Джереми Бейтс

Эксперимент S

Каждого из нас тянет на безумные поступки. Любой, кто стоит у края высокого здания, наверняка испытывал слабое, болезненное желание прыгнуть вниз. И любой, кто хоть раз подносил к голове заряженный пистолет… К чему это я? Даже самый уравновешенный человек держится за свой здравый смысл с помощью смазанной веревки. Я и правда в это верю. Рациональность встроена в человеческую природу весьма условно.

Стивен Кинг

Jeremy Bates

THE SLEEP EXPERIMENT

Copyright © Jeremy Bates, 2019

© М. А. Загот, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Пролог

Через несколько минут после того, как присяжные оправдали его по всем пунктам обвинений, выдвинутых против него в ходе тянувшегося почти месяц судебного процесса, доктор Рой Уоллис в сопровождении адвокатов вышел из зала суда в Сан-Франциско. У входа в строгое здание на Брайант-стрит, отодвинутые на почтительное расстояние с помощью полицейской ленты, собрались сотни шумных демонстрантов. Многие держали самодельные плакаты с грозными предупреждениями о конце времени: «Нас ждут НЕБЕСА!», «Грядет Судный день!» и «ПОКАЙТЕСЬ сейчас, ибо КОНЕЦ близок!».

Доктор Уоллис остановился перед строем телевизионных камер – его ждала спонтанная поздравительная пресс-конференция.

Когда толпа журналистов и репортеров утихла, он сказал в два десятка торчавших перед ним микрофонов:

– Уолт Уитмен писал: «Страх перед адом для меня ничтожен». Но то был Уолт Уитмен, он мог писать все, что ему заблагорассудится. – Уоллис погладил бороду, упиваясь осознанием того, что весь мир слушает его затаив дыхание, и продолжил: – Полагаю, что Уолт, скорее всего, никогда не верил в существование ада, отсюда такое пренебрежение. – Он покачал пальцем, словно порицая отца свободного стиха. – Но я, милые мои друзья, теперь знаю, что ад существует, и позвольте сказать вам: он пугает меня так, что мама не горюй.

Воцарилась гробовая тишина, только щелкали затворы фотоаппаратов.

И его тут же засыпали вопросами.

Последний день занятий

Шесть месяцев назад

– Почему мы спим? – доктор Рой Уоллис оглядел затемненную аудиторию факультета здравоохранения, образования и психологии Калифорнийского университета в Беркли. Вверх веером расходилась многоярусная галерея, заполненная полутысячей студентов, в основном погруженных в полумрак. – Казалось бы, глупый вопрос, так? Сон – это сон. Неотъемлемая часть нашей жизни. Сон, еда, вода. Большая тройка, без которой не обойтись. Тем не менее если польза от еды и воды вполне очевидна, то реальная польза от сна всегда была окутана завесой тайны.

Правой рукой он нажал на кнопку презентационного пульта и слегка повернулся – убедиться, что вывел на экран у себя за спиной нужный слайд. Он изображал спящего человека, над головой которого было несколько вопросительных знаков.

– Правда, – продолжал доктор Уоллис, – заключается в том, что никто толком не знает, почему мы спим, хотя эта тема интересует людей уже более двух тысячелетий. Еще индийские мудрецы бились над тем, чтобы постичь состояния сна и бодрствования. Древние египтяне строили храмы богине Исиде, где ее почитатели вместе со жрецами изучали ранние формы гипноза и занимались толкованием сновидений. У греков и римлян были боги сна, такие как Гипнос, Сомнус и Морфей. Китайский философ Лао-цзы сравнивал сон со смертью. По словам Уильяма Шекспира, сон – это «сестра милосердия природы», потому что помогает человеку восстановить силы. Но если говорить о научных объяснениях, точные механизмы сна так и оставались загадкой вплоть до середины двадцатого столетия. Тогда исследователи обнаружили, что в выращенных в лабораториях нейронных сетях чередуются стадии активности и пассивности, напоминающие бодрствование и сон, то есть сон возникает естественным образом, когда одни нейроны взаимодействуют с другими. Это, кстати, объясняет, почему состояние сна свойственно даже простейшим организмам.

Доктор Уоллис щелчком вывел на экран следующее изображение. На черном фоне появилась фотография червя, похожего на инопланетянина.

– Симпатичный, правда? Это Caenorhabditis elegans – крошечный червячок, у него всего триста два нейрона. Но даже у него наблюдаются циклические спокойные, вялые периоды, которые можно назвать сном. Конечно, это не сон в нашем понимании, но лишь потому, что мозг у нас крупнее и сложнее, он требует более глубоких нейронных сетей. Большее число нейронов, которые соединяются с другими нейронами, подразумевает более долгий период бездействия, например семь или восемь часов еженощной отключки.

Уоллис прошелся по сцене, погладил бороду.

– Тем не менее, даже если теория о том, что нашими стадиями бодрствования и сна управляют нейроны, верна, она все равно не объясняет, почему мы спим или что именно происходит во время сна. А происходит многое, друзья мои. Наше тело не просто отключается, когда нападает дрема. С одной стороны, кажется, что наш мозг использует этот период бездействия, чтобы, так сказать, выбросить мусор. Ведь мозг – огромный потребитель энергии, а значит, химические отходы, которые возникают в процессе естественной жизнедеятельности клеток, должны когда-то выводиться из организма. Более того, похоже, мозг использует это время простоя, чтобы организовать и разложить по полочкам собранную за день информацию, а также объединить краткосрочные воспоминания с долгосрочными. Это объясняет, почему при бессоннице у нас возникают проблемы со вниманием, нам сложнее решать задачи, вызывать некоторые воспоминания, даже элементарно владеть собой. Словно сбит фокус.

Доктор Уоллис вгляделся в темную пелену перед собой. Несколько студентов-фантомов, едва различимых в первых рядах, не сводили с него глаз.

– При этом надо иметь в виду, что человеческий мозг – невероятно сложный и сильный орган. У него более чем достаточно вычислительных мощностей, чтобы «прибраться», пока мы бодрствуем. Так зачем же отключать на ночь все тело и оставлять нас беззащитными, как младенцев? Может быть, во время сна происходит что-то еще, о чем мы не знаем? Может быть. – Он пожал плечами. – А может, и нет.

Щелчок. На проекционном экране появилась унылая сцена эпохи неолита: кучка одетых в звериные шкуры доисторических людей сгрудилась у входа в пещеру, а заходящее солнце заливало багрянцем вечернее небо. Каждый из дюжих крепышей сжимает в руке каменное оружие. Большие глаза смотрят устало и настороженно, эти люди знают: ночь полна опасностей.

– Вполне логично, что наши бедные предки, жившие в каменном веке, искали пропитание днем, когда они лучше видят, а ночью, когда на охоту выходили хищники, люди прятались. Но… что вы делаете, когда прячетесь? Если кто-то из вас играл в прятки с каким-нибудь туповатым другом или братом, вы знаете – прятаться быстро надоедает, ведь вы ничем не заняты. Представьте, что вы прячетесь в одном и том же месте от заката до рассвета. Каждую ночь. Триста шестьдесят пять дней в году. Это хуже, чем слушать закольцованную запись спора Фрэн Дрешер и Гилберта Годдфрида[1]. И, чтобы убить время, а попутно сберечь энергию, их тела отключались, пока не приходило время вставать и снова добывать пищу. Такой подход применим не только к людям, но и к любой форме жизни на этой планете. Что там, машины – и те «спят», не потому, конечно, что умирают от скуки, а для экономии энергии.

Доктор Уоллис походил туда-сюда, погладил бороду, снова походил.

– Возвращаясь к моему первому вопросу: почему мы спим… Хотите знать мое мнение? Ответ до безобразия прозаический. Мы спим, мои юные друзья, чтобы убить время и сберечь энергию. А вся прочая чепуха, о которой я говорил, начинающаяся, когда гаснет свет, – вымывание отработанных химических веществ, сортировка усвоенного и отложившегося в памяти, – это все вторично и происходит во время сна просто потому, что это удобное время, а вовсе не потому, что сон необходим.

Щелчок. С экрана исчезли доисторические люди, их заменил сияющий город из стекла и металла. Доктор Уоллис показал на картинку.

– Это Лондон, Англия. Ничего общего с девственными равнинами и лесами древней Евразии, согласны? Не надо прятаться в пещере от львов и медведей. С пищей проблем тоже нет. Идешь себе в супермаркет, ходишь между рядами полок и набираешь все, что душа пожелает, а запасы пополняются каждый день. Бояться хищников нашим современникам не надо, экономить энергию тоже. Большинство жителей планеты эти базовые потребности удовлетворило и пошло дальше. Поэтому, мои любознательные друзья, позвольте мне поставить вопрос иначе. – Он выдержал многозначительную паузу, подыграв жившему в нем шоумену. – Нужен ли человеку сон в наш просвещенный век?

* * *

– Не буду ходить вокруг да около, – продолжил доктор Уоллис. – Мой ответ прост. Нет, не думаю, что людям нужен сон. Я думаю, что человечество спит исключительно по привычке.

По аудитории прокатился ропот и неуверенные смешки.

Уоллис выждал несколько секунд, потом поднял руки, призывая к тишине.

Волна утихла.

Уоллис нажал кнопку на пульте. Новая картинка: бизнесмен в костюме и галстуке сидит за столом в захламленном офисе. Глаза налиты кровью, на лице усталость. Рядом с клавиатурой дымится чашка кофе.

– Знаю, о чем вы подумали. Если нам не нужен сон, почему после ночных бдений мы выглядим, как это парень? Отвечу. Пока вы где-то веселитесь, ваше тело накапливает то, что биологи называют давлением сна. Да-да, именно так они это называют: давление сна. А что это такое, спросите вы. Представьте, эти самые биологи не знают. Они просто дали название чему-то, чего сами пока не понимают. Вспомните о темной материи. Мы знаем, что она существует, но не знаем почему. Так вот… давление сна, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Давление сна. Похоже на загадку из книги Толкиена, не кажется? Что накапливается, когда мы бодрствуем, и рассеивается, когда спим? Что представляет собой этот метафорический табель времени, запертый в какой-то камере мозга и стирающийся каждую ночь? Представьте: а что, если мы получим к нему доступ? А если сможем его перепрограммировать? – Он улыбнулся. – И даже, мои прекрасные друзья, сможем его удалить? Да, удалить давление сна. Удалить навсегда усталость и сон – эту колоссальную трату времени, когда мы каждую ночь падаем без сознания, этот эволюционный анахронизм, не имеющий никакого практического смысла для современного человека. Представьте, будь у вас еще семь или восемь часов каждый день, сколько еще селфи вы могли бы выложить в интернет?

Некоторые захихикали, но не многие. Воздух в аудитории искрился от предвкушения.

Доктор Уоллис поднялся на кафедру в центре сцены. Провел пальцами по лацканам сшитого на заказ пиджака. Убедившись, что все взоры аудитории устремлены на него, он заговорил:

– Друзья мои, давайте поговорим о том, что произошло в январе шестьдесят четвертого года. Школьник из Сан-Диего по имени Рэнди Гарднер провел без сна одиннадцать дней, то есть двести шестьдесят четыре часа. Самое интересное, что к концу одиннадцати дней он вовсе не превратился в натыкающегося на стены зомби. Напротив, помимо многих других удивительных подвигов, он смог обставить в пинбол исследователя, проводившего эксперимент. А еще он прекрасно справился с пресс-конференцией, на которой говорил четко и внятно. В общем, был в прекрасной форме.

– А сколько потом продрых? – раздался в темноте мужской голос.

– Спасибо за наводящий вопрос, – сказал Уоллис. – Долго ли он спал после одиннадцати дней? Не так долго, как можно было бы ожидать. Всего четырнадцать часов – вдвое больше, чем средний человек спит сегодня. Проснулся он вовсе не вялым, наоборот – свеженький как огурчик. Сейчас этот школьник уже пожилой человек. Насколько я знаю, он жив и по сей день, и никаких долгосрочных физических или психологических побочных эффектов не последовало.

Повисла тишина – но не от скуки, как часто бывает в лекционных залах академических институтов. Скорее тишина была натянута, как скрипичные струны, по которым вот-вот с оглушительным откровением ударит смычок.

Доктор Уоллис и не думал разочаровывать свою аудиторию.

– Итак, Рэнди Гарднер бодрствовал одиннадцать дней, что, конечно, поражает воображение, но этот эксперимент меркнет по сравнению с другими случаями, когда люди бросили вызов сну. Во время Первой мировой войны венгерский солдат по имени Пауль Керн был ранен в голову. Оправившись от ранения лобной доли, он потерял способность спать или даже впадать в сонливость. Врачи говорили, что долго он не протянет, но Пауль прожил без сна еще сорок лет и умер своей смертью в пятьдесят пятом. Совсем недавно, в две тысячи шестом, через несколько месяцев после начала работы в новой лаборатории, некто Джон Алан Джордан пролил себе на кожу промышленное моющее средство, и оно проникло в спинномозговую жидкость. Вскоре после этого он перестал спать и с тех пор не может сомкнуть глаз. Столь же редкая бессонница развилась и у Эла Херпина, хотя и по неизвестным причинам. Когда медики осмотрели его дом, то не нашли ни кровати, ни другой мебели для сна, лишь кресло-качалку, в котором, по словам Херпина, он читает газету, когда хочет отдохнуть. По сей день он совершенно здоров и, судя по всему, никак не страдает от своего удивительного состояния. Есть и другие случаи: Инес Фернандес не спит десятилетиями, хотя консультировалась у десятков врачей и принимала тысячи разных наркотических и седативных препаратов. Вьетнамец Тхай Нгек, который не спит с тех пор, как переболел лихорадкой в семьдесят третьем. И так далее. Самое удивительное, что в каждом случае эти люди остаются в добром здравии. Инес Фернандес до сих пор жива и бодра. Это можно сказать и о Тхае Нгеке, он может похвастаться тем, что каждый день приносит домой два стофунтовых мешка риса, покрывая расстояние в две мили.

Доктор Уоллис взял стакан с водой и сделал глоток. Теплая вода успокоила горло.

Поставив стакан на место, он сказал:

– Называйте этих людей причудами эволюции, если хотите. Называйте как угодно, если это поможет вам принять их необыкновенные истории. Но один вывод напрашивается сам собой: человек может жить без сна. Мы спим, потому что спали всегда. Потому что в нас есть эта загадочная штука, называемая давлением сна… давление сна, которое, вполне возможно, в будущем мы сумеем изолировать и свести на нет…

Вдалеке раздался мелодичный перезвон шестидесяти одного колокола карильона в башне Сатер. Уоллис взглянул на часы: занятие закончилось. Студенты начали собирать вещи и потянулись к дверям.

– Всем успешных экзаменов! – воскликнул он над общим гулом. И шутливо добавил: – Не засиживайтесь допоздна за зубрежкой!

* * *

Закончив убирать бумаги с кафедры в кожаную сумку, доктор Рой Уоллис обнаружил, что в аудитории он не один. В первом ряду кресел сидела девушка. Миндалевидные глаза, высокие скулы, выступающая челюсть, прямые и блестящие черные волосы – классическая азиатская красота. Карие глаза сверкнули, когда их взгляды встретились. Она улыбнулась, на щеках появились ямочки.

Легонько хлопнула в ладоши.

– Отличная лекция, профессор, – сказала она. – Мне очень понравилось.

Девушка встала и по ступенькам поднялась на сцену. Одета мило, эдакая девчонка-сорванец: вольготная клетчатая рубашка, свободный синий джинсовый комбинезон, манжеты закатаны, дымчато-голубые кроссовки. Она остановилась по другую сторону кафедры.

– Но мне кажется, вы кое-что упустили.

Доктор Уоллис застегнул молнию на сумке.

– Вот как? – спросил он.

Пенни Пак была одной из самых способных его студенток. Она также была одной из двух исследователей, которых он выбрал для участия в эксперименте по изучению сна через десять дней. Она была из малообеспеченной семьи в Южной Корее и получала полную академическую стипендию. Прожив в Штатах всего три года, девушка на удивление бегло говорила по-английски, хотя оставался заметный акцент, особенно произношение «р» и «л» – их она постоянно путала.

– Насчет хищников, – сказала Пенни. – По-вашему, доисторическим людям надо было прятаться от хищников по ночам и спали наши предки, просто чтобы скоротать время.

– Так я и сказал, Пенни. Рад, что вы внимательно слушали.

– Давайте без снисходительности, профессор. Сами знаете, что я всегда вас слушаю. Но я говорила… ладно, нашим предкам приходилось прятаться по ночам. А как же хищники? Те, что находятся на вершине пищевой цепочки? Они просто охотятся. И прятаться им не нужно. Им незачем коротать время и, по вашей теории, не нужно спать. Но они спят. Поэтому ваша теория хромает. Охотились бы все время – и никогда бы не голодали.

– Отличный вопрос, Пенни, – похвалил ее доктор Уоллис, под впечатлением от гибкости ее ума. – Хищники действительно испытывают давление сна. Но почему? Думаю, по той же причине, что их жертвы. Им скучно.

– Скучно?

– Их эволюция двигалась в одном направлении: охота. Но охотиться круглые сутки каждый день, мягко говоря, надоест. Сон позволяет отвлечься от этого монотонного занятия. Это позволяет им… сохранять рассудок, наверное, можно так сказать. Так или иначе, – добавил он, указывая Пенни в сторону выхода, и зашагал рядом с ней, – возможно, эксперимент со сном как-то прольет долгожданный свет на эту тему?

– Я так рада участвовать в эксперименте. Только о нем и думаю.

– Я тоже, Пенни. Я тоже.

Она протиснулась через одну из двойных дверей. Уоллис выключил свет на сцене, окинул прощальным ностальгическим взглядом пустой зал – теперь он вернется сюда лишь в начале нового осеннего семестра в сентябре.

– Профессор? – Пенни придержала ему дверь.

– Иду, – сказал он, и они пошли рядом.

День 1

Понедельник, 28 мая 2018 года

Прямо тебе город-призрак, подумал доктор Рой Уоллис, стоя у окна своего кабинета и глядя на Шаттак-авеню. Пивная и тайский ресторан на другой стороне улицы, где обычно толпились профессора и студенты, были закрыты. На улице – никого. Конечно, какие-то люди на кампусе еще оставались, например изучающие язык иностранцы и мигранты, но в основном это был… город-призрак. Еще недавно здесь бродили шумные толпы студентов, заражая все вокруг буйной энергией, олицетворявшей новое поколение молодых американцев. А сейчас почти тринадцать сотен акров земли были непривычно и в то же время прекрасно спокойными, и Уоллис увидел кампус почти таким же, как много лет назад, когда был стажером-преподавателем с горящими глазами.

Солнце затянули облака, и Уоллис поймал свое отражение в оконном стекле. Аккуратно зачесанные назад волосы, длинная ухоженная борода – с кем его только не сравнивали! С дровосеком, цирковым шпрехшталмейстером, сексуальным Авраамом Линкольном. Последним сравнением его удостоила аспирантка. Признаться, поклонниц среди студенток у него хватало. Он был этим и смущен, и польщен, ведь недавно ему исполнился сорок один. Но он вовсе не пытался строить из себя «своего в доску» профессора, с модной стрижкой и бородой. Просто они ему шли. Какое-то время он носил волосы средней длины и оставлял на лице легкую щетину, в которой ему виделась некая изысканность, но в итоге отдал предпочтение бороде – густой, солидной, подчеркивавшей его, скажем так, мужское начало. Короче, пять лет назад он отпустил бороду, которую тщательно холил, регулярно посещая барбершоп, каждый день ублажал ее и смазывал, и желания вернуться к щетине уже не испытывал.

Уоллис отвернулся от окна. У всех штатных профессоров были свои кабинеты, которые они оформляли по своему усмотрению. Поскольку теперь он заведовал кафедрой психологии, его кабинет был еще и просторным. Он попросил перекрасить белые стены в голубой цвет, хотя, в принципе, такие новшества не приветствовались, а серый ковер три года назад заменил на черный с высоким ворсом. Вся мебель была с кампуса, но он принес из дома абстрактную акриловую картину, а также акварель, изображавшую сосредоточенного Зигмунда Фрейда с сигарой, и еще кое-какие мелочи. Одним из коллег понравилось его желание оживить рабочее место; некоторые даже так вдохновились, что тоже украсили кабинеты собственными светильниками и ковриками. Другие воздержались от комментариев, а то и открыто заявили, что это вульгарно и не вяжется с наукой. Уоллису было все равно, кто что думает. Главное, что ему самому было уютно, радовало глаз и помогало работать.

Доктор Уоллис подошел к мини-холодильнику и достал бутылку воды. Подумал, не взять ли пиво из хранившейся там упаковки, но решил, что для этого рановато. На стене над холодильником в рамочках висели дипломы: о высшем медицинском образовании из Университета Аризоны и о докторской степени с отличием из Калифорнийского университета. Здесь же было несколько наград за исследования циркадных ритмов и нарколепсии, а также две фотографии. На первой Уоллис с покойным великим отцом сомнологии, доктором Уильямом Дементом. На второй – вместе с коллегой на глубине ста пятидесяти футов под землей в Мамонтовой пещере, штат Кентукки, где они провели две недели, регистрируя время бодрствования и температуру тела без регулирующего влияния солнечного света и распорядка дня…

Стук в дверь застал его врасплох. Уоллис нахмурился. Занятия и экзамены закончились еще неделю назад. Кто вообще мог знать, что он у себя в кабинете?

Он открыл дверь.

– Пенни? – удивился он. На ней были тяжелые очки в черной оправе, ненадежно сидевшие на носу-пуговке. Свободный фиолетовый свитер ниспадал почти до колен, перекрывая шорты. Длинные волосы заплетены в косу, свисавшую через плечо. – Разве мы не договорились встретиться в Толман-холле?

– Да-да, – сказала она, и на щеках под очками появились ямочки. – Но я приехала раньше, вот и решила, что можем пройтись туда вместе… Мне больше всего нравится эта. Такая смешная.

Она указала на одну из приклеенных к двери карикатур на тему психологии. Картинка изображала Златовласку, которая лежит на кушетке психиатра и говорит ему: «Алиса в Стране чудес, Дороти где-то за радугой, а я попала в хижину с медведями».

– По сравнению с Рапунцель ей еще повезло.

– Это девочка с длинными волосами?

Он кивнул.

– Мне нравятся ваши волосы. Кажется, раньше вы их так не носили?

– Когда убираю их назад и открываю лицо, голова кажется слишком большой. У многих корейцев непропорционально большие головы, знали об этом?

– Нет, не знал.

– В любом случае в корейском обществе одна коса означает одинокую даму. – Она подняла левую руку и пошевелила безымянным пальцем. – Мой случай. Вот и решила заплести косу на удачу.

– Что ж, желаю удачи, – сказал он. – Одну секунду, я сейчас.

Он подхватил пиджак, взял со стола сумку, закрыл за ними кабинет. Они спустились по лестнице в вестибюль и вышли через главные двери. День был душным, но пасмурным, темные тучи вдали грозили дождем.

Пенни Пак улыбалась.

– Помните, профессор, с какой цитаты вы в этом году начали свой курс «Сны и сновидения»? – спросила она.

Он задумался.

– Нет, сразу не приходит в голову.

– Каждый день делай одно дело, которое тебя пугает, – с гордостью процитировала она.

Он кивнул.

– Точно, Элеонора Рузвельт. Думаете сделать татуировку?

Пенни рассмеялась.

– Нет! Я думала о нашем эксперименте.

– Ага, – сказал он.

– Вам совсем не страшно, профессор?

– Мне нечего бояться, Пенни.

– Даже ни капельки не нервничаете?

Уоллис на секунду задумался. Пожал плечами.

– Разве что самую капельку.

* * *

Полной уверенности в том, что ситуация с Пенни Пак войдет в русло, у доктора Роя Уоллиса не было.

В прошлом месяце Уоллис сделал общее объявление: нужны два студента для участия в трехнедельном эксперименте со сном во время летних каникул. Поступило десять заявок. В ходе первого тура неофициальных собеседований он умолчал о деталях эксперимента, объяснив лишь: отобранные будут работать по восемь часов в день, по вахтовому графику, чтобы обеспечить круглосуточное дежурство. У половины студентов желание участвовать в таком эксперименте сразу пропало, и они тут же сняли свои кандидатуры. Осталось пятеро, и им Уоллис подробно объяснил, что именно от них потребуется: наблюдать за действиями двух испытуемых, которые будут под воздействием стимулирующего газа, и все подробно записывать. На этом этапе отказались еще двое. Среди троих оставшихся оказалась Пенни Пак, другой иностранный студент из Индии по имени Гуру Рампал и член факультетской команды по гребле Тревор Аптон. Тревор был парень толковый, целеустремленный и общительный, и в первую очередь Уоллис отобрал бы его, но в прошлом семестре у того хромала посещаемость. Два необходимых качества, которые Уоллис требовал от своих помощников, – это пунктуальность и надежность. В итоге выбор пал на Пенни Пак и Гуру Рампала.

Доктор Уоллис был уверен, что эти двое прекрасно справятся с задачей, не сомневался он в этом и сейчас. Но проблема с Пенни Пак заключалась в том, что она явно с ним кокетничала. За последние два года она несколько раз заходила к нему в кабинет в рабочее время, всегда демонстрируя прекрасное, отчасти ядовитое чувство юмора, порой даже поддразнивая доктора Уоллиса, но его это никак не заботило. Однако три недели назад кое-что изменилось. Выбрав Пенни и Гуру ассистентами, он пригласил их в пивную через дорогу от корпуса психологии – угостить пиццей и пивом. Гуру, как выяснилось, не ест пиццу и не пьет алкоголь, и заявил, что ему вполне хватит стакана кока-колы. Пенни, со своей стороны, почти целиком выдула кувшин довольно крепкого пива, заказанного Уоллисом.

Есть два типа любителей выпить. Одни прекрасно держатся, и трудно определить, пьяны они или нет. У других сразу видно, что они под мухой. Пенни определенно относилась ко второй категории. Поначалу ее комплименты были просто лестными: «Вы единственный среди профессоров, который умеет хорошо одеваться!» и «Знаю, звучит странно, но вы же наверняка занимаетесь фитнесом? Занимаетесь?». Но затем последовали намеки более тонкого свойства. В конце концов Уоллис отлучился под предлогом того, что ему нужно в туалет, а вернувшись, сел по другую сторону стола от Пенни. Пассы Пенни не ускользнули от внимания Гуру, и следующие двадцать минут он сидел глупо улыбаясь. Наконец Уоллис, не обращая внимания на призывы Пенни заказать еще один кувшин пива, попросил принести счет.

С тех пор Уоллис несколько раз общался с Пенни по телефону и по электронной почте по поводу эксперимента, но лично они виделись только в последний день занятий, когда после его лекции она осталась в аудитории.

Тогда она казалась прежней Пенни Пак, как и сейчас, но Уоллис уже видел, что скрывается под этой маской, и знал: она к нему неравнодушна. Поэтому на душе у него было как-то неспокойно.

Уоллис ничего не имел против романов между преподавателями и студентами, при условии что последние достигли совершеннолетия. Несмотря на неодобрение некоторых представителей академических кругов, такие отношения в большинстве университетов не считались чем-то незаконным и не запрещались. Собственно говоря, Уоллис и сейчас периодически встречался с одной своей бывшей студенткой.

Нет, ухаживания Пенни беспокоили его по другой причине: вдруг это отрицательно повлияет на эксперимент? Эксперимент S – так Уоллис решил его назвать. Ведь следующие три недели они с девушкой будут работать бок о бок, и важно, чтобы ее внимание было сосредоточено на эксперименте, а не на нем.

Посмотрим, как пойдет дело, решил Уоллис. В конце концов, что такого случилось в пивной? Да, она перебрала, слегка повеселилась. Но не более того.

* * *

Сказать, что Пенни Пак была неравнодушна к доктору Уоллису, значило не сказать ничего. Она была влюблена в него по уши. Разве можно ее за это винить? Он сексуален, в форме, следит за модой. Мало того, он ее профессор, что делало ее увлечение еще более пикантным.

Если бы ее спросили, Пенни, вероятно, сказала бы: это любовь с первого взгляда. На занятиях она часто садилась в первый ряд, чтобы не отвлекала возня качков, обкуренных и «крутых девчонок». Там она и сидела в первый день занятий по психологии у доктора Уоллиса. Все пятьдесят минут не сводила с него глаз, всякий раз одаривая его приятной улыбкой, когда их взгляды ненадолго встречались.

Позже, на той же неделе, она зашла к нему в кабинет с вопросом насчет домашнего задания. Пенни помнила, как нервничала, оставшись с ним наедине, что ей, экстравертной и к тому же хорошенькой, было совсем не свойственно. С ранних лет она знала, что может легко завязать отношения с любым мальчиком из своего класса – достаточно его выделить и проявить каплю интереса. К шестнадцати годам у нее было, наверное, около двух десятков парней, большинство из которых через пару недель ей надоедали. Ни к одному из них она попросту не испытывала влечения.

А вот мужчины постарше ее привлекали.

О причинах своего фетиша она узнала годом раньше, по иронии судьбы как раз от доктора Уоллиса. В своем курсе по психологии развития он объяснил: когда финансовый и социальный статус уже не имеет значения, интерес молодой женщины к зрелому мужчине часто объясняется ее отношениями с отцом в период полового созревания. По мнению доктора Уоллиса, если отец не может справиться с растущей сексуальностью дочери, потому что чувствует себя неловко и неуютно, то начинает ее избегать, а когда это невозможно, высмеивает ее за макияж или распутные наряды. Не имея возможности завоевать его благосклонное внимание на этом важном этапе взросления, она вынуждена искать это внимание в другом месте.

Действительно, этот сценарий как нельзя лучше описывал непростые отношения Пенни Пак с ее отцом. К тому же в ее случае в подростковые годы единственными взрослыми помимо родителей, которых она хорошо знала, были учителя – отсюда и объяснение того, что произошло в выпускном классе.

Однажды вечером после уроков Пенни задержалась в библиотеке, чтобы подготовиться к предстоящему зачету. По дороге к выходу, проходя мимо кабинета биологии, она увидела своего учителя, мистера Чо, который сидел за столом и что-то писал. Уже почти год он снился ей в эротических снах, а за неделю до этого она познакомилась на школьном празднике с его женой и сразу ей позавидовала. Старая мымра, явно старше мистера Чо, но вся из себя такая подтянутая, с идеально уложенными волосами, выкрашенными в каштановый цвет, большими кукольными глазами (может, двойная пластика век?), туфлями на двухдюймовых каблуках и новехонькой сумочкой «Луи Виттон». Идеальная маленькая домохозяйка, у которой только и дел, что ходить по магазинам, наводить порядок в доме и готовить мужу еду.

После той встречи Пенни не раз посещали фантазии: вот бы украсть мистера Чо у этой женщины! И в тот вечер, собираясь выйти из школы, она спонтанно и безрассудно вошла в его класс, якобы спросить о предстоящем экзамене, а сама при этом выставляла напоказ свою сексуальность, к восемнадцати годам ставшую для нее второй натурой. Скрестив ноги, она увидела, что мистер Чо пожирает глазами открывшиеся под короткой клетчатой юбкой бедра, и отважилась сказать, как бы между делом: «Часам к семи я буду в Итэвоне. Там есть клевый маленький бар, “Железнодорожный клуб”. Если будете поблизости, может, пересечемся и выпьем вместе?»

Пенни, конечно, знала, что поблизости мистер Чо просто так не окажется. Школа находилась в районе Юннань, в восточном пригороде Сеула. Скорее всего, где-то здесь он и живет. А Итэвон, напротив, в самом центре города, где любят тусоваться туристы и иностранные рабочие. Поэтому она и выбрала этот бар: там вполне можно встретиться, не боясь столкнуться с кем-то из знакомых.

Мистер Чо замолчал, обдумывая ее предложение, и Пенни уже собиралась выпалить, что просто пошутила, но тут он сказал:

– Рановато тебе пить, Пенни.

– Мне почти девятнадцать. – Она пожала плечами и улыбнулась. – Меня в том баре знают. И всегда обслуживают.

Отчасти так оно и было. Однажды она туда зашла после концерта где-то по соседству, заказала себе выпить, и никаких проблем не возникло.

– Семь часов, говоришь? – спросил мистер Чо.

Пенни кивнула, все еще улыбаясь.

– Ты будешь с подругами?

– Нет, одна.

– Может быть, я и зайду.

Пенни приехала в «Железнодорожный клуб» на пятнадцать минут позже и увидела, что мистер Чо сидит в кабинке с почти пустым бокалом пива. Она села за столик, они заказали закуски и еще две кружки пива. Пенни не была опытной выпивохой, мистер Чо этим воспользовался и здорово ее подпоил, чему она была только рада.

Примерно через час она перебралась на его сторону стола, и они оказались прижаты друг к другу. Через брюки она стала гладить его промежность, а он запустил руку ей под юбку. Она попыталась его поцеловать, и он предложил пойти в другое место. Оплатив счет, он отвез ее в вульгарный отель для свиданий. Единственный свободный номер назывался «Лапша» – полуторная кровать действительно находилась внутри гигантской копии пенопластовой упаковки лапши быстрого приготовления.

До этого у Пенни было не меньше дюжины парней, с которыми она обжималась и целовалась, но до полового акта ни разу не доходило. Она не сказала об этом мистеру Чо – а тот и не спрашивал – и получила от секса огромное удовольствие. Когда он ушел, сказав, что идти к метро надо порознь, она осталась в номере, залезла в ванну на двоих и побаловалась с секс-игрушками, что лежали на полке над панелью телевизора.

С мистером Чо они встречались еще шесть раз, а потом учебный год закончился, и Пенни переехала в Калифорнию, в Беркли, – учиться в Калифорнийском университете.

Да, у нее был опыт общения со взрослым мужчиной, но Пенни не смогла набраться смелости и завязать флирт с доктором Уоллисом в день, когда впервые вошла в его кабинет осенью две тысячи пятнадцатого. Она всего месяц назад перебралась в США, где все было новым и слегка пугающим, и чувствовала себя далеко не столь уверенно, как в Южной Корее. К тому же доктор Уоллис не какой-то школьный учитель, а профессор одного из самых престижных университетов страны. Видный мужчина, щеголеватый, уверенный в себе, – куда до него мистеру Чо! Такой видный мужчина – наверняка от женщин отбоя нет.

Впрочем, Пенни не сдавалась и регулярно навещала его в приемные часы все три года, каждый раз говоря себе, что сегодня пригласит его на свидание, но духу так и не хватило. Он был очень популярен, то у него сидели коллеги, то у дверей толпились студенты… пару раз она заставала его одного, но подходящий момент так и не представился.

И вот в прошлом месяце на своих занятиях по сну и сновидениям доктор Уоллис объявил, что в летние каникулы будет проводить на кампусе эксперимент и ему нужны два ассистента. Пенни сразу же вызвалась и, к ее полному восторгу, была выбрана. Она могла дословно пересказать телефонный разговор с доктором Уоллисом, завершившийся словами: «Если тебе это интересно, Пенни, с удовольствием возьму тебя в команду».

На следующий день доктор Уоллис пригласил Пенни и ботаника-индуса Гуру Рампала на пиццу и пиво, чтобы познакомиться поближе. Пенни, общаясь с профессором, изо всех сил старалась держаться профессионально, хотя ее либидо пылало. Она понимала, что сейчас не время и не место, чтобы к нему подкатываться, однако после нескольких бокалов пива забыла о сдержанности, стала флиртовать – без особого успеха. В общем, позволила себе лишнее, а доктор Уоллис не проявил интереса к ее пассам. На следующее утро она проснулась с мыслью: сейчас он позвонит и скажет, что нашел ей замену. Но Уоллис не позвонил.

И вот я здесь, думала она. Мы вдвоем, вместе идем в Толман-холл.

Повторять ошибку Пенни не собиралась. Никаких наездов, бросаться ему на шею она не будет. Пусть отношения с доктором Уоллисом развиваются органично, у нее есть три недели, чтобы его завоевать.

Пенни не сомневалась – она его завоюет.

* * *

Кампус Калифорнийского университета в Беркли, основанного почти сто пятьдесят лет назад, представлял собой мозаику классических и современных зданий, выстроившихся вдоль симметричных проспектов и извилистых дорожек.

Толман-холл, можно сказать, был в этом выводке гадким утенком.

Его построили в середине двадцатого века, в период расцвета брутализма – открытый бетон и резкие геометрические формы на протяжении десятилетий вызывали как похвалу, так и критику. Кафедра психологии занимала это здание с 1963 года, но в этом году переехала в западную часть Беркли. Толман-холл признали сейсмически небезопасным, наметили под снос и закрыли.

Таким образом, он идеально подходил для проведения эксперимента S.

– Вот и пришли, – сказал доктор Уоллис, глядя на обреченное здание.

– Знаете, – сообщила Пенни, – когда объявили, что его собираются сносить, фотки стали вирусными в интернете.

– Вилусными? – поддразнил он.

– Вирусными. Извините, профессор, мне еще надо поработать над произношением.

Уоллис кивнул.

– Неудивительно. Это здание или любят, или ненавидят. Лично у меня смешанные чувства. Оно пятьдесят лет служило нам верой и правдой. Но характер нашей работы здорово поменялся, и Толман-холл уже отстал от жизни, верно?

– От него веет жутью. Особенно сейчас, когда нет ни дверей, ни окон. Будто монстр, хочет нас сожрать.

– У вас фантазия бьет ключом, Пенни. А вот и Гуру.

* * *

Гуру Рампал прислонился к ближайшему дереву, скрестив ноги, и тыкал большим пальцем в телефон. Редеющие черные волосы, которые он зачесывал наверх, по моде середины прошлого века (возможно, чтобы скрыть лысину на макушке), темные, полусонные глаза (скрытые очками от солнца), кожа цвета кофе с молоком. Стройный, хотя и с легким животиком, который его футболка в обтяжку с персонажем из мультика только подчеркивала. Бежевые шорты аккуратно отглажены, белые кроссовки сверкают чистотой.

Он родился в деревушке недалеко от Дели и, как и Пенни Пак, приехал в Америку пару лет назад. Еще один счастливчик среди иностранных студентов, получивший полную академическую стипендию. Но, в отличие от Пенни, от западного образа жизни он оставался далек. Впрочем, если ему и не хватало социальных навыков, он с лихвой восполнял этот недостаток учебой. Гуру был одним из самых многообещающих студентов среди тех, кого доктор Уоллис имел удовольствие обучать, и его, несомненно, ждало блестящее будущее в любой области психологии, будь то наука, промышленность, здравоохранение или политика.

– Гуру! – позвала Пенни. Она всегда произносила его имя «Гулу», как город в Уганде.

Гуру поднял глаза от телефона.

– Привет!

Доктор Уоллис и Пенни подошли к дереву.

– Клевые очки, – заметила Пенни.

– Спасибо, детка.

Гуру снял очки и зацепил за воротник.

– Можно не называть меня деткой?

– Не нравится?

– Нет.

Гуру пожал плечами.

– Купил за десять долларов в хозяйственном магазине, – сказал он, четко чеканя слова. – Думаю, они добавляют мне крутизны. Вы как, согласны?

Уоллис хлопнул его по плечу.

– Станешь еще круче, Гуру, будем называть тебя Верхолазом.

– Верхолаз, – сказал он. – Мне нравится. Можете так называть меня уже сейчас.

– Эй, – показала Пенни, – это наши подопытные крысы?

– Или, – вставил Гуру, – как писал Джордж Бернард Шоу, морские свинки.

– Они самые. – Уоллис глянул на наручные часы. – Минута в минуту.

* * *

Трое ученых смотрели, как к Толман-холлу, улыбаясь и махая руками, подходили путешественники из Австралии. Оба светловолосые, загорелые. На женщине, Шэрон Нэш, белая майка поверх бикини, обрезанные джинсовые шорты. Мужчина, Чед Картер, одет в футболку и шорты для серфинга. У обоих на ногах – заношенные шлепанцы. Они шли неторопливо, будто в свое удовольствие гуляли по парку.

«И почему говорят, что стереотипы обманчивы? – подумал Уоллис. – Особенно если речь идет о двадцатилетних австралийцах, приехавших в Калифорнию ловить волну».

В мае Уоллис поместил объявление в газете «Сан-Франциско кроникл»: нужны два человека для участия, как он это назвал, в программе по изучению сна в стационаре. К его удивлению, желающих оказалось несметное множество. Каждому потенциальному кандидату он по электронной почте отправил индивидуальный отборочный тест с критериями включения и исключения. Уоллис остановился на австралийцах по целому ряду причин: индекс массы тела в идеальном диапазоне, оба некурящие, не принимают лекарств, в анамнезе никаких заболеваний, аллергий или анафилактических реакций. Их ответы на вопросы указывали на то, что они относятся к типу личности B. Люди этого типа, как правило, более расслаблены, чем личности типа А, более терпимы к окружающим и более склонны к задумчивости, у них ниже уровень тревожности, а уровни воображения и креативности выше. Еще один плюс: австралийцы были друзьями, но не любовниками.

Короче, для эксперимента, в ходе которого два человека находятся в одной комнате три недели, о лучших кандидатах Уоллис не мог и мечтать.

Доктор Уоллис обменялся с Чедом и Шэрон крепкими рукопожатиями, представил их Пенни и Гуру.

– Дружище, классные солнечные очки, – сказал Чед Гуру. – Ты под Элвиса косишь или как?

Гуру засиял.

– Видите, я же говорил. Добавляют мне крутизны.

Пенни смотрела на лифчик бикини Шэрон.

– Вы прямо с пляжа?

– Решили окунуться с утра, – ответила Шэрон. – Нам сказали, что одежду дадут, так что не стали заморачиваться и переодеваться.

– И тащить одежду тоже, – добавил Чед.

– И тащить тоже, – подтвердила Шэрон.

– Одежда будет, само собой, – объявил Уоллис. – И не только одежда. На три недели будете обеспечены всем необходимым. Идемте за мной.

* * *

Университетский эксплуатационный отдел уже полностью опустошил Толман-холл, вынеся мебель, светильники, покрытия полов и шкафы. Остался лишь пустой бетонный блок, соответствующий статусу подлежащего сносу здания. Взялись бы и за разбор несущих конструкций, не договорись доктор Уоллис с управляющим повременить месяц и дать ему возможность провести эксперимент S.

Уоллис отвел Пенни, Гуру и двух австралийцев в западное крыло Толман-холла, спустился по лестнице в подвал. В здании еще было электричество, и он щелкнул выключателем. Одна за другой под потолком зажглись старые флуоресцентные лампы и залили светом пространство без окон.

– О-о, здесь так жутко, когда никого нет, – сказала Пенни.

– Как в психушке из фильма, – подхватил Гуру.

– Эй, вы, хватит, – проворчал Уоллис раздраженно: не ровен час, у австралийцев нервы разгуляются.

– Ничего страшного, – успокоил его Чед. – Нас с Шэз на испуг не возьмешь. Если тут дегроды не водятся, то все в порядке.

– Дегроды? – переспросила Пенни.

– Которые шарятся по заброшкам. Ну, бродяги, бездомные, синяки, крысы помойные, нищеброды…

– Да, понятно, спасибо.

Уоллис вел их по лабиринту коридоров. По слухам, архитектор здания вдохновился экспериментами с крысами, которые проводил не кто иной, как психолог-бихевиорист Эдвард Ченс Толман, – отсюда и название.

Уоллис остановился возле комнаты, дверь которой осталась нетронутой, рядом на стене была намалевана пульверизатором большая красная буква Х.

– X – это метка нашей базы! – пискнула Пенни.

– Это пометил я, – объяснил Уоллис, – чтобы из этой комнаты подрядчики по сносу ничего не выносили. – Он толкнул дверь, шагнул в темноту, включил свет, и им открылась небольшая прихожая. В десяти футах от входа от стены до стены тянулась перегородка с длинным прямоугольным смотровым окном и еще одной дверью, ведущей в помещение, где следующие три недели предстояло жить австралийцам. Перед окном стоял стол, на котором лежали сенсорная панель размером с планшет и серебристый ноутбук.

Уоллис сел в единственное в комнате кресло.

– Жаждете откровения? – спросил он.

– Ждем не дождемся, – ответил Чед.

– Ничего не вижу, – пожаловался Гуру, приставив руки к смотровому окну.

– Потому что там свет не включен, гений, – поддела его Пенни.

– Я и есть гений. Мой коэффициент интеллекта…

– Расскажи тем, кому это интересно.

– Дети, не ссорьтесь, – прервал их Уоллис. Обращаясь к австралийцам, он добавил: – Раньше здесь был самый большой конференц-зал в этом здании. Я распорядился построить эту стену для эксперимента, чтобы отделить комнату для наблюдений от… назовем ее… лаборатории сна.

– Но спать-то мы и не будем, дружище, – возразил Чед. – Так что название не очень подходит.

– Да, но? учитывая характер эксперимента… он ведь называется эксперимент S, поэтому…

– Тоже не очень. Не лучше ли назвать эксперимент «Б» – бессонница»?

Пенни хихикнула.

Уоллис вежливо улыбнулся.

– Акцент немного сместится, вам не кажется? – заметил он.

– Не-а, – Шэрон говорила слегка в нос. – Я с Чедом согласна. Лаборатория сна? Не-а, смысл не тот, дружище.

– Вы для себя можете называть, как вам больше нравится, – бросил Уоллис. – Давайте глянем?

Он включил сенсорную панель, прикоснулся к ней сбоку, и на экране появился пульт управления освещением. Он быстро нажал пять кнопок, и под потолком лаборатории сна одна за другой зажглись пять светодиодных ламп.

– Ух ты! – воскликнула Пенни. – Круто!

– Класс, – сказал Чед.

– Кла-а-асс, – попугаем повторила Шэрон.

– Больше, чем наш дом в Индии. – Гуру явно был под впечатлением. – А у меня, между прочим, четыре брата.

Доктор Уоллис был доволен, что им понравилось. Несколько месяцев он потратил на поиски грантов, от государства и от штата, но после неизбежных отказов – по этическим соображениям – решил все профинансировать сам.

– Помещение, конечно, полностью закрыто, – объяснил он. – Здесь библиотека с самыми разными авторами, от Бронте и Этвуд до По и Кинга. Рядом – домашний кинотеатр. Если не ошибаюсь, восемьдесят каналов, а также подписка на стриминг. Есть дивиди-проигрыватель с хорошим набором фильмов. Небольшой спортзал…

– И баскетбольная площадка! – изумилась Пенни. – Просто жесть!

Уоллис кивнул. Это не была площадка в техническом смысле слова, потому что разметки не было, но перед баскетбольным щитом с корзиной хватало места, чтобы побросать мяч или сыграть один на один.

– Там кухня, – продолжал показывать он. – Полный холодильник еды. И много чего в кладовке. Вы оба написали, что никакой пищевой аллергии у вас нет. Но если пожелаете что-то конкретное, дайте знать, и вы это получите.

– А зачем кровати? – поинтересовался Чед. – Спать мы вроде не должны?

– Спать вы не будете. – Он показал на большой баллон в дальнем конце прихожей, размером и формой напоминающий домашнюю систему газового отопления. – Здесь газообразный стимулятор, который уже подается в лабораторию. Подышите им пять минут – и не сможете спать, даже если очень захотите. А кровати… личное пространство, если угодно. Ведь у вас будет уйма времени. Спать не будете, но полежать и расслабиться сможете.

Шэрон не сводила глаз с баллона.

– А этот газ… он не опасен?

– Конечно, нет, – подтвердил Уоллис. – Испытан самым тщательным образом.

– А что это? В смысле, из чего он?

– Боюсь, что формула – это коммерческая тайна.

– Если он вам скажет, – добавила Пенни, – ему придется вас убить.

– А если мы захотим выйти из комнаты? – спросил Чед. – Дверь заперта не будет?

– Заперта? Нет. Но покидать лабораторию сна нежелательно. Ведь это контролируемый эксперимент. Все факторы должны носить постоянный характер, кроме одного: независимая переменная. В нашем случае это вы оба. И если кто-то из вас эту комнату покинет, то подышит обычным воздухом и внесет в эксперимент вторую независимую переменную, а это может сказаться на конечном результате.

– Хочу уточнить, профессор, – заговорил Гуру, – при испытаниях на людях неизбежно есть неконтролируемые переменные: возраст, пол, генетическая предрасположенность. Поэтому, строго говоря, это не контролируемый экс…

– Неизбежные неконтролируемые переменные будут отфильтрованы в ходе дальнейших экспериментов, Гуру, – пояснил Уоллис.

– Но суть в том, что мы должны сидеть в этой комнате двадцать один день? – спросил Чед.

– Именно так. Об этом было сказано в формах с информацией об испытуемых и их согласии, вы их подписали, – сказал Уоллис с легким раздражением. – Если засомневались, скажите сразу, у меня целый список других…

– Не-а, дружище, – перебил Чед. – Никаких сомнений.

Он взглянул на Шэрон.

– Задний ход давать не буду, – сказала она. – Получим тут приличную денежку, еще полгода сможем по миру ездить.

– Слыхали? Мы не отказываемся. Но… – Чед пожал плечами. – Если что-то случится? Кто-то из нас заболеет? Вы же нас выпустите?

– Естественно, – заверил Уоллис. – Вы же не в тюрьме. Вы имеете право прервать эксперимент в любую минуту.

– Но тогда останемся без бонусов?

– А вам положены бонусы? – удивилась Пенни.

– Если проведут в эксперименте двадцать один день, – объяснил Уоллис.

– Я бонус не получаю. А ты, Гуру?

– Никакого бонуса, – сказал он. – Насколько мне известно.

Уоллис вздохнул.

– Вам не придется не спать двадцать один день.

Пенни посмотрела на Чеда, вопросительно приподняв бровь.

– И какой у вас бонус? Сколько вам за это заплатят?

– Пенни! – оборвал ее Уоллис. Увидев, что она вздрогнула, он тут же взял себя в руки и повторил уже спокойнее: – Пенни, в этом эксперименте главное – не деньги. А наука. Я выбрал тебя, потому что решил: тебе это понятно. Но если ты считаешь, что с тобой поступают несправедливо, наверное, можем это обсудить…

– Нет, профессор. – Ей стало стыдно. – Вы правы. Дело не в деньгах. Извините. Они меня совсем не… Я просто…

Уоллис подошел ближе, одобрительно сжал ее локоть, и Пенни сразу просияла. Австралийцам он сказал:

– В самом конце лаборатории сна – туалет и душевая. Это единственное место в комнате, где за вами не наблюдают. Но мы можем следить за вашим состоянием с помощью вот этого. – Он извлек из сумки две пары наручных смарт-часов и вручил им. – Сердцебиение, уровень стресса, движение – все под контролем. Рядом с телевизором есть беспроводное зарядное устройство. Батарейки часов надо подзаряжать.

– Как мы будем общаться с вами? – спросила Шэрон. – Если возникнут какие-то вопросы.

– Внутренняя связь, – объяснил Уоллис. – В потолок встроено шесть микрофонов, а также система динамиков. Делать ничего не надо, мы услышим все, что вы скажете, через этот планшет. Если возникает вопрос, просто задаете его, и все. И последнее. Мобильный телефон кто-то из вас принес?

– Вы велели не приносить, – сказал Чед.

– И не принесли?

Он покачал головой.

– Оставил у приятеля.

Шэрон с виноватым видом вытащила телефон из кармана.

– Я подумала, может, вы шутите.

Уоллис протянул руку.

– К сожалению, контакты с внешним миром исключаются. Нельзя транслировать ход эксперимента в соцсетях…

– Да ни за что!

– Извините, Шэрон, но я ясно сказал…

– Знаю. Прекрасно. – Она передала ему телефон. – Не потеряйте.

– Он будет заперт у меня в кабинете, получите его, как только эксперимент закончится. Еще вопросы?

Австралийцы переглянулись и обменялись ободряющими улыбками, но было ясно – их гнетут сомнения.

– Что ж, – сказал Уоллис. – Тогда начинаем.

* * *

Себе доктор Уоллис поставил смены с двух дня до десяти вечера. Он попрощался с Пенни Пак и Гуру Рампалом, открыл ноутбук и закурил сигарету. На кампусе курить запрещено, но какая разница? Через месяц Толман-холл превратится в гору воспоминаний и мусора. Подумаешь, немного дыма.

Первый час в лаборатории сна австралийцы изучали все, что было в комнате. Уоллису пришло в голову, что они похожи на пару хомяков, которые обнюхивают новое жилище. Удовлетворив любопытство, они сели на диван и включили телевизор. Шэрон взяла было пульт, но Чед захотел посмотреть программу по ремонту жилья, и она согласилась. Во время рекламы она поднялась и сделала несколько упражнений на тренажерах. Потом подошла к смотровому окну и остановилась в нескольких шагах. С ее стороны окно было зеркальным, и она могла видеть только свое отражение, но никак не доктора Уоллиса.

Она убрала за ухо светлую прядь волос. В этом жесте читалась какая-то неуверенность, даже робость, хотя до этой минуты робостью она не отличалась. Глаза с густыми ресницами метнулись от одного края зеркала к другому, она словно искала в стекле место, где будет видна другая сторона. Глаза светло-голубые, с примесью весенней зелени, Уоллису пришла на ум тропическая лагуна. Она поджала губы, будто что-то хотела сказать. Но передумала, просто взмахнула рукой.

Уоллис нажал на сенсорной панели клавишу и сказал:

– Зеркальное стекло.

Шэрон взглянула на потолок, откуда из динамиков донесся его голос.

Чед тоже поднял голову, потом снова уставился в телевизор.

– Теперь я и правда чувствую себя подопытной, – сказала Шэрон.

Ее голос из колонок сенсорной панели звучал глуховато, но четко. Она постучала по зеркальному стеклу. Здесь не было рамы или другого крепления, и звук получился более резким, чем при стуке по обычному окну. Вряд ли ей это известно, подумал Уоллис. Просто постучала, чтобы постучать, не более.

– Двадцать один день, – добавила она. – Без сна. Ого.

– Без сна, – согласился доктор Уоллис.

– И что мы с Чедом будем делать?

– Может, прочтете книги, которые хотели, но не успели прочесть? – предложил он.

– Может.

– На полке стоит полное собрание сочинений Лавкрафта. Я принес из домашней библиотеки.

– Это который про ужасы писал?

– Ужасы, фэнтези, научная фантастика. Там всего тысяча шестьсот страниц, на какое-то время хватит.

Шэрон покачала головой.

– От пугалок я нервничаю. В детстве кошмары снились… да и сейчас бывает.

– Обычное дело, – успокоил ее Уоллис. – Каждого второго взрослого иногда мучают кошмары.

Она хитро улыбнулась.

– Точно. Я забыла, что вы доктор по сну. Мне вас так называть? Доктор? Или док?

– Можно просто Рой.

Она обдумала это предложение.

– Не-а, что-то не то. Мне нравится «док».

– Пусть будет док.

– Так что, док… почему нас мучают кошмары?

– Часто они возникают спонтанно, – сказал ей Уоллис, закуривая новую сигарету. – Но причины могут быть разные. Например, человек ест перед сном. Пища ускоряет обмен веществ, и мозг становится более активным. Иногда виноваты лекарства, особенно антидепрессанты и наркотические средства, химически действующие на мозг. – Он стряхнул пепел в пустой стаканчик из-под кофе. – Разумеется, есть и психологические факторы, когда человек взволнован, пребывает в депрессии. Сюда же надо отнести нарушения сна.

– Какие еще нарушения сна? – спросила она.

– Самые распространенные – бессонница и апноэ. Кому-то мешает спать синдром беспокойных ног…

Шэрон издала легкий смешок.

– Кто-то сучит ножками, как собака, которая ищет пожарный гидрант.

Уоллис улыбнулся.

– Человек ворочается и ничего не может с этим поделать, заснуть крепким и глубоким сном трудно, а то и невозможно.

– Вот я уже забеспокоилась.

– Вы сейчас в новой и непривычной среде. Попробуйте расслабиться. Скоро будете себя чувствовать здесь как дома. Люди очень быстро приспосабливаются.

– Потому что у нас большой мозг?

– Социальный мозг, – поправил Уоллис. – Мы запрограммированы на то, чтобы созидать, делиться знаниями, передавать их другим. Поэтому мы легко приспосабливаемся к новым обстоятельствам, чем и отличаемся от наших далеких предков, а наши далекие предки – от приматов. Кажется, мы отклонились от темы. – Он раздавил сигарету, сказав себе, что на следующую смену нужно принести пепельницу. И, выбросив окурок в кофейный стаканчик, где уже покоились три, заключил: – Кошмары, Шэрон, – это совершенно нормальная часть сна, они выпускают сдерживаемое волнение. Я бы о них сильно переживать не стал. Для психического здоровья они полезны. Чед, как дела?

Чед поднял в воздух большой палец, не отрывая глаз от телеэкрана.

– Все клево, дружище.

– Спасибо за беседу, док. – Шэрон снова откинула за ухо непокорную светлую прядь. – Мне уже не так одиноко. Наверное, следующие три недели нам с вами будет о чем поговорить… если не возражаете.

– Ни в коем случае.

– Жаль только, что я вас не вижу. Разговаривать со своим отражением в зеркале как-то палевно.

Уоллис задумался над подходящим ответом, но Шэрон уже отошла к книжной полке и начала разглядывать сотню с лишним книг, взятых из местной библиотеки.

Он еще немного понаблюдал за ней, потом встал, потянулся и не торопясь пошел по коридору в туалет, рядом с отключенным лифтом. Кабинки и сантехнику уже демонтировали, оставив по его просьбе только один унитаз, писсуар и раковину. Он воспользовался писсуаром, помыл руки, опять же заметив себе, что в следующую смену надо принести туалетную бумагу, мыло и полотенца для рук, – и вернулся к наблюдательному пункту.

Шэрон присоединилась к Чеду, оба смотрели телевизор.

Шесть часов пролетели незаметно. Уоллис исписал три страницы и перечитывал свои заметки, когда раздался стук в дверь.

Через секунду в комнату вошел Гуру Рампал, в той же футболке и шортах цвета хаки, что были на нем раньше. Но без темных очков.

– Добрый вечер, профессор, – сказал он, снял с плеча рюкзак и поставил на пол рядом со столом.

Уоллис уловил запах фастфуда.

– Прихватили перекус на ночь глядя, Гуру? – спросил он.

– А вдруг проголодаюсь? – Он поглядел через окошко на лабораторию сна. – Что-нибудь интересное было?

Уоллис покачал головой.

– Пока их тела не вышли из привычного циркадного ритма. Отклонения от обычного поведения проявятся не раньше чем после первой бессонной ночи. – Он поднялся. – Садись. А то стоишь надо мной, заставляешь нервничать.

– Спасибо, профессор. – Гуру сел в кресло. – Будут какие-то конкретные указания, пока вы не ушли?

– Нет, все просто. Следите за поведением наших подопытных антиподов, записывайте их поведение. Хотите получить представление о том, что нужно фиксировать, – прочитайте на ноутбуке мои заметки. Что еще… – Уоллис пожал плечами. – Постарайтесь не заснуть.

– Об этом не беспокойтесь, профессор. Я сова. Кстати, если они захотят со мной перекинуться парой слов?

– Пожалуйста.

– Это нормально?

– Почему нет?

– Не знаю. Я подумал… Никогда не участвовал в опытах на людях.

Уоллис показал на сенсорную панель.

– Тут есть клавиша «говорить». Хочешь, чтобы они тебя услышали, – нажимаешь ее. Еще есть клавиша «слушать», если хочешь их слушать. Вот и все.

Гуру кивнул, постучал пальцами по столу.

Уоллис нахмурился.

– Что у вас на уме, Гуру?

– Как думаете, мне стоит постричься наголо?

Уоллис моргнул, таким неожиданным оказался вопрос. Он посмотрел на вздыбленную шевелюру Гуру.

– Мне ваша прическа нравится, – сказал он.

– Спереди-то хорошо смотрится. Я скопировал прическу нашей знаменитой индийской поп-звезды. Но есть проблема. – Гуру наклонился и показал на лысеющее темя. – Видите?

– Многие мужчины лысеют.

Гуру откинулся на спинку кресла.

– Но мне всего двадцать два! Будь у меня жена, тогда не страшно. Но лысому найти жену гораздо сложнее.

Уоллис улыбнулся.

– Найдете, никуда не денетесь.

– Спасибо, профессор. Но на вопрос вы не ответили. Стоит постричься налысо? В интернете все советуют именно это.

– Могу только повторить: ваша прическа мне нравится. Это ваш стиль. Но если редеющие волосы на макушке смущают – обрейтесь наголо, почему нет? Если что, снова вырастут.

Гуру вздохнул.

– Проблема в том, что я не уверен, хорошо ли буду смотреться с бритой головой. Я же не такой красивый, как вы. Черты лица так себе.

– Может, для равновесия отрастить что-то на лице?

– Тут еще одна проблема! Не растет! Уже пробовал! Какие-то кустики, здесь и здесь. – Он прикоснулся к нижней губе и подбородку. – А если волос на голове вообще не будет, боюсь, стану похож на коричневого инопланетянина.

– Коричневый инопланетянин – мечта женщин.

Гуру опустил плечи.

– Никакой от вас помощи, профессор. Вам легко – отличная прическа, модная бородка под пару. Вам мои мучения не понять.

Теперь вздохнул уже Уоллис.

– Извините, приятель, что не принял вас всерьез. Что посоветовать? Сходите к хорошему парикмахеру. Не дешевому. К хорошему. Если хотите, могу порекомендовать своего. Его зовут Андре. Он подскажет, чем пользоваться, чтобы придать волосам объем, и как лучше подстричься, с учетом ваших проблем.

Гуру просиял.

– Правда?

– У него салон на Юнион-сквер. Мимо не пройдете.

– Спасибо, профессор. Завтра с утра пойду к нему, первым делом.

– Возможно, надо записаться…

– Да, точно. Тогда с утра ему позвоню.

– Вот, уже какое-то решение. Доброй ночи, Гуру. И помните, возникнут какие-то проблемы, вопросы – не связанные с прической, – сразу звоните мне.

* * *

Сидя в черном кожаном вращающемся кресле, Гуру Рампал оглядел комнату для наблюдений – порадовать глаз было особенно нечем. Перед ним стол с сенсорной панелью и ноутбуком. На металлической тележке компьютер и оборудование для электроэнцефалографии. И пятисотлитровый баллон, из которого в лабораторию сна поступает стимулирующий газ.

Полный любопытства, Гуру поднялся и подошел к баллону. Коснулся поверхности из нержавеющей стали. По руке пробежал легкий холодок. Он внимательно осмотрел всевозможные клапаны и датчики давления, но трогать ничего не осмелился. Гуру знал, что амфетамины и другие психостимулирующие препараты вводятся в организм в виде таблеток, внутривенно, в виде порошка через нос или с дымом, но никогда не слышал о веществах, которые можно испарить и вдыхать так же легко, как кислород. С другой стороны, если так можно делать наркоз веселящим газом или ксеноном, наверное, это всего лишь вопрос времени и кто-нибудь додумается, как таким же путем вводить в организм стимулирующие вещества.

Не кто-нибудь, подумал Гуру. А сам доктор Уоллис.

Мой профессор.

Гуру пришел в полный восторг, когда доктор Уоллис привлек его к своему смелому эксперименту. Этого человека он просто боготворил. За годы учебы он не пропустил ни одного курса Уоллиса и собирался посещать их и впредь, в магистратуре и в аспирантуре.

Называя вещи своими именами, Гуру был интеллектуалом. Во-первых, хорошая генетика, во-вторых, трудолюбие. Если верить маме, уже к первому своему дню рождения он умел ходить и говорить. В два с половиной года умел считать до ста. В пять с первой попытки собрал кубик Рубика, который нашел в школьной библиотеке. В шестом классе выиграл школьный конкурс по правописанию, и это достижение повторял вплоть до окончания школы.

Учеба давалась ему легко, но этот дар он не рассматривал как нечто, само собой разумеющееся. Гуру всегда стремился поднажать, в чем-то опередить одноклассников, потому что знал: это единственный способ выбраться из трущоб, где он родился, и обеспечить лучшую жизнь себе, матери и братьям.

Его приняли в Калифорнийский университет Беркли – в немалой степени благодаря хвалебной рекомендации от начальника отдела школьного образования в его родном городе Дхарамсала, – и мама посоветовала ему заняться информационными технологиями. «Из индусов выходят очень хорошие программисты, Гуру, – сказала она ему. – Это очень хорошая работа, и платят за нее очень достойно. Зачем тебе психология? Среди индусов хороших психологов нет».

Гуру, разумеется, не был согласен с тем, что среди индусов нет хороших психологов, и ответ на вопрос, почему он выбрал именно эту стезю, звучал довольно просто: это то, чем он хотел заниматься.

Его отец страдал от болезни Альцгеймера, один из старших братьев родился аутистом, и в юношеские годы Гуру пришлось ходить с ними по больницам и быть им сиделкой. Он глубоко заинтересовался их заболеваниями, постоянно донимал врачей и сестер вопросами о психическом здоровье, вырезал статьи из доступных газет и журналов. Со временем он стал настоящим специалистом, и когда его отец скончался от связанных с Альцгеймером осложнений, решил посвятить жизнь изучению человеческой души.

Гуру был готов отправиться в это путешествие как можно быстрее, но путь к цели предстоял долгий. Еще два года уйдет на получение степени магистра, а потом еще четыре на то, чтобы стать дипломированным психологом и получить аккредитацию Ассоциации американских психологов. Кроме этого, придется провести еще год или два в университете, стажируясь и приобретая практические навыки. И только тогда, через семь или восемь лет, он получит лицензию на работу клиническим психологом.

Поначалу Гуру мечтал открыть практику в Калифорнии. Но сейчас подумывал об Индии, где сможет что-то менять в системе здравоохранения на низовом уровне. В юношеские годы он видел своими глазами, что здравоохранение в Индии просто удручает. Больницам и поликлиникам на местах не хватает персонала и средств. Медицина нацелена на лечение, а не на профилактику. Во многих деревнях и поселках про терапию и консультации слыхом не слыхивали. Конечно, его голос будет лишь одним в стране с населением в миллиард триста миллионов человек, но с чего-то надо начинать…

– Вы там, док?

Вздрогнув от незнакомого голоса, Гуру поспешил к панели.

– Да, привет. Это Гуру.

– Элвис! – Чед стоял прямо перед зеркальным стеклом и ухмылялся.

– Ага, он самый.

Он еще не привык общаться через интерком.

– Ты в своих окулярах? Я в этом зеркале тебя не вижу.

– Ты про очки?

– Да, дружище.

– Нет, солнечные очки я вечером не ношу.

– Я по ночам ношу очки от солнца, – пропел Чед. – Чтоб видеть, чтоб мог я видеть…

Гуру узнал песню и понял, что Чед над ним посмеивается. Он ничего не ответил.

Перестав петь, Чед спросил:

– Дружище, ты откуда? Из Индии, да?

– Да, верно. Из города Дхарамсала, штат Химачал-Прадеш. Тебе может быть интересно, что там живет далай-лама.

– Неслабо. Ты его когда-нибудь видел?

– Когда в школе учился, было дело. Наш класс повезли в храм Цуглахан, послушать его проповедь.

– Он какие-нибудь волшебные штуки делал?

– Волшебные? – Гуру нахмурился. – Нет. Далай-лама – обычный буддийский монах. Волшебной силы у него нет.

– А я думал, он исцеляет людей, и всякая такая хрень.

– Нет, он даже себя исцелить не мог, когда заболел, и пришлось удалить желчный пузырь.

– Ясно, дружище, понял тебя. Слушай, есть вопрос.

– Про далай-ламу?

– Не-а. Про еду. Рецепты хорошие знаешь?

– Я… нет. – Гуру покачал головой, хотя видеть его австралиец не мог. – Повар из меня так себе.

– Ладно тебе, приятель. Какие-то наверняка знаешь! А то у нас тут жрачки полно, а ни Шэз, ни я ни хрена в кулинарии не разбираемся.

– Я клевый завтрак могу сварганить! – заявила Шэрон, подняв голову от книги, которую читала на кровати.

– Яичница с беконом – тоже мне, крутая повариха, – заметил Чед.

– Могу и кое-что покруче! – возмутилась она.

– Короче, Элвис, – сказал Чед Гуру, – гони рецепт. Что-нибудь изысканное, не то я в этой коробке помру от скуки.

– Если я что дома и готовил, так это карри. Этот рецепт дать могу. Мама научила.

– Карри, шикарно! Типа виндалу, цыпленка в масле, что-то такое?

– Зависит от того, какого хочешь цыпленка – острого или сладкого.

– Острого, дружище! Чем пикантнее, тем лучше.

– Перец чили у вас там есть?

– Да тут целый супермаркет, дружище. Сейчас проверю. – Он подошел к холодильнику. – Ага, битком набит!

– Пряности, наверное, в кладовке…

* * *

Доктор Рой Уоллис жил в Сан-Франциско, в старинном здании с часовой башней в районе Саут-оф-Маркет, если проще – Сома. Построенное в 1907 году, кирпично-деревянное строение занимало два городских квартала на Второй и Брайант-стрит. Когда-то в нем располагалась типография «Шмидт литограф», крупнейшая на Западном побережье. В 1992 году дальновидные инвесторы реконструировали здание, превратив огромное пространство в сотню модных лофтов с высокими потолками, бетонными колоннами, и фабричными окнами.

Уоллис припарковал свой миниатюрный спортивный кабриолет на оплаченном месте в тылу здания и, отказавшись от лифта, чтобы сжечь немного калорий, поднялся по шести лестничным пролетам в свой пентхаус.

Дом, милый дом, подумал он, переступая порог помещения площадью три тысячи квадратных футов. От индустриального прошлого зданию достались кирпичные стены и высоченные потолки с открытыми стальными балками, а масштабный ремонт, проведенный доктором Уоллисом, – окна от пола до потолка, световые люки в крыше, пол из полированного серого камня, черно-серая цветовая гамма – перенес эстетику квартиры в двадцать первый век.

Уоллис никогда бы не смог позволить себе такую роскошь на зарплату преподавателя. Но его богатые родители, погибшие двадцать лет назад в путешествии на яхте, оставили ему около двадцати миллионов долларов. Он тогда жил в скромной квартире-студии в Сома, в то время городе-призраке – лишь пустые склады с прокопченными трубами, несколько ресторанов и ни одного продуктового магазина. Когда он услышал, что в соседнем здании «Часовая башня» выставлен на продажу пентхаус, он из любопытства пошел посмотреть и сразу же влюбился. Просторное, полное воздуха, так еще и с индивидуальным доступом к трехэтажной часовой башне. Уоллис согласился на запрошенную агентом цену и через месяц переехал. С тех пор он называл пентхаус домом и ни о каком другом жилье в городе даже не помышлял.

Доктор Уоллис повесил пиджак на крючок на стене, небрежно бросил ключи в хрустальное блюдо на столике рядом с дверью, потом подошел к бару и сделал себе коктейль: темный ром, имбирный лимонад, лед и ломтик лайма. С бокалом он вышел на террасу площадью двенадцать сотен квадратных футов и глубоко вдохнул, наслаждаясь сумеречным воздухом. Вдали сверкал огнями центр города, а мост Бэй-Бридж волшебно парил над окутанным туманом заливом Сан-Франциско, словно ожерелье из драгоценных камней.

Он собрался закурить, но тут зазвонил телефон.

Уоллис достал его из кармана, взглянул на экран, ответил.

– Ты караулишь меня внизу? – спросил он. – Я только вошел, а ты уже тут как тут.

– Ты стоишь на своей крыше с «Темной бурей» и любуешься вечерним видом, – сказал женский голос.

– Откуда ты знаешь?

– Наблюдаю за тобой.

Уоллис невольно глянул вниз, на окна зданий.

– Неужели я такой предсказуемый? – спросил он.

– Как дедушкины часы.

– Это намек на мой возраст?

Бренди Кларксон рассмеялась.

– Для своих сорока с маленьким хвостиком ты выглядишь отлично, Рой. Так что не парься.

– И не думаю париться.

– В день рождения ты только об этом и говорил.

День рождения был месяц назад. Бренди оказалась в Сан-Франциско и пригласила его в китайский ресторан в Чайна-тауне; видимо, там он ей и поплакался, что стареет.

– Ты в городе? – спросил он.

– Завтра с утра конференция.

Он взглянул на часы: половина одиннадцатого.

– Можем встретиться «У динозаврика», минут через двадцать.

– Нет, джаз мне сейчас ни к чему. Может быть, тихий вечер вдвоем?

Он был к этому готов.

– Хочешь приехать? Где ты остановилась?

– В «Фермонте». Возьму такси и буду у тебя через пятнадцать минут.

Уоллис прервал звонок, допил коктейль, принял горячий душ. Они с Бренди начали встречаться семь лет назад, когда ему было тридцать четыре, а ей – двадцать один, она была студенткой на одном из его старших курсов. После трех лет пылких свиданий отношения переросли в серьезные. Для него – чересчур серьезные, и он решил их прервать, к большому неудовольствию Бренди. Она переехала южнее, в Менло-Парк, устроилась работать аналитиком поведенческих данных в солидную компанию. Два года они не встречались, потом наткнулись друг на друга в видовом баре на тридцать девятом этаже гостиницы «Мариотт», куда частенько захаживали в бытность парочкой. Они выпили, вспомнили прошлое, и дело кончилось постелью. С тех пор они стали проводить время вдвоем всякий раз, когда она появлялась в городе, примерно раз в месяц. В двадцать восемь Бренди – независимая, уверенная в себе, изысканная – нравилась Уоллису еще больше, и он получал удовольствие от этих нечастых встреч.

Но ему, между прочим, уже сорок один. Сколько можно вести холостяцкий образ жизни? Он все чаще думал о подходящей подруге, с которой готов был бы проводить каждую ночь и строить совместное будущее.

Он вытерся полотенцем, побрился, оделся в черное, сделал себе еще один коктейль, и тут в дверь постучала Бренди. Дверь он специально оставил незапертой и крикнул:

– Входи!

– Привет, мой хороший! – пропела Бренди, входя в квартиру с лучезарной улыбкой. В одной руке бутылка шампанского, в другой – черная сумочка. Задом она прикрыла за собой дверь.

– Шикарно выглядишь! – сделал комплимент Уоллис.

– Спасибо!

Она прошла через гостиную, цокая каблуками по каменному полу, на плечах подрагивают завитки светлых волос, голубые глаза сияют. Яркая губная помада под цвет платья, которое облегает бюст и бедра и гордо выставляет напоказ длинные загорелые ноги.

Она запечатлела на его губах поцелуй.

– М-м-м, – промурлыкала она. – От тебя приятно пахнет. Люблю этот бальзам после бритья.

– От тебя тоже приятно пахнет, – сказал он. – Это не я купил тебе эти духи?

– Ты, конечно. Скучал?

– Я всегда по тебе скучаю.

Она надула губки.

– А вот и нет. Иначе ты бы меня не продинамил. Держи.

Она протянула ему шампанское.

– Какой у нас повод? – спросил он, разглядывая этикетку.

– Он еще спрашивает! – Она игриво толкнула его в грудь. – Первый день твоего великого тайного эксперимента, о котором ты ничего мне не сказал!

– Вроде на дне рождения я обмолвился…

– Именно что обмолвился, мистер Молчун. А я тебя слушаю – хочешь, верь, хочешь, нет. Для меня эти так называемые отношения не просто секс.

Уоллис провел Бренди на кухню. Наполнил шампанским два бокала, разложил на гранитной поверхности красный виноград, крекеры и козий сыр.

– За эксперимент S, – он поднял бокал.

Бренди чокнулась с ним.

– Надеюсь, ни тебя, ни меня не сморит раньше времени.

– Ни в коем случае. – Он сделал глоток. Пузырящаяся жидкость отдавала фруктовым ароматом и свежестью.

– Ну, рассказывай, – сказала она. – Прячешь под матрасом горошину, чтобы найти свою идеальную принцессу?

– Я изучаю последствия недосыпа, – просто объявил он.

Она внимательно посмотрела на него.

– И все? Больше ничего не хочешь рассказать?

– Да ничего особенного…

– Перестань, Рой! На дне рождения из тебя тоже ничего нельзя было вытянуть! В чем великая тайна?

– Никакой великой тайны нет. Я наблюдаю за поведением двух участников эксперимента, которым не позволено спать. – Он пожал плечами. – С помощью специального газа…

– Вот это уже ягодки! Что за газ?

– Заменитель амфетамина, из класса амфетаминовых.

– Разве амфетамин можно вдыхать?

– Этот метод предпочтительнее таблеток, потому что так свою дозу не пропустишь, а газ поступает прямо в легкие, ограничивая системную абсорбцию и побочные явления. Пока мои клинические тесты показали, что воздействие на центральную нервную систему равно нулю.

– Нулю? Но побочные явления есть всегда.

Он покачал головой.

– Даже если давать большую дозу, этот газ не влияет на клетки головного мозга. Пока я, конечно, проводил тесты только на животных. Но представь, Бренди, если испытания на людях окажутся успешными…

– По стране будут бродить армии торчков…

Он снова покачал головой.

– В отличие от метамфетаминов, этот газ не влияет на такие нейромедиаторы, как серотонин или допамин. Никакой лихорадки или эйфории он не вызывает. Ничего не добавляет и не забирает. Волнение, депрессия, паранойя, психоз – ничего такого. Ты просто… не спишь.

– И сколько… о каком времени идет речь?

– О днях. – Он пожал плечами. – Неделях.

На лице Бренди отразилось изумление.

– Что за сказки, Рой.

– Пока вдыхаешь этот газ, заснуть не можешь. Вот тебе объяснение, проще некуда.

– Но человек должен спать. Я, ты, кто угодно. Мы не можем не спать.

Доктор Уоллис улыбнулся.

– Эту гипотезу, Бренди, я и надеюсь развенчать в течение следующих трех недель.

* * *

Более или менее удовлетворив любопытство Бренди, он свел разговор на нет и повел ее в спальню. Их секс всегда был шумным, изобретательным и немного опасным.

Посадив ее на кровать, Уоллис стащил через голову красное платье и начал осыпать ее пупок поцелуями. Она запустила пальцы ему в волосы и прижалась к нему бедрами. Он обвил руками ее спину и расстегнул лифчик…

Раздался стук в дверь.

Уоллис выпрямился – кто бы это мог быть?

– Кого-то ждешь? – спросила Бренди, шаловливо улыбаясь.

Он покачал головой.

– Я сейчас.

Уоллис пересек свой пентхаус, на ходу застегивая рубашку.

Кого принесла нелегкая в такое время?

Он остановился у двери. Глазка не было. Он хотел установить камеру, но так и не собрался.

– Кто там? – спросил он.

– Рой? Это Брук.

Черт! Откуда она взялась?

Они договорились о встрече неделю назад, но у него это начисто вылетело из головы.

Не держать же ее за порогом! Он открыл дверь и встретил ее широчайшей улыбкой. Она улыбнулась в ответ.

– Привет!

– Привет!

Внешне Брук Фоксли была полной противоположностью Бренди Кларксон. Черные волосы, короткая прямая челка, в темных глазах – уклончивая скрытность, кожа белая, будто никогда не видела солнца. Несмотря на отсутствие соблазнительных форм, какими могла похвастать Бренди, ее гибкая фигура была не менее женственной, а в тот вечер, в шелковой блузке, тесных джинсах, открытых туфлях на каблуках и с вышитой сумочкой-клатчем, выглядела она просто убойно.

По характеру Брук и Бренди тоже находились на противоположных краях спектра. Брук наблюдательная, спокойная, сдержанная. Не из тех, кто сразу бросается в глаза, но каким-то образом с каждой новой встречей она становилась все прекраснее.

Бренди наоборот – огонь и флирт. Она выставляла свою сексуальность напоказ, использовала ее в своих целях. Когда доктор Уоллис куда-то с ней выходил, ему приходилось делить ее с ее телефоном. Она уверяла, что все эти звонки и сообщения – по работе, но откуда он мог знать? А когда телефон умолкал, она рассказывала ему о какой-нибудь знаменитости из Силиконовой долины, которую встретила на банкете, на яхте или другой пышной тусовке. Ее жизнь была сплошным гламуром, нарциссизмом, буйством… и пустотой. Она была чужой в мире, в который изо всех сил хотела пробиться, изо всех сил делала вид, что находится в нужном месте и в нужное время, что в ее жизни вот-вот произойдет «великий прорыв», изо всех сил тщилась взлететь по ступеням социальной иерархии, нимало не заботясь о нравственности, не проявляя ни малейшего сочувствия к другим людям, которые тоже хотят быть счастливы.

А разве сам Уоллис не такой?

– Я тебе звонила. – Она неуверенно улыбнулась. – Но у тебя отключен телефон.

– Наверное, батарейка села. Весь день едва дышала.

Он оставался в дверном проеме, отчаянно ища выход из ловушки, в которой оказался.

Почуяв неладное, Брук стрельнула глазами в комнату.

– Надеюсь, не помешала?

– Нет, конечно, – сказал он. – На самом деле…

Последовала красноречивая тишина.

– Ясно, извини, – сказала Брук. – Не надо было без звонка… Но мы договорились на сегодня, еще на прошлой неделе. Ты хотел отпраздновать начало эксперимента…

– Да, хотел… и хочу его отпраздновать… с тобой. – Он пытался подобрать нужные слова. – Просто так закрутился, что про нашу договоренность совсем забыл…

– Что здесь творится?

При звуке голоса Бренди Уоллису стало нехорошо. Он обернулся: она шла через комнату в прозрачном кружевном белье.

– О-о! – Брук встретилась с Уоллисом глазами и тут же опустила их. Но этого короткого взгляда было достаточно, чтобы понять: сердце ее разбито. Его сердце тоже затрепетало в груди. – Спокойной ночи! – пробормотала она и пошла вниз по лестнице.

– Брук! – окликнул он ее.

Но она не остановилась. Он хотел позвать ее снова, но осекся. Зачем? Она не вернется, а хоть и вернется – о чем говорить, когда в гостиной стоит полуголая Бренди?

Бренди.

Надо же так вляпаться!

Уоллис вошел в квартиру, закрыл дверь и излил свой гнев на подругу, с которой был не прочь изредка перепихнуться. Та стояла у кухонной стойки, потягивая из бокала шампанское.

– Какого хрена ты это сделала? – взъярился он.

– Она могла бы остаться, – заметила Бренди. – Любовь втроем, такого у меня да-авно не было.

Она держалась как ни в чем не бывало и не повышала голоса, но Уоллис почувствовал, что женщина в бешенстве, и понял, что не единственный, у кого есть повод для раздражения.

Он вздохнул.

– Почему не осталась в спальне? Я бы ее выпроводил.

– Хотелось посмотреть, с кем ты нынче трахаешься.

– Господи.

Он покачал головой. Подошел к бару, плеснул в стакан на два пальца рому и одним махом опорожнил.

– Студентка, как я когда-то? – спросила Бренди.

– Нет.

– Молоденькая.

– Ей тридцать три.

– Значит, хорошая генетика. Черт тебя дери, Рой, ты так никогда и не изменишься?

– Изменюсь? – Он посмотрел на нее с удивлением. – Как это? Не видеться с другими людьми? Мы с тобой друг другу ничего не должны. Ты это знаешь.

– Знаю, но мне казалось… – Ее голубые глаза потемнели. – Думала, ты все-таки меняешься. И, может быть… Не знаю! Все-таки мы встречались… и я думала… Да пошло оно все!

Она вихрем кинулась в спальню.

Уоллис подлил себе рома.

Через минуту Бренди вернулась, полностью одетая. Схватила со стойки сумочку и прямиком направилась к двери.

– Куда собралась? – спросил он.

– В гостиницу.

– Зачем?

– Будь здоров, Рой. – Она открыла дверь, оглянулась. – Знаешь, что самое печальное? Со мной ты бы горя не знал. Я бы сделала тебя счастливым.

– Бренди…

Она вышла, хлопнув дверью.

День 2

Вторник, 29 мая 2018 года

В комнату для наблюдений в подвале Толман-холла доктор Уоллис вошел с портфелем и двумя стаканчиками кофе на картонном подносе, какой дают при покупке навынос. Опустив поднос на стол, он сказал:

– Капучино и ванильный латте. Выбирай.

– Вообще-то я кофе не пью, профессор, – сказала Пенни. – Только чай.

– Мне больше кофеина достанется. – Устало вздохнув, он уселся во второе кресло. – Не помешает.

– Да, вид у вас усталый, профессор. – Она взглянула на него с подозрением. – Развлекались в ночном клубе?

– Стар я для ночных клубов, Пенни. Немножко выпил дома.

– Один?

– Да, один, – ответил он, что по большей части было правдой. После ухода Бренди он просидел далеко за полночь, покуривая травку и потягивая свой лучший ром под громкую музыку. Он потер глаза и посмотрел на подопытных австралийцев. Чед ничком лежал на тренажерной скамье, видимо отдыхая между упражнениями, а Шэрон полулежала в кровати за книгой. – Как они?

– Порядок, дружище. – Пенни предприняла жуткую попытку сымитировать австралийский акцент.

– Господи, – произнес он.

– Не круто?

– Попытка не пытка.

– Шэз научила меня всяким австралийским выражениям.

– Шэз?

– У нее такая кличка.

– Слышал, но…

– Она просила называть ее именно так. Они в Австралии так имена коверкают. Я не хотела бы стать Пенз, напоминает вулканическое стекло…

– Куда хуже, чем денежная единица.

– Ха-ха. Нет, Шэз сказала, что меня звали бы Пакси. А как вас, даже не знаю. Пожалуй, Ройз не подходит. На цветок похоже, слишком женственно для такого маскулинного мужчины.

– Маскулинного?

– Вы очень маскулинный мужчина, профессор. Хм-м… Может быть, вам подойдет Уоллси? Спросите у нее.

– Первым делом и спрошу, – сказал он. – О чем еще вы говорили?

– Знаете, что такое «карта Тасси»?

– Представь себе, Пенни, знаю.

– Правда? И что же?

– На австралийском сленге – женские волосы на лобке.

– Потому что Тасмания по форме похожа…

– Давай при передаче вахты обойдемся без таких подробностей.

– Сами спросили, о чем мы разговаривали.

– Я прочту твои записи. А ты дуй домой и отдохни. Все-таки на ногах с самого рассвета.

– Да у меня ни в одном глазу, профессор. Знаете, что интересно? Чед пошел в туалет в половине седьмого.

– И что здесь интересного?

– Это время, когда он обычно просыпается. А просыпаешься, надо отлить. Так вот, он пошел отлить в привычное время, хотя не спал. Значит, у него печень запрограммирована.

– Это просто эндогенные навязанные циклы организма, соответствующие суточному ритму.

– Извините, профессор. Английский у меня не родной, если что.

– Это его биологические часы, Пенни. Эндогенный означает, что суточные ритмы действуют самостоятельно. А навязанный – что ритмы подстраиваются под внешние условия, такие как свет и температура.

– Значит, его биологические часы подстроятся под новые условия?

– Конечно.

– И он будет писать как попало?

– Будет, когда этого потребует организм. А не когда ему велит циркадный ритм, мол, пора в туалет.

– Профессор, можно вопрос?

– Только не говори, что собираешься побрить голову.

– Чего?

– Валяй.

– Утром я читала в телефоне про всякие эксперименты со сном. Надо же было как-то время убить! В общем, я наткнулась на похожий эксперимент в Советском Союзе, в прошлом веке…

Уоллис улыбнулся.

– Я ждал, когда вы с Гуру меня об этом спросите.

Она говорила о диковинной легенде, которая в последние годы циркулировала в интернете. По самой распространенной из версий, в конце 1940-х годов пяти политическим заключенным в Советском Союзе предложили свободу, если они примут участие в государственном эксперименте: провести в замкнутом пространстве пятнадцать дней без сна, дыша вместо воздуха специальным стимулирующим газом.

– Ведь это похоже на то, чем сейчас занимаемся мы… – сказала Пенни.

– Надеюсь, наш газ не так токсичен, как в том случае, – заметил он.

– Это шутка?

– Русский эксперимент со сном – это легенда, Пенни. Чистый вымысел. Мы проводим тщательно просчитанное научное исследование.

– Но как вы думаете… такая жуть… может случиться в реальной жизни?

– В смысле, если долго не спать, возможны безумные поступки, членовредительство, убийство и людоедство? Ты об этом, Пенни?

– Нет, – ответила она застенчиво. – Просто от этой истории мурашки по коже. Может, потому что я здесь была одна…

– Хочешь совет, Пенни? Бери с собой интересный роман – это будет лучше, чем потреблять всякую дребедень из интернета.

– Верно, мысль хорошая. Может, я сама не чувствую, как устала. – Она зевнула, потом взяла рюкзак и поднялась. – Вы столько работаете, профессор. В свободное время что делаете?

– У меня есть хобби. Иногда заглядываю в спортзал.

– В Беркли сейчас так пусто. И непривычно – никого нет. Все мои друзья и подруги по домам разъехались.

– Я люблю тишину. Умиротворяет.

Пенни кивнула, но осталась на месте.

– Я тут подумала: может, нам на неделе сходить куда-нибудь поужинать?

Доктор Уоллис постарался не выдать удивления. Он уже понял, что Пенни к нему неравнодушна, но не думал, что у нее хватит смелости пригласить его на ужин! Да, он встречался с Бренди, когда та была студенткой, но тогда и сам он был моложе. А Пенни… он вдвое ее старше! Этот печальный факт едва не заставил его принять приглашение… Едва.

– Это было бы очень мило, Пенни, – сказал он. – Только у меня смена до десяти вечера, к тому времени я уже буду не в лучшей форме. Но… спасибо за приглашение.

– Да без проблем, – беззаботно, но не очень убедительно отмахнулась она. – Тогда до завтра?

– На том же месте, в тот же час.

И она вышла, тихо прикрыв за собой дверь, и та закрылась сама, щелкнув металлическим язычком.

Это было не так ярко, как вчерашний уход Бренди, решительно хлопнувшей дверью, но в тишине подвала нарочито бесшумное исчезновение Пенни произвело не меньший эффект.

* * *

Чед Картер не знал точно, сколько времени заперт в этой лаборатории сна, – видимо, около суток, – но и это уже казалось охренительно долго. И вот так еще девятнадцать или двадцать дней? Как бы не опухнуть.

Поначалу, когда они с Шэз размышляли, стоит ли связываться с этим безумным экспериментом, три недели не показались им немыслимым сроком. Но тогда он, понятное дело, не представлял, что, если вовсе не спать, недолго и копыта откинуть от скуки.

Конечно, у него и раньше случались бессонные ночи, столько, что и не сосчитать. Но то была совсем другая история, когда налил глаза и гудишь напропалую, а тут трезвый, как судья, и заняться совершенно нечем, кроме как пялиться в ящик, качаться на снарядах или буравить глазами гребаную стену.

Черт, в прошлом году в это время он отрывался по полной в Европе… а теперь – словно запертая в коробке крыса. Он улетел из Мельбурна в марте со своим хорошим друганом по университету, Шейном Илзом. Они приземлились в Лондоне, где сестра Шейна, Лора, работала в маркетинговой компании. У Лоры было много бойких дружков и связей, и в первую ночь в городе она отвела их в шикарный клуб: сплошь красная кожа и бархат, а в туалетных кабинках стеклянные откидные подносы, предназначенные вовсе не для хранения напитков. Каждый раз, когда Чед заходил в мужской туалет по нужде, из соседних кабинок доносились звуки втягиваемого носом воздуха. Он бы и сам от такой радости не отказался, но денег на дурь не было.

Тем же вечером, чуть позже, в баре появилась Келли Осборн, дочь Князя Тьмы[2], и парни толпой выстроились в очередь, чтобы перекинуться с ней парой слов. В чем тут прикол, Чед не понял. Сногсшибательной красоткой она точно не была. Избалованная мажорка. Выходит, все эти парни рвались с ней поговорить только потому, что она – дочка знаменитого папы?

Шейн, сорвиголова, взял и подкатил к ней в тот редкий момент, когда она была за столиком одна. Сел рядом, запустил для знакомства какую-то прибаутку, а она возьми и повернись к нему спиной. Потом они над этим ржали до самого утра.

Через три дня они вылетели лоукостером в Испанию, провели несколько дней в Барселоне, потом отправились в Памплону. Городок был полон иностранцев из-за ежегодного фестиваля, который Хемингуэй прославил в своей книге. Все гостиницы и хостелы заполнены под завязку, оставалось одно: купить палатки и разместиться на огромном поле вместе с тысячами других фанатов.

Найти австралийцев в путешествии несложно. Надо просто идти туда, где шумно и льется пиво. Чед и Шейн быстро сошлись с группой из двадцати австралийцев, они разбили лагерь вокруг паршивенького фургона с большим австралийским флагом, приклеенным к боковине, и следующие несколько дней вовсю бухали, перекидывали мяч для регби, опохмелялись поутру, жарили мясо и трахались в крошечных палатках.

За два дня до прогона быков в лагере появилась Шэз. Она приехала в Европу с подругой, но та вернулась в Перт. В постоянно растущей группе австралийцев Шэз была самой сексуальной, и в первую ночь Чед старался изо всех сил, чтобы ее расколоть, но она не поддалась, сказав ему, что у нее дома есть парень.

На следующее утро, одевшись в белое и подвязавшись красными поясами, они сели на зафрахтованный автобус и поехали в город. Там творилось что-то охренительное. Улицы и балконы забиты людьми. Все носились и поливали друг друга сангрией.

Первым делом – по пиву, и к полудню все две дюжины австралийцев или около того были в стельку. Какой-то ирландец, прилепившийся к ним с самого утра, так надрался, что залез на столб и спрыгнул вниз навстречу своей смерти. Он вовсе не хотел сводить счеты с жизнью. Другие прыгали со столба на подстилку из сцепленных внизу рук – вроде как рок-звезды прыгают со сцены в яму с фанатами. Этот несчастный ирландец прыгнул раньше, чем на него обратили внимание. Он бухнулся о землю головой, и его увезли санитары. Позже до них дошли слухи, что в больнице он скончался.

Понятно, что это был большой облом и совсем не то, что нужно для начала фестиваля. Но остаток дня прошел хорошо, с пьяными игрищами, легкими закусками, драками и даже танцами паровозиком. Большинство из тех, кто был в их компании, отрубились или после ужина вернулись на поле, но Чед и Шейн продолжали гулять всю ночь, чтобы успеть занять места у забора вдоль дороги, по которой побегут быки. Чед поначалу хотел в этой беготне участвовать, но после смерти ирландца перспектива быть растоптанным разъяренным быком весом в тонну стала более реальной и пугающей.

Так или иначе, вся эта гонка закончилась до смешного быстро: на все про все, от первого сигнала до последнего пролетевшего мимо быка, ушло лишь несколько минут.

На следующий день фургон с австралийцами поехал в Португалию, и Чед с Шэз отправились с ними. Почти три месяца они ездили вдоль океана, от одного городка к другому, занимались серфингом, пили и веселились, пока не пришло время расставаться. Трое парней, арендовавших фургон, двинули в Германию на Октоберфест, остальные разъехались по домам или откололись. Шэрон сказала Чеду, что хочет посмотреть Францию, и по какой-то причине (в глубине души он надеялся вставить ей пистон, не важно, есть у нее парень или нет) он вызвался ехать с ней.

Он расстался с Шейном, который хотел на личном опыте узнать, что такое Октоберфест, и вдвоем с Шэз они поехали на автобусе в Бордо, где провели ночь в старинном, обветшалом отеле (один номер, две кровати). Утром взяли напрокат машину и покатили через французские села в Париж, который мог стать самым ярким событием поездки. Эйфелева башня, Триумфальная арка, Лувр – вся эта хрень, виденная по телевизору, теперь открывалась за каждым поворотом булыжной мостовой.

Чед и Шэз застряли в Париже на месяц… Возможно, на нее подействовала романтика города – она наконец расслабилась и однажды ночью позволила себе с ним пообжиматься, хотя говорила «нет» всякий раз, когда он пытался расстегнуть ей джинсы.

Ну и ладно. Обжиматься – это тоже забавно, и вся эта подростковая прелюдия тянулась еще месяц, но тут Шэрон сказала, что заказывает билет в Калифорнию. Выбирать не приходится: у нее кругосветный билет, лететь можно только на запад. Чед думал вернуться в Мельбурн через три недели, но решил забить на возвращение и тоже заказал билет в Калифорнию.

Шэз такому повороту событий не сильно обрадовалась, но Чед истолковал это по-своему: ее к нему тянет, но при этом гложет чувство вины – ведь она изменяет своему парню.

Короче, он приклеился к ней, они вместе прилетели в Калифорнию, поселились в доме в Лос-Анджелесе, где жили три других австралийца и канадец.

Лос-Анджелес быстро сжег все деньги, какие у них оставались, и оба начали искать работу. Шэрон устроилась официанткой в итальянской закусочной, Чеду пришлось труднее, и в конце концов он стал подопытным для испытаний новых лекарств. Принял участие в трех клинических испытаниях – два по линии Министерства здравоохранения и еще одно для фармацевтического гиганта. А потом наткнулся на объявление об эксперименте S, который показался ему золотой жилой среди клинических испытаний.

Не спишь три недели, получаешь кучу денег. Что тут может не понравиться?

Поскольку профессор, руководивший экспериментом, искал двух подопытных, которые знали друг друга, но не были в романтических отношениях, Чед уговорил Шэз подать заявку вместе с ним, однако велел не упоминать об их обжиманцах и поцелуйчиках.

И вот они здесь.

Не то первый, не то второй день эксперимента.

Осталось еще девятнадцать или двадцать.

Ни утра, ни полудня, ни ночи. Не поймешь, какое сейчас время суток. Только бесконечные «Игра престолов», «Во все тяжкие» и прочее дерьмо, что гоняют по подписке.

Чед снова лег на тренировочный тренажер, взялся за подвешенную над грудью штангу. «Ничего, – подумал он, – по крайней мере, буду в форме, когда эта дребедень кончится». Снял штангу и выполнил первый подход из десяти жимов.

* * *

Доктор Рой Уоллис наблюдал за австралийцами через смотровое окно. Шэрон сидела на кровати и читала роман Рекса Стаута в твердом переплете. Чед тягал железо. Уоллис нажал кнопку «говорить» на сенсорной панели управления и спросил:

– Как дела?

Шэрон резко подняла глаза от романа, вздрогнув от неожиданного вторжения.

– Привет, док. Вернулись?

– Как книжка?

– Мне нравится главный герой, Ниро Вульф. Блестящий детектив, все преступления раскрывает прямо из своей гостиной. На улицу вообще не выходит. Просто сидит дома и читает книги. – Она мило улыбнулась. – Вроде как я сейчас.

– Может, принести вам орхидеи, будете за ними ухаживать? – предложил он, имея в виду одно из любимых хобби Ниро Вульфа.

– Правда? Вот будет кайф!

Чед закончил очередную серию упражнений и сел на скамью.

– Первый день продержались, так?

– Выходит, пора завтракать? – спросила Шэрон.

В лаборатории сна не было часов, чтобы австралийцы не могли следить за тем, сколько времени они в изоляции. Если будут отсчитывать триста с лишним часов до окончания эксперимента, вряд ли это хорошо скажется на их настроении.

Доктор Уоллис снова нажал кнопку интеркома.

– Вы научили Пенни всяким интересным словечкам.

– Молодец, легко схватывает! – подтвердила Шэрон.

– Хотел предложить вам пару упражнений. Если хотите сначала поесть, пожалуйста.

– Что за упражнения?

– Первое – скороговорки.

– Обожаю скороговорки! Давайте сейчас. Я еще не проголодалась.

– Хорошо. Надо просто повторять за мной…

В общей сложности Уоллис произнес шесть скороговорок, и Шэрон повторила их с относительной легкостью. Чед сделал чуть больше ошибок, но Уоллис решил: дело в сложности фраз, а не в ослаблении умственных способностей из-за нехватки сна.

– Отлично, – похвалил он их. – Второе упражнение будет чуть сложнее. У меня с собой повязка для глаз плюс пакет с разными предметами…

– Прямо мурашки по коже, док, – хихикнула Шэрон.

– Я сейчас поднесу их к двери. Чед, встретьте меня. Можете заглянуть в сумку, но Шэрон – нет. Ясно?

– Проще простого. – Чед уже направился к двери.

Уоллис достал из сумки затягивающийся шелковый мешок для обуви, прилагавшийся к паре недавно купленных им мокасин. Потом вытащил красную хлопчатобумажную бандану с узорчатым рисунком. У двери в лабораторию передал оба предмета Чеду и вернулся на свое место за столом.

Стимулирующий газ был без запаха и вкуса, но ему показалось, что в воздухе витает нечто металлическое.

Наверное, почудилось, решил он.

Он нажал кнопку.

– Чед, завяжите банданой глаза Шэрон.

Чед выполнил указание.

– Что-нибудь видите, Шэрон?

– Ничего.

– Хорошо. Из сумки, которую держит Чед, достаньте один предмет.

– Надеюсь, док, там нет овечьих мозгов или еще какой-нибудь мерзости.

– Ничего такого, – заверил он ее. – Обычные предметы из моего дома.

– А в чем прикол, дружище? – спросил Чед.

– Хочу понять, есть ли у Шэрон первые признаки астереогноза из-за недостатка сна, то есть не возникнет ли у нее затруднений при распознавании предметов только на ощупь, без других сенсорных сигналов.

– Ну, дружище, ты горазд на выдумки. Ладно, хозяин – барин. Шэз, готова?

– Вдруг не справлюсь, тогда что? – спросила она.

– Добрый доктор нажмет на кнопочку, и ты сгоришь, – сказал Чед.

– Все будет хорошо, – заверил ее доктор Уоллис. – Как только будете готовы…

Шэрон сунула руку в мешочек для обуви и достала оттуда кубик Рубика. Она сразу же распознала его.

– Очень хорошо, – похвалил Уоллис. – С шарами, пирамидами и кубиками проблем обычно не возникает. Едем дальше.

Шэрон отложила кубик Рубика в сторону и достала из мешочка фарфоровую крышку от чайника. Она повертела ее в руках.

– Какая-то крышка.

– А точнее? – спросил Уоллис.

– Не знаю. Может быть, от чайника?

– Прекрасно, – похвалил он.

– Два из двух, Шэз, – сказал Чед. – Просто рекорд.

– Давайте еще, – сказал Уоллис.

На этот раз она достала флешку в форме осьминога.

Нахмурилась.

– Это еще что такое?

– Попробуйте другой рукой.

Она переложила флешку в левую руку.

– Не въезжаю…

– Давайте двумя руками.

– Что-то вязкое, с какими-то… штуками… с одной стороны и чем-то острым с другой… нет… извините, док, не въезжаю.

Они продолжали упражнение, пока мешочек для обуви не опустел. В общей сложности Шэрон правильно назвала семь предметов из двенадцати. Она сняла повязку с глаз.

– Так у нее есть эта астроболезнь? – спросил Чед.

– Это не болезнь, – поправил доктор Уоллис. – И нет, ее тактильность никак не пострадала. Посмотрим, как справитесь завтра.

– Буду ждать с нетерпением, дружище, – сказал Чед и снова занялся штангой.

* * *

Доктор Рой Уоллис вернулся к роли молчаливого наблюдателя, и следующие несколько часов единственным звуком в маленькой прихожей было щелканье клавиш ноутбука – он заполнял страницы подробными записями о поведении австралийцев и новыми симптомами, связанными с потерей сна.

Гуру Рампал прибыл в девять сорок пять вечера, держа возле уха телефон.

Уоллис удивленно уставился на молодого индуса.

Его голова была гладко выбрита.

Гуру поднял палец, показывая, что уже заканчивает разговор. Доктор Уоллис закурил. Гуру не произносил ни слова, и Уоллис было подумал, что его перевели в режим ожидания, но с другого конца линии доносился едва слышный голос. Уоллис докурил сигарету, затушил ее в принесенной из дома пепельнице, а Гуру все еще молча слушал. Уоллис пошел в туалет, вскоре вернулся, а Гуру все еще продолжал слушать болтливого собеседника. Уоллис уже хотел что-то сказать, но тут Гуру вдруг произнес несколько слов на хинди, сделал паузу, еще что-то сказал и закончил разговор.

– Что, черт возьми, это было, Гуру?

– Я говорил с мамой, в Индии.

– Вижу, она у вас болтушка.

– Нет, она говорит очень мало.

– Но вы за десять минут произнесли всего несколько слов.

– Это был групповой звонок, кроме меня и мамы еще четыре брата. Мы все должны говорить по очереди, по старшинству. Поскольку я самый младший, я всегда говорю последним. Не важно. – Он показал на свой лысый купол. – Что скажете, профессор?

– Вам идет, Верхолаз.

Гуру ухмыльнулся.

– У Андре утром в последнюю минуту отказался записанный клиент, и я пришел к нему в салон. Он сказал, что может сделать мне стильную прическу с помощью разных пенок и мазей, но, хоть мне и придется постоянно ухаживать за волосами, они все равно поредеют. Вот он и предложил мне их сбрить. Я сначала засомневался, но Андре сам лысый и выглядит вполне прилично, я и отважился.

– Я рад, Гуру, что вы рады, – сказал Уоллис. – Теперь с головой будет легче управляться. Будете в следующий раз в аптеке, купите крем от загара.

– Хорошая мысль, профессор. Обязательно куплю, когда пойду в магазин за новой одеждой. О да, я готов полностью преобразиться. – Он сел в кресло, поставил рядом рюкзак. – Профессор, вы в одежде здорово разбираетесь, у вас отличный вкус. Может, присоветуете что-нибудь модное?

Опешив, Уоллис вгляделся в наряд Гуру. Оранжевая футболка с персонажем аниме, клетчатые шорты, те же ярко-белые кроссовки, что и накануне. Он выглядел как рекламный плакат бюджетного бренда одежды.

– Присоветовать? – переспросил доктор Уоллис, помня о деликатности. – С бритой головой вы выглядите старше. Ничего плохого в этом нет. Но футболки с рисунком – слишком молодежный стиль. Учитывая более взрослый вид, я бы посоветовал одеваться более строго. Не так повседневно, более… урбанистично.

– Отлично сказано, профессор! – с энтузиазмом воскликнул Гуру. – Урбанистично! Значит, больше никаких футболок? Даже красивых? Выглядеть слишком взрослым я тоже не хочу.

– Я не говорю, что нужно надеть пиджак и галстук, Гуру, просто надо добавить элегантности. Например, модные, хорошо сидящие рубашки нейтральных цветов.

– А шорты?

– Если честно, я бы вообще от них отказался.

– Значит, только брюки. Да, это я могу. А джинсы?

– Джинсы – это нормально. Они подходят почти для любого возраста. Только без дырок и потемнее, не слишком светлые.

– А обувь?

– Хм… наверное, от кроссовок придется отказаться.

Гуру явно огорчился.

– Совсем?..

– Если позарез нужны кроссовки, выберите попроще, холщовые. Лично я предпочел бы кожаную обувь.

– Только кожаную обувь? – Гуру покачал головой. – Господи, профессор. Может, я еще не созрел для новой жизни. Чувствую себя как Том Хэнкс в «Большом».

Уоллис улыбнулся.

– Дело непростое, друг мой. Могу только посочувствовать. Но помните – это всего лишь совет. Вы вольны носить все, что вам заблагорассудится.

– Нет, профессор, ваш совет был очень полезен.

Доктор Уоллис фыркнул. Посмотрел на рюкзак Гуру на полу.

– Опять харчи из «Макдоналдса»?

– Да.

– Два дня подряд. Может, стоит подумать о здоровом питании в новой жизни?

– Знаю, что «Макдоналдсом» злоупотреблять нельзя. Но ничего другого я есть не могу.

Уоллис нахмурился.

– То есть как?

– В детстве я ел только мамину еду. Мне ее очень не хватает. Когда приехал в Америку, много чего перепробовал, и «Макдоналдс» понравился больше всего.

– Но вы здесь уже два года!

– Знаю. Диета у меня так себе. – Он похлопал себя по животику, который Уоллис раньше принял за пивной, – как оказалось, что это животик от «Макдоналдса».

– А сами не готовите?

– Дома готовлю. А когда не дома, кормлюсь в «Макдоналдсе».

– Вокруг так много отличных ресторанов, Гуру. Недалеко отсюда есть даже настоящий индийский ресторан, который наверняка…

– На Солано-авеню? Да, я туда ходил. Но еда на вкус – совсем не то, что готовит мама…

– Ну, дела! – воскликнул доктор Уоллис и с легким изумлением покачал головой. – Когда-нибудь, Гуру, вы станете очень богатым и успешным, но, брат, – очень странный вы персонаж!

* * *

Вместо того чтобы вернуться домой, доктор Рой Уоллис проехал восемь миль до соседнего Окленда, а потом свернул на торговую улицу в Догтауне, названном так полицейскими, – в районе водилось много бродячих собак. Брук работала в кафе «Эмпориум», и он медленно, заглядывая в большие окна, проехал мимо. Но разглядеть ее в толпе вчерашних юнцов – старше двадцати одного года – не смог. Он припарковался чуть подальше, потом вернулся в тусовочное местечко. Здесь была приятная атмосфера, напоминавшая подвальную лавку богатого эксцентрика или, скажем, хипстерский антикварный магазин. В баре, как обычно, было многолюдно, персонал наливал жаждущей толпе фирменный напиток – «Грейхаунд»[3]. Уоллис пробовал его только однажды. Густой, крепкий, но если он что и почувствовал, так это вкус свежего грейпфрута. Брук сказала ему, что бар каждый раз обращается за грейпфрутом к новым поставщикам – тем, у кого в данное время самые сладкие плоды. Он ей поверил.

Доктор Уоллис протиснулся к бару и заказал пинту крепкого пива. Брук он так и не увидел, хотя в помещении было еще два бара, она могла работать там. Он вышел с пивом на улицу и выкурил две сигареты.

– Что ты здесь делаешь?

Уоллис смотрел через темный туманный залив на красноречивые очертания Сан-Франциско. Повернувшись, он увидел, что за его спиной стоит Брук. Ее насупленные брови и скрещенные руки не предвещали легкого примирения.

– Ты всех клиентов так приветствуешь? – спросил он негромко.

– Серьезно спрашиваю, Рой. Что ты здесь делаешь?

– По тебе соскучился.

– А белокурая секс-бомба прячется за деревом или под кустом?

– Согласен, вышло неловко.

– Мягко говоря. – Она оглянулась через плечо в сторону бара. – Мне надо работать.

– Когда заканчиваешь?

– Я девушка простая, Рой. Ты мне нравился. Мне казалось, я тебе тоже.

– Так и есть, Брук.

– Может, я старомодная, но, когда мужчина и женщина нравятся друг другу и начинают встречаться, они не должны спать с другими. Кто это вообще такая? – Брук покачала головой. – Впрочем, какая разница? Зачем мне это знать? Зачем мне знать, сколько у тебя любовниц…

– Только она, Брук, – искренне перебил доктор Уоллис. – Раньше мы встречались, но два года назад пути разошлись. Мы просто видимся время от времени. Вот и все.

– И все? – язвительно повторила Брук. – Значит, периодически ты ложишься в постель со своей бывшей? Для меня это значит очень много.

– Понимаю, – сказал он. – Неудачно выразился. Я имел в виду, что в моей жизни она уже ничего не значит. А ты значишь. Иначе я бы сюда не приехал.

В глазах Брук что-то изменилось. Мелькнула надежда?

– Ты собираешься и дальше с ней встречаться?

– Нет.

Мышцы Брук расслабились. Руки еще были скрещены на груди, но уже не казалось, что она готова выплеснуть ему в лицо первую попавшуюся рюмку. Она пожевала нижнюю губу.

– Не знаю, Рой…

– Во сколько заканчиваешь?

– До последнего клиента.

– Может, тебя кто-нибудь подменит?

– Не знаю… возможно…

– Отлично! Жду здесь, пока не освободишься.

– Господи, Рой, – покачала головой она.

– Что? – сказал он с добродушной ухмылкой.

– Просто «господи».

Брук вернулась в бар.

* * *

Последний год или около того доктор Уоллис заглядывал в кафе «Эмпориум» по утрам в субботу или воскресенье – почитать газету, выпить ванильный латте, иногда полакомиться вредной выпечкой. Примерно два месяца назад Брук стала подавать ему к латте местное шоколадное печенье, которое он не заказывал. Он не придал этому значения. Да и о ней не задумывался. Но месяц с небольшим назад он поднял взгляд от спортивного раздела «Кроникл» и внимательно на нее посмотрел. Она была в обычной рабочей одежде – черные леггинсы и черная рубашка – и не делала ничего интересного, просто убирала посуду с соседнего стола. Но внутри у него что-то щелкнуло. Прежде чем расплатиться, он еще несколько раз украдкой глянул в ее сторону. В следующую субботу он заговаривал с ней всякий раз, когда она подходила к его столику, а перед уходом пригласил на ужин. Она была ошарашена и приглашение отклонила. Но он не отступился, сочетая настойчивость с легкой шуткой, и она согласилась. Они встретились в оживленном ресторане в центре города, а потом пошли на шоу в театр «Фокс» через дорогу. Вечер получился прекрасным, они еще выпили, в итоге Брук провела ночь у него. С тех пор они встречались раз или два каждую неделю.

Доктор Уоллис допил пиво и уже собрался войти в бар и заказать еще кружечку, но тут появилась Брук.

– Быстро ты, – заметил он.

– Сегодня клиентов не так много, – сказала она, хотя в это трудно верилось, кафе было переполнено. – Хочешь поехать куда-то конкретно?

– На Грейс-авеню есть хорошее испанское местечко. Я по их кухне соскучился.

– Я не против. Но давай сначала заскочим ко мне, я приведу себя в порядок?

– Пожалуйста, – сказал он, слегка удивившись. Раньше он никогда у нее не был.

Оказалось, что Брук жила не так далеко – и не в стороне от моря. Она жила в плавучем доме, пришвартованном на тихих водах залива Сан-Франциско.

– Ого! – восхитился Уоллис, разглядывая приземистое причудливое строение на поплавках. – Вот не знал, что ты живешь как морячок Попай из мультика!

– Давай без критики, Рой. Это на треть дешевле однокомнатной квартиры.

– Я и не критикую. Я в восторге.

Интерьер напоминал деревенскую горную хижину, все из дерева: полы, стены, потолок, шкафы. Всякая всячина на стенах и коврики добавляли красок, а разные предметы – стопки виниловых пластинок, цветущие растения, потрепанный футляр для гитары, блестящее черное пианино – наполняли это крохотное жилище уютом и творческой атмосферой.

– Особо не разгуляешься, – сказала Брук, чуть стесняясь. – Зато удобно.

– Фантастика, – похвалил Уоллис. – Чувство такое, будто я в отпуске.

– В холодильнике пиво. Угощайся. А я быстренько в душ.

– Можно просто нырнуть в залив.

– Все шутите, мистер. Я быстро.

– Есть, капитан.

Закатив глаза, Брук исчезла в единственной другой комнатушке и закрыла за собой дверь.

Доктор Уоллис достал из маленького холодильника бельгийское пиво, открутил крышку и сделал большой глоток. Очень хотелось закурить, но он решил воздержаться, все-таки дом – сплошь пекан и дуб.

Он подошел к стене над кухонным столом. Она была увешана фотографиями, большинство в простых рамках, некоторые прикреплены к дереву кнопками. Портретные снимки мужчины и женщины, видимо родители Брук. На других сама Брук: большеглазая девочка с конским хвостиком, симпатичный неуклюжий подросток, в академической шапочке с квадратным верхом на выпускном в колледже. С подружками – в помещении, на улице, возле озера. И на пяти фотографиях – с одним и тем же мужчиной. Примерно ровесник Брук, красив и подтянут.

Доктор Уоллис нахмурился. Ревность посещала его не часто, но тут по желудку разлился какой-то противный огонь.

Вода зашипела и перестала бежать по старым трубам. Через минуту из соседней комнаты появилась завернутая в белое полотенце Брук.

– В спальне не так много места для одежды, – сказала она. – Платье, которое мне нужно, здесь. – Она открыла дверку шкафа, который он не заметил, и с рамы, полной висящей одежды, сняла вешалку с голубым платьем.

– Кто это? – спросил Уоллис, указывая на мужчину на фотографии.

Брук подошла к нему на кухне.

– А-а, этот, – высокомерно бросила она. – Просто бывший, с которым я время от времени сплю.

Уоллис уставился на нее.

Она рассмеялась.

– Видел бы свое лицо!

– Кто это? – взвился он.

– Мой брат, Рой! Фу!

Щеки Уоллиса вспыхнули от смущения.

– Надо же, не заметил сходства.

Он допил пиво и поставил бутылку на стойку.

– Раз уж ты упомянула своего бывшего… ты никогда мне о нем не рассказывала.

– Ты никогда не спрашивал. – Брук пожала изящными голыми плечами. – Он был смотрителем диких животных в зоопарке Сан-Франциско. А потом его пригласили на повышение, в зоопарк Сан-Диего. – Она снова пожала плечами. – Он согласился, а я переезжать не хотела, вот мы и расстались. Ты и правда хочешь сейчас говорить о нем?

– Нет, – сказал Уоллис, обхватил руками тонкую талию Брук и поцеловал в сочные губы. И мгновенно возбудился. Сунул руки под полотенце, провел руками по ее ягодицам, спустился вниз по упругим бедрам, потом снова вверх. Ее груди прижались к его груди.

– Мне надо одеться, – пробормотала она.

– Не надо.

– Соседи могут увидеть нас через окна.

Он заметил выключатель на расстоянии вытянутой руки и щелкнул им, погрузив их в тень. Стянул с Брук полотенце и бросил на пол. Обнаженная, она расстегнула его ремень, пуговицу и молнию на брюках.

Нежно, но страстно целуясь, они прошли сквозь лунные блики в загроможденную спаленку, их тела переплелись в медленном экзотическом танце.

Ужин пришлось отменить.

* * *

Ночью Брук лежала в постели и, приподнявшись на локте, наблюдала за спящим Роем Уоллисом. Окна и шторы были открыты, в спальню проникал свежий ветерок, а лучики серебристого лунного света превращали выразительные черты лица Роя в призрачную гравюру. Его обнаженная грудь вздымалась и опускалась с каждым медленным вздохом.

Какой красивый мужчина, думала она, изучая его прямые брови и густые ресницы, нос и точеные скулы, длинную и густую бороду. Вполне может украсить обложку любого модного мужского журнала – клетчатая рубаха, подтяжки, на плече топор.

Суровый интеллектуал-лесоруб.

Полная противоположность ее последнему парню. Нельзя сказать, что у Джорджа Голдмарка не хватало интеллекта, – хватало. Просто он был… ни рыба ни мясо, как внешне, так и по характеру. Рост пять футов десять дюймов – ни высокий, ни низкий. Каштановые волосы, седеющие на висках, всегда зачесаны на левый пробор и закреплены лаком максимальной фиксации. Под серыми очками – темные глаза, часто с какой-то невнятной мутью. Что еще? Чисто выбритая челюсть, ямочка на подбородке. Дружелюбный, но в то же время сдержанный, в компании всегда держится особняком, на внимание не претендует. Говорит негромко, вежливо, одобрительно, короче – зануда.

Несмотря на эту заурядность, Брук относилась к Джорджу очень тепло. Ласковый, внимательный к ее просьбам. Никаких наркотиков, никаких сигарет. Выпивал только по случаю, никогда не напивался. Он никогда не применял физическую силу, не бранился. Вполне безобидный.

Познакомились в откровенно неромантичном месте – фудкорте супермаркета. Она закончила покупки и решила побаловать себя ягодным мороженым. В воскресный день в заведении было, по обыкновению, многолюдно, и Джордж, неся поднос с сэндвичем из индейки, картофелем фри и большим безалкогольным напитком, спросил, можно ли сесть к ней за столик. Меньше всего ей хотелось трапезничать с незнакомцем, но она вежливо кивнула. Она решила, что быстро доест мороженое, встанет и уйдет, но Джордж не стал втягивать ее в разговор, как она предполагала. Он достал из кармана книжечку с кроссвордами, открыл на странице с полуразгаданным и принялся решать его дальше. Брук успокоилась и достала телефон, чтобы тоже чем-то заняться.

– «Маленькая тропическая рыбка, которую традиционно разводят, может жить в солоноватой воде»?

– Простите? – Она подняла глаза.

Он повторил вопрос из кроссворда.

– Золотая рыбка? – предположила она.

– Всего пять букв, третья буква – «л».

Она уже собиралась сказать ему, что не знает, и вдруг выпалила:

– Молли?

– Точно! Спасибо. – Он вписал ответ. – Я же ветеринар, должен был сам догадаться.

– Честно говоря, если рыбка заболеет, большинство людей просто спустят ее в унитаз, а не повезут к ветеринару.

– Правда? Я-то не практикующий ветеринар. Работаю в зоопарке.

– В Оклендском? – спросила она.

– В Сан-Франциско.

– Не была там с детства.

– Это отличное место, чтобы провести день с детьми. Узнают что-то об окружающей среде, об охране природы.

– У меня нет детей, – сказала она.

– Нет? – сказал он, переведя взгляд на ее безымянный палец. – Извините, не заметил, что кольца нет…

– Зачем извиняться? – Она доела мороженое, поднялась и, указывая на кроссворд, сказала: – Удачи.

– Э-э… я Джордж.

Он тоже встал и протянул руку. Она пожала ее, но не представилась.

– Слушайте, – добавил он. – Я никогда такого не делал, но, если захотите экскурсию по зоопарку, с удовольствием вам это устрою. Отлично проведете день. Вот, держите.

Он достал из бумажника карточку и протянул ей. Она взяла ее, вгляделась в мелкий шрифт.

– Спасибо.

Она и не думала принимать предложение Джорджа Голдмарка. Но на следующей неделе в выходной наткнулась на его карточку в кухонном ящике, куда бросала всякую мелочь, и, прокрутив в голове разговор с ним, решила: почему бы и нет?

Он обрадовался ее звонку, и они договорились встретиться у главного входа зоопарка Сан-Франциско в десять утра.

Свидание приятно отличалось от обычной выпивки в баре, все-таки тут за каждым углом – львы, слоны и жирафы. Брук была довольна и приняла приглашение Джорджа на ужин в конце недели.

Промотаем на три года вперед – она практически переехала в его квартиру на Гранд-авеню. Познакомилась с большинством его друзей. Несколько раз встречалась с его родителями. Из приюта для животных они взяли кота и назвали его Лео. Даже стали поговаривать о свадьбе и рождении детей.

Их отношения нельзя было назвать гламурными в любом смысле этого слова. Они были удобными, предсказуемыми, вполне безопасными, и ничего плохого в этом не было.

Пока Брук не обнаружила, что Джордж Голдмарк – просто-напросто двуличный мерзавец.

Коллега по кафе «Эмпориум» Дженни Стиллуотер, разведенная, постоянно пела дифирамбы приложениям для знакомств. Как-то утром, когда они с Брук были в одной смене, она сказала:

– Я должна тебе кое-что показать, дорогая. Может, я ошибаюсь. Надеюсь, что так.

Оказалось, что ошибки нет.

Мужчина в профиле приложения, который показала ей Дженни, называл себя Джордж Коэн, но на фотографии определенно был Джордж Голдмарк. На страничке было сказано: холост, финансово обеспечен, ищет серьезных отношений и все такое.

Нет нужды говорить, что Брук была в полном смятении, но долго жалеть себя не стала. Она отпросилась с работы до конца смены, вернулась домой и выбросила все вещи Джорджа из своего плавучего жилища в мусорный контейнер на пристани. Отказалась отвечать на его звонки, и когда он заглянул к ней, уже успела сменить замок. Он стучал в дверь, смущенный и негодующий. Она не открыла, и вскоре он ушел. На следующей неделе прислал ей несколько сообщений: мол, знает, почему она на него злится, хотя причину не называл, и предлагал наладить отношения. Она удаляла сообщения не отвечая, и в конце концов он перестал их отправлять.

Это было осенью прошлого года. В декабре Брук отправилась на свидание с инструктором по фитнесу, потом в январе было еще одно свидание со строителем, но оба ей не подошли.

А потом появился Рой Уоллис.

Точнее, не появился – ведь он сидел прямо у нее под носом в кафе каждое утро по выходным. Всегда элегантно одет и ухожен, не заметить такого просто нельзя. Брук часто приветствовала его улыбкой, но никогда не пыталась завязать разговор. Было в нем что-то отстраненное, пугающее, и когда он читал газету, она ходила вокруг его столика на цыпочках, боясь потревожить. Что-то напоминало ей: она для него просто официантка, обслуживающий персонал и не более того.

Поэтому она была совершенно ошеломлена, когда он пригласил ее на ужин.

У Брук были смешанные чувства по поводу того, что произошло вечером у него в квартире. Да, у них были планы на ужин, но она их не подтвердила и, явившись без предупреждения, вторглась в его личную жизнь. С другой стороны, не сделай она этого, никогда бы не узнала о блондинке. Рой по-прежнему встречался бы с ней у Брук за спиной. Они никогда не договаривались встречаться только друг с другом, но наличие конкурентки было для нее неприемлемо.

Сама Брук в подобные игры не играла и снова страдать от мужской неверности не собиралась.

«Так что же ты делаешь в постели рядом с ним? Он извинился. Сказал, что с блондинкой все кончено. И ты ему поверила? Да».

Рой открыл глаза, чуть ее напугав.

– Еще не утро? – сонно спросил он.

Она посмотрела мимо него на цифровой будильник на прикроватной тумбочке.

– Только два.

– Хорошо, – сказал он, сунул ей руку под спину и притянул к себе. Она прильнула щекой к его груди, и вскоре он задышал глубоко и ровно – заснул.

Она закрыла глаза и тоже попыталась уснуть.

Дни 3–5

Записи в журнале доктора Роя Уоллиса, Гуру Чандры Рампала и Пенни Пак (вещественное доказательство в деле «Народ штата Калифорния против доктора Роя Уоллиса»)

Объект 1 беседовала со мной почти три часа. Она учит меня австралийскому сленгу и с удовольствием вспоминает о своей стране. Объект 2 в этих разговорах не участвовал. Свое время он делит между просмотром телевизора, поднятием тяжестей и приготовлением еды. На обед он приготовил обжаренный лук-порей с анчоусами, репу тартифлет, конфи из лосося с укропным соусом и пудинг из пастернака на десерт (у меня потекли слюнки!) по рецептам из кулинарной книги. За едой испытуемые обсуждали, что будут делать, когда эксперимент закончится. Объект 2 проявил интерес к переезду в Голливуд, где надеется попробовать себя в качестве статиста или даже получить небольшие роли с репликами. Объект 1 поддержала эту идею, хотя не сказала, поедет туда с ним или нет.

Пенни, среда, 30 мая

Во второй половине дня замерены артериальное давление, частота сердечных сокращений, сопротивление сосудов в предплечье и активность симпатических нервов в мышцах, в состоянии покоя и при четырех стрессовых нагрузках (продолжительное кистевое усилие, максимальная ишемия предплечья, психический стресс и проба холодной водой). Результаты показали, что у испытуемых повысилось артериальное давление и снизилась активность симпатических нервов в мышцах. Частота сердечных сокращений, сопротивление сосудов в предплечье и содержание катехоламинов в плазме крови сильно не изменились. Эти данные позволяют предположить, что, хотя лишение сна повышает артериальное давление, частота сердечных сокращений или активность симпатических нервов не возрастает и, вопреки многочисленным исследованиям, дефицит сна вряд ли способствует сердечно-сосудистой недостаточности.

Р. У., среда, 30 мая

В первые два дня эксперимента объекты ели или перекусывали с интервалом в три-четыре часа. Сегодня впервые между приемами пищи прошло шесть часов, что говорит о снижении аппетита. Также впервые испытуемые выказали признаки атаксии (легкие отклонения в походке, речи и движении глаз). Во время серии упражнений, позволявших оценить их умственные способности, они были разочарованы и раздражены своими результатами, особенно Объект 2, который отказался довести упражнения до конца. Объект 1 продолжала выполнять упражнения. У нее снизились уровни абстрактного мышления, здравого смысла и оперативной памяти.

Гуру Чандра Рампал, 30 мая

Сегодня Объекты 1 и 2 впервые заспорили. Объект 1 читала, лежа на кровати, а Объект 2 поднимал штангу. Несколько раз Объект 1 смотрела на Объект 2 с явным раздражением, потому что при ударах металла о металл возникал неприятный звук. В конце концов она попросила его сделать перерыв. Он стал просто поднимать тяжести, без тренажеров. Но и это решение оказалось кратковременным, потому что скоро Объект 1 стало раздражать тяжелое дыхание и фырканье Объекта 2. На сей раз они повысили друг на друга голос и обменялись оскорблениями. Потом Объект 2 продолжил поднимать тяжести. Объект 1 захлопнула книгу, встала с кровати и стала ходить по периметру комнаты. По моим подсчетам, она сделала шестьдесят один круг, потом снова легла и стала читать книгу! А Объект 2 надел наушники и начал смотреть фильм.

Пенни, четверг, 31 мая

Объект 1 нормально ориентируется в пространстве, но стала менее внимательна к себе, медленнее реагирует. Настроение кажется депрессивным, наблюдается дисморфическое расстройство. Объект 2 также менее внимателен к себе, медленнее реагирует. На вопросы отвечает уклончиво, неконкретно. Утратил интерес к происходящему, перестал его понимать, в голосе звучит апатия. Объекты стали конфликтовать друг с другом, не хотят мириться, признавать свою вину или стыдиться. Отмечены проявления величия, фрагментарного мышления и ухудшения памяти, что позволяет заключить: лишение сна приводит к потере нейронных связей в гиппокампе.

Р. У., четверг, 31 мая

Сегодня у испытуемых от одного приема пищи до другого прошло семь часов. Снизились внимание и сосредоточенность, заметно ухудшилась память. Например, Объект 1 не смогла вспомнить ничего из наших разговоров за вчерашний день, жаловалась, что чувствует себя так, будто у нее «ранняя стадия Альцгеймера». У Объекта 2 провалы в памяти еще серьезнее. Он больше не может выполнять простые арифметические действия. Ему предложили вычитать из ста по семерке, он дошел только до семидесяти двух, то есть вычел всего четыре раза, потом остановился и заметно расстроился. Когда я спросил, почему он остановился, он ответил: забыл, что делал. Похоже, у обоих испытуемых сложности с мышечной координацией, им трудно держать взгляд в фокусе.

Гуру Чандра Рампал, 31 мая

Ух, какие они сегодня были угрюмые! Почти не хотели со мной разговаривать, а когда говорили, были тусклыми, раздражительными, забывчивыми, с трудом могли закончить предложение. Объект 1 продолжает регулярно читать, но теперь только небольшими порциями, иногда не больше десяти минут за раз. Когда она не читает, становится взвинченной. Однажды ходила по комнате целых четырнадцать минут, не поднимая глаз от пола. Потом пятьдесят минут неподвижно сидела на краю кровати, только быстро постукивала правой ногой. Объект 2 почти весь день смотрел фильмы. Он недолго поговорил со мной, единственное другое активное действие: поиграл сам с собой в баскетбол (довольно вяло). Второй день подряд не поднимал тяжести. Оба испытуемых жалуются, что их тошнит, пропал аппетит. Кажется, едят они только цитрусовые – мандарины и апельсины.

Пенни, пятница, 1 июня

Проведены электроэнцефалографические тесты на префронтальной коре головного мозга объектов, поскольку эта область мозга больше других нуждается в восстановлении сил и, следовательно, сильнее реагирует на лишение сна. Оба объекта – правши и всю последнюю неделю не употребляли никотин, алкоголь, ксантинсодержащие жидкости (кофе, чай, безалкогольные напитки). Электроды были расположены в соответствии с международной системой 10/20, а их суммарное сопротивление не превышало пяти килоом. Данные энцефалографии собирались с двадцати монополярных источников в течение пяти минут, глаза испытуемых были закрыты, чтобы избежать внешних воздействий на электрическую активность коры головного мозга. Для обнаружения и устранения возможных визуальных артефактов применялся визуальный контроль, и из общей энцефалограммы были успешно извлечены две минуты данных без артефактов. Результаты показывают, что длительное отсутствие сна вызывает значительное снижение активности в лобной, височных и затылочных областях частотных диапазонов альфа и бета. Однако в височной дельте и височно-затылочной тете T6, O2 и OZ, напротив, наблюдалось увеличение активности. Обычно повышение тета-активности связано с ростом когнитивной нагрузки и усталости. Почему эта активность стала более выраженной в период непрерывного бодрствования испытуемых, когда требования к ним невелики, – этот вопрос остается открытым.

Р. У., пятница, 1 июня

День 6

Суббота, 2 июня 2018 года

Шэрон Нэш действительно начинала чувствовать себя подопытным кроликом. Первые несколько дней эксперимента дались тяжко – свободного времени вагон, а делать нечего. Она часами лежала на кровати с закрытыми глазами и предавалась мечтам. Иногда пыталась заснуть, но ничего не получалось. Разум просто не мог отключиться, и когда она открывала глаза, мозг сразу работал четко.

Как только Шэрон поняла, что может обойтись без сна, просто не хочет спать и в ближайшие дни так и не заснет, она посвятила себя чтению. В детстве она была книголюбом. Она вспомнила, как многие годы проводила лето в загородном доме ее семьи на реке Эйвон в окрестностях Туди, читала Роальда Даля, Роберта Стайна, всю серию «Нэнси Дрю» и даже несколько книг о мальчиках Харди, если на книжной полке не было ничего интереснее. Все школьные годы она глотала книгу за книгой – в основном Даниэла Стил, Джуди Робб и другие женские романы, – но все изменилось, когда она поступила учиться в Университет Кертина. Обязательного чтения стало так много, что на развлекательное почти не оставалось времени. Добавьте сюда вечеринки и свидания, и получится, что за три года обучения социологии в среднем она читала около одного романа в год. Она надеялась, что, путешествуя по Европе, вернется к прежнему уровню чтения, но сильно ошиблась – почти все свободное время уходило на встречи с другими путешественниками, знакомство с достопримечательностями, вечеринки и хождение по барам. Если и выдавалось свободное время, то лишь по утрам после ночных бурь, но читать с похмелья совершенно не хотелось.

Участвовать в эксперименте S Шэрон не собиралась. Ее вполне устраивала работа в итальянской закусочной. Зарплата в три раза меньше, чем она могла бы заработать в Австралии, однако чаевые с лихвой компенсировали этот недостаток.

Но Чеду нужны были деньги, и он уговорил ее пойти на собеседование вместе.

Впрочем, когда она услышала рассказ доктора Уоллиса об эксперименте, ее сомнения почти исчезли. Он был одобрен Комитетом Калифорнийского университета в Беркли по защите прав участников экспериментов, и, по словам доктора, лишение сна не вызывало никаких долгосрочных последствий. К тому же платили до жути много, и, если грамотно выстроить бюджет, хватило бы до возвращения в Австралию в сентябре.

От этой последней мысли ей становилось и радостно, и грустно. Она не была дома уже год и страшно скучала по родителям. Да, ее тянуло домой, что тут поделаешь? Хотелось увидеть даже избалованного братца, второкурсника в Университете Кертина.

В то же время от поездки Шэрон пока была в полном кайфе. У нее появилось много замечательных друзей, с которыми она переписывалась в социальных сетях, а чего стоят буйные вечеринки? Разве такое забудешь? И в глубине души она знала: когда сядет в самолет до Перта, на сердце заскребут кошки.

Сказав Чеду, что дома ее ждет парень, она покривила душой. Просто в первые дни, когда они только познакомились в парке в Памплоне, Чед так ее домогался, что надо было охладить его пыл, вот она и выдумала парня. Нет, Чед вполне клевый, все с ним было в порядке. Но из него так и рвался тестостерон, ему не хватало мягкости и глубины, что было больше по нраву живущему в ней книжному червю. В общем, ее ложь сработала… по крайней мере, на некоторое время. Но когда в Португалии надоело и она собралась во Францию, он напросился ей в компанию, снова стал ее домогаться… и она уступила, хотя и не до конца.

Но это было до начала эксперимента со сном. Она поняла, почему доктор Уоллис не хотел брать парочки: от романтических отношений все в голове может пойти кувырком.

Впрочем, Шэрон могла об этом не беспокоиться – никаких чувств к Чеду у нее теперь не осталось. Если какое-то влечение в последний год и возникло, то за время совместного пребывания в лаборатории оно начисто испарилось. Он начал действовать ей на нервы. Все в нем выводило ее из себя. Во время тренировок хрюкает, как обезьяна. Или бормочет про себя, как бездомный, меряя шагами комнату. Или хвастается своими кулинарными талантами, а сам просто что-то готовит по рецепту из книги. Когда в последний раз напрашивался на комплимент («Ну и как тебе энчилада, Шэз? Все сам!»), ей даже захотелось швырнуть эту энчиладу ему в лицо. А его сидение у телевизора! Тоже мне, диванный овощ, мать его! Книгу хоть раз в жизни открывал? На ее памяти – точно нет.

В то же время Шэрон понимала: Чед ей, конечно, надоел, но куда больше мучений доставляет сам эксперимент. С каждым прошедшим днем (предположительным днем, потому что ни часов, ни календарей в лаборатории не было и в помине) ей становилось все труднее справляться с умопомрачительной скукой, круглосуточным наблюдением и невозможностью побыть наедине с собой. А бесконечные вопросы и тесты, физические и умственные, каким ее подвергал доктор Уоллис со своими наемниками? Чего стоит только этот гребаный энцефалограф. Честно говоря, со всеми этими электродами, что прилепили ей к голове, она чувствовала себя пациенткой психушки.

Да, ни дать ни взять – подопытный кролик.

Ладно, Шэз, сказала она себе. Это ненадолго. Скоро вся эта хрень кончится. Может, еще неделю. А потом – полная свобода! Можно бросить Чеда и махнуть в Канаду. Там горнолыжный курорт Уистлер-Блэккомб, свежий воздух, девственная природа. А потом домой. Голубое небо, пляж, мамина лазанья и папины стейки на гриле. Еще чуть-чуть, и…

Кто-то с ней разговаривал. Не доктор Уоллис и не индус. Азиатка. Как ее зовут? Надо же, вылетело из головы!

Азиатка – ну конечно, Пенни! – что-то там лепетала со своим дурацким акцентом, набивалась к ней в подружки, чтобы проникнуть в ее мысли…

Может, заткнешься и оставишь меня в покое! Назло ей Шэрон не стала поднимать взгляд от книги, только крепче в нее вцепилась. Заткнись! Заткнись!

* * *

– Доброе утро, Пенни, – сказал доктор Рой Уоллис, ставя на стол картонный поднос с ванильным латте и зеленым чаем.

Пенни, одетая сегодня во все белое, взяла зеленый чай и сказала:

– Еще раз спасибо, профессор. Так мило, каждый день приносите напитки. Среди преподавателей я другого такого рыцаря не знаю.

– Пустяки, Пенни, – сказал он. – Ты просто редкий молодец, прекрасно работала эту неделю. Просыпаться ни свет ни заря, чтобы прийти сюда вовремя, – радости мало.

– Я встаю в пять, потому что по утрам всегда принимаю душ.

Это было невинное замечание, но Пенни чуть повела губками и сделала необъяснимый акцент на слове «всегда», придав фразе сексуальность, будто хотела, чтобы перед его мысленным взором возникла ее обнаженная фигура.

На короткий миг так и произошло.

Сосредоточившись на том, чтобы вытащить кофейную чашку из лунки подноса, доктор Уоллис сказал:

– Я, конечно, прочел твои записи. Все замечательно.

– Спасибо, профессор, – сказала она. – Стараюсь как могу…

Что-то врезалось в смотровое окно.

Пенни вскрикнула. Уоллис вздрогнул, инстинктивно загородив предплечьем лицо. Прочное стекло уцелело. За ним, в центре лаборатории сна, Шэрон гневно трясла пальцем перед Чедом, ее лицо пошло пятнами. Доктор Уоллис перегнулся через Пенни, мимолетно коснувшись ее груди, и нажал кнопку на сенсорной панели.

– Какая мерзость! – кричала Шэрон. – Нам тут быть еще неизвестно сколько, можно хоть каплю уважения?

– Прими успокоительное, Шэз, – сказал Чед. – Ну, промахнулся немного, что тут такого?

– А сиденье, мать его, поднять нельзя?

– Дома я никогда сиденье не поднимал.

– А я должна на твое ссанье садиться среди ночи! В прошлый раз ничего не сказала, думаешь, я в восторге?

– Ну, вытри сиденье, если такая брезгливая.

– А прицелиться твоим хреном трудно? Или он такой маленький, что сколько ни целься…

Чед угрожающе шагнул к ней.

– Слушай, ты…

Во время этого обмена мнениями доктор Уоллис и Пенни поменялись местами. Уоллис нажал кнопку «говорить» и сказал:

– Почему бы вам не оставить друг друга в покое?

Австралийцы посмотрели в одностороннее зеркало. Глаза обоих метали громы и молнии. Вскинув руки, Чед скрылся в гостиной. Включил телевизор и напялил на голову наушники.

Шэрон подошла к зеркалу.

– Что за скотина, док! Как так можно? Поговорить с ним не хотите?

Уоллис снова нажал кнопку.

– Мне кажется, свою позицию по этому вопросу вы выразили достаточно ясно, Шэрон, – сказал он. – Давайте сначала посмотрим, как он поведет себя в дальнейшем.

– Клянусь, – сказала она, сжимая и разжимая кулаки на боку, – если он не будет поднимать сиденье или хотя бы точнее целиться, я тоже начну заливать сиденье!

Она крутнулась на пятках, подошла к кровати и взяла книгу. Устроилась на своем обычном месте, спиной к изголовью, лицом к смотровому окну. Через мгновение она встала и толкнула кровать против часовой стрелки. Сдвинула изголовье, взялась за изножье и развернула кровать на сто восемьдесят градусов. Потом уселась в прежнюю позу – только теперь лицом к стене, и доктор Уоллис и Пенни больше не могли видеть ее лица.

– Ого! – сказала Пенни. – Не сказать что очень счастлива, да? Что она в нас бросила?

– Точно не знаю, – сказал Уоллис. – Но она метила не в нас. В Чеда. И не попала. Они в вашу смену еще о чем-то спорили?

– Нет, все больше молчали. Хотя погодите. Шэз говорила со мной. Спросила, сколько они тут уже сидят. Не волнуйтесь, профессор, я не сказала.

– Она расстроилась?

– Вроде нет. Мы обменялись буквально парой слов.

– Интересно, может, она потому и вспылила, что не получила желаемой информации? У нее и так сплошь ограничения. А тут от нее еще что-то скрывают, понятно, есть от чего огорчиться.

– Сказать ей, что они там всего неделю?

– Ни в коем случае. Я просто размышляю вслух, Пенни.

Пенни кивнула, потом сказала:

– У нее язык слегка заплетается. Заметили? Не то что совсем ничего не поймешь, но… так и должно быть, профессор?

– Это один из симптомов мозжечковой атаксии, которая отвечает за координацию и равновесие; мы видим, что эти показатели ухудшились, а еще нарушилось движение глаз.

Пенни задумалась.

– Помните, на последнем занятии вы говорили про подростка, который не спал одиннадцать дней…

– Рэнди Гарднер, – подтвердил Уоллис.

– Да, он… Вы сказали, что у него не было побочных эффектов от недостатка сна. Но Шэз и Чед уже с трудом волочат ноги, не едят, глаза безумные, теперь еще и речь невнятная…

– Понимаю, куда ты клонишь, Пенни, – сказал Уоллис, – ты имеешь право беспокоиться, так что давай внесу ясность. Я вовсе не говорил, что у Рэнди Гарднера не было побочных явлений от недосыпа, – лишь похвалил его двигательные навыки и ясность мышления после эксперимента. Легкая словесная эквилибристика, согласен. Но побочные явления от усталости у Рэнди Гарднера, конечно, были. Важно другое: все симптомы исчезли после хорошего ночного отдыха, и никаких долгосрочных физических или психологических последствий не наблюдалось.

– Он так же ворчал, как эти двое? Ругался и кричал на всех?

– Насколько я знаю, нет. Но, в отличие от Чеда и Шэрон, Рэнди Гарднер не сидел в одной комнате. Ему разрешалось ходить куда угодно. Он играл в боулинг, ужинал в ресторанах. Общался с другими людьми. Конечно, это улучшало его душевное состояние. – Уоллис взглянул на наручные часы. – В любом случае, Пенни, уже десять минут третьего. Платить сверхурочные за то, что сидишь тут после смены, тебе никто не будет.

– Хорошо, профессор, – сказала она, вставая. – Намек понятен. Увидимся завтра!

После ухода Пенни Пак доктор Уоллис вдруг обнаружил, что думает о ней. Когда раньше его рука случайно коснулась ее груди, она и не подумала отодвинуться. Даже наоборот – прижалась грудью к его руке, прежде чем они поменялись местами. Чего она добивается? Просто флиртует с ним ради флирта или у нее более дерзкая цель – переспать с ним?

Тонко себе улыбнувшись – приятно сознавать, что ты еще способен увлечь двадцатилетних! – Уоллис закурил и стал наблюдать за австралийцами. Следующие два часа событиями не изобиловали. Чед смотрел очередной эпизод сериала, а Шэрон читала книгу, ходила по комнате, потом приняла душ. В какую-то минуту Уоллис положил ноги на стол, чтобы устроиться поудобнее. Вскоре веки отяжелели, и ему пришлось изо всех сил стараться, чтобы держать их открытыми…

Он резко проснулся, удивившись, что позволил себе задремать. Посмотрел на часы – уже семь вечера! Он увидел, что Шэрон смотрит фильм, а Чед… Чеда в лаборатории сна не было.

Встревожившись, Уоллис сел прямо.

Неужели он ускользнул, пока я спал?

Черт дери!

Он нажал кнопку интеркома.

– Чед? Где вы? Шэрон, куда делся Чед?

– Что такое, дружище? – ответил раздраженный голос. Через секунду голова Чеда появилась над дальним концом кухонной стойки.

Доктор Уоллис успокоился.

– Что вы там делаете? – спросил он.

– Лежу, – пробурчал Чед.

– На полу?

– Вам-то что?

Голова исчезла под стойкой.

Уоллис сделал пометку в ноутбуке, а следующие пятнадцать минут проверял пульс Чеда, чтобы убедиться, не спит ли тот. Потом встал, потянулся, размял спину. Пошел в туалет, но вместо того чтобы вернуться в комнату для наблюдений, решил навестить свой бывший кабинет, вспомнить старые времена.

Поднявшись на четвертый этаж старого бетонного здания, он повернул налево, миновал пустые комнаты, где раньше работали преподаватели и аспиранты, и направился к своему угловому кабинету в конце коридора. Вошел в сумрачное помещение – и на него волной накатила ностальгия. Сейчас здесь смотреть было не на что, но в его сознании кабинет предстал таким, каким был когда-то. Вспомнились студенты, которых он здесь консультировал, преподаватели, с которыми что-то здесь обсуждал или просто общался. Вечера, когда засиживался допоздна, подготавливал лекции, читал курсовые и экзаменационные работы, писал статьи. Эта маленькая комната была его жизнью, а теперь превратилась в бездушную шелуху, ждущую сноса.

Доктор Уоллис подошел к окну, выходящему на северную сторону, провел пальцем, оставив линию в пыли. Посмотрел на мокрую от дождя Херст-авеню. Светофоры влажно блестели. На поверхности луж пятнами отражались лучи заходящего солнца.

– Почему мы стареем? – подумал он вслух. – Почему все должно меняться? Почему мы не можем просто быть?

Внизу по тротуару кто-то шел.

Уоллис подался вперед, уперевшись головой в оконное стекло, но человек свернул к Толман-холлу и пропал из виду.

Он вернулся в коридор, спустился по лестнице на главный этаж. Заглянул в стеклянные двери, выходящие в крытый проход между зданиями. Человека нигде не было.

Был или не был, он или она – какая разница?

Может, с виду кампус и тянет на город-призрак, но заходить сюда никто не запрещал. Зайти сюда и выйти отсюда свободно мог любой, когда заблагорассудится.

Доктор Уоллис вернулся в подвал – к своему продолжающемуся эксперименту.

* * *

Пенни и ее друг Джимми Су сидели в чернильных тенях большой сосны, перевернутый конус из сучьев укрывал их от моросящего дождика.

– Еще один! – воскликнула Пенни и веточкой ткнула в жука, пробиравшегося через влажную траву. – Наверное, у них в этом дереве гнездо.

– Это сосна, – уточнил Джимми, – а жуки эти – короеды, так что ты, Шерлок, попала в точку.

Джимми по происхождению был тайваньцем, но в Калифорнии жил с детства и выглядел стопроцентным калифорнийцем – накачанное в спортзале тело, высветленная прядь в черной шевелюре, пирсинг в носу, языке и мочке уха.

Хотя они дружили с самого начала учебы, за это время он ни разу к ней не подкатывал. Пенни подозревала, что он гей, хотя он никогда в этом не признавался, а она не спрашивала – для нее это не имело значения. Ей просто нравилось иметь друга-парня, с которым можно иногда потусоваться.

Но, начав летом подрабатывать помощником арбориста, Джимми стал вести себя немного странно. К примеру, остановится ни с того ни с сего перед деревом, обнимет руками ствол и закроет глаза, словно устанавливает с ним телепатическую связь. Или заваливает ее всякими дурацкими фактами о деревьях. Пять минут назад он сообщил, что укрывшая их от дождя сосна – одна из сотни с лишним разновидностей рода сосновых, которые делятся по типу листьев, шишек и семян и – подумать только! – когда-то были любимой закуской утконосых динозавров.

Естественно, она с нетерпением ждала, когда лето кончится и Джимми снова станет самим собой.

Ткнув жука веточкой, Пенни спросила:

– Откуда ты знаешь, что это сосновый короед? С виду самый обычный жук.

– Сосновый короед, не сомневайся, – заверил ее Джимми.

Она раздавила жука каблуком.

– Эй! Зачем ты его?

– Ненавижу жуков. К тому же они убивают это дерево.

– Не факт. Обычно сосновые жуки гнездятся в мертвых стволах, на худой конец умирающих, и, вполне возможно, дерево уже гниет.

Пенни посмотрела на вздымающуюся над ними сосну.

– Выглядит здоровее некуда.

– С виду не определишь, больна она или нет. Готов спорить, если счистим немного коры, камбий будет коричневый и сухой.

– Господи. – Она хлопнула себя по лбу. – За что мне такое наказание?

Джимми нахмурился.

– Разбираться в деревьях – разве это плохо? Ты же понимаешь, что без них животный мир не проживет?

– Да, да, – согласилась она. – А еще я понимаю, что мне пора завести новых друзей.

– Отлично! Буду за тебя очень рад. Тогда сидеть здесь, дрожать и мокнуть буду не я, а кто-то другой. Что вообще мы здесь делаем?

– Я же сказала. Ждем доктора Уоллиса.

– Ага, хочешь его в койку заманить. Думаешь, преследовать его – лучший способ достичь цели?

– Вовсе я его не преследую! – возмутилась она.

– Сидишь вечером, бухая, и ждешь, когда он, ничего не подозревая, пойдет мимо. По мне, это и есть преследование. А нельзя просто пойти в Толман-холл и встретиться с ним? Вы же работаете вместе.

– Нельзя: вот-вот явится Гуру, заступать на смену.

– И что?

– Не хочу, чтобы он был рядом, когда я сделаю еще одну…

Она осеклась. Собиралась сказать «еще одну попытку», но Джимми не знает, что доктор Уоллис уже отказал ей сегодня утром. Чем здорово ее смутил. От этого щелчка по носу ей весь день было не по себе, вплоть до самого вечера.

Но чем больше она об этом думала, тем яснее понимала, что доктор Уоллис отверг ее по одной простой причине: она его студентка. У него свои нравственные принципы. Но втайне он наверняка ее хочет. Ему сорок один. Из нее бьет ключом молодость. Он ни за что не откажется, если она отбросит прелюдии и просто предложит ему себя, готовая и жаждущая.

Именно поэтому она позвала Джимми к себе – он жил на втором этаже того же дома – пропустить пару стаканчиков. План был такой: якобы она весь вечер гуляла с друзьями, а по дороге домой вдруг решила заглянуть в Толман-холл, просто сказать доктору Уоллису «привет».

Пенни снова приложилась к серебряной фляжке Джимми – водка с апельсиновым соком, – но ее едва не вырвало.

– Эй! – воскликнул Джимми. – Ты как?

Ее глаза заслезились, но она только кивнула, мол, все в норме.

– Вдохни поглубже…

Она сглотнула обжигавшую горло кислоту и сделала глубокий вдох.

– Фу… – она еще раз вздохнула.

– Боюсь, сейчас не самое лучшее время, – усомнился он. – Мы с тобой здорово перебрали. Может, перенесешь на завтра…

– Ш-ш-ш! – Пенни увидела Гуру, тот шел через проходную ко входу в старое здание. – Вон Лысый! Теперь уже недолго!

* * *

Когда Гуру вошел в комнату для наблюдений, доктор Уоллис глянул на часы: 21:45. Гуру сверкал лысиной, как все последние дни, зато был одет с иголочки: стильная розовая рубашка на пуговицах, темно-синие джинсы, бордовые кожаные мокасины на босу ногу.

– Ну, парень, ты крут! – похвалил его Уоллис. – Я так одеваюсь, когда у меня выходной.

– Вы мне льстите, профессор, – ответил Гуру искренне. – Своей удачей я обязан вам.

– Удачей? Неужели жену подыскал?

– Нет, нет еще, но уверен – теперь ждать не долго. – Он поднял рюкзак. – Чувствуете запах?

Доктор Уоллис принюхался.

– Чувствую, явно не «Макдоналдс».

– Сегодня – ни за что! Смотрите! – Он поставил рюкзак на стол и извлек бумажный пакет с логотипом «Чипотле». – Представляю вам «Чипотле»! – Название сети ресторанов он произнес «Чи-пол-тил».

– Вообще-то это называется «Чи-пот-ле», Гуру.

– Вы про это слышали?

Уоллис поднял брови.

– Ты серьезно? Это один из самых популярных фастфудов в стране. Ты раньше про «Чипотле» не слышал?

– Нет, никогда. Рестораны – это не по моей части. Но сегодня утром я вышел на прогулку, увидел этот «Чи-пот-ле» и подумал: а ведь профессор Уоллис прав. Мне надо лучше питаться. Зашел, заказал буррито, и, представьте себе, там можно самому выбрать состав!

– Они так и работают, Гуру. Это типа мексиканский «Сабвэй».

– Сабвэй? В каком смысле? А-а, профессор, понял! Конечно, «Сабвэй» я знаю. Но большие американские сэндвичи мне никогда не нравились.

– А большие американские гамбургеры?

– Нет, в «Макдоналдсе» я заказывал только куриные наггетсы.

– Каждый день?

– Да, каждый день. Но теперь я открыл для себя «Чи-пот-ле», и с «Макдоналдсом» покончено.

– Ладно, Гуру, я пойду, пока ты меня окончательно не сбил с толку. – Уоллис поднялся, взял свою сумку. – Чед и Шэрон почти весь день вели себя тихо. Раньше повздорили. Прочитай мои записи. Вроде бы они разногласия как-то уладили. Если что, номер моего телефона у тебя есть.

– Обо мне не беспокойтесь, профессор. Все под контролем.

* * *

Осадки кончились, в вечернем воздухе висела влажная прохлада, пахло землей и дождем. Доктор Уоллис пошел в восточном направлении по Байярд-Растин-Уэй и вдруг услышал за спиной цоканье каблуков по тротуару.

– Профессор!

Повернувшись, он увидел спешащую за ним Пенни Пак в красных туфлях на каблуках и длинном пиджаке.

– Пенни? – удивленно спросил он. – Что ты здесь делаешь? Твоя смена утром.

– Знаю, профессор. – Она остановилась рядом с ним. – Я пришла сюда, чтобы увидеть вас!

Доктор Уоллис не учуял запаха алкоголя, но по ее глазам и развязной манере говорить понял: без выпивки не обошлось.

– Ты одета, как будто куда-то собралась, – заметил он.

– Я встречалась с другом, Джимми, и еще кое с кем. Но они мне надоели.

– И пришла ко мне?

– Да. – Она похлопала накладными ресницами и взяла его за руку. – Это плохо?

Уоллис посмотрел мимо нее, но никого поблизости не увидел. Взглянул на Пенни. Она многозначительно улыбалась.

– Пенни, я не могу никуда с тобой пойти.

Она надулась.

– Почему?

– Я твой профессор.

– И что? Профессорам разрешено встречаться со своими студентами. Мне двадцать один.

– Это неприлично.

– Да кого это волнует! – сказала она. – Никто нас не увидит! В Беркли сейчас никого нет.

Доктор Уоллис задумался над ее словами.

Нет, ни за что!

Пенни, возможно, почувствовав его колебания, проявила настойчивость:

– Ладно вам, профессор. Пойдем в какое-нибудь тихое местечко.

– Извини, Пенни, – сказал он. – Не сегодня.

– Будет развлеку-ууу-ха, – тихо сказала она, качнулась на носочках и прислонилась к нему.

– Нет, Пенни, – решительно сказал он. – Сейчас вызову тебе «Убер».

– О-о-о… – Она икнула.

– Сколько ты выпила?

– Немного. И «Убер» мне вызывать не надо.

Уоллис нахмурился.

– Это еще почему?

– Я им не доверяю. Знаете, сколько девушек пропадает?

– Они ничем не опасней обычного такси.

– Я и таксистам не доверяю.

– Как ты попала сюда?

Вряд ли она приехала на автобусе, судя по наряду.

– Джимми подбросил.

Уоллис еще больше нахмурился.

– Как собиралась попасть домой?

Она снова икнула.

– Ладно вам, профессор. Поехали, развлечемся!

– Я отвезу тебя домой.

– Я хочу развлекаться!

– Пенни, либо я везу тебя домой, либо всю ночь будешь тусоваться здесь с Гуру. Выбирай.

– Господи! Отлично! Где ваша машина?

Уоллис повел ее к лужайке, где припарковался.

– Ого, вот это машина! – воскликнула Пенни. – Вы богатенький, профессор?

– У меня нет детей, так что тратиться особенно не на кого.

Он тут же пожалел об этом замечании.

Пенни тотчас среагировала:

– Выходит, вы не женаты?

– Нет, – просто ответил он.

– А подруга есть?

– Садись в машину, Пенни.

Он нажал кнопку на дистанционном ключе, скользнул за руль и закрыл дверцу. Пенни в ту же секунду забралась в машину, хлопнув сильнее, чем надо.

– Тачка супер! – похвалила она.

– Какой у тебя адрес?

– Можно без навигатора. Просто покажу куда. Сначала налево, на Оксфорд-стрит.

Доктор Уоллис следовал ее указаниям, других машин, колесивших по ночному городу, не было.

– Итак, – сказал он, думая, как бы выбрать тему безобиднее.

– Итак? – озорно повторила она.

«От нее так просто не отделаешься», – мелькнуло у него в голове.

– Кажется, я тебя не спрашивал. Какие у тебя планы после выпуска в следующем году? – и тут же уточнил, чтобы она не решила, что речь идет о замужестве или подобной нелепости: – В смысле работы.

– Хочу стать звездой корейского хип-хопа. – Она вздохнула. – Но пою я так себе, и вряд ли получится. А если реально? Хотелось бы, чтобы работа была связана с поездками. Хочу увидеть Париж и Лондон. Тайвань и Лаос. Путешествовать по миру.

– Тогда ты выбрала не ту специальность, – заметил он.

– В смысле, психологию? – Она улыбнулась. – Господи, профессор. Это же у меня не основной предмет. Основной – международные отношения.

Уоллис взглянул на нее.

– Но в прошлом семестре ты была на всех моих лекциях. На другие предметы, наверное, осталось мало времени?

– Совсем не осталось. Хотите секрет?

Такого желания не было, но он ждал, что она скажет.

– Я ходила на ваши лекции еще на первом курсе, – призналась она. – Конечно, как вам помнить, там были целые толпы, человек пятьсот.

Он не помнил.

– Мне так нравилось, – продолжала она. – В смысле, я пошла к вам по простой причине: туда валом валили все новенькие. Но, в общем, я в вас немного втрескалась.

Уоллис крепче сжал руль.

– Куда поворачивать?

Они подъезжали к Бэнкрофт-Уэй.

– На следующей улице – направо.

– Дюррант?

– Да, по ней прямо, два квартала. Короче, это и есть мой секрет.

– Понятно. Спасибо, Пенни, что рассказала. Я… э-э… польщен.

– Теперь ваша очередь, – сказала она. – Поделитесь вашим секретом.

– Это вряд ли.

– Почему?

– У меня их нет.

Она рассмеялась.

– Ага, рассказывайте! У каждого есть свой секрет. Все, стоп! Приехали.

Уоллис нажал на тормоз.

– Здесь?

Через окно машины она показала на шестиэтажное здание из красно-коричневого кирпича, с серебристыми вставками. Над двухстворчатым входом отдельно стоящие буквы гласили: «Общежитие».

– Ты живешь здесь? До Толман-холла меньше мили!

– Как-нибудь знаю, профессор.

– Вполне могла бы пройтись пешком.

– На каблуках? Нет, спасибо! Кроме того, – добавила она, поворачиваясь к нему лицом, – мне нравится сидеть у вас в машине.

– Тебе надо отдохнуть, Пенни, – сказал он.

– Зайдете?

– Нет.

– Ненадолго. – Она коснулась его руки.

– Нет.

– Почему? – Она наклонилась ближе, горловина пиджака распахнулась, и ему открылось декольте в платье с низким вырезом.

– Такая напористость может сослужить тебе дурную службу, – сказал он.

– Мне нравится получать то, что хочу.

Она наклонилась еще ближе.

– Пенни, тебе надо идти, – сказал он ей.

Ее губы прижались к его губам. Она поцеловала его с силой, и он против воли откликнулся на ее поцелуй. Она положила руку ему на грудь, потом попробовала перебраться через центральную консоль, чтобы оседлать его. Но для этого в машине было слишком тесно, и ее рука просто скользнула к его паху.

– Пенни, – прохрипел он и схватил ее за запястье. Ее глаза в нескольких дюймах от него поблескивали неприкрытым желанием. – Тебе надо отдохнуть.

Он был уверен, что она запротестует, и приготовился к спору. Но она просто опустилась на свое сиденье и, игриво улыбнувшись, вышла из машины.

– До завтра, профессор.

Доктор Уоллис смотрел ей вслед, пока она не вошла в здание, и только тогда подумал: а не Пенни ли он недавно видел из окна своего бывшего кабинета?

– Господи Иисусе, – сказал он, охваченный противоречивыми чувствами. Потом включил передачу и поехал домой.

* * *

Но по дороге передумал.

Разве после этого заснешь? В итоге он заехал в «Пристанище», бар с пиратской тематикой в Филморе, районе Сан-Франциско. Заведение было оформлено в карибском стиле и работало допоздна, в нем всегда было шумно, а выбор рома был самый большой в стране.

Доктор Уоллис занял только что освободившийся стул у барной стойки, и его тут же встретил Хулио, всегда улыбающийся владелец и главный бармен – другого такого страстного ценителя рома в Калифорнии, наверное, и не было, в этом ему уступал даже сам Рой.

– Йо-хо-хо, Рой, – громко, перекрывая шум толпы, приветствовал его Хулио. – Что пьем сегодня? Как обычно или плывем дальше?

Под «плаванием» имелось в виду путешествие Уоллиса по барной карте, в которой значилось больше сотни горячительных напитков. Он уже прошел полпути, перепробовав все, от выпивки времен колониальных таверн до гаванских творений эпохи сухого закона и изысканных тропических тики-коктейлей из десяти компонентов.

– Плывем. Что у нас дальше? – спросил Рой.

– Кажется, ты еще не пробовал «Ром Флип»? Цельное яйцо, демерарский сахар, свеженатертый мускатный орех и, конечно, отборный элитный ром.

– Ужин и выпивка в одном флаконе. Звучит неплохо, брат.

Хулио отправился смешивать коктейль, а Уоллис достал телефон. Открыл сообщения. Последнее было от Брук, с благодарностью за вчерашний ужин. Вчера же он ей и ответил, послал поднятый большой палец. Тогда это показалось ему уместным, но сейчас этот ответ выглядел небрежным, неуважительным и даже наплевательским – как-никак, в ее плавучем жилище он провел ночь.

Такое толкование, конечно, было подогрето чувством вины из-за внезапной встречи с Пенни, тем не менее он набрал: «Мне тоже очень понравилось. Ты выглядела шикарно. Когда повторим?»

Он отложил телефон. Женщина на табурете слева от него что-то ему сказала.

– Что-что? – переспросил он. Под тридцать, убойная блондинка с роскошным бюстом.

– Плут, негодяй, злодей или подлец. Кто вы?

– Все в одном флаконе, – ответил он.

Оценив его слова, она подняла свой замысловатый коктейль.

Вернулся Хулио с какой-то желтой смесью, похожей на напиток, какой пьют в рождественское утро.

Доктор Уоллис сделал глоток.

– Супер, мой друг, иначе и быть не могло, – похвалил он.

Хулио церемонно поклонился, назвал ром, который был в коктейле, и вернулся к другим клиентам.

– Часто сюда заходите? – спросила блондинка.

– Где я это уже слышал?

– Мне подруга порекомендовала, говорит, тут клевая атмосфера. – Она растянула губы в улыбке. – Но не сказала, что и мужчины здесь клевые.

Уоллис пригляделся к женщине. Облегающее зеленое платье до колен, золоченые шпильки – где-то на грани между распутством и элегантностью. Но украшения казались настоящими, косметика умеренной – пока не понятно, то ли он ей нравится, то ли она просто ночная бабочка, готовая предложить свои услуги.

– Ваша подруга здесь, с вами? – спросил он.

– Я одна.

Доктор Уоллис задумался над этим признанием, но тут в кармане звякнул и завибрировал телефон.

– Извините, – сказал он, глядя на экран.

Сообщение было от Брук:

«Привет, Рой. Я сегодня не работала, сварганила спагетти и салат. Хочешь, заезжай, много чего осталось от вчерашнего. Но если ты только что с работы и устал, я пойму… Дай, пожалуйста, знать».

Уоллис улыбнулся про себя. Типичная Брук: искренняя, робкая, вежливая.

Ему было не по себе из-за истории с Пенни… и в глубине сознания бродила мысль о том, что сидевшую рядом женщину следует угостить каким-нибудь напитком.

Он встал.

– Увы, дела зовут.

– Дела… или удовольствия? – спросила женщина.

Уоллис заколебался.

– Приятно было поговорить.

Она протянула тонкую руку.

– Я Лиз.

– Рой, – сказал он, пожав ей руку.

– Может, еще увидимся здесь, Рой?

– Я бываю здесь часто.

– Везет некоторым, – сказала она, на миг глянув на телефон у него в руке.

– Если кому и везет, так это мне, – сказал он, уходя, и подумал: «Чего я совершенно не заслуживаю».

День 7

Воскресенье, 3 июня 2018 года

Доктору Уоллису приснился сон, который преследовал его на протяжении всего детства, юности и взрослой жизни. Ему семь или восемь лет, он идет по улице, кругом толпы туристов и десятки киосков, где продаются похожие друг на друга украшения, рюмки, кофейные кружки и дешевые магниты. На заднем плане, как современный замок, возвышается пришвартованный в порту огромный круизный лайнер.

Рой не видит, что его преследует, но знает – это «что-то» здесь. Оно всегда рядом, всегда его настигает. Отсюда и холодный ужас, сковавший все его нутро: неизбежность и неотвратимость судьбы. Это «что-то» уже ловило его тысячу раз и будет ловить еще тысячу раз в будущем.

Но он все равно пробирается сквозь веселящуюся толпу, оглядывается через плечо в поисках невидимого преследователя, борется со слезами, что наворачиваются на глаза. Его так и подмывает подойти к одному из регулировщиков движения в безукоризненной форме. Но нет, незачем, он уже подходил к такому в предыдущем сне, и тот ничем не смог ему помочь – только задержал Роя и ускорил появление преследователя.

Рой бежит. Натыкается на незнакомцев, сбивает со столов безвкусные побрякушки, зовет маму и папу, но те не в силах помочь. Они же умерли. Погибли здесь, на Багамах. Перевернувшуюся яхту нашли местные рыбаки в двадцати морских милях от Райского острова. А тела так и не обнаружили. На самом деле трагедия произошла, когда Рой был второкурсником в Калифорнийском университете, и ни на одном из больших и малых островов этого архипелага он не бывал, но разве во сне действуют хронология и логика?

Толпы туристов и местных жителей вокруг редеют, и в мгновение ока он остается на улице один. На углу возвышается огромная римско-католическая церковь, куда он по воскресеньям ходил с родителями. Он быстро проходит через зияющий вход в темное чрево сооружения. Интерьер не такой, каким он его помнит. На деревянном полу ни одной скамьи. По каменным стенам, закрывая витражи, взбираются густые заросли плюща. Кусков потолка и крыши просто нет, зато есть огромные световые люки, открывающие вид на голубую бездну над головой.

По какой-то причине люди покинули эту церковь, оставив ее на растерзание стихиям, а потом от нее отказался и Господь Бог.

Значит, здесь ему не спастись. Надо отсюда уходить. Найти место получше, где спрятаться…

Но он опоздал.

Двери церкви больше не ведут наружу. Только в черноту.

– Нет, – хрипит он, и какая-то часть его сознания понимает: это же слово он произнес вслух в кровати, где спит его взрослое «я».

Чернота манит его, он идет ей навстречу, не в силах ослушаться. У двери Рой чувствует, как громаден демон, ожидающий в бездне за дверью. Он всегда ощущает только его размеры. Ни лица, ни тела. Ни злобных глаз или острых зубов. Просто нечто огромное. Монолитное. И сам он в сравнении с этим демоном – не больше камешка у подножия горы…

Доктор Уоллис рывком сел в постели, сглатывая поднявшуюся в горле желчь.

Яркий солнечный свет резанул по глазам, и он зажмурился. Когда глаза привыкли к свету, оказалось, что он в спальне Брук. Его охватило чувство, которое он всегда испытывал, просыпаясь в постели у женщины: он на чужой территории, где, пожалуй, ему не следует быть. Но сейчас к этому чувству примешивалась и некая легкость. К черту кошмары, ведь так приятно проснуться в спальне Брук. Сквозь иллюминаторы пробивалось тепло утреннего солнца. Простыни пахли клубникой. Лодка мягко покачивалась в спокойных водах залива. Жилище из настоящего дерева, невпопад украшенное безделицами – он словно проснулся в обожаемом домике на дереве из далекого детства.

Вытерев со лба капельки пота и отогнав ночные страхи, доктор Уоллис огляделся.

– Брук? – окликнул он.

Тишина в ответ.

Плавучий домик не мог похвастать большими габаритами, звука текущей воды Рой не услышал.

Значит, она куда-то ушла.

Откинув одеяло, он стал искать свою одежду, ожидая, что она разбросана по всему полу, но нашел ее аккуратно сложенной на сиденье кресла-качалки в углу.

Поверх лежал клочок розовой бумаги – Брук оставила записку.

«Опять суббота и утренняя смена. Когда мы не были знакомы, я всегда с нетерпением ждала, когда ты придешь за своим ванильным латте. Чего мне ждать теперь?

Холодильник к твоим услугам. Позвони потом.

Чмоки».

Уоллис проверил, на месте ли телефон, ключи в карманах пиджака. Потом вышел, тщательно закрыв за собой дверь. Утро было солнечным и прохладным, в хрустком воздухе висела влага от морского тумана, и он чувствовал себя абсолютно по-боевому. На другой стороне улицы он заметил кафе-кондитерскую и понял, что проголодался – к спагетти Брук он даже не притронулся. Взглянул на часы – почти девять. Редко он просыпался так поздно.

Уоллис сел за стол в пекарне и заказал вафли на закваске со свежими взбитыми сливками, сезонными фруктами, сахарной пудрой и кленовым сиропом. Потом взял второй кофе навынос и отправился в парк, благоухающий запахами эвкалиптов и дикого фенхеля. Дойдя до своей машины, он увидел: под дворником зажат листок бумаги.

На миг он решил, что Брук оставила ему еще одну милую записку. Оторвал парковочную квитанцию – в ней значилось восемьдесят три доллара за парковку в красной зоне.

Смяв квитанцию в кулаке, он бросил ее на центральную консоль – с искренним раскаянием вспомнив, как через нее пыталась перелезть Пенни, чтобы его оседлать, – и сел за руль. До смены в Толман-холле оставалось еще пять часов, которые надо было как-то убить. Он не поехал домой, а подрулил к ювелирному салону в нескольких кварталах от квартиры, где уже покупал сделанные на заказ кольца и пряжки для ремней. В небольшом, спартански оформленном помещении в лучах направленных светильников сияли серебряные подвески, кольца с драгоценными камнями, ожерелья и прочие многочисленные творения местных художников и ювелиров.

– Рой! – Беверли Сен-Клер, местная мастерица, приветствовала его из-за стеклянной стойки. Седые волосы подстрижены и торчат ежиком, морщинистая кожа обожжена солнцем, на глазах бифокальные очки в черепаховой оправе а-ля Бенджамен Франклин, а на шее – фунтов двадцать серебра. Ее произведение, золотой перстень-печатка с фамильным гербом, красовался на среднем пальце правой руки Уоллиса. – Рада видеть тебя снова.

Ее восточноевропейский акцент неизменно напоминал ему графа Дракулу.

– Доброе утро, Бев, – сказал он, остановившись перед прилавком.

– Какое кольцо закажешь сегодня? У тебя уже столько черепов, и мне всегда казалось, что тебе подойдет перстень с королевским львом. Большой, сто пятнадцать граммов чистого серебра. В глазницах бриллианты или рубины. Или, для разнообразия, аквамарины?

– Вообще-то, Бев, сегодня я пришел сюда не ради себя.

– Вот как? – она вопросительно подняла бровь.

– Хочу порадовать подругу. – Он поднял руки, догадавшись, о чем она думает. – Не бриллиант. И вообще ничего кричащего или блестящего. Скажем так – неброское, но со вкусом. Сможешь помочь?

– Какие вопросы, Рой? Безусловно. Минутку, сейчас возьму блокнот для эскизов.

* * *

– Наконец-то! – воскликнула Пенни, едва доктор Уоллис вошел в смотровую комнату. – Тут такое творится!

Он поставил на стол принесенные им горячие напитки, посмотрел в одностороннее зеркало – и оказался лицом к лицу с Чедом. Австралиец был явно чем-то огорчен. Он смотрел на свое отражение с затаенной тревогой, так бывает, когда человек натыкается на пристальный взгляд незнакомца. Руками он обхватил голову и медленно водил ими по волнистым (и немытым) светлым волосам. Шэрон ходила по периметру комнаты, не отрывая глаз от пола.

– Что с ним? – спросил обеспокоенный Уоллис.

– Говорит, что у него из головы растут грибы.

– Грибы? – Уоллис кивнул. – Галлюцинации. Этого можно было ожидать.

– Это нормально?

– Консервативное крыло научных кругов считает, что лишать сна более чем на сорок восемь часов неэтично, поэтому науке мало что известно о последствиях экстремальной потери сна. Но исследования о тех, кто страдает от сильной бессонницы, все-таки существуют, и в них всегда отмечаются искажения зрения, иллюзии, соматосенсорные изменения и, да, в некоторых случаях откровенные галлюцинации, даже у людей, не страдающих психическими заболеваниями.

– То, что мы делаем, неэтично? – спросила Пенни, явно удивленная его категоричным заявлением.

– Послушай, Пенни! – В голосе доктора Уоллиса прозвучал укор. – Мы лишаем двух человек сна, возможно, на двадцать один день. Нобелевскую премию мира мы не получим. Но когда расширяешь границы научного исследования, к этическим вопросам не всегда удается подойти с черно-белыми мерками. Есть серая зона. – Он нажал кнопку на сенсорной панели. – Чед? Как дела, приятель?

– Дружище, у меня из головы растут грибы!

– Почему вы так думаете?

– Шэз сказала.

Уоллис перевел взгляд на Шэрон. С опущенными глазами она шла мимо тренажеров.

– Никаких грибов я не вижу, – сказал он.

– Точно, дружище? Я их чувствую.

– Нет, не вижу. Думаю, Шэрон просто пытается вас встряхнуть.

Во взгляде Чеда появилась надежда.

– Вы так думаете?

Описывая свой круг, Шэрон оказалась за спиной у Чеда.

– Дай дорогу, грибоголовый! – буркнула она.

– Видите! – воскликнул Чед, снова яростно вцепившись в волосы.

– Никаких грибов нет, Чед! – твердо произнес Уоллис. – Вы мне доверяете?

Тот наморщил лоб.

– Я… не знаю.

– А Шэрон вы доверяете?

– Нет, черт ее дери!

– Значит, мне вы доверяете больше, чем Шэрон?

– Да, наверное.

– Тогда поверьте мне, грибы у вас из головы не растут. Вы абсолютно здоровы.

Шэрон, уже от кухни, хихикнула:

– Твоя голова гниет, из нее растут грибы!

Чед крутнулся волчком.

– Заткнись, ты! – взорвался он, сжав руки в кулаки. – Док говорит, что никаких грибов нет, а ты брешешь, так что заткнись, блин!

Он двинулся к ней.

– Чед! – окликнул его доктор Уоллис. – Хотите выйти из этого эксперимента?

Тот повернулся к зеркалу, вытаращив глаза.

– Выйти?

– Вы можете уйти прямо сейчас. Мы продолжим только с Шэрон.

– Выйти? И больше никакого газа?

– Никакого. Можете пойти домой.

Кровь отлила от лица Чеда.

– Нет! Я останусь. Блин, извините, док.

– Будете держать себя в руках?

– Да, без проблем, дружище, обещаю.

– Хорошо, – сказал Уоллис. – Это хорошо, Чед. Может быть, посмотрите фильм? Наденьте наушники. Расслабьтесь.

– Да, пожалуй, так и сделаю…

Он пошел в гостиную, поставил диск с «Полицейскими из Беверли-Хиллз», сел на диван и надел наушники. Шэрон продолжала мерить шагами комнату, больше не обращая на него внимания.

Доктор Уоллис откинулся на спинку кресла, задумался.

– Как-то странно это, профессор, – заметила Пенни.

– Семь дней без сна, Пенни, это уже достижение. Еще несколько дней – и рекорд Рэнди Гарднера из книги Гиннесса будет перекрыт.

– Вы имеете в виду того парня, Рэнди Гарднера… его одиннадцать дней так и остаются рекордом?

– Нет, кто-то не спал дольше. Но эти попытки перестали регистрировать в книге Гиннесса, решив, что, если слишком долго не спать, это может сказаться на здоровье.

Пенни замолчала, переваривая смысл сказанного.

– Их опасения беспочвенны, Пенни, – заверил ее Уоллис. – Научно не подтверждены. После эксперимента Рэнди Гарднера отвезли в военно-морской госпиталь, и он заснул крепким сном, спал четырнадцать часов подряд. Ученые отслеживали сигналы его мозга и обнаружили, что процент фазы быстрого сна ненормально высок, но за несколько дней этот показатель вернулся к норме.

Пенни кивнула, но сказала:

– Чед и Шэз ведут себя гораздо хуже, чем вчера.

Уоллис пожал плечами.

– У Чеда была легкая галлюцинация, Пенни. Ничего страшного.

– Всю мою смену Шэз топала по комнате. Восемь часов. Нарезала круг за кругом.

Уоллис нахмурился.

– Ни разу не остановилась?

– Нет.

– Они что-нибудь ели?

– Только апельсины. Придется пополнить запасы.

Уоллис задумался.

– Сомневаюсь, профессор, что они продержатся еще две недели. Боюсь, их и на одну не хватит.

– Возможно, ты права.

– Но как мы узнаем, когда заканчивать эксперимент?

– Узнаем, когда Чед или Шэрон скажут нам, что хотят закончить эксперимент, – отрывисто бросил он. – Ты слышала, что сказал Чед? Он готов продолжать.

* * *

Доктор Рой Уоллис с интересом наблюдал за тем, как Чед воспроизводит сцену за сценой из фильма 1984 года «Полицейские из Беверли-Хиллз». В каждой из них он слово в слово воспроизводил текст персонажа Эдди Мерфи, Акселя Фоули.

Он делал это уже целый час.

– Слушай, братан, даже не пытайся, понял? – говорил Чед, разыгрывая сцену, в которой Аксель Фоули столкнулся с богатым владельцем художественной галереи и его головорезом в эксклюзивном мужском клубе. – Отвали от меня, козел.

Он изобразил несколько комичных приемов, сопроводив их звуковыми эффектами, мол, я мастер боевых искусств.

– Заткнись! – неожиданно резко вскрикнула Шэрон. Почти всю смену доктора Уоллиса она просидела на краю кровати, спиной к Чеду, зажав руками уши и постукивая ногой. – Хватит чушь пороть! Заткнись! Заткнись, и все!

Чед и не подумал возмущаться.

– Я репетирую, чувиха. На подходе большая роль. Надо готовиться.

– Тоже мне, кинозвезда! – завопила она. – Ты никто!

– Вот получу эту роль, Шэз, все узнают, кто я такой!

Она встала и повернулась к нему лицом.

– Как тебя зовут?

– Как меня зовут? – Он пожал плечами. – Эдди.

Шэрон гоготнула.

– Эдди, точно! Как Эдди Мерфи?

– Да, и что?

– Он черный!

– И что?

– А ты черный, придурок? Глянь на свои руки!

Чед поднял руки перед собой.

– Что, черные? – спросила она.

– Да, чувиха. Что тебя не устраивает?

– Тебя зовут Чед! Ты белый австралийский дрочила без работы – или ты называешь работой этот эксперимент? Какой из тебя актер? Никакой. Не веришь мне? – Со столика между их кроватями она схватила его бумажник. – Водительские права, так. Никакой черный дрочила на меня с фотки не смотрит. На меня смотришь ты. Как странно – тут написано вовсе не «Эдди Мерфи», а «Чед Тернер».

Чед подошел к ней и выхватил у нее бумажник. Открыл пластиковую вставку с водительскими правами и внимательно их изучил. На его лице отразилась гамма чувств. Потом он сунул бумажник в карман спортивных штанов.

– Эдди – это мой актерский псевдоним, Шэз. У многих актеров есть псевдонимы. Ты, дурища, думаешь, Спейси – настоящая фамилия Кевина Спейси?

– Имена актеры могут менять, а цвет кожи – нет…

– Не пойму, о чем ты бренчишь…

– Ты не черный! Ты белый! Белый! Белый! Тупой и грибоголовый…

Чед замахнулся на нее. Она увернулась, и его кулак скользнул по ее лбу.

Доктор Уоллис резко стукнул по кнопке «говорить».

– Чед! Оставьте ее в покое!

Чед, не обращая внимания на окрик, кинулся за Шэрон, а та отбежала в кухню и укрылась за стойкой. Она кричала и смеялась одновременно. Чед кипел от ярости и пытался подобраться к ней то справа, то слева.

– Чед! – крикнул Уоллис, вскочил на ноги, решая: надо ли войти в лабораторию и вмешаться? – Чед!

Тут его осенило:

– Эдди! Эдди!

Чед дернул головой в сторону одностороннего зеркала, на его лице отражались гнев и изумление.

– Кто это?

Мозг Уоллиса лихорадочно работал.

– Ваш менеджер, Эдди. Менеджер талантов. Оставьте эту женщину в покое.

Чед покачал головой.

– Гребаная балаболка, сучка червивая. Назвала меня…

– Хотите и дальше работать в Голливуде, Эдди?

– В смысле?

– Тронете женщину хоть пальцем – вас все приличные студии занесут в черный список. Не захотят больше связываться. Можете не сомневаться.

Чед посмотрел на Шэрон – та злобно ухмылялась, словно провоцируя его: «только попробуй!» Он фыркнул и сплюнул на пол.

– Хрена ли мне с тобой связываться, Шэз. Карьеру из-за тебя портить. – Он взглянул на одностороннее зеркало, потер подбородок. – А что я сейчас делал?

– Репетировал, – сказал ему Уоллис. – Вашу роль в «Полицейских из Беверли-Хиллз». Сцену в клубе «Харвуд».

– А-а, точно. – Чед ухмыльнулся, от мрачного настроения не осталось и следа. – И как я?

– Вы большой талант, Эдди. Эта роль будто для вас написана.

– Тогда еще порепетирую…

– Можете сделать перерыв. Посмотреть какое-нибудь кино?

– Нет, неохота. – Он поднял руки над головой и обнюхал подмышки. – Надо душ принять. Запашок есть. На пробы надо идти свежим.

– Прекрасная мысль, – похвалил Уоллис. Последний раз Чед принимал душ три дня назад.

Насвистывая, не обращая ни малейшего внимания на Шэрон, он достал из шкафа свежую одежду, направился в ванную в конце лаборатории сна и закрыл за собой дверь.

– Он же чокнутый! – Шэрон посмотрела прямо в одностороннее зеркало, взгляд был такой сосредоточенный и напряженный, что на миг доктору Уоллису стало не по себе, вдруг она видит его сквозь свое отражение? – Вы меня тут заперли с чокнутым!

– Как вы вообще себя чувствуете, Шэрон? – спросил он.

– В голове ничего не держится. Как золотая рыбка в дурацкой банке.

– Можете вспомнить, что сегодня ели на обед?

Она оглядела кухню.

– Что?

– Ничего, – сказал Уоллис. – Вы весь день ничего не ели.

– Не хочется.

– Но есть надо, Шэрон.

Она снова уперлась в зеркало своим рентгеновским взглядом.

– Мы сходим с ума, док?

– Нет, конечно, – успокоил ее он. – Вы оба справляетесь блестяще.

– Что-то непохоже. А похоже на то, что мы сходим с ума.

– Что вы имеете в виду?

– У меня в голове будто кто-то поселился. Этот кто-то хочет вместо меня говорить и все делать.

Доктор Уоллис наклонился вперед.

– А имя у этого «кого-то» есть?

Шэрон подошла к смотровому оконцу. Остановилась прямо в шаге перед ним. На таком расстоянии он увидел, что глаза ее так и бегают из стороны в сторону. Спутавшиеся пряди светлых волос упали на лоснящееся лицо. Она через плечо обернулась на туалет, снова посмотрела в зеркало. И прошептала:

– Док, мне надо с вами поговорить.

– Почему шепотом? – спросил он.

– Не хочу, чтобы он услышал, – объяснила она.

– Чед?

Она кивнула.

Уоллис убавил уровень звука в колонках, чтобы его голос превратился в шепот.

– Так он не услышит.

Глаза Шэрон забегали еще быстрее, и она сказала:

– Он прикидывается.

– В каком смысле?

– Я ему не верю. Он за мной шпионит.

– Шпионит? Каким образом?

– Все время следит за мной. Я голову от книги подниму, а он на меня смотрит.

– И что тогда?

– Отворачивается.

– Вы ему об этом сказали? Может, стоит ему сказать, что вам под его взглядом неловко, что не надо так пристально…

– Ему что-то надо.

Уоллис нахмурился. В этой фразе звучала ярость.

– И что, по-вашему, Шэрон, ему надо?

Она улыбнулась:

– А вы как думаете?

В ванной выключили воду. Шэрон прижала палец к губам. После минутной тишины она прошептала:

– Он подслушивает.

На Уоллиса вдруг накатило ощущение чего-то нереального, на миг он поддался психозу Шэрон и поверил: Чед сейчас не вытирается полотенцем, а, скрючившись, прижал ухо к дверной скважине и подслушивает, что они говорят о нем.

Что за бред!

Он нажал кнопку, чтобы разубедить ее, но не успел открыть рот: Шэрон вернулась к кровати, взяла книгу и углубилась в чтение. Минуту спустя из туалетной комнаты вышел Чед. Волосы влажные, но непричесанные, одежда свежая, хотя надевать носки он не стал. Грязную одежду он швырнул в корзину для белья у двери, потом проследовал в гостиную. Проходя мимо Шэрон, бросил на нее мимолетный взгляд. Она сосредоточенно смотрела в книгу. Он пошарил на полке с дисками и выбрал фильм Джона Карпентера «Нечто». Надвинул наушники и откинулся на диване.

Шэрон, не отрываясь, читала книгу.

* * *

Вечером по дороге домой из Толман-холла доктор Рой Уоллис остановился в «Пристанище». Он продолжил свое плавание по коктейльной реке, отведал две новых для себя разновидности рома, желая и опасаясь встретиться с женщиной в зеленом облегающем платье на позолоченных шпильках. Но у стойки ее не оказалось, не встретилась она и по пути в туалет и обратно, и он решил, что, пожалуй, оно и к лучшему.

Дома он соорудил себе «Темную бурю», но сделал лишь один глоток, после чего, не раздеваясь, рухнул на кровать и погрузился в глубокую, свободную от сновидений дрему.

Дни 8–9

Записи в журнале доктора Роя Уоллиса, Гуру Чандры Рампала и Пенни Пак (вещественное доказательство в деле «Народ штата Калифорния против доктора Роя Уоллиса»)

Сегодня Объект 1 обратилась ко мне, пока Объект 2 смотрел фильм в наушниках. Но вместо того чтобы говорить, для общения она взяла карандаш и блокнот. Она повторила свои опасения, что Объект 2 за ней шпионит и у него по отношению к ней какие-то недобрые намерения. Но когда я спросила, не хочет ли она выйти из эксперимента, она категорически отказалась покинуть лабораторию сна, заявив, что твердо намерена пробыть в ней двадцать один день. Позже она пожаловалась на насекомых в волосах, на шумы, которые я не слышала, и на запах, напоминающий запах горелой пищи. Про лабораторию она сказала, что это волшебный, все время меняющийся лес, где с ней говорят какие-то существа, и, куда бы она ни пошла, перед ней разворачивается извилистая тропинка. Не этот ли лес и тропинку она видит, когда часами ходит по комнате?

Пенни, понедельник, 4 июня

Сегодня были отмечены значительные изменения у обоих объектов: повышенная психомоторная активность, эмоциональная лабильность, ускоренная речь и неуместные улыбки. Объекты начали проявлять явную паранойю, когнитивную дезорганизацию и психотические симптомы, включая слуховые, тактильные и обонятельные галлюцинации, выраженные в разной степени.

Р. У., понедельник, 4 июня

Объект 2 полностью погрузился в яркие и устойчивые галлюцинации, считает себя актером Эдди Мерфи. Он снова и снова исполняет сцены из фильмов актера и фрагменты из его комических выступлений, полностью имитируя манеры поведения и стиль устной речи. Всю мою смену испытуемые не разговаривали друг с другом. Объект 1 все время что-то бормочет про себя, приступы смеха чередуются с приступами плача, нервозности и излишней возбудимости. Иногда ее поведение вызывает недоумение и беспокойство: она бросает предметы по комнате, плюет на себя и спускает штаны. Как и раньше, случаются вспышки паранойи. Она совершенно уверена, что Объект 2 шпионит за ней, но ничего подобного я не наблюдал. Напротив, именно Объект 1 часто и пристально смотрит на Объект 2. Оба ничего не ели более восемнадцати часов.

Гуру Чандра Рампал, понедельник, 4 июня

При физическом обследовании сегодня у обоих объектов была зафиксирована потеря веса, расширение зрачков, слезотечение, ринорея, лихорадка и потливость. Были и другие изменения: колебания температуры тела, снижение уровня гормонов щитовидной железы, рост показателей метаболизма, повышенный пульс, высокий уровень норадреналина в плазме крови, повышенное соотношение трийодтиронина и тироксина, а также увеличение содержания фермента – медиатора термогенеза в коричневой жировой ткани. Изменения температуры тела обусловлены большой потерей тепла и повышением терморегуляторного порога, оба этих фактора увеличивают терморегуляторную нагрузку, а другие изменения можно интерпретировать как реакцию на эту увеличенную нагрузку. Эти данные указывают на то, что сон выполняет терморегулирующую функцию у человека, и позволяют предположить, что длительное полное лишение сна может вызывать симптомы, напоминающие грипп.

Р. У., вторник, 5 июня

День 10

Среда, 6 июня 2018 года

Чед начал волноваться.

Он так старательно заучивал свои реплики, вкладывал в них всю нужную страсть, по-настоящему воплощал образ Акселя Фоули, опытного полицейского из Детройта, который хочет раскрыть убийство друга… и теперь все может пойти насмарку, если у него на голове начнут расти долбаные грибы.

Режиссер Мартин Брест ни за что не станет его снимать с грибами на лице, и роль всей его жизни, роль, которая должна вознести его на вершину славы, отдадут другому актеру.

Чед в сотый раз провел кончиками пальцев по лбу, нащупывая шишку, которую заметил раньше.

Вот она, над левым глазом, между линией волос и бровью.

Он надавил на шишку. Она немного поддалась, по крайней мере, ему так показалось.

Может, никакой шишки нет?

Есть. Гриб еще не вырос, но он есть и в любой момент может выскочить в полный рост, что эти сволочи и делают после сильного дождя.

Вот бы глянуть на себя в одностороннее зеркало. Но тогда профессор или два его дебильных ассистента станут спрашивать, что он делает. Возьмут и позвонят Мартину Бресту и скажут, мол, Эдди не в форме и приехать на кастинг не сможет.

Он снова потер шишку и заметил, что Шэз за ним наблюдает.

– Какого черта уставилась? – спросил он ее.

Она быстро вернулась к своей книге.

Чед еще несколько секунд смотрел на нее испепеляющим взглядом, потом повернулся спиной к ней и смотровому окну.

И снова потер шишку на лбу.

* * *

Шэрон хотела сосредоточиться на романе Дина Кунца, лежавшем у нее на коленях, но не могла понять ни слова. Причем уже давно, но она продолжала смотреть в книгу и переворачивать страницы – пусть все, кто шпионит за ней, думают, что у нее все в порядке.

На самом деле никакого порядка не было.

Во-первых, в последнее время ее все время одолевал какой-то жар, будто в лихорадке, во-вторых, сильно болело горло и было больно глотать. Желудок тоже вел себя не лучшим образом. Казалось, он вздут и переполнен, хотя она не помнила, когда в последний раз ела что-то существенное.

В детстве, если она заболевала, мама отпрашивалась с работы, чтобы не оставлять ее одну, готовила ей куриный суп с лапшой и давала ей ледяные банки с отцовским имбирным элем «Канада драй». На ночь укрывала Шэрон одеялом, натирала ей грудь бальзамом от кашля и читала вслух, пока она не засыпала.

Шэрон очень скучала по маме, папе и брату, но знала, что до окончания эксперимента S никого из них не увидит. Просто надо справиться с лихорадкой, болью в горле, вздутым животом и дождаться, когда доктор Уоллис скажет ей – она свободна.

«Ты не пленница, Шэз. Просто скажи ему, что хочешь уйти. Он тебя отпустит. Да, конечно. Вот выйду из лаборатории сна и сразу засну. И кто знает, что он тогда со мной сделает? Вдруг проснусь, и окажется, что я привязана к столу и у меня разрезан живот. Но зачем ему разрезать тебе живот? Посмотреть, что у меня внутри. А что у тебя внутри?»

– Заткнись! – крикнула Шэрон и швырнула роман в мягкой обложке через всю комнату. Потом вскочила с кровати и снова стала мерить комнату шагами.

Кто-то говорил с ней. Индус. Спрашивал, что случилось.

– Отстаньте от меня! – завопила она, схватила из корзины на кухонной стойке авокадо и шмякнула его об пол. Но оно осталось целым. Тогда она раздавила плод каблуком. Зеленая кожура лопнула, и с обеих сторон выдавилась золотистая мякоть, напоминающая комковатую слизь. Косточка покатилась по полу и остановилась у духовки.

От акта разрушения у Шэрон поднялось настроение, она рассмеялась и перестала думать о том, что скучает по семье, о том, что растет у нее внутри, и обо всем остальном, о чем не хотелось думать.

* * *

Через несколько минут она с каменным лицом сидела на полу в кухне – жар и другие симптомы вернулись, как и ощущение, что за ней шпионят, и мрачные мысли.

Все стало еще хуже, чем раньше.

Она разрыдалась.

* * *

Гуру глянул на позолоченные наручные часы «Касио», подаренные ему матерью при поступлении в Калифорнийский университет. 5:45 утра. До конца смены еще пятнадцать минут. Он зевнул. Бодрствовать всю ночь становилось труднее. Ни Чед, ни Шэрон с ним больше не разговаривали. В последнее время они вообще мало чем занимались. Чед сидел на тренажерной скамье или на диване, уставившись куда-то вдаль, а Шэрон сидела на кровати, уставившись в раскрытую на коленях книгу, порой подолгу не перелистывая страницу. Иногда все-таки делали что-то, достойное внимания. Чед вскакивал и начинал репетировать сцену из «Полицейских из Беверли-Хиллз». Шэрон ни с того ни с сего ударялась в смех или в слезы, как утром. Но в основном они просто сидели и ничего не делали, а Гуру, в свою очередь, просто сидел и смотрел, как они ничего не делают.

Долгих восемь часов.

Можно сказать, Гуру и Пенни была отведена роль простых сиделок, но доктор Уоллис продолжал проводить на австралийцах важные когнитивные тесты, добывал новый материал о влиянии стимулирующего газа на людей. Так что Гуру все равно гордился тем, что участвует в эксперименте.

Он услышал шаги. Через минуту дверь в комнату для наблюдений открылась, и на пороге появилась Пенни, одетая в один из своих эксцентричных нарядов в смешанном стиле. Гуру представлял, что так шестилетний ребенок может нарядить куклу Барби. Она улыбалась и явно была в шаловливом настроении.

– Доброе утро, Гуру! – Она погладила его по гладкой голове. – Я хочу новенький «ламборгини».

– А я хочу, чтобы ты перестала меня каждое утро дразнить.

Она подскочила к смотровому окну.

– Как поживают наши крыски?

– К сожалению, у Шэрон опять крыша поехала.

– Нет, правда, – продолжила она, словно не слыша его. – Они же как крысы, правда? Помести человека в комнату на долгое время без всякого дела – он потеряет то, что делает его человеком. Они просто сидят, как тупые крысы. Это мы только думаем, что сильно отличаемся от других видов. А чем?

– Ты говоришь так, будто у тебя экзистенциальный кризис.

Она повернулась к нему.

– Зачем ты так выражаешься?

Он нахмурился.

– Как «так»?

– Всегда каким-то официальным языком. И еще очень быстро. Строчишь как пулемет. Тра-та-та, тра-та-та.

– Даешь мне советы по технике речи? Ты даже мое имя не можешь правильно произнести.

– Гулу?

– Гуру! Гур-ру!

– Я так и сказала. А что за имя такое – Гуру? Разве это не обычное существительное?

– Гуру – это санскритский термин, так называют учителя в какой-то области.

– То есть ты вроде учителя?

– Я не учитель, Пенни. Гуру – это просто мое имя. Например, Лилия или Роза – это женские имена, с цветами никак не связаны.

– Готова спорить, ты гуру по части секса.

Гуру встал.

– Мне пора.

– Но мы еще не передали друг другу смену!

– Ну, если ты на этот раз серьезно…

Пенни плюхнулась в освободившееся кресло.

– На передачу смены мне плевать, – заявила она, положив ноги в кроссовках на стол. – А вот вопросик к тебе имеется.

– Да? – спросил он, неодобрительно глядя на ее ноги.

– Знаешь, где живет профессор?

Гуру моргнул.

– Доктор Уоллис?

– Ну а о ком еще я могу спрашивать?

– Зачем тебе знать, где он живет?

– Просто любопытно.

– Извини. Не знаю.

– Но ты можешь узнать в интернете, разве не так?

– С чего ты взяла?

– Ты индус, а индусы здорово секут в компьютерах и прочих таких делах.

Гуру закатил глаза.

– Ты говоришь как моя мама. Индусы в ИТ разбираются не больше, чем люди других рас. Просто нас много…

– Шучу! – прервала его она. – Но ты же в компьютерах силен, верно?

– Я же не компьютерный гуру.

– Господи, сейчас застрелюсь. Как можно быть таким размазней? Шутить еще пытается!

Улыбка Гуру исчезла. Ему шутка показалась удачной.

– Давай, не стесняйся, – настаивала Пенни. – Можешь помочь или нет?

– Думаю, в частную жизнь доктора Уоллиса нам лезть не стоит.

– О-о, так и знала, что будешь занудствовать. – Она сбросила ноги на пол и повернула кресло спиной к нему. – Увидимся завтра, ботаник.

Гуру удивился – откуда в ее тоне столько яда? Немного поразмыслив, он спросил:

– А в соцсетях найти доктора Уоллиса не пробовала?

Пенни обернулась.

– Пробовала. Нашла один аккаунт, но личную информацию не вижу, потому что аккаунт закрытый.

Гуру пожал плечами.

– У нас есть его номер телефона, можем попробовать обратный поиск, – сказал он. – Если «Гугл» когда-нибудь находил его номер на сайте с открытым доступом, мы его найдем, а заодно всю сопутствующую информацию, например адрес…

Пенни улыбнулась.

– Тогда за дело!

* * *

Доктор Рой Уоллис не видел Брук с той ночи, когда остался в ее плавучем жилище, и ждал их вечернего свидания с огромным нетерпением. Приняв душ, он надел простой однотонный спортивный костюм и шерстяные домашние тапки с кремовой подошвой. Побрызгался одеколоном, прошелся по волосам бриллиантином, бальзамом с ароматом кедрового дерева смазал бороду. В гостиной негромко включил музыку на стереосистеме, приглушил свет для создания приятной атмосферы, приготовил «Темную бурю», а потом вышел на круговую площадку выкурить сигарету. Но не успел – раздался звонок в дверь. Убрав сигарету в пачку, он вернулся с напитком в дом и открыл входную дверь.

Брук, эдакая дебютантка из 1920-х годов, с длинным жемчужным ожерельем и в расшитом бисером платье в смелых цветах ар-деко, выглядела восхитительно.

– Добро пожаловать, дорогая.

Уоллис поцеловал ее в щеку.

– Боже, ты так приятно пахнешь, – сказала она. – Что-то древесное.

– Напоминает тебе о доме?

– Неужели мой плавучий дом пахнет деревом так сильно?

– Нет, он только лишь деревом и пахнет. Выпьешь? У меня есть отличное калифорнийское сира, я берег его как раз для такого случая.

– Очень мило.

Доктор Уоллис прошел на кухню, налил ей бокал вина и сказал:

– Идем, кое-что покажу. – Он провел Брук в комнату, откуда был выход в часовую башню, посмотрел на ее каблуки. – Ты в них на три этажа поднимешься?

– На три этажа? – Она нахмурилась, глядя на лестницу. – Ты хочешь сказать, что в этой квартире еще три уровня?

– Нет, только в башне.

– Башне?

Он взял ее за руку и повел вверх по стальной лестнице с порошковым покрытием. Она была приятно удивлена: на первом уровне стоял бильярдный стол, игровые автоматы, через четыре панорамных окна открывался вид на город. На втором уровне она заахала и заохала: библиотека, кабинет, зимний сад, он же солярий. Но от третьего уровня – свет луны и звезд проникал сквозь четыре огромных часовых циферблата и озарял комнату каким-то сверхъестественным светом – у нее просто перехватило дыхание.

– Рой, какая красота! – сказала она, глядя сквозь стеклянный циферблат часов, обращенных на восток. – Чувствую себя принцессой в сказочном замке!

– Рад, что тебе нравится, – сказал он, доливая себе напиток из второго бара. – Именно из-за этого вида я выбрал это место двадцать лет назад.

– Можно спросить, Рой… как ты можешь позволить себе такую квартиру? Я знаю, что профессорам хорошо платят, но это должно стоить миллионы…

– Я получил большое наследство, когда умерли мои родители. С ним надо было что-то делать. Недвижимость показалась мне неплохим вариантом.

– О-о, Рой. – В ее голосе звучало сочувствие. – Извини… Я знала, что не надо об этом спрашивать…

Доктор Уоллис притянул ее к себе и поцеловал в губы. Они целовались несколько долгих секунд, потом он отстранился, чтобы придержать свое либидо. Хотелось насладиться вечером с Брук, а не тащить ее сразу в койку.

Они вернулись на главный этаж и принялись готовить ужин. В то утро Уоллис заглянул в местный супермаркет, купить все необходимое для салата капрезе, брускетты и простой, но классической пасты карбонара. На десерты его кулинарные навыки не распространялись, печь торт с нуля он не собирался и просто купил тирамису.

Они заканчивали трапезу на балконе, когда раздался звонок в дверь.

Уоллис тотчас вспомнил вечер с Бренди, почти две недели назад, когда неожиданно появилась Брук. Может, теперь по какому-то кармическому стечению обстоятельств у дверей стоит Бренди?

– Извини, – сказал он, вытер губы салфеткой и поднялся. Ничего объяснить Брук он не мог, поэтому быстро вернулся в дом и пошел к входной двери, с каждым шагом сердце колотилось все сильнее.

Он взялся за дверную ручку, выдержал паузу, а затем распахнул дверь, надеясь на лучшее – пусть это будет кто угодно, только не Бренди.

Это была Пенни Пак, полностью выдержанная в стиле кей-поп: безразмерный свитер, шарф с рюшечками и мини-юбка.

Доктор Уоллис моргнул.

– Пенни? – сказал он, стараясь говорить негромко. Он посмотрел мимо нее и больше никого не увидел. – Что вы здесь делаете?

– Захотелось потусоваться. – Она улыбнулась. – Вы свободны, профессор?

– Откуда у тебя мой адрес? – резко спросил он.

– Не так сложно найти, если дружишь с интернетом.

Уоллис с трудом сдержал прилив гнева – какое вопиющее вторжение в его личную жизнь!

– Сейчас не самое подходящее время, Пенни, – просто сказал он.

– Ладно вам, профессор, – игриво сказала она. – Я сегодня не пьяная. Буду вести себя хорошо.

– Сейчас не самое лучшее время, Пенни, – повторил он многозначительно.

В ее глазах мелькнуло понимание, она заглянула в квартиру и тут же все поняла: бутылка вина на кухонной стойке, интимное освещение, негромкая музыка.

Ее лицо помрачнело.

– Иди домой, – мягко добавил он. – Поговорим завтра.

На мгновение Уоллису показалось, что Пенни сейчас разрыдается или, того хуже, закатит истерику в духе обманутой любовницы. К счастью, она просто торопливо спустилась по лестнице.

Все еще нервничая, он вернулся на круговой балкон. Брук больше ничего не съела, а стояла у перил и вглядывалась в ночь.

– Моя помощница из университета, – объяснил он. – Хотела рассказать новости о нашем эксперименте.

Брук повернулась.

– Около полуночи?

Уоллис почесал голову.

– Слушай, странно. Сам не понимаю, как это объяснить.

– Она знает, где ты живешь?

– Какая-то ерунда, Брук. Клянусь, она никогда здесь не бывала и между нами ничего нет. – Он знал, что его слова в свою защиту прозвучат банально, тем не менее добавил: – Она моя помощница, черт возьми! Ей двадцать один.

– Думаю, мне пора, – выдавила Брук.

– Брук, ты что? Слушай, ладно, она в меня втрескалась, понимаешь? Это я знаю. Она ясно дала это понять. Но между нами ничего нет! Клянусь тебе, ничего!

Брук долго смотрела на него, потом с обезоруживающим безразличием сказала:

– Хорошо, Рой. Я тебе верю. Не знаю, что происходит, и не думаю, что ты говоришь мне все, но я верю, что романтических отношений с этой твоей ассистенткой у тебя нет. Но остаться на ночь я не могу. Извини.

Мимо него она прошла в дом. Уоллис последовал за ней, не зная, что сказать, что сделать, как исправить положение.

– Брук… – неуверенно произнес он, когда она открыла входную дверь.

Она не ответила. Дверь за ней захлопнулась.

В доме надолго повисла глубокая тишина. Потом Уоллис вернулся на балкон, где его ждал ужин, – и разбил тарелку с макаронами о кафельную плитку, а потом та же судьба постигла и «Темную бурю».

День 11

Четверг, 7 июня 2018 года

На следующее утро доктор Рой Уоллис не принес Пенни Пак зеленый чай. Поставив на стол свой ванильный латте, он сразу перешел к делу.

– Как они? – спросил он, глядя в смотровое окно. Чед сидел на скамье у тренажеров, наклонившись вперед и подперев голову руками. Шэрон нигде не было видно. – Шэрон в туалете?

– Да, – ответила Пенни, не глядя на него. На ней была джинсовая куртка поверх какой-то разноцветной, как у придворного шута, рубашки. Веселой, однако, она не была. Скорее, пылала королевской злобой.

Доктору Уоллису это не понравилось. Накануне вечером он не сделал ничего плохого. Это она откопала его адрес и в итоге испортила ему вечер.

– Она там давно? – спросил он.

– Пару часов.

– Пару часов?

– Им плохо. Совсем плохо. Гораздо хуже, чем вчера. – Наконец Пенни подняла на него глаза, но вместо гнева, который он ожидал увидеть, в них читалась озабоченность. – Больными их сделали мы, профессор. Я считаю, что с экспериментом надо заканчивать.

Подобного заявления доктор Уоллис не ждал. Он выпрямился.

– Заканчивать? Пенни, мы не можем закончить…

Она перебила его:

– Последние дни эксперимента стали мне в тягость. Я все время переживаю за Чеда и Шэз. А сейчас я совсем извелась. То, что мы делаем, крадем их сон, – это неправильно. Вы сами говорили…

– Эксперимент одобрен университетским советом. Чед и Шэрон подписали информированное добровольное согласие. Самое главное, они не просят закончить…

– Перестаньте! – воскликнула Пенни. – Перестаньте говорить и послушайте меня! Чед и Шэз нездоровы. Посмотрите на них! Понаблюдайте за ними! Все поймете сами.

* * *

Следующие двадцать минут доктор Уоллис и Пенни Пак внимательно наблюдали за австралийцами. Чед так и сидел на тренажерной скамье, обхватив голову руками. Пару раз Уоллис пытался его разговорить, но получал лишь отрывистые и невнятные ответы, Чед жаловался на головокружение, тошноту и «адский треск в долбаной голове». Шэрон все-таки вышла из туалетной комнаты, исхудавшая, вялая, неуверенно стоящая на ногах. Свернулась в клубок на кровати и, чтобы унять дрожь, обхватила руками колени. Предложение поговорить оставила без внимания.

Доктор Уоллис попробовал еще раз.

– Шэрон? – сказал он. – Я бы хотел снять еще одну электроэнцефалограмму. Вы согласны?

Не получив ответа, он встал и покатил металлическую тележку с энцефалографом в лабораторию.

Австралийцы в его сторону даже не посмотрели.

Он остановился у кровати Шэрон.

– Шэрон? – сказал он голосом врача. – Откройте глаза, пожалуйста.

Она послушалась. глаза были красными и водянистыми.

– Что?

– Помните этот аппарат?

Она посмотрела на электроэнцефалограф.

– Нет.

– Мы им пользовались несколько дней назад.

– Что он делает?

– Он поможет мне понять, что вас беспокоит. Сядьте, пожалуйста.

Долгое время она молчала. Затем медленно, как старуха, страдающая артрозом, села, ссутулив плечи.

– Сейчас я положу это вам на голову, – сказал он и взял в руки связку с электродами. Потом смазал ей лоб гелем и надел сетку так, чтобы гладкие стороны металлических дисков соприкасались с кожей головы, а клейкий пластырь был за ухом. – Все готово. Можете прислониться к изголовью кровати, если хотите.

Она только закрыла глаза.

Доктор Уоллис отрегулировал фотостимулятор, направив лампу на лицо Шэрон, включил усилитель и начал записывать ее мозговые волны.

* * *

Пенни Пак наблюдала, как доктор Уоллис снимает электроэнцефалограмму Шэрон, а сама погрузилась в свои мысли, которые не давали ей покоя все утро: «Что это за женщина, с которой он был вчера вечером? Неужели она красивее меня? Тоже какая-нибудь важная научная дама? Они встречаются? Я могу с ней конкурировать?»

Пенни сильно жалела, что пошла вчера к профессору. Выставила себя полной дурой. Она содрогалась каждый раз, когда вспоминала, с каким неодобрением он смотрел на нее, открыв дверь, как отправил ее домой, будто глупую школьницу.

Она была в ярости оттого, что он заставил ее чувствовать себя такой униженной и никчемной. И хотела причинить ему такую же боль, какую он причинил ей. Поэтому с удовольствием сказала ему, что эксперимент надо заканчивать. Он растерялся, так ему и надо! Но закончить эксперимент ей хотелось не только из ревности, не только из-за неловкого положения, в котором она оказалась.

Шэрон и Чед действительно больны, им действительно нужна медицинская помощь.

* * *

Когда Пенни сменила Гуру в шесть утра, австралийцы пребывали в обычном апатичном состоянии. Но к середине утра Шэрон вдруг затрясло, ее прошиб пот, а Чед стал отмахиваться от невидимых предметов и бормотать что-то невнятное. К полудню Шэрон свернулась калачиком на кровати и принялась качаться, стонать и всхлипывать, а Чед едва стоял на ногах, терял равновесие и падал, будто пьянчуга после ночной попойки.

Пенни уже собралась позвонить доктору Уоллису и рассказать о стремительном ухудшении здоровья австралийцев, но гордость не позволила. Нет, это будет проявлением слабости. Снова выглядеть глупой школьницей – ни за что! Да, она на него зла, но терять его уважение тоже не хочется.

И последние два часа она стойко держалась, каждые десять минут поглядывая на часы и безмолвно призывая стрелки двигаться быстрее.

Наконец Пенни заметила, что доктор Уоллис снимает электроды с головы Шэрон.

Электроэнцефалография закончена.

Пенни знала: профессор представит результаты в самом выгодном свете и скажет, что все в порядке. Хотелось бы верить, что так и есть, и в глубине души она вовсе не желала, чтобы эксперимент закончился раньше времени, – тогда ее отношения с доктором Уоллисом, пусть и неопределенные, тоже закончатся. Но разве в ее желаниях дело?

Нет, конечно, сказала она себе. Какой эгоисткой она была все эти дни! Не о себе надо думать, а о Чеде и Шэз.

* * *

– Электрическая активность в мозгу Шэрон крайне аномальна, – признался доктор Уоллис Пенни, вернувшись в комнату для наблюдений. – Примерно такие показатели могут быть у человека с эпилепсией, причем в тяжелой форме, когда случается несколько припадков в день.

– Вот видите! – Пенни почувствовала себя отмщенной. – Она больна! Что-то в мозгу сдвинулось. Ей нужен врач… специалист.

– Ерунда! – отмахнулся Уоллис. – Не надо так бурно реагировать.

На лице Пенни мелькнуло изумление.

– Вы не собираетесь им помочь?

– Каким образом, Пенни?

– Для начала, профессор, надо отключить газ и отвезти их в больницу.

Уоллис удивленно моргнул.

– Так ты серьезно хочешь, чтобы мы закончили эксперимент? – Он энергично покачал головой. – А как же наука, Пенни? Мы не пасуем перед неизвестностью. Мы вторгаемся в нее.

– Но не за счет здоровья двух людей, профессор.

– Пенни, Пенни, Пенни, – сказал он, встревоженный ее внезапным протестом. – Этот твой новый нравственный компас… как-то связан со вчерашним вечером?

– Нет! Господи! Они же больны!

– Может, и так, но, боюсь, взять и выпустить Чеда и Шэрон из лаборатории сна – это не решит проблему, как по мановению волшебной палочки. Думаешь, они мгновенно и чудесно выздоровеют? Их состояние может ухудшиться.

Пенни нахмурилась.

– Что вы имеете в виду? «Может» – значит, вы не уверены? Стимулирующий газ, профессор… вы ведь уже тестировали его раньше?

– Конечно, Пенни. Всесторонне. На мышах.

– На мышах? Только на мышах? И что с ними случилось?

– Разумеется, они не спали, – сказал он ей. – А потом, к сожалению, умерли.

– Умерли! – Она вскочила на ноги.

– Пенни, успокойся.

– А если Чед и Шэз тоже умрут?

– Люди – не мыши, Пенни! С ними все будет хорошо. Я уменьшу ежедневную дозу газа, выпускаемого в комнату, – солгал он, давая ей шанс вернуться на его сторону. – Мы отучим их от газа в последнюю неделю эксперимента.

– Нет! Ни за что, профессор! Это нужно закончить.

Из кармана она достала телефон.

– Кому ты собираешься звонишь? – задал он вопрос.

– Гуру.

– Гуру? Зачем?

– Пусть хоть он вас вразумит…

Доктор Уоллис выхватил у нее телефон и сунул его в карман пиджака, настраиваясь на неизбежное. Все сомнения испарились. Фактически Пенни не оставила ему выбора. Она перешла в лагерь противника. Ей больше нельзя доверять работу в лаборатории – нет гарантии, что она будет держать рот на замке. Весь эксперимент она поставила под угрозу.

– Ты не будешь звонить Гуру, Пенни, – сказал он. – Не дури и перестань устраивать мелодраму.

Пенни замерла, будто он влепил ей пощечину. Невнятное замешательство и обида в ее глазах быстро сменились острым страхом, когда она поняла, что он намерен сделать.

– Профессор?.. – пробормотала она, отступая к двери.

– Неужели ты не могла быть хорошей девочкой, Пенни? Не могла просто кивнуть и делать то, что я тебе говорю? Ты меня вынуждаешь. Вынуждаешь.

– Профессор?..

Она уткнулась спиной в косяк. Быстро повернулась, открыла дверь, но Уоллис успел схватить ее сзади и развернуть к себе. Она вскрикнула от испуга. Он толкнул ее на пол и упал на нее сверху.

Она закричала.

Доктор Уоллис закрыл ей рот рукой. Крик превратился в придушенный стон. Она извивалась под ним, лупила по бокам. Он подался вперед и коленями прижал ее плечи к полу. Слезы застилали ей глаза, а тело содрогалось, она всхлипывала ему в ладонь. Свободной рукой он зажал ей ноздри. Ее глаза выпучились. Она судорожно задергалась, выгнула бедра, замотала головой из стороны в сторону, кусая его руку.

Уоллис не стал смотреть, как она умирает. Он не был маньяком. Но им всегда двигало честолюбие, и он не мог позволить, чтобы кто-то сорвал главную работу всей его жизни. Еще чуть-чуть – и истина о состоянии человека будет раскрыта.

Поэтому он прильнул губами к ее уху и успокаивающим тоном прошептал, что страдания скоро закончатся, боль прекратится и она обретет покой.

Уоллис продолжал уверять в этом Пенни Пак еще минуту после того, как она перестала двигаться.

* * *

В девять тридцать вечера доктор Рой Уоллис вышел из комнаты наблюдений и у входа в Толман-холл стал ждать Гуру, чья смена начиналась в десять. Набухшие грозовые тучи лишили ночное небо луны и звезд. Дождь моросил не переставая, а пронизывающий ветер шелестел мокрыми листьями в ближайших деревьях. Доктор Уоллис курил одну сигарету за другой, стараясь не думать о Пенни, от тела которой ему еще предстояло как-то избавиться. Заметив в темноте приближающегося Гуру, он раздавил каблуком сигарету и встретил индуса на середине прохода.

– Профессор? – Гуру удивился, увидев его снаружи. – Что вы здесь делаете?

– Хорошая ночь, правда? – сказал Уоллис. – Мне нравится, когда идет дождь. Все становится чистым и свежим.

– Я тоже люблю дождь, но лучше под ним не ходить.

– По крайней мере, шевелюру он тебе не испортит, можешь не беспокоиться.

– Это правда, профессор. Я продолжаю пожинать плоды своего преображения.

– Машины у тебя нет?

– Даже водительских прав. Может, зайдем внутрь? Тут прохладно.

– Вот в чем дело, – сказал Уоллис, поглаживая бороду. – Не знаю, как лучше тебе об этом сказать, приятель, поэтому говорю напрямую. Эксперимент S окончен.

Брови Гуру изогнулись дугой.

– Окончен? Что-то случилось…

– Австралийцы в порядке. Но после твоей последней смены их состояние заметно ухудшилось, и я решил, чтобы не причинить вреда здоровью, снять их с газа.

Плечи Гуру опустились, он переваривал эту информацию. Походил на потерявшегося щенка, которого пнули в бок.

– Этого можно было ожидать. Их состояние ухудшалось уже несколько дней. Они начали восстанавливаться?

– Пока они еще в подвале. Как только я выключил газ и воздух в лаборатории сна стал примерно таким, как воздух в здании, они быстро уснули в своих кроватях. Подозреваю, когда они проснутся завтра, симптомы заметно ослабнут, а то и вовсе исчезнут.

Гуру вздохнул.

– Обидно. Мне очень нравилось помогать вам в этом эксперименте. Жаль, что он закончился досрочно.

– Дорогой, взгляни на эту историю по-другому. Эксперимент длился одиннадцать дней. Мы повторили рекорд книги Гиннесса. Это уже повод для радости. – Доктор Уоллис похлопал его по плечу. – Ты внес в работу очень ценный вклад. Наслаждайся остатком лета. Конечно, ты получишь плату за полный двадцать один день, об этом не беспокойся. Пришли мне свои банковские реквизиты, завтра я переведу деньги.

– Вы так щедры, профессор. – Гуру неловко протянул руку. – Спасибо, что позволили мне приобрести бесценный опыт. Я его никогда не забуду.

Доктор Уоллис пожал руку индуса.

– Надеюсь, увидимся на моих занятиях в следующем семестре.

Гуру нахмурился, заметив компрессионную повязку вокруг правой руки Уоллиса – она скрывала следы зубов на ладони.

– Пролил горячий кофе, – объяснил Уоллис. – Ерунда. Удачи тебе.

День 12

Пятница, 8 июня

Следующие несколько часов доктор Рой Уоллис наблюдал за австралийцами и, как обычно, вел записи.

Заточить себя в маленькой комнате для круглосуточных наблюдений на обозримое будущее – вариант далеко не идеальный, но во имя своего исследования придется терпеть неудобства. Он купит надувной матрас, потому что без сна не обойтись, а питаться будет в кафе и ресторанах неподалеку, в центре Беркли. Будет заезжать домой, чтобы принять душ и побриться, но это не вызовет проблем. Австралийцы не проявляли никакого желания покидать лабораторию сна. Все будет в порядке.

В два часа ночи сквозь промозглую ночь Уоллис дошел до своей машины и припарковал ее перед Толман-холлом. Потом вернулся в пустую подвальную комнату, куда убрал тело Пенни, под покровом темноты отнес его к своей машине и положил на узенькое заднее сиденье.

Сев за руль, нажал на кнопку зажигания, некоторое время вводил в навигатор пункт назначения. Он уже собрался включить передачу, но вздрогнул от неожиданности – кто-то стукнул в окно. Он повернул голову – это был круглолицый Роджер Хенн, полицейский кампуса. Он улыбался под своими вощеными усами, как у бизнесмена из «Монополии», и доктор Уоллис понял, что тела Пенни он не заметил. Кроме того, машина была двухдверной, и увидеть заднее сиденье в треугольнички задних боковых окон было совсем не просто. Но Уоллис решил перестраховаться и вышел из машины.

– Родж, старина.

Он достал из кармана сигареты и отвел здоровяка подальше от машины.

– Как дела, док? – спросил Роджер Хенн. Бейсболка с надписью «Полиция, Калифорнийский университет» была низко надвинута на лоб, и козырек затенял его ярко-голубые глаза. Румяные щеки, нос бывалого выпивохи, сильный запах мятной жвачки.

– Все в порядке, дружище. Застукал в кустах целующуюся парочку?

– Спрыснул перцовым баллончиком, только их и видели.

Они рассмеялись. Уоллис зажег сигарету.

– Как твой эксперимент? – спросил Роджер Хенн. – В чем там суть?

– Обычное дело, как у всех ученых. Гоняю крыс по лабиринтам и вожусь с шипящими пробирками.

– При этом злобно гогоча и принимая устрашающие позы.

– Именно. – Изображая Джина Уайлдера в фильме «Молодой Франкенштейн», Уоллис вскинул руки и воскликнул: – «Оно живое!»

Они снова рассмеялись.

– А как сам, Родж? – спросил доктор Уоллис. – Ночью все спокойно?

– У нас тут в участке под следствием оказался очень интересный малый, – сказал Хенн. – Говорит, что карманник – только послушай, как он якобы проводит выходные. В субботу утром садится на местный поезд до международного аэропорта Сан-Франциско и всю дорогу шарит по карманам. В аэропорту покупает пачку конвертов и марок и отправляет так называемую выручку себе на домашний адрес. Потом еще шарит в зале вылета, потом покупает дешевый билет до Финикса, Санта-Фе, или хоть Топики – куда угодно, лишь бы проветриться пару дней, поглазеть на достопримечательности, а сам при этом тибрит денежки и отсылает наличность домой, чтобы, если поймают, наворованного при нем не было. До сих пор всегда выходил сухим из воды, потому что если кто-то замечает пропажу, то он тут же роняет бумажник и показывает на него жертве, как добрый самаритянин. Говорит, со счета сбился, сколько людей ему спасибо сказали.

Доктор Уоллис усмехнулся и стряхнул пепел с сигареты.

– И как же он вляпался сегодня?

– Вождение в нетрезвом виде.

– А, ну да. Бич патрульных ночной смены. Кстати, как вообще полицейский попадает в ночную смену?

Хенн пожал мускулистыми плечами.

– У нас есть политика подачи заявок на смену. Принимается во внимание стаж.

– Но тебе сколько? Тридцать пять? Тридцать шесть? У тебя за плечами наверняка приличный стаж?

– Тридцать семь. Да, стажа хватает. Но темень меня не пугает. Меньше ложных вызовов, а молодежь в полиции смотрит на жизнь не так цинично, как бывалые из дневной смены. Но чего греха таить. – Он зевнул. – Иногда устаю.

– Потому что твой образ жизни, Родж, неестественный. Люди – существа дневные. Бодрствовать всю ночь и спать днем мы не должны. Это противоречит нашим биологическим часам.

– Точно, ты же спец по сну. Может, порекомендуешь что-нибудь, чтобы я меньше уставал?

– Конечно. Надо высыпаться.

– На словах оно просто. Пробовал когда-нибудь спать днем?

– Мозг можно обмануть, создав ему нормальные условия для сна. Повесь в спальню плотные затемняющие шторы, надень на глаза маску. Есть затычки для ушей, на случай если сосед среди твоей ночи решит полоть сорняки или косить траву.

– Да, можно попробовать, док. Соседская собака лает без продыху.

– Можно сменить освещение. Поставь маломощные лампы. Может, даже красные.

– Еще чего! Превращать свой дом в бордель?

– Ты же сам спросил совета.

– Обойдусь маской для глаз и берушами.

Доктор Уоллис раздавил ногой окурок.

– Хорошо, Родж. Славно поболтали, но мне пора домой. Хорошей и спокойной ночи.

Роджер Хенн поехал дальше на восток по Херст-авеню, а Уоллис вернулся к машине, довольный, что не дрогнул, разговаривая с полицейским, когда в трех шагах от них лежало мертвое тело Пенни.

Развернувшись, Уоллис выехал из Беркли и поехал по шоссе на запад. Через тридцать минут, проехав мимо тюрьмы, где Джонни Кэш записал концертный альбом, он продолжил движение на запад по бульвару Сэра Фрэнсиса Дрейка в сторону парка Сэмюэля Тейлора.

В молодости он был любителем активного отдыха и наткнулся на этот парк совершенно случайно, лет десять назад, когда ехал в Национальный морской заповедник Пойнт-Рейз. Парк быстро стал любимым местом, где в выходные он с удовольствием гулял пешком и катался на горном велосипеде. Последний раз он приезжал сюда давно, не меньше пяти лет назад.

Уоллис помнил, что парк назвали в честь человека по имени Сэмюэль Пенфилд Тейлор. Тот сорвал большой куш во времена золотой лихорадки в Калифорнии и на часть свалившегося на него золота купил участок вдоль ручья Лагунитас, где построил первую на Тихоокеанском побережье бумажную фабрику. Когда неподалеку провели ветку железной дороги северного тихоокеанского побережья, неуемный Тейлор построил вдоль путей курорт для уставших от города жителей Сан-Франциско. После смерти Тейлора штат Калифорния конфисковал его собственность за неуплату налогов, а его имя увековечили в названии существующего сегодня парка.

Доктор Уоллис припарковался на обочине, в миле к западу от въезда в Кэмп-Тейлор. В этот час других машин не было. Он вытащил тело Пенни с заднего сиденья. К счастью, трупное окоченение еще не наступило, и он перекинул тело через плечо, как мешок с картошкой.

Он знал, что на другой стороне дороги есть тропы, ведущие к Дьявольскому оврагу. Но тропы его сейчас не интересовали. Вместо этого он двинулся на запад по бездорожью, в сторону старого леса.

Огромные секвойи не позволяли небесному свету, проникавшему сквозь облака, добраться до земли, но фонарик в телефоне прекрасно освещал ему дорогу. Он был в хорошей форме, а тело Пенни весило совсем немного, но поход оказался не из простых. Крутые холмы и извилистые овраги затрудняли путь, а над корнями и камнями висел легкий туман, и он не раз спотыкался. Через десять минут дыхание сбилось, он вспотел. Еще через десять минут пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Но лень-матушка или нерадивость тут плохие товарищи. Чем глубже в лес он затащит труп, тем лучше.

Его хватило еще примерно на полчаса, и он решил – хватит. Со вздохом облегчения он опустил тело Пенни на подстилку из листьев. Вытер пот со лба и глаз, стряхнул с плеч и рук онемение. Потом достал охотничий нож, который по дороге в парк прихватил из дома. Раньше он ему был нужен для простых дел: перерезать веревку, почистить рыбу. Сегодня совсем другая история, и на мгновение он забеспокоился – хватит ли у него духу обезглавить Пенни? Но через этот ужас придется пройти. Лопаты у него не было, а покупать ее среди ночи… Даже найди он место, где их продают после полуночи, пришлось бы платить наличными, чтобы не оставлять след, и такая покупка будет чертовски подозрительной. Продавец его запомнит, возможно, даст его описание полиции. Была мысль подождать до утра и заскочить в торговый центр. Но там камеры видеонаблюдения, а это еще хуже, чем свидетельство очевидца.

А нужна ли ему лопата? В парке полно плотоядных диких животных. Черные медведи, пумы, серые лисы и рыси – все эти хищники с радостью набросятся на бесплатное угощение. И Пенни в брюхе медведя – это еще лучше, чем Пенни, погребенная под землей. Вдруг ее останки когда-нибудь обнаружат и идентифицируют?

Единственная проблема – голова.

Для животных она слишком велика, и даже если стихия и разложение превратят ее в белесый череп, криминалисты все равно смогут восстановить ее лицо.

Значит, от головы надо избавиться.

Присев, доктор Уоллис приступил к кошмарной работе – отделить череп с блестящими волосами от тела. Зазубренное стальное лезвие пяти с половиной дюймов справилось с задачей довольно легко, даже когда дело дошло до отсечения шейного позвонка… хотя все руки у него были в крови.

Поднявшись, Уоллис подумал, что его сейчас вырвет. Но несколько глубоких вдохов – и тошнота отступила.

Подняв голову Пенни за волосы, он двинулся к ручью, мимо которого проходил раньше. Он оставил голову на берегу и вошел в воду – проверить глубину. В самом глубоком месте она доходила ему почти до плеч, этого вполне достаточно. Он смыл кровь с рук и вернулся на берег. Бактерии в кишечнике и груди умершего со временем выделяют газ, и тело может всплыть на поверхность любого водоема. С головой такой проблемы нет. Но на всякий случай Уоллис набил рот Пенни мелкими речными камнями. И бросил эту жуть в середину ручья.

Голова быстро скрылась из виду, и доктор Уоллис, довольный, вернулся к машине – дело сделано.

* * *

Он вошел в свой пентхаус, когда рассвет окрасил вымытое дождем небо в янтарный, абрикосовый и багряный цвета. Принял душ, переоделся и собирался отправиться по магазинам, чтобы купить все необходимое на ближайшие дни, но вид широкой кровати оказался слишком соблазнительным. Только на час, сказал он себе, проявив слабость, и лег поверх одеяла.

Во время последней стадии мертвого сна, когда накатывают сновидения, ему приснился сон. В парке Сэмюэля Тейлора день, лес безмолвен и тих. Рой торопливо пробирается сквозь тени гигантских секвой, оглядывается через плечо – нет ли невидимого преследователя? Вдруг, откуда ни возьмись, возникает густой туман, а в нем – обветшалая каменная церковь, проросшая из трухлявого пня срубленного дерева. Каменные стены местами потрескались, осыпались, а из трубы, едва различимый в тумане, шлейфом тянется белый дымок.

Через щель в рассевшемся пне он проникает в это гибридное строение. Внутри куда просторнее, чем можно было ожидать, он быстро пересекает неф и укрывается под затянутым тканью алтарем. Он спрятался, но воздух вокруг движется, густеет, тьма копит силы. Наконец у него хватает смелости выглянуть из-под ткани алтаря, и он понимает, что висит над пропастью, такой огромной, что секвойи выглядят зубочистками. Он не один, тьму с ним теперь делит бесформенный монолитный демон, и он понимает: его время на исходе…

Доктор Уоллис, задыхаясь, очнулся от кошмара. Темень за окнами спальни сбивала с толку. Ведь он провалился в сон утром. Неужели проспал целый день?

Он сел, глянул на часы. Половина девятого вечера.

– Блин, – пробормотал он. Его словно током ударило: он вспомнил ночную вылазку, как обошелся с телом Пенни, и снова выругался, мучимый угрызениями совести.

Уоллис пошел в ванную, плеснул на лицо холодную воду, почистил зубы и вернулся в спальню. Взяв телефон, направился к входной двери и тут увидел на дисплее, что пропустил звонок Брук.

Он остановился в гостиной, не зная, как поступить. И перезвонил.

Она взяла трубку со второго звонка.

– Привет, – сказала она.

Кажется, не сильно обрадовалась, но и не расстроилась. Только позавчера она была здесь, а Пенни нагрянула с неожиданным визитом. Кажется, прошла целая вечность.

– Привет, – сказал он, стараясь придать голосу бодрости. – Пропустил твой звонок.

– Извини, не надо было тебя беспокоить, когда ты работаешь…

– Я сейчас не на работе, – быстро сказал Уоллис. Он знал, что надо ехать в Толман-холл. Эксперимент шел без присмотра вот уже восемнадцать с лишним часов. И все же… он подавлен, встревожен, а голос Брук такой знакомый, умиротворяющий. Он хочет ее увидеть. В ее обществе он почувствует себя нормально, хотя себя не обманешь, ведь убийство Пенни еще долго будет лежать на совести. – Что делаешь?

– С бокалом в руке смотрю на залив.

– Звучит неплохо.

Пауза. Затем:

– Было бы еще лучше, будь ты здесь, со мной.

Он не ответил.

– Рой?

– Я просто подумал… Ты ужинала?

– Да, но перекусить могу.

– Как насчет японского бара на Сан-Пабло-авеню? Это недалеко от тебя.

– Надо заказать столик.

– Я знаю хозяина. Он нас посадит. Через полчаса?

* * *

Опустив верх кабриолета, доктор Уоллис пронесся по мосту между Сан-Франциско и Оклендом, наслаждаясь ревом ветра в ушах и огромным пространством чернеющего неба. Среди россыпи звезд сияла полная луна.

Он припарковался в центре Окленда и прошел несколько кварталов до японского бара. Тревога не улеглась, он нервничал: что, если по его глазам Брук все поймет? Бред, конечно, просто из-за чувства вины он все видит в искаженном свете – надо выкинуть страхи из головы.

Его встретила азиатка, изображавшая ниндзя эпохи Эдо, – повязка на голове, свободное черное кимоно, на ногах тапочки – и провела к угловому столику. Брук еще не пришла, и Уоллис решил заказать напиток. Рома в ресторане не было, и он попросил графинчик саке. Из кухни вышел поздороваться хозяин, Дэвид. Они были знакомы, при встрече перекидываясь парой фраз – Уоллис регулярно ходил в заведение вот уже несколько лет.

Официантка принесла саке, Дэвид вернулся на кухню, и Уоллис заказал еще один графинчик, даже не прикоснувшись к первому. Официантка, дай ей бог здоровья, и глазом не моргнула.

В темном, минималистичном небольшом ресторане за всеми столиками сидели состоятельные господа средних лет, наслаждаясь вечером без детей. В воздухе висели запахи жаренной во фритюре темпуры, соуса терияки и свиного брюшка на гриле, и Уоллис вспомнил, что со вчерашнего дня ничего не ел.

Брук появилась через десять минут в элегантном выходном платье и босоножках с завязками вокруг щиколотки. Официантка убрала графин, который он успел опустошить, и на столе оставался только один, хотя и уже ополовиненный.

– Извини, что опоздала, – сказала она, когда они поцеловались и сели. – Не могла решить, что надеть.

– Выглядишь прекрасно, – сказал он.

– А ты выглядишь прекрасно всегда.

– Это легко, когда все, что от тебя требуется, – накинуть пиджак.

Доктор Уоллис налил Брук чашечку саке, потом заказал еще бутылку плюс несколько фирменных солений, эдамаме, грибную темпуру и говядину на шампурах.

– Твое здоровье, – сказал он, они чокнулись чашками и выпили.

– Для начала хочу внести ясность, – заговорила Брук. – Я не злюсь из-за той ночи. Возможно, я немного переборщила, уехав домой. Я не могу винить твою ассистентку за то, что она в тебя втрескалась. Я и сама в тебя втрескалась. Просто это было…

– Не надо ничего объяснять, Брук, – сказал он. – Возможно, тебя порадует, что я отстранил ее от эксперимента.

– Отстранил? Боже, Рой, зачем ты это сделал?

– Затем. Какого черта она приперлась ко мне домой? Каким-то образом нашла мой адрес в интернете. Это уже за гранью.

– Ну… если ты считаешь, что поступил правильно и моя реакция ни при чем…

– Я поступил правильно, – заверил он ее. – Но это значит, что ее восемь часов я должен взять на себя, а это значит, что до конца эксперимента у меня вряд ли будет свободное время.

– Еще неделя?

Уоллис говорил Брук, что эксперимент S рассчитан на двадцать один день, и то же самое сказал Гуру, Пенни и австралийцам, но на самом деле эксперимент должен был длиться столько, сколько понадобится, чтобы доказать или опровергнуть его революционную теорию.

Но теперь он сказал:

– Да, еще неделя.

Она наигранно надулась.

– Что я буду без тебя делать?

– У меня кое-что для тебя есть. Закрой глаза.

– Правда?

Она улыбнулась и закрыла глаза.

– Протяни руку.

Она протянула руку ладонью вверх.

– Хорошо.

Уоллис достал из кармана пиджака кольцо, которое сделала для него Беверли Сен-Клер, и попробовал надеть его на средний палец Брук. Кольцо оказалось туговато, и он надел его на безымянный.

– Открывай, – сказал он.

Брук открыла глаза, и они загорелись от восторга, когда она увидела кольцо.

– О-о, Рой! – воскликнула она, держа руку перед лицом и любуясь украшением. – Какая прелесть! Правда!

Кольцо было из чистого серебра с зеленым кварцем. В нижнем левом углу камня, как бы примостившись на краю листочка, сидела божья коровка из розового золота в восемнадцать каратов.

– Я не знал точно твой размер…

– Идеально. – Она взяла его руку в свои и ласково ее сжала. – Спасибо, Рой. Буду носить, не снимая.

Пришла официантка с третьим графином саке и едой. Доктор Уоллис заказал еще несколько блюд, которые за следующий час почти целиком съел сам. За неспешной трапезой они с Брук говорили обо всем на свете. Беседа текла легко и приятно. Их многое объединяло: им нравилось одно и то же, у них было схожее чувство юмора. Но больше всего Уоллису нравилось, что Брук всегда действовала на него успокаивающе. Она жила простой жизнью, значит, и сама была простой, но при этом очень желанной. Поэтому, наверное, она так его очаровала. В ней не было притворства. Она не играла в игры. У нее не было высоких устремлений в жизни, да они ей и не требовались. Ей нравилась ее работа. У нее были друзья, с которыми он познакомился, – искренние люди без особых претензий. Маленькая дурацкая лодка, которую она обожала. И крепкое здоровье.

Она жила настоящим, а не ожиданием чего-то лучшего, и он обнаружил, что такой подход ему не просто по нраву, но даже вызывает зависть.

– Говорят, на следующей неделе выпадет месячная норма осадков, – сказала Брук, забирая с блюда последнюю порцию эдамаме и изящно высасывая соевые бобы из соленого стручка. – Три бури за семь дней. Представляешь?

– Бури, как зимой? – спросил он ее.

– Не такие сильные, но лить будет как из ведра.

– Хорошо, что я буду замурован в Толман-холле.

– Я бы хотела посмотреть.

– Тогда поторопись. Его в конце лета снесут.

– Я имею в виду, твой эксперимент.

Уоллис даже заморгал от удивления.

– Серьезно?

– Да. Можно?

– Там нечего смотреть. Два человека заточены в комнате.

– Знаю, Рой, ты не очень любишь об этом рассказывать, но мне правда очень интересно. Если я восемь часов не посплю, от меня никакого толку. А твои подопытные кролики не спят уже две недели?

Уоллис попробовал уклониться.

– Не знаю, Брук… Это все-таки не шоу с уродцами, кидай монетку и смотри.

– Я не буду мешать, обещаю. Ты говорил, там одностороннее зеркало. Они меня даже не увидят.

– Когда хочешь приехать?

– Я и сейчас свободна.

Уоллис обдумал ее слова, допивая остатки саке.

– Хорошо, – решился он и промокнул салфеткой отороченные бородой губы. – Едем.

* * *

– Господи! – воскликнул доктор Уоллис, едва они переступили порог смотровой комнаты.

– Боже… Что это?

Брук отпрянула и издала звук, будто ее сейчас вырвет.

Уоллис не мог оторвать взгляд от смотрового окна. Кто-то из австралийцев – или оба? – вырвал из книг в библиотеке сотни страниц и прилепил их к одностороннему стеклу с помощью своих фекалий. Это было сделано так тщательно, что он вообще не мог заглянуть в лабораторию сна.

Он нажал клавишу интеркома.

– Эй, ребята?.. – произнес он с певучей интонацией.

Ответа не последовало.

Брук подошла и встала рядом с ним. Она молчала.

– Чед? – повторил он попытку. – Шэрон? Что там у вас?

Он услышал приглушенный шепот и какой-то дьявольский смех.

– Рой?.. – голос Брук звучал осторожно.

– Это вообще ни в какие ворота… – сказал он ей.

– Это шутка? Зачем они… это сделали?

– У них легкие галлюцинации. Воспринимают мир в искаженном свете, это результат.

– То есть им что-то не понравилось в своем отражении и они закрыли зеркало?

Уоллис вспомнил фантазию Чеда, мол, у него из головы растут грибы, и кивнул.

– Не нравится мне это, Рой, – добавила Брук. – Может быть… не знаю… им надо как-то помочь?

– Нет, – резко ответил он, и его даже затошнило: ведь это уже было, совсем недавно. Но он быстро отбросил мысль о том, что Брук постигнет та же участь, что и Пенни. Брук не так импульсивна, она ему предана, в этой истории у нее нет корыстных интересов. Она никогда не пойдет за его спиной в Попечительский совет университета. – В смысле, не сразу, – добавил он. – Я немного понаблюдаю за ними, выпущу на свежий воздух, пусть подышат и проветрят голову.

– Думаешь, этого достаточно? Ведь то, что они сделали…

– На девяносто пять процентов уверен – достаточно, Брук. Может быть, съездить с ними куда-то и угостить их мороженым? – Он улыбнулся. – В любом случае, если вдруг не восстановятся, я сам отвезу их в Окленд, в медицинский центр. Их здоровье, разумеется, на первом месте.

– Если хочешь, останусь с тобой, пока не убедишься, что все в порядке?..

– Все и так в порядке, Брук. – Он снова улыбнулся, на сей раз чуть жестче. – Поверь мне. Последние две недели я провожу с ними по восемь часов в день. Знаю их как облупленных. Их надо ненадолго выпустить оттуда. Давай отвезу тебя домой? Уже поздно, а тебе с утра на работу, так?

– Ну, тогда ладно. Что же… теперь я тебя неделю не увижу?

Доктор Уоллис поцеловал ее в щеку и вывел из комнаты.

– Надеюсь, найдем время раньше. Возможно, вернешься через пару дней и увидишь, как австралийцы снова читают книги и пялятся в телевизор, в общем, тоска смертная.

– Я с удовольствием. – Они уже поднимались на главный этаж. – Спасибо за чудесный вечер, Рой. – Она оглянулась через плечо и рассмеялась. – Все и правда было прекрасно… до этого.

– Ты еще легко отделалась, – сказал он со смехом. – А мне надо голову ломать, как навести тут порядок.

День 13

Суббота, 9 июня

Шэрон была счастлива, что ее больше не видят. Их шпионаж доводил ее до трясучки. Ее руки жутко воняли, как воняла и вся лаборатория, зато теперь они скрыты от посторонних глаз! Они с Чедом победили, и от ощущения свободы у нее шла кругом голова.

Они меня не видят! Не видят! Не видят!

Изо рта у нее вырвался смешок.

Чед посмотрел на нее из другого конца комнаты. Она подумала, что он, как обычно, начнет кричать, но нет, он тоже захихикал.

Она бросилась к нему, прямо на четвереньках.

– Они нас не видят! – прошептала она.

– Вот хрен им! – ответил он.

Оба прыснули от смеху.

– Чед?.. – тихо сказала она.

– Да?..

– Голоса слышишь?..

– Да…

– Но они не из колонок…

– Нет…

– Они идут изнутри…

– У меня тоже…

– Велят мне… что-то делать…

– Мне тоже…

– Просятся наружу…

– Знаю…

– Может, разрешим?..

Он начал смеяться, прикрыв рот испачканными руками, и, посмотрев на него, она тоже зашлась смехом.

* * *

Общаться с доктором Уоллисом Чед и Шэрон отказались, и через микрофоны в потолке лаборатории сна он слышал только какое-то шарканье да изредка шелест заговорщицкого смеха.

Уоллис не знал, носят ли они еще смарт-часы, которые он им вручил перед началом эксперимента, но устройства были либо выключены, либо в них сели батарейки: сенсорная панель больше не показывала ни пульс, ни кровяное давление.

Он снова нажал кнопку, но на сей раз сказал:

– Ребята? Я зайду, хорошо? Просто проверить, все ли у вас в порядке.

Смех.

Доктор Уоллис подошел к двери в лабораторию.

Она не поддавалась.

Он еще раз попробовал повернуть ручку, понял, что дверь заблокирована с другой стороны, и толкнул ее плечом.

Безрезультатно.

Чем, черт возьми, они ее подперли?

Он вернулся к столу и сел. Жаль, конечно, что он больше их не видит, но все в нем бурлило от волнения.

Эксперимент S вступил в новую, решающую фазу.

* * *

В 1:43 утра Шэрон начала кричать.

* * *

К 3:00 утра ее крики и плач прекратились.

* * *

Полчаса спустя, после неоднократных попыток связаться с австралийцами, доктор Уоллис решился позвонить.

– Профессор? – услышал он сонный голос Гуру Рампала.

– Приходите в Толман-холл. Прямо сейчас.

* * *

Войдя в комнату для наблюдений, Гуру Рампал остановился как вкопанный, будто натолкнулся на стену.

– Фу! – воскликнул он, глядя на оскверненное смотровое окно. – Что они натворили?

Доктор Уоллис медленно встал и предложил Гуру кресло.

– Садись, Гуру. Надо поговорить.

Тот сел, нахмурился.

– Я что-то не так сделал, профессор?

– Нет-нет. Все так. Речь пойдет об эксперименте. Есть кое-что, о чем вы не знаете, но должны знать, если хотите мне помочь.

– Что я должен сделать?

– Вы смышленый парень, Гуру. И наверняка понимаете, что на пути к новым открытиям что-то приходится приносить в жертву.

– Еще как понимаю, профессор. Я и сам пошел на большую жертву, когда оставил Индию и свою семью, чтобы учиться в Америке.

Уоллис кивнул.

– Я тоже многим пожертвовал, во имя работы отказался от нормальной жизни в обществе, брака, детей. Последние десять лет я был поглощен одной теорией, которая, если окажется верной, навсегда изменит мир. И успех так близок. Но все зависит от того, успешно ли пройдет эксперимент S.

– Но вы сказали, профессор, что эксперимент завершен?

Уоллис погладил бороду.

– Когда я был ребенком, Гуру, родители каждое воскресенье водили меня в церковь. Я хорошо помню эти службы. Они всегда начинались с шествия по проходу. Большой старый орган «Хаммонд» издавал скрипучие звуки, впереди медленно идущих прихожан шел алтарник и нес огромный крест. За ним следовали свечники, священник и, наконец, дьякон с Евангелием – и пели церковный гимн. Прихожане им подпевали. Вроде бы пение было мажорным и должно было наполнять сердца прихожан радостью, и все старательно брали высокие ноты, но меня всегда сбивали с толку сами слова. Из них следовало, что сатана не заточен в геенне огненной в центре земли, как я считал до этого момента своей юной жизни. На самом деле он на свободе и ведет за собой невидимую армию демонов. Когда я спросил об этом маму, она процитировала Священное Писание: «сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу». Именно это Иисус сказал апостолу Петру в Гефсиманском саду, потому что Петр был готов храбро сражаться за Иисуса против врагов из плоти и крови, но не был готов встретиться с сатаной на поле битвы сердца и разума. Именно там сатана со своими приспешниками доберется до тебя – узнал я в тот день, – где и когда захочет, а ты можешь этого даже не понять. В сердце и разуме. – Уоллис закурил. – Когда я рос, неумолимость этой идеи приводила меня в ужас. По сей день мне снятся сны, основанные на тех страхах. К чему я веду? Это простое утверждение определило весь ход моей жизни. Именно оно пробудило у меня интерес к психологии. – На долгую минуту он задумался. – Видишь ли, Гуру, мои родители погибли, когда я был чуть младше тебя. Они путешествовали под парусом у Багамских островов, и на них, представь себе, напали пираты. Пираты, черт бы их драл. Эти свиньи взяли яхту моих родителей на абордаж, забрали все ценное, а потом выбросили их за борт. По крайней мере, такова версия местной полиции, и причин сомневаться в ней у меня нет. После этого жизнь моя, не буду врать, погрузилась во мрак. Густой мрак. Мне было все равно, жить или умереть. Были мысли о самоубийстве. Помню, ехал по автостраде, и возникло непреодолимое желание свернуть на встречную полосу, не задумываясь о людях, которые погибнут вместе со мной. Тогда я и понял – я уже в руках сатаны. – Уоллис сделал длинную глубокую затяжку, выдохнул дым через ноздри. – Тогда я решился изменить свою жизнь. Сделал все, чтобы изгнать из своей души мрак. Я сменил изучаемый предмет и занялся психологией, чтобы понять, почему люди совершают такие ужасные вещи, какие совершают, помочь им, если смогу. Но моим истинным призванием оказалась наука о сне. Я присоединился к исследователям, желавшим выяснить, что происходит в нашем мозгу, когда мы спим. До пятидесятых годов все считали сон пассивным времяпрепровождением, но благодаря электроэнцефалографам удалось доказать другое: мозг проходит четыре стадии сна, цикл повторяется снова и снова, а после фазы быстрого сна мы просыпаемся, и наш разум полон тающих часов, фантастических пейзажей и незнакомых лиц, которые мы не можем вспомнить.

– Интересный факт, профессор, – заговорил Гуру. – Один из первых исследователей фазы быстрого сна обнаружил, что может предсказать, когда проснется младенец, наблюдая за движениями его глаз под веками.

Доктор Уоллис кивнул и раздавил сигарету в пепельнице.

– Несомненно, этот фокус оживит любую рекламную вечеринку. А вот не менее интересный факт: прикрепите электроды на время сна к любой живности – птице, тюленю, кошке, хомяку, дельфину, кому угодно, – и окажется, что каждое живое существо во сне проходит цикл из четырех стадий.

– Хомяки тоже видят сны?

– Сны и многое другое, брат. Золотистые хомячки просыпаются от спячки – просто чтобы вздремнуть. Значит, когда гаснет свет, происходит что-то чертовски важное, я бы сказал, жизненно необходимое. Но что именно? Что, черт возьми, происходит во время сна, который так важен для любого существа?

– Позвольте напомнить вам, профессор, что на вашей лекции «Сон и сновидения» вы утверждали, что мы спим по привычке. Мы спим, перефразируя вас, потому что спали всегда.

– Это, конечно, интересная гипотеза, верно? И она привлекает на мои лекции толпы любознательных молодых людей. Но верю ли в эту гипотезу я сам? – Сцепив руки за спиной, Уоллис начал расхаживать по маленькой комнате. – Десять лет назад – летом две тысячи восьмого года – я провел свои первые эксперименты по лишению сна на мышах. Тогда большинство исследований проводилось на дрозофилах, потому что они гораздо дешевле и их проще содержать. Но мышей можно подключить к энцефалографу, а это – неоспоримое преимущество. В экспериментах я стимулировал мышей в тот момент, когда они собирались войти в фазу быстрого сна, где давление сна выше. Потом я давал мышам спать без помех, выделял тех, кто вел себя странно, и копался в их геномах. В конце концов я обнаружил, что все они имеют общую мутацию в определенном гене. Их энцефалограммы показывали необычное количество высокоамплитудных волн сна, то есть они не могли избавиться от давления сна и жили в дремотном изнеможении. Я так и не смог выявить связь между мутировавшим геном и давлением сна, но в итоге мои исследования позволили мне разработать предварительную версию газа-стимулятора – и это все изменило.

Сидевший в кресле Гуру подался вперед.

– Что вы имеете в виду? Что именно изменило, профессор?

– Контрольные мыши, лишенные сна по обычной схеме, жили от одиннадцати до тридцати двух дней. При этом никакой анатомической причины смерти выявлено не было. Они просто падали замертво, либо из-за стресса, либо отказывали органы. Но все мыши, на которых воздействовал стимулирующий газ, умерли в течение четырнадцати дней, и они не просто падали замертво. Они умерли чрезвычайно ужасной смертью.

– Позвольте спросить, профессор, как мыши могут умереть ужасной смертью?

– Первые пять-шесть дней эксперимента они вели себя так же, как контрольные мыши. У них пропадал аппетит, энергетические затраты по сравнению с исходными удваивались, приводя к быстрой потере веса и истощению. Это было вполне ожидаемо. Но затем, между десятым и четырнадцатым днями, они начинали внезапно и остервенело нападать друг на друга. Это не были мелкие стычки от усталости. Это были бои насмерть – и даже за гранью смерти. Потому что всякий раз, когда одна мышь умирала, оставшиеся в живых нападали на ее труп без всякой видимой причины. Выедали глаза, отгрызали лапы и хвост, вспарывали живот и вытягивали внутренности. Мыши так себя не ведут, да и другие животные тоже, за исключением разве что самых развращенных представителей нашего вида. А когда оставалась одна последняя мышь, она обращала всю ярость на себя и наносила себе раны, пока они не оказывались смертельными. Вот так, друг мой, мышь может умереть ужасной смертью.

– То есть контрольные мыши ведут себя нормально и умирают по естественным причинам, – заговорил Гуру. – Тогда почему же мыши, на которых воздействовал стимулирующий газ, вели себя так необычно?

– Этот вопрос мучил меня многие месяцы, – признался Уоллис. – И однажды утром ответ явился сам собой. Я завтракал, а за соседним столиком сидел священник. Скоро к нему присоединился другой мужчина, то ли приятель, то ли другой священник, но без пасторского воротничка. Так или иначе, они завели разговор на богословскую тему, – я не собирался их подслушивать, они просто сидели рядом, и выбора у меня не было. Я отказался от привычной второй чашки кофе, вернулся домой и начал вспоминать воскресные визиты в церковь в годы моего детства. Вспомнился гимн, который пели прихожане. И мама, которая цитировала Писание и предупреждала меня: нас всех соблазняет сатана и хочет подобраться к нам через сердца…

– И разум, – со значением произнес Гуру. – Только не говорите, профессор, будто мыши, принявшие стимулирующий газ, были одержимы злыми духами?

– Одержимы? – доктор Уоллис пожал плечами. – Я распрощался с религией, Гуру, но слово «одержимый», пожалуй, подходит для описания того, что произошло с этими мышами. Ведь что такое одержимость, как не хаос, охвативший разум? Именно это я и хочу доказать, друг мой. Любой живой организм – от бактерий и вирусов до млекопитающих и людей – представляет собой хаос, только упорядоченный. Другими словами, в каждом из нас кроется безумие, но оно сдерживается врожденными моделями поведения.

– Вы имеете в виду инстинкт? – спросил он.

– Именно, Гуру. Инстинкт – наше руководство по здравому смыслу, если угодно. Представь себе, что у львицы нет материнского инстинкта – бросаться на защиту своих детенышей. Что новорожденная морская черепаха инстинктивно не ползет к океану в поисках безопасности. А сумчатое при рождении не знает, что нужно забираться в сумку матери. Без инстинкта паук не будет знать, как плести паутину. Птица не будет знать, как вить гнездо или добывать червячков. Медведь не уйдет в зимнюю спячку и, скорее всего, умрет от голода. Собака не будет стряхивать воду с шерсти и, вероятно, заболеет. Без инстинкта жизнь превратится в хаос.

– А что же мы? Люди? Мы ведь не марионетки, которые привязаны к инстинкту…

– Еще как привязаны, Гуру! – воскликнул Уоллис. – Страх, гнев, любовь. Инстинкты управляют нашими действиями почти всегда. Но в одном ты прав. У нас сложный мозг, мы наделены здравым смыслом, мы вольны принимать решения, и у нас в царстве животных есть привилегия: мы можем заглянуть за завесу матушки-природы и попробовать на вкус бурлящее в нас безумие. Ведь инстинкт, друг мой, никогда не велит прыгнуть с моста, направить фургон на толпу невинных граждан, похитить и мучить ребенка. Этими поступками управляет сидящее в нас безумие, сумасшествие, которое не подчиняется инстинкту.

На лице Гуру отразились мучившие его сомнения.

– Даже если это так, профессор, и природа балансирует на грани между хаосом и порядком, я все равно не понимаю, при чем тут мыши и стимулирующий газ?

– Дело в том, что инстинкт – не единственный инструмент матушки-природы, позволяющий нам мыслить здраво. У нее в рукаве припрятан еще один мощный козырь.

В глазах Гуру мелькнуло понимание.

– Сон?..

– Почему любая биологическая форма жизни испытывает давление сна? Почему у нас есть безотказная защита в виде микросна, которая заставляет нас засыпать, даже если мы сопротивляемся изо всех сил? Что же такое важное и требующее уйму энергии делает наш мозг треть нашей жизни, что в конце каждого дня он, по сути, лишает нас сознания и парализует? Какое эволюционное преимущество может окупить риск, связанный с тем, что мозг отключается на треть суток? Скажу так, мой дорогой друг. Наш мозг делает все, чтобы сидящее в нас безумие не вырвалось наружу. Это правда. Я лично был свидетелем того, что происходит, если надолго лишить живое существо сна и микросна. Да, пока только на мышах, но сейчас…

Он посмотрел на замазанное экскрементами смотровое окно.

Гуру тоже посмотрел, и у него перехватило дыхание.

– Вы сказали, что Чед и Шэз не спят?

– Нет, Гуру, не спят.

– Они… заглянули за завесу матушки-природы?

Доктор Уоллис кивнул.

– И им нужна наша помощь.

* * *

– Чед, Шэрон, я вхожу, – объявил доктор Уоллис.

Он ответа не последовало, да он его и не ожидал.

Уоллис обернулся к Гуру:

– Придется поднатужиться и выдавить дверь.

– Как насчет смотрового окна? – спросил тот. – Не проще ли разбить его?

– Проще, конечно, но его потом не закроешь, и газ будет идти в это помещение. Давайте на счет «три» навалимся на дверь. Готовы?

Они навалились. С другой стороны двери раздался визг, похожий на скрежет металла о бетон.

– Толкай! – велел доктор Уоллис.

Дюйм за дюймом дверь подавалась. Наконец Уоллис увидел, что перед ней на боку лежит большой, семисотлитровый холодильник.

– Еще немного. Так, хватит. – Доктор оглядел узкое пространство между дверью и рамой. Пролезть можно. – Я иду первым.

Прижавшись спиной к двери, Уоллис оперся правым коленом на опрокинутый холодильник и стал протискиваться внутрь. Верхняя часть тела прошла в узкий проем, осталось только протащить ноги. Отряхнувшись, он окинул взглядом комнату.

– Вот черт, – выдохнул он.

* * *

Доктор Рой Уоллис подошел к центру лаборатории. Пахло в десять раз хуже, чем в самой грязной уборной, какую он имел несчастье посетить. Чед сидел в дальнем углу, у зоны отдыха, и наблюдал за ним. Глаза его светились недобрым светом. Но доктор Уоллис смотрел на Шэрон. Она лежала на кровати, на боку, обнаженная ниже пояса. Через центр лба тянулся прямой разрез от виска до виска – либо она сама постаралась, либо ей удружил Чед. Рана сильно кровоточила, окрашивая бо́льшую часть лица в красный цвет.

Глаза ее, как и у Чеда, по-кошачьи блестели, но если Чед смотрел настороженно и бдительно, то Шэрон глядела на мир с маниакальным напряжением, так выглядит женщина, которая через минуту-другую родит.

– Что за хрень? – раздался голос Гуру сзади.

– Шэрон? – обратился к ней доктор Уоллис. – Вы порезались? Или это Чед?

Ее губы скривились в улыбке.

– Где нож? – спросил он.

– Вон, профессор, – указал Гуру.

Нож для стейка – лезвие из нержавеющей стали и черная пластиковая рукоятка в крови – лежал на полу в десяти футах от кровати.

– Иди и подними, – велел Уоллис. – Только не вспугни Чеда.

Гуру медленно пошел к ножу, не сводя глаз с Чеда.

Дойдя до ножа, он присел и вдруг замешкался, оглянувшись.

– Вы уверены, что это можно трогать, профессор? Это же улика.

– Если оставить его там, Гуру, Чед или Шэрон могут сделать что-нибудь похуже.

Гуру поднял нож и встал.

– Что дальше? – спросил он.

– Отнеси нож в нашу комнату и приходи с аптечкой.

Гуру сделал, как было велено, а доктор Уоллис вернулся к Шэрон. Разрез на лбу оказался глубоким, но не слишком опасным. Ясно, что надо наложить швы, но предложить такую услугу он не мог. Руки девушки были измазаны засохшими экскрементами и кровью – похоже, рану себе она нанесла сама.

– Зачем вы разрезали себе лоб, Шэрон? – спросил ее Уоллис.

Она снова улыбнулась, растянув губы в зловещей гримасе. Уоллису эта улыбка совсем не понравилась. Он оглянулся на дверь. Гуру протискивался в щель, чтобы снова войти в лабораторию. Он перелез через холодильник и подошел к кровати.

– Вот, профессор. – Он протянул Уоллису ярко-красную аптечку. – Что мне делать дальше?

– Налейте из раковины немного теплой воды, добавьте мыла и тащите сюда.

Доктор Уоллис расстегнул аптечку и положил ее на кровать. Натянул синие резиновые перчатки, тут Гуру вернулся со стаканом мыльной воды и рулоном бумажных полотенец.

– Шэрон, может, немного пощиплет, – предупредил он.

– Не страшно, док, – сухо прошелестела она, как падающий лист в октябре, не отрывая от него маниакального взгляда сине-зеленых глаз.

Уоллис намочил бумажные полотенца и осторожно промокнул длинный разрез. Шэрон даже не вздрогнула.

– Больно? – спросил он ее.

– Мне нравится, когда вы ко мне прикасаетесь, док.

Уоллис сделал паузу лишь на мгновение, потом промыл разрез, обработал его антисептиком и обильно смазал кремом с антибиотиком. Наклеил четыре маленьких пластыря перпендикулярно разрезу – конечно, не швы, но все-таки. Потом обернул ее голову эластичным бинтом, таким же, каким бинтовал себе руку. Смоченными бумажными полотенцами вытер засохшую кровь со лба, лица и шеи.

– Это лучшее, что можно сейчас сделать, – сказал он, изучая свою работу. – Как вам повязка? Не туго?

– Все хорошо, док, – успокоила его она. – Вот только живот…

На ней была темно-синяя трикотажная толстовка – он купил для нее почти два десятка, все одинаковые. Он был целиком поглощен ее лбом и только сейчас заметил – толстовка пропитана кровью.

– Можно взглянуть? – спросил он.

Шэрон села на кровати и задрала длиннющую толстовку – явно купленную для Чеда – почти до самой груди.

Второй зияющий разрез разделял ее упругий живот в дюйме над пупком. Кровь, лишь только начавшая подсыхать, покрывала низ ее живота, лобок и внутреннюю поверхность бедер.

Гуру втянул в себя воздух. Уоллис выругался.

– Гуру, – сказал он сдавленно, – несите еще воды.

Вскоре индус вернулся, Уоллису понадобился почти весь рулон бумажного полотенца, чтобы промыть разрез и кожу вокруг. Рана еще кровоточила, но тут он ничего не мог поделать.

– Нравится трогать меня там, док? – вдруг спросила Шэрон.

Уоллис протирал ей левое бедро изнутри.

– Если честно, есть сотня других дел, какими я предпочел бы сейчас заняться.

– А мне нравится, когда вы меня там трогаете. Можно и без перчаток.

– Гуру, передайте антисептический спрей, а ей принеси чистую одежду.

Доктор Уоллис продезинфицировал разрез, заклеил его широким пластырем и в несколько слоев обмотал вокруг туловища эластичный бинт.

– Вам помочь переодеться? – спросил он, когда Гуру принес одежду. – Или справитесь сами?

Шэрон быстро стянула через голову толстовку и осталась сидеть на кровати совершенно голой.

– Вам надо встать, – сказал он, протягивая руку для помощи.

Она взяла ее и, несмотря на травмы, встала без особого труда. Гуру передал ему белые трусы. Доктор присел перед ней.

– Поднимите левую ногу, – сказал он. Она подчинилась. – Теперь правую. – Он натянул трусы ей на бедра, пока резинка не оказалась на талии. Потом повторил ту же процедуру со спортивными брюками. – Бюстгальтер наденете?

– Нет, – просто ответила Шэрон.

– Тогда поднимите руки.

Она подняла их в воздух, и Уоллис продел их в рукава, а потом натянул толстовку через голову, стараясь не задеть лоб.

– Можете сесть, – разрешил он.

– Как насчет потанцевать? – спросила она.

– Танцевать не будем.

– Пожалуйста, дружище! Хочу танцевать.

Доктор Уоллис собрал аптечку, вместе с Гуру привел холодильник в вертикальное положение. Задвинуть его на предназначенное место в кухне оказалось достаточно просто благодаря колесикам.

– Заберите из ящика со столовыми приборами все ножи, – велел он Гуру, – и ждите меня в смотровой. Вернусь через минуту.

Уоллис подошел к смотровому окну, сморщив нос от отвращения – ну и запах, ну и вид. С испоганенного зеркала он отклеил три страницы и протер поверхность остатками бумажного полотенца.

Повернувшись, он увидел, что австралийцы смотрят на него во все глаза, в которых виден странный блеск. Чед, как и Шэрон, улыбался ему.

– Мне кажется, такое скромное отверстие – это будет справедливый компромисс, – громко объявил Уоллис. – У вас обоих будет больше личного пространства, чем раньше, но мы сможем время от времени заглядывать сюда и проверять, как у вас дела.

Они не ответили.

– Вы оба сильно истощены, вам надо поесть. Если хотите чего-то особенного, чего я не предусмотрел, пожалуйста, дайте знать.

Они начали хихикать – жуткие, высокие звуки, будто скрежет ногтей по классной доске.

– По крайней мере, пейте воду, чтобы не было обезвоживания, – добавил он. – Это очень важно для вашего здоровья.

Хихиканье переросло в хохот с истеричными нотками, будто завыли гиены.

Доктор Уоллис вернулся в комнату для наблюдений.

* * *

– Который час, профессор? – спросил Гуру. – Я сплю? У меня такое чувство, будто мне снится страшный сон.

«А дальше будет только хуже, друг мой», – подумал доктор Уоллис, но промолчал.

Они находились в своей комнате, Гуру осел в кресле, словно его оставили силы. Уоллис присел на стол, скрестив на груди руки.

– Почему Шэрон так с собой поступила? Можете не объяснять, профессор. Я знаю почему. Это безумие. – Плечи его опустились. – Но как такое возможно?

– Доказательство прямо перед тобой, Гуру. Они тронулись умом. Или очень, очень близки к переломному моменту.

– Нам не надо им помочь? Может быть, надо…

– Слишком поздно. Им уже не поможешь.

– Но мы не можем просто сидеть и позволять им сходить с ума – или сходить с ума еще больше.

– Именно это мы и должны сделать.

– Но, профессор! Это же не лабораторные животные. Это люди!

– Мне это известно, Гуру. Но надо думать о высшем благе. Данные, которые мы соберем в ближайшие два-три дня, будут бесценны. Подумайте об этом. Мы докажем, что вы, я, все человечество, весь животный мир, по сути, безумны.

– Мы это хотим донести до всего мира? Именно это?

– Конечно! На первый взгляд такое открытие кажется пессимистичным, но на деле все ровно наоборот. Когда-то мы считали, что Вселенная упорядочена, нам казалось, что она работает по правилам, которые мы определили как законы физики. Но квантовая теория показала: в своей основе эти законы случайны и непредсказуемы. Хаотичны. Однако это знание не только не уменьшило наше представление о Вселенной, а значительно его обогатило. Теперь мы знаем, что материя может находиться в бесконечном количестве мест в любой момент времени. Мы знаем, что может существовать множество вселенных, или мультивселенная. Знаем, что, когда субатомные частицы исчезают, они появляются в другом месте, – при всей абсурдности этот факт доказан и однажды может открыть головокружительные перспективы путешествий во времени. Если говорить о будущем, в следующем столетии развитие квантовой теории позволит нам овладеть самой материей. Мы создадим метаматериалы с новыми свойствами, которых нет в природе, и квантовые компьютеры – они будут работать в миллионы раз быстрее современных компьютеров. Невидимость, дружище. Телепортация. Космические лифты. Безграничная энергия. Немыслимые достижения в биотехнологии и медицине.

– Что вы хотите сказать, профессор?

– Хочу сказать, Гуру, что никогда еще научное открытие не отбрасывало человечество назад. Представь себе, какие новые области психологии откроются благодаря нашим исследованиям, какие новые области квантовой теории, применимые к человеческому разуму. Господи, наши исследования проложат путь к тому, чтобы однажды взломать код сознания, а вместе с ним и саму реальность. Понимаете ли вы это, друг мой? До вас это доходит?

– Господи, профессор. Как-то не могу это переварить.

– Важно понять, Гуру, и это самое главное: то, что сейчас происходит с Чедом и Шэрон, в конечном счете человечеству во благо. Помните – великие открытия всегда связаны с жертвами. Вы же сами говорили, что понимаете это!

– Понимаю, профессор, понимаю. – Челюсть у него отвисла. – Боже…

– Пенни не смогла этого понять, она смотрит на мир слишком узко. Поэтому пришлось отстранить ее от участия в эксперименте. Но вы не такой, как она, мой друг. Я знаю это. И всегда знал. В душе вы ученый. Поиск знаний и истины у вас в генах. Вы же не станете повторять ее ошибку? Не откажетесь от того, что может стать одним из величайших триумфов интеллекта в истории человечества?

За этой пафосной речью последовала почти целая минута молчаливого самоанализа, но потом мучительные сомнения на лице Гуру сменились яростной решимостью.

– Нет, профессор, – сказал он наконец. – Я остаюсь с вами.

День 14

Воскресенье, 10 июня

Доктор Рой Уоллис уехал из Толман-холла в семь утра – купить пару надувных матрасов, подушки, спальные мешки и прочее, что могло понадобиться им с Гуру в ближайшие дни. Решение посвятить молодого индуса в свои планы оказалось удачным. Во-первых, теперь нет надобности круглые сутки все делать самому, во-вторых, Уоллису сильно полегчало просто оттого, что наконец он признался кому-то, в чем состоит истинная цель эксперимента S, и поделился теорией, над которой работал почти все последние десять лет.

Доктор Уоллис шел к машине, и жизнь в нем била ключом. Все в этом дне казалось свежим и прекрасным: пурпурно-коралловое рассветное небо, теплые лучи просыпающегося солнца, аромат травы с нотками мускатного ореха и гвоздики – видимо, этим органическим гербицидом на кампусе пользовались для борьбы с сорняками на дорожках.

Ты уже совсем близко, приятель, взволнованно думал он. Еще день-два, и станет ясно, верна ли твоя теория.

И если верна… Последствия будут самыми грандиозными. В одночасье Рой Уоллис станет именем нарицательным, его поставят в один ряд с Ньютоном, Эйнштейном, Теслой, Галилеем, Аристотелем.

Поначалу все это казалось немного нереальным. Но он проявил решимость.

И его ждет свет софитов. Он был рожден для этого.

* * *

Голос доктора Уоллиса эхом отдавался в голове Гуру:

Все мы – упорядоченный хаос.

Гуру поежился.

Верит ли он этому смелому утверждению? Искренне верит?

Скажи ему это кто-то другой, кроме доктора Уоллиса, ответом было бы решительное «нет». Но профессор – один из крупнейших в мире специалистов по науке сна. Он знает, о чем говорит.

К тому же Гуру сам наблюдал за изменениями в Чеде и Шэрон. Они сходили с ума у него на глазах.

Все мы – упорядоченный хаос.

Гуру не был набожным. Размышляя о просторах вселенной, о чудесах природы и тайнах сознания, он не искал божественной силы, которая придала бы всему этому смысл и цель. Он считал, что мир материален и, чтобы понять его, нужна логика науки.

Следовательно, если он и поверил смелому утверждению доктора Уоллиса – а ему казалось, что поверил, – он вовсе не разделял взгляд профессора на хаос как на некоего «демона». Но как бы то ни было, этот хаос никак не назовешь безобидным.

Он был темным, извращенным, злым.

Только посмотреть, что он сделал с австралийцами.

Гуру переполняло чувство вины и стыда, когда он думал, в каких безумцев превратились Чед и Шэрон. Когда эксперимент завершится, их отвезут в психиатрическую лечебницу, где они и проведут остаток своих дней в смирительных рубашках. Эта картина становилась еще более ужасной, когда Гуру вспоминал, какими улыбчивыми, здоровыми и беспечными они были еще две недели назад. Особенно Шэрон. Такая дружелюбная, любознательная, все время улыбалась и задавала ему вопросы.

А сейчас… вся изрезанная и абсолютно чокнутая.

Но с этим ничего не поделаешь. Ущерб ее разуму уже нанесен. И возможности отмотать время назад просто нет.

Если доктор Уоллис и Гуру сейчас остановятся, жертвы Чеда и Шэрон будут напрасны.

Значит, профессор прав. У них есть только один вариант действий.

Начатое надо довести до конца.

* * *

Побросав в маленький багажник кабриолета все купленное в универсальном магазине в Западном Окленде, доктор Уоллис сел за руль, вставил ключ в замок зажигания… но заводить машину не стал. Вместо этого вовсю завелось его либидо. После свидания с Брук прошло уже больше недели, а тут еще Шэрон устроила ему стриптиз. Было трудно выбросить секс из головы, к тому же он знал, что скоро эти мысли превратятся в помеху и не дадут нормально, сосредоточенно работать.

Доктору Уоллису не нравилось слово «сексоголик». Звучит как-то грязно, не подобает человеку с его положением в обществе. Не сказать что медицинский термин «гиперсексуальное расстройство» лучше. Но отрицать свою зависимость от секса Уоллис не мог. Он не тянул на сексуального маньяка, но думал о сексе и занимался им гораздо чаще, чем большинство мужчин.

Зависимость началась, когда ему было двадцать два года, вскоре после гибели родителей на Багамах. Тогда он обнаружил, что секс помогает заглушить боль потери. Сначала платил одной-двум проституткам в неделю, но вскоре стал через день ходить по стриптиз-клубам и спускать там по две штуки за ночь. Потом поиски счастья в мире утраченных иллюзий привели его в местный секс-клуб. Даже когда через несколько лет появилась Бренди, он часто проводил ночи с другими женщинами. Острые ощущения от всего, что предшествовало сексу, – флирт, разговоры, выпивка, танцы, предвкушение и неопределенность – наполняли его адреналином и стали не менее важным, чем сам секс. Оргии, садомазо, свингерство, эксгибиционизм, секс в общественном месте – через все это он прошел и постоянно искал что-то еще более экстремальное и возбуждающее. Бренди, конечно, ничего не знала о его ночном двойнике. Он считал, что долго держать ее на привязи нечестно, все равно их отношения – тупик. Да, она нравилась ему как человек, но эмоциональная сторона секса и отношений его уже не волновала. Бренди давала ему уют, заботу, чего он отчаянно жаждал, с ней он чувствовал себя желанным, в чем крайне нуждался, но, несмотря на все это… близость оказывалась иллюзорной. У него внутри зияла пустота, которую он страстно желал заполнить, но одной женщине это было просто не по силам.

Сейчас эта неприятная ситуация повторялась с Брук. Ему нравилось проводить с ней время, он наслаждался ее вниманием, исходящим от нее спокойствием, но в глубине души уже готовился к тому, что придется отправить ее в отставку и двигаться дальше.

Отбросив эти мысли, доктор Уоллис поехал в круглосуточный элитный бордель в финансовом квартале Окленда. Это не был один из захудалых борделей, замаскированных под массажный салон, какие есть в любом городе. Напротив, это был закрытый клуб с очень ограниченным кругом клиентов.

Притаившийся между банком и маникюрным салоном, бордель напоминал старую европейскую гостиницу, а для налоговых целей это был бутик-отель, где можно остановиться на пару дней. Через парадную дверь Уоллис вошел в небольшой, полный живых цветов вестибюль с приглушенным освещением. Незнакомая девушка у стойки встретила его улыбкой.

– Доброе утро, – сказала она. – Ищете комнату на ночь?

– Нет, – ответил он.

– Вы бывали здесь раньше?

– Да.

– Можно ваше имя?

Он представился, она ввела имя в компьютер, потом сказала:

– Очень приятно видеть вас снова, мистер Уоллис. Проходите за мной.

Она провела его в уединенную комнату для ожидания, напоминающую элегантный мужской бар Викторианской эпохи. Здесь тоже были растения, а на стенах висели портреты безымянных ню в приглушенных тонах. Через несколько минут появилась хозяйка дома, которую Уоллис узнал, и привела трех скудно, но элегантно наряженных девушек.

– Здравствуйте, Рой. – Хозяйка протянула ему руку. В отличие от проституток, она была в обычной одежде, на ногах – кроссовки. – Как дела?

– Все прекрасно, Дженет.

– Кто из этих красоток сегодня составит вам компанию? Если хотите побыть наедине с каждой из них, чтобы ближе познакомиться…

– Не сегодня, – возразил он.

– Конечно. Девушки?

Девушки послушно удалились.

– Кого выбрали, Рой? – спросила Дженет.

С африканкой он уже был, азиатка, на его вкус, перебрала с косметической хирургией, поэтому он остановил выбор на скандинавке.

– Прекрасно, – сказала Дженет. – Она у нас месяц с небольшим, но уже стала любимицей. Влилась в нашу семью. Наличные или карта?

Доктор Уоллис оплатил кредитной картой тридцатиминутное свидание.

Хозяйка поместила чек девушки в папочку, в каких приносят счет в ресторане, передала ее Уоллису, а затем взяла трубку.

– Вивиан, дорогая? Тридцать минут с Роем. – Она повесила трубку и сказала: – Желаю приятного отдыха, приходите к нам почаще.

Она вышла из комнаты ожидания, и вскоре появилась скандинавка.

– Привет! – радостно воскликнула она. – Кажется, у вас для меня что-то есть?

Уоллис передал ей папочку, и она повела его в глубь дома, где викторианский интерьер сменился греческим. В ее комнате стояли четыре угловые колонны, джакузи и статуя Венеры.

– Душ там. – Она указала на дверь в мраморную ванную комнату. – Я сейчас.

Уоллис быстро принял горячий душ и вернулся в спальню, обмотав талию белым полотенцем.

Вивиан держала коробку и аккуратно раскладывала на маленьком столике презервативы, игрушки и масла для смазки.

– Уже бывали здесь? – улыбнулась она.

– Да, – ответил он, поддерживая неизбежную болтовню. – Дженет сказала, что ты здесь недавно?

Она кивнула.

– Первый месяц… в этом бизнесе.

Доктор Уоллис прикинул – ей под тридцать, браться за проституцию поздновато.

– Раньше занималась спортивной медициной, – сообщила она.

– И что же побудило сменить профессию?

– Деньги.

Он кивнул.

– А чем занимаетесь вы, Рой?

– Психологией.

– Правда? А с Лизой знакомы?

– Не думаю.

– Она здесь около года. Раньше работала психологом, с лицензией. Однажды сказала мне, что здесь от нее пользы куда больше, чем на прежней работе.

– Могу себе представить. – Он демонстративно взглянул на часы. – Так или иначе, предлагаю закончить с прелюдией и перейти к делу, мне еще кое-куда надо успеть.

* * *

Доктор Уоллис вернулся в комнату для наблюдений в подвале Толман-холла в четверть десятого.

– Вели себя нормально? – спросил он, сразу же подошел к небольшому порталу и оглядел лабораторию. Чед сидел там же, где и раньше, но теперь развернулся лицом в угол, спиной к смотровому окну. Шэрон лежала на боку на своей кровати, свернувшись калачиком.

Гуру кивнул.

– С тех пор, как вы ушли, почти не двигались.

– Хорошо, – сказал Уоллис, довольный, что ничего не пропустил. – Давайте выйдем на минутку. – В коридоре, где он оставил две большие сумки из магазина, он сказал: – Возьмите одну, друг мой, и выберите себе комнату по вкусу.

Гуру взял сумку и спросил:

– А какую комнату предпочитаете вы, профессор?

– Все равно. – Он просунул голову в комнату, смежную с лабораторией. – Эта подойдет.

– Тогда я чуть подальше. – Гуру пошел по коридору, заглядывая в одну комнату за другой, остановил выбор на четвертой. – Пожалуй, эта.

По шее Уоллиса пробежал холодок. Гуру выбрал комнату, где он прятал тело Пенни.

– Располагайтесь, – сказал он, натужно улыбнувшись. – В матрасах есть встроенный насос, но если понадобится помощь, звоните.

Доктор Уоллис распаковал и надул матрас, развернул спальный мешок и с вожделением уставился на ложе. Он не спал всю ночь, австралийцы особой пищи для размышлений не дают. Может, ему удастся выкроить пару часиков?..

* * *

В свободные от работы дни Брук обычно бездельничала. С утра завтракала, потом, если позволял Его Величество Туман, три четверти часа гуляла вдоль залива. В конце прогулки часто заходила в библиотеку, проглядеть книги по рекомендации главного библиотекаря. Дома готовила нехитрый обед, потом прочие домашние дела (уборка, стирка, опорожнение септика, если полный), потом… пора и ужином заняться, вот и день прошел.

Сегодня Брук с утра возилась на пристани, подкармливала и поливала свои растения, потом перебралась на кухню, нафаршировала с полдюжины яиц… а сама все время думала о Рое.

С тех пор, как она вернулась из университетского городка накануне вечером, Рой и его эксперимент S не шли у нее из головы. Двое молодых людей, нанятых Роем, вымазали окно своими экскрементами – это не просто было запредельно, это вселяло тревогу. Их психика явно надломилась.

Рой и сам был шокирован их поступком, но сразу отмахнулся и сделал вид, что ничего страшного не случилось.

Почему?

Не хотел, чтобы она пугалась, или ждал от них такого поведения? Может, психоз – это побочное явление, если долго не спишь? Если это так, получил ли Рой разрешение на такой эксперимент от соответствующих органов? Ведь трудно представить, что какая-нибудь комиссия по этике одобряет эксперимент, который сводит испытуемых с ума?

Но это не первый эксперимент с участием людей, когда ученые пересекали этические красные линии. Брук, как заядлая любительница чтения, могла с ходу привести кучу примеров. Врач, разработавший вакцину от оспы, намеренно подвергал детей смертельной опасности, лишь бы не прекращались его исследования. Исследовательский проект «МК-Ультра» под эгидой ЦРУ, когда ничего не подозревающих граждан США и Канады пичкали ЛСД и другими веществами, влияющими на сознание, чтобы разработать препараты для каких-то тайных операций. Медсестры Калифорнийского университета применяли жестокие и необычные методы, чтобы изучать кровяное давление и кровоток у новорожденных, появившихся на свет всего один день назад. А тайный эксперимент для разработки биологического и химического оружия в Императорской армии Японии, «Отряд 731», когда ученые удаляли органы и ампутировали конечности китайских и русских пленных для изучения потери крови? А еще был полковник южноафриканской армии и психолог, который считал, что гомосексуальность можно вылечить с помощью электрошоковой терапии. Главный хирург тюрьмы Сан-Квентин пересаживал заключенным яички, используя гениталии казненных узников, а иногда – козлов и кабанов. Армия США выпустила миллионы зараженных комаров в Джорджии и Флориде – проверить, будут ли эти насекомые распространять желтую лихорадку и лихорадку денге. А все, что было раскрыто во время Нюрнбергского процесса? Эксперименты нацистов над евреями, военнопленными, цыганами и другими преследуемыми группами населения.

Вспомнив все это, Брук, разрезая надвое очередное яйцо, покачала головой. Нелепо сравнивать Роя с Императорской японской армией или нацистами. Он не совершал преступлений против человечества. Он лишь заставлял двух участников эксперимента долгое время бодрствовать с помощью таинственного газа.

И кто она такая, чтобы задавать вопросы заведующему кафедрой психологии Калифорнийского университета в Беркли? Простая официантка. Законы и кодексы, которые регулируют его работу, Рой знает, как никто другой. Он не станет ими пренебрегать. Значит, она просто должна ему верить.

Брук сосредоточилась на стоящей перед ней кулинарной задаче. Она вытащила желтки из вареных яиц и выложила их в небольшую миску, куда добавила майонез, дижонскую горчицу, яблочный уксус, соль и перец. Размешала смесь, превратив ее в крем, потом положила по ложке в каждый яичный белок. Готовые фаршированные яйца убрала в холодильник, заварила себе чай и перебралась на крытую террасу перед своим плавучим жилищем. Она смотрела на хмурые грозовые тучи и косые струи дождя, но мысли ее блуждали где-то очень далеко.

Она снова думала о Рое.

Он сказал ей, что уволил одну из своих помощниц. Так ли это на самом деле? А если это не он ее уволил, а она ушла сама? Возможно, была не согласна с ходом эксперимента?

Какая разница, Брук? Тебе-то что?

Она не знала. Но чутье подсказывало: что-то здесь не так.

Как бы то ни было, Рой работает в две смены. То есть в этой своей подвальной темнице он теперь проводит по шестнадцать часов в день.

Ему должно быть очень скучно.

И одиноко.

Брук отпила чай, даже не ощутив его вкус. Перед солнцем проплыл плот из пушистых белых облаков, на время украв у неба яркий свет.

Надо что-то приготовить ему на ужин. Ближе к вечеру принести.

Он оценит и еду, и ее общество.

А она еще раз посмотрит на этот его эксперимент.

* * *

Доктор Рой Уоллис резко вынырнул из сна. Вокруг тьма, тишина. Он не помнил, что ему снилось, но сердце билось учащенно. Он уже хотел встать и пойти в комнату для наблюдений, проверить, как там Гуру и австралийцы, но вдруг на затылке почувствовал какой-то зуд. Нахмурившись, он протянул руку за голову, почесаться, и обнаружил небольшой выступ в маленькой впадине, где затылочная кость соединяется с шейным отделом позвоночника. Он пощупал его пальцами. Выступ оказался твердым и неподатливым. Встревожившись, Рой стал ковырять его, пока не вымазал кончики пальцев в крови. Он знал, что добром это не кончится, но остановиться не мог.

Сняв кожный покров, он понял: выступ металлический.

Это застежка-молния, решил он минуту спустя.

Зажав бегунок между указательным и большим пальцами, он потянул его вверх. Бегунок медленно двинулся вдоль параллельных рядов зубцов, создавая в коже Y-образный канал.

Молния закончилась на самом верху черепа. Все еще не в силах остановиться, он сунул окровавленные пальцы под свисающие лоскуты кожи и потянул их вперед. Кожа легко отделилась, как скорлупа вареного яйца.

К горлу подкатила тошнота, он в испуге отпрянул и уставился на зажатые в руке клочки волос и кожи и даже обрывки утратившего форму лица.

– Профессор?

Доктор Уоллис открыл глаза. На какой-то ужасный миг ему показалось, что он в тюремной камере. Потом в свете из коридора он разглядел склонившегося над ним Гуру.

Он быстро сел.

– Что-то случилось?

– Нет… не совсем. Но, возможно, у нас проблема.

– Что такое, черт возьми?

Не дожидаясь ответа Гуру, Уоллис подскочил на ноги и поспешил в комнату для наблюдений. Через портал смотрового окна заглянул внутрь.

Чед по-прежнему сидел в том же углу, что и раньше, спиной к Уоллису. Шэрон на кровати не было.

– Где Шэрон? – спросил он, тут же увидев закрытую дверь в глубине комнаты.

– Ушла в ванную почти два часа назад, – ответил Гуру. – До сих пор там.

– Два часа назад? – Он взглянул на наручные часы. Тринадцать минут одиннадцатого. – Я спал целый день!

– Не хотелось вас будить…

Доктор Уоллис фыркнул. Потом увидел на столе коричневый бумажный пакет с логотипом мексиканского фастфуда «Чипотле».

– Вы оставили их без присмотра, чтобы смотаться за едой?

– Что вы, профессор. Я заказал через «Убер». Там буррито со стейком для вас.

Уоллис понял, что голоден, достал буррито и, разорвав алюминиевую фольгу, впился в него зубами.

Гуру улыбнулся.

– Вкуснятина?

– Вкуснее не бывает, – ответил Рой с полным ртом. – Так Шэрон в туалете уже два часа?

– Примерно.

– Ты пытался ее звать?

– Она не отвечает.

Доктор Уоллис сглотнул, слизал с пальцев остатки соуса адобо и нажал кнопку интеркома.

– Шэрон? Как дела?

Никакого ответа.

– Шэрон?

Полная тишина.

Уоллис повернулся к Гуру, на лице отразилась тревога.

– Почему не разбудили меня раньше?

– Я решил, профессор, что повода для беспокойства нет. Если бы она снова порезалась, я бы… услышал.

Уоллис кивнул, но не стал говорить, что, возможно, она висит там на душевой лейке.

Аппетит вдруг пропал, он положил буррито на стол, вытер рот и бороду бумажной салфеткой и сказал:

– Пойду проверю.

* * *

Удушающий запах экскрементов в лаборатории сна никуда не исчез, пахло также немытым телом, и ощущался легкий сладкий аромат крови.

Доктор Уоллис пересек комнату и заметил, что Чед продолжает сидеть к нему спиной.

Он остановился.

– Чед?

Австралиец издал какой-то нечленораздельный всхлип.

Хихикнул?

– Может быть, повернетесь, брат? – сказал Уоллис.

Выждал паузу.

– Чед, приятель?

Австралиец отказался отвечать, и Уоллис решил, что разберется с ним позже. Подошел к туалетной комнате и костяшками пальцев постучал в дверь.

– Шэрон! – окликнул он. – Это доктор Уоллис.

Хохоток, но не такой, как у Чеда, а обманчиво детский.

– Что вы там делаете?

Снова детский смешок.

– Я вхожу.

– Нет! – внезапно взвизгнула Шэрон.

Доктор Уоллис толкнул дверь. Она открылась на пару дюймов и тут же захлопнулась. Она держала ее спиной или ногой.

– Почему вы не хотите меня впустить? – спросил он.

– Я не хочу уходить!

Осипший голос, чуть испуганный, но и возбужденно-хриплый, как во время секса.

– Вы не хотите уходить из туалета или из лаборатории?

– Из лаборатории!

– Не беспокойтесь об этом, Шэрон. Я не собираюсь выдворять вас из лаборатории. С какой стати?

– Я плохо себя веду.

– Что вы сделали?

Хихиканье.

– Шэрон?

Мычанье, будто она к кому-то обращалась.

– Меня не интересует, Шэрон, что вы сделали, – сказал он. – Я вхожу, нравится вам это или нет. Отойдите, пожалуйста, от двери.

Она не шелохнулась.

Он надавил на дверь плечом.

Та поддалась самую малость.

– Шэрон?

Теперь смех, прерывистый и на высоких нотах.

– Что ж, – сказал доктор Уоллис. – Вы не оставляете мне выбора. Придется отключить газ.

– Нет! – взвизгнула она.

– Тогда впустите меня.

Всхлипы – или смех?

Последовало какое-то движение – вымученное, вялое.

Он подождал, ничего больше не услышал и снова толкнул дверь.

Она легко распахнулась.

Доктор Уоллис ожидал застать нечто жуткое, но увиденное сразило его наповал.

Пол был залит кровью, около стока в полу примерно на дюйм, но сам сток был забит… ошметками человеческой плоти. Шэрон сидела, прислонившись к унитазу, опираясь локтями на сиденье, чтобы держаться прямо. Она походила на женщину, которая перебрала текилы, а потом стала жертвой нападения взбесившегося зверя… и едва выжила.

– Господи, Шэрон, – выдохнул Уоллис, борясь с просившимся наружу буррито.

Бинты с головы и талии Шэрон лежали на полу в луже крови, они стали ярко-алыми. Разрез поперек живота стал гораздо больше прежнего, открыв блестящие белизной нижние ребра. Желудочно-кишечный тракт вывалился – или она сама его вытащила – на колени, словно ком перепутанных спагетти. Тонкая кишка, к ужасу Уоллиса, продолжала переваривать пищу прямо у него на глазах, за тонкой розовой мембраной сокращались мышцы и текли жидкости. Несмотря на весь ужас этой минуты, он успел подумать: как такое возможно, если она ничего не брала в рот несколько дней? И тут же понял: она переваривает собственную плоть.

– Привет, док. – Ее горящие безумным огнем глаза уставились на него, губы извернулись в подобии улыбки.

– Что вы с собой сделали?

– Я изгоняю это.

– Что изгоняете?

Шэрон разразилась безобразным хохотом, еще более душераздирающим, чем раньше, потому что приятные нотки исчезли, осталось только надсадное кряканье. При этом она не сводила с него глаз, горящих и сосредоточенных. Потом она зашлась кашлем, и в воздухе перед ней возникло облачко красных капелек. Кашель усилился, и сгустки крови выплеснулись на нижнюю губу, подбородок и шею.

Но ее здоровье доктора Уоллиса больше не интересовало. Сидевший в нем ученый, холодный, отстраненный и жаждущий ответов, взял верх.

– О чем вы, Шэрон? Что у вас внутри?

Она снова улыбнулась.

– Думаю, док, вы сами знаете.

Наверное, знаю, подумал он, сожалея, что не прихватил с собой энцефалограф. Вот бы сейчас заглянуть ей в голову! Нужно получить подтверждение того, что происходит у нее в голове!

– Гуру! – крикнул он через плечо. – Тащи сюда энцефалограф! Быстро!

– Хотите, покажу? – спросила Шэрон.

– Что? – бросил Уоллис, снова повернувшись к ней.

– Хотите, покажу, что у меня внутри?

– Нет, не надо! Погодите… Погодите, черт возьми!

Доктор Уоллис услышал, как открылась дверь в лабораторию и задребезжала тележка с оборудованием для энцефалографии.

– Смотрите, док. Смотрите.

– Гуру! Быстрее!

Шэрон засунула руку в дыру в животе, где когда-то находился ее желудочно-кишечный тракт, и, крича не то от боли, не то в экстазе, пропихнула ее выше, в грудную клетку.

– Не смейте, Шэрон! – Уоллис кинулся вперед, чтобы остановить ее, но поскользнулся в луже крови и упал на пол, ударившись головой о кафельную плитку. Темнота накатила оглушительной волной, и лишь чудом ему удалось не потерять сознание.

Тем не менее все, на что он был способен, – смотреть в отчаянии, будто в замедленной съемке, как предплечье Шэрон вслед за ладонью, погружается во внутренности… с нелепым чавканьем, каким сопровождается первый поцелуй пары девственников.

Вдруг тело ее замерло. Судорожно дернулось. И она триумфальным жестом выдернула руку из живота.

Доктору Уоллису удалось приподняться на локте, хотя он знал, что вот-вот его поглотит тьма. Последнее, что он увидел перед тем, как отключиться, – в кулаке Шэрон еще продолжало биться ее сердце.

* * *

Телефон доктора Уоллиса, оставленный на столе в комнате для наблюдений, зазвонил. Гуру было не до него. Он застыл в ужасе, прислушиваясь к тому, что происходило в дальнем конце лаборатории. Ему была видна только широкая спина Уоллиса, стоявшего в дверях ванной, но он все отчетливо слышал.

Что вы с собой сделали?

Я изгоняю это.

Что изгоняете?

Кровь Гуру похолодела при этих словах Шэрон: он знал, что она хочет изгнать, хотя и не мог до конца принять, что такое возможно.

Этого не может быть. Ведь демонов не существует…

– Гуру! – раздался по внутренней связи голос доктора Уоллиса. – Тащите сюда энцефалограф! Быстро!

Гуру метнулся в угол, схватил металлическую тележку одной рукой, а другой открыл дверь в лабораторию. Он протиснулся внутрь, волоча тележку за собой.

– Гуру! – крикнул доктор Уоллис. – Быстрее!

Гуру развернул тележку, и теперь она оказалась перед ним. Со всей возможной скоростью он покатил ее к туалетной комнате.

В ту секунду, когда он достиг двери, доктор Уоллис поскользнулся на залитом кровью полу и тяжело упал.

– Профессор! – воскликнул Гуру, бросил тележку и кинулся на помощь.

Тут он увидел Шэрон, полусидевшую рядом с унитазом, распоротую пополам и державшую в руке сердце, – и словно ударился о невидимую стену. На его глазах она в последний раз конвульсивно дернулась, сердце выскользнуло из окровавленной руки и с влажным шлепком шмякнулось на пол.

Задыхаясь от внезапно пересохшего, как в сауне, воздуха, Гуру оторвал взгляд от кошмарного трупа и опустился на колени рядом с доктором Уоллисом. Дрожащими пальцами проверил пульс профессора и с огромным облегчением обнаружил: пульс ровный и сильный.

Первая мысль: вызвать скорую.

Вторая мысль: вызвать полицию.

Он бросился обратно в их наблюдательный пункт, вытащил из сумки телефон, хотел набрать 911, но засомневался.

Разве это чрезвычайная ситуация?

Шэрон мертва. Ни один врач не вернет ее к жизни.

Доктор Уоллис ударился головой, но дышит. Он скоро придет в себя и накинется на Гуру, если тот в панике вызовет помощь.

Надо взять себя в руки и подумать.

Сунув телефон в карман, Гуру пошел в соседнюю комнату и притащил оттуда надувной матрас доктора Уоллиса. Потом вернулся в лабораторию. Чед сидел на полу у телевизора, спиной к комнате. Как он мог оставаться равнодушным к происходившему? Непостижимо, но сейчас не до этого.

Он пошел в туалет. Главное, не смотреть на тело Шэрон. Стараясь не наступить в багрово-черную лужу крови, он взял профессора за запястья и потащил в прихожую, оставляя на полу красную полосу.

Тяжело дыша – доктор Уоллис оказался гораздо тяжелее, чем Гуру мог себе представить, – он подхватил профессора под мышки и затащил на надувной матрас.

Потом, шатаясь, подошел к креслу и рухнул в него, постепенно осознавая события последних минут.

Шэрон лишила себя жизни, а он… ведь на месте самоубийства ничего нельзя трогать!

Это преступление?

Он не позвонил 911.

Это тоже преступление?..

В коридоре послышались шаги. Полиция!

Он вскочил на ноги, готовый бежать, но бежать было некуда. Он в ловушке! Он бросился к двери – сейчас в нее ворвется спецназ, с заряженными автоматами на изготовку…

– Можно? – кто-то постучал в дверь.

Через секунду дверь открылась – в комнату заглянула коротко остриженная темноглазая белокожая брюнетка.

Гуру сглотнул.

– Кто… Кто вы? – пролепетал он.

– Я Брук. Приятельница Роя. А вы, наверное… – Ее глаза увеличились почти вдвое, когда она увидела окровавленного доктора Уоллиса, распростертого на надувном матрасе. – Рой!

* * *

Вернувшись в мир живых, доктор Рой Уоллис увидел, что лежит на спине на надувном матрасе в комнате для наблюдений. Он приподнялся и застонал, потому что его мозг пронзила ледяная игла.

– Профессор! – воскликнул Гуру, появляясь рядом. – Он очнулся! Мадам, он очнулся!

Мадам?

Доктор Уоллис краем глаза уловил какое-то движение в другой половине прихожей, и через мгновение на колени у надувного матраса опустилась Брук: озабоченное лицо, глаза красные и влажные, похоже, она плакала.

– Рой, – она нежно взяла его руку в свою. – Лежи спокойно. У тебя жуткая рана на голове.

Он высвободил руку, потрогал левую сторону головы – к виску был приклеен большой пластырь. Он поморщился – ледяная игла вонзилась еще глубже.

– Что?.. – Он хотел было спросить, что случилось, но ужасающая картина самоубийства Шэрон нахлынула на него во всем великолепии. Вместо этого он сказал: – Что ты здесь делаешь, Брук?

– Пыталась до тебя дозвониться, потом еще звонила по дороге, но ты не брал трубку. Я… Я просто подумала, что ты проголодался, и хотела принести тебе еды! – Она всхлипнула и отвернулась, пытаясь успокоиться.

– Все нормально, – сказал он ей. – Сделай глубокий вдох…

– Что же тут нормального! – воскликнула она. – Твой помощник сказал мне, что она умерла! Девушка, которая у вас работала! На тебе ее кровь! Она в той комнате, мертвая!

Доктор Уоллис уставился на Гуру – какого хрена он так разоткровенничался? Но тут же понял: индусу надо было как-то объяснить, почему Уоллис выглядел так, будто только что был на вечеринке у каннибала.

Чтобы выиграть время и придумать правдоподобное объяснение смерти Шэрон – не говорить же Брук, что девушка вырвала из груди еще бьющееся сердце, – он сказал:

– Это Гуру, и…

– Почему она умерла, Рой? Как? Ради всего святого, что здесь творится?

– Она покончила с собой, – сказал он ей.

– Но столько крови…

– Она перерезала себе вены. – Это было лучшее, что он смог придумать. – Я пытался помочь ей и поскользнулся в крови.

– Но почему она…

Уоллис прервал ее.

– Мне надо переодеться, – сказал он. – Потом все объясню.

Брук потерла глаза.

– Давай съезжу к тебе домой и привезу чистую одежду…

– Нет, – возразил он, боясь, что она совершит какую-нибудь глупость, например позвонит в полицию. – Спортивный костюм Чеда должен мне подойти.

Несмотря на протесты Гуру и Брук, Уоллис поднялся на ноги. В голове зашумело, и он чуть не упал назад, но через несколько секунд все прошло. Он вошел в лабораторию сна, с каждым шагом чувствуя себя все увереннее. Чед, как он сразу заметил, сидел в том же углу. Он натянул на голову капюшон толстовки, ссутулился и напоминал нищего на углу улицы, неспособного смотреть в глаза окружающему миру.

Угрозы он явно не представлял. Пока.

Из шкафа Уоллис достал пару трусов, тренировочные штаны и толстовку. Снял с себя окровавленную одежду и бросил взгляд на туалетную комнату. Неплохо бы принять душ, но переносить тело Шэрон, когда в соседней комнате Брук… Он натянул свежую одежду и вернулся в прихожую, чувствуя себя чуть лучше.

Гуру беспокойно ходил взад-вперед. Брук стояла у двери, сложив руки на груди, и смотрела в пол.

– Зря ты сюда пришла, – сказал он ей.

Она подняла голову.

– Что случилось с девушкой, Рой? Почему она покончила с собой?

– Галлюцинации. Она…

– Из-за этого газа, да? Твой помощник сказал мне…

– Его зовут Гуру.

– Гуру сказал мне, что из-за газа они сошли с ума. Так почему, Рой? Почему ты не остановил этот эксперимент, если знал, что с ними происходит, знал, что они…

– Я не знал! – рявкнул он и на мгновение прикрыл глаза – в голове снова вспыхнула адская боль. – Я не знал, что она собирается покончить с собой. – Теперь он говорил более спокойным тоном, хотя это была заведомая ложь. – Да, у нее были галлюцинации, но этого следует ожидать в тяжелых случаях, когда человек долго не спит. Об этом много написано.

– А это? – Брук махнула рукой в сторону измазанного фекалиями смотрового окна. – Этого тоже следовало ожидать? Это же… извращение какое-то. А вон молодой человек, у него тоже галлюцинации? Он тоже хочет покончить с собой? Просто сидит в углу и смотрит на стену. Это ненормально, Рой!

– Конечно, это нетипичное поведение. Он четырнадцать дней не спал, Брук. Четырнадцать дней. Мы на неизведанной территории. С этой минуты я буду неотрывно следить за ним, чтобы он… не совершил ничего необдуманного.

– Ты продолжаешь эксперимент? – ахнула она.

– Он почти закончен. Еще день или около того, и…

Она покачала головой.

– Ушам своим не верю!

– Чему ты не веришь, Брук? – спокойно спросил доктор Уоллис, хотя ее аффектация начинала его злить.

– Девушка погибла, Рой! Из-за твоего эксперимента! Надо вызвать полицию.

Уоллис стиснул челюсти.

– Мы вызовем полицию, Брук, – сказал он. – Когда завершим эксперимент. Еще один день…

– Чем так важен этот эксперимент, Рой? – резко спросила она. – Что в нем такого важного, что твои ценности и порядочность отходят на второй план?

Доктор Уоллис подумал: может, объяснить ей все подробно, как он объяснил Гуру? Но тут же сказал себе – нет смысла. К тому же Брук не Гуру. Она не способна оценить масштаб его открытия. До ее прозаического ума не дойдет тот факт, что ни одно великое открытие не обходится без жертв. Что жизнь одного, двух, десятка людей ничего не значат в грандиозной картине мира. На земном шаре тысячи людей ежечасно умирают от старости, болезней, несчастных случаев, просто по глупости. Так кому есть дело до того, что их ряды пополнят еще двое? И эти двое умрут не напрасно, а во имя знания – знания, которое навсегда изменит мир! Для них честь сослужить такую службу человечеству, и любой, кто не способен этого понять, – тупица, в чьей жизни нет никакого смысла.

Он попытался улыбнуться.

– Еще один день, Брук, – сказал он. – Это все, о чем я прошу. Еще один…

Она всплеснула руками.

– Ты с ума сошел, Рой! Этот эксперимент лишил разума и тебя! Это же не лабораторные крысы! Это люди.

– У тебя два варианта, Брук, – сказал он абсолютно спокойно, в противовес ее истерике. – Ты можешь остаться здесь и успокоиться, а я проверю, все ли в порядке с Чедом, или уйти, позвонить в полицию и испортить все дело.

Брук долго смотрела на него, ее темные глаза пылали, хотя она старалась сохранить спокойное выражение лица. Потом открыла дверь, чтобы уйти.

– Черт тебя дери, Брук, – пробормотал Уоллис себе под нос – ну почему она не поверила?

Она вышла в коридор, но он схватил ее за плечо и потянул обратно в комнату. От неожиданности она резко повернулась.

– Пусти…

Доктор Уоллис ударил ее кулаком в челюсть.

– Профессор! – воскликнул Гуру.

Доктор Уоллис посмотрел на него.

– Я не мог позволить ей пойти в полицию, старина, – сказал он. – Сам понимаешь.

Гуру обхватил ладонями лысую голову – нелепая имитация картины Мунка «Крик».

– Это для меня уже слишком. Слишком.

Доктор Уоллис перешагнул через тело Брук, схватил Гуру за плечи и как следует встряхнул.

– Ты же знаешь, Гуру, насколько это важно! Знаешь, что стоит на кону! Не ссы, парень!

– Знаю, но… – Он отстранился. – Нас посадят в тюрьму.

– Не посадят. – Уоллиса несколько успокоило, что его помощник мыслит практически, отбросив этику, а значит, можно решить вопрос разумными доводами. – Слушай, мне надо подключить Чеда к электроэнцефалографу. Когда я получу необходимые данные… – Он пожал плечами. – Можно будет ставить точку. Он нам больше не понадобится. Едва ли он долго протянет. Лишит себя жизни, как и Шэрон. И в чем мы виноваты? Мы их не заставляли. Это их рук дело.

– Но мы это допустили, профессор.

– Ерунда! Никто ничего не узнает. Еще вчера тебе и в голову не приходило, что они могут лишить себя жизни.

Гуру нахмурился.

– У них были галлюцинации, к тому же…

– Да, конечно, но подозревал ли ты, что они способны на самоубийство?

– Нет, – просто ответил Гуру.

– Нет, – повторил Уоллис. – Распад личности, безумие – это случилось быстро. Буквально за одну ночь. Поэтому мы просто… подтасуем некоторые факты.

– Подтасуем?

– Я получу из головы Чеда все, что мне нужно, потом мы с тобой поедем поужинаем, отпразднуем завершение эксперимента. Выключим газ и оставим Чеда и Шэрон, они получат долгожданный отдых. А когда вернемся утром… они сделали то, что сделали. Причем в наше отсутствие. Некий побочный эффект от прекращения подачи газа. Не знаю. Я все облеку в научные термины. Эксперимент проводился по всем правилам, под нашим наблюдением. Мы не могли предвидеть, что с ними произойдет, нас не было рядом, и помешать этому мы не могли.

– Вы хотите, чтобы мы солгали, – заявил Гуру.

– Шива, Кришна и чертов Христос, Гуру! Не будь таким, как все, старина. Солгали? Если тебе угодно. А я считаю, что это довольно точное изложение происшедшего, слегка подправленное, чтобы все встало на свои места. И что в этом плохого? Ты хочешь погрязнуть в этике? А как насчет теории философского следствия? Когда о том, правильно что-то или нет, судят по последствиям. И я бы сказал, учитывая последствия эксперимента S, что мы действуем очень даже верно.

– А как быть с ней?

Гуру посмотрел на Брук.

Доктор Уоллис тоже посмотрел на нее. Брук лежала, распростершись на полу, там, где упала. По правде говоря, он точно не знал, как с ней поступить. Избавиться от нее так же, как от Пенни, нельзя. Он с ней встречался. Он знаком с кем-то из ее друзей. Большинство сотрудников кафе «Эмпориум» знают, что они встречаются. Если она пропадет, в списке подозреваемых он будет первым, если не единственным. Двое из его ближайшего окружения исчезают в течение нескольких дней? Нет, об убийстве Брук не может быть и речи.

– Я поговорю с ней. Когда она услышит все, что я скажу, она одумается. Может, она и не рада смерти Чеда и Шэрон, но она любит меня. Она… ради меня она будет молчать, – добавил он, надеясь, что звучит убедительно.

Осознав все лицемерие своих слов – Брук обмякшей лапшой лежит на полу, и правая сторона ее челюсти уже стала розовой, – доктор Уоллис опустился на колени рядом с ее телом и осторожно, даже с любовью перенес ее на надувной матрас. Можно было представить, что она мирно спит.

Доктор Уоллис с надеждой повернулся к Гуру.

– Давай поставим последнюю точку, брат.

* * *

В лабораторию сна они вошли вместе.

– Чед, как дела? – спросил Уоллис.

Австралиец остался совершенно безучастным.

– Вы что-то совсем затихли, приятель.

Никакого ответа.

Оказавшись прямо за спиной Чеда, доктор Уоллис остановился: от того исходил какой-то неприятный запах, напомнивший Уоллису аромат гниющего дерева. Он подал Гуру, толкавшему тележку с оборудованием для энцефалографии, сигнал подойти.

– Давайте так, Чед. Мы сделаем еще один тест с помощью компьютера и наголовной повязки, потом оставим вас в покое. Можете сидеть, как сидите. Не надо даже поворачиваться. Но капюшон придется снять. – С тележки он взял гель для электродов. – Возможно, вы не помните, как это работает, но больно не будет. Разве что гель покажется холодным, не более того. Готовы?

Доктор Уоллис потянул за капюшон на голове Чеда.

Австралиец обернулся и ядовито зашипел.

Уоллис задохнулся, Гуру за его спиной едва не вырвало.

У Чеда не было лица.

Он содрал с него всю кожу до последнего дюйма и явил миру пестрое месиво жира, мышц и соединительной ткани. В глубоких ранах на нижней челюсти местами виднелась белая влажная кость.

Его живые голубые глаза превратились в черные кровавые ямы. На месте носа красовалась отороченная застывшей слизью дыра. Вместо губ – кровоточащие десны и жуткое ухмыляющееся отверстие рта.

Отсутствовавшие органы не были разбросаны перед ним на полу, и это значило: скорее всего, он их проглотил.

– Боже, – выдохнул Уоллис, в полном изумлении глядя на этого монстра, но все же задал себе вопрос: Чед сорвал с себя лицо, чтобы избавиться от якобы растущих из головы грибов, или, как Шэрон, хотел изгнать нечто, сидевшее у него внутри?

Гуру что-то быстро говорил на хинди, возможно молился.

Не обращая на него внимания, доктор Уоллис сказал:

– Все нормально, Чед. С вами все хорошо. Вам не будет больно. – Он бросил гель обратно в тележку, потому что на лбу Чеда больше не было кожи и необходимость в жидкой субстанции отпала. Он взял наголовную повязку. – Помните, дружище, больно не будет.

Наклонившись вперед, держа на вытянутых руках повязку, Уоллис опустил ее на голову Чеда, будто короновал изувеченного монарха.

С поразительной скоростью австралиец вцепился в запястья доктора Уоллиса, и в следующую секунду тот взмыл в воздух. Яростная сила швырнула его на пол, он прокатился несколько футов и замер.

Ошарашенный, он ощупал себя, убедился, что тело в рабочем состоянии, и быстро сел.

Гуру попятился от Чеда, как от немецкой овчарки, с пасти которой капает пена.

– Как… как он это сделал? – заикаясь, пробормотал он.

– Давай к двери, черт ее дери, – сказал ему Уоллис.

Поднявшись на ноги и не оборачиваясь на австралийца, он вышел следом за индусом.

* * *

– Не понимаю, как такое возможно! – воскликнул Гуру. – Чтобы вот так вас швырнуть, нужна сила пятерых!

– Представь себе, мой добрый друг, возможно, – сказал доктор Уоллис. Сейчас, в комнате для наблюдений, когда им ничто не угрожало, глаза его загорелись от возбуждения. – Это произошло.

– Но как?

– Моя рабочая гипотеза – адреналин.

– Адреналин? Ну, вообще-то…

– Адреналин, энзимы, белки, эндорфины, наши эмоции. Когда на стресс реагирует весь организм, большинство людей способны поднять в шесть или семь раз больше веса своего тела. Примеров тому множество. Молодая женщина поднимает машину, соскользнувшую на ее отца с домкрата. Мужчина вырывает дверь из разбитого автомобиля, чтобы спасти жену. Такие проявления сверхчеловеческой силы не назовешь чем-то неслыханным.

– Но мы не угрожали Чеду. Он…

– Он мог этого не знать. Ему нечем смотреть, у него больше нет глаз.

– Что же нам делать? Он явно не позволит нам подключить его к аппарату, а проводить тесты – тем более.

– В его нынешнем состоянии – нет, – согласился Уоллис. – Но у меня есть идея.

* * *

Доктор Уоллис подробно объяснил свой план Гуру, и тот, хоть и неохотно, согласился помочь. Потом он перенес Брук на кровать Шэрон в лаборатории сна – если она придет в себя в отсутствие Уоллиса, индус не позволит ей выйти.

– Если она придет в сознание, не выпускай ее отсюда, – велел доктор Уоллис, – что бы она ни говорила.

– Только побыстрее, профессор, – взмолился Гуру.

Кивнув, доктор Уоллис покинул Толман-холл. Буря, бушевавшая в районе залива вот уже целую неделю, была в самом разгаре. Косой дождь падал ледяными завесами, а ветер с воем хлестал ветви деревьев, заставляя их неистово хлопать листьями. Грянул трескучий гром, и тут же сверкнула вилка молнии.

Коллеги Уоллиса по факультету английского языка назвали бы такой эпитет антропоморфизмом. На его вкус, это не что иное, как заноза в гребаной заднице.

Втянув голову в плечи, он по Байярд-Растин-Уэй поспешил к своей машине, сел за руль и поехал – стеклоочистители так и носились по лобовому стеклу – в Национальную лабораторию Лоуренса Беркли, располагающуюся высоко на холмах над кампусом.

Добравшись до верха, он въехал в главные ворота и продолжил путь по извилистой дороге среди скопления зданий. В погожий день ему открылся бы вид на залив Сан-Франциско, но сейчас световые туннели фар с трудом пробивали темноту.

Наплевав на запрет, он припарковался прямо перед тридцать третьим корпусом и бросился сквозь дождь ко входу. Вставив в прорезь карточку-ключ, он вошел в вестибюль. Компьютер тут же включил свет.

При поддержке Министерства энергетики США и под руководством Калифорнийского университета лаборатория Беркли проводила несекретные исследования по широкому спектру научных дисциплин. Здесь изучалось все, от бесконечно малых субатомных частиц до огромных просторов Вселенной. Тридцать третий корпус, он же лаборатория общего назначения, был предназначен для ученых самых разных направлений.

Доктор Уоллис быстро поднялся по лестнице на третий этаж, миновал всевозможные лаборатории на любой вкус и наконец добрался до своей. Снова провел карточкой-ключом и вошел в небольшое помещение. Всех своих мышей он умертвил некоторое время назад, но еще не вернул виварий, где держал их, отдельный бокс биологической защиты, которым пользовался при работе, и прочее дорогостоящее исследовательское оборудование, что загромождало его рабочее место. Самое главное – не вернул аптечку с медикаментами, которую хранил в запертом шкафчике.

Он подошел к шкафчику, отпер его и сунул в карманы пиджака несколько шприцев и пузырьков с векуронием – нервно-мышечным блокатором, которым пользовался, чтобы мыши вели себя смирно во время некоторых экспериментов и операций. Векуроний также входил в состав коктейля из трех препаратов, каким потчуют смертников в Теннесси, Вирджинии и других штатах, где еще не отменили смертную казнь.

Доктор Уоллис закрыл шкафчик и уже собирался выйти из лаборатории, как вдруг услышал оклик:

– Добрый вечер?

Уоллис замер.

Оставаться на месте в надежде, что человек уйдет? Нет, не уйдет. Поэтому Рой вышел из лаборатории, закрыл дверь и тоже сказал:

– Добрый вечер?

Скрип резиновых подошв по полированному полу – из-за угла появилась женщина средних лет в спортивном костюме, похожем на его собственный. Копна ржаво-седых волос, рыхлое лицо, тучное телосложение – ее вполне можно было принять за охранницу перед выходом на пенсию. Но, как и у многих ученых, для которых ум важнее тела, в ее глазах сверкал пытливый огонек.

– Рой! – сказала она, широко раскинув короткие руки. – А я еще подумала, кого принесло в такое время!

– Я подумал то же самое, Джун. – Уоллис заставил себя улыбнуться. Джун Скарборо была коллегой-психологом, писала докторскую об особенностях поведения белок. Последние пару лет с помощниками-студентами, вооружившись орехами, секундомерами и видеокамерами, она преследовала лисьих белок в окрестностях кампуса. Доктор Уоллис часто сталкивался с ней в прошлом семестре, когда она изучала белок, живущих около Беркли-Уэй-Уэст.

– Вчера оставила здесь ноутбук, – объяснила она, хлопнув себя по лбу. – Вот дурища! Завтра с муженьком и детьми на неделю еду в Колорадо, там у деверя домик. В южной части Скалистых гор водятся кистеухие белки, заодно ими и займусь.

– Совмещаешь приятное с полезным?

– Моя работа – это и есть приятное, Рой! Я люблю этих пушистых зверушек больше всего на свете, ну разве что кроме своих детей… или почти так же. Никогда не задумывались, почему белка крутит лапами орех?

– Нет, как-то не приходило в голову.

– Она учитывает несколько факторов: скоро ли орех испортится, какова его питательная ценность, есть ли в данный момент запасы пищи, есть ли конкуренция. Ей это нужно, чтобы принять важное решение: съесть орех сразу или закопать на потом. Разве не прелесть? Белки решают сложные проблемы прямо у нас под носом, а большинству людей и невдомек.

– Да, белка щелкает орешки не просто так.

– О-о, Рой! – Джун хлопнула себя по животу, как старый добрый Санта-Клаус. – Ладно! Хватит о белках. Что привело тебя сюда в полночный час?

– То же, что и тебя. – Он пожал плечами. – Надо забрать кое-какие рабочие заметки.

– Написанные невидимыми чернилами на невидимой бумаге?

Доктор Уоллис понял, что она имела в виду: он был с пустыми руками.

– Вполне возможно, – сказал он, – потому что их здесь не оказалось. Значит, лежат в моем кабинете. Что поделать, тупею на старости лет.

– Тогда отправляйтесь на поиски. А мне тоже пора домой, в постель.

– Хорошего отдыха в Колорадо.

В небе, почти прямо у них над головами, раздался оглушительный раскат грома.

– Господи, ну и погодка! Смотри, чтобы не накрыло, Рой!

– Пока-пока, Джун. – И он быстрыми шагами направился к лестнице.

* * *

Брук медленно села, не понимая, где она и откуда взялась боль. Наморщила нос – жуткая вонь напомнила ей о септике, но ведь сейчас она не в своем плавучем жилище? Она в подвале…

Рой меня ударил.

Брук ощупала челюсть – та заметно вспухла и онемела. Острая боль пронзила десны, Брук провела по ним языком, и оказалось, что один зуб шатается.

– Вот урод, – пробормотала она. – Ударил меня.

С трудом она поднялась на ноги. Ее немного пошатывало, но она пришла в себя и оглядела комнату. Та напоминала смесь выставочных залов мебели, все в одном: и спальня, и гостиная, и столовая, и кухня, и спортзал.

В глубине дверь в туалетную комнату была чуть приоткрыта, и она увидела в луже крови часть загорелой ноги.

Девушка.

Мертвая.

Сглотнув, Брук повернулась к передней части комнаты. Рядом с большим окном, залепленным дерьмом и бумагой, была дверь в комнату для наблюдений.

Брук подошла к ней, взялась за ручку и толкнула.

Дверь подалась самую малость.

Она толкнула снова, приоткрыла ее на дюйм, но тут дверь захлопнулась.

Кто-то прислонился к ней с той стороны.

– Выпусти меня, Рой! – закричала Брук и свободной рукой застучала по двери.

– Извините, не могу! – раздался голос.

Это не Рой. Его помощник, Гуру.

Она надавила на дверь плечом, но индус не уступал.

– Гуру, это вы? – спросила она.

– Я.

– Почему вы держите дверь?

– Доктор Уоллис сказал, чтобы я вас не выпускал.

– Рой здесь?

– Сейчас нет.

У нее мелькнул луч надежды.

– Вы должны меня выпустить, Гуру, прошу вас. Пока он не вернулся.

– Не могу. Он велел мне…

– Это похищение!

– Извините, мадам, но…

– Здесь со мной мертвая девушка, Гуру!

Вдруг сообразив, что где-то здесь должен быть другой испытуемый, она внимательно оглядела комнату и увидела его в дальнем секторе, за оборудованием для поднятия тяжестей, он сидел на полу и смотрел в угол.

Что он там делает?

«А если он набросится на меня?»

Она снова заколотила в дверь.

– Выпустите меня, Гуру! Прошу вас!

– Извините, но доктор Уоллис…

– Да пошел он! – взорвалась она. – Ваш доктор сошел с ума! Разве сами не видите? От этого эксперимента у него поехала крыша!

Гуру не ответил, от бессилия она завизжала. Потом стала ходить около двери, объятая холодным страхом и жарким гневом.

Рой ударил ее – ударил ее! А теперь держит взаперти, как какое-то животное. Тот самый человек, который был ей так небезразличен! Как же она могла до такой степени в нем обмануться?

* * *

Доктор Уоллис припарковался не на своем обычном месте на Юниверсити-драйв, откуда обычно с удовольствием шел пять минут до Толман-холла. Сейчас он уже здорово промок, замерз и мокнуть и мерзнуть дальше не собирался. Поэтому подъехал прямо к Толман-холлу и остановился на одном из трех мест для инвалидов, прямо перед навесом над входом.

Он уже собирался войти в здание, когда заметил луч фонарика, прыгавший к нему сквозь ненастье.

– Черт бы тебя драл, – пробормотал он, поняв, кто это.

– Привет, доктор Уоллис! – В одной руке Роджер Хенн держал черный зонтик, в другой – фонарик. Поверх формы на нем был свободный черный дождевик. На груди красовались белые буквы: «Полиция». Короткие волосы аккуратно уложены, усы, как у персонажа из «Монополии», навощены, щеки, как всегда, румяные. – Вот природа разгулялась!

– Здесь не льет, Родж.

– Эт-точно.

Полицейский опустил зонтик, сложил его, ударил металлическим наконечником о землю, чтобы стряхнуть воду с нейлона. С мальчишеским блеском в глазах оглядел доктора Уоллиса.

– Ай да доктор, – сказал он с добродушной улыбкой. – Никогда не видел тебя в такой… обычной одежде. Всегда франт, в хорошем смысле слова. Что ты тут забыл в такую погоду?

– Надо было забрать кое-какие записи из кабинета.

В отличие от Джун Скарборо, у Роджера Хенна вопроса о том, где эти записи, не возникло. Он лишь благодушно кивнул и сказал:

– Понял, понял. Как продвигается эксперимент? Не видел тебя уже, наверное, несколько дней.

– На месте не сижу, – сказал Уоллис. – А эксперимент идет замечательно, спасибо. – Поняв, что может сделать Роджера Хенна невольным свидетелем в истории, которую им с Гуру неизбежно придется рассказать полиции, он добавил: – Вообще-то, Родж, если честно, эксперимент почти завершен. Сегодня вечером у нас случился прорыв. Мы с ассистентом собираемся праздновать.

Хенн усмехнулся.

– С этой обаяшечкой-китаяшечкой?

– Она из Южной Кореи, – поправил Уоллис. – Не с ней. С лысеньким индусиком.

– Как же без нее, док? Аппетитная штучка, нет? Ее тоже давно не видел. Всегда здоровалась со мной, со своим смешным акцентом.

– Она… хм… пришлось с ней расстаться несколько дней назад.

Хенн нахмурился.

– Да ну? А что так?

В этот момент, не дав Уоллису ответить, у них над головой сверкнула разветвленная молния. И тут же раздался оглушительный, похожий на взрыв, раскат грома, заставивший мужчин пригнуть головы и настороженно посмотреть на небо.

– Господи! – недовольно воскликнул Роджер Хенн. – А я под эту хрень должен работать. Ушла, значит, китаянка?

– К сожалению, да, – подтвердил Уоллис. – Мать в Сеуле заболела, вот Пенни и вернулась в Корею, чтобы быть с ней.

– Заболела? Умирает, что ли? Да, обидно. Обидно. Хоть трахнул ее?

Доктор Уоллис моргнул.

– Что-что?

– Трахнул ее перед отъездом?

– Нет. Она моя студентка.

– Просто спросил, говорят, у тебя от дамочек отбоя нет.

– Так говорят? – удивился Уоллис, гадая, откуда у охранника такие сведения. – Так или иначе, Родж, мне надо работать. Кое-что довести до ума, а потом едем с Гуру в город.

– Конечно, без проблем. Если бы я не торчал здесь на работе, поехал бы с вами. Мы бы с вами гульнули, понимаете, о чем я? Мне, между прочим, везет с разведенными. Похоже, они не так разборчивы, когда у них появляются дети и морщины.

– Ты для них самое то, Родж. И до победного конца, отказ не принимается.

– Отказ не принимается, я понял. Кстати, док, что за эксперимент такой? Никогда мне ничего не рассказывал.

– И продолжаю в том же духе, друг мой. Но точно скажу: скоро сам услышишь.

* * *

Брук посмотрела на один из трубчатых стальных стульев у кухонного стола. Взяла его, отнесла в переднюю часть комнаты и запустила в смотровое окно, разбив стекло вдребезги.

Тут же по другую сторону теперь уже оконной рамы возник ассистент, Гуру.

– Что вы делаете! – закричал он. – Нельзя! Прекратите!

Брук подошла к ближайшей кровати, сняла аккуратно застеленное (скорее всего, неиспользованное) одеяло и обернула его вокруг правой руки. Вернувшись к окну, обмотанной рукой стала убирать торчащие из рамы стеклянные зазубрины.

– Прекратите! – вскричал Гуру, размахивая руками над головой, словно мог этим ее разубедить.

– Не мешай! – Она накинула одеяло на нижнюю часть рамы.

– Стойте! – Гуру ухватился за одеяло и попытался его сдернуть.

– Не трогай! – Она дернула за покрывало со своей стороны. – Отпусти!

– Не делайте этого!

Несколько секунд они играли в перетягивание каната, потом она отпустила хватку. Лишившись силы противодействия, Гуру полетел на задницу.

Вперед, скомандовала себе она. Сейчас или никогда!

Положив руки на подоконник, не обращая внимания на боль в ладонях от мелких невидимых осколков стекла, Брук перепрыгнула через него, как через накрытую попоной лошадь, и бросилась к двери.

* * *

Войдя в Толман-холл, доктор Уоллис, как мог, отряхнул бороду и одежду от дождевой воды и направился в подвал. Услышав крики Гуру, он побежал. Распахнул дверь в их комнату – и столкнулся с Брук.

Она отскочила от него и, спотыкаясь, отступила на несколько шагов.

– Что, черт возьми, здесь творится?

– Вернулись! – Гуру лежал на полу в нескольких шагах от него, и на его лице читалось безмерное облегчение. – Она хотела сбежать!

Брук указала пальцем на Уоллиса.

– С дороги, Рой, – медленно и не очень внятно процедила она. Розовый синяк на правой челюсти распух и покраснел от злости. Ее облик напоминал о загнанном в угол звере: во взгляде читалась настороженность вперемешку с угрозой.

– Не сейчас, Брук.

– Дай пройти! – закричала она, и изо рта полетела слюна.

– Дам, Брук, конечно, дам пройти, – заверил он ее. – Как только мы закончим эксперимент.

Ее тело напряглось, напружинилось, будто она собиралась броситься мимо него. Дыхание ее участилось.

– Это ты зря.

– Что зря?

Она не ответила, и ее молчание ему не понравилось. Если она считает, что он готов ее убить, молчать ради него она ни за что не будет.

– Что зря, Брук? – повторил он, улыбаясь.

– Держишь меня здесь. – Похоже, она догадалась о его мыслях и решила сменить тон. – А этого не требуется. Я не собираюсь… никому ничего рассказывать.

– Ты сказала, что пойдешь в полицию.

– Была такая мысль. Но если ты считаешь… что делать этого не надо… давай поговорим.

– Сейчас не до разговоров, Брук. – Он понизил голос. – Не знаю, заметила ли ты нашего друга Чеда, но его здоровье оставляет желать лучшего. Не уверен, что он долго протянет, а мне нужно заглянуть ему в голову, пока его часы не остановятся.

– Рой! Прошу тебя!

– Чуть позже, Брук. Поговорим потом. Сейчас надо помочь Чеду. Иди назад, в лабораторию.

– Нет.

Доктор Уоллис шагнул к ней.

– Давай не будем повторять прошлых ошибок, – многозначительно произнес он.

Ее взгляд упал на его сжатые кулаки, и казалось, готовность бороться покинула ее. Ссутулившись, она повернулась и вошла в лабораторию.

– Заблокируй дверь, – велел Уоллис Гуру, прошел за ней и закрыл за собой дверь.

Брук стояла на кухне.

– Иди в конец комнаты, – распорядился он.

– Я никуда не пойду…

– В конец комнаты, мать твою. Сейчас же.

Уверенной, если не сказать вызывающей походкой она направилась в конец комнаты. Он смотрел ей вслед, пока она не дошла до дальней стены. Потом пересек комнату и подошел к Чеду, вот уже сутки сидевшему на полу лицом к углу.

Пульс доктора Уоллиса участился, ладони вспотели. То, что он собирается сделать, может и не увенчаться успехом. У него лишь одно преимущество – Чед ослеп. Но как только игла пронзит кожу австралийца, это преимущество исчезнет. То есть сделать укол надо очень быстро, а потом отойти на безопасное расстояние, пока не подействует парализующий препарат.

Если дашь промашку, парень, есть шанс, что кто-то с силой гориллы проломит тебе череп.

Никакой промашки не будет.

Доктор Уоллис остановился за спиной у Чеда. Достал из кармана шприц и пузырек с векуронием, взятые из лаборатории. На металлической полоске вокруг пузырька и на крышке было написано: «Внимание: парализующее вещество».

Держа шприц в руке, как карандаш, направив иглу вверх, он оттянул поршень. Вставил иглу в резиновую крышку флакона и нажал на поршень, наполняя флакон воздухом, чтобы не было вакуума. Перевернул пробирку вверх дном, оттянул поршень до упора назад и подумал: доза будет убойной, Чед, дружище. Всем дозам доза.

В обычных обстоятельствах – скажем, врач готовит больного к операции – препарат вводится в вену. Ясно, что позволить себе такую роскошь доктор Уоллис не мог. Вместо этого он введет Чеду препарат прямо в позвоночник. Это разрушит нервные клетки вдоль позвоночника и вызовет постоянный паралич, что, собственно говоря, Уоллису и нужно.

Присев, Уоллис определил, где под толстовкой Чеда спинной мозг, сосчитал про себя до трех – воткнул иглу и нажал на поршень.

Чед неистово взвился, словно бешеная кошка.

Доктор Уоллис бросился прочь, готовый к любой случайности. Чед вслепую размахивал руками, кидаясь на невидимых обидчиков, толстовка сползла с головы. Крутясь, как собака, что хочет поймать свой хвост, он пытался нащупать торчавшую из спины иглу, но безуспешно.

Вскоре он потерял темп, споткнулся. Упал на колени, завалился на бок. И перестал двигаться.

Тогда Брук зашлась в крике.

* * *

– Что ты с ним сделал? Посмотри на его лицо! Что ты с ним сделал?

– Ничего я с ним не делал! – парировал доктор Уоллис. – Он все сделал сам!

– У него нет лица!

– Брук! Послушай! Я этого не делал…

– Какая разница? Не ты, так твои препараты.

Она села на пол, уронила голову на колени и зарыдала.

Стараясь не обращать на нее внимания, Уоллис подкатил тележку с энцефалографом к месту, где лежал Чед. Перевернув австралийца на спину, он надел ему на голову – на кашицу, в которую превратился его лоб, – повязку с электродами. Нажал на кнопку усилителя, чтобы улучшить качество электрических сигналов, производимых миллионами нервных клеток в мозгу Чеда, придвинул стул – и принялся изучать на мониторе движения волн.

* * *

Гуру по внутренней связи спросил, все ли в порядке. Доктор Уоллис не знал, сколько времени просидел, неотрывно глядя на монитор, но данные на экране он уже не видел. Он думал о том, как замечательно, раз и навсегда, изменится его жизнь.

– Профессор, вы меня слышите?

Доктор Уоллис вернулся в настоящее, голова его кружилась от восторга, как у мальчишки в рождественское утро.

– Гуру, мой прекрасный друг, тащи сюда свою задницу! – сказал он с улыбкой до ушей.

Он заметил, что Брук с любопытством подняла голову – что там приключилось?

– Дело сделано, Брук. – Он совсем расплылся в улыбке. – О лучшем нельзя и мечтать.

– Ты о чем, Рой?

Дверь открылась, и вошел Гуру.

– Иди сюда, брат.

Гуру с опаской посмотрел на Брук.

– Она никуда не денется, – успокоил его Уоллис. – Ей интересно услышать то, что я скажу. Я серьезно. Ей и правда интересно услышать то, что я скажу. – Он простер руки. – Так что иди сюда и обними меня.

Гуру нахмурился.

– Профессор?

– Господи Иисусе! – Уоллис подошел к индусу, приподнял его, заключил в медвежьи объятия и со смехом закружил. Потом опустил Гуру на землю и любовно потрепал индуса по лысой голове. – Ты остался со мной, парень. Ты. Остался. Со мной.

Он хлопнул Гуру по плечу, возможно, с излишним рвением, потому что Гуру чуть не упал.

– Что случилось, Рой? – спросила Брук.

– Основы нейронауки, – заговорил доктор Уоллис, легко переходя на лекционный тон. – Клетки нашего мозга – так называемые нейроны – общаются друг с другом через электрические сигналы и всегда активны, даже когда мы спим, именно эта связь лежит в основе всех наших мыслей, ощущений и поведения. По сути, то, что мы считаем «сознанием», – это постоянно меняющаяся совокупность электрических импульсов. Мозг Брук, мой мозг, мозг Гуру – в каждом около ста миллиардов таких нейронов. Электроэнцефалограф, – он махнул рукой в сторону оборудования на тележке, – отслеживает эту нейронную активность. Представьте себе камешек, брошенный в середину спокойного пруда, и рябь на воде. Теперь представьте, что камешек – это нейрон, пруд – поверхность мозга, а рябь – мозговые волны. Ты слушаешь, Брук?

Она кивнула.

– Хорошо, теперь внимание, потому что это важно. Представьте, что вы бросаете в пруд не один камешек, а целую горсть. И рябь от разных камешков накладывается одна на другую. Нечто похожее происходит, когда разные нейроны синхронно подают электрические импульсы: вы получаете множество переплетающихся мозговых волн. Электроэнцефалограф их регистрирует и делит на разные диапазоны, измеряемые в герцах. Медленные диапазоны с частотой менее четырех герц. Тета-диапазоны – от четырех до восьми герц. Альфа-диапазоны – от восьми до двенадцати герц. Бета-диапазоны, наиболее распространенные, когда мы бодрствуем, – от четырнадцати до тридцати герц, а гамма-диапазоны, самые быстрые, – от тридцати до восьмидесяти герц. Вместе мозговые волны, или диапазоны, создают непрерывный спектр сознания, они постоянно реагируют и меняются в зависимости от того, что мы делаем и чувствуем. Когда преобладают более медленные волны, мы испытываем усталость и вялость. Когда диапазон выше, мы более напряжены, сосредоточены. Что можно сказать о забавных линиях, появившихся на экране, когда мы подключили энцефалограф к голове Чеда? Это его мозговые волны, его сознание. Подобно тому, как гадалка читает чаинки, чтобы проникнуть в мир природы, я читаю эти диапазоны, чтобы проникнуть в разум Чеда.

– И?.. – с нетерпением спросил Гуру.

– После того как я отфильтровал все артефакты и побочную информацию, я обнаружил целый спектр… теневых… мозговых волн – наверное, можно назвать их так, хотя амплитуда и частота совершенно другие.

Гуру и Брук уставились на него, как олени, попавшие в свет фар.

– Теневые мозговые волны! – повторил он, изо всех сил стараясь сдерживаться, хотя испытывал невероятный кайф.

– Понятия не имею, что это значит, – сказала Брук.

– Это значит, моя милая, очаровательная подруга, – доктор Уоллис расплылся в широчайшей улыбке, – что в мозгу Чеда живут два разных сознания.

– Быть такого не может! – тут же воскликнул Гуру.

– Может, дорогой мой человек. Доказательство долго искать не надо – оно в том компьютере.

– Два сознания? – переспросила Брук. – Как доктор Джекил и мистер Хайд?

– Вовсе нет, – возразил Уоллис. – Речь не идет об обычном раздвоении личности. У Чеда – два разных сознания. Два человека в одном. Или, учитывая мое мнение о том, что составляет нашу суть, один человек и один демон.

Брук вскочила на ноги.

– О чем ты говоришь, Рой? Это просто смешно!

– Не торопись с выводами, дорогая. Тебе еще многое предстоит понять.

И Уоллис пустился в дальнейшие объяснения.

Он повторил ей все, что рассказал Гуру накануне.

Мыши с генной мутацией, как следствие – разработка стимулирующего газа. Значение микросна или его отсутствия, превращение мышей в кровожадных каннибалов при полном отсутствии сна. Наконец, его теория о том, что все биологические формы жизни рождаются с безумием внутри, которое сдерживается только инстинктами и сном.

Брук перебивала его тысячу раз, но, когда он закончил рассказ, ее неверие уступило место глубокой задумчивости. Еще один плюс: кажется, она уже не боялась за свою жизнь. Он даже подумал, что снова сумеет завоевать ее сердце.

– Хочу полной ясности, Рой, – сказала она наконец. – Про демона ты говорил и раньше. Именно это слово ты произносил. Внутри этого парня живет один человек и один демон. Хочешь сказать, что… безумие… внутри нас – это и есть демон?

– Демон. Дьявол. Сам ад. Как тебе угодно. Все это подходящие метафоры для безумия внутри нас, именно от него все зло, которое мы творим.

Она посмотрела на Чеда, быстро отвела взгляд, и лицо ее побелело, напомнив о зиме.

– Это безумие и заставило его так обойтись с собой…

Глаза Уоллиса едва не выкатились из орбит.

Чед пытался сесть.

Учитывая дозу векурония, какую ему ввел доктор Уоллис – не куда-нибудь, а в позвоночник, – такое просто не представлялось возможным.

Уоллис достал из кармана еще один шприц и флакон и направился к Чеду, наполнив шприц по пути. Приблизившись, он замедлил шаг – ведь слух у австралийца сохранился. Очень тихо он присел перед Чедом, махнул перед исковерканным лицом рукой. Австралиец не шелохнулся.

На сей раз доктор Уоллис не собирался рисковать.

Он поднес иглу прямо к сердцу австралийца.

– Нет! – закричала Брук, но было уже поздно.

Уоллис вонзил иглу в сердце Чеда. Тот резко втянул в себя воздух – с каким-то жутким и сухим дребезжанием, – но это было все. Он откинулся на спину и замер.

– Ты же сказал, что эксперимент окончен, Рой! – воскликнула Брук. – Сказал…

– Я и думал, что он окончен, Брук. Я ввел ему в позвоночник дозу в десять раз больше нормы. Это должно было… – Рой не закончил фразу, боясь, что еще больше ее оттолкнет, но подумал: эта доза должна была парализовать каждую мышцу в его теле, даже те, что нужны для дыхания, а без кислородной подпитки это ведет к удушью.

– Что должно было произойти, Рой?

– Ничего.

– Это должно было его убить?

– Посмотри на него, Брук! – взвился он. – Думаешь, вопреки всему он бы выжил? Думаешь, ему нужна такая жизнь?

Она повернулась к нему спиной и, черт возьми, снова заплакала.

Доктор Уоллис встал и пошел к двери.

– Куда вы, профессор? – спросил Гуру.

– Отключить газ.

* * *

Отрубив стимулирующий газ, доктор Уоллис вернулся в лабораторию сна и сказал:

– Вот теперь, Брук, и правда все. Навсегда.

Она утерла слезы, глубоко вздохнула.

– Хорошо.

– Хорошо? – переспросил он.

– Да.

– Что означает твое «хорошо»?

– Означает… что я согласна… со всем.

Доктор Уоллис внимательно посмотрел на нее. Трудно понять, говорит ли она честно – либо всего лишь то, что он хочет услышать. Скорее всего, второе.

– И что, как думаешь, нам теперь делать? – спросил он ее.

– Думаю… А что хочешь делать ты?

– Мы с Гуру собирались поехать в город и отпраздновать завершение эксперимента. Верно, приятель?

Гуру сдержанно кивнул.

– Отпраздновать, – повторила Брук.

– Знаю, Брук, о чем ты думаешь. Как можно праздновать, когда у нас на руках два трупа.

– Твой эксперимент прошел очень успешно, Рой. Он наверняка изменит мир – или то, как мы его воспринимаем. Но ты прав. Там лежат два покойника. – При этих словах она поперхнулась, но продолжала: – От этого так просто не отмахнешься. И полиция тоже не отмахнется, хоть эксперимент и закончился успешно. А вы вдвоем собираетесь праздновать?

– Я тебя слышу, Брук. Твоя точка зрения ясна и понятна. Давай объясню. Еще сутки назад Чед и Шэрон были абсолютно здоровы. У них были галлюцинации, но физически они были в прекрасной форме. Шэрон лишила себя жизни только сегодня утром. Я спал. Меня разбудил Гуру. Спасать ее было поздно. И Чеда с помощью полиции спасти бы не удалось. Он уже совершил над собой то, что совершил. Я об этом не знал, потому что он сидел в капюшоне. Но он уже все сделал.

– Но ты знал, чем все кончится, Рой, разве нет? Знал о так называемом теневом сознании?

– Знал.

– Ты ведь все доказал на мышах?

– Да.

– Но тебе этого было мало? Решил попробовать газ на людях?

– Мы уходим от темы, Брук, – бросил он. – Пойми, если бы я остановил эксперимент после смерти Шэрон и вызвал полицию, мы сейчас не обсуждали бы эту серую зону. Шэрон подписала бумагу о согласии. Она знала, что участие в эксперименте чревато определенными рисками. Перед одним из этих рисков она не устояла.

– Но она не знала, до какой степени это опасно, так? Ничего не знала про то, что случилось с мышами?

– Дослушай меня до конца, Брук. Прерви я эксперимент, вызови полицию, я бы не записал энцефалограмму Чеда, и весь эксперимент пошел бы насмарку. И Чед с Шэрон умерли бы просто так. Если я в чем и виновен, то только в одном: не сообщил о смерти Шэрон сразу. Я даже не уверен, преступление ли это. Но зачем нам эти мутные воды правосудия? – Он поднял руку. – Представь себе такой сценарий. Чед и Шэрон еще живы, ничего плохого с собой не сделали. Я снимаю с Чеда энцефалограф, эксперимент завершен, я отключаю газ, и мы втроем – ты, я и Гуру – едем праздновать победу. Утром возвращаемся – и застаем австралийцев в их нынешнем состоянии. У них возникла реакция на отключение газа, пока меня здесь не было. Поехала крыша, и изуродовали себя. Но меня здесь не было. Нельзя возлагать ответственность на меня. Никто никого не обманывает. Вот и вся история.

Брук хранила молчание.

Гуру смотрел себе на ботинки.

– В чем наша вина? – настаивал доктор Уоллис. – В том, что мы не сразу вызвали полицию. Может быть, с учетом результатов нашего эксперимента S, вызов полиции не сразу, а через несколько часов можно считать оправданным? Я же, черт дери, доказал, что в каждом человеке живет второе, подавленное сознание…

– Ты слышал? – спросила Брук.

Доктор Уоллис посмотрел на Чеда.

– Клянусь, – добавила она, – я слышала, как он что-то сказал.

– Я тоже слышал, профессор, – добавил Гуру.

– Не может быть!

Уоллис пересек комнату и остановился перед Чедом. Австралиец выглядел стопроцентным трупом. Правда, Уоллис так и не проверил его пульс после введения парализующего препарата в сердце, но выжить после такого – невозможно.

Равно как и после введения парализующего препарата в позвоночник.

С затаившимся внутри холодком – мало ли что? – доктор Уоллис проверил пульс на запястье Чеда. Пульса не было.

– Болит.

Уоллис в изумлении отпрянул.

– Видишь! – воскликнула Брук.

– Как такое возможно? – прошипел Уоллис.

– Что он сказал, профессор? – спросил Гуру.

– Не знаю… кажется «болит».

– Болит? – повторила Брук. – Господи, ему больно!

С колотящимся сердцем доктор Уоллис подполз к телу Чеда вплотную.

– Чед? – позвал он. – Приятель?

– А-а-а-а, болит… – Он произнес это, не двигая безгубым и шершавым отверстием, которое когда-то было его ртом.

– Не может такого быть, – повторил Уоллис. – Не может, и все.

– А-а-а-а-а, болит…

– Помоги ему, Рой! – закричала Брук.

Уоллис понял, что на Чеде все еще надета электродная повязка. Он ударил по клавиатуре, чтобы разбудить монитор. На экране появились мозговые волны Чеда, и только теперь…

– Боже мой, – выдохнул он.

Рядом с ним возник Гуру.

– Что тут, профессор?

– Этого не может быть…

– Чего «этого»?

– Похоже, его теневое сознание больше не тень. Это его единственное сознание.

Внезапно Чед начал биться в конвульсиях, будто с ним случился сильнейший припадок.

– Помогите ему! – закричала Брук.

– Не трогайте его! – приказал Уоллис.

Внезапно Чед испустил крик, громкий и пронзительный, можно сказать нечеловеческий. Голова задергалась взад-вперед. Шейные позвонки превратились в узлы на веревках. Руки под судорожное биение тела сжимались и разжимались. Из глазниц и дыры на месте носа сочилась густая кровавая кашица.

Внезапно припадок – если это был припадок – прекратился. Австралиец затих.

– Смотрите! – Гуру показал на монитор.

Быстрые каракули теневых бета-волн Чеда – кора головного мозга активно трудится, внимание напряжено – сменились более медленными, низкочастотными теневыми тета-волнами.

В следующее мгновение мозговые волны превратились в прямую линию.

* * *

– Умер! – сказал Гуру.

– Как только уснул. – Доктор Уоллис был потрясен. – Фантастика!

– Сейчас он точно умер?

Носком ботинка доктор Уоллис коснулся тела Чеда.

– Что вы имели в виду, профессор, когда сказали, что его теневое сознание – теперь его единственное сознание?

– Это и имел в виду, Гуру. Тот, кем Чед когда-то был, умер, и все, что осталось, – это сидевший в нем демон.

– Может быть, поэтому препараты не дали ожидаемого результата?

– Готов спорить, что так. А еще готов спорить, что он – или оно – говорил не «болит». Он говорил «не спи». Каким-то образом он знал, что мы отключили газ и надо оставаться в сознании, иначе…

Они снова посмотрели на тело Чеда.

– Значит, демон соблазнил его, – сказал Гуру, явно напуганный такой возможностью. – И овладел им.

Уоллис кивнул.

– Есть над чем подумать; возможно, все эти случаи одержимости демонами и их изгнания на протяжении веков – вовсе не чушь. Возможно, жертвы были лишены сна и жутко страдали от этого…

– Боже, профессор. – Гуру покачал головой. – Не нравится мне это. Совсем не нравится. Мы открыли ящик Пандоры! Когда об этом открытии узнают люди, когда они тоже начнут играть в Бога… что, если эти демоны вырвутся на свободу и захватят власть? Не только несколько человек, а все человечество?

Доктор Уоллис усмехнулся.

– Краткое изложение Книги Откровений, верно?

– Я не шучу, профессор! Что мы наделали?

– Успокойся, парень! Что, ты сдрейфил? Мы не открыли врата ада. Просто выяснили, где они находятся. Улавливаешь разницу? Мы не злодеи! Мы герои!

Дверь между лабораторией сна и комнатой для наблюдений захлопнулась.

Брук сбежала.

* * *

Доктор Рой Уоллис пустился в погоню и остановился в конце узкого коридора перед неработающим лифтом и туалетами. Главная лестница, слева от лифта, была скрыта от глаз, и ее вполне можно было не заметить. А вторая лестница, наоборот, находилась за углом справа. Это сбивало с толку, и в первые дни эксперимента он несколько раз по ошибке спускался по аварийной лестнице – она вела не к главному входу в здание, а к погрузочной платформе в подвальном этаже.

В какую сторону двинулась Брук? Наугад доктор Уоллис выбрал главную лестницу. Он вышел в вестибюль, окрашенный в цвета персика и авокадо. Пусто. Глянул в одну из четырех стеклянных дверей, выходивших в крытый переход между зданиями, – Брук, бежавшей навстречу ночной свободе, там не было. Значит, скорее всего, она тоже по ошибке выбрала вторую лестницу.

Уоллис пошел по темным коридорам в западную сторону и, к своему облегчению, в одном из ответвлений коридора увидел силуэт Брук, которая шла ему навстречу. Заметив его, она вскрикнула от удивления, застыла, тут же дала задний ход и скрылась из виду в дверном проеме, что вел обратно на вторую лестницу.

Уоллис помчался следом, перепрыгивая через две ступеньки. Глаза уже привыкли к полумраку. Он не видел ее, но слышал, как ее туфли шлепают по цементным ступеням; значит, первый этаж она проскочила. На втором этаже он остановился, прислушался. Ее шаги донеслись из дальнего конца коридора. Зная, что может потерять ее в лабиринте коридоров, он на полной скорости кинулся на звук, и вскоре она снова оказалась в поле его зрения. До нее было футов пятьдесят, она бежала в восточном направлении по длинному коридору между психологическим и педагогическим факультетами.

Свернув налево, она скрылась из виду. Через пять секунд он уже был там – она вбежала в библиотеку! Деревянные кабинки, столы и стулья уже убрали, но по какой-то причине подрядчики по сносу оставили стальные книжные стеллажи.

Сквозь пустые стеллажи – книги давно перевезли в гарднеровскую библиотеку и библиотеку социологии – доктор Уоллис увидел, как Брук поднимается по лестнице в бельэтаж. Деваться ей было некуда, другой лестницы ни наверх, ни вниз не было.

Помедлив, чтобы перевести дыхание, он сказал:

– Перестань, Брук! Что, черт возьми, ты делаешь? Я думал, ты меня поняла. Думал, ты со мной заодно.

– Оставь меня в покое! – крикнула она сверху. – Уходи!

Он поднялся по лестнице.

– Я вовсе не поставил на тебе крест, Брук, – солгал он. – Мы во всем разберемся. Вернись со мной в подвал.

– Уходи, Рой! Я вызвала полицию! Они уже едут!

Его пронзил страх, но он тут же сказал себе – она блефует. Когда он перекладывал ее, без сознания, с надувного матраса на кровать Шэрон, телефона при ней не было. Значит, скорее всего, тот остался у нее в сумочке, на столе в комнате для наблюдений. Вряд ли она могла мыслить здраво и, убегая из лаборатории, достать телефон – проще и быстрее было бы схватить сумочку. Так что можно не беспокоиться.

Поднявшись на верхнюю площадку лестницы, Уоллис увидел Брук в дальнем конце прохода. Между ними было семь или восемь рядов стеллажей, она отчаянно вертела головой, понимая, что идти ей некуда.

Он направился к ней.

– Зачем ты это делаешь, Рой?

– Что делаю, Брук? Это ты носишься, как курица с отрубленной головой.

– Пожалуйста, отпусти меня.

– Давай вернемся в подвал.

Она бросилась вправо и, когда он оказался там, где она только что стояла, поставила между ними стальную полку.

Уоллис двинулся по проходу в одну сторону, она кинулась по параллельному ряду в другую.

Они встретились посредине, их разделял только стальной стеллаж. На ее лице в полумраке проступали капли пота и испуганные глаза.

– Где твой телефон, Брук?

Она промолчала.

– Ты сказала, что позвонила в полицию?

Она шагнула влево. Он тоже шагнул влево.

Она шагнула вправо. Он шагнул вправо.

– Бежать некуда, Брук.

– Я любила тебя, Рой.

– Любила?

– Зачем ты это делаешь?

– Я всего лишь не хочу, Брук, чтобы ты сорвала дело всей моей жизни.

– Я ничего не сделала!

– Пока не сделала. Но хочешь сделать. Ты хочешь меня предать.

– Нет, Рой. Я просто хочу домой.

– Если я позволю тебе уйти, ты вернешься в свой маленький плавучий домик, завалишься в постель и забудешь, что заходила сюда этим вечером?

– Да!

– Так я и поверил!

Он сделал движение влево, будто собираясь обойти стеллаж. Она дернулась вправо, но тут же поняла, что он стоит на месте, и тоже остановилась.

Спокойный и уверенный в себе, он вернулся в свой ряд и встал напротив нее.

– Собираешься продолжать в том же духе, Брук?

– Я была неправа, Рой. Зря усомнилась в твоих словах. Спасти Чеда ты не мог. Теперь я это понимаю. Я с тобой.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда идем в подвал.

– Зачем?

– Чтобы ты была под присмотром.

– Сколько времени ты хочешь за мной присматривать?

Доктор Уоллис стиснул челюсти. Карты были раскрыты. Оба знали истинные намерения друг друга. И сейчас просто теряли время.

Уоллис бросился влево, решив, что единственный способ положить этому конец – поймать ее, пусть и придется сделать дюжину кругов вокруг стеллажей.

Брук побежала направо, но вместо того чтобы обогнуть конец стеллажа и оказаться на другой его стороне, она перемахнула через перила, шедшие вдоль края бельэтажа.

– Брук! – крикнул он, думая, что она прыгнет.

Но она не прыгнула. Она опустилась и повисла на руках на краю балкона, и до пола внизу осталось совсем немного.

Когда он бросился к ней, она отпустила руки.

Она приземлилась, охнув от боли, а пока он думал, последовать ее примеру или спуститься по лестнице, она поднялась на ноги и снова бросилась бежать.

– Черт! – прошипел он и побежал к лестнице.

* * *

Гуру Рампал понимал, что совершил очень серьезную ошибку.

После того, как Шэрон покончила с собой, надо было тут же звонить в полицию. Пойдя на поводу у доктора Уоллиса, чтобы сохранить ее смерть в тайне до завершения эксперимента, он вступил на путь, чреватый неожиданными поворотами, с которого при всем желании очень трудно сойти.

И вот к чему это привело.

Шэрон мертва.

Чед мертв.

Брук…

Да, а что же с красоткой Брук?

Если доктор Уоллис поймает ее, вряд ли будет проводить с ней строгую беседу. Он уже отправил ее в нокаут, держал ее в лаборатории против воли.

Если он ее поймает… то уже никуда не отпустит.

Он ее убьет.

Гуру и предположить не мог, что такая мысль придет ему в голову, но после всего, что случилось в последние несколько часов, он знал – так оно и будет.

Этого нельзя допустить!

Нельзя.

Мозг его стал лихорадочно искать решение.

* * *

Оказавшись у края коридора, выходившего в переход, Брук поняла, что у нее есть два варианта: бежать или прятаться.

Инстинкт говорил ей, что надо бежать, но разум подсказывал: Рой ее поймает. Он быстрее ее, лучше знает здание.

Даже если она выберется наружу, куда идти? Ее машина припаркована в квартале отсюда. Рядом никого, никто ей не поможет.

Разум обработал эти мысли в доли секунды и тут же дал решение: прячься.

Она нырнула во вторую комнату слева от коридора.

Пустая, но темная.

Она прошла в угол слева от двери, где тени казались самыми густыми.

И затаилась.

* * *

Выйдя из библиотеки, доктор Рой Уоллис ожидал увидеть Брук, убегающую по длинному коридору ко входу в здание.

Но там никого не было.

Он прислушался. Никакого стука шагов.

Тут что-то не то.

Звук разносился по старой бетонной коробке, словно в гигантской эхо-камере. Фора у Брук была совсем небольшая, и он должен был ее услышать, в какую бы сторону она ни пошла.

Значит, решила спрятаться.

Доктор Уоллис медленно и почти бесшумно двинулся по коридору. По обе стороны коридора было по шесть аудиторий. Он вошел в первую слева. Дождь стучал в большие окна, выходившие на Херст-авеню. Его глаза уже привыкли к полумраку, но не могли проникнуть в густые тени в дальних углах. Только оказавшись в центре комнаты, он убедился, что она пуста. Он вернулся в коридор и вошел в первую комнату справа.

Тоже пусто.

Внутри возникло нехорошее чувство – неужели Брук его переиграла? Она уже снаружи, едет в полицию, готовая раскрыть тайну эксперимента, а он еще не успел связать концы с концами и придумать правдоподобную историю.

Сука! В его глазах заиграли красные искорки. Надо было не сюсюкаться, а прикончить ее, когда была возможность!

Он вернулся в коридор и вошел во вторую комнату слева. Оглушительный раскат грома сотряс небо, и, не вздрогни Уоллис инстинктивно, не поверни головы, он мог бы и не заметить, как Брук проскользнула в дверь за его спиной.

Рой быстро, но бесшумно поспешил за ней и подобрался к ней совсем близко, прежде чем она услышала или почувствовала его приближение.

Оглянувшись через плечо, она широко раскрыла глаза и издала пронзительный вопль. Она рванулась вперед, больше не боясь быть услышанной, но слишком поздно.

Правой рукой он схватил ее за блузку и заставил остановиться. Она крутнулась, взмахнула руками. Он обхватил ее. Она кричала, извивалась и брыкалась так яростно, что он едва мог ее удержать.

– Прекрати, Брук!

– Отпусти меня!

– Прекрати!

Он толкнул ее в сторону. Ударившись о цементную стену, она рухнула на колени. Возвышаясь над ней, он вцепился кулаками в ее блузку и поднял на ноги.

– Выбирай, Брук, – прорычал он, приблизив лицо к ее лицу. – Идешь со мной в подвал по-хорошему, либо я снова вышибу из тебя дух и оттащу туда за волосы. Что скажешь?

* * *

Гуру сидел в лаборатории сна на кровати Чеда, обхватив голову руками, и тут доктор Уоллис ввел в дверь Брук.

– Спасибо за помощь, приятель, – едко заметил Уоллис.

Гуру поднял глаза.

– Я ждал, профессор, когда вы вернетесь. Хотел сказать вам – так нельзя.

Он бросил мимолетный взгляд на Брук.

– Что нельзя? – спросил Уоллис.

Внезапно – и комично – из-под ремня в задней части брюк Гуру вытянул нож для резки мяса. Дрожащей рукой он выставил его перед собой.

– Это еще что такое? – изумился Уоллис.

– Не трогайте ее, профессор!

– Убери дурацкий нож.

– Отпустите ее!

Доктор Уоллис задумался, потом сказал:

– Ты совсем сбрендил, друг мой. Но у тебя есть выход.

Гуру нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Убей ее этим ножом.

– Что?

– Она хочет рассказать о нас полиции…

– Я не…

– Заткнись, Брук! – Уоллис впился в нее взглядом, и она отвела глаза. Потом вернулся к Гуру: – Она хочет донести на нас в полицию. Повесить смерть Чеда и Шэрон на нас.

– Но мы ничего не сделали…

– Именно так, приятель. Мы ничего не сделали после смерти Шэрон. Продолжили эксперимент с Чедом. Полицейским это не сильно понравится. Но когда ты убьешь Брук, этой проблемы у нас не будет. Вернемся сюда завтра и найдем три тела.

– Три?

– Я тебе уже говорил. Эксперимент завершен. Мы отключили газ. Пошли праздновать. И вот – неожиданный поворот. Сюда приходит Брук, проследить за австралийцами, пока они отходят от газа. А они начинают вести себя странно. Она заходит посмотреть, они ее убивают, а потом лишают жизни себя. Это даже лучше, чем наш первоначальный план!

После этого заявления в лаборатории сна воцарилась многозначительная тишина. Потом Брук заплакала. Гуру неистово затряс головой.

– Нет, профессор, – возразил он, размахивая ножом. – Так нельзя! Нельзя!

– У нас нет выбора!

– Это убийство!

– Господи, Гуру, ты хочешь в тюрьму?

– Неужели это мне не снится? Как я вообще поддался на ваши уговоры?

– Я буду ее держать. Ты просто прижмешь подушку к ее лицу. И все будет кончено…

С другой стороны лаборатории сна донесся невнятный, леденящий кровь звук.

Чед сидел.

И смеялся.

* * *

Не веря своим глазам, доктор Рой Уоллис уставился на безликое страшилище.

Чед жив? Но это же невозможно, совершенно невозможно! Ведь он сам видел, как тот умирал! Как его мозговые волны превратились в ровную линию.

Но вот он, сидит.

И смеется.

Над ними?

Чед поднялся на ноги, но не как какая-нибудь гниющая нежить, а легко и грациозно, как подобало крепкому парню двадцати двух лет в прекрасной физической форме.

– Кто ты? – вопросил Уоллис, а реальность уже обволакивала его в горячей волне тающего света. – Кто ты?

– Я. Думаю. Ты. Знаешь.

Казалось, безгубый рот Чеда не движется, но медленная кашица слов явно исходила из этой ужасной дыры.

Доктор Уоллис отступил на шаг. Гуру и Брук, широко распахнув глаза, словно прилипли к полу в полнейшем шоке.

– Кто ты? – снова вопросил Уоллис, устыдившись неприкрытого страха в голосе.

– Я – это вы, – проскрипело существо, бывшее когда-то Чедом. – Самое глубокое, животное, что в вас есть… от чего вы прячетесь… в своих постелях. – Он уверенно шагнул вперед, хотя был слеп. – Я то, что вы усыпляете, заставляя молчать… каждую ночь. – Еще один шаг. – Я – это вы.

Тихо испуганно пискнув, Гуру опрометью бросился к двери.

Чедообразное существо проявило недюжинную прыть. Оно пронеслось через всю комнату и с размаху врезалось в кровать Шэрон. Упав на колени поверх матраса, существо тут же вскочило на ноги, потеряв не более секунды.

Оно настигло Гуру, когда тот открывал дверь, схватило индуса сзади и швырнуло обратно в лабораторию сна, будто тряпичную куклу.

Пролетев по воздуху добрых пятнадцать футов, Гуру врезался в холодильник. Нож для мяса со звоном отлетел в сторону.

Чедообразный склонил голову набок.

Слушает, подумал Уоллис.

Гуру, похоже, тоже это понял и зажал дрожащий рот, отчаянно пытаясь подавить любые невольные звуки.

Чедообразный двинулся в сторону кухни.

Он прошел в двух шагах от доктора Уоллиса, который собрал всю свою силу воли, чтобы не проронить ни звука.

Брук, заметил он, стояла бледная как мел, в лице ни кровинки.

Чедообразный двигался на последний звук, какой услышал.

Выпучив глаза, Гуру медленно и осторожно поднял руки, как человек, на которого направлено оружие, потом прижал их ко рту.

Чедообразный наклонил голову влево, потом вправо.

Перед лицом надвигающегося кошмара мочевой пузырь Гуру не выдержал. Его брюки цвета хаки потемнели – сначала пах, потом штанины и, наконец, из левой брючины на пол потекла струйка мочи.

Чедообразный среагировал на звук.

Он схватил Гуру за голову и поднял так, что ноги индуса повисли в воздухе.

Гуру закричал – доктор Уоллис подумал, что от ужаса, но потом понял: от боли! Чедообразный впился пальцами в глазницы Гуру, будто в отверстия шара для боулинга.

По щекам индуса ярко-красными слезами хлынула кровь.

Отступив от жуткой сцены как можно тише, Уоллис незаметно выскользнул из лаборатории сна.

* * *

Брук, собравшись с духом, бросилась за ним, и вместе они поспешили к выходу из комнаты для наблюдений. Но едва доктор Уоллис открыл дверь в коридор, раздался вой, сменившийся грохотом.

Чедообразный услышал, что дверь открылась.

И теперь гнался за ними.

– Бежим! – крикнула Брук, толкая Роя сзади.

Уоллис побежал что было сил. Очутившись у неработающего лифта, он без раздумий пронесся мимо и свернул направо, в сторону главной лестницы. Еще мгновение – и он на первом этаже. Распахнув стеклянную дверь, опрометью кинулся наружу. Но в спешке и панике споткнулся на ровном месте, полетел вперед, обдирая колени и ладони, и дважды перекатился по мокрому асфальту. Но тут же поднялся и побежал к своей машине, благодаря Бога за то, что припарковался на месте для инвалидов прямо перед зданием.

Достав из кармана дистанционный ключ, он нажал на кнопку, распахнул водительскую дверь и скользнул за руль. Тут же открылась дверь со стороны пассажира – Брук запрыгнула в машину следом за ним.

Обе двери с хлопком закрылись, и в следующую секунду в бушующую ночь ворвался Чедообразный.

Доктор Уоллис потянулся к кнопке зажигания, но не успел нажать на нее – Брук схватила его за запястье.

И замотала головой: не надо.

Уоллис посмотрел мимо нее на Чедообразного.

Он двигался в их сторону, но явно потерял ориентацию, как будто не мог их учуять.

«Услышать», – уточнил про себя Уоллис.

Он кивнул, давая Брук понять: ее жест ему ясен. Но руку с кнопки зажигания не убрал, готовый нажать ее в одно мгновение.

* * *

Чедообразный слепо ткнулся в машину. Яростно заколотил кулаками по крыше, потом обошел вокруг багажника. Потом двинулся вдоль машины к дверце доктора Уоллиса и остановился рядом с его окном. Стоял там до жути долго, неподвижно, стараясь уловить любой шорох своим сверхчеловеческим слухом, не уступавшим разве что его сверхчеловеческой силе.

Уоллис не понимал физиологии этих фантастических подвигов, но ему вдруг открылось: эксперимент со сном еще не завершился. Он только начался.

Сколько предстоит узнать об этих… внутренних демонах.

Сколько предстоит узнать… о нас.

Внутренний демон – теперь доктор Уоллис окрестил Чедообразного так – резко повернулся в сторону Херст-авеню.

Уоллис увидел: примерно в пятидесяти футах сквозь темноту пробивался луч фонарика.

Брук тоже увидела его и охнула.

Услышав ее, существо обернулось к машине и наклонилось, заглянув пустыми окровавленными глазницами в боковое окно водителя.

Ни один мускул не дрогнул на лице Уоллиса. Он затаил дыхание. Бисеринка пота сползла по брови в левый глаз, и в глазу защипало.

Он даже не моргнул.

– Рой? – раздался издалека голос Роджера Хенна. – Это ты?

Внутренний демон отпрянул от окна, но через мгновение появился вновь – на четвереньках он быстро семенил к полицейскому.

– Нет! – выдохнула Брук и попыталась нажать на клаксон.

Уоллис схватил ее за руку:

– Какого черта?

– Он же его убьет!

– Лучше его, чем нас!

– Рой, нет! Хватит!

Ей не удалось вырваться из его хватки, и она закричала.

Внутренний демон, с тревогой заметил доктор Уоллис, остановился и глянул на машину.

– Эй, кто там? – крикнул Роджер Хенн и ускорил шаг.

Завеса дождя и непроглядная тьма заслоняли ему обзор, и он увидел существо, когда чуть не наступил на него. Остановившись, он сказал:

– Эй! Это еще что такое?

Брук хлопнула по клаксону.

Внутренний демон не обратил на резкий гудок никакого внимания. Он подскочил и кинулся на Роджера Хенна. Здоровяк полицейский, несмотря на свой вес, проворно увернулся от нападения и выхватил из кобуры пистолет.

– Стоять! – крикнул он, направив оружие на существо. Потом, словно спохватившись, добавил: – Полиция!

Громыхнул гром. В ночном небе сверкнула молния, осветив разворачивающуюся сцену чередой импульсов – стробоскопический эффект. Внутренний демон бросился вперед. Хенн дважды выстрелил в упор, и существо повалилось на землю.

Брук распахнула дверь. Но Уоллис ее опередил, вытянул руку – дверца снова захлопнулась.

– Пусти! – взвизгнула она.

– Молчи! – прошипел он.

– Рой? – позвал Хенн, он уже подошел ближе и узнал машину. – Рой? – повторил он, и его голос звучал на несколько октав выше, чем обычно. – Что, черт возьми, тут творится? Что случилось с этим малым?

– Помогите! – закричала Брук. – На помощь!

Уоллис ударил ее по зубам. Она обмякла, прислонилась к двери, из губы потекла кровь, но сознание не потеряла. Он ударил ее еще раз, на сей раз в нос, и услышал, как хрустнул носовой хрящ. Брук отключилась.

* * *

– Из машины, Рой! – скомандовал полицейский Роджер Хенн. – Я все видел! Оставь женщину в покое!

На самом деле в голове Роджера Хенна вертелась одна мысль: «Я выстрелил в человека, я убил его. Черт возьми, я убил его!» И тут же другая: «Что с ним случилось? У него не было лица! Будто отгрызли!»

– Слышишь меня, Рой? Выходи из машины, чтобы я видел твои руки… Господи!

Хенн ошарашенно смотрел, как парень без лица, с двумя пулями сорокового калибра в груди, поднимается на колени, потом на ноги.

Хенн поднял свой самозарядный «Глок 22», но произошедшее на его глазах «воскрешение Лазаря» наполнило его вены холодом и замедлило рефлексы. Не успел он снова выстрелить, как существо набросилось на него, повалило на землю и принялось царапать и кусать с немыслимыми силой и свирепостью.

* * *

Доктор Уоллис вдавил кнопку зажигания, дал задний ход и выехал с парковки. Включил первую скорость и нажал на газ. Сначала он хотел проскочить по Херст-авеню. Но тут же передумал и свернул налево, к внутреннему демону. Освещенный белыми светодиодными фарами, тот сгорбился над неподвижным телом Роджера Хенна и бросал в воздух горсти внутренностей полицейского, как бросают на свадьбе рис или конфетти.

Доктор Уоллис направил машину на чудовище и против воли закричал в голос.

Услышав приближение машины, оно вскочило на ноги.

Уоллис закрыл глаза, а творение немецкого автопрома весом в три тысячи фунтов врезалось во Внутреннего демона и отбросило его на капот и крышу.

Ударив по тормозам, Уоллис открыл глаза и увидел, что лобовое стекло затянуто окровавленной паутиной.

В зеркале заднего вида он увидел существо, лежащее на асфальте в адском красном отблеске хвостовых огней.

Оно дернулось.

Уоллис включил задний ход и нажал на газ. Шины завизжали.

Машина подпрыгнула, раз, еще раз.

Бум! Бум!

Уоллис вдавил тормоз в пол.

На асфальте перед машиной лежал, теперь уже в свете фар, Внутренний демон – кровавый комок из плоти и крови.

Неподвижный кровавый комок из плоти и крови.

* * *

Брук шевельнулась, может быть, застонала, но тьма оставалась непроницаемой, окутывая ее мысли черным туманом. Она смутно осознавала, что сидит на пассажирском сиденье машины Роя. Понимала, что ее жизнь в опасности – угроза исходит и от Роя, и от несчастного австралийца, или того, во что этот бедный австралиец превратился. Но очистить голову, пошевелиться она не могла… и тут, откуда-то издалека, кто-то произнес ее имя.

Она пошевелила губами, сложила слово… но какое?

– Брук?

Голос звучал ближе.

– Рой?.. – пролепетала она.

– Брук?

Она заставила себя открыть глаза. Тут же под черепной коробкой возникли какие-то яркие вспышки. Она видела лишь темные формы, хотя и слышала ровный, сердитый гул – это дождь барабанил по крыше машины.

Прохладный, влажный воздух. Руки трясут ее за плечо.

Кто-то открыл ее дверь.

Это Рой, мокрый насквозь, волосы прилипли к черепу, по лицу стекают струи дождя.

Он ударил меня – снова.

Она потрогала лицо. Оно онемело, будто принадлежало кому-то другому. Но была и острая боль.

– Где он?.. – спросила Брук, не в силах пошевелить губами. Язык ощутил вкус крови.

– Мертв, – сказал Рой, протягивая ей руку.

– Мертв?..

– Идем, – сказал он.

– Куда?..

Она не смогла закончить фразу и просто взяла его за руку. Он почти поднял ее из машины, наконец она встала на подкашивающиеся ноги. Прижалась к его груди и почувствовала, как его руки заключили в объятия ее тело. Капли дождя стучали по голове, брызгались в луже у ее ног.

Надо бежать.

Но как? В голове туман, она едва стоит на ногах, ей от него не отбиться.

– А полицейский?.. – спросила она.

– Все будет хорошо, – успокоил ее Рой и поцеловал в лоб.

Его руки двинулись вверх по ее спине и обхватили голову, ей это не понравилось, что-то не то, так не обнимают…

– Рой?..

Его руки задвигались, напружинились.

В следующий миг Брук поняла, что лежит на земле и смотрит на носки его фирменных ботинок. Она попыталась встать, но не смогла. Правая рука оказалась намертво прижата под ней. Боли не было, но становилось труднее дышать, и ее охватила дикая паника.

Рой присел. Видеть его лицо она не могла, но голос слышала.

– Все хорошо, Брук. Это недолго. Все хорошо.

Что ты со мной сделал, ублюдок? Что ты со мной сделал? ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?

Эти безмолвные вопросы так и кричали криком в ее голове, пока через две минуты она не умерла от удушья.

Эпилог

Доктор Рой Уоллис убрал с пола лаборатории окровавленные бинты Шэрон и вместе с использованными шприцами и пустыми пузырьками из-под векурония выбросил в железную решетку водостока на Шаттак-авеню. Потом обхватил руками тело Чеда, чтобы кровь австралийца попала на его одежду.

После этого позвонил в полицию.

Через несколько минут перед Толман-холлом остановились три патрульные машины и карета скорой помощи с включенными мигалками. Полдюжины полицейских оцепили место происшествия. Медики занялись пострадавшими и подтвердили, что выживших нет. Старший полицейский допрашивал доктора Уоллиса о случившемся. Но Уоллис отказался давать показания без адвоката, после чего его отвезли в тюрьму полицейского управления Беркли, где его еще раз допросили двое детективов, в итоге арестовали и поместили в камеру.

После того, как у него сняли отпечатки пальцев и сфотографировали, Уоллис сказал:

– Я имею право на один телефонный звонок.

Охранник пожал плечами.

– Только быстро.

Взяв телефон на столе охранника, Уоллис позвонил своему адвокату.

– Дон? – сказал он, отвернувшись от охранника. – Это Рой Уоллис.

– Рой, – в голосе Дона Финке прозвучала нотка беспокойства. – В такое время с хорошими новостями не звонят.

– Меня арестовали, – сказал он. – Держат в тюрьме полицейского управления Беркли, сидеть здесь дольше, чем положено, я не хочу.

– Не переживай, Рой. Вообще не переживай. Я живо тебя вызволю.

* * *

В Беркли муниципального суда больше не было, и поутру доктора Уоллиса отвезли в Высший суд в Окленде, чтобы предъявить обвинение. Виновным он себя не признал. Окружной прокурор, тощий суетливый человечек по имени Эдвард Пренс, сделал все возможное, чтобы Уоллиса не отпустили под залог, а Дон Финке утверждал, что доктор Уоллис – уважаемый университетский профессор, известный в обществе человек, и вероятность того, что он скроется от правосудия, равна нулю. В конце концов, после двадцати с лишним минут перепалки, председатель суда вынес решение: «Освободить под залог в размере пятисот тысяч долларов».

* * *

Через три дня окружной прокурор Эдвард Пренс предъявил доктору Уоллису обвинения в непредумышленном убийстве по пяти пунктам, а эксперимент S тем временем прогремел на весь мир. В рамках уголовного права эксперимент квалифицировался как массовое убийство, унесшее жизни пяти человек. Учитывая членовредительство и насильственные смерти, дело стало не менее сенсационным, чем убийства «семейки Мэнсон». Добавьте к этому публичные заявления доктора Уоллиса о том, что убийца, Чед Картер, был одержим безумием, которое свойственно всему человечеству и сдерживается лишь чудесной силой сна, – и станет ясно, почему СМИ устроили блицкриг, какому в недавней истории не было равных.

Общественность по большей части считала, что доктор Уоллис просто делает себе рекламу, тем не менее его имя вошло в каждодневный лексикон всех крупных новостных и развлекательных программ в Америке, а выражение «внутренний демон» стало одним из самых популярных хештегов в социальных сетях по всему миру.

Действительно, подготовка к тому, что стали называть последним и величайшим «процессом века», велась глобальная, и четыре месяца спустя, 14 октября 2018 года, в обстановке всеобщей шумихи, началось слушание уголовного дела против доктора Роя Уоллиса. Оно проходило в одном из зданий суда в Сан-Франциско. В этом облицованном гранитом сооружении располагались департамент шерифа, окружная тюрьма, различные муниципальные суды, а до недавнего времени здесь же трудилась и служба главного судмедэксперта. Выбранный для разбирательства зал выглядел официально: стены с дубовой облицовкой, кессонный потолок, линолеумный пол. На стене в передней части зала, за солидной скамьей из красного дерева, висел герб штата Калифорния, окруженный флагами федерального правительства и правительства штата. Рядом со скамьей – пустая в данный момент трибуна для свидетелей, а также столы для секретаря суда и стенографиста. У левой стены – скамья присяжных, где сидели двенадцать человек, шесть мужчин и шесть женщин, все белые.

Вот уже три недели они терпеливо выслушивали обвинения и контробвинения, а также экспертные показания двадцати с лишим свидетелей, среди которых были начальник отдела судебной медицины в службе дознания, детективы сан-францисской полиции из отдела убийств и ограблений, различные врачи, токсиколог, эксперты по наркотикам и компьютерной криминалистике, врач по внутренним заболеваниям. И сегодня, в последний день процесса, им предстояло выслушать заключительные доводы обвинения и защиты.

Доктор Уоллис сидел за столом защиты, импозантный, сдержанный, одетый в элегантный черный костюм на заказ с тщательно подобранным шелковым галстуком. С тех пор, как он стал известен широкой публике, его внешность, стиль и даже борода обсуждались в прессе почти так же часто, как его виновность или теория о внутреннем демоне. У него появился легион поклонниц со всего света, включая далекие Новую Зеландию и Японию, они слали ему более тысячи писем в неделю, часто с пикантными фотографиями и предложениями о браке. Несколько раз в ходе слушаний женщины из переполненной галереи подбадривали его свистом, и председатель суда дважды просил очистить зал суда, а один раз пригрозил вообще закрыть его для публики вплоть до конца процесса.

Тем не менее среди тех, кто пришел посмотреть на уголовное дело против доктора Уоллиса, на его стороне были отнюдь не все. Многие и не думали ему сочувствовать, не говоря уж об обожании. Скорее они принимали его враждебно и осуждающе, презирали за богатство, привлекательность, обретенный им культовый статус и желали только одного: увидеть, как ему воздастся по заслугам.

Ровно в девять часов судебный пристав в форме призвал собравшихся к порядку.

Все встали – в зал суда в простой черной мантии вошла судья Аманда Каллахан и заняла свое место. По ее указанию окружной прокурор Эдвард Пренс прошел к кафедре между столами защиты и обвинения и обратился к присяжным. Опытный и умелый прокурор, простыми широкими мазками он изложил суть обвинений против доктора Роя Уоллиса. Он заявил: доктор Уоллис до крайности честолюбив, успех эксперимента S был для него превыше всего. Когда у двух испытуемых появились серьезные психические и физические отклонения, доктор Уоллис не прекратил эксперимент, даже не приостановил его, а продолжал его полным ходом, нимало не заботясь о последствиях.

Эдвард Пренс завершил свое выступление словами:

– События, начавшиеся четыре месяца назад, подошли к концу. Четырнадцатого июня были совершены преступления ужасающих масштабов. В тот день девушка вырвала у себя из груди сердце, а молодой человек жестоко убил еще троих, после чего лишился жизни и сам. Пять человек были вычеркнуты из жизни навсегда. Всю страну, весь мир будоражили вопросы: как такое вообще могло произойти? Кто должен за это ответить? Эти вопросы со всей очевидностью поставлены здесь, в зале суда, и вам, членам жюри, предстоит на них ответить.

Исходя из доказательств, представленных вам в течение последних трех недель, на основании того, что вы слышали и видели, ответы очевидны. Доводить дело до трагедии было нельзя, и обвиняемого, доктора Роя Уоллиса, следует привлечь к ответственности, потому что он виновен в преступной и очевидной халатности.

Все в этом зале суда согласны с тем, что в смерти пяти несчастных виновен доктор Рой Уоллис, как ответственный за пресловутый эксперимент S. Это не подлежит обсуждению. Так считает и защита. Так считает и штат Калифорния. Жизнь Шэрон Нэш не должна была закончиться на полу в ванной, с зажатым в руке собственным сердцем. Брук Фоксли не должна была умереть медленной и страшной смертью от удушья из-за сломанной шеи. Полицейскому Роджеру Хенну, мужу и отцу двух мальчиков, не пришлось бы отдавать свою жизнь Чеду Картеру, вырвавшему кишки из тела жертвы.

Речь не о том, несет доктор Рой Уоллис ответственность за массовое убийство или нет. Вопрос стоит иначе: является ли его поведение во время эксперимента не просто халатностью, а преступной халатностью. И штат Калифорния заявляет вам, дамы и господа, – это, безусловно, так.

Вы слышали замечания судьи на протяжении всего процесса. Обвинение хочет освежить в вашей памяти некоторые из них.

Первое – это инструкция о личности, из которой следует, что при оценке вины или невиновности подсудимого следует принимать во внимание особенности его личности. Защита утверждает, что доктор Рой Уоллис – добропорядочный гражданин, уважаемый университетский профессор, ученый и вообще хороший человек. Но не забывайте показания свидетелей, из которых складывается совсем другая картина: алкоголик, бабник со стажем, честолюбивый плейбой, живущий в многомиллионном пентхаусе и страдающий манией величия.

Еще одно замечание, о котором штат Калифорния просит вас не забывать, – это бездушное пренебрежение к человеческой жизни. Судья взял слово «бездушное» в кавычки, чтобы вы определили для себя, была ли смерть пяти жертв результатом простой халатности или халатности настолько грубой, беспринципной и преступной, что нет сомнения в бездушном пренебрежении к человеческой жизни. Штат Калифорния хочет вам напомнить, что бездушие – это «бесчувственное и жестокое пренебрежение к другим людям». Под это определение, несомненно, подпадает бездушие, с каким мы столкнулись при рассмотрении этого дела. Четырнадцать дней жестокого бездушия.

В непредумышленном убийстве чаще всего обвиняют водителей, находившихся в состоянии наркотического или алкогольного опьянения, но там убийства происходят в мгновение ока. (Для наглядности он щелкнул пальцами.) Все происходит мгновенно. В деле против доктора Роя Уоллиса, наоборот, смерть пяти жертв не была мгновенной, не произошла в одну секунду. У обвиняемого было четырнадцать дней на то, чтобы закончить эксперимент, и за эти четырнадцать дней двое молодых людей буквально потеряли рассудок, находясь под его наблюдением. Он имел возможность остановить эксперимент S, когда что-то пошло не так, но он этого не сделал. Защита пытается убедить вас, что доктор Рой Уоллис не мог предвидеть, что Чед Картер или Шэрон Нэш станут опасными для себя или окружающих. Но как можно в это поверить? За день до массового убийства они замазали смотровое окно в лабораторию сна своими фекалиями – замазали окно своими фекалиями! Я не знаменитый профессор психологии, но мне и так понятно: эти люди нуждались в помощи. И в этой помощи доктор Уоллис им отказывал целых четырнадцать дней.

Эдвард Пренс подошел к скамье присяжных.

– Каждый человек имеет право на то, что мы называем самоочевидными истинами: жизнь, свобода, поиски счастья. Чед Картер, Шэрон Нэш, Гуру Рампал, Брук Фоксли и Роджер Хенн имели право на жизнь, радость, любовь и разочарование, которое тоже бывает в жизни, на право состариться и спокойно умереть… но из-за бездушного пренебрежения доктора Роя Уоллиса к человеческой жизни из-за его слепого и безрассудного честолюбия, их жизни, свобода и поиски счастья были у них украдены.

Не стоит обольщаться и думать, что обвиняемому это должно сойти с рук, потому что его научные исследования были какими-то особыми или благородными, или даже пролили новый свет на природу человека. Даже если его утверждения о так называемых внутренних демонах когда-нибудь подтвердятся независимыми экспертами, его поведение все равно не должно сойти ему с рук. Решение о бездушных и безответственных действиях доктора Роя Уоллиса вы должны принять без учета каких-то его «особых» достижений. Возможно, вы считаете, что свой эксперимент он проводил с добрыми намерениями. Но это вопрос для выбора меры наказания, а не для определения вины или невиновности.

Эдвард Пренс развел руками.

– Итак, подводя итог, надо сказать: Чед, Шэрон, Гуру, Брук и Роджер не должны были умереть так, как умерли. Доктор Рой Уоллис должен был закончить пресловутый эксперимент S задолго до его кровавого завершения. Тот факт, что он этого не сделал, говорит не просто о халатности, но о халатности преступной, халатности грубой, умышленной, преднамеренной и подлежащей наказанию.

Исходя из представленных здесь обстоятельств, штат Калифорния просит вас признать подсудимого виновным в непредумышленном убийстве. Дамы и господа присяжные, решение за вами. Спасибо.

В наставшей оглушительной тишине тощий Эдвард Пренс вернулся на свое место за столом обвинения. Доктор Уоллис отвел глаза от присяжных, потому что от лиц, которые он так хорошо узнал за последние три недели, веяло холодом и недружелюбием.

Судья Аманда Каллахан сказала:

– Мистер Уилкс, вы собираетесь выступить от имени защиты?

– Да, ваша честь, с разрешения суда.

Стивен Уилкс, сам бывший судья, подошел к кафедре. Невысокий, грузный, с редеющей шевелюрой, немодными рыжими бачками и тяжелыми очками, которые, казалось, увеличивали размер его зрачков за линзами. Одет в непритязательный твидовый костюм и потертые мокасины. Он пошелестел бумагами, потом поднял глаза и моргнул, будто потрясенный официальной обстановкой, в которой оказался. На первый взгляд – полная противоположность расфранченным адвокатам, каких обычно нанимают обвиняемые в тяжких преступлениях богачи, но это был один из самых уважаемых адвокатов по уголовным делам в стране. Впечатляющий послужной список: за всю карьеру он не проиграл ни одного крупного дела. Поэтому возглавить команду защитников доктор Уоллис выбрал именно его.

– Пять человек мертвы, и кто-то должен за это заплатить, – начал Стивен Уилкс, сдвинув очки на переносицу. – Вы слышали это от свидетелей, об этом по большей части говорил в своей заключительной речи мистер Пренс. Право на жизнь. Право на старость. Пять человек погибли, кто-то должен за это заплатить. Не кто-то, а доктор Рой Уоллис. Ну, в каком-то смысле обвиняемый заплатит. И будет платить до конца жизни, но дело не в этом. А в том, сможете ли вы, присяжные, безо всяких разумных сомнений сказать: смерть пяти жертв стала прямым результатом преступной халатности со стороны доктора Уоллиса, халатности столь грубой, предумышленной и подлежащей наказанию, что сомнений в бездушном пренебрежении к человеческой жизни нет.

Что ж, посмотрим, какие факты использовало обвинение, чтобы доказать: доктор Уоллис действовал с бездушным пренебрежением к жизни жертв и в этом нет никаких разумных сомнений. Главный аргумент обвинения сводится к тому, что доктор Уоллис не остановил эксперимент раньше. Однако суд неоднократно указывал: тот факт, что обвиняемый не прекратил эксперимент раньше, сам по себе недостаточен, чтобы предъявить обвинения в непредумышленном убийстве. Из этого факта не следует, что доктор Уоллис бездушно пренебрегал благополучием своих испытуемых. Благодаря тщательным записям, сделанным обвиняемым и двумя его ассистентами, нам доступна информация о том, как час за часом работало сознание испытуемых. Да, некоторые из симптомов могут показаться вам тревожными, особенно по мере приближения эксперимента к концу, но тревожных сигналов, указывающих на то, что они опасны для себя или окружающих, не было. Доктор Уоллис не знал, что они сорвутся до такой степени. В конце концов, он не подвергал их пыткам. Он просто сделал так, что им не хотелось спать. Он не знал, к каким последствиям это приведет, – ведь в этом и заключалась цель эксперимента!

Стивен Уилкс почесал голову, на мгновение показалось, что он потерял ход мыслей. Но в тот момент, когда присяжные начали неловко ерзать в тишине, он продолжил:

– Акт незнания, дамы и господа, – это нечто непроизвольное. Вы не можете чего-то не знать намеренно, в противном случае вы это просто знаете. Знаете, но игнорируете. Это разные вещи. Нельзя сказать, что доктор Уоллис игнорировал какие-то тревожные симптомы у своих испытуемых. Он просто не знал, что может произойти. И хотя акт незнания является непредумышленным, он не соответствует стандарту непредумышленного убийства, поскольку не доказывает факт преступной халатности.

Когда же события действительно приняли угрожающий характер и стало ясно, что испытуемые опасны для себя и окружающих, если бы – если бы! – доктор Уоллис ничего не предпринял в тот момент, то я не выступал бы сейчас перед вами в его защиту, потому что он, вне всяких сомнений, был бы виновен в преступной халатности. Но все произошло иначе. Как только Гуру Рампал сообщил, что его беспокоит поведение Шэрон Нэш, доктор Уоллис попытался ей помочь. К сожалению, к тому времени он уже ничего не мог сделать. Он тут же прекратил эксперимент, выключил газ и вошел в лабораторию, чтобы оценить состояние другого испытуемого, внезапно и необъяснимо напавшего на Гуру Рампала. Что сделал доктор Уоллис в этот момент? Убежал? Нет. Согласно его показаниям, он яростно отбивал Гуру от Чеда, получил серьезную травму черепа и потерял сознание. Через некоторое время придя в себя, он обнаружил, что его помощник Гуру Рампал мертв, его девушка Брук Фоксли мертва, а Чед Картер зверски атакует Роджера Хенна. Опять же, бросился ли он бежать, пытался ли спрятаться? Нет, ничего подобного он не сделал, и, хотя он не смог спасти мистера Хенна, его действия нельзя назвать иначе как героическими.

Стивен Уилкс отошел от кафедры, приблизился к скамье присяжных и скромно улыбнулся сидевшим там мужчинам и женщинам.

– Прошу вас, на ваше решение не должно повлиять то, какой ужасающей оказалась гибель этих четверых. Их смерть – безусловная трагедия, но не каждая трагедия – преступление. Позвольте мне на минуту зачитать некоторые из указаний судьи. – Он достал из кармана листок бумаги. – «Если окажется, что факты поддаются двум разным толкованиям, одно из которых говорит о невиновности подсудимого, вы не можете произвольно принять толкование, в соответствии с которым обвиняемый считается виновным. Вместо этого следует принять толкование в пользу обвиняемого, за исключением случаев, когда в данных обстоятельствах оно является несостоятельным. Доказательства должны не просто соответствовать вине, они должны исключать любую разумную гипотезу о невиновности».

Стивен Уилкс убрал бумагу.

– Итак, вы видите, дамы и господа, – сказал он, – что акт лишения двух людей сна с помощью стимулирующего газа просто недостаточен для того, чтобы осудить человека за непредумышленное убийство. Да, есть пять погибших. Да, доктор Уоллис, как руководитель эксперимента, несет ответственность за эти смерти. Он никогда этого не отрицал. Но вопрос в том, кто же перед вами? Совершивший серьезное деяние преступник? Если у вас нет четкого ответа на этот вопрос, если есть хоть капля сомнений, тогда обвинению не удалось доказать, что доктор Рой Уоллис виновен в бездушном пренебрежении жизнью, и вы должны вынести решение в его пользу. А он невиновен, дамы и господа, потому что, докажи обвинение, что он знал об опасности, какую представляют для себя и окружающих Чед Картер и Шэрон Нэш, но продолжал эксперимент, это было бы непредумышленное убийство. Черт возьми, да тогда можно было бы доказывать и предумышленное убийство! Но ничего подобного обвинение не доказало, поэтому я призываю вас понять: что бы вы ни думали об эксперименте S или о самом докторе Уоллисе, он не преступник, и есть только один вердикт, который вы можете вынести. Невиновен.

* * *

Присяжные заседали четыре часа. Доктор Рой Уоллис наблюдал за ними, когда они цепочкой вернулись в зал суда. Внешне он оставался спокойным, но в желудке словно свил гнездо клубок змей. Обвинительный приговор – это еще не конец жизни, но полная катастрофа. Провести следующие пять лет в тюрьме! А ему еще столько надо сделать!

Судья Аманда Каллахан спросила:

– Вынесли ли присяжные вердикт?

– Да, ваша честь.

Старшина присяжных поднял лист бумаги, зажатый между пальцами.

– Судебный пристав, возьмите, пожалуйста, вердикт.

Судебный пристав подошел к присяжному, взял лист бумаги и передал его судье. Та открыла его, прочитала содержание, подняла глаза.

– Присяжные признают подсудимого невиновным.

Поднялся страшный шум. Зрители на галерее вскочили на ноги, все заговорили одновременно, кто-то аплодировал, кто-то выкрикивал ругательства.

* * *

Доктор Уоллис остановился перед строем телевизионных камер – его ждала спонтанная поздравительная пресс-конференция.

Когда толпа журналистов и репортеров утихла, он сказал в два десятка торчавших перед ним микрофонов:

– Уолт Уитмен писал: «Страх перед адом для меня ничтожен». Но то был Уолт Уитмен, он мог писать все, что ему заблагорассудится. – Уоллис погладил бороду, упиваясь осознанием того, что весь мир слушает его затаив дыхание, и продолжил: – Полагаю, что Уолт, скорее всего, никогда не верил в существование ада, отсюда такое пренебрежение. – Он покачал пальцем, словно порицая отца свободного стиха. – Но я, милые мои друзья, теперь знаю, что ад существует, и позвольте сказать вам: он пугает меня так, что мама не горюй.

Воцарилась гробовая тишина, только щелкали затворы фотоаппаратов.

И тут же его засыпали вопросами:

– Проведете ли в будущем еще один эксперимент со сном, профессор?

– Выложите ли в открытый доступ все результаты вашего исследования?

– Что бы вы сказали сомневающимся?

– Собираетесь ли извиняться перед семьями погибших?

– Вам известно, где находится Пенни Пак?

– Собираетесь ли продать стимулирующий газ фармацевтическим компаниям?

Не обращая внимания на шум, доктор Уоллис последовал по пути, проложенному сквозь толпу командой его защитников к ожидавшему его черному внедорожнику. Он забрался на заднее сиденье, закрыл дверь и нахмурился, глядя на водителя.

– Кто вы? – спросил он.

– Ваш сегодняшний водитель, сэр, – ответил седовласый мужчина.

– А где Рауль?

– Заболел.

– Заболел?

– Да, заболел сегодня, и этот заказ передали мне.

– Знаете, где находится мой дом?

– «Часовая башня», сэр. Я живу в нескольких кварталах.

Протестующие застучали по окнам и крыше.

Доктор Уоллис сказал:

– Тогда поехали.

Водитель отъехал от края тротуара. Когда машина выбралась из толпы, Уоллис тут же отметил: на улицах непривычно тихо. И когда они проехали мимо заполненного до отказа бара – в 11:45 утра! – Уоллис понял, что тишина на улицах возникла из-за него. Город – да что там город, вся страна, все замерло, потому что люди в своих домах и конторах, на работе и на отдыхе собрались у экранов телевизоров или телефонов – посмотреть оглашение приговора.

Доктор Уоллис нагуглил в телефоне свое имя и прочитал заголовки полудюжины ведущих газет:

Присяжные признали доктора Роя Уоллиса невиновным в непредумышленном убийстве

Страна ошарашена вердиктом доктору сна – за или против?

Долой такое правосудие!

Невиновен!

Ошеломляющее решение присяжных: Уоллис оправдан

Внутренний демон на свободе!

Пробежав глазами первую статью в «Нью-Йорк таймс», доктор Уоллис перестал улыбаться и нахмурился. Этот писака был явно настроен против Уоллиса, потому что разнес его в пух и прах. «Убийца, ускользнувший от правосудия!» А его теорию о внутреннем демоне он заклеймил как «ролевую игру маньяка, одержимого манией величия».

Нахмурившись, доктор Уоллис сунул телефон обратно в карман. Удивляться подобным статьям нечего. Журналисты клеймили его на протяжении всего процесса, они мыслили слишком узко и были напуганы доказательствами, которые он представил.

«Посмотрим, кто посмеется последним, придурки, – подумал он, предвкушая второй эксперимент со сном, который намеревался транслировать в прямом эфире. – Пусть народ смотрит. Пусть своими глазами увидят, кто мы есть и кем становимся, когда долго не спим и врата ада распахиваются настежь».

Уоллис был так поглощен своими мыслями, что не заметил, как они подъехали к «Часовой башне» – внедорожник тут же окружила толпа репортеров и журналистов с камерами и микрофонами наготове.

– Подвезите меня как можно ближе к двери, – пробурчал он.

– Да, сэр, – ответил водитель.

Осторожно проехав сквозь возбужденную толпу, внедорожник в конце концов остановился прямо перед входом в здание. Едва доктор Уоллис вышел из машины, журналисты сунули ему в лицо целую охапку микрофонов и, перебивая друг друга, забросали вопросами.

Не обратив внимания на натиск, он быстро вошел в здание, надежно закрыл за собой стеклянную дверь, чтобы никто из этих шакалов не прорвался внутрь.

Поправив пиджак и разгладив галстук, он изучил свое отражение в стальных дверях лифта и остался доволен увиденным.

Когда двери открылись, он поднялся на верхний этаж и вошел в свою квартиру в пентхаусе. Первым делом включил на большом телевизоре в гостиной новостной канал. Под рассказ ведущего об Уоллисе и эксперименте S он подошел к бару и сделал себе «Темную бурю». Посмотрел новости еще немного, но беловолосый болван продолжал хаять дело всей его жизни, и он решил выйти на площадку и выкурить сигарету.

И замер – стекло в двери на площадку было разбито.

– Это моих рук дело, – раздался мужской голос у него за спиной.

Доктор Уоллис обернулся: из часовой башни вышел мужчина. Зачесанные назад черные волосы, лицо изможденное, так выглядит завсегдатай прокуренных баров. Синие джинсы, поверх чуть более светлой джинсовой рубахи – кожаная куртка. Худощавый, но явно крепкий, на шее узловатыми веревками выделялись мускулы.

– Кто ты, мать твою, такой? – нагло и бесстрашно заявил Уоллис, хотя пульс участился, а внутри все заныло. Кому понравится незнакомец в доме, да еще вооруженный – в правой руке мужчина держал бейсбольную биту.

– Билл, – сказал мужчина. – Меня зовут Билл.

– Какого черта ты делаешь в моем доме, Билл?

– Я пришел тебя убить, Рой.

Горло Уоллиса сжалось до размеров соломинки. Он с трудом сглотнул.

– Зачем тебе это нужно?

– Позволь представиться, Рой. Меня зовут Билл Фоксли.

Глаза доктора Уоллиса в ужасе расширились, и ощущение пустоты внутри усилилось в десять раз.

– Послушайте, – сказал он, подняв руки, – я не убивал Брук. Это был Чед Картер…

– Мне все равно, кто сломал шею моей сестре – ты или твой пациент-психопат. Факт в том, что она мертва, а была бы жива, если бы не ты и твой гребаный эксперимент…

Уоллис швырнул в Билла свою «Темную бурю» и бросился к входной двери. Он слышал, как тот идет за ним, и понял: открыть дверь не успеет, огребет бейсбольной битой по затылку. И крутанулся на месте.

Отведя удар битой предплечьем, Уоллис тут же шваркнул Билла в челюсть, и тот пошатнулся. Но Уоллис понимал, что без оружия ему не справиться. Он повернулся, намереваясь прорваться на первый уровень часовой башни, чтобы взять в бильярдной кий, – и столкнулся лицом к лицу со вторым нападавшим.

Он сразу понял, что это брат Билла Фоксли – схожая ухмылка на лице, вкрадчивая манера, такой же жилистый, – но мужчина уже замахнулся битой.

Отполированное дерево ударило доктора Уоллиса прямо в лоб. Боль взорвалась за глазами хаосом фейерверка. Он потерял сознание, не успев упасть на пол.

* * *

Доктор Уоллис пришел в себя от трубного грохота боли между ушами. Мысли и зрение застилала белая пелена, но он понял, что сидит в кресле, а руки связаны веревкой за спиной.

Сморгнув соленые слезы, он увидел Билла, который вышагивал перед ним по кухне со стаканом виски в руке.

Заметив, что он пришел в себя, Билл сказал:

– Давно пора, черт тебя дери.

– У меня есть деньги, – пробормотал доктор Уоллис, все еще плохо соображая, но страх заставлял его думать быстрее. – Посмотрите по сторонам. У меня много денег. Сколько вам нужно?

– Денег? – Билл невесело усмехнулся. – Мне не нужны твои деньги, красавчик. Мне нужна моя сестра. Но вернуть ее я не могу, значит, остается месть.

И Уоллис понял: Билла не купить. Сейчас этот человек его убьет.

– Поймите! – выдавил из себя он, яростно напрягая свои путы. – В смерти Брук я не виновен. Меня только что оправдали из-за…

Руки обхватили его голову сзади.

Второй брат.

Билл медленно кивнул, и не успел доктор Уоллис возразить, его голова дернулась влево. Он обмяк в кресле, веревка на запястьях не позволила ему упасть вперед, на лицо. Дыхание стало резким, прерывистым. Он знал, что у него сломан верхний шейный отдел позвоночника и он скоро умрет от удушья, как умерла Брук в переходе между зданиями. Даже осознав эту мрачную иронию, он с негодованием подумал: «Вы не имеете права! Я доктор Рой Уоллис! Я теперь знаменит!»

Билл Фоксли произнес елейным голосом:

– Спокойной ночи, доктор. Спи спокойно.

Это были последние слова, которые знаменитый доктор Уоллис услышал в своей жизни.

Примечания

1

Американские актеры, славящиеся нарочито резкими, неприятными голосами.

2

Кличка британского рок-музыканта Оззи Осборна.

3

Коктейль из джина или водки с грейпфрутовым соком, подававшийся в ресторанах на станциях автобусной компании «Грейхаунд».

Content

Джереми Бейтс
Эксперимент S

Пролог

Последний день занятий

День 1

День 2

Дни 3–5

День 6

День 7

Дни 8–9

День 10

День 11

День 12

День 13

День 14

Эпилог

Примечания