Вот увидишь, я еще сделаю из тебя поклонницу Элвиса.

– Мама, не торопи события. Относись ко мне как к водителю с «Убер».

– Что такое «Убер»?

– Все, проехали. Просто иди собирать вещи. Я сообщу тебе, когда я прилечу.

– Хорошо, хорошо. Даже не верится, что ты согласна. Прямо чудо какое-то! Как же все хорошо сложилось, Грейс!

Или, вернее, как вовремя все развалилось.

– Да, мама. Очень удачно.

Когда я была маленькой, мама настаивала на том, чтобы любые порезы или царапины обрабатывались большим количеством перекиси водорода. Ох, как же я орала от боли во время этих процедур! Помогало ли такое лечение в заживлении ран, не знаю, но отвлекало от изначальной проблемы – однозначно.

Поэтому, решившись вместе с матерью отправиться в путешествие, о котором она всю жизнь мечтала, я надеялась на аналогичный эффект. Да, с непривычки будет больно, но потом я смогу начать все с чистого листа. Главное – отвлечься от бесконечных мыслей о том, как я оказалась в такой ситуации.

Я не ожидала, что после столь долгого периода радиомолчания Джефф выйдет на связь, поэтому крайне удивилась, получив от него сообщение с предложением встретиться. Был позыв спросить, не потребуется ли нам психотерапевт? Но потом решила не опускаться до мелочных подколов. Как бы я ни сердилась – не только на него, но и себя, – я не хотела оставлять все как есть.

Я ответила согласием и тут же пожалела. Я была не в состоянии что-либо с ним обсуждать. Самым мудрым сейчас было бы письменно обсудить детали и побыстрее покончить с формальностями. Если твой брак мертв, зачем продлевать агонию?

Джефф приглашал меня в кафе неподалеку от нашего дома – уверена, чтобы обезопасить себя, – хотя напрасно: я не была любительницей публичных скандалов. За исключением, правда, того случая, когда наш кот сбежал из дома. Вот тогда, стоя посреди улицы, я попеременно то честила Джеффа, который выпустил Пуддлза, то звала кота. Со своей стороны попросила встретиться в заведении на другом конце города: не потому, что боялась устроить сцену с разбрасыванием пакетиков сахара, а чтобы избежать встречи с кем-нибудь из коллег или знакомых. Меньше всего хотелось, чтобы Джейн Чой разнюхала о моем предстоящем разводе и начала перемывать мне кости.

Когда я приехала, Джефф уже сидел за столиком – в самом дальнем углу почти пустого заведения; в руках огромная кружка дымящегося кофе; очки запотели от пара. Он был одет как на работу – в один из своих серых костюмов и цветную рубашку, которыми был полон наш шкаф. И в кои-то веки он выглядел по ситуации – без присущей ему веселой игривости. Может быть, он все-таки не был роботом?

Я быстро подошла и села напротив, не дав ему возможность заговорить.

– Странно, что мы встречаемся не в кабинете психотерапевта. Ты нашел в себе силы поговорить без участия посторонних? – Как все-таки приятно высказать это вслух. Его вид меня порядком разозлил.

Он поднес было руку ко рту с целью погрызть ногти, но быстро положил обратно на стол, видимо вспомнив, как я ненавижу эту мерзкую привычку. Конечно, я могла бы догадаться, что грызть пальцы – признак стресса. Не мог же он вечно быть счастливым, каким хотел казаться.

– Ты можешь хотя бы объяснить мне, почему у нас с тобой все так?

Серьезно?! Я скорчила гримасу.

– Ну, ты понимаешь, о чем я, – продолжил Джефф после короткой запинки.

– Может, это ты мне объяснишь? – парировала я.

– Честно говоря, не знаю. Мы ведь никогда не ссорились… – Он замолчал, видимо припоминая.

– Да, но мы никогда и не смеялись.

– Но раньше я казался тебе смешным.

Я и сейчас так считала, но как ему объяснишь?.. Поначалу его остроумие подзаряжало энергией, но его не хватало, когда случались напряженные дни на работе или накатывало моральное опустошение после общения с моей матерью. Во всех этих случаях Джефф продолжал сыпать все теми же нелепыми каламбурами и заезженными шуточками, а я просто молча прятала поглубже свои переживания. Помню тот день, когда меня обошли с повышением: я плакала на кухне, а мой муж не придумал ничего лучше нелепого гэга, подходящего разве только для пятилетнего ребенка. Я ждала проявлений сочувствия, но Джефф настолько боялся любых негативных эмоций, что и мне было запрещено их показывать – как когда-то в детстве. Но если твой муж не понимает и не чувствует тебя, тогда к чему такой брак?

– Смех не панацея, Джефф. Люди не всегда чувствуют себя счастливыми, понимаешь? Это и называется «быть человеком».

– Значит, ты злишься на меня, потому что я позитивный человек? Это многое объясняет, – саркастически заметил Джефф, делая глоток из кружки, которую при этих словах мне захотелось выбить у него из рук. Да, он был позитивным до омерзения. Но никому не дано быть вечно веселым и жизнерадостным; поведение а-ля Поллианна[11] может быть синдромом психоза.

– Понимаешь, это выглядит фальшиво. Разве ты никогда не испытываешь раздражения, грусти, досады? – Внезапно я почувствовала, что устала от этого бессмысленного разговора.

– Слушай. Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться.

Неужели он умеет ссориться? Вот не подумала бы.

– Знаешь… я не хотел, чтобы все так получилось.

Как по нотам: все, у кого случаются романы на стороне, именно эти слова и говорят!

– По-твоему, тебя это оправдывает? Дорога в ад вымощена благими намерениями.

– Подожди, я не об этом. Мне важно, чтобы ты знала: я пытался.

Мне хотелось крикнуть в ответ, что он все врет: сколько раз я чувствовала себя брошенной и одинокой, ощущала простую потребность в сочувствии и ласке, а в ответ получала шуточки и подколы. Все его попытки помочь сводились к мытью посуды и приготовлению ужина, в то время как мне нужно было выговориться. А потом я подумала, что, наверное, он искренне верит, что пытался. Просто это все, на что он реально способен.

– Джефф. Все в порядке. Правда.

Полная ложь! Слезы, которые я с трудом сдерживала, были тому доказательством. Мне совсем не хотелось показать, как я несчастна, как, впрочем, и продолжать дальнейшие объяснения с Джеффом, поэтому я постаралась успокоиться. Как всегда! Умение понимать чужие доводы, в любой ситуации сохранять спокойствие и работоспособность являлось моим «феноменальным достоинством» – так считали все, в том числе мое начальство.

Вот и на этот раз я не позволила себе проявить чувства, хотя на секунду показалось, что Джефф понял мое состояние и выдаст что-то утешительное. Но нет, по своему обыкновению, он сменил тему.

– Могу я взять из дома некоторые из своих вещей, и тогда мы…

– Конечно, забирай что хочешь.

Я встала и, глотая слезы, пошла прочь. Какой прок выкладывать ему свою версию наших отношений – у меня просто не осталось сил сидеть и дальше притворяться.

Глава 4

Эль-Пасо – город, в котором я выросла, – трудно описать. Я живу в Бостоне с колледжа и практически избавилась от свойственного техасцам акцента, за исключением изредка вылетающих типичных для южан словечек. Правда, как только я оказываюсь в компании с земляками, то снова начинаю бесконечно растягивать слова, как будто никуда не уезжала.

Будет несправедливо назвать Эль-Пасо типичным приграничным городком. Но начать расхваливать его «уникальную уютную атмосферу» или «колоритную центральную часть» – это все равно что говорить кому-то комплименты по поводу оригинальной и стильной стрижки, когда на самом деле хочется воскликнуть: «Боже, какая же она… короткая!»

Моим друзьям по бостонскому колледжу Эль-Пасо казался полным романтического очарования, а другие уроженцы Техаса, особенно из Далласа или Хьюстона, считают его отсталым и несовременным. Я впервые увидела небоскребы, уже окончив школу, а на такси проехалась в двадцать лет, когда приезжала к подруге в Нью-Йорк…

Возможно, я по-другому относилась бы к своему родному городу, если бы жила за пределами военной базы или если бы мама постоянно не устраивала свои представления. Быть частью небольшого армейского сообщества, живущего в сельской глубинке, – такого я и врагу бы не пожелала.

Хотя, возможно, я необъективна к родному городу, как, впрочем, и… к своей матери.

Дорога из аэропорта вряд ли произвела бы на приезжего приятное впечатление: тусклые оттенки коричневого и серого, отсутствие зелени – как будто вы смотрите через сепию-фильтр. Этот «оазис» сплошь из домов и тротуаров расположен посреди унылой пустыни, со всех сторон окруженной горами. Они носят звучное название «Горы Франклина», но мне кажется, что им больше подходит их оригинальное название – La Sierra de los Mansos – «Скромные горы». В любом случае никто никогда про них не слышал.

Мама уже давно не живет на военной базе, куда они с отцом переехали из Алабамы (в свое время туда из Вашингтона переместилась вся ее семья – в поисках более удачных условий для ведения семейного дела – химчистки). Много лет назад комплекс для пенсионеров стал ее домом, но она не сразу приспособилась к жизни на новом месте. Большинство ее новых соседей хорошо говорили по-испански и плохо по-английски, плюс считали, что она владеет только китайским. Так что маме вначале нелегко пришлось – знакомиться и рассказывать о себе людям, которые плохо ее понимали. Но белая кожа в сочетании с пышными париками и блестящими комбинезонами позволили преодолеть языковой барьер и превратили ее в своего рода знаменитость.

Комплекс носил шикарное название «Солнечные горы Палисейдс», услышав которое вы представляли бы себе ряды домиков в горах, с высокими эркерами, выходящими на поля для гольфа… На самом деле там размещалось несколько внешне непривлекательных кирпичных зданий, больше похожих на общежития колледжа. Одинокий охранник у входа без ворот даже не посмотрел в мою сторону, и я задалась вопросом, в чем, собственно, заключалась его роль? Создавать у жильцов и посетителей иллюзию безопасности?

Дом, в котором жила мама, располагался в самом дальнем уголке территории комплекса. Местоположение давало ощущение, с одной стороны, простора и свободы, с другой – спокойствия и уединения. Помню, как мама радовалась «своему» жилью – ее чувства я смогла понять много позже, переехав в собственную квартиру. Она вышла замуж в девятнадцать лет и сразу же из дома родителей попала в крошечный двухкомнатный коттедж на базе. И хотя с каждым папиным повышением по службе наша семья получала все более просторное жилье (давая маме возможность увеличивать коллекцию, посвященную Элвису), у нее никогда не было по-настоящему «своего» пространства.

Расплатившись с таксистом, я вошла в здание и поднялась на чрезвычайно медленном лифте. Из коридора на меня пахнуло, как из туалета в баре, – дымом и мочой. Мамина квартира находилась в самом дальнем конце. Ярко-зеленая дверь была украшена изящным и скромным – для мамы – веночком из искусственных цветов. Ниже красовалась табличка с надписью: «Здесь живет фанат Элвиса!» Прежде чем я успела нажать на звонок, дверь распахнулась.

– Грейс!

От испуга я аж подпрыгнула.

– Мама! Ты что – стояла у двери?

– Не обольщайся, милочка; просто собиралась проверить почту.

– В таком виде? – пошутила я.

– Что со мной не так… – заволновалась мама, не сразу сообразив, что я шучу. Леопардовая расцветка ее велосипедных шорт чуть отличалась от леопардового же рисунка ее маечки – вместе они создавали причудливый ансамбль. Дополнял наряд ярко-розовый пояс и фирменный мамин парик, прибавивший ей пару сантиметров роста. Да, и туфли на деревянной платформе, с которых она чуть не падала.

– Мне до сих пор не верится, что ты здесь! – проговорила мама искренне – большая редкость на фоне ее обычной склонности прибедняться.

– Ну конечно, здесь. Где же мне еще быть?

Во время разговора я взяла со стеллажа фигурку Элвиса из клипа «Тюремный рок», ощутив под пальцами трещинки и следы клея. Такой Элвис всегда нравился мне больше, чем тот, что выступал в Лас-Вегасе, – с поднятым воротником странного вида плаща[12].

Эта фигурка наверняка была из тех, которые отец пытался разбить в моменты приступов пьяной ярости – надо сказать, достаточно частых. Обычно он не доставал маму по поводу ее коллекции, но в дни, когда случались неприятности на работе, он, выпив несколько бутылок вина, хватал первую попавшуюся из маминых статуэток и швырял в стену. Все это сопровождалось руганью и упреками за глупую трату денег, пока он не отрубался прямо в кресле. Мама тихонько в темноте подбирала все осколки и остаток ночи и весь следующий день занималась восстановлением фигурки. При этом казалось, что весь этот пьяный дебош никак ее не задевает.

Мама взяла Элвиса у меня из рук и аккуратно поставила на место.

– Мам, ты собрала вещи? – спросила я, хотя прекрасно знала, что складываться она начала сразу, как только узнала о моем согласии ехать, – две недели назад.

Мама радостно подскочила ко мне и с такой силой обняла за талию, что я чуть не задохнулась. Ее голова едва доставала мне до груди, что немудрено при моем росте, равному почти ста восьмидесяти сантиметрам. Я возвышалась над ней и выглядела как мать, обнимающая своего ребенка. Все это походило на сцену из фильма о Бенджамине Баттоне[13]. Забавно было наблюдать за теми, кто оказывался рядом с нами в такие минуты: они переводили взгляд с нее на меня, недоумевая, что происходит. В сельской местности штата Техас азиатка всегда привлекала внимание, а высокая азиатка и подавно.

«Рост – единственная хорошая черта, доставшаяся тебе от отца», – любила повторять мама и была права. Мне нравилось быть высокой. Правда, из-за этого в подростковом возрасте было ужасно трудно найти брюки по размеру. До начала 2000-х годов никто не продавал «длинные» или «высокие» брюки – видимо, в те времена женщины выше 172 сантиметров их не носили. Большинство из них смотрелись на мне как бриджи, правда, в тот короткий период времени, когда бриджи вошли в моду, я выглядела настоящей модницей. Из-за роста мало кто решался за мной ухаживать. Нет чтобы быть высокой в средней школе, когда надо мной издевались все кому не лень! Я же вытянулась только в шестнадцать.

– Что за глупый вопрос? – фыркнула мама, показав на огромный старый чемодан, стоявший посреди прихожей. – Конечно, собралась. Осталось только накраситься, и можем ехать. – При этом она помахала перед моим носом целой кипой бумаг. – Здесь вся наша поездка: карты и все прочее.

Я уже было собралась высказаться по поводу бумажных карт, но мне не терпелось отправиться в путь, и я прикусила язык. Когда я шла вслед за ней в ванную, в глаза бросились серебряные застежки на мамином багаже. Я присмотрелась к старому зеленому чемодану, и мне стало не по себе. Словно я только что встретилась с привидением.

Перед каждым выходом из дома время для мамы замирало. И неважно, куда она собиралась – в магазин за продуктами или на гала-концерт, – процесс нанесения макияжа был одинаково мудреным и длительным. Он начинался с нанесения слишком светлой тональной основы, а заканчивался кричащей подводкой для глаз. В итоге исчезали лучшие черты ее азиатской внешности: великолепного оттенка кожа и красивой формы глаза. Мама привлекала к себе внимание благодаря макияжу в стиле Кардашьян и аляповатым нарядам, и ей это нравилось.

– Нас никто не увидит, мам, ведь мы поедем в машине, – простонала я, заглянув в ванную. – Куда тебе столько туши?

Она лишь улыбнулась и вновь приняла специальное выражение лица «для нанесения туши» – ну, когда рот открыт, а лицо скошено в сторону, – чтобы сделать несколько последних мазков. Да что я говорю – чтобы разом извести всю оставшуюся тушь.

– А накладные ресницы-то зачем?! Господи! На кого ты пытаешься произвести впечатление? Ты в курсе, что Элвис умер?

Мама притворно вздохнула и продолжила процесс. Наконец она добилась нужного результата, с довольным видом оглядела себя и бросила аппликатор для ресниц в большую косметичку, стоящую на крышке закрытого унитаза.

– Почти готово, дорогая. Осталось подобрать помаду, и можно ехать.

По опыту я знала, что фразой «подобрать помаду» открывается изнурительный этап, когда на запястье наносится несколько вариантов цветов, чтобы выбрать официальный оттенок дня. К моему удивлению, на этот раз она просто взяла лежащий сверху футляр ярко-розовой помады. Далее на моих глазах развернулась настоящая трагедия: мама схватила неплотно закрытую косметичку, и все содержимое разлетелось по полу ванной.

– Боже мой, как горох из стручка! – закричала мама, падая на колени и судорожно собирая все в кучу. При этом парик свалился, и показалась совершенно лысая, как Луна, голова.

– Мама, твои волосы. Они не отросли? Я думала…

– Что отрастут? Да уж, медики много чего наобещали… Невелика потеря! Пусть химиотерапия ими подавится.

Мама проходила химиотерапию в течение года – по крайней мере, так она мне сказала, – после того как у нее диагностировали рак легких. Это было особенно несправедливо, учитывая, что мама ни разу в жизни не курила. Доктор назвал это «частой болезнью китайских женщин», перечислив массу возможных причин, включая приготовление пищи на сильно разогретом масле. Заявление абсолютно бредовое, но вполне оправданное для врача из Южного Техаса – который, вероятно, видел азиаток только на кухне или в порнофильмах. Мама же всегда шутила, что китайская еда не стоит таких хлопот. «Я использую вок только для того, чтобы отпугивать грабителей», – сказала она доктору.

Рак был обнаружен на ранней стадии, и после изнурительного курса лечения его удалось победить. После маминого заявления, что она свободна от рака и вполне в состоянии продолжить поддерживающую терапию самостоятельно, я с облегчением ослабила контроль. Мама обещала докладывать мне о результатах после каждой процедуры и сдерживала его безоговорочно. Врачи поражались, как хорошо она переносила сеансы и насколько активной оставалась после них. Но последний курс химиотерапии она проходила больше года назад, поэтому, увидев редкие седые волоски, похожие на мазки кисти на бледной голове, я опешила.

– Ну, лучше тебя с потерей волос никто не справится… – проговорила я, протягивая маме парик, который она схватила и тут же нахлобучила на голову. – Сколько париков ты взяла с собой?

Она бросила на меня косой взгляд и проговорила:

– Мы ведь надолго уезжаем. – Привычным движением мама поправила волосы вокруг лица.

Когда-то она надевала парики только по особым случаям: сначала потому, что пережгла волосы обесцвечиванием, затем – чтобы скрыть седину, которая начала кое-где пробиваться. Но со временем ее хобби превратилось в настоящую одержимость, подпитываемую желанием превзойти Присциллу Пресли.

Мама самозабвенно ненавидела Присциллу и при любом удобном случае пускалась в рассуждения о ее многочисленных прегрешениях, начиная со смены цвета волос и заканчивая любовными связями. Все они были запечатлены в ее сознании, как христианские заповеди у добропорядочного католика. Благодаря многолетнему промыванию мозгов список грехов Присциллы всплывал в моей памяти автоматически при любом упоминании ее имени. «Эта жадная шлюха, – приговаривала мама, листая журнал “Лайф”, – и не подозревает, как ей повезло».

Каждому из маминых париков я придумала свое название: они же стали отличным предметом для шуток с друзьями. Один назывался «Слишком молодая, чтобы ходить на свидания, Присцилла», «Только что выскочившая замуж Присцилла» и «Присцилла – разочарование своей мамочки». В нашем городе никто не носил ни париков, ни такой одежды, как у мамы, но ей было все равно.

– Ты наконец готова? – спросила я, сделав вид, что смотрю на часы.

– Ради всего святого, Грейс, это же каникулы! Куда такая спешка?

– Элвис никого не ждет. Кажется, так говорят?

– Он ждал семьдесят лет. Думаю, выдержит еще неделю.

– Ты говоришь за него или за себя?

– Иди уже, я тебя догоню.

Выходя из ванной, я услышала, как скрипнула дверца аптечного ящичка. Мама не ожидала, что я оглянусь и увижу, как она торопливо запихивает в косметичку баночки с таблетками, которые тщательно прятала ото всех. Особенно от меня.

– Перешла на таблетки, мам? Никак социальная страховка больше не распространяется на парики?

В ответ мама нервно рассмеялась.

– Я стара, Грейс. Чудо, что вообще стою на ногах.

– От такого-то количества лекарств!

– Хорошо, доктор Любопытный нос, учту ваши пожелания. Может, наконец, поедем?

Мама застегнула косметичку и с важным видом прошествовала к своему чемодану. Я же мысленно сделала себе зарубку чуть позже поиграть в детектива, потому что, как бы хорошо мама ни владела собой, врать она не умела.

Грейс: Напомни мне, почему я на это согласилась?

Аша: Все прям так ужасно? Вы уже выехали?

Грейс: Нет еще, но не слушай меня. Все в порядке.

Аша: Поверь, это лучше, чем наблюдать, как Джефф вывозит свои вещи.

Грейс: Тоже верно.

Аша: Как поживает великая Лоралинн?

Грейс: Сильно разволновалась. Обычное состояние. Представляешь, у нее так и не отросли волосы.

Аша: То есть парики не спасают? Может, это оттого, что она их носит?

Грейс: Черт его знает. Но что-то с ней не то. Может, это новая нормальность – я давно с ней не виделась.

Аша: Не могу знать, подружка. Приглядись к ней повнимательней.

Грейс: Ну, учитывая, что мы всю следующую неделю сидим в одной машине и спим в одной постели, сделать это будет проще простого.

Аша: Держи меня в курсе!

Грейс: Обязательно. ♥

Глава 5

Мама настояла, что решение всех вопросов, связанных с предстоящей поездкой, возьмет на себя. Во мне тут же включились сигналы, предупреждающие об опасности, но она заверила, что обо всем позаботится – о каждой мелочи; ведь она планировала это путешествие почти сорок пять лет. Как будто это нас спасало! Обычно я все планирую сама, но на этот раз решила отпустить бразды правления – ради сохранения своего душевного спокойствия, которое недавно сильно пострадало. Если мама умудрялась поддерживать в чистоте и буквально в военном порядке свою коллекцию статуэток, то, наверное, способна спланировать и простую автомобильную поездку. По прямой на восток, потом строго на север. Элементарно.

Единственная проблема состояла в том, что в последнее время мама редко садилась за руль. В погожий день она отлично справлялась, как любая другая женщина под семьдесят, пусть и едущая километров на двадцать медленнее разрешенной скорости. Но в любую непогоду или в темноте она теряла способность передвигаться.

Прокат автомобиля составлял самую важную часть нашего путешествия. Поэтому, когда мама сказала, что сделала заказ, я спокойно приняла это к сведению. К счастью, погода стояла великолепная, и мама настояла на том, чтобы отвезти меня в бюро проката.

– Как будто я сама проеду первую часть нашего пути! – радостно заявила она, выезжая на главную дорогу со скоростью улитки. Мне кажется, я пешком шла бы быстрее! Маму было едва видно из-за руля, а тщательно уложенный ранее парик съехал на лоб, почти закрыв ей глаза.

– Мама, разметка на дороге не для красоты.

– Замолчи сейчас же, – спокойно ответила мама, повернувшись в мою сторону. Видимо, ей казалось, что мы сидим за обеденным столом, а не в движущейся машине, и привлечь ее внимание обратно к дороге мне удалось только благодаря крикам и жестам.

– Все, молчу. Больше никаких шуточек и комментариев по поводу твоего великолепного вождения, пока мы не окажемся на месте.

Она одарила меня победной улыбкой и сосредоточилась на дороге: руки на руле в «позиции десять и два часа» – все как положено при сдаче экзамена на водительские права. Включила сигнал поворота, аккуратно затормозила и наконец заехала на парковку пункта проката автомобилей. Дальше все произошло чрезвычайно быстро. Припарковавшись на единственном свободном месте, она оставила меня в машине и буквально через минуту вернулась с ключами от арендованного автомобиля.

– Смотри, Грейс! – радостно показала мама на огромный видавший виды кабриолет фиолетового цвета.

– Мы что, поедем на этом?!

– Он ФИОЛЕТОВЫЙ! – пропела она. – Представляешь, как нам повезло? Какая-то дама заказала его на свадьбу, но невеста передумала. И теперь он наш!

Я чуть не расхохоталась, но потом подумала, что теперь мама всю дорогу будет бороться с лезущими в лицо волосами от парика, а я должна буду прятаться от солнца, надев шляпу и солнцезащитные очки. Ни одному нормальному человеку не нравится, когда ветер постоянно дует в лицо. Обычно, когда мои клиенты взахлеб расписывали мне прелести езды на кабриолетах, я лишь качала головой, не желая их расстраивать: разве может быть безопасной и комфортной езда в машине без крыши?!

– Мы ни за что на свете не поедем через Техас на этом динозавре на колесах. К тому же стоит, наверное, целое состояние.

Мама была явно шокирована моими словами.

– Я в жизни не видела ничего красивее. За исключением только…

– Да, да, за исключением Элвиса. Но путешествовать на таком?!

– Да ты только посмотри. – Мама подбежала к автомобилю, запрыгнула на водительское сиденье и завла двигатель, автомобиль взревел… Я с неохотой последовала за ней.

– Здесь даже моя радиостанция есть!

В ответ я лишь грустно улыбнулась: в машине зазвучали мамины любимые песни в исполнении Элвиса, коллекцию которых я собрала и закачала на ее телефон. Объяснять, что такое Spotify или откуда Алекса столько знает про мамины вкусы, не имело смысла.

Мама прибавила громкость, включив какую-то старую песню, которую я никогда не слышала, и начала раскачиваться в такт музыке.

– Мам, сбавь обороты. У нас впереди долгая поездка.

– О, Грейс, именно так я все себе и представляла! – Она закинула голову и вытянула в стороны руки. – Только, пожалуйста, не будь занудой.

Ну, конечно, старушка Грейс – зануда и ханжа! Что плохого в том, чтобы придерживаться правил? Можно подумать, я не умею веселиться!

– Это я зануда? Нарррываетесь, мадам, – сказала я, передразнивая мамин выговор.

– А что, разве не так? Мы еще не выехали из Эль-Пасо, а ты небось уже прикинула, куда отлетит твоя голова, попади мы в аварию.

Увы, она не сильно ошибалась: перед моим мысленным взором действительно пронеслось несколько ужасающих видений.

– Ладно. Пусть будет по-твоему.

– Отлично, цыпленок-трусишка, – пошутила мама, но ее слова задели.

– Не стану даже отвечать на такое, – сказала я и закудахтала. Мама засмеялась. Все правильно: если не можешь переспорить противника, посмейся вместе с ним. Над собой! – Кстати, как ты собираешься за это платить?

– Это же мой день рождения! Самый достойный повод девушке сорить деньгами. Разве не так?

Для мамы, которая уже много лет жила на папину военную пенсию и социальное пособие, это были большие траты. Мне ли не знать, когда я сама платила за нее налоги? Она не бедствовала, но ее бюджет явно не предусматривал расходы на раритетный автомобиль. Но не буду занудой! Ее поездка, ее деньги. Пусть делает, что хочет. Когда тебе за сорок, становишься более сговорчивой и… сентиментальной.

– Ладно, именинница. Давай сюда ключи от твоей старой, верной колымаги, отгоним ее домой.

Мама порылась в сумке и бросила в окно внушительную связку ключей.

– Постарайся не отставать! – крикнула она мне вслед, пока я шла к машине.

Я с трудом втиснулась на переднее сиденье и сразу ощутила себя, как в кресле гинеколога, с задранными выше головы ногами.

Мама газанула и одновременно нажала на клаксон. К ее полному восторгу, он сыграл мелодию из пяти нот. Я догнала ее, и мы поехали караваном по дороге. В эти несколько минут до маминого дома мне хотелось насладиться тишиной и покоем. Правда, бухгалтер внутри меня все время беспокойно ворочался, гадая, как мама собирается платить за этого монстра.

Рев мотора был не более чем показухой: при всем старании кабриолет с трудом разгонялся до пятнадцати километров в час. Следуя за мамой, я смотрела на выглядывающую из-за спинки копну волос и задавалась вопросом, как же я не заметила, что мама постарела. В моем сознании ей по-прежнему было под пятьдесят. Ее голос ничуть не изменился, а видимся мы редко. Вот я и забыла, что она пенсионерка со стажем.

Свое возвращение в «Палисейдс» мама превратила в настоящее шоу: остановилась рядом с охранником, чтобы он мог заглянуть и осмотреть машину. После того как он махнул ей рукой, давая разрешение на проезд (все по-взрослому!), она поплыла к своему дому, приветствуя всех, кто попадался по пути. Пришлось посигналить. Пусть меня опять назовут занудой, но мне хотелось отправиться в путь до наступления темноты.

Мама поставила кабриолет на свое обычное парковочное место, а я выбрала укромное местечко подальше от основного проезда – чтобы никто в наше отсутствие случайно не задел ее машину. Мама помчалась в дом, как будто внутри случился пожар и ей нужно спасать оставшиеся ценности. Воспользовавшись ее отсутствием, я смогла не спеша разглядеть наше средство передвижения. Ни USB, ни подставки для телефона я не нашла. Смогу ли я на шоссе разогнаться до девяноста километров в час? Проверила, поднимается ли крыша. Поняла, что лучше не трогать…

Мама выскочила из двери: одной рукой катила мой чемодан, другой волочила по земле свой.

– Мам, подожди секундочку. Давай помогу! – Куда там! Я лишь беспомощно наблюдала, как ее чемодан открылся и все вещи вывалились на тротуар.

Мама рухнула на колени и начала запихивать парики, одежду и обувь обратно.

Когда я подбежала, она лишь досадливо отмахнулась:

– Я сама справлюсь, Грейс. САМА! – при этом голос ее предательски сорвался. Пришлось отступить и со стороны наблюдать, как она грудой сваливает вещи и с трудом опускает крышку.

– Мама, постой, ты опять не закрыла до конца, – пришлось вмешаться и аккуратно защелкнуть замки.

Она вздохнула и, тяжело опираясь на мое плечо, поднялась с земли. Затем промолвила:

– Ты такая ловкая, Грейси. Я никогда не могу справиться с этими чертовыми защелками. Подожди здесь еще минутку. Мне нужно кое-что проверить перед отъездом.

Я поднялась на ноги, отряхнула колени и уже собиралась закрыть багажник, когда мой взгляд снова упал на чемодан. Вспомнила, когда в последний раз его видела… Крепко прижав к себе чемодан (словно он был битком набит деньгами), мама вбежала в дом; а затем, не замечая меня, спотыкаясь, поднялась по лестнице. Я тогда была еще подростком, потому что, став старше, научилась проводить дома как можно меньше времени и избегать подобных сцен. Наверху раздался грохот открывающихся ящиков, топот ног, жужжание фена…. Банки и флакончики звенели на все лады, как церковные колокола. А потом наступила тишина.

Я затаилась и ждала, когда мама спустится. Вместо этого раздался глухой, но громкий стук, услышав который я сорвалась с места и побежала наверх, перепрыгивая через ступеньки. Больно ударившись об угол, влетела в ее комнату и… чуть не упала, споткнувшись об открытый зеленый чемодан с наваленными на него вещами. Комната выглядела так, словно ее вывернул наизнанку неосторожный и решительный вор: каждый ящик был выдвинут, все дверцы открыты. Одежда валялась повсюду, обувь была хаотично разбросана по комнате. Мама, сгорбившись, сидела на кровати в ворохе непонятых предметов и громко рыдала. Она не произнесла ни слова, да этого и не требовалось.

– Ты не посмеешь! – закричала я. – Хотя почему же! Кого я обманываю? Еще как посмеешь.

Мама даже глаз не подняла.

Казалось, что она не могла даже пошевелиться. Такой она была во время наших ссор – как в ступоре, – пока я истошно орала, распаляясь все больше и больше. Все обычно заканчивалось моими упреками в том, что она плохая мать, и со словами «ненавижу тебя» я закрывалась у себя в комнате и врубала на полную громкость музыку – чтобы заглушить собственные рыдания.

Я была свидетельницей ссор между родителями, сеансов оскорблений, которые устраивал мой отец… Меня он предпочитал наказывать ремнем, причем старался сделать это побольнее – по открытым участкам тела. Этому архаичному и весьма жестокому наказанию я подвергалась за любые, даже самые незначительные, проступки. Я никогда не знала, что может вывести отца из себя; когда он выпивал, повод невозможно было угадать. Но даже в трезвом состоянии он использовал ремень, чтобы «держать меня в узде». Подростком я уже не так боялась отцовского гнева. Получив подзатыльник, смело смотрела ему прямо в глаза, и это приводило его в чувство. Можно было и просто удрать из дома на машине.

Но больше, чем наказание ремнем, меня пугало то, что моя мать ничего никогда не говорила – ни слова. Даже остановить его не пыталась. Бо́льшую часть своего детства я провела, пытаясь защитить себя, поэтому мне некогда было замечать, что в это время делает мать. Она просто исчезала, как только наступал воспитательный момент, заканчивавшийся очередным шрамом у меня на спине. Но один вечер отпечатался в моей памяти особенно четко: отец из-за чего-то взъелся на меня прямо за обеденным столом, а мать продолжала спокойно есть с таким видом, будто смотрела телевизор. Ведь могла хотя бы вскрикнуть!

– Нет, это я должна уйти из этого дома. И, поверь, если я это сделаю, то уже никогда не вернусь.

Я ждала, что она мне ответит – хоть что-нибудь. Начнет умолять остаться с таким же жаром, как до этого собирала свой чемодан. Но нет! Она не шевельнула ни одной своей накладной ресницей. В какой-то момент мне даже захотелось проверить, дышит ли она. Как вдруг она закричала: «Убирайся!» – таким страшным голосом, что я испугалась и побежала в свою комнату. Захлопнула за собой дверь с такой силой, что висевший с обратной стороны плакат к сериалу «Чудом спасенные» слетел на пол. Помню, как рухнула на кровать и натянула на голову подушку, чтобы не слышать мамины рыдания.

На следующее утро я прикрепила плакат обратно на дверь и спустилась вниз – недоумевая, не приснилось ли мне все это. В комнате матери не было никаких следов вчерашнего разгрома.

С той ночи я никогда больше не видела этого чемодана. Поэтому сейчас испытала настоящий шок.

Я захлопнула багажник, с трудом сдерживая навернувшиеся на глаза слезы. Маме их незачем видеть. Утерев рукавом лицо, я насколько раз моргнула и натянула на лицо фальшивую улыбку. Этому приему меня научила подруга, ставшая королевой красоты в нашем колледже.

Я поспешила войти в здание. Слава богу, еще оставалось время воспользоваться туалетом перед долгой дорогой и поправить макияж, чтобы скрыть следы своих недавних переживаний.

Бумажная карта и распечатанные пошаговые инструкции а-ля MapQuest[14] создавали ощущение путешествия во времени – прямиком в 2001 год. Мама убеждала меня, что так мы сможем совершить чуть ли не кругосветное путешествие, но я решила при первой же возможности сверить наш маршрут с гугл-картами. А пока доверить нашу судьбу допотопной карте, ради производства которой загубили, наверное, целую березовую рощу. Я неплохо ориентируюсь в пространстве, к тому же первая часть пути пролегала строго на восток.

Мама занимала меня байками из жизни «Палисейдс», и это было лучше, чем обсуждение последних событий моей жизни. Поэтому я не перебивала и даже не пыталась сменить тему. Чем больше она рассказывала о себе, тем меньше приходилось говорить мне, потому я изо всех сил изображала внимание и интерес. Надо сказать, что мамин рассказ мог бы стать основой для сюжета телесериала. Страсти так и кипели, и мама была ими настолько увлечена, что меня в кои-то веки перестала мучить совесть за то, что я навещала ее так редко и только по праздникам.

Из динамика телефона фоном звучали мелодии тщательно подобранного плейлиста Элвиса. Они вытаскивали на поверхность воспоминания о событиях моей юности, служили им аккомпанементом, о чем я даже не догадывалась. Когда я росла, то ненавидела «Тюремный рок» или «Голубые замшевые туфли», а теперь в машине слушала их с удовольствием. Хотя что будет через несколько дней пути?!

Мама продолжала болтать, вокруг расстилался монотонный пейзаж – ни домов, ни людей, ни животных; и мое внимание невольно ослабло, как только мы покинули Эль-Пасо и въехали в «техасскую глушь». Я так давно живу в Бостоне, что, оказавшись в этой части Техаса, почувствовала себя иностранцем. Дорога на протяжении многих миль шла вдоль границы с Мексикой, как вдруг мы подъехали к пункту пограничного контроля. Молоденький служащий собирался уже задать какие-то вопросы, но, увидев наш лиловый кабриолет и одежду мамы, а главное, услышав, как она по-техасски выговорила «Привет», молча разрешил нам проехать.

Даже мой мобильный не понимал, где мы находимся, и прислал мне сообщение: «Добро пожаловать в Мексику!» с указанием тарифов на международные звонки.

Я чувствовала себя вполне умиротворенной. Все было так, как я себе и представляла: ветер трепал мои волосы, солнце било в глаза, но не слепило. Было достаточно тепло, но не жарко. Я старалась выглядеть заинтересованной мамиными рассказами, но не напрягалась. Я почти поверила, что все хорошо и у меня все получится. Как вдруг мама закричала:

– Грейс, Грейс, поверни. Говорю тебе – ПОВОРАЧИВАЙ!

Только теперь я заметила скромный оазис цивилизации. По маминому приказу я свернула с шоссе на дорогу, которая через пару километров привела нас в небольшой городок и резко оборвалась на стоянке кафе, которое выглядело бы заброшенным, если бы не светящаяся надпись «Открыто» над дверью. Я еще не успела запарковаться, как мама выскочила из машины.

– Мама. Ты же говорила, что наша первая остановка будет только через несколько километров.

И тут я увидела ее – большую, выполненную из пластика вывеску, один конец которой хлопал на ветру. «ШОУ ЭЛВИСА. ПРИГЛАШАЕМ».

– МАМА! Не может быть.

Она подняла руки вверх, словно ей только что велели бросить пистолет.

– Я не виновата, поверь. Кто же знал, что это здесь находится. К тому же маленьким девочкам нужно в дамскую комнату, да и, учитывая сколько времени мы уже в пути, большим девочкам тоже.

– Мой мочевой пузырь еще не подавал сигналов.

– В менопаузу нужно быть осторожнее.

– Мне едва стукнуло сорок. Нет у меня никакой…

В это время в двери появилась пожилая пара – оба одеты в длинные шерстяные зимние пальто. Они отвлекли меня от нашей беседы, заставив задуматься, как можно быть такими нечувствительными к жаре. На улице было не менее 27 градусов.

Мама поправила парик и засеменила к входу, раскачиваясь при ходьбе, как новорожденный детеныш жирафа. Пришлось поторопиться за моим малышом-несмышленышем.

Закусочная была почти пуста, если не считать сидящего за стойкой мужчины, который как автомат поглощал саго, не утруждая себя тем, чтобы дышать или жевать. Я остановилась перед табличкой «Пожалуйста, дождитесь, чтобы вас посадили» на стойке администратора, за которой никого не было. Огляделась вокруг, недоумевая, реальное ли это кафе или мы попали на какую-то съемочную площадку. Мама при этом спокойно поправляла наряд, изрядно помятый в машине.

– О, здесь никого нет! – заявила она, направляясь к одному из дальних столиков; я машинально последовала за ней. – Закажи мне сладкий чай, пожалуйста, да и поесть что-нибудь. Уверена, что и ты умираешь с голоду. – И, бросив сумку, она помчалась в туалет. Я на мгновение растерялась. Правила есть правила, и я не привыкла их нарушать. Вот и сейчас – все места были свободны, а я чувствовала себя неловко, потому что не дождалась администратора.

Устроившись за выбранным мамой столиком, начала изучать меню. Ни одно из блюд, на мой взгляд, не было съедобным. После колледжа я потратила годы на то, чтобы привить себе вкус к здоровой еде: к зеленым овощам, которые хрустели, а не к тем, которые плавали в масле, были пережарены до черноты или разварены до состояния каши. Я практически выучила содержание меню, когда официантка наконец подошла с таким недовольным видом, будто мы нарушили ее царственный покой. В этот момент появилась мама.

– Принесите мне ваш лучший и обязательно сладкий чай, – заявила она. Услышав такое, официантка хотела было закатить глаза. Вот только сил у нее на это не хватило! Она со вздохом сделала запись в блокноте и стала наблюдать, как я листаю меню.

– У нас есть особое блюдо для раннего ужина: сыр пименто на белом хлебе с хрустящими огурчиками и сладкий чай – все за четыре доллара девяносто девять центов… – с расстановкой проговорила официантка и уже собиралась начать расписывать достоинства и других блюд из списка специальных предложений, как я прервала ее на полуслове.

– Отлично! Вот его и принесите. – И захлопнула меню, ставя точку в нашем разговоре. Мама посмотрела на женщину с извиняющейся улыбкой – за неотесанную дочь.

– Я буду то же самое.

Как только официантка ушла, мама взяла меня за руку и прошептала:

– Черт возьми, неужели мы все так медленно говорим, Грейс? – И мы с ней покатились со смеху. Мы продолжали смеяться до тех пор, пока нам не принесли чай. Успокоившись, я решила сходить в туалет, а когда вернулась, сэндвичи были уже на столе.

– Девочки, могу я предложить вам что-нибудь еще? – спросила официантка.

– Мы хотели бы узнать о шоу Элвиса, – с важностью заявила я. Сами виноваты – зачем повесили объявление: «Приглашаем»?

Официантка выглядела озадаченной.

– У вас вывеска на входе.

– А, вы про это. Будет в пять часов. Вон там. – И она показала в дальнюю часть кафе – туда, где над занавешенной дверью красовалась вывеска «Шоу».

– Билеты – на стойке администратора. – С этими словами официантка скрылась на кухне.

– Ну что, пойдем, – проговорила мама с коварной улыбкой.

– Конечно, пойдем, – не пропускать же шоу Элвиса во время путешествия, посвященного Элвису!

– Вот и договорились. – С этими словами мама откусила огромный кусок от своего сэндвича.

При этом вся сырная масса вытекла и упала обратно в тарелку. Мама рассмеялась, схватила ложку и начала с ее помощью наворачивать. Возможно, со стороны все это выглядело не особо привлекательно, но нам было наплевать – мы были чертовски голодны. Следуя маминому примеру, я принялась за сэндвич и только потом вспомнила про свою непереносимость лактозы и про необходимость срочно принять таблетку. Иначе последствия могли быть самыми печальными – не стану утомлять вас подробностями! Моя мама точно такого не заслуживала!

Мама смаковала каждый кусочек, поэтому я закончила раньше нее и решила оплатить счет и заняться билетами.

– Двери откроют в четыре сорок пять! – крикнула я от стойки кассира. У нас оставалось пять минут. – Уверена, что мы сможем занять хорошие места, так что давай подождем за нашим столиком.

Но не успела я договорить, как в кафе ввалилась весело гомонящая толпа человек из тридцати, одетых как на карнавал. С первого взгляда было ясно, что все они были членами Американской ассоциации пенсионеров[15]. У каждого в руках был билет, и они тут же направились к занавешенной двери.

Мама не стала ждать второго звонка: она бросилась вперед и заняла свое место в череде «молодых людей», украшенных лысинами и голубыми волосами. Оставив чаевые, я поспешила вслед за ней.

– Ты даже не знаешь, что нас там ждет, а так торопишься.

Но мама меня не слушала: она отодвинула портьеру, и мы оказались в совершенно другом времени.

Несколько мужчин расставляли столы и стулья по внешнему периметру комнаты, которая выглядела и пахла как старый церковный подвал: затхло, но торжественно. К барной стойке выстроилась очередь, там, вместо чая и кофе, наливали вино и пиво. Прямо перед нами находилась танцевальная площадка, ведущая на небольшую сцену, украшенную занавесом с золотой бахромой, переливающейся от каждого дуновения маленького вентилятора рядом с микрофоном. Мужчина в блестящих золотых брюках возился с динамиком и приветствовал проходящих к бару гостей. Почти каждого он знал по имени. Верхние флуоресцентные лампы выключили, и вместо них загорелись привычные для танцевального клуба огни: мигающие красные, синие и белые – как будто мы собрались на празднование Дня независимости. По мере того как зал заполнялся людьми, вокруг распространился приторный аромат цветов, смешанный с запахом нафталина.

– Рад тебя видеть, Тед! Как дела, Хейзел? Какая красивая у тебя юбка! – Мужчина жестом выразил одобрение наряду женщины, а потом наклонился и поцеловал ее в щеку. Закончив настраивать звук, он скрылся за сценой.

Мама была в полном восторге, она впитывала все увиденное, как измученный жаждой маленький ребенок, который наконец дорвался до вожделенной пачки с соком. Она заняла ближайшие к сцене места, достала из сумки зеркальце и начала поправлять свой макияж. Последним штрихом стала помада «Яркий Розовый № 828».

– Хочешь? – предложила мама, помахав передо мной помадой, как если бы дразнила щенка. Я отмахнулась, занятая тем, что во все глаза таращилась на все прибывающую толпу зрителей. Шоу обещало пройти при полном аншлаге. Очереди из желающих попасть на концерт Леди Гага в «Мэдисон-сквер-гарден» были, на мой взгляд, не такими многочисленными. Блестки и бусинки, украшавшие туалеты дам, искрились и переливались, создавая вокруг каждой светящийся ореол. Рубашки их спутников были по старинке сильно накрахмалены.

– Добрый вечер! – раздалось из микрофона. Все гости посмотрели в сторону сцены, где появилась миниатюрная женщина в розовом парике, как у Френчи из фильма «Бриолин». – Хэллоу! – Она постучала несколько раз по микрофону.

К ней подбежал звуковик и начал крутить какие-то ручки, отчего динамик издал несколько пронзительных звуков.

– Добро пожаловать на наше сегодняшнее шоу! – заголосила ведущая таким высоким и писклявым голосом, как будто он принадлежал крошечной мышке. – Впереди вас ждет удивительное приключение, в котором я буду вас сопровождать. А зовут меня Таня Заря!

Затем последовали объявления, которые были интересны только местным жителям. О предстоящей распродаже газонокосилок в магазине «У Джоно», о пропаже полосатой кошечки мисс Кэролайн… Отдельного внимания заслуживали специальный ассортимент напитков и правила поведения на предстоящем шоу. Одно из них вызвало у меня улыбку. Было запрещено запрыгивать на сцену во время представления – нарушителя обещали выдворить из бального зала. Зал отнюдь не походил на бальный, да и предположение, что кто-то из присутствующих сможет запрыгнуть на сцену, звучало невероятно.

Толпа зааплодировала. Мужчина, в одиночестве сидевший за столиком в дальнем углу, засвистел. Голос ведущей поднялся еще на пару октав, и она пропищала в микрофон:

– А теперь настала пора представить вам единственного и неповторимого… ЭЛВИСА ПРЕСЛИ! – После чего убежала за сцену. А в это время с другого ее конца появился Элвис.

Мама вскочила и начала визжать и хлопать руками над головой в такт музыке, которая раздавалась из знакомого маленького динамика. Большая часть публики уже была на ногах, готовая танцевать.

Как только прозвучали первые слова песни, толпа пришла в неистовство. Все взгляды были прикованы к фигуре невысокого мужчины, которого мы видели ранее на сцене. Только теперь на нем был еще и золотой пиджак. Он был Элвисом с головы до ног – начиная с черного парика и заканчивая блестящими мокасинами с золотыми кисточками. Никто не спутал бы его грубый, хриплый голос с голосом Элвиса, да и не очень-то он был и внешне похож, но это никого не волновало. Стоит отметить, для мужчины лет шестидесяти двигался он очень даже впечатляюще. Исполняя танец с шестом (помните, из знаменитого клипа «Тюремный рок»), артист в точности повторял все движения бедрами настоящего Элвиса, разве что с чуть меньшей амплитудой.

В это время мама толкнула меня локтем, и мне пришлось оглянуться, чтобы понять, что это: привлечение внимания или одно из танцевальных движений. Оказалось, и то и другое.

Мама присоединилась к линейке танцующих и, каждый раз тыкая своим костлявым локотком прямо мне в бок, двигалась в унисон со всеми.

Сначала я попыталась просто отодвинуться в сторону, но тут же столкнулась с другим танцором. Люди вокруг скакали во все стороны… Вскоре я почувствовала дурноту и подумала, что уровень сахара в крови упал. С этой мыслью помчалась к барной стойке, трясущейся рукой схватила первый попавшийся напиток, но тут же поняла, что сладкая газировка – не то, что мне сейчас нужно.

«На четыре счета – вдох, на семь – задержка дыхания и на восемь – выдох».

С трудом добралась до своего места. «Теперь успокоиться». Но как это сделать, когда все вокруг пульсировало, звуки раздавались на пределе громкости. «Следующий шаг – упражнение на концентрацию внимания: найти пять вещей в комнате, четыре из которых можно понюхать…» Световые блики и танцующие двигались с бешеной скоростью. «Теперь выплескиваем накопившееся внутри наружу. Не нужно себя сдерживать».

Я выбежала на улицу; сердцебиение постепенно приходило в норму, озноб прошел. «Простите, простите…» – повторяла я про себя, пока шла до машины, вспоминая, куда положила успокоительное, которое прописал мне врач.

Подобные приступы паники происходили у меня на протяжении вот уже нескольких лет и начались, скорее всего, еще в детстве. Накатывали одновременно отчаяние и беспомощность, и ни одно из этих чувств я не могла выразить словами. В таких случаях мама говорила: «Грейси опять закатила сцену», как будто я могла контролировать свои чувства.

Диагноз «панические атаки, свойственные тревожным людям» был мне поставлен во время поездки с Джеффом в Чикаго, куда мы отправились в романтический отпуск. Вот тогда я на собственном опыте убедилась, что «Великолепная Миля»[16] не так уж хороша на пустой желудок в компании с человеком, к которому не испытываешь особых романтических чувств. Сначала я решила, что просто голодна, что было немудрено после черного кофе, которым я заменила себе завтрак. Мы с Джеффом зашли в ресторан и заказали апельсиновый сок. Но от него мне стало только хуже – я начала безудержно дрожать. Оказалось, что слишком много кофеина, недостаток еды и ощущение эмоционального дискомфорта – идеальный набор для панической атаки.

Я выбежала из того чикагского ресторана, несколько раз обошла квартал, после чего горько разрыдалась. Постепенно ощущение надвигающейся опасности стало проходить. Джефф нашел меня на тротуаре: сидя на корточках, я раскачивалась взад-вперед и без конца повторяла извинения – кому и за что, я не могла объяснить. Мой муж не знал, что делать, и просто стоял рядом; его присутствие действовало успокаивающе.

Теперь я уже знала, что за первой панической атакой могут последовать другие, причем довольно скоро: как повторные толчки через неделю или две после землетрясения. Но новые приступы все еще заставали меня врасплох, я терялась и, как тогда в баре в Чикаго, начинала думать, что мне просто нужно немного поднять уровень сахара в крови.

Очевидно, так защищался мой мозг. «Мозг – ваш главный защитник, но он тоже нуждается в защите» – любимая присказка моего психотерапевта, над которой мы обе смеялись.

Я начала посещать психотерапевта после возвращения из Чикаго, чтобы разобраться в причинах внезапных приступов паники. Но сделать это оказалось сложнее, чем я думала. Наверное, недостаток еды и переизбыток кофеина отключили защитный экран моего организма, дав выход сдерживаемым эмоциям, которые копились годами. «Таким способом ваше тело пытается от них избавиться», – объяснила мне врач.

Я узнала и отработала кучу разных техник, способных помочь на начальном этапе, но в тяжелых случаях, когда в голове все-таки срабатывала пожарная сигнализация, единственным действенным способом успокоиться, кроме приема таблеток, было выплакаться и извиниться. Сложность заключалась в том, чтобы довести себя до этого состояния. Я так и не смогла до конца понять, перед кем именно и за что я прошу прощения. Возможно, за то, что занимаюсь работой, которая мне не нравится? За то, что никогда не могла показать своих чувств матери? Или за то, что когда-то ответила согласием на предложение Джеффа, хотя этого делать и не стоило? А за что в этот раз? За мое нежелание находиться в помещении, переполненном пожилыми, нелепо одетыми людьми. Не мог же мой срыв быть связан с моим решением отправиться в эту поездку?! Иначе это будут самые трудные и долгие семь дней в моей жизни!

Я открыла багажник и нашарила в рюкзаке таблетки. Надо было спрятать их в лифчике – чтобы всегда были под рукой. Один вид лекарств уже действовал на меня успокаивающе. Иногда мне кажется, что с таким же успехом я могла бы носить с собой аспирин.

Поначалу я боялась принимать сильное успокоительное, полагая, что даже самая маленькая доза способна серьезно повлиять на мое сознание. Именно поэтому я не пила спиртного и не пробовала наркотики в колледже. Мысль о том, что я могу забыть, где нахожусь и что делаю, пугала настолько, что я никогда не выпивала больше одного стакана вина; а предложения покурить и нюхнуть чего-нибудь приводили в ужас.

В случае с успокоительным страх потерять контроль над эмоциями оказался больше, чем страх «улететь» под действием лекарства, поэтому я решила попробовать, и оно сработало, остановив надвигающееся торнадо паники. Насколько эффективным оно окажется в случае полноценного приступа, придется проверить опытным путем. Как сейчас!

Все-таки фармацевтика способна творить чудеса! Буквально через несколько минут, сидя на парковке закусочной, я спокойно размышляла, выйдет мама сама или ее вынесут уборщики…

Аша: Ну что? Смогла понять до конца, с какой «новой нормальностью» имеешь дело?

Грейс: Да, настолько хорошо, что у меня случилась чудовищная паническая атака.

Аша: Вот черт! Что случилось?

Грейс: Представь себе комнату, битком набитую такими же, как мама, чудиками, которые танцуют под живую музыку, исполняемую человеком, одетым как Элвис.

Аша: Таким я всегда представляла себе ад!

Грейс: Точно!

Аша: Да…

Грейс: Прибавь к этому нахлынувшие воспоминания. Много воспоминаний.

Аша: Как ты сейчас? В порядке? У тебя лекарства с собой?

Грейс: Да, отдыхаю в машине и жду маму.

Аша: То есть может так случиться, что там и заночуешь?

Грейс: Думаю, она все-таки выйдет, как только все закончится. А для меня сейчас посидеть в тишине – самое оно. Ой, вот и она. Накрылся мой дзен.

Аша: Тогда пока, дай знать, если нужна будет помощь.

Грейс: Ты уже помогла. Спасибо тебе.

Аша: :-*

Мама вышла из кафе на удивление быстро. Она постучала в окно и, не дождавшись, пока я опущу стекло, распахнула дверцу. Хотя могли бы так и разговаривать, учитывая, что я сидела в кабриолете.

– Грейс! Ты в порядке? Я хотела пригласить тебя на медленный танец, а смотрю – тебя нет.

– Мне стало нехорошо. Желудок не справился с этим сыром – пименто, кажется. – Не хотелось вдаваться в объяснения, хотя сыр наверняка сыграл свою роль. Так же, как жара и толпа народу. Пусть мама во всем винит сыр.

– Тогда понятно. У тебя всегда был очень чувствительный желудок. Помню все эти звонки из школы. Некоторые проблемы остаются с нами навсегда.

А про другие «проблемы» того времени лучше сейчас не вспоминать. Или вообще не вспоминать.

– Хочешь туда вернуться? – поинтересовалась я. – Я могу посидеть здесь и подождать. Мне гораздо лучше.

– Нет, не хочу. Я готова ехать дальше. Даже для меня это было слишком; все эти крики и вопли. И тяжелое сопение… – на этих словах мама отряхнулась, как собака, попавшая под дождь, потом обошла машину и залезла внутрь. – А некоторые из нарядов просто… – И мама закатила глаза.

Я опустила солнцезащитный козырек, чтобы она увидела себя в зеркале:

– Уж кто бы говорил!

На что мама сказала с достоинством:

– Дорогая, все они – игроки не из моей лиги.

– Да, потому что в этой лиге состоишь только ты. – Сделав глубокий вдох, я наконец почувствовала эффект от принятого лекарства. А мама похлопала меня по руке и сказала:

– Буду считать это комплиментом с твоей стороны, Грейс.

– Естественно, мама.

Глава 6

Техас – большой штат. Он не отличается особой красотой, поэтому, отправляясь туда, люди обычно предпочитают просто прилететь в пункт назначения, а не ехать через него – чтобы полюбоваться видами. Каждый городишка на нашем пути словно появлялся из ниоткуда, как объемная картинка в книжке-раскладушке: вот он стоит посреди пустыни – через секунду исчез. Казалось, моргнешь – и не заметишь его.

Однообразные пейзажи навевали одну и ту же мысль: «Ведь это ты уклонялась от серьезного разговора с Джеффом и обиженно замыкалась в себе». Приходилось все время напоминать себе, что мы оба виноваты и не стоит превращаться в собственную грушу для битья. Наконец я решила переключить внимание – например, на необычные дорожные знаки. Как вам такой: «Автостопщик может оказаться уголовником» – он отвлек меня аж на целых десять километров из тех сотен, что нам еще предстояло проехать до Далласа.

Я бы с удовольствием рванула сразу до него, но мама потребовала, чтобы мы остановились на ночь в Одессе.

– Далась тебе эта Одесса, мама? – с раздражением накинулась я на мать, пока пыталась вспомнить какие-либо факты из жизни Элвиса, связанные с этим городом. Тщетно!

В машине все время чувствовался резкий рыбный запах, природу которого я никак не могла определить. Да, езда в кабриолете связана с определенными неудобствами.

– Мы с тобой едем по нефтяному краю, – объяснила мама. – Скоро ты привыкнешь. – Потом, глядя на мое недовольное лицо, она добавила: – Для этой остановки у меня есть свои причины.

– Не хочешь поделиться?

– Пусть это будет для тебя сюрпризом.

– Приятным или неприятным?

– Сама решишь. И перестань все просчитывать.

Даже не знаю… Для большинства явлений существуют вполне удобные формулы. А если нет, то можно просто переставить несколько цифр и попробовать решить снова. Но наша поездка была настолько хаотичной и непредсказуемой, как будто кто-то свалил все данные в одну большую емкость, а потом разом вывалил мне их на голову.

– Просто плыви по течению, Грейс. Хотя бы раз. – С этими словами мама похлопала меня по коленке и тут же задремала. А я в очередной раз позавидовала ее способности мгновенно проваливаться в сон. Видимо, фанатская жизнь сильно изматывает!

– Я стараюсь, – прошептала я тихонечко и попыталась немного расслабиться. Перестала сжимать руль, опустила плечи, которые обычно задирала чуть ли не до ушей. С каждой милей поездки мне все больше нравилось быть в роли ведомой. В таком благостном настроении я пребывала вплоть до того момента, как мы прибыли по адресу, выделенному на карте Одессы.

Завидев единственное свободное место, я попробовала припарковаться. Занятие оказалось не из легких, учитывая, какой неповоротливой была машина и какими жесткими тормоза – я так и не смогла к ним привыкнуть.

Мама резко проснулась и истошно крикнула:

– СТОЙ!

Я с такой силой вдарила по тормозам, что нас обеих бросило вперед на панель управления, а затем отшвырнуло обратно на спинки сидений. Не много ли криков и сюрпризов для тщательно спланированной поездки?!

– Какого черта, мам? Перед нами никого нет!

Однако мама, не слушая, открыла дверцу машины и пошла вдоль ряда совершенно одинаковых домиков, похожих на коробки. Газоны поражали своей безупречной ухоженностью, пока я не поняла, что они искусственные. Деревьев не было вообще, как и любой другой защиты от жары.

– Мама! – Я медленно поехала за ней вдоль дороги. Не обращая на меня внимания, мама продолжала идти вперед: одной рукой придерживая парик, чтобы он не улетел, и размахивая другой как на параде. – Куда тебя несет?

Не оборачиваясь, она вглядывалась в дома и что-то бормотала себе под нос. Наконец встала перед простым светло-желтым домом с рядом горшков искусственных цветов вдоль дорожки, ведущей к входной двери. Туда она и ринулась, не отвлекаясь на то, чтобы понюхать пластмассовые розы! Я не знала, бежать за ней или залечь на дно кабриолета.

– Вернись в машину! – Попытка остановить маму не увенчалась успехом. Она меня не услышала, вернее, не захотела услышать. Когда она постучала, я выскочила из машины и побежала к ней.

В это время дверь приоткрылась, образовав узенькую щелочку, через которую был виден чей-то глаз.

– Извините нас, пожалуйста… – Но не успела я договорить, как дверь распахнулась, и мама завопила:

– ДОТТИ ЛИППИНКОТТ, ХВАТИТ ПРЯТАТЬСЯ!

На пороге появилась миниатюрная женщина в седых кудряшках ростом чуть выше полутора метров. Она притянула маму к себе и крепко обняла за талию тонкими морщинистыми ручками.

– Я весь день стою у двери, Лоралинн! Теперь с ног валюсь, – проговорила она, затаскивая маму в дом и одновременно кивая мне. – Грейс, наверное, меня и не помнит? Все оттого, что ты ужасная мать.

Я шагнула вперед. Женщина схватила меня за руку – у нее была удивительно мягкая ладонь, а ногти выкрашены в ярко-розовый цвет.

Только она ошибалась: я прекрасно ее помнила. Да и как было забыть единственную другую женщину-азиатку, проживавшую в Форт-Блиссе? Дороти, или Дотти, как все ее звали, была японкой, но кто в Техасе стал бы разбираться. Миндалевидного разреза глаз и черных волос было достаточно, чтобы прослыть «белой вороной».

В доме пахло так же, как в ее старом доме на базе, – кунжутным маслом и соевым соусом. Поскольку мама не готовила ничего, кроме хот-догов и полуфабрикатов, большую часть времени я проводила в доме Дотти, где наслаждалась японскими блюдами, которые та великолепно готовила из небольшого набора ингредиентов, которые можно было найти в нашем маленьком городке.

И внутри нынешний дом напоминал старый дом Дотти: деревянные панели, красный ковер, легкий душок плесени. Музыка, доносящаяся из настоящего проигрывателя. Даже фотографии на стене в фойе казались знакомыми.

Мое внимание привлекла одна из них – свадебная фотография с хорошо мне знакомыми людьми: молодая женщина с пухленькими щечками, похожая на Дотти, стоящая рядом с прекрасной невестой – моей мамой. Глядя на нее, я громко ахнула и, сделав шаг назад, наступила на кого-то, стоявшего сзади.

– О черт. Вот ведь… Простите! – Я что-то лепетала, одновременно пытаясь сохранить равновесие. Повернулась и увидела высокого мужчину. Очень высокого. Мои глаза были на уровне его кадыка!

– Они выглядят такими счастливыми, – кивнул он в сторону фотографии.

Нет, не может быть.

– Я имею в виду наших мам. – Он протянул мне руку, и я на автомате схватила ее, все еще плохо соображая.

Это был Уайатт.

– О! Я поняла, о чем… о ком ты. – Мне было крайне трудно внятно выражать свои мысли, потому что от растерянности они хаотично метались в голове. – Прошло столько времени – я не была уверена, что это ты…

Из кухни донесся крик. Мы оба ринулись туда и обнаружили двух дам, сидящих за столом и перебирающих старые фотографии. Они были так заняты общением, что даже не повернулись в нашу сторону.

– Ты можешь представить на мне такое?! – говорила мама, обращаясь к Дотти, которая буквально зашлась от смеха.

– Мама, – позвал Уайатт. А я стояла и смотрела на него, наконец-то до конца осознав, на кого именно я случайно натолкнулась за несколько мгновений до этого.

Последний раз я видела его тогда же, когда мама в последний раз видела Дотти – по меньшей мере двадцать пять лет назад. В начальной школе мы часто проводили вместе время после занятий, занимаясь в основном тем, что переставляли или прятали фигурки Элвиса из маминой коллекции. Уайатт старался удержать меня от какого-нибудь непоправимого шага, поэтому весь кайф состоял в том, чтобы запереться у меня в комнате и, поедая молоко с печеньем, планировать каверзу.

В старших классах он хорошо ко мне относился, несмотря на мои постоянные шуточки в его адрес, даже самые язвительные. Он просто смеялся, не опускаясь до ответных оскорблений. Учитывая, что я была хрестоматийным ботаником, поводов у него имелось предостаточно. Мама говорила, что он терпит все мои выходки, потому что я ему нравлюсь. Черта с два! К тому же в плане отношений она для меня не авторитет. Вокруг Уайатта крутилась масса хорошеньких девушек, у кого и родители были более подходящие: не валялись пьяными в дрова и не драили бесконечно статуэтки Элвиса. И вообще, в то время меня куда больше заботило получить хорошие оценки на выпускных экзаменах и удрать из Техаса.

Я смотрела на Уайатта, и поток воспоминаний о нашей давней дружбе захлестнул меня. Всплыл, например, случай, когда в ответ на вопрос одного особенно назойливого одноклассника: «Кто ты?!» – он ответил монотонным голосом: «Я робот», изобразив механические движения. Все покатились со смеху, даже тот настырный приставала. Уайатт больше походил на азиата, чем я, потому одноклассники его постоянно задирали. Именно он научил меня искусству остроумных ответных реплик, которые обычно заставляли любого замолчать. Его удлиненное и тонкое, как у матери, лицо стало более точеным; он носил небольшую бородку, а в волосах кое-где пробивалась седина.

Его улыбка была открытой и настолько привлекательной, что я аж заволновалась; а когда посмотрела в его глубокие, почти черные глаза, начала медленно, но верно краснеть. Совсем как подросток.

Мы тихонько выскользнули из кухни, хотя могли и не беспокоиться – в тот момент для наших мам мир вокруг был неинтересен.

– Сейчас мы им совсем не нужны, – сказал Уайатт, садясь в комнате на диван. – Так что давай сначала. Привет, Грейс. Помнишь меня? Я Уайатт. – И он снова протянул руку, а я ответила крепким рукопожатием, даже не заметив, как вспотела от волнения моя ладонь.

– Конечно, помню. – И пока судорожно соображала, что еще сказать, мой взгляд упал на фигурки Манэки-нэко[17], стоявшие на полке позади него. Коллекция была впечатляющей, хотя, конечно, не могла сравниться с мамиными Элвисами. Не знаю, хорошо это или плохо.

На диване рядом с Уайаттом я заметила открытый компьютер, а с другой стороны – огромную стопку книг и бумаг.

– Над чем работаешь? – спросила я и решила усесться на подлокотнике бархатного кресла, покрытого пластиком, который издал неприличный звук, заставивший меня покраснеть.

– Это кресло привело в смущение многих гостей. Кажется, именно для этого мама и накрыла подлокотник пластиком, – засмеялся Уайатт. – Я пишу книгу и стараюсь почаще навещать маму – проверить, все ли в порядке, и дать ей возможность «побыть азиатской мамочкой».

Я с любопытством взглянула на него.

– Упрекнуть меня, что я в сорок шесть не женат и бездетен, и попричитать по поводу моей худобы.

О, знакомая песня! Моя мама ее тоже любит затянуть, только более трагическую версию – ведь я была замужем и бездетна. Причем вопрос о том, как продвигается процесс зачатия ребенка, звучал чаще всего в очереди в кассу продуктового магазина. И еще спрашивает, почему я так редко приезжаю в гости! За этим неизменно шло продолжение: «Эти бедра были созданы для деторождения. Как обидно!» – при этом она качала головой и заговорщицки подмигивала кассирше. Она не могла удержаться от сплетен по поводу всех разведенных детей ее подруг и от сетований по этому поводу. Как будто отвечала за личную жизнь каждого из них, а ей выпала роль быть их матроной-наставницей. И каждый раз мне приходилось молча терпеть!

– Если бы твоя мама видела, как ты уминал хот-доги упаковками, даже не подогрев. И походил при этом на мультяшного кролика Багз Банни, поедающего морковку.

Он рассмеялся.

– Ты бы себя видела, когда грызла свои крошечные сырные чипсы.

– Они были ужасно вкусные, – расхохоталась я в ответ.

– А помнишь, как твоя мама застукала нас в стенном шкафу в окружении пустых банок из-под газировки и конфетных фантиков? И отреагировала так, будто мы принимали наркотики.

– Святой угодник Элвис! – воскликнула я, подражая голосу и интонации Лоралинн. – А если серьезно: расскажи, чем занимаешься? Прошла целая вечность. – И это не было преувеличением. Я чувствовала себя очень старой.

– Чем еще, кроме книг? Если честно, то пытаюсь как-то выстроить свою жизнь. А ты?

– Как мне все это знакомо. Кроме написания книги, конечно, – для меня это было бы настоящей пыткой.

– Да ну? Ведь у тебя всегда за душой столько всего, о чем бы ты могла рассказать!

Я и забыла, как много он обо мне знал.

– Эти истории я стараюсь не вспоминать.

– Да неужели?! А тот случай, когда один из париков Лоралинн застрял в унитазе? До сих пор смеюсь, когда вспоминаю. А помнишь, как она танцевала на кухне и не заметила, что весь ее наряд надет задом наперед? Это же классика.

Я рассмеялась, чувствуя облегчение оттого, что он вспомнил именно эти истории, потому что были и другие, которые я хотела бы стереть из своей памяти. Например, когда мой отец решил не забирать нас с церковного собрания нашей молодежной группы, и мы оба стояли в темноте на обочине дороги – тогда еще не было мобильных телефонов – и ждали. В конце концов появилась Дотти и отвезла нас домой, причем в машине на протяжении всей поездки висело напряженное молчание. Или когда отец разорвал нашу почту и начал швырять ее в нас, без всякой видимой причины, кроме той, что был пьян и зол. Все это время Уайатт был рядом и не позволил себе ни одного лишнего слова или знака, а ведь так легко было отпустить какую-нибудь шуточку, учитывая обстоятельства. Вместо этого он говорил мне, что я ни в чем не виновата, что мои родители не заслуживают такой дочери…

– Дети, пора ужинать! – позвала Дотти, как будто нам все еще было по десять лет и мы играли в прятки в их подвале.

Ее голос вернул меня из прошлого. Я поняла, что проголодалась, что не удивительно после половинки бутерброда с сыром пименто, который вряд ли можно было назвать едой.

– Спасительный клич! – ухмыльнулся Уайатт, вскакивая на ноги.

Мы оба покатились со смеху и никак не могли остановиться, пока Дотти не появилась на пороге.

– Не хочу прерывать вашу «Смехопанораму», но, если не сядете за стол в ближайшее время, лапша будет на вкус, как если бы ее готовила твоя мама, – ее уже не придется жевать.

Мы переглянулись и вновь расхохотались. Стремление Дотти казаться крутой было хорошо нам знакомо. Как и манера моей мамы все пережаривать или переваривать до состояния киселя. Без лишних слов мы с Уайаттом понимали друг друга.

– Эй, я все слышала! – крикнула мама из кухни. А Дотти в шутку шлепнула нас обоих полотенцем для посуды, когда мы выбегали из комнаты. Какое чудесное ощущение возвращения домой, о котором я всегда мечтала! Вот только мой дом никогда не был таким.

Стол был аккуратно накрыт: четыре большие одинаковые миски были полны дымящейся лапши в легком бульоне; оставалось добавить только измельченную говядину и зеленый лук.

– Налетайте, – подбодрила нас Дотти. Мы с нетерпением схватили палочки и начали есть с громким чавканьем. Я научилась у Дотти правильной манере есть рамен – издавая громкие звуки, показывающие, что еда доставляет удовольствие.

– Итак, Уайатт, чем ты занимался все эти годы? Мама сказала, что ты пишешь книгу.

Дотти тут же вклинилась:

– У него ни жены, ни детей. Я думала, что мы к этому возрасту станем с тобой бабушками, Лоралинн. Ох уж эти дети!

Я начала есть быстрее. Следующей в очереди отвечать на вопросы была я. Может быть, набитый рот станет оправданием.

– Но я счастлив! – ответил Уайатт. – А для тебя, мама, это самое главное, разве не так? – И заговорщически подмигнул мне.

– Нас вот никогда не волновали такие вопросы, как счастье, правда, Лоралинн?

Мама улыбнулась с набитым ртом, а затем жестом указала на меня. Я подумала, что она просит меня ответить за нее, но, прежде чем успела что-то сказать, заговорила сама:

– Это правда. В нашем доме не было счастья!

Все-таки лучше ответила бы я.

Дотти смутилась. Уайатт улыбнулся и взял на себя инициативу:

– Расскажите-ка об этой вашей поездке, Лоралинн. Как это вам удалось уговорить Грейс поехать с вами?

– Честно говоря, не знаю. Спроси у нее самой.

К этому моменту я почти справилась с лапшой:

– Разве можно устоять перед мамиными мольбами? К тому же когда у нее семидесятилетний юбилей!

– И все равно пришлось ее уговаривать! Вот ты бы, Уайатт, сразу согласился. Без лишних вопросов.

Опустив голову, я судорожно запихнула в рот последние лапшинки и стала медленно жевать. Мама ненавидела, когда говорили с полным ртом.

– Не совсем так, – ответил он. Когда я посмотрела на друга, он незаметно улыбнулся, как бы напоминая, что не стоит вестись на провокации – наши матери действуют так из лучших побуждений. – Мы с Грейс похожи – нам нужно подумать, принимая любое решение.

Следующие слова слетели у меня с уст прежде, чем я успела подумать.

– Но я же я согласилась, – запротестовала я. – Чья бы дочка смогла отказаться?

Мама среагировала мгновенно.

– Моя дочь, например. – Тут ей полагалось рассмеяться, но мама осталась совершенно серьезной. За столом повисло неловкое молчание. – Она, конечно, не признается, но ее наверняка убедил поехать муж, – прошептала она, как будто выдавала всем большой секрет, который не предназначался для моих ушей.

Уайатт вклинился:

– Счастливчик!

Я одарила его слабой улыбкой – единственной, на какую была в этот момент способна. Он спас меня от грозящей растянуться на весь ужин роли обвиняемой. Но мама не поняла намека и продолжила:

– Только раз в жизни бывает семьдесят лет. Да и не всем так везет – дожить до семидесяти.

Я громко выдохнула, как после задержки дыхания. Это заметила даже Дотти.

– Ты в порядке, Грейси, дорогая? Хочешь еще лапши?

– Спасибо, я наелась. Не возражаете, если я ненадолго прилягу? – С этими словами я резко встала из-за стола.

– И не попробуешь моего фирменного моти?[18] – протянула Дотти расстроено; она помнила, какой обжорой я была в детстве.

– Пока ты будешь отдыхать, постараюсь ублажить обеих дам, – пошутил Уайатт, и я оценила его желание сгладить ситуацию. Но сейчас меня волновала единственная мысль: «Как я выдержу дальнейшее путешествие?»

Я не вспоминала об Уайатте Липпинкотте почти тридцать лет, а теперь он не шел у меня из головы. Все думала о том, как за ужином он пытался разрядить обстановку. О том, какие у него темные и при этом яркие глаза, какие чувственные губы… От этих мыслей дыхание участилось, по телу пробежала дрожь желания.

«Что с тобой, Грейс? Это же всего-навсего Уайатт – парень, с которым мы на Хэллоуин изображали зад коровы и который гордился умением незаметно подкладывать пукающие подушки».

Я попыталась вспомнить, каким он был в школе, ведь его глаза и губы вряд ли с тех пор изменились. Но в памяти всплывали только наши глупые выходки, за которые нам сильно доставалось от родителей, и наш план побега из родного техасского захолустья. Наверняка наши матери вынашивали планы нашей женитьбы. Не в этом ли кроется причина, почему мы никогда не встречались? В знак протеста против заговора матерей, которые уже придумывали имена нашим будущим детям. Все мои мысли в то время были заняты учебой и тем, как укрыться от гнева отца и странностей мамы; тут не до романтики с Уайаттом. Только теперь пришла догадка: не боялась ли я тогда быть отвергнутой единственным человеком, который действительно заботился обо мне?

Погрузившись в эти мысли, я не заметила, как меня сморил сон.

Проснулась глубокой ночью от громкого храпа матери. Видимо, она тихонько проникла в комнату и улеглась рядом, а теперь издавала такие звуки, как будто пилила огромные пни. Лежа рядом с мамой в просторной кровати для гостей, я отчаянно пыталась выбросить Уайатта из головы и снова заснуть, но это оказалось невозможно под мамин храп: я замирала от каждой паузы дыхания и вздрагивала при каждом новом всхрапе…

Наконец сдалась и решила выйти на свежий воздух. Взяв с ночного столика очки, я осторожно выбралась из комнаты и через темную кухню направилась в прихожую.

– Удаляешься по-английски? А как же мама?

Я оглянулась на голос Уайатта. Он сидел в темноте за кухонным столом и пил что-то из банки из-под майонеза; экран его планшета едва светился.

– В наших кругах так не принято, – усмехнулся он.

– Остается надеяться, что в ваших кругах нет дресс-кода. – И показала на свою смятую и несвежую одежду.

– Выглядишь как девушка после бурной ночи.

Я подхватила его шутку:

– Которая просто заснула в одежде. А секса по пьяни не случилось, потому что девушка слишком старая.

– Я бы сказал «милая», но «старая» тоже ничего, – подмигнул Уайатт.

Я и забыла, каким он был остроумным и как много мы смеялись, когда проводили время вместе. Для меня это была единственная отдушина в той моей прошлой жизни, когда у отца в любой момент мог случиться приступ гнева, после чего я оставалась испуганная, вся в слезах. Лишь став много старше, я перестала так бурно реагировать. Уайатт всегда был готов к шуткам и розыгрышам, которые порой ставили его в глупое положение: например, издавал неприличные звуки в бакалейной лавке или пускался в нелепый танец посреди улицы. Тогда я думала, что ему было плевать на мнение окружающих, но, кажется, упустила главное – все это он делал, чтобы защитить меня. Уайатт прекрасно понимал весь ужас моей ситуации, но как будто хотел сказать: «Дела обстоят хреново, но давай сделаем что-нибудь, чтобы облегчить твою боль».

– Спасибо, что взял на себя бабулек.

– После ужина они так глубоко нырнули в кучу старых фотографий, что я их и не видел. Как ты сама? Две матери-азиатки за одним обеденным столом… сейчас не могу припомнить, но про это был какой-то старый анекдот…

– Да, я оказалась не готова к такому серьезному нападению.

Я уселась рядом с Уайаттом и заглянула в его компьютер. Экран был пуст.

– Много написал? – Я хихикнула, а он улыбнулся и, закрыв ноутбук, поднялся и включил свет, от которого мы оба зажмурились.

– Ты что, собираешься меня допрашивать?

– Может быть…

– Тогда я бы тоже чего-нибудь выпила. Найдешь мне чашку или… еще одну баночку. Судя по всему, Дотти собирала кухонную утварь, как моя мама собирала фигурки Элвисов – без какой-либо надобности, и раскладывала – без всякой системы. Но, уверена, сама Дотти прекрасно ориентировалась в этом хаосе вещей и предметов. Порывшись среди дуршлагов и салатников, я нашла стеклянный мерный стаканчик – сойдет для выпивки, пока хозяйка дома не проснется и не сознается, где у нее стаканы.

– Итак, чем ты занималась последние двадцать пять лет? – начал Уайатт, налив мне вина.

Я сделала большой глоток, села, облокотившись на стол и подперев голову руками, и с расстановкой ответила:

– Черт его знает.

Встретившись глазами с его внимательным взглядом, я поняла, что простыми отговорками не обойтись.

– Училась в Бостонском университете, вышла замуж за человека, о котором за ужином сообщила моя мама и… с которым недавно разошлась. – Похоже, вино подействовало как сыворотка правды.

– Печально слышать, особенно про Бостонский университет.

Я схватила со стола салфетку, скомкала и бросила в Уайатта.

– Твоя очередь излить мне душу.

– Легко. Лойола[19], брак, развод и написание следующего величайшего американского романа, которое длится вот уже без малого четыре года. Пережив кризис среднего возраста, превратился в настоящего яйцеголового.

– Не может быть.

– Жаль, что твой брак не заладился. – Он помолчал. – Наверное, я должен сказать какие-то более патетические слова, но ничего лучше не придумал.

– Да ладно. Я и не ждала ничего такого, простого сочувствия достаточно.

Уайатт усмехнулся.

– Возможно, тебе станет легче, если я скажу, что сообщил маме о разводе только после того, как мы с Дженни подписали бумаги. Так было проще для всех нас. Даже для мамы…

– Скажи, наступит когда-нибудь такой момент, когда перестанешь чувствовать себя самым главным засранцем в мире? – спросила я.

– Если бы я знал ответ на этот вопрос, то… наверное, написал бы об этом книгу.

– Так чего же ты ждешь? – произнесла я, показав на его компьютер, и встала. – Кажется, теперь я смогу заснуть.

– Спокойной ночи, Грейс.

– Спокойной ночи, Уайатт.

На выходе из кухни я незаметно обернулась, чтобы понаблюдать за тем, как он пишет. Вернее, делает вид, что пишет.

Мы с мамой перед сном не догадались задернуть шторы, поэтому солнце буквально затопило нашу комнату в шесть утра. Мама перевернулась на другой бок и продолжила спать, а я проснулась с ощущением, что нахожусь внутри ярко светящейся лампы, и больше не смогла уснуть. Надела очки и отправилась на поиски кофе и тишины в ожидании, когда ураган Лоралинн обрушится на землю.

– С добрым утром. Приятно снова с тобой увидеться, – раздался голос Уайатта. Он сидел на том же месте, что и накануне вечером.

– Боже мой, ты…

– Ложился ли я спать? Конечно. Если сном можно назвать процесс лежания с закрытыми глазами в маленькой для тебя кровати. – При его росте ноги должны были либо свисать через край, либо быть неудобно подогнуты.

– Наверное, тяжело быть таким высоким, – важно заявила я.

Он рассмеялся.

– Что, вспомнила коротышек? – Я действительно хотела напомнить ему про группу девочек у нас в школе, которых мы с Уайаттом называли «коротышками». Они постоянно издевались над нашим ростом. Им так хотелось побольнее нас уязвить, хотя было очевидно, что главным мотивом была ревность. Но их выпады нас не задевали, и в ответ на издевки мы разражались хохотом. Неожиданная реакция двух неудачников, над которыми издевается целая толпа белых девчонок, правда?! Вот и приходилось им кучкой валить прочь с видом нашкодивших дошколят.

После недолгих поисков Уайатт поставил передо мной кружку дымящегося черного кофе.

– А куда подевался мой мерный стаканчик? – протянула я, гадая, не подсунули ли мне его вчера ради прикола.

– Ну нет уж. Всему есть предел. Кстати, как ты смотришь на то, чтобы заняться чем-нибудь, кроме совместного потребления кофе? Мама пока не готова вас отпустить, да и я не буду гостеприимным хозяином, если позволю тебе просто сидеть здесь и наблюдать за тем, как пишу. Кроме того, я и сам редко куда выбираюсь, поэтому буду рад смене обстановки.

Я сделала глоток обжигающего кофе, который показался мне скорее тягучим, чем жидким.

– Вот это да!

– Не суди обо мне по тому, какой я предпочитаю кофе.

– Поздно. На твое счастье, я не злопамятна и с удовольствием схожу с тобой на свидание – чтобы вырваться из 1967 года.

– Заметано!

Я понимала, что с его стороны это всего лишь проявление вежливости, но идея свидания пришлась мне очень даже по душе.

Лучшее время года в Техасе – осень. У меня всегда была масса причин, чтобы уехать из этого проклятого штата, и только одна, чтобы остаться: октябрь. В это время года пекло отпускало, и люди наконец-то получали возможность в светлое время суток находиться на улице дольше чем несколько секунд, которые требуются, чтобы добежать до машины, школы или офиса. Они выходили на улицу с видом выпущенных на свободу пленников, просто шли по улицам без всякой цели или сидели на скамейках в парках и смотрели на других. Ты как будто становился героем фильма-катастрофы, где перед концом люди выглядят такими счастливыми.

– Так куда мы пойдем? – поинтересовалась я, когда дверь за мной захлопнулась и я зашагала к тому месту, где на тротуаре стоял Уайатт: выглядел он спокойным и уверенным в себе, как если бы планировал наш выход на протяжении нескольких дней. Глядя на него, я даже немного заволновалась и стала переживать, достаточно ли хорошо выгляжу. Надо было лишний раз взглянуть на себя в зеркало перед выходом!

– Можем прогуляться по городу, а потом осесть в каком-нибудь ресторанчике, где подают реально вкусную еду?

– Надеюсь, ты не станешь бросать камень в огород бостонской кухни?

– Ну, как тебе сказать… – И я прекрасно поняла, что он имел в виду. Ничто не сравнится с ребрышками барбекю с сыром! И, хотя я стала любительницей морепродуктов, это техасское блюдо было чертовски вкусным.

– Хорошо! Но я-то знаю, что наши лобстеры лучше.

– Наши лобстеры? Предательница! – Ему удавалось так изящно подкалывать меня, что вызывало лишь ответную улыбку и желание пикироваться. – Так какой у тебя план?

– Знаешь, никакого плана нет, даже немного странно.

– Совсем немного? – Мне нравилось, как внимательно Уайатт слушает.

– Эта поездка для меня – возможность отвлечься от собственных проблем.

– Ну, Лоралинн кого хочешь отвлечет. – Мы оба рассмеялись. – Молодец, что решилась.

– Вообще-то, мы так давно с ней виделись, что мое решение выглядит скорее обязательным, чем благородным.

– Неважно, как ты это называешь, но делаешь ты все правильно.

– Ты не знаешь, как ужасно я поступила.

Он остановился.

– Под ужасом ты подразумеваешь свой побег из дома, в котором могла окончательно погибнуть от рук сумасшедшего? Ты думаешь, никто не догадывался, что происходило между твоими родителями?

Я надеялась, что нашей семье удавалось скрывать свои секреты, но открытые окна – все равно что мегафоны.

– Никогда не забуду, как он кричал на твою мать на пикнике в честь Дня независимости. Его было слышно даже под водой в бассейне. Моей маме пришлось вызвать полицию. Ты помнишь?

– Да, припоминаю кое-что, – ответила я неуверенно, хотя зачем я врала: в моей памяти все запечатлелось настолько ярко, как будто все случилось только вчера. Отец, как всегда, напился и начал буянить. Когда мама попыталась увести его домой, он начал кричать на нее, упрекая в своем пьянстве, а потом припоминать другие ее прегрешения. В первую очередь имея в виду смерть моего младшего брата.

Это был не новый сюжет: он часто повторялся, но никогда в присутствии посторонних. Порой он будил нас с мамой ранним утром, усаживал на диван и начинал на нас орать. И всегда звучало одно и то же: «Твоя мать должна была отвести его к специалисту, а не к этому шизику. Когда мы наконец обратились к настоящему педиатру, его отправили в больницу. Чья в этом вина, а, Лоралинн?!»

Мы уже настолько привыкли к этим психическим атакам, что перестали на них реагировать. Все случилось так, как случилось. У девятимесячного ребенка подскочила температура, и он не переставая плакал, но кто мог знать, что это менингит? К тому времени, когда его доставили в больницу, спасти мальчика было уже невозможно. Спустя несколько дней – точнее, через день после моего дня рождения – брата отключили от аппарата жизнеобеспечения. Сделали так специально, чтобы его смерть не преследовала меня всю жизнь, но что мог изменить один день? Я все равно навсегда запомнила, что мой младший брат умер, когда мне исполнилось четыре года.

Я была рада, что вода из бассейна налилась мне в уши и я не могла слышать папины ругательства в адрес полицейских, которые пришли его арестовать. Когда я наконец вылезла, Дотти утешала мою расстроенную маму, а отец Уайатта уводил того в дом. Мой друг что-то кричал в адрес своих родителей, а я не знала, куда деться от стыда… Во дворе собралось много народу, и все – и дети, и взрослые – стали свидетелями безобразной выходки отца.

Спустя некоторое время шепоток за спиной перерос в громкие разговоры по поводу нашей семьи, а на мою долю пришлось лицемерное сочувствие со стороны тех, кто ничего не мог понять, но осуждал. Эти доброхоты навешивали ярлыки и сплетничали, иногда даже в моем присутствии: белый военный и его азиатская «наложница» – так они называли моих родителей. Хотя мама и сама подливала масла в огонь своей вызывающей манерой одеваться.

Я тогда нырнула под воду, чувствуя облегчение, которое вскоре сменилось беспокойством: арест отца – это затишье, которое скоро закончится. Когда он протрезвеет, его отпустят. И карусель агрессии и боли вновь начнет свое вращение по кругу.

– Эй, ты где? – Голос Уайатта вернул меня к действительности. – Мне показалось, что ты на минуту куда-то улетела.

– Прости, воспоминания нахлынули.

– О боже, не пугай!

– Слушай, я до сих пор очень мучаюсь из-за всего этого: оставила маму наедине с этим придурком, вот ей ничего другого и не оставалось, как коллекционировать своих Элвисов и парики.

– Зато ты смогла устроить свою жизнь. Никто не справился бы лучше.

– Ты что, мой психотерапевт?

– Если бы я им был, ты была бы мне должна больше чем обед. Перестань себя мучить. Ты что, и вправду думаешь, что твоя мама на тебя в обиде?

– Честно говоря, не знаю. Но если судить по ее вчерашнему комментарию, да. Мы с ней никогда не обсуждали все это. После отъезда в колледж я стала навещать ее только по праздникам, а она никогда не спрашивала, почему я сбежала… Кстати, а где оно – то вкусное местечко, которое ты мне наобещал? – Смена темы сейчас совсем не помешала бы.

– Хорошо, что аппетит тебе не изменил.

– Я давно определилась с жизненными приоритетами. Выпить сейчас тоже бы не помешало.

– Полностью поддерживаю и знаю идеальное заведение.

– Ты говоришь как знаток местных злачных мест.

– Что еще остается делать бедным детям своих мам?

– Зришь в корень.

Ободряющая, добрая улыбка на лице Уайатта странным образом подействовала на меня: я отбросила прочь все свои мысли и решила наслаждаться моментом.

С трудом заставила себя открыть глаза; почувствовала, как отлежала левую руку, ощупала складки на лице…

Часы на стене показывали 15:37 – скорее всего, врут. Только что мы сидели и обедали с Уайаттом, и вдруг три часа прошло? Потом я прилегла вздремнуть минут на двадцать. Видимо, короткий сон не для меня. Всегда вот так, даже если ставлю будильник: просыпаюсь спустя три часа или на следующее утро – обычно с раскалывающейся головой.

Не помогало еще и то, что мы пили во время обеда. Или правильнее сказать: мы обедали во время выпивки?! Хватаю телефон.

Грейс: Эй, мы добрались до Одессы.

Аша: Хорошо! (А это хорошо?)

Грейс: Остановились у старых друзей.

Аша: Звучит неплохо.

Грейс: Встретила парня, с которым дружила в детстве.

Аша: Отличные новости. Жду подробного рассказа.:)

Грейс: А теперь я проснулась после дневной попойки.

Аша: o.O Погоди, ты теперь любитель выпить днем? Почему я не знаю такую? Так нечестно.

Грейс: Вот мы и оторвались с этим моим школьным другом. В Одессе.

Аша: Значит, просто друзья?

Грейс: Да. Просто друзья. Хотя он довольно симпатичный.

Аша: Боже мой, я просто дрожу от нетерпения – расскажи!

Грейс: Нечего рассказывать! Он милый, добрый, забавный и…

Аша:…и тебе нравится.

Грейс: Это просто старый друг, с которым мы давно не виделись.

Аша: И который тебе ОЧЕНЬ НРАВИТСЯ. Ты решила остаться в Одессе?

Грейс: Судя по головной боли, не исключено.

Аша: Для такого случая нужен «Адвил». У этого друга есть имя?

Грейс: Спасибо за идею, пойду поищу. Его зовут Уайатт. ♥

Аша: Подойдет. ♥♥♥

Я уже собиралась отложить в сторону телефон, как вдруг он зазвонил – вероятно, Аша захотела еще что-то добавить к теме «дневной попойки». Посмотрела имя, высветившееся на экране. Оказалось, Джефф. Как будто почувствовал, что я только что очнулась ото сна после обеда со старым другом, который вдруг показался мне привлекательным. На секунду подумала, не взять ли трубку – вдруг у него что-нибудь случилось, но, подумав немного, отклонила звонок. Мне было не все равно, что с ним, но возвращаться к старым чувствам вины и стыда, которые так долго удерживали меня от каких-то решительных действий, я сейчас была не в состоянии. Наконец-то я начала двигаться вперед, и мне совсем не хотелось вспоминать о том, что оставила позади.

Взглянула на себя в маленькое овальное зеркало, висящее над громоздким комодом: оказалось, что я накрашена и полностью одета. Хорошо хоть, разулась, вернувшись домой. Было ясно, что я намеревалась чуть-чуть вздремнуть, а не спать сном младенца.

Не было никакого смысла что-то менять, разве только причесать волосы, которые, как и лицо, слегка помялись от подушки.

Я осторожно открыла дверь и постаралась незаметно прокрасться на кухню, но маленький домик был полон ловушек в виде скрипучих половиц.

– Ты, видимо, очень устала. – Не ожидала увидеть кого-либо, и уж тем более Уайатта. Я резко обернулась, одновременно пытаясь одернуть рубашку и натянуть подходящую улыбку.

– Не спала днем, наверное, уже не помню сколько лет. И столько же времени днем не напивалась.

– Да, когда я заметил, как запылали твои щеки, то понял, что пора домой.

До колледжа я не знала, что называют «азиатским румянцем», пока моя подруга – кореянка Санни – на вечеринке не обратила внимание на мое ярко-красное лицо и не сказала:

– Поверь мне, скоро ты вырубишься.

– Ты что, экстрасенс, что ли? – парировала я, смеясь.

– Твое лицо стало ярко-красным, как это свойственно азиатам. После следующего бокала тебе станет плохо, и это будет некрасиво. – После такого предупреждения я никогда не пила больше одного-двух бокалов вина или вообще отказывалась от выпивки. Кроме неестественного румянца происходила еще одна странная вещь – в большинстве случаев все напитки приобретали одинаково кислый вкус, и их невозможно было проглотить.

– Прилегла на пару минуток, и вот внезапно… день пролетел.

– О, Грейс, не волнуйся. В это время дня здесь, в Одессе, все только начинается. Мы еще успеем отметиться на церковной вечеринке и репетиции хора.

– Звучит, конечно, заманчиво… но где наши девушки? – Ни мамы, ни Дотти не было ни видно, ни слышно.

– Гуляют. Они хотели дать тебе поспать.

– Успел поработать? – Я кивнула в сторону открытого компьютера.

– Нет. Честно говоря, сидел и ругал себя за то, что вспомнил твоего отца. Прости. Именно после этого ты захотела выпить «Кровавую Мэри», за которой последовали два других коктейля.

– Не переживай, это была попойка под девизом «я путешествую вместе с мамой», а не «мой папа был жесток». А отправной точкой стало не просто воспоминание о моем злом отце, а желание забыть конкретный момент жизни, когда я видела его в последний раз перед смертью.

Я никому об этом не рассказывала, и мама, насколько я знаю, тоже. Когда я была на первом курсе колледжа, отец внезапно исчез, а через месяц так же неожиданно вернулся, объявив о том, что у него рак языка. Я всегда надеялась наладить отношения с отцом, поэтому после экзаменов помчалась домой, окрыленная надеждой, что нам выпал шанс все исправить. Я сидела у его постели после того, как ему сделали операцию, и думала: «Какая злая ирония – теперь он не только не может кричать, но и просто говорить». Когда везла его домой, то в машине рассказывала о том, чем занималась последний год, пока он неподвижно сидел на пассажирском сиденье и пускал слюни в ведро. Но потом отец научился отдавать приказы маме и выплескивать свою ненависть на нее и меня, пользуясь доской для записей.

В тот вечер, когда я отпустила маму развеяться с друзьями (было видно, как ей нужен небольшой перерыв), отец обозвал ее сукой. Женщину, которая заботилась о нем все эти годы, а теперь ставила ему капельницы, чистила рот и выливала слюни из ведра…

– Она не заслуживает такого отношения к себе, – вступилась я.

Он что-то нацарапал на своей доске.

– Ты такая же неблагодарная, как и твоя мать.

Я схватила доску и стерла его слова.

– Ты получил по заслугам, – вернула доску и встала, чтобы уйти.

Вот тогда и случилась та сцена, которую я постоянно вспоминаю при любом упоминании об отце. Он швырнул в меня доску, чудом не попав в голову. И когда я взглянула на него, увидела такую ненависть в его глазах, что побежала на кухню, чтобы… Даже не знаю. Вызвать полицию? Маму? Руки тряслись, я никак не могла набрать номер. В это время отец встал с дивана, вырвал капельницу и пришел за мной на кухню. Он выхватил телефон и ударил меня по лицу.

– Ты именно так хочешь умереть? – закричала я. – Чтобы я запомнила тебя таким? Потому что больше ты меня не увидишь.

Когда он кивнул, я выскочила за дверь и помчалась в аэропорт, чтобы в тот же день улететь в Бостон. Мне было все равно, сколько стоит билет, лишь бы убраться подальше. Больше мы с отцом не виделись.

Мама позвонила на следующий день и, узнав о случившемся, умоляла простить его.

– Скажи, что он должен сделать? Извиниться?

Но мое решение было окончательным.

– Нет, мама, мне ничего от него не нужно. Все кончено.

Как в воду глядела.

Сегодня все случившееся кажется нереальным. И чем больше времени проходит, тем больше это похоже на сюжет из книги, написанной кем-то другим. Разве может такое быть в реальной жизни?!

От внезапно накатившего озноба начинаю дрожать – приходится растирать себя руками, чтобы согреться. Уайатт поставил передо мной огромную чашку кофе.

– Тебе это точно поможет.

– Если этот напиток похож на тот, которым ты угощал меня утром, то я не смогу заснуть до следующего вторника. Добавь, пожалуйста, сливок и сахара.

– Какое кощунство! Посмотри, чему только ты научилась, живя на севере! – воскликнул мой друг, пододвигая ко мне сахарницу и доставая из холодильника сливки.

– Много чему хорошему, – парировала я. Хотя оба мы прекрасно понимали, что речь не о кофе.

Мама была полна решимости придерживаться графика нашего путешествия, а это означало, что нам предстояло отправиться в путь до наступления сумерек. Обычно сборы не занимали у меня много времени, но на этот раз ощущение было такое, как будто кто-то держал меня за руки и не давал уехать. Совершенно не хотелось расставаться с Уайаттом. Когда он вошел в комнату, внутри будто что-то оборвалось.

– Могу помочь со сборами, посидеть на чемодане, например, – предложил он.

Он решил, что я не закрыла чемодан, потому что он переполнен, а я просто тянула резину.

– Считаешь, у меня много вещей? – Я опустила крышку чемодана и с легкостью застегнула молнию.

– Можно подумать, что предосудительно взять под каждый наряд отдельную пару туфель. Как обычно делаю я.

Уайатт умел разрядить ситуацию. Опуская чемодан на пол, я неловко повалила его на бок. Да, давно пора заняться собой – начать ходить в спортзал, а не проводить все свободное время за просмотром глупых сериалов про чужую жизнь. Но как иначе было отвлечься от проблем в собственной?

– Итак, что у вас дальше по плану? – спросил Уайатт, подкатывая чемодан к двери.

– Понятия не имею. Я всего лишь водитель.

– Не обижайся, но, по-моему, это… здорово.

– Пока именно так и было… – Я задумалась, стоит ли признаться, что отлично провела с ним время и жалею, что мы не общались все эти годы. Когда-то мы друг для друга много значили, и вдруг – все закончилось. Глубоко вдохнув, чтобы не расплакаться, я продолжила: – Но мы провели в пути всего один день. Следующий этап станет настоящим испытанием.

Мы стояли в дверях, ожидая, пока мама закончит сборы, и тут я решилась: хватит держать все в себе, перемены в жизни нужно начинать немедленно.

– Мне очень жаль, Уайатт.

Он явно опешил.

– Ты о чем? – спросил он.

– Ты, твоя семья, вы столько для меня сделали! – Я смахнула слезы. – Я должна была написать или позвонить…

Он остановил меня.

– Я тоже мог бы. Мы были детьми. Ты была ребенком.

Чувствуя, как слезы текут по щекам, я продолжала:

– Теперь все кажется таким простым.

– Конечно, ведь мы постарели и помудрели.

Вот опять он заставил меня улыбнуться. Уайатт вышел из комнаты и через несколько секунд вернулся с салфетками. Он тепло посмотрел на меня и сказал:

– Мне тоже очень жаль, Грейс. Я хочу, чтобы ты знала. – И нежно сжал мою руку. – А теперь, – он достал из заднего кармана брюк смартфон и помахал им в воздухе, – есть Фейсбук[20].

– И эсэмэски, – добавила я.

– Мы просто ждали, пока технологии придут нам на помощь.

– Точно. Спасибо Цукербергу, – пошутила я.

– Ни за что!

Я улыбнулась, и в тот момент мы будто снова стали подростками, только теперь я смогла разглядеть в нем привлекательные черты, которых раньше не замечала: непослушные темно-каштановые волосы; точеную линию шеи, переходящую в плечи…

Внезапное появление мамы с чемоданом, который она тут же уронила, разрушило очарование момента.

– Что ж, вам пора в путь. – Дотти с трудом сдерживала слезы.

– Нет ничего прекраснее техасского заката, – важно заявила мама.

– Который я видела уже тысячу раз, мама. Ты ведь помнишь, что я здесь выросла?

– А я уже много лет не ездила на машине ночью. Ты же знаешь, что это единственное приятное время суток в этом богом забытом штате. – И с этим я не могла не согласиться.

– Большое спасибо, Дотти. Жаль, что мы так долго не встречались. Слишком долго.

С этими словами я обняла ее. Дотти крепко прижалась ко мне и стала всхлипывать. Проявление ее чувств вызвало к жизни эмоции, которые я изо всех сил пыталась подавить.

Мама обняла Уайатта, и это выглядело так, будто участница конкурса «Коронованные детки»[21] обнимает гигантского дровосека Пола Баньяна[22].

– Ты все такой же милый, каким я тебя помню, Джефф.

– Это Уайатт, мама, – поправила я мать, в то время как тот со смущенной улыбкой обнимал ее.

– Конечно, Уайатт. Я так и сказала. – Она поглядела на меня с раздражением за то, что я ее поправила. И это было так на нее похоже, а вот забывать имена – нет. Можно ли это считать нормальным проявлением в ее СЕМЬ-ДЕ-СЯТ лет или связано с какой-то физической проблемой? Про себя сделала отметку понаблюдать за мамой в дороге, чтобы избежать скоропалительных выводов. Она схватилась за чемоданы, но не смогла сдвинуть их с места и чуть не упала.

– Давайте помогу, Лоралинн, – предложил Уайатт. – Все будет доставлено к машине буквально через секунду, – и кивнул в мою сторону. Мама быстро сообразила что к чему и тут же «тактично» удалилась.

– Дотти, – провозгласила она каким-то неестественно громким голосом, – давай отойдем к машине и там попрощаемся.

Она взяла подругу за руку, и они пошли прочь, как две школьницы.

– С именами у нее не очень, но намеки быстро улавливает.

– Когда ты бросаешь их в нее, как гранаты, – закончила я. Мы оба засмеялись, не совсем понимая, как себя вести.

– Рад был тебя видеть, Грейс.

– Я тоже. – И потянулась к нему, чтобы обнять. Я не большая любительница обниматься, но в тот момент мне страшно этого захотелось. Уайатт поцеловал меня в щеку, а потом неожиданно крепко обнял за талию и прошептал, уткнувшись в мои волосы:

– Давай не будем ждать еще двадцать лет.

Прижавшись к его плечу, я кивнула. Слезы текли по щекам, и мне не хотелось их останавливать. Видимо, и он испытывал похожие чувства, потому что на секунду отвернулся в сторону.

Собралась с силами и пошла к машине, где наши мамы обнимались и причитали.

– Итак, дамы, техасский закат не станет ждать!

Уайатт шел следом с чемоданами.

Мама устроилась на пассажирском сиденье, надела очки и стала изучать заранее составленные инструкции и карты. Настал мой черед – сесть за руль и закрыть дверцу. Именно в этот момент Уайатт протянул руку, чтобы передать мне сложенную записку.

– На потом. – Он отступил на тротуар и встал рядом с Дотти.

Глядя на них, я ощутила прилив радостного возбуждения. Я понятия не имела, что было в записке, но меня переполняли ожидания и надежды. Что, если мы оба испытали одни и те же чувства: запечатлеть в своей памяти облик и черты характера старого друга, желание встретиться вновь в самом ближайшем будущем… Какими бы ни были наши отношения в прошлом, что-то чудесное родилось между нами в настоящем.

Двигатель завелся, как только я повернула ключ зажигания. Я спрятала записку в карман и медленно надавила на газ. Мама вскрикнула и схватилась за концы шарфа, покрывавшего волосы. Взглянув в боковое зеркало, я увидела удаляющуюся фигуру Уайатта, который махал нам вслед.

В свое время дружба Уайатта и душевное участие Дотти были, казалось, навсегда похоронены под обломками нашей прошлой жизни. Что послужило причиной – тирания моего отца или безалаберность матери?.. Зачем сейчас об этом вспоминать? Мы вернулись к тому, на чем все закончилось, осознали свои ошибки и готовы были начать что-то новое.

Глава 7

Небо из голубого постепенно стало оранжевым, затем розовым – оно меняло свой цвет, как кольцо настроения[23]. Мама была права. Ничто не сравнится с техасским закатом: в моих воспоминаниях хранились великолепные картинки, но наслаждаться этим зрелищем воочию – незабываемое удовольствие.

Когда последняя капля розового растворилась в темноте, мама задремала. Ночное небо – кое-где подсвеченное дальними огнями, – было самым темным из всех, что я когда-либо видела. Тьму не могли разогнать ни свет далеких звезд, ни прочерки орбитальных спутников. В голове всплыли обрывки знаний, полученные мною на летнем факультативе по астрономии[24], который я выбрала, потому что приходила в ужас при мысли, что придется кого-то препарировать. Один из самых сложных курсов проводился в двух форматах: часть занятий мы решали уравнения, а другую – лежали на земле и разглядывали небо. Возможно, именно тогда у меня открылись два таланта, которые мне позже приписывал Джефф: умение решать математические задачки и лежать. Я не большая любительница поспать, но предпочитаю все делать, задрав ноги и подперев спину десятком подушек (в позе человека, восстанавливающегося после операции): читать, есть, смотреть кино – не важно. Я всегда считала эту привычку проявлением лени. Но такой уж я чувствовала себя рядом с Джеффом – апатичной.

Мой муж никогда ни на кого не повышал голос. Иногда, придя к нему в ресторан, я за ним наблюдала. Даже в случаях, когда клиенты подзывали его, чтобы отругать за еду, он просто улыбался, спокойно выслушивал и забирал тарелку – всячески пытаясь свести на нет возникшее напряжение. Дома он вел себя точно так же: старался сделать меня счастливой и ничего не требовал взамен. Все это было крайне приятно, и я решила, что пришло время подумать о себе. В конце концов, после стольких лет переживаний и страха пусть кто-то позаботиться обо мне. Пусть это не самый романтичный повод для серьезных отношений, зато какое-то время он работал. До тех пор, пока Джефф не захотел детей.

Когда он заводил разговоры про детей, я вспоминала своих родителей и то, что чем меньше люди хотят походить на своих родителей, тем чаще становятся их копиями. И чем больше Джефф говорил о продолжении семьи и желании поделиться всем лучшим в нас с нашим чадом, тем больше я утверждалась в мысли, что воспитание ребенка будет чертовски трудным делом при наличии таких образцов для подражания, какие были у меня.

Поэтому я повела себя так, как привыкла в детстве: засунула поглубже свои настоящие чувства и притворилась, что разделяю его мечту. При этом убедила себя, что таким образом защищаю Джеффа и нашего еще не родившегося ребенка от боли, которую смогу им причинить в роли матери. Неудивительно, что я скатилась в омут глубочайшей депрессии. Но в глубине души прекрасно знала, что обманываю себя. Я надеялась, что со временем он сдастся или я изменю свое отношение к материнству. Но этого так и не случилось. И теперь я задавалась вопросом: «А может, дело было не во мне, а в том, что Джефф был просто не тем мужчиной? Не “моим” мужчиной».

Приятный ветерок, который сначала был освежающим, но постепенно стал пронизывающим и холодным, вернул меня к реальности. Мама ненадолго проснулась, чтобы натянуть на себя куртку. А вот мои шапка и толстовка явно были слишком легкими для долгой дороги до отеля Best Western, который мама забронировала на ночь в Далласе. Перед тем как заснуть, она еще раз проговорила: «Ни о чем не волнуйся, думай только о дороге». Я бы и не стала волноваться, если бы в кабриолете мы не рисковали отморозить себе уши. Мне срочно нужно было согреться и выпить кофе. И я надеялась, что магазин Allsup’s[25], замаячивший на обочине, сможет нам предложить тепло и горячие напитки.

Когда я остановила машину, мама не пошевелилась. У меня был соблазн разбудить ее, чтобы она помогла мне натянуть складной верх, так как дело оказалось не таким легким, как было описано в инструкции. Похоже, машина была предназначена для езды только с опущенной крышей и всячески сопротивлялась любым метаморфозам. Оставив маму сладко дремать, я забежала в магазин, чтобы выпить кофе и восстановить силы, и тут же заметила, что забыла в машине бумажник. Пошарив по карманам в поисках пары баксов, наткнулась на скомканную записку, которую передал мне Уайатт. В суматохе отъезда я забыла о ней, что, наверное, было неплохо, а то пришлось бы читать ее на глазах у мамы.

«Хотел попросить у тебя номер телефона, но боялся показаться оппортунистом. Так что вот мой. Буду рад звонку. Уайатт».

Почерк был четким и симметричным – похожим на него самого. Все буквы – заглавные, как будто он долго и старательно выводил их специально для меня. Прочитав, испытала радость и облегчение: значит, мне не привиделось…

– Вы кофе будете брать?

Я вздрогнула. Парень за прилавком смотрел с явным раздражением, и немудрено – два водителя за мной ждали своей очереди, чтобы расплатиться за бензин. Поблагодарив, сунула записку обратно в карман и пошла к машине, думая о том, что бы написать Уайатту. Мама проснулась и поправляла парик, глядя в зеркальце солнцезащитного козырька.

– Лучше не сделаешь, мама.

Она проигнорировала мое замечание, продолжая двигать парик взад-вперед, а затем расчесывая и укладывая отдельные прядки.

– Сняла бы ты его, нас ведь никто не видит.

Я втиснулась обратно за руль, не выпуская из рук кофе и телефон. Я так и не решила, как ответить на записку.

«Хей… привет…» Перебрав массу вариантов приветствия, в конце концов все стерла.

Я была уверена, что мама спросит, что я делаю, но вместо этого она сняла парик, закрыла зеркало и провела рукой по голой коже головы.

– Я скучаю по своим волосам. – Ее слова повисли в неподвижном влажном воздухе. Странно было услышать такие слова от мамы, которая всю жизнь прятала свои великолепные волосы. При длине до плеч они покрывали ее голову, как шлем. Она восхищалась моими мягкими волнами, а я завидовала густоте и плотности ее шевелюры. Однажды она сделала химическую завивку, превратившую ее волосы в шарик, как на голове Рональда Макдональда, но и в таком виде она себе не нравилась. Чаще всего мама закручивала волосы в пучок, чтобы легче было их спрятать под тот или иной парик, превращавший ее в ходячую карикатуру. Каждый раз, когда мне приходилось видеть ее собственные волосы (а с возрастом это случалось все реже), мне казалось, что передо мной предстает загадочная незнакомка.

– Я бы тоже скучала, – осторожно выговорила я, не зная, какого она ждет ответа.

– По таким, как у тебя, точно: такие восхитительные мягкие волны. – И она дотронулась до одной из прядей на моей голове. – Слава богу, у тебя волосы отца. Мои были такими непослушными.

– Вот уж не подумала бы. Твои волосы – такие гладкие – переливались при каждом движении, словно вода на солнце.

– Что я только не перепробовала, чтобы их завить: и щипцы, и мягкие бигуди, даже жестяные банки… В Техасе темные прямые волосы превратили меня в изгоя…

Она замолчала на полуслове, но я прекрасно поняла, что она хотела сказать.

– Ты даже представить себе не можешь, какими злыми могут быть люди.

Вообще-то, представляла. Корни расизма давали буйную молодую поросль. Какие только эпитеты не отпускали мои одноклассники, говоря о моей матери, одновременно растягивая глаза до висков. Они и надо мной издевались.

Процесс достиг апогея после одного из визитов моей мамы к директору, куда она вошла походкой манекенщицы, будучи одетой в свой любимый комбинезон и увенчанная сногсшибательным париком. После этого у меня начались необъяснимые боли в животе, которые утихали только после приема обезболивающих в медпункте. Но стоило мне вернуться в класс, как боль возвращалась, иногда настолько сильная, что маме приходилось приезжать за мной. Тем самым давая пищу для новых оскорблений.

Хуже всего было то, что мама, казалось, ничего не замечала. Она просила меня не пить в школе шоколадное молоко; а от моих просьб одеваться, как все остальные мамы, отмахивалась, говоря: «Ты должна гордиться собой, Грейс. Ты красивая высокая девушка, и я хотела бы походить на тебя, а не быть коротышкой». Она не понимала, что дело не во мне, а в ней. Я ее стыдилась.

– Волосы обязательно отрастут, дай им время.

– Если бы нам было отпущено бесконечно много времени, – пробормотала мама, – тогда, возможно, мне не понадобились бы эти глупые штуки.

– Парики никогда не были тебе нужны.

– Тебе легко говорить, Грейс. Посмотри на себя. Ты могла бы стать моделью!

– Но я никогда не хотела ею быть. Мне всегда неуютно от лишнего внимания.

– Быть красивой – такая удача. Неужели ты не понимаешь? – Мама вздохнула.

– Я не чувствовала себя красивой. Я чувствовала себя… другой.

Она пожала плечами, затем расправила парик и нахлобучила себе на голову. Нам о многом нужно было поговорить, и этот разговор стал удачным стартом.

Я вылезла из машины с твердым намерением поднять откидной верх. К моему удивлению, это оказалось не таким уж и трудным делом, хотя вдвоем мы бы справились быстрее. Но я не стала беспокоить маму: она выглядела такой расстроенной, да и ногти ее стоило поберечь – чтобы избежать громких стенаний после. Сев за руль, я резко завела машину; потянулась за телефоном, чтобы свериться с навигатором, и увидела сообщение от Джеффа.

«Привет. Пытался дозвониться. Надеюсь, с тобой все в порядке?»

Сообщение было написано так, будто между нами ничего не произошло, и в этом был весь Джефф. Для него не существовало никаких негативных эмоций, хотя, по словам моего психотерапевта, испытывать грусть или злость – нормально для любого человека. Когда я рассказала ей о своем детстве в доме, где не признавалось ничего, кроме безоговорочного повиновения, она предупредила меня о тех проблемах и разочарованиях, которые ждут меня в будущем.

– Любовь не всегда бывает красивой. – Это ее заявление я смогла наконец понять только сейчас – спустя столько времени.

«А ты как думаешь?» – чуть не бросилась писать сообщение Джеффу, а потом… просто включила навигатор. Не было сил придумывать достойный ответ.

Медленно развернулась и выехала на боковую дорогу, ведущую к шоссе. Теплый ветерок проникал в кабину, обволакивая меня, словно объятия.

На протяжении двух часов дороги мама крепко спала, правда, иногда начинала во сне что-то говорить. В ее мозгу отсутствовала кнопка «Выключить». В этом мы с ней были похожи, как, впрочем, и во многом другом. Правда, в отличие от мамы, я предпочитала прятать свои переживания глубоко в себе. В то время как она играла главную роль, делая это настолько эффектно и пафосно, что для меня на сцене просто не оставалось места – приходилось довольствоваться выразительной мимикой или редкой ехидной фразой.

Забронированный мамой мотель оказалось на удивление легко найти, не прибегая к помощи навигатора в телефоне. Да от него на протяжении многих миль было мало толку из-за слабого сигнала связи.

Подъехав к мотелю, я смогла припарковаться прямо у входа, чтобы лишний раз не переставлять машину. По дороге мы встречали массу более удобных мест для отдыха, но мама предпочитала мотели. Вполне разумно в ситуации, когда все деньги истрачены на нелепую машину.

– Мам, приехали. – Я легонько коснулась ее плеча, но она в ответ лишь негромко заворчала и устроилась поудобнее на сиденье. В темноте воздух казался плотным и тягучим.

Как будто услышав мои мысли, мама вздохнула, потом засмеялась – видимо, ей что-то снилось. И вдруг она резко очнулась и стала оглядываться по сторонам.

– Нет! Мы не можем сейчас останавливаться, – громко заявила она.

– Мама, мы в мотеле; уже поздно. – Я старалась говорить как можно спокойнее, так как видела, что она все еще не пришла в себя после сна. Обычно она не была такой возбужденной.

– Конечно, конечно, – пролепетала она. – Наверное, что-то приснилось.

– Надеюсь, сон был хорошим.

Она растерянно заулыбалась и начала собирать вещи, выпавшие из сумки во время поездки.

– Давай я все соберу, а ты уже заходи внутрь, – предложила я.

Мама с трудом нащупала ручку, осторожно потянула ее на себя и выбралась из машины. В главном вестибюле она прямиком направилась к буфетной стойке и начала рыться в коробке с чайными пакетиками. Когда я подошла к ней и предложила помочь, она лишь досадливо отмахнулась.

– Я в состоянии сама приготовить себе напиток. Лучше покажи, где здесь лед.

– Мама, это горячий чай. Смотри. – Я показала ей на знак горячей воды.

От моих слов мама немного растерялась, правда, быстро нашлась.

– Глупенькая, я просто не хотела обжечься кипятком.

В ее наполовину полной чашке плавали целых три чайных пакетика. Я долила еще немного воды, вытащила два лишних пакетика и посадила маму в кресло. А потом зарегистрировалась и побежала за вещами к машине, чтобы побыстрее разместить маму в нашей комнате. Хороший крепкий сон должен развеять туман в ее голове.

Делая все это, приняла решение написать Уайатту.

Грейс: Привет, получила твою записку.

Вот ведь дура – он же сунул ее тебе в руку.

На экране появились точки, и спустя несколько секунд:

Уайатт: Рад, что ты написала.

Точки опять то появлялись, то исчезали. Я прямо физически ощущала, как он тщательно выбирает слова.

Грейс: Мы добрались до Далласа.

Уайатт: Отлично.

У меня появилось такое ощущение, что переписываюсь с роботом: точки то появлялись, то исчезали.

Уайатт: Господи, как же сложно! Пора бросать писать книгу – а то совсем разучусь общаться.

Я почувствовала облегчение.

Грейс: Может, ты все слова извел на книгу?

Уайатт: Неужели все настолько плохо? Вот черт!

Грейс: Все в порядке, бывает и хуже.

Уайатт: Ладно, смейся, я заслужил. Ну, держи меня в курсе, чтобы я мог разделить с вами впечатления.

Грейс: Ты ничего не перепутал? Я везу свою семидесятилетнюю маму в Мемфис. Тебе нужно больше с людьми общаться. :D

Уайатт: Что-то я сегодня не в форме. Все, ставлю точку, а то еще какую-нибудь ерунду напишу. Рад был весточке от тебя.

Грейс: Будем на связи. Пока!

После ночи в мотеле – когда двуспальная кровать была полностью в моем распоряжении – я чувствовала себя просто великолепно. Мама, напротив, выглядела так, будто спала в машине.

– Ты выглядишь, как…

– Ничего не говори, Грейс. – Мама плюхнулась обратно на кровать. – И с каких это пор ты так разговариваешь с матерью? – И она уткнулась в подушку.

Так-то лучше, узнаю свою маму!

– Ты всегда учила меня говорить правду!

Мама подняла голову и, глядя на меня опухшими глазами, строго спросила:

– Который час? И где, черт возьми, мой телефон? – Она постучала пальцем по тумбочке.

Прошлой ночи мне пришлось тащить ее на себе в комнату, раздевать и укладывать. И это был настоящий подвиг! Снять с нее утягивающее белье – все равно что поменять смирительную рубашку на сумасшедшем. Мама все время отталкивала меня и нецензурно ругалась. По крайней мере, она нашла в себе силы переодеться в ночнушку и залезть под одеяло. Ее телефон оказался на дне сумочки, в которую я хаотично покидала все, что нашла в машине.

– Почти девять часов! – Страшным голосом закричала мама. – Грейс! Почему ты меня не разбудила? Мы опоздаем. Нам нужно срочно выезжать.

Почувствовав страшное раздражение, я ответила:

– Если бы я заранее знала, что нам предстоит, то могла бы разбудить некоторых спящих мертвецким сном. – Для большего эффекта я издала громкие звуки храпа.

– Прекрати. Нам действительно пора ехать. Ты давай укладывай все в машину, пока я буду собираться. У меня встреча в десять часов, на которую нельзя опаздывать!

– Тебе нужен целый час, чтобы собраться? – С этими словами я показала пальцем на мешки под глазами. – Как скажешь.

Мама швырнула в меня подушкой, от которой я едва увернулась. Со смехом схватила чемодан, который даже не открывала, посмотрела, как мама судорожно роется в своих вещах, и выскользнула за дверь.

– Захвати мою зубную щетку, ладно? – крикнула я напоследок и направилась к машине. К тому времени, как я взяла в офисе мотеля «бесплатный кофе» и разбавила по своему вкусу, мама уже стояла у пассажирской двери, нетерпеливо пристукивая ножкой и размахивая моей зубной щеткой.

– Если мы опоздаем из-за твоего пристрастия к кофе…

Проигнорировав замечание, я убрала ее чемодан в багажник. О, как в этот момент я жалела, что у меня нет пристрастия к чему-то более крепкому, чем жиденький кофе в пенопластовом стаканчике из мотеля!

– Куда вообще мы направляемся? Туда нельзя позвонить и предупредить, что мы задержимся на несколько минут? – С этими словами я спокойно прошла к водительскому месту.

– Все не так просто, Грейс. – И она протянула мне бумагу, на которой было написано:

«Лоралинн Джонсон: Юго-Западный медицинский центр, онкология, доктор Амовар, 10 часов утра».

– Мама. Что это? – Увидев, как меня трясет, мама схватила мою руку.

Онкология? Может быть, это обычный визит с целью контроля ремиссии. Но кто ходит на такой прием к новому врачу, да еще и в другом городе? Дело плохо. Очень, очень плохо. Или я преувеличиваю, не разобравшись, что к чему?

– Давай уже поедем. Я все объясню по дороге.

Глава 8

Тысяча мыслей вихрем проносились в голове, пока одной рукой я пыталась удержать руль, а другой вытирала слезы, без конца лившиеся из глаз. Мне хотелось забросать маму вопросами, отругать за скрытность, но я продолжала молча плакать, испытывая одновременно грусть, злость и страх.

– Прости меня, детка, – наконец выговорила мама. – Я хотела тебе все рассказать, но боялась испортить нашу поездку.

Лицо ее покрывала мертвенная бледность; губы были плотно сжаты и слегка подрагивали.

– Что рассказать?

– Скоро ты все узнаешь. – Она отвернулась к окну. – Рак… вернулся. – Последние слова она произнесла чуть слышно, видимо, из желания поменьше меня расстроить. Но как бы ни было произнесено это проклятое слово, оно пугало. – А может, болезнь никуда и не уходила… Но, как говорил Элвис…

– Мама, прекрати. Объясни, рак чего? – Я старалась сохранять спокойствие и не сорваться на крик и упреки; отвлекаясь от дороги, пыталась разглядеть выражение маминого лица… Но она продолжала сидеть отвернувшись и как будто не замечала моего состояния.

– В данный момент это не имеет значения, Грейс. Сейчас важно, что рак есть. – Она наконец повернулась ко мне, и я увидела следы слез на ее лице.

– Почему ты мне ничего не сказала?

Как она могла скрывать свою болезнь, ведь раньше бежала к врачу при любом чихе, постоянно придумывала себе какие-то модные недуги?! Тут же в памяти всплыли бутылочки с таблетками в сумке, облысевшая голова, безоглядная трата денег на эту нелепую машину… странный эпизод, произошедший минувшей ночью. Кусочки пазла сложились.

– А что бы ты могла сделать? – сказала она. – Просто беспокоиться обо мне, находясь за тысячу миль? – В ее голосе зазвучали привычные интонации.

– Беспокойство – важная часть близких отношений.

– Неправильный ответ. Моя задача, чтобы ты жила себе спокойно и не расстраивалась из-за того, что мать умирает. А лучше – вообще об этом не знала. – Она нервно рассмеялась и толкнула меня в бок. Не знаю, что ранило больше: ее слова или тычок костлявого локтя. Когда я никак не отреагировала, мама медленно подняла ладонь с колен и накрыла ею мою руку, держащую руль. А затем тихонько разжала мои пальцы и переплела со своими.

От этого нежного прикосновения я задохнулась.

– Выбрось из головы мысли о смерти, – с трудом выдавила я, стараясь звучать убедительно, а сама все никак не могла остановить слезы, безостановочно бежавшие по щекам.

– Вот и отлично, – бодро проговорила мама, явно стремясь поставить точку в нашем разговоре. Как будто речь шла об аппендиците или переломе пальца на ноге.

– Ты должна была сделать все иначе.

– Ну так скажи, как надо было? – В ее голосе прозвучали вызывающие нотки, услышав которые я ринулась в бой.

– Ты должна была всем сообщить, и мне в первую очередь, что больна, и мы вместе стали бы решать, что нужно делать.

Почему она не позволяла никогда помочь ей? Откуда такая уверенность, что, скрывая правду о своей болезни, она делает мне одолжение и облегчает жизнь?

– И что бы ты сделала? Позвонила моему врачу из своего большого офиса в Бостоне? А что потом? – Ее голос сорвался, и она закашлялась. Я протянула ей бутылку воды.

– Не знаю, что бы я сделала, – ты ведь не дала мне ни единого шанса! – закричала я в ответ, отчего испытала некоторое облегчение. Все лучше, чем молча лить слезы.

– Я не могла по-другому, Грейс. Ты же меня знаешь! – обреченно выговорила мама.

Именно это всегда сводило меня с ума. Уверенность в том, что все проблемы кроются только в недостатках ее характера или – что еще хуже – в ее врожденных особенностях, над которыми она не властна. Но нельзя прожить жизнь, вечно пряча свою боль, скрывая все от людей, которые тебя любят.

– Но ты ведь даже не пыталась.

– Мы не разговариваем уже много лет. Так почему я должна была что-то тебе рассказать? – взволнованно проговорила мама.

Итак, вот она! Правда, которую мы обе скрывали много лет. Прозвучал выстрел, который попал точно в цель. Она абсолютно права. Ее добропорядочная дочь сама свела все общение к дежурным звонкам раз в месяц по воскресеньям и визитам – дважды в год.

– Ты совершенно права, мама. И поступила, как считала нужным, – проговорила я совершенно спокойно, чем удивила нас обеих. Мама откинулась на спинку сиденья и снова потянулась к моей руке, на что я с готовностью откликнулась.

В голове вертелись вопросы: «Задумывалась ли она о том, почему я не общалась с ней все эти годы; почему мы с ней никогда ничего не обсуждали?» Но что бы это изменило? В нашей поездке случился неожиданный поворот, и нам придется справляться с новыми обстоятельствами…

Бесконечные ряды дорогих, построенных по одному шаблону домов заставили меня усомниться в правильности выбранного маршрута, как вдруг за поворотом появился огромный медицинский комплекс, похожий на дворец Волшебника страны Оз. По иронии судьбы на небольшом расстоянии от входа в больницу находился огромный винный магазин. Ох, как мне хотелось, высадив маму, заскочить туда на секундочку, чтобы подзарядиться перед визитом к врачу… В подобных случаях, когда мне хотелось прибегнуть к алкоголю, чтобы снять напряжение, я вспоминала своего отца и все известное мне про генетическую предрасположенность к алкоголизму. Не стоило искушать судьбу.

Территория больницы выглядела безупречной: повсюду полевые цветы; прудик с миленьким мостиком – все для того, чтобы отвлечь посетителей от грустных мыслей перед посещением онколога. Внутри здания у вас создавалось ощущение, что вы находитесь в одном из модных коворкингов, за которые люди платят большие деньги, забыв, что в свое время сознательно отказались от офиса. Великолепные фрески на стенах; открытая планировка… Я поймала себя на том, что ищу глазами стойку с охлажденной комбучей и ожидаю услышать расслабляющую фоновую музыку. Большая табличка на стойке ресепшен, гласившая: «Доктор Амовар, онколог», вернула меня на землю.

Пока мама регистрировалась, я решила посмотреть отзывы о клинике и этом докторе. Пять звезд в обоих случаях, что меня несказанно удивило, так как обычно большинство отзывов в интернете – негативные. Ни один счастливый пациент не выкроит ни минуты своего драгоценного времени на то, чтобы рассказать миру о том, как ему помогли. Yelp[26] – лучшее тому подтверждение. Словами благодарности люди делятся с близкими, друзьями и подписчиками на Фейсбуке[27].

До меня доносились отголоски общения мамы с администратором. Все как обычно! Мама медленно, чуть не по буквам диктовала свое имя и отвечала на нелепые вопросы об американской фамилии. Обычно ее принимали за чистокровную китаянку из-за внешности или за дурочку из-за манеры одеваться и начинали общаться либо свысока, либо сюсюкая, как с четырехлетним ребенком. Наконец она плюхнулась на стул рядом со мной, при этом украшения на ее брюках вызывающе блеснули и звякнули.

– Начало не очень оптимистическое.

– Как там говорится в старой поговорке? Не судите о враче по его секретарше?

– Да уж, она-то вынесла свой вердикт…

Мамины излияния прервал голос медсестры: «Миссис Джонсон».

Взметнув бахромой на рукавах, мама подняла руку.

– Это я. Честное слово.

Сотрудница с невозмутимым лицом провела нас в кабинет, все стены которого были завешены дипломами. По идеальному порядку на столе можно было сделать вывод, что за ним проводят не слишком много времени. Я решила, что это хороший знак: значит, врач уделяет все свое время пациентам, а не электронной почте.

– Итак, миссис Джонсон, вы прибыли издалека, чтобы попасть ко мне на прием. – Высокий чернокожий мужчина, похожий на британского актера Идриса Эльбу, вошел в комнату и закрыл за собой дверь. – Доктор Амовар. Приятно познакомиться.

Увидев его, мама заметно разволновалась. Как, впрочем, и я. Никогда еще мне не приходилось попадать на прием к такому врачу!

– Вы можете называть меня Лоралинн, а это моя дочь – Грейс. Вот она действительно приехала аж из Бостона, – с гордостью выговорила мама, как будто не она недавно в машине упрекала меня в переезде так далеко.

Обмен любезностями не избавил меня от сомнений: уж слишком милым и веселым был этот доктор. Он указал нам на кресла, к которым мы бросились, чуть не толкая друг друга. Обе чувствовали себя растерянными. Как было бы здорово сидеть сейчас за обеденным столом в пятизвездочном ресторане, а не за столом из красного дерева в онкологической клинике… Несколько секунд мы наблюдали за тем, как он что-то печатает, а потом читает на мониторе. По его лицу нельзя было понять, что это: история болезни или новостная лента…

– Признаться, нет ничего нового, что я мог бы вам сказать. Хотя, возможно, вы надеялись…

– А можно мне услышать старое? – перебила я. – К сожалению, я пропустила… эту часть. – Говоря это, я старалась не смотреть на маму – сейчас не время для разборок.

– Если вы не против, миссис Джонсон?

– Лоралинн, – поправила его мама. – Если вы собираетесь зачитать мой смертный приговор, зовите меня по имени. Элвис знал, что пришло его время, а теперь мой черед.

При этом заявлении доктор даже бровью не повел, но говорить стал запинаясь.

– Миссис… простите… Лоралинн…

Да, в общении с мамой не помогут ни научные звания, ни многолетний опыт.

– Она хотела сказать, что не против, – вмешалась я, строго посмотрев на маму.

Врач взглядом поблагодарил меня, а затем выпрямился в кресле и продолжил:

– Похоже, рак вашей матери дал метастазы в мозг.

Итак, вот они плохие новости, когда твоя душа за одно мгновение приходит в состояние полного отчаяния – как будто кто-то повернул тумблер с «нуля» на «сто».

Мама выглядела невозмутимой.

– Ты знала? – Сквозь всхлипывания мне удалось произнести целых два слова.

– Мне сообщили во время проведения последнего сканирования, но я решила, что тебе лучше услышать это от профессионала, тем более от такого красивого. – И мама игриво подмигнула врачу.

Его глаза расширились; уровень неловкости зашкаливал.

– Как давно ты все знаешь? Почему ты мне ничего не сказала? – Вопросы сыпались из меня, как теннисные мячики из автомата.

Я посмотрела на доктора Амовара.

– Так вот почему она все забывает? Путает?

– Да, это определенно ранние симптомы…

– Старения! – добавила мама.

– И его тоже, Лоралинн, но такие опухоли быстро прогрессируют. Лекарства, которые выписал вам врач в Эль-Пасо, должны немного помочь, но без химио- и радиотерапии у вас начнутся обмороки и спутанность сознания.

– Так вот зачем все эти таблетки, которые ты не хотела, чтобы я видела! Черт возьми, мама!

– Может быть, мне ненадолго оставить вас наедине? – Доктор Амовар так резко откинулся на спинку стула, что чуть не врезался в большое окно позади себя.

– Объясните мне все, пожалуйста. – Мне нужно было узнать правду, какой бы тяжелой они ни была.

– Это значит, что ее болезнь поддается лечению, но неизлечима.

Откинувшись в кресле, я смотрела на маму, которая невозмутимо поправляла бахрому своего пиджака, и прокручивала в голове снова и снова одни и те же слова: «Поддается лечению, но неизлечима». Каждое слово понятно, а смысл ускользает! Как такое может быть?! Как будто услышав мой вопрос, доктор Амовар заговорил:

– Хорошая новость в том, что вы здесь. – Было видно, что он и сам понимает, насколько неверным был выбор слов.

«Хорошие новости? Неужели, доктор?!»

– Не уверена, что это хорошая новость, доктор, если принять во внимание все обстоятельства.

– Мы – лучший онкологический центр в Техасе. Вашей матери будет предоставлено лучшее лечение из ныне возможных: протоколы лечения, доступ к клиническим испытаниям…

Он говорил, как актер, читающий текст рекламного ролика с телесуфлера. И дальше все развивалось, как в пьесе.

Мама вскочила с кресла со словами: «Я ни за что здесь не останусь!» – и начала отступать в сторону двери. Доктор Амовар протянул через стол руку и посмотрел на меня в поисках помощи.

– Миссис Джонсон, то есть Лоралинн. С помощью лечения вы сможете добавить к своей жизни месяцы, а может, и годы. Без него…

«Месяцы? – подумала я. – Речь идет о месяцах?»

– Я больше ни минуты не останусь в этой больнице. Мы с дочерью едем в Грейсленд. Спасибо за ваше, как это, гостеприимство, но нам пора.

«Господи! Да что же это?»

– Мама, сядь, пожалуйста. Давай послушаем, что скажет доктор. Мы пришли к нему на прием, пусть он нам скажет, что делать, если вдруг ты почувствуешь себя плохо в дороге.

– Грейс Луиза, у меня достаточно таблеток, чтобы продержаться до самой смерти и своего погребения. Я не позволю подключить себя к какому-то пищащему аппарату и не стану носить ужасную больничную рубашку без молнии и пуговиц, откуда будет торчать моя морщинистая задница. Простите, доктор. – С этими словами мама бросила кокетливый взгляд в сторону доктора. – А теперь ты увезешь меня отсюда или я брошу тебя тут – брататься с врагом?!

– Я не враг, миссис…

– Тише, доктор Амовар. Я ценю ваше время и заботу. Но нам предстоит долгая дорога. – И мама с гордым видом направилась к двери: искусственные драгоценности на ее брюках позвякивали при каждом шаге, ковбойские сапоги выбивали дробь на мраморном полу. Я хотела поблагодарить и извиниться перед доктором. Он что-то спешно писал на бланках, которые затем протянул мне.

– Вот, возьмите с собой. – Это оказались рецепты. – Постарайтесь, чтобы она принимала их ежедневно. Если сможете, конечно. Это поможет ей… на какое-то время. А как только вернетесь, сразу же свяжитесь со мной. Ей нужно лечение.

– Спасибо, хотя я не уверена, что смогу заставить ее принимать что-то еще.

– Удачи вам! Хорошо, что она проявляет боевой задор. Когда он начнет ослабевать… тогда начинайте беспокоиться.

Я схватила бумаги, сунула в карман и только потом подумала, что стоило бы в них разобраться, учитывая степень их важности.

– Спасибо, доктор. Могу я спросить… как долго? – Слова прозвучали чуть слышно.

Его лицо смягчилось, в глазах появилось сочувствие.

– Трудно сказать, поскольку я лично не проводил полного обследования и могу опираться только на ее снимки, которым уже несколько месяцев… – Он тяжело сглотнул. – Я бы сказал, что если вам есть что сделать или сказать друг другу, то сейчас самое время.

Я-то думала, что испытала шок, когда услышала слово «рак», оказывается, бывает и хуже!

– Как я уже сказал, это очень хороший знак, что у нее так много… – Доктор никак не мог подобрать подходящего слова.

– …энергии? – закончила за него я.

– Именно, – улыбнулся доктор. – Бывают такие моменты в жизни, когда приходится взвалить на себя непосильную работу.

Было понятно, что слова его выстраданы опытом.

– Доктор, я стараюсь изо всех сил.

– Боюсь показаться излишне заумным, но скоро станет легче.

– Будем надеяться, я выдержу!

Доктор Амовар ободряюще улыбнулся.

– Вы справитесь. И вот еще. Такие пациенты, как ваша мать… склонны к обману. Не позволяйте ей себя дурачить. Вы ей сейчас очень нужны, причем больше, чем она сама сознает. – Его способность за столь короткое время понять мою мать удивила и заставила поверить всему, что он мне сказал. Я даже растерялась.

Доктор вышел из-за стола, вместо обычного рукопожатия он подержал мою ладонь в своих руках.

– Держитесь, Грейс.

Слова, которые я давно хотела услышать. Они не могли смягчить страшную правду, которую я только что услышала, но придали мне сил двигаться дальше.

Лифт звякнул, я ускорила шаг, но двери закрылись прямо перед моим носом. Доли секунды было достаточно, чтобы увидеть мою маму – вжавшись в угол, она горько рыдала.

Я никогда не спускаюсь по лестнице, кроме случаев проведения учебной пожарной тревоги. В этот раз при мысли, что внизу ей никто не поможет выйти, я бросилась бежать по ступенькам. Открыв тяжелую дверь на первом этаже, увидела маму, которая в развевающемся парике чуть не бегом спешит на выход. Задыхаясь, бросилась за ней.

– Мама! – из последних сил позвала я и остановилась. Я надеялась, что она притормозит, но ошиблась.

– Пойдем, Грейс. Ни секунды больше не хочу оставаться в этом месте, – гаркнула она в сторону администратора, распахивая стеклянные двери больницы.

Мне ничего другого не оставалось, как припустить за ней, а потом – по парковке к нашей машине. На мгновение я почувствовала радость при мысли, что она вспомнила, где мы припарковались, но тут же осеклась – нашу фиолетовую громадину было видно отовсюду.

– Грейс, открой двери. Я хочу уехать отсюда немедленно. – При этом она нервно постукивала пальцами по крыше машины.

– Подожди, пожалуйста. Давай поговорим.

Мама выпрямилась и угрожающе уставилась на меня; в глазах читалось: «Вот прямо сейчас?!»

– У нас впереди долгая дорога, вот и поговорим. А сейчас я хочу поскорее отсюда убраться. Ты же слышала доктора Амовара. У меня нет времени на разговоры.

– Это не совсем то, что он имел в виду, мама. К тому же, это его работа. – Я невольно стала защищать доктора. Не стоило убивать гонца, принесшего дурные вести. Да и не было у меня сил на то, чтобы злиться.

– Вижу по твоим глазам, что ты намерена уговаривать меня остаться. Даже не пытайся, Грейс Луиза. Иначе я начну кричать.

– О нет! Только не это! – саркастически заметила я, делая ударение на каждом слоге. – Хотя чем это отличается от твоей обычной манеры говорить?

У мамы была привычка говорить на повышенных тонах, когда она была взволнована. А это было почти всегда. Глагол «бормотать» вообще был ей незнаком.

– Сейчас неподходящее время, чтобы строить из себя умняшку. – И мама заплакала, уперев руки в капот автомобиля.

Я хотела помочь ей сесть, но она юркнула на переднее сиденье и уткнулась в платок. Она изо всех сил старалась подавить рыдания, но они продолжали вырываться сдавленными стонами….

– Будь в моих силах повлиять на тебя, я начала бы с твоей одежды, – сказала я, заводя машину. – Давай просто подождем несколько месяцев? Грейсленд никуда от нас не убежит. А ты бы… – Мой голос сорвался, и я не смогла договорить.

– В ближайшие пять дней я никуда, кроме Мемфиса, не поеду, – сказала как отрезала мама и хлопнула дверцей так, что мы обе вздрогнули. – С меня достаточно всяких аппаратов и таблеток. – Жестом она велела мне двигаться. Ее категоричность одновременно и злила, и приводила в отчаяние. Пришел мой черед расплакаться.

– У тебя не будет другой жизни, – в отчаянии выдавила я.

– Так давай насладимся этой по максимуму, – решительно заявила мама. Она подняла руку, но вместо того чтобы указать на дорогу, положила ее мне на колено и сжала так, как умеют делать только мамы.

Я сглотнула слезы и погладила ее руку. Из головы не шли ее последние слова.

– Ладно. Не хочешь оставаться здесь, не надо, но пообещай хотя бы принимать эти таблетки. – И я протянула маме рецепты. – Доктор Амовар сказал, что они помогут.

Она выхватила бланки у меня из рук.

– Ты думала, что Уайатт – это Джефф, хотя они совершенно не похожи. Ты должна наконец признать, что дело не только в возрасте, хотя и в нем тоже… – попыталась я пошутить.

– Пока я в состоянии сама принимать решения, я буду принимать эти чертовы решения!

Слышать такое было смешно, потому что здравый смысл и мама были незнакомы, но пришлось отступить.

Мама расправила рецепты, аккуратно сложила их и убрала в бумажник.

Я нажала на газ, шины заскрипели, и мы продолжили наше путешествие.

Наше молчание длилось настолько долго, что я начала переживать. Мамина болтовня, бесконечные рассказы о Ронни, Салли и остальных обитателях комплекса «Палисейдс» изрядно надоели, но они позволяли отвлечься от тягостных мыслей, которые роились в моей голове. А теперь – на протяжении многих миль – только рев мотора, свист ветра, хлопанье створок откидного верха… Как бы я была рада глупому спору о свадебном платье Присциллы.

Я повернула голову, чтобы проверить, не заснула ли она. Заметив мой взгляд, мама демонстративно выпрямилась – как будто дремота была показателем слабости… А затем издала истошный крик!

– НАПРАВО! ПОВЕРНИ НАПРАВО! – Мама схватилась правой рукой за ручку над окном, а левой уперлась в приборную панель.

Пришлось повернуть. Мы съехали на грунтовую дорогу, ведущую в никуда, и остановились.

– Какого черта, мама? Что случилось?! Больше я не позволю тебе быть нашим штурманом и заниматься планированием наших путешествий!

«И не потому, что ты умираешь!» – пронеслось при этом в голове.

С победным видом мама показывала на огромный рекламный щит, размещенный посреди огороженного поля, на котором паслось какое-то стадо. Надпись на нем гласила: «УЖАСВИЛЛ-ПАРК. ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ».

– Нет, нет и НЕТ! Разворачиваемся и немедленно едем дальше. – Глядя через левое плечо, я начала разворот.

Мама схватила меня за руку.

– ПОЖАЛУЙСТА, ГРЕЙС. Больше всего на свете я сейчас хочу испугаться до усрачки, чтобы перестать бояться.

«И как я должна понимать такое заявление?!»

– И с каких это пор ты любишь дома с привидениями, мама?

– Всегда обожала. Ты что, забыла, Грейс?

И тут я вспомнила. Хэллоуин был любимым маминым праздником, но не просто Хэллоуин, а Хэллоуин на тему Элвиса – с костюмами, париками, гримом и… большим количеством крови. Это было представление года, на которое мечтали попасть все соседские дети. На это время отец предпочитал прятаться в подвале, прихватив с собой выпивку и радиоприемник. А я надевала маску и отправлялась с друзьями на охоту за сладостями. Оказавшись на пороге нашего дома, делала вид, что он не мой, но… это никогда не срабатывало. Хуже всего были разговоры о том, как круто моя мама все устроила. Они доходили до ушей мамы и подстегивали ее честолюбие: каждый следующий год она старалась превзойти саму себя.

Вся моя жизнь была наполнена страхом, который в Хэллоуин многократно возрастал. По мере приближения конца октября я не находила себе места, облегчение приходило только в ноябре, когда мама аккуратно убирала на чердак декорации к Хэллоуину до следующего года. Сколько раз я мечтала о том, чтобы пробраться туда и, пока она полирует своих Элвисов, уничтожить все к чертовой матери. Но у меня никогда не хватало смелости.

– Честно говоря, такие места не для меня. Тем более что мы только стартовали…

– Это именно то, что мне сейчас нужно, чтобы отвлечься.

Только теперь я поняла, что доктор не просто сообщил плохие новости, но создал для меня новый – нескончаемый – источник вины.

– А ты? С каких это пор ты ненавидишь дома с привидениями?

– Всегда ненавидела, – ответила, сознательно подражая ее словам и интонации, но, кажется, она не уловила намека.

– Даже наш дом с привидениями? Все дети обожали у нас бывать!

– Все дети… кроме меня. Разве ты не помнишь, как я стояла на улице в костюме, пряча лицо под маской, и притворялась, что живу в другом месте? Но ты была слишком занята завоеванием собственной популярности.

– На целую неделю! А потом они все опять становились…

– …засранцами.

Честно говоря, мама не была самым популярным человеком в нашем маленьком городке, если, конечно, не брать в расчет косые взгляды и перешептывания. Их-то она получала в избытке, куда бы мы ни шли и что бы ни делали. В ответ она улыбалась и махала рукой, как будто они говорили с ней, а не о ней. Я никогда не видела, чтобы она потеряла самообладание, и, вместо того чтобы стать как все – обыкновенной, на следующий день она одевалась еще более вызывающе.

Но на Хэллоуин приходился период ее триумфа: мамины ненавистники превращались в ее фанатов.

– Ну вот, теперь я знаю, что ты не любишь Хэллоуин, – решительно заявила мама.

А может, я просто ненавидела, как люди относились к ней одиннадцать месяцев в году, и Хэллоуин делал это более заметным? Получалось, что мамина оригинальность была хороша только тогда, когда тешила других.

Как я винила ее тогда! За то, что она наслаждалась всеобщим восхищением и из кожи лезла вон, чтобы его добиться. Только теперь я поняла, что все это просто доставляло ей удовольствие, так зачем ее расстраивать – особенно сейчас? Нравилось мне это или нет, пришлось столкнуться со старыми страхами лицом к лицу – они стали частью моего нового существования. А в этот раз я получила возможность просто развлечься, о чем потом смогу поделиться с друзьями.

– Грейс, я не заставляю тебя идти в дом с привидениями, – сказала мама строго, как будто успокаивая меня. Я чуть не рассмеялась: «Она вообще меня слышит? Я ведь все объяснила».

– Спасибо, мам. Но вообще-то, я хочу туда сходить. Хотя не уверена, что слово «хочу» здесь уместно.

– Ну смотри, ты ведь пуглива, как… кошка? – Мама заулыбалась; от волнения она аж подскакивала.

– Рада, что мои детские страхи так тебя забавляют, – обиженно протянула я и добавила: – Но ключи от машины у меня. Если что, сбегу.

Я вышла из кабриолета, демонстративно хлопнув дверцей. Странно, но слезы опять навернулись мне на глаза. Когда мама их заметила, она схватила меня за руку и сжала с такой силой, что ее ногти невольно впились в мою ладонь.

– Не бойся, держи меня за руку.

«Могу ли я довериться такому ненадежному проводнику – мало того что это женщина под семьдесят, так еще и с таким количеством туши на ресницах, что она почти ничего не видит вокруг?»

Мама дернула меня за руку так, что я чуть не упала. От неожиданности я вскрикнула, но потом засмеялась. У меня под ногами лежала огромная коровья лепешка.

– Вот это мина!

Мама тоже расхохоталась, отчего я почувствовала себя так, как, думаю, и должен чувствовать себя любой нормальный человек рядом с домом с привидениями в центре Техаса. В полдень! Нелепо.

Мы шли по дороге, недоумевая, как могли пропустить въезд на парковку, пока не добрались до закрытых ворот. Мама с ходу попыталась набрать на замке код, как будто обладала какими-то телепатическими способностями. Но тщетно.

– Конечно же, закрыто. Ни один приличный дом с привидениями не станет работать днем! Она прижалась к прутьям ворот с видом ребенка, заглядывающего в витрину магазина игрушек.

– При свете он выглядит совсем не страшно, правда, Грейс?

Я окинула взглядом территорию, обнесенную самодельной колючей проволокой, размышляя, были ли разрушения частью задумки или произошли под влиянием времени. Скелет, высунувшийся из окна катафалка, был прикреплен серебристой клейкой лентой, которая блестела на ярком солнце. Наверное, он выглядел устрашающим в темноте, но сейчас… При дневном свете все это не пугало: ни ветхий дом, ни сломанная машина. Я почувствовала себя удивительно легко – как в детстве, когда смотрела мультфильм про Скуби-Ду: со злодея сорвали маску, и он оказался маленьким толстеньким соседом.

– Думаю, на сегодня достаточно страхов. – С этими словами мама достала из бумажника рецепты.

Я протянул руку, чтобы потрогать ее лоб.

– Ты в порядке? Какие таблетки ты сейчас принимаешь?

Она увернулась от моей руки.

– Может, поищем аптеку? – предложила она, направляясь к машине.

Я кивнула, невольно задаваясь вопросом, знала ли мама, что дом с привидениями закрыт, и невольно испытывая облегчение от этого проявления нормальности с ее стороны. Кстати, в своих фантазиях именно так я видела наши отношения: обычная мать и ее взрослая дочь хорошо проводят время и немного расстроены тем, что им не удалось попасть в дом с привидениями…

Грейс: Привет. Мы почти добрались до Луизианы.

Аша: Быстро.

Грейс: Правда? По мне, так целая вечность.

Аша: Ты, наверное, переживаешь за Пуддлза. С ним все в порядке. Правда, дети его переименовали. Теперь он Гарри. В честь Гарри Поттера. :D

Грейс: Чудо, что он все еще жив, так что имя вполне подходящее.

Аша: Как ты? Наверное, нужно было с этого начать.

Грейс: Я только что из больницы.

Аша: Ты в порядке?!

Грейс: Я-то в порядке. Проблема с мамой.

Аша: Убить свою мать – не вариант, Грейс. Шучу.

Грейс:: D Это бы все упростило. (Тоже шучу. В основном.) Эта поездка внезапно превратилась в составление списка того, что нужно успеть сделать в жизни. :<

Аша: О нет. Ты можешь говорить? Позвони мне, когда сможешь. У нас все хорошо. Я все еще жду рассказа про школьного друга.

Грейс: Как-нибудь расскажу. Обещаю.

Аша: Он любит кошек? ;-)

Грейс: ВСЕ, ПОКА.

Глава 9

– Даже не помню, когда я была в ЛОСЕ-АНЕ. – Подобно щенку золотистого ретривера, мама высунулась в окно, но тут же отпрянула назад, чтобы спасти сорвавшийся с головы парик.

– Мама, это «ЛУ-И-ЗИ-АНА» – слово из четырех слогов. Да и я давно здесь не была.

– Ты думаешь, я не знаю, как произносится название штата, в честь которого ты получила свое второе имя?

Я удивленно взглянула на нее.

– Ты что, издеваешься? – Неужели меня и в правду назвали в честь штата?!

– Это все твой отец. – Мама закатила глаза.

– А ты что, не участвовала в выборе имени для своего первенца?

– Я хотела «Грейс». Поэтому я дала ему возможность выбрать второе имя, чтобы он от меня отстал. Нужно знать, когда уступить.

– Я понимаю, когда кто-то предпочитает не ссориться из-за начинки для пиццы. Но выбор имени?! – У меня даже голос сорвался. Так всегда случалось, когда я хотела кричать, но пыталась сдержаться. Я-то думала, что меня назвали в честь двоюродной бабушки. Помню даже, что родители мне так говорили.

– Я была в полуобморочном состоянии, Грейс, – проговорила мама спокойно. – Они накачали меня наркотиками, чтобы вытащить тебя. Я едва помнила, как меня зовут, где уж тут было думать о твоем имени. И почему тебя это так волнует? Кроме меня, его, кажется, никто не знает.

И с этим пришлось согласиться.

– Радуйся, что отец был не сильно под градусом, а то назвал бы тебя Эль-Пасо, – пошутила мама.

Я не хуже ее знала, что такое вполне могло случиться, и в тот день он мог быть накачан под завязку.

– Ну нет, он никогда не назвал бы меня Эль-Пасо.

И тут меня осенило.

– Так вот почему мы здесь – в этом ужасном штате?

– И да и нет! В первую очередь мы здесь, чтобы посетить концертный зал Шривпорта, – проговорила она торжественно и сделала многозначительную паузу. Не заметив никакой реакции с моей стороны, мама продолжила: – Первый концерт Элвиса! После которого появилась на свет фраза «Элвис покинул здание!». Там есть статуя и все такое.

С такой веской причиной пришлось считаться!

– И до кладбища рукой подать, – нервно добавила она.

У меня непроизвольно вырвался такой глубокий вздох, от которого даже лобовое стекло запотело.

Несмотря на мольбы матери, я не смогла простить отца и больше никогда его не видела. А дальше произошло следующее: по совету настоятеля местной церкви мама скрепя сердце велела отцу уехать. При отсутствии других близких родственников, его брат приехал и увез его в Шривпорт. Никто из друзей не мог поверить в то, что она решилась на такое – выгнать умирающего человека из его собственного дома. Ну а мы не сочли нужным рассказывать о том, какой жестокой сволочью он всегда был, вот и придумали отмазку со страховкой и медицинским обслуживанием. А тех, кто задавал слишком много вопросов, старались избегать.

Папин брат забрал из дома все, что могло поместиться в его машину: не только медицинские принадлежности, но ружье времен Гражданской войны, которое висело над нашим камином, подставку для ложек, сделанную отцом еще в школьные годы… По его требованию был нанят эвакуатор, который забрал «Шевроле» 57-го года, стоявший заброшенным в гараже и используемый для складирования пустых винных бутылок.

Спустя две недели отец умер и был похоронен своей луизианской семьей в Шривпорте. На прощание с ним мы не были приглашены. Брат отца сообщил по телефону о его кончине и выслал по почте свидетельство о смерти.

Для друзей и старых армейских приятелей отца, которые горели желанием рассказать, каким замечательным человеком он был, мама организовала поминальную службу в Эль-Пасо. И мы с удивлением наблюдали за очередью к микрофону из желающих поделиться историями о военных подвигах и барных похождениях отца. Могло показаться, что мы никогда его по-настоящему не знали. Или, наоборот, слишком хорошо знали!

А я сидела и плакала, думая о том, что заветное примирение никогда уже не случится. В моих мечтах все происходило как в сказке: отец видел, какой я стала, каких успехов добилась, и – бац! – с ним случалось озарение, и он извинялся за все, что когда-либо сделал, а потом старался наверстать упущенное… В день его смерти все эти фантазии канули в небытие.

А наша поездка приняла неожиданный оборот. Сначала больница в Далласе, потом дом с привидениями. А теперь еще и посещение могилы отца. Это было не совсем то, на что я подписывалась.

Мой телефон зажужжал, уведомив меня о новом сообщении, которое Siri автоматически начала озвучивать. Убавив громкость, я оглянулась, не слышит ли мама.

У вас сообщение от Уайата: «Привет, это Уайатт. Просто проверяю, как дела. Боже, я веду себя как чокнутый родитель. В следующий раз просто позвоню».

Услышав этот разговор с самим собой, улыбнулась и решила как можно быстрее отправить ответное сообщение.

– Все это не займет у нас много времени, – проговорила мама.

И действительно, судя по навигатору, зал находился на бульваре Элвиса Пресли, всего в двух километрах от кладбища. Я чуть не проскочила знаменитый мюзик-холл, ожидая увидеть что-то грандиозное, расположенное на бульваре, названном в честь Короля. Вместо этого – однополосная дорога и невзрачный парк, где на скамейках лежали бомжи, а витрины расположенных рядом магазинов были покрыты граффити либо просто заколочены досками. Даже мама не захотела выходить из машины.

– Давай, Грейс, остановимся, и ты сфотографируешь, как я показываю на статую Элвиса.

Высокое кирпичное здание было действительно красивым и вполне соответствовало своему названию, но складывалось ощущение, что его случайно разместили посередине не того района. Лестницы, ведущие в здание, начинались прямо от дороги, и нигде не было видно парковки. Я притормозила и достала телефон. Мама наклонилась в сторону статуи, чтобы создалось впечатление, что она стоит рядом. Но, как только она открыла дверцу, чтобы поймать лучший ракурс, к нам из парка направился какой-то мужчина в костюме и босиком. Пришлось ей срочно запрыгнуть в машину.

– Давай, Грейс. Жми! – крикнула она, держась за дверцу, пока я спешно разворачивалась на бульваре и выезжала на главную дорогу. Мы обе хохотали и никак не могли остановиться, пока не свернули к кладбищу и не увидели старую металлическую вывеску, изогнутую в виде арки над входом. Слева находилось небольшое современное здание с большой картой на стене. Выйдя из машины, я заглянула внутрь: телевизор, указатели туалетов… но двери заперты. Не повезло.

На карте было полно Джонсонов, пришлось проверять по инициалам и годам жизни.

– Нашла. Участок К-727.

Он находился в глубине кладбища, и мы поехали по главной дороге, окруженной огромными ивами, бросающими тень на бессистемно разбросанные надгробия: большие статуи и скромные камни, украшенные искусственными цветами или флажками. Взглянув на некоторые даты, удивилась, что отец был похоронен среди тех, кто ушел из жизни в далекие 1800-е годы.

Я не могла вспомнить, когда в последний раз посещала кладбище. Рядом с университетским городком находилось одно, и мы бегали студентами через него на занятия. Не зная никого из тех, кто там покоился, никаких мрачных мыслей я не испытывала. Но здесь все было по-другому.

Я позволила маме быть нашим штурманом, из-за чего мы покружили немного, но все же нашли место для парковки. И тут же до нас донесся аромат свежескошенной травы, смешанный с запахом недавно вскопанной земли.

Мама пошла первой по ряду К, отмечая цифры, выбитые на камнях. Я следовала за ней, читая имена и даты. Поймала себя на том, что иду по траве, аккуратно ступая, будто опасаясь кого-нибудь потревожить.

Количество могил ошеломляло: нас будто окружали толпы людей, мирно спящих на глубине шести футов. Я поневоле задумалась, как они выглядели при жизни и как умерли, особенно те, чья жизнь рано оборвалась. В этом месте как нигде ощущались быстротечность всего мирского. Я вдруг почувствовала себя такой маленькой, а мои проблемы – ничтожными царапинами на фоне боли настоящих потерь.

Мама резко затормозила – я чуть на нее не налетела – и встала у могилы отца, уперев руки в бедра. Она вытерла пыль со скромного камня, затем опустилась на колени и начала выдергивать сорняки. Судя по их размеру и количеству, приходили сюда нечасто.

«Любящий сын Дайны» – гласила надпись на камне. Дайны? Я даже не знала имени своей бабушки! Вот лучший показатель наших отношений с родственниками.

Услышав мамины всхлипы, я подумала, что они аллергические, пока она не подняла на меня заплаканные глаза…

– Я ведь с ним не попрощалась.

– Это что-то изменило бы?

– Может, для него и нет. Но для меня…

– Ты поступила тогда правильно, мама. – Теперь-то я понимала, насколько трудно ей это далось. Почему он сам не ушел, если был так несчастлив? Его следовало выгнать из дома задолго до того случая на барбекю в День независимости. И решись она с ним расстаться тогда, не пришлось бы выгонять его перед смертью. Да, все эти догадки и размышления в духе «что, если» – тяжелое занятие, от которого лучше воздержаться.

– Тогда почему было так больно?

Никогда раньше мама не заводила разговор о том, что чувствовала после того, как выставила отца из дома. Его грубое поведение не могло избавить ее от страданий по поводу своего решения.

– Я знаю, ты любила его. Настолько сильно, чтобы выйти за него замуж. И было время, когда все мы были счастливы. – Я старалась говорить убежденно, хотя не была уверена, были ли когда-то эти хорошие времена? Любил ли меня отец? Но с мамой, я знала, все было по-другому.

– Поверь, он любил тебя, Грейс. Как он был счастлив, когда ты родилась, как гордился своей прелестной дочкой. Ты можешь сейчас не верить моим словам…

– То, что он говорил и что вытворял… разве это было похоже на любовь?

– Твой папа сделал все, что было в его силах. Пойми, он был болен от всего этого алкоголя… – Ее голос прервался.

Неужели я должна была его простить, потому что он был жалким алкоголиком?!

– Мы все испытывали такую боль, – продолжила мама.

– Но я была ребенком. Я не умела и не должна была разбираться в ваших с ним чувствах. – Мне с трудом дались эти слова. Многие годы я пыталась разобраться, почему мне так тяжело… Да, он был болен, и мама пыталась выжить рядом с ним… Но почему моя боль не отпускала? И вдруг пришло озарение: я увидела себя маленькой девочкой, которая, несмотря на перепады настроения и приступы агрессии отца, изо всех сил старалась быть идеальной, радовать его хорошими оценками… Пела песни Элвиса, копировала его движения и мимику, чтобы мама обратила на меня внимание. Наверное, это выглядело мило, когда я была маленькой, но потом больше походило на грубую пародию.

В подростковом возрасте я решила: если Элвис не может стать моим союзником, значит, он мой враг.

Как бы я ни старалась, всегда было недостаточно, я никогда не дотягивала до идеала своих родителей.

Накатила острая боль в груди – верный признак приближающегося приступа. Я помчалась прочь от могилы, вдоль ряда К, обратно к машине. На этот раз я не боялась кого-то потревожить… Мама что-то кричала мне вслед, но я продолжала бежать. Только отойдя на достаточное расстояние, замедлила шаг.

Вдох – четыре счета, пауза – семь, выдох – восемь: деревья, трава, желуди, цветы…

Стон сорвался с губ, и тут же зазвучали извинения.

«Простите. Простите, – повторяла я снова и снова. – Это была не моя вина. Я не хотела».

Никогда раньше мне не удавалось дойти до этой стадии без сочувствия Джеффа, успокаивающего голоса Аши или успокоительного.

«Нет! Пожалуйста, не надо», – прозвучали в голове слова, которые я произнесла много лет назад.

Я выполняла балетные па рядом со стеллажом, где были выставлены военные награды отца, и сделала неловкое движение ногой. Полка рухнула, стеклянная коробка с медалями разбилась вдребезги, и, прежде чем я успела что-либо объяснить, он уже гнался за мной с куском деревянной опоры. Я кричала: «Нет! Пожалуйста, не надо!» – сжималась от ужаса, а он наотмашь бил меня по ногам, которые мгновенно покрывались рубцами.

Постепенно дыхание стало успокаиваться. Наконец-то я собрала воедино все кусочки воспоминаний, которые раньше считала бессмысленными бреднями.

Проваливаясь высокими каблуками сапог в траву и постоянно спотыкаясь, мама все же смогла догнать меня и сунула пачку салфеток. Когда я грубо оттолкнула их, она попыталась вытереть мне лицо, как маленькой.

– Почему мы не уехали от него? – задыхаясь, выговорила я.

В глазах матери было столько тоски, никакими словами не передать. Я никогда не видела ее такой бледной. Казалось, ей вот-вот станет плохо.

– Пойми, Грейс, я боялась.

Никогда раньше мама не рассказывала о том, каково ей было. Искренность ее слов пугала и одновременно успокаивала.

– Я хотела, чтобы у тебя было все: школа, занятия… А я ничего не могла дать тебе взамен. Я смотрела на тебя и надеялась, что когда-нибудь, когда ты построишь для себя прекрасную жизнь, ты простишь меня. Потому что, как бы плохо ни было с твоим отцом, вдвоем нам было бы гораздо хуже.

– Как ты могла знать, даже не попробовав, мама? – В моих словах было больше печали, чем упрека.

– Просто знала. Я ведь каждый день думала об отъезде. – Это прозвучало так, что не было смысла что-то доказывать.

– Но я-то не понимала, что делается у тебя в голове.

– Так и мне было не понять, почему ты ушла вот так – не оглядываясь!

Все это время я считала, что мама настолько погружена в мир, где царят статуэтки Элвиса и дикие парики, что ни о чем другом она и не помышляет. А была ли у нее альтернатива? Я была одержима мыслью о побеге из этого дома страха и слез. И еще! Впервые в жизни я говорила по душам с матерью, и это было очень странно.

– Он был таким веселым, Грейс, – совсем как ты! Сильным, красивым. Между нами было так много хорошего. А потом он просто… изменился.

Но он не просто изменился. Процесс его разрушения был постепенным, растянутым во времени. В моей памяти еще долго жили воспоминания о другом отце, с которым по субботам мы тайком от мамы убегали на завтраки в «Макдоналдс»… К которому прижималась в постели после приступа лунатизма… Наверное, были и другие эпизоды, стертые более поздними пьяными выходками.

– Такое ощущение, что ты предпочла его мне. – Слова вылетели настолько внезапно, что я сама испугалась. Мама, похоже, испугалась еще больше! Она притянула меня к себе и крепко обняла. Уткнулась мне в грудь и замолчала. Казалось, она говорит с моим сердцем. И оно чутко прислушивалось к каждому слову, которое мама хотела сказать.

– В любви не так все просто, дорогая. Я очень люблю тебя. И хотя жизнь с твоим отцом была настоящим адом, его я тоже любила. Потому что он подарил мне твоего брата. И тебя. – И она подняла на меня глаза, полные слез.

Я всегда была настолько глубоко погружена в свои переживания, что не задумывалась о том, каково было маме. Не иметь возможности попрощаться с мужчиной, которого она когда-то любила. С отцом ее детей. Мне было гораздо легче его ненавидеть, чем ей.

– Все кончено, мама. Теперь все кончено. – Я поцеловала ее в лоб.

Мама вытерла глаза, размазав по лицу тушь, а потом взяла меня за подбородок и произнесла:

– Я понимаю, что тебе в это трудно поверить. Честное слово.

– Думаю, пора уже, – сказала я, стараясь убедить больше себя, чем ее.

И тут мама запела – ее голос звучал мягко и немного неуверенно. Я много лет не слышала эту песню Элвиса «Я буду о тебе помнить», которая сейчас пришлась очень кстати.

Грейс: Ну вот, сижу на кладбище.

Аша: Что за черт у вас там происходит, Грейс?

Грейс: Сама толком не понимаю.

Аша: У Лоралинн странные развлечения.

Грейс: А до этого мы хотели попасть в дом с привидениями.

Аша: Ну, по крайней мере, хуже этого уже не будет?

Грейс: И я так думала, когда мы выходили из больницы.

Аша: С ней все в порядке?

Грейс: Определение «в порядке» – не про нее, а в целом все хорошо.

Аша: А ты как?

Грейс: Неплохо.

Аша: Ладно, если потребуется, чтобы я приехала и разобралась, дай знать.

Грейс: Хотелось бы на это посмотреть.;-)

Аша: Не искушай, Грейс. Для меня это было бы как каникулы.

Грейс: ♥

Я начала писать Уайатту ответное сообщение. «Привет, у нас все в порядке…» – Удалила. Совсем не с этого я хотела бы начать, поэтому отправила только: «Спасибо, папа!»

Наверное, так будет лучше – чтобы не говорить правду! На самом деле ничего не было в порядке. Вообще ничего. Но пока я не была готова это обсуждать.

Отец был родом из Шривпорта, но мы нечасто там бывали. Его родные предпочитали приезжать к нам в Эль-Пасо и не звали нас к себе в гости. Из-за этого мы редко виделись с бабушкой или с кем-то из родственников, кроме брата отца, который готов был проделать долгий путь ради встречи с собутыльником.

Если техасский воздух можно было назвать густым, луизианский был похож на жидкий цемент – ноги становились тяжелыми, а дыхание – затрудненным. Несмотря на то что погода стояла не жаркая, влажность обволакивала настолько, что мы едва могли двигаться. В Бостоне я привыкла к «честной» смене времен года – осень там прохладная и сухая, поэтому влажность без жары походила на обман.

«Эти болотные земли способны свести с ума, – любила повторять мама, но смысл ее заявления не сразу дошел до меня. – Они просто кишат чертовыми змеями!» – говорила она и окончательно отбивала у меня желание посещать эти места.

Прожив в Техасе много лет, отец продолжал болеть за «Тигров Луизианы» и во время футбольных матчей гордо размахивал их золотисто-пурпурным флагом. Довольно рискованно, если учесть, что жили мы в стране Лонгхорнов[28], не говоря уже о том, что в штате разрешено скрытое ношение оружия[29]. С детства я ненавидела все эти спортивные соревнования, во время которых отец отправлялся на посиделки в свою любимую забегаловку «Ла-Зи-Бой» и напивался до чертиков.

Во время наших редких визитов запомнилась Красная река, которая, подобно коричневой змее, извивалась через Шривпорт; вдоль ее берегов россыпью располагались казино и речные суденышки… Яркие огни больших вывесок отвлекали меня от навязчивого запаха рыбы, которым пропахла вода; мутные волны разбивались о борта причаленных лодок…

С тех пор мало что изменилось, разве что теперь я стала достаточно взрослой, чтобы посещать любое из злачных заведений, сделавших Шривпорт популярным местом отдыха техасцев. Но бухгалтер во мне взял верх над любопытством, и мы проехали мимо: мама на ходу фотографировала, а я пыталась разобраться с царившим в голове хаосом.

Я уже успела подзабыть, что находиться рядом с мамой – все равно что кататься на аттракционе «механический бык»: для зрителей – забавно, а для того, кто верхом, – жизнь не мила.

На телефон пришло новое сообщение, которое я поспешила прослушать, пока мама была занята.

«Это призрак Уайатта сообщает: он умер от стыда за себя и в дальнейшем будет общаться только голосом».

Только я хотела надиктовать ответ, как мама закричала:

– Остановись. Грейс, СТОЙ! Я требую.

– Мама, мы уже такое проходили.

– Ты ведь обещала не отказываться от новых впечатлений! – напомнила мама.

Похоже, этому не будет конца! Чувствовала я себя хуже некуда: глаза опухли от слез, в душе было холодно и пусто. Посидеть бы в тишине и переварить наш разговор. Но не тут-то было!

– С чего ты решила, что я горю желанием заплатить первому встречному за его советы, как жить дальше? – спросила я, глядя на мигающую вывеску «ЭКСТРАСЕНС», которая должна была бы сопровождаться предупреждением о возможных судорогах.

– Разве не этим занимается тот психотерапевт, к которому ты постоянно ходишь?

– Браво, мама.

Я чуть не рявкнула, что решилась на нашу с ней поездку, чтобы получить небольшую, но такую необходимую мне передышку после всего дерьма с Джеффом и психотерапевтом. Но на сегодня было достаточно откровений.

Сделав резкий поворот, от которого взвизгнули шины, а мама отлетела к своей дверце, я въехала на парковку. Никогда в жизни не призналась бы ей, что меня всегда тянуло заехать в одно из таких мест – чтобы раз и навсегда избавиться от иллюзий. По дороге в школу я каждый день проходила мимо «Магазинчика заклинаний и мистических знаний мадам Сью-Эллен»: хрустальный шар на фонарном столбе мерцал в ритме азбуки Морзе; люди входили и выходили с видом получивших бесплатные подарки, а я удивлялась, как можно верить кому-то с именем Сью-Эллен? Но у меня никогда не хватало смелости (или любопытства) потратить свободные деньги на такое исследование.

Мама, напротив, истово верила во все мистическое, полки и ящички в ее квартире ломились от DVD-дисков, обещавших разнообразнейшие чудеса, начиная от тонкой талии и заканчивая миллионом долларов. Посещение подобных мест было для нее таким же привычным делом, как поход на утреннюю воскресную службу, поэтому она стала по-быстренькому поправлять макияж перед выходом из машины.

– Итак, следующая остановка в нашем турне носит название «Шестое чувство»…

Мама не поняла шутки.

– Я ВИЖУ МЕРТВЫХ ЛЮДЕЙ. Разве ты не помнишь этот фильм с Брюсом Уиллисом? Про маленького мальчика, – я чуть было не назвала его имя – Хейли Джоэл Осмент, – но, взглянув на мамино озадаченное лицо, решила не продолжать. – Сначала мы побывали в больнице, потом в доме с привидениями и на кладбище и вот теперь… – Я показала на вывеску.

– Ну, в дом с привидениями мы не попали. Так что…

Она совершенно не поняла, о чем речь.

– Ладно, проехали.

По крайней мере, Аша посмеется.

Мама была слишком занята восстановлением макияжа, который стерла на кладбище.

– Если Элвис и появится, он тебя не увидит, мам, – сказала я, попросив у нее помаду, чтобы самой не выглядеть как призрак.

– Зачем Элвису появляться здесь, в Луизиане? – поинтересовалась она. – Это место не для него. – Логическое мышление никогда ей не изменяло.

– Придется подождать, пока мы не доберемся до Мемфиса. Я толкнула дверь, назначение которой вызывало вопросы, – настолько вся она была покрыта трещинами и дырами. Разве только для того, чтобы оповещать своим грохотом о вновь прибывших. Оказавшись внутри, мы направились к тому месту, где должна была находиться стойка регистрации. Пространство небольшой комнаты было тесно заставлено стеклянными витринами с различными диковинками: кристаллами, камнями, статуэтками ангелов и дьяволов, – все они были аккуратно разложены по цветам и размерам.

– ДЗИНЬ!

Звук заставил меня оторваться от созерцания впечатляющей коллекции из розового кварца как раз вовремя, чтобы заметить маму, стоящую перед стеклянной витриной с кассовым аппаратом и маленьким серебряным колокольчиком. Она снова потянулась к нему, но я успела схватить ее за руку.

– Добро пожаловать! Через секундочку подойду! – Из-за бисерных занавесок за прилавком сначала раздался низкий хрипловатый голос, а затем выглянул высокий пожилой мужчина, одетый в кожу с ног до головы. Для полноты образа ему не хватало только лошади и седла.

– Чем могу помочь, дамы?

– Нам бы погадать, сэр, – ответила мама, включив на максимум свой южный говорок. Она делала так всякий раз, когда оказывалась рядом с кем-нибудь, кто говорил на местном наречии. И это всегда срабатывало, как после правильного отзыва в ответ на пароль.

– На двоих это вам обойдется в пятьдесят баксов. Что я и рекомендую. Вдвоем можно увидеть и услышать гораздо больше.

– Да и стоить будет гораздо больше, – прошипела я.

– Продано! – воскликнула мама. – Что вам нужно знать, чтобы начать?

Мужчина улыбнулся.

– Гадать буду не я. Если только вы не хотите узнать нужную вам модель трактора.

Мужчина рассмеялся собственной шутке так искренне, как будто рассказывал ее впервые. Мама отсчитала деньги.

– Проходите сюда и располагайтесь. – Он указал на комнату за занавеской, откуда только что вышел сам. – Выключите, пожалуйста, мобильные телефоны и другие электронные устройства. Она будет с вами через мгновение.

– Мы что, в самолете? – прошептала я маме, когда она послушно выполнила его просьбу.

– Волны будут мешать духам, – спокойно ответила она.

– Ну что ж, я рискну, включив режим самолета.

Мама просто убила меня взглядом. Пришлось подчиниться – тем более что ни от кого, кроме Аши, я не ждала сообщений. Выключила телефон и бросила в сумку.

Мы уселись за столиком рядом с занавеской; большой оконный вентилятор разгонял горячий воздух по небольшому помещению. Запах бекона, витавший в комнате, сбивал с толку, но, прикинув альтернативные варианты, решила, что это не самый плохой аромат.

Очевидно, в Луизиане мгновение длится тринадцать минут, потому что именно столько я сидела и пялилась на часы на стене, пока мы ждали… и ждали.

– Мама, это идиотизм какой-то. Здесь никого нет. Мы же не на приеме у врача с гриппом, где нас заставляют сидеть и мерить температуру. – Я отодвинула свой стул, чтобы встать.

– Прииивееет! – прервала меня миниатюрная женщина, которой на вид было не меньше восьмидесяти. Ее выкрашенные в розовый цвет седые волосы были накручены на такие же розовые бигуди и аккуратно уложены под прозрачную шапочку для душа. Сама она была закутана в халат почти такого же цвета, как ее волосы; спереди на нем шрифтом Comic Sans было вышито «Арабелла». А где же тюрбан? Где бархатная накидка?

– Маршалл сказал, что ко мне пришли две прекрасные дамы, и это оказалось чистой правдой! – Женщина села за стол напротив нас. – А сейчас вы думаете, где мой тюрбан и бархатная накидка…

Мои брови взлетели вверх.

– Вообще-то мы должны были открыться только через тридцать минут, но Маршалл всегда забывает повесить табличку с часами работы. Вот и приходиться вам любоваться на меня во всей утренней красе.

Учитывая, что время было почти обеденное, я немного напряглась, а потом позавидовала тому, что у нее есть возможность оставаться в халате, сколько ей хочется.

– Итак, что вас привело к мадам Арабелле? – Ее голос зазвучал глубоко и проникновенно, как будто она прошла вебинар на тему «Как должен звучать голос экстрасенса».

– Разве не вы нам должны рассказывать? – съехидничала я. Мама сделала страшные глаза, как будто я нахамила английской королеве.

Арабелла взяла меня за руку и посмотрела на мою ладонь, а затем аккуратно опустила ее на стол.

– Ну и куда ты так спешишь? Насколько я могу судить, предстоит долгая дорога до пункта твоего назначения.

Как будто прочитала по бумажке из печенья с предсказаниями. Меня это ничуть не впечатлило.

– Начнем с вас, – сказала она маме. – Правую руку, пожалуйста.

Мама с энтузиазмом раскрыла перед ней ладонь. Арабелла провела по каждой линии своим маленьким морщинистым пальчиком – каждые несколько секунд замирая с закрытыми глазами и бормоча что-то себе под нос.

– М-м-м… Да.

По выражению маминого лица было видно, каких усилий ей стоит не выпалить сразу все свои вопросы. А потом не выдержала и затараторила:

– Я Лоралинн, а это моя дочь Грейс, и мы…

– Мама, прекрати. Волны, помнишь? – выговорила я, едва разжимая губы. Мама замолчала и изобразила, будто застегивает рот на молнию.

– Простите, – пролепетала она, но Арабелла была слишком занята разглядыванием маминой руки, чтобы обращать на что-то внимание.

– Наконец-то вы стали прислушиваться к тому, что так настойчиво вам твердили другие. Это нелегко, но необходимо.

Мама внимала каждому ее слову, как прихожанин в церкви, слушающий воскресную проповедь, хотя ничего, кроме общих слов, из уст Арабеллы не звучало. Я и сама могла бы такого наговорить и при том сэкономить нам пятьдесят долларов.

– Ваша линия жизни подходит к развилке. Выбор, который вы сделаете, может все изменить. – А вот это уже кое-что. – Сейчас не время быть эгоистом. Или… что-то усложнять.

Я испытующе взглянула на маму, но та ничего вокруг не замечала. Мадам Арабелла сложила мамины пальцы вместе, сжала ее кулачок, а затем положила на стол – отдохнуть. Мама выглядела разочарованной.

– Ты уже примирилась с миром духов. Работа, которая тебе предстоит, будет здесь. – Она изящным жестом указала на мамино сердце и тут же завладела моей рукой. Несколько секунд она рассматривала мою ладонь. Когда мама хотела убрать свою руку со стола, Арабелла остановила ее и положила рядом с моей. Не знаю почему, но мои ладони вспотели.

– Посмотрим, похожи ли линии. Что касается тебя… – сказала она, указывая на меня, – редко можно встретить разветвление линий в столь молодом возрасте.

– Это плохо? – спросила я, начиная жалеть о том, что решила здесь остановиться. Все происходящее сильно меня напрягало. В печеньках с предсказаниями было хотя бы что пожевать! Тут Арабелла подняла глаза, и у меня возникло ощущение, что она роется в моем мозгу в поисках секретов. Это ощущение заставило подскочить; тело покрылось мурашками.

– Ты уже прожила долгую жизнь, в конец тебя измотавшую. Но ты можешь все изменить… Она свела наши с мамой руки вместе и накрыла своей ладонью.

– Очень интересно. Вы обе чего-то очень боитесь. Чего?

Может, рассказать ей про дома с привидениями? Но стоит ли обсуждать такое с малознакомым человеком?

– Посмотрите друг на друга, – велела нам Арабелла.

Мама что-то пробормотала, затем повернулась ко мне. Я попыталась заглянуть ей в глаза так, как сделала это гадалка, – внимательно и глубоко; но мама быстро заморгала, а потом отвела взгляд и выдернула свою руку.

– Боже правый, как ты можешь так долго смотреть, не моргая. Мои глаза сразу пересыхают, – начала жаловаться мама.

– Она сказала «посмотрите», а не «пяльтесь» друг на друга.

Моргание маминых век замедлилось, и я смогла разглядеть и ее зрачки, и чуть розоватые белки. Миндалевидный разрез ее прекрасных глаз с возрастом стал не таким очевидным, но его не могли испортить ни яркие тени для век, ни жирная подводка, ни слои туши для ресниц. Я встала, тяжело опершись на стол, чтобы не потерять равновесие.

– Что случилось, дорогая? – поинтересовалась мама. Она отвернулась и быстро пробежалась пальцами по лицу, проверяя, что могло так меня напугать.

– Я только что увидела… – Я никак не могла подобрать правильные слова… Себя. Я увидела себя. Моя мама всю свою жизнь провела в страхе, и я ничем от нее не отличалась. И боялась я не отца, который причинял мне боль, не мать, из-за которой мы ничего не меняли. И даже не мужа, который был для меня не любовником, а спасательным кругом. Я боялась чувств – гнева, печали, разочарования.

– Сядь, дитя! – властно приказала Арабелла. Я медленно опустилась на стул, а затем придвинулась к столу, все еще держась за его края для устойчивости. – А теперь закройте глаза, – велела она нам, достала из-под стола крошечный флакончик, открыла, понюхала, а затем капнула из него ровно по одной капле нам обеим на ладони. – Разотрите! – скомандовала она.

Мы обе послушно стали тереть ладони – запах мяты и эвкалипта мгновенно распространился в воздухе. Арабелла подержала в своих руках мои сложенные ладони, потом мамины, сделала несколько глубоких вдохов и отпустила. Затем внезапно вскочила и выбежала из комнаты, оставив позади себя раскачивающийся занавес. Мама еще какое-то время продолжала сидеть – с закрытыми глазами, крепко сцепив пальцы и глубоко дыша.

– Гадание закончилось? – наконец произнесла она, принюхиваясь к своим рукам, как наркоман. Она выглянула из комнаты, чтобы проверить, не пришел ли кто-нибудь еще. В это время Арабелла раздвинула бусы.

– Я видела достаточно. Главный вопрос: что видели вы?

Мама выглядела озадаченной.

– Вы что-то говорили про эгоизм, выбор и…

– Ш-ш… – Арабелла сделала предостерегающий жест. – Об этом ты должна подумать про себя. – И для наглядности постучала себя по голове. – Встретимся у стойки ресепшен!

Мама поспешила из комнаты с видом дошкольника, пытающегося поспеть в начало очереди. Я же не стала торопиться. Нам пришлось ждать появления Арабеллы несколько минут – точнее, семь.

– Вот, пожалуйста. – Она протянула мне два запечатанных белых конверта, на которых крупными буквами были написаны наши имена. А ниже нацарапано:

«Мы не несем ответственности за любые действия, предпринятые после гадания. Всего наилучшего. Арабелла».

– Я вручаю их вам и прошу не вскрывать, пока вы не завершите свое путешествие. – И она улыбнулась маме.

– Откуда вы знаете, что мы куда-то едем? – поинтересовалась мама.

– О, дорогая, не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что пункт вашего назначения – не моя студия. Если только это не шесть футов под ней.

– Логично! – воскликнула мама, поправила парик и направилась к выходу.

Я повернулась, чтобы последовать за ней, как вдруг Арабелла негромким покашливанием привлекла мое внимание.

– Не нужно ничего бояться, дитя. Внутри себя ты столько всего запрятала. Выплесни все это наружу, чтобы освободилось место для чего-то нового.

За все годы, что я читала книги и проходила терапию, никто не смог понять и объяснить мне все так коротко и ясно.

А потом Арабелла вложила мне в руку маленький пакетик, заглянув в который я увидела камушек и клочок бумаги. Напрашивалась аналогия с детской игрой в «камень-ножницы-бумага», но я была так впечатлена проницательностью гадалки, что не решилась на какие-либо комментарии.

– Маленький подарочек. Бесплатно.

Я кивнула.

– Ты сильная, Грейс. Такая же, как твоя мама. И она слышит все, что ты ей говоришь. – С этими словами Арабелла обошла стойку и важно удалилась. – Кстати, ты нравишься этому мужчине. Всегда нравилась. – Выглянула она снова через бусы. – Новому, а не тому – прежнему.

От удивления я застыла на месте.

– Эй, я сейчас расплавлюсь! – крикнула мама с улицы голосом ведьмы Бастинды, и я бросилась за дверь.

– Иду, иду, – бормотала я на ходу.

– Чего ты копаешься? Нам нужно добраться до Миссисипи до темноты.

– Так, ничего. – А сама погладила камушек у себя в кармане.

– Думаю, за свои деньги мы получили то, что хотели. – И она легонько толкнула меня. – Видишь, все было не так уж и страшно. Жаль только, у нас не наступил момент прозрения…

Я не стала признаваться маме, что у меня он наступил, тем более что не была уверена, что слово «прозрение» подходит к моему состоянию у Арабеллы. Но ее проницательность помогла мне понять причины многих моих решений. Теперь оставалось лишь понять, что делать дальше.

Грейс: Ты веришь в камни и всякое такое?

Аша: Ты про… камни в почках?

Грейс::D Нет, про кристаллы. Типа кварца…

Аша: Особо никогда об этом не задумывалась, но мне очень нравится новая Грейс, с которой я общаюсь.

Грейс: Я не говорила, что верю в них. Пока.

Аша: Ну, это совсем не плохо. Если только камни не разговаривают с тобой. Иначе у нас проблема.

Грейс: Я не с камнями общалась, а с экстрасенсом.

Аша: (°о°)

Грейс: Не совсем то, чего я ожидала, но я и не знала, чего ожидать.

Аша: Так много всего интересного у вас происходит. В следующий раз захвати с собой подругу!

Грейс: А кто тогда присмотрит за моей кошкой?

Аша: (---)

Грейс: (♥*♥)

Глава 10

– Вот черт! – Что еще можно сказать, когда слышишь ритмичный лязгающий звук при ударах обода колеса о дорогу. Как только я остановила машину, мама выскочила, и тут же раздался ее крик:

– Грейс, колесо спустило!

– Вот ведь!.. – Ну почему это случилось не час назад в Шривпорте, а в десятках километров от цивилизации? За последние два часа единственным человеком, попавшимся нам на глаза, был служащий придорожной стоянки, и тот в полукоматозном состоянии.

Мама вернулась в салон и начала рыться в своей огромной сумке. Вскоре она достала из бумажника помятую визитную карточку, которая выглядела так, будто ее засунули туда одновременно с получением мамой водительских прав.

– Вот, воспользуйся моей картой ААА[30]. Я всегда знала, что когда-нибудь она пригодится.

По номеру, указанному на обороте, мне ответил грустный женский голос. Слышимость была как из ведра, и мне все время приходилось повторять: «Простите, что? Я вас не слышу». За время разговора до нас вполне мог бы добраться механик и поменять колесо.

– Да, похоже мы находимся рядом с указателем «девяносто седьмая миля», возле большого рекламного щита с изображением… Иисуса! – Только тут я разглядела щит над головой. Интересно, кого нужно убеждать поверить в Господа в этой дыре? Наконец оператор сообщила, что нужный нам человек уже в пути и скоро подъедет. Учитывая, сколько длилось мгновение у мадам Арабеллы, я была настроена очень пессимистично, но все равно поблагодарила – ведь она была посланницей нашего спасителя, так что с моей стороны это был стратегический ход.

– Через сколько времени они обещали прислать механика, дорогая?

– Они не назвали точного времени. – Я была вконец раздражена состоявшейся беседой, потому отвечала грубо. Но тут же засовестилась: мама ведь ни в чем не виновата. – Прости.

Я никогда не умела справляться с подобными ситуациями, хотя любой расстроился бы, окажись он со спущенной шиной на безлюдном шоссе в Луизиане. В принципе, я знаю, почему у меня в таких случаях все идет вкривь и вкось. Я привыкла к порядку и обычно все планирую, поэтому в случаях непредвиденных проблем у меня возникает ощущение, что земля уходит из-под ног, и мой мозг отчаянно пытается за что-то ухватиться. Мой психотерапевт помогла мне понять природу моих панических атак. Вместо того чтобы попытаться ослабить хватку, я натягиваю вожжи во всех сферах своей жизни до такой степени, как будто речь идет о выживании. Видимо, мне нужно было сменить обстановку, хотя назвать это отпуском не получится даже с большой натяжкой – а уж я, как бухгалтер, поднаторела в том, что называется списанием и округлением.

Мои мысли прервал постепенно приближающийся шум мотора. Затем хлопнула дверца, и с маминой стороны раздался низкий мужской голос:

– Приветствую вас, дамы! Кавалерия прибыла.

Мне вдруг стало стыдно за то, что я усомнилась в обещании, данном мне женщиной из ААА.

– Что ж, спасибо, сэр. Мы рады, что вы приехали. – Мама кокетливо хлопала ресницами, глядя на пожилого джентльмена, стоявшего рядом с ее дверцей.

Одет он был в самую большую ковбойскую шляпу, которую я когда-либо видела, и в костюм из полиэстера. Все это выглядело немного странно для автомеханика, но в наших обстоятельствах выбирать не приходилось. У него было милое и дружелюбное лицо, глаза-щелочки от того, что он широко улыбался. По возрасту они с мамой были, наверное, ровесниками, и для своих лет мужчина выглядел стройным и подтянутым.

Я тихонько толкнула маму локтем, и она продолжила:

– Еще раз огромное вам спасибо. Нам выйти из машины?

– Пока нет, мэм. Устраивайтесь поудобнее, пока я осмотрю машину и пойму, что случилось. Вы позволите? – Он немного приподнял шляпу, глядя маме в глаза, а затем повернулся к проблемному колесу.

Мама сначала проследила за ним взглядом, а потом высунулась полностью из окна и стала глазеть.

– Мама! – зашипела я, резко дергая ее за рубашку, чтобы она не выпала из машины. В ответ она лишь отмахнулась.

– Ну и как? Надеюсь, ничего серьезного! – крикнула она механику, а затем посмотрелась в зеркало: поправила выбившуюся из парика прядь, а остальные волосы забросила за плечи. Прозвучало несколько лязгающих звуков, после чего наш спаситель снова появился у маминого окна.

– Не хотелось бы сообщать плохие новости, милые дамы, тем более что мы только что познакомились, но проблема посложнее простой замены колеса. Я бы предпочел сделать все у себя в мастерской. Если вас, конечно, не затруднит.

Я попыталась поймать мамин взгляд, чтобы попросить ее поблагодарить механика, но она была слишком увлечена переглядыванием с мужчиной.

– Полагаю, у нас нет выбора?..

– Кэл! – представился он, указав на имя, вышитое на рубашке.

– Что ж, Кэл, похоже, нам придется провести ночь в…

– В прекрасном городе Монро, – бодро закончил за нее фразу Кэл.

– Как Мэрилин! Очаровательно! – Мама игриво засмеялась.

Она попыталась сама открыть дверцу, но Кэл опередил ее, а затем протянул руку, которую мама с готовностью приняла. Можно было подумать, что он сопровождает ее на бал: Кэл довольно грациозно помог ей выйти и настолько аккуратно закрыл за ней дверцу, что она издала лишь легкий щелчок. В ту короткую секунду, когда я увидела его руку, все вопросы о том, являлся ли он настоящим автомехаником, отпали сами собой: ногти и кончики его пальцев были черными от автомобильного масла.

Мама сразу же завела с ним легкую беседу о всяких пустяках, в то время как я спешно вылезала из машины, соображала, что из вещей нам может пригодиться, и вытаскивала наш багаж.

– Боже правый, позвольте я! – Кэл оставил маму, чтобы помочь мне загрузить наши сумки в кабину его грузовика.

Потом мы с мамой стояли на обочине и наблюдали за тем, как он осторожно грузит нашу колымагу на платформу эвакуатора.

– Если вы случайно перекрасите ее в белый цвет, обещаю, что мы не обидимся, – заметила я вполне серьезно.

– А мне больше нравится фиолетовый, – ответил он, и мама бросила на меня многозначительный взгляд.

– Так ее легче заметить на обочине! – съязвила я. – Кстати, я Грейс. – Подумала, что, если мы собираемся все вместе ехать в кабине его крошечного эвакуатора, прежде чем он, возможно, убьет нас, нужно представиться.

– Простите мою невоспитанность. – И Кэл протянул мне руку: рукопожатие было крепким, а ладони грубыми, рабочими.

– Лоралинн, – в свою очередь представилась мама.

– Вы сестры? – Мужчина взял мамину руку и поцеловал.

Мама улыбнулась.

– Забавно, но мы постоянно это слышим, – ответила я. Раньше нас часто принимали за сестер. Маму это радовало, а меня огорчало, пока я не сообразила, что таким образом люди делают комплимент маме, и не научилась просто улыбаться и кивать, пока мама подробно рассказывала о своих косметических процедурах. Она даже успела побывать в роли консультанта «Мэри Кэй», и кремы для лица были хитом ее продаж. Хотя, что там говорить, ни у одной из наших белокожих соседок никогда не могло быть такой кожи, как у нее, какими бы дорогостоящими средствами они ни пользовались.

Мы втроем наконец втиснулись в кабину; мама выбрала место посередине. Кэл снял шляпу, положил ее на заднее сиденье, а затем провел рукой по волосам, стараясь их пригладить.

– Как вы, наверное, уже заметили, наши места не богаты на достопримечательности, но у нас имеется небольшой отель в центре города с милым ресторанчиком и баром. Это, конечно, не «Холидей Инн», но приезжим нравится.

Услышав о том, что «Холидей Инн» для Кэла – шикарный отель, я забеспокоилась.

– Отличная идея! – Мамин голос прозвучал пронзительно, но потом обрел нормальный тембр, когда они начали болтать, как старые знакомые. Я и не подозревала, что мама так много знает о Луизиане и ее истории, пока она не начала сыпать разными историческими фактами, такими как «Луизианская сделка»[31]. Кэл внимательно слушал, хотя, скорее всего, и сам прекрасно знал, что символ штата Луизианы – пеликан.

Кэл постоянно кидал на маму восхищенные взгляды, а она в ответ весело смеялась, радуясь тому, что нашла в нем благодарного слушателя. Время от времени серебристая прядь падала ему на лоб, и он вскидывал руку, чтобы поправить волосы. Глядя на него, я представляла его молодым двадцатилетним парнем, который поправлял волосы, когда ветер задувал в открытое окно кабины, и гадала, всегда ли он был механиком. Ну а судя по тому, какими глазами на Кэла смотрела мама, ей было все равно. Главное, что он был увлечен ее обществом.

В «Палисейдс» не было недостатка во вдовствующих джентльменах, а стиль одежды и манера поведения мамы всегда привлекали внимание, хотя, возможно, немного скандальное. Все, кто оказывался в радиусе трех метров от мамы, не мог оторвать от нее глаз, при этом женщины начинали шипеть и злословить. Они просто не могли понять, зачем женщине носить такие откровенные топы и обтягивающие брюки, если пожилые мужчины уже не способны на ответную реакцию. Мама смеялась, когда они называли ее «восточной шлюхой», поражаясь только тому, что они замечали ее восточное происхождение. Она не вступала в пререкания, а лишь продолжала фланировать мимо или усаживаться рядом с наиболее привлекательными холостяками – чтобы насолить злопыхательницам.

За эти годы мама упоминала имена нескольких своих кавалеров, но после совершенной мной оплошности, когда я попыталась дать ей совет по поводу продавца пылесосов на пенсии, который заставлял ее платить за все их походы в кино, она стала держать свои похождения в тайне. Она могла упомянуть этих достойных джентльменов или в качестве особой щедрости рассказать о том, как умерли их жены. И только.

У меня было ощущение, что свидания не приводили к серьезным отношениям. Вряд ли какой-то мужчина мог войти в этот дом, заставленный от пола до потолка статуэтками Элвиса, и не испытать чувства, похожего на страх. Если только он не был слепым или не находился во власти собственных иллюзий. После стольких лет отнюдь не простой жизни с моим отцом мама заслуживала личное счастье. Но для этого ей пришлось бы сильно измениться – чего она вряд ли хотела. Да и спокойная жизнь наедине с любимыми Элвисами значили для нее гораздо больше, чем любой новый мужчина.

– Почти приехали, – сказал Кэл. – Сейчас на минутку заскочим в мастерскую, оставим машину, и я отвезу вас в «Домашний очаг».

Услышав название отеля, я забеспокоилась еще больше, но какой у меня был выбор?!

Спокойная беседа моих попутчиков, которая перемежалась маминым смехом и низким ворчанием Кэла, плюс однообразный шум мотора нагнали на меня сон.

Я мирно проспала выгрузку машины в мастерской Кэла и проснулась только рядом с отелем.

– Какая красота! – воскликнула мама, как будто мы подъехали к «Четырем сезонам».

Очнувшись ото сна, я постаралась незаметно вытереть слюну в уголке рта. А затем, выглянув в окно, увидела строение, похожее на обычный дом, причем не в лучшем состоянии, рядом с которым стоял фургон, украшенный мигающей вывеской: «БАР». Кирпичная облицовка так называемого отеля местами покрылась пятнами, ставни зияли прорехами, зато кусты и цветочные клумбы вокруг были безупречны. Лучше бы они потратили свои силы не на озеленение территории, а на косметический ремонт здания. Каждый раз, когда вспыхивала надпись «Есть свободные номера», мне представлялось, что отель вздрагивал – если, конечно, у него могли быть чувства.

– Оригинальное название! – вырвалось у меня. – Все равно что назвать свою собаку «Собакой».

– Он единственный в Монро, так что ошибиться невозможно, – ответил Кэл.

Взяв сумку с заваленного всяким хламом заднего сиденья, я направилась в холл. Мама в это время продолжила беседовать с Кэлом. Правда, это больше походило на ее монолог, в то время как мужчина внимательно слушал.

Я рылась в сумке в поисках документов и кредитной карты, когда раздался приятный женский голос: «Мы рады приветствовать вас в недавно отремонтированном отеле “Домашний очаг”». Подняв глаза, я увидела милое дружелюбное лицо – потрясающая шоколадная кожа и никакой косметики. Волосы, похожие на пружинки, были уложены в идеальное афро.

– Ой… здравствуйте. – При виде женщины я немного растерялась. Бросив взгляд на свои обтягивающие джинсы, которые вышли из моды еще пару лет назад, я невольно сравнила их с одеждой незнакомки. На ней не было надето ничего особенного, но выглядела она очень стильно: потертые джинсы с высокой талией; блузка со спущенными плечами а-ля «Флэшдэнс».

– Добрый день. Хотите остановиться? Вы бронировали заранее? – Манера говорить у нее была легкая и дружелюбная, местный акцент практически отсутствовал. Звучала она в полном соответствии со своей одеждой – стильно и слишком круто для городка Монро в Луизиане.

– Простите, но брони у нас нет. Наша машина сломалась неподалеку отсюда, и Кэл предложил нам остановиться у вас, пока он ее будет чинить.

– О, какая неудача. Зато удача для нас! Мы рады видеть вас у себя в гостях. Вы одна?

– Нет. С мамой. – И я махнула в сторону окна, за которым мама с Кэлом продолжали разговаривать и весело смеяться.

– Они будут заняты еще какое-то время. Кэл очень словоохотлив и рад любому новому слушателю.

– Как видите, они поменялись местами. Мама даст ему фору. – В это время она о чем-то рассказывала, оживленно размахивая руками, а Кэл просто стоял, скрестив руки, и кивал. Когда он издал тот же гулкий смешок, что и в грузовике, мое мнение о нем резко улучшилось.

– Всем наши постояльцам мы даем в подарок беруши, которые вы сможете потом забрать.

– О, это для нас пройденный этап. Как насчет успокоительных?

Она рассмеялась.

– Ну, судя по всему, у них все отлично. Никогда не слышала, чтобы Кэл так смеялся. Он милый человек, но всегда кажется, что он несет на плечах какой-то непосильный груз.

Ее манера общения отличалась такой теплотой и искренностью, с которыми мне в последнее время нечасто приходилось сталкиваться.

– Кстати, я Кортни. – Она протянула руку, и я с таким энтузиазмом ответила на рукопожатие, что даже застеснялась. – А это мой дом. У меня ушла целая вечность на то, чтобы привести здесь все в порядок. Вы представить себе не можете, каким он был раньше.

– Таким же внутри, как снаружи?

Она кивнула.

– У меня большие планы. В которые, кстати, входит и бар. Но одной тяжело приходится. Двухместный номер подойдет?

– Конечно, возьму любой из тех, что у вас свободны. А бар… – Я замялась.

– Знаю, глупое название, но оно было до меня. Зато легко запоминается. – Мы обе рассмеялись. – Мне нужны от вас удостоверение личности и кредитная карта, а это ваши ключи.

Кортни протянула мне два ключа – самых настоящих ключа, какие редко встретишь в нынешних гостиницах. Когда она услышала мой адрес, то заметила:

– Бостон! Я знала, что вы – мои люди! Я сама из Нью-Йорка.

– Вообще-то я родом из Техаса, но переехала сразу после колледжа.

– Как я вас понимаю. Я выросла в этой чертовой дыре и сбежала при первой же возможности. – Она прошептала «чертова дыра», как если бы мы были в церкви.

– Простите за любопытство, но почему вы вернулись?

– Из-за отца. Когда он заболел, нужно было либо самой ухаживать, либо найти ему сиделку на полный рабочий день, а у меня не было такой возможности.

– Мне так жаль. – Видимо, чувство неловкости за бестактность отразилось на лице, потому что Кортни поспешила добавить:

– Все в порядке. Но от подробностей я лучше вас избавлю.

Мы выглянули в окно – мама продолжала разговаривать с Кэлом, правда, теперь чуть ближе ко входу в отель.

– Пусть общаются, а то мы с мамой уже так давно путешествуем в машине вдвоем. Каждой нужен небольшой перерыв.

– Ну, хотите пока устроиться в своей комнате? Позже мы все соберемся в баре, сегодня вечер караоке. Гораздо приятнее общаться за стаканчиком чего-нибудь крепкого.

– М-м-м, отлично. Подойдет любой напиток, лишь бы с джином. – Я с улыбкой убрала документы и карточку.

– Ваш номер – прямо по коридору слева. Яркая фиолетовая дверь – ее невозможно пропустить.

Я рассмеялась. Конечно, какого еще цвета она могла быть!

Грейс: Последние! Захватывающие! Новости! О нашем путешествии!

Аша: Мои глаза меня не обманывают?! Столько восклицательных знаков?..

Грейс: Начать стоит с того, что у нас спустило колесо…

Аша: Прямо продолжение сериала «Лемони Сникет: 33 несчастья».

Грейс: На самом деле все не так уж плохо. Да и мне не помешает небольшая передышка от вождения. Завтра двинем дальше.

Аша: Что это? Искра оптимизма? Ты температуру себе мерила?

Грейс: Я абсолютно здорова. Вот только не помню, когда в последний раз ела овощи.

Аша: По мне, так это идеальный отпуск. Тебе ведь не приходится менять подгузники?

Грейс: Пока нет.

Аша: Ага, тогда идеальный отпуск.

Грейс: Ха-ха.

Аша: Скучаю! ♥

Грейс: Потискай Пуддлза за меня.

Аша: Ты имеешь в виду Гарри? Конечно.

Грейс: ✋

Никогда больше не буду судить об отеле по его фасаду. Или о номере – по его двери. Внутри комната выглядела как на картинке из Pinterest – идеальный номер в отеле по типу «постель и завтрак». Простота была неожиданным, но приятным сюрпризом. Во всем сказывался безупречный вкус, присущий Кортни. При виде отреставрированного винтажного спального гарнитура просто дух захватывало; в сочетании с современными постельными принадлежностями мебель выглядела очень изысканно. Было даже немного страшно опуститься на одну из кроватей. Легкий лавандовый аромат от подушек стал прекрасным завершающим штрихом к общей картине.

– Если ты хочешь освежиться, мама, то вперед. Хозяйку зовут Кортни – это та девушка, которой ты помахала, когда влетела в гостиницу. Она сказала, что сегодня вечером будет караоке.

Мама высунула голову из ванной.

– Да, я знаю. Кэл мне рассказал. – Она сказала «Кэл» так, будто знала его сто лет, и это меня ничуть не удивило. – Ты же знаешь, как я люблю караоке!

На самом деле я этого не знала, но ничуть не удивилась – ведь она вставляла цитаты из песен Элвиса в разговорах с совершенно незнакомыми людьми.

– Спущусь, если ты не против. Если прилечь, я точно засну.

– Как хочешь, старушка! – ответила мама, перекрикивая шум фена в ванной. Мне нужно было действовать быстро, иначе я рисковала провалиться в очередной двухчасовой сон с последующей головной болью – настолько была вымотана.

Я прихватила с собой телефон, чтобы отправить ответное сообщение Уайатту.

«Дорогой призрак Уайатта, передай ему, пожалуйста, что мы добрались до Луизианы. Пусть звонит в любое удобное ему время. Я мечтаю с ним пообщаться».

Тут же пожалела, что использовала слово «мечтаю», но решила, что это часть моей новой мантры – откровенно проявлять свои чувства и потом не сомневаться в них. И я уже преуспела: раньше я бы всю себя изгрызла.

Когда тяжелая фиолетовая дверь за мной захлопнулась, я огляделась по сторонам, чтобы понять, в какую сторону идти к бару. В это время появилась Кортни, нагруженная огромной стопкой полотенец.

– Что-нибудь нужно? – спросила она, ничего не видя перед собой.

– Выпить? – Я чувствовала, что только так смогу немного взбодриться. – Давайте помогу. – Я взяла несколько полотенец из стопки.

– Ой, спасибо. Не знаю, почему я так ненавижу ходить куда-то дважды. Вон туда – в кладовку. И я могу быть на сегодня свободна. Моя смена официально закончилась.

Я последовала за Кортни по длинному коридору, мимо дверей, выкрашенных во все цвета радуги, пока мы не добрались до небольшой комнатки, на двери которой было предсказуемо написано: «Кладовка».

– Мама настаивала на сохранении цветных дверей, – объяснила Кортни, как будто почувствовала, о чем я хочу спросить. – Когда она умерла, у меня не хватило духу что-то поменять, хотя они не очень подходят к дизайну комнат.

– Прими мои соболезнования по поводу мамы. На самом деле мне нравятся эти двери. К тому же легко ориентироваться, когда ты подшофе.

Она рассмеялась.

– Может быть, поэтому они так нравились маме. Ты не представляешь, каких усилий ей стоило приобрести это место самостоятельно, без помощи отца. Она хотела всего добиться сама, и не важно, будет ли это успех или поражение. Долгое время она была единственной женщиной – владелицей бизнеса в этом городе, и ей пришлось бороться за все, начиная с бизнес-консультанта и заканчивая лицензией на продажу спиртного!

Мы сложили полотенца на большую полку, плотно заполненную бельем, заперли дверь и двинули в конец коридора, где нас встретила стеклянная дверь с надписью: «БАР». Из этого, казалось бы, небольшого помещения доносилось столько шума: грохотали басы, слышались разговоры. Небольшой зальчик был забит до отказа: люди сидели за столиками и у барной стойки – все смотрели на человека, который орал в микрофон песню группы Creedence, стоя на небольшой платформе, используемой в качестве сцены. Большая часть толпы подпевала, хотя были и отчаянные, которые пытались разговаривать.

– Следуй за мной. Вслед за этой песней, скорее всего, последует несколько баллад, так что мы сможем пообщаться без необходимости орать.

Кортни направилась к бару и указала на небольшой четырехместный столик, спрятанный в маленькой нише. Увидев табличку «Зарезервировано», я на мгновение приостановилась, но потом, вспомнив, что Кортни – владелица этого заведения, села и стала смотреть на сцену.

– Что тебе принести? – крикнула она мне.

– Джин с тоником!

Она метнулась за барную стойку, схватила несколько бутылок и через несколько секунд стояла передо мной с пластиковым стаканчиком, украшенным кусочком лайма.

– Ваше здоровье! – Когда мы чокнулись, раздалось лишь звяканье кусочков льда. Кортни присела за столик, и вскоре диджей включил музыку, дав всем небольшую передышку.

– Даже лучше, чем баллады. Как тебе комната? Я поселила вас в одном из наших новых люксов, который мне особенно нравится.

– Это определенно один из самых приятных номеров, в которых я когда-либо останавливалась. Заметно, что ты вложила в него много сил.

– Как я рада это слышать! Работа по реновации этого места помогала мне избавиться от тоски по дому. Поначалу я тысячу раз хотела все бросить и уехать.

– Серьезная перемена: из Нью-Йорка – сюда….

– Все усугублялось еще и тем, что в первое время мы с отцом не очень ладили, и мне казалось, что ему лучше без меня. Но потом мы вроде как помирились, и я вложила всю свою бешеную энергию в это место, и все пошло на лад. Что поделаешь, родители. – Она пожала плечами, как бы ставя точку последним предложением.

В этот момент появилась мама. Увидев, как я машу ей рукой, она стала пробираться мимо столиков.

– Кортни, познакомься – это моя мама, Лоралинн.

– Очень приятно, дорогая. Где бы мне раздобыть такой же. – И мама показала на мой пластиковый стаканчик. – Чай со льдом по-лонг-айлендски![32] – выбрала она. Кортни помахала бармену и передала ему мамин заказ.

– Мама! Ты действительно хочешь…

Мама резко меня прервала:

– Пока я живу и дышу на этой земле, я буду мамой, и да, я действительно хочу выпить. – Последнюю фразу она адресовала Кортни.

– А вот и мой папа. Я сейчас вернусь, с ним и вашим напитком, Лоралинн.

Проследив за ее взглядом, мы увидели, как в дверях бара появился крупный чернокожий мужчина в инвалидном кресле-каталке. Кожа у него была чуть темнее, чем у Кортни, голову прикрывала поношенная кепка с логотипом LSU[33], из-за козырька которой трудно было разглядеть лицо. Но улыбка была такой же широкой и белоснежной, как у дочери. На коленях он осторожно держал небольшой кислородный баллон. Своим появлением он привлек внимание всех посетителей.

– Привет, Билл!

– Отлично выглядишь!

Приветственные голоса перекрывали даже завывания новой исполнительницы караоке, которая пела известную песню Пэтси Клайн[34]. У нее был настолько пронзительный голос, что хотелось вызвать службу спасения.

Кортни поставила мамин заказ на стол и поспешила за отцом. Придвинув его кресло к нашему столику, она наконец села и сама.

– Чем я заслужил такое везение – оказаться за одним столом с такими прекрасными дамами? Позвольте представиться… Я Билл – старый, грустный и больной отец Кортни.

– Не наговаривайте на себя. Выглядите вы очень импозантно. – Мама протянула руку. – Лоралинн. – Она взяла свой стакан и стала пить через две крошечные соломинки.

Мама была права. Билл замечательно выглядел. На нем была великолепно отглаженная рубашка, темные брюки. Его ковбойские сапоги были начищены до блеска, хотя понятно, что их давно не использовали для прогулок. По тому, как его встретили, было видно, насколько все его любят. Я сама, не будучи толком с ним знакомой, испытывала к нему большую симпатию.

– Я Грейс. Приятно познакомиться.

Кортни снова привлекла внимание бармена, затем указала на Билла, в то время как мама чуть не вывихнула шею, рассматривая всех, кто входил в бар.

– Ты кого-то ждешь, мам? – поинтересовалась я, стараясь перекричать пьяные голоса, распевающие песню Пэтси Клайн.

– Если честно, то жду, – важно заявила она.

– Счастливчик! – сказал Билл.

– Надеюсь, что он певец и избавит меня от этой обязанности, – многозначительно заявила я.

– А вот и он! – Мама бросила на меня многозначительный взгляд, а затем помахала Кэлу, появившемуся в дверях. Тот направился в нашу сторону, по дороге пожимая руки знакомым. Одет он был практически так же, как и днем, но дополнил свой наряд пиджаком и более причудливой шляпой. По сравнению с другими посетителями бара, выглядел он очень нарядно. И мне показалось это очень милым. Пока мы ехали в машине, до меня сквозь сон доносились обрывки их с мамой разговора, который, судя по всему, они захотели продолжить.

Несколько человек пытались завязать беседу с Кэлом, но он целеустремленно двигался к нашему столику.

– Посмотрите только, кто решил почтить нас своим вниманием. Потребовалась леди, чтобы выманить тебя из твоей пещеры, да, Кэл? – приветствовал Кэла отец Кортни.

– Не просто леди, Билл. – Он взял стул и сел рядом с мамой, но прежде элегантно приподнял шляпу. Глядя на мамину улыбку от уха до уха, я подумала, что завтра у нее будут болеть все лицевые мышцы.

– Что будешь пить, Кэл?

– Как обычно, сладкий чай. – И, указав на сцену, спросил: – А кто следующий?

– Тебе лучше выбрать песню, мама, чтобы не быть последней в очереди! – Я посмотрела на Кортни, которая в это время пыталась привлечь внимание бармена. – Так вот почему вы предлагаете бесплатные затычки для ушей?

Все засмеялись. А когда бармен принес всем напитки, мама подняла свой стакан, чокнулась с Кэлом и выпила все до дна. Мы наблюдали за происходящим: кто – с восхищением, а я – с легким ужасом. Затем мама направилась к сцене, где схватила огромный сборник песен для караоке. После недолгого изучения она уже что-то говорила диджею, а еще через мгновение поднималась на сцену в сопровождении Кэла.

Звуки гитары были хорошо мне знакомы. Мама держала микрофон, ожидая окончания вступления. Она выглядела, как будто родилась на подмостках. Ее одежда – броская и непрактичная в обычное время – идеально смотрелась на сцене. Я прислушалась, пытаясь определить, какую песню Элвиса она выбрала. Это было похоже на кручение колеса удачи, когда ты гадаешь, где оно остановится. Когда вслед за гитарными аккордами раздались начальные слова Are You Lonesome Tonight, я начала подпевать, непроизвольно раскачиваясь в такт движениям, которые делала мама. Это была одна из трех ее самых любимых песен, и я была уверена, что она исполнит их все – только дай разогреться!

– Так куда вы с мамой направляетесь? – спросил Билл, делая маленький глоток коктейля, который Кортни принесла ему. Я тоже взяла один из стаканчиков, стоящих передо мной, и жадно его осушила, держа другой стакан в руке – наготове. Он выглядел таким «настоящим отцом», что на мгновение мне захотелось помечтать о том, каково это – постоянно общаться с таким человеком.

– Мемфис! – ответила я. – Мама всю жизнь мечтала посетить Грейсленд, и я ее туда везу.

– Какие у нас хорошие дочери, – ответил Билл. – Вот и моя Кортни приехала сюда год назад, чтобы заботиться обо мне, и с тех пор не могу от нее избавиться.

Кортни схватила его за руку.

– Как я могу уехать? И лишить тебя удовольствия весь день отдавать мне приказы, папочка.

Его смех был настолько громким и заразительным, что люди вокруг стали на нас с улыбками оглядываться. Билл явно был из тех, в чьем присутствии люди чувствовали себя счастливыми.

– Ужасно, конечно, передвигаться на этой чертовой штуке, – сказал он, указывая на свою инвалидную коляску, – но все же лучше, чем целыми днями сидеть в постели и просто гнить. Смерть в любом случае придет за мной. Так пусть погоняется.

При этих словах Кортни побледнела, и я хорошо понимала ее состояние. Ее отец говорил теми же словами, что и моя мама, которая уже много лет боролась с раком, но старалась изо всех сил сохранить свой образ жизни. Это, с одной стороны, пугало, с другой – поддерживало оптимизм, ведь именно ее боевой настрой позволял ей идти вперед.

Мама поманила меня на сцену, когда зазвучали фортепианные арпеджио песни Can’t Help Falling in Love, но в ответ я лишь помахала рукой и улыбнулась, притворившись, что не понимаю ее знаков.

– Я не была хорошей дочерью. – Совершенно непонятно, почему именно в этот момент я пустилась в откровения с совершенно незнакомыми людьми. – Было время, когда я ее даже ненавидела. – Я посмотрела на свой бокал и с секундной заминкой проглотила его содержимое. Кортни подвинула мне другой, и я, ни секунды не раздумывая, опорожнила и его.

Билл снова начал смеяться.

– Дорогая, если у тебя в жизни не случаются моменты, когда ты ненавидишь своих родителей, значит, ты их не любишь!

Я стала вспоминать, сколько раз я бросала маме в лицо: «Я тебя ненавижу!» – и какое удовольствие получала, хлопнув дверью… Такое поведение простительно подростку, а не взрослому человеку, умеющему прощать обиды. Так что я не совсем поняла его замечание.

– Спасибо, что оправдываете меня, мистер Билл. – Его доброта казалась мне незаслуженной, и потому я поспешила поблагодарить его – хоть за что-нибудь. Проклятый джин. Мои щеки покраснели, но я решила не обращать внимания и взяла следующий бокал из целого ряда других, которые мне услужливо подставлял бармен. Решила сделать лишь маленький глоточек!

– Я не была ребенком, который злится на родителей за наказание, если он вернулся после «комендантского часа». Мы говорим о другой ненависти, когда мечтаешь к черту вырваться из этой психушки, которая считается твоим домом, чтобы не возвращаться туда уже никогда. – Наверное, мне следовало стыдиться своих слов, но я уже слишком много выпила. – И это продолжается вот уже почти двадцать пять лет.

– Кому ты это рассказываешь?! Моя дочь – вот кто был настоящей занозой в моей большой заднице. Не умела держать язык за зубами и вечно попадала в неприятности. Удивительно, как она вообще смогла окончить колледж и продержаться на какой-то работе дольше чем на секунду. Она сбежала из дома с шутом, а не мужчиной, и мы не слышали о ней несколько лет. Несколько лет! Слава богу, она наконец-то вышвырнула этого придурка. Видишь эти волосы? – Он показал на свою лысую голову, а затем подмигнул Кортни. – Все из-за нее.

Она погладила его по голове.

– Тебе никогда не шли волосы. – Затем она посмотрела на меня: – Мой папа любит драматизировать. Несколько лет? Мне так не показалось. Каждому из нас нужно было разобраться со своим дерьмом.

Глядя на Кортни, трудно было поверить в то, что у нее могли быть серьезные проблемы. Конечно, я не единственная, кто в этом мире посещает психоаналитика, просто она производила впечатление такого цельного и абсолютно довольного своей жизнью человека. Мне казалось, что такие люди рождаются в счастливых семьях.

– А может, дело в том, что ты сам дерьмовый человек? – спросила я. За все годы, что я пыталась отмазаться от необходимости звонить маме раз в месяц и навещать ее раз в год, я так и не смогла выразить словами, что именно я чувствую. Я сознавала, что таким образом мое подсознание пытается затолкать поглубже скопившиеся боль и печаль, а не избавиться от них. А потом я решила, что дело во мне – я ужасный человек.

– Значит, тебе нужно разбираться с дерьмом в квадрате. – Билл рассмеялся. – Ты, конечно, можешь и дальше продолжать копаться в том, что было. А можешь наслаждаться тем, что у тебя есть сейчас. Каждая новая минута равна одному году в прошлом. – Он звякнул своим стаканом по моему так неожиданно, что я чуть не выронила его из рук. Все чертов джин виноват.

Он был прав. Не справившись со своими проблемами в прошлом, я породила демона, который проник в мою профессиональную жизнь и разрушил мой брак. А теперь не знала, как строить отношения с матерью и как жить самой.

– Как будто это так просто. Не уверена, что у меня теперь хватит времени на то, чтобы все исправить с мамой.

Кортни вмешалась в наш разговор.

– Тебе не нужно платить за свои прошлые грехи. Это не кредит на обучение в колледже.

Аналогия показалась мне смешной, но содержала больше смысла, чем все рекомендации моего психотерапевта.

– Ты должна переступить через ту, кем была в прошлом – глупой и сильно обиженной. Может быть, вы с мамой обе были такими. – Лицо Кортни стало серьезным. Даже Билл замолчал, и я поняла, что ее слова выходят за рамки простого сочувствия: она сама пережила все это. Они оба пережили! И в этот момент я почувствовала легкую зависть к тому, чего они добились в своих отношения. Я хотела бы, чтобы у нас с мамой тоже получилось.

– Да. Думаю, мама тоже была такой. – Я решила не трогать настоящее время.

– Никто из нас не хочет жить с мыслью, что их недостатки причинили боль их собственным детям. – Билл положил руку на руку Кортни и спокойно продолжил: – Есть вероятность, что я не доживу до следующего месяца, и это будет благословением. Не нужно этой красотке дольше оставаться в этом городишке, заботясь о своем больном, толстом папочке. – И тяжело вздохнул.

Как бы в наказание за его слова Кортни больно сдавила руку отца, но он и глазом не моргнул.

– Если я чему-то и научился, так это ни о чем не жалеть. Даже о том, что живу здесь.

Мы дружно рассмеялись и чокнулись нашими пластиковыми стаканчиками. Бедная Луизиана!

– Мне нужно еще парочку таких выпить, тогда все заиграет новыми красками. – На этот раз Билл сам привлек внимание бармена. Я посмотрела на стол, заваленный пустыми стаканами, но даже не попыталась их сосчитать – для этого я была слишком пьяна. Бармен подошел с подносом, полным напитков. Билл взял стакан и жестом пригласил меня последовать его примеру. На донышке плескалась какая-то жидкость. Интересно, какая? Я вопросительно посмотрела на Кортни, но та лишь пожала плечами.

– Ни о чем не спрашивай, просто глотай. Иначе он затянет песню «вот в наше время умели веселиться…». Поверь, это будет скучно.

Мне были хорошо знакомы такие речи, поэтому без лишних уговоров я последовала ее совету и выпила… текилу. Блеск!

– Когда мы услышим что-нибудь из Captain and Tennille?[35] – крикнул Билл в сторону сцены.

– Ваш боевой клич услышан, – сказал Кэл, подходя к диджею. С видом знатока он начал быстро листать сборник, а потом запрыгнул на сцену и встал рядом с мамой. Их ноги начали отстукивать ритм, а тела покачиваться в такт музыке, как будто они репетировали свое выступление все время, что я спала в эвакуаторе.

– Ты не хочешь к ним присоединиться? – спросила Кортни.

– Обычно я отговариваюсь тем, что недостаточно выпила или что не умею петь. Но я обещала маме быть более терпимой и сговорчивой. Правда, речь шла не о караоке.

– Сейчас самое подходящее время для выступления: перед толпой незнакомцев, которые подогреты алкоголем и очень терпимы.

– Ценю твою веру в мои вокальные возможности. – Мы обе расхохотались.

– Пусть текила сделает свое дело! – воскликнула Кортни и легонько подтолкнула меня.

Неловко спотыкаясь, я добрела до сцены. Мама и Кэл продолжали самозабвенно предаваться вокалу, пока я листала сборник песен. Я никогда не пела в караоке, по крайней мере перед настоящей толпой. Несмотря на уверения руководителя нашего хора в школе в том, что у меня отличный голос, я никогда не верила в себя. Мои сольные выступления ограничивались пением в машине или под душем.

Когда мама и Кэл перешли к последнему куплету своей песни, диджей подозвал меня. В этот момент я все еще раздумывала, как бы смыться потихонечку или, на худой конец, разделить ответственность с Кортни. Поискала ее глазами, но увидела, что она занята общением с гостями и не смотрит на меня.

Зрители аплодировали маме и Кэлу, которые великолепно смотрелись вместе: сцепив пальцы, они победно вскинули руки. Мне было жаль нарушать их гармонию, но мне нужен был микрофон. Увидев меня на сцене, мама объявила:

– Внимание! А вот и моя единственная дочь, Грейс Луиза! – И прозвучало это так, будто я была знаменитостью, которую все должны знать. Толпа зааплодировала, а я попыталась завладеть микрофоном. Но мама чуть отстранилась от меня и продолжила говорить. – И она везет свою бедную старую маму в Мемфис. Нам всем очень повезло.

Кто-то в зале крикнул: «Давай, давай!» – и остальные зрители подхватили.

Мама вложила микрофон мне в руку, и я осталась одна на сцене: свет оказался ярче, чем из зала, но он делал лица неразличимыми. Позади меня зазвучало оркестровое вступление к песне Always on My Mind, и я откашлялась, а затем открыла рот, надеясь, что из него вырвутся мелодичные звуки.

Видимо, сочетание джина и текилы оказалось магическим, потому что последнее, что я помню, – это как я подношу микрофон к губам.

Грейс: Йоооууу.

Аша: Подруга, ты знаешь, который сейчас час? Все в порядке?

Грейс: Не-а.

Аша: Не-а, ты не знаешь, который час, или не-а, все не в порядке?

Грейс: Вот-вот. (^0^)/

Аша: По шкале от одного до пяти, насколько ты сейчас пьяна?

Грейс: Совсем не пьяна.

Аша::D Ладно, Грейс. Иди спать! И, черт возьми, не пиши больше никому.

Лучше бы я ее послушалась.

Грейс: Йоу. Йоу йоу йоу.

Уайатт: Привет! Я собирался тебе позвонить, но подумал, что уже поздновато. Распорядок дня для пенсионеров и всякое такое.

Грейс: (˙ww˙)(˙ww˙)(˙ww˙)

Уайтт: Как Луизиана? Это мои родные места!

Грейс: Наша машина сломалась.

Уайатт: Вот дерьмо!

Грейс: Да все оки и доки.

Уайатт: Вот ведь незадача.

Грейс: Незадача, отдача, кляча…

Уайатт: Ты в порядке?

Грейс: Да. Все зашибись.

Уайатт: Ладно, спокойной ночи.

Грейс: ♥♥♥♥♥

Когда я проснулась утром после ночи, проведенной в контактных линзах, секунду я пребывала в недоумении, что со мной. И это не из-за зверского похмелья. Я несколько раз моргнула, вытащила линзы, потянулась за предусмотрительно оставленными на тумбочке очками. Огляделась. Лифчик все еще на мне. Да что там, я была полностью одета, за исключением туфель, которые аккуратно стояли рядом с кроватью. И тут как удар по голове. Мама. О боже, мама! Сколько же я выпила джина с тоником? А потом еще текилу добавила! Я распахнула дверь в ванную, надеясь найти там маму, выполняющую одну из своих замысловатых косметических процедур. Но там было темно и пусто, поэтому я начала шарить по комнате, пытаясь найти сумку с телефоном.

Бззз. Бззз. Бззз. Я перерыла всю кровать, пытаясь определить, откуда доносится звук. Как охотничья собака, прислушалась и проследила за сигналом, который доносился из сумки, висящей за дверью ванной.

– Ну, доброе утро, солнышко! – раздался в трубке звонкий мамин голос, отозвавшийся болью в моей бедной голове.

– Мама, где ты? Что случилось прошлой ночью?

– Я завтракаю, дорогая. Ты смотрела на часы?

Не получив от меня ответа, она продолжила:

– Сейчас десять тридцать, и я проголодалась, ожидая, пока ты восстанешь из мертвых.

– Ты могла бы меня разбудить.

– Если бы ты могла себя видеть, то поняла бы, что с этой задачей мне было не справиться. Но скоро я вернусь и принесу тебе что-нибудь поесть.

– Только кофе, мама. Много кофе.

Она хихикнула.

– Будучи свидетельницей твоего вчерашнего выступления, я уже догадалась заказать тебе целый кофейник.

Она повесила трубку, оставив меня гадать, что она подразумевала под словом «выступление». Я в недоумении воззрилась на телефон. Черт! Мне нужен был кофе. Расчесав волосы и обувшись, я выглянула из комнаты, а затем на цыпочках пошла по коридору. И чуть не столкнулась с Кортни, которая несла поднос с тарелкой и горячим кофе.

Она чудом удержала равновесие и проговорила:

– По просьбе твоей мамы я как раз направлялась к тебе. Вижу, ты нашла свои туфли. И сумку. – Она кивнула на телефон в моей руке, а сама продолжила идти в сторону нашей комнаты.

Я последовала за ней, стараясь подладиться под ее быстрый шаг.

– Я не могу вспомнить, когда в последний раз… Я… вообще ничего не могу вспомнить. Это было ужасно? – Я понимала, что опозорилась. Как мне теперь жить?!

Кортни замерла на месте, потом сделала страшное лицо и с заговорщическим видом кивнула в сторону комнаты.

Услужливо открыв дверь, я поспешила освободить место на столе. Кортни аккуратно поставила поднос на стол и налила мне чашку кофе. О! Этот живительный аромат бодрящего напитка!

Она подошла к креслу в углу комнаты, опустилась в него и только тогда заговорила:

– Давай определимся с понятием «ужасно».

– О нет! – Я сделала большой глоток обжигающего кофе…

– О да. Когда ты перешла к эмоционально насыщенному исполнению As Long As I Have You, я решила, что пора вмешаться. – Она строго покачала головой, а потом расхохоталась.

«Эмоционально насыщенное исполнение» – это что-то новенькое.

– Насколько все было плохо?

Она глубоко вздохнула.

– В зале раздались рыдания… во время музыкальной паузы между вторым и третьим куплетом.

– Настоящие рыдания?

Она ведь имела в виду настоящие рыдания, правда?

– На это было тяжело смотреть. Поэтому я записала все для тебя на видео. – Она показала на лежащий на столе телефон.

– Нет.

– Посмотри сама.

Боже, что там – на этом чертовом телефоне?!

Я нашла нужную иконку и начала пролистывать фотографии. А сама втайне надеялась, что Кортни пошутила. Но нет, вот она я – на сцене, поющая от всего сердца. Я нажала на кнопку воспроизведения.

Ладно, пение было довольно сносным. Затем я услышала голос за кадром. Мамы.

– Грейс! Это моя Грейс!

Она звучала удивительно трезво для человека, напившегося чая со льдом по-лонг-айлендски – как богатая мама-домохозяйка, лениво поедающая леденцы.

Изображение исчезло, но запись голосов продолжилась. Я не смогла разобрать ни кто, ни что спрашивал, но четко расслышала ответ:

– Я так долго ждала, чтобы она ко мне вернулась. А теперь мне придется уйти.

Голоса затихли, запись прекратилась. Я бросила телефон на кровать, села, борясь с желанием прокручивать запись снова и снова.

– Каждый год я говорила себе, что в этом году мы разберемся с мамой во всем раз и навсегда, но потом находился повод для раздражения, и я решала, что еще не пришло время для серьезного разговора. Сколько таких лет было – «неподходящих»?

– Если будешь все время оглядываться, то никогда не сможешь двигаться вперед, – мягко заметила Кортни. – Поверь, я знаю, о чем говорю.

– «Вперед» звучит чертовски страшно. – Я посмотрела на нее, прежде чем опустить глаза. В голове царил полный хаос.

Кортни подалась вперед в кресле, пытаясь поймать мой взгляд. Когда я встретилась с ней глазами, то была удивлена выражению ее лица.

– Страшно, но не для тебя. Думать о себе – это нормально, знаешь ли. Уверена, твоя мама хотела бы этого. Так же, как мой отец.

Я снова опустила глаза, теперь от нахлынувшего на меня чувства стыда.

– Мне кажется, что я была эгоисткой всю свою взрослую жизнь. Я очень хорошо умею думать только о себе.

Кортни пересела ко мне на кровать, повернула к себе мое лицо, вынуждая смотреть ей в глаза.

– Существует огромная разница между эгоизмом и выживанием, – мягко выговорила она.

– Иногда мне трудно разделить эти два понятия.

В глубине души я понимала, что мой побег из дома был продиктован чувством опасности, но Джефф постоянно твердил мне, что мама – это моя семья, так и ничего не поняв в наших сложных взаимоотношениях. Из-за того, что я не вижусь с матерью и не езжу домой, у меня сформировалось страшное чувство вины.

– Хорошо тебя понимаю. Но поверь мне – по-настоящему эгоистичному человеку: ты все сделала правильно. И перестань себя винить. Конечно, не получится все изменить, как тумблер переключить. Потребуется время…

Я вскочила.

– …Которое, как мне кажется, утекает как песок. Тебе следовало бы стать психотерапевтом. – Я встала и, покачиваясь, пошла за кофе, от которого все еще шел пар.

– Думаю, я заплатила достаточно, чтобы получить специальный диплом, – ответила Кортни, – но не вправе давать советы людям. – Увидев мою улыбку, Кортни добавила: – К тебе вот только пристала. Просто я ненавижу, когда люди занимаются самобичеванием. Особенно когда они того не заслуживают.

– Хорошо, что хотя бы одна из нас так думает.

Я взяла с подноса кусок тоста и начала жевать.

Кортни встала.

– Не торопись. Не нужно уезжать, по крайней мере, пока не напьешься как следует кофе.

Перед уходом она пожала мне руку, а затем тихонько закрыла за собой дверь. Я сидела и улыбалась, думая о случайностях жизни и о том, что никогда бы не встретила ее, если бы не старая дурацкая машина со спущенным колесом.

Сделав еще несколько глотков, я растянулась на кровати и уставилась в потолок. Нужно было собираться, но мне так хотелось просто лежать в полной тишине и темноте – хотя бы ближайшие несколько часов! Пока не пройдет похмелье.

– Доброе утро, милая! – Дверь распахнулась. Пришлось принять сидячее положение.

– Мама, обязательно так шуметь в такую рань?

– Дверь была открыта. Я подумала, что Лазарь воскрес. Вижу, тебе принесли завтрак, а вот кофе явно маловато. – С этими словами она протянула мне недопитую чашку.

Я могла сидеть, но не в состоянии была пока принять вертикальное положение.

– Мама… ты вчера видела меня…

– О, дорогая. Ты была великолепна! – Она захлопала в ладоши, отчего моя бедная голова начала пульсировать.

– Ты имеешь в виду, выглядела идиоткой! – Мне потребуется много кофе.

– Нет. Я никогда не видела тебя такой…

– …пьяной? – Я вернула ей чашку и потянулась за тостами. Мне казалось, что кофе взорвет мой желудок, как бомба.

– Если честно, то да. Но что только не сделаешь «на халяву». – Мама начала шумно рыться в косметичке, снова доводя до отчаяния мою голову.

– Вот только не случалось бы потом этой дерьмовой головной боли.

Она достала маленькую бутылочку «Адвила», которую я жадно схватила, чтобы принять сразу три таблетки. После чего стала складывать в чемодан свои вещи. Мама давно уже собралась – я даже не стала уточнять, в котором часу. Все равно я ничего не слышала!

– Я много лишнего вчера наговорила, Грейс. – Мама пыталась найти правильные слова, потому я поспешила прийти ей на помощь.

– Про то, как долго ты ждала, пока я вернусь…

Она выглядела смущенной.

– Кортни прошлой ночью сняла на видео мое «потрясающее выступление» и забыла нажать кнопку «стоп» на записи.

Мама выглядела растерянной, так как не совсем понимала, как такое могло случиться – технологии не были ее сильной стороной.

– И про то, что теперь тебе предстоит уйти.

– Я сказала то, что думаю.

– Тогда почему ты никогда ничем со мной не делилась? Мне всегда казалось, что ты предпочитаешь Элвиса.

Похоже, вчерашняя выпивка продолжала играть роль эликсира честности.

– Неправда! – с жаром воскликнула мама.

– Тогда почему мне всегда приходилось из кожи вон лезть, чтобы привлечь твое внимание? Ты так всегда носилась с Элвисом и своей коллекцией, в то время как твоя собственная дочь… так в тебе нуждалась!

Мои слова громко разнеслись по комнате. Будь комната украшена коврами или тяжелыми занавесками, они хотя бы чуть-чуть приглушили мои откровения. Мама ошеломленно молчала.

Она судорожно перевела дыхание и откашлялась. Предвидя, что меня ждет, я вся напряглась. Хоть бы «Адвил» не подвел.

– Наверное, я ничего не предпринимала, потому что думала, что со мной к тебе возвратятся все ужасные воспоминания.

Это было совсем не то, чего я ожидала, но зато чистая правда. Меня ведь пугали не ее бесконечная болтовня и нелепые наряды. Каждый раз при нашей встрече на меня наваливалось все мое прошлое, сделавшее меня такой сильной и такой несчастной.

– Как ты могла думать, что я отвергаю тебя, Грейс? Я так горжусь тобой! Посмотри, как многого ты добилась, нашла себе в мужья хорошего мужчину.

Пришло время все рассказать.

– Мама… мы с Джеффом… ну, он встретил другую. И мы с ним расстались. – Мне было так трудно выговорить все это, что я даже зажмурилась, приготовившись получить целый шквал неприятных вопросов. Ничего не услышав, я приоткрыла глаза. Мама выглядела спокойнее, чем я ожидала.

– Милая моя, почему ты ничего не сказала? – мягко выговорила она, а потом подошла и обняла меня. И было это так неожиданно и так приятно.

– Не хотела тебя расстраивать. Казалось, я и так доставляю всем одни проблемы.

Она посмотрела на меня снизу вверх, продолжая держать меня за талию.

– Кому именно? Уж точно не мне. А Джефф еще пожалеет, что уходит от такой замечательной женщины.

Я хотела просто кивнуть или сказать какую-нибудь глупость, типа «насильно мил не будешь», но мне почему-то захотелось сказать ей правду. Чему я несказанно удивилась.

– Вина не только его, но и моя. Он, конечно, изменил, но… это я ушла от него давным-давно. Если ты понимаешь, о чем я.

– О, дорогая. Прекрасно понимаю. Я понимаю, почему ты была с ним. Но люди меняются. – И было непонятно, говорит она это мне или самой себе, да и какая разница? Все это время я боялась маминого осуждения – как она делала это в случаях развода детей ее друзей из «Палисейдс», – всех этих нравоучений о том, что всегда есть возможность все исправить, а не идти по самому легкому пути. Но мама повела себя совершенно иначе – она просто приласкала меня и погладила по щеке.

Пока я доедала тосты, мама закончила складывать мои вещи. Как бы аппетитно ни выглядела яичница, мой желудок взбунтовался при одной мысли ее съесть. Текила все еще давала о себе знать! Я решила побольше времени провести под душем – пусть горячий пар выведет весь алкоголь из моего организма – и не тратить время на то, чтобы высушить волосы и нанести макияж. Я как раз закончила свои процедуры в ванной, когда услышала стук в дверь, а затем мамин смех и басовитое буханье голоса Кэла.

– Доброе утро, Грейс! – весело гаркнул он, а потом, верно прочитав активное мамино подмигивание, сбавил обороты. – Ваша машина в полном порядке. Как новенькая. – И забренчал ключами.

Я бросила на маму испытующий взгляд, гадая, не над моим ли «незабываемым выступлением» в караоке они смеялись, пока я мылась, и взяла ключи.

– Сколько я вам должна?

– Для вас – бесплатно. – Он улыбнулся маме, а она в ответ подмигнула.

– Нет, Кэл. Я так не могу.

– Пожалуйста, Грейс. Доставь мне такое удовольствие. А теперь я должен помочь этой юной леди с чемоданом. – Он успел подскочить к выходу из комнаты, чтобы помочь маме. Мне не оставалось ничего другого, как крикнуть вслед: «Большое спасибо, Кэл», выйти из комнаты и не спеша направиться к машине.

Я сидела за рулем, лишь изредка поглядывая в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что Кэл и мама все еще прощаются: она весело смеялась, он постоянно наклонялся к ее руке, чтобы поцеловать… Я смотрела на них и плакала. И на этот раз даже не пыталась остановить слезы, которые текли по щекам бурными потоками и стекали на колени, прежде чем я успевала вытереть их. Была ли какая-то конкретная причина для такой бурной реакции? Скорее, это был катарсис на фоне услышанной правды. И я не чувствовала облегчения, как предрекал добрый доктор Амовар. По крайней мере, пока.

Кэл подвел маму к машине и аккуратно положил ее чемодан в багажник, хлопнув его крышкой сильнее, чем требовалось. А потом открыл дверцу и церемонно пригласил ее сесть. Мама проскользнула внутрь, успев поцеловать Кэла в щеку, прежде чем дверца закрылась. Когда она потянулась, чтобы стереть след ярко-розовой помады с его щеки, он секунду задержал ее руку у своего лица и только потом отошел от машины.

– До свидания, Грейс. Позаботься об этой малышке. Она не такая сильная, как хочет казаться.

Улыбнувшись в ответ, я дождалась, пока Кэл отойдет в сторону, и выехала на дорогу. Мама протянула мне бумажку со схемой проезда и многозначительно произнесла:

– «Колизей» Миссисипи.

Я понятия не имела, ни что это значит, ни где находится, но мне многое еще предстояло узнать.

Глава 11

Всю дорогу я ломала голову над тем, что нас ждет в «Колизее» Миссисипи, – никак не могла вспомнить в каком контексте мама про него упоминала. От гостиницы он находился на расстоянии не более двух часов езды. Мы двигались по одному и тому же шоссе № 20, но пейзаж вдоль дороги настолько резко поменялся, что можно было обойтись без указателя «Добро пожаловать в Миссисипи». Как только мы пересекли границу штата, болота Луизианы уступили место кудзу[36] Миссисипи. В детстве, во время наших редких поездок в этот штат, я помню, как восхищалась красивыми драпировками из листьев, покрывающими все деревья. На что отец отвечал, что эти зеленые одеяла забирают весь солнечный свет и душат деревья. Мне же не верилось, что такая красота может таить в себе опасность.

Непривычное для этого времени года пекло окружало нас словно силовое поле. Правда, кондиционер, включенный на полную мощность, и опущенный верх кабриолета немного спасали от жары.

Поскольку мы ехали в столицу штата, я ожидала, что вот-вот из-за деревьев, поросших кудзу, появятся современные здания офисных центров. В моем представлении город Джексон в Миссисипи подобен Атланте. Какое заблуждение! Более того, оскорбление для штата Джорджия.

Концертный зал «Колизей» – флагман выставочного комплекса штата Миссисипи, и его видно отовсюду. В сезон проходящих здесь ярмарок, куда мы каждый год приезжали в моем детстве, это было довольно оживленное место, но сейчас – в середине октября – нас встретила пустая стоянка с огромным круглым зданием посередине. По периметру были расположены рекламные щиты баскетбольных матчей и «Монстрджемов»[37]. Радовало только то, что вокруг было столько мест для парковки – выбирай любое. Кроме круглой формы, «Колизей» ничем больше не походил на знаменитого тезку из Италии. Вместо величественных колонн и арочных проемов кирпичное здание имело конусообразную крышу, делавшую его похожим на карусель, только вместо животных по периметру располагались большие окна, в которых отражалось солнце. Здание выглядело довольно странно рядом с трактором «Джон Дир», как будто забытым на стоянке.

– Ты уверена, что он открыт, мама? – Было непонятно, что мы вообще здесь делаем.

Вместо ответа мама распахнула дверцу и, как обычно, выскочила из машины. Я еще парковалась, а она уже шагала к главному входу.

В дороге я придумывала письмо Уайатту, способное объяснить мое состояние, а потом решила просто позвонить. Все лучше, чем обмениваться смайликами.

Мама начала свой обход вокруг здания: она трясла ручки каждой двери, заглядывала сквозь стекла и шла дальше – в поисках незапертого входа.

Я держалась на расстоянии, но так, чтобы любому человеку со стороны было ясно: «да, это моя сумасшедшая мама». Мужчина, подметавший ступеньки, бросил на нас недоуменный взгляд, а затем вернулся к своему занятию. Вместо того чтобы остановиться и спросить у него, где вход, мама продолжила поиски. Наконец одна из дверей поддалась. Она распахнула ее и вошла внутрь, заставив меня ускорить шаг.

– Мама! – громким шепотом позвала я, оглядываясь по сторонам. Вряд ли нас можно было обвинить в незаконном вторжении – двери все-таки были не заперты. Но от этого мне не стало легче, тем более что сторож прекратил мести и направился в нашу сторону.

Когда я зашла в здание, мамы уже нигде не было видно. Подумалось, что найти ее будет несложно, учитывая, что мы были там единственными посетителями, но лучше, если это сделаю я, чем кто-то другой.

Могу себе представить, каким был «Колизей», когда его только построили, – роскошный интерьер соответствовал благородному внешнему виду здания. Но сейчас он больше походил на музей: его стены были сплошь завешаны снимками с состоявшихся здесь концертов; фотографиями знаменитостей с автографами… Многих я узнала, но никто не показался мне достойным того, чтобы остановиться и рассмотреть повнимательнее. Пустые сувенирные киоски и будка билетера, темные коридоры и лестничные пролеты пугали, как будто я попала в мир фильма «Сияние».

– МА-А-А-А-А-МА! – Мой голос разнесся по вестибюлю здания. Ответа не последовало. Я решила проверить туалеты – это нужно было сделать сразу же, как только она исчезла. Их местонахождение легко определялось по ярко горящим указателям: «Туалеты! Поверните направо»; «Еще несколько шагов до туалета!». Хотя, предполагаю, что в «Колизее», как и в других подобных местах, туалеты во время мероприятий легко найти по змеящейся очереди из женщин.

Я заглянула в зал через маленькие овальные окошки в закрытых дверях и увидела грандиозную сцену и опущенный красный бархатный занавес. И тут на одном из мест в первом ряду, у самого прохода, я увидела маму – ее парик едва выглядывал из-за спинки кресла. Замените стойку микрофона в центре сцены кафедрой, и это вполне могла быть воскресная церковь. Помещение освещалось несколькими лампами на потолке, хотя я не удивилась бы, если бы мама сидела в полной темноте.

Я протиснулась в двери и, тяжело дыша, побежала по проходу – с каждым вдохом все явственнее чувствовался запах попкорна. Мама продолжала сидеть не шевелясь.

– Эй! Я, – вдох, – тебя, – выдох, – обыскалась, – проговорила я на последнем дыхании. Вот когда я вспомнила про корпоративный абонемент в спортзал, которым так ни разу и не воспользовалась! Плюхнулась в кресло, расположенное через проход от мамы, и стала искать глазами, на что она так пристально смотрит.

– Когда умер твой брат, я не знала, как жить дальше. Твой отец заливал горе алкоголем, а у меня ничего не было. Ничего и никого, – сказала она со вздохом, и я увидела, как изменилось выражение ее лица. Она отвернулась и стала невидящим взглядом изучать пространство перед собой, начиная с прожекторов над головой и заканчивая полом под ногами.

Ничего?! Никого?! Конечно, я не могла претендовать на роль лучшей подруги, но могла отвлечь.

– Но у тебя была я, мама! – На меня навалилось такое отчаяние, как будто мы существовали в двух разных измерениях, в двух разных вселенных. Я не стремилась занять место брата и не предлагала любить меня с удвоенной силой, но… – Я могла бы заполнить ту пустоту, которую ты ощущала в своем сердце!

Мои слова вывели маму из того состояния отрешенности, в котором она находилась.

– Ты была маленьким ребенком, Грейс. Все случилось на следующий день после твоего дня рождения. Это было так несправедливо. Для всех нас.

Хотя она вспоминала ту боль, через которую ей пришлось пройти, лицо ее оставалось бесстрастным.

– Я перебирала вещи твоего брата, когда по радио стали транслировать концерт отсюда – из «Колизея». Пятого мая 1975 года[38]. И во мне что-то щелкнуло. Конечно, я слышала его песни раньше. Все слышали. Но в тот день, когда он выступал в пользу жертв торнадо, мне показалось, что он поет для меня.

В детстве я много раз слышала запись этого концерта, и каждый раз мама под конец вскрикивала: «Я люблю тебя, Элвис!» – как будто была в зале. И в ответ из динамиков звучало: «Я тоже тебя люблю». И выглядело это так, как будто Элвис обращался к маме, а не к неизвестной женщине из зала. Теперь ее одержимость всем этим наконец-то обрела смысл, но тогда, будучи маленькой девочкой, я не могла понять, почему для мамы это признание в любви от незнакомого ей человека так много значило. Сыграл ли свою роль его голос? Или его нежная улыбка? В то время, как я из кожи вон лезла, чтобы привлечь ее внимание… А дело было совсем не во мне! Со мной все было в порядке. Догадка эта поразила меня как молния; в животе разлилась тупая боль.

– Элвис дал мне надежду, Грейс, когда я больше всего в ней нуждалась. Помнишь, я всегда тебе говорила: «Многое можно сделать, опираясь на толику надежды». – В конце фразы ее голос зазвучал громче, глаза засияли, как будто она только что поделилась со мной самым главным и самым сокровенным своим секретом.

Я кивнула, изо всех сил стараясь не показать, что я в тот момент чувствовала. И у меня, кажется, получилось.

– Я купила несколько керамических фигурок Элвиса и расставила их по всему дому. И когда находила забытую под диваном соску или отдавала чужим людям кроватку твоего брата, я смотрела на Элвиса и в тот же момент оказывалась в его мире.

Я начала было что-то говорить, но мама перебила:

– Когда я выходила в город, люди начинали шушукаться: я как была, так и осталась китаянкой, только теперь – потерявшей ребенка. И никому не было дела до того, каково мне. Папины друзья почтили нас своим присутствием на похоронах, но потом он вернулся на работу и к своим приятелям, а я осталась с тобой на руках. Я не могла впасть в отчаяние, потому что должна была заботиться о тебе, Грейс. Поэтому после попыток сделать свои плоские, скучные волосы похожими на волосы Присциллы я решила попробовать парик, за париком последовали сапоги, за сапогами – брюки, которые ты так ненавидишь. Поначалу твоему отцу все это даже нравилось – видимо, ему тоже нужна была разрядка. Но спиртное оказалось лучшим лекарством.

Чтобы моему отцу что-то нравилось, связанное с Элвисом? Не могу такого представить! Или связанное со мной или с мамой, если уж на то пошло. Мне стало грустно от мысли, что я никогда толком не знала своего отца. Но ведь я была совсем маленькой, когда умер брат.

– Ну а я могла поставить пластинку Элвиса и притвориться на несколько минут, что счастлива. А ты заслуживала счастливую маму, Грейс!

Было заметно, как отчаянно она пытается что-то мне объяснить, чтобы заслужить мое прощение. Хотя могла бы просто его попросить.

– Мне было все равно, какая ты. – Мой голос сорвался. – Но складывалось ощущение, что ты полностью во все это погрузилась. В то время как я страшно нуждалась в тебе, мама, ты всегда была…

– Где-то в другом месте, – перебила она. – Это потому, что я была… О, Грейс! – Мама начала рыдать, уткнувшись в старый носовой платок. Было видно, что наш разговор на многое открыл ей глаза. Я обняла ее за плечи и прижала к себе.

Если же говорить про себя… Как в свое время я сильно надеялась, что мы с отцом найдем взаимопонимание, так никогда не верила, что смогу объясниться с мамой. Я никогда не давала ей ни единого шанса что-либо сделать, как, впрочем, и сама не пыталась.

– Я все понимаю, мама. Правда. Поверь мне. – Я тоже плакала навзрыд, но даже не старалась унять своих слез.

– Раньше мне казалось, что у нас еще будет время, Грейс, но ты росла так быстро, и я не знала, как остановить поезд, который уже давно ушел со станции. А когда ты уехала, я решила, что тебе так будет лучше – без меня. – Начав говорить, мама уже не могла остановиться. Но слушать ее было больно – от того, насколько она заблуждалась и как сильно мучилась от всех этих мыслей.

– Мама, если бы ты знала, как все было на самом деле! – Мама протянула мне свой мокрый платок, но у меня хватило благоразумия воспользоваться собственным рукавом. – Мне никогда не было хорошо без тебя. А еще я хотела, чтобы ты знала, что тебя любят и без всего этого. – И я указала рукой на парик и одежду. А затем сделала глубокий вдох, проглотила в горле спазм и продолжила: – Я люблю тебя, во что бы ты ни была одета. Даже в эти наряды. – Неужели я смогла это высказать?!

– Сейчас трудно что-то менять. После стольких лет. Я такая, какая есть. – Мама пожала плечами и вытерла глаза.

– А я и не могу тебя другой представить. – И это была чистая правда. При мысли о маме, одетой в обычный кардиган и строгие брюки, я улыбнулась. На ней бы они смотрелись как элементы карнавального костюма «Мама из пригорода» на Хэллоуин.

Мама встала и огляделась вокруг.

– Ну, теперь ты знаешь, с чего все началось. – С этими словами она послала воздушный поцелуй в сторону микрофона, и мы направились к выходу из зала. – Давай выметаться отсюда, пока нас не вышвырнули.

– Подожди, мам. Надо сфотографироваться.

– После всех этих слез мы обе похожи на водяных сусликов, – запротестовала она, но повернулась и пошла обратно. Ну а мне было наплевать на то, как мы выглядим.

– Водяных сусликов в природе не существует. А теперь иди сюда – сделаем селфи.

– Дай мне хотя бы губы накрасить! – Мама порылась в сумке, с победным видом достала помаду и принялась краситься, глядя в зеркало. Женщина – до кончиков ногтей!

– Какого черта вы здесь делаете? – крикнул нам из боковой двери мужчина в униформе. Он появился и исчез настолько быстро, что создалось впечатление, что он помчался за подкреплением.

– Уже уходим, сэр! – крикнула я ему вслед. – Мама, быстро. Забудь про помаду. И улыбнись!

Я сделала пару снимков, на которых наши лица выглядели скорее озабоченными, чем счастливыми, а затем схватила маму за руку, и мы помчались к выходу, а затем прямиком к нашей машине. Только усевшись и захлопнув дверцы, мы с облегчением вздохнули и… начали истерически хохотать.

Мама копалась в сумке в поисках очередной бумажной карты, а я стала рассматривать фотографии. На них были запечатлены две женщины – одна постарше, миниатюрная, с гордостью смотрит на другую, помоложе, высокую, – обе с красными опухшими глазами. Мамин парик слегка съехал набок, закрывая часть лба. Мои волосы походили на гнездо какого-то грызуна. В другое время я незамедлительно удалила бы эти фотографии, но сейчас они казались мне невероятно правдивыми и полными жизни.

Грейс: Что ж, привет!

Прежде чем отправить, долго сомневалась, стоит ли ставить восклицательный знак.

Уайатт: Привет.

А вот он, видимо, не очень рад.

Грейс: Ты уж извини за предыдущие сообщения. Как ты, наверное, догадался, я была немного навеселе.

Это еще мягко сказано.

Уайатт: Не стоит извиняться. На самом деле я позавидовал. Столько опечаток и никаких исправлений. Смелое выступление!

Грейс: Какие только чудеса не случаются после нескольких коктейлей из некачественного джина с тоником. Только разгребай потом. Но серьезно…

Уайатт: Не парься. :D

Грейс: Хотелось бы.

Уайатт: Где вы сейчас?

Грейс: Добрались наконец-то до Миссисипи.

Уайатт: Хорошие новости. Вы почти у цели.

Грейс: Буду держать тебя в курсе.

Уайатт: ♥♥♥♥♥

Грейс: Договорились.

Уайатт: (^_-)v

Глава 12

Мои надежды услышать оду в честь великолепного восхода солнца в Миссисипи не оправдались. Мама не очень хорошо себя чувствовала, и сил у нее хватило только на то, чтобы встать с кровати в мотеле и облачиться в наряд, который она приготовила накануне вечером. Я же была полна сил, несмотря на то что всю ночь воевала с ней за право спать в кровати, а не на полу. Наверное, начинаю привыкать к тому, что она лезет в мои дела даже во сне.

Мамина болтовня вошла в привычное русло, как только мы тронулись в путь, и разливалась потоком на протяжении двух часов переезда от мотеля в Джексоне до Тьюпело – в основном это была информация о городе, в котором родился Элвис. Мне стало казаться, что это разговор с самой собой оказывает на маму такое же успокаивающее действие, как антидепрессант.

Тьюпело не относился к числу таких культовых мест, как Грейсленд, но занимал особое место в мамином сердце. Она рассказывала о скромном происхождении Элвиса всем – не важно, слушали ее или нет, – и обычно это заканчивалось тем, что кто-нибудь интересовался, не там ли производят знаменитый «Мед из Тьюпело». Мама театрально вздыхала и отвечала: «Нет, это место, где родился Элвис». Разговор обычно переключался на пчеловодство, и мама покидала компанию, оскорбленная в своих лучших чувствах. В конце концов она решила узнать, что же это за мед такой из Тьюпело, чтобы уметь достойно отбривать нахалов и возвращать разговор в правильное русло – к Элвису. Но, к сожалению, большинство людей интересовалось лишь тем, что мед этот был получен из болотного дерева, в основном растущего в Джорджии и Флориде. Даже я была вынуждена признать, что название города в честь дерева из других штатов – гораздо интереснее, чем происхождение Элвиса. Но об этом я предпочитала помалкивать.

Мы проезжали мимо указателей на Филадельфию, Луисвилл, затем Колумбус, и я начала задаваться вопросом, не были ли люди, присваивающие названия городам в Миссисипи, клептоманами или в состоянии беспробудного пьянства? Неужели недостаточно было местных деревьев и почему нужно было воровать чужие имена? Представляю, как тяжело было местным жителям отвечать на вопрос, откуда они родом! И сколько разочарований это приносило.

– Кажется, мы на месте, – объявила я, подъезжая к небольшому деревянному зданию, больше похожему на флигель. Мама тут же начала хвататься за ручку двери – как всегда не дождавшись, когда машина остановится.

– Похоже на то. Паркуйся, – скомандовала она.

Несмотря на ранний час, машин на стоянке было очень много.

Мама выпрыгнула и зашагала прочь.

Я посмотрела на часы: 9:53. Черт!

– Мама, – крикнула я ей вслед, – еще нет и десяти. Вернись в машину. Ты выглядишь смешно.

– Что ты сказала? Что я выгляжу великолепно?

Ее слова и важный вид заставили меня улыбнуться.

– Мама. Я тебе тысячу раз говорила, что Элвиса там нет. Они перевезли его в Мемфис. Это просто дом.

– Просто дом? – Ее возмущение было таким искренним, как будто я всуе помянула имя Господа в церкви Ассамблеи Бога[39], крохотное здание которой, кстати, тоже находилось неподалеку. Очевидно, именно ее посещал в детстве Элвис. Тут я заметила, что к дому выстроилась солидная очередь, и мне стало стыдно за то, что я высмеяла маму.

– Думаю, сначала нужно купить билеты, – я указала на большое, более современное кирпичное здание и толпу, собравшуюся у входа. Мама радостно сделала несколько танцевальных движений, но потом смущенно засмеялась, заметив, что все повернули головы в ее сторону. Мне пришлось спешно вылезать из машины, чтобы поспеть за ней. Вместо того чтобы встать в очередь за билетами, она побежала к автомобилю, украшенному табличкой: «На такой машине семья Элвиса приехала из Тупело в Мемфис», и стала внимательно его разглядывать. Здесь собралось достаточно много других зевак, причем некоторые из них с ног до головы в одежде с атрибутикой Элвиса: винтажные футболки с Элвисом, бейсболки с пуговицами и пресловутые золотые солнцезащитные очки Короля. Рядом с ними мама казалась скромно одетой! Мама не преминула громко высказать комплименты.

– Давай я сфотографирую тебя. Встань впереди, – предложила я, но мама решила по-другому.

– Попросим кого-нибудь снять нас вдвоем. Иди сюда, Грейс! – Пришлось отдать суперфанатам телефон и встать рядом с мамой. Она обняла меня за талию одной рукой, другой подбоченилась, а на лице ее расцвела самая счастливая улыбка из всех, которые я когда-либо видела. Когда я решила помахать в камеру, мама громко рассмеялась и сделала то же самое.

– Ну вот! Кажется, открываются. – Наш фотограф указал на здание, мимо которого мы прошли.

Я посмотрела на часы: 10:05. Совсем неплохо.

– Мама, пойдем за билетами, – попыталась привлечь мамино внимание, но она с головой ушла в процесс изучения деталей жизни своего кумира и походила на знатока, наконец-то получившего возможность взять в руки экземпляры драгоценной коллекции.

Оставив ее в покое, я встала в очередь, которая, несмотря на массу людей, продвигалась достаточно быстро. Женщина за кассой выглядела так, будто сама была из числа фанатов.

– Добро пожаловать в дом, где родился Элвис, – с энтузиазмом воскликнула она, вручая мне брошюру и два билета. В это время вбежала мама. Я хотела привлечь ее внимание к стоящей на витрине необычной фигурке Элвиса с качающейся головой и надписью «Тьюпело» на пряжке ремня, но маму ничего не интересовало, кроме вожделенных билетов.

Выйдя наружу, мы пошли по мощеной дорожке. Первым на глаза попался фонтан, который совершенно не заинтересовал маму. А вот при входе в дом она застыла, чтобы внимательно изучить довольно обширное описание. Приведенное в информационной табличке название «Дом Шотган»[40] или «Дом-дробовик» давало верное представление о размерах жилища Элвиса. Пуля, выпущенная из ружья от парадной двери, легко пролетала через весь дом: с крохотной веранды вы попадали в идущие друг за другом небольшие комнатки и тут же утыкались в заднюю дверь. Дом служил наглядным подтверждением чуда успеха Элвиса: родившись в бедной семье в Миссисипи, он сумел достичь высот славы. Так как Элвис всегда был для меня лишь объектом страшной ревности, меня не трогала его судьба вообще и его «скромное происхождение» в частности. Но мама постоянно про это говорила.

Когда я подошла, мама была занята каким-то страшно важным разговором с волонтером исторического общества, поэтому я решила присесть на один из двух свободных стульев и просто подождать. Я не думала, что все это меня так тронет. Мне не свойственно приходить в умиление или чувствовать сакральную связь с человеком при посещении его дома или изучении личных вещей. Так, видимо, сложилось потому, что все, чем я когда-либо дорожила, было отнято в порыве гнева.

«Верни мне то кольцо с изумрудом, которое я тебе подарил» – так обычно говорил мой отец, забирая вещи, которые мне больше не суждено было увидеть. Правда, иногда мама находила возможность вытащить что-то из его шкафа, когда он был слишком пьян, чтобы думать о чем-либо, кроме бутылки. Поэтому я сделала вывод: чтобы не переживать от потери своих некогда драгоценных вещей, лучше ни к чему не привязываться.

Однако, наблюдая за тем, с каким вниманием мама изучает каждый дюйм дома, каждый экспонат, я поняла ценность его коллекции для нее. Я сделала удивительное открытие: надежда, которая появилась у нее, когда она впервые услышала пение Элвиса, и которую она пронесла через всю свою жизнь, нашла свое воплощение в этих керамических фигурках. И когда ей становилось особенно трудно – ушли из жизни родители, умер ребенок, терял человеческое обличье муж, – она брала в руки статуэтку Элвиса или заказывала новую, и гармония в ее душе восстанавливалась.

– Все именно так, как я себе представляла, – проговорила наконец мама, повернувшись ко мне.

– Хочешь зайти еще и в церковь? – спросила я. И, поймав ее удивленный взгляд, добавила: – О чем я?! Конечно, ты хочешь.

На самом деле это я хотела посетить эту церковь, чему несказанно сама удивилась. Нашла для себя оправдание: это здание должно быть особенным, коль скоро его перевезли сюда!

При входе нас с большим воодушевлением приветствовала женщина, одетая в футболку с изображением Элвиса и свежеотутюженные джинсы. Взяв на себя роль распорядителя в церкви, она провела нас к свободной скамье, в то время как молодой артист, изображавший Элвиса, допевал гимн. Мама была так захвачена происходящим, что чуть не села мне на колени.

– Всем доброго утра, – сказала женщина, и ее голос заполнил собой все пространство маленького деревянного здания. – Меня зовут Рамона. А вы сидите в церкви, которую посещала семья Пресли.

Мама, единственная из всех посетителей, зааплодировала, чем вызвала благосклонную улыбку нашего гида. Найдя в толпе такого энтузиаста, дальше Рамона стала адресовать свой рассказ исключительно маме. А та выглядела такой расслабленной и довольной, какой я сроду ее не видала. Как только закончился фильм о том, как проводились транспортировка и реконструкция церкви, Рамона подошла и устроилась на сиденье перед нами с явным намерением поболтать.

– Куда направляетесь, милые дамы?

– В Грейсленд! Вы когда-нибудь там были?

– Два раза, и оба оставили неизгладимое впечатление, – ответила экскурсовод. – Но должна сказать, что истинные фанаты всегда предпочитают наш дом.

Мама выглядела довольно смущенной: она – самопровозглашенная и истинная фанатка – пыталась понять, как эти два крошечных здания могут затмить дом Элвиса в Мемфисе?! Она посмотрела на меня в надежде получить моральную поддержку, на что я лишь глупо улыбнулась.

Рамона верно оценила мамины сомнения, наклонилась к нам и проговорила:

– Элвис создал Грейсленд. Но Тьюпело сделал Элвиса. – И с довольным видом откинулась назад, как бы давая маме возможность оценить ее слова. После такого вступления мама подалась вперед, а я призадумалась. Рамона продолжила: – Вы должны заглянуть в хозяйственный магазин. После того как перекусите в «Джонниз»?

Мама выглядела озадаченной.

– Грейс, ты все это записываешь?

Я не догадалась это сделать, поэтому спешно достала из сумки несколько старых квитанций, сознавая, насколько ценной информацией Рамона решила с нами поделиться.

– В этом хозяйственном магазине мама Элвиса купила ему первую гитару! И это прямо на улице, всего в нескольких минутах ходьбы. Там сохранился прилавок тех времен, представляете?

Мама покачала головой, совершенно ошарашенная знаниями Рамоны, а я схватила свой телефон, решив, что так будет проще и быстрее все запомнить.

– Но сначала вы должны съесть гамбургер в «Джонниз Драйв-Ин»… именно там обычно обедал Элвис.

Она продолжала рассказывать нам о местных достопримечательностях, связанных с Элвисом, о которых даже мама ничего не знала. И мама наслаждалась каждым мгновением общения нашего импровизированного клуба почитателей Элвиса.

– Вы сможете посидеть за столиком в том уголке, который Элвис обычно выбирал. И приготовьте заранее камеру, – сказала Рамона, указывая на мой телефон, а затем, посмотрев на часы, добавила: – И лучше вам поторопиться, они скоро откроются. Вы еще успеете первыми занять этот столик. Его, правда, нельзя забронировать заранее. – И она засмеялась, как будто удачно сострила. В ответ я тоже захихикала, хотя шутки не поняла. Может быть, в том, что столь известного заведения нет в приложении OpenTable?

Мама схватила Рамону за руку, крепко ее пожала, после чего поспешила к выходу.

– Мам, подожди. Давай сфотографируемся. Рамона, вы нам не поможете?

– Отличная идея, Грейс, – прошептала мама мне на ухо, пока Рамона отсчитывала время, словно делала снимки на старом фотоаппарате Kodak. Она вернула телефон с кучей снимков – было очевидно, такие фотосессии были для нее привычным делом, – и вышла из церкви впереди нас, приветствуя новых гостей. А мы поспешили на выход, ведь у мамы появилась новая цель – столик Элвиса. Мне же срочно нужно было в туалет.

– Встретимся у машины, – крикнула я, многозначительно кивнув на указатель туалета. Мама в ответ сделала мне знак поторопиться, поэтому пришлось ускорить шаг. Пока я чуть не бежала в сторону здания, где мы покупали билеты, я оглядывалась по сторонам: мост, амфитеатр, музей – столько памятных мест, связанных с Элвисом. Только теперь я стала понимать: увлечение Элвисом не такое уж редкое явление, но способ выражения своего увлечения – вот что делало маму уникальной.

– Где здесь туалет? – спросила я билетершу, а сама взяла в руки фигурку с раскачивающейся головой.

– Прямо через сувенирный магазин, где, кстати, вы найдете много таких. Или вы ищете что-то конкретное?

Я оказалась в пространстве с полками, сплошь уставленными статуэтками Элвиса. Картина завораживала. Никогда раньше я не видела столько фигурок, разве только в мамином доме. Поэтому большинство изображений было мне знакомо. Внимание привлекла копия статуи в Шривпорте. Она была отлита из меди и сверкала так же, как настоящая статуя, у которой мы фотографировались. Не раздумывая, я схватила ее и, быстро расплатившись, сунула в свою переполненную всякой всячиной сумку. Добежав до машины, поняла, что мамы там нет.

– Извините. Вы не видели женщину? Маленькую такую, в большом парике, – бросилась я с расспросами к билетерше, которая курила неподалеку.

– Да, видела. Она зашла в музей несколько минут назад.

Поблагодарив ее, решила, что лучше посижу на улице и подожду. Скамейка возле входа показалась мне подходящим местом, чтобы спокойно просмотреть сделанные фотографии и выбрать, какие отправить Аше. Мама на всех так старательно улыбалась, что глаз почти не было видно. Да и у меня на всех снимках был такой счастливый вид.

Грейс: Я потеряла маму в Тьюпело, штат Миссисипи.

Аша: Боже мой. Грейс. Подожди – я перейду в свою комнату и перезвоню тебе.

Грейс: ЧЕРТ! Ты неправильно поняла. С ней все в порядке. Я имела в виду, что не могу ее найти, хотя знаю, где она… Боже, что я несу?!

Аша: Я рада, что она жива, потому что я нет. ☠

Грейс: Сочувствую!

Аша: Если со мной что-то случится, прошу тебя, позаботься о моих детях. :D

Грейс: Я буду кормить их сладким и заставлю слушать Элвиса.

Аша: Я никогда не умру.

Грейс: Вот и хорошо!

Аша: Так где вы сейчас?

Грейс: В Тьюпело.

Аша: И как вам «Мед из Тьюпело»?

Грейс: t(=n=)

Аша: Вот что бывает, когда ты ненароком убиваешь кого-то своими эсэмэсками. Все-таки, как дела в Тьюпело?

Грейс: Если не считать того, как долго я дожидаюсь маму на скамейке? Довольно неплохо. Я даже купила фигурку Элвиса.

Аша: Ой, убила. ☠☠

Грейс: Вообще-то… это круто.

Аша: Пока ты не начнешь покупать парики. Мне кажется, что статуэтки – ключик, открывающий дверь в…

Грейс: Никаких париков. Обещаю. ♥Слава богу, вон она. Ладно, следующее сообщение будет из Грейсленда. Ю-ху!

Аша: Ура! Ты как будто марафон пробежала.

Грейс: В каком-то смысле так и есть. И по дороге много всего повидала. Пока!

Если бы заранее знать, что «Джонниз Драйв-Ин» находится в двух шагах, пошли бы туда пешком. Учитывая количество южной кухни, которую мы поглощали в течение последней недели, небольшая физическая нагрузка пошла бы нам обеим на пользу, хотя для мамы это могло стать опасным испытанием – ее туфли больше подходили для подиума, чем для ходьбы. И хотя она справлялась с каблуками лучше, чем многие женщины вдвое моложе, идея оказаться вместе с ней в больнице меня совсем не привлекала, тем более что до Грейсленда было рукой подать.

Мы подъехали к открытию легендарного кафе и оказались первыми в очереди. Какое-то время ушло на изучение меню, сплошь состоящего из жирной, жареной – и такой аппетитной – еды.

– Думаю, в этот раз обойдусь без сыра пименто, – заметила я, но мама была занята поисками столика, за которым обычно сидел Элвис, и на мои слова обратила внимание только девушка-подросток за кассой. – Мам, ты что будешь?

– Все равно, закажи на свое усмотрение, Грейс. Сейчас не время думать о еде.

– Мама, мы в ресторане, и сейчас самое время подумать о еде.

Я посмотрела на девушку, которая терпеливо ожидала нашего заказа.

– Что бы вы посоветовали? – спросила я ее, как если бы мы находились в «Зеленой таверне»[41]. Девушка за стойкой посмотрела на меня так, словно не поняла вопроса.

– Мы славимся своими дафбургерами и барбекю. – И она указала на вывеску у себя над головой с надписью: «Джонниз Барбекю Драйв-Ин».

Я нервно рассмеялась.

– Ладно, тогда мы возьмем и то и другое – дафбургер и барбекю.

– К ним полагаются два овощных гарнира, – заметила девушка и, не моргнув глазом, затараторила: – У нас есть картофельное пюре, макароны с сыром…

«Это тоже овощи?..» – чуть не выпалила я, но вовремя опомнилась.

– Мы будем пюре и… картошку фри? – Я ждала, что она скажет, что они не считаются овощами, и заставит выбрать что-нибудь полезное, но девушка лишь громко повторила наш заказ для кухни и выхватила у меня из рук деньги. Ее удивлению не было предела, когда я опустила несколько долларов в банку для чаевых.

Пока я заказывала нам блюда, которые правильнее было бы назвать «инфарктами», мама устроилась за столиком с табличкой: «Кабинка Элвиса». Стену украшали небольшие полочки, сплошь заставленные соответствующими сувенирами. Мама должна была чувствовать себя как дома.

– Не могу поверить, что его столик никто не занял и мы за ним сидим! – не переставала повторять мама, пока я возилась с салфетками и пакетиками с кетчупом. А сама думала, что не хочу ни кетчуп, ни картошку фри – пусть даже она в Миссисипи считается овощем.

– Все потому, что мы пришли за барбекю в одиннадцать утра.

Мама в это время увлеченно фотографировала табличку и пропустила мое саркастическое замечание мимо ушей.

– Давай, Грейс, сядь рядом, и мы сфоткаемся.

Официантка как раз принесла нам напитки и, к моему удивлению, предложила свою помощь. Судя по всему, ей частенько приходилось фоткать посетителей за этим столиком: она знала, как нам лучше сесть, чтобы получились удачные снимки.

– Наш ресторан – самый старый в Тьюпело. Он был открыт 17 октября 1945 года… – рассказывала девушка. Нащелкав кучу фотографий, она ушла за нашей едой. Похоже, пара лишних баксов в Миссисипи значат много.

Мама нетерпеливо протянула руку к моему телефону.

– Дай посмотреть! – Но я решила не выпускать аппарат из рук. Мама имела привычку нажимать на все кнопки подряд и ненароком стирала важную информацию. Фотографии мало чем отличались друг от друга, но было видно, что маме они нравятся – на лице у нее заиграла довольная улыбка.

Еду принесли почти так же быстро, как и напитки, и не успела я глазом моргнуть, как мама уже вгрызлась в дафбургер. В котлету которого, как я узнала из Википедии, добавляли все, вплоть до картофельных хлопьев и муки. Такой трюк использовали во время войны из-за нехватки мяса.

– Сроду не ела ничего вкуснее, – громко заявила мама, не переставая жевать. – Понимаю, почему Элвис любил это место.

Несколько человек, зашедших перекусить барбекю перед обедом, повернулись, чтобы посмотреть на чудачку, в одиннадцать утра признававшуюся в любви к котлете с наполнителем. Чтобы скрыть смущение, я сползла пониже на своем сиденье и стала судорожно запихивать в рот картошку фри.

– Мама! – прокричала я шепотом. Это умение я приобрела давно, и оно было отшлифовано до совершенства десятками случаев, когда мне приходилось краснеть. Мама, конечно, была права – еда была чертовски вкусной, но зачем заявлять об этом так громогласно?!

– Ты вот это видела? – Я взяла в руки статуэтку, отличающуюся от остальных безделушек, украшавших ресторан. Она представляла собой группу фигур – Элвиса, Присциллу и Лизу Мари – и была раскрашена вручную.

– Милая, у меня есть точно такая же, только там не три Элвиса, а только один.

– Мама… здесь он тоже один… – Я даже опешила.

– Грейс! – вдруг позвала она, схватившись за край стола с такой силой, как будто вцепилась в край скалы. Ее глаза были закрыты, и на секунду мне показалось, что она потеряла сознание. Я вскочила, чтобы подхватить ее. Когда мама открыла глаза, вид у нее был как у оленя, потерявшего ориентацию в свете фар.

– Мама, что случилось? Ты в порядке?

Я обняла ее, и мама постепенно стала расслабляться, но учащенное дыхание никак не приходило в норму. Поэтому я стала шептать ей на ухо какие-то бессмысленные успокаивающие слова.

– Я держу тебя. Держу… – Прижав маму к себе, я пыталась сообразить, что делать дальше. Подбежала официантка с влажными полотенцами, которые я положила маме на лоб. То, что она позволила мне это сделать, не протестуя по поводу макияжа, показало, насколько все серьезно.

– Свет померк в глазах. Просто взял и выключился… – сказала мама слабым голосом, а я вспомнила предупреждения врача о возможных «отключках» и о том, что они могут означать. Видимо, и она про них вспомнила, потому что заплакала.

– Мама, думаю, нам надо к врачу. – Мы ковыляли обратно к машине: я ни на секунду не отпускала ее руку, боясь, что она может упасть.

– Я в полном порядке, на все сто! – И она остановилась посреди парковки.

– Перестань меня обманывать. У тебя рак мозга. И прежде чем мы сядем в машину и отправимся дальше в поездку, мне нужно убедиться, что с тобой все хорошо.

– Каких-то два часа в пути! Не смеши меня! – возразила мама.

– Мы едем к врачу, и точка. Никаких обсуждений! – Пара, припарковавшая машину неподалеку, посмотрела в нашу сторону, но вмешиваться не стала. – Я не дам тебе больше притворяться, что все в порядке. Не в этот раз.

Она повернулась и посмотрела на меня в упор.

– Почему мне кажется, что все это не имеет никакого отношения к моему «обмороку»? – И она сделала пальцами знак кавычек. В это время я отступала к машине, чтобы на глазах у всех не выслушивать упреки от женщины, похожей на живую карикатуру. А на самом деле – чтобы дать себе время подумать. Неужели она права?!

– Признаю… Это все…. Я имею в виду… – Я начала оправдываться.

– Ты не заставишь меня что-то делать против моей воли! Если я захочу остаться, то останусь. – Ее слова прозвучали немного по-детски, но, видимо, ей тоже трудно было подобрать нужные слова.

– Я не пытаюсь указывать тебе, что делать. Я просто беспокоюсь о тебе! – Меня вдруг перестали волновать люди на парковке. Мне до черта надоело, что мама где попало сбрасывает бомбы, а осколки разлетаются во все стороны.

Мама вдруг заговорила сквозь зубы, что напугало мена больше, чем крики. Она тыкала в меня своим крошечным сморщенным пальчиком, как будто нажимала на невидимую кнопку.

– Иногда мы принимаем решения, которые просто не можем объяснить, Грейс. Другим они кажутся ошибочными, но для нас они правильные.

– Возможно, правильные для тебя, но не для нас. – Мой голос начал дрожать. Страх потерять маму и необходимость бороться с ней на каждом шагу доводили меня до отчаяния. Нужно было заканчивать этот разговор, и я попыталась увлечь ее к машине. Куда там! – Скажи, а у меня есть право голоса или мы должны считаться только с твоими желаниями?

Мама замерла; попыталась сохранить выражение уверенности на лице и продолжить беседу на прежнем уровне убежденности, но… у нее не получалось. Скорее всего, просто не было сил. Я попыталась отогнать эту мысль.

– Грейс, ты же знаешь, что я люблю тебя. Очень! – Сила, с которой она обняла меня за талию и прижала к себе, должна была показать глубину ее чувств.

– Любовь не должна быть эгоистичной… – только и могла выговорить я сквозь слезы.

– Наверное, тебе она такой кажется, но, поверь, это не так.

Я легонько отодвинула маму от себя, чтобы посмотреть ей в лицо – теперь не такое накрашенное, так как половину туши для ресниц она размазала по моей рубашке.

– Ты должна поехать в больницу, мама. Просто обязана.

Наступило молчание, и на мгновение мне показалось, что я победила. Но тут же напомнила себе, с кем имею дело.

– Я не могу, детка. Скорее всего, ты не сможешь меня понять, но что делать… Тебе кажется, что с меня хватит Элвисов, что, раз я споткнулась, пора остановиться. Но мы так близко…

– Я понимаю, что увидеть больше Элвисов – твоя заветная мечта, но в данном случае ею можно поступиться. – Я не могла поверить, что она так легкомысленно отнеслась к случившемуся в ресторане – как будто у нее просто началась икота от гамбургера.

– Я все еще могу сама принимать решения, – заявила мама с видом малыша, решившего выглядеть взрослым. Но мне показалось, что она пытается убедить скорее себя, чем меня. И я снова ринулась в бой.

– Конечно, можешь. Но иногда нужно позволять другим людям решать за тебя. Ты не должна все делать сама.

Неожиданно для меня мамино лицо смягчилось. Я уже подумала, что она скажет что-нибудь из серии «чья бы корова мычала», но она выдала:

– Обещаю пойти к врачу сразу же после Грейсленда. Договорились?

Я не могла поверить своим ушам.

– Ты готова на компромисс? Кто эта женщина и что она сделала с моей мамой?

Мама улыбнулась и взяла меня за руку.

– Я буду очень скучать по тебе, Грейс Луиза.

Прошло несколько секунд, прежде чем смысл ее слов дошел до меня. И они ударили меня, подобно шаровой молнии. Но этой паузы было достаточно, чтобы сгруппироваться и найти нужные слова.

– О чем ты говоришь, мама? Я никуда не денусь, – как можно жизнерадостнее проговорила я, переходя на свою сторону машины и запрыгивая внутрь. Она мягко улыбнулась, села в машину и пристегнулась.

Выезжая с парковки, я старательно смотрела в боковое зеркало со своей стороны – радуясь возможности отвернуться и скрыть слезы, которые текли по щекам.

Глава 13

Комочки хлопка на растениях, растущих вдоль дороги, постоянно встречающиеся хозяйства по разведению сомов – все это имело несколько нереальный вид. Если бы не пух, кусты выглядели бы совершенно бесплодными – как в книгах доктора Сьюза[42].

В телефоне появился сигнал о том, что мы въехали в штат Теннесси. Но это было понятно и без Siri: все чаще стали встречаться кафе «Вафельный домик»[43] и «Белый замок»[44] и магазины «Уолмарт». И, наконец, наш пункт назначения, который после стольких миль пути показался нам миражом.

Мама заранее забронировала для нас в Грейсленде гостевой домик, чтобы мы смогли отдохнуть перед предстоящим посещением. Она ошибочно полагала, что он находится непосредственно на территории усадьбы, и была расстроена, выяснив, что это не так. Нельзя же в семьдесят лет быть такой наивной. Но скорее всего, в этом снова проявился ее оптимизм.

– Мама, смотри! Указатель на Грейсленд – первый за всю поездку.

Она слегка заерзала на сиденье, а потом пробормотала что-то вроде:

– Ну что ж, это просто чудесно, милая. – А потом опять склонилась к своей дверце, положив голову на дорожную подушку, которую прихватила с собой. Я была уверена, что она станет просить меня остановиться, чтобы сделать фото. Или придет в неистовый восторг, как она до этого делала по самым пустяковым поводам. Вместо этого она свернулась клубочком и замерла. Мне бы сразу догадаться! Но я ничего не заподозрила, пока не увидела, что ее начало неистово трясти. Только тогда я поняла, что дело неладно.

– Мама. Вот черт. МАМА! – Я съехала на обочину, расстегнула ремень и трясущимися руками стала гуглить: «Что делать, если у кого-то случились судороги», одновременно пытаясь дозвониться до службы спасения 911, не зная точно, даже где мы находимся.

– Помогите. У моей мамы случился припадок прямо на шоссе. – Я старалась говорить спокойно, но, кажется, звучала, как серийный убийца. Я слышала достаточно подкастов о настоящих преступлениях, где анализировались звонки в службу 911, чтобы знать, что спокойные голоса звучат более зловеще, чем те, где преступник в бешенстве. Хотя о чем я? По мере того как росла моя паника, на меня накатили такие бурные рыдания, что я с трудом могла что-либо выговорить.

– Ук-ка-затель кило-метров? Не зна-ю. – Я судорожно шарила взглядом вокруг в надежде разглядеть хоть что-то. – Ничего нет! Хотя подождите! Зеленый указатель Грейсленд, – прокричала в трубку и замерла, как королева красоты в ожидании результатов жюри. – Вы знаете, где это?! Да. Да. Я… не знаю… Она дышит. Да. Да. Хорошо, спасибо вам большое.

К сожалению, советы WebMD[45] оказались бесполезными в условиях, когда движешься со скоростью девяносто километров или находишься в машине, стоящей на обочине. «Перевернуть на бок, ничего не класть в рот, засечь по часам частоту судорог…» Я бросила телефон обратно в сумку. Никогда еще я не чувствовала себя такой беспомощной. Маму трясло на сиденье рядом, а я ничего не могла сделать, кроме того, чтобы, держась за руль, раскачиваться взад-вперед и повторять:

– Пусть все будет хорошо. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Внезапно мама пришла в себя; она выпрямилась и растерянно посмотрела вокруг.

– Что за?.. – с трудом выговорила она, едва переводя дыхание.

– Ой, спасибо! Спасибо! Мама, просто расслабься. Все будет хорошо, – начала лепетать я, изо всех сил стараясь быть убедительной. Издалека послышался вой сирены. Она звучала все громче, пока рядом с нами не остановилась скорая. Я даже не пыталась объяснять маме, что произошло. Ситуация испугала бы случайного зрителя, но быть непосредственным участником – задача не для слабонервных.

– Мэм, не волнуйтесь. – Два врача скорой помощи подбежали к машине с маминой стороны; один из них протягивал удостоверение. Я наклонилась, чтобы помочь маме опустить стекло. Когда она начала говорить, прозвучала какая-то тарабарщина.

– Все чики-пуки. Все просто расчудесно. Грейси у меня – просто золотце! – Мама вела себя как пьяная.

Я слабо улыбнулась, а потом откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться.

– Нам нужно будет осмотреть вас, чтобы удостовериться, что все, как вы говорите, чики-пуки. Вы сможете сами идти?

Мама не ответила. Вместо этого она склонила голову и как будто задремала.

– Я расцениваю это как «нет»», – сказал один из врачей, и оба медика вернулись к своей машине за каталкой. Делая все спокойно и уверенно, они уложили маму, а потом погрузили в скорую. После чего женщина-медик подошла ко мне.

– Послушайте, у нее рак мозга. – Проговорила я тихо, чтобы мама не слышала, но, наверное, в этот момент не стоило бояться, что она вмешается в нашу беседу.

– Мы сейчас ее осмотрим. Вы хотите при этом присутствовать?

Я покачала головой.

– Нет, если вы не против, я просто посижу здесь минуточку.

– То, что ваша мама встала и двигается, – хороший знак. Будем надеяться на лучшее.

– Да, она боец!

В это время мама помахала нам рукой из машины скорой помощи. А может, от мухи отмахивалась?

Врач улыбнулась, кивнула и пошла к своей машине. Я не смогла разобрать, что она сказала, – да и что бы это изменило? Маму нужно было везти в больницу. Но согласится ли она? Ввот какой меня мучил вопрос. Когда она делала химиотерапию или какое-либо обследование, даже речи не могло быть о том, чтобы не возвращаться домой. И дело было не в том, что я бы этого не позволила, а в том, что со мной это даже не обсуждалось. Мама все держала в тайне. Она дотошно расспрашивала меня о том, чем я занимаюсь, как будто в мире бухгалтерии могло происходить что-нибудь интересное. Если, конечно, не относить несанкционированные обеды к числу загадочных тайн. Каждый раз во время моих обязательных звонков я спрашивала, как у нее дела, а она всегда отвечала: «Хорошо». Видимо, по моим «угу» и «да» она чувствовала, что меня нельзя напрягать и расстраивать. А может быть, она думала, что я не смогу справиться с плохими новостями. Одним словом, мне нужно было знать, что все в порядке, и мама позволяла мне в это верить.

Я наблюдала из машины, как врачи скорой ставят маме капельницу, накрывают ее одеялом, а затем что-то записывают – каждый в свой планшет.

– Я поеду за вами, хорошо? – крикнула я в окно. Женщина-врач подошла ко мне.

– Мы отвезем ее в больницу «Мемфис Саут». Ваша мать достаточно стабильна, чтобы подъехать максимально близко к вашему месту назначения.

– Вы имеете в виду Грейсленд? Буду вам признательна, но при условии, что так лучше для нее.

– Мне кажется, что это самое правильное место для вашей мамы. – На лице у женщины было серьезное выражение, но глаза улыбались.

– Постарайтесь не отстать. Мы поедем с включенными сиренами.

Когда она садилась в скорую, я успела разглядеть маму, вцепившуюся в ремни безопасности, как при катании на американских горках. На мой приветственный взмах рукой она не ответила, так как ее глаза были плотно закрыты, будто она загадывала желание. А может, была просто чертовски напугана? Как, впрочем, и я.

Я подъехала к входу в приемный покой одновременно со скорой. Врач, сидевший за рулем, выскочил и побежал к задним дверцам машины. Когда они открылись, я поняла причину его спешки. Женщина-врач, ехавшая вместе с мамой, ритмично массировала ей грудь и что-то кричала. Из здания выбежали врачи и медсестры, чтобы помочь перевезти каталку.

Я бросилась за ними с криком:

– Подождите, пожалуйста! – Но каталка молнией неслась по коридору. Я преодолела половину расстояния, когда почувствовала, что падаю.

– Стой! Вот так, держу вас. – Пожилой джентльмен в светло-голубом лабораторном халате на лету поймал меня и усадил на стул. Если бы он был в красном, я бы решила, что это Санта-Клаус. Но на бейджике было написано: «Джеймс».

– Мне нужно туда. Там моя мама… – начала я что-то объяснять, показывая в конец коридора. Остановилась, решив, что Джеймс, как сотрудник больницы, сможет мне помочь в дальнейших поисках.

– Конечно, конечно, мисс. Только давайте побережем ваши ножки. Лучше, если я раздобуду нам колесики, и мы посмотрим, из-за чего вся эта суета. Как вас зовут?

– Грейс. Моя мама – Лоралинн Джонсон.

Я сидела, схватившись обеими руками за поручни кресла, и пыталась собраться с мыслями. Сознание, что я в больнице и в случае панической атаки мне смогут оперативно оказать помощь, действовало успокаивающе.

Джеймс ненадолго исчез и вернулся с большим металлическим креслом на колесиках.

– Усаживайтесь поудобнее и не забудьте закрепить на запястье вот этот ремешок. Чтобы у меня не было неприятностей из-за того, что я протащил незнакомку в отделение интенсивной терапии.

Я пересела в кресло, поставила ноги на перекладину и закрепила на руке ремешок. Джеймс, не теряя времени зря, повез меня по коридору, а затем через пару двойных дверей, которые волшебным образом открылись при нашем приближении.

Мне показалось это хорошим знаком, пока какофония звуков, смешанная с запахом экскрементов и отбеливателя, не заставила мой мозг вновь тревожно пульсировать.

Первый и единственный раз я побывала в отделении скорой помощи, когда Джефф порезался ножом и ему пришлось наложить несколько швов. Помню выражение разочарования, которое появилось на лице ассистента хирурга, когда он узнал, что глубокий порез случился при разделывании сладкого картофеля, а не стал результатом борьбы с незадачливым карманником. Одним словом, ничего героического! «Да, клубни бывает трудно разрезать», – промямлил медик, а по лицу читалось: «Жаль, что это был не дротик в голову».

В этот раз все было иначе: вместо легкого разговора об особенностях тех или иных ножей, все столпились вокруг мамы: делали какие-то заметки, переговаривались вполголоса, как в кинотеатре, когда, не нарушая приличия, хочешь быть услышанным. К счастью, никто не кричал: «РАЗРЯД», как показывали в фильме «Скорая помощь» про доктора Джона Картера.

Переговорив накоротке с одной из медсестер, Джеймс подтолкнул меня к маминой палате.

– Грейс – дочь этой молодой леди. – Представил меня Джеймс.

Все повернулись в мою сторону, а я встала с кресла и тут же опустилась обратно, увидев маму с трубкой в горле и проводами, прикрепленными практически к каждому участку ее тела.

– Здравствуйте, ее зовут Лоралинн. У нее рак, который дал метастазы в мозг. В машине у нее случился приступ, и я думала, что все… – Сказав это, я начала плакать, не обращая внимания на то, что на меня смотрит, казалось, весь персонал скорой помощи.

– Грейс, я доктор Уильямс, заведующая отделением скорой помощи, – представилась молодая азиатка ростом чуть ли не ниже мамы, в больших очках в темной оправе, с волосами, завязанными в беспорядочный узел. Она выглядела как один из интернов. На секунду я забыла, где нахожусь, и во все глаза уставилась на женщину. Она была такой приветливой и доброй.

– Мы стабилизировали состояние вашей мамы, а интубирование сделали, чтобы помочь ей дышать, пока выясняем, что с ней. Мы обязательно пригласим сюда заведующего по онкологии для немедленного осмотра.

– Она хорошо себя чувствовала, как вдруг случился приступ, после которого она потеряла ориентацию… – Наверное, когда-нибудь ко мне вернется способность заканчивать предложения.

– Не волнуйтесь, ваша мама в надежных руках. Мне потребуется от вас информация о ее болезни, но сейчас вам лучше будет присесть, пока мы принесем вам чего-нибудь попить.

– Не думаю, что у вас есть напиток, подходящий мне сейчас по крепости.

На мои слова она улыбнулась и пожала руку.

– Все зависит от того, что и у кого вы просите. – Все члены команды засмеялись, а затем вслед за доктором Уильямс вышли из комнаты. Одна из сотрудниц осталась и поставила рядом со мной пару маленьких стаканчиков с яблочным соком.

– Я знаю, это не совсем то, чего бы вам сейчас хотелось, но вкус довольно приятный.

Я улыбнулась ей.

– Держитесь. Мы сделаем все возможное, чтобы помочь вашей маме. Через некоторое время я смогу поделиться с вами информацией о ее состоянии.

Я достала телефон и набрала номер Аши, но попала на голосовую почту. Она никогда не отвечала на звонки. «Привет, Аш, это Грейс. Мама в больнице. Опять. Снова ее рак дал о себе знать. Не хотелось вот так сообщать тебе об этом. Прости. Будет возможность, перезвони».

Потом я написала Уайатту:

Грейс: Привет. Ну вот… Мама в больнице. И я вместе с ней.

Телефон зазвонил мгновенно. Я даже подскочила от неожиданности. Это был Уайатт.

– О, привет. Ты не должен был… – Я старалась говорить как можно спокойнее, чтобы не показать, насколько расстроена и при этом взволнована его звонком. Услышав его голос, я вдруг поняла, что именно он – нужный мне сейчас человек. Все время, пока мы переписывались, казалось, что от меня зависит, продолжатся ли наши отношения, но бешено колотившееся сердце подсказало ответ. До чего же странно – одновременно чувствовать восторг и отчаяние.

– Конечно же, должен. Я ненавижу телефон, но в некоторых случаях он незаменим. Как ты? Как мама? Расскажи, как у вас дела. – Его голос пресекся от волнения, и я вдруг явственно поняла, что и он волнуется. За маму. И за меня!

– Как я рада тебя слышать!

– Я тоже. Мне очень жаль, Грейс, что все так получилось.

– У нее в дороге случился припадок… потом в машине скорой помощи вроде бы стало лучше… но потом я приехала сюда… ей делают искусственное дыхание и… – Снова начинаю рыдать. Черт! Успокойся. – Сейчас она интубирована, ее будут обследовать. А это значит, что мы пробудем здесь какое-то время. В Мемфисе. Представляешь, мы все-таки добрались до Мемфиса.

– Ни хрена себе… Прости, Грейс… Не смог сдержаться. Так и тянет выругаться, когда слышу про больницы.

В ответ я невольно рассмеялась.

– Выскажись и за меня. Буду тебе очень признательна.

Он засмеялся, но тут же осекся. Признаюсь, смех в сложившихся обстоятельствах вызывал чувство неловкости, но как приятно было избавиться от страха хотя бы на секундочку!

– Уверен, врачи все делают правильно. Как ты сама?

– Я бы сейчас не отказалась от виски.

– Это же Мемфис! Разве у них не продают выпивку в автоматах вместо газировки?

Я хихикнула.

– Прямо сейчас пойду и проверю. Потом доложу о результатах. – Он умел правильно оценить ситуацию и найти нужные слова. Прямо как переговорщик в случае захвата заложников. – Спасибо тебе, Уайатт.

– Помни, я всегда рядом. Звони, как понадоблюсь. В любое время, Грейс.

Я повесила трубку, откинулась в кресле и одним глотком осушила стаканчик с яблочным соком. Медсестра была права: на вкус он очень даже ничего.

Через грязное больничное окно маминой палаты – буквально за забором – можно было видеть Грейсленд. Я попросила медсестру передвинуть ее кровать, насколько это позволяли все эти аппараты и шнуры.

– Как в больнице рядом с Грейслендом могут быть такие грязные окна? – задала я вопрос, уместный из уст Лоралинн. Я намочила бумажное полотенце и вытерла стекло в том месте, куда упадет мамин взгляд, когда она откроет глаза и повернет голову. Если она сможет повернуть голову!

– Всего лишь часть пейзажа, – пожала плечами медсестра.

Всего лишь часть пейзажа?! От таких слов мама пришла бы в ужас. Я представила, как она сама протирает окно, а я – по своему обыкновению – выражаю неодобрение. «Что такое, Грейс? Ты боишься, что я подхвачу какую-нибудь заразу? – сказала бы она и сделала вид, что облизывает палец, а я показала бы ей язык. – Нельзя быть более больной, чем я сейчас».

Конечно, было ужасно несправедливо – впервые увидеть боготворимый мамой Грейсленд через грязное окно больничной палаты. Все равно что прийти на вечеринку и не иметь возможности попробовать торт. Но зато как поэтично: стереть грязь, чтобы разглядеть свою мечту. Иногда нужно в жизни так делать – бросать вызов обстоятельствам. В данном случае ее болезни.

– У вас, случайно, нет средства для стекол? – спросила я медсестру, которая снимала мамины показатели. Я понимала, что ее работа – заботиться о маме, а не наводить чистоту, но мне так хотелось, чтобы к моменту пробуждения мамы окно было безупречно чистым.

– Вы, должно быть, Грейс? – обратилась ко мне миниатюрная женщина, появившаяся на пороге. Ее ярко-розовый лабораторный халат был застегнут только на одну пуговицу посередине живота, да и то, видимо, с трудом; как будто она решила воспользоваться кукольной одежкой. На голове красовался самый ужасный парик из когда-либо виденных мною – огромная копна выше, чем у мамы. А это показатель! Волосы прибавили ей сантиметров пять росту, но все равно она с трудом дотягивала до ста пятидесяти сантиметров. Ее больничные сабо переливались всеми цветами радуги.

Она заметила взгляд, брошенный мною на ее обувь, и с гордостью сказала:

– Они называются «Русалка». Здорово, правда? Хотя немного странно, ведь русалки не носят… – Она прервала себя на полуслове и, казалось, вся ушла в обдумывание этой «непростой» головоломки.

Вид этой странной женщины привел меня в замешательство. Остатки надежды куда-то испарились.

– Я доктор Мак Менами, но для вас – доктор Мак. Друзья зовут меня Биг Мак. – Она издала «ха!», будто поставила точку в конце предложения. – Итак, мы связались с врачами вашей мамы в Эль-Пасо и в Далласе, и теперь я хорошо представляю себе, что с ней. Не нужно быть розовой пантерой, как я, чтобы понять, что происходит в мозгу вашей мамы.

Доктор Мак больше походила на Кирби[46], но не суть.

– Рак у нее на такой стадии, что если не начать лечение, то приступы начнут учащаться. А это нехорошо.

Я кивнула, пытаясь осмыслить всю информацию и не расплакаться. Снова.

– Мы стабилизируем ее состояние и проведем интенсивный курс лечения. В зависимости от того, как она отреагирует, вы сможете отправиться в путь через неделю или около того.

– Через неделю?! – Я не хотела показать, насколько обескуражена.

– Вполне возможно, что времени потребуется меньше, но я не люблю давать пустых обещаний, которые могут не подтвердиться. Сколько бы времени ни заняло лечение, оно должно быть продолжено, когда вернетесь… Не знаю, куда вы направлялись.

– Не хочу с вами спорить, доктор. Просто она… – Я пыталась подобрать подходящее слово для обозначения маминого упрямства.

– У меня много таких пациентов, как ваша мама. И я сделаю все возможное, чтобы убедить ее. А сейчас вам стоит пойти перекусить. Кафетерий не так уж плох, как может показаться на первый взгляд. – С этими словами она погладила себя по животу, а затем протянула руку для прощания.

Зазвонил мой телефон.

– Я позволю вам ответить на звонок, хотя здесь запрещено пользоваться мобильными телефонами. – Доктор Мак показала на висящую на стене табличку с изображением мобильного, перечеркнутого красным.

Я благодарно улыбнулась и кивнула.

– Привет, Аша.

– Черт, единственный раз, когда к моей руке не был приклеен телефон, и ты позвонила. Что случилось? – Ее слова и голос подействовали успокаивающе. Моя подруга пока еще ничего не знала.

– Мама чуть не потеряла сознание в Тьюпело, но отказалась ехать в больницу, а потом случился приступ в машине, после которого ее реанимировали в скорой помощи. Сейчас состояние стабильное, но ее интубировали. Я никогда не видела ее такой тихой, и это меня пугает, – выпалила я на одном дыхании и почувствовала облегчение. Оказывается, мне нужно было не просто рассказать обо всем случившемся, но и признаться в том ужасе, который я пережила. Все-таки это был не просто анализ на стрептококк или пара швов…

– По крайней мере, твоей маме не откажешь в последовательности, – заметила Аша. Чувство юмора не изменило ей и в этот раз. Она знала, как меня поддержать.

– Итак, диагноз: настоящее шило в заднице. – Наш смех мог показаться неуместным, но принес облегчение. Как будто мое тело ждало разрешения нормально жить.

– Все мамы такие. Это часть их работы по мере того, как они становятся старше. И что теперь?

Я начала было рассказать о предстоящем лечении, но поняла, что не стоит вдаваться в подробности. Наш разговор и так затянулся, и нас могли прервать в любой момент.

– Они назначили ей несколько процедур, и если она будет стабильна, то через неделю или около того мы сможем отправиться в Грейсленд. Но они хотят, чтобы она прошла курс лечения по возвращении в Техас, – произнесла я спокойно, хотя внутри все так и клокотало.

К счастью, Аша не обратила внимания на мой тон. Только спросила:

– Как ты думаешь, она послушается? – Моя подруга хорошо знала мою маму.

– Наша врач не похожа на тех, кто мирится с отказом. – И слава богу, что так. Не уверена, что у меня самой хватит сил и терпения убедить маму продолжить лечение после поездки.

– Ты-то сама как? Держишься?

Я сделала паузу, решая, насколько должна быть откровенной – некоторые детали неминуемо приведут к слезам…

– Наш разговор единственный, который не закончился рыданиями, значит, все хорошо.

– Прогресс! Сочувствую тебе, подруга – попасть в такую хренотень. – Услышав такое, я заволновалась, что ее дети могли нас услышать, но потом вспомнила, что Аша не сильно бережет их уши. Этакая современная мамаша!

– Я боялась, что… Вдруг это конец… – И последовал очередной поток слез.

– Грейс, возьми себя в руки. Ничего еще не закончилось, – решительно заявила Аша.

– Я много чего ей наговорила – об отце, об Элвисе, – но смогла ли я все объяснить? Наверняка она все еще думает…

Мысленно я перебрала в памяти все наши разговоры. Я была в высшей степени откровенна, но поможет ли это наладить наши с мамой отношения. Да и можно ли что-то исправить?!

– …что ты ее дочь, которую она очень любит, – закончила за меня Аша. И продолжила, не дав мне возможности возразить: – Ты так чертовски строга к себе. Она жила одной жизнью с тобой, видела, что происходит. Думаешь, для нее стало сюрпризом, когда ты сбежала из дома и вышла замуж за Мистера Улыбку?

– Не поняла? – перебила я.

– Был такой детский персонаж. Кажется, в программе «Улица Сезам».

– Нет, при чем здесь Джефф? – Я действительно не могла понять, к чему Аша клонит.

– Разве это не очевидно? Джефф – полная противоположность твоему отцу. Все было бы хорошо, если бы ты его любила. А он стал для тебя просто убежищем, чтобы не оказаться на месте твоей мамы.

Черт. Столько времени и сил было потрачено на всякие там сеансы психотерапии, а Аша все взяла и объяснила. Мне тут же вспомнились мамины слова, когда я рассказала ей об измене Джеффа. Только теперь я поняла, что она имела в виду: «Ты сделала все, что могла, с тем, что подвернулось под руку, Грейс. Но теперь у тебя есть больше, ты можешь больше и заслуживаешь большего».

Я впитывала слова Аши как воздух. Как часто мне хотелось испытать настоящую любовь – когда голова кружится от желания и страсти. Я мечтала о настоящем чувстве, каким бы страшным оно ни было. Я готова была рискнуть, возможно, принять неверные решения, но все же… И еще я хотела, чтобы мама стала свидетельницей моего счастья и знала, что отец меня не сломил.

– Я не могу потерять ее вот так, – всхлипнула я.

– Смирись, Грейс. Не существует идеального способа ухода родителей. Но Лоралинн – боец, и она не сдастся, не побывав в Грейсленде! Ни за что на свете. – Аша звучала так убедительно, а мне так хотелось ей верить.

Очень хотелось!

– Раньше я тоже так говорила…

– Прекрати Грейс. Я люблю тебя, но хватит уже. То, что ты сделала… что ты делаешь, – на такое мало кто решился бы, – сказала она строго.

Аша была из тех людей, которые не навязывают своего мнения и всегда знают, когда замолчать. Но не на этот раз. Самое удивительное, что и я изменилась! Прежняя Грейс сказала бы: «Неужели?» – но новая согласилась и просто ответила: «Да, знаю».

– Ты лучше подумай заранее, что скажешь маме, когда она придет в себя. А теперь иди отдохни. И помни, что можешь звонить мне в любое время, как понадоблюсь, хорошо?

Идея отдохнуть показалась мне очень заманчивой. Мама всегда говорила, что в моменты грусти нужно подумать, не усталость ли в ней виновата. А маму нужно слушаться. И Ашу!

– Последую твоему совету. Спасибо тебе за все, Аш. Скучаю. – Круг моих друзей включал в себя только тех, кто понимал меня без лишних слов. Они заменили мне семью. Правда, с некоторых пор мама тоже вошла в число избранных.

– Я тоже по тебе скучаю. Пока.

Повесив трубку, я подошла к маминой кровати, стоявшей у большого грязного окна, и легла на кушетку рядом. С этого места мне хорошо были видны городские огни, мигающие и как будто двигающиеся в кромешной темноте. Внезапно я почувствовала что-то твердое у себя в кармане. Поднявшись рывком, достала маленький пакетик с камнем от мадам Арабеллы, о котором совершенно забыла. Гладкий голубой камень был завернут в записку: «Голубой кружевной агат: применяется для освобождения от тоски и подавленности, вызванных прошлыми страхами, действиями или суждениями.

Что?

Успокаивающие свойства камня помогут тем, кто все время болтает без умолку, не подумав о последствиях своих слов.

Очень знакомое состояние.

Используется при болях в горле, проблемах с желудком и судорогах».

Ух ты!

Кажется, мы не зря потратили свои пятьдесят долларов. А где же то предсказание, которое она нам напоследок дала? Никак не могу вспомнить, куда засунула конверты. А может быть, и не стоит их искать, а то вдруг окажется, что там про больницу написано… Обойдусь пока этим камушком. Странно, конечно, все это! Еще две недели назад я сидела в своем офисе и пыталась убедить клиента, что покупка нового телевизора с восьмидесятидюймовым экраном не может быть отнесена к статьям расходов на развитие бизнеса. И вот надеюсь на чудодейственные свойства камня, подаренного мне медиумом из Луизианы, – вдруг он поможет маме. Или уже помогает?

Я взяла мамину руку, вложила в нее камень и стала держать, пока не задремала. Перед сном я мечтала быть разбуженной маминым здоровым храпом, а не звуками многочисленных аппаратов, поддерживающих ей жизнь.

После нескольких ночей, проведенных на больничной кушетке, я решила, что пора принять душ, хотя бы из уважения к персоналу, которому приходилось ощущать мой запах, каждый раз заходя в палату. Все они были хорошо воспитаны, поэтому ограничивались советом немного отдохнуть, но на лицах читалось: «Когда, мать твою, ты уже помоешься?!» Я спала под одеялом, не уступающим в жесткости ершику для мытья посуды, провонявшему хлоркой и отбеливателем. Мыла подмышки над раковиной в больничной ванной, но дезодорант уже не помогал. Моя шея утратила способность поворачиваться – но кому вообще нужно смотреть налево?

Поскольку у нас в Грейсленде был заранее забронирован гостевой домик, я просто продлила пребывание в нем на неопределенный срок и наконец-то смогла принять душ и немного поспать, не вернув, правда, былой подвижности своей шее. Я боролась с искушением от имени мамы высказать отелю претензии за ложную рекламу, но решила, что пусть лучше она сама это сделает – как я надеялась, в один из ближайших дней!

Моя спина была не в восторге от матраса, поэтому пришлось к своему дневному рациону добавить еще одну таблетку обезболивающего. Большую часть времени я проводила в тишине, сидя в маминой палате или в машине по дороге в больницу и обратно. Все это разительно отличалось от нашего путешествия под аккомпанемент маминых рассказов и размышлений о всякой ерунде.

Даже во время сна она что-то говорила; иногда отдавала странные команды – как будто хотела кого-то напугать. Я старалась не думать, о чем были ее сны, навеянные раком мозга и химиотерапией. «Пусть она танцует с Элвисом, а не вышагивает босиком по краю ада», – загадывала я.

Сотрудники больницы уверяли меня, что лечение проходит успешно и самочувствие мамы улучшается. Но я хотела, чтобы она сама мне об этом сказала! А еще мечтала услышать опять, как она поет песни Элвиса. Если все так хорошо, то почему у нее все еще торчит из горла трубка и почему она лежит без малейшего движения?!

Я начала потихоньку засыпать – все-таки усталость брала свое, – когда зазвонил телефон.

– Привет, Уайатт, – ответила я, еще не стряхнув с себя дрему, отчего прозвучала, как пьяная.

– Привет. Вот решил проверить, как ты там после полноценного ночного сна в настоящей кровати. – Он был в курсе всех моих мытарств, и отчасти благодаря ему я все-таки решилась уйти на время из больничной палаты.

– Я как раз собиралась вздремнуть, причем без помощи всяких там «Кровавых Мэри».

Он рассмеялся.

– А я бы сейчас не отказался от парочки коктейлей. Правда, в хорошей компании, – сказал он каким-то необычным голосом. Мне показалось или он впервые за все время нашего общения флиртует со мной?!

– Сколько займет дорога из Нового Орлеана? Думаю, я смогу раздобыть мерный стаканчик и для тебя. – Я решила не думать о последствиях. – Правда, хозяйка из меня никакая.

– О чем ты говоришь?.. Кстати, как там наш божий одуванчик?

– Лежит молчаливый и тихий, отчего я схожу с ума!

Все в больнице просили, чтобы я не пугалась ее внешнего вида. Но каждый раз, входя в палату, я чувствовала, что земля уходит из-под ног: кроме гудения аппаратов, там стояла оглушительная тишина.

– Ты большая молодец, Грейс. И твоей маме очень повезло, что у нее есть ты. – Его голос звучал проникновенно. Только Уайатт умел вот так легко переходить от шуток к вполне серьезным темам.

Раньше, услышав такое, я бы бросилась разубеждать, рассказывать про бардак, который творится в нашей семье, про то, что мое путешествие вынужденное, и так далее и так далее… Но я стала чуть более уверенной в себе, переварила и приняла все сказанное мне мамой за время поездки, поэтому просто ответила:

– Спасибо. Твои слова много значат для меня. – И не добавила никаких глупых и неуместных шуточек, чтобы избежать неловкости. Я училась нормально общаться и ничего не хотела откладывать на потом.

– Хотела тебя спросить… – начала я одновременно с Уайаттом, который сказал:

– Сейчас, наверное, не самое подходящее время… но я хотел бы снова увидеться с тобой. Знаю, что буду страшно жалеть, если не скажу тебе об этом прямо сейчас.

В ответ каждая клеточка моего тела завибрировала.

– Я бы тоже очень этого хотела, – ответила я спокойно, в то время как больше всего на свете мне хотелось протянуть руки и обнять Уайатта. – Ты привезешь мерные стаканчики, а я – водку. – И звучала я, как само спокойствие.

– Договорились! – радостно воскликнул он. – А теперь отдохни немного. Потому что, когда Лоралинн проснется, она будет полна сил и желаний. Пока, Грейс.

– Пока. – Я нажала на кнопку «отбой», чувствуя волнение при мысли, что мы вскоре увидимся. А потом представила себе, как в конце недели мама освободится от своих оков и побежит собирать свои вещи… На этих приятных мечтах я и заснула.

В воскресенье утром – ровно через неделю после того, как мама попала в больницу, – я вошла в ее палату, держа в руках стаканчик соевого латте (в Мемфисе есть Starbucks!). Там царила гробовая тишина. Мамина кровать была пуста. Мысли панически заметались: «Все нормально! Если бы с ней что-то случилось, мне бы тут же сообщили! Значит, ничего плохого не могло произойти!»

Я выбежала из палаты и помчалась к сестринскому пункту.

– Извините. Вы не знаете, куда подевалась моя мама, э-э, Лоралинн Джонсон? – выпалила я, стараясь выглядеть как человек, который прекрасно знает, что с его мамой все хорошо, что она не в морге или другом не менее страшном месте… Хотя эта мысль упорно лезла мне в голову.

– Сейчас проверю, – спокойно ответила медсестра. Но разве она не должна и так знать, где находится каждый из ее пациентов?!

Я так громко вздохнула, что медсестра подняла наконец на меня глаза.

– Когда она получила?.. Я хотела сказать: когда ее отключили?..

– Когда экстубировали? Вчера вечером. А сегодня она настолько хорошо себя почувствовала, что мы удовлетворили ее просьбу посетить церковь. С сопровождением, разумеется.

– Вы что, мать вашу, издеваетесь?! Она попросила отвести ее в церковь?! – рявкнула я первое, что пришло мне в голову. Видимо, сказался пульсирующий внутри адреналин.

От удивления медсестра разинула рот.

– Давайте я попробую еще раз. – Я изобразила на лице смущенную улыбку, чтобы хоть чуть-чуть походить на растерянную дочь, а не на полную засранку. – Не могли бы вы объяснить, как пройти в часовню?

– По коридору, по которому вы пришли, а затем на первый этаж. Там вы услышите орган…

Медсестра еще что-то говорила, а я уже мчалась по коридорам больницы, которые шумели, как казино в Вегасе, – только звуки издавали кардиомониторы и дыхательные аппараты, а не игральные автоматы. К счастью, везде были указатели, потому что я не запомнила ничего из объяснений медсестры. А в голове билась только одна мысль: «Слава богу, что тело мамы не лежит на столе в ожидании, пока ее органы заберут для донорства».

О, радости возбужденного мозга!

Часовня была прямо как настоящая: деревянные балки, витражи, ряды скамей – все такое миниатюрное, включая дверь. Я бы, наверное, проскочила мимо, если бы не услышала звуки крошечного органа, издающего звуки без какого-либо ритма.

Я обшарила глазами все помещение, ощущая, как сердце стучит чуть ли не в горле. И тут я ее увидела. Мама! Почувствовав огромное облегчение, я издала неконтролируемый всхлип. Мысленно поблагодарила орган, который заглушил мои рыдания.

Сдержав слезы и стараясь замедлить дыхание, я на цыпочках прокралась вдоль задней стены к последней скамье, с которой мама как раз собиралась встать. Мне бросилось в глаза, что она выглядит старой и больной – наложенный на лицо макияж не мог скрыть ее бледности. Пока она с видимым трудом поднималась на ноги, я подошла к ней и опустилась рядом. Я накрыла ее руку своей и постаралась выглядеть безмятежной, но у меня вырвался вздох, как у ныряльщика после глубокого погружения. Я никак не могла избавиться от плохих предчувствий: все вроде бы было нормально, но что нас ждет впереди…

– Ты напугала меня до смерти, мама, – прошептала я, когда органист грянул «Как велик ты, Боже»[47]. Очевидно, песни Элвиса будут преследовать меня повсюду! – Мне кажется, Иисус простил бы тебя, если бы ты не пришла сегодня к нему на свидание? – Мои слова прозвучали громче, чем я ожидала, и мужчина, сидевший перед нами, оглянулся и кинул на нас неодобрительный взгляд.

Мама похлопала меня по руке и продолжила петь, пока не началась музыкальная интермедия.

– Учитывая, что я чуть не умерла, не стоило мне пропускать… – Мама даже не старалась говорить тихо, а когда рассерженный мужчина снова посмотрел на нас, игриво ему подмигнула. – Медсестра обещала, что объяснит тебе, как меня найти.

– Когда я увидела твою пустую кровать, я чуть в штаны не наложила, – сказав это, я перекрестилась.

Мама засмеялась, а потом продолжила петь десятый, кажется, стих.

Приглядевшись повнимательнее, я заметила, что мама сменила больничный халат на повседневную одежду и выглядела… в высшей степени нормально. Никаких расклешенных брюк с блестками и туфель на платформе. Никаких откровенных топов и больших браслетов, которые звенели на запястье, как рождественские колокольчики. Если бы не черный парик, сидящий на ее голове немного набекрень, я бы ее, наверное, и не узнала.

– Ты в порядке? Что на тебе надето? – воскликнула я, не сумев скрыть своего удивления.

– Я больше не могла оставаться в том ужасном халате.

– Да дело не в халате, а в этом. – И я показала на ее одежду.

– Забытые вещи.

– Фу.

– Если в течение тридцати дней вещи не забирают, то их стирают и складывают в бутик-шкаф, из которого пациенты при необходимости могут брать одежду.

– Но у тебя в комнате стоит чемодан! А эти вещи предназначены, наверное, для неимущих?

– Конечно, я видела свой чемодан! Но мои наряды такие… вызывающие. Мне показалось, что они не подходят для больничной церкви.

Она была права. Ее одежда смотрелась бы вызывающе в церкви, любой церкви. Даже в каком-нибудь хипповом унитарианском заведении в центре Сан-Франциско, где с алтаря выступают рок-группы.

– Кроме того, я подумала, что пришло время перемен, раз уж все вокруг, похоже, меняется. Как тебе? – Она провела руками по простой белой блузке и черным брюкам. Остальные ее слова, на мое счастье, потонули в громких звуках органной музыки.

– Думаю, более важный вопрос: нравится ли тебе? – Я не могла вспомнить, когда в последний раз видела ее в чем-то настолько простом. Она была похожа на официантку.

– Теперь ты вряд ли будешь против того, чтобы появляться со мной на людях. – Последние слова мама проговорила, почти не разжимая губ, пристально глядя на пастора.

– Дело не в этом, мама. Правда.

– Нельзя лгать в церкви! Ты же знаешь, Грейс Луиза. – Она повернулась ко мне с широкой улыбкой на лице.

Пение прекратилось, и пастор велел нам сесть, пока орган продолжал играть.

– Но я не лгу. – В надежде что-то объяснить я даже перестала шептать. «Дело не в одежде», – подумала я, а потом произнесла вслух: – Дело совсем не в одежде.

Моя ненависть к Элвису была для меня способом выразить свое отчаяние. Парики, наряды и полки, забитые статуэткам, были отличным прикрытием. По словам моего психотерапевта, выплеснуть свое отчаяние на мертвого музыканта было проще, чем на собственную мать. Элвис ничего не мог сделать в ответ: ни отвергнуть меня, ни обвинить в неправоте… Мама тоже этого не делала, но подобной вероятности было достаточно, чтобы я срывала свое раздражение на Короле рок-н-ролла.

Началась другая песня, вступление к которой больше смахивало на какофонию.

– О, Благодать, спасен тобой я из пучины бед…[48] – Начала мама чуть дрожащим голосом. Она сжала мою руку и прошептала: – У меня горло болит от этой штуки.

И тут, вопреки здравому смыслу, пренебрегая мнением людей с хорошим слухом и в состоянии абсолютной трезвости, я стала подпевать:

– Был мертв и чудом стал живой, был слеп и вижу свет…

Я замолчала, но слова продолжали звучать в голове.

До этой поездки я с трудом воспринимала мелодии Элвиса, постоянно слетавшие с маминых ярко накрашенных губ, не говоря уже о том, чтобы петь самой. Но, похоже, караоке кардинально все изменило. Если честно, я даже не знала, что Элвис исполнял этот гимн. Это была колыбельная, которую мама пела мне маленькой на ночь, а потом мурлыкала ее на кухне, когда я, став старше, запиралась у себя в комнате под предлогом домашних заданий.

Я слышала эти слова сотни раз, но никогда не придавала им особого значения. Ослепленная собственной болью, я настолько потерялась в созданном мной мире, что чуть не упустила жизнь, которую хотела. Слишком долго я позволяла своему страху принимать за меня решения. Я боялась всего: что ничего не умею, кроме как считать цифры; что не найду человека, которого смогу полюбить; что он причинит мне боль или бросит…

Я искреннее верила, что умение держать себя в руках и упорно трудиться, не обращая внимания на печаль и обиду, которыми было наполнено мое существование, сделаёт меня счастливой. Проблема лишь в том, что это не жизнь, а выживание. И в один прекрасный момент понимаешь, что твоя «нормальная жизнь» – это совсем не то, о чем ты мечтала и чего заслуживаешь.

Зазвучал завершающий гимн, и пастор пошел по проходу, пожимая руки немногочисленным молящимся и кивая сотрудникам. Медбрат помог маме встать и повел ее к выходу.

– Ты идешь, прекрасная Грейс?[49] – окликнула мама, двигаясь в такт мелодии, которую я не узнала. В этой непривычной одежде она не походила на себя.

– Да, уже иду. Я положила молитвенник обратно и задумалась. Отправляясь в эту поездку, я не возлагала больших надежд на улучшение наших с мамой отношений… да что говорить, у меня вообще не было никаких ожиданий. И уж точно я не рассчитывала на какие-либо озарения, тем более сидя в больничной часовне по соседству с Грейслендом. Но неисповедимы пути Короля.

Как только я вышла из часовни, раздался оглушительный сигнал телефона: Джефф. У меня возникло искушение отклонить звонок – именно так сделала бы прежняя Грейс. Но мне показалось, что так будет несправедливо по отношению к нему. Пусть он был очень виноват передо мной, но имел право знать, как у мамы дела.

– Иди наверх, я скоро приду! – крикнула я маме, показывая на телефон. В ответ она мне подмигнула и медленно пошла по коридору в сопровождении своего адъютанта. Позже я расскажу ей, кто звонил, чтобы она не придумывала ничего лишнего.

– Алло? – Я приткнулась в самом углу, надеясь не привлекать к себе внимания, пусть даже я стояла прямо под вывеской: «Пользоваться мобильными телефонами строго запрещено».

– Привет. Это Джефф. – Как будто я успела его забыть. – Спасибо, что ответила. Я уже было собирался оставить тебе голосовое сообщение.

Я подумала, сколько раз мне хотелось, чтобы звонки автоматически переходили на голосовую почту, чтобы я могла избежать разговора с нежелательными людьми…

– Все в порядке? – Я нетерпеливо переступала с ноги на ногу, надеясь, что он просто хотел спросить, где его запасные ключи от машины или что-то в этом роде.

– О да. У меня все хорошо. На работе все в порядке… – И он начал рассказывать о том, как шеф-повар дважды сделал заказ одной вечеринки, но я прервала его:

– Ты действительно позвонил, чтобы рассказать о работе? Мама в больнице, и я должна вернуться к ней. – Я решила, что пришло время сбросить бремя вечной вины и сдвинуться с мертвой точки.

– Черт! Прости! С ней все в порядке? – Было заметно, что он искренне обеспокоен, как было всегда, когда дело касалось мамы. И, по правде говоря, в отношении меня тоже.

– Она в порядке. Сейчас, по крайней мере. Скоро ее выпишут. – По громкоговорителю раздался голос, сообщающий, что подносы с обедом уже в пути. Что ж, лишнее доказательство, что я не лгала, чтобы избежать разговора с ним.

– Ну хорошо! – Джефф сделал паузу. – Прости меня, Грейс. Мне действительно очень жаль, что у нас так все получилось. – Похоже, с любезностями было покончено.

– Я верю, Джефф. Ты хороший человек. И всегда таким был. – И это была правда. Джефф не сделал ничего плохого. Как, впрочем, и я. Просто он был не «моим» человеком. – Мне тоже жаль.

– Тебе-то не за что себя корить. Это я… – Его голос прервался, но я прекрасно поняла, что он хотел сказать.

– Прости, что втянула тебя во все это.

– Во что? В любовь к тебе? Ты ведь знаешь, что я любил тебя. И до сих пор люблю, – выговорил он так тихо, как будто говорил сам с собой.

– Я знаю, что любил. Дело не в этом. Я притащила с собой все наше старое семейное дерьмо, а еще желание чувствовать себя в безопасности и не быть все время начеку. На какое-то время все сработало, но этого было недостаточно. Мне надоело прятаться от своих страхов в нашем браке и вообще от жизни.

– Цвет печали всегда шел тебе, ты знаешь? Особенно красивыми становились твои глаза. – Сделав этот странный комплимент, Джефф неловко засмеялся.

– Ты ни в чем не виноват, Джефф. Ты очень заботливый. Но мне было нужно другое. Да ты, наверное, и сам все уже понял? – Я почувствовала, как защемило сердце, и стала искать, где бы присесть. Пожалуй, негде, кроме часовни. Но мне не хотелось туда возвращаться. Я закрыла глаза. «Ты в безопасности, Грейс. Тебе ничего не угрожает. Поэтому никакой паники, неконтролируемых рыданий, ощущения бесконечной вины. Дыши легко и свободно».

– Спасибо, что сказала. Я очень тебе признателен. – Это прозвучало так, словно он пытался убедить самого себя. – Ты молодец, Грейс!

Только Джефф способен сказать такое посреди тяжелого объяснения. Вот почему он мне так понравился когда-то, да что говорить, до сих пор нравился… как друг.

– Спасибо, Джефф. Знаешь что? Ты тоже молодец.

А так могла сказать только новая Грейс.

По сравнению со всеми заминками и неурядицами, с которыми пришлось столкнуться ранее, выписка из больницы прошла на удивление гладко. Мама сразу же сменила форму официантки на свою старую одежду, а затем попрощалась с сотрудниками больницы так, будто знала их всю жизнь. Наверное, неделя сна с трубкой в горле может показаться целой жизнью. Мне-то уж точно! Как только мама пришла в себя, она сумела подружиться со всеми, кто заходил к ней в палату, начиная с дежурной медсестры, заканчивая официанткой кафетерия, приносившей ей кашу и яйца. Все выражали свой восхищение тем, как быстро она оправилась. Это потому, что им пришлось познакомиться с Лоралинн Джонсон в бессознательном состоянии. Знай они ее до всех этих приступов, не удивились бы, увидев ее отплясывающую шейк под какую-нибудь песню по радио сразу после госпитализации.

Доктор Мак пустила в ход тяжелую артиллерию, чтобы добиться от мамы обещания, что та по возвращении из поездки обратится к своему лечащему врачу. Кстати, не удивлюсь, если в свободное от работы время доктор Мак и в самом деле промышляет стрельбой! Они с мамой по-настоящему подружились – этакие одного поля ягоды – и нашли массу тем для обсуждения, начиная с производителей париков и лаков для ногтей и заканчивая средствами по уходу за домом. Не уверена, что мама стала бы слушать кого-то другого.

По дороге в больницу я мысленно перебирала сложенные мною вещи. Когда я уставала или отвлекалась на другие дела, то обязательно что-нибудь забывала. Тщетные попытки вспомнить, куда я положила расческу, прервал звонок Уайатта.

– Я как раз собиралась тебе позвонить! – Тут я заметила расческу, торчавшую из сумочки, но прическа подождет.

– Я почувствовал возмущение в Силовом поле. Причем положительное! – По телефону было слышно, что он улыбается; и я легко смогла представить себе его счастливое лицо.

– Так и есть! Маму выписывают! – Мне было трудно сосредоточиться на дороге, разговаривая с Уайаттом, поэтому я чуть не врезалась в резко затормозившую передо мной машину. Пришлось посигналить.

– Все в порядке? Пожалуйста, не попади в аварию во время разговора со мной. Я не хочу стать очередной причиной, препятствующей посещению Грейсленда. И хочу… чтобы ты была цела, когда мы снова увидимся. – И эти простые слова несказанно меня обрадовали.

– И когда это будет? – Как же мне хотелось, чтобы наш разговор длился до бесконечности!

– Когда захочешь. Все будет, как ты решишь. – Он сделал паузу. – Но сначала – Грейсленд! – Он издал возглас «Ю-ху» в духе Лоралинн, заставив меня засмеяться.

– Согласна! По одному интересному делу за раз, сэр. – Удивительнее всего, что я ощущала волнение перед посещением Грейсленда. А может, от мысли о встрече с Уайаттом. В любом случае я испытывала головокружение.

– Жду фотографий с вашими счастливыми физиономиями! А теперь поезжай, пока не ввязалась в драку с водилой из Мемфиса.

– Обещаю. Пока, Уайатт.

Повесив трубку, я аккуратно двинула дальше в сторону больницы. И впервые за очень-очень долгое время почувствовала, что нахожусь там, где и должна быть.

В больничных коридорах стало как будто светлее от сознания, что через несколько минут я заберу маму. Заглянув в ее палату, обнаружила там только собранные вещи, а затем услышала смех двух веселых бабулек.

– Согласитесь, лечение не доставило слишком уж неприятных ощущений, мисс Лоралинн? – поинтересовалась доктор Мак, осторожно двигаясь рядом с мамой. Увидев меня, она помахала рукой.

– Вы были правы, док. Некоторые болезненные процедуры лучше проходить во сне, – ответила мама и чуть не побежала ко мне, к большому удовольствию доктора Мак. – Я уже готова, Грейс Луиза! Устроила себе променад, чтобы не сидеть в этой надоевшей мне комнате.

– Здравствуйте, доктор. Как она? – Втроем мы направились к палате.

– У меня все получилось просто отлично! Правда, доктор Мак? – заявила мама, чуть не уронив на пол косметичку, которую схватила с кровати.

– Вы действительно большая молодец, но нужно беречь себя. – Доктор вовремя подоспела, чтобы помочь маме, в то время как я нагрузилась чемоданами и пакетами, в которые даже боялась заглянуть. Зная маму, не удивлюсь, если она прихватила несколько пар больничных носков и что-нибудь на перекус.

– Ты слышала, мама? Нужно беречь себя. – Поддержав доктора Мак, я ожидала услышать гневные протесты. Но мама подошла ко мне и поцеловала в щеку со словами:

– Ничего не имею против. В последние дни я прямо умница-разумница.

Интересно, что за лекарства ей давали?!

Доктор Мак выглядела довольной.

– А теперь, девочки, поезжайте и отрывайтесь. Надеюсь, в Грейсленде все будет так, как вы себе представляете.

– Уверена, все будет даже лучше.

– Ну все, мам. Правда, мне нужно сделать одну маленькую остановку по дороге.

– Думаю, что смогу это пережить. Я ждала так долго! Еще один…

– …час – максимум. Обещаю, это не займет много времени.

Мы наконец вышли из дверей больницы. Ощущение было такое, будто мы выходим на свободу после длительного заточения. Бросив все сумки в багажник, я пересилила искушение и не стала заглядывать в мамины пакеты. Села за руль и сверилась с навигатором, чтобы не пропустить нужный мне поворот. Я специально отключила Siri, чтобы мама не догадалась, куда мы едем. А она всю дорогу выдвигала все новые гипотезы.

– «Вафельный дом»? Я бы не отказалась чего-нибудь сейчас съесть. А то эти больничные яйца… «Уолмарт»? Почему все магазины так странно называются?..

Наконец мы подъехали к месту назначения.

– «Студия костюмов мистера Линкольна»?! – Мама страшно удивилась.

– Прости за столь простое название.

– Что все это значит? – По маминой реакции было непонятно, рада она или обескуражена.

– Увидишь.

– Я все еще жива и здорова, Грейс. Так что тебе не удастся заложить мое имущество! – С этими словами мама подошла к двери магазина.

Он оказался именно таким, каким я представляла: больше похожим на дом, все комнаты и многочисленные закоулки которого были завалены и завешены от пола до потолка масками, костюмами, коробками с гримом. Дверца одного шкафа открылась, и из нее вышел мужчина в простой полосатой рубашке и коричневых брюках с подтяжками, выглядевший… вполне себе обыкновенно – совершенно не как владыка костюмерного царства.

– Чем могу помочь, дамы? – спросил он тихим, ровным голосом, отряхнул руки и протянул одну из них для рукопожатия.

– Я Грейс. А вы мистер Линкольн? Если помните, я вам звонила и просила кое-что для меня отложить.

В это время мама разглядывала разложенные перед ней богатства.

– Ах да. Вам повезло, что он оказался на месте. Это один из наших самых популярных костюмов… по вполне понятным причинам. Вам понадобится что-нибудь еще?

В этот момент к нам подошла мама. И он воскликнул:

– Судя по всему, нет. Вам удалось создать вполне аутентичный образ Присциллы Пресли.

Я не могла понять, насколько серьезно говорил мистер Линкольн, но ответная мамина реакция показала, что она оценила комплимент. На ней было ярко-розовое платье в стиле диско, юбка которого доходила до сапог выше колена. При ее росте чуть больше ста пятидесяти сантиметров оно не казалось сильно коротким. Парик добавлял ей сантиметров пятнадцать, так что мама доставала мне почти до плеча.

– Ну что ж, пойдемте, а вы, мэм, подождите здесь. Если найдете свободный стул, он ваш. Мы не задержимся больше чем на минуту.

Я последовала за ним в шкаф, откуда он вышел, и оказалась в пространстве, где находились несколько кабинок для переодевания и подиум с большим зеркалом.

– Переодевайтесь, и мы посмотрим, как он на вас сядет.

Чехол с одеждой висел на крючке в одной из кабинок. Когда я вошла, мистер Линкольн закрыл за мной дверь, и я услышала, как он завел разговор с мамой. Хотя на вывеске было написано, что все костюмы сдаются в химчистку после каждого применения, мне не хотелось думать о том, сколько людей их надевали. Я осторожно расстегнула молнию и вытащила одежду. Выглядела она именно так, как я и ожидала.

– Ну как? – раздалось за дверью гардеробной, а снизу показались коричневые ортопедические ботинки мистера Линкольна.

– Думаю, неплохо? – ответила я, открывая дверь и выходя ему навстречу.

– Отлично, – провозгласил он. – Вы привлекательная и высокая. Но позвольте мне кое-что поправить.

Он подтянул на мне пояс, что-то сделал в районе выреза… Закончив, отошел назад, чтобы полюбоваться на свою работу. На более фигуристой женщине костюм выглядел бы очень сексуально – низкое декольте подчеркнуло бы красоту груди. Меня же костюм превратил в… Элвиса – чего, впрочем, я и добивалась.

Поправила парик, повозилась с рукавами, которые стояли торчком после обработки их чистящими средствами. Я старалась не обращать внимания на аромат освежителя «Голубые Гавайи», заполнивший всю студию. Попыталась воспроизвести движения Короля, которые были мне хорошо знакомы благодаря многочисленным видео. И хотя я не собиралась повторять их на публике, я решила хотя бы поприкалываться. Но случилось непредвиденное: чем больше я двигалась, тем больше мне это нравилось, и постепенно нерешительность сменилась уверенностью и безразличием к тому, что подумают другие. Мне совсем не хотелось снимать костюм или прятать лицо за темными очками. А вот мама выглядела так, словно превратилась в соляной столб – с открытым ртом, как будто наяву увидела Элвиса.

– Во имя всего святого, что на тебе надето, Грейс Луиза?! – пролепетала она настолько невнятно, что вначале можно было разобрать только мое имя. Я подскочила к ней.

– Привет, мам, – позвала я, стараясь воспроизвести интонацию Элвиса. Получилось не так уж и плохо, хотя слегка жутковато.

– Я правильно догадываюсь, что ты задумала? – Мама по-прежнему выглядела скорее испуганной, нежели обрадованной; и это была не совсем та реакция, на которую я рассчитывала. Придется, видимо, не обращать внимания.

– А о чем ты подумала?

– Отправиться в этом… в Грейсленд?

Тут уж испугалась я. Я-то рассчитывала, что мама придет в восторг.

– Я не для того собираюсь взять напрокат этот костюм, чтобы просто посидеть в нем в машине, это уж точно. – Сказав это, я начала исполнять фирменное движение Элвиса бедрами, при виде которого мама издала свое самое громкое «Ю-ХУ». Услышав такое, мистер Линкольн выскочил из гардеробной со скоростью, с какой убегал бы от медведицы. Но главная опасность поджидала его в лице мамы, впавшей в настоящий экстаз. Она так громко хлопала в ладоши и кричала, что я занервничала.

– В последний раз, когда я видела тебя в костюме Элвиса, ты была мне до колен!

– А теперь ты чуть выше моих. Вот круг и замкнулся, – проговорила я со смехом.

Мама шутливо огляделась в поисках чего-нибудь, чем в меня запустить. Наша пикировка вызвала у мистера Линкольна тихий смешок.

Я демонстративно поправила декольте и важно спросила:

– Мы вообще куда-нибудь собираемся сегодня?

Мама в ответ одобрительно хмыкнула и начала двигать бедрами в такт босса-нове, звучащей в ее голове. Так – пританцовывая – она направилась к выходу из магазина. Не забыв по ходу движения прихватить мятный леденец с прилавка.

Я последовала за ней, на ходу поблагодарив мистера Линкольна так, как сделал бы Элвис. Чем заслужила его одобрительную улыбку.

Грейс: Я ее вытащила!

Аша: Ура! Наконец-то. Поздравляю.

Грейс: ДА! Не думала, что буду так рада.

Аша: Ну, после такой недели, как у тебя, я уверена, даже остановка в придорожном кафе на Мемфисском шоссе станет событием.

Грейс: Да ну тебя.

Аша: Ладно, я имела в виду совершенно не то, что ты подумала.

Грейс: Подожди, скоро ты увидишь наши фотографии! Я тут такое отчебучила.

Аша: Безумнее того, чем ты занимаешься прямо сейчас? Не пугай меня.

Грейс: Не боись, подруга!

Аша: Ну, развлекайтесь! Хотела бы я быть там с вами. А то приходится все время заставлять кого-то надеть штанишки, а кого-то съесть вкуснейшие макароны с сыром.

Грейс: ♥

Глава 14

Появлению великолепной усадьбы Грейсленд должны были предшествовать не менее величественные окрестности. Так нам казалось. Но, двигаясь по старому шоссе № 51, мы не заметили никаких предвестников вступления в музыкальное королевство. Стояла нетипично жаркая и душная для осени погода; ехать в машине с практически неработающим кондиционером в синтетическом комбинезоне было крайне некомфортно. Мама настояла на том, чтобы ехать с опущенными стеклами, чтобы «дышать воздухом волшебства». Она была похожа на лабрадора-ретривера, которого хозяин взял с собой прокатиться на машине: голова торчит из окна, уши развеваются (или в случае с мамой парик), на морде (лице) – выражение блаженства.

– Ты успела сфотографировать тот магазинчик «Все за доллар»[50], мама? А ту заправку?

На мои подколы она лишь молча отмахивалась. Чувствовалось, что она не меньше меня удивлена тем, каким все вокруг выглядит банальным.

Когда мы останавливались на красный, люди глазели на нас; я заставляла себя в ответ приветливо улыбаться и махать рукой. Мама же никого не замечала, она вся ушла в процесс фотографирования заправок и торговых центров… А может быть, она привыкла к постоянным любопытным взглядам и грубым комментариям себе вслед. Невозмутимое спокойствие является лучшей реакцией в таких случаях!

– Смотри, Грейс! ГРЕЙС! – Ее голос сорвался на крик, когда мы подъехали к парковке, рядом с которой стояли частные самолеты Элвиса. Чуть дальше слева находились большие металлические ворота, как на входе в Диснейленд, – придававшие всему какой-то нереальный вид. Огромное число автомобилей на парковке страшно взволновали маму – как будто она осознала, что все эти годы Элвис принадлежал не только ей. По своему обыкновению, она начала дергать дверную ручку, не дожидаясь, пока машина остановится.

– Мама, усадьба еще даже не открылась, и у нас с тобой VIP-пропуска, так что, пожалуйста, полегче с дверцей, ладно?

Она медленно отпустила ручку и, откинувшись на спинку, стала нервно разглаживать невидимые складки на подоле платья. Звук, с которым ее руки сновали по ткани, оказался на удивление громким. Когда я взяла ее за руку, ощущение было, как будто я держу в ладонях ледышку.

– Дай мне минутку, Грейс. Не торопи, пожалуйста.

– Ты в порядке? Две секунды назад ты была готова выломать дверцу! – Мне показалось, что маме вот-вот станет плохо. Она была такой же белой, как мой синтетический комбинезон; и я с ужасом стала прикидывать варианты… Но мама сделала несколько глубоких вдохов, а потом тихонько произнесла:

– А вдруг там не будет ничего особенного?

Ее вопрос озадачил меня.

– Я ждала этого всю свою жизнь. Что, если это просто… дом?

Куда делась моя жизнерадостная, вечно полная оптимизма мама, которая всегда видела стакан наполовину полным, даже если он был наполовину полон дерьмом? Я не могла поверить: после всего, через что мы вместе прошли, когда наконец добрались до места обетованного, она сидит в машине, как замороженная.

Я поняла, что нужно действовать.

– Конечно, это всего лишь дом, мама.

– Ну, ты понимаешь, о чем я. – Она перестала разглаживать юбку, и сразу же стал слышен шум от проносившихся мимо машин.

Я хорошо ее понимала.

– Это как при подъеме на Эверест – не можешь себе представить, какой вид откроется с вершины?

– Или как ты будешь спускаться.

– Ну, это легко. Мы просто полетим домой. – Поймав укоризненный мамин взгляд, я продолжила: – Знаешь, может быть, ты наконец-то сможешь закрыть эту главу. Закончишь книгу. Если я чему-то и научилась у тебя, так это простой истине: вещи такие, какими ты их делаешь. Ты ведь даже в комнату входишь так, как будто выходишь на сцену. Так и с этим домом. – И я указала ей на ворота в Грейсленд. – Он будет таким, каким ты захочешь его видеть.

Когда мамина рука вновь оказалась в моей, я почувствовала, что она согревается.

– Я рада, что ты со мной, Грейс. Я имею в виду не только Грейсленд, а само путешествие, начиная с того, как мы сели в эту старую фиолетовую баржу, и заканчивая прибытием на эту парковку. Похоже на сон. Мне уже не верилось, что это когда-нибудь случится.

– Не могу поверить, что говорю подобное, но именно это делает жизнь такой захватывающей – ты не знаешь, что тебя ждет в следующий момент.

И тут я снова вспомнила про записки от экстрасенса. Я порылась сначала в бардачке, потом в своей бездонной сумке, в которой чего только не было. Но ни намека на конверты.

– Что ты ищешь, дорогая?

Всего лишь шпаргалку, которая подскажет мне, как спуститься с этой горы.

– Да так, ничего. Честно говоря, все, что мне нужно, находится рядом со мной. – С этими словами я погладила маму по исхудавшей щеке, на которой пламенел искусственный румянец.

За неделю, что я провела в больнице без привычных поводов переживаний и заботы – работа, муж, кошка, – я много о чем успела передумать. Меня можно было бы назвать теоретиком-пессимистом: обычно в моей голове роятся страшилки – например, как моя машина падает в бурную реку или как меня уносит цунами… И все мои силы уходят на придумывание планов спасения. Нашу поездку с мамой я бы отнесла к настоящим стихийным бедствиям, требующим чрезвычайной подготовки. Но теперь-то я знаю, что все эти теоретизирования никак не помогли бы в реальных ситуациях, в которых мы с ней оказывались!

Раньше несовершенство жизни приводило меня в ужас; возможные боль и разочарования казались неподъемными. Мне было проще от чего-то решительно отказаться, чем разбираться в нюансах и полутонах. Но ведь бывает, что люди любят тебя и одновременно причиняют боль; заботятся – и этим страшно раздражают… Все мы несовершенны и потому неповторимы. Нежные и хрупкие хитросплетения человеческих отношений, способные вознести до небес или погрузить в пучину отчаяния, – вот что делает нашу жизнь прекрасной.

– Ты же не хочешь опоздать в Грейсленд, мама? – подала я сигнал к выходу из машины. Успев забыть, что нахожусь в полном облачении под Элвиса, я расхохоталась, когда увидела свое отражение в зеркале автомобиля. Неудивительно, что люди пялились во все глаза!

Мы с мамой пошли по улице, напоминавшей Центральную улицу Диснейленда, по обе стороны которой располагались огромные вывески магазинов. Они отличались названиями и дизайном, но продавали практически одинаковые товары. А все вместе служили отличным фоном для съемки в Инстаграме[51].

– С днем рождения, мама! – Пока мы шествовали по сувенирному центру, я взяла маму под руку, чтобы помочь ей пережить вход в главное здание. А может быть, надеялась удержать ее от криков восторга, которыми она славилась?

СЕМЬ-ДЕ-СЯТ! Отныне для меня эта цифра будет звучать только так.

Наверное, мама слишком долго ждала этого момента, потому что повела себя на удивление сдержанно. Не проявив типичного для нее «детского» возбуждения, она с достоинством подошла к небольшому VIP-киоску – как будто ей одной принадлежало это место, – а затем села в автобус, который через всю территорию отвез нас прямо до входной двери… самого обычного дома. Конечно, это был большой, красивый, белый дом в прекрасном месте, но отнюдь не дворец «Белладжио»[52]. Хотя это было совсем не важно!

Впервые ни один человек не показывал пальцем на сумасшедшую азиатку в нелепом парике, в слишком высоких сапогах стриптизерши и вызывающе коротком платье. Вместо этого люди говорили ей комплименты и даже спрашивали разрешения с ней сфотографироваться. И со мной тоже.

– Не могли бы вы сфотографировать нас вместе? – попросила я пару, стоявшую в очереди позади нас. Они, как и все, увлеченно делали селфи.

– Привет, Присцилла! – раздался чей-то голос, и мама оглянулась. Когда она помахала рукой и послала воздушный поцелуй, люди вокруг зааплодировали. И у нас получился отличный снимок, который я тут же отправила Аше. Та обещала запостить это фото у себя на странице. Когда я выслала фотку Уайатту, она вызвала шквал смайликов, о которых кое-кто тут же пожалел. «Ты не поверишь! Мой телефон взломали хакеры!»

В ответ я ограничилась лаконичным «ха-ха» и сердечком.

Пока мы ждали открытия, вокруг собирался народ. Одни начинали петь песни Элвиса. Другие задавали вопросы, услышав которые бухгалтер во мне принимал охотничью стойку, – например, сколько Король зарабатывал или сколько «это место» приносит в год… Люди из самых разных уголков страны и мира, и всех их объединяла любовь к парню с желе вместо бедер, с вечно трясущимися губами и голосом, способным одновременно успокаивать и вдохновлять.

И мы были в самом эпицентре всего происходящего.

– Мы здесь, Грейс! – воскликнула мама, встряхнувшись всем телом, как щенок после дождя.

– Ну, пока все, что мы видим, – это большая стеклянная дверь. – И я кивнула на вход перед нами.

Мама нежно приобняла меня и, поцеловав в щеку, прошептала:

– С моего ракурса вид просто чудесный.

И мы пристально посмотрели в глаза друг другу.

– Я мечтала увидеть это всю свою жизнь! – воскликнула женщина, стоявшая впереди нас. – И это превосходит все самые смелые мои фантазии!

Да. Да! И еще раз да! Я сжала мамину руку, и тут дверь открылась, и мы вошли внутрь. Вместе.

Эпилог

Год спустя

– Мама, я сейчас все уроню, и дело с концом. – Я кое-как втиснула коробку на последнее свободное местечко на чердаке, после чего отряхнула руки. Почему я не надела перчатки, как советовала Аша?

– Запомни, Грейс, это твое наследство, – крикнула мама с нижней ступеньки лестницы. – Надеюсь, ты хорошо все сложила?

– Смотря что ты подразумеваешь под «хорошо», – откликнулась я, убирая лестницу. – Кроме того, они там ненадолго. Представители музея ведь собирались в ближайшее время приехать, чтобы все посмотреть?

– Да, но если не на что будет смотреть… Кстати, мне не верится, что они специально приедут за этим в Бостон.

Ну почему же? После того как мама рассказала о своей коллекции одной из сотрудниц Грейсленда, а та передала все своему директору, началось общение по скайпу и электронной почте. Оказалось, у мамы есть несколько чрезвычайно редких и довольно ценных коллекционных фигурок Элвиса, в приобретении которых был заинтересован его фонд. Я всегда знала, что мне не случайно нравился Элвис из «Тюремного рока».

К моему величайшему удивлению, я смогла уговорить маму не только расстаться с несколькими предметами из ее коллекции, но и переехать ко мне в Бостон, чтобы пройти курс лечения в «Институте рака Дана-Фарбера»[53]. Правда, мне в этом очень помогла наша добрая приятельница доктор Мак.

Прогноз для мамы улучшился – ей прибавили еще пару лет, а может, и больше! Мы с ней договорились не обсуждать лишний раз болезнь, а тратить время лишь на то, чтобы наверстывать те годы, которые провели вдали друг от друга.

Мысль о том, что мама не будет возиться на моей кухне, мыть вручную посуду при наличии посудомоечной машины, громогласно общаться со своими техасскими друзьями по видео, приводит меня в отчаяние, поэтому я стараюсь как можно меньше об этом думать. Как рекомендовала мне мой психотерапевт. Хотя панические атаки практически прошли, тревожность проявляет себя по-другому – в беспокойстве о здоровье мамы. Но тут уже она сама приходит на помощь – дает советы, как мне не стать занудой!

Маме нравится жить в городе, где есть настоящий китайский квартал. И хотя люди иногда бросают на нее любопытные взгляды, чаще всего это связано с ее необычным южным выговором.

– Каковы сегодня успехи в маджонг, мама?

Она всем рассказывает, что ее уговорила я – мол, стыдно матери-азиатке не уметь играть в эту игру. При этом она загадочным образом стала сразу всех обыгрывать. Признаюсь по секрету, только так я смогла оторвать ее от бесконечных перестановок на моих книжных полках.

– Как обычно, всех обыграла. – Свои слова мама хотела дополнить пренебрежительным жестом, но зацепилась ногтем за свитер. – Вот ведь пропасть, никак не привыкну носить эти вещи!

Холодная погода – вот к чему мама так и не смогла привыкнуть. А необходимость надевать шапку поверх парика приводит ее в отчаяние. И мне каждый раз приходится взывать к ее мужеству и стойкости.

– А как твои дела? Как чувствует себя новый генеральный директор собственной бухгалтерской фирмы?

– Не преувеличивай, пожалуйста. В моей компании я единственная сотрудница. Но, вообще, помогать обычным ребятам, вернее, девчонкам удивительно приятно.

После возвращения из поездки я решила работать на себя, и теперь мои клиенты – женщины, стоящие во главе собственных небольших бизнесов, а не владельцы яхт, главная цель которых – укрывательство собственных доходов. И мне снова понравилось считать цифры.

– Кстати, о ребятах: как там наш милый Уайатт, скоро приедет?

– Судя по последнему сообщению, он уже в Северной Каролине. Она поразила его отсутствием кладбищ и больниц.

– Зато там есть дом с привидениями!

– Думаю, он закрыт до следующего туристического сезона.

После года бесконечных переписок, бесчисленных звонков и ежемесячных встреч в Новом Орлеане я предложила Уайатту переехать в Бостон. Он ответил, что сможет работать над своей второй книгой где угодно, лишь бы я была рядом, предпочтительно в постели. Мы даже заговорили о детях, чем привели в восторг обеих мам. Это ведь намного круче, чем причитать над старыми фотографиями! Думаю, мне просто нужен был правильный мужчина, с которым я бы поверила, что могу стать хорошей матерью; и правильный врач – способный убедить, что я еще не слишком стара.

– Надеюсь, он взял достаточно теплых вещей. – Мама одернула свитер и почесалась.

– К счастью, в Бостоне много магазинов, так что не пропадет. – Поймав мамин скептический взгляд, я продолжила: – Давай сходим куда-нибудь сегодня вечером. Пока ты выбираешь, переоденусь во что-нибудь более приличное.

Я вошла в спальню и плюхнулась на кровать. Напротив меня стояла латунная статуэтка Элвиса, которую я купила в Тьюпело. Над ней – на стене, в рамке – висели послания от мадам Арабеллы. Они были совершенно одинаковыми и гласили: «Не откладывайте».

Увидев эти два слова, мама страшно расстроилась и стала ворчать, что за свои пятьдесят долларов хотела бы получить хотя бы целое предложение.

– Это и есть целое предложение, мама.

– Не умничай, пожалуйста, ты прекрасно понимаешь, о чем я, – ответила она, скомкав послание в комок.

Да, я прекрасно понимала значение этих двух слов для нас обеих и, как могла, объяснила все маме. После чего она вытащила из мусорного ведра бумажку и тайком от меня вставила оба послания в рамку. Эти два слова стали нашей мантрой. Благодаря им я ушла с работы и открыла собственную фирму. Моим первым крупным клиентом стал отель «Домашний очаг», а затем несколько других небольших предприятий, во главе которых стояли женщины.

Я даже сделала татуировку на внутренней стороне запястья в виде молнии Элвиса, от которой мама пришла в ужас. Чем сильно меня удивила!

После того как мы вернулись из поездки, мне задавали много вопросов. Одних интересовало, каково это – видеть, как исполняется чья-то мечта всей жизни? Других – как я пережила тысячекилометровую поездку с мамой. И все хотели знать, что же произошло за те две недели, которые изменили мою жизнь.

Честно говоря, я не знаю, что отвечать. Но, думаю, улыбка на моем лице объясняет больше, чем любые слова. Аша не устает повторять, что я стала совершенно другим человеком. Но мне кажется, что эта версия Грейс всегда жила внутри меня, просто слишком боялась выйти наружу.

Во время путешествия я подвела итоги своей старой жизни и начала совершенно новую.

– Я придумала: пойдем есть чаудер![54] – раздался из гостиной мамин голос. Слово «чаудер» она выговорила почти правильно – сказывались уроки Аши.

– Звучит неплохо. Иду! – Я схватила с кровати пальто, а потом открыла ящик тумбочки и взяла оттуда синий камень. Тот самый голубой кружевной агат.

Услышав, как мама в соседней комнате поет песню Элвиса, я начала подпевать. Когда за нами захлопнулась дверь, я невольно рассмеялась. Блестки на мамином пальто заиграли на свету почти так же ярко, как и мои блестящие сабо «Русалка».

Карта путешествия Лоралинн и Грейс до Грейсленда

Несколько лет назад я села в самолет, затем арендовала кабриолет (к сожалению, в наличии был только черный) и отправилась в путешествие, которое совершили Лоралинн и Грейс. Большинство мест, где они останавливались, реально существуют и, безусловно, заслуживают внимания. Если вы хотите ограничить свою поездку только остановками, связанными с Элвисом, я бы посоветовала начать с Далласа, до которого проще добраться, чем до Эль-Пасо.

Эль-Пасо – Одесса (455 км)

Одесса – Даллас (566 км)

Даллас – Шривпорт (302 км)

• Статуя Элвиса Пресли у зрительного зала в Шривпорте.

• Дом с привидениями в парке «Ужасвилл» (работает только в сезон Хэллоуина).

Шривпорт – Джексон (354 км)

• Выставочный центр штата Миссисипи «Колизей».

Джексон – Тьюпело (307 км)

• Место рождения Элвиса.

• «Джонниз Барбекю».

• Хозяйственный магазин в Тьюпело, где мать Элвиса купила ему первую гитару.

Тьюпело – Мемфис (185 км)

• Грейсленд.

• Гостевой дом в Грейсленде.

• «Студия костюмов мистера Линкольна».

Благодарности

Увидеть, как эта книга воплощается в жизнь, – самая заветная моя мечта. Я так благодарна своему агенту Энни Бомке за то, что она полюбила Лоралинн и Грейс так же сильно, как и я. Ее вдумчивые правки и наставления на протяжении всего процесса написания книги – лучшее свидетельство тому, что в этом мире еще есть хорошие люди.

Прежде чем эта книга попала в ящик Энни, она побывала во множестве редакций, и все благодаря Дайане Глазман – редактору по развитию, которую я когда-то нашла в одной из групп на Фейсбуке[55]. Ее откровенное и честное мнение о моей задумке помогло этой истории родиться.

Как же мне повезло, что я стала частью семьи Forever! Мой редактор Лия Хултеншмидт была в восторге от книги с первого прочтения, поэтому она сейчас в ваших руках. Спасибо ей за то, что она увидела красоту и радость этой истории и поняла мои шутки.

За время работы я обзавелась второй семьей – это Лиз Гамбиннер и Лизе Барнс, которые стали моими близкими друзьями. Спасибо за вашу поддержку и за то, что подхватывали мячи, которыми я пыталась жонглировать в одиночку.

Из близких я давала читать эту книгу только моей сестре и подруге Тине Монтанья-Тейт и моему партнеру – Люциану Риду; оба они были добры, деликатны и… очень честны в своих отзывах.

Тина, ты моя Аша. Без тебя меня бы здесь не было. Люциан, а ты – мой Уайатт, за исключением того, что мы не встретились в школе, иначе у нас обязательно еще тогда завязался бы роман! Спасибо, что верил в эту книгу, в меня и в нас с самого первого дня.

И, наконец, мои дети: Квинлан, Дрю, Марго и Бриджет – они слышат разговоры об этой книге уже более десяти лет. К счастью, когда я начала ее писать, они были маленькими и помнят только то, что я очень много сидела за компьютером. Никогда не забывайте: радость, которую я получаю от воспитания вас четверых, бесконечна.

Как создавалась книга «Долгая дорога до Грейсленда»

Я уже не помню, как родилась идея написать историю семидесятилетней женщины, страстно увлеченной Элвисом. И да простит меня Грейс, но вначале Лоралинн была главной героиней.

Вскоре я поняла, что в центре книги, посвященной тому, как мать и дочь выстраивают заново свои отношения, должна стоять Грейс (названная так в честь Грейсленда, и чье имя в переводе с английского означает «Божья милость»). Именно с ней должны произойти самые большие перемены.

Раньше я считала, что каждый писатель привносит в свои истории частичку себя, теперь со всей определенностью могу сказать, что в «Долгой дороге до Грейсленда» нашла отражение практически вся я. Написание этой книги стало серьезным эмоциональным опытом, показавшим: хочешь добиться изменений в своей жизни, выкладывайся по полной!

Я не собиралась использовать свой дебютный роман в качестве инструмента, призванного помочь мне разобраться со своим трудным детством и неудачными любовными отношениями, но в процессе работы сделала удивительное открытие: при написании художественного произведения ты имеешь возможность создавать ситуации и придумывать концовки, которые, казалось бы, невозможны в реальной жизни.

После сорока я опустила руки, решив, что слишком поздно для перемен, прощения и любви… Как вдруг придуманное стало воплощаться в реальности! И я поняла, что мне ничего другого не остается, как позволить невозможному случиться!

Рассказывая историю путешествия Грейс и Лоралинн, я смогла заглянуть в свое прошлое, переосмыслить такие болезненные аспекты, как алкоголизм, насилие и смерть… и залечить множество открытых ран. У меня с моей собственной матерью не получилось такого счастливого финала, как у Грейс и Лоралинн, потому что я не являюсь автором истории моей мамы. Мы с ней смогли выстроить все-таки неплохие отношения; и я смогла полюбить ее как человека, вынужденного принимать сложные решения, которые я пусть не всегда принимаю, но уважаю. И за это я благодарна моей книге.

В ней я смогла рассказать историю жизни двух женщин азиатского происхождения в Америке, уделив особое внимание тем стереотипам и заблуждениям, с которыми им постоянно приходилось сталкиваться в нашем обществе. Для меня было чрезвычайно важно привлечь внимание к этим вопросам именно сейчас – в постпандемическую эпоху. Именно поэтому многие из моих героев относятся к BIPOC[56].

Прототипами героев второго плана стали самые близкие мне люди, и я постаралась достойно отразить их самые главные черты. Юмор Аши позаимствован у моей сестры и подруги Тины, а мудрое спокойствие Уайатта – одна из многих черт, которые я люблю в моем партнере Люциане.

Конечно, в моей жизни случаются и плохие люди, без них жизнь не была бы полной, а книга – реалистичной! Но тем слаще победа, которую одерживает Грейс. И, надеюсь, я сама.

В нашем обществе бытует мнение, что с наступлением сорока жизнь начинает катиться под уклон. (Не говоря уже о семидесяти!) Ты как будто превращаешься в невидимку. Я вовремя поняла, что перемены возможны в любом возрасте. Что-то увлекательное и новое ждет тебя буквально за углом, если ты, конечно, достаточно смел, чтобы принять вызов.

Я желаю каждому: пусть слова мадам Арабеллы будут начертаны в вашей душе (как они вытатуированы на моей руке): «Не откладывайте!»

Notes

1

«Забавные семейные фотографии» (Awkward Family Photos) – интернет-сайт, созданный в 2009 году, на котором размещаются фотографии, запечатлевшие неловкие, но в то же время смешные моменты из жизни семьи или общения друзей.

2

«Чилиз» (Chili’s) – американская сеть демократичных ресторанов, созданная в 1975 году в Техасе.

3

Инди-фильм – это художественный фильм, который производится вне системы крупных киностудий, а затем и распространяется независимыми развлекательными компаниями.

4

Grand Ole Opry – так называют здание в Нэшвилле, в котором проходят концерты звезд кантри-музыки, транслируемые в прямом эфире по радио.

5

Ю-ху – победный клич; возглас удивления или восторга, типичный для речи американцев.

6

Джу-джу (juju) – амулет, заклинание, табу.

7

«Блумиз» (Bloomie’s) – новый, «сокращенный» и уменьшенный формат магазинов знаменитой сети Bloomingdales.

8

Новая Англия – историческая область на северо-востоке США, включающая несколько штатов, где располагались самые ранние европейские поселения в Северной Америке. Сегодня является одним из основных мировых центров образования, высоких технологий, страхования, медицины. Бостон – ее культурный, финансовый, образовательный, медицинский и транспортный центр.

9

You Are Always on My Mind (пер. «Я всегда думаю о тебе») – припев знаменитой баллады, которую впервые исполнил Элвис Пресли.

10

Are You Lonesome Tonight? (пер. «Если тебе одиноко сегодня вечером») – написанная в 1926 году, наибольшую популярность песня приобрела после исполнения ее Элвисом Пресли.

11

Поллианна – женское имя, означающее «приносящая много радости/удовольствия». Так звали героиню одноименной книги Элинор Портер, опубликованной в 1913 году.

12

Плащ Элвиса – элемент сценической одежды Элвиса Пресли, наряду с высоким поднятым воротником был придуман дизайнером Биллом Белью.

13

Бенджамин Баттон – главный герой фильма Дэвида Финчера «Загадочная история Бенджамина Баттона», который прожил свою жизнь наоборот – от старости к младенчеству.

14

MapQuest – служба цифровых картс надежными и удобными инструментами навигации. Этот сервис стал одной из первых картографических онлайн-платформ, завоевавшей популярность благодаря своей простоте и доступности.

15

Американская ассоциация пенсионеров (AARP) – ведущая американская организация для людей в возрасте пятидесяти лет и старше. Она предоставляет льготы для членов, маркетинговые услуги и лоббирование от их имени.

16

«Великолепная Миля» – так называется главная магистраль между деловым районом Чикаго и его Золотым побережьем и прилегающий к ней район города.

17

Манэки-нэко (она же японская счастливая кошка) – распространенная японская фигурка, часто сделанная из фарфора или керамики, которая, как полагают, приносит ее владельцу удачу.

18

Моти – национальный японский десерт из рисовой муки с начинкой из фруктового джема.

19

Чикагский университет Лойолы – частный университет иезуитов в Чикаго, штат Иллинойс. Основанный в 1870 году Обществом Иисуса, назван в честь святого Игнатия Лойолы. Университет является одним из крупнейших католических университетов в Соединенных Штатах.

20

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России признана экстремистской и запрещена.

21

«Коронованные детки» – конкурс красоты, в котором вместо взрослых красавиц участвуют крохи, которые не так давно научились ходить! Проводится повсеместно в США.

22

Пол Баньян – гигантский дровосек, персонаж американского фольклора северных штатов США: Мэна и района Великих озер. Согласно легенде, когда Баньян родился, потребовалось пять аистов, чтобы принести его.

23

Кольцо настроения получило свое название из-за термочувствительного элемента, цвет которого меняется в зависимости от температуры тела того, кто носит кольцо. Изобретено в 1975 году и стало очень популярным в 70-е гг., в настоящее время в продаже имеются не только кольца, но и браслеты и бусы настроения.

24

Такие факультативные курсы (или «элективы») в американских университетах являются обязательными для завершения образовательной программы. Какие предметы проходить, студенты выбирают сами из предложенного им списка.

25

Allsup’s – частная сеть семейных магазинов, обслуживающая Нью-Мексико и Техас.

26

Yelp – сайт, где размещены обзоры и рейтинги ресторанов, парикмахерских, отелей и т. д. на местах. Сервис был запущен в октябре 2004 года для рынка услуг Сан-Франциско, а в дальнейшем расширил свою географию.

27

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России признана экстремистской и запрещена.

28

Техасский Лонгхорн – порода буйволов, знаменитых своими длинными рогами, которые могут простираться от головы до кончика рога на расстояние до 180 см. Изображение головы Лонгхорна является одним из символов штата Техас.

29

Оружейное законодательство Техаса предусматривает: пистолеты и длинноствольное оружие на черном порохе не считаются огнестрельным оружием и могут свободно транспортироваться в открытом или скрытом виде без разрешения.

30

Американская автомобильная ассоциация (AAA) – это частная некоммерческая национальная ассоциация и сервисная организация с более чем 60 миллионами членов в США и Канаде. Она предоставляет своим членам услуги, включая помощь на дорогах.

31

Луизианская сделка – сделка по приобретению Соединенными Штатами французских владений в Северной Америке в 1803 году. Размер приобретенной территории, по приблизительным оценкам, равен 530 миллионам акров, а цена составила 15 миллионов американских долларов или 80 миллионов французских франков. На отошедших в пользу США территориях в настоящее время располагаются современные штаты: Арканзас, Миссури, Айова, Оклахома, Канзас.

32

Лонг-Айленд айс ти – коктейль на основе водки, джина, текилы и рома. Кроме того, в состав коктейля обычно входит трипл-сек (либо куантро), кола (или холодный чай) и так далее.

33

LSU (аббревиатура, означающая Louisiana State University) – Университет штата Луизиана. Является главным вузом системы университетов штата Луизиана. Основан в 1853 году как Военная академия и образовательная семинария штата Луизиана.

34

Пэтси Клайн (1932–1963) – американская певица, одна из величайших вокалисток в истории музыки кантри.

35

Captain & Tennille – американский поп-дуэт. Образован в 1971 году.

36

Кудзу (пуэрария лопастная) была завезена в США из Японии в 1876 году в качестве кормовых культур и декоративных растений. В начале 1950-х Министерство сельского хозяйства США призвало фермеров к культивации кудзу для уменьшения эрозии почв. Спустя пару десятилетий растение вырвалось из-под контроля и буквально захватило огромные территории.

37

Monster Jam – развлекательный тур по автоспорту, организованный Feld Entertainment. Серия началась с 1992 года и санкционирована Американской ассоциацией хот-родов. Хотя форматы отдельных мероприятий могут сильно различаться, но главной достопримечательностью всегда являются гонки, соревнования по мастерству вождения на двух колесах и соревнования по фристайлу на монстр-траках.

38

Концерт в «Колизее» 5 мая 1975 года – в этот день Элвис Пресли дал благотворительный концерт в пользу жертв торнадо, который пронесся над городом Джексон, штат Миссисипи, 9 января. Элвис из своего кармана оплатил гонорары музыкантам, техникам, а также аренду сцены.

39

Ассамблея Бога – христианская пятидесятническая церковь. Представлена в 213 странах и территориях и объединяет более 67 миллионов верующих.

40

Shotgun home – тип дома, получивший распространение в афроамериканских общинах Нового Орлеана и других южных городов в начале XIX века. Представлял собой одноэтажный дом шириной в одну комнату. Все другие комнаты располагались друг за другом анфиладой, последняя имела выход наружу – в небольшой садик. Обычно такие дома располагались вплотную к соседям, поэтому у них не было боковых окон.

41

«Зеленая таверна» (Tavern on the Green) – ресторан американской кухни в Центральном парке на Манхэттене, Нью-Йорк.

42

Доктор Сьюз – псевдоним американского детского писателя и мультипликатора Теодора Сьюза Гайзеля. На сегодняшний день Доктор Сьюз – самый продаваемый детский писатель на английском языке. По его книгам учатся читать, и его творчество до сих пор пользуется большой популярностью. Вот некоторые известные книги автора: «На тутовой улице», «Кот в шляпе», «Зеленые яйца и окорок», «Места, куда ты пойдешь».

43

«Вафельный домик» (Waffle house) – американская сеть ресторанов, насчитывающая более 1900 заведений в 25 штатах. Основная масса заведений находится на Среднем Западе и на Юге, где сеть считается местной достопримечательностью. Меню состоит в основном из блюд южной кухни для завтрака.

44

«Белый замок» (White Castle) – сеть бургерных в США с 377 ресторанами в 13 штатах. Она начала готовить гамбургеры в 1921 году. White Castle популярен за счет необычных маленьких квадратных гамбургеров.

45

WebMD – ведущий поставщик медицинских информационных услуг, обслуживающий потребителей, врачей, медицинских работников, был основан в 1998 году интернет-предпринимателем Джеффом Арнольдом. Огромное количество уникальных посетителей, обращающихся за помощью на веб-сайт, делает его ведущим информационным ресурсом в Соединенных Штатах.

46

Кирби – персонаж и главный герой одноименной серии видеоигр, созданной компаниями Nintendo и HAL Laboratory. Похож на розового пузырика с ручками и ножками.

47

«Как велик ты, Боже» (How Great Thou Art) – восьмой студийный альбом американского певца Элвиса Пресли, его второй альбом в жанре госпел. Именно этот альбом принес Пресли впервые награду «Грэмми».

48

«О, Благодать…» (Amazing Grace, how sweet the sound) – начальные слова еще одного христианского гимна, исполненного Элвисом Пресли.

49

По-английски слова «Amazing Grace» означают и «О, Благодать» (начало гимна), и «Прекрасная Грейс».

50

«Все за доллар» (Dollar Store) – магазин, в котором продаются недорогие товары по цене один доллар или меньше. Эти магазины популярны во всем мире, но особенно распространены в США и Канаде, в них обычно продается все: от чистящих средств до детских игрушек и продуктов питания.

51

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России признана экстремистской и запрещена.

52

Bellagio – курорт, роскошный отель и казино в Лас-Вегасе. Его главной достопримечательностью являются фонтаны, танцующие под музыку, расположенные на искусственном озере площадью 8,5 акра. Другой достопримечательностью является галерея изящных искусств Белладжио и зимний сад.

53

Институт раковых исследований Дана-Фарбера (Dana-Farber Cancer Institute) – одно из крупнейших в США медицинских учреждений, которое специализируется на профилактике, диагностике и лечении злокачественных опухолевых заболеваний у пациентов всех возрастов. Институт основан в 1947 году и расположен в Бостоне.

54

Чаудер – густой суп-похлебка. Название супа происходит от французского слова Chaudière, означающего «котел». Изначально чаудером называлась густая рыбная похлебка (рагу), которую рыбаки готовили из рыбы и морепродуктов, не проданных за день. В дальнейшем состав блюда стал более разнообразным: туда стали добавлять овощи, молоко и бекон, а зачастую и курицу.

55

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России признана экстремистской и запрещена.

56

BIPOC – аббревиатура, которая расшифровывается как Black, Indigenous and People Of Color (дословно «чернокожие, коренные и цветные люди») и употребляется довольно широко для того, чтобы сказать обо всех не белых людях сразу.

Content

Кристен Мей Чейз
Долгая дорога до Грейсленда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Карта путешествия Лоралинн и Грейс до Грейсленда

Благодарности

Как создавалась книга «Долгая дорога до Грейсленда»

Notes