Джереми Бейтс

Эпидемия D

© М. А. Загот, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

Пролог. Настоящее

Мне было двенадцать лет, шел тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, когда в наш город пришла Эпидемия D – необъяснимая танцевальная болезнь.

Стоял конец сентября. Долгие, жаркие дни лета остались в прошлом. Листья на деревьях покраснели, пожелтели и порыжели, темнело все раньше и раньше.

Никто не знал, как воспринять маниакальное и неуправляемое желание людей танцевать… поначалу, во всяком случае. Позже появились теории и догадки, образованные мужчины и женщины пытались сложить головоломку и как-то объяснить необъяснимое, вдохнуть здравый смысл в немыслимое.

В итоге никто так и не понял, в чем было дело.

Правда, как я выяснил впоследствии, оказалась страннее вымысла.

То, чему я стал свидетелем и что пережил – пусть и частично – в ночь, когда Хомяк, Салли и я отправились на поле Райдерс-Филд, не отпускает меня вот уже тридцать один год. За этот долгий и несколько сумбурный период моей жизни я окончил Северо-Восточный университет с дипломом по философии. Женился на своей подруге по колледжу и развелся с ней три года спустя (по ее вине, хотелось бы верить, не по моей, но кто, черт возьми, знает?). Кем я только не работал, чтобы оставаться на плаву: например, исполнял обязанности ночного портье в гостинице. Если вам кажется, что сидеть за стойкой всю ночь чертовски тоскливо, вы правы… за исключением тех случаев, когда вы – страждущий молодой автор. Потому что этими ночами я писал свой первый роман, который, представьте себе, стал бестселлером по версии «Нью-Йорк таймс». После такой улыбки судьбы я опубликовал еще шесть романов, все они – бульварные ужастики, второсортная литература, на которую критикам жалко тратить время, но эти романы позволяют мне платить по счетам и целиком посвятить себя писательскому ремеслу. Меня это вполне устраивает.

Книга, которую я создаю, сидя за компьютером в квартире в центре Бостона, которую вы, мой молчаливый собеседник, прочтете когда-нибудь в будущем, мой издатель, вне всякого сомнения, назовет художественным вымыслом. Но смею вас заверить – это не вымысел. Нет, уважаемые дамы и господа. Каждое слово здесь – правда, и память мне не изменяет.

Немного о себе.

Я вырос в штате Массачусетс, в Чатеме, одном из пятнадцати городков, разбросанных по всему полуострову Кейп-Код. Если представить полуостров полусогнутой рукой, Чатем окажется на локте. На востоке – Атлантический океан, на юге – пролив Нантакет, а на севере – залив Плезант.

Чатем возник примерно в тысяча шестисотых годах, как община, занимавшаяся рыбацким и китобойным промыслом. К девятнадцатому веку он стал летним пристанищем богатой бостонской элиты, в большинстве уже сменившей павлиньи наряды Викторианской эпохи на более консервативную одежду. По иронии судьбы эти люди стекались в Чатем по тем самым причинам, которые до жути усложняли жизнь первых европейских поселенцев: изолированность городка и его близость к океану. Они приезжали сюда не в дилижансе или на пакетботе, а по железной дороге, которую к восемьсот семьдесят третьему году довели до Провинстауна. В восемьсот девяностом году президент Кливленд превратил свою резиденцию в Борне в первый «летний Белый дом», закрепив за Кейп-Кодом статус престижного места. Вскоре сюда подтянулись актеры и знаменитости (в том числе Хамфри Богарт, Бетт Дэвис, Генри Фонда, Орсон Уэллс), и, подобно крысам, идущим на запах сыра, за ними последовали дилетанты от искусства и туристы.

Если вы когда-нибудь посещали Кейп-Код, вы знакомы с его очарованием и притягательностью. На мой взгляд, этот извилистый кусочек атлантического побережья – один из самых интересных уголков страны. Лесистые возвышенности с согнутыми и перекрученными ветром соснами – прямо из сказок братьев Гримм; в чистых, холодных прудах с соленой водой все еще можно увидеть свое отражение; неглубокие ручьи и реки идеально подходят для ловли моллюсков во время отлива. Открытки с пологими дюнами и песчаными пляжами, что обрамляют живописные гавани и заливы, продаются тысячами.

В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом население Чатема составляло около шести тысяч. В период летних отпусков между Днем поминовения и Днем труда эта цифра переваливала за тридцать тысяч – отпускники и прочие туристы прибывали толпами, травили улицы своими фыркающими автомобилями, усыпали пляжи зонтиками и вливали в местную экономику большие деньги, что и позволяло семейным магазинчикам пережить межсезонье до следующего лета.

Когда в сентябре пришла Эпидемия D, летняя публика уже покинула город, причудливые дома и коттеджи в основном опустели, а некогда шумные улицы и пляжи стали одинокими и безмолвными.

В гостинице «Капитанский домик», забитой до отказа еще месяц назад, в предпоследнюю неделю сентября проживал всего один постоялец. Звали его Грегори Хенриксон. Видный парень, держался по большей части особняком. A утром шестнадцатого сентября горничная обнаружила в номере его труп: тело лежало на залитой кровью двуспальной кровати, а рядом, на тумбочке из красного дерева – отрезанная голова.

Никто тогда не связал Хенриксона и его дикую смерть с танцевальной лихорадкой, в следующие недели взявшей город в плен. Но Хенриксон к этой чуме имел самое прямое отношение. В Чатем ее завез именно он, и связанные с ней ужасные события – на его совести.

История Бена

Танец – это шествие дьявола, и тот, кто вступает в танец, входит во владения дьявола.

Святой Франциск Сальский

Глава 1. 1988 год

– Бежим! – завопил Хомяк не своим голосом. Это был какой-то пронзительный, почти девчачий фальцет.

Я оторвал взгляд от тротуара и сразу увидел Зверя. Он стоял чуть поодаль, на нашей стороне улицы, и смотрел прямо на нас.

Сердце сорвалось куда-то в желудок.

Зверь стремительно рванулся к нам.

Хомяк побежал в ту сторону, откуда мы пришли. Запоздало ойкнув, я кинулся за ним. Хомяк был примерно моего роста, но толстоват, и я быстро его догнал. Кличка Хомяк – на самом деле его звали Чак – приклеилась к нему пару лет назад, после выхода фильма «Балбесы».

– Куда? – прохрипел я.

– На Главную!

– Слишком далеко!

Я оглянулся через плечо. Зверь летел, прямо как олимпийский чемпион Карл Льюис, ноги едва касались тротуара, а руки работали как поршни. Я заметил, что он даже сбросил на тротуар рюкзак.

Я подумал: не сбросить ли и мне свой холщовый рюкзак, набитый книгами? Он шлепал меня по спине и мешал, как какой-нибудь якорь. Но тут Хомяк свернул налево, на каменную дорожку, что вела к большим дверям Божьего дома – церкви Святого Искупителя.

Я затормозил так резко, что шлепнулся на землю и поздоровался пятерней с тротуаром. С трудом поднявшись на ноги, я рванулся по дорожке к церкви, а Зверь перемахнул через трехфутовую живую изгородь, что ограждала церковные владения. Он неловко приземлился, сделал кувырок, тут же вскочил – и по диагонали через лужайку понесся прямо к нам, не теряя ни секунды.

Да, он был настроен серьезно.

Хомяк на полной скорости врезался в арочные двери из красного дерева. Пухлыми пальцами нащупал черные кованые дверные ручки, но я уже понял – нам хана. Двери будут заперты. И мы в ловушке. Зверь швырнет меня носом в бордюр, а потом топнет по затылку, и прощай зубы…

Одна из дверей со свистом распахнулась на хорошо смазанных петлях. Хомяк завизжал от облегчения. Боясь оглянуться через плечо – Зверь точно у нас на хвосте! – я втолкнул Хомяка внутрь. На четвереньках мы стремглав проскочили по лесенке с голубым ковром и ворвались в неф. Пробежали по проходу между дубовыми скамьями, куда обычно, распихивая друг друга, садились прихожане.

– Стоять! – скомандовал Зверь за нашими спинами.

Мы остановились. Не знаю почему. Скорее всего, просто потому, что бежать нам было некуда… возможно, верили, что тут нам сам черт не страшен. Все-таки мы в церкви. Под присмотром Бога. Это каким дураком надо быть, чтобы тронуть нас в Его доме. Правда?

Неправда.

Хомяк громко пыхтел, как бульдог его сестры, когда гонялся за теннисными мячиками на загаженном дворе у них за домом. Мое сердце тоже барабанило по ребрам что было мочи, а ноги так и подкашивались.

Мы оба повернулись лицом к нашей судьбе.

Мы не знали, как на самом деле звали Зверя, но «Зверь» для него было самое то. Каким-нибудь здоровяком с патлами он не был. Но весь состоял из мускулов. Широченные икры над узкими лодыжками, жилистые предплечья, мощные бицепсы, на шее – уродливые жилы культуриста. К тому же чисто внешне – законченный псих. Возможно, из-за маниакального блеска в темных глазах или пульсировавшей на лбу вены он напомнил мне Бонера из «Болезни роста» – или его злобного близнеца.

– Всё, считай, вы оба – покойники, – прорычал он с не предвещавшей ничего хорошего ухмылкой.

– В этот раз мы ничего не делали! – запротестовал Хомяк.

– Вы обозвали меня мудаком.

Он приближался к нам, медленно и угрожающе. Его руки были сжаты в кулаки.

То, в чем он нас обвинял, было правдой. В прошлый раз мы назвали его мудаком… между прочим, за дело.

В начале месяца, на второй день нового учебного года мы с Хомяком ехали на велосипедах в чатемскую школу, где вместе учились в восьмом классе. С тех пор, как три года назад мы стали лучшими друзьями, по утрам всегда ездили в школу вместе. Мы ехали на север по Кроуэлл-роуд и тут в первый раз встретили Зверя. Он нес здоровенную ветку, которую, наверное, отодрало от дерева во время ночной бури. Он держал ее поперек тела, и она перегородила весь тротуар, вынудив нас с Хомяком съехать на дорогу. Когда мы проезжали мимо, он одарил нас пресной улыбкой, довольный неудобствами, которые нам причинил.

Приподнявшись на педалях велосипеда и крутясь взад-вперед, чтобы удержать равновесие на малой скорости, я обозвал его мудаком.

Он моргнул, не в силах осознать, что какой-то шкет позволяет себе так дерзить старшему.

– Что ты сказал, пентюх?

Чувствуя себя уверенно на своем велосипеде, Хомяк крикнул:

– Сказал, пентюх, что ты мудак!

Безумные глаза Зверя стали еще безумнее. Он отшвырнул ветку… потом один за другим снял ботинки – и бросился за нами.

Мы помчались прочь. Мой велик был на высокой передаче, и я не мог разогнаться так быстро, как Хомяк. Я нажал на кнопку передачи, и цепь велосипеда со ржавым щелчком переключилась на другую. Я уже начал вовсю крутить педали, и тут Зверь цапнул мой рюкзак. Я слышал, как его босые ноги шлепают по дороге у меня за спиной, и сообразил, что теряю скорость. Понял: мне конец, крышка. И что меня, как старину Шалтая-Болтая, уже не соберет никакая королевская рать.

Но каким-то чудом я вырвался.

Зверь бежал за нами еще с десяток ярдов, потом остановился и давай честить нас на чем свет стоит. А мы дразнили его с безопасного расстояния. Конечно, что называется, не от большого ума. Раз он утром шел по Кроуэлл-роуд (скорее всего, к остановке автобуса для старшей школы на углу Кроуэлл и Главной), значит, жил где-то поблизости. А наша школа была как раз на Кроуэлл, значит, мы запросто могли пересечься с ним снова, либо по дороге в школу утром, либо по дороге домой после полудня.

Вот мы и пересеклись – утром.

– Мы же пошутили, – сказал Зверю Хомяк. – Честно.

– Да ну? – сказал тот и ухмыльнулся так, что его всего перекосило. – Сейчас я вам так врежу, что будете сопли глотать и запивать своими ссаками, ясно?

– Ты не можешь бить нас в церкви, – запротестовал я.

– Спорим, могу?

Кто-то позади нас откашлялся. Мы с Хомяком обернулись.

Задняя стена церкви была отделана деревянными панелями. Между двумя мрачными витражами висело такое же мрачное распятие. Справа от укрытого белой тканью алтаря, у только что закрытой двери стоял отец Берридж. Вместо занятного прикида для воскресной утренней мессы на нем были черные джинсы и черная рубашка с белым воротничком священника – мол, я такой же, как вы, только чуть более праведный. Из-под очков в черепаховой оправе на нас смотрели глаза стального цвета. Он явно не обрадовался, обнаружив трех пацанов, решивших порезвиться у него в святилище.

– Он хочет нас избить! – воскликнул Хомяк, тыча жирным пальцем в сторону Зверя.

– Они меня обозвали…

Взмахом божественной руки отец Берридж прервал все возражения.

– Сегодня никто никого бить не будет, – объявил он сурово. – Ни в этом Божьем доме, вообще нигде в городе. Ни сегодня, ни в любой другой день, если на то пошло. Если я о чем-то таком услышу, обязательно поговорю с вашими родителями.

– Да вы моих родителей в глаза не видели! – огрызнулся Зверь. Надо же, хватило наглости спорить не только со взрослым, но и со священником. Он вызывающе добавил: – Мой отец не живет в Чатеме, а мама тоже в церковь не ходит. Так что извиняйте.

– Поверь мне, сынок, – ровным голосом заявил отец Берридж. – Мне не составит труда найти твою мать и поговорить с ней по душам. А сейчас повторяю – никаких драк. Я ясно выразился?

– Да, сэр, – сказал Хомяк, дернув головой.

– Да, отец, – сказал я, подумав: как здорово, что есть священники и церкви!

Зверь что-то пробурчал, явно давая понять, что увещевания священника до него не дошли. Злобно взглянув на Хомяка и меня – этот взгляд говорил: драка будет, еще какая, и очень скоро, – он вышел из церкви.

Глава 2. Новая учительница

Продолжив путь в школу, мы взялись перемывать косточки Зверю. Этот клоун при нашей первой встрече скинул ботинки, а сейчас – нет, что это за прикол? Хомяк решил, что в первый раз у него были мозоли – либо от новых ботинок, либо оттого, что ходит без носков. Я, со своей стороны, предположил, что тогда у него были развязаны шнурки и он боялся наступить на них и споткнуться – сомнительная идея, конечно, но ничего умнее в голову не пришло.

Так или иначе, когда заверещал звонок и все мы выстроились у входа в класс, мысли о Звере выветрились из головы. Мое внимание переключилось на Хизер Рассел, которая стояла передо мной и болтала с Лорой Холсон. Несмотря на россыпь прыщиков вокруг рта, Хизер, пожалуй, была самой красивой девчонкой в школе. Золотистые волосы до плеч обрамляли лицо, а в голубых глазах мерцал загадочный сапфировый огонек. Мы учились в одном классе уже не первый год, но за все время я не сказал ей и десятка слов. Я вообще не мастер точить лясы с девчонками, а уж с хорошенькими и популярными – тем более.

А у Хомяка такой проблемы не было, и он тут же влез в их разговор:

– Эй, Хизер, чего это ты вчера прыжки в высоту в мешках пропустила? Прикинь, падаешь прямо на голову, можно последние мозги растерять!

Хизер ему улыбнулась, но свой разговор с Лорой не прервала. Еще одно достоинство – у нее было сердце ангела.

Хомяк, хоть его вежливо отшили, даже бровью не повел и тут же дернул Лору за доходившую ей до задницы медовую косу.

– Лора, похабный анекдот хочешь?

Невысокая и кругленькая, хотя и не толстушка, как Хомяк, Лора, пожалуй, была одной из самых неприятных и отталкивающих особ, каких я знал в те времена, – постоянно ворчала, не по одному, так по другому поводу. Моя мама назвала бы ее снобом – этим словом она часто описывала губернатора нашего штата, который в том восемьдесят восьмом году к тому же был кандидатом в президенты от демократов.

Лора состроила Хомяку мрачную гримасу и сказала:

– Батончиков объелся, что ли?

Ткнув меня локтем под ребра, Хомяк скорчил рожу, изображая недовольную Лору. Меня всегда восхищала эта его наглость: мало того что он запросто мог заговорить с любой девчонкой, так еще и насмехался над ними. Наверное, понимал, что с таким толстяком ни одна на свидание не пойдет, да и дружбу водить не будет, а раз терять нечего, то и не парился с ними, оставался самим собой.

С другой стороны, я… ну, я не был красавцем, но уродом меня тоже не назовешь, и я не раз представлял себя женатым на Хизер. Меня посещали всякие романтические мысли: где мы будем жить, сколько у нас будет детей и прочая подобная хрень. Это в какой-то степени объясняло, почему в ее присутствии у меня всегда отнимался язык. Одно неверное слово – и все мое придуманное будущее в одночасье рухнет.

Болтовня перед классом стихла – это явился наш учитель, мистер Риддл: в одной руке брелок с ключами, в другой кофе в бумажном стаканчике. В отличие от большинства других учителей-мужчин, он не носил костюм и галстук или хотя бы вельветовые или холщовые брюки с рубашкой на пуговицах. Нет, в школу он приходил в фирменных кроссовках, спортивных брюках и футболках. Сегодня на нем были голубые спортивные штаны и одна из самых любимых футболок: белая, а на груди болотно-зеленая надпись «Сэр!». Он настаивал, чтобы мы обращались к нему именно так. Не мистер Риддл, не учитель. Только «сэр». Из-под потертой пятнистой бейсболки торчали пучки седых волос. Как обычно, от него разило сигаретами.

Звеня ключами, он отпер дверь в класс. По дороге к своему большому столу в передней части комнаты он сказал:

– Садитесь, слушаем утренние объявления!

Мы с Хомяком повесили рюкзаки на крючки в задней стене класса и сели за парты в последнем ряду. В первый день занятий Сэр позволил каждому выбрать, где кто хочет сидеть, хотя большинство других учителей рассадкой занимались сами, чтобы самые хулиганистые сидели в первом ряду, где за ними легче присматривать. Но Сэр сделал оговорку: будете валять дурака – пересажу. Пока он переселил только Гарри Бута, хотя кое у кого уже стояло две галочки. Третья – и ты с позором отправляешься в первый ряд.

В заднем ряду вместе со мной и Хомяком сидела худенькая Таня Элдридж, друзей у которой было около нуля, а еще Крейг Снелли, у этого дела обстояли не лучше. Крейгу требовались локтевые костыли, чтобы легче ходить, – у него была болезнь, ноги сводило судорогой, если он пытался стоять или ходить без посторонней помощи (рассеянный склероз, как я теперь понимаю). Все называли Крейга Вонькой – ноги не всегда могли вовремя довести его до туалета. Поэтому он сидел не просто в последнем ряду, но и рядом с дверью. К несчастью для него, наш класс находился на втором этаже, а мужской туалет – в подвале. Так что даже место рядом с дверью не гарантировало, что он не описается. В нашей школе ни с кем особо не церемонились.

По громкой связи прокрякали утренние объявления, класс заученно отбарабанил клятву верности, после чего Сэр нацарапал на доске дату.

Без особого приглашения все взяли свои тетради и записали дату туда. Я в последнее время увлекся скорописью и немного гордился тем, что могу писать не отрывая ручки от бумаги.

Кто-то постучал в дверь. Через мгновение она распахнулась, и в класс просунула голову привлекательная женщина. Все дружно уставились на нее, и под этим подростковым рентгеном она почувствовала себя слегка неловко.

– А, мисс Форрестер! – с улыбкой приветствовал женщину Сэр. – Вижу, вы нас нашли? В углу стоит парта, там написано ваше имя.

Обойдя класс сзади, словно опоздала на воскресную мессу, она села за парту и достала из сумочки блокнот и ручку.

Сэр уселся на угол своего стола, упер одну ногу в пол и, покачивая в воздухе другой, сказал:

– Мисс Форрестер проведет с нами ближайшие?..

Она откашлялась.

– Две недели. Десять уроков.

Все повернулись на своих местах, чтобы изучить – и оценить – ее. Дети большие мастера оценивать взрослых, а взрослым это, как правило, и невдомек. Мы делали выводы за секунды, а не за часы или дни. Большинство из нас в классе в ту минуту, скорее всего, уже прикидывали, что может сойти с рук, а что нет, если мисс Форрестер когда-нибудь возьмет в руки бразды правления классом. И большинство этих расчетов наверняка были верны.

Физически мисс Форрестер напоминала Хизер Рассел, только светлые волосы были не прямые, а вьющиеся, и она была намного старше – хотя и моложе остальных учителей в школе. На ней был фиолетовый пиджак с большими подплечниками, поверх блестящего серебристого топа. Топ был свободного покроя, но под ним просматривались очертания бюстгальтера. Хомяк сказал бы, что у нее отличные сиськи, и не ошибся бы.

Мне стало интересно, кто она такая и почему притаилась на задней парте. По моему опыту, ничего хорошего это не сулило. В прошлом году несколько девочек из моего класса обвинили нашего учителя, мистера Бренингера: дескать, он массировал им плечи, когда они сидели за партами, и заглядывал к ним в раздевалку на уроках физкультуры. Я никогда ничего подобного не видел лично и, будучи одиннадцатилетним ребенком, не понимал, из-за чего тут поднимать шум. Но быстро уяснил, что поднимать шум есть из-за чего, потому что однажды после обеда к нам в класс пришла заместитель директора и села, но не сзади, а рядом с мистером Бренингером. Она попросила каждую из девочек, подавших жалобы, – среди которых были Хизер Рассел и снобка Лора Холсон, – подробно объяснить, что именно их смутило. Не помню, как мистер Бренингер выкручивался, но он все отрицал. Я решил, что на этом делу и конец, потому что назавтра все пришло в норму. Однако в новом учебном году мистер Бренингер в школе не появился, и куда он подевался, никто не знал.

Оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать: старый извращенец был явно смущен из-за всей этой истории и возвращаться в школу не захотел. Впрочем, возможно, у него просто отобрали учительскую лицензию и не разрешили вернуться.

Как бы то ни было, в день, когда мисс Форрестер пришла в наш класс, я надеялся, что Сэр не массировал плечи девочек и не подглядывал за ними, когда они переодевались перед физкультурой. Он был хороший учитель, другого я не хотел. Что, если его заменят на мистера Занардо, другого учителя восьмого класса в нашей школе, у которого на меня зуб?

С первого ряда Гарри Бут спросил:

– Вы будете нас учить, мисс?

– Подними руку, Гарри, – напомнил ему Сэр.

Тот провел тыльной стороной ладони по лицу – у него вечно текло из носа – и лениво поднял руку.

– Вы будете нас учить, мисс?

– Не уверена, – ответила она. – Решать мистеру Риддлу.

– Так вы учительница? – спросил я, подняв руку.

– Собираюсь ею стать. И если мистер Риддл позволит мне провести с вами несколько уроков, я с удовольствием.

– Разрешите ей учить нас, сэр? – спросил Гарри, шмыгая носом.

– У меня возражений нет. Но давайте дадим мисс Форрестер несколько дней, пусть она освоится в классе, познакомится с вами. Есть еще вопросы?

Поднялось несколько рук.

– Элиза? – сказал Сэр.

– Где вы живете? – спросила Элиза Саммерс.

– В смысле, откуда я? Из Провинстауна, в Верхнем Кейпе.

– Почему вы не преподаете в Провинстауне, если вы оттуда?

– Нужно, чтобы кто-то из школьных учителей согласился стать наставником старшекурсника. Именно наставником, а не просто разрешил присутствовать на уроках. У всех учителей в Провинстауне, к которым я обращалась, очень плотный график.

Еще одна рука.

– Пожалуйста, Стив, – предложил Сэр.

– А зачем на учителя учиться? Ведь учителя ничего не делают.

– Приходится мириться с подобными невежественными заявлениями, – сказал Сэр, подавляя последовавший за этим взрыв смеха. – На самом деле, если кажется, что учитель ведет уроки безо всяких усилий, это ему только в плюс. Мартин?

– Вы замужем? – спросил тот.

Снова смех, хотя на этот раз не такой громкий и слегка неловкий. Спросить такую красотку, как мисс Форрестер, замужем она или нет, равносильно признанию, что ты сам хочешь на ней жениться. Можно не сомневаться: половина мальчишек в классе, включая меня, хотела именно этого.

– Она мисс, а не миссис, – громко заявила Элиза. – Вот тебе и ответ!

– На этом мы и закончим. – Сэр поднялся. – Открыли учебники истории на второй главе. Работаем, работаем, работаем!

Глава 3. Записка

Хомяк бросил мне записку, свернутую в шарик размером с камешек. Он плохо прицелился, и записка упала на пол в паре футов от моего стола. Сэр что-то писал на доске, повернувшись к нам спиной. Я взглянул на мисс Форрестер. Она перебирала свои бумаги.

Я столкнул ручку со своего стола и нагнулся, чтобы подобрать ее вместе с запиской. Развернул бумажный шарик у себя на груди, чтобы мисс Форрестер ничего не заметила – вот головная боль, когда учителя и спереди, и сзади!

Хомяк написал два слова:

Она крутть!

Интересно, он думает, что «круть» пишется с двумя «т», или он это специально, чтобы усилить впечатление? Хомяк, он такой.

Я пожал плечами в его сторону. Ему нужен письменный ответ? Ну да, круть. Я бросил записку на полку под партой, где с моими тетрадками и учебниками соседствовали еще с десяток выброшенных записок. И продолжил переписывать то, что Сэр писал на доске.

Прилетела еще одна записка, на этот раз прямо мне на колени. Поначалу я ее не тронул, но все-таки не выдержал:

И задница шикарная! Спорить готов, ты хочешь по ней шлепнуть!

Я скорчил ему рожу. Тоже мне, специалист по задницам! Шикарная, не шикарная. И как по ней шлепнуть? Ему-то откуда знать? Наверное, насмотрелся порнофильмов у старшего брата. Мы смотрели один такой под названием «Загул с однокурсницами», когда я остался у него на ночь, и там было много шлепанья по заднице, и еще много чего неприличного. Хомяку все это очень зашло, а я смотрел с какой-то брезгливостью.

Херувимская ухмылка на лице Хомяка вдруг исчезла, он уставился на доску и принялся старательно строчить в своей тетради. Я понял, что это значит, еще до того, как поднял глаза и увидел: за мной стоит мисс Форрестер и протягивает руку.

– Дайте сюда, – тихо сказала она.

Я прикрыл записку рукой.

– Что дать?

– Пожалуйста, сейчас же.

Некоторые одноклассники спереди оглянулись.

– У меня ничего нет, – тупо буркнул я.

– Записка.

– Что такое?

Это был Сэр, и я понял: мне капец.

Мисс Форрестер указала на Хомяка.

– Этот молодой человек передал этому молодому человеку записку.

– Давай записку, Бен, – велел мне Сэр. – Наши правила знаешь.

– Вы прочитаете вслух? – обрадовался Гарри Бут.

– Тихо, Гарри.

– Есть же правило…

– Тихо. Бен, передай записку мисс Форрестер. Сейчас же.

Щеки у меня вспыхнули. Как можно отдать ей эту записку? «И задница шикарная! Спорить готов, ты хочешь по ней шлепнуть!» Нет. Исключено.

От отчаяния я сунул бумажку в рот и проглотил ее, и мой кадык эффектно подпрыгнул.

Класс разразился криками «Ну, вообще!» и «Во дает!».

– Надеюсь, это было вкусно, Бен, – сказал Сэр, перекрывая шум. – Будешь наказан, тебе предстоит аудиенция с твоим покорным слугой.

Когда прозвенел звонок на перемену и все выбежали из класса порезвиться, я остался сидеть на месте. Мисс Форрестер вышла к учительскому столу поболтать с мистером Риддлом. На меня они не обращали внимания, и на мгновение я подумал: может, Сэр забыл, что решил меня наказать? Я тихо поднялся и посмотрел на открытую дверь.

– Ты куда собрался, Бен? – спросил Сэр.

– Достать из рюкзака перекус?..

Он одобрительно кивнул. Я подошел к стене, снял с крючка мой холщовый рюкзак и извлек коричневый бумажный пакет с обедом. Заглянув внутрь, я обнаружил сэндвич с арахисовым маслом и джемом, яблоко, коробочку с соком, два печенья в пакетике и батончик мюсли. Можно взять печенье, но, если съесть его сейчас, к обеду ничего вкусного не останется. С неохотой я выудил батончик, засунул бумажный пакет обратно в рюкзак и вернулся к своей парте. Увы, в батончике оказались кусочки орехов и фруктов, а не шоколадная стружка. Но в животе урчало, а батончик был все же лучше яблока.

Жуя, я открыл тетрадь по религии на задней внутренней стороне обложки, где я трудился над карандашным наброском Реджи Лемелина, нового вратаря «Бостон Брюинз». Рисунок был наполовину готов и выглядел вполне бомбически. В последние годы в классе стали вешать на стены любые «произведения искусства», и мои работы обычно были лучшими. Родители подкинули мне идею, что я, когда вырасту, буду работать в компании «Дисней». Это было круто, и, казалось, достойное будущее мне обеспечено.

Но в начале этого года в школе появился новенький из Спрингфилда.

Его звали Билли Браун, и рисовал он так, что можно было обзавидоваться. Втайне я думал, что он талантливее меня. Реализм его не интересовал. Он рисовал карикатуры, лица с большими носами без подбородков и все такое. Это было похоже на рисунки из комиксов, ничуть не хуже. Однажды я попробовал скопировать одно из его лиц, и вышло довольно неплохо. Но когда я захотел нарисовать в этом духе что-то свое, вышла полная лажа. Тут я и понял, что умею только копировать чужое, а выдумывать картинки самому, как Билли, – кишка тонка, и в голову закралось сомнение, что меня действительно возьмут работать в «Дисней».

Я взялся штриховать вратарский щиток Лемелина (скопировав его с хоккейной карточки, когда он еще играл за «Калгари Флэймз»), и тут Сэр сказал:

– Бен?

Я настороженно поднял глаза. Иногда учителя заставляли наказанных выполнять какие-то поручения, например отнести в учительскую табель посещаемости. Однажды меня попросили принести кабачок со школьного огорода; по сей день не имею понятия, зачем учителю понадобился кабачок.

– Через пять минут звонок. Хочешь в туалет – иди.

В туалет мне не хотелось, но это лучше, чем торчать за партой. Я вышел из класса и понесся вниз мимо Крейга Снелли, который как раз поднимался по лестнице. Он всегда приходил с перемены раньше, чтобы войти в класс первым, иначе его наверняка бы затоптали. Когда тебя не держат ноги, это плохо в любом возрасте, но в средней школе, где все не столько ходят, сколько бегают, это совсем беда.

– Привет, Крейг, – сказал я, проносясь мимо него. Я никогда не называл его Вонькой; мне казалось, что это слишком вульгарно.

– Привет, Бен, – сказал он, остановившись, чтобы перевести дух. Ноги у него были, как у марионетки, вялые и немощные. А верхняя часть тела, наоборот, состояла сплошь из мускулов.

Наверное, он хотел меня разговорить, поэтому я сказал ему:

– Мне нужно в туалет. У меня всего пять минут.

В школьном подвале царила странная атмосфера, возможно, по простой причине: там всегда было тихо и пусто. Там проводились только уроки труда и домоводства, соответственно, классы почти всегда были свободны. Еще там находилась учительская, поэтому шансов нарваться на учителя было больше, чем где-либо еще в школе, поэтому школьники старались заходить в подвальный этаж, только когда было уже совсем невтерпеж.

Стены мужского туалета были выкрашены в голубой цвет. Я подошел к одному из писсуаров, поняв, что мне все-таки надо отлить. Сделав дело и застегнув молнию, я собрался уходить… и услышал смех в одной из туалетных кабинок. Под закрытой дверью увидел две пары ног.

– Кто там? – спросил я, подходя.

Смех прекратился.

– Никто.

– Крис? – Я узнал его по голосу.

– Бен?

– Вы что там делаете?

Дверь распахнулась. Крис Андерсон и Кен Макфи стояли плечом к плечу и ухмылялись. В руках Крис держал большую книгу, раскрытую где-то посредине. Он показал мне обложку. Автор – Стивен Кинг, название «Томминокеры». На обложке сквозь жутковатый зеленый туман просматривался силуэт дома. Самыми толстыми книгами, какие мне довелось читать, были «Братья Харди», но кто такой Стивен Кинг, я знал. Как-то раз мы с Хомяком взяли в прокате его фильм, там грузовики и другие машины оживали и убивали людей.

– Разве это не страшно? – спросил я, не понимая, над чем они смеются.

– Прочитай еще раз, – предложил Кен и снова захихикал.

Крис прочитал отрывок, выделяя голосом все перченые слова:

– «Вправь себе мозги, Бобби. Если хочешь и дальше делать то, что тебе нравится, вправь себе гребаные мозги и завязывай со своим гребаным нытьем. От твоего гребаного нытья меня тошнит. От твоего гребаного нытья меня блевать тянет».

Это их развеселило, и я тоже улыбнулся. Столько ругани сразу и правда прикольно.

Кен сказал:

– Прочитай там, где про месяц.

Мне стало интересно, чем их заинтересовал месяц. Крис открыл книгу на загнутой странице и прочитал:

– «Но после душа она положила прокладку в свежую пару хлопчатобумажных трусиков, натянула их на себя, проверила простыни и увидела, что на них ничего нет. Месячные пришли раньше, но у них хотя бы хватило такта подождать, пока она почти проснется».

Это их совершенно развеселило, и я снова улыбнулся. Над чем надо смеяться, я не понял, но показывать, что не уловил юмора, тоже не хотелось.

– Спорить буду, – сказал Крис, – ты даже не знаешь, что такое месячные.

– Знаю.

– И что это?

От ответа меня спас вошедший в туалет мистер Занардо. Нахмурившись, он спросил:

– Что такое тут делается?

В отличие от Сэра, Дебилардо, как некоторые из нас называли этого урода за его спиной, всегда ходил в деловых костюмах. Сейчас на нем был светло-коричневый с бежевыми заплатами на локтях. Узел красного галстука был затянут так туго, что на него вывалился дряблый подбородок. Он не был толстым. Скорее, я бы сказал… солидным. Пышная рыжеватая шевелюра и бородка делали его похожим на Теда Дибиаси, «Человека на миллион долларов».

– Ничего, – быстро сказал я и пошел к двери.

– Стой на месте, Бен, – велел он мне. – Крис, что у тебя за книга? Из библиотеки?

– Нет, – возразил Крис. – Моего брата.

– Дай сюда.

Он театральным жестом протянул руку. Это был фирменный номер учителей – протягивать руку, когда что-то хотят отобрать. Пикантную записку, книгу для взрослых, жеваную жвачку, да что угодно, не важно. Им просто нравилось отбирать вещи у детей.

– Но это же моего брата, – запротестовал Крис. – Он их собирает.

– Я сказал, дай сюда. Раз, два…

Крис неохотно сунул мягкую обложку в руку Дебилардо.

Дебилардо взглянул на обложку и сказал:

– Тебе не кажется, что для твоего возраста это рановато?

Крис пожал плечами.

– Родители разрешают мне читать все, что я хочу.

Кен ухмыльнулся.

– Даже «Плейбой»?

– Помолчи, Кен, – рассеянно сказал Дебилардо. Он оглядел заднюю обложку. Я ждал, что он найдет загнутые страницы с ругательствами. Но он лишь посмотрел на нас и сказал: – Парни, вы же знаете, что вам здесь нечего делать.

– В туалете? – спросил я, нахмурив лоб.

– Давай специально для тебя, Бен, построим фразу по-другому. Вам можно заходить сюда, чтобы использовать туалет по прямому назначению. Но вам нельзя здесь шататься и валять дурака. Во время перемены ты должен быть на улице.

– Мне нужно было поссать.

– Что-что?

– Надо было пописать, – поправился я. – А на этой перемене я наказан, так что выйти на улицу не могу.

– Вот как? – Он приподнял бровь. – Тогда вам дополнительное наказание в обеденный перерыв. Всем троим. В двенадцать ко мне в класс, и не заставляйте меня вас искать.

Глава 4. Наказание

Я вернулся за свою парту как раз перед звонком об окончании перемены. Когда в класс вошли остальные, я, опустив голову, дорисовывал хоккейного вратаря. Я был на взводе, и разговаривать ни с кем не хотелось. Сидеть в классе на перемене – это всего двадцать минут, пережить можно. А вот обеденный перерыв – это уже сорок пять минут, сиди и дохни от скуки. Это еще хуже, чем остаться в школе после уроков. После уроков учителям самим охота домой, поэтому подержат тебя минут десять, пока собирают свои вещички и приводят класс в порядок.

Я слышал, как Хомяк хвастался хет-триком – на перемене они гоняли в футбол теннисным мячиком. Не слышать его было невозможно. Он говорил в два раза громче всех остальных, особенно когда запыхался или был в запале, как тогда.

– Бен, чувак, ты такое пропустил, вот мы оттянулись! – почти закричал он на меня. – Глотать записки в классе – с этим надо завязывать.

– Отвали, – огрызнулся я. – Это все твоих рук дело.

– Не можешь терпеть жар, парнишка, – проваливай с кухни!

Тут надо кое-что сказать о Хомяке.

Его родители были хиппи, круглые сутки под кайфом, и никаких правил в доме не существовало – возможно, поэтому Хомяк и считал, что ему сойдет с рук что угодно и где угодно. Но важнее другое: выражались его родители исключительно штампами. То ли они слишком обкурились, чтобы выражаться как-то более оригинально, то ли видели в этом особый шик, трудно сказать. Но стоило зайти к Хомяку в гости, сразу услышишь: «Забей на это, крошка Чаки», или «Что, язык проглотил, приятель?», или «Только время нас рассудит, мой малыш», или «Обожаю тебя больше жизни, придурочек» – да-да, родители Хомяка так его и называли: «придурочек». И вот Хомяк примерно год назад перенял любовь родителей к штампам и теперь сыпал ими по поводу и без повода. Поначалу это меня здорово доставало, тем более что эти штампы он часто запускал не к месту, но сейчас я перестал обращать на это внимание – привык, Хомяк есть Хомяк.

Сэр хлопнул в ладоши, мол, пора за дело, и весь урок мы вычисляли длины сторон геометрических фигур. В геометрии я не силен. Не сказать что я не старался. Сэр задал нам шесть вопросов, и я пыхтел над ними как мог. Но цифры и углы – это не мое. В итоге я совсем пал духом и написал ответы как бог на душу положит. Сэр увидел, что я «закончил», и велел мне написать первый ответ на доске. Понятное дело, результат его не устроил. Кажется, он сказал, что я как в лужу чирикнул, хотя социальная сеть со схожим названием появилась только десятилетия спустя.

В начале двенадцатого весь класс дружной цепочкой направился в спортзал на урок физкультуры. Иногда там бывала скукотища, когда приходилось крутить обруч или лазить по канату. Но в тот день был футбол. Мы поделились на две команды – в мою команду меня выбрали третьим, – потом из кладовки достали четыре оранжевых конуса и обозначили ими ворота, только без сеток. Футбольного мяча поблизости не оказалось, и мы взяли один из красных скачущих мячей, которым лучше играть в вышибалы. Он больше и легче, чем футбольный, ног слушается хуже, но, если захочешь, запулить его можно хоть до луны. Гарри Бут не преминул этим воспользоваться. Стоило мячу попасть к нему – и он зафигачивал его до самой крыши (где на балках уже устроилось несколько мячей, включая отсутствовавший футбольный).

После его очередного кретинского удара мяч срикошетил от стены и отлетел мисс Форрестер прямо в лицо. Завизжал свисток, игра остановилась, и Сэр вывел мисс Форрестер с пылающими щеками и полными слез глазами из спортзала. Кто-то из девочек взялся было отчитывать Гарри, но он тоже за словом в карман не полез, мол, нечего было этой мисс Форрестер у штанги стоять. Пожалуй, он был прав. Спортзал большой, могла бы выбрать место получше. Короче, вышло то, что вышло. Играть дальше мы не стали и раньше времени вернулись в класс, где Сэр просто рассадил нас по местам и велел сидеть тихо, вплоть до звонка на большую перемену. Я стал доставать из рюкзака свой обед, но тут рядом возник Хомяк и сказал:

– Джордж жлоб, не дал нам поиграть своим теннисным мячиком. Идем, может, другой найдем где-нибудь во дворе?

– Не могу, – сказал я. – Меня наказал Дебилардо.

– Еще раз? – радостно взвыл он. Если у кого беда, Хомяк прямо всей душой радуется. – Что натворил в этот раз, чувак? Съел еще одну записку?

– Крис с Кеном читали в туалете Стивена Кинга. Дебилардо решил, что я читал вместе с ними.

– Тебя наказали за то, что ты читал книгу? Чувак, у этого козла на тебя зуб.

– То-то и оно. – Я пожал плечами. – Короче, надо рулить туда. Опоздаю – он взбесится, еще и после уроков меня оставит.

Класс мистера Занардо находился в конце коридора на втором этаже. Дверь была приоткрыта, но в классе никого не было. Я подумал: может, просто смыться во двор? Но он наверняка за мной придет. В общем, я сел за парту в середине класса. Через минуту появились Кен и Крис.

– Где Занардо? – спросил Крис.

– Хрен его знает, – сказал я.

– Может, забыл, что наказал нас? – с надеждой в голосе предположил Кен.

– Садитесь, ребята! – прогремел по коридору зычный голос.

Крис и Кен бухнулись за парты справа от меня. Через минуту, жуя яблоко, на пороге появился мистер Занардо. В другой руке он держал контейнер с едой.

– Нет, так не пойдет, – сказал он с полным ртом. – Бен, на первую парту, живо. Крис, остаешься на месте. Кен, на последнюю парту.

Я пересел на первую парту, из рюкзака достал учебник по математике и тетрадь. Дебилардо уселся на стул за большим учительским столом, закинул ногу на ногу.

– Чем собрался заниматься, Бен?

Я перестал искать в пенале острый карандаш и хмуро уставился на него.

– Домашняя по математике? – Он улыбнулся. – Не думаю, приятель. Ты же наказан.

– Другие учителя позволяют делать уроки, если наказан.

– То другие, а то я.

– А что нам тогда делать? – спросил Крис.

– Сидеть и думать о том, почему вы здесь оказались.

– Потому что читали книгу? – проворчал Крис, превращая ответ в вопрос.

– Где твои мозги, Крис? – Дебилардо снова хрустнул яблоком. – Разве я в туалете не ясно выразился? Вы здесь, потому что были там, где быть не положено…

– Сэр сказал мне, что я могу сходить в туалет, – заявил я.

Дебилардо с пугающей силой шлепнул ладонью по столу.

– Закрой рот, Бен. Сам знаешь, чем вы там занимались!

Он достал из ящика стола книжку Стивена Кинга, открыл ее на одной из загнутых страниц и прочитал вслух абзац со всеми неприличными словами.

Я был поражен. Слышать, как ругаются учителя, мне доводилось. Особенно этим славился мистер Риддл. Но его брань была всегда дурацкая и безобидная, вроде «в лужу чирикнул». Дебилардо читал эти бранные слова со смаком, и, хотя он и не произносил их в мой адрес, мне стало не просто неуютно, но даже жутковато. Закончив читать, он оглядел каждого из нас – на мне его взгляд задержался дольше, чем на других, – и добавил:

– Теперь будете сидеть здесь молча и думать, за каким чертом вы читали эту хреноту, а там сами решайте, стоило ли из-за нее так бездарно проводить обеденный перерыв. Ясно?

Некоторое время в классе висела тишина, если не считать чавканья обедавшего каким-то вонючим карри Дебилардо и криков резвившейся за окном детворы. Я глянул на настенные часы: 12:10. Еще тридцать пять минут. Я положил руки на парту, а сверху – лоб. Да, денек хуже не придумаешь.

В 12:30 мистер Занардо объявил:

– Крис, Кен, свободны.

Они подскочили на ноги и метнулись к двери.

– Только идти, а не бежать, – крикнул Дебилардо им вслед.

– А я? – спросил я, подняв голову и мигая, чтобы отогнать мелькавшие в глазах звезды. Видимо, я заснул. Дебилардо сидел, положив ноги на стол, на животе у него лежала открытая книжка Стивена Кинга. Похоже, он читал ее с самого начала.

– Что ты? – спросил он, не поднимая головы.

– Я тоже могу идти?

– Еще посиди. – Он перевернул страницу.

– Но Криса и Кена вы отпустили.

– Что подумает твоя мама, если узнает, что ты читаешь такое? – спросил он, все-таки глянув на меня и подняв бровь. Я вздохнул.

– Это не моя книга, я ее не читал. Я зашел в туалет, чтобы… пописать, а Кен и Крис уже были там, они ее читали. Мне просто стало интересно, над чем они смеются.

– Ты что же, закладываешь своих друзей?

– Просто говорю, как было.

– А утром тебя за что наказали?

Я не думал, что должен ему все выкладывать, но, если не отвечу, он совсем на меня окрысится.

– Мне передали записку.

– И мистер Риддл тебя за это наказал?

Я пожал плечами.

– Мне спросить у мистера Риддла?

– Я эту записку съел, – сказал я, стараясь не нервничать.

Дебилардо засмеялся каким-то густым рыком. Спрашивать меня, зачем я съел записку, он не стал, да я бы этому дундуку точно не сказал. Он просто покачал головой, будто я его разочаровал, и сказал:

– Два наказания за один день, Бен. Что подумает твоя мама?

«Мама подумает, что ты последняя мразь, потому что наказал меня ни за что, вот что она подумает, дубиноголовый».

Он сказал:

– Возможно, я скажу ей об этом завтра на родительском собрании?

Я уставился на него. Он расскажет маме? Он даже не мой учитель!

– Она ведь придет, Бен?

Я неохотно кивнул.

– С отцом?

Я мотнул головой.

– Он с работы раньше шести не приходит.

Я чувствовал, что Дебилардо сверлит меня взглядом, но поднять глаза не отважился, хотя ненависть во мне так и кипела.

– Иди, Бен.

Я от удивления моргнул, но мешкать не стал. И вышел из класса – именно вышел, а не побежал.

Глава 5. Настоящее

– Чтоб тебе пусто было, – сказал я, вставая из-за компьютерного стола в центре своей маленькой бостонской квартиры. Сорвал с головы наушники и швырнул на стол, даже не нажав на клавишу «стоп». Джон Леннон продолжал петь «Оставайся со мной», хотя голос сразу скукожился и задребезжал.

Я отнес пустую кофейную кружку на кухню, включил конфорку на газовой плите и поставил на нее до половины наполненный водой чайник. Прислонившись к стойке, оглядел свою студию. Купленный через интернет компьютерный стол, на нем мой ноутбук, рядом черное офисное кресло, довольно прочное – не потому, что у меня лишний вес, просто я сижу в нем каждый день, и раскладушка с поролоновыми матрасом и подушкой. На этой хлипкой конструкции я спал всего несколько раз, все время ворочался, и на следующее утро тело возвращалось к жизни недовольным.

Вообще-то я живу в таунхаусе с тремя спальнями в Бэк-Бэй. Студию я арендовал, чтобы служила мне кабинетом: дома слишком многое отвлекает, мешая выполнять ежедневную норму в две тысячи слов. Именно поэтому обстановка в студии спартанская. Ни телевизора, ни книг, почти ничего съедобного в шкафах – от плотного обеда сразу клонит в сон. Интернет есть, да, но я пользуюсь им только для справки и чтобы слушать музыку.

Чайник засвистел. Я снял его с конфорки и налил воды в кружку. Насыпал туда ложку растворимого кофе и открыл холодильник. На верхней полке – с десяток пластиковых пакетов со сливками. На нижней – столько же бутылок бурбона. Такой запас избавлял от нужды часто ходить в супермаркет – каждое утро я выпивал семь-восемь порций кофе с молоком, потому что писал в основном по утрам, а пополудни, когда правил написанный утром текст, позволял себе две-три порции виски. Добавьте сюда смазанный арахисовым маслом банан на завтрак, хот-дог из магазина на Атлантик-авеню на обед, сухой аперитив и замороженную еду на ужин, и вы получите мой каждодневный рацион.

Может, и не самый здоровый, но для работы вполне подходящий.

Я налил в кофе добрую порцию молока, убрал пакет в холодильник и уже собирался вернуться к компьютеру, но тут раздался стук в дверь.

Ко мне сюда приходил только один человек, поэтому я понял, кто это, еще не открыв дверь. И не ошибся – это была Несса Надер, американка египетского происхождения с приятным арабским акцентом. Проще всего описать Нессу так: она похожа на Диану Трой из «Звездного пути», но не носит форму, и у нее нет телепатических способностей.

Видимо, ей под сорок – не потому, что она выглядит на этот возраст (тридцать, максимум тридцать пять). Просто она сказала мне, что ее сын поступил в колледж в прошлом году, как раз перед тем, как я заселился в это здание. Как соседи, мы часто сталкивались в коридоре или в лифте. Постепенно приветственные кивки или обмен парой реплик о погоде переросли в дружескую болтовню. Все резко изменилось, когда она пригласила меня к себе на чашечку кофе – каким-то неведомым образом мы оказались в постели. Это было полгода назад, и с тех мы встречались раз в неделю или около того, иногда у нее, иногда у меня. Она сказала мне, что формально замужем, но они с мужем больше не живут и практически не общаются. Я верил ей, потому что никогда не видел у дверей ее квартиры мужчину.

На Нессе был белый кардиган поверх цветастого платья и ее всегдашние золотые и серебряные побрякушки. В руках – пластиковый пакет с продуктами из супермаркета «Рош бразерс». Именно там я покупал молоко и виски.

– Привет, – сказал я, обрадованный ее появлением. – Решила меня подкормить?

– Ты же, кроме хот-догов, ничего не ешь.

– Кажется, мы знаем друг о друге слишком много.

– Как пишется?

Это была первая фраза, с которой ко мне обращались при встрече. Обычных людей, не живущих писательским ремеслом, спрашивают: «Как дела?»

– Вполне, – заверил ее я. – Взялся за новую книгу.

– Тебя давно не было видно. Я уж думала, съехал.

– В прошлом месяце взял паузу. Так что торчать здесь причин не было. – Я понял, что сказал бестактность, учитывая наши отношения, пусть и без взаимных обязательств. – В том смысле, что…

– О чем теперь? – спросила она, спасая меня от неуклюжего объяснения. – Новая книга?

– Переходный возраст. Детские дела.

– Как тебе это удается – писать о детях? Это же не то, что писать о взрослых?

– Не то, – согласился я. – Они говорят и думают по-своему, надо это учитывать. Стараюсь обходиться без замысловатых слов. Это не так просто, как кажется.

– Стыдно писать простыми словами?

Я пожал плечами.

– Отчасти да. Получается, я вроде как халтурю.

– Чем проще, тем лучше, – посоветовала она. – Читатели тебе спасибо скажут. – Она переложила пакет с продуктами в другую руку. Там что-то звякнуло. – У тебя… есть время отдохнуть от работы?

– Да, конечно.

Я кашлянул. Секс с Нессой всегда был свободным и естественным, а вот прелюдия к нему… это всегда было немного неловко.

– Гм, хочешь зайти?

– Давай сначала занесу продукты к себе. Там кое-что надо в морозилку закинуть. Сейчас вернусь.

Оставив дверь открытой, я сел за компьютер и проглядел все, что написал за утро. Несса вернулась через пять минут. На ней была изумрудная кружевная сорочка, пояс с подвязками и прозрачные черные чулки.

В отношениях с соседкой есть свои преимущества. Например, она может заглянуть к тебе в любое время дня прямо в нижнем белье.

Несса закрыла за собой дверь, щелкнула выключателем на стене, убрав верхний свет. Я встал и задернул штору на окне, оставив щель – пусть будет хоть немного дневного света, чтобы не спотыкаться в полной темноте.

Едва я стянул через голову рубашку, как ее губы впились в мои. Мы отступили к раскладушке и упали на тонкий матрас. Ложе покачнулось и заскрипело.

– Тебе надо купить кровать побольше, – сказала она низким и теплым голосом прямо мне в ухо.

– Никогда не думал, что на ней будет лежать кто-то еще, кроме меня.

– Я точно не помешаю тебе писать?

Еще как помешаешь. Но… грех жаловаться.

Глава 6. Преследование

Когда прозвенел последний звонок и мы вышли из школы навстречу дню, сиявшему кобальтовой синевой, Хомяк сказал:

– Хочешь, пойдем ко мне?

– Давай, – ответил я, понимая: либо я пойду к нему, либо он пойдет ко мне. – Но, может, не стоит двигать обычной дорогой?

Хомяк посмотрел на меня. Глаза были идеально круглыми, как две монетки, воткнутые в тесто для печенья.

– Ты насчет Зверя? Думаешь, устроит нам засаду?

– Не знаю, он же ку-ку. Возьмет и подговорит своих одноклассников, для подкрепления.

Хомяк побелел.

– Теперь мы точно влипли, чувак. На Кроуэлл-роуд нам больше не показаться.

Мы отцепили велосипеды от забора, к которому они были пристегнуты, и поехали домой. Но вместо Кроуэлл-роуд свернули налево на Стоуни-Хилл-роуд, а потом направо на Белл-роуд. Когда выехали на Олд-Харбор-роуд, Хомяк притормозил на углу перед старым белым домом и сказал:

– Вроде все чисто.

Я ответил:

– Вряд ли он живет так далеко.

– Тебе откуда знать, чувак. Он может жить в этих краях где угодно. – Хомяк бросил на меня хитрый взгляд. – Может, нам вооружиться?

– Ага, обязательно.

– У твоего отца есть пистолет.

Это была правда. Мой отец хранил револьвер 38-го калибра в пластиковой коробке в котельной под домом. Я наткнулся на него, когда в прошлом году искал краску, освежить свой скейтборд. Вряд ли отец знал, что я нашел его тайник. Во всяком случае, я никогда ему об этом не говорил. А вот Хомяку однажды пистолет показал.

Я сказал:

– Отцовский пистолет в школу не понесу.

Хомяк воодушевился.

– Не надо ни в кого стрелять. Просто если Зверь его увидит, сразу обделается.

– Смотри, это Джастин?

В конце улицы парень завязывал шнурки.

Хомяк пожал плечами.

– Вроде он. И что?

– Может, нам на халяву обломится картошка фри?

Родители Джастина держали на Главной улице бургерную. В марте Джастин отмечал там свой день рождения, и нам разрешили съесть столько чизбургеров и хот-догов, сколько захотим. Я съел по три того и другого, потому что не мог остановиться, плюс большую тарелку картошки фри и порцию луковых колец. Никогда в жизни так не обжирался.

Глаза Хомяка от моего предложения загорелись. Таких любителей набить брюхо надо еще поискать.

– Джастин! – крикнул он, размахивая рукой над головой, и низ футболки пополз вверх по его рыбьему белому животу.

Джастин повернулся и без особого энтузиазма помахал в ответ.

– Подожди! – крикнул я, рупором приложив руки ко рту.

Когда мы его почти догнали, он, ничего не говоря, начал уходить. Он вообще застенчивый и всегда помалкивал, разве что отвечал на вопросы. Он был ниже ростом, чем Хомяк и я, но не такой худой, как я, и не такой толстый, как Хомяк. Черные волосы все время падали ему на глаза, и он то и дело мотал головой, чтобы не мешали видеть. На синей футболке красовался большой желтый компьютерный Пэкмен, а джинсовые шорты были аккуратно подшиты, а не просто обрезаны – настоящий ботаник. Поношенная бейсбольная перчатка, измятая не там, где положено, из-за чего он все время ронял теннисные мячи, болталась на лямке холщового рюкзака.

– Джастерино! – воскликнул я, спрыгнув с велосипеда и толкая его рядом с собой.

– Джастино! – крикнул Хомяк.

– Что вы здесь делаете? – спросил он нас.

– Догадаться не пробовал, Шерлок? – сказал Хомяк. – Едем домой.

– На Кроуэлле нас могут побить, – объяснил я. – Вот мы и поехали кружным путем.

– На всякий пожарный, – согласился Хомяк.

– А ты почему здесь идешь?

Джастин пожал плечами.

– Мне эта дорога больше нравится.

Хомяк наконец тоже спрыгнул с велосипеда и стал толкать перед собой. Тротуар для троих оказался узковат, и меня вытеснили на двухполосную проезжую часть. Но особого движения, как и на всех улицах Чатема в это время года, не было, так что бояться нечего.

– Спасибо, что разрешил списать твои ответы по математике, – сказал Хомяк Джастину.

– Я тебе не разрешал. Ты сам мою тетрадь стащил.

– Почему китайцы так рубят в математике?

– Я не китаец, – бросил Джастин. Наверное, он говорил это Хомяку уже раз сто.

Джастин был корейцем и единственным азиатом в нашей школе – раньше было двое, но его старшая сестра, Кейт, с сентября перешла в старшую школу. И китайцем его называл не только Хомяк. Охотников поиздеваться среди детей хватало. Когда мы еще учились в начальной школе, дети подходили к Джастину, поднимали руки, сводили их и говорили: «Открой холодильник». И когда Джастин отводил одну из их рук, они говорили: «Достань газировку и попей». И когда Джастин делал вид, что пьет, они начинали скандировать дразнилку: «Я китаец, я шучу, в колу я налил мочу!» Джастин, добрый малый, всегда над этим смеялся. Раньше я думал, что он слабак, раз не дает им отпор. Но, как говорится, с возрастом приходит мудрость, и сейчас я считаю, что он их просто перехитрил. Потому что знал: если покажет, что стишок его злит, тут ему совсем несдобровать. Так оно и работает. Но он давал понять, что ему эта дразнилка до лампочки, дразнить его быстро надоело, и от него отстали.

Хомяк, конечно, был полной противоположностью Джастина. В третьем классе – это самое раннее время, которое я еще более-менее помню, – я сидел с ним на школьном дворе, и несколько четвероклассников загнали его в угол и запели: «Рот открой, глаза закрой, и получишь пир горой!» Наверное, он решил, что его угостят батончиком или шоколадкой, потому что радостно закрыл глаза и открыл рот. В итоге он получил толстый кусок засохшего собачьего дерьма, который дети нашли в траве. Все в школе об этом узнали и стали дразнить Хомяка этим стишком до бесконечности. А почему? Потому что каждый раз, когда они пропевали: «Эй, Хомяк! Рот открой, глаза закрой, и получишь пир горой!», Хомяк совсем сатанел. Если дети были младше его, он яростно вопил и кидался за ними. А если крупнее или старше, то просто начинал рыдать.

Мораль? Ну, их было несколько, в зависимости от того, под каким углом посмотреть. Но суть в том, что особо острым умом Хомяк не отличался, иногда соображал туго.

Продолжая расовую тему, Хомяк спросил:

– Почему в Китае так много телефонных справочников?

Эту шутку от Хомяка я уже слышал. Джастин тоже, поэтому отвечать не стал.

Тогда Хомяк пропел:

«А в Китае, ты прикинь, каждый третий – мистер Дзинь!»

– Я не китаец, – повторил Джастин.

– Гы-ы, а я и не знал.

Ги – это фамилия Джастина.

– Завязывай, Хомяк, – сказал я ему.

– Знаю я, что Джастино не китаец, чучело. Пошутить нельзя.

– Если Джастин пройдется насчет твоего жира, тебе понравится?

– Я не жирный, – сказал Хомяк.

– Худым тебя тоже не назовешь.

– Пошел ты, дурила.

– После тебя.

Так мы препирались, пока минут через пять не добрались до Главной улицы. Мы остановились у Читального зала христианской литературы – обшарпанного домика, куда я когда-то ходил на уроки по Библии. Оно находилось прямо через дорогу от Сивью-стрит, которая вела к нашему с Хомяком дому.

Джастин сказал:

– Увидимся завтра в школе, ребята.

– Эй, не так быстро, – сказал Хомяк. – На пожар, что ли, спешишь, братан? Что собираешься делать? Может, зайдем к тебе?

Джастин удивился.

– Зачем ко мне заходить?

Хомяк пожал могучими плечами.

– Поиграем.

– Ты раньше таким желанием не горел.

– Ну, друг сердечный, как говорит мой папаня, все когда-то бывает в первый раз. – Он обхватил Джастина за плечи. – Что скажешь?

Джастин стряхнул руку Хомяка и сказал:

– Не знаю, можно ли мне приглашать двух друзей сразу.

– За спрос денег не берут, – нажал на него я.

– Ну… спрошу.

Мы пошли дальше по Главной. Деревья, затенявшие улицу в летнюю пору, уже покрылись оранжевой и красной листвой, напоминая о том, что через месяц – Хеллоуин. Вообще-то о Хеллоуине напоминало все. Тюки сена и стебли сушеной индийской кукурузы украшали крыльцо посудной лавки. В кресле-качалке перед сувенирным магазином сидело пугало. Витрину магазина одежды украшали тыковки с надписью «Осенняя распродажа!».

Мы проходили мимо магазина игрушек, ступеньки которого были завалены разнообразными тыквами, и тут Хомяк замер на месте. Я тоже застыл, мгновенно придя в состояние боеготовности. Про Зверя я почти забыл.

– Вон мисс, – сказал Хомяк, показывая пальцем.

Я поборол искушение хлопнуть его по спине – так он меня напугал. Но он был прав. Впереди по улице, в ту же сторону, что и мы, шла мисс Форрестер. Вьющиеся волосы, фиолетовый пиджак – спутать было невозможно.

– Что это ее занесло так далеко от школы? – добавил Хомяк.

– Наверное, домой идет, как и мы, – предположил Джастин.

– Ты часто видишь учителей не в школе?

Я сразу понял, что он имел в виду. Помню, видел свою учительницу в шестом классе, миссис Карлссон, когда был с мамой в супермаркете. Сэра с женой видел на фестивале на Глостерской набережной, летом, когда только попал в его класс. Всего два случая на моей памяти, когда я сталкивался с кем-то из своих учителей за пределами школы. Приятно было воображать всякую хрень: дескать, ученики расходятся по домам, а учителя превращаются в кучку вурдалаков и всю ночь слоняются по подвалу и учительской, потому что знают: стоит им выйти за территорию школы, и они превратятся в пепел. Но обыденная правда заключалась в том, что большинство из них, скорее всего, жили в Харвиче, Ярмуте или каком-нибудь другом городке, чтобы, выходя из дома, всякий раз не сталкиваться с учениками.

Мисс Форрестер оглянулась, будто слышала, что мы говорим о ней.

Она слегка провела рукой по волосам и пошла дальше.

– Может, притормозим? – предложил я. – Догонять ее особо не хочется.

– А что такого? – возразил Хомяк. – Может, она пригласит нас к себе домой? Позволит посмотреть, как она принимает ванну?

– Размечтался, тупарик.

Мисс остановилась у светофора и нажала на кнопку пешеходного перехода. Она снова оглянулась на нас и отвела взгляд, как бы нас не замечая.

– Почему она все время так делает? – удивился Хомяк.

– Как так? – спросил я.

– Оглядывается на нас.

– Может, она на тебя запала? Может, ей нравятся толстячки?

– Может, она хочет, чтобы ты шлепнул ее по заднице?

– Тише ты! – оборвал я его. Когда заведется, как сейчас, начинает говорить в полный голос. Иногда кажется, что сам не понимает, как трубит. – Услышит.

Мы продолжали идти, постепенно приближаясь. Когда стало ясно, что сейчас мы пройдем мимо нее и надо будет что-то сказать, у меня пересохло во рту. Я прекрасно общаюсь со взрослыми, особенно если это мамы или папы моих друзей, но мисс Форрестер я едва знал, мы не в школе, и она такая симпатичная…

– Привет, мисс! – громко сказал Хомяк и тут же выдал одно из клише своих родителей: – Мы славно поработали и славно отдохнем?

Я вздрогнул. Мисс Форрестер нахмурилась.

– Вы что, мальчики, следите за мной?

Мы все трое замерли. Хомяк и Джастин удивились не меньше моего. Следим? Неужели она думает, что мы шли за ней от самой школы? А что, ей вполне могло такое показаться. С другой стороны, этот район – не ее частная собственность. Куда хотим, туда идем. Она случайно оказалась неподалеку, это же не значит, что мы ее преследуем?

Это обвинение меня разозлило, я уже хотел сказать ей, что мы идем к Джастину в гости, но тут Джастин заговорил первым.

– Мы просто идем домой. Вон ресторан моего отца. – Он указал на захудалый ресторанчик между цветочным магазином и химчисткой. Большая желто-красная вывеска гласила «Обеды у Теда». – Мы живем в квартире на втором этаже.

Недовольное выражение исчезло с лица мисс Форрестер и растеклось розовыми лужицами по ее щекам.

– А-а. Хорошо. Тогда до завтра, мальчики.

Сигнал светофора поменялся на зеленый, и она пересекла Главную улицу.

Хомяк, Джастин и я пошли дальше по нашей стороне улицы и остановились перед «Обедами у Теда». Джастин сказал:

– Подождите здесь, я спрошу, можно ли вам зайти.

Он толкнул дверь ресторана, над которой квакнул колокольчик, и скрылся внутри.

Мы с Хомяком приткнули велосипеды к уличному столбу. Я пристегнул свой замком, а сам краем глаза наблюдал за мисс Форрестер, которая остановилась перед магазином одежды. Я решил, что она хочет туда зайти, но она достала из сумочки ключ и вставила его в дверь рядом со входом в магазин. Открыла ее, шагнула внутрь и закрыла за собой.

– Прикинь, а! – сказал Хомяк у меня за спиной. – Мисс живет прямо через дорогу от Джастина!

Глава 7. Картошка фри

Дверь «Обедов у Теда» открылась. Снова звякнул колокольчик. Появился Джастин и сказал:

– Мама разрешила, заходите.

– Стоп, стоп, стоп, – сказал Хомяк и ткнул Джастина в грудь, не давая ему полностью выйти из ресторана. – Придержи коней, братан. Что же так сразу домой? Разве не надо сначала поздороваться с твоими родителями?

Джастин нахмурился.

– Зачем ты хочешь поздороваться с моими родителями?

– Потому что это будет вежливо.

– Ты не вежливый.

– Он вежливый, когда хочет, – сказал я Джастину. И это была правда. Рядом с чужими родителями Хомяк был похож на подхалима Эдди Хаскелла из сериала. Он так заморочил голову моей маме, что она постоянно говорила мне: «Почему ты не берешь пример с Чака? Он такой милый и воспитанный мальчик». Ага, как же. Может, рассказать ей про журналы «Плейбой», которые он хранил в яме на заднем дворе, или как он подглядывал за своей соседкой – мамой с тремя детьми, – когда та перед сном переодевалась в пижаму?

– Хочешь поздороваться, – сказал ему Джастин, – иди и поздоровайся.

– Так-то лучше, – сказал Хомяк, похлопал Джастина по плечу и проскользнул мимо него в ресторан.

– Я тоже зайду поздороваюсь, – сказал я и вошел за ним.

Похоронное бюро моего отца выглядело и то веселее, чем «Обеды у Теда». Висячие светильники излучали тошнотворно-желтый цвет, узкие стены обшиты панелями из темного дерева, отчего это похожее на пещеру помещение выглядело совсем узким. Но кого это волновало, когда в заведении так шикарно пахло? От аппетитных жирных ароматов жареного мяса и лука у меня потекли слюнки.

Вдоль одной стены тянулась стойка. Перед ней стояли шесть табуретов, оранжевая обивка на сиденьях была порвана, и наружу вылезал желтый поролон. Двое стариков, похожих на древних черепах, сидели рядом и ковырялись в еде на своих тарелках.

Мама Джастина, худющая женщина с большой черной завивкой, стояла у кассового аппарата, проверяя чеки и пересчитывая деньги. Она с любопытством глянула на нас и что-то сказала Джастину по-корейски.

– Привет, миссис Ги, – сказал Хомяк с обезоруживающей улыбкой. – Рад снова вас видеть.

– Привет, миссис Ги, – добавил я.

– Да, да, привет, привет, – сказала она и снова уткнулась в свои чеки.

– Ну что, пойдем? – спросил Джастин.

– Сначала надо с твоим папой поздороваться, – сказал Хомяк. Он направился в конец стойки, где отец Джастина переворачивал толстые говяжьи котлеты на гриле. – Мы славно поработали и славно отдохнем, мистер Ги?

Нахмурившись, отец Джастина спросил:

– Что?

– Здравствуйте, мистер Ги, – сказал я.

– А, здравствуй… а ты?..

– Бен Грейвс. Я был на дне рождения Джастина в марте, и еще вы приглашали меня на ужин в прошлом году.

– Да, да, помню. Ты хороший друг. Джастин, он хороший друг, верно?

Джастин пожал плечами.

– Я тоже хороший друг Джастина, – представился Хомяк. – Чак, помните меня? Я тоже был на дне рождения Джастина. Картошка фри у вас, мистер Ги, просто пальчики оближешь.

– Джастин, иди поиграй с друзьями, – сказал мистер Ги, снова поворачиваясь к грилю.

– Идемте, – сказал Джастин.

Не обращая на него внимания, Хомяк сунул руку в тесный карман вельветовых брюк.

– Раз уж мы здесь, куплю-ка я себе немного картошечки…

– Ты голодный? – спросил Джастин.

– Он всегда голодный, – пояснил я. – Слушай, Тед – это имя твоего отца?

– Нет.

– Тогда кто такой Тед?

Он пожал плечами.

– Хм-м… – Хомяк полез в другой карман. – Где-то у меня были деньги…

Я понял, что, если Джастин не предложит нам картошку фри бесплатно, раскошелиться за нее придется мне. Хомяк мог пообещать отдать мне потом деньги, но я знал – он никогда не отдаст. Всякий раз, когда у него появлялись бабки – а это случалось часто, он получал пять баксов каждые выходные просто ни за что (тяжелая работа была для него анафемой), – он почти все тратил в первый же день на конфеты, книжонки с анекдотами и комиксы. Такие понятия, как «сбережения» и «долги», были ему чужды.

– Сколько стоит маленькая упаковка картошки, Джастин? – спросил я.

– Ну, парни, – сказал Джастин, явно догадавшись, что у нас на уме. Он обратился к отцу по-корейски. Тот что-то ответил и покачал головой. Но потом бросил во фритюрницу черпак наструганной картошки. Масло с шипом взорвалось пузырьками.

– Сейчас папа вам приготовит, – сказал Джастин.

– Вот и молодец! – радостно воскликнул Хомяк и хлопнул Джастина по плечу. – Эй, Бен, у тебя есть четвертак для видеоигры?

– Должен быть у тебя, – сказал я ему. – Ты собирался купить картошку фри, помнишь?

Его губы искривились.

– Да, но я, похоже, оставил деньги дома. В других штанах. Так что скажешь? Есть пара минут, пока картошка жарится.

Мой отец, в отличие от отца Хомяка, мне еженедельное пособие не выдавал. Наверное, хотел, чтобы у меня развилась предпринимательская жилка или что-то в этом роде, поэтому я зарабатывал на свои расходы сам: осенью сгребал листья, зимой убирал снег, летом и весной косил траву. Вкалывал и не просаживал деньги почем зря, несколько баксов имел при себе всегда… и Хомяку это было прекрасно известно.

Я достал из кармана монетку и протянул ему. Он присел на стул возле игрового автомата в дальнем углу ресторана и опустил четвертак в автомат. На экране появилось изображение Чудо-мальчика и его зеленоволосой подружки, потом вспыхнула надпись: «Жмите на кнопку “Старт”. Только один игрок».

Игра началась, мы с Джастином придвинули стулья по обе стороны от автомата и наблюдали, как первобытный дикарь пробирается по лесу, перепрыгивает через препятствия и бросает каменные топорики во врагов на своем пути. Первый раз мы с Хомяком сыграли в эту игру на дне рождения Джастина и, даже потратив почти два доллара, так и не прошли дальше второго уровня. Хомяк и сейчас не продвинулся дальше, потеряв последнюю жизнь, когда спрыгнул с движущегося облака и упал в океан.

Он умолял меня дать ему еще четвертак, пока мигающий сигнал «Продолжить?» давал тридцать секунд на размышление, но я был непреклонен, и тут отец Джастина поставил коробку с картошкой фри на плоскую стеклянную крышку игрового автомата.

Когда отец Джастина скрылся из виду, Хомяк пробормотал:

– А соус?

– Непруха, – сказал Джастин. – Просить у папы соус я не буду.

Я взял бутылку кетчупа с соседнего столика и полил им картошку. Уксус добавлять не стал: Хомяк его терпеть не мог.

Картофель фри был горячим, но так вкусно пах, что мы не стали ждать, пока он остынет. Я сунул кусочек в рот, стараясь держать его зубами, чтобы не обжечь язык. Хомяк не удержался и запихнул в рот сразу три кусочка. Он замахал рукой перед лицом, и мне даже показалось, что из его ушей валит дым, как в мультиках. Наконец он сглотнул и выпалил:

– Господи, Джастерино! Твой отец что, смерти нам желает? Сходи попроси у него три холодных колы!

Джастин хотел сказать ему что-то вроде «не наглей», но тот уже набил полный рот картошки.

Глава 8. Женщина в окне

Уничтожив коробку картошки, мы поблагодарили родителей Джастина и вышли на улицу. Вход в их квартиру был тут же – соседняя дверь. Мы поднялись по крутым ступеням и вошли в комнату, не менее мрачную, чем ресторан. Мебель, бесхитростная и скудная, отличалась от антиквариата в моем доме, в воздухе висел какой-то странный запах. Каждый дом пахнет по-своему. У меня – мастика для пола, старое дерево и вычищенные ковры. У Хомяка в нос бьет запах курева, травки и освежителя воздуха. У Джастина пахло… чем-то неведомым. По крайней мере, так мне показалось тогда. Сегодня я наверняка бы определил эти неведомые запахи: кунжутное масло, рыбный соус, имбирь и прочие корейские пряности.

На модном кожаном диване сидел старик и смотрел телевизор с антенной-усиками. Он повернул голову в нашу сторону, никак не отреагировал и снова уставился в экран.

– Привет, хахл би, – сказал Джастин, скидывая ботинки. Я снял свои тоже.

Старик рассеянно поднял руку.

– Приветик, халби! – произнес Хомяк.

Джастин толкнул его в плечо.

Хомяк нахмурился.

– Что не так?

Покачав головой, Джастин провел нас в свою спаленку и закрыл дверь.

– Что не так? – снова спросил Хомяк, потирая плечо. – Зачем меня пихнул?

– Нечего дедушке грубить.

– Я думал, Халби – это его имя.

– По-корейски это «дедуля».

– Ты же сам назвал его дедулей.

– Потому что он мой дедушка! А ты снимай обувь, когда в дом заходишь.

Хомяк глянул на свои замызганные кроссовки.

– Я обувь не снимаю.

– Это правило!

– Чье правило?

– Моих родителей. А ты у них дома.

– В гробу я видал такое правило! Дурацкое. Снимать не буду. – Он оглядел пустую комнату. – Где твои вещички?

– Какие вещички? – спросил Джастин, недовольно глядя на хомяковские ноги в кроссовках.

– У тебя что, нет своего телика?

– Нету.

– А «Нинтендо»?

– Извини.

– Может, «Сега»?

– Извини.

Хомяк явно расстроился.

– Какого хрена мы тут будем делать?

Джастин пожал плечами.

– Без понятия. Это же ты хотел зайти.

Я спросил:

– А можно попрыгать на родительской постели?

Хомяк нахмурился.

– Чего это тебе в голову взбрело?

– Там матрас водяной. Круто. В прошлый раз Джастин разрешил мне попрыгать.

Хомяк оживился.

– Что скажешь, Джастерино? Можно?

Тот покачал головой.

– Извини.

– Ладно тебе, не будь шлангом! Бену же разрешил.

– Родители шум подняли, когда узнали. Сказали, чтобы больше такого не было.

– Потом простыни приведем в порядок.

– Все равно узнают.

– Уберем постель как следует, не переживай.

– Отстань. Все равно узнают.

Хомяк изысканно выругался и уже собрался объявить об уходе, что Джастина вряд ли бы расстроило.

Я увидел на подоконнике стопку сатирических журналов «Мэд», подошел к окну и взял верхний. Сразу открыл предпоследнюю страницу, два раза согнутую по вертикали. Картинка изображала двух придурков на фоне розового пейзажа. Ниже шла надпись: «Миллионы вроде бы нормальных людей в нашем бесстыдном обществе могут заняться чем угодно. Иногда для секса они выбирают такие объекты, что Купидон упал бы в обморок». Когда я объединил разворот А с разворотом Б, получилась гламурная свинка мисс Пигги.

– «Плейбой» под кроватью, случаем, не припрятал? – спросил Хомяк Джастина.

– Есть карточки «Детки из мусорного ведра», могу показать.

– Сойдет, если мы еще тут поторчим. Поторчим, Бен?

– Чуток, – ответил я.

Джастин открыл ящик стола и вытащил акриловую коробочку, где было около сотни карточек «Деток из мусорного ведра», больше, чем у меня. Джастин передал коробку Хомяку и сказал: только чур карточки не гнуть. Открыв коробку, Хомяк принялся в ней рыться. Я знал, что он ищет: карточку со своим или моим именем.

Джастин нажал клавишу на красном радиокассетнике, и Брайан Джонсон из AC/DC своим скрипучим голосом затянул «Колокола ада». Раньше у меня такая кассета тоже была, но я сменял ее на «Дизель и пыль» австралийской группы «Полночное масло»: помню, уж больно обложка понравилась. Кассета оказалась отличной, особенно «Горящие постели», но тогда мне казалось, что я продешевил. Сейчас я думаю ровно наоборот: там были «Опусти оружие», «Мир фантазий» и «Мертвое сердце», концептуальные вещи на злобу дня, мне, тогдашнему пацану, они были неведомы. Человек задним умом крепок, правда?

Музыка продолжала играть, я листал журналы и наткнулся на короткий комикс «Шпион против шпиона». Начал его «читать», хотя там не было ни единого слова. Я всегда надеялся, что Белый Шпион возьмет верх, и в этом комиксе так и вышло – он одурачил Черного Шпиона, прикинувшись мертвым. И Черный Шпион, отправившись в бар праздновать победу, выпил отравленное вино – бокал наполнил Белый Шпион, надевший маску.

– Согбенный Бен! – вдруг выкрикнул Хомяк. Он швырнул в воздух карточку из колоды «Деток», на которой был изображен какой-то горбатый урод. – Вылитый ты, Бен, – добавил он и заржал на свой манер, закрякал и задребезжал, будто мотор, который не хочет заводиться.

– У него рыжие волосы, – заметил я.

– Зато рожа точь-в-точь. Милашка-уродец.

Я собрался читать журнал дальше, но случайно глянул в окно, выходившее на Главную. И на втором этаже, в окне прямо напротив окна Джастина увидел мисс Форрестер – в одном белье!

Тряхнув головой, я глянул еще раз – не подводит ли меня зрение? Нет, это была мисс, собственной персоной. В черных трусиках и лифчике: похоже, она танцевала… и тут же исчезла из поля зрения.

– Парни! – крикнул я. – Сюда!

Они тут же подскочили ко мне.

– Зверь? – заволновался Хомяк. – Там, внизу?

– Мисс Форрестер! – объявил я, не отрывая глаз от окна. – Голая!

– Ну-ка, сдвинься! – прогудел Хомяк и сунулся носом к стеклу, едва меня не опрокинув. – Не вижу, – воскликнул он в полном отчаянии. – Где она? В каком окне?

– Не пихайся! – крикнул я, отодвигая его плечом и занимая прежнюю позицию. – Второй этаж. Погоди, может, вернется… Вот она!

Мисс Форрестер снова появилась в окне. Она совершенно точно танцевала, руки взлетали в воздух, голова на шее покачивалась.

Мисс оставалась раздетой.

Трусики были совсем узенькие и прикрывали зад весьма условно – это было видно, когда она крутилась. Мне вспомнились трусики на женщине из фильма «Крокодил Дэнди», когда над водой поднялся готовый ее сожрать крокодил. А лифчик подпирал сиськи, прижимал одну к другой, так что они почти вываливались наружу.

– Ну, мать твою перемать… – просвистел Хомяк в полном восторге, будто оказался на вершине оргазма.

– Дай глянуть! – пропищал Джастин и сунул голову между Хомяком и мной. Я знал, что Хомяк не шевельнется, поэтому чуть сдвинулся в сторону. Увидев танцующую в белье мисс, Джастин лихорадочно захихикал.

– Посмотри на эти сиськи! – произнес Хомяк, все еще фальцетом. – Так и скачут…

Я и без его приглашения не мог оторвать глаз от грудей мисс Форрестер. При этом мне было неловко: она ведь не знает, что я на нее смотрю. Было в этом что-то подлое – ведь я сам всегда отчитывал Хомяка, когда он хвастался, мол, видел, как соседка надевает пижаму, – но ничего с собой поделать я не мог. Я просто влюбился.

– Почему она танцует? – спросил Джастин.

– Какая разница? – пролаял Хомяк. – Почти что голая. И это – наша училка! Братцы, у меня встал.

Этот комментарий разрушил очарование, и я отскочил от Хомяка. Джастин тоже.

Внизу хлопнула дверь, и Джастина позвала мама. Он отозвался и схватил Хомяка за ворот рубашки.

– Отойди от окна! Мама идет!

Хомяк откатился от окна. Я увидел, что у него и правда стоит, шорты впереди так и вздулись.

Джастин выпучил глаза.

– Убери сейчас же!

Вспыхнув, Хомяк распустил рубаху, чтобы прикрыть низ живота.

– Я же не могу его взять и выключить!

В дверь Джастина постучали, в комнату сунула голову мама. Она что-то выпалила по-корейски.

Не теряя самообладания, Джастин объяснил:

– Она спрашивает, вы на обед останетесь?

Хомяк кивнул, а я замотал головой. В прошлом году я впервые попал в дом Джастина, и когда меня спросили, останусь ли я обедать, я сразу согласился, решив, что будут чизбургеры, картошка фри, луковые кольца и шоколадные коктейли. Но трапеза оказалась чисто корейской. Все уселись на пол на подушечки и ели с низкого столика. Знакомой едой оказалась лишь большая чашка белого риса, я только его и ел, хотя особой любовью к рису никогда не пылал. А из питья предлагался только холодный чай. Можно сказать, хуже обеда мне есть не доводилось. В придачу после еды дедушка Джастина так рыгнул, что я чуть не свалился на пол. Это он хотел показать, что еда ему понравилась.

– Я… не могу, – сказал я Джастину. – Мама уже готовит обед.

– Откуда знаешь? – усомнился Хомяк. – Ты разве звонил домой?

– Она утром сказала. Макароны с сыром, чтобы к пяти я был дома.

– Так ты тоже не останешься, Хомяк? – с надеждой в голосе спросил Джастин.

– Нет, без Бена не останусь…

Когда мама Джастина ушла, мы снова сгрудились у окна, но мисс Форрестер уже скрылась. Мы несколько минут подождали, но она не появилась, и я сказал:

– Наверное, танец закончился.

– Не беги впереди паровоза, – сказал Хомяк. – Давай еще чуток подождем…

Глава 9. Телефонный звонок

Мы с Хомяком вышли из дома Джастина через пятнадцать минут. Мисс Форрестер к окну так и не вернулась, а Джастину пришлось спуститься в ресторан, помочь родителям с ужином. Хомяк был готов сидеть у окна хоть всю ночь, но Джастин был непреклонен и дал понять: Хомяку пора проваливать. Будь Хомяк виновен в одном из семи смертных грехов, обжорство наверняка заняло бы первое место, но второе, с небольшим отставанием, досталось бы похоти, как вы уже догадались.

Участок Главной возле «Обедов у Теда» – где теперь в этот час забиты все рестораны – был пуст, если не считать двух женщин в кроссовках и лайкровых леггинсах, упражнявшихся в спортивной ходьбе, и мужчины, выгуливавшего шнауцера в собачьей одежке. В отличие от счастливой псины, на мне была только рубашка с длинным рукавом, и я сразу почувствовал холод. Еще не было пяти, до заката не меньше двух часов, но воздух остыл, лишний раз напоминая, что уже октябрь и Хеллоуин не за горами.

Хомяк спросил:

– Не хочешь к ней постучать?

– К кому? – спросил я, прикидываясь дурачком. Мне хотелось домой.

– Да ладно, чувак! Вдруг она так и не оделась. Откроет дверь – а сама в белье.

– Знаешь, кто ты? Извращенец!

– Неужели не хочешь увидеть ее сиськи вблизи, крупным планом?

– Совсем сбрендил.

– Знаю, что хочешь. Давай, чувак, пойдем постучим. Я постучу.

Это было довольно смело с его стороны – обычно дела, которые могут кончиться неприятностью, он перекладывал на меня.

– Не пойдет, – отказался я.

– Пойдет, – возразил он.

– Что ты ей скажешь, Хомяк? Что мы не следили за ней до самого дома, а подглядывали за ней из окна напротив? Вот она обрадуется, чурбан ты безмозглый.

– Можно придумать что-то поумнее…

– Стучать к ней я не буду. – Он хотел что-то возразить, и я тут же добавил: – И ты не будешь. И никто не будет. Ясно?

Мы пошли по домам, размышляя по дороге, почему мисс Форрестер вообще пришло в голову танцевать в нижнем белье.

Хомяк высказал подозрение, что она репетирует для работы в стрип-баре за городом, где, по рассказам его брата, полуголые женщины танцуют на столах. Учителя, мол, зарабатывают не так много, возможно хотят подработать, тем более стажеры. Но я на это не повелся. Просто не мог представить, что мисс Форрестер танцует в одном из таких заведений. Даже не знаю, откуда взялась такая уверенность, ведь я ничего о ней не знал. Она вполне могла подрабатывать стриптизершей. Если на то пошло, даже проституткой. Просто я решил, что это не так. Отчасти потому, что она все-таки учительница, пусть будущая, а это кое-что значит. Но была и другая причина: она не из таких. Да, я ее совсем не знал, но сделать этот вывод все-таки мог – не из таких. К тому же некоторые из отцов школьников вполне могли захаживать в местные стрип-клубы. И что, если кто-то из них ее узнает? Будущую учительницу своего ребенка? В таком городишке, как Чатем, эта новость тут же попадет на первую страницу местной газеты, и мисс вылетит из города быстрее, чем героиня «Алой буквы».

Я все это сказал Хомяку, но он только обозлился. Наверное, ему хотелось, чтобы она была стриптизершей, по крайней мере в его фантазиях, и предложил мне придумать что-нибудь получше. Тогда я сказал ему: мисс Форрестер, скорее всего, танцует, потому что иногда люди танцуют, когда думают, что никто на них не смотрит. Он только хмыкнул и стал развивать другие сценарии со стриптизершами.

Вскоре мы свернули направо, в Библиотечный переулок, названный так в честь публичной библиотеки Элдриджа, стоявшей на углу. Возле дома Хомяка я с ним попрощался.

– До созвона? – спросил он.

– Ясное дело, – ответил я.

Я пошел дальше по улице, толкая велосипед и стараясь не наступать на трещины в тротуаре – этому ритуалу я следовал всегда, когда был один. Потом свернул налево на Сивью-Террас, где на полпути вниз по однополосной дороге стоял наш дом. Это был небольшой дом в стиле Кейп-Код, до боли заурядный, с прихожей и гостиной на первом этаже на манер английских зала и салона. Наверху – три спальни с наклонными потолками, похожие на мансарду. Самая большая принадлежала родителям, а самая маленькая – Бриттани, моей младшей сестре. Но даже после ее смерти мама не выбросила ее вещи и не позволила ни мне, ни братьям занять ее комнату. Так что мы втроем – Ральф на три года младше меня, а Стив на три года младше Ральфа – продолжали делить одну спальню, где было очень тесно: две двухъярусные кровати и один большой комод с девятью ящиками.

Наверное, отцу надоело слушать мои жалобы на такой расклад, потому что тем летом он нанял строителей, которые отремонтировали гараж, поставили настоящие стены, сделали потолок, настелили ковровое покрытие. Теперь у меня появилась своя спальня, и это было круто. Мало того что она была вдвое больше моей старой комнаты – она была полностью в моем распоряжении. Самое приятное – я мог выходить из дома, когда захочу. И у меня был свой ключ от жилья, так что ни Ральф, ни Стив не могли залезть в гараж и пошарить в моих вещах в мое отсутствие.

Я поднялся по подъездной дорожке, прислонил велосипед к дереву и открыл дверь гаража своим ключом. Бросил рюкзак на пол, плюхнулся на кровать и включил телевизор, что стоял на столе у кровати. Телевизор я нашел на лужайке перед домом в конце нашей улицы. Это был день вывоза мусора, и к экрану был приклеен листок бумаги с надписью «Бесплатно!». Я не ожидал, что эта рухлядь будет работать, когда принес ее домой, но она работала, и, в зависимости от погоды и положения антенны, ловила каналы ABC, NBC и CBS.

На одном из этих каналов шел сериал «Шоу Косби». Смотреть мне быстро надоело, и я выключил телевизор. Плюхнулся на спину, сложил руки за головой и уставился на плакат «Кошмар на улице Вязов», который приклеил к потолку. И задумался о сцене с девочкой в ванной, когда когтистая рука Фредди Крюгера выныривает из мыльной пены у нее между ног и утягивает ее в какую-то подводную пещеру или что-то в этом роде. Это было до жути страшно, но и до жути клево, потому что, когда девушка пыталась вырваться на поверхность, мелькали ее сиськи.

А потом я перестал думать о ней, мысли переключились на мисс Форрестер, как она танцует в нижнем белье. Закрыв глаза, я задремал, и мне стало сниться, что мы с Хомяком все-таки постучали в ее дверь. Мисс открыла, на ней была улыбка – и больше почти ничего. Пригласила нас наверх. И давай разгуливать вокруг и что-то там делать – без одежды, будто так и надо. Хомяк спрашивает ее: а вы ванну принимать не будете? А можно нам посмотреть? И та ему отвечает, да, буду, можете смотреть, но только если принесете разрешение от родителей.

Тут сон как-то смялся, потому что Хомяк вдруг оказался в ванной с мисс, а я остался торчать на диване, потому что знал: родители не разрешат мне смотреть, как кто-то принимает ванну, тем более наша учительница… но Хомяку тоже не разрешили бы… тогда откуда такая несправедливость? Почему ему позволили войти в ванную, а мне нет?..

Я открыл глаза. В окно гаража стучала мама. Увидела, как я приподнялся, и сказала:

– Ужинать, Бен.

Я виновато кивнул, как будто она могла подсмотреть мой сон.

Через заднюю дверь я прошел прямо на кухню. Ральф и Стив уже сидели за столом, Ральф со своим трансформером, который превратился в «ламборгини», а Стив – с тремя фигурками из мультика про «Хи-Мена» (включая человека-скунса, который пах мускусом). Мои братья были похожи на меня, но у Ральфа лицо длиннее и уже, а у Стива уши торчком. Еще у меня волосы каштановые, а у них – блондинистые и подстрижены под горшок (мама буквально надевала им на головы горшок и отрезала все, что имело наглость высунуться из-под ободка).

Я уселся напротив них. Справа от меня было место, которое обычно занимала Бриттани. Я почти видел, как она сидит в своем любимом девчачьем платье и расчесывает игрушечным гребешком желтую гриву «Моего маленького пони» или шушукается с розовым медвежонком с радугой на брюшке.

При виде ее пустого стула у меня всегда щемило в груди. Я надеялся, что она на небесах. Очень хотелось в это верить. Но так ли оно на самом деле? Я сомневался, что рай – где-то в облаках, но где еще он может быть? Может, Бриттани просто умерла и ее нигде нет? От этой мысли стало совсем муторно, уж больно она пугала. Выходит, когда-нибудь в будущем я тоже умру и меня нигде не будет? Понять этого я просто не мог и старался лишний раз об этом не думать.

– Что на ужин, мам? – спросил я.

– Макароны с сыром, – недовольно ответила она, и я вспомнил, что с утра она мне это уже сказала. Она стояла перед плитой в застиранных джинсах с высокой талией и синем свитере. Ее волосы, такие же каштановые, как и у меня (бог знает, как Ральф и Стив оказались блондинами – остатки шевелюры на голове нашего отца отдавали рыжиной), были подхвачены оранжевой заколкой в конский хвост.

– С сосисками? – спросил Ральф.

– Как раз их варю, милый.

Меня она «милым» больше не называла. Хотелось верить: причина в том, что я для таких сюсюканий вырос. Но в голове вертелась мысль: мама ко мне охладела, потому что Бриттани погибла из-за меня.

– Где папа? – спросил я.

– Здесь, Бен, – сказал он, входя в распахнутую кухонную дверь. На нем были брюки цвета хаки, а вместо пиджака и галстука, которые он всегда надевал на работу, – гавайская рубашка. Значит, он дома уже некоторое время. У него были пушистые усы, как у человека на коробке «Монополии», только рыжеватые, как и остатки волос на голове.

Он поцеловал маму в щеку, достал из холодильника пиво и сел в конце стола.

– Как дела в школе, парни? – спросил он всех нас одновременно.

Ральф и Стив ответили «Хорошо!», не поднимая глаз от своих игрушек.

– Бен?

– Хорошо, – ответил я, не говорить же ему, что я два раза был наказан.

– Выучил что-то новое?

– Немного математики и истории. А на физкультуре мой друг Гарри запулил мячом прямо в учительницу, она даже расплакалась…

Я осекся, поняв, что сболтнул лишнее.

– Она? – спросил отец. – А вашего учителя не было?

– Был, просто новая учительница будет за нашим классом наблюдать.

– Наблюдать за вашим классом?

– Она еще не учительница. Только собирается стать…

– Как ее зовут?

– Мисс Форрестер.

– Завтра вечером на родительском собрании будет?

Я пожал плечами. Надеюсь, что нет. А то еще расскажет отцу, что Джастин, Хомяк и я за ней следили. Что, если она видела, как мы смотрели на нее из окна Джастина? И расскажет отцу, что была в белье, а мы за ней подглядывали?

Мама поставила тарелки с макаронами и сыром перед папой и мной, потом вернулась к стойке, взять еще две для моих братьев. Напоследок принесла свою и блюдо с вареными сосисками. Папа велел Ральфу и Стиву убрать игрушки, и мы принялись за еду. Ножом я распилил сосиску на маленькие кусочки и вдавил их в макароны с сыром. Ральф и Стив залили кетчупом все, что было у них на тарелках. Отец ел шумно и запивал пивом. Мама ела неторопливо, потягивая красное вино из полного бокала.

Никто не разговаривал, и это молчание меня раздражало. Над столом будто висела тьма. Раньше, при Бриттани, такого не было никогда. Папа рассказывал анекдоты, мама смеялась, иногда они оставляли радио включенным, и за едой мы слушали «Под давлением» или «Тигровый глаз». Ральф и Стив собачились, но это было лучше, чем полная тишина, а Бриттани что-то бормотала своему «Заботливому мишке» – ей разрешали сажать его за стол, потому что ему тоже надо было поесть. А я просто сидел, слушал и ни о чем особенно не думал.

А сейчас я думал слишком много – и обо всем сразу. Как звякают о тарелки столовые приборы. Как мама никогда не ставит бокал с вином на стол, постоянно держа его в руке, а ест другой. Как отец не смотрит никому в глаза, даже когда спрашивает, как прошел день. И особенно я думал о тишине, которая таилась подо всем этим и вокруг всего этого. Эту тишину я ненавидел. Просто хотелось, чтобы все снова было так, как до смерти Бриттани.

– Бен, принеси еще пива из холодильника, ладно? – попросил меня папа.

– Конечно, пап, – сказал я, вставая и радуясь, что могу быть полезным. Я открыл холодильник и достал бутылку.

Зазвонил телефон.

– Взять трубку? – спросил я. Ни мне, ни братьям не разрешалось подходить к телефону за ужином, но иногда звонили папе.

– Спроси, кто это, – разрешил он.

Я поднял трубку.

– Дом Грейвсов.

– Твой папа дома? – спросил мужской голос.

– Папа, тебя.

– Кто это?

– А кто его спрашивает?

– Скажи, что это шериф Сэндберг.

– Папа? Это шериф…

Отец нахмурил брови. Но потом вытер салфеткой губы, подошел и забрал у меня трубку. Я вернулся к столу и продолжил есть. Но, как и мама, прислушивался к разговору. Мы знали: если звонит шериф, значит, в городе кто-то умер и он хочет, чтобы отец приехал со своим фургоном, забрал тело и отвез в похоронное бюро, оно же городской морг.

Отец закончил разговор словами «сейчас приеду» и повесил трубку. Маме он сказал:

– Надо ненадолго отлучиться. Ужин был на славу.

И вышел из кухни.

Я доел все, что было в тарелке, и мама спросила, хочу ли я еще.

– Нет, спасибо. Я сыт. После школы мы зашли в ресторан Джастина, нас угостили картошкой.

Я думал, мама начнет меня об этом расспрашивать, но она была чем-то озабочена. Я вышел из-за стола, положил свою тарелку в посудомоечную машину и выскользнул через заднюю дверь в холодный черный вечер – хорошо снова быть наедине с самим собой.

Через полчаса позвонил Хомяк.

– Кто-то умер, – сказал я ему.

Хомяк знал, что мой отец – директор похоронного бюро в городе, и сразу понял, что я не шучу.

– Кто? – возбужденно спросил он.

– Не знаю. Отцу позвонил шериф, и он сразу уехал среди ужина.

– Надеюсь, это Ронни.

Прошлой зимой по дороге из школы мы с Хомяком зашли в компьютерный магазин на Главной с остроумным названием «Ремонт компьютеров Ронни», где продавались подержанные детали и игры. Наши рюкзаки были набиты книгами, поэтому мы оставили их у входной двери, а сами пошли смотреть полки со всяким хламом. Ронни, волосатый парень, от которого дурно пахло, увидел наши рюкзаки и принял нас за магазинных воришек. Выругавшись, он высыпал содержимое наших рюкзаков на прилавок. Не обнаружив ничего кроме наших школьных учебников, он все равно выпер нас из магазина и сказал, чтобы ноги нашей там больше не было.

– Вряд ли, – усомнился я. – Ронни еще не старый.

– Может, этого говнюка сбила машина.

– Или один из его компьютеров шибанул его током.

– Или на него упал холодильник. Сдавил его так, что внутренности вылезли наружу, как если наступишь на жука. Блин, вот я бы наступил на него, как на жука.

– Алло? – вдруг раздался робкий голос девочки-подростка.

– Повесь трубку, Стеф! – скомандовал Хомяк младшей сестре.

– Мне надо позвонить Фрэн…

– Обойдешься, поганка. Я раньше тебя взял трубку.

– С кем ты разговариваешь?

– Не твое собачье дело. А ты сгинь, маленькая холера, ясно?

– Сейчас моя очередь! Ты и так весь вечер…

– Ма-а-а-ама! – взвыл Хомяк. – Стеф берет трубку, когда я разговариваю!

Раздался громкий звук, пластик ударился о пластик – кто-то повесил трубку.

– Хомяк? – спросил я, не зная, кто остался на линии.

– Вот зануда, – сказал он. – Спорить готов, она еще слушает. Черт с ней – сыграем в «Королевский поход»?

Мы оба уговорили родителей купить нам приключенческую игру «Королевский квест III». Обычно мы играли в нее сидя рядом, либо у него дома, либо у меня. Но в те доинтернетовские времена мы иногда одновременно запускали игру у себя на компьютерах и играли вместе, обмениваясь репликами по телефону.

Играть мне не хотелось. Хомяк печатал медленно, и мне всегда приходилось ждать, пока он наберет команды. К тому же хотелось побыть одному.

Я сказал:

– Лучше посмотрю телик. Поиграем завтра. Если хочешь, останешься на ночь.

– Как думаешь, сможешь утащить у отца из ящика диск «Ларри в выходном костюме»?

– Не уверен… В прошлый раз он узнал, что мы его брали.

– В этой игре есть сиськи, чувак! Спорить готов, теперь мы на все вопросы насчет возраста ответим правильно – и увидим все самое интересное, что в тот раз пропустили.

– Ага…

– Может, к завтрашнему дню уже узнаем, кто отбросил коньки?

– Да, может…

– А ты отца не спросишь сегодня вечером?

– Он не особо любит чесать языком о своей работе.

– Но спросить-то можно?

– Не знаю. Наверное, можно.

Ни о чем спрашивать отца я не собирался.

– Если нет, спрошу Тома завтра в школе.

Отец Тома был шерифом.

– Хорошая идея. Он точно знает.

– Ладно. А ты сегодня полный отстой, чувак. Я сливаюсь.

– Пока, балбес.

– До встречи, мудозвон.

Я повесил трубку, включил телевизор и посмотрел немного «48 часов». Но мысли мои бродили где-то далеко. Денек у меня выдался еще тот, и хотелось только одного: закрыть глаза и уснуть.

Что я и сделал.

Глава 10. Настоящее

Проснулся я как обычно – в пять утра. Однако вместо того, чтобы устроиться в гостиной с чашечкой кофе и газетами, которые притащил в дом, я принял душ, побрился и приготовил непривычно большой завтрак: яичница с беконом, картофельные оладьи и кекс. Надев мокасины, удобные джинсы и коричневый шерстяной свитер, я вышел из дома к шести тридцати. Сел в свой черный внедорожник, залил полный бак и выехал на трассу I-93. Поездка на юг через Бостон была не сахар, но вскоре я выехал на шоссе Пилигримов, поток машин поредел, и я смог насладиться дорогой. Свобода! Утреннее небо было пасмурным и мрачным, но это лишь подчеркивало октябрьские цвета меняющих окраску деревьев, выстроившихся по краям шоссе.

До Чатема два часа езды. Я прослушал три главы аудиокниги, потом включил радио. Ближе к Плимуту моя бостонская станция начала глохнуть, и я переключился на радио Кейп-Кода, транслирующее расслабляющий нью-эйдж. Местные новости и официальные объявления возвращали меня в детство – в этом и заключалась цель сегодняшней экскурсии. Я не был в Чатеме с тех пор, как уехал оттуда в восемьдесят восьмом, и решил – если собираюсь следующие несколько месяцев писать об этом приморском городке, неплохо бы туда съездить.

Шоссе Мид-Кейп постепенно сузилось до двух полос. В годы моего детства этот участок трассы называли «аллеей самоубийц» – тут было много лобовых столкновений. Теперь здесь стоит разделительный барьер с отражающими столбиками, но я все равно сбросил скорость.

Мимо мелькали идиллические пейзажи. Высокие, с пышными кронами сосны, многие из которых обрели немыслимые формы под воздействием ветра, возвышались над черными и белыми дубами, красными кленами и буками. Холмы перемежались долинами, оврагами, болотами и реками. Дюны, лесистые морены и заросшие травой равнины пронизывал всепроникающий запах океана, напоминавший о том, что он где-то рядом.

Автострада проходила через большинство городов на мысе, но Чатем обходила с севера, поэтому в Харвиче я свернул на Главную улицу. И тут на меня накатила ностальгия. Я проехал мимо ресторана, куда по особым случаям родители водили меня, моих братьев и Бриттани, после чего мы шли есть мороженое с бананом. Дальше бухта Сакатукет, где отец учил меня ловить рыбу – один раз я так лихо забросил, что спиннинг улетел в море. Знакомые семейные магазинчики, частные гостиницы и таверны совершенно не изменились. Как и характерная местная архитектура: устричные бары, маленькие деревянные мостики, непритязательные дома в стиле Кейп-Код, старые, и в то же время современные. Парк, где играла бейсбольная команда «Чатемские рыбаки», а летом по выходным разворачивался оживленный блошиный рынок, на котором продавалось все: недорогой антиквариат, инструменты, старые книги и журналы, уцененные футболки и нижнее белье, толстовки с символикой Кейп-Кода. А вот и солидный общественный клуб Чатема, куда я несколько лет ходил в скауты и где, как ярко помню, впервые написал свое имя печатными буквами – с «Е» наоборот.

Многое в этой части мыса осталось прежним, но перемен тоже хватало. Многие здания на «моей» стороне Главной улицы – то есть к востоку от Стейдж-Харбор-роуд – остались прежними, но теперь в них гнездился новый бизнес. Магазины уцененных товаров, лавки безвкусных сувениров для туристов и обветшалые риелторские конторы, занимавшиеся арендой жилья на лето, уступили место модным магазинам посуды, изысканным бутикам и пафосным галереям.

Я был особенно разочарован, обнаружив, что «Обеды у Теда» – пропитанная запахами горелого жира забегаловка, которую держали родители Джастина Ги, – превратилась в модную пекарню, которая прекрасно смотрелась бы на Ньюбери-стрит в Бостоне. Я позавтракал плотно, но решил, что стоит перекусить, поэтому припарковался и пошел назад к пекарне, стараясь впитать все сразу: солоноватый воздух, неземной свет, который казался в Чатеме таким уместным, тишину.

В заведении меня встретил не острый запах жареного лука, картофеля фри и жирного мяса, а сладкий аромат свежей выпечки. Темное дерево исчезло. Теперь интерьер был светлым и чистым, с гладкими деревянными полами и бежевыми стенами. На прилавках стояли не только обычные продукты, но и изысканные сыры, маринованные артишоки и импортные оливки. Кухня осталась на том же месте, никуда не делась и стойка, но теперь она была облицована белым мрамором. В стеклянной витрине – цыплята гриль, багеты с копченым лососем и множество сэндвичей, названных в честь знаменитых бывших жителей Чатема, среди которых меня, к счастью, не было.

Я купил багет с копченым лососем, вернулся к внедорожнику и поехал на Лайт-Бич, где в восемьдесят восьмом чуть не утонул. Припарковавшись на почти пустой стоянке возле белого фургона с надписью «Волшебная рыбалка с катера», я пошел вдоль пляжа на юг: справа – травянистые дюны, слева – бесконечная вода. Шумел прибой, внезапно подул резкий ветер, напомнив, что погода на мысе непредсказуема. По песчаной дорожке через дюны я дошел до беседки, где съел багет, глядя на бесконечную синеву океана, вспоминая ночь, когда течение унесло меня от берега и я был уверен, что утону, что меня вот-вот заберет смерть.

Иногда я удивляюсь: как мне удалось дожить до сорока трех лет? Даже если не принимать во внимание события восемьдесят восьмого года, я могу насчитать как минимум полдюжины других случаев, когда был на волосок от смерти. Например, во время учебы в колледже меня дважды чуть не сбили в течение нескольких секунд: сначала автобус, который я не заметил, переходя дорогу, а за ним машина, перед которой я выскочил, чтобы не попасть под автобус. Или в ночь, когда я веселился в баре на Бали 12 октября 2002 года и ушел из него за полчаса до взрыва бомбы. Или когда с другими любителями острых ощущений вечером курил травку на крыше общежития в Лондоне. Ища место, где можно облегчить мочевой пузырь, я упал в двухфутовую щель между общежитием и соседним зданием, и меня спас только кондиционер, выступавший из окна на пол-этажа ниже. А совсем недавно я рухнул с лестницы в двухэтажном фойе своего таунхауса в Бэк-Бэй, когда красил плинтус под потолком. Ударившись об пол, я сломал два ребра и, возможно, раскроил бы себе череп, но на мне был велосипедный шлем, надетый на всякий случай.

Наверное, я – как кошка с девятью жизнями, только, похоже, мои девять жизней на исходе.

Разделавшись с багетом, я пошел с пляжа к Сивью-стрит, где стояли многомиллионные приморские дачи, вокруг – подстриженные живые изгороди. Дальше вверх по улице шли дома местных жителей, куда более скромных размеров. В одном из этих бунгало я однажды увидел, как женщина по имени Маргарет Флэтли энергично танцует без музыки. Бунгало выглядело так же, как и в те далекие годы, только теперь на подъездной дорожке стоял серебристый «приус», а дубы перед домом заметно подросли.

Дальше я подошел к дому, где прошло детство Салли Ливайн – в книге, которую я пишу, ее зовут Салли Бишоп. Дом был в стиле колониального возрождения: симметричные крылья, обшивка вагонкой и массивная входная дверь, обрамленная двойными окнами. Салли была моей соседкой. В двенадцать лет мне казалось, что ее дом огромен, и действительно, он был одним из самых больших в округе. Но теперь его затмевали недавно построенные чудовища площадью три тысячи квадратных футов, которые расплодились по всему городу.

Из центра крыши торчала диковинная башенка. Однажды Салли взяла меня и Хомяка туда, чтобы поискать людей, ставших жертвой танцевальной лихорадки. Родители Салли как раз уехали из города, и именно тогда она открыла бутылку вина. Я в тот вечер впервые в жизни напился, а Хомяк нажрался так, что блеванул в бассейн.

Я слегка покачал головой – неужели с тех пор прошел тридцать один год? Иногда казалось, что прошла целая вечность, а иногда – будто все это было вчера.

Свернув на узкую Сивью-Террас, я остановился у дорожки, что вела к моему старому дому. Он был меньше дома Салли, простой и безо всяких украшений – такой нарисует ребенок, если его попросят изобразить дом. Остроконечная крутая крыша, чтобы зимой не скапливался снег, окна к ней почти впритык. Мой папа покрасил фасад в белый цвет, а ставни в черный – классическая цветовая комбинация того времени. Нынешние жильцы предпочли сделать ставни и рамы ярко-розовыми.

При виде дома моего детства на меня со страшной силой нахлынули воспоминания. Ярче всего всплыло Рождество перед смертью Бриттани. Вся семья собралась в гостиной, в кирпичном камине горит уютный огонь. На каминной полке висят чулки, на них вышиты наши имена. Из проигрывателя играет «Сочельник на улице Сезам». Под елкой, украшенной мишурой, новогодними безделушками и шишками, со звездной короной наверху, сложены щедрые подарки. Бриттани ищет среди пакетов свое имя. И ликует, решив, что трехколесный велосипед в скромной упаковке – для нее…

Я зажмурился, чтобы отогнать воспоминания.

С Сивью-Террас я свернул направо в Библиотечный переулок – последний пункт назначения моей поездки. Я ожидал, что дом Хомяка давно снесли, ведь он был в плачевном состоянии еще тридцать один год назад. Но тот стоял на своем месте: современный коттедж середины века, парящий на сваях, низкая крыша, застекленная веранда и солярий. Дом явно знавал лучшие дни: деревянная черепица посерела от соленого воздуха, зеленая краска утратила яркость и облупилась, опоры, засыпанные песком с пляжа, раскрошились, заставив все сооружение пьяно крениться на одну сторону.

Дом выглядел заброшенным, но перед моим мысленным взором он предстал таким, каким был в лучшие времена: звучит музыка, в пятницу и субботу наезжают артисты и всевозможные чудаки – друзья родителей Хомяка, – все бухают, танцуют и ловят кайф.

Стоит ли удивляться, что Хомяк был таким засранцем? Его родители по тем временам – безбашенная богема, и ему всегда сходила с рук вся дурь, которая из него так и перла.

Я вдруг задумался: а что вообще стало с Хомяком? Но потом решил, что мне плевать. Наверняка остался повернутым на себя жадюгой, каким всегда был.

И направился обратно к своей машине.

Я ехал по Куин-Энн-роуд в сторону трассы Мид-Кейп, а разум бороздил штормовое море воспоминаний, отчасти приятных, отчасти нет. У перекрестка с Трейнинг-Филд-роуд я съехал на поросшую травой обочину.

Трейнинг-Филд-роуд пересекала так называемый Треугольник – сорок акров густого, принадлежащего городу необитаемого леса. Прямо среди дикой природы находился Райдерс-Филд – когда-то там был единственный в Чатеме кинотеатр на открытом воздухе, и туда вела единственная грунтовая дорога.

Именно там Салли, Хомяк и я оказались в заключении, и это была самая длинная и самая жуткая ночь в наших жизнях… в ту ночь пять невинных людей, включая моего отца, нашли ужасную, адскую смерть.

Я велел себе включить передачу и поехать на Райдерс-Филд – посмотреть в лицо давним страхам, которые не отпускают меня до сих пор. Но не смог. Я физически не мог выполнить действия – завести машину, нажать на педаль газа, повернуть руль, – необходимые для того, чтобы из пункта А попасть в пункт Б.

Прошел почти час, и мои лицо, подмышки и ладони покрылись потом. Наконец я все-таки вырвался из прошлого и завел машину.

Но на Райдерс-Филд все равно не поехал.

Я вернулся в Бостон.

Глава 11. Драка

На следующий день в школе Хизер Рассел спросила меня:

– Пойдешь сегодня на вечеринку к Ванессе?

Мы сидели в библиотеке во время обеда. Я недавно закончил читать «Тайну старой мельницы» и перед ночевкой с Хомяком решил взять еще одну книгу о братьях Харди – будет что почитать, если он, как обычно, заснет первым. Я не знал, почему Хизер забрела в библиотеку. Она была симпатичной, но особым умом не отличалась и вряд ли пришла туда заниматься или делать домашнее задание. Наверное, тоже пришла за книгой, и я подумал, что это круто: она любит читать, как и я.

Красная бандана отбрасывала ее золотистые волосы с лица, а из мочки правого уха свисала нитка фальшивых бриллиантов. Ее голубые глаза смотрели на меня, ожидая ответа.

Я спросил:

– У Ванессы вечеринка?

– Да. Сегодня вечером, у нее дома. Так что… хочешь пойти?

Конечно, хочу, хотя приглашение меня не только удивило, но и напугало. Дело в том, что почти все дети перестали праздновать дни рождения еще в начальной школе. Конечно, были исключения: например, Хомяк по-прежнему отмечал свой день рождения в июне – не хотел отказываться от подарков. Джастин тоже, у него была королевская возможность пригласить друзей в ресторан. Но в основном дни рождения устраивали для детворы.

А вечеринка – это совсем другое дело. Впервые я услышал о них год назад: дети – только самые популярные – собираются в чьем-то доме в пятницу или субботу, просто потусоваться. Никаких дней рождения, без повода. Никаких подарков, никаких пакетиков с конфетами и прочих глупостей. И самое главное – никаких родителей. Меня на такие вечеринки никогда не приглашали, равно как и Хомяка. Но слухи о пикантных подробностях до нас доходили. Парни и девчонки прыгали в бассейн в одном белье. Флора Льюис и Оуэн Флеминг обжимались на диване на глазах у всех. И слух, но слух неумирающий: Келли Кристгау в сауне дрочила Джону Тейлору.

– Думаешь… Ванесса позволит мне прийти? – спросил я, опасаясь, не подстава ли это.

С какой стати Хизер Рассел приглашает меня на вечеринку?

Хизер кивнула.

– Да, само собой. Она, типа, моя лучшая подруга. Я спросила ее, можно ли тебя пригласить.

Я сглотнул.

– Хм, ладно. – «Ты спросила Ванессу Дилейни, можно ли меня пригласить?» – А… во сколько?

– Начало в шесть. Знаешь, где она живет?

Я представлял, где живет большинство парней из моего класса, даже если дома у них не был. Как-никак свои. Но я понятия не имел, где жили наши девчонки.

– Уилки-уэй, – сказала Хизер. – Первый дом справа. Там большое белое крыльцо. Мимо не пройдешь.

Убрав библиотечную книгу в парту, я взял свой обед и поспешил на площадку. Хомяка и нашу обычную компанию нашел не сразу – их не было там, где мы гоняли в футбол теннисным мячиком, не было их и на баскетбольных площадках.

Я обнаружил их на бейсбольном поле, они играли в отскок. Джастин, как следует размахнувшись, бросал теннисный мяч в ограждающий забор, стараясь попасть так, чтобы мяч застрял в металлической сетке (пять очков) или пролетел сквозь нее (десять очков). Не вышло ни того, ни другого. Вместо этого теннисный мяч отскочил от забора, и за ним побежал Крис Андерсон. Поймав мяч, он снова швырнул его в забор. На этот раз мяч взвился в воздух.

– Есть! Есть! Держу! – воскликнул Хомяк и поймал мяч в бейсбольную перчатку. – Ты выбит, гребаный болван! – радостно закричал он. – Крис выбит!

Пожав плечами, Крис подошел к бровке поля, где на траве сидел я.

Следующим бросал Джастин, теннисный мячик он подкрутил, сделав неуловимое движение кистью. Мяч ударился в забор, отскочил по диагонали, и перехватить его Хомяк не успел. Мяч вылетел за пределы круга питчера, и Хомяк нагнал его только там.

– Бомба летит! – крикнул он, разбежавшись на три шага – что было не по правилам, – и сделал бросок.

В забор Хомяк не попал, мячик пролетел выше и исчез в леске за полем. Бросок вышел таким нескладным и комичным, что я даже заржал, и сок, который я тянул через соломинку, выплеснулся мне на нос.

– Ты чего, Хомяк? – Крис даже подскочил на ноги. – Зачем ты его туда запулил?

Хомяк, как всегда, и не подумал извиняться.

– Я не нарочно, олух царя небесного!

– Как можно не попасть в забор?

– Я был далеко.

– Иди, ищи его теперь.

– Но нам ведь нельзя выходить за территорию школы.

Я знал, что Хомяку на это правило плевать, тем более что надо было просто сходить за мячиком, что мы и делали, когда мяч улетал. Но ему было лень обходить забор, а потом возвращаться, да еще искать мячик, который он зашвырнул в лес на милю.

Но с Крисом такие номера не проходили.

– Ты запулил, ты за ним и идешь. Правило есть правило.

– Забудь. Игра сыграна. Победителей нет.

– Тогда верни мне мяч.

– Большое дело. Завтра принесу…

– Отличный бросок, жиробас! Дебил! – прокричал Том Сэндберг.

Он сидел на скамейке для игроков с Дином Полссоном и Сэмом Тернером. У Тома был брат, старшеклассник, который то и дело во что-то вляпывался, хотя его папа был шерифом, и Том от брата недалеко ушел, тоже легко срывался. А Сэм был в школе самым сильным. Тем летом он стал носить в левом ухе серьгу, с намеком на гея, но никто не отважился бы сказать это ему в лицо. А Дина арестовали в прошлом году – он украл у Роя Темпла бейсбольную перчатку. Когда Рою ее вернули, оказалось, что его имя, написанное черным маркером на большом пальце перчатки, было перечеркнуто, а сверху написано «Дин». Дин не такой сильный, как Сэм, зато крутой и психованный. В смысле, любая мелочь может вывести его из себя, и тогда он готов кинуться на кого угодно, независимо от размера и возраста. Все трое наверняка будут на вечеринке, и я снова засомневался, стоит ли мне туда идти.

– Давай! – не отступался Том. – Протряси свою жирную задницу и шагом марш за мячом!

Хомяку бы пропустить это мимо ушей, но он был слеплен из другого теста. Храбрецом он не был, нет. Но посмотреть на шаг вперед – это не про него.

– Я не дебил! – крикнул он в ответ. – Сам дебил!

Том встал со скамейки.

– Как ты меня назвал?

– Ты первый меня назвал.

– Потому что ты и есть дебил. Жирный дебил.

– Твоя мама шлюха!

– Что?!

– И у нее два хера! А ты один из них! Мамин хер!

Я чуть не хлопнул себя по лбу.

С кипящими от гнева глазами Том понесся на Хомяка. Я думал, Хомяк попробует убежать, но он просто стоял на месте. Либо он превратился в лань, застывшую от страха в свете фар, либо, как фаталист, знал: Том поймает его раньше, чем он успеет добраться до дежурного учителя.

Том врезался в Хомяка и хотел бросить его через спину. Похоже, это был прием дзюдо – опрокинуть противника наземь. Однако Хомяк хоть и был толстоват, но… я не раз возился с ним, и точно знаю: он здоровяк, и свалить его не так просто. Теперь это обнаружил и Том, изо всех сил пытавшийся сбить Хомяка с ног.

Посмотреть на драку быстро подтянулись дети, даже с футбольного поля. Они окружили Тома и Хомяка, что-то выкрикивали и улюлюкали, при этом все поддерживали Тома и скандировали его имя.

Я оставил свой обед на траве и тоже вошел в круг. Том начал бить Хомяка по макушке, норовя коленом заехать в живот. Мне было неприятно видеть, как избивают Хомяка, но вмешиваться я не собирался. Это была не моя драка.

Внезапно Хомяк с ревом обхватил Тома за ноги и поднял. Я не знал, что было у Хомяка на уме, но выглядело это впечатляюще.

Тут в круг ворвался Дин и давай пинать Хомяка по заднице.

Это было несправедливо – Дин тоже не должен был вмешиваться, – поэтому я схватил его за рубашку и отшвырнул прочь. Наверное, я приложился основательнее, чем хотел, потому что Дин взлетел в воздух и тяжело приземлился на четвереньки.

Он уже был готов кинуться на меня, но тут появилась одна из учительниц шестого класса, миссис Бивинс. Она яростно зазвонила в медный колокольчик, пытаясь свободной рукой отогнать наблюдавшую за дракой малышню.

– Чак Арчибальд! – объявила она громким и пронзительным голосом. – Сию минуту поставь Тома на место! Чак Арчибальд!

Хомяк отпустил Тома, тот приземлился на ноги и тут же пихнул Хомяка в грудь, чтобы последний удар остался за ним. Думаю, его взбесило и смутило, что Хомяк вполне мог его одолеть.

– Оба в кабинет директора!

– Он первый! – возразил Хомяк.

– Вы меня слышали! – Припухшими глазами миссис Бивинс оглядела остальных. – Бен, Дин, вы тоже с ними. Я видела, вы дрались. Идите!

Мы разошлись по парам: Том и Дин впереди, Хомяк и я сзади. У кабинета директора Том постучал в дверь. Секретарь мистера Шумейкера перестала печатать на компьютере и спросила:

– Да?

– Миссис Бивинс послала нас сюда из-за драки, – объяснил Том.

– Садитесь. Мистер Шумейкер сейчас занят.

– Может, зайти попозже? – спросил Дин.

– Садитесь, – повторила она жестко. – Он скоро освободится.

Вдоль стены стояли шесть стульев. Хомяк сел рядом со мной, а Дин и Том – через два свободных стула. Я стал думать, что сказать мистеру Шумейкеру – или Пукмейкеру, как он был больше известен, – но тут дверь директорского кабинета открылась, и оттуда вышел мистер Занардо.

Он окинул нас неодобрительным взглядом.

– Что здесь такое, ребята?

– Том назвал меня дебилом, – выпалил Хомяк.

– А Бен исподтишка бросил меня на землю, – сообщил Дин.

– Бен, Бен, Бен… – Дебилардо покачал головой, но выглядел очень довольным. – Просто не можешь удержаться, чтобы во что-то не вляпаться, так? Твоя мама обязательно узнает об этом сегодня вечером. – Он снова заглянул в кабинет директора. – Мистер Шумейкер, у вас здесь четверо драчунов. Отправить их к вам?

– Да, конечно, – раздался голос директора, и было похоже, что он улыбается.

Глава 12. Слежка

После школы мы с Хомяком вместе поехали домой на велосипедах, снова выбрав кружной путь, чтобы не столкнуться со Зверем. У Главной улицы я сказал:

– Хизер пригласила меня сегодня на вечеринку к Ванессе.

Хомяк посмотрел на меня то ли задумчиво, то ли с хитрецой, я не понял, как именно.

– На вечеринку к Вэн? – переспросил он. – Почему Хизер пригласила тебя?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Позвала, и все.

– Наверное, решила приколоться.

– Не похоже.

Тут он надулся.

– Но ты им даже не друг.

– Иногда с ними разговариваю.

– Да, но ты не… – Он сжал челюсть. – Чувак, ты говорил, что у нас сегодня ночевка.

– Одно другому не мешает. Вечеринка только в шесть. Два часа, вряд ли дольше. К половине девятого буду дома.

Хомяк молчал. Было ясно: ему не нравится, что я буду веселиться без него.

– Почему Хизер пригласила тебя, а не меня? – сказал он наконец. – Или не нас обоих? Она же знает, что мы друзья, так? И это даже не ее дом. Она правда может запросто пригласить тебя в дом Вэн?

– Она сказала, что спросила Вэн и та разрешила.

– Ну, бляха-муха. – Хомяк рулил, стоя на педалях, его живот покачивался в такт. – Может, я тоже приду? – спросил он, выжидающе глядя на меня.

Я знал, что он предложит что-то в этом роде – если с кем-то водишь тесную дружбу три года, знаешь, чего от него ждать, – и у меня был готов ответ.

– Там, между прочим, будет Том.

– Великое дело, чувак. Врежу ему еще раз.

– Ты с ним не подкачал, это точно…

– Еще бы. Поднял этого козла прямо в воздух. Будет знать, как называть меня дебилом. Если еще сунется, да… врежу ему снова. Так же?

Это была бравада – в голосе слышалось отчаяние.

Я не уступал.

– Дин и Сэм тоже будут. Могут навалиться на тебя втроем.

– А ты? У Дина, кстати, на тебя зуб. Может, они втроем накинутся на тебя?

Я думал об этом, но решил, что связываться со мной они не станут. Маму Тома я ведь не оскорблял. Я просто оттащил Дина от Хомяка, потому что нечего ему было влезать в драку. Они понимают, что я имел право вмешаться. В худшем случае Дин скажет мне какую-нибудь гадость. А скорее всего, промолчит, потому что понимает: пинать Хомяка, когда тот не мог ответить, – это свинство.

– Может, и накинутся, – сказал я. – Но начнут точно с тебя. Это же ты сказал Тому, что его мама шлюха.

– И что у нее два хера и он – один из них, мамин хер, – добавил он с гордостью.

– Думаешь, он это проглотит?

– Скорее всего, нет…

– Ясно, что нет. Ты теперь в списке его врагов под первым номером.

– Гондон штопаный! Я на крутой вечеринке ни разу не был…

– Я тебе потом все расскажу. Ничего особенного там наверняка не будет.

– Ага, не будет. Ты же слышал, что там народ вытворяет. Девки дрочат парням, чувак. Так это в прошлом году было. Может, в этом году Келли Кристгау в рот возьмет.

Мы доехали до Читального зала христианской литературы и ждали, пока проедут машины, чтобы пересечь улицу. Тут мне пришла в голову одна мысль, и я сказал:

– Давай заглянем к Джастину?

Хомяк нахмурился.

– Это еще зачем?

– Ты разве не заметил? Его сегодня не было в школе.

– И что?

– Мисс Форрестер тоже не было…

Я видел: Хомяк пытается понять, куда я клоню, но не въезжает. Казалось, смотришь ему в глаза и видишь, что творится у него в голове.

– Мисс сегодня не было в школе, – медленно сказал я ему, – и Джастина не было. Тебе не кажется это слегка подозрительным после вчерашней истории? Он живет через дорогу от нее и все такое?..

– При чем тут?.. – По его лицу расползлась хитрая ухмылка – дошло. – Ексель-моксель! Ты же не думаешь, что этот хорек пробрался к ней домой? Не думаешь, что он весь день ее трахал?

Похоже, я его переоценил.

– Я думаю, придурок, что, если утром мисс снова танцевала в нижнем белье и Джастин видел ее из своего окна, может, он решил забить на школу и просто последить за ней.

– Ух ты!

– А может быть, – добавил я, – она танцевала весь день и он следил за ней весь день, потому и после обеда в школу тоже не пришел.

Хомяк кивнул в знак согласия.

– Гадом буду, ты прав, чувак! Но зачем мисс танцевать весь день? Устать же можно.

– Может, она для чего-то тренируется?

– Для баров с голыми сиськами!

– Ну, для чего-то. Я почем знаю для чего? Так что, к Джастину заглянем?

– Еще как, блин, заглянем! Чтобы мисс досталась ему одному? А вот хрен!

Мы нажали на кнопку звонка, Джастин только приоткрыл дверь и подозрительно спросил:

– Вы чего?

– Поиграть еще хотим, – сказал Хомяк.

– Сегодня не могу.

– Почему?

– Не могу, и все.

– Почему тебя в школе не было? – спросил я.

– Заболел.

– Что-то по тебе не видно, – сказал Хомяк, пытаясь открыть дверь шире. – А видно, что ты весь день подглядывал, как мисс танцует в одних труселях.

Глаза Джастина вспыхнули от удивления. Потом он уперся плечом в дверь и захлопнул ее прямо у Хомяка перед носом.

Хомяк рванул ручку, но не успел. Глухо лязгнул засов.

– Эй, чувак! – крикнул Хомяк, стукнув кулаком по двери. – Впусти нас! Просто посмотрим!

– Вали отсюда!

– Ладно тебе!

– Скажу родителям, что вы ко мне пристаете!

– Да ну? – сказал Хомяк. – Пойду-ка с ними поздороваюсь. – Он сделал паузу. – Расскажу им, чем ты тут занимаешься…

Хомяк подмигнул мне. Я кивнул. Мастерский блеф.

И Джастин купился, потому что через секунду дверь открылась и он сказал:

– Ребята, поднимайтесь и смотрите, только чур не долго. Я вроде как болен.

Глава 13. Вечеринка

Мы снова оказались на Главной и сели на велосипеды, Хомяк все пел про мисс Форрестер. У меня свои мысли так и лезли друг на друга, и я почти не обращал на него внимания.

Мисс снова танцевала, да-да, снова. Через несколько минут она появилась в окне, и все было как вчера – точь-в-точь как вчера. Он не просто танцевала точно так же – смесь балерины и обдолбанной хиппи, – на ней было то же самое белье. Казалось бы, должна вспотеть от всех этих прыжков и фортелей. Почему же с утра не надеть чистое? Или одежду, если на то пошло? Даже мы с Хомяком меняем трусы и одежду каждый день, а девушкам вообще положено цвести и пахнуть и все такое.

У дома Хомяка он предпринял последнюю попытку:

– Я точно не могу пойти с тобой на вечеринку к Вэн?

– В половине девятого буду дома, – заверил его я. – Возьмем в прокате кассету.

– А-а… ладно, чувак. Только не опаздывай.

Через несколько минут я вошел в свой дом через заднюю дверь и позвал:

– Мама?

– Да, Бен?

Она была наверху.

Я подошел к основанию лестницы и сказал:

– Меня сегодня пригласили на вечеринку. В шесть часов. Можно пойти?

– На вечеринку?

Через минуту она появилась на верхней площадке лестницы, вставляя серьгу в мочку уха. Я едва ее узнал. Обычно она ходила по дому в джинсах и свитере, волосы завязывала в хвост. Сейчас на ней было облегающее платье до колен, она накрасилась и причесалась. Даже надела украшения.

– Вы с папой куда-то идете? – спросил я.

– Я собираюсь к тебе в школу, поговорить с учителями, твоими и Ральфа.

– Ах да.

О родительском собрании я совсем забыл. А теперь подумал о мистере Занардо и его угрозе рассказать маме про драку. Я знал, что он наплетет обо мне с три короба, все представит в невыгодном для меня свете, – и решил опередить события.

– Я сегодня подрался. Ничего особенного. Просто вступился за Хомяка, потому что ему собирались накостылять.

– Тебя ударили?

– Нет.

– Ну и ладно. Но драться с одноклассниками – это не дело, Бен. Так на какую вечеринку ты собрался?

Мне не хотелось говорить, что это в доме у девушки, поэтому я просто сказал:

– Это на Уилки-уэй. Я дойду туда сам.

– Когда вернешься?

– В половине девятого. Я позвал Хомяка с ночевкой. Ты не против?

– Нет. У меня не было времени приготовить ужин тебе или твоим братьям. Может, сварганишь что-то сам, а потом пойдешь на свою вечеринку?

– Запросто.

– Накормишь парней – потом развлекайся.

И она пошла прихорашиваться дальше.

В гараже я надел черные джинсы и черную футболку «Айрон Мейден». Записей этой группы у меня не было, ни одной их песни я назвать не мог. Но зомби на майке выглядел отпадно, и я выбрал именно ее, когда мама повезла нас с братьями в торговый центр приодеть к новому учебному году.

Я немного посмотрел телик, потом не спеша пошел в дом готовить Ральфу и Стиву ужин. Я сразу понял, что мама уже ушла. Когда родителей не было, это сразу чувствовалось. Я подошел к низу лестницы и крикнул:

– Братаны, что хотите на ужин?

– Пиццу! – откликнулся Ральф.

– Мама денег на пиццу не оставила.

– Пиццу! – завопил Стив.

Я зашел на кухню и открыл холодильник. Изучил содержимое, прикинул, что из этого можно приготовить. В итоге достал упаковку сосисок, которую мама открыла на ужин вчера, бутылочки с горчицей и кетчупом. Бросил в миску четыре сосиски, потом решил, что Ральф может захотеть две, и добавил еще одну. Разрезал их посредине, чтобы не лопнули, поставил миску в микроволновку и включил таймер на одну минуту. Пока они грелись, достал пакет нарезанного белого хлеба, кусок положил на тарелку для Стива, еще два на другую тарелку для Ральфа.

Микроволновка пискнула. Я достал сосиски, две взял себе, – когда мамы не было, я ел их без хлеба и соуса – и крикнул:

– Ужин готов!

Я уже почти дошел до дома Ванессы Дилейни, прикидывая, что скажу Дину, если будет вызывать меня на драку, и вдруг услышал – сзади кто-то есть. Я обернулся. До захода солнца оставался еще час, и в странном сумеречном блеске я сразу же увидел, как кто-то спрятался за припаркованной машиной.

– Вижу тебя, Хомяк! – крикнул я. – Выходи!

Он вышел на тротуар. Волосы зализал назад – не обошлось без геля, – напялил на себя любимую джинсовую куртку, поднял вельветовый воротник – прямо тебе крутой байкер из сериала.

– Надо же, где встретились, Бен.

– Какого хрена ты здесь делаешь, чувак? – спросил я, хотя его намерения были мне предельно ясны. Он шел за мной, чтобы выведать, где именно живет Ванесса, а потом заявиться без приглашения и испортить людям вечеринку.

– Хороший вечер для прогулки, – сказал он.

– На вечеринку ты не пойдешь, – отрезал я.

– Тротуар общий, – возразил он. – Где хочу, там иду.

Я покачал головой.

– Со мной ты не пойдешь.

– И не собираюсь. Приду после тебя. Сначала ты, а я – потом. Не боись, чувак, все схвачено.

– Ничего не схвачено. Все поймут, что тебя привел я.

– Я скажу им, что пришел сам.

– Хватит, Хомяк! Прошу тебя по-хорошему. Из-за тебя я опоздаю.

Он хлопнул меня по плечу.

– Тогда дуй, друг-портянка. А то пирожные без тебя слопают.

– Чтоб тебя перекосило, – угрюмо пробормотал я и пошел дальше.

На душе стало как-то мерзко.

Ванесса Дилейни открыла дверь своего дома – втрое больше нашего и так близко к океану, что слышался его ровный гул. Она была в мешковатых джинсах и безразмерном белом свитере с разноцветными диагональными линиями, а шоколадные волосы вздыбила с помощью лака, отчего голова сделалась намного больше, чем обычно.

– О-о, Бен, привет. – Она улыбнулась, сверкая дорогими брекетами. – Здорово, что пришел.

– Меня пригласила Хизер, – сказал я на всякий случай.

– Знаю. Она тебя ждет. Заходи!

– Привет!!!

Ванесса скосила глаза куда-то мимо меня. С нехорошим чувством в желудке я обернулся.

По дорожке к нам спешил Хомяк, холщовые штаны со свистом терлись друг о друга между его мясистыми бедрами.

– Просто шел по улице и вас, ребята, увидел. Даже не знал, что ты здесь живешь, Вэн.

Замечали когда-нибудь: когда люди что-то рьяно отрицают, сразу понимаешь – все ровно наоборот?

– Ага, рассказывай, – сказала Ванесса Хомяку, не купившись на его неуклюжую уловку, и повернулась ко мне: – Ты его пригласил?

Я неловко пожал плечами.

– Он, типа, пошел за мной.

Хомяк подскочил по ступенькам на крыльцо и, чуть запыхавшись, встал рядом со мной.

– У тебя музыка? Вечеринку, что ли, устроила, Вэн?

– Я тебя не пущу, Хомяк, – заявила она. – Раздолбаям вход запрещен.

– Но я уже здесь, – настаивал он. – Кому от этого хуже?

– Серьезно, вали.

– Ладно тебе. Бен, ну попроси ее.

– Раз уж он здесь, – попросил я, – пусть немного потусуется.

Ванесса скрестила руки на груди.

– Немного – это сколько?

– Полчаса?

Она подумала и сказала:

– Полчаса, не больше. И, Хомяк, не вздумай тут что-нибудь сломать.

Вечеринка проходила в подвале – просторном помещении с бесхитростной мебелью, на полу от стены до стены лежал лимонного цвета ковер, пахнувший шампунем. Где-то на кассетнике играл альбом Мадонны. Кругом были мои одноклассники, кто-то с бумажными стаканчиками в руках. На столе стояли разноцветные пластиковые бутылки с газировкой, а рядом – несколько мисок с картофельными чипсами.

Когда мы с Хомяком спустились по лестнице, я почти ожидал: сейчас музыка остановится и все уставятся на нас, как алкаши в фильмах про Дикий Запад, когда в салун входит незнакомец.

Кое-кто и правда посмотрел в нашу сторону, но не более того. Я решил: все просто кайфуют и устраивать разборки никому неохота.

– Что будем делать? – тихо спросил я Хомяка.

– Пойду возьму газировки, – сказал он. Его глазки-бусинки блестели от восторга – он попал на вечеринку! – Тебе принести?

– Тащи, – согласился я.

Он подошел к столу и налил два стаканчика, так что пена перелилась через край.

Рой Темпл, стоявший рядом, откинул голову назад и завопил:

– Хо-мя-а-ак!

Кто-то засмеялся, но это было все.

Сияя, Хомяк подошел к углу, где, кроме нас, никого не было.

– Есть я здесь, нет меня – никому и дела нет! – похвастался он, протягивая мне красный стаканчик. – Во крутяк, да?

– Нормально.

– Этого чмо, Тома, нигде не видно?

– Вроде нет.

– Да, не видать. Может, он обосрался и не пришел?

– Потому что узнал, что придешь ты – и хочешь выскрести пол его рожей?

– Именно так!

Одним глотком он опорожнил стаканчик наполовину.

Я оглядывал подвал, стараясь успокоить нервы. Оказаться рядом здесь, внизу, с самыми популярными одноклассниками – в этом было что-то нереальное. Непривычно, но здорово: все ладят друг с другом, никто никого не цепляет. Совсем не так, как в школе, где кто-то постоянно выпендривается или кого-то дразнит. Наверное, все просто: здесь не было правил, не было учителей, которые указывают тебе, что можно, а что нельзя. Тут разрешалось все, но эта свобода делала тебя более ответственным. Ведь выкинешь какую-нибудь глупость, будешь вести себя как последний остолоп, винить будет некого, кроме себя самого.

Я просто пытаюсь объяснить, что та вечеринка была первой в моей юной жизни, что-то во мне изменилось, я вдруг понял, что взрослею, а вместе со мной взрослеют все мои друзья – постепенно, изо дня в день.

– Вечеринка просто супер, – сказал Хомяк, допив жидкость из стаканчика и вытирая рот тыльной стороной ладони. – Никогда раньше в доме у девчонки не был. Пойдем глянем на спальню Вэн?

– Только без глупостей, – сказал я. – Потому что расхлебывать придется мне.

– Не парься, чувак. Пошутить нельзя? Родителей Вэн не видно?

– Они, небось, в школе, на собрании…

Хомяк толкнул меня локтем в бок.

– Смотри! – прошипел он. – Том! Только что вышел из той комнаты с Брендой!

Хомяк оказался не единственным, кто это заметил. Все кругом заохали и заахали.

Хьюби Пендлтон выкрикнул:

– Том и Бренда на дереве сидят и целуются третий час подряд.

– Сначала влюбились, – пропела Сильвия Хитон, – потом поженились…

И все вместе, включая Хомяка, закончили:

– А после детишки на свет появились!

Перекрывая смех, Ванесса подняла пустую бутылку из-под колы.

– Поиграем в бутылочку? – предложила она.

В ответ раздались одобрительные возгласы, и все уселись в большой круг прямо на пол.

– Давай, Бен! – подзадорил меня Хомяк, дернув за руку. – Крутни бутылку, чувак!

– Не-е-е… – сказал я, вырываясь.

– Не будь отстоем, чувак! Поцелуешь кого-нибудь.

Этого я и боялся. Я не целовался еще ни разу в жизни и понятия не имел, как это делается.

– Иди ты, – сказал я ему. – А я посмотрю.

– Ты проиграл, Понч.

Он часто называл меня Пончем, в честь полицейского Фрэнка Пончерелло из сериала «Калифорнийский дорожный патруль». Он вошел в круг и бухнулся на ковер между Дином и Сильвией. Сильвия тут же встала и перешла на другую сторону круга, оставив рядом с Хомяком красноречивую пустоту, но тот и бровью не повел.

Ванесса положила пластиковую бутылку из-под колы в центр круга и крутнула ее. Остановившись, горлышком бутылка нацелилась на Лу Мэлоуна, и девчонки захихикали, потому что Лу был довольно симпатичный. Ванесса крутнула бутылку снова. На сей раз горлышко указало на Сэма.

– Хо-хо! – воскликнул Лу и вскинул руки вверх. – Давай сюда губки, дружище Сэм!

– Да пошел ты, – буркнул Сэм, отработанным жестом тряхнув головой и убирая с глаз длинные светлые кудри.

Ванесса еще раз раскрутила бутылку. Выбор пал на Шелли Рэндольф.

Все радостно завизжали.

Лу и Шелли неохотно поднялись на ноги. Оба сделали вид, что идти в чулан не хотят, но все знали – притворяются. Они были влюбленной парочкой с шестого класса.

Лу вошел в чулан первым. Шелли с пунцовым лицом, не поднимая глаз от пола, – следом за ним, дверь за ней закрылась.

– Тридцать секунд! – объявила Ванесса и, взглянув на светящиеся розовые часы на запястье, стала считать вслух. На счете «тридцать» Лу и Шелли вышли из чулана, оба с раскрасневшимися лицами. Все стали их расспрашивать, целовались они или нет, но ответа не получили.

Ванесса снова покрутила бутылку.

Она указала на Хомяка.

– Победа! – воскликнул тот, вскочив на ноги и натянув на живот задравшуюся футболку. – Крути, Вэн! Посмотрим, кому из дам повезет!

Ванесса крутанула бутылку. Все девушки вокруг, кажется, замерли от ужаса – вдруг выбор падет на них? Кто-то в испуге сцепил руки с соседками. Другие подглядывали сквозь раздвинутые пальцы.

Бутылка остановилась. Горлышко нацелилось на Элизу Саммерс, но та изо всех сил запротестовала.

– Размечтался! – крикнула она, перекрывая шум. – Не пойду!

– Пойдешь, милая! – почти закричал Хомяк. – Кого бутылка выбрала, тот и идет! Еще чего выдумала! Скажите ей, пусть правила соблюдает!

– Он прав! – сказала Сильвия со смехом.

– Правило есть правило! – поддержала Шелли.

– Придется целоваться! – добавила Маргарет Уоллах.

Элиза сделала вид, что ее вот-вот вырвет.

– Заткните мне рот ложкой!

Но она поднялась и пошла к чулану с Хомяком. Было видно, что ей очень, очень не хочется. Тут она точно не притворялась. Но все равно вошла.

Хомяк последовал за ней, но сначала повернулся к кругу и трижды вильнул бедрами.

Надо отдать ему должное – задатки шоумена у него были.

Ванесса снова начала вслух считать секунды, но дошла только до пяти, потому что Элиза закричала, и дверь чулана распахнулась. Элиза нырнула на пол за спину Ванессе, используя ее как щит.

– Он меня за попу схватил! – завизжала она. – И ущипнул!

Хомяк вышел из чулана, ошеломленный и разочарованный, и воскликнул:

– Ты чего, Лиз, с дуба рухнула? Это же «бутылочка»! Как тут за жопу не цапнуть?

Прикольное поведение Хомяка даже сделало его героем в глазах кое-кого из парней на вечеринке, и они были вполне довольны, что он тусуется вместе с ними. Я взял картофельные чипсы со сметаной и луком и уселся на большой, пиратского вида сундук. Я уже слопал половину чипсов, когда ко мне подошла Хизер Рассел и спросила:

– Можно посижу с тобой?

Я кивнул, сгорая от стыда, потому что рот был набит чипсами.

– Как тебе тут, весело? – спросила она меня.

Я быстро дожевал и проглотил.

– Крутая вечеринка. Спасибо, что позвала меня.

– Я рада, что ты пришел.

– Я тоже.

– Почему не стал играть в бутылочку?

– Ну, я… – Вопрос застал меня врасплох. – Я не знал, что там за правила.

– Нет никаких правил, глупенький! Крутишь бутылку, на кого покажет, с тем идешь в чулан.

– И что там делаешь?

– Не знаю… Что хочешь…

Она только что сходила в чулан с Нилом Джойнером, и я спросил:

– Чем вы там с Нилом занимались?

– Ничем! – На миг мне показалось, что я ее обидел. Но она тут же смягчилась и сказала: – Если тебе кто-то нравится, тогда другое дело…

Ее колено коснулось моего. Я сделал вид, что не заметил. Но сердце вдруг забилось чаще, ведь она знала, что наши колени соприкоснулись, но свое не убрала – значит, я ей нравлюсь…

Нет, не может такого быть, сказал мне внутренний голос. Она первая красавица школы! С какой стати ей выбирать тебя?

Надо было что-то сказать.

– Тебе уроки Сэра в этом году нравятся?

– Вполне. Куда лучше, чем сидеть в классе мистера Занардо.

– Это в точку. У этого чела на меня зуб.

– Почему?

– Не знаю. Просто зуб, и все.

– Да он со всеми такой. Злобный, людей ненавидит.

– Но меня больше всех. Как только меня увидит, сразу хочет наказать.

– Пожалуйся на него родителям.

Тут я вспомнил, что вечером мама должна говорить с Дебилардо. Возможно, она говорит с ним прямо сейчас. Я покачал головой.

– Без толку. Он учитель. Мама поверит ему, а не мне.

Хизер подвинулась на пиратском сундуке ближе ко мне, и теперь наши локти тоже соприкасались. Я не знал, что делать. Обнять ее за плечи? Это как-то банально. Неловко, да и неудобно. Поцеловать ее? На глазах у всех? Подумают, что мы парочка. А какая мы парочка? Может, так оно и начинается, когда люди коленями и локтями касаются друг друга?

Я старался просто сидеть спокойно и вести себя, будто ничего не происходит, но знал: рано или поздно придется сделать шаг…

– Хомяк!!!

Я обернулся в сторону лестницы.

– Это Ванесса, – объяснила Хизер.

Я застонал.

– Похоже, Хомяк снова отколол номер. Пойду посмотрю, что там.

– Я с тобой.

Все в подвале двинулись к лестнице. Хомяка и Ванессу нашли на большой кухне. Ванесса была в ярости, а у Хомяка был вид, как обычно, когда он знал, что устроил какую-то лажу.

– Он спер три пирожных! – заявила Ванесса, показывая на тарелку с пирожными на кухонной стойке.

– Я же сказал – это положу на место, – отбивался Хомяк, поднимая руку со смятым пирожным.

– Ты уже слопал два!

– Значит, больше есть не буду. Давай положу это на место, тогда получится, что я съел только одно лишнее.

– Не парься. На нем уже все твои микробы.

– Тогда что ты от меня хочешь?

– Чтобы ты ушел домой.

– Ладно тебе, Вэн.

– Твои полчаса уже прошли. Ты обещал. Полчаса.

– Развлечься нельзя.

– Это мой дом, и я говорю тебе – уходи!

– Ты слышал ее, жирдяй! – крикнул Том Сэндберг. – Иди домой!

Кое-кто тут же с издевкой поддержал Тома, мол, вали, Хомяк, отсюда, делай ноги. Царившее в подвале дружелюбие исчезло, мы будто вернулись в школу: Том и его компания – крутая публика, а Хомяк – второсортная.

Обидные насмешки не утихали, становились только громче и обиднее. В глазах Хомяка заблестели слезы.

– Ой, сейчас заплачем? – поддразнил Том. – Жирдяй побежит к мамочке и будет плакать?

Это было уже слишком. Хомяк закричал:

– Всех вас убью, членососы гребаные!

Кинулся к двери и захлопнул ее за собой.

От такого театрального ухода все заржали.

Я пошел к входной двери.

Хизер, о которой я забыл, тронула меня.

– Куда ты, Бен?

– Не могу его оставить.

– Нужен он тебе. Ушлепок.

Я разозлился.

– Он мой друг.

Я пошел к двери.

Хизер вышла со мной на улицу:

– Бен! Подожди! – Она понизила голос. – Не уходи. Я хотела… позволить тебе… меня поцеловать.

На миг я застыл, не зная, как быть. Не то что я совсем этого не ждал. Эти ее коленки, голос с придыханием. Намек был вполне понятен. Я и сам не прочь был ее поцеловать, хоть толком не знал, как это делается. Все-таки Хизер Рассел – первая красавица школы. Но это значит бросить Хомяка в беде! Так поступить с лучшим другом я не мог, даже если он и получил по заслугам.

Я пробормотал Хизер:

– Прости…

И спустился по ступенькам в ночь.

Глава 14. Покойник

Я догнал Хомяка в следующем квартале.

– Эй, Хомяк! Подожди!

Он обернулся. Удивление, растерянность и бычья ярость – все это отразилось на его лице в лунной ночи. Я понял, что, увидев меня, он удивился и смутился, но на кого он злился? На резвившихся одноклассников или на меня – за то, что пошел за ним? Он не любил, когда его жалели, скорее всего потому, что жалели его всегда. Сам виноват. Делаешь глупости – получай по заднице. От тебя все отворачиваются. Не хочешь, чтобы тебя все время жалели, – перестань вести себя как последний балбес.

Его глаза сузились.

– Откуда ты взялся, Бен?

– Домой иду. – Я пожал плечами, изображая безразличие. – Вечеринка так себе, отстой.

– Еще какой, блин, отстой. Но ты-то мог остаться, зачем уходить ради меня.

– Она уж, небось, закончилась. Так что переживу.

– Ну… спасибо, чувак.

Он вытер щеку тыльной стороной ладони, и я понял, что он плакал.

– Том – полный мудозвон, – сказал я ему. – Не бери в голову.

– Меня же не только Том обзывал. Другие тоже.

– Зачем ты лопал пирожные, чувак? Что тебя занесло на кухню?

Мы пошли медленнее.

– Мне надо было в туалет, – сказал Хомяк. – Газировка даром не проходит, так? Ну, я спросил у Вэн, где туалет, и она сказала – наверху, у входной двери. Сходил и уже шел назад, но увидел, что пирожные просто лежат на кухонной стойке. Я знал, что это на потом, но решил съесть свою долю прямо сейчас.

– Вэн сказала, что ты слопал три.

– Иногда одного мало, бывают же такие вкусные. А третье я положил бы обратно, но она не позволила. Ты же видел.

– И где оно?

– Я его съел.

Я представил, как Хомяк идет по темному тротуару, совсем один, плачет, потому что все подняли его на смех, и при этом набивает рот раздавленным пирожным – тем самым, из-за которого ему и влетело! Чтобы подбодрить его, я сказал:

– Надо было, когда уходил, всю тарелку с пирожными прихватить.

Он ухмыльнулся и ответил:

– Да, чувак, это было бы круто! Вэн от злости лопнула бы.

– А мы бы наелись от пуза…

Хомяк остановился.

– Может, вернемся и заберем? Все в подвале. Незаметно войдем и выйдем. Вот уж они порадуются!

– Господи, Хомяк, – сказал я. – Тебя жизнь ничему не учит, да?

Мы прошли дальше по Главной улице, почти до магазина видеопроката, и Хомяк сказал:

– Эй, смотри, это шериф. Что это он задумал?

Шерифа нигде не было видно, но его коричневая машина стояла у обочины под желтым конусом натриевого фонаря. На крыше красно-синими огоньками сигналила мигалка.

Подойдя ближе, мы услышали прерывистый голос диспетчера по двусторонней радиосвязи. Дверь в антикварный магазин справа была открыта, внутри горел свет. Витрина хвасталась всевозможными безделушками, тут же была полка с фарфоровыми статуэтками, какие собирала моя бабушка.

– Глянем, что там такое? – предложил Хомяк.

– Ты что! – воскликнул я. – Может, эту лавочку ограбили. И вор еще там…

– Идите себе, парни, – сказал шериф, появляясь из-за угла. Его широкополая шляпа была низко надвинута на глаза, оставляя скуластое лицо в тени. Накрахмаленная и отглаженная светло-коричневая форма плотно облегала его ладно скроенную фигуру, а большой пистолет важно висел на поясе. Между тонкими губами болталась сигарета.

– Здрасьте, шериф Сэндберг, – сказал Хомяк, помахав рукой. – Поймали каких-нибудь ублюдков?

Шериф затянулся, ничего не ответив, выдохнул дым в ночь. Хмуро посмотрел на меня.

– Ты – один из сыновей Стю, верно?

Мне всегда было странно слышать, как кто-то называет моего отца по имени. Я привык слышать «мистер Грейвс», но не «Стюарт» или «Стю». Я кивнул.

– Я Бен.

– Что это вы разгуливаете в такое время?

– Идем взять в видеопрокате фильм.

– Тогда поторопитесь. Скоро здесь будет твой отец. Он не обрадуется, если увидит, что вы тут шастаете.

– Отец Бена будет здесь? – удивился Хомяк и вгляделся в витрину магазина. – Там кто-то умер?

– А твои родичи кто, сынок?

– Мистер и миссис Арчибальд, шериф. Мой отец – бухгалтер. Его контора тут, неподалеку, рядом с книжным магазином.

– Уолли? Конечно, я его знаю. Он мои налоги считает. Ладно, а теперь дуйте отсюда.

Мы двинулись дальше. Хомяк повернулся, пошел спиной вперед и сказал:

– Шериф? Между прочим, Том был с нами на вечеринке. Он дал мне пиво. Я не хотел пить, но он сказал, что я все равно должен ему за это заплатить. Так я должен платить, если даже не пил?..

– Мой сын дал тебе пиво? – ровным голосом спросил шериф.

Хомяк кивнул.

– У него был целый ящик, хватило бы на всех. Но мне отец пить пиво не разрешает. Так, наверное, я не должен ему платить…

Я дернул Хомяка за руку. Мы ускорили шаг, но не так, чтобы было заметно, что мы пытаемся свалить как можно быстрее. Краем глаза я заметил на лице Хомяка довольную ухмылку. Я знал, что этот номер выйдет ему боком – как всегда, – но в тот момент на моем лице сама собой появилась улыбка.

– Том будет отпираться, – заметил я.

– Отец может ему и не поверить, – возразил Хомяк.

– Том поймет, что это – твоих рук дело.

– Как? Я же не сказал шерифу, как меня зовут.

– Ты сказал ему, кто твои родители. В любом случае он скажет, что на вечеринке был толстяк, и он…

– Я не толстяк!

– Здоровяк, был на вечеринке.

Хомяк пожал плечами.

– Узнает Том, что это был я, не узнает – какая разница? Этот фуфель не так крут, как все думают. – Сменив тему, он добавил: – Как думаешь, кто умер в антикварном магазине? Раз шериф позвонил твоему отцу, значит, кто-то точно копыта откинул.

– Два покойника за два дня.

– Если это хозяин магазина, он был совсем не старый. Я в эту лавочку несколько раз заходил, с мамой. Здоровался с ним. Во те на. Поздороваться с трупом – нормально?

– Когда ты с ним поздоровался, он не был трупом. Да и может, умер вовсе не хозяин.

– Надо было тебе спросить отца, кто вчера умер.

– Кто умер, кто не умер – тебе-то что?

– В городе творится какая-то херня, вот что! Две недели назад в «Капитанском домике» тому чудику отрубили голову, а теперь все остальные туда же?

– Не все остальные. Ну, умерли два человека.

– Два человека за два дня.

– Бог людей прибирает. Обычное дело. Будь оно иначе, у моего отца не было бы работы.

– Но шериф так и не поймал того, кто отрезал парню голову. Может, убийца еще на свободе? Может, он кого-то убил вчера, а владельца антикварного магазина – сегодня?

Мой желудок сжался в комок, потому что какой-то смысл в словах Хомяка был.

– Если бы кто-то ходил по городу и убивал людей, – заметил я, – шериф бы что-нибудь сказал. Не стал бы держать это в секрете. И мой отец тоже.

Мы подошли к видеопрокату, и разговор прекратился. Вскочив на пандус для инвалидных колясок, мы шагнули через автоматическую раздвижную дверь и оказались в ярко освещенном помещении. На меня сразу повеяло киношным запахом попкорна с маслом. Обогнув прилавок, мы подошли к тележке с попкорном.

Как обычно, Хомяк наполнил два маленьких пакета для себя. Засунул в рот горсть попкорна, несколько зерен упали на пол. Потом спросил:

– Что возьмем?

– Какую-нибудь страшилку?

Мы пошли в отдел ужастиков и стали рыскать по обе стороны прохода, сдвигая верхние кассеты, чтобы увидеть, что там во втором ряду. В конце концов, мы выбрали по три на каждого. Я – «Запретный мир», «Существо» и «Родственник». Хомяку приглянулись «Резня в школе», «Роботы-убийцы» и «Конфеты или смерть». Из шести мы остановились на кассете «Конфеты или смерть» из-за клевой обложки: рок-звезда бацает на гитаре на фоне горящего фонаря из тыквы.

– Там возрастной рейтинг, – неуверенно сказал я Хомяку.

– Посмотри, кто за стойкой. Она разрешила нам взять фильм по Стивену Кингу.

– В тот раз просто повезло.

– Рискнем. Если не позволит, найдем что-нибудь другое.

У стойки были люди. Когда подошла наша очередь, я опустил фильм лицом вниз на прилавок, чтобы женщина не увидела знак рейтинга. Положил пять долларов, свою карточку – и мысленно скрестил пальцы.

Женщина жевала жевательную резинку и разговаривала по телефону с клиентом, поэтому не обратила на нас особого внимания. Она достала из-под прилавка кассету и сунула ее в пустую коробку. Не прерывая разговор, высыпала мне в руку мелочь и подтолкнула фильм нам – забирайте.

Мы с Хомяком быстро прошли через воротца с сигнализацией и вместе с кассетой оказались на улице.

– Победа! – воскликнул Хомяк, ухмыляясь от уха до уха. – На кассету даже не взглянула!

– Повезло, – сказал я, – трепалась по телефону. Ей было не до нас.

– Спорим, там будут большие сиськи! Должны же быть, верно?

– А вот и поглядим!

Забыв о мертвецах и убийцах, мы помчались сквозь бодрую сентябрьскую ночь к моему дому, думая только о дешевых страшилках и пошлой обнаженке – два пацана, не знавших в этом мире никаких забот.

Глава 15. Настоящее

Ва-а-ан-н – в-а-а-ан-н – ва-а-а-ан-н…

Я в панике вскочил из-за стола, ударился бедрами о столешницу и отлетел назад. Офисное кресло на колесиках, за которое я пытался ухватиться, выкатилось из-под меня. Я шлепнулся на пол и ударился копчиком.

Наверное, это оглушительный гудок машины на Атлантик-авеню – мелькнуло в моем изумленном мозгу, – какого-то идиота подрезали, и он в бешенстве жмет на сигнал. Но я тут же отбросил эту версию и вспомнил, что пару недель назад в лифте висело предупреждение о пожарной тревоге. В нем упоминалось, что во время последней тревоги в июле пожарные приехали на вызов и увидели, что здание покинули всего несколько жильцов, хотя пожар возник на 10-м этаже. В конце объявления было сказано: пожарную тревогу всегда следует рассматривать всерьез, пока пожарные не объявят ее истинную причину.

Так это ложная тревога? Или настоящая? Учения?

Поскольку объявление повесили совсем недавно, я заподозрил, что тревога учебная, и уже хотел не обращать внимания и остаться на месте… но понял, что в такой шумихе писать дальше не получится. Решив быть добропорядочным жильцом и делать то, что от меня ожидают, я поднялся с пола, подхватил ключи и вышел из квартиры в ту минуту, когда из соседней вышла Несса.

Я хотел ее подождать, но следом в коридор вышел мужчина. Она поймала мой взгляд и застенчиво отвернулась.

Я вышел на запасную лестницу в конце коридора, быстро преодолел шесть пролетов и спустился в вестибюль, стараясь не думать о Нессе и том парне. Мы с ней друг другу ничего не должны. Она имеет право встречаться, с кем хочет. Меня это не касается.

Но дипломатия дипломатией, а эмоции живут сами по себе, и во мне вдруг проснулась ревность. Тем более что тип был какой-то припухший, пузатый, в дешевом костюме. Такого она предпочла мне?

В вестибюле толпились пара десятков человек. Я присоединился к толпе, а сам поглядывал на лестницу, и вот появилась Несса со своим зачуханным кавалером. Они что-то бурно обсуждали, стараясь перекричать сигнал пожарной сигнализации.

– Он уже в университете, – резко бросил мужчина, – пусть идет работать и платит за себя сам. Какого хрена мы должны выплачивать ему пособие на образование?

– Потому что он наш сын, Руди, – жестко ответила Несса. – Если он не работает, у него больше времени на учебу.

Ага, подумал я, и моя ревность вмиг улетучилась. Руди – это ее никчемный муженек. Теперь ясно, почему Несса не хочет иметь с ним ничего общего. Мало того что он просто от нее сбежал – судя по голосу, это был еще тот поганец.

– Учеба? – сказал он. – Ты разве не знаешь, чем они там занимаются в университете, эти чертовы детишки? Тусуются – и все. На учебу все забили. И нечего выкидывать на него деньги. Он этого не стоит.

– Деньги мои, – заявила Несса. – Достались по наследству от мамы, как хочу, так и трачу.

Сигнал тревоги прекратился. Через мгновение мужской голос объявил по громкоговорителю:

– Это ответственный за пожарную безопасность, друзья. Хорошие новости: тревога была учебной.

В вестибюле раздались стоны и вопли, будто новость о том, что здание не горит, была плохой. Кто-то стал подниматься по лестнице.

Ответственный продолжил:

– Но есть и плохая новость: на панели вызова я нажал не ту кнопку. И короткие сигналы, которые вы слышали, – это тревога при утечке газа. Скоро вы услышите правильный сигнал пожарной тревоги. Так что спасибо, что освободили свои квартиры, и, пожалуйста, будьте терпеливы.

Прекрасно. Надо было оставаться в квартире.

Несса и Руди возобновили свой спор. Я потерял к нему интерес и уже собрался подняться к себе, но тут Руди спросил:

– Ты с кем-то трахаешься?

Я замер.

Несса спросила:

– Что тебе взбрело в голову?

– Я не идиот. В таких вещах разбираюсь.

– Разбираешься, да?

– Да. И нечего юлить. Я видел, ты купила новое белье.

– Ты рылся в моих вещах?

– Ты пока еще моя жена, черт тебя дери? Что хочу, то и делаю.

– Еще чего! Зря я сегодня согласилась с тобой встретиться. Больше сюда не приходи.

Несса попыталась уйти, но Руди схватил ее за запястье.

– Куда пошла, мы разговариваем! – прорычал он и дернул ее к себе.

– Эй, – воскликнул я и, отодвинув стоявших передо мной людей, схватил его за плечо. – Полегче, ладно?

Он злобно покосился на меня.

– А ты, сука, кто еще такой?

– Бен, все нормально, – сказала Несса.

– Ты знаешь этого козла?

– Он мой сосед.

– Так вот, сосед, – сказал он, невесело улыбнувшись, – мотай отсюда, ясно?

– Отпусти ее.

– Все в порядке, Бен.

– Это снова ответственный за пожарную безопасность, – раздался голос из громкоговорителя. – Я посмотрел свой рабочий график, и там сказано, что сегодня я должен проверить газовую сигнализацию. Представляете? Я проверял ее несколько минут назад, но не знал, что проверяю газ, понимаете? И все это время я искал, как ее отключить, вместо того чтобы следить, правильно ли она работает. Так что проверку газовой сигнализации придется провести повторно.

Стоны и стенания в вестибюле только усилились.

– Прошу прощения, уважаемые, – продолжил ответственный, – но сначала проверим пожарную сигнализацию. На это уйдет пара секунд. Потерпите, пожалуйста.

Едва он отключился, Руди спросил:

– Это с тобой, что ли, она трахается?

– Следи за языком, – сказал я ему.

– Следить за языком? Ты кто, мамочка моя, чтоб ей пусто было? Что ты со мной сделаешь?

– Пойдем выйдем.

– Пойдем, сучара…

– Это снова я, уважаемые! – возник ответственный. – Я сейчас кое с кем поговорил и хочу, чтобы все поняли: в случае чрезвычайной ситуации вы не должны задумываться над тем, какая именно сигнализация сработала. Если слышите что-то, похожее на сигнал тревоги, надо покинуть здание как можно быстрее. Надеюсь, я вас не запутал. Конец связи.

Руди сказал:

– Ну, чего ждешь, мачо гребаный?

Я махнул рукой в сторону входной двери.

– После тебя.

– Бен! – взмолилась Несса. – Остановись.

– Не суйся, женщина! – вызверился Руди. – Сейчас я этого козла урою.

Он толкнул ее так сильно, что она потеряла равновесие и упала, запутавшись в юбке.

Подхватив левой рукой его пиджак, правой я шваркнул его в челюсть.

За всю свою взрослую жизнь мне еще не приходилось никого бить по лицу. Но каждый понедельник я по полчаса занимаюсь боксом в спортзале с персональным тренером, и, похоже, тренировки не прошли даром. Этот долболоб рухнул на пол, как мокрая лапша.

Увидев такой акт насилия, люди в толпе закричали и расступились. Я подошел к Нессе и протянул руку. Она ее не приняла и самостоятельно поднялась на ноги.

– Извини, что пришлось вмешаться, – сказал я, – но он тебя толкнул…

С горящими от гнева темными глазами она прошла мимо меня к своему ошарашенному мужу, тот пытался подняться на колени, и ноги его не слушались. Она присела рядом с ним и что-то негромко залепетала.

А-а-а-а-а-ан…

Пожарная тревога! Нарастающий, обморочный вой – так работает автомобильная сигнализация на второй стадии – заглушил поднявшуюся вокруг меня суматоху. Я понял, что надо уходить.

Я вышел из вестибюля в ясное ноябрьское утро и пошел купить себе хот-дог.

Глава 16. Соседка

Мы смотрели фильм в гараже, с выключенным светом. Я лежал на своей кровати, Хомяк сидел на стуле, который подтащил поближе, а ноги закинул на мой матрас. Фильм был о мальчике, который мстит группе хулиганов, – видимо, Хомяку это было близко, потому что он сам постоянно подвергался издевательствам. Но больше всего ему – как и мне – понравилась сцена, где призрак умершей рок-звезды расстегивает голубое шелковое платье женщины, а она даже этого не замечает, потому что балдеет под его музыку, а потом внушает ей снять лифчик. Хомяк заставил меня перемотать эту сцену четыре раза, пока я не сказал, что хочу смотреть фильм дальше.

Мы обсудили и оценили другие классные сцены: выстрел с конца электрогитары рок-звезды, дети крутят пластинку задом наперед, чтобы услышать скрытое послание, расплавленная пластинка подхватывает парня и швыряет его через всю спальню, – а потом Хомяк предложил посмотреть фильм еще раз.

– Только не сейчас, – отказался я. – Может, завтра, когда встанем.

– А сейчас чем займемся?

– «Последняя фантазия»?

– В «Нинтендо» можем играть в любое время. А давай соскочим отсюда?

– Куда?

Хомяк пожал плечами.

– Не знаю. На пляж?

– Мне ночью ходить на пляж не разрешают.

– Так тебе и соскакивать не разрешают, дурила. Так что какая разница, куда идти? Все равно никто не узнает.

Наверное, он был прав. Допустим, нас поймают – зачем-то я маме с папой понадоблюсь, и они придут в гараж, а нас нет. Я скажу им, что мы играли на Поле Ветеранов или в Гулд-парке. Они, конечно, не обрадуются, что мы где-то болтались после девяти часов, но узнай они, что мы были на пляже, нам вообще несдобровать.

– Хорошо, – согласился я. – Только никакого купания.

Хомяк кинулся к двери.

– Кто последний выйдет в дверь, тот пердит, как дикий зверь!

Это была его присказка, когда он выходил из гаража, – знал, что всегда выйдет первым, потому что мне нужно найти ключ, чтобы запереть дверь. Я вышел в прохладную ночь и тихонько запер дверь. И приложил палец к губам.

Когда мы оставались на ночь и тайком куда-то уходили, мы не шли по дорожке от нашего дома к Сивью-Террас. В принципе, опасности не было, вряд ли родители выглянули бы ночью в окно – это было бы ну очень странно, – но мало ли что? Случайный взгляд в окно гостиной – и оп-ля, нашему вечеру конец. Хомяка отправят домой, а меня посадят под домашний арест на неделю.

Поэтому, чтобы перестраховаться, мы перепрыгнули через забор в самом дальнем углу заднего двора. Участок по ту сторону в длину был как все остальные четыре двора на нашей улице. А уж дом за забором был вообще огромный, таких в Чатеме встречалось не так много, наверное, не меньше дома Ванессы Дилейни. Их задний двор был размером с небольшое поле, и мы с Хомяком могли легко пробраться через него на Фэйруэй-драйв незамеченными. Единственная опасность – чертова псина. Как-то ранней весной, когда на земле еще лежал снег, мы пробирались через этот двор поздно вечером, и вдруг не пойми откуда раздался яростный заливистый лай. Я подумал, что мы попали в засаду к индейцам. Хомяк крикнул: «Валим!» – и мы сломя голову понеслись к забору, что шел вдоль Фэйруэй. Там было дерево, на которое можно было залезть, а с него перемахнуть через забор, который был выше нашего. Я залез первым и соскочил на другую сторону, приземлившись на руки и колени. Тут Хомяк выдохнул: «У-ух!» Поднявшись на цыпочки, я глянул наверх – Хомяк сидел на дереве, а в низ его штанов зубами впился пудель. Его черная шерсть была сбрита почти под корень, остались только помпоны вокруг головы, лап и хвоста. Да, стрижка нелепая, но от этого псина не стала меньше и выглядела очень даже грозно. Я едва сдерживался – смех сквозь слезы, – когда уговаривал Хомяка прыгнуть. Наконец он выдернул ногу из челюстей собаки. Быстро, как подбитая кошка, он забрался на верхушку забора и спрыгнул вниз, рухнув на колени. Он задыхался, водянистые глаза навыкате, я подумал – сейчас ему хана. Но он пришел в себя, и мы кинулись прочь. Струхнули тогда здорово. Хомяку понадобились еще две ночевки, прежде чем он рискнул пересечь этот двор снова.

– Этого барбоса вроде не слышно, – прошептал он.

– Наверное, заперли, – сказал я, оглядывая темный двор.

– Надо было взять одну из твоих клюшек…

– Эй, кто здесь?

Мы с Хомяком упали на землю. Голос был девичий. Я его давно не слышал, но сразу узнал Салли Бишоп. Она была на год старше меня и в этом году перешла в старшую школу Чатема. Мы, типа, дружили, когда были младше, потому что мои родители дружили с ее родителями. Иногда мама Салли присматривала за мной в своем доме, когда моей маме надо было куда-то выйти, а иногда моя мама присматривала за Салли у нас.

Она всегда приходила ко мне на дни рождения и обычно дарила самые лучшие подарки, потому что ее родители были богатые. Я тоже ходил к ней на дни рождения. Последний раз меня пригласили, когда я учился в третьем классе. А потом мы выросли из детской дружбы, и за последние четыре года я с ней ни разу не разговаривал. Видел ее, когда она еще училась в нашей школе, но мы притворялись, что не знакомы. К старшеклассникам не принято лезть с разговорами… да и к младшим, если на то пошло, тоже.

– Бен? – сказала Салли. – Это ты?

Попался! Ясно, что, если не отвечу, Хомяк бросится наутек и мне придется бежать за ним. Это будет какой-то детский сад, и я понял: не хочу, чтобы Салли думала обо мне как о каком-то несмышленыше.

Я встал с колен и сказал:

– Салли? Привет. Это мой друг, Хомяк.

Мы оба поднялись на ноги. Каштановые волосы Салли раньше были прямыми, но теперь стали волнистыми и походили на волосы девушки, которая сняла лифчик в «Конфеты или смерть». Я всегда считал, что у нее красивые карие глаза – так оно и было. Ее модная футболка чуть открывала плечо, обнажая лямки купальника под леопарда. Футболка была такая длинная, что казалось, на Салли нет шортов, виднелась только небольшая красная полоска.

– Это еще что за явление? – спросил Хомяк.

– Я тебя знаю, – сказала ему Салли. – Видела в школе.

– Знаешь меня, значит, да? – произнес Хомяк хвастливо и слегка выпятил грудь.

– Что вы тут делаете?

– Смыться хотим, – сказал он ей.

– Папа перенес мою спальню в гараж, – объяснил я, – так что теперь с этим просто.

– И куда вы собрались?

– На пляж, – сказал я.

– А тебе можно на пляж ночью?

Я прямо услышал, как Хомяк закатывает глаза.

– Мы без спроса, – сказал он. – Никто не знает, что нас нет. Можем слетать на Луну, вернуться, и никто не узнает.

– Дело за малым – за космическим кораблем, – пошутила Салли.

– Скоростным, чтобы за одну ночь сгонять до Луны и обратно, – добавил я.

Она улыбнулась, и я тоже. Иногда подыгрывать Хомяку было забавно, особенно если рядом – привлекательная девушка. Хомяк наш «обмен любезностями» оценил и сказал:

– Вы что, братцы, хотите размяться или как?

– Хотим, – подтвердила Салли. – Будешь смотреть?

Я потерял дар речи. Я знал, что она шутит, но все равно жутко смутился.

Но Хомяк, конечно, такие приколы обожал и спросил:

– Прямо здесь, на травке?

– Конечно, здесь, под звездами.

– А если родители услышат?

– Они в отъезде. Думаешь, стала бы я здесь курить, будь они дома?

Мой взгляд упал на ее руку. Между большим и указательным пальцами была зажата сигарета – незажженная, поэтому я ее и не заметил.

– Ты правда готова перепихнуться с Беном?

– Хомяк! – воскликнул я, понимая, что краснею, но ничего не мог с собой поделать. – Завязывай, хватит.

– Не боись, чувак. Просто хочу знать, может, потом она и мне даст подключиться.

– Господи, – сказала Салли, едва сдерживая улыбку. – Ну ты и кадр.

– Еще какой.

Теперь она рассмеялась.

– Забавные вы, ребята. – Меня обрадовало, что она использовала множественное число, хотя я почти ничего не сказал, и уж точно ничего забавного. – И что вы собрались делать на пляже?

Задавая этот вопрос, она смотрела на меня.

– Просто погулять, наверное, – ответил я. – Может, поглядим, не выбросило ли на берег крабов.

– Меня с собой возьмете?

– Хочешь с нами? – спросил Хомяк.

– Почему нет?

– Ты старше нас.

– Всего на год.

Она снова смотрела на меня.

– Пойдем, конечно, – сказал я, пожав плечами, типа, подумаешь, великое дело. – Хочешь с нами пойти – милости просим. Возражений нет.

Глава 17. Танцовщица

Мы показали ей, где забраться на дерево, чтобы перелезть через забор. Когда мы оказались на другой стороне, она сказала:

– Парни, похоже, вы наш участок знаете лучше чем я.

Хомяк сказал:

– Мы тут лазим, только когда на ночь остаемся.

– Можете лазить, когда хотите.

– Никогда не думала для своего безумного пуделя поводок завести?

– Златы? Она тебя гоняла? Это она просто играет.

– Почему Злата? – спросил я. – Она черная.

– Родители купили ее мне, когда умерла моя золотая рыбка. Ту звали Злата, вот я и решила назвать собаку так же.

– Как оригинально, – заметил Хомяк.

– Заткнись, Хомяк, – оборвал его я. – Тоже мне, оригинал нашелся.

– Я бы придумал для собаки имя получше, чем гребаная Злата.

– Какое?

– Полночь.

– Очень оригинально, – сказала Салли.

– Джабба?

– Не люблю «Звездные войны».

– Сарделька?

– Может, назовем Сарделькой тебя? – предложил я.

Так мы препирались, пока не свернули направо на Сивью-стрит. В большинстве домов, мимо которых мы проходили, горел свет, и мне стало не по себе. Что подумают жильцы, если выглянут в окно и увидят, что мы с Хомяком в десять вечера идем на пляж с девушкой? По этой улице мы ходили на пляж днем, и хотя по именам местных жителей не знали, но многих знали в лицо, равно как и они нас. Возможно, кто-то из них знает наших родителей. И даже номера их телефонов – и звонит им прямо сейчас.

Но хороших вариантов у нас не было. По соседним улицам на пляж не попасть. Можно выбраться на Барс-авеню в районе шестой лунки поля для гольфа «Сисайд Линкс», но когда в прошлый раз мы с Хомяком попробовали такой маршрут, за нами на тележке погнался какой-то гольфист и чуть нас не поймал. Так что выбора не было – Сивью-стрит.

По дороге Хомяк приставал к Салли с расспросами, а она ему отвечала. Меня удивило, что она так запросто с нами гуляет.

Не желая выпадать из разговора, я спросил:

– Как тебе в старшей школе?

– Пока вроде все нормально, – ответила она.

– Лучше, чем в средней?

– Пожалуй. Только больше на дом задают.

– Ты правда собираешься выкурить эту сигарету? – спросил Хомяк. – Или просто будешь держать для понта?

– Покурю, но не прямо на улице.

– Еще одна найдется?

– Ты же не куришь, – сказал я ему, поняв, что он выпендривается.

– Когда-то все бывает в первый раз, Понч.

– Может, сначала попробуй затянуться моей, а то целую испортишь? – предложила Салли.

– Дашь мне курнуть свою?

Хомяк толкнул меня локтем в бок, возбудившись при мысли о том, что прикоснется губами к той же части сигареты, которой касались губы Салли, может, даже почувствует вкус ее слюны. Для него это вполне могло сойти за поцелуй.

– Как твой брат? – спросил я ее. – Кевин, да?

Салли пожала плечами.

– Я его несколько лет не видела. Он немного послужил в армии, но его за что-то отдали под трибунал и уволили. Потом за что-то еще он загремел в тюрьму, кажется напал на кого-то. Последнее, что я про него слышала, – он в Балтиморе, с ребенком.

– С ребенком? – удивился Хомяк. – Сколько этому придурку лет?

– Он не придурок, и ему, кажется, двадцать. Может, двадцать один.

Я понял, что ей не нравится говорить о брате – еще бы, с таким-то послужным списком, – поэтому сменил тему.

– А почему родители уехали?

– На прошлой неделе умерла бабушка. Полетели во Флориду на похороны.

– Ну елы-палы! – воскликнул Хомяк. – Веселые у тебя новости!

– Сами спросили.

– И ты пропустила похороны бабули?

– Я хотела поехать, – сказала она, – но папа сказал, что пропускать школу не надо.

– По-моему, похороны бабули важнее пары дней в школе.

– Меня не спрашивали, Хомячок, ясно?

Хомяк нахмурился.

– Просто Хомяк, без…

– Эй! – прошептал я и показал на другую сторону улицы. – Смотрите!

В эркере дома, обитого серой черепицей, сама с собой танцевала женщина в персиковом платье.

– Ексель-моксель! – поразился Хомяк. – Еще одна!

– В каком смысле «еще одна»? – спросила Салли.

– Танцовщица!

– Не поняла.

Я бы не стал говорить, что мы шпионили за мисс Форрестер, но Хомяк уже пел ей о том, что произошло вчера в доме Джастина. К счастью, хватило ума умолчать, что на мисс почти не было одежды.

Салли нахмурилась.

– Но что общего у этой женщины с вашей училкой?

– Скорее всего, ничего. – Я почувствовал себя дураком: вот, делаем из мухи слона. – Просто странно видеть, что кто-то вот так танцует.

– Как «так»?

– Как бы… отрешенно. Посмотри на нее. Ты когда-нибудь так танцевала у себя в гостиной?

– Я вообще в гостиной не танцую, – отрезала она. – И нехорошо стоять у человека под окном и подглядывать. Тоже мне, любопытный Том нашелся! Идемте, вон уже пляж.

Глава 18. Пляж

Мы пошли по песчаной тропинке через дюны к пляжу Чатем-Лайт. Со всех сторон налетал прохладный ветер, трепал волосы и развевал одежду. Пенистый прибой бился о берег, оставляя на твердом песке пахнувшие болотом отложения гниющих водорослей. Мы сняли ботинки и носки и, держа их в руках, пошли вдоль линии прилива.

Кого-то океан успокаивает. Для меня в нем всегда таилась угроза, и так было еще до того, как в ту ночь с Хомяком и Салли он едва не лишил меня жизни. Это тебе не пресноводное озеро, чья обманчиво спокойная поверхность манит неопытных пловцов в объятия смерти. Океан откровенно страшит свирепостью, ревом, грохотом, накатывается на берег гигантскими волнами и словно дразнит – иди ко мне.

– Надо было прихватить пакет зефира, – сказал Хомяк, хлопнув себя по животу. – Развели бы костерок, поджарили бы на палочках.

Жарить зефир на костре – это звучало круто, но я не жалел, что его у нас не было. Привлекать к себе внимание не хотелось. Неизвестно, как бы меня наказали родители, если бы узнали, что мы тут полуночничаем, но простой отсидкой дома я бы точно не отделался.

– Видишь, проголодался, – сказал я ему небрежно. – Надо было как следует на пирожные приналечь.

– Точно, надо было вернуться за остальными, – согласился Хомяк. – Сейчас было бы что полопать.

Прибой омывал нам щиколотки, и Салли сказала:

– Вода совсем теплая.

– Жаль, что туда нельзя, – сказал я.

– Почему нельзя?

Я посмотрел на нее.

– Мы не можем плавать в темноте.

– И у нас нет плавок, – заметил Хомяк. – Разве что… голяком?

Эта идея явно пришлась ему по душе.

– Я не имею в виду плавать, – сказала Салли. – Можно просто зайти чуть глубже. До колен.

Я был уверен, что и этого делать не следует, но ничего не сказал. Не хотелось, чтобы Салли считала меня слабаком. Хомяк тоже промолчал. Вряд ли он пытался произвести впечатление на Салли, просто ему нравилось делать всякие сомнительные и опасные глупости. Иногда этой его бесшабашности я завидовал. Наверное, это здорово – делаешь что хочешь, когда хочешь, и плевать на последствия.

Салли приняла наше молчание за согласие и вошла в воду первой, все дальше, пока вода не дошла ей до колен. Я вошел следом, джинсовые брючины промокли и отяжелели, между пальцами ног хлюпал песок. Вода была холодной, у меня даже яички спрятались внутрь. Набежавшая волна обрызгала меня выше колен. Я резко втянул воздух. Посмотрел на Салли и испугался – вода доходила ей до пояса. Держа туфли и носки на уровне плеч, она в полном кайфе вертела головой из стороны в сторону.

Я сказал ей:

– Будешь насквозь мокрая, когда выйдем.

– Только шорты. Ничего страшного.

– Может, их лучше снять? – предложил Хомяк. Сам он вошел в воду только по щиколотки.

– Размечтался, Хомячок.

– Сказал же – просто Хомяк! – огрызнулся он. – Совсем мозги набекрень, что ли?

– Нет проблем, Хомячок.

Мы с Салли захихикали.

Хомяк брызнул в нее водой.

– Эй! – сказала она, отпрыгивая от него. – Это не круто.

– Еще раз назовешь меня Хомячком – тебе капец!

– Гляньте лучше на звезды, – сказал я, чтобы сменить тему. Я не знал, что Хомяк имел в виду, сказав «капец», но от него можно ждать чего угодно, мог и на девушку накинуться. – Как думаете, есть там инопланетяне?

– Сомневаюсь, – сказала Салли. – Будь они там, давно бы нам визит нанесли, так же?

– Космос большой. Им до нас лететь и лететь. Мы вон только до Луны добрались.

– Не хотела бы я встретиться с инопланетянином.

– Небось, ты не видела рабынь с Ориона из «Звездного пути», – сказал Хомяк, снова став самим собой. – Смазываешь маслом их зеленую кожу и…

– Не слушай его, – сказал я ей. – Извращенец.

– Сам говорил, вот бы увидеть их смазанными маслом!

– Волна! Прыгайте! – завизжала Салли, когда на нее накатилась волна.

Мы с Хомяком инстинктивно повернулись к волне спиной и подпрыгнули. Тут же промокли до пояса. Приземлившись, Хомяк споткнулся, схватил меня за плечо, и я потерял равновесие. Я тоже споткнулся, стоя к океану спиной, всплеснул руками и по шею окунулся в холодную воду.

– Хомяк! – крикнул я, поднимаясь на ноги. Каким-то образом мне удалось не промочить обувь над головой.

– Смотреть надо, куда идешь, Понч.

– Ты меня толкнул!

– Не нарочно же! Блин! Где бейсболка! – Он шлепнул себя по голове. – Куда делась моя бейсболка?

– Так тебе и надо.

– Вон! – показал он. – Плывет мимо тебя! Хватай ее, Бен!

– Еще чего!

– Ты все равно уже весь мокрый! Давай, чувак. Она мне по размеру в самый раз.

Для него это было очень важно. Он всегда наезжал на меня из-за того, что у всех моих бейсболок были либо защелки, либо липучки, чтобы регулировать размер. Захоти я, на свои деньги, которые я нагреб-накосил-накидал, мог себе позволить бейсболку просто по размеру, но не видел в этом смысла: в нашем возрасте головы еще растут.

– Давай, чувак! – взмолился Хомяк. – Уплывет!

– Черт с тобой…

Я кинул ботинки на пляж и повернулся лицом к океану.

– Может, не стоит, Бен? – спросила Салли. – Сама обратно приплывет?

– Быстрее! – настаивал Хомяк.

Я поплыл к бейсболке. Уже почти добрался до нее, но тут меня обдало волной, да так, что волосы прилипли к черепу. Вынырнув, я оглядел бурлящую поверхность в поисках дурацкой бейсболки. Заметил ее чуть в отдалении.

– Вернись, Бен! – крикнула Салли. – Слишком далеко заплыл!

– Хватай, Бен! – командовал Хомяк. – Уже почти рядом!

Их голоса звучали гораздо дальше, чем я мог себе представить. Последнее усилие – вот она, бейсболка. У меня в руке.

– Есть! – крикнул я, взмахнул бейсболкой, пытаясь удержаться на плаву, гребя одной рукой. Нахлобучил бейсболку на голову, чтобы грести обеими руками, и поплыл к берегу.

И сразу понял: что-то не так.

Во-первых, я был так далеко, что Хомяк и Салли превратились в маленькие черные тени на берегу. А во-вторых, хотя я греб руками и ногами изо всех сил, но вроде бы оставался на месте.

На самом деле я удалялся от берега… и в голове звучало только одно.

Отбойное течение.

Хомяк и Салли звали меня, но я не мог разобрать слов. Казалось, в голове у меня ревет океан. Я перестал плыть к берегу и сосредоточился на том, чтобы держаться на поверхности. Никогда еще мне не было так страшно. Меня затягивало море, и, значит, я утону. Это лишь вопрос времени – сколько протянут мои легкие и конечности?

Я задышал быстрее. Руки отяжелели, я пытался удержать подбородок над поверхностью воды. Казалось, черный океан засасывает меня в свои глубины.

В голове шумело. Интересно, сколько там до дна? Найдут ли мое тело? Есть ли там акулы? Сожрут ли они мои останки? Если да, искать будет нечего. Моей могилой станет брюхо гребаной акулы. Что, если одна такая кружит подо мной прямо сейчас? Что, если ей приспичит подкрепиться, когда я еще не совсем отдам концы? Господи Иисусе, лучше утонуть, чем быть съеденным заживо!

Молодец, Бен. Ты позволил, чтобы Бриттани съела собака, а теперь тебя самого слопает акула. Стоит ли удивляться, что мама так тебя ненавидит…

Зажмурив глаза, я покачивался на поверхности воды – и увидел, как лежу на кровати в больнице Кейп-Код, а на стуле рядом сидит отец, с журналом в руках, он смотрит на него пустым взглядом.

– Папа?.. – говорю я.

Он смотрит на меня так же, как на журнал: пустым взглядом.

– Папа?.. – повторяю я.

– Твоя сестра умерла, – говорит он ровным голосом. – Бриттани умерла, Бен.

Тогда он больше ничего не добавил, но в его голосе я услышал: по твоей вине.

В то утро мама с папой поехали в автосалон посмотреть «плимут» новой модели, на который отец положил глаз. Меня оставили приглядывать за братьями и Бриттани. К обеду мы проголодались, и я решил пойти в «Пенни Кэнди» на Главной улице, купить что-то перекусить. Мне разрешили оставить Ральфа и Стива дома одних, если уйду ненадолго, но Бриттани я в любом случае должен был взять с собой.

Мама оставила мне на расходы два доллара. Я выбрал пакетик жвачки «Биг Лиг» для себя, Ральфу «Рэзлз» с надписью на упаковке: «Сначала – конфеты, а после – жвачка», «Гобстопперы» для Стива – ему они нравились, потому что хватало надолго: больше удовольствия за те же деньги, и немного конфет «Фан Дип» для Бриттани. Когда кассирша выдала сдачу, я понял, что хватит еще на пачку «Кэнди Стикс», и купил их тоже, выбрав красную упаковку с надписью «Кингс» на лицевой стороне, потому что это выглядело круто.

Мы не пошли домой по Сивью-стрит. Вместо этого я повел Бриттани по грунтовой дорожке за ювелирным магазином. Так было дольше, но мне эта дорога нравилась, потому что шла через лесок, и это уже смахивало на приключение. Когда мы немного углубились в летнюю зелень деревьев, я собрался выудить из коричневого пакета пару палочек, сделать вид, что мы с Бриттани курим сигареты во время прогулки. Но в пакете их не оказалось. Я проверил карманы. Там их тоже не было, и я понял, что оставил их на прилавке кондитерской. Бриттани не захотела возвращаться со мной, мы бы с ней потеряли больше времени, и я попросил ее подождать на месте, пока я не вернусь. К моему облегчению, палочки так и лежали на прилавке, где я их оставил. Припустив назад через лесок, я услышал лай собаки. Сердце мое отбило техасскую чечетку, потому что лай доносился оттуда, где я оставил Бриттани.

А потом Бриттани закричала.

За жизнь Брит я не раз слышал, как она кричит. Она кричала, когда на нее попадала вода из шланга, когда падала на тротуар и царапала колени, когда Стив забирал у нее куклу и не хотел отдавать. Наверное, она кричала не реже раза в день.

Но она никогда не кричала так, как тогда.

Я понял, что на нее напала собака, и прибавил ходу. Перемахнул через бревно, упавшее на дорожку, обогнул угол и остановился. Моя младшая сестра лежала на дорожке лицом вниз, а над ней сгорбилась черно-коричневая собака. Бриттани не дергалась, не брыкалась, не пыталась сопротивляться. Собака мотала головой, и Брит моталась вместе с ней, будто была чучелом. Как в замедленной съемке, я с ужасом осознал: собака впилась зубами ей в шею.

Я закричал что было силы, надеясь отпугнуть собаку. Она подняла окровавленную морду. Мои глаза метались в поисках сломанной ветки или какого-нибудь другого оружия. Рядом валялся камень. Заорав, я кинулся к собаке и поднял руку с камнем. Собака опустила голову, шерсть на загривке вздыбилась, она зарычала. В любой другой раз я бы пустился наутек, но не сейчас. Позволить ей кусать – есть? – Бриттани?

Я швырнул в собаку камень. Он просвистел мимо ее уха. Я хотел схватить другой, но собака бросилась на меня. Я пнул ее, и мне повезло – нога ударила ее под челюсть.

Собака взвизгнула и отлетела, нелепо закружившись, и я успел подхватить другой камень, больше первого.

Я поднял его над головой. Собака дважды гавкнула на меня, прикидывая возможности. Потом повернулась, побежала по дорожке и скрылась в лесу.

Я присел рядом с Бриттани, отшвырнув камень и коричневый пакет с конфетами. Неровные следы зубов пробили заднюю часть ее шеи, и все было в крови. Я знал, что скрыть это от родителей не удастся. Придется держать ответ.

Я перевернул Брит – и оторопел.

Горло Брит было разодрано. Можно сказать, его вовсе не было. Я видел трубку, через которую в организм попадает еда. Сестра безучастно смотрела на меня широко раскрытыми глазами – так потом смотрел на меня отец в больничной палате, – и я не мог понять, почему она не испугалась еще больше. Ее рот тоже был открыт, будто она пыталась то ли вздохнуть, то ли закричать, непонятно, что именно.

«Господи, вот уж тебе влетит, – подумал я. – У нее нет горла! Что, если она больше не сможет говорить? Никогда. Господи… вот уж тебя взгреют так взгреют, братишка Бенни».

Я попробовал усадить Бриттани, но ее тело обмякло, она словно спала. Хотел заговорить с ней, но она меня не слышала. Я сидел, обнимал ее и умолял проснуться, и постепенно пришло тупое осознание того, что она умерла и не проснется уже никогда.

Моя голова ушла под волну. Соленая вода залилась в рот, в глазах защипало. Я заколотил ногами, и голова снова выскочила на поверхность. Выпучив глаза, я закашлялся и замахал руками, чтобы удержаться на плаву.

Внезапно мне захотелось плакать. То ли из-за того, что позволил Бриттани умереть, то ли из-за того, что вот-вот умру сам.

И все из-за дурацкой бейсболки!

Зачем я за ней поплыл? Мама каждое лето говорила мне: осторожнее с отбойными течениями, их не видно, но они запросто утащат тебя в океан.

Я слышал ее голос, будто она была рядом: «Если попадешь в течение, Бен, не плыви к берегу. Ты выдохнешься и утонешь. Просто сохраняй спокойствие и держись на воде, пока не помогут спасатели».

«А если их не будет?» – спросил я тогда маму.

«Будут, – заверила меня она. – Но если они тебя не увидят, плыви вдоль берега, пока не выберешься из струи…»

Что я и сделал.

Глава 19. Снова ты?

Когда мои ноги наконец коснулись песчаного дна, я впервые осознал, насколько смертен, и душа наполнилась ликованием – жив! Не в силах встать, я выбрался на берег на четвереньках. Наконец твердый песок превратился в мягкий и рыхлый, стало ясно, что опасность миновала и море уже не утащит меня к себе, – тут я плюхнулся на грудь и поблагодарил Бога за чудесное спасение.

В конце концов я поднялся на ватные ноги. Оглядел пляж. Было темно, и разглядеть Хомяка и Салли я не мог – если они еще были там, где я их оставил. Скорее всего, ушли за помощью. Я выругался, встреча со смертью уже отступила на второй план перед более насущными делами, а именно – не попасться родителям. Страшно подумать, что будет, если они узнают: мало того что я пошел на пляж ночью, так еще полез в море, попал в течение, и меня утащило на сотню ярдов от берега. Если Хомяк и Салли зовут на помощь кого-то из жителей ближайших домов или, еще хуже, полицию – точно узнают!

Я пустился по пляжу пьяной рысцой, но с каждым шагом ноги ступали на землю все увереннее. Тут я увидел Хомяка и Салли… по крайней мере, мне показалось, что это они. Людей было как минимум трое, а то и четверо, они держались кучкой.

Значит, позвали помощь, подумал я, сразу пав духом.

– Эй-эй! – закричал я и замахал руками, подходя к ним. – Это я! Все в порядке!

– Бен! – крикнула Салли и побежала ко мне.

Мы обхватили друг друга, неуклюже закружились и едва устояли на ногах. Было так приятно ее обнимать, кажется, держал бы ее в своих объятиях вечно.

– Господи, Бен. Господи, – бормотала она мне в плечо, хотя я промок насквозь. – Тебя уносило все дальше и дальше… мы уже собрались звать кого-то на помощь, но эти два придурка помешали. Начали избивать Хомяка.

– Что? – спросил я, неохотно отстраняясь и глядя мимо нее.

– Похоже, это тот болван, который решил искупаться, – заявил один из призраков, и я тут же узнал его голос.

Хомяк лежал на песке животом вниз и напоминал вздыбленную черную подушку. В серебристом свете почти полной луны я увидел, что по его щекам текут слезы, а на подбородке запеклась кровь. Его глаза смотрели на меня, большие, белые и умоляющие. У него на спине, прижимая ногой к песку, стоял Зверь. Чуть в сторонке был еще один парень, рядом лежали на боку два горных велосипеда. Я не знал, как зовут второго, но точно видел его в нашей школе. Он опережал меня на год и сейчас, скорее всего, перешел в школу для старшеклассников.

Было трудно поверить, что только вчера утром Зверь загнал нас с Хомяком в церковь. И даже не верилось, как сильно я его тогда испугался. Потому что сейчас мне было совсем не страшно. Я был разъярен, даже рассвирепел, может быть, как никогда в жизни. Я был на волосок от гибели в океане, а тут этот козлина, ему, видите ли, надо отомстить Хомяку за то, что однажды мы назвали его мудаком.

Мудак – он и есть мудак. Мудила грешный. Пес шелудивый.

Я засмеялся.

Зверь зарычал.

– Что смешного, мудак?

От этого оскорбления я рассмеялся еще сильнее. Оно было таким беззубым, таким дешевым. При этом я чувствовал себя прекрасно. Я его не боялся. Ни капельки. Каким-то образом мы поменялись ролями. Я это знал. И он тоже. И здорово струхнул. Хулиганы не любят, когда им готовы дать отпор, потому что на самом деле они – бесхребетные хорьки и нападают только на тех, кого считают слабее себя.

– Лучше вали отсюда, недоделок, – взревел он. – Даю три секунды, или расквашу тебе хлебало…

Я побежал – прямо на него. Ударил его плечом в грудь и отбросил назад. Он рухнул на задницу, как перевернутая черепаха, только ухнуть успел, хотел подняться, но я уже кинулся на него. Опираясь на руки, впечатал его лицом в песок, который влез ему в глаза, уши, нос и рот. Он совсем очумел, пытаясь скинуть меня с себя. А я скакал на нем, как на быке во время родео, и истерично гоготал. Наверное, я напугал его не меньше, чем себя, потому что он начал выть и, казалось, вот-вот разрыдается.

Я взял себя в руки. Для острастки врезал ему по торчавшему вверх уху, потом оттолкнулся от него и встал. Хомяк уже поднялся на ноги и уставился на меня, будто не узнавая.

Зверь выкашлял песок изо рта, стер песок с мокрых глаз, поднялся, избегая меня взглядом, и оседлал свой велосипед. Они с другом укатили в ночь, даже не нахамив нам на прощание.

Глава 20. Танцовщица

– Держи, – сказал я Хомяку, снял с головы мокрую бейсболку и протянул ему.

Он вытер кровь на руке о рубашку и взял кепку.

– Спасибо, чувак.

Он все еще смотрел на меня, как будто не узнавал.

– Что такое? – спросил я.

– Ты только что отметелил Зверя, чувак…

Я не думал об этом, но, похоже, он был прав.

Я улыбнулся.

– Делов-то.

– Ты надрал ему гребаную задницу!

– Сам напросился.

– Это точно, – вмешалась Салли. – Ты тонул, а он не позволил нам позвать на помощь. Это почти как убийство, верно?

Хомяк потрогал кровь на подбородке.

– Этот безмозглый говноед съездил мне по роже.

– Пощечину тебе дал, – уточнила Салли.

Я подумал, что кровь на подбородке Хомяка натекла из носа, но теперь увидел – у него разбита губа.

– Все равно больно, – признался Хомяк. – Тебе дать пощечину, я посмотрю, как тебе понравится.

– Не понравится, и я рада, что Бен тоже ему врезал. Наверное, нам надо идти. Все знают, что Фрэнки – псих. Может и вернуться.

– Так его зовут? – спросил я. – Фрэнки?

Она кивнула.

– Я же с ним в одной школе. Он переехал на Кейп в этом году. Его никто не любит, потому что он шизанутый. Уже три раза закатывал истерики в классе.

– Думаешь, он вернется после того, как Бен его отделал? – спросил Хомяк, глядя в сторону дюн, будто оттуда могли выскочить коммунисты.

– Может и нож прихватить…

– Нож? Валим отсюда!

– Погоди, найду свои ботинки, – сказал я.

Назад мы шли по Сивью-стрит, мимо дома, где в эркере танцевала женщина. Она еще была там, еще танцевала, только теперь рядом стоял мужчина. Он кричал и сердито махал руками. А она знай себе танцевала, будто его и не было.

– Даже отсюда его слышно, – сказал я.

– Видно, изрядно его достало, – добавил Хомяк.

– Я о том, что его-то мы слышим, а музыку – нет…

– Наверное, не включила…

Тут до Хомяка, похоже, дошло, как это странно: кто-то танцует до самозабвения, как эта женщина, а музыки нет. Он нахмурился.

– Выходит… она вот так танцует… ни подо что?

– Стремно, – заметил я.

– Мегастремно, – согласилась Салли.

Глава 21. У Салли

– Парни, может, зайдете ко мне? – предложила Салли.

Мы стояли на тротуаре перед ее домом. Вдоль белого забора росли кусты роз. По солидной входной арке кверху в большом количестве тянулись цветы.

– Зайдем! – воскликнул Хомяк. – За один вечер – у двух девчонок дома!

– Двух? – удивилась Салли, подняв бровь.

– Мы были на вечеринке, – сказал я ей.

– Если вы уже нагулялись…

– Я еще мокрый, что-то знобит…

– Чу-у-увак! – сказал Хомяк. – Ты что, в натуре! Такое не пропускают! У двух девчонок дома!

– Я не говорил, что не хочу зайти, – ответил я. – Просто сначала надо переодеться.

– Можешь надеть что-нибудь из вещей моего брата. Он много одежды оставил, когда уходил в армию.

– И думать нехрена! – заявил Хомяк, шмыгнул под арку и потопал по дорожке к здоровенному дому: два больших крыла и с десяток выходивших на улицу закрытых окон.

Мы с Салли ухмыльнулись и пошли за ним.

– Твоя семья тащится от Хеллоуина, да? – спросил Хомяк, разглядывая ворон, летучих мышей, паутину и прочий потусторонний реквизит, расставленный вокруг крыльца.

Салли кивнула.

– Ближе к Хеллоуину мы выставляем на лужайке еще кое-что поинтереснее. Всякие вурдалаки, ведьмы, надгробия и все такое. А на том дереве вешаем чучело в петле.

Она указала на ближайший вяз.

– Так вот это что за дом. Мы с Беном сюда приходили в прошлом году.

– Вы приходили сюда за угощением в прошлом году? – удивилась она. – Вроде вы для таких игр уже выросли?

– Ну да. Просто Хомяк заставил меня пойти с ним, – признался я. – Конфет, видите ли, захотелось.

– Да, блин, захотелось, – подтвердил он. – И мне, между прочим, насыпали две полных наволочки, мать их ети.

– Что-то ты много ругаешься, – сделала замечание Салли. – Твоим родителям это известно?

– У кого, думаешь, он учится? – сказал я.

Она толкнула входную дверь – в Чатеме дома никто не запирал, даже богатые, – и мы вошли в просторный вестибюль с уходящим ввысь потолком и причудливой лестницей.

– Ух ты, – сказал я, вытянув шею, чтобы оглядеть открытый второй этаж. – Я и забыл, какой у вас большой дом.

– У твоего отца, небось, денег куры не клюют, – предположил Хомяк.

– Вообще-то мама зарабатывает куда больше папы. Проходите в гостиную. Подождите там, сейчас принесу Бену сухую одежду.

Салли провела нас в гостиную с утопленным полом. Диваны и кресла сплошь белые, сверху подушки под зебру, и такая же накидка поверх бежевого ковра. Книжная полка во всю стену заставлена не только книгами, но и статуэтками, и дорогими с виду безделушками. В углу на рифленой подставке стоял мраморный бюст.

– Чувак, посмотри на этот телик! – Хомяк засеменил к огромному телевизору в корпусе медового цвета дерева. Высотой телевизор едва уступал Хомяку. – Бен, глянь! Тут даже встроенный видак!

– Папа в этом году купил, – сообщила Салли. – Так что не ломай. Сейчас притащу сухую одежду.

– Почему все всегда думают, что я должен что-нибудь сломать? – пожаловался Хомяк. И начал без разбора нажимать кнопки на передней панели телевизора.

– Потому что ты мастер-ломастер, – сказал я. – Оставь телик в покое. И серьезно, ничего не ломай. Сломаешь – придется нам платить, – значит, родители узнают, что мы здесь были.

– Ты собираешься ей вставить или как?

Я напрягся.

– Ты про что?

– Она пригласила тебя к себе домой, чувак. Может, пригласит и в спальню?

– Может, ты кретин, каких свет не видывал?

– Будто не хочешь ей вставить…

Мои щеки горели.

– Слушай, хватит.

– Не хочешь – могу вместо тебя я.

– Давай, дерзай, – согласился я, зная, что его шансы равны нулю… а мои?

Нет, это чистая глупость. Мы с Салли в детские годы дружили, это факт. Но я не нравился ей так, как думал Хомяк. Ей просто захотелось с нами потусоваться. К тому же она учится в старшей школе, а я еще в средней. Как ей может нравиться кто-то из средней школы?

Но ты не думал, что можешь нравиться Хизер Рассел… а она предложила целоваться…

– Эй, смотри, – сказал Хомяк, подойдя к раздвижным дверям, выходившим на заднюю террасу. – У нее даже бассейн есть! Этот дом – закачаешься, чувак! Закачаешься!

С заднего двора бассейн не видно, потому что он встроен в террасу, но я знал, что он там есть. Мы плавали в нем на днях рождения Салли.

На полке я заметил фотографию Салли в рамке и подошел посмотреть. Такие делают в школе, когда туда приходит фотограф. На голове зеленая повязка, серьги в тон и улыбка такая хорошая…

– Бен?

Я обернулся.

– Я тут.

Она держала в руках сложенную пару серых треников и толстовку.

– Кевин не сильно больше тебя, так что, скорее всего, подойдет.

– Спасибо. – Я забрал у нее одежду. – Где переодеться?

– Там ванная. – Она указала в сторону коридора. – Первая дверь справа.

Я быстро переоделся, оставив на себе мокрые трусы. Промокшие джинсы и футболку «Айрон Мейден» повесил на раковину и вернулся в гостиную.

– «Рейдерс», да? – спросил Хомяк, увидев логотип на толстовке. – Вроде в прошлом году заняли последнее место?

Я не любитель футбола и этого не знал. Да и не особо хотелось.

– Размер подходит, – сказал я Салли. – Спасибо, что дала поносить.

– Тебе идет.

Я был готов улыбнуться, но не стал – вдруг Хомяк снова вылезет со своим «вставить»?

– Курить будем или как? – спросил он.

– Придется выйти на улицу, – сказала ему Салли. – Но сначала, парни, может, хотите выпить?

– А что у тебя есть? – спросил Хомяк, присоединившись к ней на кухне, тут же, рядом с гостиной.

Она открыла холодильник.

– Апельсиновый сок, лимонад, шоколадное молоко, вино?..

– Вино? Без прикола?

– Я уже пробовала. Поднимает настроение.

– Еще как, блин!

Я подошел к ним. Салли достала из холодильника бутылку белого вина и показала нам.

Я хотел сделать вид, что приятно удивлен, но, видимо, не смог. Курить и пить? А потом раз-два – и сам не знаешь, на каком ты свете.

Именно, на каком ты свете, повторил внутренний голос. Ты чуть не утонул полчаса назад! Курево и выпивка по сравнению с этим – сущие мелочи.

Хомяк подмигнул мне.

– Ты первый, – сказал я.

– Не могу найти дурацкий штопор, – сказала Салли, шаря в ящике со столовыми приборами.

– Может, родители его специально спрятали, чтобы ты не пила их вино? – предположил я.

– Ну да, конечно. Если узнают, что я пила их вино, поднимут страшный шум, могут даже из дома выгнать.

– Разве они не поймут, если увидят открытую бутылку?

– Придется выпить всю, – здраво предложил Хомяк, – и словить кайф.

– Что не допьем, выльем в раковину, – сказала мне Салли. – А бутылку я куда-нибудь выкину.

– Хорошо… но они же поймут, что бутылки нет?

– Исключено, – возразила Салли. – У них внизу винный погреб, там тысяча бутылок, не меньше. Вот какую-нибудь и откроем. Дайте кто-нибудь ботинок.

– Зачем тебе наши ботинки? – удивился Хомяк.

– Одного хватит.

Он выжидающе посмотрел на меня, и я понял, что снимать обувь он не хочет по той же причине, по которой отказался у Джастина: его ноги в носках всегда отдают прокисшим уксусом.

Я снял ботинок и передал Салли.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Придется выйти наружу.

Следом за ней мы с Хомяком вышли на крылечко, не представляя, что у нее на уме. Бутылку с вином она сунула в мой ботинок и сказала:

– Я видела, так делали на родительских вечеринках.

Проверив бутылку на прочность, она шлепнула ее основанием о стену дома. Мы с Хомяком сунули носы к горлышку.

– Ха! – воскликнул Хомяк. – Пробка чуток вылезла. Давай еще разок. Как следует.

– Парни, отойдите в сторонку, вдруг разобьется.

С четвертой попытки пробка вылетела из бутылочного горлышка. Хомяк радостно взвизгнул, а Салли вернула мне ботинок и сказала:

– Теперь нужны бокалы.

На кухне Салли разлила немного белого вина – хотя на самом деле оно оказалось желтым – в три бокала с ножками, какими пользуются взрослые, и от этого наше занятие показалось еще более серьезным и неправильным, но я не стал спрашивать Салли, можно ли перелить вино в кружку. Она вручила нам с Хомяком бокалы. Я принюхался и сморщил нос. Запах был какой-то резкий, отдавал фруктами.

– Значит, от этого ловишь кайф, да? – спросил Хомяк, жадно выпучив глаза на свой бокал.

– Попробуй, – сказала ему Салли.

Он сделал крошечный глоток. По его лицу я понял: на его вкус, это какая-то мерзость, хотя он постарался этого не показывать. Но потом в типичной для себя манере Хомяк запрокинул голову и вылил в горло все содержимое бокала.

– Ням! – Он вытер рот, искривившийся в улыбке, тыльной стороной ладони. – На вкус прямо фруктовый пунш. Ваша очередь, ребята, пейте вы тоже.

Я сделал глоток и поморщился. Вкус был таким же противным, как и запах.

– Пей не жалей, чувак, – запротестовал Хомяк. – Ты обещал!

– Я ничего не обещал, – возразил я. – Но я допью, можешь не волноваться. Просто не хочу спешить.

– Никто тебя и не торопит, – сказала Салли, потягивая вино, и, казалось, горький вкус ее совсем не смущает.

– Надо повторить, – сказал Хомяк, беря бутылку. – Пока никакого кайфа нет.

– Эй, притормози, торопыга! – Салли выхватила у него бутылку. – Чтобы подействовало, нужно время.

– Сколько?

– Не знаю. Наберись терпения. Давайте посмотрим кино? У моего папы на книжной полке много видеокассет.

Мы с Салли тоже опорожнили бокалы и стали рыться в коллекции фильмов в поисках чего-то подходящего. Остановились на «Крепком орешке», потому что Брюс Уиллис был крут. К тому времени все начало казаться… затянутым пленкой, будто я смотрел на нас троих через замызганное окно. Салли и Хомяк все время хихикали. Я решил, что так и действует вино, все расплывается и выглядит смешным, и, в конце концов, это не так уж плохо. Я понял, почему вино так нравится маме – только она, кажется, никогда не хихикала и не смеялась. Возможно, на взрослых оно действует по-другому.

На самом деле я знал, что на взрослых алкоголь действует по-другому, по крайней мере на некоторых. Например, на отца Криса Андерсона. Все знали, что он пьяница и, когда зальет глаза, становится страшнее грома небесного. Набравшись, он мрачнел, мог наброситься на любого, кто попадется под руку, и, к несчастью для Криса, чаще всего доставалось ему. В понедельник утром в школе Крис показывал нам синяки и шишки, будто знаки доблести. Но было видно, что он ими совсем не гордится. Ему просто хотелось быстрее все объяснить, чтобы мы перестали цеплять его за то, какой у него папаша алкаш. Однажды в выходные отец так его отделал, что всю следующую неделю Крис просидел дома. Ходили слухи – любезно предоставленные Томом Сэндбергом, – что его отец загремел в окружную тюрьму.

Салли плюхнулась на пол перед телевизором и сказала:

– Понятия не имею, как пользоваться этим дурацким видаком. Может, ты знаешь, Бен?

Я сел рядом с ней, мне нравилось, что она называет меня по имени.

– Просто засунь кассету в прорезь.

– О-о, – хихикнула она. И засунула кассету с «Крепким орешком» в специальное отверстие спереди. Машина зашипела и с жадностью проглотила подарок.

– Балдеж, – сказал я.

– Ты сказал «балдеж»?

– И что?

– Никто больше так не говорит.

– А я говорю.

– Пижон.

– Я пижон?

– Да, если говоришь слова вроде «балдеж».

Мы снова заржали, и Салли привалилась ко мне, уронив пустой бокал на ковер. Я хотел поднять его, но не стал. Отодвигать ее от себя не хотелось.

Я заметил, что Хомяк на кухне подливает себе вина.

– Хомяк! – крикнул я. – Он что-то разбил?

Салли тут же от меня оттолкнулась – эх, надо было сидеть и молчать.

– Отличная штука! – заявил Хомяк и наполнил свой бокал почти до краев.

– Совсем спятил! – воскликнула Салли. – Спорим, не выпьешь?

– Ты же знаешь, что выпьет, – сказал я. – Делать что-то на спор – его любимое занятие.

– Знаешь! – подтвердил Хомяк, поднося бокал к губам. – До дна!

Но он сделал лишь один вялый глоток.

– Тухляк!

– Покажи, на что ты способен!

– Слабак!

Я подумал, что у него снова не хватит духу, но невероятным образом он проглотил все до последней капли.

– Балдеж, – сказал я, и Салли рассмеялась.

Большая часть того, что произошло в следующие пару часов, была в бессвязном тумане. Мы решили выключить фильм – отчасти потому, что Хомяк все время гоготал и выкрикивал «Ну, бляха-муха!», но главная причина была в другом: в таком состоянии сидеть и пялиться в телевизор? Это же скука смертная!

Мы с Салли тоже приложились к вину – меньше, чем Хомяк, но достаточно, чтобы слегка одуреть. Салли поставила кассету «Лед Зеппелин» и прибавила громкость.

В какой-то момент Хомяк выскользнул из дома, прихватив у Салли сигарету и зажигалку. Мы застукали его только потому, что он так раскашлялся, что даже перекрыл музыку.

Салли щелкнула выключателем на крыльце – и в свете белого сияния Хомяк был пойман с поличным. Согнувшись пополам, он пытался харкнуть, держа сигарету подальше от себя, будто надеялся, что кто-то ее у него возьмет.

Салли выхватила ее у него из пальцев, и он фыркнул:

– Сейчас блевану…

Что он и сделал – прямо в бассейн.

Это немного испортило нам веселье, потому что следующие десять минут мы с Салли пытались вытащить из бассейна как можно больше расплывавшейся по воде блевотины. Когда мы перестали отлавливать совсем уже мелкие кусочки и вернулись в дом, Хомяк в полной отключке лежал на ковре, раскинув руки. Салли перевернула аудиокассету на первую сторону, промотала до «Лестницы в небо». И предложила мне потанцевать. Я, конечно, согласился. Положил руки ей на бока, и мы начали медленно кружиться. В какой-то момент она взяла мои руки и переместила их ниже, к себе на бедра. Потом уткнула голову мне в грудь, и мой нос оказался в ее волосах. Их аромат напомнил мне ярмарку яблочного урожая, которую я никогда не пропускал.

Салли пробормотала:

– Ты знаешь, Бен, что ты очень красивый?

Я пробормотал в ответ:

– Это ты… ты очень красивая.

Мы двигались по кругу. Я изо всех сил старался не наступить ей на ногу. Мысли перепутались, но мне было хорошо, и хотелось, чтобы песня звучала и звучала.

Салли вдруг тесно прижалась ко мне, и наши интимные места соприкоснулись. Наверное, это был самый лучший момент в моей жизни – и тут у меня начался стояк!

Я не знал, что делать, но продолжал танцевать, будто внизу ничего не происходит. Салли наверняка сразу отскочит, как только заметит, – но нет, она и бровью не повела.

И ведь ясно, что заметила – просто не могла не заметить!

Выходит, она не против? От этой мысли я совсем взлетел на небеса… и вдруг понял, что сейчас выстрелю, как в последнее время случалось посреди ночи.

Выстрелить вот так сейчас, когда она рядом, – до смерти неудобно. Тем более в трениках ее брата.

К счастью, от этих мыслей стояк прошел, и мне сразу полегчало… хотя отчасти я был разочарован.

Салли подняла голову с моего плеча и посмотрела на меня. Наши глаза встретились. Никакого обвинения в том, что я извращенец, в ее взгляде не было. Более того, я был уверен: она хочет, чтобы я поцеловал ее прямо сейчас. И я хотел того же, мне до боли хотелось ее поцеловать… но почему-то я продолжал смотреть ей в глаза и надеялся, что она проявит инициативу первой.

Я все еще надеялся, но тут «Лестница в небо» закончилась.

Тишина оказалась куда громче песни. Салли улыбнулась и чмокнула меня в щеку – но разве это сравнится с поцелуем в губы?

– Как ты? – спросила она.

– Прекрасно, – ответил я, не греша против истины. Я еще был в легком ступоре от вина, но куролесить уже не хотелось. – Сколько сейчас времени?

– Поздновато.

– Наверное, нам с Хомяком пора.

Мы посмотрели на него. Он лежал на полу в той же позе, что и раньше.

– Надеюсь, как-нибудь его дотащишь.

– Хомяк? – Я подошел к нему и ткнул пальцем в бок. – Проснись. Уходим.

Он не шевельнулся.

– Что с ним делать?

– Пусть спит здесь.

– Но мама постучит в окно, позвать на завтрак, увидит, что его нет, и мне придется сказать ей, что он спал здесь. – Хорошее настроение улетучилось. – Блин… когда она все узнает, возненавидит меня еще больше, чем и так ненавидит…

– Это неправда.

– Правда.

– Почему?

– Потому что… знаешь, что случилось с моей сестрой?

Салли кивнула, об этом в городе знали все.

– Мама считает, что это моя вина.

– Почему твоя? Сестру загрызла собака.

– Но смотреть за ней должен был я.

Салли помолчала, потом добавила:

– Думаю, Бен, ты ошибаешься. Мамы не могут ненавидеть своих детей.

– Возможно, – неохотно буркнул я, потому что говорить об этом не хотелось.

– В любом случае пусть Хомяк пока спит на полу. С восходом солнца разбудишь его. И вдвоем проберетесь обратно в гараж.

– Можно и так… – сказал я, хотя не был от этого плана в восторге. Прокрасться ночью – это одно. А красться с первыми лучами солнца – совсем другое, и гораздо хуже.

Салли сказала:

– Можешь спать на диване прямо здесь и приглядывать за ним. Сейчас принесу тебе одеяло.

Она исчезла наверху. Я надеялся, что она притащит одеяло со своей кровати, но она принесла лоскутное, видимо из гостевой спальни.

– Спасибо, – сказал я и отнес одеяло на диван. Поколебавшись, оглянулся. – И спасибо, что пригласила нас. Было очень классно.

– Согласна, – сказала она с улыбкой. – Спокойной ночи, Бен.

– Спокойной ночи, – сказал я, устраиваясь на диване и натягивая одеяло до подбородка.

Выходя из гостиной, она выключила свет, и черная ночь навалилась на меня всей своей тяжестью.

Через несколько минут я заснул, представляя, что все-таки поцеловал Салли в губы.

Я спал беспокойно, бродил на задворках подсознания, иногда прорываясь на поверхность. В горле пересохло, мочевой пузырь не давал покоя, но решать эти проблемы я не хотел. Еще больше меня донимал смутный и далекий шепот: я не в своей постели, я где-то, где мне быть не надо. Поэтому я сосредоточился на том, чтобы погрузиться во тьму, глубже, глубже и еще глубже.

Там я столкнулся с Бриттани – по крайней мере, она явилась мне во сне.

Каждый вечер перед сном я знал: с вероятностью пятьдесят на пятьдесят она мне приснится. И всегда надеялся, что этого не будет. Эти сны обычно оборачивались кошмарами, и даже те немногие, что были хорошими, при пробуждении заставляли меня тосковать и скучать по ней еще больше, чем когда-либо.

Сегодняшний сон оказался плохим.

Мы с Бриттани вместе строим замок из песка, орудуем зелеными и синими ведерками из пластика и такими же лопатками. Середина июля, солнце палит нам в спины. Вокруг привычные звуки пляжа: ухают голодные чайки, визжат и смеются дети, кричат и вопят подростки, которые кидают тарелку или играют в волейбол. Я поднимаю от замка глаза – где мама? Среди летней толпы ее нет. Наверное, пошла искать моих братьев, их тоже не видно.

Значит, за Брит отвечаю я.

Некоторое время я, откинувшись на локти, смотрю по сторонам. Кругом загорелые тела, люди наслаждаются солнцем. Родители пасут в легких волнах своих детей, на ком-то надувные нарукавники или даже спасательные жилеты, кто-то плещется, вцепившись в доски для серфинга. Вдоль берега, держась за руки, прогуливаются парочки. Отдыхающие – их много! – нежатся под зонтиками, уничтожают гамбургеры, соленую картошку фри и тающее в рожках мороженое.

Устав от безделья, я поворачиваюсь к песочному замку – Бриттани нет. Я в панике, но вот вижу ее в океане, довольно далеко от берега, каким-то образом она плывет, хотя плавать не умеет. Вместо красного, как помидор, купальника и радужной ленты на ней розово-голубой кожаный баварский костюмчик, один из самых ее любимых, – он был на ней в день, когда собака разорвала ей горло.

Я оглядываюсь – где спасатель? Пляж вдруг опустел. Я кричу Бриттани: вернись! Но она будто не слышит и плывет дальше на спине. Прыгаю в воду, чтобы ее спасти, в следующую секунду я уже рядом с ней, мы оба лениво плывем на спине под палящим солнцем. Надо взять ее за руку и вытянуть на берег, но мне кажется, что здесь, где мы сейчас, все хорошо и спокойно.

В спокойной воде вдруг ясно возникает спинной плавник, он взрезает поверхность воды, как горячий нож масло. И движется вокруг нас, оставляя за собой рябь.

Я хочу предупредить Бриттани, но не могу говорить. Хочу подплыть к ней, защитить ее – я никогда не умирал в своих снах, только Брит, значит, если доберусь до нее, на этот раз ее спасу.

Но уже поздно. Как всегда – слишком поздно. Из воды огромной серой пулей выныривает голова акулы. Зияющая пасть сверкает зубами-стрелами – их много даже для глубоководного чудовища. С какой-то ухмылкой оно накидывается на мою сестренку, которая не знает, какая ей угрожает опасность.

Я бросаю оказавшийся в руке камень. Он ударяется в акулью броню, не причинив чудищу никакого вреда. Я кричу на нее – стой! На меня смотрит черная бусина глаза, акула словно говорит мне: братишка Бенни, чтобы спасти сестру, этого мало.

В этом сне спасти ее не получится. Розовые десны акулы выскакивают из пасти, ряды кинжалов щелкают – и уносят с собой половину Бриттани. От нее остается только голова, плечи и руки (обрубки мяса), и они лениво плывут по синей, переливающейся под солнцем воде, которая быстро окрашивается в ярко-красный цвет.

С берега я слышу истерические крики мамы – сделай что-нибудь!

Но что-то делать уже поздно. Бриттани не лежит в постели, растертая согревающей мазью. И завтра не выскочит к завтраку здоровая, разве что с легким насморком. У нее не ветрянка, не бронхит, не коклюш. Она не спит, не прикидывается спящей, плотно зажмурив глаза. Нет, ничего такого, и ничего этого больше не будет. Ее не вылечит врач. Ей не помогу я. Не поможет даже Господь Бог.

Потому что Бриттани умерла, и назад ее не вернуть.

Глава 22. Настоящее

Под звяканье стекла в рюкзаке, с пластиковым пакетом на левом запястье я отпер и открыл дверь в свою квартиру. Пластиковый пакет бросил на кровать, стянул с плеч рюкзак и с шумом поставил на кухонную стойку. Мне удалось втиснуть в него три пакета молока, три бутылки виски и бутылку шардоне.

Поставил чайник на плиту, подошел к кровати и высыпал содержимое пластикового пакета на матрас. Там было семь фоторамок, которые я купил в сувенирном магазине по дороге в квартиру. Я сорвал с них хлипкую упаковку и отнес к столу. Несколько дней назад я пролистал мамин альбом с фотографиями, который она перед смертью завещала бабушке, но в итоге он попал ко мне. Фотографии 4 × 6 дюйма, все с датами, чуть выцветшие, в целлофане. Они шли в хронологическом порядке, начиная с года моего рождения в 1978 году и заканчивая 1985 годом (рядом с каждой фотографией мама на клейкой ленте ставила дату с коротким объяснением). На последней фотографии Бриттани сидела на качелях, подвешенных к клену на нашем заднем дворе. С десяток оставшихся страниц были пустыми. После смерти Бриттани родители перестали фотографировать.

Я взял с компьютерного стола отобранные фотографии Бриттани и стал вставлять их в новые рамки. Закончив работу, расставил рамки на столе, три по одну сторону от монитора, четыре – по другую.

Я оглядел свою работу, довольный, что Бриттани воскресла в моей повседневной жизни. Вскоре засвистел чайник, я вернулся на кухню и сварил кофе. Потом достал из рюкзака главную сегодняшнюю покупку.

Бутылку шардоне за пять долларов.

Я редко пил вино и пить шардоне не собирался, поэтому и выбрал самую дешевую бутылку с пробкой, какую нашел в винном магазине на Кембридж-стрит.

Стянув с правой ноги замшевый ботинок, я окинул взглядом маленькую квартиру. Подойдет любая стена: если вдруг бутылка разобьется, портить тут нечего.

Я выбрал стену, выходящую на Атлантик-авеню, чтобы не беспокоить Нессу или другого соседа. Сорвал с бутылки фольгу и вставил донышко в ботинок. Оно вошло плотно, село почти идеально.

Держа одной рукой горлышко бутылки, а другой – носок ботинка, я ударил подошвой ботинка о стену.

Пробка не сдвинулась с места.

Я попробовал еще раз, на сей раз ударив подошвой о стену куда сильнее.

Пробка чуть сдвинулась.

Через пять ударов она выскочила на свободу, а следом – струя вина.

– Вот так-то, – произнес я, довольно ухмыляясь.

Глава 23. На следующее утро

Меня разбудил пробивавшийся в окно серо-оранжевый свет. Я сразу понял, что лежу не в своей постели. Через минуту сообразил: я на диване в гостиной Салли. На меня набросились обрывочные воспоминания о вчерашнем вечере, и я никак не мог поверить: неужели все это правда было? Течение утащило меня в море? А потом я отметелил Зверя? И танцевал с Салли? И какого черта я ее не поцеловал, пока была реальная возможность?

Скинув с себя лоскутное одеяло, я сел. Застонал, стараясь оценить причиненный моему телу ущерб. Мозг, кажется, так и рвался из черепа – и бухал в такт с биением сердца. Рот словно набили ватными тампонами, и сколько я ни глотал, смочить пересохшее горло не получалось. Хуже всего дело обстояло с желудком. В нем скреблось что-то мерзкое, будто я хватанул два стакана рыбьего жира. Я даже испугался: сейчас желудок восстанет и вытолкнет свое гнусное содержимое наверх, оно поднимется к горлу и выйдет через рот. Но к счастью, я лишь вульгарно рыгнул.

Хомяк так и лежал на ковре, как выброшенная на берег морская звезда, его вполне можно было принять за труп, но он громко храпел.

– Эй, – позвал я негромко: незачем Салли знать, что мы проснулись. Дело не в том, что я не хотел ее видеть, очень даже хотел. Просто мы уж слишком загостились. Вечером, конечно, оттянулись по полной и все такое, но сейчас утро, новый день, а мы еще торчим в ее доме, как какие-то приживальщики.

Хомяк не отреагировал. Я пнул его ногой в отвислый бок, велел вставать, надеясь, что он все же услышит, и отправился в туалет. Опорожнил мочевой пузырь и спустил воду, поморщившись, когда она загромыхала по старым трубам. Потом надел свою одежду, еще влажную, но уже не мокрую. Аккуратно сложил спортивный костюм брата Салли и оставил на крышке туалетного сиденья.

В гостиной я потряс Хомяка за плечо.

– Чувак, – сказал я. – Подъем. Надо линять.

– Не трожь… – пробубнил он в ковер.

– Пора валить, чувак.

– Не-а.

– Мои родители скоро проснутся.

Хомяк не ответил, и эта тишина вонзилась в меня иголками, я запаниковал. Что, если я его не разбужу? Не тащить же его на себе?

Я пошел в кухню, налил в стакан холодной воды из-под крана, вернулся в гостиную и вылил воду ему на голову.

– Ар-р, – фыркнул он, но не проснулся.

Я перекатил его на спину. Он сощурился, мигнул.

– Где мы?

Голос был такой, будто он сожрал горсть ржавых гвоздей.

– Дома у Салли.

Он застонал и сказал:

– Что-то мне нехорошо.

– Потому что полбутылки вина высадил, дубина.

– Что?

– Ничего не помнишь?

– Ар-р…

– Потом расскажу. Сейчас надо валить.

– Пять минут.

Он собрался снова улечься на живот.

– Сию секунду. – Я поднял его на ноги.

В гараже я ему сообщил:

– Ты блеванул ей в бассейн.

– Ар-р…

Он согнулся вдвое и кинулся к туалету.

Я слышал, как его выворачивает наизнанку. И пошел его проверить, натянув горловину футболки на нос, чтобы защититься от жуткой вони. Он сидел, ссутулившись, рядом с унитазом, положив голову на сиденье, глаза закрыты.

– Что с тобой, чувак? – спросил я обеспокоенно.

– Плохо мне…

– Прям помираешь?

– Типа того…

– Ты не можешь тут торчать в таком виде. Сейчас мама придет звать нас завтракать. Увидит тебя таким, сразу поймет – что-то не так.

– Шевельнуться не могу…

– Можешь. Поспишь на моих подушках. Проснешься – тебе будет легче.

Этим я его убедил. Взял с моей постели две подушки и положил на пол. Он рухнул на них и в ту же секунду отрубился.

Спящий он не выглядел уже так ужасно. Если что, скажу маме, что он просто не выспался. Может, она и заподозрит что-то – как это он пропустит ее завтрак, тем более в субботу утром, когда она готовит бекон с яйцами? Но сама будить его вряд ли пойдет.

Так что на данный момент все в норме.

Будем надеяться, что ему полегчает.

Не полегчало.

Даже когда я принес ему яичницу и хрустящий бекон, он отвернулся, показав мне спину.

Тут я понял, что ему и правда плохо.

Я решил – пусть спит. А сам тем временем навел порядок в спальне, убрал постель без двух подушек, сел за стол и сделал домашнее задание. Короче, занялся чем положено, и события вчерашнего вечера и все прочее как-то ушли на второй план.

О своем почти смертельном номере я старался не думать. От одного воспоминания о холодной черной воде и береге вдалеке меня бросало в дрожь. Как только мысли заруливали в этом направлении, я быстро переводил их на Салли, как мы с ней сюсюкали, танцевали и что было во время танца… как потом я струхнул и не стал целовать ее в губы.

Где-то вскоре после полудня зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Квартира Грейвсов.

– Это ты, Бенни? – Звонила мама Хомяка. Не узнать ее прокуренный голос было нельзя. – Чем занимаетесь, детишки?

Я взглянул на бездыханного Хомяка, неподвижно лежащего на моих подушках.

– Играем в гараже.

– Играете в гараже. Поняла тебя, Бенни. Поняла. Как провели вечерок?

Я замер.

– В смысле?

– Чем вы, раздолбаи, себя развлекали?

– А-а. – У меня отлегло от сердца. – Мы… кино смотрели.

– Неужели? Что мне из тебя, клещами вытаскивать? Подробности давай.

Я уже хотел сказать, что мы смотрели «Конфеты или смерть», потому что она обычно не против, если мы смотрим фильмы с возрастным рейтингом, лишь бы не целый вечер, но для надежности сказал:

– «Крепкий орешек». Так получилось. Знаете, с Брюсом Уиллисом.

– «Я тебе сейчас врежу, долбаный хер!» Точно цитирую? Ладно, будь паинькой и гони Чака домой. К нам днем друзья приезжают, пусть будет дома, встретится с ними.

– Будет сделано.

– Спасибо, Бенни.

Она повесила трубку.

Хомяк открыл один глаз.

– Матушка?

– Говорит, тебе надо домой.

Он застонал и сел.

– Что я ей скажу? Она же увидит, что я никакой.

Я уже думал об этом и сказал:

– Скажешь, что-то такое съел и у тебя пищевое отравление.

Глаза Хомяка заблестели надеждой.

– Думаешь, она на это купится?

По ее голосу я понял: она купится на все, что бы он ни наврал. Но сказал только:

– Со мной такое однажды было. Тоже совсем поплохело, как тебе сейчас. Еще и понос в придачу.

– И что я такое, типа, съел?

– Не знаю. Яйцо?

– От яиц меня никогда раньше не воротило.

– Не знаю, чувак. Сам по дороге домой придумаешь. Только не говори, что выдул полбутылки вина.

Он медленно поднялся. Вид у него и правда был никудышный.

– Доковыляешь?

Он кивнул, напялил на голову бейсболку и пошел к выходу.

– Мне приснилась дамочка, которая в окне танцевала, – сказал он, задержавшись у двери. – Будто она вышла из дому и погналась за нами, размахивая мечом.

– Правда, что ли?

– Правда. – Тяжело ступая, он вышел во двор и добавил через плечо: – Явно хотела нас зацапать.

Глава 24. Вот она, суть

Через два часа телефон зазвонил снова. У меня было тревожное чувство, что это мама Хомяка, хочет поговорить с моей мамой, потому что Хомяк все выболтал. Напрягшись, я поднял трубку и услышал, как папа сказал:

– Алло?

– Привет, Стю. Это Кит. Звонил тебе на работу. Кэл сказал, что ты пошел домой обедать. Извини, что беспокою дома.

Я не знал, что шерифа зовут Кит, но узнал его по голосу.

Мне надо было повесить трубку, но отец не знал, что я на линии, и я продолжал слушать.

– Решил передохнуть, – ответил отец. – Готовить к отправке на ту сторону стариков – одно дело. А когда это молодые, на душе скребут кошки.

– Да уж. Потому и звоню – у меня для тебя еще одно тело.

– Святая Дева Мария… – простонал отец. – Кто?

– Джоди Гвинн. На почте работала.

– Знаю Джоди. Ее муж, Дуайт, умер в прошлом году от рака. Сколько ей было, за сорок?

– Что-то около того, да. Ее нашла соседка, полчаса назад.

– Три человека за три дня, Кит. Три человека до пятидесяти, двум из них тридцать с небольшим. Черт, я привык к тому, что в месяц пять похорон, ну, зимой на пару больше. Но чтобы трое за три дня – и все молодые?

– Сам хочу понять, что за хрень творится, Стю. У меня тут пара репортеров из «Кроникл», вцепились в меня как клещи. Я сказал им – пресс-брифинг в пять часов. Надо же им что-то сказать.

– Что ты им скажешь?

– Смерть от естественных причин – Дейл и Лин скончались от естественных причин. Прямо твои слова. Похоже, Джоди тоже свалилась от сердечного приступа или инсульта. Соседка нашла ее в гостиной, лежит лицом вниз на полу, вся фиолетовая, как сирень.

– А что у них с ногами, Кит?

– А что с ногами, черт их дери?

– Если бы это только у Дейл, ладно. Но они распухли, у него и у Лин, и кровоточат. Как с ногами у Джоди?

– Пока не видел. Сейчас еду туда.

– А если тоже распухли и кровоточат?

– Ты к чему клонишь, Стю?

– Не знаю. Черт, не знаю, но мне это не нравится.

– Что не нравится? Я не вижу, как эти смерти связаны, Стю. А скажу, что связаны, – все вспомнят Хенриксона и безликого убийцу, а мне это дерьмо в Чатеме второй раз не надо. Кто там убил этого залетного, его давно след простыл. А это – естественные смерти. Никаких отрубленных голов, никакой нечисти. Дом Гвиннов – последний на Нортгейт-роуд. Жду тебя там.

Я молча положил трубку и задумчиво уставился на телефон.

Глава 25. Признание

После ужина – пастушьего пирога, который я терпеть не мог, – я вернулся в гараж и позвонил Хомяку.

Трубку взяла мама.

– Чак сейчас видит сладкие сны, Бенни. Тебе придется потерпеть до завтра.

– Уже лег спать? – удивился я. Была только половина седьмого.

– Не уже. Он лег спать, как только вернулся домой днем. Похоже, он что-то съел у вас дома, и ему стало нехорошо, хотя вспомнить, что это могло быть…

– Позвоню ему завтра, – быстро сказал я и повесил трубку, чтобы не пришлось придумывать, от чего такого Хомяк мог травануться.

Я стал ходить взад-вперед по комнате. Надо поговорить с Хомяком. Позарез. Разговор отца с шерифом весь день не давал мне покоя – особенно насчет распухших и кровоточивших ног у двоих. Шериф не знал, что могло вызвать такие травмы, но это знал я.

Потанцуй два или три дня подряд.

Я поднял трубку и позвонил Джастину Ги.

Ответила его сестра.

– Привет, Кейт. Это Бен.

– Привет, Бен. Тебе Джастина?

Непонятно, кому еще, по ее мнению, я мог звонить в их доме. Я ответил:

– Да, он дома?

Я услышал, как она положила трубку на стол. Через десять секунд ее взял Джастин.

– Бен? Что звонишь?

– Привет, Джастин. Что делаешь?

– Читаю.

– Что читаешь?

– Книгу.

– Ладно, хорошо… У меня к тебе вопрос. Серьезный. Не думай, что я хочу снова увидеть мисс Форрестер или что-то в этом роде… Просто хочу знать: она так и танцует в своем окне?

Я думал, Джастин скажет, что не знает, что он больше на нее не смотрит, что-то в этом роде. Но он просто сказал:

– Без остановки.

Я нахмурился.

– Все еще в нижнем белье?

– Ты сказал, что не хочешь ее больше видеть! – сказал он с обвинительными нотками в голосе.

– Не хочу. Честно. Мне просто интересно, вот и все…

– Почему?

Теперь уже с подозрением.

Я не собирался выкладывать Джастину причину, но в итоге сказал:

– Мы с Хомяком видели: другая женщина танцевала, как мисс Форрестер. Я подслушал папин разговор с шерифом, и, похоже, так танцует еще кто-то. И… я просто хочу узнать, что с мисс все в порядке.

– А что с ней такого? Танцует себе и танцует.

– Уже очень давно. Сам сказал, без остановки. А если у нее случится сердечный приступ и она умрет? Это будет на нашей совести, потому что мы никому ничего не сказали.

– Чего выдумал. Сердечный приступ? Если уж она так устанет, просто остановится и пойдет спать. Не умрет она.

– А если она танцует не по своей воле и заснуть просто не может?

– Как это «не по своей воле»?

– Не знаю…

Джастин понизил голос.

– Она все еще в нижнем белье, ясно? В том же самом. И все еще танцует. Я только что видел.

У меня отлегло от сердца.

– С ней все нормально?

– Вроде да. Так что никому про нее не говори – тогда станет ясно, что ты подглядывал за ней из моего окна.

– Не буду, – согласился я, хотя сам не знал, решил я что-то или нет. – Спасибо, Джастин. Пока.

– Пока. И, Бен, – лучше никому не говори.

Когда на улице стемнело и я знал, что родители не придут меня проверять, я выскользнул из гаража и перепрыгнул через забор на заднем дворе. В доме Салли на первом этаже горел свет.

С замиранием сердца я поспешил через лужайку. Поднялся по ступенькам заднего крыльца и заглянул в стеклянную дверь. Салли сидела на диване, на котором я спал, и смотрела телевизор, на коленях – миска с попкорном.

Я постучал в дверь и быстро отошел, иначе она поймет, что я за ней подглядывал.

Через мгновение она появилась. Озабоченное выражение лица сменилось улыбкой, когда она увидела, что это я. Она распахнула дверь и сказала:

– Привет, Бен. Ты что пришел?

– Надо тебе что-то сказать.

Я пересказал все, о чем говорили по телефону шериф Сэндберг и мой отец. Потом добавил: мне кажется, что двое погибших с посиневшими и окровавленными ногами могли дотанцеваться до смерти и есть что-то, что заставило их танцевать, как и в случае с мисс Форрестер и женщиной в доме на Сивью-стрит. Напоследок сказал:

– Похоже, в городе происходит что-то плохое, но не знаю, говорить ли об этом папе.

Салли внимательно все выслушала, и я подумал: правильно сделал, что все ей рассказал начистоту. Но когда она заговорила, я понял, что она во все это не верит.

– Ты правда думаешь, что одно с другим связано?

– Откуда еще у двух трупов синяки и окровавленные ноги? Может, и у третьего тоже?

– Не знаю, Бен… Но что может заставить людей танцевать без остановки?

Я пожал плечами.

– Наркотики?

– Наркотики заставляют тебя танцевать несколько дней? Ну, возможно. Но кто дал им наркотики?

– Не знаю. Просто беспокоюсь о мисс Форрестер. Она танцует с тех пор, как мы видели ее в четверг. Уже три дня, и, похоже, она так и танцует.

– Откуда ты знаешь?

Я замялся, а потом сказал:

– На ней то же самое нижнее белье, которое мы видели в четверг.

– Откуда вы знаете, какое на ней белье?

– Когда мы видели ее в четверг, она танцевала без одежды, только в нижнем белье. И оно же было на ней в пятницу, когда мы решили ее проверить. Я только что позвонил моему другу Джастину, он живет через дорогу от нее, и он сказал, что она и сейчас в том же белье. Если бы перестала танцевать, наверное, нашла бы время что-то на себя надеть.

Салли задумчиво нахмурилась.

– Ты мне этого не рассказывал!

– Проверить бы ее ноги – наверняка все в синяках и подтеках от этих танцев.

– Возможно, ты прав…

Я воспрянул духом.

– Значит, ты мне веришь?

– Вряд ли ты все это выдумал. И я видела, как танцевала женщина на Сивью-стрит. Наверное, их что-то связывает. Но тогда что-то связывает и этих покойников… – Она с шумом выдохнула. – Не самая подходящая история для субботнего вечера, Бен. Что собираешься делать?

– Думаю, надо рассказать папе о мисс Форрестер и женщине на Сивью-стрит. Но что именно сказать – не знаю. Не признаваться же, что я подслушал его разговор с шерифом.

– Что подслушивал, говорить не надо. Просто скажи: в четверг был у друга, выглянул в окно и увидел, как твоя учительница танцует в окне на другой стороне улицы. А сегодня снова говорил с другом, и он сказал, что она все еще танцует и выглядит не очень хорошо, вот ты и беспокоишься за нее.

– Джастин сказал, что она выглядит нормально.

– Этого отцу говорить не надо. Ты же хочешь, чтобы он пошел ее проверить, так?

– Не он. Шериф.

– Если хочешь, чтобы проверить ее пошел шериф, надо сказать, что выглядит она не очень хорошо.

– Думаешь, он как-то свяжет это с покойниками?

– Если не свяжет, значит, он не шериф, а отстой, верно?

– А женщина на Сивью-стрит?

– Что с ней?

– Если она уже давно танцует, то, скорее всего, тоже может рухнуть от сердечного приступа. Но если я скажу папе, что мы с Хомяком видели ее в пятницу вечером, он поймет, что мы вышли на улицу без спроса. Может, даже догадается, что ходили на пляж.

– Запросто. Не говори отцу, что видел ее в пятницу вечером. Скажи, что видел ее сегодня, когда катался на велосипеде. Какая разница, когда именно ты ее видел, так? – Салли глянула на часы. – Лучше поговори с отцом сейчас, пока он не лег спать. Если ты прав и обе эти женщины могут помереть, чем раньше шериф их проверит, тем лучше.

– Наверное, ты права… – Я замешкался – как лучше попрощаться? Будь Салли Хомяком, то «покедова, мудила» было бы в самый раз. Но мы с ней танцевали и почти целовались, поэтому перед уходом хотелось сказать что-то важное, но я понятия не имел, что именно.

Она спросила:

– Кстати, как там Хомячок?

– Его мама сказала, что весь день спит. Думаю, больше ни капли алкоголя в рот не возьмет.

Салли рассмеялась.

– Так и надо дуралею. Слушай… не хочешь завтра заглянуть? Родители вернутся только в понедельник, а то и во вторник. Кино можем посмотреть?

– Конечно, – сказал я, мне очень понравилась эта идея. – Во сколько?

– Давай в полдень? Расскажешь, как поговорил с отцом.

Лежа в своей постели в гараже с выключенным светом, под стрекот сверчков и кузнечиков за темным окном, я прокручивал в голове разговор с отцом. Он смотрел вечерние новости с Уолтером Кронкайтом. Я спросил, можем ли мы поговорить, и он понял, что у меня что-то серьезное, – сразу выключил звук телевизора. Я рассказал ему все, о чем мы говорили с Салли. Ясно дал понять, что мисс Форрестер выглядит неважно и я беспокоюсь – как бы она не умерла от сердечного приступа. Отец слушал меня с каменным лицом, и к концу рассказа я уже заволновался: вдруг он заподозрил, что я подслушал его разговор с шерифом? Но если он что и заподозрил, ничего об этом не сказал. Просто поднялся, повел меня в кабинет – крохотное пространство, которое он выгородил себе в гостиной, – и попросил назвать адреса мисс Форрестер и женщины на Сивью-стрит. Потом велел мне идти спать и закрылся в кабинете. Я долго стоял по ту сторону двери и услышал, как он начал говорить по телефону – наверняка звонил шерифу.

Ты сделал все, что мог, сказал я себе, перекатываясь на бок. Если с мисс Форрестер или другой женщиной что-то случится, твоей вины в этом не будет. Ты рассказал все, что знаешь. Теперь дело за папой и шерифом Сэндбергом…

Эти мысли должны были бы меня успокоить, но жуткие сценарии будущего все прокручивались в голове – и в худших случаях это были кровь, смерть и наказание. Я ворочался куда дольше обычного, но все-таки уснул.

Глава 26. Воскресная месса

Как и каждое воскресное утро, мы всей семьей пришли на десятичасовую мессу в церкви Святого Искупителя. Когда прозвучал вступительный гимн, все маленькие дети, включая Ральфа и Стива, покинули скамьи и спустились в церковный подвал на занятия воскресной школы. Раньше я тоже ходил с ними, тянуло меня туда и теперь. Не скажу, что от этих занятий я был в полном восторге, но это лучше, чем целый час торчать здесь. Все эти стояния, коленопреклонения и «аминь» были хуже, чем рассказы мистера Риддла об Американской революции на уроках истории или раскраска контурных карт на уроках географии. Иногда я задавался вопросом: неужели взрослым больше нечем себя занять? Или они забыли, как веселиться, пока взрослели?

Когда прихожане спели гимн, который вполне подошел бы для саундтрека к фильму «Ребенок Розмари», отец Берридж медленно и важно открыл свою огромную Библию. Серьезным голосом прочитал отрывок из Нового Завета, где Иисус и апостолы попали на море в бурю, едва не потонули, но Иисус вовремя проснулся и усмирил непогоду своим волшебством.

Отец Берридж широко раскинул руки и сказал:

– И это учит нас уповать на Господа, Спасителя нашего, и всегда сохранять надежду, даже когда сталкиваемся с бурями, какие приносит нам жизнь… Это мудрый совет в свете последних разрушительных потерь, о которых все мы знаем и которые, несомненно, переживаем. Никто не застрахован от внезапной напасти. В Евангелии от Марка, глава четвертая, внезапная напасть – это буря, но в более широком контексте жизни это неизбежность смерти, которая придет к каждому из нас… к кому-то раньше, к кому-то позже. И когда такое происходит с другом или любимым человеком, вы можете подумать, что Бог к нам равнодушен, что Ему нет до нас дела, можете разозлиться и растеряться. Как апостолы Иисуса, чьи жизни оказались под угрозой во время бури, вы можете протестовать, потому что вам кажется, что Он спит на работе. Но говорю вам, что нельзя позволить гневу или страху заменить нашу веру. Нельзя вести себя так, как повели себя апостолы. Ведь в конце концов Иисус услышал их крики о помощи, не так ли? Он принял меры. Он заговорил, и ветер и волны Галилейского моря утихли. А потом Он задал апостолам очень важный вопрос: «Что вы так боязливы?» Ведь Он был с ними все это время, хотя они об этом не знали. Он всегда с нами, даже когда нам кажется, что Его нет. Вот почему мы не можем позволить гневу и страху… перед болезнью, перед жизненными невзгодами… и, да, гневу и страху из-за потери друга или любимого человека поколебать нашу веру, как это случилось со спутниками Иисуса. Ведь когда в нашу дверь стучится страх, мы должны обратиться за ответом к вере…

– Дейлу Френсису было тридцать четыре года! – крикнул мужчина с задней скамьи. – У него три дочки, теперь они будут расти без отца. Есть от чего разгневаться!

Я был потрясен. Я никогда не слышал, чтобы так выкрикивали во время мессы. Похоже, были потрясены и остальные. В церкви воцарилась полная тишина, было только слышно, как люди поворачиваются к говорившему.

Я мельком увидел хмурого мужчину с рыжими волосами, в рубашке с воротничком и галстуке.

– А Лин Луб было всего тридцать шесть, – громко объявила сидевшая рядом с ним брюнетка. – У нее осталось два мальчика, им еще нет и десяти.

Люди закивали, стали что-то бормотать и негромко переговариваться.

Дейл Френсис и Лин Луб – это те двое, кого шериф назвал в телефонном разговоре с отцом, двое умерших. И я понял: об этом уже все знают. Все взрослые уже знают, что творится в Чатеме. Просто не рассказывают об этом детям вроде меня и Хомяка.

Отец Берридж поднял руки и сказал:

– Прошу вас, успокойтесь. Будем держать себя в руках. – Снова оказавшись в центре внимания, он продолжил: – Почему? Да, почему? Почему с хорошими людьми происходит плохое? Почему вообще происходит плохое? Почему есть войны, голод, болезни, смерть? Да, это справедливый вопрос. Почему любящий и могущественный Бог допускает такое? – Он медленно покачал головой. – Хотел бы я на это ответить, но ответа нет. За свою жизнь я задавал эти вопросы так часто, что и не сосчитать, иногда узнав о внезапных трагедиях, вроде тех, свидетелями которых мы стали на этой неделе. Но у меня нет Божьего разума. У меня нет широкой картины мира, какая есть у Него. В Послании к Коринфянам сказано: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу». И однажды на небесах мы всё поймем, но не сейчас, когда наше понимание ограничено. Говоря откровенно, людям, страдающим сейчас больше всего, семьям погибших на этой неделе, не нужны теологические трактаты. Им нужно, как и всем нам, очень реальное и успокаивающее присутствие Иисуса Христа в наших жизнях…

– Нам нужно, – крикнул тот же рыжеволосый мужчина, – знать, что происходит в этом треклятом городе!

Раздался одобрительный гул. Он продолжил:

– Потому что три человека… молодых и здоровых… это просто ненормально.

– Да, это необычно, согласен, – сказал отец Берридж. – Что тут скажешь? Наш мир несовершенен, и, в частности, жестокая реальность такова, что трагедия всегда может свалиться как снег на голову…

– Это как-то связано с Хенриксоном! – воскликнула женщина. – Он к этому причастен! Его убийцу так и не поймали!

Прихожане заволновались. Казалось, все заговорили одновременно.

– Люди, прошу вас! – обратился к ним отец Берридж. – Шериф Сэндберг на вчерашнем брифинге для прессы сообщил, что каждая смерть произошла по естественным…

– Чушь собачья! – перебил кто-то. Этот возглас, казалось, пронзил воцарившийся хаос, и в наступившей тишине мужчина добавил: – Простите, отец, я не хотел вас обидеть. Но мы с Дейлом были добрыми друзьями. И он был абсолютно здоров. Я играл с ним в мяч на выходных. Мог ли он умереть от сердечного приступа? Конечно, как и любой из нас. Но он, Лин и Джоди – все за несколько дней? Кто следующий? Моя жена? Я?

Снова послышался согласный ропот. Я поднял глаза на отца. Он смотрел прямо перед собой. Именно он осматривал всех покойников и определял причины их смерти. Он что-то скажет?

– Кто следующий? – переспросил отец Берридж. – Я молюсь вместе с вами, чтобы никакого «следующего» не было. Бури не длятся вечно. Они могут возникнуть ни с того ни с сего и обрушить свою ярость порывами дождя, молний и грома. Но потом они заканчиваются. Как сказано в Писании: «И это пройдет». Пройдут и потрясения этой недели. Боль останется, печаль продолжится, но…

– Что скрывает шериф Сэндберг? – спросила одна из женщин. – Эй, Стюарт? Ты должен знать лучше всех. Что вы скрываете?

Мой отец повернулся и заговорил громко и сурово:

– Я работаю директором похоронного бюро для жителей округа Барнстейбл больше двадцати лет, миссис Дюпон. Я консультировал и утешал почти каждого в этой комнате, когда в мир иной уходил кто-то из членов ваших семей. К своим обязанностям я отношусь очень серьезно и всегда выполнял их честно и уважительно. Я никогда не участвовал в «сокрытиях» и считаю это обвинение оскорбительным.

– Это что-то в воде? – крикнул кто-то.

– Это как-то связано с танцами? – крикнул другой.

– Эта молодая учительница, – воскликнул третий, – мне показалось, что она одержима дьяволом! И она, и Маргарет Флэтли. Никто в здравом уме не станет так танцевать!

– Нам нужно второе мнение!

– Мы должны докопаться до истины!

– Их убили!

Мой отец взял маму за руку и вывел нас из церкви, мы изо всех сил старались не обращать внимания на насмешки и безумные угрозы, летевшие в нашу сторону.

Глава 27. Башенка на крыше

Мы вышли из церкви в такой спешке, что только у машины поняли: Ральф и Стив остались в подвале, где идут занятия воскресной школы, и мне пришлось сбегать за ними. По дороге домой отец был мрачнее тучи. Он ничего не говорил, но этого и не требовалось: гнев расходился от него невидимыми волнами. Даже мама поняла, что лучше его не трогать.

В гараже я снял нарядную одежду и решил пока в дом не ходить. Сердился отец нечасто, а если такое и случалось, приступы гнева длились недолго, так что лучше не попадаться ему на глаза до ужина.

Чтобы убить время, я плюхнулся на кровать с комиксом «Арчи» – ведь в полдень меня ждала Салли. Почему-то, когда мне было не по себе, комиксы «Арчи» всегда меня успокаивали. Может, дело в том, что эти истории не имели ничего общего с реальной жизнью? Например, Бетти на творческом конкурсе штата входит в огромную макаронину, изображавшую Арчи, или Джинкс страдает от разлуки со своей плюшевой куклой, которую выбросил Хэп. Где-нибудь в жизни вы слышали подобную хрень? А для двенадцатилетнего парнишки такая немыслимая лабуда – самое то. После смерти Бриттани, когда я страшно переживал, всю свою коллекцию комиксов «Арчи» перечитал, наверное, по пять раз.

Раздался стук в дверь. Подняв голову, я увидел, что в высокое оконце заглядывает Хомяк. Я ему искренне обрадовался. Вчера он был в таком состоянии, что я опасался: сляжет на неделю.

Он распахнул дверь и вошел.

– Какие дела, чувак?

В разноцветных штанах, как у рэпера Эм Си Хаммера, и узкой, готовой лопнуть по швам, футболке с черепашками-ниндзя он выглядел как огурчик.

Я сел на кровати и отбросил «Арчи» в сторону.

– Очухался?

Он кивнул.

– В яблочко, мудила.

– Что это вообще значит – «в яблочко»?

– Не знаю. Папа всегда так говорит, когда у него все путем.

Я рассказал Хомяку обо всем, что произошло за последние сутки, и добавил:

– Никогда не видел, чтобы в церкви люди такую волну поднимали.

Он явно прифигел.

– Они кричали на твоего отца?

– Я чуть не обделался. Как толпа крестьян, которые идут охотиться на чудовище.

– Три трупа? Фигасе! Думаешь, они доплясались до смерти? Но с какого перепуга?

– Может, что-то в воде?

– Ага, хрен-то, в воде. Тогда бы плясал весь город, разве нет?

– Когда бывает эпидемия гриппа, не все же болеют. Кому-то везет больше.

– Выходит, эту танцевальную бациллу может подхватить любой – и окочуриться? Во дела, блин. Может, надо маски носить или еще какую хрень?

– Если это какая-то болезнь.

– Что же еще?

– Может… это дьявол?

Я думал об этом с той самой минуты, когда дьявола помянул кто-то в церкви, как раз перед нашим уходом. Спроси меня несколько дней назад, есть ли дьявол, я, скорее всего, сказал бы «нет». А сейчас я уже стал в этом сомневаться – вон что творится!

– Дьявол! – воскликнул Хомяк. – В смысле, он вселяется в людей? И сидит внутри мисс Форрестер?

– Не знаю. Может быть. Отец сказал мне, что шериф отвез мисс и другую женщину, которая танцевала, в больницу, так что, если их захватил дьявол, они, по крайней мере, будут под присмотром врачей и сестер. – Я взглянул на часы, что стояли на столике у кровати. – Ладно, мне надо смыться.

Хомяк нахмурился.

– Ты же сказал, что ничего не делаешь.

– То было раньше. А сейчас надо идти.

– Куда?

– Не твое дело.

– Кончай, чувак. Колись. Я тебе всегда говорю, куда иду.

В таких случаях спорить с Хомяком бесполезно, поэтому пришлось говорить правду.

– Меня Салли пригласила потусоваться.

Хомяк ухмыльнулся.

– О-о. Это что же, вы теперь парочка? Глядишь, и ребеночка заведете?

– Точно, и назовем его Хомячком, – сказал я, подходя к двери. – Теперь линяй. А то я опоздаю.

Снаружи, когда я запирал дверь, он спросил:

– Как думаешь, она будет против, если я тоже приду?

– Будет.

– Может, я сам пойду спрошу?

– Тебе не повезло, Хомяк. Тебя не пригласили. Напрашиваться в гости не годится.

Я пошел к забору, но остановился. Хомяк шел за мной.

– Тебе нельзя.

– А как ты меня остановишь? – бросил он с вызовом. – Пойду за тобой, и все, если захочу.

– Хомяк, хватит дурить. Тебя не пригласили, припрешься – Салли подумает, что тебя пригласил я.

– Не подумает. Я скажу, что просто шел за тобой.

– Иди домой.

– А ты меня заставь.

Я сжал кулаки. Уже был готов припечатать его к земле. Но можно перепачкаться, а тогда придется переодеваться, и я точно опоздаю. К тому же Хомяк встанет и все равно пойдет за мной. Если он что надумает, его не собьешь, и это совсем не комплимент.

– Пока, Хомяк.

Я перепрыгнул через забор. Идя через двор к дому Салли, глянул через плечо. Хомяк остался на той стороне и молча смотрел на меня. Скажу честно: притом что в те дни он был моим лучшим другом, вид у него был очень странный. Он стоял за забором, частично скрытый кустами, с застывшим лицом, точь-в-точь как злодей Майкл Майерс из «Хеллоуина».

Я уже решил, что дело сделано, но, когда подошел к террасе и оглянулся в последний раз, Хомяк уже был во дворе Салли.

Выругавшись, я взлетел по ступенькам и постучал в стеклянную дверь. Салли была в кухне. Она махнула мне – входи.

Я распахнул дверь, захлопнул ее за собой и закрыл на задвижку.

– Бен? – Салли поспешила ко мне. – Что-то случилось?

– Меня преследует Хомяк, – сказал я, понимая, как глупо это звучит.

– Преследует? Тебя? Зачем?

– Он тоже хочет прийти.

– Э нет. Скажи ему, пусть идет домой.

– Иногда он ничего не хочет слушать.

– Тогда я скажу ему сама. Это мой дом.

Мы посмотрели на Хомяка через стеклянную дверь. Он нерешительно топтался на крылечке. Улыбнулся и махнул нам рукой.

– Просто не будем обращать на него внимания, – предложил я.

– И оставим стоять на крыльце? – спросила Салли.

– Ему надоест, и он уйдет домой.

– Возможно. Но это реально стремно.

Салли достала из холодильника две банки колы, и вместе с закусками, которые она приготовила, мы отнесли их на диван. Оказалось, что у нее есть кабельное телевидение и куча крутых каналов, даже такой, где постоянно крутили кино. Отец сказал, что в следующем году мы подключим кабель, но то же самое он уже говорил год назад.

Салли стала щелкать пультом дистанционного управления, пролистывая каналы, спросила, что я хотел бы посмотреть, тут я вздрогнул и сказал:

– Стоп! Назад!

Она вернулась к предыдущему каналу.

– Новости?

– Ну да! Это наш учитель!

Я не мог поверить своим глазам. Мистер Занардо танцевал, видимо, на крылечке своего дома. Глаза прикрыты, лицо перекошено, либо от блаженства, либо от боли, при этом он играл на воображаемой гитаре и дергался, как Дэвид Ли Рот или еще какой рокер.

С ним явно было что-то не так.

На переднем плане стояла журналистка с микрофоном и говорила:

– Судя по всему, этот учитель средней школы начал танцевать два часа назад. Видите, он даже не замечает нашего присутствия. Кстати, еще одну учительницу из Чатемской средней школы, я бы сказала, практикантку, Дженнифер Форрестер, вчера вечером доставили в больницу Кейп-Кода. Медсестра рассказала, что учительнице пришлось дать успокоительное, потому что этот непроизвольный танец может причинить вред ее здоровью.

Экран разделился надвое, и появился сидевший за столом ведущий.

– Непроизвольный танец, который может причинить вред здоровью? В жизни о таком не слышал, Эгни.

– Я тоже не знаю, как это объяснить, может, то, что мы наблюдаем, имеет отношение к… фанатичным… танцам. Но этот мужчина, Тони Занардо, похоже, совершенно не страдает. Возможно, лучше всего эту мысль выразила группа «Люди без шляп», которые поют: «Мы танцуем, мы танцуем, мы, когда хотим, танцуем». Вам слово, Дэн.

– Значит, Дебилардо подхватил танцевальную бациллу, так? Красавчик, так ему и надо!

Мы с Салли развернулись на диване.

За нашими спинами, в гостиной, как ни в чем не бывало стоял Хомяк.

– Как ты сюда попал? – возмутилась Салли.

– А ты как думаешь, Шерлок? Через дверь.

Мы посмотрели на стеклянную дверь. Она была закрыта. К тому же на защелку.

– Передняя дверь, гении, – объявил Хомяк.

– Я тебя не приглашала.

Если бы Салли стояла, наверняка бы топнула ногой.

– Ладно тебе! Кому от этого плохо? В пятницу ты меня пригласила.

– И ты отметился у нас в бассейне!

Хомяк пнул ногой что-то невидимое, потер подошву о ковер.

– Ничего такого не помню.

– Отметился, еще как.

– Ладно, больше не буду. И вина больше в рот не возьму, обещаю. Можно останусь?

Салли посмотрела на меня. Я беспомощно пожал плечами. Сейчас Хомяк был мне ни к чему. Мне хотелось побыть наедине с Салли. Но как от него избавиться? Не полицию же вызывать?

– Ну, елки зеленые! Оставайся, – сказала она неохотно.

– Ура! – вскричал Хомяк. – И что вы тут, братцы, делаете?

– Собирались телик посмотреть, – сказал я.

– Что именно?

– Искали что-то, тут Дебилардо объявился, танцевал прямо в новостях.

– Спорить готова, в городе еще есть танцоры, – заявила Салли. – Прикиньте. Если два ваших учителя подхватили танцевальную бациллу или бог знает что, значит, эта штука заразная, так?

– Надеюсь, я не подхватил, – заметил я. – Терпеть не могу танцы.

– Если что, дадут успокоительное, – сказала Салли. – Как вашей учительнице.

– Успокоительное – это что?

– Чтобы усыпить.

– Усыпить? – спросил Хомяк. – Типа, навсегда?

– Не так, как усыпляют животных, дурила. Временно. – Она поднялась. – Знаю, чем нам заняться. Пошли наверх.

Как выглядел второй этаж, я забыл, поэтому по ходу заглядывал в каждую комнату. Что-то вспоминалось, например блестящий черный рояль, на котором иногда играла мама Салли. Что-то было новое – гигантский аквариум с тропическими рыбками, стеклянный шкафчик с какими-то блестящими предметами.

Салли провела нас в кабинет мамы. Он почти не изменился. На столе, перед окном – компьютер. Книжные полки с множеством книг, в том числе полный комплект энциклопедии – помню, в какой-то особо скучный день я пролистал один из томов. На стене в рамочках – какие-то награды. Спиральная лестница в башенку на крыше. Мне туда лазить не разрешали – лестница металлическая, витая и крутая.

С полки Салли подхватила бинокль и направилась к лесенке. Хомяк, радостно ухмыльнувшись, оттолкнул меня и пошел за ней.

Места в башенке было мало, она была чуть шире, чем сама лестница. По кругу – окна.

– Круть, чувак! – торжествовал Хомяк. – Главную улицу отсюда видно!

– И пляж, – добавил я.

– Вон мой дом!

Салли поднесла к глазам бинокль.

– Что видно? – спросил Хомяк.

– Ищу, может, кто-то еще танцует.

– Ну-ка, дай мне поглядеть! Дашь?

– Погоди. Я только начала смотреть.

Через пару минут Салли передала бинокль мне, а чуть позже я передал его Хомяку. Никто из нас никаких танцоров не заметил. Включая Хомяка. Но он все обследовал так внимательно, что я заподозрил, что он вовсе не танцоров искал, а просто хотел подглядеть людям в окна. Хорошо, что он не жил в доме с башенкой, да и бинокля у него не было. Потому что тогда он бы знал, как выглядят голыми все мамы в городе, включая мою.

Наконец мы оторвали его от бинокля и спустились вниз, что-нибудь перекусить. Хомяк нырнул в туалет в коридоре – «пожурчать», как он выразился. Мы с Салли остались на кухне одни, и она сказала:

– Зачем он только приперся? Мне хотелось… побыть с тобой вдвоем…

Я посмотрел на крышку кухонной стойки.

– Мне тоже.

– Он как жвачка, что приклеилась к подошве, – добавила она. – Не оторвешь.

Я засмеялся. Хомяка как только не называли, но приклеившейся к подошве жвачкой еще нет.

Салли подошла к холодильнику и сказала через плечо:

– Родители звонили. Приедут завтра. Тогда прийти сюда у тебя уже не получится.

Я нахмурился. Так далеко вперед я не заглядывал. Но сейчас, когда она сказала, что ее дом окажется под запретом, меня словно по яйцам ударили.

– Ну, можно еще где-то тусоваться, разве нет?

Она поставила на стойку три колы.

– Да, но не вдвоем. Всегда будет кто-то еще.

– А-а…

Сердце мое забилось – я понял, на что она намекает.

– Выходит, сегодня последний день, когда мы можем побыть здесь. А ты Хомяка привел.

– Не приводил я его, – напомнил я мрачно. – Он сам за мной увязался. Если хочешь, я его сейчас отправлю домой.

– Но он уже здесь. Он же как жвачка, помнишь? – Она открыла банку колы и передала мне. Банка была ледяная. – Но можешь прийти позже, вечерком, хорошо?

Я моргнул.

– Вечерком?

– Ну, ты же можешь снова улизнуть?

Я просто кивнул. Мы с Салли вдвоем в ее доме – поздно вечером! Я думал, что ответить, но тут Хомяк спустил воду в туалете, и она зашумела по трубам в стене. Салли сказала:

– Только ему ни слова.

– Не скажу.

Она достала из шкафчика коробку с пончиками, поставила на стойку и открыла сверху. А я ее закрыл.

Она посмотрела на меня с удивлением.

– Не любишь пончики?

– Знаешь, почему Хомяка зовут Хомяком?

– Почему?

– На самом деле он Чак. Чак-чак, как дерево рубят. Но все стали звать его Хомяком после фильма «Балбесы», там был такой же толстячок.

Салли захихикала.

– Вылитый он. А он может сделать… как это называется? Когда животом трясут?

Я покачал головой.

– Нет, даже не проси. Он же псих. Ему не нравится, что он толстяк. Короче, Хомяк в том фильме по запаху различал сорт мороженого, и Хомяк так умеет…

Тут появился Хомяк.

– Про меня, небось, говорили?

– Я сказал Салли, что ты по запаху можешь определить сорт мороженого.

– Заткнись, Бен. Я же не тот малый из «Балбесов». Он жирдяй.

– Но мороженое ты угадываешь по запаху? А с пончиками тоже можешь?

Тут Хомяк заметил коробку с пончиками.

– Ого, чувак! Пончики!

Салли сказала:

– Сколько раз угадаешь по запаху, столько пончиков получишь.

– И смогу унести их домой?

– Само собой.

– Заметано!

Мы завязали Хомяку глаза кухонным полотенцем и три раза повернули. Салли достала из коробки шоколадный пончик и положила на тарелку. Хомяк подался вперед, принюхался и сказал:

– Это просто! С шоколадной глазурью.

Он лизнул пончик и положил на стойку рядом с собой.

– Эй! – вскрикнула Салли. – Меня сейчас вырвет!

– Иначе вы его заберете. Я выиграл, все по-честному. Давай следующий.

Он хотел сдвинуть с глаз повязку, но я его остановил.

– Не подглядывать!

Все пончики, которые мы перед ним клали, Хомяк назвал правильно: с кленовым сиропом, с двойным шоколадом, с глазурью, с корицей, яблочный. Он даже угадал ванильный с цветными конфетными крошками, шоколадный «Длинный Джон» – тот же бостонский пирог из крема, только форма другая. Как он мог учуять разницу между этими двумя только по запаху, оставалось для меня загадкой. Рядом с ним лежали его трофеи, и каждый пончик он успел обслюнить.

– Осталось только три, – сказал я. – Один для Салли, один для меня, и один для тебя – если угадаешь.

Все три пончика были посыпаны сахарной пудрой и выглядели совершенно одинаково, хотя я подозревал, что наполнители разные. Я положил один на тарелку перед Хомяком. Он наклонился, принюхался и сказал:

– С сахарной пудрой!

Он уже собрался лизнуть, но я его забрал.

– Отдай! Я же угадал!

– Угадал, что снаружи, а внутри?

– Чего?

– Что внутри, – объяснила Салли. – Лимонный крем, заварной, клубничное желе…

– Малина, – добавил я, – черника…

– Это вы бросьте! Хватит жульничать! Я все угадал, все по-честному.

– Нет, не угадал.

– Стой! Клади назад. Вторая попытка.

Я положил пончик на тарелку. Хомяк принюхался… принюхался снова… и снова… потом ткнулся носом прямо в пончик, пытаясь ухватить побольше ртом.

– Заварной крем! – воскликнул он, и крошки с наполнителем вымазали ему все лицо. Вид у него был до жути смешной, и мы с Салли едва не надорвали животы от смеха, даже слезы выступили. И это был последний раз, когда на душе не было никакой тревоги, когда просто наслаждаешься мгновением и компанией друзей, которые с тобой рядом. Вот почему воспоминание о том дне по сей день прочно сидит в памяти. Если подумать – это был последний раз, когда я был по-настоящему счастлив.

Глава 28. Настоящее

Да, черт меня дери, подумал я, отводя взгляд от монитора и давая глазам отдохнуть. Я любил эту девушку, ведь так? Салли – я ее любил. Может быть, наивно, по-детски. Но я любил ее, сомнений нет.

Я взял стакан с виски, стоявший рядом с клавиатурой, сделал маленький глоток. Виски был теплым, кубики льда давно растаяли. Но я не обратил на это внимания. Я думал о прошлом с сожалением и тоской, думал о том, что произошло и что могло бы произойти.

С неохотой я все-таки совершил перелет во времени, вернулся в 1988 год и продолжил писать.

Глава 29. Нежданная гостья

Мы смотрели фильм под названием «Ла Бамба». Фильм был не из тех, какие мы с Хомяком обычно смотрели. Обложка кассеты выглядела скучно, а описание на обороте было ничуть не лучше. Но Салли сказала, что год назад смотрела этот фильм в кинотеатре и ей очень понравилось. Так что в итоге мы стали смотреть его – и мне тоже очень понравилось. Будь я один, может быть, даже пустил бы слезу, когда певица в конце умерла, но не плакать же в присутствии других?

Когда пошли финальные титры, мы с Хомяком решили, что надо идти. Пока Хомяк паковал свои трофейные пончики – которые еще не успел слопать, – Салли тихо сказала:

– Давай в восемь?

Я кивнул.

– Годится.

По дороге ко мне домой мы с Хомяком обсуждали фильм. Дома Хомяк позвонил маме, спросил, можно ли ему остаться – та разрешила, до ужина, – потом мы пошли на кухню, и я стал шарить в холодильнике, чего бы перехватить. Отрезал несколько толстых ломтиков сыра от большого куска чеддера, половину отдал Хомяку. Мы уже собрались в гараж, когда кто-то постучал во входную дверь.

– Я открою! – крикнул я наверх родителям и открыл дверь. И в изумлении отпрянул. На крыльце стояла женщина, красивее которой я в жизни не видел. Бледное, как у статуи, лицо, казалось, было украдено из греческой мифологии, а стройное тело под простой черной одеждой изгибалось во всех нужных местах. Светящиеся, похожие на кошачьи изумрудные глаза с царственным безразличием взяли меня в плен. Слабый намек на улыбку тронул ее губы, и она сказала:

– Здравствуйте, молодой человек. Мама дома?

Ее акцент напомнил мне русских злодеев из фильмов о Джеймсе Бонде.

Молча кивнув, я пошел к лестнице и позвал:

– Мама! К тебе пришли!

– Сейчас!

Ко мне у двери присоединился Хомяк – и впервые в жизни потерял дар речи. Мы оба тупо уставились на загадочную женщину. Это было невежливо, но я не мог отвести взгляд. Я пытался. Хотел. Но… не мог.

Женщину наше разглядывание позабавило, и ее призрачная улыбка стала более явной. Правой рукой она провела по внешней стороне бедра. Указательный палец снизу проник под черную рубашку. Она продолжила вести рукой по телу, и рубашка поднялась вместе с рукой. Кожа под рубашкой оказалась молочно-бледной, как и ее лицо, и безупречной.

Показалась пухлая нижняя дуга груди. Рядом со мной Хомяк издал хриплый звук.

Женщина опустила руку. Тут же по лестнице спустилась мама.

Муть в голове немного рассеялась, хотя ощущение чего-то нереального меня не покидало.

– Здравствуйте, – с любопытством обратилась мама к женщине. – Чем могу помочь?

– Можно поговорить с вами… наедине?

– Бен, – сказала мама, не отрывая взгляда от женщины, – ты и Чак, оставьте нас на минутку, хорошо?

Мы пошли на кухню, дверь за нами захлопнулась. Хомяк схватил меня за руку, явно намереваясь что-то сказать. Я поднес палец к губам и дернул головой, стараясь услышать, о чем мама говорит с гостьей.

– Она чуть сиську нам не показала! – прошептал Хомяк. – Ну, ядрена вошь! Если бы не пришла твоя мама…

– Ш-ш, – прошипел я. – Дай послушать.

Но разговора слышно не было. Не было слышно вообще ничего. А потом со щелчком захлопнулась входная дверь. Я вздрогнул.

– Мама! – позвал я, открывая дверь из кухни. – Кто это такая?

В прихожей никого не было.

– Мама! – повторил я, решив, что она вышла на улицу.

Потом заглянул в гостиную, куда вела дверь из прихожей.

Мама была там.

Она танцевала – сама с собой.

– Гм, хм, – покашлял Хомяк рядом со мной.

– Мама? – еще раз позвал я.

Она не обратила на меня внимания.

Я попятился от этой безмолвной и ужасающей сцены и стукнулся о перила у основания лестницы.

– Папа! – позвал я надтреснутым голосом. Потом громче: – Па-а-апа!

Над головой затопали шаги.

– Что такое, Бен? – спросил отец, появляясь на верхней площадке лестницы. – Что случилось?

Я показал на гостиную.

– Мама танцует.

Папа попробовал ее остановить, но она была целиком поглощена собой.

Как мисс Форрестер. Как женщина на Сивью-стрит. Как мистер Занардо в новостях.

Казалось, мир вокруг мамы перестал существовать.

Папа попробовал схватить ее за руки и остановить физически, но она звонко вскрикнула и забилась в его хватке.

– Господи, Мел, прекрати, ты что…

С каминной полки мама схватила чугунную фигурку всадника и ударила отца по голове, сбоку. Фигурка выпала из ее руки и с грохотом упала на деревянный пол. Папа, прижав руку к голове, упал на колени.

– Папа! – вскрикнул я и кинулся к нему.

Но он уже поднялся и вытолкал меня из комнаты. В прихожей, уже с Хомяком, я увидел, что за папой по полу тянется кровавый след, а на плече его гавайской рубашки возникло красное пятно. Из-под прижатой к голове руки тоже сочилась кровь.

Наверху у лестницы появились Стив и Ральф. Оба выпучили глаза и явно испугались.

– Папа… – Казалось, Стив вот-вот разрыдается.

– Ребята, идите в спальню, все нормально.

Они послушно ушли, а отец пошел на кухню, вернулся с посудным полотенцем и приложил его к голове. Открыл входную дверь.

– Бен, – сказал он мне через плечо. – Присматривай за мамой. Только, ради бога, не прикасайся к ней, не подходи близко. Просто присматривай за ней. Я скоро вернусь.

Мы с Хомяком слушали, как мама движется по гостиной, хотя видеть ее от лестницы, где мы стояли, не могли. Мне так было только лучше. Видеть, как она танцует, – наверное, я бы сошел с ума. Я думал о тех, кто умер в нашем городе, об их окровавленных и распухших ногах. Эта же судьба ждет маму? Она будет танцевать, пока не рухнет от сердечного приступа или инсульта? И папа в фургоне отвезет ее в свое похоронное бюро?

Хомяк съел сыр, который я дал ему раньше, а потом и мою порцию – аппетит у меня начисто пропал. Я видел, что ему становится скучно, потому что он громко вздыхал и переминался с ноги на ногу. Я предложил ему идти домой, если хочет, но он никуда не пошел. Мне хотелось верить, что он ведет себя как настоящий друг, но, скорее всего, он просто решил поболтаться здесь в надежде: вдруг произойдет что-то совсем диковинное.

Он вдруг спросил:

– Как ты думаешь, зачем она показала нам сиську?

Я не знал, и мне было не до этого.

– Как думаешь, она дала бы нам ее потрогать, если бы мама не пришла?

Я промолчал.

– Вообще, красотка зашибись. Как Эльвира из «Повелительницы тьмы», только еще круче…

Я посмотрел на часы.

– Что это папа так задерживается?

– Наверное, швы накладывают. Твоя мама так его огрела – будь здоров! Хорошо еще, что не истек кровью до смерти.

Я посмотрел на место на полу, где была кровь. Я вытер ее полотенцем и бросил его в корзину для грязного белья.

– Думаешь, твою маму будут усыплять? – спросил Хомяк, прерывая молчание.

– Не знаю, – сказал я мрачно.

– Наверное, будут. Кто знает, когда она проснется? Интересно, мисс Форрестер уже проснулась?

Вскоре я услышал, как подъехала машина, и подскочил на ноги. Через боковое окно увидел: это резко затормозил папин фургон. Тут же подрулили машина шерифа и скорая помощь. На тротуаре папа что-то сказал шерифу Сэндбергу и двум санитарам. Санитары вытащили через заднюю дверь металлические носилки и на специальной тележке, похожей на магазинную, покатили к дому.

Я открыл им дверь и отошел к лестнице, чтобы не мешать. Папа взглянул на меня и Хомяка, но ничего не сказал. Его голову венком украшала чистая белая повязка.

Шериф Сэндберг в знак приветствия приподнял шляпу и сказал:

– Ребята, никуда не уходите. Сейчас поговорим, минуточку.

Вместе с санитарами и папой он вошел в гостиную. Я слышал, как они негромко переговариваются. Вдруг громко закричала мама. Мы с Хомяком бросились в гостиную. Папа стоял позади мамы и по-медвежьи держал ее руками. Она вырывалась, мотала головой и била воздух ногами. Но бесполезно. Папа – мужчина не самый крупный, но крупнее, чем она, держал ее крепко и надежно. Один из санитаров поднес шприц к маминой левой руке и нажал на поршень. Она продолжала кричать, биться и извиваться, а игла упорно торчала из ее руки, как стрела, которой выстрелили в дикое животное, чтобы его усыпить. Секунд через десять она обмякла и рухнула на руки папе. Санитары привязали ее к носилкам и выкатили к машине скорой помощи. Папа вышел с ними.

Ральф и Стив снова появились у лестницы, оба плакали.

– С мамой все хорошо, Бен? – тихо спросил меня Ральф.

– Да, Ральфи, все нормально.

– Почему она кричала?

– Ей сделали укол. Ты же знаешь – это бывает больно. Сейчас она с папой едет в больницу. И все будет хорошо. Так что, братцы, идите в свою комнату. Ладно? Я потом к вам поднимусь.

Когда они ушли, шериф Сэндберг сказал мне:

– Бен, твой отец говорил, что недавно ты кому-то открывал дверь. Кто-то приходил к твоей маме, верно?

Я кивнул.

– Да, женщина.

– Еще та штучка, – добавил Хомяк.

– Она сказала, зачем хочет видеть маму?

Я покачал головой.

– Она сказала, что хочет поговорить с ней наедине, и мы ушли на кухню.

– То есть ты не заметил ничего… необычного?

– В смысле чего?

– Заметил или нет?

Я уже было качнул головой… но остановился.

– Что такое, сынок?

– Она показала нам сиську, – вставил Хомяк.

– Что-что?

– Почти показала, – уточнил я. – Она подняла свою рубашку, будто хотела нам показать, но тут спустилась мама.

На угловатом, красивом лице шерифа отразилось сомнение.

– Как думаете, зачем она это сделала?

– Наверное, мы ей понравились, – сказал Хомяк и пожал плечами.

Шериф внимательно посмотрел на нас, потом сказал:

– Ребята, дело-то серьезное.

– Да мы и не шутим, – сказал я. – Богом клянусь.

– В руках у этой женщины что-то было?

– В смысле? – спросил я.

– Было или нет?

– Не было ничего.

– Я тоже ничего не видел, – вставил Хомяк.

Вернулся папа и сказал шерифу:

– Я поеду в больницу за скорой помощью. Что-нибудь от меня нужно, пока я здесь?

– Ребята говорят, что приходила какая-то женщина. Я хочу, чтобы они ее описали, художник сделает словесный портрет. Не возражаешь?

Отец согласно кивнул.

– Бен, сможешь описать эту женщину для художника?

Я тоже кивнул. Ее лицо четко запечатлелось в моем мозгу.

– Чак?

– Смогу, мистер Грейвс. Запросто.

– Не думаю, что их надо везти в участок, – сказал шериф. – Пока будешь в больнице, я вызову сюда художника, он иногда такими вещами подрабатывает.

– Это пожалуйста. Бен, слышал, что сказал шериф? Он пришлет сюда человека, пока меня не будет. Вы с Чаком ему поможете, ясно?

Я снова кивнул и добавил:

– Вот, вспомнил. У нее была татуировка.

– Что за татуировка? – спросил шериф.

– Красная, вот здесь. – Я указал на свою левую кисть. – Четыре или пять черточек, одна за другой.

Шериф Сэндберг хлопнул в ладоши.

– Черт дери! Это цыганка!

– Какая цыганка?

– В середине августа они сюда заявляются, ты мог их видеть. Торчат в Гулд-парке почти две недели, морочат головы туристам и все такое.

– Эта женщина с татуировкой – одна из них?

– Да, точно. Ворожея, судьбу предсказывает. Свой маленький бизнес. Она у них за главную. Приходила в участок получить разрешение, чтобы они на Райдерс-Филд лагерь разбили. Две недели назад опять появилась. Снова просила разрешение.

– И ты разрешил?

– Почему нет? Туда уже почти никто не ездит.

Папа покачал головой.

– Непонятно. Мы с Мел ее не знаем. Зачем мы ей понадобились? Зачем ей?..

Он не договорил.

– Понятия не имею, Стю. Но никого другого с такой татуировкой, какую описал твой сын, я не знаю.

– И что ты думаешь? Цыганка навела порчу на мою жену? Не говори мне ничего такого, Кит, прошу тебя.

– Я ничего такого и не говорю. Езжай-ка в больницу. Тебе сейчас надо быть с Мелиндой. А я поеду на Райдерс-Филд и выясню, что здесь делала эта женщина. Надеюсь, к вечеру смогу что-то тебе сказать.

Отец, чуть поколебавшись, обратился к нам:

– Ребята, о том, что вы сейчас слышали, прошу никому не говорить, пока мы с шерифом не узнаем что-то новое. Обещаете?

– Обещаю, папа, – сказал я.

– Обещаю, – подтвердил Хомяк.

– Бен, сколько пробуду в больнице, не знаю. Может, придется и заночевать. Пока меня не будет, братья на тебе. Значит, приготовишь им ужин и проследишь, чтобы в девять они были в постелях. Сделаешь?

Я кивнул.

– Конечно, папа. Без проблем.

Глава 30. Пистолет

После того, как шериф Сэндберг и отец ушли, я сразу отправился в подвал. Он не был обставлен так, как у Ванессы Дилейни. Пол зацементирован, стены и потолок не отделаны, торчат деревянные стойки. Среди хлама лежали все отцовские инструменты, а также коробки, набитые старыми журналами «Тайм», «Нэшнл джеографик» и «Популярная механика». В углу одиноко стояла газонокосилка, помогавшая мне подрабатывать летом, от которой шел запах скошенной травы и бензина.

В котельной я снял с высокого подоконника небольшой пластиковый ящик и поставил его на складной столик, заваленный коробками из-под мороженого, в которых лежали гвозди, шурупы и прочий крепеж. Подняв крышку ящика, я достал тяжелый черный пистолет с деревянной рукояткой.

Хомяк, пришедший за мной вниз, сказал:

– Ого, чувак! Что собираешься с этим делать?

Я поднял белую пену, в которой лежал пистолет, и извлек спрятанные под ней четыре латунных патрона. Я нашел их, когда впервые наткнулся на пистолет прошлой зимой.

– Эй, чувак! Что собрался с ним делать? Стрелять?

– Поеду на Райдерс-Филд, – сказал я ему.

Хомяк вытаращил глаза.

– Что?

– Заставлю цыганку рассказать мне, что она сделала с мамой. Заставлю рассказать, как вернуть маму в норму.

– Ну ты даешь, чувак… – нерешительно сказал он.

Я нахмурился.

– Люди умирают, Хомяк. Они танцуют до смерти, а взрослые ничего не делают! Теперь и моя мама танцует. Ее усыпили, но что будет, когда она проснется? Мы знаем, что это цыганка навела на нее порчу…

– Шериф собирается с ней поговорить…

– Да, поговорить. Так она ему и рассказала.

– Он шериф. Должна рассказать.

– Вряд ли. Доказательств у него нет. Она просто скажет ему, что ничего плохого не делала. Даже может сказать, что вообще к нам не приходила. И тогда это будет наше слово против ее, а мы всего лишь дети.

– Ты собрался вышибить ей мозги? Как она тогда тебе что-то расскажет?

– Если придется стрелять, выстрелю, куда не так опасно, например в ногу.

Хомяк нахмурился.

– Не знаю, Бен… Стрелять в кого-то – это уже по-крупному…

Я сунул пистолет в один карман, а патроны – в другой.

– А заставлять мою маму танцевать до смерти – это по-мелкому? – спросил я.

Зайдя за гараж, я сел на свой горный велосипед.

– Никому не говори, куда я поехал.

– А если цыганка приворожит и тебя? – спросил Хомяк.

– У меня пистолет. Я ее к себе не подпущу.

– Чтоб я сдох, Бен! Ты на полном серьезе?

– Райдерс-Филд не так далеко.

– Но нам же запретили!

Я это знал. После убийств четыре года назад нас предупредили: держитесь от этого места подальше, даже днем. Но если я хочу помочь маме, что остается делать?

– Позвоню, когда вернусь.

– Ты надолго?

– Не знаю. Думаю, не очень.

– К шести вернешься?

– Не знаю. Возможно. А что?

– К шести мне надо быть дома, на ужин. Помнишь?

Я удивился.

– Хочешь поехать со мной?

– Ну… ведь надо узнать, что с твоей мамой, так же?

Я с подозрением взглянул на Хомяка. Предлагать помощь – это было не в его привычках. У него на все были свои причины: обычно либо еда, либо какое-то извращение.

Тут я понял: да, у него есть причина, чтобы поехать со мной на Райдерс-Филд. Он хотел снова увидеть ту цыганку. Посмотреть, как я навожу на нее пистолет, как ей становится страшно, как она будет меня умолять, может, даже заплачет. Ему нравились такие сцены в кино, может, в жизни тоже. Не исключено, что он прикинул: вдруг каким-то образом снова увидит ее сиськи. Так у него были устроены мозги.

Но сейчас до его мотивов мне не было дела. Куда спокойнее ехать на Райдерс-Филд вдвоем.

– Хочешь, чтобы я подождал, пока сбегаешь за своим великом? – спросил я.

– Нет. Мама может увидеть, как я иду в гараж, придется объяснять, куда я собрался. Лучше давай возьму твой старый.

– Он там. – Я показал, где он стоял, – между задней террасой и забором. – Но он же маленький…

Хомяк достал его, взобрался на старомодное сиденье.

– Куда вы, парни, собрались?

Мы повернулись на голос и увидели по ту сторону забора Салли. Она перелезла на нашу сторону.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

– Увидела у вашего дома скорую помощь и забеспокоилась.

Я нахмурился.

– Как ты ее разглядела?

– Она проехала мимо моего дома, я подумала, вдруг кто-то еще умер от танцев? Поднялась в башню и увидела, что скорая остановилась у вашего дома, вместе с машиной шерифа. Я не хотела приходить, пока они не уехали, пришлось подождать. Ну, что-то случилось?

– Вы собрались на Райдерс-Филд? – спросила она, когда я ей все объяснил.

– Да, и ехать надо сейчас, если к шести хотим вернуться, – добавил Хомяк.

– Ты хочешь застрелить цыганку?

– Скорее всего, нет, – сказал я ей. – Я ее просто напугаю пистолетом и заставлю сказать, что она сделала с мамой.

– Он заряжен?

– Нет, но пули у меня с собой.

– Слушай, Бен, а ты уверен…

– Бен, поехали, – вмешался Хомяк. – Если опоздаю к ужину, мама такую бучу поднимет.

– Он прав, – согласился я. – Надо ехать.

– Можно мне с вами?

– Ну вот, начинается, – сказал Хомяк и шумно выдохнул.

Салли метнула на него сердитый взгляд.

– А тебе-то что?

– Тебе с нами нельзя. Ты девушка.

– Девушка, и что теперь?

– Только будешь нас тормозить, а нам к шести надо вернуться.

– Велик у тебя есть? – Я обрадовался, что она тоже вызвалась ехать с нами.

– Конечно, – сказала она. – И он куда быстрее, чем у одного пончика.

Велосипед у Салли оказался новехонький, с двадцать одной передачей, у меня их было восемнадцать, а у Хомяка шесть. Через Главную улицу мы доехали до Куин-Энн-роуд, что было немного опасно, потому что тротуары были не везде и приходилось ехать по узкой обочине или просто по траве. Почти всю дорогу Салли ехала первой, я иногда ее догонял. Хомяк тащился сзади, пару раз на перекрестках нам приходилось его ждать. Добравшись до поворота на Треугольник, мы снова остановились, ожидая Хомяка.

– У тебя правда пистолет, Бен? – спросила она, отбрасывая челку с глаз.

Я кивнул, но лезть в рюкзак и показывать его не стал. Вдоль улицы стояли дома, кто-то мог увидеть.

– Где ты его взял?

– Отцовский.

– Ты же не собираешься стрелять в цыганку?

– Скорее всего, нет.

– Даже в ногу?

– Хочу припугнуть ее, пусть думает, что выстрелю, тогда и выложит все начистоту.

– Учти, если выстрелишь, можешь попасть не в ногу, а куда-то еще, допустим в сердце. И если она умрет, тебя ждет тюрьма. Просто чтоб ты знал.

Я стиснул зубы. Она меня не слушала.

– Не собираюсь я в нее стрелять, ладно? Не знаю, зачем я это сказал. От злости, наверное.

– Ну и хорошо. Я так, на всякий случай.

Наконец Хомяк нас догнал. Раскраснелся, пыхтел как паровоз.

– Порядок, гонщик? – спросила его Салли.

– Иди ты! – завелся он. – У тебя просто велик лучше, вот и все. Махнуться не хочешь?

– Еще чего! Ты вон как запарился. К тому же мы почти приехали.

И она свернула на узкую дорогу, уходившую в густой лес.

Мы с Хомяком поехали следом.

Глава 31. Убийца из Кейп-Кода

Поле Райдерс-Филд находилось в конце ухабистой проселочной дороги, ответвлявшейся от основной. Среди леса было вырублено пространство, где раньше был местный кинотеатр для автомобилистов. Там висел большой экран, перед ним – парковка в пять рядов, касса, киоск и небольшая детская площадка. Мое последнее и самое внятное воспоминание об этом кинотеатре – показывали два фильма подряд. Сначала «Карате-пацан». Потом «Полицейская академия», довольно прикольная, там еще был полицейский, который умел имитировать любой звук, но где-то на середине я заснул. Дело было четыре года назад, мне всего восемь, лето только началось. К концу того же лета в этом кинотеатре обнаружили тело женщины. Какой-то мужик, выдувший в своей машине не одну банку пива, вышел к дереву, чтобы отлить, – и понял, что отливает на череп, частично вымытый из-под земли недавним дождем. Мне сказали, что в тот вечер показывали ужастик «Нечто» Джона Карпентера, но по-настоящему людей тогда испугал именно этот череп. В следующие дни полиция обнаружила еще три трупа. Все это были молодые женщины немногим старше двадцати. Их тела были разрублены топором на мелкие части. Оставшуюся часть лета все только и говорили о пропавших девушках, неглубоких могилах и расчлененных телах. Кинотеатр для автомобилистов закрыли и уже не открывали.

В прошлом году об этих убийствах сняли документальный фильм для телевидения. Убийца выглядел вполне нормально, даже безобидно – очки с сильными линзами, усы. В 1984-м он окончил колледж в другом штате и поселился в общежитии в Чатеме. Работал в городе там и сям, на поденщине, даже сидел с чужими детьми. Все, кто его так или иначе знал, сказали: парень робкий, но дружелюбный. Одна девочка, которая о нем рассказала, была всего на пару лет старше меня. Он был у нее бебиситтером, и она рассказывала о нем с таким чувством, мол, он ей и мороженое покупал, и в своем грузовичке по городу возил. А однажды показал ей свой «тайный сад» в лесу. Закопанных тел там в то время не было, но какого хрена? Что это девочку потянуло развлекаться с мужчиной гораздо старше ее, хоть и бебиситтером? Ей здорово повезло, что она оказалась говорящей головой в документальном фильме, а не пополнила список закопанных трупов.

Убийцу полиция поймала вскоре после того, как в кинотеатре для автомобилистов нашли первое тело, сейчас он сидел в тюрьме. Вид у него был вполне счастливый, он даже хвастался своей перепиской с женщинами, готовыми пойти с ним на свидание. Этого я не мог понять ни тогда, ни сейчас. Неужели этим женщинам не понятно, что, если он когда и выйдет из тюрьмы и они приедут к нему на свидание, в голове у него будут романтические мысли особого рода? Например, сводить их в темный сарай, где на стенах развешаны окровавленные орудия убийства.

Никто не знал, сколько еще трупов закопано где-то поблизости. Когда слушалось дело об убийстве, судья спросил этого типа, хочет ли он что-то сказать о своих преступлениях, на что тот игриво ответил: «Копайте, копайте».

Будь я судьей – отправил бы его жариться на электрическом стуле. Это жестоко и необычно? Конечно. Но не так жестоко, как он обошелся с этими девушками три десятка лет назад. К счастью для него и к несчастью для правосудия, в штате Массачусетс отменили смертную казнь за месяц до его приговора, и он получил несколько пожизненных сроков.

Проехав по проселку полпути, мы с Салли остановились подождать Хомяка. Он заметно отстал, и видно его не было.

– Твой друган мегамедленный, – сказала она.

– На своем велике он ездит куда быстрее, – заметил я. – А сейчас у него мой старый, там всего шесть скоростей.

– Не пойму, почему вы такие закадычные друзья.

– В смысле?

– Ну… вы совсем разные.

– Мы лучшие друзья с пятого класса.

– Он, наверное, тебя уже достал?

– Вроде ничего страшного, – сказал я. – Бывает иногда. Но с ним прикольно.

Салли смотрела вдоль дороги. Ту обрамляли вечнозеленые деревья да и разные прочие, чьи ветви уже утратили свежесть и захирели. Упавшие на землю листья, тускло-желтые, ярко-красные и бурые, запахами напоминали о приближении Хеллоуина. С одной стороны, это была одна из самых красивых дорог, какие мне приходилось видеть. С другой стороны, было в ней что-то пугающее. Тишина давила так, что можно было ощутить ее присутствие. Меня не отпускала мысль о том, что где-то здесь в свое время были зарыты изрубленные тела, а вокруг сейчас – ни души. У Салли на уме, видимо, было примерно то же самое, потому что она сказала:

– Каким психом надо быть, чтобы убивать людей ради забавы?

– На то они и психи.

– Да, но зачем?

– Наверное, они просто ненавидят людей.

– Сомневаюсь. Думаю, никого ненавидеть они не могут, как и любить. У них эмоций – ноль.

Я попытался представить человека, лишенного эмоций, – он никогда не смеется, никогда не плачет, никогда не улыбается, – и решил, что так просто не бывает.

– Эмоции есть у всех, – сказал я.

– У психов нет, – стояла она на своем.

– Тип, который убил этих женщин, был псих, при этом он улыбался. Я видел его в телешоу, когда он рассказывал, как женщины шлют ему любовные письма.

– Улыбаться психи могут. Но не искренне. Счастливыми они не бывают.

Я подумал об этом и решил: возможно, она права. Потому что как можно отрезать человеку голову и не чувствовать, что ты поступаешь плохо? Интересно, убивая этих женщин топором и потом их закапывая, этот убийца искренне улыбался?

Я представил себе эту картину, и по телу побежали мурашки.

– А вот и наш гонщик, – сказала Салли.

По проселку в нашу сторону рулил Хомяк, его будто водило из стороны в сторону, он выписывал одну букву S за другой, лениво крутя педали.

Когда он доехал до нас, я сказал:

– Я уж думал, ты сдрейфил.

Хомяк сделал гримасу.

– Сдрейфил? Чего бы вдруг? Цыганки, что ли, бояться? Тоже мне, лихая нашлась.

– Я не про нее. Про Райдерс-Филд.

Он пожал плечами.

– Маньяка упекли за решетку. Чего еще бояться? Что?..

– Ничего, – ответил я.

– Что у тебя с лицом?

– А что?

Он улыбнулся во весь рот.

– Испугался.

Я покачал головой.

– С чего ты взял?

– Бенни сейчас в штаны наложит, Бенни сейчас в штаны наложит!

На самом деле меня вышиб из колеи разговор про психов. Люди без эмоций, которые прикидываются обычными людьми, а сами тайком расчленяют свои жертвы, – это пострашнее Фредди Крюгера и Майкла Майерса, а у этих явно плохо с головой, достаточно на них посмотреть.

– Если не хочешь, Бен, можем не ехать, – сказала Салли.

– Бенни сейчас в штаны наложит…

– Закрой пасть, Хомячок!

– Я тебе не Хомячок! – рассвирепел Хомяк. – Я Хомяк. Х-о-м-я-к. Уяснила, цыпочка?

– Не бузи, чувак, – сказал ему я. – Мертвых разбудишь. – Я подумал о маме, что она лежит на больничной койке, и, может быть, ей никогда не разрешат проснуться, потому что тогда она начнет танцевать и умрет. И сказал Салли: – Пути назад нет.

– Точно?

– Машина! – взревел Хомяк.

Мы ее еще не видели, но слышали ясно.

– Кто это может быть? – спросил я встревоженно.

– Без понятия, – сказал Хомяк. – Но лучше смыться.

Салли уже катила велосипед с дороги, за деревья. Мы с Хомяком поспешили следом. Углубившись в лесок, положили велосипеды набок, а сами залегли.

Мое лицо оказалось рядом с лицом Салли. Я слышал, как она прерывисто дышит.

Шум двигателя усиливался, наконец сквозь заросли мы увидели коричневый «форд». Сомнений, что это за машина, не было. Красно-синяя мигалка на крыше, большая звезда на дверце, на крыле надпись «Шериф».

– Шериф! – изумился Хомяк.

– Ш-ш-ш! – прошептала Салли.

Я был уверен, что шериф Сэндберг нас увидит. Остановит машину, выйдет и спросит: вы что здесь делаете? Найдет у меня пистолет и все расскажет папе. Может, на ночь посадит в тюрьму, просто чтобы проучить…

Но машина проехала мимо и скрылась.

Я посмотрел на Салли, потому что чувствовал – она смотрит на меня.

Мы были так близко, что, кажется, могли коснуться друг друга носами.

– Пронесло, – сказала она и ухмыльнулась.

– Угу. – Я тоже ухмыльнулся, сгорая от желания ее поцеловать.

И поцеловал бы, не будь рядом Хомяка, который с шумом поднялся на колени.

– Выходит, Понч, шериф Сэндберг не поехал сюда сразу из твоего дома, – предположил он.

Неохотно я сел.

– Выходит. Наверное, сначала поехал в участок.

– Может, взять с собой помощника, – добавила Салли. Она уже поднялась и отряхивала колени от грязи и листьев.

Хомяк и я тоже встали на ноги, но грязь нас мало заботила. Мы подняли свои велосипеды.

– Помощника?

– Вроде в машине было двое.

– Какая разница, кто там с ним? – Хомяк уже выбирался на дорогу. – Поехали, а то самый кайф пропустим. Если поторопимся, увидим, как шериф эту цыганочку загонит в угол!

Я прислонил велосипед к дереву, взял велосипед Салли и развернул рулем к ней.

– Эй, хватит там шуры-муры разводить! А то…

– Да заткнись уже! – сказал ему я. – Идем.

Глава 32. Настоящее

Закончив писать дневную порцию, я захлопнул крышку ноутбука и сказал:

– Аллилуйя, мать ее.

По крайней мере, хотел я сказать именно это. Но до моих ушей донеслась какая-то невнятная каша. Я посмотрел на пустую стопку рядом с клавишами. Сколько я сегодня опрокинул? Без понятия. Помнил только, что пить начал после половины первого, когда открыл новую бутылку.

Я глянул на кухонный столик, куда поставил бутылку виски после последнего подхода. Она была наполовину пуста. Надо же столько выпить, даже стыдно. Но я не сильно удивился. Пол-литра виски в день в последние несколько недель – это стало для меня нормой.

Превратишься в алкоголика, произнес в голове бесстрастный голос.

Возможно, подумал я. Но только на время.

Работая над предыдущей книгой, я ввел ограничение: не больше двух порций и только после полудня. Достаточно, чтобы растворить в стакане кубики льда и почувствовать сочный аромат виски. Писать «Эпидемию D» я начал с тем же ограничением, но вскоре две порции превратились в три, а потом и в четыре. При этом объем с полутора унций вырос до двух, а потом и до трех.

Пол-литра – за сколько? Три часа? Четыре?

Двенадцать подходов.

Причина – пробужденная память, ожившие воспоминания, которые лучше было бы не трогать. Они начисто выбивали меня из колеи, и выпивка позволяла сохранить рассудок. Ничего страшного, все нормально. Когда роман будет написан, моему бухалову сразу придет конец. Возможно, на месяц уйду в полную завязку – просто доказать себе, что такое мне по силам.

Я взял одну из фотографий Бриттани, стоявшую около монитора. Белый костюмчик балерины, пачки и все, что положено, – она делала пируэт. Это была трогательная имитация маленькой балерины, что выскакивала из музыкальной шкатулки, когда ее открывали.

Я поставил фотографию на место и поднялся на ноги, слегка покачиваясь. Подхватив кожаную куртку, вышел из квартиры. У площадки замешкался. Нессу я не видел почти месяц. С тех пор, как врезал ее мужу в вестибюле. Извиняться уже поздно. Возможно, ее муж – первостатейный козел, но он ее муж. Я не имел права его бить. Он, кстати, вполне мог подать на меня в суд. Но не подал… возможно, Несса не позволила? Может, все-таки надо извиниться и сказать спасибо?

Я подошел к ее двери, велел себе протрезветь и постучал. Услышал внутри какое-то движение. Звякнула цепочка, дверь открылась.

На меня с удивлением смотрела Несса.

– Бен? – спросила она. – Что ты хотел?

Я рассчитывал на другое приветствие. Но не успел открыть рот, как за ее спиной появился Руди, муж.

– Ты! – рявкнул он с откровенной враждебностью. – Какого хрена тебе надо?

– Сахар кончился, – сказал я, понимая, как по-идиотски это звучит.

– Сахарку захотелось?

Он агрессивно вышел вперед, но тут же остановился, наверное вспомнив мой хук справа.

Левое колено подогнулось. Я дернулся, будто хотел сделать книксен, но устоял на ногах. Схватился за дверной косяк, чтобы не упасть, икнул.

– Наверное… пойду, – сказал я, не понимая, почему вдруг опьянел. Несколько минут назад я был в полном порядке. Тяжело ступая, я пошел по коридору.

– Гребаный алкаш! – крикнул мне вслед Руди. – Чтобы не смел подходить к моей жене!

Не оборачиваясь, я показал ему средний палец.

Дверь в квартиру громко захлопнулась. С той стороны послышались вопли. Я ткнул кнопку лифта, к счастью, двери тут же открылись. Пошатываясь, я вошел в кабину, наткнулся на зеркальную панель. Двери закрылись, и ор затих.

Я выругался. Не потому, что выставил себя полным болваном, – я подставил Нессу. Но откуда я мог знать, что там будет ее бездельник-муж? Может, она давно не стучала в мою дверь именно поэтому? Или они решили реанимировать брак? А я своим приходом все испоганил?

До меня дошло, что лифт стоит на месте.

Когда кнопки на панели перестали плыть у меня перед глазами, я нажал на самую нижнюю.

Домой я пошел обычным маршрутом, проходя мимо всех привычных точек: ирландский бар, где иногда пропускаю пинту-другую «Гиннесса», ближневосточный ресторан, где иногда что-то беру навынос, площадь Бостонской резни – популярное место для встреч. На памятной булыжной мостовой, наверняка не подозревая, какую важную роль это место сыграло в истории их страны, стояли три подростка и пялились в свои телефоны.

День клонился к вечеру, краски приобрели серый оттенок, шел снег, но, несмотря на мерзкую погоду, движение было интенсивным, кругом пешеходы и уличные торговцы. Витрины выражали полную готовность встретить Рождество. Деревья были украшены разноцветными гирляндами лампочек, на фонарные столбы надели веселые венки. Но в основном от всего этого я был отстранен, чувства мои притупились, мозг тоже отказывался работать. Хотелось прийти домой и просто рухнуть на кровать.

Я брел по узким улочкам Бикон-Хилла, пока не вышел на Бикон-стрит. Через дорогу располагался городской парк Бостон-Коммон. Иногда по пути в квартиру или домой я заглядывал в парк поглазеть на статуи, мемориальные композиции и цветы. Наверное, меня признавали местные белки – ничего удивительного, я всегда скармливал им булочки от хот-догов. Лягушачий пруд, где летом плавали дети, замерз и превратился в каток. Прошлой зимой два раза в неделю я приходил сюда кататься. Этой зимой пока не выбрался ни разу.

Пока горел красный сигнал светофора, я закурил. Неловкими пальцами попытался сунуть зажигалку в карман. Она выпала на слякотный тротуар и откатилась в сторону. Я наклонился за ней, потерял равновесие и завалился на бок. Не помню, когда я в последний раз так позорно набирался. Прямо напротив был «Старбакс», и я чувствовал, как люди смотрят на меня в окна. Лицо мое горело от стыда. Какой-то мужчина с ребенком спросил, не нужно ли мне помочь. Я покачал головой и тут же рывком поднялся на ноги – доказать, что посторонняя помощь не требуется. Так оно и было. Голова очистилась от сигаретного тумана.

Зажегся зеленый свет. Я продолжил движение. Еще несколько кварталов кирпичных викторианских домов – и я остановился у ступенек своего дома.

Ключей не было.

Я тщательно проверил карманы.

– Черт дери, – пробурчал я, оглядываясь на Бикон-стрит. Выронил ключи, когда кувыркнулся? Или просто оставил в квартире? Скорее второе. Я не помню, как запирал дверь.

Черт дери. Не топать же назад? Взять такси? Этот вариант тоже не подходит. Слишком устал.

На всякий случай я попробовал дернуть входную дверь – вдруг не заперта? Она была заперта. Потерев руки, чтобы согреться, я направился в проулок за блоком таунхаусов, и остановился у небольшой, выложенной кирпичом зоны – мои парковочное место и задний двор.

Над задней дверью нависала небольшая площадка, откуда на балкон третьего этажа вела чугунная лестница. Дверь наверху наверняка закрыта, а окна, скорее всего, нет. Я часто открывал их, даже зимой, впустить свежий воздух. И запирать обычно ленился.

Но как забраться на площадку?

Я изучил черные трубы, что тянулись вдоль соседнего дома, – может, взберусь по ним? Но двух секунд и вялой попытки оказалось достаточно, чтобы понять – шансов у меня никаких.

Потом рядом со своим внедорожником я заметил мусорный бак. Подкатил его к двери и вскарабкался наверх.

Осторожно распрямившись, делая плавные движения руками, будто учился серфингу, я радостно отметил: моя грудь оказалась на уровне площадки. Надо только подтянуться. Но схватиться было не за что, и я решил забросить на площадку ногу, а потом уже закатиться на нее самому.

Идея оказалась неудачной.

Едва я закинул одну ногу, бак под другой зашатался.

Как когда-то, когда я упал с лестницы, крася плинтус в фойе, в долю секунды я с ясностью осознал: сейчас упаду, и ничего с этим не поделаешь.

Так и вышло: в следующий миг мусорный бак выскользнул из-под ноги, и я камнем рухнул вниз, больно ударившись о кирпичную кладку.

Я застонал, выругался – уж не сломал ли себе что? Заставил себя подняться, а то кто-то увидит, как я лежу на земле, и вызовет полицию.

В ярости я шваркнул кулаком по задней двери. Потом попробовал ручку.

Дверь открылась внутрь.

Замерзший и жалкий, я был не в состоянии оценить весь юмор ситуации. Просто проковылял в дом и упал на постель.

Глава 33. Райдерс-Филд

На темном фоне вечнозеленых деревьев висел большой белый киноэкран, частично разодранный и посеревший за многие годы непогоды и забвения. Верхний правый угол загнулся, как страница романа в бумажной обложке. Перед экраном беспорядочно теснилось с десяток машин: видавшие виды седаны, спортивные фургоны, ярко размалеванные пикапы, среди которых возвышались два жилых автофургона. У одного над кабиной был спальный отсек, а у другого, похожего на автобус, на боку красовался бегущий единорог.

Вокруг трех костров, дымно пылающих в обложенных камнями ямах, на складных стульчиках сидели люди с бутылками пива, покуривая травку и сигареты. Их голоса и смех плыли над убогим серым днем, но оттуда, где мы, пригнувшись, прятались за деревьями у края вырубки, ничего разобрать было невозможно.

Перед нами, рядом со скелетом старой билетной кассы, стояла пустая машина шерифа.

– Наверное, они в той палатке, – предположила Салли, и я понял, что она имеет в виду шерифа и его помощника. Палатка, о которой она говорила, располагалась справа от машин. Она напомнила мне большой тент для цирковых представлений, только гораздо меньше. Брезентовый клапан спереди был откинут, но внутри царил полумрак.

– Надо подобраться ближе, – сказал Хомяк. – Отсюда ни хрена не видно.

Я сглотнул – как поступить? Когда я решил ехать сюда, мне казалось, что я выбью правду из этой цыганки, полагая, что тут не будет никого, кроме нее и еще пары человек из табора. Покажу им пистолет, они поднимут вверх руки и ответят на все мои вопросы.

Но я никак не ожидал увидеть… это. Столько машин, столько людей. Бухают, курят травку, жгут костры. Это было мне не по плечу, если можно так выразиться. Как никогда остро я почувствовал себя ребенком.

Я сказал:

– Не знаю, стоит ли связываться.

– Не дрейфь, чувак! – сказал Хомяк. – Ты же хочешь выяснить, что случилось с мамой, так?

– Если подойдем ближе, нас кто-нибудь заметит. Шериф увидит, что мы здесь.

– Нет, чувак. Будем держаться ближе к деревьям и обойдем палатку. Окажемся на ее дальней стороне и подкрадемся ближе, заглянем внутрь – никто нас и не заметит.

Я взглянул на Салли.

– Решать тебе, Бен, – сказала она. – Можем вернуться домой, если хочешь. Но он прав. Если подкрасться с дальней стороны палатки, можно подобраться поближе и подслушать, о чем они там говорят.

– И подглядеть, – уточнил Хомяк. – Тогда Бен узнает, что случилось с его мамой.

Я решил, что разворачивать оглобли уже нет смысла. Если подслушаем, как шериф «с пристрастием» допрашивает цыганку, это уже будет кое-что… по крайней мере, наша импровизированная авантюра будет хоть как-то оправдана. А если шериф застукает нас, что ж, можно ему и не говорить, что у меня папин пистолет, так? Скажу, что волнуюсь за маму, хочу узнать, что ему поведала цыганка, – ведь это так и есть. Наверное, он расскажет папе, что я был здесь. Но что здесь такого плохого? До ужина далеко. Домой вернусь вовремя и успею накормить Ральфа и Стива сэндвичами или блинами, чего они там захотят. Единственное, чего я не должен был делать, – это приезжать на Райдерс-Филд, тут я точно действовал вопреки запрету…

Салли и Хомяк смотрели на меня выжидающе.

– Давайте, только чтобы без шума, – распорядился я.

Когда мы вышли из-за деревьев позади палатки, мне показалось, что все глаза мира обращены на нас. Конечно, это у меня взыграло воображение. Палатка была как раз между нами и кострами. Видеть, как мы крадемся по траве, никто из взрослых не мог.

Хомяк метнулся первым, опережая Салли и меня, и с нарочитым комизмом запрыгал на цыпочках – примерно так подпрыгивали, рыская вокруг, агенты в комиксе «Шпион против шпиона». Он добрался до заднего клапана палатки, такому же, как спереди, и махнул нам рукой.

Пригнувшись, мы подобрались к нему. Ничего слышно не было. Я хмуро глянул на Хомяка. Тот лишь пожал плечами.

Тогда мы втроем сунули головы за край брезента, одна поверх другой, как на тотемном столбе.

Густую темноту внутри палатки освещали свечи, и были видны затененные очертания нескольких больших холодильников и ящиков, скорее всего со скоропортящимися товарами и сухими продуктами. Друг на друге стояли ящики с минералкой, рядом – примерно столько же ящиков колы. Тут же несколько закрытых крышками пластиковых баков, где могло содержаться что угодно. Рядом с четырьмя канистрами для бензина пристроился красный генератор.

В самом центре палатки на поросшей травой земле сидел шериф Сэндберг, его штаны и трусы сбились вокруг ковбойских сапог. Цыганка сидела на нем верхом в чем мать родила, охватив его мертвенно-бледными ногами и вцепившись руками в плечи. Она ритмично покачивалась вверх-вниз, груди ходили перед ней ходуном, голова откинута назад, блестящие черные волосы струились по спине до самых ягодиц. Рядом, безучастно глядя на них, стоял абсолютно одетый помощник шерифа.

В голове у меня помутилось.

Я не мог ухватить смысл этой гротескной сцены – не только почему шериф занимается с цыганкой сексом, но и почему его помощник просто стоит рядом.

Ждет своей очереди? Они ее насилуют?

Нет, совсем не похоже. Ведь она была сверху и вроде бы все делала она.

Так это она насилует его?

Женщины могут насиловать мужчин? Но как? В голове это не укладывалось.

Я отвел взгляд от этой псевдооргии и ткнул Салли локтем в бок.

Ее щеки были цвета розового фламинго. Сначала я решил, что ее смутил секс, возможно, и это тоже. Но в ее взгляде было что-то еще, что-то глубокое и напряженное, и мне вспомнилось, как мы с ней танцевали у нее дома и песня кончилась.

Тогда по ее виду я понял: она хочет, чтобы ее поцеловали. Точно так она выглядела и сейчас.

Она что – сексуально возбудилась? На меня словно снизошло озарение. Застав шерифа с цыганкой за этим занятием, она тоже завелась?

Чуть качнув головой, как бы в изумлении, словно говоря, что тоже не понимает, что здесь творится, она снова повернулась к палатке.

Взглянув на Хомяка, у которого нелепо отвисла челюсть, а к подбородку приклеилась слюна, я тоже продолжил смотреть.

Цыганка задвигалась быстрее. С каждым толчком бедер она издавала гортанный звук, громче и громче, все более дикий и резкий, и наконец закричала в экстазе – так кричат от жуткой боли.

Она повалилась на шерифа. Какое-то время оставалась совершенно неподвижной, только поднималась и опускалась грудь – она хотела наладить дыхание.

Наконец она поднялась. Эрекции у шерифа не было, но его прибор все еще был налит кровью и больше обычного, из чего следовало, что эрекция состоялась – очевидный вывод, учитывая эйфорию, с какой раскачивалась на нем цыганка.

Я смотрел на горы и долины тела цыганки. Холмы ее грудей. Шары ее бедер. Упругую равнину живота и стрелы ног.

Клубнично-розовые соски ярко выделялись на фоне кремово-белой кожи. Лобковые волосы ниже пупка были такими же смоляными, как на голове, и от этой совершенно запретной картины у меня закружилась голова.

– Одевайся, – сказала цыганка шерифу, который тут же схватился за трусы и брюки и натянул на свои волосатые ноги. Потом повернулась и посмотрела прямо на нас. – Шоу окончено, детвора. Понравилось?

Глава 34. Цыганка

Она отошла от шерифа, подняла с земли свою одежду. По пути к нам надела черные штаны и через голову натянула черную рубашку. В нескольких шагах от нас остановилась и окинула нас изучающим взглядом.

– Чак Арчибальд, Салли Бишоп и Бен Грейвс – да, я знаю, кто вы. У меня есть дар видеть.

– Видеть?.. – переспросил Хомяк. Он смотрел на нее, как верующий на снизошедшего к нему ангела.

– Я вижу то, что скрыто от других. И знаю то, что другим знать не дано. Не надо было вам сюда приходить, дети.

Собравшись с духом, я сказал:

– Вы сегодня приходили ко мне домой. Говорили с моей мамой. И заставили ее танцевать. Зачем?

– У меня свои причины, Бен Грейвс.

– Но зачем? Почему именно она? Если бы медики ее не усыпили, она доплясалась бы до смерти, как другие в нашем городе!

– Есть вещи похуже смерти, – просто ответила она. – А сейчас вы пойдете со мной.

– Куда? – с вызовом спросила Салли.

– Куда отведу, туда и пойдете, девочка, – сказала цыганка. Она не повышала голос, но он изменился, стал жестче. Она взглянула на полицейских. – И вы тоже.

Она прошелестела мимо нас, излучая запах сосновых иголок, травы и лесной чащи. Шериф и его помощник пошли за ней. К шеренге присоединился Хомяк, потом Салли, потом и я. Я не знал, куда нас ведет цыганка, но, кажется, мне оставалось только идти за ней. В голове мелькнуло – дать стрекача, схватить за руку Хомяка и Салли и рвануть к лесу, но ноги меня совершенно не слушались. Они словно отделились от моих мыслей, а сами мысли стали чужими. Чужими, навязчивыми, враждебными, словно какой-то иной разум вселился в тот, что был знаком и привычен. В организм проник паразит – и это напугало меня до крайности.

Цыганка повела нас вокруг брезентового тента, мимо беспорядочно запаркованных машин. В воздухе висел запах дыма, жареного мяса и марихуаны. Собравшиеся у костров смолкли и просто смотрели, как мы шествуем мимо. Цыганка ничего не сказала, они тоже молчали. Атмосфера, полная смутной угрозы, с каждой секундой накалялась.

Цыганка прошла под изодранным экраном, и мы вступили в унылый темный лес. Она остановилась перед двумя деревянными решетчатыми фургонами, стоявшими на площадке, устланной высохшими листьями и сосновыми иголками. Один красного цвета, другой желтого. Вдоль всей длины обоих тянулись черные железные перекладины. Фургоны стояли на больших колесах с белыми металлическими спицами: в таких когда-то перевозили львов, тигров и других цирковых животных.

Цыганка откинула задний борт красного фургона. Красноречиво взглянула на шерифа и его помощника. Те послушно забрались на металлическую сцепку, очевидно когда-то приспособленную для того, чтобы фургон цеплять к грузовику, и влезли внутрь. Она с громким лязгом подняла борт и закрыла его позеленевшей от времени штангой-задвижкой.

Потом повернулась к нам, и мы послушно вскарабкались в желтый фургон.

Она захлопнула дверь и заперла нас внутри.

– У вас будет долгая ночь, – сказала она и ушла.

Глава 35. Настоящее

Я поднялся из-за стола, закурил и окинул квартиру невидящим взглядом. Мой разум еще оставался в прошлом, прокручивая совершенно нереальную встречу с цыганкой тридцать один год назад.

В тот день она нас загипнотизировала. Я был в этом совершенно уверен. Четко помню какое-то холодное покалывание под черепной коробкой. Мысли расталкивали одна другую и рвались наружу, словно в приступе клаустрофобии. Независимая психическая деятельность была парализована. Я не понимал, каким образом гипноз удался ей так быстро, не понимаю этого и сейчас. Никаких пассов на кушетке психиатра, никакого мягкого, успокаивающего голоса, никаких раскачивающихся маятником карманных часов. Она просто на нас посмотрела – и этого оказалось достаточно, чтобы похитить наш разум.

Возможно – маловероятно, но возможно, – что Салли, Хомяк и я позволили ей запереть нас в цирковом фургоне, потому что, будучи детьми, знали свое место – в самом низу тотемного столба. Но почему позволили себя запереть шериф и его помощник, и даже не протестовали?

Скажу больше, в том сентябре восемьдесят восьмого несколько жителей Чатема – включая мою маму – были ввергнуты в состояние внезапного непроизвольного танца. Вы можете зайти в городскую библиотеку Чатема и прочитать об этом в старых газетах «Кейп-Код кроникл», сохраненных на микропленке. Можно найти упоминание об этих событиях в интернете, если как следует покопаться.

Газеты и политики тогда пришли к выводу, что имело место психическое расстройство, или массовый психоз, когда у группы людей появляются аномальные, но схожие симптомы. Виновником обычно считается сильнейший психологический стресс. Именно так объясняются вспышки танцевальной болезни, которая не раз наблюдалась в истории человечества. Наиболее подробно описанная и самая знаменитая имела место в 1518 году, когда одна женщина не выдержала несколько периодов голода, сопровождавшихся появлением смертельных заболеваний вроде оспы и сифилиса. Она буквально заболела оттого, что боялась заболеть: ее психика пошла вразнос, и, чтобы как-то успокоиться, женщина стала танцевать. У других жителей Страсбурга, ставших свидетелями ее бесконечного экзальтированного танца, неосознанно проявились те же симптомы. И вот пожалуйста – мания охватила весь город.

Журналисты и представители городских властей, выдвигавшие эту теорию, говорили об обезглавливании Хенриксона всего две недели назад. Они утверждали, что его ужасающий переход в мир иной напомнил людям об убийце из Кейп-Кода, который покуражился в тех местах четыре года назад, и двойной эффект этих воспоминаний стал первой костяшкой домино, которая и вылилась в танцевальную эпидемию двадцатого века.

Я не могу винить журналистов и власти в том, что они ухватились за эту достаточно нелепую идею, им просто не от чего было оттолкнуться. Про цыган они ничего не знали. Не знали, что цыганка одним взглядом может загипнотизировать человека, окончательно и бесповоротно. А если бы и знали, ни за что не поверили бы.

А я знал. Потому что испытал это на собственной шкуре.

И верил: эта цыганка способна заставить некоторых граждан Чатема танцевать до полного изнеможения, пока они не рухнут замертво.

Но… зачем?

К сожалению, когда Салли, Хомяк и я столкнулись с ней в палатке на Райдерс-Филд лицом к лицу, она не стала красноречиво расписывать нам свои мотивы. Не пустилась в бессвязный монолог, как это часто делают киношные злодеи, чтобы предложить зрителям недвусмысленную и устраивающую их развязку – зря, что ли, заплатили деньги за билет?

Но надо сказать, что я довольно долго пытался добраться до истины: почему она сделала то, что сделала? И, как я уже говорил в прологе, пришел к следующему убеждению: следы этой истории ведут к Хенриксону, а точнее, к его убийству.

Хенриксон страдал жуткой болезнью, которой, как выяснилось, страдали все эти цыгане. Лин Луб, одна из жертв неуправляемого танца, работала горничной в «Капитанском домике», где за несколько недель до своего убийства поселился Хенриксон. У него с Лин была близость, именно таким путем он и передал ей болезнь. Лин была, мягко выражаясь, дамой легкого поведения и, как известно, состояла в «дружеских» отношениях со многими местными холостяками. Одним из них оказался Дейл Френсис, владелец антикварного магазина на Главной улице. Другим – некто Пол Дрейк, управляющий таверной «Домик у дороги», у которого был случайный секс с Маргарет Флэтли – это она танцевала в эркере дома на Сивью-стрит. Полу Дрейку и Маргарет Флэтли здорово повезло, как и Дженнифер Форрестер, мистеру Занардо, моей матери и еще полудюжине горожан – им удалось выбраться из смертельной воронки неуправляемого танца и остаться в живых.

Всю эту информацию я почерпнул из достоверных источников, побеседовав с жителями Чатема, знавших этих людей лично. Мне еще предстоит выяснить, что именно связывало с этими женщинами – и мужчинами – мистера Занардо, но я уверен, что с кем-то из них он состоял в сексуальной связи. Только так он и мог подхватить это заболевание, которое в свою очередь передал моей матери.

Железных улик у меня опять-таки нет. Свою личную жизнь Занардо не выставлял напоказ, в отличие от многих других местных жителей. Но если вспомнить некоторые события первых недель той осени – необъяснимая антипатия Занардо ко мне, его постоянные и назойливые расспросы о маме, – становится совершенно ясно, что в нем говорил отвергнутый и взревновавший любовник. Я не могу простить матери, что она изменяла отцу с этим придурком, единственное утешение – это она дала ему пинка под зад, а не наоборот.

Мои мысли прервал визг шин и скрежет металла.

Я поспешил к окну и высунул голову наружу. На Атлантик-авеню водитель выскочил из такси и, вопя и отчаянно жестикулируя, накинулся на молодую особу в серебристом седане, въехавшую ему в зад.

Опустив ставню, чтобы защититься от шума, я вернулся к компьютеру, раздавил сигарету о дно стеклянной пепельницы. Глотнул кофе. Он остыл и отдавал горечью.

Я продолжил писать.

Глава 36. Взаперти

Как только цыганка исчезла, туман в голове рассеялся, как будто внезапно прочистились заложенные уши, и ко мне вернулась способность думать самостоятельно. Видимо, как и ко всем остальным.

В соседней клетке зашевелились шериф и его помощник, ища способ выбраться наружу. Салли трясла дверцу, через которую мы влезли в фургон. Хомяк смотрел на меня так, будто вот-вот расплачется.

– Что творится, чувак? – спросил он. – Зачем она нас заперла?

– А вы какого дьявола здесь делаете? – Это был шериф. Он вцепился в перекладины своей клетки и смотрел на нас. Вид у него был отнюдь не счастливый.

– Я хотел узнать, что цыганка сказала вам о моей маме, – объяснил я.

– Святая Дева Мария, мать ее, и все святые в придачу, – проворчал он и отвернулся, покачав головой.

– Она нас выпустит? – спросил меня Хомяк, оставив без внимания гнев шерифа. – Что ей от нас надо? Мы же ни хрена не сделали.

– Она ведьма, – сказала Салли, отказавшись от идеи справиться с задвижкой и вернувшись к нам в середину клетки.

– Никакая она не ведьма, – возразил Хомяк. – Метлы нет, значит, не ведьма.

– Тогда как она заставила нас делать то, что хотела? Мое тело будто от меня отделилось.

– Салли права, – вступил я. – Она нас приворожила. Я тоже перестал управлять своим телом. Как и все мы.

Я взглянул на шерифа Сэндберга в соседнем фургоне. Он стоял к нам спиной и что-то негромко говорил своему помощнику. Интересно, помнят ли они, что произошло в палатке? Наверное, помнят. Я помнил все, что делал, пока находился под чарами цыганки.

– Что будем делать? Надо что-то делать. Что, если она… – Хомяк сглотнул, и кадык запрыгал среди жирных складок на его горле. – Ну, типа… захочет с нами сделать что-то нехорошее?

– Зачем ей это? – спросил я в свою очередь, прикидываясь, что мне совсем не страшно.

– Потому что мы за ней подглядывали, чувак. Мы видели, как она оприходовала шерифа. Может, она не хочет, чтобы об этом кто-то пронюхал.

– Ничего она нам не сделает, – вмешалась Салли. – Кто-то знает, что шериф с помощником приехали сюда. Их станут искать, за ними приедут. Ей это прекрасно известно.

– Мой папа знает, что шериф поехал сюда, – сказал я с надеждой в голосе.

– Но он может всю ночь просидеть в больнице, – заметил Хомяк. – Помнишь, что он сказал? И может хватиться нас только завтра.

Мы втроем молча переглянулись.

– Не хочу я здесь торчать всю ночь, ребята, – заключил Хомяк. – Когда вокруг костра сидят все эти мудилы. Иногда эти шизанутые мудилы любят поразвлечься с детками, если знают, что им за это ничего не будет, понятно говорю?

Ночь в лесу наступила быстро. Решительными чернильными мазками она залила тьмой тишину прозрачных сумерек, и не успели мы опомниться, как ночь, неизбежная и неумолимая, накрыла нас со всех сторон. Она отличалась от ночи, упавшей на Чатем, где ты мог дать ей отпор, просто включив свет. В этой ночи, помимо кучи неудобств, было что-то хищное, гибельное – она была готова сожрать тебя, если не будешь сопротивляться.

По крайней мере, на помощь пришла луна. Полная и круглая, она низко висела на звездном небе, просвечивавшем сквозь дыры и щели в брезенте над нашими головами. Голубовато-серебристый свет сочился сквозь искривленные сучья деревьев, и в темноте мы видели бледные лица и испуганные глаза друг друга.

Мы также различали очертания шерифа и его помощника в другом фургоне. Шериф свернулся калачиком на полу, ему явно было плохо. Уже какое-то время он беспрерывно стонал. Иногда этот стон пробивал ночь резким болезненным криком. Он в ярости перекатывался по полу, крутился и дергался, а порой ревел первобытным животным ревом.

Я был рад, что нас заперли в другом фургоне. Похоже, и помощник тоже предпочел бы оказаться с нами. Он старался держаться от шерифа как можно дальше.

Внезапно шериф отчаянно закричал и несколько раз пнул каблуками ковбойских сапог по железным перекладинам.

Когда он успокоился, Хомяк предположил:

– Может, у него камень в почке?

У Хомяка в прошлом году зашевелился почечный камень. Боль в спине и под ребрами была такая сильная, что он две недели не ходил в школу.

– Или пищевое отравление? – добавил я.

– Надеюсь, что нет, – сказал Хомяк. – Ты говорил, что, когда отравился, тебя понос прошиб. Куда шерифу идти-то?

Мне захотелось дать ему в нос – надо же ляпнуть такое при Салли?

Она сказала:

– У него ни то, ни другое. Думаю, это ведьма устроила.

– Что устроила? – спросил Хомяк.

– Наверное, какую-то порчу навела.

– Почему только на него? А на нас нет?

– Может, и на нас навела. Еще не сработало…

Фургон тряхнуло, и мы в страхе вскрикнули.

Глазами, увеличившимися вдвое, Салли и Хомяк сверлили ночь.

Деревянные планки над нами заскрипели.

Мы медленно подняли головы.

Дерево продолжало скрипеть.

Кто-то ходил по крыше фургона.

Этот кто-то начал принюхиваться. Не шмыгать носом, как при простуде. А как-то украдкой, так принюхивается животное, когда пытается учуять запах жертвы.

К скрипу и сопению присоединился новый звук, легкое постукивание… так стучат по стеклу ногтями.

Либо когтями по дереву.

Я затаил дыхание, стараясь не проронить ни звука. Сказал себе – нам ничего не угрожает. Что бы там ни было наверху, в фургон оно не проникнет. Но все равно сердце учащенно забилось, а мысли безмолвно кричали в голове, перебирая разные сценарии: например, существо – да, я думал, что по крыше ходит какое-то существо из кошмаров, – когтистыми лапами прорвет крышу, и дерево взорвется щепками.

Фургон снова тряхнуло.

Потом наступила тишина.

Скрип, сопение, царапанье когтей прекратились.

Существо сгинуло.

Мы сгрудились в кучку в центре фургона, держась подальше от железных перекладин, где из темноты нас могла зацапать когтистая лапа.

Слов не было. Только шок. Лично я точно был в шоке.

Шериф перестал стонать.

Я слышал только легкое дуновение осеннего ветра, шелест дрожащих листьев и наше прерывистое дыхание.

Откуда-то из леса, пробив безмолвие ночи, донесся леденящий душу вой одинокого волка.

Глава 37. Настоящее

Откинувшись в кресле, я сложил руки за головой, взглянул на часы в углу компьютерного монитора. 11:58. Поднявшись, я подошел к окну, выходившему на Атлантик-авеню. Яркие огни, громкие звуки и кипучая жизнь улицы неистово ворвались в мои мысли и воспоминания, которым я предавался все утро.

Я вошел в кухоньку и оглядел шеренгу бутылок виски.

Глянул на наручные часы. 11:59. Я простоял в ступоре, наверное, целую минуту. Потом еще раз посмотрел на часы.

В свои права вступил полдень, и я взял полупустую бутылку виски, открутил крышку и глотнул прямо из горлышка. Жидкость слегка обожгла горло, и я насыпал лед в стакан, добавил виски и вернулся с напитком к окну.

Подняв нижнюю панель окна, я сунул в рот сигарету и закурил.

Иногда мои воспоминания о ночи на Райдерс-Филд были абсолютно четкими, будто дело было вчера. А иногда – неясными и приглушенными, вроде и реальными… но им не хватало жизненности и достоверности.

В такие минуты неопределенности я впадал в сомнения и задавал себе вопрос: а так ли реальны эти воспоминания?

Все-таки тридцать один год – это чертовски много, а воспоминания – это не застывшие во времени фотографии. Они деформируются. Всякий раз, вызывая их, мы что-то в них меняем, часто сами того не замечая. Но тем не менее постоянно играем сами с собой в испорченный телефон, здесь что-то добавляя от себя, там что-то опуская, и рисуем таким образом новую картинку, заметно отличную от оригинала.

Это особенно верно, когда речь идет о дурных или травматичных воспоминаниях, и подсознательная манипуляция не всегда меняет картинку к лучшему. Если в молодости нас что-то испугало, воспоминание об этом событии раз от раза становится более пугающим, а страх превосходит ощущения, какие мы испытали при самом событии. В двухлетнем возрасте паук укусил тебя в палец – и во взрослые годы воспоминание об этом может вырасти в полновесную боязнь пауков. Толпа необузданных и безалаберных цыган, стоявших табором возле леса, для мальчишки с бурным воображением может обернуться чем-то куда более зловещим и сверхъестественным… например, сворой кровожадных оборотней.

Может быть, именно это и произошло со мной? И со временем воспоминания о той ночи превратились во что-то куда более чудовищное? И теперь я вспоминаю не то, что действительно произошло, а исковерканную версию событий?

Другими словами, оборотни, мать их ети, – это плод моего воображения?

Не думаю. Когда воспоминания были свежими, в голове была полная ясность. Я и сейчас слышу в голове вой, каждую отдельную нотку. Перед мысленным взором встает случившееся у меня на глазах превращение шерифа – движение вен и артерий, преобразование плоти. В оборотнях, безусловно, больше от людей, чем от волков, но все-таки это волки.

Я медленно раздавил сигарету о кирпичный карниз, оставив на нем очередное серое пятно пепла. Подержал окно открытым, наслаждаясь обдувающим кожу прохладным ветерком.

Оборотни.

Что об этом подумают мои читатели?

Что хотят, черт их дери, то пусть и думают. Хотят думать, что я слетел с катушек, – их дело. Я должен завершить этот рассказ. Слишком долго держал это в себе. Мне надо выплеснуть все наружу, снять груз с души, а значит, я должен писать то, что помню, независимо от того, насколько точны мои воспоминания.

Прежде чем вернуться к компьютеру, я опорожнил стакан.

Потому что самые жуткие воспоминания оставались еще впереди.

Глава 38. Шериф

– Что это было? – спросила Салли.

– Ш-ш-ш! – прошипел Хомяк. – Оно тебя услышит.

– Кажется, оно ушло.

– Все равно, еще может услышать. Это оборотень, чувак! Может слышать нас за милю!

– Тогда хватит орать, – заметил я. – Откуда ты знаешь, что это оборотень?

– Вой слышал?

– Ну, слышал. Мало ли кто воет. Может, собака.

– Собаки так не воют.

– Может, сова.

– Сова? Совы ухают. Ху-ху-ху.

– Тише!

Разговор получался идиотский, я сам не знал, плакать или смеяться.

– Оборотень это, – стоял на своем Хомяк. – Кто еще? Потому что мы слышали вой, а волки в Массачусетсе не водятся.

– Может, забрел сюда из Канады.

– И прямо к нам в Чатем, ага.

– Может, койот, – предположила Салли. – Они тоже воют, разве нет?

– Почему вы, братцы, такие дебилы? – спросил Хомяк. – Это был оборотень. Точно знаю.

– Оборотней нет в природе, – возразил я.

– На спор не хочешь? Один такой только что плясал на крыше нашего фургона. А если это был не оборотень, тогда кто? Ни волк, ни койот на такую высоту не запрыгнут.

Возразить против этого было трудно, и я сказал:

– Может, и шериф превращается в оборотня?

Мы посмотрели на другую клетку. Шериф, как и раньше, лежал в углу. И опять негромко постанывал. Помощник не сдвинулся с места ни на йоту, так и сидел, упершись спиной в низкий деревянный борт фургона.

– Чтобы стать оборотнем, надо, чтобы оборотень тебя укусил, – заявил Хомяк.

– А если его укусили еще до того, как мы сюда попали?

– Может, есть другой способ превратиться в оборотня… – с сомнением в голосе произнесла Салли.

Мы с Хомяком ждали, какую версию она хочет предложить.

– Через секс, – сказала она.

Я моргнул.

– Думаешь, цыганка – тоже оборотень?

– Если один из этих цыган оборотень, значит, все остальные тоже. Это же табор! Не могут они жить с оборотнем, а сами оставаться нормальными людьми.

– А у шерифа был с ней секс, – сказал Хомяк. – Своими глазами видели.

– Может, он знает? – я кивнул в сторону помощника. – Он мог видеть, что там было, на крыше нашего фургона.

– Спроси его? – предложил Хомяк.

– Сам спроси.

Салли откашлялась.

– Мистер помощник?

Тот даже не повернул головы.

– Мистер помощник! – обратилась она к мужчине снова.

– Почему он не отвечает?

– Потому что он – не «мистер помощник», – сказал Хомяк. – Обратись к нему «помощник шерифа».

– А не заткнулись бы вы, ребята, – прошипел помощник шерифа из тени, где сидел на корточках. – Хотите, чтобы оно вернулось?

В его голосе звучал первобытный страх, и мои собственные страхи только усилились. Не сразу, совладав с собой, я спросил:

– Вы его видели, сэр?

Он не ответил.

– Извините, мистер, – залепетал Хомяк. – Мы просто хотим…

Шериф закричал, заставив нас подпрыгнуть. Этот крик отличался от прежних, он завопил громче, истошнее, безумнее. Так кричат в недрах сумасшедшего дома, где обитают пациенты, о которых люди хотели бы забыть навсегда.

Шериф рванул на груди коричневую рубаху, и выдранные с корнем пуговицы разлетелись по всему фургону. Его блестящая от пота кожа припухла и стала фиолетово-красной, словно один большой синяк. Один за другим он скинул ковбойские сапоги, потом стянул носки и принялся яростно чесать ноги, так что выступила кровь. Скрестив руки на животе, он стонал, качался и всхлипывал, и эта печальная какофония крепла и била по нашим ушах тем сильнее, чем быстрее он качался.

Вдруг он откинул голову и издал какой-то далекий, будто пришедший из ада вопль – только это не был вопль. Это был вой, необузданный и неслыханный, какой не может исходить от человека… ужасный звук, полный безысходности и боли, и я не просто зажал уши руками, но и зажмурился, будто это могло облегчить его страдания.

Моргнув, я увидел, что Хомяк и Салли тоже прижали руки к ушам. Но глаз не закрывали – и смотрели на шерифа в полном оцепенении и ужасе.

Хомяк вытянул руку. Она дрожала. Его толстый указательный палец с обгрызенным ногтем показывал на что-то прямо перед собой.

Мне не хотелось туда смотреть, но я должен был увидеть, что сталось с шерифом.

И я посмотрел.

В ледяном свете луны вскинутое к крыше фургона и черному небу над ней лицо шерифа Сэндберга было неузнаваемым. Еще недавно здоровое и целое, оно превратилось в месиво окровавленного сырого мяса, не то разодранного ногтями, не то выступившего наружу в ходе происходившего с ним превращения – блин, да разве в тот момент было уже не все равно? Дорожная карта вен и артерий вздулась и пульсировала от подбородка до линии волос, где-то укрытая кожей, где-то нет. На лбу, скулах и челюсти вылезли новые волосы – короткие, густые и серые. Уши увеличились, заострившись на концах, нос расширился и стал плоским, ноздри вывернулись и превратились в горизонтальные запятые. Влажные умоляющие глаза широко распахнулись, но это все еще были его глаза. В этом и заключалось самое жуткое кощунство – в этих глазах на оскверненном лице еще оставалось что-то человеческое, лишь подчеркивая трагедию его превращения… в нечто иное.

Кто-то обращался ко мне. Это был Хомяк, но я не мог понять ни слова.

– Пистолет! – кричала мне Салли. – Стреляй в него!

Я тупо уставился на нее.

Хомяк уже вцепился в мой рюкзак и расстегивал молнию. Он вытащил пистолет отца и два патрона. В его руках пистолет выглядел до смешного большим, словно игрушечный. Глядя, как Хомяк трясущимися руками загоняет патроны в обойму, я усомнился, что он сможет удержать пистолет. Но он справился, взвел курок и повернул дуло на шерифа.

Я успел схватить его за кисть, не дав нажать на курок.

– Что ты делаешь? – Я думал, что кричу, а на самом деле меня было едва слышно.

– Его надо застрелить, пока не озверел полностью!

– Это же шериф!

– Это оборотень, Бен! – воскликнула Салли. – Пусть стреляет!

Я взглянул на шерифа. Подбородок он уткнул в грудь, и я не мог видеть его измененное лицо.

– Пусть парень стреляет! Избавит его от страданий!

На миг мне показалось, что на меня кричит шериф, но потом я понял – это его помощник.

Я убрал руку с запястья Хомяка. Он подался вперед, просунул пистолет через перекладины нашей клетки – и выстрелил.

Ночь содрогнулась. Дуло выбросило язык огня. Отдача заставила Хомяка вскинуть руки над головой и оттолкнула назад.

Похоже, шериф не пострадал.

– Промазал! – крикнула Салли.

– Стреляй снова! – дал команду помощник шерифа. – Или давай дурацкую пушку сюда, я сам!

Хомяк заколебался, но решил, что лучше переложить ответственность на человека, у которого больше полномочий. Он протянул руку между перекладинами и швырнул пистолет по воздуху – но перестарался, и пистолет перелетел через фургон и упал куда-то среди деревьев.

Я лишился дара речи. Только вспомнил такой же идиотский бросок, когда мы играли в отскок и Хомяк не смог попасть мячом даже в забор. Если бы не весь ужас положения, я, наверное, засмеялся бы.

Помощник шерифа прорычал:

– Теперь мне кранты!

– Я же не нарочно! – взвыл Хомяк. – Испугался!

Я посмотрел на шерифа, и мне стало страшно: налитыми кровью глазами он смотрел прямо на меня.

Глава 39. Настоящее

Основанием ладони я провел между глаз, потом выше по лбу и с удивлением обнаружил, что меня прошиб пот.

Я поднялся, походил по комнате… и, как обычно, оказался на кухне и плеснул в стакан виски.

Теперь мне кранты.

Эти три слова преследовали меня с той секунды, когда они вырвались изо рта помощника шерифа. Не важно, что они были адресованы не мне. Я все равно считал себя виноватым за роковой бросок Хомяка. Ведь пистолет принес я. Это я должен был стрелять в шерифа. И если бы меня не сковал ужас, если бы я не позволил Хомяку забрать пистолет, помощник шерифа мог бы остаться в живых.

Я подошел со стаканом к окну, зажег сигарету. В голове уже шумело от алкоголя, но я решил, что могу постучать по клавишам еще часок, пока пишется, пока не напьюсь окончательно.

Затянувшись напоследок сигаретой, я выстрелил ею, выкуренной только наполовину, в окно. Чувство тревоги ничуть не отступило. Я вдруг остро ощутил сердцебиение, казалось, сердце бьется быстрее обычного. Вдруг пришла мрачная мысль: а ведь оно в любую секунду может остановиться, и я упаду замертво, так и не дописав книгу.

«И кто об этом узнает, – пробилась на поверхность хмельная мысль. – Кому вообще есть до меня дело?»

Внизу на улице горел красный сигнал светофора, машины ждали, когда он сменится на зеленый. Ремонтники расставляли оранжевые конусы вокруг канализационного люка, который собирались открыть. Перед уличным продавцом хот-догов, которые я часто покупал по дороге домой, стояла дама в зимней куртке поверх длинного платья. По парку Дьюи-Сквер шла пожилая пара, мужчина опережал женщину на несколько шагов.

Все идет своим чередом.

И пойдет дальше, буду я жить или умру.

Я отхлебнул хорошую порцию виски. Оно меня немного успокоило, и я сделал еще глоток, допив стакан до дна.

Теперь мне кранты.

– Да уж… – буркнул я про себя.

Теперь мне кранты.

– Да пошло оно, – выругался я, пошел на кухню и налил еще виски, опустошив бутылку, а потом открыл следующую, чтобы наполнить стакан как следует.

Конечно, я часто думал о той ночи на Райдерс-Филд, но никогда о ней не писал, а писать и вспоминать – это совершенно разные вещи. Те события никогда не пробуждались в голове с такой ясностью и живостью, как в последние несколько дней, и становилось все труднее поверить, что оборотней я выдумал. Ведь помощник, обращаясь к Хомяку, произнес эту фразу: «Теперь мне кранты»? Произнес. Но зачем это говорить, если шерифу просто плохо? Почему он так боялся шерифа? И с какой стати мы хотели его застрелить? Нам бы такое в голову не пришло, если бы его просто прошиб понос.

И было кое-что еще, что не позволяло отмахнуться от моих воспоминаний, как от ложных и ошибочных.

На моей стороне была наука.

Я основательно изучил литературу об оборотнях, и, хотя быстрое превращение человека в громадного зверюгу прекрасно смотрится в кино, с научной точки зрения такое невозможно. Для физиологических изменений и увеличения массы тела нужна энергия, то есть подпитка белком, сахаром, жирами и так далее. Другими словами, человек в период превращения должен постоянно есть, и этот период может растянуться на недели. Даже если изначально он весил бы шестьсот фунтов и обладал достаточным запасом массы, при превращении в крупного зверя за несколько часов выделится столько тепла, что жертва просто зажарится насмерть.

С другой стороны, если оборотни – вовсе не чудовища размером с медведя, а тощие хиляки, если изменения не столь значительны и не требуют наращивать новые кости и ткани – тогда быстрое превращение человека в… неизвестно во что… возможно.

Возникает вопрос: мог ли я, ребенок, пытаясь как-то справиться с полученной на Райдерс-Филд подавленной травмой, переосмыслить происшедшее и принять наших похитителей за оборотней? Вполне возможно. Но тогда встает и другой вопрос: мог ли я в своем воображении принять их за оборотней, возможных с научной точки зрения, или это были бы оборотни, с какими я был знаком в рамках массовой культуры?

Я взглянул на компьютер. На экране был вордовский файл, содержавший мою историю, курсор на последнем написанном предложении призывно подмигивал.

Черт с ним, с волнением. Я решил выкурить еще одну сигарету – отложить возвращение в темную зону в моей голове, где в последние дни проводил так много времени.

Глава 40. Трапеза

Я понял, что налитые кровью глаза шерифа смотрят не на меня. Они смотрели на Салли. В этих глазах уже не осталось ничего от шерифа Сэндберга, но они не были холодными и змеиными. В них пульсировала горящая жажда и – я был в этом уверен – похоть. С немыслимой скоростью оборотень кинулся на стенки своей тюремной камеры. Мускулистые руки прорвались сквозь перекладины и потянулись к нам, на конце каждого пальца красовался зловещий искривленный ноготь.

Мы в ужасе закричали. Не думая, что делаю, я заслонил собой Салли. Она обняла меня сзади и сжала руки.

Оборотень продолжал бессмысленно метаться, пытаясь добраться до нас, и я мимоходом заметил, что серый мех уже покрыл почти все его тело и тело это под грубой шерстью явно исхудало. Грудина и ребра выпирали из-под посиневшей кожи отвратительным рельефом. Пустой живот болезненно втянулся в таз, парой крыльев торчавший с обеих сторон над коричневыми штанами. Плечи превратились в бугристые шары, горло запало и ссохлось.

«Неудивительно, что чудище так хочет до нас добраться, – мелькнула мысль. – Оно умирает от голода!»

Крепко вцепившись в перекладины фургона, оборотень в прыжке начал бить по ним голыми ногами, вкладывая в удары всю силу нижней части своего тела. Поняв, что эти попытки бесплодны, он сунул меж перекладин голову, брызжа слюной, защелкал челюстями – и получил по морде ботинком.

На секунду он застыл, но тут же накинулся на решетку с леденящей душу яростью.

Разинув рот, я уставился на Хомяка. Он стоял рядом со мной в одном ботинке и ухмылялся, как обычно, когда знал, что сотворил какую-то глупость, но оно того стоило.

– А что? – спросил он, пожимая плечами. – Он все равно нас не достанет.

– Прицел что надо, – похвалил я, а сам подумал: вот бы он так целился, когда бросал пистолет.

– Имей в виду, – сказала ему Салли, – если он из фургона вылезет, в первую очередь накинется на тебя.

– Как он вылезет? – возразил Хомяк, хотя бравады у него поубавилось. – Каким образом? Он заперт, как и мы.

– Цыганка может прийти и выпустить его.

– Зачем ей это надо?

– Потому что теперь он – один из них. Он на их стороне.

Хомяк побледнел.

– Не боись, – успокоил я его. – Ему еще надо в наш фургон забраться. А как? Только если разрешит цыганка. Но если разрешит, хана нам всем.

– Спасибо за разъяснение. – Салли разжала руки и показала на оборотня. – Смотрите, успокаивается.

Оборотень не отпускал решетку, но уже не тряс ее, а высунул наружу поднятый нос и стал принюхиваться – такие же звуки раньше издавало чудовище на крыше фургона. А потом медленно повернул голову к помощнику шерифа, который неподвижной статуей скорчился на четвереньках в заднем углу фургона.

– Ой, не хочу я на это смотреть, – простонал Хомяк.

Непонятно, как оборотень не заметил помощника шерифа раньше. Наверное, первыми он увидел Хомяка, Салли и меня и, сгорая от желания добраться до нас, не понял, что в фургоне с ним тоже есть человек. К тому же он в первую очередь хотел Салли, по крайней мере, пока Хомяк не шваркнул ему по морде ботинком: возможно, исходивший от нее аромат – запах женщины – привлекал его сильнее всего.

Впрочем, не все ли равно?

Теперь оборотень осознал, что рядом с ним – помощник шерифа.

Я ждал, что сейчас он накинется на пленника с той же бешеной яростью, с какой кидался на перекладины клетки, пытаясь схватить нас.

Но помощник перехватил инициативу. Вытянув руки, он обхватил жилистую шею оборотня и толкнул его к противоположной стенке фургона, вколотив в дерево. Насколько я помнил, помощник шерифа и сам шериф были примерно одного роста. Но сейчас помощник явно возвышался над усохшим и сгорбленным существом, в какое превратился шериф, и про себя я подбадривал его – чего уж мы так испугались? Но тут руки оборотня впились в бока помощника шерифа, вспоров рубашку и тело под ней. На изодранных обрывках ткани расцвели темные пятна. Пол фургона обагрился кровью.

Помощник шерифа такого не ожидал. У него подкосились колени. Но он продолжал сжимать в замке горло оборотня.

Увы, тщетно.

Оборотень уткнулся лицом в шею помощника шерифа. Резкое движение – и кровь брызнула с такой силой, что мы услышали тяжелый шлепок о потолок фургона. По-звериному прокусив шею, оборотень дернулся в нашу сторону, и мы не могли не увидеть обрывки трубчатых хрящей, свисавших с его волчьих челюстей.

Я рванулся в сторону и блеванул, стараясь попасть между перекладинами. Уж не знаю, что заставило Хомяка и Салли сделать то же самое. То ли сработал принцип домино, когда они увидели, как меня выворачивает наизнанку, то ли разодранное в клочья горло помощника шерифа потрясло их не меньше, чем меня, но они рухнули на колени и вернули все съеденное. Отстрелявшись – в горле саднило от кислоты, глаза щипало от слез, – я взглянул через плечо на соседний фургон.

Поверженный помощник шерифа лежал на спине, а оборотень оседлал его, словно в гротескной имитации полового акта, и погрузил лицо в разорванную шею жертвы, что можно было принять за поцелуй… если бы не влажно хлюпающее чавканье.

Оказалось, что в моем желудке еще что-то оставалось.

В обоих фургонах были тяжелые задергивающиеся бархатные занавеси, чтобы до начала представления скрывать все цирковые прелести и чудеса. Теперь мы задернули занавеску со стороны, выходившей на соседний фургон, чтобы не видеть, как тощий оборотень пожирает помощника шерифа, однако звуки до нас доносились.

Оборотень не торопился.

Я от всей души возблагодарил природу, когда пошел дождь – перестук капель по крыше фургона чуть утопил несшиеся из соседнего фургона звуки: зубы вгрызались в мясо и обломки костей, хлюпала жидкость. Но дождь принес и сырую прохладу. На мне были только джинсы и фланелевая рубаха, я подтянул колени к груди и обхватил их руками. Хомяк и Салли последовали моему примеру.

Мне хотелось подобраться к Салли сзади и обнять ее. Я знал, что нам обоим стало бы теплее, но не решился. Когда она раньше обхватила меня, это было естественной реакцией на страх, а не что-то запланированное. А потом, обниматься рядом с одиноким Хомяком – вряд ли по отношению к нему это справедливо.

В итоге мы долго молчали. О чем говорить, когда в цирковом фургоне по соседству оборотень доедает человека? Да и говорить не хотелось. Я был не только испуган, но и зол. Я не мог понять, почему такое происходит именно с нами, и почти ненавидел весь мир, как нередко бывало после смерти Бриттани.

Думать о Бриттани не хотелось, но как о ней не думать, если на моих глазах оборотень разорвал глотку помощнику шерифа? Я не видел, как собака вцепилась в горло моей сестренке, но видел смертельную рану у нее на горле. Интересно, как Бриттани выглядит сейчас, в маленьком гробике под вязом на кладбище Сисайд? Я проходил мимо кладбища каждый день по пути из школы. Если шел один, иногда перелезал через низкий заборчик из трех перекладин и подходил к ее могилке. Среди надгробных памятников было много поломанных, покосившихся и заброшенных, но могилка Брит была ухоженной, у основания всегда свежие цветы – значит, мама приходила сюда чаще, чем нам об этом рассказывала. Я никогда на кладбище не задерживался. Было трудно смотреть на надгробие Бриттани и осознавать, что она лежит под ним из-за меня. Больше никаких дней рождения, никаких рождественских праздников и Хеллоуинов, никакого мороженого или тортиков. Вообще ничего.

В конце концов мне удалось отключить мысли о Бриттани, и, чтобы как-то поднять себе настроение, я стал думать о комиксах «Шпион против шпиона», которые читал в последнее время. Я даже взял и придумал собственный комикс. Оборотень стал у меня Черным шпионом, а сам я – Белым. Я подхожу к одной из перекладин на боковине фургона и в несколько поворотов кисти просто ее отвинчиваю. Идет дождь, но я выбираюсь наружу и подкрадываюсь к другому фургону, где Черный шпион допрашивает помощника шерифа и так увлекся, что меня даже не замечает. Я подтаскиваю стол, ставлю на него два коктейльных бокала, в один наливаю нитро, в другой – глицерин. Потом прячусь за дерево и звоню в звоночек. Черный шпион выходит из фургона, а из леса появляется цыганка, вместе они садятся за стол. Поднимают бокалы, чокаются… и ба-бах!!! Оба разлетаются на мелкие кусочки.

Я довольно хмыкнул, и Хомяк спросил:

– Что смешного?

– Думал, как взорвать оборотня и цыганку.

– И как же?

– Нитроглицерином.

Издалека донеслись раскаты грома. Гроза двигалась в нашу сторону, я нутром чуял ее приближение.

– Папа однажды сказал мне, что смерти не заслуживает никто, – сказала Салли, глядя в пол. – Мы смотрели фильм, и там плохой парень улепетывал в дилижансе, тут появился индеец, выпустил в него стрелу и убил наповал. Я тогда сказала: «Так ему и надо, заслужил». А папа сказал – нет, потому что всегда есть вероятность, что человек изменится к лучшему. – Она помолчала, потом продолжила: – Раньше я в это верила. А теперь нет. За то, что цыганка превратила шерифа в оборотня и заперла его с помощником, она заслуживает смерти. Она же знала, что будет дальше.

– Если выберемся отсюда, – сказал Хомяк, – обязательно расскажу папе, что она сделала, тут она и получит по заслугам. – Это замечание было встречено угрюмым молчанием. – Не если, а когда, – поправился он, поняв, что ляпнул не то. – Когда выберемся отсюда.

– И что твой папа сделает? – спросил я, просто чтобы что-то сказать.

– Прострелит ей голову серебряной пулей, – не растерялся он. – И поделом ей.

– Твой отец бухгалтер, – напомнил я. – Где он возьмет серебряную пулю?

– И покажет тебе дулю, – брякнул он, потом добавил: – Понял?

– Что я должен понять?

– Что ты Беня-варенье! – заявил он и разразился своим дурацким квакающим смехом. Мне вспомнилась карточка с «Детками из мусорного ведра», которую он нарыл в коробочке у Джастина Ги. Я сказал:

– Лучше Беня-варенье, чем Чак-хомяк.

– Да он не хомяк, а блевак. – Салли засмеялась. – Кто блеванул мне в бассейн?

– Ты недалеко от меня ушла. Вон сейчас как вывернуло.

– Тебя тоже.

– Салли-загоралли, – стал дразниться он, и я представил карточку в коллекции «Деток из помойного ведра»: русалка нежится в банке сардин.

Перестук капель по крыше фургона унялся. Послушав минуту и ничего не услышав, я предположил:

– Наверное, оборотень наелся.

Хомяк и Салли сосредоточенно прислушались. Салли кивнула.

– Похоже, ты прав.

– Может, проверишь? – сказал Хомяк. Я нахмурился.

– Зачем?

– Убедиться, что он и правда наелся.

– Раз затих, значит, наелся.

– Может, он вылез из фургона? И хочет добраться до нас?

Я нахмурился еще больше. Прикалывается он, что ли? Но мысль о том, что оборотень вылез из клетки, мне совсем не понравилась. Я поднялся.

– Бен! – Салли схватила меня за ногу. – Не надо.

– Я только краем глаза.

– Вот и незачем тебе видеть… что там осталось.

– Я быстро.

Сделав шаг в сторону – ее рука упала с моей ноги, – я подошел к углу фургона, где занавеска прилегала к деревянной стенке. Чуть отодвинув ткань, выглянул. Набежавшие с дождем облака закрыли луну. Облик ночи изменился, чернота стала глубже, гуще, угрюмее.

Но мои глаза за последний час уже привыкли к темноте и меня не подвели. В соседнем фургоне на полу навзничь лежал помощник шерифа. От шеи до ботинок одежда содрана, а тело объедено до костей. Голова осталась нетронутой и была на своем месте, обманчиво живая поверх скелета.

Оборотень никуда не делся. Он свернулся калачиком в углу фургона – наверное, спал.

Я отпустил занавеску. И она быстро скрыла от глаз ужасающую картину.

Глава 41. Гроза

Спать я не мог. Салли была права. Незачем мне было на это смотреть. Помощник шерифа – то, что от него осталось, – накрепко врезался мне в память, и я подозревал, что теперь мне от этой картинки уже никогда не избавиться и не уснуть.

Кроме всего прочего, затишью пришел конец, и в небе прямо над нами начался концерт хеви-метал-группы. Ветер завывал истеричным фальцетом, а хлопающие ветки и шелестящие листья выступали на подпевках. Дождь отбивал дробный ритм на крыше фургона, космическим контрабасом громыхал гром. Молнии стробоскопом подсвечивали черные грозовые тучи изнутри, выхватывая из темноты бледно-лиловые и голубые космы. Иззубренные золотые вилы ослепительно вспыхивали, оставляя следы на сетчатке.

Хомяк оставался безразличен к рок-н-ролльному шоу, которое закатывала природа. Он лежал в отключке на животе и громко храпел себе в руки, сложенные под головой. Салли бодрствовала. Чуть раньше она придвинулась ко мне и взяла мои руки в свои. Казалось бы, простой жест, но тогда он значил для меня больше всего на свете. Ведь мы в этом – что бы это ни было – вместе, и выбираться будем тоже вместе. Выберемся – в этом я не сомневался.

Почти не сомневался.

Она положила голову на мое плечо, ее волосы щекотали мне ноздри. Наверное, подумал я, просто хочет отдохнуть – хотя вряд ли такое возможно, – и приобнял ее за плечо. Она приткнулась ко мне еще ближе. Но, кажется, ей было неудобно, и она прилегла, положив голову мне на колени.

Посмотрела на меня.

– Ты не против?

То ли она эти слова произнесла, то ли просто обозначила – пулеметные очереди дождя перекрывали все другие звуки.

Я кивнул, и она прикрыла глаза. Скоро по ее дыханию я понял: заснула. Я молча смотрел на нее, восхищался ее красотой и обещал себе защитить ее от всех напастей.

Но вдруг понял: что я могу, жалкий мальчишка? Какие у меня шансы против стаи оборотней? Даже папиного пистолета нет. Будь я старше, крупнее, сильнее… да и то, что бы это изменило? Помощник шерифа вон какой был здоровяк, а что толку?

Я стиснул зубы и стал смотреть сквозь перекладины боковины фургона, которую мы не укрыли занавесью.

Гроза терзала черную ночь, взвихряла пахнувший озоном холодный воздух. Тонюсенькие ледяные капли дождя шлепались на деревянный настил у края клетки и собирались в крошечные мерцающие озерца. Вспыхнула молния и озарила все небо белым светом, показывая весь свой первозданный гнев. Следом громыхнул гром, будто небо треснуло пополам. Я вздрогнул и крепче сжал Салли. Следующая вспышка молнии была не менее яркой и всепоглощающей, и в затопившем все белом свете я вдруг увидел на земле какое-то движение, что-то метнулось между деревьями.

Тьма уже вернулась, накинув на лес темный плащ.

Но я знал, что именно я видел.

Все мое нутро пронзил жаркий страх. Я сидел не шевелясь, боясь даже мигнуть.

Следующие молния и гром – Армагеддон света и звука – ударили одновременно.

Среди деревьев, чуть ближе, чем десять секунд назад, когда я увидел его впервые, стоял оборотень. И на сей раз, когда молния с шипением погасла, я не потерял его в темноте.

Несколько секунд он стоял неподвижно и смотрел прямо на меня. Потом направился к фургону, двигаясь на двух ногах, как человек, и на какую-то наивную секунду мелькнула надежда, что это и есть человек. Но, конечно же, я просто дурил себе голову. Все стало ясно еще до того, как он приблизился ко мне и я увидел его налитые кровью злобные глаза.

Снова молния, снова гром. Мы были в эпицентре грозы. Но сейчас эта гроза была словно в другом измерении.

Оборотень оказался голой женщиной. Подходя ближе, она принюхалась, повернула голову в одну сторону, потом в другую, движения порывистые, как у ящерицы. У фургона она остановилась. Красные, будто подсвеченные изнутри глаза оглядели Хомяка, потом Салли и остановились на мне. Казалось, эта мерзость могла вылезти из задницы самого Сатаны. Лицо как у гаргульи, не человеческое, но и не звериное, нечто среднее, одновременно знакомое и незнакомое – жутче смеси не придумаешь. Тело мускулистое, но истощенное, будто ожило сбитое на дороге животное, с прилипшими к пепельно-серой коже клочьями свалявшегося меха.

Хотелось кричать, бежать и плакать, но мне, пригвожденному к месту пещерным ужасом, хватало сил только смотреть.

Потом, в еле заметную долю секунды в глазах этого демонического существа, где-то в глубине, я увидел бурю враждующих чувств: с одной стороны, отчаяние и ненависть, с другой – тоска и печаль.

Но уже через мгновение в этих глазах остался только неистребимый голод.

Женщина-оборотень вцепилась в перекладины фургона, тихо звякнув когтями по железу. Она подалась ближе, уплощенные волчьи ноздри втянули воздух, грива влажных и спутанных черных волос упала на плечи. Прорези ноздрей с хлюпаньем исторгли из себя струю теплого воздуха. Губы приподнялись над деснами, рот чуть раскрылся, обнажив четыре клыка, вдвое длиннее остальных зубов. Из горла вырвался утробный звук, какой-то шипящий рык, и по всему моему телу побежали мурашки.

Я не мог ни шевельнуться, ни перевести дух, ни думать. Я оказался в середине страшного сна, от которого не пробудиться, лицом к лицу с чем-то немыслимым, чего не выдумает самое порочное воображение.

Резко фыркнув напоследок, цыганка ускакала в ночь.

– Откуда ты знаешь, что это была она? – с волнением спросил Хомяк.

– Татуировку увидел на кисти.

– Какую татуировку? – спросила Салли.

– Красную. Мы с Хомяком видели, когда она приходила ко мне домой.

– И она не пробовала до тебя добраться? – спросил Хомяк.

Я покачал головой.

– Наверное, знала, что не получится, – предположил Хомяк. – Ведь это она нас сюда запихнула. Лучше всех знает, что внутрь ей не попасть.

– Может, и так.

– Чувак, ты сам сказал, что вид у нее такой, будто вылезла из задницы дьявола! Значит, хотела тебя зацапать.

– Понимаешь… вроде до меня ей не было дела. Не знаю, как еще объяснить.

– Что же ты нас не разбудил? – спросила Салли.

Я и сам задавал себе этот вопрос; наверное, просто не было времени. Вроде бы все было как в замедленной съемке, но длилось это не больше пяти-шести секунд.

– А ты хотела бы, чтобы я вас разбудил?

– Не знаю. – Она нахмурилась. – Наверное, нет. Оборотень – не самое приятное, что можно увидеть, когда просыпаешься.

– А я бы хотел это чудище увидеть, – заметил Хомяк. – А попробуй оно шалить, я бы шваркнул его другим ботинком.

Салли наморщила нос.

– И первый ботинок кидать было незачем. У тебя ноги воняют.

– От тебя вони не меньше, дура набитая.

– Не называй меня набитой дурой!

– А ты не говори, что у меня ноги воняют!

– Воняют, еще как!

Хомяк снял второй ботинок, поднес к носу и со смаком втянул воздух.

– Ах-х…

– Умрешь в полном одиночестве.

– Если сегодня, то нет. Помру рядом с тобой, сунув ноги тебе под нос…

На эту реплику Салли решила не отвечать, и подкалывать ее дальше Хомяк тоже не стал. Видимо, до обоих дошло, что говорить сейчас о смерти – это все равно что будить лихо. Мы уже были в том возрасте, когда понимаешь – человек смертен. Дедушки и бабушки, незнакомцы, какие-то люди в новостях, герои кинофильмов – все они умирают. А иногда и младшие сестрички, которым было не суждено задуть пять свечей на тортике в день рождения. При этом мы еще не доросли до осознания истины, что в один прекрасный день умереть можем мы сами. Мы могли думать на эту тему, подшучивать, но до того, чтобы реально бояться смерти, дело не доходило. За годы, прошедшие с той поры, я понял: чтобы размышлять о небытии, как ни странно, нужны философский самоанализ и немалый жизненный опыт.

Вряд ли кто-то из нас искренне верил, что в ту ночь мы можем умереть, хотя и сидели взаперти в плену у шайки кровожадных оборотней, но в наших головах уже поселилась неприятная мысль: что, если?..

Через перекладины в фургон залетел порыв ветра, взъерошил нам волосы, облизнул липкую кожу. Хомяк поежился и даже произнес:

– Бр-р…

Я поднялся и задернул вторую занавеску, с четырех сторон отгородив нас от ночи, тьмы и бушующей грозы.

Потом сел рядом с Хомяком и Салли и стал молча ждать… чего именно, никто из нас не знал.

От усталости я погрузился в легкую дрему, до моих ушей доносился какой-то воющий хор, ночь пронизывали отдаленные и неземные звуки… но были они или я просто их выдумал, сказать трудно. В конце концов подкорка увела меня в глубокий сон. Он оказался довольно ярким и бессмысленным: летающие обезьяны из «Волшебника страны Оз», приносящий удачу белый дракончик из «Бесконечной истории», совсем уже нелепая встреча с Хогглом из «Лабиринта» – он гонялся за мной по темным, кишащим крысами закоулкам.

Проснувшись, я понял, что спал не дома, а в цирковом фургоне на Райдерс-Филд, и с ужасом вспомнил об оборотнях. Еще в полусне я попытался убедить себя, что они мне тоже приснились, но жесткие доски под щекой и леденящий кожу ночной воздух заставили меня осознать тяжелую реальность.

Салли услышала, что я поднялся, и тоже села.

– Который час? – спросила она, устало потирая глаза.

Я глянул на часы.

– Два двадцать два.

– Ненавижу такие цифры.

– Какие?

– Когда все одинаковые. Прямо с души воротит, как от числа дьявола – шестьсот шестьдесят шесть. Ты поспал?

– Немножко.

Хомяк застонал и открыл глаза.

– Вы что делаете?

Он, как обычно, лежал на животе, подперев щеку рукой.

– Просыпаемся, – сообщил я.

– Мне такая хрень приснилась, – сказал он, но мучить нас подробностями не стал.

Я подумал о моем сне: проснулся и не мог понять, где сон, а где явь с оборотнями, что есть на самом деле, а что просто нарисовало воображение.

– Как думаете, – спросил я, – когда станем старше, мы все это будем помнить?

– Смеешься, что ли? – сказала Салли. – Еще как будем. Как такое можно забыть?

У меня такой уверенности не было. Бриттани умерла всего год назад, а я уже с трудом вспоминал подробности того, как на нее напала собака. Если честно, мне все труднее было вспомнить саму Бриттани. Лицо, голос – я мог их вызвать, когда хотел, нужно было только закрыть глаза. Но мне казалось, столкнись я с Брит в реальной жизни, воспоминания о ней будут довольно расплывчатыми. Я даже был уверен: наступит день, когда я вообще ничего не смогу о ней вспомнить, кроме того, что она была моей сестрой и погибла из-за меня. Возможно, последнее забудется тоже, потому что это не самое приятное воспоминание.

Я хмуро поглядел на лежавшие на коленях руки.

– Мы должны обещать, что никогда этого не забудем.

Хомяк тоже сел.

– Хочешь запомнить, как шериф съел своего помощника?

Я покачал головой.

– Нет. Но мне кажется, что нельзя забывать про оборотней – вот что важно. Люди скажут, что мы все это выдумали. И будут говорить так часто, что мы и сами начнем верить. Ведь люди поступают как все и думают как все. Может, оборотням это и надо. Они хотят, чтобы о них забыли, чтобы они и впредь убивали людей и никто об этом не знал.

– Обещаю, – сказала Салли, подняв мизинец.

Я обвил ее мизинец своим.

– Давай и ты, – сказал я Хомяку.

Он тоже присоединил мизинец к нашим, и мы долго стояли так, скрепляя нашу связь.

– Никогда не забуду, – сказал он наконец.

– Никогда не забуду, – сказала Салли.

– Никогда не забуду, – повторил я, переводя взгляд с одного на другого.

Я и сейчас вижу их перед моим мысленным взором, будто та ночь была не тридцать с лишним лет назад, а вчера. Это воспоминание: мы сгрудились в цирковом фургоне, над нами бушует гроза, а по лесу бродят оборотни – совершенно не стерлось из памяти, не изменилось, как в случае с Бриттани. Смятая одежда Хомяка не по росту, волнистые каштановые вихры торчат во все стороны, на щеке большая красная вмятина от сна на руке, свиные глазки вопросительно смотрят на меня, когда я предлагаю не забывать об оборотнях. Салли, несмотря на сонм ужасов, которые нам пришлось испытать, все равно привлекательна и свежа, в ярких глазах светятся ум, решимость… и страсть. Нет, она не пылала страстью ко мне, тут совсем другое. Как я понимаю, она страстно хотела жить, видеть по утрам солнце и прекрасно себя чувствовать.

Дети, эти маленькие сволочи, могут быть оптимистами, если захотят.

Глава 42. Подмога

– Ребята, сюда! – крикнул Хомяк. Он стоял у длинной стенки фургона и смотрел в чуть раздвинутую занавесь. – Я что-то слышу… смотрите!

Мы с Салли полудремали, прислонившись друг к другу. Но его возглас нас вмиг разбудил, нам словно плеснули водой в лицо. Мы подскочили на ноги и подошли к нему.

– Смотри, чувак! – гаркнул он, показывая в сторону Райдерс-Филд.

Фургон стоял так, что нам пришлось вжаться лицами в перекладины, чтобы увидеть поле, где ночью горели костры. Сквозь деревья и гигантский белый экран я увидел в темноте сполохи желтого света.

– Машины! – воскликнула Салли.

– Точняк! – обрадовался Хомяк. – Пришла подмога, нас освободят!

Огни перестали двигаться. Один за другим они погасли – водители выключили двигатели.

Хомяк втиснулся в перекладины и закричал:

– Эй!!! Э-ге-гей!!! Мы здесь!!!

Я оцепенел – вдруг оборотни тоже его услышат? И накинутся на партию новеньких? Но если не привлечь к себе внимание, как нас найдут? Так и будем сидеть взаперти.

Вспыхнули четыре желтых луча, не такие яркие, они запрыгали – фонарики.

– Мы здесь!!! – завопил Хомяк, подпрыгивая. – За экраном!!!

Свет зигзагами двинулся в нашу сторону.

– Эй! Чак! Где вы, ребята?

– Папа! – воскликнул я, узнав родной голос.

– Бен!

И вот он уже совсем близко, я слышу, как он топает по грязи и мокрым листьям.

– Матерь божья…

– Ой, бли-и-ин… – Это другой голос.

– Господи прости, – пробормотал третий. – Это Мерфи. Ты только глянь.

– А другой кто? – спросил четвертый. – Эй, ты! Эй!

Я подскочил к борту фургона и отдернул занавесь. На отце были высокие резиновые сапоги, коричневая кожанка и широкополая ковбойская шляпа. Рядом трое полицейских, на них дождевики по колено, со светоотражательными полосами. Все четверо стояли к нам спиной и лучами буравили красный фургон.

– Папа! – крикнул я и почувствовал, как у меня подкашиваются колени.

Он резко обернулся.

– Бен! – Тени изрезали его лицо глубокими морщинами, но не тронули белки глаз. – Какого дьявола тут творится? – В голосе слышалась мольба. – Кто запихнул вас в эту сраную клетку?

Он отступил чуть назад и оглядел фургон. Подошел к задней крышке, на миг скрывшись из вида. Крышка затряслась, загромыхала, но осталась закрытой.

– Цыгане, – сказал я ему. – Женщина, которая приходила к нам, у них за главную. Их тут полным-полно. Они оборотни, папа! Сейчас охотятся в лесу, но могут в любую минуту вернуться. Так что вытаскивайте нас скорей…

– А это еще что за божье творение? – выпалил один из полицейских. Желтый конус луча высветил шерифа-оборотня. Свернувшись в клубок, он спал в углу фургона, но было ясно видно – это не человек.

– Это был шериф, – объяснил я. – Превратился в оборотня. И съел своего помощника.

Один из полицейских достал пистолет и, держа его двумя руками, прицелился в шерифа.

– Это он так обошелся с Мерфи? Сожрал его?

Голос его взлетел на пугающий фальцет.

– Стреляйте! – Хомяк отпихнул меня, чтобы занять место в первом ряду. – Пока он не проснулся! Не мешкайте!

Полицейский взвел курок.

– Не надо! – крикнул я. – Другие услышат!

– Цыгане? – спросил папа. – Они все похожи на этого, Бен? Все похожи на этого? Отвечай, черт меня дери!

– Вроде да, – промямлил я. – Один был на крыше нашего фургона, только мы его не видели. Но я видел их главную, и она была такая же… – я кивнул. – Как он, как шериф.

– Это не шериф! – вскричал полицейский с пистолетом. Его глаза обшаривали черную ночь и башни деревьев диким взглядом. – Надо мотать отсюда, Стю, – добавил он.

– Сначала надо ребят вызволить из этого сраного фургона!

– Ты слышал, что парень сказал, – заявил тот в свою поддержку. – Их тут много. И все без намордника.

– Тут мой сын, Мерв!

– Вернемся с подкреплением.

– Мервин прав, Стю, – согласился с коллегой другой полицейский. – Мы вернемся.

– Я сына здесь не оставлю, черт вас дери! – Отец повернулся к нам, лицо горело от гнева. Он вцепился в перекладины фургона и беспомощно их потряс. – Блин!

Пока отец стоял к остальным спиной, полицейский с пистолетом метнулся к деревьям, в сторону машин. Двое других после секундного колебания последовали за ним.

– Эй!!! – заорал Хомяк. – Вернитесь!!!

– Тихо! – велел ему я. – Оборотни могут услышать! Папа, езжай! Здесь нас пока никто не трогает…

– Эй, вернитесь! Вы должны нам помочь…

– Заткнись!

Я отпихнул Хомяка от перекладин. Он споткнулся и тяжело шлепнулся на задницу.

– Ты что, чувак! Они хотят нас тут оставить! – Он дернул головой и завыл: – Вернитесь, вернитесь, вернитесь…

Его заставил замолчать волчий вой.

Где-то совсем рядом.

За первым воем последовал другой.

– Папа! – крикнул я. – Езжай!

Его грубая рука втиснулась между перекладин, схватила мою руку и сжала. Лицо было такое, что, казалось, вот-вот разлетится на тысячу кусочков.

– Господи, Бен, оставайся там, где ты…

Атака последовала мгновенно.

Только что папа стоял передо мной. В следующую секунду он оказался на земле, в нескольких шагах от вагона, верхом на нем сидел оборотень.

– Папа!

Оборотень хотел впиться ему в горло. Отец успел отвести щелкающие челюсти локтем. Тогда оборотень стал кусать другие места. Отец кричал, вертелся и молотил оборотня ногами.

Тут сверху налетел еще один. Этому удалось вырвать из отцовского плеча увесистый кусок.

Отец сжался, будто его охватило пламя.

На кучу-малу накинулся третий оборотень, а потом и четвертый.

Жуткая боль пронзила мою левую руку – я высунул ее в бессмысленной попытке помочь отцу. И ее цапнули челюсти оборотня.

С визгом я отдернул руку.

Салли закрыла малиновую занавесь и оттащила меня к середине фургона.

Отец кричал, потом были другие крики. Стрельба. Потом повисла тишина.

Все полицейские погибли.

Мой папа погиб.

Все, кто приехал нас спасти, были мертвы.

Мне хотелось плакать, но слез не было. Чувства словно покинули меня. Остались крохи гнева, печали, страха. Но все это где-то там, под плотным слоем льда.

Может, на ту минуту это было к лучшему.

Потому что чувствуй я все это в полной мере, то, наверное, сошел бы с ума.

Я понимал только, что рядом Салли, она обняла меня и убаюкивала, а по крыше фургона непрерывно стучал дождь.

Глава 43. Настоящее

– Все, – сказал я себе. – На сегодня хватит.

Я поднялся, меня шатнуло, но на ногах удержался. Надо же, за окном уже темно. Я редко работал до темноты.

Я погладил белый извивающийся червем шрам, что тянулся от левого локтя до запястья, но тут же остановился.

Ключи, подумал я.

Они лежали на кухонной стойке. Я взял их… выглянул в ночь, потом посмотрел на свою бесхитростную кровать, снова за окно. До дома пешком – всего десять минут. Так приятно спать в своей постели…

Будто есть какая-то разница.

Конечно, нет. В моем нынешнем состоянии я отрублюсь мгновенно, едва голова коснется подушки, а последние восемь или десять часов начисто вылетят из памяти.

Наверное, лучше рухнуть прямо здесь. И соблазна уклониться от работы завтра не будет. Дома возникнут какие-то хозяйские хлопоты. А так с утра я уже на месте, ничто не помешает сразу сесть за компьютер.

Вчерне уже все сделано.

Еще два-три дня – и первый вариант готов. Потом надо пройтись по тексту второй раз, за ним третий – это уже дело техники. Уже не пишешь, не проживаешь написанное – просто редактируешь. Все пласты памяти уже подняты. Ведь здорово же?

Конечно здорово. Ничего более облегчающего душу, чем слово «конец», я и представить себе не мог. Напишу это слово – и сразу обрету душевный покой? И все вокруг станет белым и пушистым? И осколки моего разбитого вдребезги детства чудесным образом склеятся?

Нет, конечно. Но мой рассказ будет окончен, мои тайны перестанут быть только моими, их бремя спадет с плеч. Пусть другие думают о них, что им заблагорассудится. Кто-то поверит, что все так и было, большинство воспримет мой рассказ с сомнением. Но кто-то все-таки поверит, и уже этого мне будет достаточно.

Я выключил верхний свет и осторожно, чтобы ни на что не наткнуться, пошел через темную комнату. Добравшись до кровати, плюхнулся на жесткий матрас. В голове так гудело, что я даже не стал снимать одежду.

Хотелось, чтобы сон заключил меня в объятия сразу, но так не получилось.

По телу расползлись алкоголь и усталость, но память бурлила и не хотела утихать. Я увидел себя, двенадцатилетнего вихрастого паренька, с высохшими на щеках слезами и левой рукой, запеленатой в окровавленную блузку Салли, с трудом поднимающегося по ступенькам в поликлинику, где раз в год проходил медосмотр. Девушка-регистратор с озабоченным видом говорит мне, что моя мама никогда в их поликлинике не обслуживалась, потом она же отвозит меня в больницу неотложной помощи в Хайаннисе. Два врача обследуют рану у меня на руке. Я просыпаюсь – рана зашита и перебинтована. В палате мама и детектив, оба заваливают меня вопросами…

Но говорить с ними мне не хотелось. Мама уже не танцевала и вернулась в свое обычное состояние, в ту минуту ничего другого мне не требовалось. Я просто хотел, чтобы они ушли и оставили меня в покое. Так оно и случилось – на время. Видимо, полицейские поговорили с Хомяком и Салли, и кто-то из них – или оба – объяснил, что произошло на Райдерс-Филд. Потому что, когда мама пришла в палату в следующий раз, она закатила истерику и в смерти отца обвинила меня.

Как только меня выписали, я рассказал маме об оборотнях. Она даже не хотела смотреть на меня. От второй попытки все объяснить я отказался. Заперся в гараже и выходил только за едой на кухню, когда там никого не было. Я был на похоронах отца – кажется, проститься с ним пришла половина города. Но я держался отшельником еще несколько недель и даже месяцев. Не отвечал на звонки. Не ходил в школу. Почти все время сидел в гараже.

Мама продала дом и купила новый, в Потакете. Она сказала, что он не такой большой, спальни для меня в нем нет, – и я стал жить у бабушки, в Олбани. В сентябре 1989 года пошел в новую школу, завел новых друзей и изо всех сил старался не думать о Хомяке, Салли и ночи на Райдерс-Филд.

В том же декабре, за два дня до Рождества, ушла из жизни мама. Она повесилась на веревке в ванной, не приняв во внимание простой факт: ее безжизненное тело обнаружит либо Ральф, либо Стив, – это оказался Стив. Они тоже перебрались в бабушкино бунгало и заняли комнату, где ночевал я, а мне пришлось спать на матрасе в подвале. Из-за смерти родителей на мои плечи легло много обязанностей по дому, и я быстро повзрослел. Не только я – все мы. И у всех жизнь более или менее сложилась. У Ральфа собственная стоматологическая практика в штате Мэн, электромобиль, бойкая жена, две дочки и золотой ретривер. Стив преподает научные дисциплины в частной школе в пригороде Провиденса. Он давно живет с подругой, у них несколько хомячков, две кошки и попугай.

Что касается меня… можно сказать, что я тихий – хотя порой громкий – алкоголик, но в общем и целом дела у меня идут неплохо. Никогда и никому я про Райдерс-Филд не рассказывал. Никогда не делился этим с моими разными подругами, даже с теми двумя-тремя, с кем сложились серьезные отношения. Никогда не опускался до пьяной болтовни на эту тему со случайным соседом за барной стойкой. Никогда не пытался разыскать в социальных сетях Хомяка или Салли, чтобы вспомнить старые времена. Никогда и никому об этом – ни слова.

И вот я собираюсь объявить миру, что произошло, – по крайней мере, миру людей, которые читают мои книги.

В какой-то момент во время второго прочтения я хотел рассказать о мотивах цыганки – зачем она гипнотизировала людей. Это ведь очень важно, но я сознательно оставил эту тему за скобками, потому что вел рассказ от первого лица и в двенадцать лет о ее мотивах ничего не знал. Они так и оставались для меня загадкой, но, когда мне было тридцать с хвостиком, я поговорил в Чатеме с несколькими людьми и выяснил: Грегори Хенриксон, Лин Луб, Дейл Френсис и другие состояли в романтических отношениях. И тогда я пришел к выводу, что людей, зараженных ликантропией, цыганка заставляла танцевать до смерти, чтобы они не успели превратиться в оборотней: ей было важно, чтобы о заболевании никто не узнал. Ее клан, если угодно назвать его так, не был большим, не более двух десятков оборотней. Они и не стремились расширять свои ряды, чтобы не привлекать к себе внимания, по этой же причине они, видимо, не были заинтересованы в том, чтобы заражать простых жителей. Для выживания им требовалась анонимность, поэтому они переезжали с места на место, питались дикими животными, иногда, возможно, и домашними, а потом двигались дальше, пока никто ничего не заметил. Следовательно, если кто-то в их рядах срывался с катушек, наказание следовало быстро, а замести следы надо было мгновенно и тщательно. Вот почему цыганка обезглавила Хенриксона и попыталась убить всех, кого он успел заразить.

Речь шла просто-напросто о выживании.

Тем не менее, хотя поначалу эта логика выглядела вполне здравой, я не мог ее принять по одной очевидной причине. Почему танцы? Есть много куда более эффективных способов лишить человека жизни, чем заставлять его танцевать до упаду, пока его не хватит удар или не выдержит сердце – особенно если у тебя есть такие возможности, как у той цыганки. Она могла бы заставить своих жертв утонуть в ванне, переесть таблеток снотворного – да мало ли еще как люди лишают себя жизни?

Тем более что из всех отмеченных в Чатеме случаев танцевальной эпидемии восемьдесят восьмого умерли всего трое: Лин Луб, Дейл Френсис и Джоди Гуинн. Остальные выжили.

И не только выжили, но и не превратились в оборотней в полнолуние в конце сентября того года, да и в любое другое полнолуние. Отсюда я пришел к выводу, что цыганка не пыталась уничтожить зараженных, а скорее пыталась их исцелить.

Танцевальные ритуалы известны издревле – это средство, позволяющее людям ощутить связь не только друг с другом, но и с духовным миром, землей, даже вселенной. Менее известно другое: танцевальные ритуалы на протяжении веков служили терапией для излечения психических заболеваний. В ходе этих ритуалов танцующие поднимались на более высокий уровень сознания, впадали в транс, их разум отключался, а сердца, наоборот, раскрывались. Интеллект и здравый смысл подавлялись, на первый план выходило тело, буря первозданной энергии восстанавливала пострадавшие или разрушенные связи с истинным «я» человека, что вело к исцелению его души.

Чрезвычайно важно, что в этом ином состоянии, когда на тебя действует грубая анестезия, разум не способен совершить над телом злодейское колдовство ликантропии и превратить его в нечто другое, человеку чуждое. Разум способен только заставлять тело двигаться и пребывать в состоянии немыслимого блаженства…

Наконец пришел сон и увлек меня в свой тайный, восстанавливающий силы мир, наверное схожий с миром, в котором я оказался, когда Салли заставила меня танцевать, чем и спасла мне жизнь.

Глава 44. Превращение

Полная луна висела призрачной кнопкой на черном, умытом дождем небе. Грозовые тучи ушли, забрав с собой гром и молнию и оставив свежий влажный воздух, пахнувший сталью и перерождением.

Едва я спас руку от челюстей оборотня, Салли стащила с себя блузку и обернула ее вокруг раны – остановить кровотечение. Поначалу боль металась где-то между льдом и пламенем. Постепенно она утихла и превратилась в тупой и назойливый зуд. При этом у меня был явный жар, голова раскалывалась от высокой температуры, тело покрыла испарина. Все во мне тряслось, особенно в желудке и глазницах. Конечно, я прекрасно знал причину. Я видел те же симптомы у шерифа, прежде чем он превратился в оборотня.

Я считал, что еще чуть-чуть, и я пойду по его стопам. Чувствовал: превращение во мне, в моих клетках, уже идет. Химические реакции, способные перестроить мое тело, уже начали свою разрушительную работу.

Но это было не все. Мои ощущения обострились до крайности: я чуял запах побитого всеми ветрами дерева, ссохшейся краски на стенах фургона, животворного сока деревьев, бактерий в почве. Пахла даже сама тьма и прятавшиеся в ней птицы, грызуны и зверюшки.

Обострился и слух. В голове, сменяя друг друга, бесконечной чередой шумовых эффектов возникали новые звуки. Хлюп – это с листа на землю шлепнулась капелька воды. А вот сквозь подгнившую листву пробивается майский жук. Где-то высоко парит сова.

И мои глаза – теперь они видели невидимое. Рисунок времен года в зернистости досок, на которых я сидел. Абстрактное искусство в виде прокатной окалины, покрывавшей перекладины моей тюрьмы. Порхающие в ночи три бабочки, как в балете «Франкенштейн», явились мне с пугающей ясностью.

Это изобилие впечатлений подавляло меня, пугало, вызывало тошноту. Мне казалось, что я раздуваюсь и вот-вот взорвусь, хотя вряд ли это облегчит мои страдания.

Салли и Хомяк держались подальше от меня, в другой части фургона. Они меня боялись. Но мне было все равно. Все равно, что моей первой трапезой станут именно они. Да, я съем их мясо и выпью их кровь – что с того? Ведь выбора у меня нет. Это единственный способ утолить голод и жажду, уже обжигавшие мое нутро.

Отчасти я знал, что теряю рассудок. Людоедские мысли должны были вызвать у меня отвращение. Но не вызывали. Они должны были повергнуть меня в трепет. Но не повергали. Должны были опечалить меня. Но не печалили. Я стал убийцей из Кейп-Кода. Психопатом. Все эмоции выветрились. Я был хуже, чем убийца из Кейп-Кода, он, по крайней мере, мог имитировать эмоции. А я – нет. Я превратился в животное, вот и все.

Ко мне подошла Салли. Я смотрел на нее, не шевелясь. Она остановилась рядом. Ей было страшно. Больше того – она была охвачена ужасом. Я видел этот страх. Чуял его. Чувствовал его вкус.

Она протянула руку.

Я злобно посмотрел на нее. Я бы откусил эту руку, будь у меня силы. Но я не мог и шевельнуться и с трудом держал глаза открытыми. Вся моя энергия без остатка ушла на обмен веществ – подпитать происходившие во мне изменения.

Салли присела передо мной, что-то говорила, предлагала мне встать. Ее руки – прохладные, почти холодные – коснулись моих. Я чувствовал все складочки на ее коже, витки на подушечках пальцев, сокращения мышц.

Она поднялась и потянула меня за собой. Я не думал, что смогу двигаться, но легко встал, ощутил силу в ногах.

Ее грудь прижалась к моей. Руки обвили мою талию. Голова легла мне на плечо. Хорошо помню, что ее волосы пахли яблоками, но и другой садовой растительностью тоже. Я чувствовал запах мыла, каким она пользовалась последний раз, сладость ее легкого дыхания. Слышал, как колотится ее сердце, а в такт ему тикает пульс и бурлят пищеварительные соки в желудке.

Мы стали двигаться по часовой стрелке малым кругом, по шажочку, без движений в сторону, просто кружились и кружились. Потом она жарким ураганом задышала мне в ухо и запела из «Лестницы в небо»:

– «Эта дама твердо знает…»

Цирковой фургон исчез. Я оказался в гостиной Салли, мы танцевали, как сейчас, из акустической системы рвался «Лед Зеппелин», и я был готов поцеловать Салли, мне очень этого хотелось, но я боялся. Наши тела были совсем близко – тогда, сейчас, этого я не знал, – во мне проснулось желание, и я прижался к ней еще крепче. Я сгорал от непонятной истомы, хотелось, чтобы песня длилась бесконечно.

– «Что блестит, то золото…»

Мои закрытые глаза наполнились слезами. Пересохшее горло сжалось. Когда-то у меня было все, теперь не осталось ничего.

– «Эта дама покупает лестницу на небеса…»

Я отдался голосу Салли, ее прикосновениям, легким движениям, и мы ритмично кружились и покачивались вдвоем. Вместо ее гостиной возникла бесконечная пустота. На какую-то тревожную секунду мне показалось, что я один, но тут же снова почувствовал ее, ее аромат, вкус, услышал ее шепот.

Полностью отбросив все остальное, я позволил себе раствориться в танце.

Глава 45. Конец

Открыв глаза, через щель в одной из занавесей я увидел: наступило утро. Где-то на востоке уже поднялось солнце, но светило оно с вялой прохладой, а небо еще не оправилось от вчерашнего избиения грозой и оставалось синюшным и серым.

В ветвях деревьев щебетали и чирикали пеночки, ласточки и другие птички. Брачный стрекот возобновили кузнечики, цикады и сверчки.

Словно и не было никогда ужасов прошедшей ночи.

Я лежал на боку, на жестких досках фургона. Медленно, разминая мышцы, сел. Болело все, и не потому, что я спал на дощатом полу. Боль пронизывала меня насквозь, до самых костей.

Левая рука была обмотана окровавленной блузкой Салли.

Нахмурившись, я взглянул на Салли – она спала рядом со мной в белом лифчике и розовых трусиках. Неподалеку, посасывая большой палец, на боку дрых Хомяк.

Сняв свою фланелевую рубаху, я укрыл Салли. Приоткрыв глаза, она сонно мне улыбнулась. Снова закрыла глаза – и тут же широко их распахнула.

– Бен!

Ее сон как рукой сняло, она заключила меня в объятия. Я даже застонал, словно боясь, что она что-то сломает у меня внутри.

– Прости! – Она отпустила меня. Потом взяла слетевшую с нее мою рубашку и прижала к груди. – Как ты себя чувствуешь?

– Будто меня расколошматили на мелкие кусочки, а потом снова склеили. – Я поднял руку, обмотанную ее блузкой. – Что случилось?

– Ты ничего не помнишь, чувак?

Хомяк подпер голову рукой. Зевнул, распахнув рот так, что я увидел его гланды.

Через щель в занавеси я посмотрел на красный фургон.

– Как не помню, – сказал я неуютно. – Помню. – Снова поднял забинтованную руку. – Я про это.

– Тебя укусил оборотень, чувак! Ты сам чуть в него не превратился!

– А пошел ты, – отмахнулся я, не найдя ничего лучшего, а в мозгу крутились события прошедшей ночи. Последнее, что я помнил: клятва на мизинцах с Салли и Хомяком, мол, про оборотней никогда не забудем. После этого я заснул – и вот только проснулся.

Я посмотрел на Салли.

– Хомячок прав…

– Хомяк!

– Было страшно, – продолжала она, не обращая на него внимания. – Тебя укусил оборотень, и ты стал в него превращаться. Но не поддался.

В горле у меня возник ком.

– Как мне это удалось?

– Кто знает? Наверное, ты сопротивлялся.

– А может быть, им двигала любовь к тебе, – пропел Хомяк. – Принц-Лягушка снова превратился в красавца, потому что сгорал от любви к принцессе… только какой из Бена красавец?

– Я вообще ничего не помню, – признался я и покачал головой, чувствуя, как страх распускает щупальца по всему телу.

Почему я ничего не помню? И что они недоговаривают? Есть что-то еще…

– После того, как тебя укусил оборотень, – заговорила Салли, – у тебя начался жар, кожа стала синеть, точно как у шерифа. Но ты не стонал, не кричал, ничего такого, просто сидел и смотрел на нас.

– Глаза блестели, – уточнил Хомяк. – Салли думала, что ты нас сожрешь.

– Я так не думала! – возразила Салли. – Это все ты!

– Ты тоже. Поэтому и начала с ним танцевать.

– Что? – не понял я.

– Она начала с тобой танцевать, чтобы тебя отвлечь, чтобы ты нас не жрал. Вид у вас был еще тот, мегакартинка – танцевали безо всякой музыки.

– И долго мы танцевали?

– Всю ночь, – сказала Салли. – Когда стало светать, ты заснул. Мы немножко за тобой последили… проверить, что не будешь превращаться в оборотня. А потом и сами заснули.

– Мне надо отлить, – заявил Хомяк.

– Иди, – сказал я.

– Ты видишь поблизости туалет, чурбан безмозглый?

– Давай через перекладины.

– А ты отвернись, – сказал он, с трудом поднимаясь на ноги.

– Нужен ты мне.

– Я имею в виду Салли.

– Размечтался.

Хомяк подошел к стенке, где занавесь была чуть сдвинута. Проскользнул за нее и гусеницей в коконе скрылся из вида.

Через мгновение он закричал:

– Ой, блин! Ой, блин, мать его за ногу!

Мы с Салли тревожно переглянулись и поднялись с пола.

Она взяла мою руку в свою.

– Не надо тебе смотреть.

– Почему?

– Бен…

Беспокойство в ее глазах мне не понравилось. Я высвободил руку и откинул занавесь.

Хомяк стоял, прижавшись к перекладинам, и показывал на другой фургон.

– Смотри!

При виде и запахе останков помощника шерифа мой желудок взлетел к горлу, но мне удалось с ним справиться и вернуть назад.

Хомяк увидел, куда я смотрю, и сказал:

– Не на этого смотри! А на того! На шерифа! Он очеловечился!

Шериф Сэндберг действительно уже вернулся в человеческое обличье. Он сидел, сгорбившись, у деревянной стенки фургона, напротив своего мертвого помощника. На нем были только брюки цвета хаки, грудь, ноги и голова открыты. Невидящим взглядом он смотрел перед собой.

– Он в норме? – пробормотал я, сунув нос в изгиб здоровой руки.

– Спроси, – предложил Хомяк.

– Шериф Сэндберг?

Он не ответил.

– Эй, шериф!

Молчание.

– Он же должен нас слышать, – сказал Хомяк. – Или превратился в зомби?

– Задерни занавеску, – буркнула Салли из-за наших спин. – Прошу тебя. Задерни.

– Эй. – Хомяк перевел взгляд на площадку перед лесом. – Куда девался отец Бена?

– Что? – Я окинул Хомяка гневным взглядом.

– Хм… Ты и этого не помнишь?

Он беспомощно посмотрел на Салли.

Я тоже посмотрел на нее.

Та, бледная, зажимала нос, но не только от тошноты.

– Прости, Бен, но твой папа…

Я уставился на нее.

– Ты не помнишь?

И тут я вспомнил.

Я упал на бок, съежился, свернулся эмбрионом, сам не понимая, как это произошло. Шлюзы открылись, высвободив потоки влаги, это длилось долго, пока я не выплакал все слезы. Но лучше не стало. Рядом сидела Салли, гладила меня по голове, что-то приговаривала. Мне хотелось, чтобы она оставила меня в покое, но сказать ей об этом не было сил.

Из шокового состояния меня вывело появление цыганки. Первым ее услышал Хомяк и отдернул занавеску. Салли поцеловала меня в щеку, поднялась и подошла к стоявшему у перекладин Хомяку. После долгой паузы к ним присоединился и я – отчасти из любопытства, но в основном переполненный ненавистью. Я хотел посмотреть на женщину, виновную в смерти моего отца.

Цыганка остановилась у другого фургона, спиной к нам, на ней снова была черная одежда.

– Первая ночь самая тяжелая, – сказала она. – Со временем будет легче. Можете мне поверить.

Шериф не отреагировал.

– Мы скоро снимаемся, – сообщила она. – Хочу, чтобы вы уехали с нами. Наше общество, наш образ жизни вам понравятся… со временем. А времени у нас предостаточно. – Из-под ремня брюк она вытащила кинжал и положила его на пол фургона. – Это как вариант. Решение принять не сложно, но выбор за вами. У вас полчаса.

Она повернулась, чтобы уйти, и увидела нас.

– Вы нас отпустите? – выпалил Хомяк. – Мы тут сидим уже всю ночь. Мне есть охота, мама меня убьет за то, что я не пришел ночевать. Я ничего ей не скажу. Мы никому ничего не скажем. Клянемся. Отпустите нас? Пожалуйста?

– Слишком много болтаешь, малец, – сказала она и ушла.

Чтобы решить свою судьбу, шерифу полчаса не понадобилось. Он поднял нож и прижал острием к груди, в области сердца.

– Ой, чувак, – пробормотал Хомяк, полный восторга и страха. – Сейчас он это сделает.

Я и Салли отвернулись, не в силах смотреть, но по утробному возгласу Хомяка поняли – шериф и правда это сделал.

Когда цыганка вернулась, безжизненное тело шерифа не произвело на нее никакого впечатления. Она просто открыла задвижку, откинула задний борт красного фургона, забралась внутрь с ножовкой в руке и задернула шторы, закрыв нам обзор.

Пока она занималась там делом, под экраном сдал назад ржавый зеленый грузовичок со здоровенными шинами. Двое мужчин подцепили к красному фургону буксировочную штангу, вернулись в кабину и уехали, утащив за собой скрипящий и охающий прицеп.

Вскоре из-под экрана задом выкатился еще один грузовичок – синий с белыми полосами. Он тут же исчез из вида, потому что пристроился в хвост нашему фургону. Дверцы открылись и с хлопком закрылись. В заднем борту заерзал ключ, и он откинулся. На нас смотрела цыганка.

– На выход, молодежь, – распорядилась она.

Я стоял ближе всех к выходу, но не шевельнулся. Это ловушка. Как иначе? Как только мы выйдем из фургона, она всадит в нас кинжал.

– Я ничего вам не сделаю, – прочитала она мои мысли.

– Вы нас правда отпустите? – с надеждой в голосе спросил Хомяк.

– Если бы я хотела отправить вас на тот свет, вы бы уже давно были там, согласны?

Понимая, что так оно и есть, мы спустились на землю и стали в сторонке, а она помогла мужчине в сетчатой бейсболке подсоединить грузовик к цирковому фургону.

Я безучастно смотрел на цыганку, но в душе моей кипела буря. Я был готов наброситься на нее и растерзать – что, скорее всего, привело бы к моей смерти, – остановило меня только данное себе обещание: однажды я ей отомщу. Убью голыми руками и буду смотреть, как жизнь вытекает из ее глаз, и она будет знать – расправился с ней я.

Когда фургон подцепили к грузовику, цыганка повернулась к нам. Ее изумрудно-зеленые глаза остановились на каждом из нас, и мне вдруг стало страшно: она снова нас загипнотизирует, но на сей раз заставит танцевать до смерти прямо здесь, в лесу.

Смерти я в ту минуту не боялся. Меня испугало другое: она лишит меня возможности отомстить.

– Я же без шуток, – пролепетал Хомяк. – Мы никому не скажем, что вы оборотень. Обещаем. Можем перекреститься…

– Меня не волнует, что и кому ты скажешь, Чак Арчибальд, – сказала она. – Тебе все равно никто не поверит.

– Так… мы можем идти?

– После того, как мы уедем, – на все четыре стороны.

Сквозь деревья мы смотрели вслед синему грузовичку и желтому цирковому фургону – они присоединились к кавалькаде машин, которая пересекла Райдерс-Филд и выехала на разбитую проселочную дорогу.

На опустевшем поле остались только «форд» шерифа, сине-белая машина полиции и коричневый фургон моего папы – леденящим душу напоминанием о том, что произошло с их владельцами.

Не думая об этих автомобильных надгробьях, Хомяк подмигнул нам с Салли.

– Свобода, братва! – воскликнул он. – Я так и знал, что переживать нам нечего…

Я шваркнул его в челюсть.

– Это еще за каким хреном? – взвыл он, поднеся руку к окровавленной губе.

– Говорил тебе – молчи, – сказал я, дрожа всем телом, сжав ладони в кулаки. – Но тебе надо было орать.

– Чего?

– Вчера, когда папа хотел нас спасти. Если бы ты не вопил, оборотни не пришли бы, и он остался бы жив.

Хомяку, похоже, стало стыдно, но он взвился:

– Откуда ты знаешь? Может, они услышали, как подъехали машины? Слух у них обостренный. Наверняка машины услышали. Потому и налетели.

– Все равно нечего было орать. Они завыли, когда ты начал вопить, как безумный.

– Ну, испугался я, чувак. Что тут сделаешь? Полицейские же собрались свалить.

– Мой папа погиб, Хомяк, и виноват в этом ты, и только ты.

Я пошел прочь.

– Бен! – Салли схватила меня за руку.

Не останавливаясь, я выдернул руку.

– Бен! Куда ты?

Я шел дальше.

– Бен! Погоди!

– Мне надо побыть одному.

– А мне – нет.

Я не остановился, не оглянулся. Добравшись до места, где мы за деревьями припрятали наши велики, я взял свой и выкатил его на проселочную дорогу. Сел в седло и начал крутить педали.

Салли и Хомяка я с тех пор больше не видел.

Эпилог. Настоящее

Я опаздывал на банкет в мою честь.

Остановившись перед книжным магазином «Риццоли» на Бродвее, в нью-йоркском районе Номад, я посмотрел через стеклянную дверь – презентация книги уже шла полным ходом, все одеты в серое или черное – цвета интеллектуалов.

Я вошел, протиснулся сквозь легкий водоворот толпы, улыбаясь, кивая, пожимая руки и ненавидя все это. «Риццоли» был одним из последних фешенебельных книжных магазинов в городе – высокие потолки, черные колонны, итальянские фрески на стенах, люстры из кованого железа и роскошные дубовые книжные шкафы.

Мой литературный агент, Тим Букер, стоял у полки с надписью «Новые книги», в черном пиджаке поверх черной рубашки поло. Он разговаривал с Джоан Рэнджел, помощницей редактора, которая вела две мои последние книги, – на той было черное короткое платье, туфли на высоком каблуке, под мышкой планшет.

– Бен! – Тим просигналил мне бокалом с красным вином. – Я уж думал, ты где-то заблудился.

Мы поздоровались.

– Шел от гостиницы пешком. Забыл, какие на Манхэттене большие кварталы. Привет, Джоан.

Она послала мне воздушный поцелуй.

– Тебя ищет Дональд. По-моему, хочет начинать.

Я кивнул.

– Потом поговорим.

Пробравшись сквозь толпу, я вошел в просторную комнату, где что-то вещал своим сотрудникам Дональд Блюмстайн, главный редактор моего издательства. Это был крупный во всех отношениях мужчина, всегда безукоризненно ухоженный. На угольно-черном клубном пиджаке блестели золотые пуговицы, в галстуке золотая булавка.

Его бородатое широкое лицо расплылось в улыбке, когда он увидел меня.

– Бен, черт дери, ведь все это – в твою честь! Такие приемы мы не любому автору закатываем. Можно было и вовремя прийти.

– Я думал, что начало в шесть.

– Рассказывай сказки. Сейчас я тебя представлю. Мередит? Дай Бену одну из его книг, он будет читать.

Похожая на птичку издательская дама достала мою книгу из стопки на столе и передала мне, а Дональд тем временем поднялся на импровизированный подиум. Серебряным обручальным колечком постучал по фужеру шампанского, подождал, пока стихнет гомон и выключат фоновую музыку. Оглядев собравшихся и эффектно поведя подбородком, поднял бокал.

– Давайте поприветствуем одного из наших популярнейших авторов – Бена Грейвса. Его последний роман, «Эпидемия D», не похож ни на что, написанное им ранее, и вот он здесь – с легким опозданием, но здесь, – чтобы прочитать нам эпизод из этого романа. Давайте ему похлопаем. Бен? Поднимайся сюда.

Я поменялся местами с Дональдом, положил на пюпитр книгу и, раскрыв ее, начал медленно читать, стараясь совместить голос с ритмом написанного. Я выбрал сцену, когда мы с Хомяком решили улизнуть на пляж и столкнулись с Салли у нее на заднем дворе.

В какую-то минуту я поднял голову и в толпе заполонивших комнату людей увидел ее, Салли, подругу моего детства.

Сердце у меня подпрыгнуло, и я сбился. Откашлялся, нашел нужное место и продолжил чтение. Больше я головы не поднимал, пока не дочитал эпизод до конца, – но Салли уже не было.

Может, ее не было вовсе?

Я сошел с подиума, почти не слыша вежливые аплодисменты. Взял фужер шампанского, отмахнулся от Дональда и ввинтился в толпу, внимательно глядя по сторонам.

Салли стояла, прислонившись к одному из черных столбов. В руках – моя книжка, она разглядывала заднюю страницу обложки. Я пригляделся к ней, к овалу лица, наклону головы. Каштановые волосы пострижены чуть короче, чем я помнил.

Это действительно Салли? Все-таки я не видел ее тридцать один год.

Она подняла голову от книги, и наши взгляды встретились.

Я шагнул вперед, постарался улыбнуться.

– Салли? – спросил я и на какое-то мгновение решил, что ошибся. Она не была похожа на Салли, которую я знал. – Салли Ливайн?

– Бен Грейвс, – пусть она и изменилась, но голос был тот же.

– Господи, это и правда ты.

Я замешкался: то ли пожать ей руку, то ли поцеловать, то ли обнять. Я выбрал поцелуй.

– Ты сделал меня знаменитой, – с улыбкой сказала она.

Я покраснел. До сих пор своих героев я не списывал с людей, которых знал лично. Я мог что-то позаимствовать, какие-то черты личности или внешнего вида, но эти ссылки никогда не были очевидными. В «Эпидемии D» от этого правила я отступил. Книга носила автобиографический характер. И хотя это была художественная проза, я хотел, чтобы все в книге было так, как происходило на самом деле. В первом варианте даже дал своим героям подлинные имена. Решил, что потом их поменяю… но так этого и не сделал. История сильно от этого проиграла бы.

– Прошло тридцать лет, – сказал я. – Не думал, что ты будешь возражать. Вернее… даже не думал… что ты вообще услышишь об этой книге.

Она открыла книгу на странице, где стояли авторские права, и прочитала:

– «Эта книга – литературное произведение». – Она подняла на меня бровь и продолжала: – «Имена, герои, места и события являются плодом авторского воображения или используются вымышленно и не могут считаться реальными». – Снова поднятая бровь. – «Любое сходство с реальными событиями, местами, организациями или личностями, живыми или умершими, является совпадением».

– Я поменял твою фамилию, – возразил я. – Бишоп.

– То есть Салли, у которой телевизор во всю стену, – это я? – кокетливо спросила она.

– Ты прочитала книгу? – нахмурился я.

– Конечно.

– Но ее еще нет в продаже. – Я смутился. – Ты купила экземпляр только что?

– Несколько месяцев назад я написала твоему издателю и попросила почитать верстку.

Она показала мне обложку, на которой стояла печать «Для предварительного ознакомления».

– И они тебе прислали? – удивился я.

– Написала, что я рецензент из «Нью-Йоркского книжного обозрения».

– Как ты вообще о ней узнала?

– Я прочла все твои книги, Бен. Ты меня, может, и забыл… но я помнила о тебе всегда.

– Никогда не забывал, – сказал я негромко. – Видишь, целую книгу о тебе написал.

– Я польщена.

– Не будешь подавать на меня в суд?

– Посоветуюсь с адвокатами.

Мы засмеялись, я отхлебнул шампанского. Передо мной Салли – было в этом что-то нереальное и бодрящее.

– И каково это, – спросила она, – видеть на обложке книги свое имя?

– После первой привыкаешь.

– Но первая – наверное, крышу сносит?

Я кивнул.

– Балдеж.

Она моргнула.

– Серьезно?

– Ну да, полный балдеж.

Она усмехнулась.

– Ты шутник.

– Ты про что?

– До сих пор пользуешься этим словом?

– Конечно.

– Не верю.

Теперь усмехнулся я.

– Ты помнишь, когда я произнес это слово у тебя дома?

– Вспомнила, когда прочитала здесь. – Она махнула книгой. – Ту вечеринку ты пересказал здорово.

– Счастлив это слышать. Я сомневался. Ведь все это было так давно, иногда казалось, что память меня подводит.

– Нет, в книге все в точку. Кроме твоего взгляда на цыган, конечно. Но в конце ты вырулил, куда надо.

Мне показалось, что я ослышался.

– Моего взгляда?

– На оборотней.

Я в изумлении уставился на нее, но тут у моего плеча возник Дональд Блумстайн.

– Вот ты где, Бен. Кто твоя очаровательная спутница?

– Я старая подруга Бена, – сказала Салли.

– Будьте внимательны, когда с ним разговариваете. Знаете, что за народ эти писатели. Возьмет и процитирует вас в своей следующей книге.

– Только процитирует? Думаю, это я переживу.

– Я Дональд. А вас как зовут?

– Салли, – представилась она и пожала ему руку.

– Ага! Вот, пожалуйста! Ваше имя он уже похитил. Салли – так зовут одну из героинь его последнего романа.

– Знаю. – Она подняла книгу, которую держала в руке.

– У вас уже есть экземпляр. Прекрасно. Надеюсь, вам понравится.

– Дональд, – вмешался я. – У нас с Салли личный разговор…

– Мне два раза говорить не надо. Оставляю вас наедине. Просто хотел тебе сказать, Бен, что Мередит внесла в твой рекламный тур еще один город. Кэмп-Верде, в Аризоне.

– Но у нас в программе уже есть столица этого штата – Финикс?

– Да, и Кэмп-Верде – это всего лишь точка на карте. Но вот в чем штука – у них там своя танцевальная эпидемия! – Он энергично кивнул головой. – Последние несколько дней там тоже появились безумные танцоры! Одна женщина даже рухнула замертво, никто не успел ее остановить, и эта история попала в новости. Поэтому мы с Мередит решили, что, если выступишь перед читателями в Кэмп-Верде, попадешь в новости и ты. Если нам повезет и еще несколько человек допляшутся до могилы, мы прославимся на всю страну…

Я шагал взад-вперед перед книжным магазином на Бродвее, а Салли забрасывала меня вопросами, которые я едва слышал.

– К ним это не имеет никакого отношения, Бен.

Тут я встрепенулся.

– К цыганам? Еще как имеет! Иначе и быть не может. – Я вспомнил, что она сказала мне перед появлением Дональда. – Что ты имела в виду, когда сказала насчет «моего взгляда» на цыган?

Она пожала плечами.

– Что ты превратил их в настоящих оборотней.

– Салли, они и были оборотнями.

Она засмеялась.

– Перестань, Бен. Опять ты со своими штучками.

– С какими штучками?

– Морочишь мне голову.

– Что, по-твоему, произошло на Райдерс-Филд?

– В основном ты все описал как было, последовательность событий верная. Только цыгане не были оборотнями. Это была шайка извращенцев, которые выдавали себя за оборотней.

– Что?

– Ты же знаешь, что такое ликантропия? Заболевание такое?

Разумеется, что такое ликантропия, я знал. Это форма безумия, когда человек с расстроенным сознанием воспринимает себя животным, обычно волком, и ведет себя соответствующим образом.

Я смутился – что, если она права? Нет, быть такого не может.

– Я видел их, Салли, – сказал я. – И ты тоже. Это не были люди, которые играли в маскарад, черт подери.

– Они носили волчьи шкуры и головные маски. Остальное мы додумали благодаря наркотикам.

Я нахмурился.

– Наркотикам?

– Эти цыгане принимали наркотики, чтобы войти в роль. Эти же наркотики они дали шерифу, чтобы свести его с ума. И нам тоже…

– Нам?

– Именно поэтому мы совсем потеряли берега, Бен. Особенно ты. Ты решил, что превращаешься в настоящего оборотня!

Я покачал головой.

– Ничего похожего, Салли. Нет. Все было не так.

– Оборотней не существует, Бен.

Я был рад, что мы находились в Нью-Йорке. Мимо нас по оживленной улице шли люди, они наверняка слышали обрывки нашей беседы, но никто даже не обернулся.

– Кто тебе все это сказал? – спросил я.

– Что «все это»?

– То, что ты сейчас говоришь мне! Что те цыгане были шайкой психов! И угостили нас наркотиками!

– Родители сказали. Твоя мама тебе этого не говорила?

Я покачал головой.

– После той ночи она перестала со мной разговаривать. Решила, что смерть отца – на моей совести.

– На твоей совести? Почему?

– Во-первых, потому что мы поехали на Райдерс-Филд. Если бы не поехали, отцу не пришлось бы нас искать.

– Бен… – Она хотела взять меня за руку, но передумала. – Твоя мама все знала. Не могла не знать. Об этом знал весь город. А ты в школу уже не вернулся, потом уехал из города… Наверное… раз мама тебе ничего не сказала, ты и не слышал того, о чем говорили люди. Если спросить ее сейчас…

– Она умерла. И ты ошибаешься, Салли. Я видел то, что видел. И никто нам наркотиков не давал. – Я стиснул зубы. Казалось, мой мир от меня ускользает. – А что скажешь насчет танцев в городе? Как ты это объяснишь?

– Массовый психоз…

– Ага, как же.

– Именно так. Об этом много писали чатемские газеты. Массовый психоз существует. Это заболевание, Бен. И цыгане тут абсолютно ни при чем.

– Она пришла к нам домой, Салли. Эта цыганка. И загипнотизировала маму. Заставила ее танцевать. Я был там. Все произошло на моих глазах.

– Бен…

– Как думаешь, зачем мы вообще поехали на Райдерс-Филд? Я хотел разобраться с этой цыганкой.

– Знаю. Я не говорю, что она не приходила к вам домой. Но что за отношения у нее были с твоей мамой, я тоже не знаю. Только танцевать ее она не заставляла. Тут нет никакой логики. Ты все не так понял.

– Логика есть. И я все понял правильно. Ты же прочитала книгу. Она хотела исцелить людей, которых заразил Грегори Хенриксон.

– Бен…

– Хватит! Хватит произносить мое имя с такой печалью. – Я поднял перед собой ладони. С меня было достаточно. – Мне пора, – сказал я, вдруг поняв, что с трудом смотрю Салли в глаза.

– Бен, не уходи. Не хочу, чтобы наш разговор опять закончился… на плохой ноте.

– Никакой плохой ноты нет, – солгал я. – Я был рад тебя повидать, Салли. Но мне пора.

– Тогда вот, возьми. – Она достала из сумки карточку и протянула мне. – Позвони как-нибудь, хорошо? Посидим за кофе?

Не взглянув на карточку, я сунул ее в карман.

– Я живу в Бостоне, – ответил я уклончиво.

– Позвони, когда в следующий раз будешь в Нью-Йорке.

Я кивнул, натянуто улыбнулся и ушел.

Остаток вечера я провел в гостинице, разоряя мини-бар и выуживая из интернета все, что там было о танцах в Кэмп-Верде, штат Аризона. Уничтожив все бутылочки с алкоголем, я заказал билет из нью-йоркского аэропорта Ла-Гуардия до Флагстаффа, откуда до Кэмп-Верде меньше часа езды.

Прежде чем рухнуть на кровать, я подошел к окну – выкурить заслуженную сигарету. В чистом небе, отполированная и близкая к завершению цикла, призраком висела жирная луна.

Через несколько дней – полнолуние.

Content

Джереми Бейтс
Эпидемия D

Пролог. Настоящее

История Бена

Глава 1. 1988 год

Глава 2. Новая учительница

Глава 3. Записка

Глава 4. Наказание

Глава 5. Настоящее

Глава 6. Преследование

Глава 7. Картошка фри

Глава 8. Женщина в окне

Глава 9. Телефонный звонок

Глава 10. Настоящее

Глава 11. Драка

Глава 12. Слежка

Глава 13. Вечеринка

Глава 14. Покойник

Глава 15. Настоящее

Глава 16. Соседка

Глава 17. Танцовщица

Глава 18. Пляж

Глава 19. Снова ты?

Глава 20. Танцовщица

Глава 21. У Салли

Глава 22. Настоящее

Глава 23. На следующее утро

Глава 24. Вот она, суть

Глава 25. Признание

Глава 26. Воскресная месса

Глава 27. Башенка на крыше

Глава 28. Настоящее

Глава 29. Нежданная гостья

Глава 30. Пистолет

Глава 31. Убийца из Кейп-Кода

Глава 32. Настоящее

Глава 33. Райдерс-Филд

Глава 34. Цыганка

Глава 35. Настоящее

Глава 36. Взаперти

Глава 37. Настоящее

Глава 38. Шериф

Глава 39. Настоящее

Глава 40. Трапеза

Глава 41. Гроза

Глава 42. Подмога

Глава 43. Настоящее

Глава 44. Превращение

Глава 45. Конец

Эпилог. Настоящее